Алина ЗНАМЕНСКАЯ

ПОКА ЖИВУ, ЛЮБЛЮ

Ренате и Карине Камаловым с любовью…

Глава 1

«Если ты не приедешь, я никогда тебе этого не прощу!» В записке было написано именно так. Черным по белому. Вообще стиль послания был настолько категоричен, что напрочь обескураживал. Сначала: «Хочешь — верь, хочешь — не верь, но это я, Марина».

До Вики долго доходило, какая такая Марина. По почерку не узнала. А потом… Нет, ну надо же! Столько лет ни слуху ни духу, и вдруг: «Срочно приезжай! Брось все дела, ты мне очень нужна!»

Сколько же лет они не виделись? Десять? Двенадцать? Да, пожалуй, как школу окончили, так и все. И вот нате вам — не письмо, не открытка, а махонькая такая записулечка, вложенная в солидный конверт.

Виктория все утро вертела в руках странную записку. И кофе пила с ней, и в автобусе два раза вынимала из кармана и принималась читать. А на работе записка мешала сосредоточиться. Виктория машинально впускала в себя искаженные звуки сонатины, извлекаемые из инструмента четвероклассником Ваней Кудрявцевым, и тщетно пыталась состряпать хоть какую-то версию события, которое могло стрястись у подруги детства Марины, чтобы та спустя столько лет упорного молчания вдруг вспомнила о ней, Вике.

В соседнем классе нещадно били по клавишам. Там разучивали этюд и, вероятно, считали: чем сильнее ударяешь, тем лучше запоминается.

— Ваня, фальшивишь. Здесь си. Си, а не ля. Неужели ты не слышишь?

Ваня Кудрявцев красноречиво зевнул. Ему было явно наплевать и на си, и на ля, и на всю сонатину в целом. Ему глубоко безразлична неминуемая тройка на предстоящем экзамене, которую он обязательно получит, так как на четыре не сыграет ни за что. Его мамочка побагровеет, как закатное солнце, услышав оценку, и долго будет предъявлять Вике свои претензии.

— Ваня, дома надо заниматься. Сыграешь, четыре раза этюд и пять раз сонатину.

Ваня с готовностью закивал, кося глазами в окно. Там, за пределами музыкалки, буйствовала весна. Влажные блестящие листья наивно глазели на мир. Как доверчивые дошколята. Еще не подозревали, что весьма скоро наступит момент и глянец исчезнет. К клейкой нежной коже прилипнет пыль, сухая летняя жара испортит яркий зеленый наряд. И жить-то им всего полтора сезона…

Кудрявцев, похоже, об этом смутно подозревал, потому-то и торопился туда, где светило, зеленело и пахло. Он пялился в окно и готов был пообещать Вике что угодно, лишь бы она отстала от него и отпустила в этот весенний, насыщенный запахами и звуками мир.

Виктория записала ученику в дневник очередное задание и еще раз напомнила о парадной форме. Через минуту она уже наблюдала в окно, как Кудрявцев несется по проезжей части дороги, высоко над головой подкидывая папку с нотами.

В соседнем классе наконец прекратили истязать клавиши, но взамен раздался громогласный, срывающийся на визг голос Ольги Петровны. Ольга Петровна дрессировала Сосницыну. Вика ясно представила прямую как палка Сосницыну с очками на веснушчатом носу, виновато и обреченно застывшую над фортепиано, а также бегающую вокруг нее Ольгу Петровну. Раскрасневшуюся, пышущую жаром.

— Ты что, совсем тупая, или как? — кричала Ольга Петровна, колотя авторучкой по инструменту. — Здесь ясно написано: «Аллегро». Ал-лег-ро! Ты понимаешь, что такое аллегро?

Вика взглянула на часы: без десяти пять. Родители уже наверняка привели подготовишек и толкутся в гардеробе.

Если они услышат, как ведет урок Ольга Петровна, половина из них к 1 сентября передумает вести своих детей в музыкальную школу.

Она вышла из класса и прошла в вестибюль, к телефону. Набрала номер Галки. На вопрос о Марине Свитовой Галка ответила определенно:

— Она теперь новая русская. Ты что, не знала? У нее все о'кей. Муж крутой. Квартира улучшенной планировки в элитном доме. Денег куры не клюют. Когда я ее видела? Ну, года два назад. А что?

Вика не знала — что. Если у Марины все благополучно, с какой стати она шлет записку, содержание которой можно сравнить разве что с сигналом SOS? Это просто вопль о помощи! Невероятно.

Это ей, Вике, впору рассылать подобные записки. Это ей хочется иногда распахнуть окно и крикнуть: «Люди! Помогите! Я больше не могу слушать бездарные потуги Вани Кудрявцева, загоняемого в школу из-под палки. Не могу я больше терпеть визгливые концерты старой девы Ольги Петровны, которые весной неизменно переходят в аллегро… Товарищи! Родные! Не могу я больше возвращаться домой в раздрызганном вонючем автобусе и, вдоволь надышавшись выхлопными газами, слушать дома песню о том, как их мерзавец-отец променял верную жену на молодую стерву. Но больше всего, люди, невмоготу мне, горемычной, ходить в этом плаще! Больше того, я его видеть не могу, товарищи! Я ношу его примерно столько, сколько живет на свете Ваня Кудрявцев! Ведь на мою зарплату плащ можно покупать только по частям. Месяц — рукава, месяц — карманы, а еще три месяца — все остальное».

Да что говорить! Это ей, Вике, давно пора разыскать Марину и возопить о помощи. Это же просто смешно: «Вика, поверь, ты одна в состоянии мне помочь».

Вика вздрогнула — визгливое крещендо Ольги Петровны достигло вестибюля. Одна из мамаш, толпящихся у гардероба, оглянулась. На лице родительницы проступило легкое недоумение. Вика сняла с телефона трубку и положила на стол.

— Серафима Ивановна, — обратилась она к вахтерше. — Позовите, пожалуйста, Ольгу Петровну к телефону.

Вахтерша не сразу поняла Викин замысел. Когда сообразила, метнулась в направлении криков.

Когда Ольга Петровна подлетела к телефону, тот издавал короткие гудки.

— Ну вот, не успела! — засокрушалась она, раскланиваясь с родителями. — А кто звонил? Не сказали?

— Мужской голос, — бесцветно бросила Вика, изучая объявление о завтрашнем концерте.

— Да? — Голос Ольги Петровны моментально приобрел бархатистость, мягкость и глубину. Она огляделась, определяя, достаточно ли народу слышало, что ей звонил мужчина. И неторопливой походкой вернулась в класс.

Взрыв негодования по поводу Сосницыной иссяк, теперь некоторое время можно жить спокойно. Вика вернулась в класс и села за инструмент. То, что ее следующая ученица опаздывает на урок, было как нельзя кстати. Вика пробежала пальцами по клавишам. Заглушая измученный Сосницыной этюд, в окружающее пространство полилась прекрасная мелодия Шопена. Листья за окном затрепетали, прислушиваясь к музыке. На подоконнике вытянулись в струнку две свечи, подаренные Вике учениками на 8 Марта. Дама с репродукции Брюллова, висящей над фортепиано, принялась покачивать перьями на шляпе в такт музыке. Такое случалось всякий раз, едва Вика садилась за инструмент и играла Шопена. В такие моменты она легко представляла себя классической красавицей — только вроде мотылька, длинноногой, с блестящими, ловко подобранными кверху волосами, с ямочками на щеках от озорной кокетливой улыбки. Но, увы, едва ее взгляд задевал лакированный верх инструмента, она тотчас возвращалась в реальность — видела в пианино свое круглое лицо с допотопным «каре», отнюдь не беззащитные и не хрупкие плечи, внушительную грудь, которую, как ни криви душой, трепетной не назовешь. Даже давно, во времена зеленой юности, когда Викины ровесницы смотрелись розовыми бутонами, она, Вика, не выглядела трепетной и юной. Она была большой, основательной, крепкой. Ей с одинаковой откровенностью плакались в жилетку и девочки, и мальчики. Она была товарищ. Товарищем и осталась. «Приезжай сразу, как получишь письмо». Сразу — это как? Сегодня? Завтра? В разгар учебной четверти…

Логически завершая Викину мысль, скромно скрипнула дверь кабинета, и в проеме показалась крючковатая фигура директора.

— Занимаетесь, Виктория Викторовна?

— Нет… Да… Я уже закончила.

Вика опустила крышку фортепиано. Что-то подсказывало ей, что Сытин заглянул к ней неспроста. Как назло, ученица опаздывает. Сытин проник в класс так, как появляются в зале опоздавшие на концерт — чуть ли не на цыпочках. Такая предупредительность всегда настораживала Вику — жди какой-либо неприятности.

— Я зачем зашел… — начал директор, глядя мимо Виктории в окно. — Я хочу прослушать программу вашей Кузминой.

— Для чего? — насторожилась Виктория.

— Ну… Вы ведь в курсе — скоро зональный конкурс. Возможно, от школы придется выставить вашу Кузмину.

— Опять Кузмину!

Вика опешила. Внутри начало закипать заслуженное возмущение.

— Но на зональный Ольга Петровна готовит Сосницыну! — напомнила она.

— Да… Но, между нами говоря, у Сосницыной не хватает темперамента. У нее не те данные, что у Кузминой.

Конечно, Сытин обдумал, что скажет Виктории. А она оказалась застигнутой врасплох. На прошлой неделе Вика успокаивала Кузмину, разревевшуюся прямо на уроке. Девчонку можно понять — весна, гулять хочется, а у той занятия в двух школах да еще постоянные конкурсы. Волком завоешь.

— Но Кузмина только зимой участвовала в «Юном виртуозе»! Мы с ней каждый год ездим на зональный! Вы что, сломать мне ее хотите? Мы все каникулы с ней просидели за инструментом!

Виктория осеклась, заметив, как удовлетворенно наблюдает за ней директор. Да он нарочно подбрасывает масла в огонь, чтобы она завелась. Вампир жаждет ее крови! Спокойно, Виктория! Возьми себя в руки.

Вика одернула на себе жакет и закрыла рот. В конце концов, это можно было предвидеть. На последнем педсовете чуть не передрались. Никто не хотел участвовать в конкурсе. Педагоги устали. А Ольга Петровна, так та вообще всегда делала все возможное, чтобы не выставлять учеников. И теперь, когда она начала дрессировать Сосницыну, плохо верилось, что дело будет доведено до конца. Участие в конкурсе — это всегда труд, пот, нервы и риск. Риск получить мордой об асфальт за все твои старания. Ученик может разволноваться, раскапризничаться и, наконец, просто заболеть и свести на нет все твои усилия. Да и потом, школы больших городов выставляют на конкурс отборных учеников, ибо есть из чего выбрать. А у них? В школу берут всех подряд, лишь бы желание было. А уж если у кого слух сказался — того сразу на конкурс…

Петровна мордой об асфальт получать не любит, поэтому на подвиги старается выдвинуть молодежь. А чаще всего ее, Викторию, которую откровенно недолюбливает. А за что, спрашивается? Все за то, что Виктория па причине тесного соседства классов является невольной свидетельницей Петровниных педагогических эксцессов.

Переговоры с директором привели к тому, что Вика с дрожащим подбородком вылетела из класса и наткнулась на Петровну, дежурившую в коридоре в ожидании результатов, переговоров. Толкнув коллегу плечом, Виктория пролетела мимо со свистом, как скоростная электричка. В вестибюле ее притормозила Надя, жена Сытина:

— Викуша! Ты не заглядывала в учительскую? Там косметику привезли.

— Нет! — вздрогнула Виктория и выскочила на улицу.

Косметика! Какая может быть косметика, если сестра Юлька уехала на месяц на сессию, оставив им с матерью своего полуторагодовалого сына… Две их зарплаты ушли на детское питание. Косметика… Вика чувствовала, что находится на грани нервного срыва. Прийти домой, налить горячую ванну и на час залечь отмокать! Именно этого требовали ее натянутые нервы. Не тут-то было! Дома она застала отца. Гость редкий и потому дорогой. Пришел навестить больную жену. Лекарства, фрукты, сладости. Понятно… Мать — полотенце на голове — никакая. Отец возле — исключительно шепотом. Выслушав жалобы отца на трудности в бизнесе, Вика отправилась в сад за Ромкой. Племянник домой идти категорически не хотел и норовил попасть во все лужи. Отлавливая Ромку, Вика думала о том, что раньше, когда отец жил с ними, он не отличался подобной заботливостью. Или просто мать была моложе и не болела?

Когда отец распрощался, мать как ни в чем не бывало поднялась и уселась раскладывать пасьянс. Вика смотрела на нее, хлопая ресницами.

— Мам, ты что, нарочно перед ним больную изображаешь? — не выдержала она. — Думаешь, из жалости вернется?

Мать обернулась и посмотрела на Вику как-то даже снисходительно.

— Глупостей-то не говори. И не смотри на меня так. Вернется… Зачем он мне теперь — портки его стирать? На старости… Нет, это пусть молодая делает. А вот он виноватым себя чувствует, и ладно. Мы с ним жизнь прожили, и только я вокруг него бегала, а он вокруг меня — никогда. А теперь видишь, как беспокоится… А меня это устраивает. Только смотри ему не скажи! Я хоть для себя поживу.

Но пожить для себя у матери не получалось. Только закончила пасьянс, заявилась Юлька с мужем Игорем.

— Я на побывку! Мы у вас переночуем.

Мать с Викой ринулись на кухню — сооружать ужин. А Юлька подвинула к себе поближе вазу с фруктами.

Весь вечер сестра щебетала о своих преподавателях в колледже, об однокурсниках и о Ромке, который успел заснуть на Викином диване. Вика не могла вникнуть в суть Юлькиной болтовни. Нет-нет да и вспоминала о записке. Думала: ехать, не ехать?

Спать лечь пришлось с племянником, а это было сущим наказанием: он брыкался во сне и вздрагивал. Мать спала рядом на раскладушке, и Вика обреченно ждала, когда та захрапит. Заснуть с матерью в одной комнате практически невозможно. Нет, конечно, если ты глухой или нервы железные, тогда — да. Но прежде чем раздался раскатистый храп матери, из спальни донеслись Юлькины стоны и равномерное поскрипывание кровати.

Вика положила подушку на голову. И все равно слышала скрипы. Примерно полчаса спустя захрапела мать. Вика лежала среди какофонии бесцеремонных ночных звуков и чувствовала себя абсолютно лишней в собственной квартире. И в своей семье. А заодно и в мире вообще. Отец поглощен новой семьей и счастлив. Мать ушла в свои проблемы и считает, что у старшей дочери их нет. Юлька — та вообще не способна замечать дальше собственного носа. А ей, Вике, впору выть на луну. Ей тридцать лет. Еще немного, и она станет похожа на Ольгу Петровну — будет так же орать на учеников, подпрыгивая от каждой неверной ноты. Да ее уже сейчас все раздражает. И храп матери, сотрясающий стены (напоминание о том, что неизбежно ждет ее, Викторию), и скрип в спальне, этот бесстыдный эгоистический скрип (напоминание о том, что ее не ждет). Никогда. Она так и останется не у дел, ничего не изведав, годная лишь на то, чтобы работать за других, профессионально расти да воспитывать племянников. Горячая слеза жалости к себе сползла по щеке и увлажнила подушку. Племянник зачмокал под боком. У Вики в мозгу всплыл весь текст письма: «Вика, милая! Хочешь — верь, хочешь — не верь, но это я, Марина. Вика, ты мне очень нужна. Поверь, ты одна в состоянии мне помочь! Приезжай сразу, как получишь письмо. Если ты не приедешь — я никогда тебе этого не прощу! Марина».

Глава 2

Вика стояла перед зданием областной клинической больницы и беспомощно крутила головой. Еще раз перечитала адрес: Краснодарская, 8. Прямо напротив нее на огромном, красного кирпича, корпусе красовалась аккуратная белая восьмерка. Приехали!

Впервые заползла мысль о розыгрыше. Если ее разыграли, то это финал… Хоть садись в лужу, в которой стоишь, и.., хочешь — плачь, хочешь — смейся. Здесь, в этом огромном городе, у Вики никого нет. День потерян. Можно, конечно, пойти погулять по магазинам. Но только не с Викиными деньгами. Придется возвращаться на вокзал. Ясное дело — здесь никто не живет. Тут — больница. Большие новые корпуса, больничный городок. Мимо Вики торопливо сновали люди туда-сюда. Несколько раз ее даже толкнули, да еще и посмотрели с подозрением, как на ненормальную. Неизвестно, сколько бы она так простояла, если бы от ворот не отделился охранник в камуфляже и не поинтересовался, зачем она тут стоит. Вика молча протянула ему конверт с адресом. Охранник махнул рукой в глубь больничного двора, и Вика послушно пошла туда, куда ей показали. На адресе были указаны корпус и номер комнаты. Внизу, в холле для посетителей, ей объяснили, что первая цифра у трехзначного числа — это этаж, и согласно ему нужно позвонить и вызвать кого нужно.

Вика так и сделала. Набрала по телефону код этажа и позвала Марину из двенадцатой комнаты.

Марина не вышла, но зато за Викой пришла молчаливая и строгая медсестра и позвала ее за собой.

Они проехали на лифте на шестой этаж. Молча миновали длинный пустынный коридор и подошли к палате № 12. Заглянув туда, медсестра разрешила: проходите. Вика отчего-то испугалась. Она ничего не понимала, не успела себя подготовить к чему-то конкретному и запаниковала. Что-то подобное она испытала однажды, когда на соревнованиях ей предстояло съехать на лыжах с высокой горы.

Вика взяла себя в руки и, открыв белую дверь, вошла внутрь. Палата оказалась светлой, чистой и просторной. Здесь стояла всего лишь одна кровать, а остальная мебель — диван, кресла, телевизор — пыталась заменить собой домашнюю обстановку. Такие больничные палаты Вика видела, пожалуй, лишь в сериалах. Все это Вика успела отметить в те несколько первых секунд, когда перешагнула порог палаты. Как сфотографировала. А потом она увидела женщину на кровати.

Викин взгляд буквально прилип к ней, выискивая знакомые черты прежней Марины. Встреться они случайно на улице, Вика, конечно, не узнала бы бывшую подругу. Бледный, с желтоватым оттенком цвет лица, круги под глазами. Да, вот глаза… Пожалуй, глаза — зеленые, с янтарными крапинами — остались прежними. Они вспыхнули, едва Вика сделала первый шаг, засветились неподдельной радостью и чем-то еще…

— Я знала, что ты сегодня приедешь! — торжествующе возвестила Марина и приподнялась. Она поправила подушку и села. — Возьми стул и садись поближе.

Вика сняла плащ, взяла стул.

— Марина, ты в своей записке ни словом не обмолвилась, что.., ты в больнице.., я даже не подозревала.

— Это не важно, — перебила Марина, жадно разглядывая подругу. — Главное, что ты приехала. Я так тебя ждала!

Марина взяла Вику за руку и с нежностью и с каким-то даже трепетом погладила ее. Вике стало неловко. Она почувствовала себя.., слишком здоровой, что ли? Ей стало досадно за свой румянец на щеках, за свои мягкие белые пальцы, за свою здоровую полноту, которая теперь казалась неприличной на фоне болезненной Марининой худобы.

— Ты заболела? — спросила Вика очевидное.

— Да пустяки. Об этом — потом. Мы так давно не виделись! Я хочу, чтобы ты рассказала о себе.

Виктория физически ощущала на себе Маринин взгляд, полный неподдельной заинтересованности. Более того, эта заинтересованность носила характер жажды, оттенок чего-то собственнического.

Марина смотрела на Вику так, как, должно быть, смотрят матери на детей, приехавших в родной дом после долгого отсутствия.

Виктория растерялась.

— Что обо мне рассказывать, Марина? Живем вдвоем с матерью. У отца другая семья.

— Правда? А твоя младшая сестра?

— Юлька выскочила замуж, родила. Теперь у меня и братик есть — Артурчик, и племянник — Ромка. Такие вот дела.

— Вот это да! Но Юлька же такая молоденькая, она, наверное, еще учится?

— Учится. Отец оплачивает обучение. А мать нянчит внука. И мне, конечно, достается. Мать до сих пор не может смириться, что папа ушел к другой женщине.

— Ну а ты? Ты сама? — перебила Марина. — У тебя мужчина есть?

— Какой мужчина! — Виктория махнула рукой. — В нашем захолустье! Да и живу я как — школа, дом, магазин, дом, школа. Изредка — конкурсы в колледже и поездки на семинары. Пойти у нас в городе некуда, так что…

— Понятно, — задумчиво произнесла Марина, не выпуская из рук Викину ладонь. — Ну а на работе.., все хорошо?

Вика пожала плечами. Усмехнулась. Можно сказать и так: все хорошо. Учеников много. В конкурсах Вика с ними участвует, без дипломов не остается. Коллеги ее уважают. А с другой стороны — чего хорошего-то? Зарплата нищенская, нервотрепки — куча. Вот и думай — хорошо или плохо? Вика вкратце поведала Марине о своих перипетиях. Неподдельное внимание Марины удивляло. Она ловила каждое Викино слово и удовлетворенно кивала, не прерывая. На что это было похоже? Возможно, на то, как бабушки слушают своих внучек-невест. Бабка, лишенная собственных ярких переживаний, готова переживать задругах. Исподволь насыщаться чужими впечатлениями.

Виктория подумала, что, вероятно, Маринина болезнь сыграла тут не последнюю роль — от Вики на Марину повеяло жизнью, весной, чем-то еще…

Вика потихоньку освоилась с положением долгожданной интересной гостьи и рассказывала о себе уже в красках, подробно, с эмоциями. Марина смеялась, охала, ахала.

Она вдруг вспомнила, что подруга с дороги и, конечно же, голодная. Марина заставила Вику достать из холодильника еду и накрыть на стол. Вика подчинилась. Теперь на журнальном столике между креслами пестрели фрукты, лежали нарезанные наспех сыр и колбаса, дымился ароматный кофе. Здесь, в Марининой палате, имелось все — от электрического чайника до сотового телефона. Холодильник был забит вкусностями до отказа. Сама Марина оставалась равнодушной к еде, зато с удовольствием наблюдала, как ест гостья. Собственноручно соорудила ей бутерброды и очистила банан. Вспомнили детство, общих знакомых, одноклассников. Посмеялись. Марине было интересно все — она подробно расспрашивала Вику об учебе в консерватории, об учениках, о коллегах.

— Ну а ты? — спохватилась Вика. — Я ведь о тебе ничегошеньки не знаю. И хороша, приехала к больной подруге и болтаю о себе. Мы ведь столько лет не виделись! Где училась, где работаешь?

Марина на какой-то миг отвела взгляд. Запахнула свой длинный халат и сложила руки между коленок.

— Да я, собственно, университет-то не закончила. На третьем курсе выскочила замуж и… Все бросила. Так недоученная и осталась. — Марина засмеялась.

— Значит, ты замужем?

Виктории показалось, что Марина чуть замешкалась. Набрала воздуху побольше.

— У меня замечательный муж, — неторопливо начала она.. — Умный, заботливый, ответственный. И симпатичный. Видишь, какую палату он мне организовал? Хотя не подумай, что на него деньги с неба сыплются. Крутится. Ему приходится много работать. Он из очень хорошей семьи. У них мужчины очень ответственные. В основном.

Вика слушала вежливо, не перебивая. Хотя и не понимала, зачем так подробно останавливаться на муже. Лучше бы рассказала о себе.

— С мужем мне повезло, — повторила Марина. — Конечно, как у каждого, у него имеются свои маленькие недостатки, но достоинств гораздо больше.

— Нисколько не сомневаюсь, — подхватила Виктория. — Ты, Марина, достойна лучшего.

Марина внимательно посмотрела на Викторию.

— И ты достойна. Просто пока тебе не повезло.

— Я?! — Виктория откровенно рассмеялась. — Ты посмотри на меня! Корова коровой. Мужчины рядом с такими, как я, мышей перестают ловить. На мне же пахать можно!

Марина недовольно поморщилась:

— Откуда такая заниженная самооценка? Ты ведь уже не подросток.

Вика протестующе замахала руками:

— Стоп! Мы договорились поболтать о тебе. Разве нет? Марина кивнула:

— Да… Так вот… Муж. Его зовут Максим. Можно Макс. В свои тридцать пять лет он уже довольно известный, преуспевающий адвокат. Еще у меня есть две дочки.

При упоминании о детях притушенное было свечение глаз усилилось. Лицо посветлело.

— Шесть и десять лет. Карина и Рената. Красавицы! — со сдержанной гордостью добавила она.

— А откуда такие имена вдруг возникли?

— Ну… Рената — это муж назвал в честь Ренаты Литвиновой. Он ее поклонник. А Карина… Ты сама увидишь и поймешь.

— Я их увижу?

Викин вопрос застал Марину врасплох. Она смешалась, а потом поспешно ответила:

— Я тебе фотографии покажу, у меня есть.

— Значит, в личном плане у тебя все хорошо, — сделала вывод Виктория. — Муж хорошо зарабатывает, дом — полная чаша, дочки. Чего еще можно желать, правда? Полный ажур!

— Пожалуй, — с запинкой согласилась Марина и коротко взглянула на Викторию. — Если не считать того, что я умираю.

У Виктории из пальцев выскользнула чайная ложка и, звякнув о пустое блюдце, упала на пол.

Марина со странной улыбкой наблюдала за Викторией. Вика открыла было рот, но Марина жестом остановила ее.

— Викуша, будь добра, не говори ничего. То, что я сказала тебе, правда. Насчет меня не надо питать иллюзий, и меня не надо пичкать иллюзиями. Не я первая, не я последняя. Я не люблю лжи, если ты помнишь.

Виктория во все глаза смотрела на Марину. Коричневые круги у той под глазами только оттеняли жесткий блеск ее зрачков. Она впилась глазами в Викторию, будто чего-то ждала от той.

— Марин, может, тебе кровь нужна? Что-то еще? Я все готова…

Марина покачала головой:

— Мне уже помочь нельзя, забудь об этом. Я позвала тебя для другого.

Марина пошевелилась в кресле, ища положения поудобнее. Вика догадалась, что та устала сидеть. Виктория помогла подруге подняться. Марина легла и показала на стул рядом с собой. Вика молча опустилась на него.

— Я хочу, Вика, чтобы ты.., заняла мое место.

Вика непонимающе уставилась на подругу. Когда-то давно они понимали друг друга с полуслова. Теперь все было наоборот.

— Твое место.., где?

— В жизни.

Виктория невольно оглянулась на дверь. Ей стало жутко Бывает что тяжелобольные путают действительность со своими бредовыми видениями. И не поймешь, когда они понимают, о чем говорят, а когда — бредят.

Марина нетерпеливо тряхнула головой.

— Виктория, поверь, я в абсолютно здравом уме и твердой памяти. Я не сошла с ума, и эта идея пришла мне в голову не сегодня и не вчера. Я все обдумала, прежде чем написать тебе.

— Марин.., ты извини, что я такая тупая. Но я никак не пойму — чего же ты от меня хочешь?

Виктория вытерла вдруг вспотевшие ладони о шерстяную юбку.

— Вика, только постарайся выслушать меня без протестов. Попробуй встать на мое место. Наберись терпения.

— Считай, что я воды в рот набрала, — пообещала Вика и опустила глаза на одеяло. Ей трудно было смотреть на подругу.

— В общем-то я ни о чем не жалею, — почти спокойно сказала Марина. — И я уверена, что там, впереди, не сплошная тьма, и мне даже интересно думать — что там? Нет, ты не думай, я не рисуюсь. Просто у меня теперь полно свободного времени. Вот я и размышляю. Я обо всем подумала. Но мне невыразимо больно оставлять девчонок. Мне неспокойно за них. Тебе трудно понять, у тебя нет своих детей, но ты постарайся. Ты ведь добрая, Вика, ты только представь…

Марина сглотнула. Потянулась и взяла с подоконника стакан с водой. Отпила несколько глотков.

— Мы с ними — одно целое. Они скучают без меня, даже если мы расстаемся всего на несколько часов. А тут… Они вдруг останутся одни, такие маленькие, беззащитные. Никто не сможет им толком объяснить, что же произошло. Ребенку трудно осознать понятие «смерть». Уход НАВСЕГДА. Они будут ждать и тосковать, я это знаю. И чем больше времени будет проходить, тем сильнее будут становиться их недоумение и тоска. Макс сам будет нуждаться в поддержке, и вряд ли он сумеет утешить детей. А я не хочу, Вика, чтобы они тосковали обо мне, понимаешь — не хочу! Я хочу, чтобы они смеялись, были веселыми и счастливыми! Чтобы их детские печали могли нанести на их личики лишь легкую тень, не больше. Чтобы рядом с ними был человек, который мог бы все-все объяснить и еще — вовремя утешить. Не по обязанности, а от души.

— Но я…

— Ты сможешь! — В зеленых с янтарем глазах Марины вспыхнул долго сдерживаемый огонь. — Только ты и сможешь, Вика, я же тебя помню! Ты добрая, веселая, озорная, и ты — теплая.

Марина с улыбкой потрогала Викину руку.

— С тобой моим детям будет хорошо.

— Извини, Марина, — перебила Виктория и непроизвольно взглянула на часы. Похоже, на пятичасовой автобус она уже не успеет. — Я все равно ничего не поняла. В твоем состоянии можно фантазировать, но…

— Тебе не надо ни о чем беспокоиться. У меня есть четкий план, и я пока все-таки жива, не забывай об этом. Я тебе помогу.

Вика встала и подошла к столику. Налила себе минералки. Ощущение было такое, что все это ей снится. Полный бред.

— Для начала я устрою тебя на работу, — заявила Марина.

— Куда?!

— На работу к нам домой. Няней. Или гувернанткой. Как тебе больше нравится?

— Но у меня есть работа! Я что, должна уволиться?

— Конечно. Мой муж будет платить тебе в пять раз больше. Если тебе необходим твой педстаж, мы устроим тебя через агентство.

Вика не знала, что сказать. В голове все перепуталось. Происходящее так мало походило на реальность, что хотелось ущипнуть себя посильнее и скорее проснуться. Но перед ней на больничной койке лежал вполне реальный больной человек. И ждал от Вики конкретной помощи.

— Допустим, я пойду к вам работать. Допустим, что у меня это получится, хотя я сильно сомневаюсь. Я не представляю себе, что нужно делать. Допустим, все это произошло. И что дальше?

— Самое главное, чтобы ты понравилась девочкам. Мой муж.., он, понимаешь, не привык руководствоваться чувствами. Он человек дела, он живет умом. И.., когда меня не станет, он, естественно, придет к выводу, что надо жениться, чтобы у девочек была мать. И свою будущую жену он станет выбирать умом. Умом, а не сердцем. Я в этом почти уверена.

— Что ты хочешь сказать? Я должна буду выбрать ему жену и подсунуть?

— Да. То есть не совсем. Ты должна будешь сделать так, чтобы он женился на тебе.

— Что? — Виктория едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. — На мне?! Извини, Марин, но здесь ты явно переборщила. Посмотри на меня внимательно. Я не из тех, на кого западают мужчины. По крайней мере такие респектабельные, как твой. Тип не тот. И потом, если бы я умела строить глазки и тому подобное, я давно бы уж была замужем. А я в этом смысле крайне не уверена в себе.

— Чушь! — быстро возразила Марина. — Ты очень привлекательна. Просто ты себя запустила. Завлекать и не придется. Ты просто должна убедить его, что ты — лучший вариант. Убедить действиями. Перетянуть на свою сторону девчонок. У тебя получится! Не зря же ты победила в конкурсе «Учитель года»…

Марина осеклась, сообразив, что ляпнула лишнее. Виктория, в свою очередь, уставилась на нее.

— Откуда такие сведения?

— Ну.., мне случайно попалась статья в областной газете. Там так хорошо о тебе пишут. Что школа — это твоя семья. И что, не имея своих детей, ты всю любовь отдаешь ученикам.

— Так пишут о любой старой деве! — взвилась Виктория, — Так это статья в газете дала толчок твоей идее, я правильно поняла? Ничего себе…

Марина молча поблескивала зрачками. Этот блеск в глазах говорил о большом запасе аргументов. Она хорошо подготовилась к встрече с подругой. Виктория же, напротив, оказалась совершенно не готова к подобной ситуации. Марина все просчитала. Она нарочно не упомянула в записке о больнице, чтобы Виктория даже близко не заподозрила, о чем пойдет речь. Марина лежала бледная, слабая. Ее тонкие пальцы крепко сжимали уголок пододеяльника, но в своей беспомощности она сейчас была все же сильнее Виктории, и обе это чувствовали.

— Да, подружка.., ты — молодец, — похвалила Вика, прохаживаясь по палате. — А обо мне ты подумала?

— Подумала! — с готовностью подхватила Марина. — О тебе я тоже много думала! Я же спросила — есть ли у тебя мужчина? Если бы ты сказала «есть», я бы не заикнулась ни о чем, будь уверена! Но ты сказала «нет». Неужели лучше остаться одной, жить проблемами родни — матери, сестры, отца, чем попробовать построить свою жизнь? Ты можешь быть счастлива с Максом.., и сама дашь счастье ему и детям.

— Ты меня переоцениваешь.

— Ни в коем случае! — Марина говорила так горячо, что Виктория опасалась, как бы той не стало плохо. — Ты только подумай, ну что тебя ждет в той твоей жизни? Все время одно и то же — уроки, экзамены, вечная нехватка денег, ворчание матери, приставания начальника. Ты обречешь себя на одиночество. Ты только будешь нянчить детей сестры, тогда как она, молодая и здоровая, вполне может справиться с этим сама! Они тебя используют, ты разве не чувствуешь?

— А ты.,. — тихо перебила Виктория, — ты разве не собралась использовать меня?

— Я хочу подарить тебе счастье! — горячо возразила Марина. — Отдать тебе все свое: свою комнату, свою машину, своего мужа, своих детей! Разве этого мало? С Максом ты сможешь родить еще ребенка, он всегда хотел мальчика. Ты сможешь одеваться, как тебе хочется, отдыхать за границей, путешествовать…

— Хватит! — остановила ее Виктория. — Не надо рисовать мне райскую жизнь, я не ребенок. Я очень люблю тебя и помню все, и дорожу нашей дружбой, но… Тебе не кажется, что ты просишь о невозможном?

— О странном — может быть, но не о невозможном. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы все обдумать, но у меня его нет! Мне осталось совсем немного. Я не могу ждать, пока в твоей голове все переварится. Ты должна просто довериться мне. Посмотри на меня. Ты что, отказываешь мне в помощи?

На глазах у Марины блеснули слезы. Этот факт моментально дернул в Виктории за какую-то ниточку, и в глазах защипало.

— Я не знаю, — протянула она. — Можно мне подумать хотя бы неделю?

— Нет. Если ты уедешь, то можешь не вернуться. Это исключено.

— Не собираешься же ты меня держать как пленницу здесь, в больнице? Мне нужно собрать хотя бы кое-какие вещи…

Марина покачала головой. Решимость в ее глазах не уступала место никаким другим чувствам. Вероятно, решимость придавала ей сил.

— Я забронировала номер в гостинице, сейчас ты отправишься туда. Вот деньги. — Марина достала из-под подушки маленький кожаный кошелек. — Купи себе все, что нужно на первое время. А домой позвони. И на работу. Сегодня я скажу мужу, что в агентстве подобрали для нас няню. Обговорю с ним все детали, а завтра ты прямо с утра отправишься к нам домой. Адрес в кошельке.

Вика ничего не успела возразить — вошла медсестра делать укол.

— Все, Викушенька, иди. Сейчас у меня укол, потом Макс привезет девочек. А завтра звони мне уже из дома.

Медсестра заслонила от Вики Марину. Виктория потопталась, молча собрала свои вещи и вышла.

Уже в коридоре она надела плащ, сунула в карман кошелек. На улице Вика остановилась.

В больничном сквере гуляли больные с посетителями. Сквозь молодую листву пробивалось весеннее солнце. Вика все еще находилась в полугипнотическом состоянии. В ушах стоял настойчивый голос Марины, а перед глазами парило ее бледное лицо.

Ноги отказывались повиноваться. Неужели она, Вика, все-таки даст втянуть себя в эту авантюру? Да она уже подчинилась чужой воле, как марионетка! Что она скажет матери? На работе все просто обалдеют. Особенно Петровна.

Виктория села на лавочку в сквере. Достала из кошелька бумажку с инструкцией и прочитала: гостиница «Горизонт», автобусы №№ 3, 14, 244. Остановка «Кинотеатр „Мир“».

Она не могла не восхититься подругой. Марина всегда была прекрасным организатором. Она, как всегда, учла все мелочи! Вике оставалось неукоснительно следовать инструкциям. Как во сне она села в указанный автобус, как робот вышла на указанной остановке.

В гостинице она поняла, что смертельно устала, и, уснув при свете дня, проспала до утра.

Проснулась с твердым убеждением, что все вчерашнее — кошмарный сон. Не может быть у Марины никакой неизлечимой болезни. Зря она себе накрутила все эти фантазии вокруг мужа и детей. Чушь собачья. Она поправится, и все у нее будет хорошо. Потому что не может быть плохо, когда такое солнце бьет в окно.

Через час Вика вышла из гостиницы с решительным намерением сообщить о своих выводах Марине и сразу же уехать в родной Первомайск. На душе было легко и пусто. Ее утренние размышления подтверждало все вокруг своим свежеумытым весенним видом. И детский сад с флажками на перекрестке, и музыка из раскрытого настежь окна, и на редкость улыбчивая кондукторша в автобусе. И вдобавок, когда Вика вышла из автобуса у больницы, на остановке она увидела двух глухонемых, которые хохотали! Две глухонемые девчонки лет по четырнадцать знаками показывали друг другу что-то смешное и беззвучно заливались.

Нет, явно все вчерашнее — фантазия воспаленного воображения. Или же — шутка подруги. На Марину это, кстати, похоже. Сейчас она встретит Вику улыбкой до ушей и словами: «Ну как, здорово я тебя разыграла?»

* * *

В больничном сквере утренняя решимость стала медленно таять. Вика села на скамейку. Сквер был еще пуст — рано. Но и когда он потихоньку начал наполняться людьми, Викино настроение больше уже не покачнулось на весах здравого смысла. К ней неукоснительно возвращался вчерашний кошмар.

В принципе она может никуда и не заходить. Может сейчас взять вот так и тихо уехать восвояси. А потом обо всем написать Марине. В письме даже лучше получится, аргументированнее. Придя к такому простому решению, Виктория поднялась и.., не сделала ни шагу.

Среди посетителей, спешащих от центрального входа к большому мраморному крыльцу, она увидела мужчину и двух девочек. Это потом она уже анализировала, почему именно на них остановился взгляд. А тогда она просто схватила их взглядом и подумала: они. Хотя знала, что прийти к Марине они должны были вчера, сразу после нее.

Мужчина шел быстро, полы его длинного плаща развевались, и волосы развевались. Волосы были не по моде длинны — как у артиста или художника. Две девочки бежали за ним вприпрыжку, не забывая шлепнуть ногой в лужу и изредка черкнуть за собой след цветным мелком. На крыльце мужчина остановился, что-то коротко бросил девочкам и скрылся за стеклянными дверьми. Девочки остались стоять на крыльце. Впрочем, «стоять» — это явное преувеличение. Они, конечно же, не стояли в общепринятом смысле. Сначала потолкали друг друга плечами. Потом маленькая, поняв, что несколько уступает большой в силе толчка, отошла и насупилась. Затем она что-то увидела и позвала старшую. Сестры опустились на корточки и стали что-то усердно рассматривать на мраморном полу, уткнувшись друг в друга лбами. Вика поймала себя на мысли, что не прочь узнать, что такое заинтересовало детей. Они шевелили губами, тихо переговариваясь.

Девочки так низко склонились к объекту своего внимания, что буквально давили друг на друга головами. Вдруг та, что постарше, потеряла равновесие и повалилась на пол. Младшую заметно развеселил такой ход событий, и тем не менее она бросилась на подмогу сестре, и через секунду-другую обе, забыв о том, что их увлекало минуту назад, вместе отряхивали одежду потерпевшей.

Виктория улыбнулась. Она так и осталась стоять с застывшей улыбкой на лице, когда появились ОНИ. Мужчина открыл тяжелую стеклянную дверь и пропустил на крыльцо Марину. Она была все в том же длинном халате и наброшенном сверху плаще. И в тапочках. Девочки, увидев мать, налетели как маленький ураган. У Виктории внутри что-то екнуло, она даже подалась вперед, инстинктивно стремясь оберечь Марину от толчка. То же произошло и с мужчиной — он быстро подвинулся, вовремя протянул руку, приняв тяжесть детей на себя. Марина наклонилась и расцеловала девочек. Тогда Макс деловито огляделся, что-то сказал им и вдруг ловко подхватил Марину на руки.

Виктория попятилась назад, за скамью, в гущу квадратно подстриженных кустов, за густую прическу плакучей ивы. Семейство направлялось сюда, в сквер.

Теперь Виктория была обречена стоять здесь все свидание — выйди она на асфальтовую дорожку, ведущую к проходной, и ее сразу заметят. Здесь, в кустах, она со стороны выглядела довольно глупо, но зато оставалась невидимой для Марины и ее спутников.

Макс посадил Марину на скамейку и сел рядом. Характерным жестом он убрал со лба прядь прямых каштановых волос, тряхнул головой. Они о чем-то тихо переговаривались. Правда, дети с трудом пережидали момент беседы родителей, мечтая вклиниться. Марина с Максом сидели спиной к Виктории, а дети стояли перед ними, поэтому Вике хорошо было видно их нетерпение. Наконец младшей, которая до этого потихоньку тянула рукав Марининого плаща, удалось вклиниться в беседу родителей, и она затараторила, жадно глядя в глаза матери, явно опасаясь, что ее перебьют. О чем малышка так эмоционально рассказывала? Наверное, за те дни, что она не видела матери, у нее скопилось достаточно историй. Старшая же стояла у младшей за спиной и покорно ждала своей очереди. Но минуты текли, а младшая все не умолкала. Макс уже посматривал на часы. Тогда в лице у старшей девочки появилась тревога. Она плечом стала теснить сестру, но несильно, как-то обреченно отдавая пальму первенства. Виктория вдруг почувствовала девочкину тревогу. Рядом будто поставили песочные часы — песок тек настолько быстро и явственно, что хотелось разбить стекло, тем самым остановив время.

Между тем мужчина поднялся, показывая, что время истекло. Младшая с сожалением отпустила материну руку, не отводя от нее глаз. У старшей моментально покраснел нос, а на глазах выступили слезы. Ей-то времени не хватило! Она с нескрываемой досадой глянула на сестру и с неутоленной жаждой — на мать. Виктории стало по-настоящему больно. Как знакомо все это! Она тоже старшая в семье, и всю жизнь ей приходится уступать. Родителям же удобно принимать это как должное.

Марина, кажется, ничего не замечала. Она давала последние наставления мужу, он кивал, торопливо докуривая сигарету. Потом он снова подхватил жену на руки и понес через лужи назад, на крыльцо. Малышка побежала за ними, а старшая осталась стоять, отвернувшись. Вике хорошо были видны полоски слез на детском лице. Хотелось выйти из своего укрытия и утешить ребенка. Но сделать это было нельзя. Между тем Макс уже несся назад, держа на руках младшую дочь. Он раздраженно что-то бросил старшей и дернул ее за руку. Они прошли так близко от Виктории, что она уловила запах его одеколона. Виктория еле сдержалась от того, чтобы не рвануть прочь. Она вытянулась в струнку и почти перестала дышать. Ноги затекли. Она наблюдала, как Макс усадил детей в золотисто-песочную иномарку и укатил. Дети долго уныло смотрели назад, в сторону больницы.

Глава 3

— Да, да, проходите. Я вас жду. — Мужчина впустил гостью в просторную светлую прихожую, слегка небрежным движением показал на блестящую металлическую вешалку:

— Раздевайтесь.

Виктория повесила плащ и двинулась за Максом. То есть за его непроницаемой спиной. «Спина» привела ее в кабинет. Виктория моментально почувствовала себя героиней сериала — до того декорации соответствовали. Судя по всему, предпочтение в квартире отдавалось светлым тонам. Даже кабинет, обставленный по-деловому — с компьютером, принтером, вентилятором и телефоном, — был выдержан в мажорных тонах, под стать погоде за окном. Светлый полированный стол, белые книжные полки под потолок обрамлялись кремовой мягкой мебелью, включая стулья с ворсистыми сиденьями. Лишь металлические канцелярские штучки на столе поблескивали, напоминая, что хозяин здесь — деловой мужчина.

Виктория с большим сомнением ступила на кофейного цвета ковер и осторожно опустилась на предложенный ей стул.

Мужчина сел в крутящееся кресло за столом и молча взирал на Викторию. Ей в ответ неудобно было столь же откровенно рассматривать хозяина, и она, в рамках приличия, скользила взглядом туда-сюда. Она чувствовала на себе его изучающий взгляд и подумывала: наверняка недоумевает, бедный, как в такой корове могли угнездиться все те добродетели, которыми щедро наделила ее Марина. Уж она, наверное, постаралась, не жадничала на эпитеты.

Словно отвечая на ее мысли, Макс сказал:

— Ну что ж… Жена сказала мне, что вас порекомендовали ей в агентстве как очень опытную.., ну, что-то в этом духе. Ничего не имею против.

Виктория сглотнула. Она совершенно не представляла, что должна говорить и о чем спрашивать. Поэтому предпочла молча кивать. Теперь, когда муж Марины заговорил, Виктория получила прекрасную возможность рассмотреть его. Он был, что называется, интересный мужчина.

Даже когда Макс сидел, можно было сделать заключение, что рост у него выше среднего. Широкие плечи, уверенно развернутые, обтянуты тонкой тканью светло-голубой рубашки. Волосы, откинутые назад, открывали высокий лоб, под которым жили деловитые ореховые глаза. А рот… Виктория заморгала. Она поняла, что отвлеклась и уже не слышит, что говорит хозяин.

— Должен признаться вам, Виктория… — Он замялся и вопросительно глянул на нее.

— Викторовна, — отозвалась Вика и поспешно добавила:

— Можно просто Вика.

— Так вот, Виктория, не стану скрывать — с тех пор как жена заболела, в нашем доме сменилось несколько нянь. Никто из них не задержался больше двух недель.

— В чем причина? — моргнула Виктория и тут же споткнулась о собственную мысль: она говорит словечками Ольги Петровны! Если ученик опаздывал на урок или родители, не дай Бог, не являлись на родительское собрание, та методично изводила виновника неизменной фразой: «В чем причина?»

Вика прикусила язык.

— Причина? — Макс дал волю глазам, и те заблестели искрами иронии. — Причина, наверное, кроется в моих непомерных требованиях… Да, наверное, в них.

— В ваших требованиях? — переспросила Вика.

«Он меня запугивает, — решила она. — Я ему не понравилась, и он меня запугивает. Ему хочется посмотреть, как я подхвачу свой плащ и помчусь назад, не дожидаясь лифта».

Макс откинулся назад и сложил руки на груди. Он неторопливо кивнул.

— Могу я уточнить — что за требования? — тихо, с самым невинным видом поинтересовалась Виктория.

— Видите ли.., воспитанием девочек всегда занималась жена, я в это не вникал. Она сама отвозила девочек в школу, в сад, куда надо. Сама и забирала. Утренники, родительские собрания, школа танцев и прочее, что она считала важным для девочек. Честно говоря, затрудняюсь перечислить. Так вот она, видите ли, приболела. Но мы не хотим, чтобы дети это почувствовали и оказались лишены всего этого.

Когда он заговорил о жене, ирония в глазах растаяла, уступив место озабоченности. Виктория сразу почувствовала себя свободнее. Он как будто забыл о ней, переключившись в мыслях на Марину.

— Так вот.., требования мои таковы: няня должна жить здесь, у нас, постоянно. Она имеет право на один выходной в неделю и отпуск — три недели в год. В любое удобное для нее время.

Он выразительно посмотрел на Вику. Последнее предложение, вероятно, должно было смягчить предыдущие. Не услышав возражений, Макс продолжал:

? — От вас требуется полный присмотр за девочками. Их уроки, внешний вид, режим. Все это вы уточните с моей женой по телефону. Я же хотел бы одного: чтобы у меня не было проблем с детьми ни дома, ни в школе.

Викторию так и подмывало сделать книксен и сказать: «Да, сэр». Ишь раскомандовался! Похоже, он смотрит на нее как на вещь, которую зачем-то купили и некуда поставить. А надо.

Подумать только! Ему придется мириться с присутствием в доме постороннего человека круглосуточно! Да, ему можно посочувствовать. Виктория улыбнулась:

— Я согласна.

После ее ответа Макс как-то сразу сник. Потерял к ней всякий интерес.

— Ваша комната напротив детской, — проинструктировал он.

И включил компьютер. Больше он уже не удостоил ее взглядом.

Вика прикрыла за собой дверь кабинета.

Ну и что дальше? Она прошла через вычурную в своем великолепии гостиную, миновала коридор и толкнула указанную дверь. Комнатка оказалась довольно милой. Здесь стояли аккуратно застеленная кровать и маленький диванчик. Еще были шкаф для белья и, что самое главное, пианино. Инструмент был не новый, тем и хорош. Такие старые, разыгранные инструменты больше привлекали Викторию. Она не удержалась, открыла крышку и пробежала пальцами по клавишам. Инструмент был настроен и прекрасно звучал. Вероятно, Марина садилась иногда помузицировать, вспомнить детство золотое. Вика села, попробовала педаль, потом глянула в окно, где у открытой форточки трепетала прозрачная занавеска, и заиграла Моцарта. От того, что инструмент оказался настроен и с готовностью отзывался на ее прикосновения, у Вики немного поднялось настроение. Она представила кислую физиономию директора, когда она позвонит и заявит, что увольняется. Ехидное выражение лица Ольги Петровны и злость той по поводу конкурса и Сосницыной.

Нет, определенно тут не так уж и плохо… Пусть Марина поправляется, возможно, ее паника напрасна, а она, Вика, пока постарается быть полезной. Все к лучшему.

Ее размышления прервал хозяин. Дверь открылась неслышно, и Вика заметила его только тогда, когда он вырос рядом с инструментом. Она поспешно вскочила и вытянулась перед ним, как школьница перед учителем. Мысленно ругнула себя за такое глупое поведение, но было поздно.

— Вы неплохо играете, — похвалил он.

Вика скромно пожала плечами. Она собиралась доложить, что некогда окончила консерваторию, но не успела.

— А языками вы тоже владеете?

Вика посмотрела на хозяина выразительно, едва удержавшись от колкости. «Как же! — подумала она. — И консерватория, и языки, и крестиком вышиваю. И делать мне больше нечего, кроме как к тебе в няньки наниматься».

— Нет, языки я не очень, — призналась она. И сразу вспомнила, как они с Мариной в детстве возвращались по четвергам с хора и всю дорогу болтали на тарабарском языке: «При-я при-хо при-чу при-мо при-ро при-же при-но при-е. — При-плом при-бир!»

Первые слоги можно было менять и тем самым разнообразить лексику до бесконечности. Другими языками она в свое время не увлекалась.

— Нет так нет, — отозвался он. — Надеюсь на интуицию жены. Прошлых двух нянь нанимал я сам и.., как видите.

Он развел руками. Вика скромно промолчала.

— Я, собственно, зашел сказать, что пора ехать за девочками. Машина внизу, вот ключи.

Он положил на пианино ключи от машины. Виктория остолбенела. Она воззрилась на ключи как баран на новые ворота.

— Я не умею водить, — проблеяла она с теми интонациями, с которыми пассажиры тонущего корабля молят о спасательном жилете. Хозяин уставился на нее.

— Как? Не умеете водить? — Поскольку она молчала, он прошел к окну, не скрывая разочарования. — Не знаю, что вам и сказать… Но ведь в моих пожеланиях, оставленных в агентстве, ясно сказано: обязательны водительские права! Разве с вами это не обсуждалось?

Виктория быстро соображала. Это промашка Марины. Она даже не упомянула, что в обязанности няни входит возить детей по городу.

— Нет, — непритворно засокрушалась Вика. — Этот пункт как-то упустили из виду.

Макс взглянул на часы. Возникшее обстоятельство ему явно не нравилось. Перспектива самому мотаться несколько раз в день в разные концы города вызвала у него нескрываемую досаду.

— Обсудим это позже, — буркнул он. — А теперь собирайтесь. Поедем вместе.

Виктория с готовностью вылетела в коридор. Весь путь от дома до школы она напряженно пыталась запомнить дорогу. Зачем, спрашивается? Можно подумать, что завтра она сядет за руль. Так или иначе, но расслабиться не удавалось. Напряжение достигло критической точки, когда машина остановилась и от школьного крыльца отделились две яркие точки и покатились, как горошины. Дети Марины попрыгали в машину и сразу уставились на Викторию. Широко распахнули все четыре глаза…

— Рената, Карина, поздоровайтесь. Виктория Викторовна — ваша новая няня.

— Здравствуйте! — хором сказали они, не сводя с нее глаз.

Она улыбнулась и протянула им обе руки сразу. Девочки, не долго думая, уцепились за нее. Так и поехали — за руки. Виктория с интересом вблизи рассматривала дочек Марины, а те, в свою очередь, с ответным интересом рассматривали ее.

— А сколько вам лет? — поинтересовалась малышка.

— Тридцать. А вам?

— Мне десять. А ей — шесть. — Это старшая.

А младшая немедленно поправила:

— Шесть с половиной.

— И ты уже учишься?

— В нулевом классе. Мне не нравится — спать заставляют, как в детском саду.

Имя Карины ей действительно очень подходило. Глаза у нее карие, немного восточные. А волосы темные, как у отца. Плотная, как спелое тугое яблочко, и к тому же подвижная, как ртуть, девочка не могла не вызывать к себе мгновенную симпатию. Знала это и без стеснения, с невинным детским кокетством этим пользовалась.

Рената казалась старше своих лет, стойко держа на себе груз старшинства. В ней уже угадывалась будущая женщина — с загадочным молчанием, затуманенным многозначительным взором и прочими штучками. Но пока еще в ней то и дело прорывался ребенок, с трудом отстаивающий у своей младшей соперницы маленькие привилегии, положенные ей по статусу старшей сестры.

— Карина, не болтай ногами! — цыкнула она на сестру и моментально получила обратную реакцию — девочка выдвинула ноги в проход и принялась демонстративно ими крутить, не сводя глаз с Виктории. Виктория лишь повела бровью.

Все три понимали, что в этой ситуации она не может командовать. Главный тут — отец. А он как раз не видит.

— Карина, кому говорят! — Зеленые, как у матери, глаза Ренаты сверкнули нарастающим гневом. Она покосилась на Викторию, явно сожалея о том впечатлении, которое произвела на новую няню сестра. — Всегда ты так!

Девочки начали толкаться.

— Что такое? — раздалось наконец с водительского места. Виктория заметила в зеркальце выразительный взгляд Макса. Проказницы утихли.

— Папа, новая директриса запретила нам ходить в джинсах, — сообщила Рената, глядя в затылок отца и руками охраняя от назойливости своей сестры коленки — той вздумалось щипаться.

— И нам, и нам! — радостно подхватила Карина и придвинулась к сестре, чтобы отцу лучше было видно ее в зеркальце.

— Ну и что же, что вам! — одернула ее Рената, отодвигаясь в сторону Виктории. — У тебя из джинсов только шорты, ты в них в школу не ходишь. А у меня и комбинезон, и сарафан, и куртка, и штаны.

— Ну и что?

— А то, что мне теперь все новое придется покупать!

Рената показала малышке язык, а та открыла рот, распахнула глаза и захлопала густыми темными ресницами. Она была явно убита тем, что не догадалась взглянуть на дело с такой сугубо практической стороны.

— А мне… И мне! — наконец опомнилась она и с беспокойством заерзала на своем месте. — Папа! Мне тоже надо новое! Почему все время Ренатке?!

— Не надо делать проблему из ерунды, — остановил ее отец, раздраженно поморщившись. — Виктория Викторовна поедет с вами в супермаркет и все купит.

Девочки немедленно, как по команде, повернули к ней симпатичные мордашки.

— А у вас есть вкус? — спросила старшая.

Вопрос был поставлен в лоб. Виктория не знала, что сказать. О том, что ее вкус весьма ограничивается размерами зарплаты? Развитие вкуса в одежде исчерпывалось вылазками на рынок перед 1 сентября и Рождеством. Вот и весь вкус. Две мордашки терпеливо ждали, пауза затягивалась.

— Я думаю, что втроем мы справимся, — полуутвердительно заметила она.

Ответ удовлетворил. Они кивнули и отвернулись от нее.

— Папа, мы учили новую песенку, — сообщила Карина, обрадованная тем, что первая нашла повод завладеть вниманием отца. Отец не отреагировал, погруженный в собственные мысли, и Карину это удовлетворило — по крайней мере он не выразил протеста. Девочка старательно изобразила на лице нечто, по ее понятиям, вбирающее в себя образ песни, и запела. Это была песня про жука. Как догадалась Виктория, мелодией Карина бесцеремонно манипулировала, перевирая мотив, но не это было главным в ее исполнении. Как она изображала жука! Как двигала бровями, вытягивала губы и закатывала глаза! Виктория поняла, что перед ней великая актриса. Макс, по всей видимости, так не считал и, едва запикал мобильник в его кармане, безжалостно прервал выступление. Девочка недовольно надулась.

— Вечно ты со своими выступлениями! — забухтела Рената. — Папе за дорогой надо следить, у него и так дел полно, а ты всегда выскакиваешь!

Упругие щеки Карины задрожали, нижняя губа выдвинулась вперед, глаза увлажнились.

— А кому же мне петь? Кому, скажи, пожалуйста! Мама в больнице, а ты, ты…

— Мне, — неожиданно для себя встряла Виктория. — Если хочешь, пой мне. Я это ужасно люблю. Поверь мне, у тебя здорово получается. Редко кто из детей без специальных репетиций сумеет исполнить так выразительно.

Снова четыре глаза прилипли к Виктории. Они смотрели на нее с недоверием, но где-то в глубине зрачков Карины теплилась надежда.

— Я очень люблю слушать, — добавила Виктория.

— В самом деле? — по-взрослому переспросила Рената.

— И.., стихи? — с хрупкой надеждой уточнила Карина.

— Особенно стихи!

Своим признанием Виктория вызвала заметное оживление — девочки зашептались, завертелись. Хорошее настроение вернулось.

— Я знаю много! — затараторила Карина, снова схватив Викторию за руку. — И «Белая береза», и «Черемуха душистая», и «Кто стучится в дверь ко мне», и «Мы с Тамарой ходим парой».

Она захлебывалась, торопясь выложить весь список и одновременно с этим ревниво поглядывая на сестру, которой трудно было переждать и тоже не терпелось завладеть вниманием слушательницы.

— Вы обе покажете мне весь репертуар, — успокоила Виктория. — Я сгораю от нетерпения. У вас прекрасная комната, там мы и устроим концерт. Если, конечно, папа не станет возражать.

Четыре глаза округлились, выпустив наконец наружу затаенный восторг.

— Он не будет возражать! — горячо зашептала Карина, перегнувшись к Виктории через сестру. — Ему вечером всегда некогда.

— Он часто бывает занят, — подтвердила Рената.

Сестры, не сговариваясь, повернулись друг к другу и горячо и эмоционально зашептались, хитро посматривая на Викторию. Они бурно обсуждали предстоящее мероприятие. Макс разговаривал по телефону. Его лицо оставалось бесстрастным, он отвечал односложно, но Виктории показалось, что он чем-то раздражен. Его щека, обращенная к Виктории, слегка подрагивала, когда он слушал голос в мобильнике, а глаза недовольно шарили по дороге. Виктория внутренне съежилась. Ее так и подмывало принять раздражение хозяина на свой счет. Он недоволен тем, что она не умеет водить, что ему приходится тратить свое драгоценное время на дорогу, которая в этот час изобилует пробками. Скорее всего так и есть. Глянув на копошащихся сестер, вовсе не замечающих ничего вокруг, Виктория себя одернула. В конце концов, разве она навязывалась? Это что — ее последний кусок хлеба? Если она ему не подходит, пусть ищет другую няню. По крайней мере ее совесть будет чиста — она выполнила просьбу Марины. Пришла и предложила свои услуги. А уж остальное от нее не зависит.

Виктория развернула грудь и распрямила плечи. Она приготовилась дать достойный отпор его настроению и претензиям. Но это не понадобилось — подъехали к дому.

Сестры, с порога побросав портфели, с жаром принялись готовиться к предстоящему выступлению. Судя по всему, они затевали что-то грандиозное. Хозяин, даже не взглянув в сторону детей, прильнул щекой к мобильнику и, что-то коротко бросая в него, двинулся в свой кабинет. Вика осталась одна посреди огромной прихожей. И что дальше? Что она должна делать? Вероятно, какие-то домашние дела. Но какие? Наверное, хозяин уверен, что она сама должна это знать. Что ее просветили в агентстве… Что ж, пока придется полагаться на собственную интуицию. Прежде всего она должна накормить детей. Так. Уже кое-что. Ну а хозяина? Готовить ему обеды и ужины тоже входит в ее обязанности? Да или нет? А кто из них делает покупки, ходит за хлебом? Скорее всего он ждет этого от нее. Или нет? А квартира? Убирать квартиру, стирать, гладить — это тоже ее обязанности? Или Марина отдает белье в прачечную?

Виктория отметила, как неумолимо к ней подбираются первые симптомы паники. Методом проб и ошибок она нашла выключатель ванной комнаты и нырнула в успокоительное бело-розовое пространство. Здесь все сияло стерильной чистотой и кокетливо напоминало вошедшему об уровне жизни хозяев. Полукруглая ванна с прозрачным стеклянным боком невинно зазывала к себе совершенством формы. Пушистые полотенца манили прикоснуться к ним пальцами, зарыться в них лицом. Круглое зеркало, светильники на стене с матово-розовыми плафонами в тон розовому кафелю, изящная стеклянная полочка с тюбиками, баночками, ватными палочками, дезодорантами — все это словно соскользнуло со страницы красочного журнала. В мыльнице лежал кусок розового мыла, который своей выпуклой формой, нарочитым изяществом и хорошо улавливаемым нежным ароматом вызывал странное чувство. Он словно просился в руки, чувственно выгнувшись на белой пластмассе навстречу вошедшему. Виктория, поддавшись искушению, взяла мыло в руки и понюхала. Еще и еще. Когда поймала себя на мысли, что сейчас, пожалуй, начнет пробовать его на зуб, критически взглянула на себя в зеркало и открыла кран горячей воды. Умывшись, она потянулась к полотенцам и тут же машинально отдернула руку. Полотенец было три. Темно-сиреневое явно принадлежало хозяину, а два других, розовое и белое, — девочкам. Вика постояла, напряженно вглядываясь в полотенца, и ничего лучшего не придумала, как вытереть руки бумажной салфеткой, торчащей из стакана.

Ванную она покинула в напряжении, а придя на кухню, буквально впала в оцепенение. Шикарная современная кухня издевательски уставилась на нее всеми своими наворотами. О некоторых из этих электроштучек Вика имела смутное представление. Самое смутное и отдаленное. Например, о микроволновке. Она, конечно, знала, что таковая в природе существует, и видела издали в магазине «Белая техника». Но близко не подходила. Здесь же, кроме микроволновки, шеренгой выстроились еще десятка полтора больших и малых электрических финтифлюшек. Миксеры-твиксеры. Виктория стояла посреди кухни и зло смотрела в их бездушные физиономии. Готовить ужин расхотелось.

Из ступора ее вывел Макс. Его телефон пикнул буквально над ухом, и Вика почти подпрыгнула. По крайней мере вздрогнула изрядно. «Господи, ну и манеры! — выругалась она про себя. — Подкрадывается, как кот!»

— Какие-то сложности? — поинтересовался он, испытующе всматриваясь в Викторию. Так профессор ехидно вглядывается в студента, раскусив, что испытуемый напрочь не готов к экзамену.

— Решаю, что приготовить девочкам на ужин. — Виктория изобразила безмятежную улыбку.

— Спросите у них. Иногда они бывают на редкость привередливы.

— А вы? — спросила Виктория и сразу поняла, что вопрос прозвучал вызывающе.

— Я? — Брови хозяина взметнулись вверх, а в обратное положение возвращались гораздо медленнее. — В каком смысле?

— Я.., я только хотела узнать — вы будете ужинать?

Его брови наконец вернулись на место.

— Нет. Я — нет. Я вообще редко ужинаю дома, пусть это вас не беспокоит. Для вас главное — девочки. И проследите, будьте добры, чтобы они вовремя легли спать.

Он развернулся, звякнул ключами, и в следующее мгновение она услышала хлопок входной двери. Этот хлопок послужил невольным сигналом к следующему акту в сегодняшней пьесе: дверь детской распахнулась, и оттуда выглянули два совершенно невообразимых объекта.

Глава 4

Вероятно, они распотрошили весь Маринин гардероб: в ход пошли шляпы, косынки, длинные платья, туфли на шпильках и на платформе, перчатки до локтей. Девочки всерьез вознамерились познакомить Викторию со всем своим репертуаром. Детская в квартире Марины находилась наверху, и перед входом, обрамленная перилами, выступала небольшая площадка, которую сестры приспособили под сцену. Викторию усадили внизу в кресло, и представление началось. Карина и Рената по очереди читали стихи, пели песни, танцевали. Пока выступала одна, другая переодевалась. Виктория от души аплодировала. Положа руку на сердце она могла сказать, что, несмотря на свой педагогический стаж, она впервые столкнулась со столь активными детьми. Конечно, переодеться в мамины тряпки и покривляться перед чужой тетенькой — дело нехитрое. Удивляло другое — девочки помнили все стихи, которые когда-либо учили, начиная с младшей группы детсада. Все эти «Таня громко плачет», «Мишка косолапый» и кончая поэмой Пушкина «Руслан и Людмила». Особенно уморительной выглядела Карина — в свои шесть с половиной лет она легко перенимала манеры взрослых, не теряя при этом ничего детского. Она читала стихи так проникновенно, с такой живой мимикой, что Вика пришла в искренний восторг.

— А теперь вы, теперь вы! — запрыгали девочки, когда программа иссякла, и Виктория, невольно поддавшись обшей атмосфере, вскочила, и глаза ее сверкнули:

— Хорошо! Я тоже спою!

— Ура! — раздалось сверху.

Вика метнулась к инструменту.

— Стойте! — завопили девочки. Она остановилась как вкопанная.

— Что? — Она решила, что могла на бегу задеть что-нибудь ценное — так они кричали. Поэтому, притормозив, Вика повернула голову, не поворачивая туловища.

— Наряжаться! Сначала наряжаться! — пояснили они.

Виктория вступила в игру. Чуть поведя бровью, она величественно опустилась в кресло и предоставила этим двум фуриям делать с собой все, что им заблагорассудится. Они добросовестно трудились над ней не меньше получаса: нахлобучили парик, окутали покрывалом с кровати, закрепили его брошкой на плече. На шею повязали бант, на обе руки надели по браслету и в завершение водрузили на пес широкополую соломенную шляпу.

— Теперь готово! — Приговор Ренаты прозвучал как команда к старту.

Виктория, шествуя к фортепиано, мельком глянула на себя в зеркало и осталась довольна. Образ, созданный девочками, напоминал одновременно госпожу Беладонну из мультфильма про поросенка Фунтика и Страшилу из Страны Оз. Виктория воцарилась за фортепиано и соответственно новому имиджу томно вскинула руки над клавишами. Романс Глинки, исполненный полу-Беладонной, полу-Страшилой, пошел на ура.

— Еще, еще! — вопили девочки, устраиваясь в кресле, как в гнездышке.

Виктория спела «Не искушай», «Я встретил вас», «Эта темно-вишневая шаль» — публика ее не отпускала.

— Виктория Викторовна, миленькая, еще! — клянчила Рената.

Младшая же, боясь, что Виктории наскучило их развлекать, так разволновалась, что принялась яростно теребить подол собственной юбки.

Виктория величественно кивнула, как сделала бы уважающая себя Беладонна, и запела «Очи черные».

Девчонки кинулись танцевать. Вместо цыганских шалей в ход пошли полотенца. Сестры так чувствовали музыку, что Вика не могла не залюбоваться ими и, как дров в огонь, поддавала жару на форте.

— Что происходит? — Ледяной голос обрушился на нее сверху, как ушат холодной воды. Виктории вдруг показалось, что все это уже когда-то было: и застывшая мизансцена двух «цыганок», и ледяной голос над ухом, и свое собственное идиотское отражение в фортепиано. Она видела это когда-то во сне. Более глупого положения придумать нельзя.

Вика стала подниматься из-за инструмента и уронила стул. Невольно вытянулась в струнку. Пока она сидела, хозяин мог созерцать только ее затылок. Увидев ее анфас, он непроизвольно расширил глаза и стал покрываться багровыми пятнами. Виктории на миг стало жаль его. С подобной дурой, вероятно, он еще не сталкивался. Вика терпеливо ждала, когда Макс справится с шоком.

— Я спросил — что здесь происходит? — повторил он, едва сдерживая ярость.

— Мы.., знакомимся, — пояснила Виктория, стараясь говорить буднично и ровно, чтобы тон не получился оправдывающимся. Ей не хотелось уронить себя в глазах детей Марины. Почему-то мнение мужа подруги ее в тот момент волновало меньше.

— Да, папочка… С Викторией Викторовной так интересно!

Это Карина набралась смелости. Рената поддакнула. Отец скользнул по девочкам колючим взглядом и опять уставился на Викторию.

— Вы.., вы хотя бы удосужились посмотреть на часы?! Все они одновременно повернули головы направо, где на стене висели большие круглые часы. Стрелки показывали пятнадцать минут двенадцатого. Виктория невольно охнула, а Рената испуганно прикрыла рот ладошкой. Карина, судя по всему, еще не научилась определять время по часам и непонимающе смотрела на отца.

Она слышала только его тон и догадывалась, что тот недоволен, но чем — не могла взять в толк. Ведь им было так весело!

— Сейчас же уложите детей спать! — прошипел он, пронзая Викторию взглядом как рапирой. Она заметила, что его ореховые глаза потемнели от гнева, став почти кофейными. Страх сковал ее по рукам и ногам. Она оставалась стоять перед ним как истукан в своем дурацком наряде — соломенная шляпа сбилась набок, желтый бант торчит на груди подобно гигантской бабочке, а покрывало с кровати, обмотанное вокруг нее на манер хитона, сползло до половины к лежало на полу у ее ног.

Виктории захотелось провалиться к соседям на нижний этаж.

Паузу нарушила Карина. Она подхватила длинный подол своей «цыганской» юбки, обнажив крошечные ножки в показавшихся сразу огромными туфлях, и захныкала:

— Папочка, но мы же еще не ужинали…

Брови Макса медленно поползли вверх. Теперь он просто уничтожал Викторию взглядом. Ее уже не было. Она сгорела без следа. Словно в подтверждение этой иллюзии, возникшей у Виктории, покрывало окончательно сползло на пол, будто ему нечего больше было обвивать. Рената, поняв оплошность сестры, быстро пнула ту ногой. Поскольку нога была обута в материны лодочки, получилось больно. Карина громко заревела, размазывая по щекам помаду, и не замедлила толкнуть Ренату локтем. Та неловко взмахнула руками, покачнулась на каблуках и повалилась в кресло. Оттуда теперь красноречиво торчали ее голые ноги в лодочках. Макс весь как-то дернулся, Виктории на миг почудилось, что он собрался чем-нибудь запустить в новую гувернантку. Она даже голову невольно пригнула. Но мужчина резко развернулся и покинул их концертный зал, громко хлопнув дверью.

Нужно ли говорить, что Виктории долго не удавалось уснуть после инцидента? Накормив детей йогуртами и яичницей, уложив их спать, Виктория сидела в комнате, не раздеваясь и не выключая свет. Ждала, когда хозяин вызовет ее на ковер и объявит, что она уволена.

Время шло, будильник безжалостно громко тикал, выталкивая на волю пустые истраченные секунды, и втягивал в себя нитку золотой паутины — тонкое драгоценное время… Виктория слышала, как Маринин муж ходит по квартире, сидит на кухне, смотрит телевизор в гостиной. К ней в комнату он так и не постучал. Вероятно, решил объявить о своем намерении утром, на холодную голову. Что ж, и на этом спасибо. Он, наверное, думает, что она так жаждет этой работы, что будет в трансе, узнав, что уволена. На самом деле чего Вика сейчас по-настоящему желала, так это чтобы все случившееся оказалось сном. Чтобы Марина была здорова. Чтобы возобновилась их дружба. Тогда Вика могла бы приезжать и устраивать с детьми настоящие представления. Так чудовищно умирать в тридцать лет, зная о том, что это неизбежно приближается…

Сама Вика серьезно болела лишь один раз, в детстве. Это была желтуха, и Вике пришлось пролежать с ней в заразке больше месяца. Летнего месяца — это показалось ей еще длиннее, чем если бы дело происходило зимой. Когда она вышла из больницы, лето уже перевалило за середину, дети во дворе загорели, и Виктория на их фоне смотрелась бледной поганкой. За каникулы все успели передружиться, образовались компании для игр, в которых Виктория оказалась лишней.

Особенно врезался в память один день. С утра она вышла на балкон, потому что услышала детские голоса. Там внизу, прямо под балконом, расположились девочки из соседнего подъезда. Им, как и Вике, было лет по десять. Вика перегнулась через перила и стала смотреть. Играли они очень заманчиво. На траве расстелили одеяло, а поверх одеяла из коробок и баночек девочки соорудили мебель. Разномастные куклы изображали семью. Куклы побольше — родителей, поменьше — старших детей, а пластмассовые пупсята — младенцев. Родители уходили в магазин, а дети отправлялись в гости к соседям. Они обедали друг у друга в гостях, приходили ночевать к соседям. Их без конца переодевали, мыли, кормили. Все это даже со стороны казалось захватывающим действом, а каково, наверное, было в этом участвовать!

Вика кинулась в комнату и огляделась. На комоде сидело несколько пластмассовых кукол с приклеенными волосами. Они показались Вике слишком большими. Она вытащила из-под кровати чемодан с игрушками, открыла и погрузилась в него. Вскоре Виктория была полностью готова: у нее имелось все, что надо для игры. Завернув свое богатство в покрывало, девочка спустилась во двор. Подтащила узел с игрушками к соседкам и остановилась. Заметив ее ноги в сандалиях, они подняли головы.

— Че пришла? Тебя звали?

От неожиданности Виктория онемела. Она не ожидала такой открытой враждебности. Может быть, они подумали, что Вика хочет им помешать?

— У меня все есть, — поспешно сообщила она, развязывая узел. — И коробочки, и одежда для кукол. Можно мне с вами играть?

Девочки нахмурились. Они молча покрутили головами и продолжили игру, демонстративно не замечая Викторию. Она продолжала стоять, все еще на что-то надеясь. Обида уже, как молоко в кастрюле, поднималась наверх.

— Мы никого не принимаем, поняла? Мы все лето играем вдвоем, — наконец не выдержала веснушчатая безбровая Лида. Она поднялась с одеяла и встала, подбоченясь, напротив Виктории, ясно показывая, что если до той и на этот раз не дойдет, то в дело пойдут кулаки.

Виктория собрала вещи и поплелась домой. Но до своей квартиры она так и не дошла — на площадке между первым и вторым этажами обида одержала верх и Виктория разревелась. С тонким протяжным воем. Не прошло и минуты, как дверь внизу, прямо напротив нее, приоткрылась, и оттуда вынырнуло незнакомое глазастое существо с двумя тугими косичками. Зеленые глаза с любопытством уставились на убитую горем Викторию:

— Ты чего ревешь?

Вика попыталась справиться с горем и утерла лицо краем покрывала. Она проглотила готовое вырваться рыдание и осторожно взглянула на девочку. Девочка была незнакомая. Судя по росту (а она была примерно на голову ниже Виктории) и размеру (девочка была худа, как велосипед), Виктория решила, что они ровесницы. Она привыкла быть в классе самой большой.

— Танька с Лидкой не взяли меня играть, — призналась она. И, переполнившись жалостью к себе, добавила:

— А я желтухой боле-ела-а…

Подоспела новая порция слез.

— А почему ты не желтая? — Девочка с нижнего этажа в мгновение ока очутилась рядом с Викторией и вцепилась в нее глазами.

— Уже прошло, — пояснила Виктория.

— А у меня глаза с желтыми крапинами, — сообщила девочка, придвигаясь ближе к ней. — Посмотри.

И распахнула свои глазищи. Вика уставилась в них с недоверчивым интересом. Глаза и впрямь оказались зелеными, как трава, а по краям к зелени прилипли желтые крапины. Как мелкие медные монеты.

— А во что они играют?

— В куклы…

Девочка посмотрела па Викторию с сочувствием и упреком одновременно.

— И ты плачешь из-за такой ерунды? — не поверила она. — Хочешь, я покажу тебе игру поинтересней?

Виктория взглянула на зеленоглазую с надеждой. Выхолит, еще не все потеряно? И, поймав пляшущие желтые крапины в глазах, поняла: остаток лета сулит ей что-то необыкновенное.

Это была игра в «кружилки». Ах, разве существует что-то упоительнее «кружилок»? Вот сейчас, дожив до тридцати, Вика поняла, что не испытала в жизни ничего острее, головокружительнее и волшебнее, чем игра в «кружилки» в десять лет.

Марина привела Викторию на край земли. Так называлось место за пустырем, где остался последний не снесенный барак и где на короткой зеленой траве росла старая корявая береза. Дальше находился довольно глубокий овраг, за оврагом — карьер (там рыли песок). А сразу за карьером, совсем внизу, лепились к реке частные домишки, казавшиеся отсюда спичечными коробками. За рекой садилось солнце.

Марина достала из матерчатой сумки веревку и вскарабкалась на дерево. По всему было заметно, что она проделывала это не раз. Виктория смотрела снизу, как девочка ловко обвязывает ствол дерева над толстым сучком, делает несколько узлов, для верности помогая зубами. Она кинула Виктории другой конец веревки, накрепко закрученной па манер петли. В петле байковой тряпкой было намотано утолщение. Виктория ничего не понимала. Марина слезла, с хитрецой посматривая на новую подружку, подошла к березе и.., уселась в петлю. Она уцепилась руками за веревку, отошла от дерева так, что веревка до предела натянулась, как тетива на луке. Марина разбежалась, перед оврагом сильно оттолкнулась ногами и.., полетела! Ее косички бросились вслед наподобие узких лент, что мальчишки привязывают к змею, запуская его в небо. Она летела несколько секунд, потом мелькнула над травой, еще раз над оврагом и притормозила ногами у самого ствола. Веревка, обвив ствол березы, кончилась, тем самым прекратив полет. Марина выбралась из «кружилки».

— Теперь ты.

— Я?! — Виктория попятилась. В ней боролись страх и дикое желание испытать ощущение полета. — Я толстая, — наконец нашла она себе оправдание.

— Ты не толстая, а круглая. А это совсем другое. Так даже лучше — обтекаемость поприличней. Посмотри на самолеты — у них сплошные закругления.

Виктория нерешительно приблизилась к березе.

— Я вся из острых углов, и то летаю, — подбодрила Марина. — Не дрейфь.

Виктория полезла в петлю. Она сделала все в точности как показывала Марина, разбежалась зажмурила глаза и.., полетела! Она летела! Едва Вика поняла, что земля ушла из-под ног, она открыла глаза. Внизу, далеко внизу, сбоку от нее, простирался карьер. Там работал экскаватор. Игрушечные люди возились возле него. Река закруглялась вместе с траекторией Викиного полета, солнце размазывало себя по синей палитре воды, облака неслись куда-то по своим делам. Мгновение, вместившее в себя целый мир, картинки детства, навечно отпечатавшиеся в памяти… Вика тогда, конечно, не подозревала, что будет помнить их так ясно через столько лет. Тогда она просто захлебнулась новым ощущением, оно оглушило ее, потопило, навсегда сделало своей пленницей.

— Что видела? — деловито подступила к ней Марина, не обращая внимания на ошалелое состояние подруги.

— Экскаватор, человечков, облако… — задыхаясь, перечисляла Вика. — Солнце кусками, красную воду, синий дом, лодку.

— Молодец! — коротко похвалила Марина. — Теперь слушай. Пока летишь, нужно кричать то, что видишь. Повторяться нельзя. Ясно?

Вика торопливо кивнула.

— Кто сколько увидел, тот столько очков набрал. Кто больше очков соберет за десять полетов, тот выиграл. Поняла?

— Ага!

И понеслось…

— Магазин, дядька на велике, грузовик!

— «КамАЗ», кошка на крыше, кирпичи…

— Тетка с авоськой, самокат, пьяный мужик…

Некрашеная стена барака мелом поделена пополам. Левая — Викина, правая — Маринина. Там забором растет количество очков…

Марина была глазастой и замечала мелкие детали — платье на веревке в чьем-то дворе, брошенную кем-то скомканную газету, стаканчик от мороженого. Зато Вика замечала другое — бледный ломтик луны, едва наметившийся на вечернем небе, одинокий дымок, сочащийся из трубы чьей-то бани, скворечник в саду.

С того дня они стали не разлей вода.

* * *

Вика наконец решилась выйти из комнаты — захотела в туалет. Возвращаясь назад, она заметила, что в пустой гостиной в одиночестве работает телевизор. Наверняка хозяин уснул, оставив его включенным. Вика прошла по мягкому ворсу ковра. Из приоткрытой двери кабинета сочился свет. Голос хозяина, неожиданно близко прозвучавший в тишине, пригвоздил Вику к месту. Вероятно, Макс разговаривал по телефону. Вика собиралась уже попятиться назад, как фраза, брошенная Максом, пригвоздила ее к месту. Он говорил о ней! Конечно, о ней. Кого еще он мог обозвать придурковатой коровой? Вика выпрямилась, намереваясь выслушать все до конца.

— Нет, дорогая, она не просто деревенщина! Я уверен, что у этой особы не все дома. Хочешь, я потребую в агентстве справку о ее психическом здоровье?

Он разговаривал с Мариной! В такой час! А вообще-то ничего удивительного. У Марины отдельная палата. Если не спится — звони когда и сколько захочется. Интересно, как бедная Марина оправдывает перед мужем свою эксцентричную подругу? А он тоже хорош — жаловаться скорее!

— Проверяла? Я уверен, они тебя надули. Хороша методика! Ты просто не видела, что она вытворяла с нашими детьми в половине двенадцатого ночи! Она нацепила твой платиновый парик и ту дурацкую шляпу, что забыли у нас Овчинниковы сто лет назад. Да, пела. Как ты догадалась? Да, романсы. Препротивным голосом, надо сказать. Тебе смешно? Странно. Так давно не слышал твоего смеха…

«Что бы ты понимал! — Мысленно огрызнулась Виктория. — В прошлом году я победила в „Серебряном микрофоне“. Сам придурок! Как Марину угораздило полюбить такого узколобого типа?»

Между тем Макс не унимался:

— Она не умеет водить машину! Что ты на это скажешь? Прикажешь нанять ей личного шофера? Ну да. Ну да. Ну, предположим. Хотя сильно сомневаюсь. Не пойму — что ты так за нее уцепилась?

Вика наморщила лоб, тщетно пытаясь сообразить, что ему втолковывает Марина.

— Но это не все, — переждав доводы жены, с некоторым торжеством в голосе добавил он. — Я подозреваю, дорогая, что это чудо не умеет пользоваться кухонной техникой. Ну уж — заметил. Не знаю, чем кормила. Нашла что-то в холодильнике.

Вика закусила губу. Что правда — то правда. Некоторые из этих приспособлений Вика видела на кухне отца, во время своих редких посещений. Ей и в голову не пришло попросить научить ее ими пользоваться. Жена отца Валерия держала Вику на расстоянии.

Это серьезная проблема. Сегодня ей удалось выйти из положения. А завтра?

Она вернулась в свою комнату, легла и выключила свет. Если хозяин и задумал ее уволить сразу после разговора с женой, то его поезд ушел. Пусть делает это утром. А сейчас она хочет спать.

Но утром вопреки ожиданиям она получила ряд инструкций, которые грозились превратить ее будущую жизнь в неустанный бег по кругу. Во-первых, она должна посещать водительские курсы. Причем интенсивного обучения, чтобы поскорее сесть за руль. Она должна вызубрить расписание внешкольных занятий девочек и отвозить их поочередно на спортивные танцы, в бассейн, к репетиторам. Список был длиной с грузовой состав. У нее никогда не бывало раньше столько обязанностей одновременно. Вика нырнула в новую жизнь, зажмурив глаза.

«Полагайся на интуицию и ничего не бойся», — наставляла ее Марина.

Хорошо ей рассуждать, думала Виктория, сидя в трамвае и провожая глазами красные корпуса клинической больницы. Ей отсюда кажется все таким простым!

И тут же Вика опомнилась: Господи, на кого она злится? На Марину? Вечером, привезя детей домой, хозяин снова собрался уходить. Вике видно было из гостиной, где она вытирала пыль, как он швыряет галстуки, подбирая подходящий к рубашке. Обдав ее облаком дорогого одеколона, он прошел в прихожую, где еще некоторое время возился с обувью, и наконец возник на пороге гостиной во всей красе — сияя безупречным покроем костюма и блеском кожаных туфель. Виктория поняла, что хозяин имеет ей что-то сказать, и выпрямилась. Точнее, вытянулась в струнку.

— Я приду поздно. Если позвонит жена, скажете ей, что у меня деловой ужин с клиентом. — И, уже уходя, он остановился, вспомнив о чем-то, и добавил:

— Надеюсь, сегодня дети лягут вовремя. И не останутся голодными.

— Непременно, — сладким голосом пропела Виктория, глядя в его лощеную спину.

Когда он хлопнул дверью, она облегченно вздохнула. Из детской высунулись две хитрющие рожицы.

— Концерт будет? — поинтересовалась Карина.

— Концерта не будет, — объявила Виктория. — У меня возникла проблема.

Дети немедленно покинули детскую. Виктория привела их на кухню. Она обвела рукой все пространство, уставленное белой техникой, и объявила:

— Дело в том, что я совершенно не умею этим пользоваться.

Девочки несколько секунд оторопело смотрели на нее. Затем словно по команде ринулись ко всем этим ящикам-коробочкам, тарахтя в два голоса, нажимая кнопки. Оживили сразу с десяток приборов.

— Стоп! — скомандовала Виктория. — Давайте все по порядку. Я принесу блокнот и буду записывать, а вы распределите приборы и соблюдайте очередь.

Вечер прошел плодотворно и интересно для обеих сторон. Он завершился дружеским ужином, приготовленным совместными усилиями.

Глава 5

Через неделю Виктория более-менее освоила «миксеры-твиксеры» и в общих чертах изучила Маринину пятикомнатную квартиру. Детскую и ее, Викину, комнату объединяла малая гостиная. От большой гостиной и кабинета Макса ее отделяла просторная прихожая. «Аэродром», как обозвала ее Вика. Кухня тоже была немаленькой — хоть на велосипеде катайся. Большую гостиную и кабинет соединяла застекленная лоджия. Еще одна лоджия соединяла малую гостиную с детской. Уборка квартиры отнимала у Вики последние силы и время.

Но в один из дней в доме появилась домработница. Она влетела в квартиру как порыв сквозняка. Ворвалась, на лету разматывая шарф, сбрасывая ветровку и выпрыгивая из сапог. Вытаскивая из кладовки пылесос, представилась:

— Александра. Домработница. Будем знакомы.

— Виктория, — только и успела вставить Вика до того, как загудел пылесос.

Позже Вика догадалась, что Александра — воплощение того образа жизни, в который втянула ее Марина. Александра — белка в колесе. Человек, который крутится, чтобы выжить. Ритм, который для Виктории был чужд, для Александры казался естественным. Похоже, она не собиралась терять ни минуты.

— Ты — новая гувернантка? — поинтересовалась Александра, когда покончила с малой гостиной и стала перетаскивать пылесос в детскую.

Виктория поняла, что они уже на ты, и, в свою очередь, спросила:

— А ты — новая домработница?

— Я — старая! — рассмеялась Александра. — Два года здесь работаю. Просто уезжала по делам.

И врубила пылесос. Пока домработница орудовала в детской, Виктория имела возможность ее рассмотреть. Александра была высокой, но мобильной. В самые неожиданные моменты она вдруг складывалась на манер складной линейки и ловко умещалась под столом, между детской мебелью, умудряясь ничего не задеть и не уронить. Вика подумала, что лицо Александры нельзя назвать красивым в классическом смысле — пожалуй, слишком крупный рот, да и нос немаленький, — но в целом живое и выразительное лицо странным образом располагало к себе. Даже притягивало. Александра выключила пылесос и поволокла его в большую гостиную. Виктория тенью следовала за ней. Оставив пылесос в гостиной, домработница распахнула дверь кабинета и полезла открывать форточку. Виктория вызвалась помогать — уж больно вкусно все это у Александры получалось.

— У тебя своих дел полно. Не суетись.

Но Вике не хотелось уходить. Ей пришло в голову, что подобные эмоции должен испытывать солдат на войне, попавший во вражеское окружение и после долгих дней и ночей вдруг встретивший своего.

— Ну как тебе хозяин? — спросила Александра, распахнув лоджию.

В комнату ворвался шум улицы. Вика пожала плечами. Что сказать о Максе? Пожаловаться на его бесчувственность? Но что он должен чувствовать к обслуге при живой жене? Сказать, что он загрузил гувернантку по самое некуда? Но до нее с этим вполне справлялась Марина.

— Хозяин как хозяин.

— А девочки?

— Девочки мне понравились, — оживилась Вика, а Александра непонятно чему улыбнулась.

— А по мне так лучше вот это! — Она пнула ногой пылесос. — Вжик-вжик и готово. Ты свое дело сделала. А дети.., они требуют души. Ты им душу распахни, а они туда и плюнут еще.

Виктория не нашлась что ответить. Александра ловко вытирала пыль, грациозно смахивала цветной метелочкой невидимые соринки с предметов на столе.

— А какое у тебя образование? — поинтересовалась домработница.

— Консерватория. Я работала преподавателем в музыкальной школе.

— Знакомо… — снова усмехнулась Александра. — Прошлая нянька у девочек была инженер, а позапрошлая — врачиха.

— И что же случилось? Почему они не стали работать?

— Комплексы! «Как это я, вся из себя такая образованная, буду прогибаться? Тыры-пыры!..»

— А надо прогибаться? — уточнила Виктория.

Александра взглянула на нее с интересом. Как бы оценивая.

— Нет. Прогибаться не надо. Надо играть.

— Как это?

— Так. Строго по Шекспиру: «Вся жизнь — театр». Помнишь? Так вот. Сегодня тебе жизнь дала роль студентки консерватории, ты ее играешь как можешь, ибо она тебе нравится. Завтра досталась роль учительницы музыки. Ты и эту роль стараешься полюбить.

— А завтра мне придется торговать на рынке, — подсказала Виктория.

— Так вот и станешь играть торговку. Играть, заметь, а не становиться ею. Сыграла, сложила роль в сумку, и всего-то. И осталась сама собой.

— А сейчас я должна, значит, играть роль гувернантки?

— А чем плоха эта роль? Постарайся сделать ее привлекательной для себя. А в душе помнить, что гувернантка — это твоя сегодняшняя роль. И чем лучше ты ее сыграешь, тем больше успех. Вот у нас в театре есть одна актриса, она, по-моему, сама не помнит, сколько ей лет. Но выглядит — надо отдать ей должное. Всю жизнь играла аристократок. А тут ей досталась роль бомжихи. Американской, правда, но — бомжихи. Так вот она такой костюмчик себе придумала, так она эту роль свою обжила со вкусом… Зал ее полчаса не отпускает.

— Значит, ты — актриса? — догадалась Виктория.

Александра кивнула и выключила пылесос. Актриса подрабатывает домработницей! Сей факт несколько ошарашил Викторию. Только сию минуту она поняла наконец, что привлекло ее в Александре — глаза с хитроватым умным прищуром, наблюдательные и ироничные. Глаза актрисы.

— Я два раза в неделю прихожу, — охотно рассказывала Александра, двигая мебель. — Это позволяет мне играть на сцене. Мы ведь больные. Хлебом не корми, дай поиграть.

Александра все больше располагала к себе Викторию. Сама от себя не ожидая, Вика выложила новой знакомой свою проблему — предстоял поход с девочками за одеждой, а она не представляет, что им покупать. Александра, не переставая вытирать пыль, вернулась в малую гостиную, влезла на стул и достала из шкафа кипу журналов. Шустро перелистав, она отобрала с десяток и протянула Вике.

— Хозяйка все делает по журналам. У нее своего вкуса как бы.., не хватает, И она, мягко говоря, слизывает то, что придумали другие. И очень неплохо получается. Вот эта гостиная, например.

Александра открыла один из журналов, и Вика увидела фотографию интерьера Марининой малой гостиной.

— Тютелька в тютельку. Даже вазочку такую отыскала. Викторию что-то царапнуло изнутри. Как ни крути, выходит, что она обсуждает свою подругу с ее прислугой?

С другой стороны, без помощи Александры действительно придется трудно. Не будешь же по каждой мелочи беспокоить Марину… Вика принялась листать журналы, отыскивая детские странички.

— Она и одевается по журналам. Вплоть до пуговиц и аксессуаров, — продолжала домработница. — Так старается, бедняжка, соответствовать…

— Соответствовать чему?

— Мужу. И обществу, которое его окружает. Он потомственный адвокат, там несколько поколений фундамент создавали. И манеры, и осанка…

— Напыщенный индюк! — вырвалось у Виктории. Так ей за Марину обидно стало.

— Весьма точное замечание, — согласилась Александра, брызгая водой на цветы. — Но там вся семья такая. Нет, вру. Как и в любой семье — и там не без урода.

— Что, уголовник кто-нибудь? — ужаснулась Вика.

Александра секунду смотрела на нее так, будто собиралась чихнуть, а потом взорвалась смехом.

— Вот было б здорово! — хохотала она. — В семейке адвокатов — уголовник! У тебя, Вика, все в порядке с юмором. Вообще ты мне нравишься!

Наконец она просмеялась и закончила возиться с цветами.

— Нет, просто братец у него — протестант.

— По вере?

— По характеру. То, что в семье — норма, у него вызывает активный протест. Ты еще тут насмотришься, Виктория! Богатые тоже плачут!

Задвинув пылесос в кладовку, на ходу заматывая шарф, Александра умчалась на репетицию.

А завтра была суббота. Насмотревшись журналов мод, Виктория повезла девочек по магазинам. В первом же бутике, куда дети ее притащили, цены подействовали на Викторию подобно шоковой терапии. Ей сразу захотелось выйти на воздух. Но Карина крепко держала ее за руку, а Рената уверенно прошествовала к контейнерам с одеждой. Маринины дети чувствовали здесь себя хозяевами. Как, впрочем, и везде. Усилием воли Виктория заставила себя углубиться в мир детских вещей.

К обеду они вернулись домой, нагруженные детскими тряпками. Когда она понесла хозяину чеки за покупки, у нее громко стучало сердце. Она волновалась, как когда-то давно, на вступительном экзамене в консерваторию.

Девочки уже наряжались у себя в детской, повизгивая от восторга.

— Вот.., мы купили самое необходимое, — промямлила Виктория.

И хоть очень старалась говорить ровно, получилось у нее все же виновато, будто она все деньги потратила на себя.

Хозяин принял протянутый ею чек, покрутил его в пальцах, будто не понимая, что с ним делать, и рассеянно взглянул на Викторию. Он явно был занят своими мыслями, и она его отвлекла. Виктория подавила готовый вырваться наружу нервный вздох. В кабинет влетели девочки.

— Я первая, я первая! — пищала Карина, с силой отталкивая сестру.

— Нет, я, я старше!

Наконец обе встали перед отцом, демонстрируя наряды, и, сияя глазами, ждали оценки.

Макс хмыкнул. Виктория тревожно затрепетала. А если ему не понравится? Швырнет, пожалуй, ей эти тряпки в лицо да еще отчитает как школьницу.

Девочки начали притопывать от нетерпения.

— Шикарно… — наконец протянул он, пряча в глазах иронию.

Сестры с визгом вылетели в гостиную. Теперь он обратил свои ореховые очи на Викторию. Они уже успели утратить иронию. В них не осталось ничего.

— Ну, если в этих нарядах их не выгонят с уроков, считайте, что вы с задачей справились.

И, выбросив чек в мусорную корзину, Макс углубился в текст на мониторе компьютера. Виктория поняла, что с ней разговор окончен, и вышла. Это надо же! Она так переживала тряслась, тысячу раз заставила девчонок примерять, подбирала, чтобы подходило по цвету, чтобы все сочеталось, чтобы можно было комбинировать! А он! «Если не выгонят с уроков..»

Мрачный, циничный тип! Сухарь! Сноб! Кого он из себя корчит? Виктория кипела. Она уже успела забыть, что внутренне готовила себя и к более худшему варианту. Теперь она гремела кастрюлями фирмы «Цептер» так, что могла грохотом поднять мертвого. Но только не в Марининой квартире. По крайней мере Макс в кабинете слышать ее не мог. «Инженерша работала и врачиха, — кипятилась она. — И ни одна не выдержала! Еще бы! Тут крутись как заводная, всеми талантами обладай, а тебе и слова доброго не скажут!»

Вика неловко повернулась, сковородка выпрыгнула из рук, крутанулась и рухнула вниз. Приземлилась в аккурат на ноге.

— У-у!.. — взвыла Вика, прыгая на одной ноге и захватив свободной рукой ушибленный палец. — У, чертовщина собачья!

Вика и застыла в этой же позе, заметив в дверях Макса. Он с живым интересом наблюдал за ней.

— Надо же! — произнес он. — А я уж решил, что вы всегда такая.., замороженная.

Его губы нехотя искривились в усмешке, и Вика поняла, что почти ненавидит его.

* * *

— Значит, с девочками ты нашла общий язык, — заключила Марина. — Это меня радует. Но этого мало. Теперь главное — Макс.

Они сидели в больничном сквере. Солнце лениво пригревало, заставляя щуриться. Настроение напрашивалось благодушное. Но при последних словах Марины оно, как в пластилиновом мультике, мгновенно поменяло форму и превратилось из незлобивой медузы в колючего нахохленного ежика. Вика нахмурилась.

— Он тебе не нравится? — догадалась Марина.

«Мягко сказано: не нравится», — подумала Вика, отворачиваясь от солнца.

— Ты должна попытаться понять его. Он раздражен тем, что ему приходится решать все эти бытовые дела. Раньше все было на мне, считалось, что я не работаю. Теперь он понимает, сколько всего на мне держалось. Его мучит чувство вины. Но поскольку он этого не осознает, старается найти виноватого. Понимаешь?

Вика недоверчиво молчала. На виноватого Макс мало походил. Вряд ли его мучает что-то подобное… Марина продолжала искать мужу оправдание:

— Он ждет, что ты, как и две предыдущие гувернантки, сбежишь. Тогда мысль о том, что он держал жену в черном теле, подтвердится. Тогда он вообще сникнет. А если он увидит, что ты прекрасно со всем справляешься, то он успокоится. Он просто перестанет придавать значение мелочам. Не будет придираться.

— Сомневаюсь… — возразила Вика. — Мне кажется, он получает удовольствие, демонстрируя свое превосходство.

— Ты преувеличиваешь, — мягко возразила Марина. — Макс, конечно, сложный человек, но я думаю, тебе пора начать.

— Начать — что?! — Вика вытаращила глаза на подругу. — Что я должна начать, по-твоему? Соблазнять твоего мужа? Марина, я понимаю, ты плохо себя чувствуешь, но ведь ты в своем уме! Больше всего я хочу, чтобы ты поправилась. Я согласилась поработать у тебя, побыть с детьми, пока ты в больнице. Но соблазнять мужа своей подруги? Живой подруги! — подчеркнула она и замолчала. А после паузы добавила:

— Да и не умею я…

Марина будто только этого и ждала. Она чуть заметно улыбнулась и подвинулась поближе к Виктории.

— Вика, миленькая, на самом деле это не так уж сложно. Для начала нужно выбрать удачный стиль в одежде, подобрать духи, чтобы был свой аромат, ну и тому подобное. В этом, конечно, трудно соблазнить мужчину… — Марина потрогала поясок Викиного видавшего виды плаща.

— Да уж…

— Кстати, те деньги, которые я тебе дала.., они что, так и лежат?

Вика кивнула.

— Ты что, их про черный день бережешь?

— Я их пока еще не заработала, — буркнула Вика.

— Глупости. Это аванс. Завтра поезжай и купи себе что-нибудь для работы. Две-три блузки, юбочку. Да не на барахолку к вьетнамцам, а в торговый центр. И не стесняйся к продавцам обращаться, они для того и стоят там.

Вика молчала. Настроение было мрачнее некуда. Самое плохое то, что она находилась в неравном положении по отношению к Марине. Вика не могла жестко возразить ей. Приходилось молча глотать все ее идеи.

— Возможно, мне действительно следует обновить гардероб, — пробормотала Вика. — Твои дочери весьма придирчивы в отношении одежды.

— О да… — с тихим обожанием в голосе согласилась Марина. — Этого у них не отнять. Кстати, ты их уже сопровождала в спортивный комплекс?

Вика кивнула.

— Так вот, Викуша, пока не забыла… У меня там абонемент оплачен до сентября. Макс поторопился и оплатил его вперед. Ну и я подумала: что деньгам зря пропадать? Я позвоню и скажу, что вместо меня станешь заниматься ты.

— Я?! Спортивными танцами?

— Не только танцами, но и на тренажерах. Там у меня личный тренер, он тебе все подберет. Все равно ведь время теряешь, девочек дожидаясь.

Вике стало горячо внутри, но возразить было нечего. Конечно, ей не повредят занятия спортом. Конечно, она все сделает, о чем просит Марина… О Боже, что она делает? Во что позволила себя втянуть?

* * *

Утром, проводив девочек в школу, Вика отправилась по магазинам. До занятий в автошколе у нее оставалось часа полтора, и если «не растекаться мыслью по древу», то можно успеть что-то купить. Вика без особого энтузиазма бродила по огромному универмагу, поделенному на стеклянные секции. Когда продавщицы атаковали ее, натренированно сияя улыбками, Вика шустро выруливала из отдела. Наконец она взмокла от своих магазинных переживаний, а до занятий в автошколе осталось всего ничего. Вика зашла в кафетерий и купила себе кофе с пирожными. Пирожных взяла два — заварное и корзиночку. Обычно, когда Вика волновалась, ее неудержимо тянуло на сладкое.

«Ну и пусть еще больше растолстею, — угрюмо думала она, откусывая заварное, — кого это волнует?» Марина виделась ей наивной барышней, далекой от жизни. Кому может прийти в голову, что такого сноба, как Макс, может заинтересовать женщина типа Вики? Утопия! И слава Богу. Представить себя в роли Максовой жены было еще труднее. А вот в новой работе Вика уже научилась находить приятные моменты…

Когда Вика доела заварное, настроение ее слегка выровнялось. Все-таки что ни говори, а купить себе пару-другую обновок всегда приятно. Даже если повод для этого такой.., странный. Ну почему она делает из всего проблему? Здесь, в этом огромном городе, в этом магазине, ее никто не знает. Никому нет дела до ее переживаний и ее комплексов. В конце концов, она может сыграть сейчас любую роль, как советовала Александра. Что она теряет?

Подгоняя и подбадривая себя подобным образом, Вика покончила с корзиночкой и решительно поднялась. Она двигалась по пространству, разбитому на стеклянные квадраты, как ленивая тигрица, снисходительно взирающая на своих мелких собратьев по джунглям. Наконец территория была осмотрена, объект выбран. Вика вплыла в магазинчик подобно полной луне на небосклоне. Махонький худосочный продавец в очках вынырнул навстречу из-за вентилятора. Вика расправила грудь и с шумом втянула ноздрями воздух. Продавец в немом ожидании уставился на покупательницу. Вика чувствовала, как он оценивает ее. Стоит ли перед такой и расшаркиваться-то? Он так и шарил глазами по ее плащу, обшарпанным туфлям и видавшей виды сумке.

Как бы не так! Вика не собиралась подыгрывать этому недотепе. Сегодня она царица. Клеопатра. Екатерина Вторая. Кто там еще? Царственным жестом Виктория стянула с себя плащ и небрежно бросила в руки продавцу. Тот машинально (а что ему еще оставалось?) вцепился в него, продолжая снизу вверх смотреть на покупательницу.

— Милок… — Она так и сказала: милок. Когда сумело просочиться в ее лексикон это пошловатое «милок»? — Милок, будьте добры… Я надеюсь, в вашей лавочке найдется что-нибудь для такой представительной дамы, как я?

Продавец сглотнул, с трудом продвигая по пищеводу ее мудреную тираду, а Виктория, скользнув взглядом поверх него, прошествовала в глубь «лавочки».

— , Что именно вас интересует? — наконец очнулся махонький. — Костюм для офиса, прогулочный комплект для уик-энда, вечернее платье, спортивный комплект?..

— Вот! — остановила она его и выставила в его направлении указательный палец. — Веселенький костюмчик для занятий в спортивном комплексе. Это — раз.

Продавец вытянулся, словно проткнутый ее пальцем, и напряг лицо. В следующее мгновение он уже летел вместе с ее плащом к полкам слева, движениями заправского факира извлекая из скопища тряпья цветные трикотажные вещи и кидая на стол перед Викторией. Она, критически прищурившись, брала их на прицел своих глаз.

— Вот это и это! — выстрелила она указательным пальцем и бросила в продавца свою сумку. Он поймал ее, как профессиональный баскетболист. Виктория облачилась в комплект, уже окончательно войдя в роль. Она — состоятельная дама, сознательно маскирующаяся под этакую «серую мышь». Чтобы никто ей не докучал. Продавец, конечно же, «догадался», кто перед ним. Он томился за пределами кабинки, трепетно обнимая ее потертую сумку.

И вот она выплыла из кабинки в полосатых велосипедках и небесно-голубой футболке так, как если бы на ней было вечернее платье от Версаче. Продавец издал всхлип.

— О-о… — промычал он, закатывая глаза. — О-о…

— Сама вижу, что хорошо, — остановила его Вика. — Беру. Еще я хотела бы что-нибудь для дома.

Махонький напрягся. У него вспотели очки.

Дама явно не из простых, а из тех, что с претензиями.

— Халатик? Пеньюар? Пижамку? — залепетал он, прогибаясь, словно Викина сумка тянула его к земле.

— Никаких халатов, — остановила Вика и устремила глаза к полкам. — Это должно быть как бы для дома и в то же время…

Она не знала, что ей надо. Положа руку на сердце — ну не знала! В чем должна ходить гувернантка? Нет, ну, конечно, типичная гувернантка — понятно. Скромно и ненавязчиво. Белая блузка, серая юбка. Но гувернантка с той задачей, которую поставила перед ней хозяйка?..

— Вещь должна быть одновременно скромной.., и нескромной! — выпалила Вика и подмигнула махонькому. Пусть шевелит мозгами.

Продавец судорожно вздохнул.

— Что-то сексуальное? — осторожно предположил он.

— Вот именно, — согласилась Вика и сделала «пуленепробиваемое» лицо.

Это выражение должно было означать полное неприятие какой бы то ни было фамильярности. Продавец понял. Он метнулся к контейнерам, прижав к груди Викину сумку. От плаща он заблаговременно избавился, повесив его в соседней кабинке.

…Сколько Вика себя помнит — ей не приходилось в жизни потратить такое количество времени на примерку нарядов. Она пропустила занятие в автошколе — дело того стоило. Вика вошла во вкус. В течение часа «махонький» не отходил от нее, чуть ли не застегивая на ней пуговицы. Некоторые наряды вызывали у Вики непонятную ухмылку. Например, лимонная блуза, сконструированная будто специально для ее случая. Скромно застегнутая у ворота на три пуговки, ниже она удостаивалась вырезом на груди в виде сердечка и открывала для обозрения некоторую часть обычно скрытых под блузкой прелестей. Из проснувшегося вдруг озорства Вика купила и эту блузку. Она покинула магазин в приподнятом настроении. Несла пакет с вещами, которые купила для себя. Мало того — в кармане ее допотопного плаща лежала фирменная карточка магазина, по которой ей, Вике, полагалась впредь скидка, поскольку она была признана почетной покупательницей сезона.

Своеобразная «мисс Весна». Она шла, созерцая свое отражение в отмытых витринах, и улыбалась себе самой. Нет, она сейчас видела не ту лохматую тетеньку в сером зашмыганном плаще, которую, собственно, и отражали витрины. Она видела себя другую, на людных улицах Парижа, в кокетливой шляпке с вуалью, в сногсшибательном наряде от Валентино, с крохотной невесомой сумочкой через плечо, с зонтиком… Вот именно: с длинным изящным зонтиком, ручка которого так приятно изгибается в ладони…

Вика шла по улице в своем собственном ритме, вопреки ритму толпы. Центр города, деловая его часть, где она сейчас находилась, с ее суетой и нервозностью не мешала Вике, Она жила своей, ей одной ведомой жизнью. Она намеренно, но без особых с ее стороны усилий не замечала хмурых, озабоченных лиц. Не слышала отрывистых сленговых фраз, на ходу бросаемых в вездесущие мобильники. Зато она слышала звучащую сладкой музыкой приятную грассирующую речь парижан на улице Риволи, она ловила носом аромат французских духов, витающих в воздухе, она ощущала на губах привкус жареных каштанов…

— Послушайте! Что вы тут делаете в этот час?

Холодный, как струя воды из-под крана, голос хозяина заставил ее вздрогнуть и внутренне сжаться. Но внешне она все еще оставалась там, в Париже, стояла, мечтательно вздернув нос, глядя затуманенным взором в глаза хозяину.

— Насколько я помню, у вас сейчас уроки вождения в автошколе, — холодно напомнил он, засовывая руки в карманы брюк. Его дорогой костюм отливал глянцем цвета листьев дикого винограда. Ореховые глаза на солнце выглядели янтарными.

Вика зажмурилась, потрясла головой и вернулась в реальность. На нее немедленно обрушился шум улицы с визгом тормозов, звонками трамваев, гомоном толпы и тошнотворным запахом жаренных в горелом масле беляшей.

— Вы что же, прогуливаете занятия? — Хозяин прищурился. Он был готов вылить на нее лавину обвинений… Вика тряхнула волосами и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не прогуливаю. Я гуляю! — с достоинством проговорила она и с вызовом уставилась на него. Янтарь в глазах хозяина начал плавиться и закипать. Макс оглянулся, словно ища поддержки, и Вика заметила, что хозяин не один. Невдалеке стоял мужчина, постукивая по колену газетой, и наблюдал за инцидентом. Этот тип показался неуместным рядом с хозяином. Нет, мужчина выглядел вполне нормальным, и при других обстоятельствах Вика, возможно, не обратила бы внимания на незнакомца, но… Странный тип был похож на хозяина! Но! Эта похожесть была более сродни карикатуре, чем портрету. Это был живой дружеский шарж на Макса.

— Вот, братец, познакомься: это наша новая Мэри Поппинс.

«Ага! — сообразила Виктория. — Это мистер Протестант собственной персоной. Тот самый „урод“ в семье. Братец».

И лицо ее само собой разъехалось в улыбке. Она протянула руку Протестанту. Тот картинно изогнулся и.., поцеловал ее пальцы. Вика не подготовилась к такой выходке и потому с неподдельным интересом воззрилась на него.

— Ни Кита, — раздельно, делая ударение на последнем слоге, представился тот.

— Это как ни шиша? — догадалась Виктория.

— Вот именно. Поэтому любящие племянницы называют меня просто Кит. Чтобы в имени не звучало отрицания.

— Виктория.

— Вик-то-рия… — повторил Кит и многозначительно взглянул на брата.

Тот слегка поморщился. Поведение брата его заметно коробило. И все-таки как они похожи! И до чего похожесть эта странная, что просто выпячивает различность этих двух типов. Такой феномен встречался Виктории впервые. Кит был того же роста, что и Макс, у него были того же оттенка волосы, только… Те, да не те! У Макса прическа тщательно уложена, волосы как бы построены в ряды — попробуй выбейся! Тебя тут же гелем прилижут, и ни-ни! У Кита волосы были пущены в свободный полет и выглядели небрежно, как, собственно, и весь он. Дорогие, но старые джинсы, потертые на коленках, распахнутая замшевая куртка, из-под которой топорщится рубашка. Шнурок от кроссовки развязался и подметал асфальт. Весь облик Никиты являлся немым вызовом застегнутому на все пуговицы Максу — его галстуку, его сверкающим ботинкам, его янтарным в золоте запонкам, холодному выражению лица. Особенно лица. Все черты у Никиты были те же, что и у Макса, только резче, ярче и выразительнее. — Словно Никиту художник обвел контрастным контуром в завершение работы, а Макса — забыл. На резко очерченном живом лице Никиты сидели как два прицела, готовых к выстрелу, глаза. Если вам когда-нибудь доводилось наблюдать за птицами, например, грачами, то вы наверняка вспомните эти внимательные умные глаза, которые видят далеко и четко. Вы приближаетесь, птица еще не сделала никаких движений, она шарит клювом в траве, а глаза уже косят в вашу сторону, изучают вас. Под взглядом Никиты Виктория невольно почувствовала себя вывернутой наизнанку. Ей захотелось уйти. Макс взял ее за локоть и увел на полшага в сторону. Чтобы, как поняла Виктория, отчитать без присутствия третьего лица. Но «лицо» присутствовало — Вика спиной это почувствовала.

— Надеюсь, вы понимаете, уважаемая Виктория, что вам предстоит возить в автомобиле детей! Детей, а не картошку! Я ясно выражаюсь?

— Я все понимаю. Я…

— Нет, дорогая моя, вы, вероятно, не совсем понимаете, если позволяете себе прогуливать занятия. Конечно, инструктору все равно. Ему платят деньги, и он доволен. Но мне не все равно! И я не позволю…

Вике нечего было возразить и предстояло пролепетать банальное «Я больше не буду», но этот грачиный глаз Протестанта косил в ее сторону с любопытством, а четко очерченный чувственный рот уже готовился искривиться в усмешке.

— Я учту ваши замечания! — сухо отчеканила она и покосилась на братца.

Он отвернулся, задрав голову в небо. Его явно веселила ситуация. Макс рассвирепел от ее ответа. Он снова развел руками и ударил себя по бокам. Но произнести ничего не успел.

— Я могу идти? — поинтересовалась Виктория.

— Да, конечно, — процедил он, и уже когда она медленно удалялась, чувствуя между лопаток два черных прицела, Макс нашел предлог, чтобы окликнуть ее. Вика неторопливо развернулась. — Приготовьте, будьте Добры, к вечеру постель для моего брата. Он будет у нас ночевать. В малой гостиной.

— Непременно, — ответила Виктория и с достоинством прошествовала к остановке.

Глава 6

— Что ты там опять натворила?

Звонила Марина. Вика покосилась на часы. Надо же! Успел нажаловаться жене! Похоже, он шага ступить не может без Марины.

— Выбирала себе тряпки и опоздала в автошколу, — пробурчала Виктория в трубку радиотелефона. — Я тебя предупреждала: в магазине я себя чувствую как в чужом огороде — не могу быстро сориентироваться.

— Ничего страшного не произошло. Просто запомни это — место, где столкнулась с Максом. Там находится его адвокатское бюро. В следующий раз обходи это место стороной.

— Постараюсь, — пообещала Вика, поражаясь тому, что успела в подробностях рассмотреть Максова брата и умудрилась не заметить табличку с обозначением офиса. Хуже того — она не запомнил это место. Она ведь была в это время в Париже, на улице Риволи.

— Ну ты хоть купила что-нибудь?

— Купила, — вздохнула Виктория и покосилась на разбросанные по кровати тряпки. Разве она отважится показаться в этом перед хозяином? Легче голой выступать в стриптиз-клубе. Там хоть тебя никто не смеряет ледяным взглядом и не примется отчитывать как школьницу. Марина что-то подробно вещала ей в трубку, но Виктория думала о своем. Одна мысль о том, что она должна напялить на себя лимонную блузку с сердечком впереди и предстать перед хозяином, вызывала у нее ужас.

Марина выцарапала у подруги обещание не робеть и положила трубку. Вика еще некоторое время постояла, прижимая трубку к груди и обреченно глядя на себя в зеркало. Одно дело — размечтаться, поддавшись минуте, разыграть перед простоватым продавцом светскую львицу. Другое дело — ломать комедию перед Марининым мужем. Из тяжелой задумчивости ее вывел приход Александры. Вернее, не приход, а прилет. Ибо актриса впорхнула, по своему обыкновению, на лету выпрыгнула из сапог и вцепилась в пылесос. «Пора собираться за девочками, — вспомнила Вика. — А так хочется поболтать с Александрой!»

Вика уже стояла в плаще, когда Александра закончила убирать кабинет.

— Ты что сегодня такая хмурая? — поинтересовалась домработница.

— Знаешь, я совершенно деревенею, когда приходится общаться с хозяином, — призналась Вика.

Актриса вышла в коридор. То, что она оставила в покое пылесос, Вику несколько взбодрило.

— Ты не правильно к нему пристроилась.

— Что?

— У нас, актеров, есть такое понятие — «пристройка». Вот например, ты собираешься пойти к начальнику попросить что-то для себя.

— Ну?

— Вошла и сначала смотришь, в каком он настроении. И пристраиваешься к его настроению. Если добрый — в одном тоне разговариваешь, если злой — в другом.

— По-моему, — наш хозяин всегда в плохом настроении.

— Еще бы! Да ему так удобнее. Чтоб ты его боялась. Он тебя раскусил.

— Все равно не понимаю. Что я не правильно сделала?

— В жизни у нас сплошные пристройки. Порой бывает — с самого начала не правильно к человеку пристроишься, и все. Так и будешь мучиться.

— Ничего себе!

— Ну вот представь, ты на вокзале. Ищешь кого-то. Обращаешься к буфетчице, милиционеру, к бомжу. Со всеми будешь одинаково разговаривать?

— Наверное, нет.

— Вот именно. К кому-то пристроишься «сверху», будешь говорить снисходительно, с достоинством. А кому-то будешь в глаза заглядывать. Это пристройка «снизу». А с кем-то наравне.

— Что же мне, можно перестроиться?

— Можно, только это нужно быстро сделать. А если затянешь, а потом вдруг сделаешь, это будет воспринято как хамство. Уяснила?

Виктория пожала плечами. Александра только руками всплеснула:

— Господи! Она еще мнется! Да ты должна сделать так, чтобы это он к тебе пристраивался, поняла? Тебя ведь его жена нашла! Не он. Не дрейфь! Ишь нашли рабыню Изауру! Ты у них днюешь и ночуешь, никакой личной жизни. Крепостное право какое-то. Дождешься, он тебя на конюшие начнет пороть!

Вечером, после спорткомплекса и прогулки, Вика мыла девочек в ванной. Именно в эти часы общения с детьми Виктория могла побыть сама собой. Напряжение таяло без следа, ощущение покоя и радости заполняло ее. Девочки нравились обе — каждая по-своему. Обаятельная малышка Карина умиляла своей нарочитой взрослостью и одновременно шаловливостью. Рената была интересна любознательностью и разнообразием внутреннего мира.

Вику трогала тень печали, затаившаяся в глазах старшей девочки, и она всячески старалась разогнать эту тень.

Пока Виктория занималась Кариной, Рената стояла рядом и держала полотенца. Когда подошла очередь Ренаты, Карина, уже тщательно вытертая, одетая в пижаму, прыгала на одной ноге и норовила подцепить на ладошку кусочек пены.

— Уйди, Карина! — ругалась Рената, норовя полностью завладеть вниманием Виктории. Ей хотелось поделиться впечатлениями дня, но, пока сестра рядом, это практически невозможно. Эта болтушка не даст сказать ни слова. Сама-то уже выложила все сегодняшние новости и пересказывала вчерашние.

— Карина, детка, ты сумеешь найти в шкафу пижаму Ренаты? — озабоченно поинтересовалась Виктория. — А то у меня руки мокрые.

Тон был выбран правильно — Карина, получив ответственное задание, серьезно кивнула и отправилась в детскую.

— Мне ужасно интересно, чем закончилась вчерашняя эпопея с записками? — шепнула Виктория, и лицо Ренаты просияло.

— Сейчас расскажу!

Наслушавшись Ренаткиных школьных историй, вымыв девочек и уложив их спать, Виктория решила сполоснуться сама. Едва она влезла в ванну, услышала шум в коридоре, голоса — пришел хозяин со своим гостем. Виктория одеревенела прямо в ванне. Еще больше ее сковало, когда она поняла, что они прошли на кухню и расположились там.

В ванной горел только настенный светильник с матовыми стеклами, так что с кухни совершенно не видно, что здесь кто-то есть. А поскольку Виктория сидела в мыльной пене совершенно деревянная и не производила звуков, то и догадаться, что она там, никто не мог. В кухне хлопнули холодильником, звякнула посуда. Она в ужасе подняла глаза к потолку: окно, выходящее из ванной в кухню, было приоткрыто! Виктория обречена теперь сидеть в ванне, пока эти двое не покинут кухню. Шевелиться и обнаруживать себя было поздно — теперь это будет выглядеть по меньшей мере смешно. А она не собирается давать этим типам повод смеяться над собой.

Из кухни потянуло кофе.

— Ты, конечно, можешь жить у меня сколько угодно, — услышала она голос хозяина. — Марины нет, а девочки будут рады. А когда остынешь…

Виктория расслышала сдавленный смешок Протестанта.

— Ты не понял, Макс. Я больше не вернусь к Наталье. Я ушел совсем.

— Ты что, серьезно? Да ты спятил!

— Не бери в голову. Это давно надо было сделать.

— Не могу поверить! Да это единственное, что ты сделал правильно — женился на Наталье. Если тебя что и примиряло с семьей, то это твоя жена.

— О да, тут я согласен — она больше ваша, чем я.

Протестант захохотал, он даже поперхнулся — так брат его развеселил. Макс что-то пробурчал себе под нос.

Виктория подобрала коленки к подбородку, вытянула шею. Ей стало интересно.

— Ну, допустим, ты оставишь Наталью. Но как.., где ты будешь жить? — поинтересовался Макс и тут же уточнил:

— Я имею в виду потом, не сейчас.

— Я тебя понял.

Из кухни потянуло дымком — там курили.

— Я собираюсь заняться дедовым домом. Кстати, ты не надумал продавать свою половину?

— Дедов дом? Ты серьезно? Запрешься в эту глушь?

Что-то шумно передвинули на столе. Виктория начала мерзнуть, но включить горячую воду не решилась. Интересно получилось бы, если б в разгар разговора эти двое услышали в ванной журчание воды.

— Датам, наверное, летучие мыши поселились. Там ведь практически не жил никто.

— Теперь стану жить я.

— У меня пет слов! — Макс шумно поднялся, отодвинул стул.

Виктория не слышала, что ответил Кит, но с облегчением убедилась, что братья покидают кухню. Их голоса недолго доносились из гостиной, а затем все звуки поглотил кабинет. Стуча зубами, она вылезла из ванны и завернулась в полотенце. На цыпочках пробралась к себе и залезла под одеяло. Когда уже проваливалась в сон, услышала скрип дивана в малой гостиной, недолгую возню за стеной, и в приоткрытую дверь ее комнаты вполз чужой запах. Резко обозначенный, как и его хозяин. Запах кожи, сигарет и бензина. Виктория повела носом — так и есть, бензина. Ну и соседство! Вскоре Протестант ровно засопел, зато сон Виктории растворился, как и не было. Она ворочалась, переживая внезапное вторжение. Почему-то она приняла сторону хозяина и тоже осуждала Протестанта. Она сразу отнесла его к тем людям, которые любят выпендриваться по поводу и без повода.

Утром она проснулась от шума в малой гостиной. Хрипловатый голос Протестанта смешивался с повизгиванием Ренаты и хохотом Карины. Виктория поднялась и стала приводить себя в порядок. Настроение было паршивое, и хотелось поворчать. Присутствие нового лица создавало для нее большие неудобства. Чтобы выйти умыться и по другим своим делам, она должна пройти через малую гостиную. В конце концов, Макс мог бы разместить своего родственника и в большой гостиной или же отдать ему свой кабинет. Но вероятно, родственные чувства столь «сильны», что чем дальше друг от друга, тем лучше. А такие мелочи, как соседство малой гостиной с комнатой гувернантки, в расчет не берутся. Зачем? Виктория со злостью выгладила новую лимонную блузку и юбку с разрезом на боку. Нацепив все это на себя, решительно взглянула в зеркало. Не обращая внимания на зверское выражение лица, подобрала волосы заколкой и открыла дверь.

— Дядя Кит, побудь слоном! — кричали девочки в два голоса.

Малая гостиная оказалась перевернутой вверх дном. На полу валялись диванные подушки, плед, вещи Протестанта. Сам он в одних джинсах и босиком бегал на четвереньках из детской в гостиную и назад, а девочки носились за ним, пытаясь оседлать. Вероятно, он изображал бешеного мустанга. «Похож!» — с ядом подумала Виктория. Но его настоятельно упрашивали стать слоном.

— Доброе утро, Виктория Викторовна! — прокричали девочки, проносясь мимо нее.

— Доброе утро, — ответила Виктория, не без интереса созерцая происходящее.

— Бонжур, мадам!.. — Мустанг остановился на пороге, ничуть не смутившись, тряхнул головой и.., превратился в слона! Девочки с готовностью оседлали его, и процессия прошествовала мимо.

Бессовестно окинув Викторию своими шоколадными глазами, нагло играя мускулами голого торса, Протестант провез сестер в детскую. Виктория рванула прочь из гостиной и в коридоре чуть не сшибла хозяина.

— Хотите кофе? — изобразив самую сладкую улыбку на лице, спросила она.

— Не откажусь, — буркнул Макс, заглядывая через ее плечо в детскую. Но процессия уже скрылась там и, вероятно, неторопливо шествовала по улицам знойной и душной Индии.

Пока хозяин плескался в ванной, Виктория орудовала кофемолкой. Технику она освоила и теперь управлялась со всеми этими штучками даже не без некоторого изящества. Она сварила кофе для Макса, как ее учила Марина. Неторопливо поставила на стол чашку, вазочку с печеньем, сливочник и сахарницу. Она стойко выдержала пристальный взгляд хозяина, когда наливала ему кофе.

На лице ее тщательно была нарисована безмятежность. Она даже мурлыкала себе под нос негромко. Хозяин пил кофе и поглядывал на нее. Изучал ее новый имидж. Пристраивался, как говорила Александра. Почему-то присутствие в квартире Протестанта непонятным образом разряжало обстановку. Виктория впервые не чувствовала себя скованной в присутствии хозяина. И она догадывалась почему!

Если Макс считает ее деревенщиной, недотепой и вообще сумасшедшей, то кто он сам, имея такого брата? Его родственник Никитушка даст ей сто очков вперед! Виктории до него ого-го как далеко… Так что нечего зря время тратить на комплексы.

— Послушайте, Виктория, — с ноткой некоторого замешательства заговорил Макс, наблюдая, как она протирает стаканы. — Мой брат поживет у нас какое-то время…

— Прекрасно.

— В отличие от меня он, наверное, будет обедать дома. И ужинать.

— Замечательно.

— Конечно, вы не обязаны готовить для него… — Чувствовалось, что подобный топ был для Макса внове и он с трудом в него попадал. — И он мог бы сам что-нибудь себе готовить, но…

— Что вы! Мне совсем не трудно. Все равно я ведь готовлю для девочек и для себя.

— Правда? Вы меня очень обяжете. А то я опасаюсь, что брат по рассеянности устроит пожар.

Последнюю фразу Макс произнес безо всякого напряжения и с явным облегчением отодвинул чашку. Он вышел из кухни, в ту же минуту забыв о Виктории, о брате и обо всем домашнем. У Вики возникло ощущение, что он сложил их всех в ящик своего стола и с шумом задвинул туда безо всякого сожаления. Она невольно оглянулась, чтобы проверить свое ощущение, когда он в облаке дорогого парфюма наводил последний глянец на ботинках. Макс аккуратно прикрыл за собой дверь, ни разу не обернувшись.

Сложные мысли копошились в голове гувернантки, но все они моментально вылетели оттуда, едва она обернулась, чтобы позвать девочек к завтраку: грачиный глаз Протестанта насмешливо косил в ее сторону!

Глава 7

Приглашение на юбилей театра, в котором работала Александра, получили все, начиная с Карины и кончая Протестантом. По настоянию Марины Вика сходила к ее личному парикмахеру и подстриглась. Теперь она то и дело натыкалась в зеркале на свое новое отражение. Она не могла решить: идет ей стрижка или нет? Чувство неуверенности снова бесцеремонно занимало обжитое место в ее душе.

Театр был битком набит. После спектакля, когда Вика вывела детей в фойе, где должен был продолжаться праздник, лавина, вылившаяся из зала, чуть не потопила их и не разбросала как щепки. Вика подхватила Карину на руки, а Ренату держала глазами. Сначала она не обратила внимания, что девочки кому-то усиленно машут. Углядели кого-то знакомого в толпе. А когда народ понемногу рассеялся, заполнив собой ниши и кулуары, она поняла, кого увидели девочки. Здесь был Кит. Вел он себя довольно странно. На груди его болталась фотокамера с огромным объективом, а в правой руке имелась еще одна. Он неторопливо бродил средь толпы, лениво и скептически (как со стороны казалось) рассматривал работы юных художников на стенах. Но! Его темный грачиный глаз хитро косил в сторону, и неожиданно вылетала вдруг рука с камерой. Ослепляя на миг свою жертву, включалась вспышка, жертва делала большие глаза, иногда даже вскрикивала от неожиданности. Кит смеялся. И плелся дальше…

«Рисуется», — неприязненно подумала Виктория и забыла о нем. Но Кит не замедлил напомнить о себе — ее тоже ослепила его вспышка. Вика нахмурилась и услышала откуда-то сбоку: «Бонжур, мадам!»

Выбросив длинную конечность с будто приросшей к ней камерой к потолку, Кит выстрелил вспышкой в Карину и Ренату, и те успели состроить в объектив потешные рожицы.

Щелкнув напоследок камерой, висевшей на животе, Протестант растворился в толпе.

— Некрасиво кривляться, — одернула Виктория своих воспитанниц.

— Мы позируем, — возразила Рената.

— Ваш дядя просто балуется. Разве вы не поняли? Мне кажется, у него и пленка давно кончилась в фотоаппарате.

— Балуется?! — Девочки в недоумении уставились на нее.

— Что вы, Виктория Викторовна, он совсем не балуется! — В глазах Ренаты мелькнуло осуждение.

— Дядя Кит — великий фотограф! — с обожанием поддержала сестру Карина. И отодвинулась от Виктории.

Вика не стала спорить. Разберись-ка в этих родственных отношениях. Всерьез заявление девочек она, конечно, принять не могла, но чтобы проверить ощущения, решила понаблюдать за Никитой. Толпа тусовалась. Все занимались тем, чем и положено заниматься в антракте, — дети пили лимонад и лопали пирожные, взрослые закусывали в буфете, собирались кучками. Журналисты брали интервью. Кит бродил среди тусовки и фотографировал. Но как! Он не искал удобных ракурсов, не присаживался на корточки и не пристраивался к освещению. Казалось, он вообще не думает о кадре. Он даже успевал потрепаться со знакомыми. Стоит так беззаботно, болтает, и вдруг откуда-то сбоку вылетает его рука с камерой, ничего не подозревающего человека, шедшего мимо по своим делам, ослепляет вспышка, снимок сделан. Фотограф, вполне довольный добычей, усмехается. Его длинная конечность с будто приросшим к ней фотоаппаратом вылетала то тут, то там, вызывая суматоху. Люди не подозревали, что являются объектами его внимания, и оставались естественными. Было полное впечатление, что Кит балуется, шалит, жонглирует своими камерами ради показухи. Как раз накануне Виктория с девочками смотрели телепередачу о животных. Там показывали хамелеона. Сидит он тихонько, окраска под цвет окружающей среды. Бабочка мимо летит, ни о чем не подозревает. Хамелеон не производит ни малейшего движения в ее сторону. Сидит себе и сидит. Но вот в мгновение ока его язык пулей выпрыгивает изо рта, разворачивается резинкой, длинным шнуром и хватает бабочку! Секунду спустя хамелеон сидит как ни в чем не бывало. Будто он ни при чем и бабочки не ел. Сейчас, в фойе театра, Вика поняла: Кит — хамелеон. А вся тусовка, включая ее, Викторию, — скопище разноцветных бабочек. Макс на юбилее театра так и не появился. А вечером пригласил ее к себе в кабинет. Виктория набрала в легкие побольше воздуху, расправила грудь, припудрила нос и поплыла в кабинет. Она решила не обращать внимания на косящий в ее сторону грачиный глаз Никиты. Кто он такой? По крайней мере ей нет до него никакого дела. Его чрезмерное любопытство — только признак невоспитанности.

Вика колыхнула бедром и невозмутимо прошествовала мимо Протестанта.

— Я слушаю вас! — Она остановилась перед Максом, сияя улыбкой.

Он оторвался от компьютера, с трудом соображая, зачем она явилась. Но Викторию это не выбило из седла. Она продолжала улыбаться, как именинница.

— Ах да! — Глаза его «включились». — Я хотел сказать, что завтра вы свободны. Девочек заберет к себе моя мать. На выходные. Да, и еще…

Виктория, ни слова не говоря, подбоченясь, продолжала смотреть на хозяина. Он выдвинул верхний ящик стола, порылся там и извлек из недр глянцевый белый листок.

— Вот. Это абонемент в филармонию. Жена сказала, что вам это может быть интересно.

Вика схватила абонемент, как заядлый филателист — редкую марку. Быстро проглотила взглядом название концерта. Ростропович! О Боже! Она впилась глазами в Макса:

— А вы пойдете?

— Нет, что вы! У меня важная встреча с клиентом. Отдыхайте.

Напоследок он изобразил вполне любезную улыбку.

Виктория выпорхнула из кабинета, двумя пальцами держа драгоценный абонемент.

В гостиной, едва прикрыв за собой дверь, она подпрыгнула. Замахала абонементом, как знаменем победы, едва подавив готовый вырваться наружу писк восторга. Ура! Она идет па Ростроповича! Все ее коллеги впадут в транс, когда узнают! Ее место в партере! Она… Виктория не выдержала — закружилась волчком на месте, взвыла не голосом, а нутром, так, что где-то в животе у нее что-то загудело и ухнуло. Изобразив руками только ей одной понятный кульбит, Вика наткнулась взором на изумленные шоколадные глаза Протестанта. Он сидел на полу в коридоре и откровенно наблюдал за ней. И улыбался. Помахав перед его носом листком абонемента, Вика протанцевала на кухню. Он молча проводил ее взглядом. Весь следующий день Вика бездельничала. Она часа три провела в салоне, занимаясь собственной внешностью. Потом пообедала пиццей в открытом кафе, побродила по пустынным залам художественного музея, прислушиваясь к тонко звенящему внутри ее предчувствию. Предвкушению праздника. Она приехала к филармонии за час до концерта. Сидела на скамейке в сквере, наблюдая за подъезжающими к парадному подъезду автомобилями, и фантазировала по поводу каждого вновь прибывшего лица. Потом, когда она сочла для себя приличным войти внутрь, прошла и, сдав в гардероб свой плащ, стала бродить по зеркальным залам и уютным кулуарам филармонии, наслаждаясь каждым мгновением пребывания в этих стенах.

Во время концерта Виктория забыла обо всем. Душа рождалась с первым звуком произведения и умирала с последним. Каждая мелодия вспугивала в ней рой ассоциаций и вызывала в воображении множество картин.

Концерт закончился поздно. Возвращаясь в полупустом трамвае домой, она все еще находилась во власти музыки. Когда она открывала своим ключом дверь, обрывки концерта витали где-то рядом, разбавляя чинную тишину элитного дома. Стараясь не шуметь в прихожей, Вика разделась при свете ночника и уже собралась пошарить в холодильнике, когда поняла, что в большой гостиной настежь открыт балкон. Вероятно, хозяин уснул, оставив явный непорядок. Что бы они без нее делали… Все еще храня в себе трепетное состояние, рожденное концертом, Вика на цыпочках прокралась в гостиную, приблизилась к балконной двери и.., услышала стоны.

Вика прислушалась. Первая мысль была о Марине. Макс привез жену на выходные, и той стало плохо. Но эта мысль быстро улетучилась. Стоны доносились из кабинета хозяина и сопровождались шумами. Тут присутствовал какой-то скрип, чье-то тяжелое неровное дыхание и невнятное бормотание. Нет. Это, похоже, женские стоны, но не Маринины. Когда до Виктории дошло, в чем дело, она одеревенела прямо посреди гостиной. Стояла, слушая возню в кабинете, и была не в состоянии сделать даже шага в какую-либо сторону. Внутри все загорелось, как если бы она хлебнула сильно наперченного супа. Сознание того, что Макс, отправив ее и детей, привел даму и трахает у себя в кабинете, ударило Викторию по голове так сильно, что она почувствовала боль в затылке. Сама мысль никак не желала сразу уместиться в голове, а стучала сверху, ритмично и больно. Виктория бессознательно схватилась за первый же подвернувшийся вариант: возможно, это не Макс вовсе, а наоборот, его наглый братец Никита. А что? Воспользовался отсутствием домочадцев и привел женщину. На него это похоже. От подвернувшейся мысли несколько полегчало. Стоны в кабинете участились и теперь сопровождались свистом, как если бы находившиеся там бежали длинную дистанцию и им не хватало воздуха.

Виктория на цыпочках попятилась назад, стараясь не шуметь. Поскольку она пятилась спиной, то, добравшись до двери, она протянула назад руку, чтобы не налететь на косяк. Ее пальцы нащупали в темноте что-то прохладное и живое. Виктория взвизгнула и тотчас же ощутила на губах чужую ладонь — ей зажали рот! От ладони пахло мужчиной. Викторию стиснула мускулистая рука.

Девушка активно заработала локтями, отпихивая нападающего. Мужчина, чертыхаясь, тащил ее в глубь прихожей. Отчаянно сопротивляющуюся Викторию впихнули в малую гостиную и толкнули на диван.

«Вот при каких неромантических обстоятельствах мне предстоит лишиться невинности», — успела подумать Виктория, прежде чем больно ударилась локтем о напольную вазу. Свет настольной лампы, вспыхнувший в кромешной темноте, заставил ее зажмуриться. Когда она все же сумела открыть глаза — увидела Протестанта. Он стоял перед ней, тяжело дыша. С голым торсом, поросшим на груди темной растительностью. Его грачиные глаза смеялись. Не долго думая, Вика вскочила на ноги и влепила ему пощечину. Грачиные глаза моментально выросли до размеров совиных. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать Виктории, но из большой гостиной послышались женский смех и голос Макса.

Виктория была до того зла, что не отдавала себе отчета в своих действиях. Муж Марины нагло изменяет ей в ее же квартире, а его сумасшедший брат набрасывается на гувернантку как дикий зверь! Куда она попала? Скопище маньяков!

Виктория вскинула руки, чтобы оттолкнуть Протестанта, прошипев первое подвернувшееся: «Придурок!» — но он опередил ее. Пантерой метнулся к лампе и по пути толкнул Викторию в угол дивана. Она приземлилась мягко, не наделав шума, а свет погас прежде, чем Макс и его гостья достигли территории прихожей.

«Что происходит?» — хотела крикнуть Виктория, но успела выплюнуть только короткое «что». Кит кинулся в ее сторону — ее обдало острым запахом его тела — и вдавил ее в диванные подушки. Кит был везде — ее руки были зажаты его цепкими конечностями, его ноги, обтянутые джинсами, как плоскогубцы сдавили Викины бедра.

Но Виктория не собиралась так легко сдаваться. Набрав в легкие побольше воздуха, она вознамерилась позвать на помощь. Но Кит и здесь опередил ее: впился горячими и сильными губами в ее рот, перекрыв ей тем самым все пути к сопротивлению.

Ощутив на своем теле чужую, совершенно бессовестную силу, Виктория начала слабеть. Поцелуй Протестанта, сначала вызвавший в ней целую бурю возмущения, вдруг начал включать неведомые доселе лампочки. Они загорались одна задругой. Вскоре вся Вика могла бы мигать, как новогодняя елка. Кит раздвинул ее губы и языком проник внутрь ее рта. Виктория ощутила мурашки за ушами. Они защекотали шею, побежали вдоль позвоночника, собрались около груди в единый горячий ком и потоком ринулись к животу.

Руки Никиты ослабили хватку и поползли вниз, как бы с удивлением обнаруживая на своем пути что-то мягкое и упругое. Там, где проползала сухая и немного шершавая ладонь Протестанта, у Виктории начинало гореть как после утюга. Достигнув бедра, рука Никиты дошла до разреза на юбке и, перебирая пальцами, двинулась было дальше, но наткнулась на жесткое, обтянутое джинсой колено. Виктории казалось, что она хорошо соображает. Трезво. Она отчетливо слышала, как в ванной зажурчала вода, как Макс и его спутница хлопают дверью холодильника, как потом закрылись в ванной, а через открытую балконную дверь донесся скрип тормозов. Но все эти звуки существовали сейчас сами по себе, без Вики. Как если бы она умерла и душа плавно отлетела бы от тела. Само тело вело себя нехорошо. Предательски. Оно сдавало позиции без боя, и в глубине мечущейся души медленно зрел бунт. Когда пальцы Кита достигли разреза и потрогали Викину ногу в капроновых колготках, а его жесткое колено поехало в сторону, освобождая путь руке, душа Виктории стремительно вернулась в ослабевшее тело. Вика собрала себя в кучу и с непросчитанным усилием толкнула Никиту кулаками в грудь. Он, совершенно не ожидая такого маневра, отлетел к самой стене, неслабо долбанувшись по пути о кресло. Вика вскочила и шустро нашарила на столике выключатель. Теперь она стояла посреди малой гостиной вполне готовая к бою.

— Ты что, маньяк? — без церемоний спросила она.

Его голая грудь покрылась бисеринками пота, и от этого он казался еще более бесстыжим, чем минуту назад. Виктория понимала, что не должна смотреть на него, распластавшегося на полу и совершенно не смущенного ситуацией. Но смотрела.

— Тихо, тихо, — еле сдерживая рвущуюся наружу веселость, шептал Протестант. — И выключи, пожалуйста, свет.

— Сейчас! — гаркнула Виктория, с досадой отмечая, как легко и безошибочно он «пристроился» к ней. Они уже на ты! И в этом повинна только она сама! Не сумела сразу взять правильный тон! — Ты вообще нормальный? В детстве головой не ударялся? — поинтересовалась она.

Кит поднялся с пола, потирая ушибленный бок.

— А сама-то!

— Что ты хочешь этим сказать? — Виктория опешила. Ну и наглость!

Он невозмутимо проковылял мимо нее и выключил лампу.

— Я буду кричать и разобью окно, — пообещала Виктория, отступая в свою комнату.

— Слушай, Виктория, — примирительно начал Никита, — никто не собирается к тебе приближаться, если ты, конечно, обещаешь сидеть тихо.

— Что?!

— Ты же не хочешь, чтобы тебя уволили?

— Это за что?! — Она была совершенно сбита с толку.

— Ну а как бы ты поступила на месте хозяина, если бы нанятая тобой гувернантка начала следить за твоей личной жизнью, вмешиваться в нее? Лично я предпочитаю не диктовать брату, как ему жить и с кем спать. Мне это все равно. И я бы давно спокойно спал, если бы ты не заявилась посреди ночи и не начала бы шарахаться по квартире. Да если бы я тебя не остановил, представляю, какой бы тут произошел эксцесс! Спорить готов, ты собиралась вызвать пожарных или отряд омона, услышав возню в кабинете.

— И это ты называешь «остановил»?! Ничего себе — остановил! Да ты набросился на меня, как тигр на антилопу!

— Хороша антилопа! — хмыкнул Никита. — Ты меня чуть по стенке не размазала! Надо признать, ты, Виктория, далеко не Дюймовочка, хотя в этом, конечно, есть своя прелесть…

До Виктории начало медленно доходить, что на самом деле произошло. Этот ненормальный испугался, что она сломает кайф его чопорному братцу, и поэтому применил к ней те методы, что оказались ближе его вздорной натуре. Господи, да как же Марина жила все эти годы в подобном окружении? Не мудрено заболеть. Семейка что надо.

— И что же, мы должны теперь сидеть в темноте, как воры? — прошипела она туда, где, по ее предположениям, должен был находиться Протестант.

— Зачем же сидеть? — отозвался он. — Можно лечь. Лично я не против.

Виктория с силой толкнула дверь и с ходу вписалась в пианино. Инструмент дрогнул и издал жалобный утробный звук.

— Да шучу я, — успокоил Кит. — Хотя, конечно, если ты начнешь крушить все вокруг, мне придется прибегнуть к силе.

— Убирайся, — посоветовала Виктория, — я буду переодеваться.

Протестант кашлянул на полу. Виктория догадалась, что он уселся на пороге ее комнаты.

— Раздевайся. Все равно ни шиша не видно. Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Виктория уже убедилась, что разговаривать с ним как с джентльменом — дохлый номер. Она открыла дверцу шкафа и отгородившись таким образом от Никиты, начала переодеваться. Если он попробует приблизиться к ней, она жахнет его зонтиком. Тот висит прямо на створке шкафа.

— Говори, — разрешила она, натянув ночную рубашку.

— Я подозреваю, что ты, Виктория, появилась в этой квартире не случайно. И тобой движет какой-то интерес, — проговорил он. — Разубеди меня, если я не прав.

Виктория на секунду замерла, превратившись в античную статую, и похолодела. Но, впрочем, быстро справилась с собой, прошла и села на кровать.

— А какое право ты имеешь, любезный, лезть мне в душу? — Виктория забралась под одеяло.

И в этот момент ее всю — от пальчиков ног до волос на голове — как паром горячим обдало: а что, если он сейчас в свойственной ему манере кинется к ней под одеяло? Что она сможет? Как она вообще себя поведет? Виктория не была готова ответить на эти вопросы. Она тихо стянула с прикроватной тумбочки ножницы и сунула их под подушку.

— Я считаю, что имею некоторые права, — возразил Никита, и Виктория услышала, как он щелкнул зажигалкой. Пламя на миг осветило его смуглое лицо. Виктория наблюдала, как он подносит сигарету к четко очерченным губам.. — Ведь Макс — мой родной брат.

Виктория только хмыкнула в ответ.

— Тебе не мешает дым? — спросил он некоторое время спустя, выпуская прозрачную пелену в сторону гостиной.

— Ничего, потерплю, — ответила Виктория, с паникой обнаруживая, что вся ситуация — и запах табачного дыма, и сам дым, и призрачный силуэт мужчины на пороге ее комнаты — странным магнетическим образом воздействует на нее. — А в чем я, собственно, провинилась? — поинтересовалась она, кляня тот злосчастный день, когда Никите приспичило уйти от жены и поселиться у брата. Ведь предчувствия подсказывали ей! Почти сразу возникло ощущение, что Протестант видит ее насквозь. Как рентген.

— Ты странно ведешь себя.., для гувернантки, — неторопливо выкладывал он, пуская вслед за словами тонкую струйку дыма.

— Что же странного?

Виктория даже села на кровати. А как, собственно, она себя ведет? Что она сделала? Ее возмущение смешалось с недоумением и выглядело вполне натурально. Но Кит, похоже, не верил ей ни на грош.

— Это я веду себя странно? — подхватилась Виктория. — Кто бы говорил! Вот ты действительно ведешь себя странно. Посмотрел бы на себя со стороны — хамелеон натуральный! Одна твоя манера фотографировать чего стоит! Эдакий ленивый жонглер! Строишь из себя бог знает кого!

Виктория была рада подоспевшему в ней пылу-жару. У нее появилась возможность перейти в наступление. Она не унималась:

— А твоя манера одеваться? Твоя нарочитая неряшливость? Шнурки по асфальту за тобой тащатся! Это что — не странно? Тебе, слава Богу, не восемь лет!

Никита лениво хмыкнул.

— И тем не менее я такой, какой я есть. А вот ты — не такая.

— Какая еще не такая? — возмутилась Вика. — Не понимаю.

— А что тут понимать? — Теперь Виктории хорошо было видно, как блестят в темноте его влажные птичьи глаза. — Когда ты общаешься с моим братом, ты явно играешь чужую роль. Ломаешь комедию. Только я не пойму — зачем?

— Чего я ломаю? — переспросила Виктория. — Ты хочешь сказать, что я чего-то добиваюсь от него? Да я изо всех сил стараюсь угодить хозяину, только и всего! Ведь он мне деньги платит — Не пойму я тебя, Виктория. Сдается мне, ты та еще штучка.

— Нет, это что за разговоры такие? — Виктория свесила ноги с кровати и вперилась взглядом в силуэт Протестанта. — У тебя что, хобби такое — выворачивать людей наизнанку? Работаю я тут! Ясно?

— Работаешь — это по первому плану, — согласился Никита, гася окурок. — А по второму — пытаешься соблазнить Макса. Неуклюже так пытаешься. Зачем тебе это надо?

«Так я тебе все и выложила!» — подумала Вика.

— Сытой жизни захотелось? — беззлобно, даже как-то сочувственно предположил Кит. — К денежному дяденьке приклеиться не прочь? Благо жена как бы и не помеха. Угадал?

— Мимо! — с тайным злорадством ответила Виктория и, зевнув, почти беззаботно добавила:

— Ну и фантазер вы, господин Великий фотограф…

Она потянулась, всем видом показывая, что хочет спать. Он поднялся, собрав с пола сигареты, зажигалку и пепельницу.

— А комплексы у тебя, Никита, — наставительным тоном проговорила Виктория, забираясь поглубже под одеяло. — Комплексы маленького отвергнутого братика. Мама не любит бедненького? Не оправдал надежды родителей? Брат-то тебя сильно обскакал. Во всем обскакал! Вот ты и мечешься, не знаешь, как на себя внимание обратить.

В два шага Кит пересек комнату и навис над Викторией. От неожиданности она забыла про ножницы.

— Не выйдет, дорогая Мэри Поппинс, — четко сказал он, и на нее пахнуло сигаретным дымом и запахом его тела. — Эту семью я разрушить не дам. Поняла?

Он смотрел ей прямо в глаза.

Как же ты тогда вот это терпишь? — махнула она в сторону Максова кабинета. — Почему не борешься за нравственность?

— Это другое, — отмахнулся Кит. — И тебя это не касается!

— Ты все себе придумал, — спокойно произнесла Виктория, машинально натягивая одеяло до подбородка. — Бездоказательно!

Кит выпрямился, как-то даже облегченно вздохнув:

— Ну что ж… Я докажу тебе, что мои подозрения имеют под собой твердую почву.

— Когда? — ехидно поинтересовалась Виктория.

— Скоро.

Кит неторопливо покинул комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Глава 8

Но ни завтра, ни послезавтра Никита не напоминал Виктории об их разговоре. Она видела его только по вечерам. Ночью, вдруг проснувшись, слышала его дыхание за стеной, изредка переходящее в храп. Днем он пропадал у себя в студии, говорил, что готовится к выставке. Марине сразу не понравилось сообщение о том, что у них живет Никита. Конечно, Виктория старалась описывать их житье-бытье с юмором, в светло-бежевых тонах и, уж конечно, ни словом не обмолвилась об инциденте после филармонии. Но Марине этого не требовалось. Видимо, она слишком хорошо знала родственничка… Она собралась, как ежик, и Виктория кожей почувствовала ее колючки.

— Старайся с ним много не разговаривать и вообще внимания не обращай, — наставляла подруга, вцепившись в рукав Викиного плаща. — Вообще веди себя так, как будто его пет.

— Как ты себе это представляешь? — не удержалась Виктория. — У него глаза как бинокль. Он следит за мной.

Сказала и язычок прикусила — сейчас Марина начнет требовать подробности.

— Он что-нибудь заподозрил? — насторожилась Марина.

— Вынюхивает.

— Я скажу Максу — пусть отправит его в деревню. Пусть наймет бригаду для ремонта. Пускай займется домом. Срочно. Скажу, что девочкам нужен свежий воздух. Ничего, Вика, не переживай. Мы его уберем.

Вика покосилась на подругу. Со времени их первой встречи здесь, в больнице, Марина заметно сдала. Под глазами образовались коричневые круги, а сами глаза, когда-то цвета летней зелени с одуванчиками, потускнели, как та же трава в октябре. Но едва Марина заговаривала о Викином «внедрении» в семью, глаза зажигались, освещались дрожащим огнем, как если бы кто-то внутри Марининого существа раздувал затухающий костер. Новая идея, вероятно, питала ее, и Виктория не чувствовала за собой права отнять у подруги эту слабую подпитку. Хотя сама роль, предложенная Мариной, была Вике неприятна и чужда, она всякий раз своей рукой подкладывала углей в тлеющий костер, плохо представляя, во что все это выльется.

— Не огорчайся, если Макс не станет сразу уделять тебе много внимания, — говорила Марина, рисуя прутиком на дорожке. — Ты должна приучить его к мысли, что только ты одна способна его понять и принять таким, какой он есть.

Когда Марина так говорила, Вика начинала молча кипеть, пряча пар, как сковородка.

Понять его! Нужно ему ее понимание! У него бабы на уме. «Клиенты»! Он и дома не бывает. Боже! Можно ли быть такой слепой и наивной, как Марина? Да когда она стала такой? Да она ли это? Маринка, умная, проницательная Маринка, которая замечала каждую деталь, каждую незначительную деталь! «Мужик на велике, обрывок газеты, платье на веревке…» Она так разбиралась в людях, что, бывало, с лету давала им безошибочные прозвища. Она же научила этому Викторию. Когда же Марина утеряла эту способность? Или.., она притворяется?!

Смутная тень догадки потревожила Викторию.

— А ты сама-то его понимаешь? — не скрывая сомнения, спросила Виктория.

В конце концов, она должна знать, что думает Марина о своем муже. Это тогда, когда Виктория была с ним не знакома, ей можно было припудрить мозги на предмет его надежности, солидности и прочих неоспоримых достоинств. Но когда приходится жить с человеком под одной крышей — хочешь не хочешь всплывают нюансы.

— Вика, милая… — Марина положила свои холодные пальцы на ладонь подруги. — Все мужчины — дети. Ты детей любишь? Полюбишь и Макса. Никакой разницы. Это большой ребенок. Он играет в адвоката. Адвокат, по его представлениям, должен иметь хорошую квартиру, чтобы не ударить в грязь лицом перед клиентом, светскую жену, которая впишется в его круг, и милых неназойливых деток. Он очень любит играть в эту игру, и ему лишь необходимо подыгрывать.

— Вся жизнь — театр, и люди в нем — актеры… — вслух подумала Виктория.

— Вот именно! — подхватила Марина. — Ему только подыгрывай, он даст тебе все, что ты хочешь.

— А чего ты хотела? — не унималась Виктория. Тень догадки уже распростерла над ней свои крылья.

— Я хотела иметь нормальную семью, — отрезала Марина. — НОРМАЛЬНУЮ!

Виктория прикусила губу. Она уже сожалела о своих вопросах. Лицо Марины странно вытянулось, и левая щека начала подрагивать. Виктория не знала, как исправить свою ошибку.

— Я хотела, чтобы у моих детей были мать и отец. Чтобы отец зарабатывал деньги, а мать заботилась о них. И они знали бы, что так будет всегда! — Марина говорила шепотом, но Виктории казалось, что она кричит. — Чтобы дети знали, что их не бросят, не променяют на водку, что… — Марина уже не могла говорить шепотом и на самом деле выкрикнула:

— Что у них есть дом! — И отвернулась.

Виктория молчала. Мысленно она уже нахлестала себя по щекам и обругала матом. Ведь витала же над ней та самая тень, так нет, мало показалось — надо было ляпнуть.

Марина, правда, быстро справилась с собой и вскоре обернулась, уже улыбаясь:

— Я выбрала Макса, исходя из этих требований. Он был благообразен до педантичности. Он постоянен, как Китайская стена, и предсказуем, как все постоянное. Именно это меня в нем и устраивает.

«А меня?» — тускло подумала Виктория, но вслух сказала:

— Прости, Марин, я не хотела.

Потом, позже, в трамвае, Виктория не могла отделаться от мыслей о Марине. О том, какие странные уроки извлекла та из своего детства. Исходя из слов Марины, все выглядит логичным и закономерным. Но, роясь в своих воспоминаниях, Вика не могла найти там истоков той Марины, которая лежала сегодня в клинической больнице имени Калинина, абсолютно другая.

То, что родители Марины пьют, Вика узнала от своей матери. Вернее, услышала случайно разговор матери с отцом. Марина же говорила, что приехала к бабушке на лето. Осенью, когда новая подружка пришла в ту школу, где училась Вика, они сели за одну парту. Марина объяснила, что прежняя школа чем-то не устраивает ее родителей и они решили подыскать школу получше. Нашли ту, где учится Вика. Ну а раз эта школа от их дома далеко, то Марина поживет пока у бабушки. Вику объяснение вполне устраивало. А иногда она откровенно завидовала подружке — никакого тебе контроля, никаких назиданий, придирок — бабушка есть бабушка. Однажды Вика ехала с матерью в электричке. Народу было не очень много, и Вика от нечего делать принялась всех рассматривать. Ее внимание привлекла компания молодых девушек, судя по всему, студенток. Они что-то оживленно обсуждали и то и дело заливались смехом. Вике было ужас как интересно узнать, над чем так хохочут студентки, но они сидели далековато. Кроме них, в вагоне ехали две бабули-пенсионерки.

А прямо напротив Вики и ее мамы, на соседних, обращенных друг к другу скамейках, ехала пара, которая сразу привлекла внимание Вики. Пара была необычной. Мужчина и женщина. Сначала женщина спала, привалившись к боку мужчины, то и дело роняя голову и, вздрогнув, возвращая ее на место. Мужчина сидел, осоловело глядя прямо перед собой, редко и неритмично моргая. Одет он был в мятую несвежую рубашку и вытянутые на коленках брюки. Лохматые волосы торчали в разные стороны. Вика догадалась, что перед ней пьяница. Молодой, высокий, но — пьяница. Такие в достаточном количестве водились у них в Первомайске.

Но женщина… Она еще спала, но по всему было видно, что и она пьяна. А когда женщина проснулась, на эту пару уже нельзя было не обратить внимания. Все, кто был в вагоне, и обратили. Глядя на женщину, можно было догадаться, что это ее всегдашнее состояние. Что она давно не просыхает. Лицо выглядело до того опухшим, что казалось накачанным воздухом вроде надувной игрушки. Заплывшие глаза оставляли для зрачков лишь маленькие щелки. Волосы непонятного цвета торчали как пакля. Из-за одутловатости лица не представлялось возможным определить возраст. Казалось, что за каждой щекой у нее спрятано по конфете.

Как только дама проснулась, ее спутник засуетился. Он склонился к ней, заглядывая в смешное (как Вике казалось) лицо, и что-то участливо спросил. Она буркнула в ответ невразумительно. Мужчина прижал ее к себе и свободной рукой попытался поправить ее волосы. Те не поддавались. Женщина снова что-то недовольно буркнула. Тогда мужчина принялся шарить по карманам. Он делал это сосредоточенно, добросовестно, а она ждала, отвернувшись к окну. В карманах он ничего не нашел и тогда подтащил к себе грязную матерчатую сумку, стоявшую под лавкой. Вынул оттуда коробок со спичками и мятую пачку сигарет.

— Закрой рот, — услышала Виктория голос матери и машинально исполнила приказание. И поняла, что мать тоже наблюдает. И студентки. Для тех вообще был чудный повод похохмить. Девчонки перешептывались и хохотали, глазея на «сладкую парочку».

Еще Виктория поняла, что женщина догадывается, что смеются над ней. Отняв сигарету у своего спутника, она пошла по проходу в тамбур. Шла пошатываясь, но изо всех сил стараясь держаться прямо. И все-таки ноги ее в стоптанных туфлях не слушались и не хотели держать хозяйку. Та наверняка навернулась бы в проходе, если бы спутник не недоспел. Он ловко подхватил ее и благополучно довел до дверей.

— Красавица! — громко сказала одна из студенток, а остальные поддержали подружку хохотом.

Кошмар, — прокомментировала мать.

Девчонки не унимались. Каждая хотела высказаться и по поводу платья «красавицы», и по поводу прически. Но больше всего девчонок поразило отношение кавалера к своей опухшей даме.

— Любовь! — снова прыснула одна из студенток, а остальные покатились со смеху. Они не заметили, зато Вика прекрасно видела, как женщина в тамбуре, выпуская дым, косилась в сторону девчонок и что-то выговаривала мужчине.

Когда парочка вернулась, женщина схватила свою сумку. Мать поднялась и стала тянуть Вику к выходу. Но Вика сообразила, что история будет иметь продолжение, и страстно хотела досмотреть. Она вывернула шею, наблюдая за происходящим. Женщина забрала сумку и вернулась в тамбур. Там она попыталась сразу принять позу обиженной королевы — встала, уцепившись за поручень, мотаемая движением вагона, гордо запрокинув опухшее лицо. А мужчина направился к студенткам. Вид его не предвещал ничего хорошего. Те на него уставились, подавляя смех.

— Кто-то из вас что-то имеет против моей жены? — сквозь зубы поинтересовался он у компании. И, не дождавшись ответа, добавил со злостью и презрением:

— Сикухи гребаные!

Дальше Вике не удалось дослушать — мать вытолкала ее в тамбур. Вечером, когда Вика смотрела телевизор, а отец лежал на диване и читал газету, мать сказала ему:

— Вот «счастье» Макаровне привалило! Двоих сыновей одна растила, теперь внучку придется одной поднимать. Отдохнуть бы на старости, да жалко девчонку.

Вика навострила уши. Макаровной мать звала соседку с первого этажа, Маринину бабушку.

— Что, совсем забрала? — спросил отец, не отрываясь от газеты.

— Совсем. А как она может смотреть на брошенного ребенка? Девчонка вечно голодная бегала. Оба спились. Видела их сегодня в электричке. Ужас! В страшном сне не приснится. «Повезло» Макаровне… Один сын начальник, а другой — алкоголик.

— Да уж, — согласился отец. — Если жена пьет, то что мужу остается?

— Девчонку жалко, — повторила мать.

Виктория сидела совершенно ошарашенная, невидящими глазами уставившись в экран. В голове не укладывалось.

Пара алкоголиков из электрички — Маринины родители. Виктория еще долго переваривала этот факт, примеряя его к своей подружке. Но признаться Маринке, что знает ее тайну, так и не решилась. Пока та сама однажды не призналась ей. Случилось это весной. Дни стояли, как и теперь, солнечные до рези в глазах. К ним на практику приехала студентка из пединститута. Вела уроки литературы и русского. «Мэрилин Монро», — увидев ее, сказала Марина, и все подхватили. Прозвище прилипло к практикантке как наклейка. Она и правда чем-то напоминала знаменитую актрису, была крашеной блондинкой с гладким, точно фарфоровым личиком. Ее точеная фигурка медленно плыла по классу во время диктанта, оставляя за собой легкий головокружительный шлейф духов. В эту практикантку влюбились все сразу — и девчонки, и мальчишки. Она не имела пока еще выработанного годами железного учительского тона и резких движений. Она улыбалась детям доверчиво и открыто. Вика не стала исключением и весь урок поедала Мэрилин глазами, ловя носом аромат ее духов. Виктории нравилось в практикантке все — слабые белые пальцы с розовыми ноготками, нежная блузка, бусина на серебряной нитке, которая покачивалась в такт неторопливым шагам. Лакированная сумочка, из которой практикантка доставала ручку с карандашом или платочек. На перемене дети толпились у стола и разглядывали все эти мелочи из лакированной сумочки, забытые на столе, — губную помаду в перламутровом футляре, ластик, вставленный в крохотную щеточку, ручку с встроенным в колпачок глазком, где в масляной прозрачной жидкости плавала золотая рыбка. Но больше всего Викторию заинтересовал шейный платок Мэрилин — девочка таких никогда не видела. Платок был легким, прозрачным и в то же время таил в себе многокрасочные переливы неизвестных рисунков. Его никак не удавалось рассмотреть получше — Мэрилин появлялась в классе одновременно со звонком; небрежным и вместе грациозным движением смахивала с шеи платок и бросала его на спинку своего стула. Ткань отливала размытым бледно-сиреневым, переходящим в розовое, пестрела белым и золотистым. Виктории казалось, что платок хранит в себе невысказанное. Вроде секрета красоты Мэрилин. И рассмотреть его — все равно что расшифровать древний фолиант. Но звенел звонок, Мэрилин подхватывала свой платочек, словно гигантскую бабочку, и упархивала с ним из класса, унося за собой головные ноты манящего аромата, оставляя в классе лишь ноты шлейфа. Она никогда не забывала платок, как, например, свои штучки из сумочки. Она носила его за собой всюду как тайну, не давая окружающим ни одного шанса эту тайну разгадать.

А однажды — оставила. Ее куда-то срочно позвали, кажется, к телефону. В классе творилась ужасная толкотня — мальчишки собирались на стадион играть в футбол, а девчонки хотели идти туда же — болеть. Староста всех дергала, собирая деньги на обед, а Мэрилин торопливо дописывала на доске домашнее задание. Но только она застучала каблучками по коридору, класс, выждав минутную паузу, пчелиным роем вылетел вон. Рой понесся в сторону стадиона. Вика не жаждала идти на футбол и поэтому собиралась неторопливо, обстоятельно. Учебники — в одно отделение, тетради — в другое. Она увидела платок, когда шла по проходу к двери. Он, забытый хозяйкой, висел на своем обычном месте на спинке учительского стула. Молчаливый, волшебный, манящий… У Вики защекотало в животе. Какой случай рассмотреть, потрогать — узнать тайну. Вика невольно протянула руку и взяла почти невесомый платок.

Она собиралась уже развернуть его на парте, чтобы предаться созерцанию, но услышала шаги в коридоре и голоса взрослых. Повинуясь внезапно рожденному импульсу, Вика сунула платок в карман своей сумки и прижала ее к животу. Шаги в коридоре протопали мимо, но неподконтрольная сила уже гнала Вику прочь из школы. Дальше, дальше, домой. Дойдя до подъезда, она поняла, что дома кто-нибудь может ей помешать. Тогда она, словно подталкиваемая каким-то невидимым шкодливым существом, помчалась на пятый этаж, где чернел над лестницей люк чердака. Забравшись на чердак, осторожно ступая по предательски хрустящим камушкам керамзита, она пробралась в самый дальний угол и расположилась у чердачного окна. Отсюда хорошо были видны двор и пустырь, и барак с березой, где играли в «кружилки», и карьер с экскаватором. Вика чувствовала себя сейчас НАД всем этим. Ее щекотало предчувствие неизведанного.

Она достала из портфеля контурные карты и разложила их поверх керамзита. Извлеченный из сумки платок плавно улегся на карты. Это действительно было произведение искусства. Вика со свойственным ей стремлением к прекрасному с первого беглого взгляда распознала в нем шедевр. Позже, много позже, она узнала, что такие платки художники расписывают вручную, что не найдешь двух одинаковых и что существуют специальные краски, которым потом не страшен дождь. А тогда она просто любовалась плавными изгибами линий, полуцветком-полубабочкой, спрятанной за нитками золотой травы. Скопищами неведомых растений, переходящими по углам платка в розовую пену волн. В платке читалась застывшая музыка. Подняв его на ладони как легкое облако, Вика стала танцевать, мысленно напевая себе аккомпанемент. Ее никто не видел. Она никому не могла показаться смешной. Она представляла себя тонкой, точеной Мэрилин, танцующей на сказочном балу. Вика так мало знала о практикантке, что могла нафантазировать что угодно. За этим занятием и застала ее Маринка. Голова с тугими косичками появилась в проеме люка, как мордочка суслика из норы.

— А я тебя везде искала. Дома у вас — никого, — доложила Марина, выбираясь на поверхность. Увидев в руках у Вики платок, Марина распахнула зеленые глазищи и присвистнула.

— Зачем ты его взяла? — поинтересовалась она.

Вика неопределенно дернула плечом. Марина взяла из Викиных рук невесомую ткань, встряхнула и сказала:

— Дорогой, наверное.

Вика молчала. Она не умела выразить словами того, что ее в этот миг переполняло.

Но Маринка, казалось, и не ждала объяснений. Села на перевернутый ящик, бросила рядом сумку и начала рассказывать:

— А там такое началось! Всех с футбола пригнали, кто остался. Примерно полкласса набралось. Портфели проверяли, карманы. Завуч слюной брызгала, ты бы видела! Из-за какой-то тряпки столько шума…

Марина презрительно выплюнула жвачку. Тут только до Виктории начал доходить смысл того, что она натворила. Она взяла чужую вещь! Украла! И не у одноклассника, а у старшего, у учительницы! Она — воровка!

Виктория выпустила из рук злосчастный платок, и он послушно приземлился у ее ног. Казалось, ему все равно, кому принадлежать — легкой изящной Мэрилин или крупной неуклюжей Виктории.

— Что будет… — наконец выдавила из себя Виктория. — Меня убьют!

— А что будет? Утром придешь и отдашь Мэрилинке, скажешь, что спрятала, чтобы, не дай Бог, не пропал. Она тебе только спасибо скажет.

— Не поверит! — обреченно прошептала Виктория. На обычный звук у нее сил не хватило. — Она видела, как я из школы уходила, мы с ней на крыльце столкнулись.

— Да, дела…

Виктория опустилась прямо на керамзит, бледная как полотно.

— Родители меня убьют. А в школе.., в школе в субботу на линейке выставят перед всеми и будут стыдить!

Из белой Виктория на глазах у подруги превратилась в багровую, а затем снова в белую. У них в школе существовала «славная» традиция. Как у Горького в «Детстве» описывалась обязательная субботняя порка, так у них в школе подобным образом осуществлялась субботняя общешкольная линейка в спортзале. Провинившихся на неделе выставляли на пятачке посреди зала. На всеобщее обозрение. Классы выстраивались по периметру, и всем, буквально каждому были видны эти пристыженные лица, пылающие уши и опущенные носы. А директор громко, в микрофон, расписывал разгильдяйства «преступников». Виктории всегда казалось: на том пятачке может оказаться кто угодно, но только не она. Ей и так приходилось все время защищаться от постоянных нападок «соплеменников» — она была толще, чем другие, и ее дразнили.

А представить себе, что вдобавок ко всему ее выставят на пятачке и во всеуслышание назовут воровкой… Лучше умереть!

Марина без труда прочитала все эти мысли у подруги на лице.

— Так. Давай сюда.

Она собрала платок в комок и завернула в газету. Вытряхнула мешок из-под сменной обуви и сунула сверток туда. Не глядя на Викторию, Марина встала на ящик и засунула мешок под деревянную балку.

— Никто не узнает, — твердо сказала она. — Забудь об этом и молчи. Это всего лишь тряпка.

Но дело обстояло гораздо сложнее, чем они думали. Назавтра в школе только и разговору было что об этом платке. После пятого урока в класс прибыла целая делегация: классная, два завуча, директор. За их умудренными опытом спинами металась зареванная практикантка. Оказалось, что платок стоит триста долларов. А в школе это первый случай такой крупной кражи.

Викторию затошнило. Она плохо слышала речь классной и выступления завучей. Ей хватило слов директора. У нее кружилась голова, и круги плыли перед глазами. Марина косила зеленым глазом в сторону подружки. После часа упорного молчания их заперли на ключ вместе с классной руководительницей. Было обещано держать, пока преступник не сознается. Виктория стала хватать ртом душный воздух, и ее подвели к окну. Виктория не видела, как Марина подняла руку и встала из-за парты. Она только услышала подружкин голос:

— Это я взяла платок.

А Виктория упала в обморок, как гимназистка. Ее увезли домой на машине директора. Она слегла и проболела месяц. Маринка, конечно же, пришла ее навестить и на вопрос Виктории, зачем сказала не правду, ответила:

— Тебя бы родители задолбали. А меня некому. Мои пьют. На самом деле «долбать» Марину нашлось кому. После этого случая на нее ополчилась вся школа — и учителя, и ученики, и родители. Она стала изгоем, дочерью алкоголиков, «плохой наследственностью». Она получила свое — и субботнюю линейку, и классные собрания, и детскую комнату милиции. Потом, конечно, Виктория не выдержала, рассказала правду своей матери, осмыслив все и подобрав слова. Но на дворе уже стояло лето, восстанавливать справедливость было как-то некстати, учителя в отпусках, дети на каникулах. Единственное, что смогла сделать мать для Марины в благодарность за ее поступок, — это выхлопотать той от собеса бесплатное обучение в музыкалке. И в сентябре девочки стали вместе петь в хоре. А за лето многое изменилось. Уйдя на каникулы двенадцатилетними, они вернулись в школу тринадцатилетними. Приоритеты сменились. Между седьмым и восьмым классами — пропасть. Поступок то ли Виктории, то ли Марины (так все запуталось, что никто и не помнил) казался уже чем-то выдающимся, экстравагантным. Почти подвигом. Из изгоя Марина быстро превратилась в лидера. Она вдела в ухо серьгу и окружила себя непроницаемой броней всегда готовой насмешки. А поскольку она дружила с Викой, то и Вику зауважали. Впрочем, для учителей Марина так и осталась с клеймом — они стали уносить свои сумочки на переменах, опасаясь воровства…

Марина ни разу после не завела речи о том злосчастном платке, но Вика не забыла. Она хорошо знала, через что пришлось пройти подруге вместо нее той весной. И теперь здесь, в больнице, при встрече двух подруг невидимым собеседником присутствовало их детство. Марине это присутствие помогало, Виктории, бесспорно, мешало. Так уж получалось, что Вика, девочка из благополучной семьи, мало что могла дать Марине. Даже одежку свою отдать не могла — другой размер. А вот Марина всегда отдавала ей слишком много. В их дружбе Вика больше черпала, чем отдавала. Теперь предстояло вернуть все сполна.

Глава 9

В субботу Виктория получила приглашение на фотовыставку. Приглашение лежало на пианино. Как оказалось, точно такие же приглашения получили Карина с Ренатой и Макс. На ее вопрос «Можно ли туда детям?» Макс неопределенно пожал плечами, не скрывая своих сомнений. Потом он все же дал «добро» и сказал, что сам заедет за ними, чтобы отвезти после выставки домой. «Заодно и почтит своим присутствием тусовку братика, — мысленно закончила за него Виктория. — Освятит». Весь день, делая домашние дела, Вика ловила себя на мысли, что с интересом думает о предстоящей выставке. Она уже имела возможность наблюдать, каким образом Кит «ловит» свои жертвы. Каковы должны быть его снимки? Этого Виктория представить не могла. Судя по шутовской манере работать — совершенной ерундой. Если это так, то у нее появится прекрасный повод поставить его на место. Ишь новоявленный Пинкертон! Смеет строить о ней какие-то предположения! Пусть сначала научится хорошо делать свою работу. Со злорадным предвкушением открыла Виктория дверь Дома транспортника, где Протестанту предоставили зал под выставку.

Народ бродил среди фотографий, самого автора не было видно. Девочки сразу оторвались от Виктории и побежали в глубь зала — им здесь, похоже, приходилось бывать раньше.

Окинув зал беглым взглядом, Вика сделала вывод, что экспозиция поделена на темы. Каждая тема имела свое название. Виктория стала рассматривать фотографии, которые оказались ближе к ней. По жанру эти работы должны бы относиться к портретам. Но… Это были не просто портреты. С фотографии на Вику взирало лицо солидного дядечки. Он что-то вещал в микрофон. Все выдавало в нем чиновника, облеченного властью: костюм, отчужденное выражение лица, жест руки. Ракурс был выбран.., вернее, не выбран, ведь Виктория знала, как Кит делает снимки. Не выбран — пойман так, что чиновник находился как бы вверху, смотрящие на фотографию с любой точки находились ниже, под ним. Чиновник упивался властью, своей маленькой властью, милостиво отданной ему теми, кто в ней не нуждался. Вика присмотрелась внимательнее — здесь явно использовался какой-то эффект, какая-то непонятная ей округлость, делающая человека в кадре большим и выпуклым, а все остальное — мелким и второстепенным по сравнению с ним.

Ряд портретов своих современников Кит сделал с присущей ему бесцеремонностью и без малейшего налета сентиментальности. Викино первое впечатление от этого человека подтвердилось — он видел в людях то, что они не хотели бы показывать. Он по-своему читал их. Не давал им ни малейшего шанса на позу. Когда она закончила осматривать портреты, у нее внутри уже что-то вздрагивало и гудело, как, наверное, гудит земля в предчувствии землетрясения. Ее привлекла экспозиция с названием «Фуршет». Люди, пришедшие закусить и выпить на дармовщинку, снять с себя налет официальности, расслабиться. Вот, вероятно, артист, широко разинувший рот на бутерброд с икрой. Он не видит камеры, все его внимание поглотила эта дармовая икра. Разинутая пасть (по-другому не скажешь) заняла половину площади фотографии. Брови взлетели, глаза закрыты в предвкушении…

Вот, вероятно, рыцари номенклатуры. Они делают вид, что беседуют, но внимание их поглотили рюмки в толстых пальцах, глаза косят именно туда, даже губы трубочками вытянуты в сторону рюмок.

Вот парень из нищей богемы, худой и лохматый, выловил три тартинки на длинных деревянных шпажках. Удача? А на лице озабоченность — как бы не отняли! Следующий снимок по композиции в точности повторяет предыдущий, только место действия другое. Помойка. Бомжиха в лохмотьях, с длинным металлическим крючком в руке. Она поймала на свой крючок горелый блин. Совсем черный, но — целый. Вытащила его, держит над баком, норовя сунуть в приготовленный мешок с пожитками. На лице ее та же озабоченность, что и у художника с тартинками. Тоже фуршет… Гротеск. Хлесткий и беспощадный. Вот, значит, с какой точки мы смотрим на мир, господин Протестант…

Виктория почувствовала, что по спине бегут мурашки. Ей стало не по себе. Она поискала глазами детей. Девочек нигде не было видно. Она прошла между колоннами, заглянула в кулуары, направилась в дальний уголок зала и.., увидела себя! Она увидела себя издалека и остолбенела. Она шла по улице разинув рот, в своем сером затертом плаще. Боже! Когда он успел? Зачем? Но этого было мало — на нее обрушился каскад фотографий с одной героиней в кадре. Она, она, снова она! Вот Макс ей выговаривает что-то, а она сжалась, смотрит на него, как кролик на удава. Щеки повисли, волосы в разные стороны. Корова коровой! А вот она в кабинете Макса с компьютерной мышкой в руках. Что она там делала? Убиралась, что ли? Господи, да она держит эту мышку как дохлую крысу! Выражение лица именно такое — недоумение, смешанное с брезгливостью. А вот.., она с ненавистью смотрит в спину хозяина. Именно! На лице ее злость и раздражение, ничем не прикрытые. И тут же Макс, к ней лицом, и у нее на лице прорисовывается сладенькая такая улыбочка… Но фотограф-то ни на грош не верит этой улыбочке, ясно! У зрителя может сложиться впечатление, что она задумала отравить хозяина или же, чего доброго, нож ему в спину всадить! У Виктории забурлило внутри, закипело, грозя прорваться вулканической лавой. Виктория, словно прибитая гвоздями к полу, стояла, не в силах оторвать взгляд от фотографий. Ее препарировали на этом стенде как лягушку! Из нее вынули внутренности и показали всем желающим поглазеть. Викторию затошнило.

Вот она в своей желтой блузке с абонементом в руке. Он зафиксировал ее в прыжке! Она подпрыгнула тогда в предвкушении концерта. А вот она с детьми садится в машину. Сбоку — Макс, а она косит глазами в его сторону. Не на детей смотрит, как полагается гувернантке, а на Макса! И взгляд, как у разведчика в засаде.

А здесь она с девчонками у фортепиано. Рената играет, а они с Кариной слушают. Здесь фотограф милостиво снял с нее уродливую маску. Тут она похожа на человека. И на том спасибо. А на следующем снимке лишь размытый силуэт, предположение женской фигуры, и только.

На всех фотографиях была Виктория. Но каждая фотография как бы перечеркивала предыдущую. Это были взаимоисключающие личности или железные маски, примеряемые одним и тем же лицом. Последняя фотография словно вопрошала: кто здесь? Кто эта размытая фигура за пеленой белого тумана? Он назвал стенд «Тайна». Лаконично и без претензий. Созерцающий мог подумать что угодно. Но Виктория не нуждалась в комментариях. Она все поняла. Этот папарацци вообразил, что все о ней знает! Что раскусил, что все про нее понял! Вывел на чистую воду. Вздумал напугать ее как школьницу. Не на ту напал!

Вероятно, он предположил, что она сейчас соберет свои манатки и удерет, откажется от задуманного плана. Не зря Марина предостерегала ее. Все знают, какой он. «Дядя Кит — великий фотограф!» Ну надо же! Протестант! Да пусть себе протестует против чего угодно, но она-то при чем? Где она ему дорогу перешла? Ишь какой борец за справедливость! Возомнил себя всевидящим оком, недремлющим глазом. Виктория побежала искать девочек. Они прыгали вокруг центральной колонны.

— Виктория Викторовна, вы видели? — завизжали они, как только она приблизилась.

— Нехорошо показывать пальцем, — машинально заметила она и посмотрела туда, куда показывали девочки. На колонне размещались портреты сестер. Со всех четырех сторон колонны на зрителей взирали чистые изумленные глаза Карины и Ренаты. Впрочем, выражение глаз менялось. У Ренатки оно было то печально-разочарованным, то вопрошающим, то суровым. У Карины — удивленным, насмешливым и задумчивым.

Это был точно продуманный нюанс. Мир взрослых — фальшивый, негармоничный, суетный — натыкался на глаза этих детей. От любого снимка, расположенного по периметру зала, можно было провести прямую через эту колонну.

Мир взрослых пересекался в точке, где были дети. И с этой точки казался еще более нелепым. Но что самое ужасное — в этот мир взрослых по воле Никиты попала и она, Вика, и ее он обвинил в фальши по отношению к воспитанницам!

Сей открытый вызов мог не заметить кто-то другой, но только не Виктория. На это и рассчитывал он, приглашая ее на выставку.

«Ну что ж, я докажу тебе, что мои подозрения имеют под собой твердую почву».

«Когда?»

«Скоро».

Он уже тогда готовил эту бомбу! А ведь он.., поцеловал ее, и она, как последняя дура, растаяла от этого бессовестного поцелуя… Какой стыд! Он уже тогда смеялся над ней, знал, что преподнесет ей в ближайшую субботу…

Виктория постаралась взять себя в руки.

— Вы обе на редкость фотогеничны, — ровно произнесла она. — Вы обе прекрасно получились.

— Вы тоже, — вежливо ответила Рената. В ее взгляде мелькнуло что-то вроде сочувствия. О Боже! Неужели они видели этот кошмар? Неужели что-то поняли?

— Нам пора идти. — Она взяла девочек за руки.

— Но мы же еще не поздравили дядю Кита! — запрыгала Карина. — Он так готовился к этой выставке, так ждал ее!

Еще чего не хватало! Поздравлять! Да она готова морду ему расцарапать! Циник! Инквизитор! Нахал!

Буркнув что-то невнятное, Виктория потащила девочек к выходу. Но вспышка, мелькнувшая в дальнем углу зала, заставила ее обернуться. Он стоял, облокотившись о стену, и смотрел в их сторону. Замшевая куртка расстегнута, а на груди, как обычно, болтается аппарат с громоздким объективом. Девочки, заметив дядю, кинулись к нему, а Виктория осталась стоять. Он смотрел на нее сквозь толпу. Викины глаза метали молнии. Она все сказала ему своим взглядом.

Выдержав его, Кит неопределенно усмехнулся и подхватил на руки подбежавшую Карину. Сейчас он наверняка двинется в сторону Виктории и скажет что-нибудь ядовитое. А она ничего не сможет ответить при детях. Они слишком проницательны. Виктория заскрипела зубами от собственного бессилия и злости. Ее выручил Макс — он появился в ту минуту, когда Кит уже сделал первый шаг в ее сторону. Макс, бегло окинув взглядом зал, протянул брату руку, шутливо-преувеличенно-восторженно пожал ее, стал что-то говорить. Виктория не хотела слушать. Она повела девочек к выходу, клокоча каждой клеточкой.

Но, как и следовало ожидать, ее мучения на этом не закончились. Братья вышли из Дома транспортника и вместе сели в машину. Кит уселся на место рядом с водителем, прямо напротив Виктории. Теперь она вынуждена всю дорогу изучать его затылок! Она стала сверлить этот затылок, буравить глазами, ругая при этом всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами. В салоне было тихо — Карина сразу уснула, уронив голову Виктории на колено, Рената смотрела в окно. Вика волей-неволей должна была слушать болтовню братьев.

— Когда-нибудь все твои модели.., или как их назвать? Эти люди с твоих фотографий соберутся и устроят тебе темную, — пророчил Макс.

«Хорошо бы, — мысленно подхватила Виктория. — Я бы тоже с удовольствием поучаствовала». Кит только хмыкал неопределенно.

— Не понимаю, — продолжал Макс, следя за дорогой, — и охота тебе лезть на рожон? Снимаешь начальство, известных людей… Нарываешься. Пару десятков лет назад тебя в лучшем случае выслали бы из страны. А сейчас в лучшем случае могут набить морду. А в худшем…

— Спасибо, братишка, за заботу.

— Представляю, что завтра будет в газетах. И зачем ты Рябова снял? Он же мой клиент.

— Хочешь, я возьму псевдоним, чтобы не бросать тень на твою славную фамилию?

— Да разве я об этом? — возразил Макс. — Меня просто не перестает удивлять твое вечное «наоборот». С твоим талантом такими деньгами ворочать можно… Да что я говорю — ты сам о себе все знаешь.

— Ничего я о себе не знаю! — неожиданно резко оборвал Кит и отвернулся от брата.

Макс взглянул в зеркало на Викторию. Она поняла, что хозяин кается, что сболтнул лишнее в присутствии постороннего лица, то бишь ее, Виктории. Она улыбнулась хозяину и показала глазами на Карину — спит, мол. Макс кивнул.

— Ну, как бы то ни было, выставка есть выставка. Это событие, признаю, — примирительно проговорил он.

Кит не отреагировал.

— Я решил устроить ужин в твою честь, братишка. Все как полагается, даже с корреспондентами.

— Что?! — Кит почти подпрыгнул. Он, похоже, был шокирован. — Я разве просил тебя об этом?!

— Меня не надо просить, я сам проявил инициативу. Кстати, Марина просила поздравить тебя. Она дала мне кое-какие распоряжения по телефону. Ты же знаешь, моя жена — ас по части приемов.

— Нет, ты что — серьезно? — Кит готов был взорваться. Виктория ликовала: вот оно! Ей даже никаких усилий не пришлось приложить — братик сам капкан приготовил. Надо же, как Протестант не любит светские приемы!

— И кого, интересно, ты пригласил? И куда?

— Не переживай, старина, никуда ехать не придется. К нам домой. Я уже вызвал Александру, она там орудует. Будет самый узкий круг, все свои.

— Никогда тебе этого не забуду, — многообещающе пробурчал Протестант, вбирая голову в плечи. Он нахохлился как филин. Виктория улыбнулась ему в затылок: так тебе!

Она догадалась: устроив прием дома, а не в ресторане, Макс отрезал Никите путь к бегству. Из ресторана можно смыться домой, из дома смыться некуда. И если ты не законченный псих, как миленький будешь терпеть. Рассыпаться в любезностях перед гостями.

— Там будут полезные тебе люди. Одна баба открывает модельную студию, что-то в этом роде. Подбирает фотографов. Если тебя не затруднит — воздержись фотографировать ее за столом. И вообще, если можешь, не снимай сегодня совсем. Отдохни. Сделай это для меня, пожалуйста.

«Вот именно, — подпела мысленно Вика. — Отдохни, милый…»

Кит, казалось, готов был на ходу выпрыгнуть, но машина уже подъехала к дому. Кит выскочил первым, но, заметив спящую на коленях у Виктории Карину, как-то одним махом, одним резким вздохом прогнал от себя раздражение и открыл заднюю дверцу машины. Он наклонился, чтобы принять девочку, и Викторию обожгло исходящим от него напряжением. Его волосы коснулись ее лица. На какой-то момент она оцепенела. Но потом взяла себя в руки. Ей предстоит нешуточная борьба с этим типом. Она не поддастся ни на какие уловки. Она должна сосредоточиться на Максе и добиться его расположения. Это единственное, что от нее требуется на сегодняшнем этапе. Это не так уж невыполнимо, об этом просит Марина. Вика не должна обмануть ее надежд.

Квартира сверкала чистотой, а посреди большой гостиной красовался накрытый стол.

— Там уже пришли, — вполголоса сообщила Александра лично Максу и подмигнула Вике. Иллюстрируя слова домработницы, из кабинета выплыла дама. Высокая, стройная и отчаянно накрашенная. Ей очень подходила Маринина гостиная с ее изящными штучками. Дама улыбалась белыми искусственными зубами.

— Ты что здесь делаешь? — мрачно поинтересовался Кит.

Бросив взгляд на спящую девочку у него на руках, женщина заговорила негромко, нарочито оберегая тишину:

— Меня Максим пригласил, все вопросы к нему.

— Ясно, — буркнул Кит и понес девочку в детскую.

— Наталья, — представилась женщина, протянув Вике ухоженную ручку. — А вы, вероятно, Виктория?

— Да.

— И как вам новая работа?

— Спасибо, ничего, — вежливо ответила Вика и поспешила увести Ренату умываться. Всем понятно — Макс пригласил невестку, чтобы воссоединить семейство. Как трогательно!..

Минуту спустя нахлынули гости. Ренате разрешили побыть немного со взрослыми, разумеется, под присмотром гувернантки. Народу было много, и Вика без труда выделила для себя основную кучку, которая задавала тон: Наталья, жена Никиты, дама из модельного бизнеса в сопровождении менеджера и вертлявая корреспондентка. Остальные служили лишь фоном. Дама из модельного бизнеса выглядела нарочито бесполо. Ее фигура, закованная в кожаные брюки и жилетку, должна была, вероятно, означать косвенную принадлежность к богеме. Она дымила и усталым взором обводила собравшихся, оживляясь лишь когда предлагали выпить. Менеджер ее, напротив, выглядел мягким, обтекаемым и добродушным. Он не сводил с Никиты почти влюбленных глаз и то и дело похлопывал его по руке, дотягиваясь через стол. Маленькая корреспондентка вертелась и всячески пыталась разговорить угрюмого Никиту. Тот сидел надутый, отлученный от спасительной камеры и, по всему видно, чувствовал себя препаршиво. Виктория забавлялась его состоянием. Надо же, он, наверное, мечтал, что брат увидит портреты новой гувернантки, призадумается, а тот даже не удосужился осмотреть выставку. Так, кинул беглый взгляд. И чего ты, Никитушка, добился? На все вопросы корреспондентки охотно отвечала его жена, что Никиту еще больше злило.

— Я все о нем знаю, девушка, спрашивайте меня! — Наталья лезла на рожон. — Никита — очень тонкая натура! Настолько тонкая, что не выносит ничего обычного, девушка. Ничего обычного!

Виктория вытянула шею. Кажется, обстановка накаляется. Эти двое сейчас начнут выяснять отношения прямо тут, при всех. Наталья не унималась:

— Все вокруг него должно быть вверх ногами. Наоборот. А вот если вы, девушка, ходите по земле ногами и вдобавок имеете обычные человеческие слабости — все! Вы ему неинтересны.

Гости за столом начинали отрывать лица от тарелок и оборачивались в сторону Натальи. Макс забеспокоился. Виктория заметила это — он задвигал бровями, выпрямился, то и дело бросая беспокойные взгляды в сторону родственников.

— А как вы оцениваете искусство вашего мужа? — наконец встряла корреспондентка.

— Его — что? Его.., искусство? — Брови Натальи полезли вверх, она даже помахала вилкой, взвешивая слова корреспондентки. Оглядела лица собравшихся, как бы призывая их в свидетели. — Его искусство… — повторила она, сделав выпуклым это слово, и усмехнулась. Ее никто не поддержал. Тишина за столом становилась заметной.

— Да, как вы оцениваете его работы?

Никита поднялся из-за стола и пошел к музыкальному центру.

— А вы спросили его: он нуждается в ваших оценках? — Глаза Натальи сузились. Она бросала свои слова в спину мужу, а тот спокойно перебирал диски. — Да плевал он на чьи-либо оценки! Он сам всех оценивает! Вот вы ему вопросы задаете, девушка, понравиться хотите, а он видит вас насквозь, плевать он хотел, что вы там напишете!

Корреспондентка впилась в Кита взглядом, как комар. Похоже, яростные нападки Натальи только разожгли ее профессиональное любопытство.

— А где он выставляется? — услышала Виктория вопрос соседа слева.

Машинально ответила и подумала, что наверняка теперь все присутствующие, даже кто и не собирался смотреть какие-то там фотографии, обязательно посетят Дом транспортника. Наталья сделала мужу рекламу.

Кит включил музыку и повернулся лицом к гостям. Наталья была близка к истерике. Макс поднялся и пригласил ее на танец. Вика смотрела на прямую спину Марининого мужа, на его широкие плечи, склоненную к невестке голову и пыталась представить себя в той роли, которую уготовила ей Марина. Допустим, она сумеет соблазнить Макса и даже женить на себе… Но дальше мысль не шла. Пробуксовывала на этом «допустим», и все тут. Как стройная, экстравагантная Наталья не вязалась в ее сознании с Протестантом, так и она сама не вязалась с аристократичным, правильным Максом. Да и Марина.., по крайней мере та Марина, которую помнила Вика по школе, не вязалась с Максом. Ей больше подошел бы Кит. Она тоже всегда была Протестанткой. Что же произошло? Не могла же Марина так измениться… Или могла? И почему она так бесследно исчезла сразу после школы? Даже с ней, с Викой, никаких контактов не поддерживала. Ведь в школе они были неразлучны. А впрочем, чему удивляться? За те годы, что отделяют их от школы, многое перевернулось с ног на голову. Взять хотя бы ее родителей. Отец, вечный рядовой инженер на заводе, от которого мама не могла добиться хоть каких-то поползновений к карьерному росту, влюбился в Викину ровесницу, оторвал свой зад от дивана и за какие-то год-два сколотил собственную фирму, стал преуспевающим бизнесменом. Теперь его новая семья живет экономически полярно по отношению к старой.

Викина мать донашивает тряпки за Юлькой, поскольку той, как младшей дочери, отец считает своим долгом помогать. Размышляя подобным образом, Вика не заметила, как выросла рядом длинная фигура Никиты. Он изогнулся перед ней и впился мерцающими объективами глаз в Викины. Она вздрогнула от неожиданности. До нее дошло, что она совершенно отключилась и со стороны, должно быть, выглядит смешно.

— Разрешите вас пригласить? — промурлыкал он. Вика подбирала слова для отказа, когда подоспел Макс:

— Потанцуйте, Виктория, не стоит сидеть возле Ренаты неотлучно. Люди решат, что мы вас эксплуатируем.

Виктория поднялась, провожаемая взглядом Натальи, и когда уже положила руки на плечи Никиты, заметила, что его жена о чем-то спрашивает Макса, бросая взгляды в их сторону. Макс как-то криво улыбнулся в ответ. Ясное дело: разговор шел о гувернантке! Что-нибудь типа:

— Где ты раздобыл эту корову?

— Это новая прихоть Марины. Весьма интересная особа, у нас таких еще не было.

Викторию передернуло.

— Тебе неприятно со мной танцевать? — поинтересовался Кит. Его глаза цвета горького шоколада смеялись.

— Да я просто таю от такой чести! — огрызнулась Виктория. — Меня пригласил на танец сам господин Великий фотограф. Более того, моя скромная особа настолько заинтересовала его, что он истратил на нее энное количество своей драгоценной пленки. Мне это так льстит, что я даже стесняюсь попросить автограф.

Кит коротко хохотнул.

— Я пригласил тебя потому, что твое поведение становится неприличным.

— Что?!

— Ты так пялишься на Макса, что на это стали обращать внимание.

— Слушай, — Виктория начала заводиться, — не слишком ли много внимания моей скромной особе? Не слишком ли ты сосредоточился на брате? Не лучше ли сначала разобраться в своей семье? Похоже, у тебя там не все гладко! Создается впечатление, что ты готов заметить соринку в глазу другого, тогда как у себя… Мало того, ты с помощью объектива превратишь эту соринку в бревно, ты станешь долбать человека этим бревном, пока он не согласится: «Да, я червь!» — и тогда…

— Ого! — Кит взглянул на Викторию с насмешкой и восхищением одновременно. — Оказывается, в тихой холмистой местности таится вулкан…

— Хам!

Кит хохотнул на ее последнее замечание и, похоже, ничуть не обиделся.

— Неужели тебя так взволновала моя выставка? Я польщен.

— Да, ты все правильно рассчитал, — тихо клокоча, заговорила Виктория. — Ты угадал, с твоей выставки никто не уйдет равнодушным. Ты настолько выпячиваешь слабости людей, что становится тошно. Твои герои уродливы, противны сами себе, ты не оставляешь им ни малейшего шанса выглядеть людьми!

— Но ведь кто-то должен? — тихо спросил Кит.

— Что должен?

— Если люди не видят, как низменны их интересы, как утилитарны желания, если предпочитают возиться в грязи и не замечать этого, то кто-то должен им об этом сказать… Или нет?

— Я не знаю, — пожала плечами Виктория. — Ты обижаешь людей и нисколько этим не смущаешься. Им даже нечем ответить тебе.

— Нечем? У них всегда остается шанс изменить себя.

— Вот как? Ну спасибо! По-твоему, для меня еще не все потеряно?

— По-моему, нет. — Кит улыбнулся. — Я пока не до конца понял, чего ты добиваешься, но думаю, что близок к разгадке.

— Не обольщайся, Кит, ты далек от нее!

— Вот! Ты сама выдала себя. Выходит, загадка все же есть?

— В каждой женщине присутствует загадка, — уклончиво ответила Виктория.

— Для меня — нет, — быстро ответил Кит. — Большинство примитивны до схемы.

— Не понимаю, как я еще с тобой разговариваю? — поразилась Виктория. — Ты циничный, невоспитанный хам!

— Лучше, если бы я был хам воспитанный? — поинтересовался Кит и, не дав ответить, добавил:

— Я уверен, что больше всего тебе сейчас хочется оказаться подальше отсюда. От Макса, от всех его гостей, от этой квартиры, от меня… Хотя от меня меньше, чем от всего остального. Да, думаю, от меня все же чуть меньше…

— Какая самоуверенность, — проворчала Виктория, но спорить не стала. Снова попал в самую точку. — Почему же я до сих пор здесь?

— Мечтаю это понять. В этом вся соль. Тебе до отвращения неприятен мой брат, но ты строишь ему глазки. Строишь глазки, а сама как огня боишься мужчин, — рассуждал он как бы сам с собой. Виктория помалкивала. — Готов поспорить, что у тебя на данный момент никого нет. — Вика усмехнулась. То, что Кит так вплотную занялся ее персоной, отчасти даже льстило. Давно ей не оказывали столько внимания. — Слушай, Виктория, а ты не того… Может, тебя женщины интересуют?

Вика остановилась и вытаращилась на Протестанта. Его глаза смеялись, а она готова была вцепиться в эти глаза. Она резко рванулась к столу и нашла Ренату. Та, открыв рот, слушала, что говорит Максов клиент вертлявой корреспондентке.

— Пора спать, дорогая, — напомнила Виктория, на что девочка наморщила носик.

Викторию здесь, что называется, давно поджидали. Наталья повернулась к ней всем корпусом и громко объявила:

— Виктория, ваша воспитанница засомневалась, какой вилкой нужно есть цыпленка. Мы все с нетерпением ждали вашего возвращения. Развейте наконец наши сомнения…

Так. Теперь ей приготовили внеплановый экзамен. Нет уж! Виктория взглянула на Ренату. Та виновато опустила глаза. Перед ней сверкал ряд серебряных вилочек и ножей. Холодных и безмолвных. Стол накрывала Александра, и, судя по всему, она хорошо выучила все эти премудрости. Виктория успела воспользоваться только одной вилкой — которая ближе лежала. Все, кто сидел возле Натальи, с интересом ждали, что будет, как выйдет из положения гувернантка? Они не подозревали, до какого внутреннего накала довел ее Кит.

— Рената, ты можешь есть цыпленка той вилкой, какая тебе больше понравится, детка! — отчеканила Виктория. — Остальные тонкости мы обсудим потом. Главное, чтобы ты не осталась голодной, когда на столе столько еды!

Воцарилось молчание. В этом молчании Рената поднялась из-за стола и подошла к Виктории.

— Спасибо, я уже поела.

— Вот и славно. Скажи всем спокойной ночи, и пойдем спать.

Они вышли из гостиной в полной тишине. Напоследок Вика услышала, как Макс изрек со значением:

— Вот так…

Знай, мол, наших. Все разом вздохнули, зашумели, заговорили, кто-то засмеялся. «Больше всего тебе хочется оказаться подальше отсюда», — звучало в ушах. Удивленная мысль подпевала: он прав, он прав, прав! И все же она не может уйти, она связана по рукам и ногам, ее бегство будет равноценно предательству.

Глава 10

День длился как резиновый. Вика уже уложила Ренату, и на ночь переслушала ее школьные истории, и даже рассказала несколько своих, из опыта работы в музыкалке. Рената уснула, и Вика собралась покинуть детскую, но, дойдя до двери, остановилась — в малой гостиной звучали приглушенные голоса. Меньше всего Вика хотела подслушивать или становиться свидетельницей семейной разборки. То, что в гостиной сейчас Кит с Натальей, она поняла как-то сразу. Вика села на палас в детской и стала ждать, когда из гостиной уйдут. Чертовски хотелось спать.

— Я бы еще как-то могла тебя понять, если бы ты ушел к женщине, — говорила Наталья, передвигаясь по комнате.

— Неужели?

— Нет, конечно же, нет! — Наталья, похоже, остановилась. — Ты не можешь как все! Для тебя это неприемлемо — жить как все и расстаться в том же духе. Чем я тебя не устраиваю? Тем, что я нормальная? Тем, что я люблю общество, люблю красиво одеваться?

— Не понимаю твоего возмущения, дорогая. Ты вновь свободна, я не предъявляю тебе никаких претензий. Живи как хочешь.

Похоже, Никиту тяготил разговор с женой, как, впрочем, и сама вечеринка. Он звучно зевнул. Этот зевок подстегнул Наталью, и она что-то с силой двинула ногой. Вика услышала этот звук и испугалась — вдруг Наталья уронит Маринину вазу? Ваза, кажется, дорогая, выполнена в греческом стиле. С фигурками гречанок по круглым бокам. Вике она нравилась.

— Возьми себя в руки, — попросил Никита. — Детей разбудишь.

— Ты выставил меня посмешищем перед знакомыми! — не унималась Наталья. — Что я должна, по-твоему, говорить им?

— Придумай что-нибудь.

Кит был равнодушен до предела. Даже Викторию раздражало, как он разговаривал с женой.

— Но должно же быть объяснение твоему поведению, в конце концов! Ну выдвинь мне свои претензии. Возможно, я как-то смогу…

— Перестань! — остановил ее Кит. — Не унижайся, тебе это не идет. Я не вернусь, Наташ. Я больше не люблю тебя.

— Не любишь? — воскликнула Наталья даже с каким-то облегчением. — Тоже мне проблема! А кто кого любит-то вокруг? Присмотрись! Сними свои зеленые очки, Никита! Никто никого не любит. Кто любит-то? Может быть, твоя мать любит твоего отца или твой брат влюблен в Марину? Для меня, например, не секрет, что она вышла замуж за Макса исключительно из-за денег и положения. А он всю жизнь изменяет ей. И ничего — живут. Да если жить по твоим правилам, не останется ничего устоявшегося, все браки рухнут!

— Я хочу спать, — прервал ее Никита. — Тебе вызвать такси? Уже поздно…

Вика нашарила рукой мягкого Карининого медведя и положила под голову.

— Я потратила на тебя свою молодость, — продолжала Наталья. — Я нравлюсь твоей матери, отцу, брату. Я терплю твое дурацкое занятие фотографией. Все жду, может, наконец-то из тебя выйдет толк.

— Тот, которого ты ждешь, не выйдет.

— Но почему? Макс привел эту бабу из агентства. Она, кажется, заинтересовалась. Мог бы зарабатывать деньги, и мы жили бы, как все люди.

— Не хочу.

— А чего ты хочешь?! — уже почти кричала Наталья. — Ты сам знаешь, чего хочешь? Я уже представляю твое будущее без меня: ты скатишься по наклонной плоскости в считанные месяцы. Или тебя пришьет какой-нибудь бандит, которого ты по ошибке сфотографируешь, или же ты будешь по помойкам бутылки собирать, как герои твоих «шедевров».

— Тише, дети спят, — напомнил Никита и вышел в коридор. Наталья длинно выругалась и стукнула кулаком по журнальному столику.

Как развивались события дальше, Виктория не узнала, она уснула.

Проснулась же от неясного тревожного ощущения. Ей приснился эротический сон. Она находилась в залитой светом комнате. Была она там не одна — близкое присутствие мужчины предполагалось как само собой разумеющееся. Виктория совершенно не стыдилась своего обнаженного тела. Не видя лица мужчины и не зная, кто он, Вика тем не менее наполнялась предчувствием приятных мгновений. Он лег рядом с ней, и, еще не ощутив на своем теле ласковых прикосновений, она почувствовала его яркий запах, заполнивший собой пространство комнаты. Здесь присутствовали бесшабашная примесь ветра, теплой травы, сладкого персика, хорошо выделанной кожи и сугубо мужской запах тела. Во сне Виктория поняла, что так не бывает. Она догадалась, что спит. Но во сне ведь не снятся запахи? Испугавшись своего открытия, она проснулась и еще несколько секунд боролась с остатками наваждения, пытаясь разлепить глаза. А когда глаза открылись и уставились в темноту, она почти сразу натолкнулась на мерцающие в ночи отражения. Это мерцание в темноте двусмысленно хмыкнуло, и у Виктории волосы по всему телу встали дыбом. Она не верила в домовых, но случаются минуты, когда человек бывает готов поверить самому невероятному. Однако это был не домовой, Его выдал запах. Тот самый запах персика и кожи, который приснился Виктории в ее сне. Соединив свой сон воедино с явью, Вика покраснела до корней волос. Слава Богу, было темно.

— Гости уехали, и я зашел проверить детей. Было довольно шумно… А тут — такой сюрприз! Я, кажется, наступил на тебя.

Виктория уже привыкла к темноте и разглядела, что Кит сидит на полу, сложив ноги по-турецки.

— Я уже собирался прилечь рядом, — добавил он и действительно, не медля, растянулся возле Виктории на полу, причем безошибочно нашел в темноте ее руку.

Ощущение было неожиданным и пронзительным. Она чувствовала свою руку чужой. Рука была теплой со сна и мягкой. У Виктории вообще были ухоженные руки, как и полагается пианистке. Но теперь мягкость ее пальцев оттенялась жесткой угловатостью ладони Никиты. Она уже успела заметить, что ей приятно его касание, хотя со стороны Протестанта оно являлось чистейшей провокацией. Он проверяет ее на предмет интереса к мужскому полу. Хочет убедиться — интересуется ли она мужчинами вообще или же ей нужен конкретно Макс?

Виктория высвободила руку и села.

— Уверяю тебя, Никита, я могу сама позаботиться о себе и найду дорогу в свою спальню. Тебе тоже стоит отправиться баиньки. День был не из легких.

— Не заблудись, Виктория. Если ты вместо своей комнаты случайно попадешь в большую гостиную, то наткнешься на Макса, как я наткнулся на тебя.

Виктория с интересом взглянула в грачиные глаза Мак-сова братца.

— Поражаюсь, какая трогательная забота о брате! Ты просто добровольный недремлющий часовой на страже нравственности своей родни. Могу поклясться тебе, что я не собираюсь соблазнять хозяина. По крайней мере сегодня.

Кит приглушенно засмеялся.

— Я забочусь вовсе не о нравственности брата, а о твоей. Пело в том, что его уже соблазнили сегодня. Там спит корреспондентка, и ежели ты рванешь убирать посуду или еще за какой надобностью, то рискуешь нарваться на весьма пикантное зрелище.

— Премного благодарна! — Виктория поднялась и невозмутимо перешагнула через Никиту. — Одно интересно… Эта корреспондентка, насколько мне показалось, весь вечер не отходила именно от тебя, а не от Макса; Ее твоя персона интересовала, а не его. В чем же дело? Или я так долго спала, что события успели принять новый оборот?

Она открыла дверь детской, а Никита резво перекатился по ковру следом за ней. И тут она вспомнила его циничный вопрос во время танцев и улыбнулась. Как вовремя он всплыл в ее мозгу!

— Или просто тебя теперь не интересуют женщины? Ориентация поменялась?

Вот так. Она отомстила ему, утерла нос.

— Еще как интересуют! — живо отозвался он и с быстротой хамелеона уцепил ее рукой за ногу.

Вика чуть не упала на площадке перед дверью детской. Оттуда путь лежал по ступенькам — грохоту получилось бы достаточно. И если Наталья не разбила греческую вазу, то Виктория, прогромыхав по лестнице, оставила бы от нее лишь жалкую кучку воспоминаний.

— Могу доказать, — добавил Кит, и Вика поняла, что сама спровоцировала Протестанта. Он затащит ее в постель весело и не напрягаясь, дай она к этому хоть малейший повод.

— Один только шаг в мою сторону, и я надену на твою голову греческую вазу! — угрюмо, без тени игривости произнесла Виктория, и Кит отпустил ее ногу, выкатился на лестницу и расхохотался, сверкая в ночи грачиными глазами.

— Хорошо хоть не ночную! — заметил он.

Виктория сбежала вниз но ступенькам и скрылась в ванной. Когда Вика возвращалась, Кит уже мирно посапывал, выставив голые ноги за пределы дивана.

* * *

Весна закончилась без предупреждения — просто взяла и шагнула в лето, без раздумий и сожаления. Еще с утра она была, Вика чувствовала ее дыхание, открывая форточку в детской и стряхивая покрывало на балконе. Все было как всегда. Собирая девочек в школу и бегая второпях из комнаты в комнату в поисках чьего-нибудь портфеля, ключа, проездного билета, она слышала обрывки телефонного разговора Макса со своей матерью. Тогда Вика не придала значения этому разговору. Макс часто перезванивался с родителями и говорил с ними о своей жизни в общих чертах. В то утро разговор шел о состоянии Марины, ее докторе и каких-то медицинских препаратах. Мать, вероятно, беспокоилась отсутствием каких-либо сдвигов в лечении снохи и расспрашивала сына, все ли возможное он делает и достаточно ли жестко он говорил с врачом.

— Ты же знаешь, ма, я дал ему, сколько он просил. Да, в долларах. Говорю тебе, нет. Какой смысл им что-то скрывать?

Мать что-то долго говорила. Макс слушал, поглядывая на часы.

— Сегодня меня пригласил к себе врач. Может, назовет новый препарат, который не пробовали. Все купим, ма. О чем речь, какие связи? Все есть в аптеке — плати и покупай.

Мать что-то снова внушала Максу, и из его обрывочных замечаний Виктория догадалась, что Маринина свекровь была в больнице и посещение оказало на нее тягостное впечатление.

— Конечно, бледная, — соглашался Макс, нетерпеливо пересекая гостиную. — А какое у нее должно быть настроение? Ты не забыла, сколько она находится в больнице? Хорошо хоть гулять разрешают.

Наконец Макс уверил мать, что сегодня серьезно поговорит с врачом и сразу же позвонит родителям. Мать, вероятно, стала спрашивать о Никите, на что Макс сообщил, что брат загрузился стройматериалами и отбыл в деревню.

Мысль о Марине сразу пришла в голову Виктории. А ведь это она спровадила деверя! Именно Марина была инициатором вечеринки, которых Кит терпеть не может. Только Макс не понимал тонкой политики своей жены и все пытался устроить Никите переговоры с модельными агентствами. Добился вполне естественной реакции: Протестант воспротивился. Загрузил свою антикварную машину (примерно на такой ездил Штирлиц) и укатил.

Виктория нырнула в суету дня, забыв о разговоре Макса с матерью, и вспомнила о нем гораздо позже, уже вынырнув из этой суеты, вечером. А день выдался замечательный. Один из тех дней, которые щедро впускают в настроение положительный импульс, заряжая человека надолго, на много-много дней вперед.

В автошколе было вождение. Молодой-серьезный инструктор хмуро потел на пассажирском месте, пока Виктория рассекала городские улицы с табличкой "У" на заднем стекле. Она была необычайно горда собой, тем, что сумела стронуть машину с места, с лету не вписавшись в фонарный столб, что у нее получалось вести ее так, чтобы старушка не заезжала на тротуар, и еще Виктории удалось самостоятельно притормозить у светофора, чудом не тюкнувшись о бампер впереди стоящего «мерседеса». О, как она упивалась своей первой поездкой! Выражение лица инструктора не могло испортить ей праздник.

— Внимательнее… О Господи, мягче… — стонал он так, будто у него болят зубы — Ну как вы.., поворот включаем, поворот! Да не левый, а правый!

— Что ж вы так волнуетесь? — ликовала Виктория. — Будто первый раз! Это совсем не страшно!

Она разговаривала с инструктором, как пьяный, настроенный радушно человек разговаривает с трезвым. К концу поездки у парня взмокла спина, зато Виктория хохотала по малейшему поводу.

— Я, конечно, поставлю вам положительную оценку, но только исходя из личных симпатий, — пообещал инструктор у ворот автошколы. — Но мой вам совет: если это возможно.., не садитесь за руль никогда.

— Этого я обещать не могу, — призналась Виктория. — Жизнь заставит — сяду.

Затем на занятиях в спортивном комплексе она получила свою новую порцию радости — ее похвалила тренерша. На занятиях аэробикой молоденькая тонкая пружинистая Леночка показывала им упражнения.

Занятия танцами доставляли Виктории неведомое прежде наслаждение. Ей нравилось облекать звуки музыки во что-то осязаемое, ее тело с готовностью откликалось на изменчивые мелодии, поддавалось азарту ритма и упивалось движением. Леночка включила своим дамам новую мелодию и предложила пофантазировать под нее — выпустить на волю свою фантазию и проследить за вереницей образов, которые возникнут по ходу музыки. И воплотить эти образы в движения.

Вика кожей чувствовала музыку, движения рук, ног, бедер — все подчинилось ритму. Белого зала больше не существовало — вокруг царило пространство девственного леса, поляна, посреди которой плясал костер. Жрица неизвестного, затерянного племени танцевала для своего божества…

Виктория не задумывалась, как она выглядит. Здесь никто ничего не знал о ней. Здесь вообще никто не лез в душу — женщины приходили сюда отдохнуть не только от мира, но и от самих себя. Как в баню. К концу упражнения глаза у всех горели от прилива положительной энергии.

— Молодцы! — похвалила Леночка и перечислила все, что она «прочитала» в их исполнении. — Но особенно меня порадовала Виктория. — Леночка перевела дух и, храпя на лице свою всегдашнюю улыбку, добавила:

— Я всегда любуюсь вами, Виктория. Сегодня — особенно. И я не зря заговорила именно о вас. Многие женщины жалуются на фигуру, на лишний вес и так далее. Так вот, Виктория доказывает, что дама с комплекцией может и должна быть грациозной, ритмичной и вообще — великолепной!

Все зааплодировали.

Вика вышла из спорткомплекса с готовым вырваться наружу визгом ликования. Это были те самые мелочи, которые льют благодатную воду на мельницу женской души. Душа ее пела…

В довершение всего она увидела на магазине «Дамский клуб» крупную вывеску «Весенняя распродажа». Она тут же вспомнила, что в сумочке лежит ее первая большая зарплата, выданная накануне Максом. Вспомнила и решительно шагнула в «Дамский клуб». Она даже знала, что конкретно купит себе на этой распродаже. И увидела нужную вещь сразу, как сделала первый шаг в отдел верхней одежды. Это был плащ. Великолепный плащ цвета розового перламутра. Он напоминал разлитый в тумане закат, пенки с вишневого варенья, лепесток бледной розы подо льдом. Он искрился и манил, дразня Викторию своим совершенством. Она сразу испугалась, что кто-то еще, кроме нее, позарится на его великолепие и уведет вещь прямо у нее из-под носа. В примерочной она предвкушала, как поплывет по весенней улице, любуясь отражением в витринах, как легкая ткань плаща станет играть на ветру, сопровождая движения хозяйки, как…

Зачем ждать? Продавщица с понимающим видом завернула Викин старый плащ в оберточную бумагу и перетянула шпагатом. Вика выпорхнула из «Дамского клуба» в перламутрово-розовом облаке обновки. Но пройдя довольно внушительную часть пути, она неожиданно для себя вернулась к магазину и.., опустила сверток со своим видавшим виды плащом в зеленую урну. Это был завершающий аккорд в дурманящей симфонии дня, его жирная точка.

Однако, зайдя в автобус, Вика поняла, что в нынешнем сезоне ее драгоценному приобретению ничего не светит — люди облачились в легкую одежду. Разогретый день заставил людей сбросить плащи и ветровки. Ветер, залетающий в окна, был теплым и нежным. Так на Викину голову с неба упало лето. Смутные туманные предчувствия подсказывали ей, что будет это лето совсем не таким, как всегда.

Глава 11

Приведя девочек домой, Вика занялась обычными делами: она покормила их ужином, а после прогулки усадила играть в куклы. Вместе с ними она строила дом для кукол, принимала участие в кукольном чаепитии. Вику оторвал от игры телефонный звонок. Звонила Маринина свекровь и интересовалась Максом.

— Максим Александрович не появлялся, — ответила Вика и выслушала сокрушения его матери. Оказывается, он так и не позвонил родителям после посещения больницы и в офисе сегодня вообще не появлялся.

Положив телефонную трубку, Вика постояла в раздумье. Лично для нее ничего удивительного не было в том, что ее хозяина в этот час нет дома. Обычное дело. А что родителям не позвонил, так это необычно. Не был в больнице? Или был, но с врачом не поговорил? Мало ли что…

Вика собиралась покинуть гостиную, когда услышала шорох в кабинете. В квартире кто-то есть! Машинально она потянулась к выключателю и зажгла верхний свет. В кабинете что-то зашуршало и с коротким стуком упало на пол.

Вика схватила стоявший поблизости бронзовый подсвечник и, постояв еще некоторое время, осторожно двинулась к кабинету. Если это вор, то довольно вялый. Как-то уж больно медленно подвинул что-то и как бы нехотя уронил. А может, это тактика такая своеобразная? Вдруг грабитель услышал, что она в гостиной, и стал нарочно заманивать ее в кабинет? Чтобы ударить по голове чем-нибудь тяжелым… Как бы то ни было, она не может не проверить, в чем дело. Она отвечает за безопасность детей.

Вытянув руку и пригнув, насколько это возможно, голову, Вика толкнула дверь кабинета и резко отпрыгнула назад. Дверь открылась, и никто на Вику не кинулся. Зато в нос ударил острый запах алкоголя.

Первое, что она увидела, — это батарея разномастных бутылок на столе рядом с компьютером. Квадратная бутылка из-под виски, две водочных и пластиковая с минералкой. Вика приблизилась и поставила подсвечник на стол рядом с бутылками. На диване лицом вниз лежал хозяин в своем темно-зеленом костюме. Галстук торчал из-под лица, будто норовя вырваться на свободу. Пиджак на спине задрался, представив Викиному взору выбившуюся из брюк рубашку. Ноги в ботинках свешивались с дивана как ненужные. На голове хозяина углом сидела диванная подушка.

— Ничего себе — пироги с котятами… — вырвалось у Вики.

Макс в таком состоянии предстал ее очам впервые. Она подошла поближе к дивану и прислушалась. Из-под подушки явственно доносилось сопение. Жив. И то ладно. Вика вернулась к столу и внимательно все осмотрела. Да, выпито немало. Наличие одного-единственного стакана темного тяжелого стекла говорило о том, что Макс пил один. Постепенно картина начала прорисовываться. Скорее всего после посещения больницы он не поехал в офис, а вернулся домой, чтобы напиться в полном одиночестве. Это значит… что в больнице сказали ему то, к чему он не был готов. А как иначе понять его поведение? Макс не выглядел пьяницей. Даже на пресловутом ужине в честь выставки Никиты, где было море спиртного и многие из гостей напились до поросячьего визга, сам хозяин оставался лишь слегка навеселе. Скорее всего он узнал правду. И так отреагировал.

Вике стало жутко. Она вышла из кабинета и прикрыла за собой дверь. Неумолимая реальность заставила ее вынырнуть из очарования прошедшего дня и содрогнуться от нахлынувших чувств. Господи, она, Виктория, смеет радоваться всякой чепухе, когда Марина…

Врачи обычно предупреждают родственников, когда уже нет надежды. Чтобы те сумели как-то подготовиться.

Вика вернулась к девочкам, но уже не смогла включиться в игру. Она думала о Марине. Она думала о ней весь вечер и ночью, когда ворочалась в своей постели без сна. О чем, интересно, думает человек на пороге между жизнью и смертью? К чему стремится душа, о чем жалеет, чего хочет?

Вику окружали вещи, купленные когда-то Мариной, ее безделушки, расставленные тут и там, но все они казались нарочито-безликими. Вещи не могли ответить на вопросы Виктории, они были слишком стандартны, заимствованы хозяйкой из чужой жизни, из журналов по интерьеру. Вообще, по наблюдениям Вики, в квартире было слишком мало Марины. Она еще жила, но ее как бы и не было здесь уже. В комнатах можно было представить любую женщину. Вещи ничего не говорили о хозяйке. Напротив, они словно были призваны умалчивать, тщательно хранить в тайне настоящее лицо владелицы.

На следующий день все повторилось. Макс не выходил из дома и, похоже, не спешил покидать свой кабинет. Виктория растерялась. Что должна делать она? Первая мысль была о Никите. Брат все-таки. Но у Никиты не было телефона. Как сообщить ему о происходящем? Друзей Макса она не знала. Те, кто бывал у них, кого Вика видела на ужине, не подходили к категории «друзей». Это были его клиенты. Люди, которых он когда-то выручил. Они не были ничем обязаны ему, потому что хорошо заплатили за его труд. Родители? Вряд ли они смогут помочь…

Вика бродила по квартире, прислушиваясь к звукам в кабинете. Там было пугающе тихо. Девочки заигрались на своем компьютере, и Вика могла быть уверенной, что еще час можно о них не беспокоиться. Она должна поговорить с Максом и попробовать хоть как-то повлиять на него. Она подошла и осторожно постучала. Ей не ответили. Тогда Вика приоткрыла дверь и, секунду помедлив, вошла внутрь.

— А, Виктория… Не стесняйтесь, проходите.

Макс сидел на диване. Он был одет по-домашнему — в джемпер и вельветовые брюки. Его костюм висел на спинке стула. Галстук свисал со стола, как дохлая змея. Батарея бутылок пополнилась еще одной, квадратной, на дне которой оставалось немного жидкости.

Макс держал на коленях альбом с фотографиями и смотрел на вошедшую затуманенным взором. Прежде чем она открыла рот, похлопал по дивану рядом с собой:

— Присаживайтесь.

Вика села. Он положил ей на колени свой семейный альбом, раскрытый посередине.

— Это моя жена, — сказал он.

Вика кивнула. Марина была снята возле машины… Сдержанная улыбка, и ничего больше. Она не светилась счастьем, как бывает.

— Красивая женщина, — сказала Виктория и перевернула страницы назад.

Она жаждала найти следы того счастья, о котором говорила Марина. Фотографии на первых страницах кольнули ее в сердце. Здесь Марина была ребенком. На Вику с черно-белого снимка смотрела девочка с косичками и озорным умным взглядом. А вот… В школьной компании на крыльце Вика увидела себя. Она высилась над недомерками-одноклассниками и неуверенно улыбалась в объектив. Виктория поспешно перевернула страницу и наткнулась на фотографию Марины с семьей дяди. Дядя, брат Марининого отца, считался когда-то крутым начальником, заведовал городской теплосетью. Его жена выглядела на фотографии ухоженной и благополучной. Рядом с Мариной сидел ее двоюродный брат Кешка, шкодливый пацан, который любил делать пакости втихаря. Вика его хорошо помнила. Иногда Маринин дядя подкидывал его на лето к бабушке, и тогда подругам приходилось соревноваться в изобретательности, чтобы оградить себя от общества прилипалы Кешки. Его родители и тетя всегда считали, что, наоборот, Марина плохо влияет на Кешку. Однажды Вика с Мариной сидели у Вики на балконе и слышали, как внизу Маринина тетя жалуется на племянницу бабушке. А Кешка в это время от нечего делать пулял вишнями в машину отца. Это мимолетное воспоминание вызвало у Вики улыбку, а Макс протянул руку и медленно провел ладонью по глянцу фотографии, словно стирая с той невидимую пыль.

— Это Марина со своими родителями. Они трагически погибли где-то в горах, на отдыхе.

У Вики сначала перехватило дыхание, а затем непонятно откуда взявшийся воздух рванул в горло и заставил закашляться. Но Макс, кажется, ничего не заметил. Он задумчиво гладил глянец фотографий, и Виктория чувствовала тяжесть его руки, ведь альбом лежал у нее на коленях. Надо же! Марина присвоила себе Кешкиных предков, а потом для удобства отправила их на тот свет! У Вики щеки загорелись от смятения: столько лет жить как разведчица и никогда в минуту откровения не обмолвиться мужу о своих настоящих родителях? Мало того, что это морально тяжело, это неудобно! Ведь нужно себя постоянно контролировать, нужно напрочь изолировать себя от прошлого — от друзей, родственников… Вот! Виктория быстро захлопнула альбом. Конечно, именно это Марина и сделала. Она исчезла для всех, даже для Вики. Она не хотела ничего из прежней жизни — ничего, что могло напомнить ей о детстве. Марина решила переписать жизнь набело и выбросить черновик! Вика взглянула на Макса — его пьяные глаза блестели. Вика прочитала в них полную растерянность. Марина обменяла свое прошлое на жизнь с ним. А стоил он такого обмена?

— А что любит ваша жена? — неожиданно для себя спросила она.

Макс уставился в окно и несколько раз моргнул.

— Конкретнее, — попросил он, ничуть не удивившись вопросу. Похоже, он хотел с кем-нибудь поговорить о ней.

— Из еды, например?

— Из еды? Ее любимое блюдо… Я люблю плов, который она готовит. Совершенно потрясающе.

«Вот! — подумала Вика, медленно раздражаясь. — Я люблю».

А Марина любила вареники с вишнями. Патологически любила, такое не проходит! Она их просто обожала и заставляла бабушку готовить чуть ли не каждый день, пока была вишня.

— Из музыки? — продолжала Вика, неумолимо следя за выражением Максова лица.

— «Битлз», — не задумываясь ответил он и повернулся к Виктории. — А вы любите «Битлз»? У нас с женой целая коллекция…

— Нет, — безжалостно оборвала она. — Я люблю Вивальди!

«Ничего, ничего не знаешь ты о своей жене, милый, — со злостью думала Вика. — Битлы — это не наше. „ДДТ“ мы слушали, „Аквариум“, но Марина просто балдела от Вивальди. Она всегда плакала, когда звучал его „Август“ из „Времен года“, и слезы эти были яростные, как сама музыка. А ты — „Битлз“… Да никогда они не трогали ее до слез, эти битлы. Это твое, а не ее. Вот так…»

— Из живописи? Картины она любила? — продолжала Виктория.

— Да! Вы, Вика, верно почувствовали мою жену. Она всесторонняя женщина, она… Мы в Петербурге с ней в Русском музее целый день провели. И «Лунная ночь на Днепре» Куинджи… Мы стояли около этой картины так долго… Я помню. Знаете, у отца родственники на Украине, мы с братом там бывали. Очень похоже.

Понятно… Куинджи, значит… Вике стало трудно сдерживать себя. Да простит ей Куинджи, он великий мастер, и «Ночь на Днепре» — безусловно, шедевр. Но Марина, та Марина, которую помнила Вика, не понимала такой живописи. «Зачем, — говаривала она, — ведь есть фотография!» Ее привлекали картины, в которые надо было вдумываться, где было второе дно. Ей нравился модерн. Символисты. Авангардисты. На это откликалась ее мятежная душа. Вика хоть и не разделяла вкусов подруги, но уважала. И прекрасно понимала, что да, с годами можно прийти от понимания реалистической живописи к восхищению модерном. Но — наоборот?..

Они стояли перед картиной Куинджи потому, что та тронула Макса. Вот и вся петрушка. Та догадка, которая зародилась у Вики давно, теперь обретала реальные очертания: ее подружка не была счастлива в браке! Она «пристроилась» к Максу, выражаясь словами Александры, засунула все свое в старый сундук на чердаке и выбросила ключ. Решила, что живет, а сама — медленно умирала!

Макс сидел, откинувшись на подушку, и смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Рукой он поглаживал обложку семейного альбома. У Вики возникло острое желание заехать этим альбомом ему по голове. Смести все его бумажки со стола — соседство, оскорбляющее компьютер. Но она подавила в себе невольный порыв и, заложив руки за спину, сказала:

— Я мало знаю вашу жену, Максим-Александрович, но из ваших слов составила кое-какое мнение о ней. Спорный вопрос, что любит такая женщина, но бесспорный — что не любит.

— Что же, по-вашему? — спросил он, продолжая смотреть мимо нее, куда-то поверх бутылок.

— Одно я знаю наверняка: она терпеть не может алкоголиков! — отчеканила Вика, повернулась и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

* * *

На следующий день Вика отправилась посетить Марину. Было тепло, и Вика рассчитывала погулять в парке, но Марина не спустилась, и Вике разрешили пройти к ней в палату. Марина лежала на кровати под системой. Виктория входила в эту палату как в другое измерение — сразу все смещалось в ее голове, и каждый раз, готовясь к разговору с подругой, Вика все же оказывалась неготовой.

— Сядь вон там, чтобы я тебя видела, — сказала Марина, и Вика послушно устроилась у, нее в ногах. — Как дела дома?

— Макс вчера показывал мне ваши фотографии, — без предисловий начала Вика.

Марина внимательно посмотрела на подругу, но уточнять не стала, молча ждала продолжения.

— Почему ты до сих пор не рассказала ему о родителях? Виктория не собиралась выступать с обвинениями. Ей необходимо было понять.

— Он бы никогда не женился на мне, зная, кто мои родители.

— Но почему?! — Виктория искренне не понимала. Даже не Макса, который не хотел в жены дочь алкоголиков. Нет. Она не могла понять Марину. — Ты что, его безумно любила?

— Я выбрала его. Когда училась на втором курсе, умерла бабушка. Я осталась одна, и единственным способом остаться на плаву, не скатиться до проституции или нищеты я видела для себя замужество.

Марина говорила спокойно, не напрягаясь, рука покорно лежала вдоль тела, прикованная к прозрачной системе с лекарством.

— Мне нужна была работа, и в институте меня устроили лаборанткой к юристам. Я их всех знала в лицо. Даже личные дела посмотреть была возможность. Я не хотела сюрпризов, поэтому выбрала Макса. Он потомственный адвокат. И дед адвокат, и отец, и брат отца, ну и он, старший сын в семье. Их семья казалась мне идеальной. Все друг за друга горой, все там интеллигентно. И вдруг я, дочь алкоголиков. Это нонсенс. И поэтому я сказала, что не бабушку похоронила, а родителей. А заодно и брата — Кешку. В принципе недалеко от правды — Кешка теперь наркоман. А дядя и тетя из Первомайска к тому времени уехали, так что если бы мои новые родственники стали выяснять, кто да что, то выяснили бы, что действительно был такой Свитов, работал, а потом перевелся куда-то. И все, след его пропал, потому что дядя ударился в бизнес и со старыми друзьями не знается.

— Ну а если бы случайно? Кто-нибудь из старых знакомых…

— Я все предусмотрела. Я все мосты сожгла. Даже с тобой. — Марина виновато улыбнулась. — Поверь, ты — самая моя большая жертва.

— Да уж…

— Я придумала себе идеал будущей семьи. Я не знала, как будет, но в точности знала, как НЕ БУДЕТ.

— Ты выместила на детях свое детство.

— Ну зачем ты так — «выместила»… Я дала им все, чего сама не имела: школу танцев, бассейн, фигурное катание, отдых на море, кафе-мороженое по воскресеньям.

— Понятно. Мне кажется, твоим детям недостает другого.

— Чего же?

— Чтобы их слушали. Чтобы с ними разговаривали. Просто разговаривали.

— Вот ты и дашь им это, — вымученно улыбнулась Марина.

— Да пойми ты! Не смогу я заменить тебя! Я — другая! Мне дико неудобно жить по журналам, вписываться в твое расписание, лгать, наконец!

— Тебе и не придется лгать. Будь сама собой. Тебе — можно. Предки твои — вполне приличные люди, сама ты консерваторию закончила. Не то что я — два курса института. Тебе не придется притворяться.

Точное слово было найдено и произнесено — притворяться! Столько лет сплошного притворства!

— Неужели ты не могла хотя бы оставаться собой? Ну Бог с ними, с родителями. Но ты-то! Разве ты любишь Куинджи? «Битлз»? Почему он не знает, что ты тащишься от зареников? Как ты могла так себя скрутить? Зачем? Он даже не подозревает, что ты любишь Вивальди. Ну музыка-то при чем?

— Разве это такая уж трагедия? — слабо улыбнулась Марина. — Дело в том, что у Макса тоже был свой идеал семьи. Свое представление о жене. И самое главное, говорил он, чтобы жена его понимала. Чтобы разделяла его взгляды, его вкусы.

— Вот ты и «разделяла», — закончила за подругу Виктория. Марина вздохнула и отвернулась к окну. Какими мелкими и ненужными, должно быть, казались ей сейчас волнения подруги. Она наполовину была не здесь. Как в электричке — первую половину пути ты еще мыслями витаешь дома, вторую — уже там, куда едешь. Она устала от земных проблем.

— Больше ко мне не приходи, — вдруг сказала она. Вике даже сначала показалось, что она ослышалась. — И девочек приведешь только один раз. А потом отправишь в пансионат. Я знакомой заказала путевки.

— Но.., как же… — пересохшими вдруг губами прошептала Виктория.

— Во-первых, ты не видела, какими становятся люди в последние свои дни, а я видела. И не хочу остаться в твоей памяти такой. Тем более — в памяти девочек. Ты меня поняла?

— Да.

— И на похоронах. Я не хочу, чтобы девочки были там.

— Но…

— Постарайся попять: так я буду для них.., как уехала. А если они будут видеть все, то обязательно напугаются, я знаю.

— Ладно.

Вика плакала, а Марина не замечала ее слез. Она давно все продумала и могла теперь рассуждать хладнокровно.

— А с Максом — будь собой. Мое притворство ни к чему хорошему не привело. Он никогда не любил меня по-настоящему, хотя я очень старалась и делала то, чего он ожидал от меня. Так что тебе, думаю, повезет больше. А теперь уходи, Викушенька, я очень устала.

Вика не заметила, как оказалась на улице. Она шла, не понимая, как солнце может безрассудно светить, а фонтаны — брызгать, как все продолжается, цветет, когда такое…

А дома ее ждал новый сюрприз.

Глава 12

Хозяин позвал ее к себе сразу, едва она переступила порог.

— Виктория, сегодня вы соберете детей и уедете с ними в деревню.

— Но…

— Никаких «но»!

Макс двигался большими шагами по гостиной и выглядел нервным. Даже каким-то озаренным, что ли. Так выглядит человек, которого посетила странная, возможно, безумная идея и которому не терпится побыстрее осуществить ее.

Вика сразу внутренне закипела, как бутылка с газированной водой перед вскрытием. Он отправляет их в деревню! К Никите! В дом, где никто не живет, в ремонт! Где нет воды и, возможно, газа!

Эгоист! Убирает с глаз долой, не задумываясь — хорошо ли, удобно ли будет им там? Да что говорить! Чего и ожидать-то от такого типа?

— Надолго? — поинтересовалась Виктория.

— До заезда в пансионат. Затем, возможно, у вас будет отпуск.

— Кто нас отвезет? — уточнила Вика, ибо догадалась, что спорить бесполезно.

Но его ответ совершенно вывел ее из равновесия:

— Вы отправитесь самостоятельно на Марининой машине.

— Я? На машине?!

Макс раздраженно пожал плечами, словно она несла полную ахинею.

— Вы соображаете, что говорите? — прорвало ее. — У меня совершенно нет опыта вождения! Это же дети, а не картошка! — Она нарочно ввернула его фразочку, которую прекрасно помнила. Надеясь достучаться до его разума, добавила:

— Вы могли бы сами отвезти нас туда.

Макс остановился и вытянул вперед обе руки. Они тряслись. От выпитого ли спиртного, от нервного ли напряжения — не важно. Садиться за руль в таком состоянии он, бесспорно, не мог.

— Тогда вызовите нам такси, — не отступала Виктория, с чувством, плавающим между жалостью и возмущением, взирая на его вдруг согнувшуюся фигуру.

И тогда он сказал совершенно в тот момент непонятное для Вики:

— Я хочу, чтобы у вас там была своя машина. На всякий случай. Доверенность я оформил.

И он незамедлительно двинулся в кабинет и принес оттуда документы на машину Марины и ключи. И тогда Вику начало трясти. Она осознала, что это все всерьез и она перед его решением бессильна. Сейчас с бутылки лимонада сорвет крышку и вся шипучка вырвется наружу.

— Что за необходимость отправлять нас так срочно, будто завтра начнется землетрясение? — едва сдерживаясь, вопрошала она. — До смены в пансионате осталось так немного, мы могли бы…

— Я должен побыть один, — прервал ее Макс и добавил:

— Я не могу никого видеть, понимаете вы это?!

Вика поморгала глазами и вылетела из гостиной. У хозяина поехала крыша. Спорить бесполезно.

Она вытащила из-под кровати свою сумку и начала собираться.

Выехали к вечеру, после часа пик, когда основное движение схлынуло. План маршрута лежал на щитке, приклеенный скотчем. «Ничего страшного и нет», — говорила Вика мысленно, мертвой хваткой вцепившись в руль и шаря глазами по голому шоссе. И все же она благополучно вывела машину из города. А там, на открытом пространстве, Вика несколько воспряла духом. Девчонки крутили головами и предупреждали:

— «КамАЗ» сзади. Приближается.

— Появилась белая иномарка. Идет на обгон.

Но вскоре и в этом необходимость отпала — с основной трассы они свернули на проселочную дорогу и открыли окна. Дорога была узкой, но асфальтированной, что Вика отметила как большой плюс. Дорога убегала в поля, ныряла в овраги, богатые старыми мощными деревьями, рассекала надвое сиротливые деревни с обветшалыми жалкими домиками и лениво роющимися в навозе курами. Неожиданно этот выход в простор и покой изменил настроение Виктории и обеих девочек. Ей дико захотелось, чтобы случилось чудо — чтобы машина вдруг оторвалась от земли и, выбросив по бокам мощные крылья, взмыла бы над полями и понеслась, разрезая облака.

— У-у… — тихонько загудела Вика.

— У-у! — подхватили Карина и Рената, тоже обалдевшие от природы. Ренатка запела, Карина с Викой подхватили, и началось буйство выпущенных на свободу пленниц: они пели, читали хором стихи, рычали, изображая мотор, придумывали названия деревням, мимо которых проезжали, и — хохотали до икоты.

Указатель с названием «Живые ключи» призвал их к порядку. Виктория сбавила скорость, девочки утихомирились.

Миновав мостик через еле видный ручей, машина поднялась по взгорку, и взорам путешественниц открылась деревня Живые ключи, рассыпанная по пригорку горстью конфет, разбавленная густыми мазками деревьев, уходящая задами в пригорок. В свою очередь, пригорок перерастал по горизонту в синюю щетку соснового леса. А если взглянуть с дороги не вверх, а вниз, то за деревней пространство устремлялось ниже, к голубой полоске реки, и дальше, в густые пролески, затем взгляд терялся в зеленой бесконечности, неохватимой совершенно. Девчонки сзади вздохнули потрясение, Виктория въехала в деревню. Двухэтажный деревянный дом найти не составило труда — он высился среди своих ветхих низеньких собратьев, как Портос среди мушкетеров. Заросший буйной зеленью, он заметно выступал в высоту.

Виктория направила машину прямо к воротам. Смеркалось, но света в доме не наблюдалось, и Виктория потихоньку начала беспокоиться. Будет совсем интересно, если Протестанта не окажется дома.

Они пошли по тропинке от ворот, минуя заросли молодой крапивы и желтые плешины одуванчиков. Стояла не правдоподобная тишина. Действо напоминало собой кадры детективного фильма: молчаливая громада неосвещенного дома и три фигуры — мал мала меньше, — крадущиеся через заброшенный сад.

Вдруг прямо у Виктории перед носом сверкнул сноп света, она зажмурилась, инстинктивно прикрывшись руками, дети завизжали, а в следующий миг прыгнули в кусты, откуда сверкнуло.

— Дядя Кит! Дядя Кит! — кричали они, преследуя его меж кустов.

— О Господи… — только и сказала Виктория. Протестант носился по заросшему саду, высоко задирая ноги и беспрестанно щелкая фотоаппаратом. Наконец он предстал перед Викторией, упал на оба колена и, ослепив ее еще раз, выдохнул:

— Бонжур, мадам!

— Сам бонжур, — буркнула Виктория и вручила ему сумки.

— Я счастлив, что сразу три дамы посетили меня в моем уединении! — пророкотал он.

— Дядя Кит, мы не посетили, мы жить сюда приехали, — поправила Карина и первая взбежала на широкое крыльцо.

— Жить? — хитро улыбнулся Кит, блеснув темными глазами в сторону Виктории. — Ничего не имею против, но предупреждаю сразу, вам придется разделить со мной все тяготы спартанской жизни.

— А как это — тяготы? — заинтересовалась Карина, и все три дамы остановились на крыльце и уставились на Протестанта.

— Во-первых, в доме пока нет электричества, — оповестил он.

— Это тягота? — уточнила Карина.

— Еще какая, — подтвердила Виктория. Как права она оказалась в своих предчувствиях!

— Во-вторых, к газовой трубе нас пока тоже не подсоединили, и я варю обед на костре.

Девчонки переглянулись и дружно подпрыгнули. Виктория подпрыгивать не торопилась. Она все еще надеялась, что Кит привирает в свойственной ему манере.

— Удобства на улице, вода в ключе, — закончил Кит, блестя глазами.

— Чудненько! — заключила Вика, а девочки захлопали в ладоши. Они были в полном восторге.

Ужинали при свечах в пустой гулкой комнате первого этажа. Ели то, что догадалась захватить с собой предусмотрительная Виктория.

Привыкнув к полумраку, Виктория разглядела в глубине комнаты рояль. Удивлению не было предела — настоящий, старинный, беккеровский. Виктория взяла подсвечник и подошла к инструменту.

— Откуда он здесь?

— Местный клуб закрывали, распродавали инвентарь, вот я и купил.

— Но ведь ему больше ста лет!

— Так и есть.

Виктория подняла крышу и пробежала пальцами по клавишам. Рояль, конечно, расстроен, но звук остался глубоким, мощным.

— Настройщик нужен, — сказала она.

Никита принес чайник, только что вскипевший на костре. Чай пили на открытой террасе, на закуску вдыхая острый аромат летнего вечера. Перекличка лягушек и стрекотание цикад создавали шумовое оформление чаепития. Девчонки, похоже, находились на вершине блаженства — они болтали без умолку, ели с аппетитом и ни разу за вечер не поссорились. Такого приключения у них, видимо, еще не было в жизни. В темноте все четверо пробрались на второй этаж, где в пустой комнате Вика расстелила на полу принесенные Никитой матрасы и одеяла. Сквозь большое окно без штор светила луна, заливая комнату ровным неярким светом.

— Теперь спать, — объявил Никита. — А мы с Викторией Викторовной пойдем мыть посуду.

Вика стрельнула в него глазами. Лицо Протестанта оставалось невозмутимым.

— Идите, идите, — хитреньким голосом разрешила Ренатка, — а мы тут поболтаем…

— Мы в привидения нарядимся! — придумала Карина и запрыгала на матрасе.

— Кто будет баловаться, того не возьму завтра на прогулку, — сообщил Никита. Карина перестала подпрыгивать. Задумалась.

Никита нашел в темноте руку Виктории и потянул ее за собой. Виктория собралась возмутиться, но подумала об этом, только когда очутилась на лестнице и вроде бы уже поздно было возмущаться-то.

Прямо перед ней находилась слегка сутуловатая спина Протестанта, его волосы в свободном полете… И она ничего не сказала и руку не убрала. В конце концов, на лестнице темно, а он все-таки дорогу знает. Молча собрали посуду в какую-то корзину, Кит сунул ей полотенце, и они вышли из дома.

Кит пошел по тропинке с корзиной в руках, а Виктория с полотенцем пробиралась за ним след в след, обжигая ноги крапиной и цепляясь сарафаном за какие-то кусты. Миновали сад и вышли на тропинку, ведущую круто вниз.

— Это мы.., посуду мыть идем? — уточнила Виктория, вглядываясь в то, что у нее под ногами.

— Ага, — подтвердил Кит и снова подал ей руку. — Тут немного круто, держись за меня.

Виктория от души желала в эту минуту, чтобы на ее месте оказался хозяин. Чтобы ему лично довелось карабкаться ночью по еле осязаемой тропке, мыть посуду в ручье и варить обед на костре. А напиваться с горя у себя в кабинете — это каждый может.

И все же когда она почувствовала сильную ладонь Протестанта на своих пальцах, ее злость поутихла. Виктория невольно прислушалась к себе: что-то там внутри дрогнуло и завибрировало мелко-мелко. Спустились к реке. Никита подошел к мостку, закатал штаны до колен и деловито уселся на доски. Виктория примостилась рядом. Луна плавала в реке, как половинка желтка в щавелевом супе. Вокруг мерцал ее отраженный свет. Деревня светилась на горе своими недружными огоньками, а там, за речкой, как будто и не было ничего и не могло быть — ни людей, ни машин, ни самолетов, ни войн, ни бедствий… Ничего… Только мудрость деревьев и спокойствие звезд.

Никита мыл чашки, не обращая внимания на свою спутницу. А она сидела и смотрела вокруг, пытаясь проглотить непонятно откуда взявшийся ком в горле. Наконец она спохватилась и принялась вытирать перемытую Никитой посуду и складывать ее в корзину. Никита прошел дальше по мостку, откуда, должно быть, ловили рыбу. Она уже собрала всю посуду, когда услышала мощный всплеск и обернулась. Никита плыл, разгребая руками блики луны.

— Наверняка ты ужасно злишься, что пришлось уехать из города? — вдруг спросил он, когда, отфыркиваясь, выбрался на берег.

Виктория пожала плечами:

— Какая мне разница? Лишь бы платили.

— Но как же Макс? Он ведь остался там без присмотра?

Виктория поняла, что зря расслабилась — Никита не собирался оставлять ее в покое.

— Я не ему в няньки нанималась, — напомнила она, невозмутимо шагая среди влажной от вечерней росы травы.

— А впечатление было обратным.

— Впечатления бывают обманчивыми.

— Ты обманула его.

— В чем же?

Виктория обернулась и пристально вгляделась в темные глаза Протестанта. В них плавал ковш Большой Медведицы.

— Тебя не знают в агентстве, ты никогда у них не была, но Макс оставлял свои данные только там. Откуда ты взяла его адрес? Откуда узнала, что им нужна гувернантка?

— Земля слухами полнится, — невозмутимо парировала Виктория, поражаясь собственной хладнокровности. — Меня удивляет одно, — продолжала она, неторопливо шагая рядом с Никитой. — Почему ты до сих пор не пожаловался брату? Почему не открыл ему глаза? — Она сорвала травинку и ударила ею Никиту по носу.

— Сначала сам хочу докопаться, — сказал он и остановился. — Ты мне интересна как ребус.

«Отгадаешь и выбросишь на помойку!» — мысленно подсказала Виктория, а вслух произнесла:

— Вот и разгадывай. Желаю с пользой потрудиться. Хотя не вижу в своей персоне ничего загадочного.

— Сколько угодно загадочного! Никогда не видел натуры более противоречивой.

— В чем же мои противоречия?

Викторию приятно щекотал этот разговор. Интерес Никиты, хоть и проявленный так нестандартно, все же являлся интересом мужчины, мужчины необычного, и поэтому еще более волновал воображение.

— Да во всем! Когда ты общаешься с детьми, ты кажешься мне настоящей. Но с другой стороны.., может, ты просто великая актриса? Мне довелось нечаянно стать свидетелем момента, когда ты избавлялась от своего старого плаща. Это надо было видеть! С таким ликующим видом победители бросают к ногам вождя знамена поверженного противника! Это была твоя победа, ты, как Василиса Прекрасная, избавилась от лягушачьей шкуры! Выбросила ее в урну.

— Господи! Где-нибудь я могу укрыться от твоих вездесущих глаз? Какой же вывод, интересно, ты сделал, увидев сцену с плащом?

— Вывод? Что ты меркантильна. Как все бабы. Тебе нравятся тряпки. Возможно, ты так устала от нищеты, что готова пойти на все, чтобы добиться комфортной жизни. Узнала, что состоятельный адвокатик проживает в настоящее время один, без жены, и решила прибрать его к рукам. Это — одна версия.

— Ну-у, — протянула Виктория, — так что же в этой версии у вас не стыкуется, господин Пинкертон? Версия-то хорошая! Прямая такая, без закоулков.

— Что-то не стыкуется. Уж больно ты квохчешь вокруг девчонок. Ладно бы если Макс за этим следил, а он ведь не замечает твоих стараний. Да вроде и не старания это. А как бы.., любовь к детям?

Виктория рассмеялась — внутри у нее словно закружилась юла. Она не понимала, отчего ей хочется хохотать, отчего не злят ее потуги Протестанта, а скорее, наоборот. Она легко взлетела на пригорок и замахала полотенцем, как флагом. Никита стоял внизу с корзиной посуды и смотрел на нее.

— А другие версии есть? А? — крикнула она, задорно уперев руки в бока.

— Есть, — донеслось до нее снизу.

Глава 13

Дом имел два входа и весь был поделен на две равных по площади части, соединяемых между собой большим балконом на втором этаже и верандой на первом. Деревянные ступеньки под ногами поскрипывали, а перестеленные полы на втором этаже вкусно пахли стружкой.

— Дед мечтал жить в деревне и строил с таким расчетом, что в одной половине обоснуется он сам, а в другой — гости, то есть семья отца. Он мечтал, чтобы мы все приезжали сюда к нему и проводили лето, — рассказывал Кит. — Он умер, как раз закончив строительство. Со своей неосуществленной мечтой. Дом достался нам с Максом пополам. А у нас руки до него не доходили.

— Но как же здесь все сохранилось? — поражалась Виктория. — Не разворовали стекла, двери. Да и сам дом могли запросто разобрать.

Кит только хмыкнул в ответ на ее замечание.

— Ты еще не видела нашу сторожиху. Позже познакомишься. У такой не разворуешь.

Дом Виктории нравился — он был пустым и просторным. На половине Никиты по крайней мере имелось достаточно много помещений, причем разбитых на отдельные уровни. Внизу располагались кухня и комната с роялем — потенциальная гостиная, а вверху — просторная комната, которую он, судя по всему, решил приспособить под студию. Имелись и две спальни.

Балкон примыкал к студии и соединял ее с подобной комнатой на стороне Макса. С балкона открывался чудесный вид на синеющий вдали, взбирающийся по склону лес, куда вечерами пряталось солнце. В пустом доме не было пока никакой мебели. Пожалуй, это казалось даже преимуществом — весь он был нараспашку, располагал к себе. Виктория не чувствовала здесь себя чужой, как, например, в квартире Марины. Образ жизни компания вела походный. В саду, на очищенной от травы и крапивы площадке, Кит установил две рогатины и перекладину, где и устроился закопченный котелок. Карина сосредоточенно подкладывала в костер щепки и веточки, Ренатка чистила картошку, а Виктория резала лук. Никита установил на веранде круглый стол, оставшийся от деда, и собрал со всего дома имеющиеся в наличии стулья и табуретки. Здесь теперь обедали. Когда похлебка доходила до готовности, на место котелка вешали чайник, и компания перемещалась на веранду. Сестры за обе щеки уплетали походный обед, забыв о своем вечном толкании локтями. Каринка, раскрасневшаяся от огня, перепачканная в саже, напоминала чертенка. У Ренаты глаза блестели, как на новогоднем утреннике. Совместный труд и предвкушение приключений настолько сплотили сестер, что Виктории почти не приходилось делать им замечаний.

По вечерам ходили в лес за хворостом и возвращались оттуда каждый со своей вязанкой. Карина настаивала, чтобы ее порция хвороста была ничуть не меньше, чем у сестры, и тащила потом свою ношу терпеливо, как муравей, ни разу не пискнув.

Ужин Никита, как правило, готовил самостоятельно, а Виктория вместе с девочками отправлялась на другой конец деревни за молоком. У дома молочницы их встречали две флегматичные собаки, которые не утруждались, чтобы подняться и приличия ради облаять пришельцев. Они без любопытства взирали на посторонних, лениво моргая. Зато большой черный козел, вечно гуляющий возле двора, оказался более деятельным. Едва гости подходили ко двору, он исподлобья недобро упирался в них взглядом. Девочки, не сговариваясь, прятались за Викторию, а козел угрожающе наклонял голову. Вике ничего не оставалось, как только протянуть руку и почесать того между рогами, что она обычно и проделывала. Получив молоко, они отправлялись домой, то и дело оглядываясь. Козел шел за ними на почтительном расстоянии — провожал.

— Он у них собакой работает, — сделала вывод Карина.

Сегодня все было как всегда — ужинали печеной картошкой, перепачкались сажей и отправились умываться на реку. Впереди шел Кит и нес пакет с полотенцем. Виктория и девочкам вручила по пакету, и себе взяла. Дойдя до места, где склон, ведущий к реке, полого, но решительно уходит вниз, Кит остановился. Вдруг он наклонился, положил на траву пакет с полотенцем, сел на него и с диким криком.., поехал вниз. Вика и дети подбежали вплотную к склону. Кит съезжал по нему, как по укатанной снежной горе — короткая мягкая трава послушно стелилась под его пакетом, не создавая препятствий.

— И я хочу! И я! — завизжали девочки и, не долго думая, побросали свои пакеты и помчались вниз, издавая истошное:

— И-иии… А-ааа…

Виктория смотрела вниз, наблюдая, как стремительно удаляются от нее воспитанницы, на глазах превращаясь в две разноцветные точки. И вдруг, подчиняясь порыву, бросила на траву свой пакет, плюхнулась на него и.., помчалась вниз со стремительностью торпеды. Хлынувший навстречу воздух на секунду перекрыл дыхание, затем в мозг влетела мысль-вопрос: «Зачем я это сделала?» Влетела и вылетела. С быстротой скорого поезда к ней приближались река, пятна деревьев, фигуры стоящих внизу Макса и девочек. Вика зажмурилась и почувствовала, как ее подбросило на какой-то кочке, как на трамплине, перевернуло и понесло вниз уже перевернутую. Теперь в ее глазах замелькало то, что раньше не попадало в поле зрения: склон, деревья наверху, дома. Она поняла, что финиш грозит стать не столь красивым, как старт. Вика успела еще отметить, что сестры, зажав свои пакеты в зубах, уже карабкаются по склону наверх. Перед самым финишем ее развернуло. Кит, как волейболист за мячом, метнулся в ее сторону. Она ощутила его цепкие конечности на всем своем теле. Но поскольку Вика оказалась все же тяжелее Никиты, то своей массой, помноженной на скорость, увлекла его за собой, и они полетели вместе. Крепко сцепленным клубком. Их занесло в кусты у самой воды. Вика открыла глаза и увидела прямо перед собой шоколадные — Никитины.

— Здорово? — шепнул он.

Вика увидела движение его мягких, ярко очерченных губ. Они лежали в кустах у воды и все еще по инерции крепко держались друг за друга. Дети карабкались вверх по склону. Вика забыла о них. Губы Никиты приблизились, и Виктория ощутила их пряный вкус. Пахло травой и рекой. Влажный теплый воздух собирался в низинах за рекой, создавая стайки тумана. Вика не могла, а быть может, не хотела шевелиться. Поцелуй Никиты, вначале самопроизвольный, перерастал во что-то большое и неизбежное. До шума в ушах. Его волосы упали ей на щеки, и от этого мурашки побежали от ушей по шее вниз, до самой груди. Она понимала, что должна прервать этот поцелуй первая, оттолкнуть Никиту, но не могла. Он сам оторвался от нее, шумно вздохнул и поднялся. Протянул руку Вике, и она ухватилась за нее.

Девчонки с визгом ехали с горы. Когда они подбежали — грязные, возбужденные, счастливые, — Кит уже плавал в реке. Вика вымыла детей у самого берега — вода в речке была довольно холодной. Возвращались назад уже в сумерках. Шли чинно — затылок в затылок, по тропинке. Не дойдя до верха, Виктория внезапно остановилась, и вслед за ней остановилась вся процессия. Она смотрела на сосну, одиноко растущую наверху, у самого склона. Сосна была довольно высокая, но неширокая в объеме. Место, выбранное деревом для жительства, напомнило Виктории барак за пустырем, березу у карьера.

— Смотри, — обратилась она к Никите.

Тот, ничего не понимая, уставился на сосну. Они подошли ближе, а девчонки, воспользовавшись паузой, попрыгали на пакеты и ринулись вниз.

— У нас с подружкой игра была очень интересная. Вот такое дерево на склоне и прочная веревка. Я сейчас увидела и вспомнила…

И Вика начала рассказывать Протестанту о «кружилке». Зачем? Шут его знает зачем… Он то ли слушал ее, то ли разглядывал. Стоял напротив, склонив голову набок, и молчал. Вика вдруг поняла, что им нельзя оставаться вдвоем. Вокруг Протестанта мгновенно возникало тягучее концентрированное облако, которое втягивало Вику в свою густоту и окутывало с головы до ног.

Девчонки подлетели к ним, и Вика незамедлительно скомандовала:

— Всем спать!

Протестант все еще смотрел на нее своими объективами. Она развернулась и пошла прочь.

Девчонки довольно быстро уснули. Никита ушел куда-то. Вика бродила со свечой по дому, пытаясь утихомирить копошащиеся внутри сомнения. На душе было неспокойно. Она спустилась вниз, к роялю, попробовала клавиши. Настройщик, которого Кит специально привозил из города, поработал неплохо. Рояль звучал. Вика придвинула стул и села. Пламя свечи танцевало по черной полировке крышки. За открытой дверью веранды плавала тишина. Подчиняясь настроению, Вика сыграла поочередно все мелодии Свиридова к пушкинской «Метели». Даже марш. Потом, когда беспокойство, подчиняясь музыке, улеглось, она добралась до вальсов Шопена, и они, эти старые как мир мелодии, кружились в пустой комнате, вылетали в пространство дремлющего сада, освобожденные, обретая новое рождение благодаря Виктории и роялю, уносились в бескрайние просторы за рекой.

Вика сейчас была в музыке — с души слетела шелуха и упала под ноги. Она не заметила, как на веранду из сада впрыгнул Никита, и в дверном проеме вырос его силуэт. Он был босой, в закатанных до колен джинсах, без рубашки. Кит поливал сад, и его потянула за собой Викина музыка. Когда он очутился возле рояля, Виктория охнула, слишком поспешно захлопнула крышку, не успев убрать с клавиш левую руку. От боли она затрясла пальцами и живо сунула их в рот. Никита сидел перед ней на коленях, поджав под себя голые ноги. Его голова находилась на уровне Викиной груди. Он отнял у нее прибитую руку и, не долго думая, сунул Викины пальцы себе в рот.

Вика судорожно вздохнула. Его язык поехал по указательному пальцу. От руки вверх и вниз ринулось электричество. Если бы то, что чувствовала Вика, изобразить визуально, то она скорее всего представила бы себя мигающим рекламным проспектом. Лампочки включались одна за другой. Она освободила пальцы, но Никита поймал их и положил себе на шею. Теперь Вика ощущала рукой его прохладную кожу и как загипнотизированная смотрела в его грачиные глаза. Они держали ее. Так же медленно он взял ее вторую руку и положил себе на шею с другой стороны. Теперь Вика держала его голову, а его руки были совершенно свободны. Они не преминули воспользоваться этой свободой — погладили ее колени и, изучая поверхность ног, поехали вверх тяжело, как два асфальтовых катка. У Вики пересохло во рту. Никита потянул ее к себе, и она послушно сползла со стула к нему на пол. Теперь оба сидели на полу, на коленках. Никита гладил ее руки, спину в вырезе сарафана. Его пальцы двигались неторопливо и тяжело, как пальцы массажиста. Будто стремясь достать и разбудить все нервные окончания.

— Теперь — ты, — сказал он.

Вика потрогала пальцами его плечи. Он закрыл газа. Она погладила ладонями его загорелые сильные руки, грудь. От этих простых действий у нее внутри сделалось как в печке. Вика заметила, что поведение Протестанта изменилось — ему приходилось контролировать собственное дыхание, чтобы оно не становилось слишком шумным. Не открывая глаз, Протестант потянулся к ней лицом, дотронулся носом до ее щеки, волос, уха. Его дыхание обжигало. Вика прерывисто вздохнула. Руки Протестанта обрисовали ее округлые плечи и опустились ниже. Кит нашел и расстегнул верхнюю пуговку сарафана.

— Нет!.. — выдохнула Виктория и поймала его руки.

Она как проснулась. Прямо перед ней в его глазах плавился горький шоколад.

— Почему?

— Мы не должны…

— Мы.., никому.., ничего.., не должны.

Кит теперь держал ее за руки и следил за выражением ее глаз.

— Ты свободна. Я свободен. Мы молоды, и нас тянет друг к другу. Что тебе мешает, Виктория?

Фитиль свечи почти тонул в расплавленном воске, и пламя задрожало, делая островок света неровным и зыбким.

— У тебя есть жена, — нашлась Виктория и попыталась отодвинуться на безопасное расстояние. От напряжения ее начало колотить.

— Нет у меня никакой жены. Я ушел от нее. И у тебя никого нет, я знаю.

Кит снова вплотную придвинулся к ней.

— Нет. Нет. Я не могу. Не могу я! — затараторила Вика, поднимаясь с пола и стараясь не смотреть Протестанту в лицо. Она поднялась и попятилась к лестнице.

— А если бы на моем месте оказался Макс? — остановил он ее вопросом.

Виктория в темноте споткнулась о ступеньку.

— Тебе лезет в голову всякая чушь! — в сердцах воскликнула она. — Что ты прицепился? «Макс, Макс…» Ты просто одержим этой идеей!

— Это ты одержима! — Кит догнал ее на ступеньках. — Уверен, если бы на моем месте был Макс, ты не стала бы задавать ему вопросов о жене!

— Не ходи за мной! — крикнула Виктория, убегая вверх. Кит с силой ударил перила, и они мелко завибрировали. Вика как ошпаренная взлетела на второй этаж, вылетела на балкон и закрыла за собой дверь.

На балконе она отдышалась и постаралась привести мысли в порядок. Она не должна подчиняться порыву. Нужно взять себя в руки. Вика смотрела на тонущий в сумерках горизонт и пыталась отвлечься. Но мысли разбегались от заданного направления и стекались на первый этаж, к массивным ножкам беккеровского рояля…

Как ни крути — это в Викиной жизни первое ТАКОЕ влечение к мужчине. В своих чувствах Вика находила что-то звериное, первобытное, неподвластное разуму. Дикое. Это было так волнующе, пронзительно и.., так некстати! Откуда ни возьмись в Вике проснулась и подняла голову обида на собственную судьбу. Она готова была расплакаться от безысходности. С силой сдавила пальцами перекладину перил балкона. Пальцы побелели. Снизу потянуло дымком. Вероятно, внизу, на крыльце, сидел Никита и курил. Вика отступила в глубь балкона, нырнула в комнату и прикрыла дверь. Она уселась на своем матрасе и уставилась в ночь. Сейчас здесь, на краю земли, в затерянной глухой деревне, далеко от родных, друзей, знакомых, она странным образом не чувствовала себя одинокой. Она ощущала себя совершенно по-новому. Живой. Сильной. Сопричастной ко всему. Ей казалось, что сейчас она ощущает, как течет река среди травы, словно кровь в венах; как бьют ключи в излучине, будто пульс на запястье; как солнце укрывается тьмой за лесом, как смыкается на ночь всевидящее небесное око. Все было знакомо ей и понятно так, если бы она сама когда-то бродила среди этой травы, припадала губами к ледяным струям родника и хаживала за горизонт вместе с солнцем. Она подумала, что если души умерших имеют право на выбор места обитания, то скорее всего выбирают места, подобные Живым ключам. Эта мысль немного развлекла ее. Она представила, как невидимки-ангелы бродят в окрестностях, любуясь собственными отражениями в речке и кидаясь шишками. После ангелов Вика подумала о Марине, и снова, как и обычно при мысли о ней, она ощутила острое, непреходящее чувство вины. Вика улеглась возле Карины и накрылась покрывалом. Ренаткин матрас они отодвигали подальше — та спала беспокойно, то и дело норовя забросить ноги на соседок.

Постепенно Викторией овладевал сон, и она уже проваливалась в его теплые объятия, когда услышала звуки за стеной. Вика моментально вырвалась из объятий сна и прислушалась. Звуки шли оттуда, откуда в принципе идти не должны. За стеной находилась Максова половина дома, где никто не жил. Вика встала, закуталась в покрывало и приложила ухо к стене. На другой половине дома явно что-то происходило. Там что-то постукивало и бормотало. Вика уже намеревалась спуститься и разбудить Никиту, но на полпути остановилась. Что он подумает, увидев ее у своей постели, завернутую в покрывало? Пусть на секунду, но подумает. Вика не хотела давать ему даже эту секунду.

Вика натянула халат и нашарила рукой на подоконнике электрический фонарик. Вышла на балкон и подошла к двери, ведущей на половину Макса. Дверь легко поддалась, Вика вошла внутрь. Пахнуло затхлостью нежилого помещения. Пошарив лучом фонарика по пустой комнате, Вика осторожно двинулась в путь. В маленьких комнатах она тоже никого не нашла. Вдруг вспомнила свои недавние мысли об ангелах и похолодела. Остановилась у лестницы, не смея двинуться вниз. Явственно слышались шарканье в нижнем помещении и голос:

— Я и говорю тебе: хватит мыкаться. К детям надо ближе. К детям.

Голос был неясный, шамкающий, как если бы у человека недоставало зубов. Так и было сказано: к детям, с ударением на последнем слоге.

— И Маринка родит скоро, — сообщил голос, сокрушаясь и наставляя. — Куда ребятенка-ти? Мнук твой будет. Мнук…

На шамкающий дребезжащий голос никто не отозвался, и голос повторил:

— Мнук… Или мнучка.

Говорящий завздыхал, зашевелился, и шаркающие шаги зазвучали в гулкой тишине.

— Кто здесь? — громко спросила Виктория и включила фонарик.

Шаги удалялись, никто не отзывался. Волоски на Викиных руках встали дыбом. Она лихорадочно зачертила лучом вдоль и поперек гостиной.

— Чавой-то? — услышала она и в тот же миг выхватила из темноты осязаемое, живое существо. Не привидение. Существо оказалось маленькой старухой со сморщенным лицом и беззубым ртом. Ее голова, перехваченная платком, из-под которого выбивались белые, как пух, волосенки, повернулась на свет. Одета старуха была разномастно и несочетаемо — поверх длинного ситцевого платья — олимпийка от дешевого спортивного костюма с гордой надписью «Адидас». Поверх олимпийки — меховая овчинная жилетка. На ногах — подшитые валенки. Они-то, вероятно, и издавали шарканье при ходьбе. В руках старуха держала ружье.

— Вы кто? — ошарашенно спросила Вика.

— Чаво?

Вика сообразила, что старуха малость глуховата, и повторила свой вопрос погромче.

— Баба Лена я. Сторожу вот. А тебе чего?

— С кем вы тут говорили? — прокричала Виктория, спускаясь вниз.

— Говорила? Да с кем? Ни с кем. С кем тут говорить-то? До Вики дошло, что старуха от одиночества говорит сама с собой.

— А ты Микиткина баба, что ли? — поинтересовалась старуха, щурясь от света. Вика опустила фонарик.

— Нет. Я — няня. Няня девочек! — прокричала Вика и для пущей убедительности показала их рост. Ренаткин — средний, Каринкин — поменьше.

— Нянька, — одобрительно повторила старуха и села на свой табурет. — Нянька — это хорошо. Я и говорю: Маринка скоро родит, кто нянчить-то будет?

— Маринка — это кто?

— Мнучка моя.

— А-а, внучка… Так сама-то она нянчить не может разве? Родит и станет нянчить.

— И-и… Куды ей! Маринке самой — шишьнадцатый годок пошел. Ее самое нянчить надоти.

— А мать-то у нее где?

— Валька-ти? — переспросила старуха и пошамкала губами. — А черти ее носят. Нетути ей, окаянной, покою…

— А муж у Маринки есть?

Но баба Лена не услышала Викиного вопроса. Видимо, ее больше заботила дочь. Это ее больная мозоль — Валька. Родная и единственная. Непутевая Маринкина мать, кровиночка. Вероятно, с ней-то, с Валькиной тенью, и говорила сторожиха в темноте.

— Я и говорю ей: «Валька, живи ты дома, детей рости. Я старая уже, сил вовсе нетути. Кирюшку в интернат отдам. Он, бестии, не хочет учиться. Маринку огуляли. А малым-то истьпить надоти? Одеть-обуть?»

— Сколько же их у вас?! — ужаснулась Виктория, догадываясь, что, кроме упомянутого Кирюшки и беременной Маринки, у сторожихиной Вальки имеется еще целый выводок.

— Так со мной теперича шестеро живут и трое — с Вадькой. Валька в городе. Там с мужиком сошлась, живут. Двое-то мелких от Кольки, а третий — последний — от нового. Витька, что ли? Витька муж у ней новый, да.

Виктория присела на ступеньку. Спать расхотелось.

— Сколько же вам лет-то, бабушка?

— Лет-ти? Не помню, дочка, восемьдесят пять было уж, теперь больше.

Старуха вздохнула, покорно сложив руки на прикладе охотничьего ружья. На вид ей и вправду было девяносто, не меньше.

— Что ж, вы тут работаете? — Вика сделала неопределенный жест в сторону потолка.

— Работаю. А как же! — кивнула старуха. — Хозяева хорошие, платят исправно. И пенсию получаю свою и дедушкину. У дедушки пенсия большая, он фронтовик. А как же? Хватает…

Вика еще немного поболтала со старухой и вернулась на балкон. Ночь стояла теплая и светлая от луны.

Глава 14

Оказалось, что баба Лена — их соседка. Она вместе со своими многочисленными «мнуками» жила напротив, через дорогу. Рядом с ее неказистым домишкой и сараями располагался длинный, уходящий вверх огород. Теперь Вика с балкона могла наблюдать, как сторожиха выгоняет свой выводок на трудовую повинность. Мальчишки и девчонки — мал мала меньше — выползали из-под навеса и плелись на огород. Их подгоняла руганью баба Лена. Она была все еще в той же олимпийке, которую наверняка донашивала за старшими «мнуками», только вместо валенок на ней красовались калоши. Маринка, по случаю беременности освобожденная от прополки, расселась на крыльце и лузгала семечки. Остальные буквально из-под палки разобрали мотыги и разбрелись по участку. Девочка лет двенадцати долго препиралась с братом, должно быть, Кирюшкой, по поводу длины выбранной борозды. Наконец бабка прогнала девчонку на дальнюю грядку, а сама заняла ее место.

Виктории с ее наблюдательного пункта хорошо было видно, что работает практически одна сторожиха. Она в азарте прополки ушла далеко вперед, равномерно помахивая тяпкой и лишь изредка останавливаясь, чтобы рукой снять неподдающийся сорняк. Детвора в это время занималась кто чем: Кирюха махал мотыгой так, что пару раз вместо лебеды срубил приличный куст картошки и, повертев его в руках, выкинул за забор. Затем он принялся камешками кидать в свою сестру. Девчонка, с которой он совсем недавно ругался из-за грядки, ловила бабочку, а поймав, долго разглядывала ее на свет. Мальчишка поменьше ковырял в носу и вис на своей мотыге, изображая обессиленного работой. Только когда бабка оборачивалась и сурово взирала, щурясь из-под ладони, они хватались за мотыги и делали вид, что работают.

Маринка, широко расставив ноги и выпятив живот, равнодушно плевалась кожурой от подсолнухов.

Когда баба Лена дошла до конца своего ряда, на горизонте показался Никита. Он шел из леса, за ним скакали Карина и Рената с полными пакетами еловых шишек. Никита шустро, в своей манере, помахал камерой, снимая тружеников села, а те и рады — нашелся повод для перекура. Побросали тяпки и в долю секунды исчезли из поля зрения. Никита снимал сторожиху, а она, довольная, улыбалась беззубым ртом. Когда Никита закончил и пошел к дому, она и на него долго смотрела из-под руки, как на своих «мнучат».

Виктория теперь почти не виделась с Протестантом. Он часто уходил снимать, а потом подолгу просиживал в своей лаборатории, благо теперь в доме было электричество, проявлял пленки и печатал фотографии. Вика тоже не скучала — ходила с девочками на речку загорать, водила их на поляну к лесу — собирать гербарий, занималась с ними музыкой.

Но в этот день все остались дома — после обеда пошел дождь. Он был теплый и крупный — сразу остро и влажно запахло землей. Не хотелось уходить в дом, и они вчетвером сидели на открытой веранде и смотрели в сад. Дождь трогал широкополые шляпы лопуха, мелко тряс темные листья вишни, косой пеленой вставая за рекой. А ближе к вечеру он вдруг кончился, как отрезало. И выглянуло солнце.

— Пойдемте гулять? — вдруг предложил Никита, и ему не пришлось повторять. Они вышли на крыльцо и сразу увидели, как сторожихины «мнуки» носятся по лужам, поднимая брызги. На них с явным неодобрением смотрела огромная пятнистая свинья.

Никита вывел свой отряд за калитку, туда, где тропинка убегала вниз, к реке. У склона остановились. Дождь так вымыл горизонт, что все имеющееся в наличии у местной природы зрительно обострилось, стало ярче, виднее. Зеленая трава зеленела особенно сочно, речка выглядела не правдоподобно голубой, облака вовсю измудрялись в своих фантазиях-причудах. Неожиданно Кит обезьяной прыгнул на сосну, стал карабкаться вверх, легко находя руками-ногами ветки и сучки. Когда он добрался до самой толстой ветки, вниз полетела веревка с петлей на конце. У Виктории перехватило дыхание. «Кружилка»… Кит спрыгнул вниз, забрался ногами в петлю и полетел над крутым склоном, выкрикивая:

— Две березы, речка, мостик, куст шиповника!

Девчонки уже подпрыгивали и визжали, предвкушая полет. Он приземлился, и Виктория поймала его вопросительный взгляд. Так, мол? Она улыбнулась. Следующей полетела Рената. Кит проверил крепление, девочка разбежалась, оттолкнулась, и…

— Камыш на берегу, ворона, трактор!

Карина летела и кричала длинное: «А-а-а…»

А приземлившись, обвела всех вытаращенными глазами. Виктория не рискнула вступить в игру, уступив свою очередь детям. Они летали, выискивая в изученном ландшафте новые подробности. Как раз когда Рената полетела в очередной раз, над рекой, как на проявленной фотографии, проступила огромная радуга.

— Радуга! — закричала девочка. — У меня радуга!

Карина губу прикусила от досады. Надо же! Мало того, что ее так захватывает сам полет, что она не в состоянии заметить подробностей, так еще такая потрясающая вещь, как радуга, досталась не ей, а сестре! Она лихорадочно выискивала в знакомой картинке упущенные нюансы. Ромашки вдалеке? Было. Одуванчики… И вот когда уже полетела, когда ветер подхватил и растрепал ее волосы, она увидела нечто… И увиденным захлебнулась.

— Двойная! У меня двойная радуга! — верещала она, и все присутствующие уставились туда, куда она смотрела.

Там, за рекой, где подковой изгибалась яркая сочная радуга, примостилась еще одна. Чуть поодаль. Немного меньше ростом, но шире. Чуть размытая по контуру, но не менее настоящая. Игра света? Концентрация воздуха? Никогда прежде Виктории не приходилось видеть подобное. Кит моментально вскинул камеру.

— Так не бывает? — спросила Рената.

— А вот бывает! Бывает! — кричала Карина и, никем не остановленная, прокатилась еще раз — вне очереди.

— Двойная радуга, двойная радуга! — кричала она. — Как я и Ренатка.

— Как папа и дядя Кит! — подхватила Рената и захлопала в ладоши.

— Как мама и тетя Виктория! — крикнула Карина, приземляясь.

Вдруг, что-то вспомнив, закрыла рот ладошкой и вытаращила испуганные глаза на сестру.

— Карина! Зачем ты сказала?! Это же секрет! Я все маме скажу!

У Ренаты слезы брызнули из глаз и щеки налились румянцем. Виктория почувствовала на себе сверлящий взгляд Протестанта.

— Ну-ка, ну-ка, что за секреты? — Он уже сидел перед Кариной на корточках и доставал ее из «кружилки».

— Мама сказала нам по секрету, что тетя Виктория — ее лучшая подруга, почти сестра, и чтобы мы с Ренаткой ее любили и слушались как маму… — уже тихим шепотом произнесла Карина, глядя в землю.

— Каринка! Дура! Мама нам по секрету сказала, это нельзя никому говорить, а ты! — Голос старшей сестры звенел от напряжения и отчаяния. Она развернулась и, ни на кого не глядя, с рыданиями помчалась к дому.

Карина тоже заревела. Кит подхватил малышку на руки и откровенно и беспощадно пробуравил Викторию своими глазищами.

«Как рентген», — уныло подумала Виктория и поплелась следом. Предстояли разборки.

После бурных слез сестры уснули в разных углах — примирение не состоялось. Виктория вышла на балкон, зная, что Протестант последует за ней — разговор неизбежен.

— Рассказывай! — тоном, не терпящим возражений, приказал Никита. — Это, похоже, правда?

— Да, мы — подруги. Тебя это шокирует?

— Ничуть. Не понимаю только — зачем из этого сделали тайну? В чем дело?

— Если ты хочешь продолжать разговор в подобном тоне, то не дождешься от меня ни слова. — Виктория отвернулась.

— Расскажи мне. — Никита сел на пол и уставился на нее. — Как все было?

— Обыкновенно. Мне нужна была работа. Марина узнала об этом и решила мне помочь. Еще вопросы есть?

— Где вы познакомились?

— Мы жили в одном доме и учились в одном классе. Дружили.

— Тогда почему столько лет ты не появлялась у подруги? Почему мы тебя не знаем?

— Потому что Марина так хотела. О Боже, Кит, это совсем тебе неинтересно. Это женские дела, и я не понимаю, зачем ты так стремишься покопаться в них. Ну, подруга. Ну, работаю я у них. Ребус разгадан? Отстань!

— Ничего не разгадан! Все только больше запуталось. Хотя теперь я начинаю понимать твою слежку за Максом — подруге докладываешь?

— Идиот! Это что — на меня похоже? Я вообразила, что ты хоть какое-то представление обо мне составил!

Вика решительно прошагала мимо Протестанта, открыла балконную дверь и вышла. Кит ей не препятствовал. Она вышла из дома и побрела по дороге, уводящей из деревни бог знает куда. Кит догнал ее у мостка через ручей.

— Почему тогда ни ты, ни она ничего не сказали Максу?

— Это еще зачем? — Вика даже не взглянула в сторону Протестанта.

— Да вы из нею идиота сделали. Какие-то тайны мадридского двора.

Некоторое время они шли рядом и молчали.

— У Марины плохой диагноз, — бросила Вика. — Она считает, что безнадежна. И врачи так считают.

Кит остановился и остановил Викторию. Он взял ее за руки.

— Я догадывался. И что?

— Ничего… — Виктория пожала плечами.

— Нет, нет, ты договаривай! Почему она велела девочкам любить тебя как мать родную? Она что, отдает тебе свою семью по наследству?

Кит крепко держал Викторию за руки и смотрел ей в глаза.

— А если это и так, что здесь плохого?

Кит шумно выдохнул, тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

— Вот оно что, — почти прошептал он и отпустил руки Виктории. Развернулся и пошел в сторону деревни. Теперь она шла следом за ним.

— Я сказала «если», — напомнила Вика в спину Протестанта.

— Какое уж там «если»! Все яснее ясного.

— Что тебе ясно?! — крикнула Виктория ему в спину. — Что тебе ясно, если мне ничего не ясно? Я запуталась. А ему, видите ли, ясно!

— Мне ясно, почему ты обхаживаешь Макса вопреки своей антипатии. Он тебе явно несимпатичен, но ты кокетничаешь с ним. Теперь понимаю зачем. Постепенно ты добьешься своего, станешь жить чужой жизнью, и все будет о'кей!

Кит шагал, не удостаивая Викторию взглядом. Даже спина демонстрировала презрение. Виктория остановилась. Пусть думает что хочет. Почему ее так волнует его мнение? В конце концов, он разгадал свой ребус. Теперь она ему неинтересна. Ну и пусть!

Он дошел до дома, ни разу не оглянувшись.

Состояние у Вики было такое, как если бы самолет, на борту которого она должна была отправиться на отдых в жаркие страны, улетел без нее. И больше она никогда туда не попадет.

Вика постояла в кабинке летнего душа, сполоснулась нагретой за день водой и уселась на крыльце. На душе было пакостно. В дом идти не хотелось. Но пришлось — кусты у калитки зашевелились, и показалась маленькая скрюченная фигурка сторожихи. Увидев Викторию, сторожиха прибавила шагу и стала бормотать свои речи метров за десять до Виктории. Вести беседы с бабой Леной Вика не была расположена. Не дожидаясь, пока старуха усядется рядом, Виктория поднялась.

— Иду вот, — сообщила бабка.

— Спали бы себе, — сказала Виктория. — Дом ведь не пустой, мы тут.

— Как жа? — возразила сторожиха. — У меня работа. Да и не сплю я дома-ти. Старая уже. На том свете высплюсь.

Виктория догадалась, что бабка рада хоть ненадолго уйти из дома, от оравы «мнуков», наговориться с тенью своей Валюшки всласть. И в самом деле, долго потом, стоя на балконе, Виктория слышала ночное бормотание сторожихи. Никита, дождавшись ночи, заперся у себя в лаборатории, из-под двери которой чуть сочился красный свет. Вика села в старое плетеное кресло и сидела тихо, надеясь остаться незамеченной, когда Никита выйдет из лаборатории и отправится спать. Но надежды не оправдались. Он прикрыл дверь лаборатории и прямиком направился на балкон. Закурил, не удостоив Викторию взглядом… Предупреждая его возможные язвительные реплики, Вика спросила как ни в чем не бывало:

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Цикл снимков о России. В настоящее время снимаю деревню, если тебя это интересует.

Кит обернулся и впился глазами в Викторию, пытаясь преодолеть зрительное препятствие темноты.

— И бабу Лену снимаешь?

— Ее — в первую очередь. На таких бабках вся Россия держится. Помри она сейчас, и все ее семейство рассыплется, как карточный домик. Пропадут без нее.

— Она говорила, у нее муж есть? Я что-то ни разу не видела.

— Дед тоже интересный тип. Добровольный бомж. Скиталец. Пилигрим. Бродит из деревни в деревню. Зимой и летом — в одном и том же одеянии. Бывает, захаживает домой, но долго своего семейства не выносит.

— Да… — отозвалась Виктория и больше уже не нашлась что сказать. Замолчали.

— Ты не должна этого делать, — наконец разорвал молчание Кит.

— Чего не должна? — механически переспросила Вика, хотя все поняла.

— Не должна выходить за Макса.

— Можно подумать, он на меня уже позарился. Может, и не придется.

— Дело не в нем сейчас. Дело в тебе. Не надо этого делать. Ты скомкаешь свою жизнь.

— Отчего же? Может, наоборот, я обрету счастье?

— Черта с два! Ты слишком широкая натура, чтобы подстраиваться под Макса, и слишком неуверенная в себе для того, чтобы подстроить его под себя. Наступит время, ты встретишь своего мужчину, а девчонки к тому времени будут накрепко держать тебя. Ты все это без меня знаешь, невелика премудрость. Не делай этого.

— Раньше ты заботился только о брате. Теперь ты как бы печешься о моем счастье. Лестно…

Виктория качнулась в кресле. Ее подмывало встать и уйти, но ведь куда спрячешься от Протестанта? Его грачиный взгляд найдет ее повсюду. Первое внимание мужчины, подаренное ей судьбой, оказалось столь всепроникающим, что от него практически некуда деться. Кит понимал ее лучше, чем она сама понимала себя. Это и грело, и раздражало одновременно. Вика поднялась и облокотилась о перила балкона.

— А может, ты просто ревнуешь? — спросила она и в упор посмотрела на него. Кит повернул к ней голову.

— Может, и ревную, — задумчиво отозвался он.

Его глаза в сумерках казались глянцевыми, как вымытые дождем темные сливы. Виктория поняла, что опять ляпнула не то.

Он сделал лишь шаг в ее сторону, и сразу они оказались слишком близко. Ее беспокоил его запах, блеск его глаз и неравнодушие. Она, вероятно, слегка отпрянула от него, потому что он мгновенно протянул обе ладони и ухватил ее за руки. Кит крепко держал ее. Прямо перед ней — его живые глаза, острый прямой нос и четко обрисованные чувственные губы.

— Откажись от своей безумной затеи, Виктория. Я хочу, чтобы ты стала моей. Мы ведь оба этого хотим!

— Нет. Я не могу. Я обещала Марине, я должна…

— Ничего ты ей не должна!

— Ты не знаешь, сколько она для меня сделала.

— Глупости! Никто никому ничего не должен. Это все условности. А это — твоя жизнь. Ты должна только себе!

— Ты — эгоист.

Виктория попыталась отвернуться, но не тут-то было. Кит наклонил к ней свое лицо.

— Послушай себя, — тихо попросил он и приблизился к ней носом.

Он очертил своим носом ее брови, провел по щеке. На какое-то время Виктория потеряла контроль над собой. Ее кулаки упирались в его грудь. Кит спрятал их в своих ладонях.

— Тебя тянет ко мне, — заключил он.

Виктория собрала себя в кучу и с силой толкнула Протестанта. Тот лишь слегка покачнулся.

— Ты провоцируешь меня! Ты на меня давишь! — горячо воскликнула она. — Я не хочу говорить с тобой больше на эту тему!

— Но почему же? Эта тема одинаково волнует нас обоих. Я не понимаю, как можно лишить себя своих чувств ради кого-то. Ты обворовываешь себя. Ради чего?

— Тебе знакомо понятие «дружба»?

— К черту такую дружбу! Что за дружба такая, когда один принуждает другого жить не своей жизнью! Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

Под напором Никиты Вика окончательно растерялась. Она отчаянно пыталась защищаться.

— А как же дети? Они ведь останутся сиротами! Тебе их не жалко?

— Во-первых, у детей есть отец, бабушка с дедом, я, наконец. А во-вторых, у каждого человека своя судьба, которую он обязан прожить САМ! Своя школа, пусть даже очень трудная. У них — своя, у тебя — своя. Ты не можешь с ними поменяться. Ты никому ничего не должна. Человек приходит в этот мир взрастить свое "я". Свою личность, свою энергию. И возвращается к Богу со своим накопленным багажом. И отвечает только за свое. Ты что, станешь потом лепетать, что прожила чужую жизнь потому, что так хотела подруга?

Виктория слушала Протестанта молча. Она не находила аргументов. Он выработал свою философию, он во всем уверен, а она ничего не выработала, во всем сомневается. У него все просто получается, а у нее голова пухнет от мыслей.

Его блестящие глаза сверлили ее как два прицела, а из черноты ночи молчаливо, но не менее требовательно взирали звезды.

— Я тебя только прошу: прислушайся к своему сердцу. Больше ничего.

— Прислушаешься тут, — проворчала Виктория, — вы оба одинаковы. Что ты, что Марина. Ты думаешь, она меня меньше обрабатывает? Только у нее имеется одно маленькое преимущество — она умирает.

— Но я-то живой! И я нашел тебя, я это чувствую! Мы — как две половинки.

В следующую секунду Никита метнулся в сторону Виктории, очутился у ее ног и обнял за коленки. У Виктории под руками оказалась его голова. Вика почувствовала, что слабеет. Она не привыкла сдерживать подобные порывы.

Еще немного, и она поддастся неистовому напору, обмякнет и просто-напросто предаст подругу. Она наплюет на все, потому что то, что копилось в ней женского много-много дней и ночей, готово вырваться наружу и затопить собой все вокруг. А ее, Викторию, вместе с Протестантом — в первую очередь.

— Мы не будем сейчас это обсуждать, — как можно тверже проговорила Вика, стараясь не дотрагиваться пальцами до его головы (а очень хотелось). — Я прошу тебя, Кит, уйди. Я пойду спать.

Никита выдержал паузу, затем тяжело вздохнул, резко выпрямился и, прежде чем Виктория произнесла «Спокойной ночи», перемахнул через перила балкона и спрыгнул вниз. Виктория наклонилась и посмотрела туда, куда он приземлился. Внизу было порядочно крапивы и дикого хмеля. Никита полез через заросли, чертыхаясь и ломая ветки. Вика услышала, как хлопнула калитка. Протестант растворился в ночи.

Глава 15

Внизу что-то постукивало. Неравномерно, но беспрестанно. Виктория разлепила глаза и огляделась. Матрас Карины был пуст. Рената спала шиворот-навыворот. Ее ноги покоились на подушке, а голова лежала на месте, предназначенном для ног. Простыня валялась на полу. Виктория поднялась, накрыла девочку и отправилась вниз. Карина ударяла надувным мячом о пустые стены гостиной. Роялю тоже доставалось — мяч резво отскакивал от его глянцевой поверхности и летел к девочке, которая сама прыгала не хуже мяча.

— Доброе утро! — просияла черноглазая Карина.

От вчерашних слез не осталось и следа. Появление гувернантки не заставило ее прервать занятия — она продолжала носиться за мячом, подпрыгивая, как пружина. Ее крепкие, сбитые ручки-ножки мелькали в воздухе, — Ренату разбудишь, — предупредила Виктория и пошла в сад — умываться.

— Ну и пусть! А зачем она на меня всегда ругается? — Карина припустилась следом за Викторией, обняв свой огромный мяч. Он едва умещался в ее руках.

— Она старше и пытается за тобой присматривать.

— Я сама за собой присмотрю, — заключила Карина и ударила мячом о траву.

Трава не оттолкнула мяч, и тот покатился в одуванчики. Виктория плеснула в лицо воды из рукомойника.

— Я разве что-то страшное вчера сказала? — спросила девочка. — Ведь мамин секрет для вас не секрет. А дядя Ки, хороший, он никому не скажет.

— Ничего страшного не случилось, — согласилась Виктория, промокнув лицо полотенцем. — Только я считаю, что ты все же должна помириться с сестрой.

— Она меня дурой назвала. Мама не разрешает говорить это слово.

— Прости ей — она сказала это в сердцах.

— Ой, тетя Виктория! А вы слышали, как бабка Ленка в сердцах ругается?!

Карина сделала огромные глаза. Виктория не смогла сдержать улыбку.

— Не бабка Ленка, а баба Лена, Карина. Где ты научилась этому?

— Просто она на Бабу Ягу похожа. Но я ее не боюсь! — прокричала девочка, ныряя в крапиву за мячом. — Она своих внуков плохими словами ругает, а одного вора убила солью! Только не до смерти, он потом ожил в больнице.

Виктория на секунду замерла, наблюдая, как Карина выползает из крапивы попой вперед, а потом расхохоталась так, как давно не хохотала. Она опустилась в одуванчики, махая на девочку полотенцем, слезы выступили на глаза. От смеха Виктории не хватало воздуха, и она держалась за бока. Карина опустилась на корточки, обхватив мяч, и с интересом наблюдала за гувернанткой.

На крыльцо вышла заспанная Рената. Щурясь от яркого солнца, смотрела на происходящее. Виктория остановилась, только когда над забором выросла любопытная физиономия Кирюхи и произнесла:

— А ваш фотограф в город уехал. Велел передать, что сегодня не вернется.

Сказал и уставился: будет она смеяться дальше или нет? Смех Виктории прекратился так же быстро, как и начался. Она поднялась с травы, отряхнулась и, взяв Карину за руку, молча прошествовала в дом. Завтракали на веранде. Ели деревенский рыхлый творог и запивали молоком. Рената все еще дулась на сестру, делая взрослое лицо. Карину это забавляло, и она всячески норовила напроказничать, чтобы вывести сестру из надутого состояния. Она будто бы ненароком двигала локтем Ренаткин стакан до тех пор, пока тот звучно не вписался в тарелку. Рената послала сестре уничтожающий взгляд и отвернулась. Потом Карина стала невинно покачивать ногой под столом, но Виктория хорошо знала, чем это кончится. Глаза у Карины были хитрющие.

— А знаете.., кто придумал «кружилку»? — нарушила молчание Вика.

Сестры подняли глаза от тарелок.

— Дядя Кит? — предположила Карина.

— А вот и нет!

— Вы?! — подпрыгнула Карина.

— Ваша мама!

— Мама?

Девчонки вытаращили глаза.

— Вы, наверное, шутите? — засомневалась Рената. В глазах ее шевелилось недоверие.

— Ваша мама в детстве была большой выдумщицей и заводилой. С ней всегда было интересно, весело.

Девчонки дружно отодвинули тарелки и засыпали Викторию вопросами.

— Сейчас мы помоем посуду, а потом вместе пойдем на «кружилку».

— Ура! — закричали Рената и Карина.

Они летали на своей «кружилке», пока не зарябило в глазах. Потом вернулись домой, набрали продуктов и отправились загорать на речку. Вечером ходили за молоком, и Карина даже умудрилась потрогать черного козла за рога.

Перед сном, читая девочкам сказку, Виктория поймала себя на мысли, что день тянулся бесконечно долго и она рада, что наступила ночь. Что теперь скоро наступит ЗАВТРА… Поняв, что она ждет завтрашнего дня, Виктория сникла. Она, кажется, неукоснительно следует в противоположную от заданного курса сторону. Вика улавливала в девочках черты подруги, они не давали ни на минуту забыть, ЗАЧЕМ ОНА ЗДЕСЬ.

Когда сестры угомонились и засопели, Виктория вернулась мыслями к Марине. Почему-то на память пришел эпизод из старших классов. Кажется, это было в девятом. Тогда все в их классе грезили любовью. В школу ходили не на уроки, а ради общения. Влюблялись. Вике не в кого было влюбиться — она была самой крупной. Мальчишки оказывались мелковаты и не могли поразить ее воображения. Она потихоньку фанатела по некоторым знаменитым футболистам и музыкантам. Реального кумира не было. А кровь уже бродила, как молодое вино, будоражила плоть. Хотелось любить. У Марины тоже не было парня, но совсем по другим причинам. Она были слишком общительна. Всем — друг. Мальчишки делились с ней своими секретами, девчонки спрашивали совета. Марина для всех была своя в доску. А колечки в ушах в два ряда и серьга в пупке делали ее в глазах парней слишком крутой для того, чтобы за ней приударить. Когда в их классе появился новенький, они влюбились обе. С Викторией это произошло как-то сразу, едва он вошел на уроке в их класс. Он был настолько высок, что пригнулся в дверях. У него было настолько приветливое лицо, что хотелось улыбнуться в ответ. Что Вика и сделала. Она сидела на последней парте, и его тоже посадили на Камчатку, на соседний ряд. Очень удобно — можно изредка бросать взгляды во время урока. Звали парня Андрей. Для Вики потекла совсем другая жизнь. Она летела в школу как на праздник. Ждала урока, потому что могла созерцать его профиль, ждала перемену, потому что могла видеть его целиком и даже обратиться к нему за чем-нибудь. А особенно Вика ждала уроков физкультуры. К девятому классу она научилась неплохо играть в баскетбол. Забрасывать мяч в корзину, ловко уводить его от одноклассников доставляло ей истинное наслаждение. Оказалось, что Андрей увлекается баскетболом. Как-то после урока он небрежно бросил Виктории:

— А ты неплохо играешь…

Виктория потом перебирала эту фразу на все лады, искала в ней второе дно, придавала ей желаемые оттенки. Она делала с этой фразой что хотела, ведь она теперь принадлежала ей! А на лице бродила блаженная полуулыбка…

Первой эту полуулыбку заметила Марина. Они возвращались из школы, болтали о чем-то, и Марина спросила в лоб:

— Ты что, влюблена в Андрея?

Виктория зажмурилась и закивала часто-часто. Они остановились. Марина посмотрела на подругу как-то странно и всю оставшуюся дорогу молчала — слушала Викторию. А Виктория говорила о нем. Какой у него цвет глаз, как он смешно подпирает голову кулаком на уроке литературы… А когда им показывают диафильмы по художественной культуре, он откидывается назад, а ноги вытягивает вперед, под парту соседу. А руки его, с длинными пальцами, сцепленные, лежат на парте. Вике видна даже форма его ногтей.

Марина не перебивала, слушала, задумчиво глядя себе под ноги. Как-то Вика пришла к Марине поболтать, и бабушка провела ее в Маринину комнату. Попросила подождать, пока та бегает за хлебом. На Маринином столе в беспорядке валялись альбомные листы — она любила рисовать. Вика стала перебирать рисунки и увидела лицо Андрея. Портрет, выполненный карандашом. Очень похоже. В это время вошла Марина и, заметив рисунок в руках Виктории, покраснела. Если бы Марина не покраснела, Вика бы ничего не поняла.

Не догадалась бы. По своей всегдашней недальновидности она решила бы, что Марина нарисовала Андрея для нее, Вики. Но Марина вспыхнула и выдернула листок у Вики из рук. Некоторое время они молчали, не глядя друг на друга.

— Ты.., тоже.., любишь Андрея? — спросила Вика. Марина кивнула.

— Я тогда не знала, что он тебе нравится, — заговорила Марина, виновато глядя на подружку. — Я влюбилась в первый же день. Мы ходили вместе в столовую, а потом он поранился на трудах, и я провожала его в медпункт.

— Почему ты не сказала мне?

— Я хотела, я собиралась, но… Ты сказала мне первая. Так они стали любить Андрея вдвоем.

Они говорили о нем по дороге в школу, говорили по дороге домой. И друг у друга в гостях они перебирали впечатления дня, как драгоценные фотографии. В душе Виктория была уверена, что Андрей отдает предпочтение ей, Вике. Ее зачислили в школьную баскетбольную команду. Теперь они виделись с Андреем на тренировках. В классе у них появилась общая тема, отделяющая их от всех, — баскетбол. Когда Марина уходила на английский, Вика с Андреем отправлялись на немецкий. Но перед Мариной Вика не раскрывала своих явных преимуществ. Щадила чувства подруги. И когда после школьного вечера он пошел их провожать, Виктория не выражала бурного ликования. Оценила и такт Андрея — они шли втроем, всю дорогу он смешил их и ничем не выделял Вику.

Когда Виктория вошла домой и убедилась, что родители спят, решила спуститься к Марине, чтобы хоть минуточку поговорить с той об Андрее. Она выскользнула из коридора в подъезд и даже не успела защелкнуть замок — услышала приглушенный голос Андрея на лестничной клетке между Викиным и Марининым этажами.

— Ты мне очень нравишься, ты классная девчонка. Я никогда не встречал таких, — говорил Андрей.

Сердце Виктории бешено застучало. Ему стало тесно в груди, и оно норовило выпрыгнуть. В первую секунду она даже не усомнилась, что Андрей обращается к ней. Она не поразилась тому, как он мог догадаться, что она вышла в подъезд. Говорят же, что у любви особенные глаза.

— В нашем классе ты самая необычная, — продолжал он. Вика мысленно согласилась с ним: да, так оно и есть.

Она не похожа на остальных.

— Когда я пришел в ваш класс, то сразу увидел тебя.

Ну да, так оно и было. Она во все глаза смотрела на него и улыбалась.

— Ты стояла у доски и писала условие задачи…

Вот тут-то Викторию и поразило громом небесным. Она-то сидела на Камчатке, а у доски стояла Марина и доказывала теорему! Этот момент Вика вспомнила так ясно, что могла с точностью перечислить все детали. До Виктории медленно доходило, что вовсе не ей признаются в любви. Она стояла как истукан в темноте подъезда и слушала.

— Ты тоже классный парень, — наконец подала голос Марина. — Как будто сто лет с нами учишься.

— Давай с тобой встречаться, — сказал он.

Эти слова больно ударили Вику. Марина молчала, а у Виктории за секунды ее молчания руки стали влажными. Вике даже показалось, что она оглохла — тишина звенела в ушах.

— Жаль тебя огорчать, — наконец заговорила Марина. — Ты клевый парень, но.., вынуждена тебе отказать.

Кровь застучала у Вики в ушах. Она представила, что Марина скажет: «Потому что ты нравишься Вике». Тогда она провалится на первый этаж. Но услышала:

— Потому что.., мне нравится другой.

Вика зашла в коридор и прислонилась спиной к двери. Так без движения она отрешенно слушала, как хлопнула дверь в подъезде — ушел Андрей, как щелкнул замок внизу — Марина вошла в квартиру. Вика бросилась на постель и стала плакать в подушку. Первые слезы, пролитые из-за мужчины… Этажом ниже так же горько плакала Марина. Странно, но Вику это несколько утешало.

— Я все слышала, — объявила она утром, когда Марина зашла за ней.

— Давай больше не будем говорить о нем, — предложила Марина.

И они не говорили. Никогда.

Это была еще одна проверка их дружбы. Виктория это отлично понимала. Только снова получилось, что Виктории эта проверка не стоила ничего, ей нечем было жертвовать. Жертвовала снова Марина. Вика могла только догадываться, чего ей это стоило.

Воспоминания совсем развеяли сон, заставили Вику подняться и какое-то время бродить по пустому дому. Ноги привели ее к дверям лаборатории. Вика толкнула дверь. Нашарила на стене выключатель. Зажмурилась от вспыхнувшего света. Когда глаза освоились — выхватили из хаоса лаборатории развешанные для просушки снимки. Беззубое лицо бабы Лены, ее многочисленные «мнуки», беременная Маринка на крыльце. Здесь же был их знакомец — черный козел, недоверчиво косил глазом в камеру. Имелась тут и она, Виктория. Она заметила себя в стопке готовых фотографий, покоящейся сбоку на полке. Сразу же ее поразил портрет у рояля. Лицо, подчеркнутое темнотой. Ночь, черный рояль и два светлых пятна: свеча и Викино лицо. Оно было как чужое — до того серьезно и выжидательно смотрели с фотографии женские глаза. Следом она взяла в руки другие снимки — она с корзиной. Она в траве. В лесу. У костра. Везде она — и всюду разная. Выражение лица ни разу не повторилось. Он поймал все нюансы ее настроений. Виктория оказалась столь многоликой, что сама поразилась своему открытию. Когда он успел? Вероятно, разгадка в том, что его жизнь буквально превращена в служение одному богу — фотографии. Даже интерес к женщине выражается сугубо профессионально.

Гремучая смесь противоречивых чувств поднялась в ее душе. Она с недоверием рассматривала снимки, не оформленные пока в единую композицию, что-то недоговаривающие постороннему о своей героине. На первый взгляд могло показаться, что на снимках изображены разные женщины. Как тогда, в Доме транспортника. Но это был уже другой взгляд на Викторию. Здесь она выглядела освобожденной от суетной шелухи цивилизации. Спокойной и уверенной. И еще — в глазах так и билось ожидание чуда. Предчувствие любви. Виктория испугалась, обнаружив сей факт. Ведь в первую очередь ЭТО заметил Кит.

Она положила снимки на место, погасила свет и вышла из лаборатории. Спала ли она в ту ночь? Ей показалось — она только заснула, и тут же послышался стук. Но когда открыла глаза, в первую очередь обратила внимание, что темнота уже достаточно разбавлена молоком раннего утра. Стучали в стекло балконной двери. Вика села на своем матрасе и пошарила рукой в поисках халата. За балконом клубился густой молочный туман. Сквозь туман проступала чья-то небольшая, почти бесплотная фигура. Вика мгновенно покрылась мурашками. Она где-то слышала или читала, что родственникам умирающих являлись души с того света, чтобы подготовить к печальному известию. Вика ущипнула себя, чтобы убедиться, что не спит. Больно. «Фигура» припадала лбом к стеклу, пытаясь разглядеть, есть ли кто в комнате. Вика поднялась и осторожно приблизилась к балкону. Из тумана на нее глянуло сморщенное лицо бабы Лены. Вика мысленно перекрестилась. Старуха что-то шамкала беззубым ртом. Вика схватила со спинки стула свою кофту и вышла на балкон. Туман обнял ее мокрыми лапами.

— Вставай, красавица, твой милай в контору звонил.

— Кто? — не поняла Вика.

— Сторож конторский прибегал нынче, звонил Микитка из городу, велел тебе с детями ехать. Стряслось чавой-то.

Старуха с вопросом во взоре впилась в Викторию маленькими глазками. Вика тоже смотрела на бабку, не в силах ни сказать что-либо, ни сделать. Все ее существо собралось внутри в тугой маленький мячик. Она молча нырнула в комнату и прикрыла за собой балконную дверь. Подумав, накинула щеколду. Подошла к спящим девочкам. Постояла, вернулась к двери. А сторожиха все стояла — лбом к стеклу — и шарила глазами по темной комнате. В облаках тумана она казалась гостем с того света. Только ружье добавляло в картину элемент реальности. Тугой маленький мячик застрял у Виктории в горле, и она, стараясь вздохнуть, металась по комнатам, собирая вещи и забывая, зачем пришла в то или иное помещение. Утром, когда туман уже почти рассеялся, забыв лишь белые куски в низинах, Виктория ехала на Марининой машине в направлении города. На заднем сиденье коленками к деревне сидели сестры и наблюдали, как в легкой дымке уплывают Живые ключи.

— Ну, девочки, молитесь, чтобы нам благополучно доехать! — бросила Виктория, увидев в зеркальце их сосредоточенные затылки.

— А как?

— Как-нибудь. Как нравится.

Всю дорогу сестер не было слышно — они про себя шептали молитвы.

Глава 16

— Марина? — был первый вопрос Виктории, когда навстречу им из подъезда выбежал Кит. Он выглядел необычайно бледным, под глазами круги.

— Макс! — бросил он и пропустил девочек вперед себя в подъезд.

— Макс? Что с ним? Где он? — зашептала Виктория Протестанту в спину.

— В реанимации.

Кит последним зашел в лифт и нажал кнопку. Дома девчонки сразу побежали к своим игрушкам, по которым успели соскучиться. Кит — на кухню, Виктория — за ним.

— Что случилось?

Кит достал сигареты и стал нервно вытряхивать их из пачки.

— Надышался выхлопных газов в своей машине.

— Нарочно?! — ужаснулась Виктория.

Кит наконец-то вытряс сигареты на стол, схватил одну и жадно закурил. Молча кивнул на вопрос Виктории. Сейчас она ясно вспомнила Макса перед отъездом в деревню. Его торопливость, нетерпение, стремление как можно скорее остаться одному. Он уже тогда знал, Планировал.

— Клиент спас, — подал голос Кит. — Настырный оказался. Звонил, звонил, мобильник не отзывается. Он — домой. Потом — в гараж. Так и нашел. Вытащил.

— Родители знают?

— Знают. Девочек в пансионат на месяц. Справки надо собрать. Сделаешь?

Следующие два дня прошли в беготне и сборах. Укладывались чемоданы, шились сарафаны из многочисленных Марининых запасов. Вика охотно бралась за все, что попадалось под руки. Она даже крохотные рюкзачки девчонкам смастерила из старых Максовых джинсов.

Вечером за девочками приехала бабушка. Маринина свекровь держалась молодцом, лишь стойкий запах корвалола выдавал ее состояние.

— Завтра Никита заберет Максима из клиники, — спокойно сказала она, с достоинством глядя на Викторию. — Девочек мы отправим сами. Вас я хочу попросить побыть возле Максима.

Виктория кивнула. Ей и в голову не пришло возразить. Маринина свекровь явно не хотела, чтобы девочки до отъезда увидели отца в том состоянии, в котором он находился. Возможно, она права…

— Насчет вас Максим сам распорядится. Вероятно, он даст вам отпуск.

Виктория снова кивнула. И потом вспомнила:

— Марина… Марина Сергеевна.., просила привести к ней девочек попрощаться.., перед отъездом.

Мать Макса и Никиты увезла девочек на своей машине, и в квартире стало пусто. Весьма скоро Виктория почувствовала себя не в своей тарелке. Она включила свет в обеих гостиных и в коридоре. Подумала и включила также светильник на кухне. Попыталась читать, но не смогла, — отбросила книжку и нажала кнопку телевизора. В двенадцать раздался звонок. Голос Никиты шуршал в трубке и в эту минуту показался Вике самой сладкой музыкой.

— Как ты? — поинтересовался он.

— Ничего, Смотрю телевизор. А у вас как дела?

— С отцом плохо, «скорую» вызывали. Так что я останусь здесь. Но если ты боишься одна…

— Нет. С чего ты взял? Все в порядке.

Виктория поразилась: «А есть ли что-нибудь такое, чего он не знает про меня?»

— Тогда спокойной ночи, — сказал Кит, и Виктория живо представила его легкую усмешку на губах.

После Никитиного звонка ей стало чуть спокойнее. Она отправилась на кухню, приготовила в микроволновке горячие бутерброды, налила себе кофе с молоком. Плотно закусив, Вика улеглась на диване в малой гостиной и уснула, оставив включенным свет во всей квартире. Утро принесло новые заботы.

Братья приехали в тот момент, когда она закончила приготовление обеда. Кастрюли дружно громоздились на плите.

Она вышла в прихожую поздороваться с Максом и застыла на полпути, вцепившись пальцами в кромку своего фартука. Макс был похож на инопланетянина. Он мало того что похудел, он выглядел бледно-зеленым. Она сразу вспомнила, что забыла проветрить его кабинет, и кинулась туда впереди хозяина. Глядя на Макса, Вика сама чувствовала удушье.

— Макс еще очень слаб, — вошел следом за ней Никита. — Ты постели ему.

Вика достала постельное белье и одеяло.

— Только не в кабинете, — подал голос хозяин. — Мне там.., не хочется.

Виктория с Никитой посмотрели друг на друга. Никита молча взял постель и отнес в гостиную.

Виктории показалось, что она поняла чувства хозяина: кабинет был тем местом, где он пытался подавить свою тоску, свой страх, где ему в голову пришла страшная нелепая идея.

Раздевшись, Макс лег и отвернулся к стене. Никита некоторое время посидел возле брата в кресле, но тот, по-видимому, не был расположен к разговорам. Никита пришел на кухню и прикрыл за собой дверь.

— Я должен вернуться к родителям, они оба на нервах…

— Конечно. Я понимаю.

Кит в упор посмотрел на Викторию.

— Ты присмотришь за Максом?

— Само собой.

Кит машинально потер рукой разделочный стол, посмотрел в окно.

— Ты, наверное, осуждаешь его? — полуспросил он и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Конечно, он сотворил глупость, он может показаться тебе слабаком, но…

— Что ты несешь? — перебила Виктория. — Я об этом вообще не думаю! В себя никак не приду от последних событий! У меня и времени не было анализировать его поступок. Ты, вероятно, сам осуждаешь брата, поэтому так говоришь?

— Макс мой родной брат, и я люблю его. Хотя тебе могло показаться…

— Я не вникала в ваши отношения.

— Врешь ты все. Мы интересуем тебя оба. — Кит обернулся, и они встретились глазами. — У тебя в душе идет кропотливая работа. Ты взвешиваешь. А поскольку у тебя как у творческой натуры душа идет впереди разума, тебе невероятно трудно сделать выбор.

Виктория пожала плечами, стараясь выглядеть беспечной.

— А я не собираюсь делать никакого выбора. Положусь на Бога.

— Не отвертишься. Выбрать придется все же тебе.

Кит подошел к ней (она сидела на стуле) и опустился на корточки, как он это обычно делал. Это был запрещенный прием, который напрочь обезоруживал Викторию. Едва Никитина голова оказывалась так близко, что подмывало запустить пальцы в его спутанные волосы, Виктория слабела и с трудом удерживала позиции. Облако его запаха сбивало с толку. Она забывала, о чем идет речь.

— Вы, женщины, в большинстве своем чрезвычайно жалостливые создания. Так вот, Виктория, ежели тебе вдруг вздумается пожалеть моего брата, помни о том, что я тебе сказал. Он сильный взрослый мужик. И не нуждается в жалости подруги своей жены. Он со всем справится сам.

Кит поднялся и вышел в коридор. Виктория не пошла его провожать. Она сидела на кухне и слушала, как лифт уносит Никиту.

Было такое чувство, что ее поймали на месте преступления. Уличили во лжи. Она сидела и думала, а тишина квартиры начинала давить своей неестественностью. Ведь Вика была здесь не одна. В квартире находился еще один живой человек. Но тишина создавала ложное ощущение, что живых тут нет. Виктория подскочила и принялась мыть посуду. Она нарочно гремела, чтобы разбить эту неприятную тишину. Но посуда скоро кончилась. Тишина подступила снова. Виктория вытерла руки и отправилась проверить Макса. Хозяин лежал на диване — глаза в потолок. Виктория немного постояла, незамеченная, и наконец изобразила покашливание. Макс с явной неохотой перевел взгляд с потолка на Викторию.

— Что? — спросил он, не утруждая себя многословием.

— Обедать будем?

Маке продолжал смотреть на нее, как на иностранку.

— Или вы решили уморить себя голодом? — Вика не собиралась отступать.

Вот теперь она начала понимать, насколько возмущена поведением Марининого мужа. Она не собиралась с ним сюсюкать и прыгать перед ним на задних лапках. Вероятно, мелькнуло что-то в ее взгляде такое, что подсказало Максу — лучше не спорить. Он выбрался из-под одеяла и, по-стариковски вздохнув, направился вслед за ней на кухню. Вика поставила перед хозяином тарелку с бульоном и собралась уйти, но Макс остановил ее:

— Виктория, если вас не затруднит, посидите со мной. Я не люблю обедать один.

Вика пожала плечами и села.

— Нет. Вы налейте себе и тоже ешьте.

Вика сделала то, что он просил. Ела, силясь найти подходящую тему для беседы. Первым нашелся Макс:

— Как вам Живые ключи?

— Красивое место. И дом хороший. Только запущенный. Макс виновато улыбнулся. Виктория сообразила, что ляпнула лишнее — получалось, что она упрекает его в том, что отправил их в этот «рай без удобств».

— Да, нехорошо получилось… — Он вопросительно взглянул на нее.

Его влажные ореховые глаза сочились грустью и знанием, которое тяготило. Вика догадалась — ему хочется разговаривать.

— Чего уж там! — Она улыбнулась, убрала тарелку и предложила Максу омлет, но он отказался. Попросил кофе.

Пока Вика варила кофе, Макс крутил в пальцах сигарету — мял ее, нюхал.

— Что, нельзя курить? — предположила Вика.

— Нельзя.

— У меня жвачка есть. — Вика достала из кармана «Орбит».

Макс улыбнулся:

— А я ведь на том свете побывал.

Вика покосилась на хозяина. Он выглядел вполне нормальным. Вика сняла турку с огня и налила кофе хозяину и себе.

— Ну и как.., там?

— Гремело сильно.

— Что гремело? — Вика пристально вгляделась в хозяина. А может, все-таки у него крыша поехала?

— Телега гремела, на которой меня везли. Дело в том, что меня везли на телеге какие-то люди. По длинному серому коридору. А возможно, это и не коридор был, а местность такая серая. Казалось, что телега едет по ухабистой дороге. Очень сильно гремела, я думал, голова треснет. Потом я увидел свет. Он сочился оттуда, куда меня везли. Свет вселял надежду. Я думал — вот до света доедем, и греметь перестанет. А когда свет стал ярче, я увидел деда. Он ждал меня там. Я стал подниматься с этой злосчастной телеги, протянул руки к деду, чтобы обнять. А он посмотрел на меня так.., с укором. В детстве, бывало, напроказничаешь… Я однажды его часы разобрал, и он на меня так же смотрел. Я этот взгляд вспомнил там, у телеги. Так вот, я к нему с объятиями, обрадовался, что встретились, а он как толкнет меня! Я мимо телеги этой, мимо людей так летел, что в ушах свистело. Как снаряд. У меня до сил пор свист этот в ушах стоит.

Виктория догадалась, что «говорун», внезапно напавший на Макса, — явление нервное. Она сама хорошо знала это состояние. Бывает, переволнуешься и тараторишь потом, рот не можешь закрыть. Человеку в такие минуты очень важно освободиться от впечатлений, выговориться.

— А что потом? — подбросила Вика вопросик.

— Потом было паршиво, Виктория. Но не в этом дело. Я все думаю об этой встрече с дедом. И о том, как он на меня смотрел. И о своей жизни. Как я живу. Плохо я живу, Виктория.

Макс допил кофе и теперь крутил чашечку в руках.

— Плохо? — ахнула Виктория.

Ее расширенные от удивления глаза рассмешили Макса. Он улыбнулся, но подтвердил:

— Плохо.

— Ничего себе! — Вика и про кофе забыла. — Вы просто не видели, как люди живут! У нас в Первомайске так, как вы, даже мэр не живет. Там люди получают копейки, а работают круглосуточно, чтобы выжить. У нас йогурт для детей не еда, а лакомство. А зимой хоть караул кричи — то отопление отключат, то газа нет, то канализацию прорвет. А летом воды неделями не бывает в самую жару. А вы плохо живете!

— Я вас понимаю, — согласился Макс. — Это все ужасно и само собой ненормально. Но я сейчас не об этом. Не о материальном. У меня в голове все смешалось. Вернее — сместилось. Встало с ног на голову.

«Заметно», — подумала Виктория и продолжала с интересом смотреть на хозяина. Вика впервые видела Макса таким. Говорят, большое горе или потрясение быстро снимает с человека всю шелуху, все наносное, то, что является ролью. Слой шелухи бывает столь велик, что, освободив от себя человека, обнажает что-то совершено новое. Как ореховая скорлупа обнажает беззащитное ядро. Открывается образ, мало похожий на прежний, в шелухе. Иногда человека просто не узнать. Так, вероятно, произошло и с Максом. Вика все больше поражалась, слушая его.

— Чем же вас не устраивает ваша жизнь?

— Я никогда не делал то, что хотел. — Предвидя Викино удивление, Макс заговорил торопливо, сбивчиво:

— У нас семья адвокатов. Дед адвокат, отец адвокат, брат отца. Когда мы росли, мне всегда твердили о долге. Ты должен, ты старший, ты надежда родителей. Отец всегда говорил о своей профессии, как о будущей моей. У меня и в мыслях не было противиться родителям. У нас Никита сопротивлялся за двоих. Из-за этого он для родителей был вечным бельмом на глазу. «Наш младшенький — большой оригинал». Это предупреждение для гостей, чтобы не удивлялись, если Кит что-нибудь выкинет. Я всегда должен был в одиночку нести тяжкое бремя родительских надежд. «Адвокат не может себе позволить иметь непрестижную машину». «Адвокат не может себе позволить дешевую мебель». Эти постулаты я выучил в детстве. Сказок не помню, а эти отцовские фразы помню. Клиент должен быть уверен, что нанятый им адвокат процветает. Что он востребован. Раз он востребован — значит, он профессионал.

— Не вижу здесь ничего плохого, — встряла Вика.

Нервные пальцы Макса наконец-то сломали сигарету, и табак рассыпался по столу. Одним движением он смел его в пепельницу.

— Я никогда не задумывался — хорошо это или плохо. Прилично учился, неплохо работал. Даже если уверен был, что человек совершил грязное преступление, находил лазейки. Короче, почти всегда мне удавалось вытащить клиента. Но при этом я никогда, Вика, не любил свою работу. Понимаете? Никогда не любил ее так, как, например, Кит любит свою фотографию. Там, на краю серого коридора, я понял, что он прав. А я — нет. Он прав, что плевал на чужие мечты, он взрастил свои! Это важнее.

— А как же долг? — тихо спросила Вика.

— А я и не знаю теперь — какие они, мои мечты… — закончил Макс, не расслышав ее вопроса. Он поднялся и вышел из кухни. Минуту спустя вернулся л, не вспомнив, зачем вернулся, ушел. Вика слышала, как он ходит по гостиной, не находя себе места. Она помыла и убрала посуду, а он все мерил шагами комнату. Вика постояла в раздумье некоторое время перед тем, как решиться войти в гостиную.

— А ваша жена.., что с ней?

Макс, похоже, обрадовался ее интересу. Показал ей на кресло и сам сел напротив. Настольная лампа обозначила светом теплый доверительный кружок на столе.

— До сих пор нет точного диагноза. Ее смотрели столько врачей, что в глазах рябит. У каждого свое мнение. Но от этого не легче — ее организм не борется.

— Вы, кажется, разговаривали с лечащим врачом?

— Да. Он огорошил меня. Нет, он меня просто убил!

— Он сказал, что…

— Он сказал, что моя жена не хочет жить.

— Что? Сама не хочет?! Да они что там, свихнулись?

— Моя реакция была вроде вашей. А потом я подумал: а что я знаю о ней? Если я о себе некоторые вещи узнал лишь в коридоре между жизнью и смертью? Моя Марина угасает…

Вика молчала. Вопрос вертелся у нее на языке, но она не решалась спросить. Макс заговорил сам:

— Когда мне сказали, что она не хочет жить, я был в шоке. А потом стал думать, всю нашу жизнь вспоминать. Выходит, все было не так? Не так, как она хотела? Все было зря, я сделал свою жену несчастной. А ведь я люблю ее, Виктория. Понимаете, я, оказывается, без нее жить не могу…

Вика поняла, что зря заговорила о Марине. Сейчас она ввергнет Макса в тоску, из которой потом не выбраться. Она лихорадочно перебирала в уме слова, способные увести в сторону от печальной темы. Но Макс снова опередил ее:

— Вика, вы очень хотите спать?

Виктория взглянула в окно и с удивлением обнаружила, что наступили сумерки. Она отрицательно покрутила головой.

— Тогда сыграйте мне, пожалуйста.

Вика долго играла классику, потом перешла к современным мелодиям, даже попыталась изобразить что-то из «Битлз».

— Спойте, — попросил он.

Вика озорно прищурилась.

— Помнится, не так давно кто-то здорово прошелся насчет моего голоса. «Довольно противный голос» — не ваши слова?

— Я ничего не понимал.

— Ну да. Ведь это было до КОРИДОРА? Не так ли?

— Гораздо раньше. В другой жизни.

— Ну что ж, на первый раз прощается.

Вика спела Максу свои любимые романсы. Но «Белой акации гроздья душистые» не стала исполнять. У нее от этого романса всегда слезы наворачиваются. Она ловко сменила репертуар — запела шлягер из старых, который частенько звучал на танцах во времена Максовой зеленой юности. Он посветлел лицом и даже пальцами в такт стал прищелкивать. В его глазах появилось тепло. Куда исчез тот самовлюбленный сноб, которого Вика знала до сих пор? Перед ней сидел печальный, растерянный человек. И Вика ему верила и искренне хотела помочь.

Потом они пили кофе. Вика рассказывала Максу сценки из жизни Карины и Ренаты в Живых ключах. Впервые увидела, как он смеется. Потом играли в карты в большой гостиной. Короли и валеты мелькали в освещенном кружке от настольной лампы. Ночь таяла за окном. Вика не ощущала усталости, хотя знала, что завтра будет чувствовать себя разбитой калошей. Максу пора отдыхать. Его бледно-зеленый вид говорил сам за себя.

— Вам пора отдыхать, — тоном, не допускающим возражений, объявила наконец Вика и встала. Она поправила подушку на диване и ушла.

Нужно принять душ и попробовать уснуть. Тонкие струйки душа приятно раздражали кожу. Казалось, вода уносит все плохие мысли. Не хотелось думать ни о чем. Вика пустила мысли на самотек, и они понеслись дружной стаей в луга вокруг Живых ключей, на берег безымянной речки, к беккеровскому роялю, к мужчине с фотокамерой на груди. На последней мысли Вика как споткнулась. Она прибавила холодной воды и стояла под струей, пока не застучали зубы. Потом долго растирала себя полотенцем, чтобы унять дрожь. Выйдя из ванной, услышала музыку в гостиной — Макс слушал «Европу Плюс». Проходя к себе, Вика заметила, что Макс потянулся за сигаретой и достал зажигалку.

— А вот это нечестно, — тотчас подала она голос.

Макс, поколебавшись, положил зажигалку на журнальный столик.

— Тогда посидите со мной еще немного. Мне что-то не спится.

— По-моему, мы достаточно посидели сегодня. Или вчера?

Но Вика все же присела на краешек дивана.

— Виктория.., может, это нескромный вопрос… Можете не отвечать. Но меня так и подмывает спросить.

— Спрашивайте.

— Вы никогда не были замужем?

— Никогда.

— А почему?

Удивление в его глазах было столь подкупающим, что Вика не стала отвечать расхожими фразами. Она добросовестно покопалась в памяти, перебирая своих бывших поклонников.

— Не за кого было выходить, — честно призналась она.

— Неужели не нашлось никого, кто…

— Нет, почему же? Суть в том, что на меня с моими габаритами почему-то обращают внимание мужчины.., как бы это сказать, чтобы никого не обидеть? Не очень умные, что ли. Те, что попроще. Которым важно только то, за что подержаться. А я-то дама утонченная, мне подавай духовность.

Макс улыбнулся. А Викторию черт за язык дернул:

— Тогда уж, Макс, давайте откровенность за откровенность. Вы.., совершили этот безумный поступок.., из-за жены? Или.., что-то на работе?

Макс смотрел на нее и не торопился отвечать. Кажется, она зашла куда не следует…

— Это был порыв, Виктория. Минута слабости. Как вспышка в сознании: я вдруг понял, что она значит для меня. Я ни о чем и ни о ком не мог думать, только о том, что все останутся, а ее не будет никогда. Больше этого не повторится, Виктория, если вас это беспокоит.

Возникла пауза, в течение которой Вике следовало попрощаться и уйти. Но Макс вдруг спросил, улыбаясь одними глазами:

— Вы на меня сердитесь, Виктория.., за прошлое?

Вика повела бровью, как бы раздумывая, а потом махнула рукой:

— Да ладно, чего уж там!

— Тогда — мир?

Макс протянул ей руку. Виктория пожала ее. В эту самую минуту на пороге гостиной возник Протестант. Почему они не услышали, как он открывал дверь? Наверное, из-за громкой музыки. А еще из-за большой площади. В квартире Марины слишком просторный коридор.

Кит застыл на пороге, наткнувшись взглядом на мизансцену: Макс, лежащий на диване под одеялом, держит руку Виктории. Послебанный видок последней не требовал комментариев. Вика увидела, как в глазах Протестанта тает горький шоколад, превращаясь в мутную лужицу какао. Она увидела со стороны свое лицо, не успевшее «пристроиться» — теплый взгляд, блаженную полуулыбку. Свои мокрые после душа волосы и короткий атласный халатик. Не длинный махровый, а именно этот, короткий атласный!

— О! Никита! Ты что так рано? — Это Макс.

Виктория с тоской отметила и Максовы посветлевшие глаза, и какое-то разгладившееся за ночь лицо. Этого не мог не заметить и Никита. Для него они сейчас представляли собой совершенно других людей, не тех, кого он оставил здесь вчера вечером.

— Привет, — буркнул он, отступая в глубь прихожей. — Мне кое-что взять надо. Ты извини, брат, я тороплюсь. Потом поговорим.

Он метнулся в малую гостиную. Вика — за ним. Он стоял на пороге ее комнаты и смотрел на ее кровать. Вика сразу поняла, о чем он думал. Кровать была аккуратно застелена, а поверх покрывала валялся его, Никиты, зонт. Точно в том же положении, в котором он оставил его здесь вчера. Перед уходом он бросил зонт к ней в комнату и попросил убрать. А Вика так и не зашла в свою комнату. Она всю ночь провела возле Макса…

Теперь осколки его утреннего впечатления — Макс в постели, Виктория с мокрыми после душа волосами, ее неразобранная кровать — сложились в единую картину и заслонили собой все. Вика поняла, что оправдания только усугубят ситуацию. Она молча смотрела, как он кидает какие-то свои вещи в сумку, мечется по комнате, намеренно избегая ее взгляда. Она как нитка за иголкой потянулась за ним в прихожую, зная, что не в силах сейчас хоть как-то поправить положение. Только перед тем, как захлопнуть за собой дверь, Кит бросил на нее помутневший взгляд. Его глаза горели гневом.

Глава 17

Ее трясло, как мокрую мышь. Она сидела на диванчике в малой гостиной и клацала зубами. Тупо смотрела на злополучный зонт и чувствовала себя беспомощной, как, вероятно, чувствует себя прикованный к постели человек. Она не ожидала от себя подобной реакции. Макс возник на пороге и испытующе уставился на нее.

— Никита, кажется, влюблен в вас?

Вика отвернулась, ничего не ответив.

— У вас что-то было?

Вика отчаянно потрясла головой. От чужого участия слезы подступили вплотную и мешали дышать.

— Виктория, ну что вы! Хотите, я с ним поговорю? Как глупо получилось… Я все объясню ему, не расстраивайтесь вы так…

— Вы ничего не понимаете, — пробормотала Вика и поняла, что плачет.

Макс подошел и сел рядом с ней. Наступила его очередь утешать. Он достал из кармана носовой платок и попытался вытереть ей лицо. Вика залилась слезами пуще прежнего. Тогда Макс обхватил ее и прижал к себе. Она быстро промочила ему плечо. Макс терпеливо гладил ее по спине и ждал, когда схлынет основной поток слез. Но Вика разразилась поистине грозовым дождем. Все внутреннее напряжение, в котором она жила последнее время, все сомнения, мучившие ее, все предчувствия — все вылилось в бурный поток слез.

— Вы достойны любви, женщина с секретом! У вас все будет хорошо, вот увидите.

Прислушиваясь к его словам, Вика затихла и отстранилась. Представила, как должна выглядеть в глазах Макса. Старая дева убивается по своему последнему шансу. Вика шмыгнула носом и вытерла лицо полотенцем. Макс поднял двумя пальцами ее подбородок — убедиться, что гроза миновала, — и вдруг наклонился и поцеловал ее. Вика сидела тихо. Она не дернулась, не отпрыгнула, не возмутилась — так неожиданно случилось это. Она лишь невольно замерла, прислушиваясь к себе. Ее рука каким-то образом оказалась у Макса на колене. Он нашел ее пальцы и положил себе на плечо. Вика ощутила под своей ладонью подрагивающие мускулы предплечья. Это были ЧУЖИЕ мускулы. Его рот становился более требовательным. Но это был ЧУЖОЙ рот. Запах дорогого одеколона, ставший запахом его тела, достиг ее носа… Это был ЧУЖОЙ запах!

Вика отстранилась и вскочила.

— Извините, — пробормотала она и заметалась по комнате не хуже Никиты. Схватила сумку, стала шарить в ней, пытаясь что-то найти.

— Я не хотел, Виктория, как-то само получилось… — оправдывался Макс, виновато отслеживая Викин маршрут.

— Мне нужно идти, — затараторила она. — Мне нужно кое-что сделать срочно…

Макс вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Вику уже нельзя было остановить. Решение взорвалось в мозгу ослепительной вспышкой. Боясь передумать, она раскрыла двери шкафа и вывалила на пол свою одежду. Торопливо запихала ее в сумку. Сбросила халат и натянула платье. Мгновение спустя лифт уже увозил ее прочь от Марининой квартиры. Она мчалась к трамвайной остановке как на пожар. Трамвая долго не было, и она села в троллейбус. Троллейбус полз непростительно медленно, и Вика, ругаясь, подгоняла его. В довершение всего сорвало с проводов его длинный ус, посыпались искры. Водительница побежала исправлять положение. Вика, просто не в состоянии ждать, выскочила из троллейбуса и помчалась, ударяя сумкой по коленям. Ее несло как стихию. Как снежную лавину с гор. Она плохо осознавала, что делает, и не желала осознавать. Ворвалась в больницу подобно сквозняку — ее решимость на лице не допустила ни у кого даже мысли остановить стремительную посетительницу. Вика сейчас больше напоминала хирурга, спешащего к послеоперационному больному. Оставив сумку в коридоре, Вика толкнула дверь Марининой палаты. Подруга сидела на кровати и смотрела на дверь. Она будто ждала кого-то. На самом деле ей только что сделали укол, и она все еще держала ватку на сгибе локтя. Вика старалась не смотреть на подругу. Не видеть бледности, синевы под глазами и худой руки, выглядывающей из закатанного рукава халата.

— Прости, Марин, но я не могу! — с разбега выпалила Вика и направила глаза в окно. Там беззаботно плескалась зелень тополей.

— Здравствуй, Вика. Девочки с тобой?

— Нет, их привезет твоя свекровь. Они сегодня уезжают в пансионат. Они здоровы.

Вика с досадой поморщилась — Марина сбивает ее, уводит от цели. И она заговорила торопливо и напористо:

— Я не могу выйти замуж за твоего мужа! Ни при каких обстоятельствах…

Вика почувствовала, что ее слова режут слух. Обстановка палаты делала все земные страсти кукольными. Еще немного, и она собьется, стушуется…

— Я старалась, Марин, я хотела, честно! Я все делала, чтобы полюбить Макса, и я полюбила его.., как брата. Прости меня, я — сволочь! Я обманула тебя — жила у тебя дома, взяла твои деньги, привязалась к твоим детям. Я знаю, что ты хотела мне добра, что я предаю тебя. Но я не могу, это выше моих сил!

Марина молчала и только смотрела на Вику исподлобья. Тогда, стараясь не смотреть в светло-зеленые глаза подруги, Виктория выпалила:

— Я люблю другого!

Не давая Марине опомниться, она развернулась и стремительно шагнула к выходу.

— Никиту? — тихо спросила Марина.

Вика только на миг притормозила. На долю секунды. Но тут же набрала скорость и, на лету схватив свою сумку, помчалась прочь без оглядки. На улице ее накрыл дождь. Когда он приготовился к тому, чтобы пролиться? Прямо над Марининым корпусом висела мутная серая туча. Сразу же Вика увидела девочек и мать Макса и Никиты. Они бежали под дождем туда, где сейчас стояла Вика. Она, подчиняясь все той же неведомой силе, которая гнала ее к больнице, теперь метнулась в сторону и нырнула за корпус. Там она помчалась, не разбирая дороги, боясь, что ее остановят. Вечером она была у себя дома, в родном Первомайске.

* * *

Она еще не вспомнила, что произошло, а назойливое беспокойство уже заставило ее открыть глаза. За окном лил дождь. Вспомнила: Вика. Ах да — Виктория уехала! Влюбилась в Никиту и бросила все. Как она могла так поступить? Как она могла?! Смотреть на кого-то, когда ей в полное пользование предоставлен Макс! Днем и ночью. Каждый день! Нужно было только чуть-чуть постараться! Никому нельзя доверять… А ведь она, Марина, так надеялась на Викторию! Единственная подруга! Марина в деталях представляла жизнь своей семьи без себя. С Викторией. Она даже ревность задавила в зародыше. Не позволила той голову поднять. Взять вот так и все испортить!

Марина двинула ногой одеяло и села.

Конечно, Виктории подавай романтику. Макс, естественно, не романтик, Но ведь Марина не за этим вызвала подругу из Первомайска. Не за романтикой! И та согласилась. Обнадежила. И — бац! Все испортила!

Марина резко поднялась, схватила халат и прошла к раковине. Она чистила зубы и не переставала перемывать косточки подруги. В зеркало Марина смотреть разучилась — ничего утешительного там последнее время не показывали. Но случайно брошенный взгляд заставил ее прервать занятие и посмотреть на себя. В зеркале было что-то не так. Что именно? Бледное, как обычно, отражение. Волосы нужно причесать. Ничего нового. Глупости.

Марина вымыла зубную щетку и отправилась заправлять кровать. Тут внезапно ее пронзило: она злится! Да, да, злится самым банальным образом! Как раньше, до болезни. Марина попыталась вспомнить, когда и на кого злилась последний раз. Не вспомнила.

Но и когда заправляла кровать, и во время завтрака, и потом, на процедурах, Марина не могла побороть агрессивности своего настроения. Ей хотелось излить на кого-нибудь свое возмущение, негодование, свой протест, разрастающийся внутри подобно дрожжевому тесту. Хотя, собственно, что уж она так ополчилась против Виктории? Ее еще можно понять. Если хорошенько разобраться, то во всем виноват Никита. Он всегда был эгоистом. Ему дела нет до чужих планов! Бросил жену ни с того ни с сего, от нечего делать принялся волочиться за Викторией! Вскружил ей голову. Запудрил мозги. Да и сложно ли вскружить голову такой женщине, как Вика?

Вика все еще девушка, вниманием мужчин явно обделена. Да, конечно, Никите ничего не стоило навешать ей лапши на уши. Интриган! Эгоист! Донжуан! Попадись Никита Марине в эту минуту — ему не поздоровилось бы. Никогда прежде Марина не испытывала к брату мужа столь яростных чувств. Нет, это просто возмутительно, негодовала она, лежа под капельницей на жестком диване и глядя сухими глазами в потолок. Какая бесцеремонность! Прийти жить в семью брата! У тебя, милый, есть родители, в конце концов!

Марина прекрасно понимала, что негодованием ничего не поправишь, но остановить себя не могла. Тело Марины Свитовой смирнехонько лежало на диване в чистой палате, 19"7 а душа металась в пространстве, не находя себе места. В конце концов душа заставила подняться тщедушное тело и погнала его вдоль коридора. Проходящий мимо врач с удивлением посмотрел на больную.

Когда вечером пришел Макс, он с трудом отыскал жену — она мерила шагами рекреацию соседнего отделения. Сквозь обычную бледность пробивался незнакомый румянец.

— Что случилось?

Макс с недоверием вглядывался в лицо жены. Она явно чем-то возбуждена. Не может быть, чтобы до нее дошли слухи о его попытке… В семье все предупреждены, а больше никто не знает.

— Ничего! — отчеканила она, сведя брови к переносице. — Ни-че-го! Просто я тут больше не могу! Понял? Не-мо-гу!

— Но…

— Никаких «но»! Ты должен завтра.., нет, сегодня! Сегодня же забрать меня отсюда! Я ясно выражаюсь?

— Ты поругалась с врачом? — предположил Макс, с нарастающим беспокойством следя за нервозностью Марины. Что это? К чему? Почему она такая? Трудно представить ее ругающейся с врачом. Чтобы ругаться, силы нужны. А Марина последнее время ходит как тень.

— Ни с кем я не ругалась! — подчеркнуто спокойно отрезала она. — Я больше не в состоянии находиться в этих стенах ни дня. Ни минуты. Понял?

Марина метнулась мимо него в направлении своего отделения. Макс поспешил за ней. Шелковое кимоно жены трепетало от стремительности движения. Распущенные волосы летели следом за хозяйкой.

— Марин, я думаю, надо прежде поговорить с врачом, — начал было Макс, едва они вошли в палату.

— Что бы он ни сказал — я не останусь!

Щеки Марины теперь уже пылали. Она решительно раскрыла шкаф и стала кидать свои вещи на кровать.

— Для чего я должна торчать здесь? Чтобы умереть? Я могу это сделать и дома!

Макс собрался что-то возразить, но она не дала ему и рта открыть.

— Это невыносимо! Я должна что-то делать! Я хочу видеть людей, деревья! Я хочу потрогать цветы! Если мне суждено умереть, то пусть это случится где угодно, только не здесь!

Макс с нарастающей тревогой следил за действиями жены. Ее движения были стремительны, точны и целенаправленны. В десяток минут уложилась она, чтобы собрать чемодан. Без посторонней помощи! Раньше, даже будучи здоровой, она редко демонстрировала подобные всплески энергии. Больше всего он боялся, что вот сейчас, посередине бурного всплеска, она свернется, как цветок, попавший в огонь, и оставит вместо себя лишь горсть пепла.

Вечером они приехали домой. Макс включил свет в прихожей. Сразу начали бросаться в глаза те мелочи, которые не замечаешь, пока не посмотришь на них чужими глазами, — пыль на полочке в прихожей, галстуки, в спешке оставленные горой на кофейном столике, дверцы шкафа нараспашку. Он ведь не знал, что привезет сегодня Марину домой. И Александра на гастроли укатила — убираться некому. Макс с неловкой, непривычной для него суетливостью бросился устранять погрешности.

Вспомнил, что на кухне не мыта посуда — направился туда, в прихожей споткнулся о Маринин чемодан. Взял чемодан, чтобы отнести в спальню жены, и увидел ее застывшей посреди малой гостиной. Между распахнутыми дверями детской и комнаты Виктории.

О чем она думает? Макс попытался представить и не смог. Марина слишком долго не была дома. Ей нужно время, чтобы заново освоиться.

* * *

В Первомайске ничего не изменилось. Но видимо, от того, что она здесь давно не жила, замечала теперь все несуразности родного города так, как если бы разглядывала его в увеличительное стекло. Общая обшарпанность двухэтажных домишек, когда-то давно выкрашенных в грязно-желтый или, что не намного лучше, в грязно-зеленый цвет, отсутствие урн и убогость скрюченных, покоробленных буйными подростками остановок… Озабоченная угрюмость сожженных дачным солнцем лиц — все это лезло Вике в глаза назойливо и неизбежно. Вика собралась проведать отца. Забравшись в тамбур первого вагона пригородной электрички, сразу поняла, что полчаса в этом виде транспорта покажутся ей вечностью. Электричка была битком. В грязном, заплеванном вагоне сидели измученные жарой и жизнью люди. Затрепанные сумки, видавшие виды бидоны, пластмассовые ведра загромождали проход. Тамбур перегородил велосипед, а у дверей сидели на корточках два наркомана и вяло беседовали «за жизнь».

Вика попыталась пройти через тамбур, но ее остановила женщина, которая уже, видимо, пыталась сделать то же самое:

— Там девочка писает.

Пришлось стоять и ждать, когда неизвестная находчивая девочка сделает свои дела и освободит путь в другой вагон. Когда Вика наконец нашла вагон почище и посвободнее, уже подъезжали. У виадука Вику поджидала бледно-сиреневая иномарка новой жены отца, Валерии. Заметив Вику, Валерия изобразила радушную улыбку и посигналила. Вика махнула в ответ рукой.

Валерия, как всегда, была великолепна: ровную загорелую кожу оттеняли кипенно-белый топик и белые же шорты. Темные очки без оправы с тонкими дужками были усажены поверх волос и усиливали впечатление особой яркости блондинистой прически. Подчеркивали.

— Все о'кей? — поинтересовалась Валерия, когда Вика усаживалась.

Та вспомнила электричку, замученные лица, заплеванный пол и согласилась:

— Да, все о'кей!

— Ну как ты? — спросила Валерия, выруливая с привокзальной площади, и, тут же забыв о своем вопросе, благополучно перешла к беспредметной болтовне.

Вика слушала о преимуществах косметики «Avon», о страничке Мадонны в Интернете, о новом фильтре для воды, который Валерия присмотрела в универмаге и который она советует также приобрести и Вике. Вика медленно перестраивалась от образа жизни своей матери к образу жизни Валерии. Переход был трудным и болезненным.

Неожиданно Валерия притормозила возле полосатого козырька летнего открытого кафе.

— Выпьем соку? — спросила она и, не дожидаясь согласия Виктории, выпорхнула из машины. Вика седьмым чувством уловила, что здесь что-то не то. Не просто так отцова жена привезла ее сюда, а не сразу домой. Интуиция не обманула — едва принесли сок и мороженое, Валерия выпалила:

— Я хочу поговорить о твоем отце!

— Что с ним, он заболел?

На Викин мгновенный неподдельный испуг Валерия только усмехнулась. Тогда Вика как-то сразу успокоилась. Подвинула к себе вазочку с мороженым и кивнула:

— Ну, давай поговорим.

Вика наблюдала за «мачехой» из-под ресниц. С удивлением обнаружила, что Валерия нервничает. Это ни в какие рамки не лезло. Неужели с отцом что-то стряслось?

— Не тяни! — приказала Вика.

— Последнее время.., твой отец, он.., ведет себя непозволительно. Он очень изменился.

— Он тебе изменяет? — предположила Вика.

— Только этого не хватало! — воскликнула Валерия и воткнула ложечку в шарик мороженого. — Типун тебе на язык! Дело в другом.

Вика совсем успокоилась и принялась за мороженое. Три цветных шарика холодного лакомства выглядели весьма аппетитно — розовый, желтый и кофейный.

— Мороженое — пальчики оближешь! — похвалила она и отметила, что Валерия лишь безжалостно ковыряет мороженое, разрушая шарики.

Она даже не вставила свое обычное «Не боишься растолстеть?». Пропустила Викино замечание мимо ушей.

— Если быть более точной, дело вовсе не в отце.

— А в ком же?

— Вика, ты женщина образованная, постарайся меня понять, — лизнула Валерия падчерицу. — Твоя сестра Юля.., у нее просто нет совести!

— Так. Стоп. Ты недовольна Юлькой или отцом? Давай наконец разберемся. Если тебя не затруднит, перейди к фактам.

Валерия коротко взглянула на Викторию.

— Да, конечно. Так вот, отец всегда помогал Юле. И я, заметь, была не против. Ведь это его дочь.

«Как же! — подумала Вика. — Против ты не была… Рассказывай!»

— Сначала он полностью оплатил ее свадьбу. Так? Все взял на себя, даже платье и туфли. Да вдобавок подарок такой отвалил! Стиральную машину «Бош»! У нас такая же. Молодым-то можно было и попроще подобрать. Но я, обрати внимание, это проглотила.

«Не подавилась?» — мысленно спросила Виктория, доедая коричневый шарик.

— Потом он объявил, что станет оплачивать Юлино обучение. Я считаю, что это чересчур! Признаюсь, Вика, на этой почве у нас с отцом возникали скандалы. У нее, в конце концов, муж имеется. На Западе, например, так не принято. Если уж тебе замуж приспичило, то пусть муж и оплачивает все и вся.

— Где мы, а где — Запад? — вздохнула Виктория, приступая к желтому лимонному шарику Валерия помолчала, соображая, как воспринять сие философское замечание. Потом решила пропустить его, не реагируя.

— Я девушка из обеспеченной семьи, Виктория. Ну, ты в курсе. И я с детства привыкла к роскоши.

— Привычка — большое дело, — согласилась Виктория.

— Каждую неделю я посещаю массажистку. Косметический салон. Спорткомплекс с тренажерами.

— Я тоже хожу в спорткомплекс, — не без гордости вставила Вика.

— Тогда ты в курсе, сколько это стоит.

— Я зарабатываю, мне хватает.

Валерия пропустила ее реплику мимо ушей.

— К тому же я не могу отказать себе в сауне и уж тем более в посещении парикмахера, — вещала Валерия. — Ты ведь знаешь, я причесываюсь только «У Алика».

Вика знала — салон «У Алика» располагался как раз напротив кафе, в котором они сидели. Сейчас у крыльца салона аккуратной шеренгой красовались штук шесть иномарок.

— У тебя жесткий график, — бросила Вика и отхлебнула сок. «Ананасовый, — отметила про себя. — Неразбавленный».

Было приятно после грязной электрички сидеть в этом чистеньком месте и гурманить. Валерия Вику не раздражала, скорее, забавляла. Вдруг вспомнила Никиту и попыталась представить, какой бы выглядела Валерия на его снимках. Викину улыбку Валерия не поняла. Она машинально вытерла губы салфеткой.

— Я что — испачкалась?

Вика отрицательно покачала головой, едва сдерживая смех. Валерия не поверила и достала зеркальце. Мороженое в ее вазочке медленно превращалось в кисель.

— Так вот, — убедившись, что с лицом все в порядке, продолжила Валерия, — мы платим за няню для Артурчика, а также домработнице. Или вы думаете, на нас деньги с неба сыплются?

— Как же, дождешься от них, — проворчала Вика по поводу денег. — Неплохо было бы…

Вика отодвинула вазочку, чувствуя, что, пока ее «мачеха» будет изливать душу, она вполне могла бы навернуть еще порцию. Но, хорошо подумав, этот соблазн подавила. Валерия продолжала свою печальную повесть:

— Виктор крутится целыми днями, чтобы обеспечить семью, а Юля…

— Юля — уже не семья, — закончила за нее Вика, приступая к соку. Она попробовала тянуть его через соломинку — не получилось, слишком густой.

— Но это же прошлая семья! — искренне возмутилась Валерия. — Ты не можешь не согласиться со мной! Почему же ваша мама не смогла заставить отца прилично зарабатывать, когда он жил с ней? А теперь, конечно, хорошо на готовенькое налетать!

Последняя фраза сильно покоробила Викторию. Ее благодушие растаяло подобно мороженому в вазочке. Она готова была взорваться. Благо ей было что сказать. Это, в конце концов, спорный вопрос — кто на готовенькое налетел. Но Вика решила пока не менять тона. Она сегодня удачно, по выражению Александры, «пристроилась» к Валерии. Та никак не могла нащупать уязвимое место в Викиной броне, чтобы побольнее ущипнуть. Вика оставалась равнодушной и как бы не хотела въезжать в проблемы новой отцовской жены.

— Отец всегда обожал Юльку, — как бы между прочим бросила Вика и пожала плечиком. — Ничего не поделаешь — младшая.

— Но теперь младший — Артурчик! — возмутилась Валерия. — Юля уже сама мать! У нее сын, слава Богу, бегает уже!

— Замечательный ребенок, — подхватила Вика. — Причем вылитый дед!

Валерия поперхнулась соком и закашлялась. Вика дотянулась и похлопала ее по спине. У Валерии на глаза выступили слезы, она полезла за платком. Увидев свои слезы в зеркальце пудреницы, она решила воспользоваться этим и зашмыгала носом, продолжив разговор уже слезливо-обиженным тоном:

— Конечно, если Юля намеревается разрушить нашу семью, то ее действия логичны. Или она завидует? Вышла замуж за студента, думала — рай и в шалаше, а рая-то нет! Надеется вечно отца доить? Может, он теперь должен и внуку образование оплачивать? Кошмар какой-то!

Насчет «доить» было уже чистейшее хамство. Виктория заподозрила, что с ее лицом что-то происходит. Либо оно краснеет, либо бледнеет. Она изготовилась уже послать свою ровесницу-"мачеху" куда подальше и отправиться на встречу с отцом в автобусе. Но вдруг поймала себя на мысли, что сегодня Валерии трудно разговаривать с ней, Викой. А прежде бывало наоборот. Валерия привыкла к иной старшей дочери отца — апатичной, покладистой, всем сочувствующей. Подушке, в которую можно всплакнуть, а заодно и высморкаться. Валерия тщетно искала прежнюю Вику и не находила. От этого она сбивалась с роли, «забывала слова». Ее партнерша в этой сцене бессовестно халтурила. Партнершей являлась Вика, и она не поддерживала Валерию, никак не включалась в игру. Это оказалось неожиданным для Валерии.

«Я стала другая!» Это открытие настолько потрясло Викторию, что она машинально выпрямила спину и огляделась, ища подтверждения. До блеска вымытое оконное стекло кафе ей это подтверждение услужливо подбросило. Новая стрижка придавала Вике некоторую легкомысленность, а апельсиновый брючный костюмчик добавил в облик необходимую «веселинку». Невозможно надеть апельсиновый костюмчик — и сделать неприступное лицо. Будет выглядеть комично: одно с другим не стыкуется.

Посему Викин ироничный настрой очень даже подходил к общему колориту.

— У тебя маечка трикотажная? — поинтересовалась она как ни в чем не бывало. — Или стрейч?

Валерия похлопала глазами, и когда наконец до нее дошел смысл вопроса, вскочила и уронила стул.

— Поехали! — рявкнула она, на что Вика невозмутимо пожала плечами.

И то дело — поехали. Чего рассиживаться-то? Раньше, до Викиного гувернерства, их разговор выглядел бы примерно так…

Вика. Валерия, расскажи мне все как есть, я обязательно постараюсь помочь.

Валерия. Да уж, надеюсь! Ты ведь не хочешь, чтобы мы с отцом скандалили? Это невыносимо! Он столько денег тратит на твою сестру!

Вика (заискивающе). Видишь ли, Валерия, мама не может им помочь, я тоже… Нам хочется, чтобы Юля выучилась. Конечно, это обременительно для тебя, я понимаю, но, может, ты потерпишь еще немного?..

Валерия (категорично). Я не намерена из-за нее бедствовать! Или даже сокращать расходы! Ты обязана повлиять на нее. Ты — старшая. Иначе я снова устрою отцу скандал. Ты же знаешь, сердце у него не как у молоденького!

Вика (лепечет). Ты только не волнуйся! Я постараюсь все уладить.

И помчалась бы улаживать как миленькая! Вести разговоры с Юлькой, ругаться с матерью, утешать отца… И при этом чувствовала бы себя всем обязанной, второстепенной, даже второсортной.

В своем новом облике Вика не желала быть кому-то обязанной. Не замечая зверского выражения лица Валерии, она без умолку щебетала о занятиях в спорткомплексе, о своих забавных воспитанницах и, наконец, дошла до бабы Лены. На бабе Лене Валерия сломалась — включила музыку на всю громкость. Тогда Виктория, будто бы даже обрадованная такому повороту, принялась подмурлыкивать себе под нос…

…Вечером отец провожал Вику на вокзал. Стояли на перроне в ожидании электрички и, поскольку все вроде было переговорено, не знали, о чем говорить, и только осторожно присматривались друг к другу.

Вике хотелось сказать отцу что-нибудь теплое, она нутром чувствовала, что он нуждается в этом. Но что? Проговорила что-то об Артурчике, но отец перебил ее:

— А ты очень изменилась, Викуша… Случаем, не влюбилась?

Вика смешалась, покраснела, не зная, как реагировать на его вопрос. Отец грустно улыбался, наблюдая ее реакцию. Вику выручила электричка. Экспресс-элктричка в отличие от утренней оказалась комфортабельной, чистой и полупустой. И пока она летела, оставляя позади мелкие станции, вопрос отца назойливо стучал у Вики в ушах: «Случаем, не влюбилась? Случаем, не…»

Даже если так — что толку-то? Ну, останется еще один шрам в душе. И все! Все будет по-прежнему. Вика хоть и объявила всем, что приехала в отпуск, но сама-то прекрасно знала — себя не обманешь. Она вернулась совсем. Чтобы жить дальше со своим заслуженным званием старой девы. Жизнь посмеялась и показала язык. Прощай, чудесная двойная радуга! Здравствуй, Ваня Кудрявцев!

Глава 18

…Она ходила по комнатам и присматривалась к вещам. В собственной спальне, которая последнее время служила приютом Виктории, Марина не находила себе места. Она смотрела на кремовое покрывало, подушки в атласных оборках, тюбики и флаконы на своем туалетном столике и недоумевала: почему? Почему ни на что не отзывается ее душа? Почему все предметы, которыми наполнена ее комната, выглядят реквизитом, в спешке собранным для любительского спектакля? Ничто не трогает ее сердца, ничто не сидит внутри ее. Так, чтобы хотелось потрогать, вдохнуть полузабытый запах, ощутить пьянящее ощущение ВОЗВРАЩЕНИЯ. Она поняла, что смотрит на свою квартиру другими глазами. ОТТУДА. В малой гостиной Марина попыталась посидеть на диване. Гостиная была изысканно декорирована в свое время. Диван, обитый шелком в восточном стиле, греческая ваза, стильная настольная лампа.

Все предметы, находящиеся здесь, выглядели сейчас как напыщенные люди с задранными кверху носами, гордые своей исключительностью, холодные и нерасположенные друг к другу. Марине показалось неуютно здесь. Она со слабой надеждой побрела в детскую. Там, в больнице, она часто прибегала к мыслям о детях как к спасительному эликсиру. Она представляла их очень живо, зримо. В памяти ясно отпечатались их голоса со всеми интонациями, их милые привычки. Но всякий раз, когда Макс привозил девочек к ней, они оказывались не такими, как в ее представлении. Раз от раза они менялись. Их новые словечки, приобретенные без нее, больно задевали. Их всегдашнее соперничество все чаще царапало ее. В памяти все сглаживалось, выглядело более мирным, а негативное — отступало. Сейчас, направляясь в комнату дочерей, она хотела найти опровержение своим прежним подозрениям. Ей хотелось чем-то успокоить душу.

В комнате девочек царил идеальный порядок, чего, по сути, здесь никогда не бывало. Сам этот факт привнес в обстановку некоторую фальшь. Аккуратно застеленные кровати, чистый письменный стол, белый бездумный компьютер, ни соринки на ковре. Марина открыла шкаф. Он был практически пуст. Виктория тщательно собрала девочек в пансионат. А зимние вещи, вероятно, Александра отнесла в чистку. Марина обернулась к полке с игрушками. Но и там царствовал педантичный порядок. Ничего лишнего. Упакованная в коробку Барби с услужливой улыбкой на пластмассовом лице. Шеренга телепузиков с безжизненными глазами роботов. Мурашки побежали по спине. Марина почувствовала себя крайне неуютно. Ее что-то начинало раздражать. То ли идеальный порядок, которого она раньше сама неукоснительно требовала от девочек, то ли что-то еще. Она кинулась к письменному столу и стала выдвигать ящики. Тетрадки, блокноты, пеналы — все было уложено со скрупулезностью чинуши. Марина принялась яростно вытряхивать содержимое ящиков на пол. Она листала тетрадки девчонок, пытаясь найти — что? Да разве она знала? Вероятно, она искала здесь подтверждение своего представления о детях. Она искала между строк их школьных сочинений тоску по ней. Матери. Но… В тетрадках Карины отыскала лишь каракули. Каракули человека, не стремящегося скорее изгрызть весь гранит науки. Тетради Ренаты выглядели немного аккуратнее, но и только. В блокнотах старшей дочери Марина нашла списанные у кого-то бездарные вирши «о любви и дружбе» типа:

Оля — роза, Оля — мак,

Кто не любит, тот дурак.

На целлофановых тетрадных обложках царствовали покемоны. Обнаружив эти существа приклеенными повсюду, Марина окончательно сникла. Сердца ее дочек, судя по всему, безраздельно принадлежат этим электронным тварям. Их слишком много — они практически везде, на всех тетрадях, дневниках и учебниках.

Марина попихала тетради в ящики и закрыла дверцу стола на ключ. Она пару раз краем глаза смотрела этот мультик. Какой кретин додумался подсунуть детям настолько уродливый образ? Сей топорно сработанный шедевр Марина считала верхом безвкусицы и бездуховности. И поди ж ты! Ее дочери буквально тащатся по покемонам! Они рисуют в альбомах не зайца или ежика, а этих уродливых мутантов!

Марина прошлась по комнате, обуреваемая жаждой деятельности. Так и подмывало переставить что-нибудь в комнате, выбросить старые тетради, сменить обои, ковер.., что-то сделать!

Злость, возникшая непонятно откуда, толкала ее на борьбу, вызывала в ней протест, будила ярость и жажду деятельности.

Макс застал жену стоящей на стуле и установленном поверх него посылочном ящике. Она рылась в антресолях.

— Ну зачем ты полезла? Позвала бы меня. Тебе что-то нужно, дорогая?

Макс был сама предупредительность. Марина продолжала свое занятие.

— Где старые игрушки детей?

— Игрушки? — Макс вытаращил на нее глаза. Он стоял в желтом кухонном фартуке, рукава рубашки закатаны по локоть. Видок столь не соответствовал имиджу, что, случись такое раньше, Марина не преминула бы пустить какую-нибудь шутку по этому поводу. Сейчас же она просто не обратила внимания.

— Да, да! Их нормальные игрушки. Желтый медведь, мышь в фартуке, кукла в ползунках, пупсики.

— Пупсики?

Оттого, что он стоит и переспрашивает ее как ненормальную, Марине захотелось взвыть.

— Да! — почти рявкнула она. — Где их старые игрушки? Я что, неясно выражаюсь?

— Ты сама говорила: убрать весь хлам, чтобы не засорял квартиру.

— Убрать хлам?

Марина смотрела на мужа с высоты поставленного на стул посылочного ящика. Все еще не верила.

— Я так сказала? И что?

— Я передал твою просьбу Александре…

Марина пошатнулась. Ей не за что было зацепиться. Большая личная обида возникла в ней как быстро надутый воздушный шар.

Макс метнулся к жене, предвидя ее падение, и поймал на лету. Посылочный ящик грохнулся на пол. Марина оттолкнула мужа и вылетела из комнаты. Она метнулась в большую гостиную. Он — за ней. Шикарно обставленная комната показалась ей гостиничным номером. Равнодушным и безликим.

— Что с тобой? — настиг ее вопрос мужа. — Тебе плохо?

— Плохо! — эхом повторила Марина.

— Вызвать «скорую»?

Она сумела отрицательно качнуть головой. Закусив губу, она едва сдерживала слезы. Если бы кто-нибудь мог понять ее! Если бы сама она была в состоянии себя понять!

— Давай поговорим! — Макс усадил Марину в кресло и накрыл ее ноги пледом. — Объясни мне, что происходит? Я попытаюсь понять.

Марина взглянула в ореховые глаза мужа. Когда-то она любила вот так сидеть и просто смотреть в его глаза. И если они излучали спокойствие, то и ей бывало спокойно. Если в них читалась страсть, она откликалась на их молчаливый призыв. А теперь в них читались беспокойство и вопрос. И Марина не знала, что ответить на этот вопрос.

— Извини, дорогой, я просто устала. Я, пожалуй, лягу. Марина поднялась и отправилась в спальню. Там она попыталась читать, но перипетии чужой жизни не трогали ее. Внутренняя злость, саднящая в ней, как нарыв, не давала ей покоя. Заставляла думать. Будто в больнице для этого не хватило времени. Впрочем, теперь ее мысль текла иначе. Она двигалась неукротимыми толчками, обнажая перед сознанием явления, прежде скрытые завесой воображения. Теперь завеса была безжалостно содрана, и Марина увидела свою жизнь ничем не прикрытой. То, что приносило удовлетворение до болезни, теперь мало радовало. Прежние приоритеты пошатнулись и готовы были рухнуть в любой момент. До Марины вдруг дошло: она ошибалась. Ее долг, ее стремление жить для мужа, для дочерей, для созданного ими круга были лишь иллюзией. У них у всех своя жизнь, и они вовсе не нуждаются, чтобы она растворялась в них, заполняя собой. Ей нужно, ей просто необходимо найти точку опоры внутри себя. Точку, за которую можно зацепить канат своей проклюнувшейся жажды жить, и зацепить накрепко! Карабкаться по этому канату, вцепившись зубами и конечностями.

* * *

Отпуск проходил вполне по-первомайски: каждый день посещение дачи, а именно — сбор малины, клубники и вишни. По мере созревания. Кроме дачи, можно было ходить на речку, что Вика и делала за руку с полуторагодовалым племянником Ромкой. На этом, собственно, развлечения заканчивались. Сегодня, вернувшись с дачи, Вика застала дома сестру Юльку. В прихожей стояла большая Юлькина сумка-чемодан, а в спальне громоздилась гора Ромкиных вещей. Сама Юлька, насупленная, со следами слез на щеках, лежала перед телевизором.

Мать кормила Ромку на кухне манной кашей. Племянник относился к этому делу серьезно — сведя брови к переносице, заглядывал в тарелку: сколько еще там осталось?

— Поругалась со свекровью, собрала вещи и ушла, — шепотом доложила мать Вике. — Сказала, что поживет у нас.

— А Игорь?

— Игоря нет, как видишь. Одна пришла. Одновременно обе увидели в окно, как широкими шага ми в сторону их подъезда движется Юлькин Игорь Мать глубоко вздохнула. Вика поставила чайник на газ.

Потом пили чай и слушали, как ругаются в соседней комнате Юлька с Игорем. Едва бурная ругань переплавилась в равномерное «бу-бу-бу», мать выпустила из кухни Ромку. Когда мать отважилась сама выползти на разведку, в проходной комнате она нашла только внука. Ромка сидел на полу и рвал Викины ноты. Юлька с Игорем оккупировали спальню.

Утром, когда Игорь ушел на работу, а мать повела Ромку на прогулку, Вика принялась гладить белье. Юлька кругами ходила рядом по квартире. Вика прекрасно знала эту манеру своей сестренки. Той наверняка что-то было нужно от Вики, и она не знала, как помягче изложить свою просьбу.

— Сколько комнат у твоих хозяев, Вика? — наконец приступила Юлька, схватив журнал «Крестьянка» и бесцельно листая.

— Пять. — Вика брызнула на пододеяльник водой из стакана и провела утюгом. От белой поверхности поднялось облако пара.

— Живут же люди! — выложила Юлька готовую фразу.

Вика пожала плечами.

— А тут бы хоть одну! Одну-разъединую комнату! Но чтобы — никого. Ты не представляешь, Вика, что такое жить со свекровью! — Нет, почему же? Представляю.

— Ага! По рассказам. А я на собственной шкуре испытала! Сует свой нос во все дырки. Приходит к нам в спальню утром и роется в шкафу. У нас в спальне стоит ее шкаф, и она каждый день приходит туда за своей кофтой! Нет, ну забери ты свою кофту совсем! Я ей так и намекнула. Так знаешь, что она мне ответила?

— Что?

— Что это ее спальня, ее шкаф и ее дом. И что она сама себе хозяйка.

— Может быть, у мамы тебе будет лучше?

Вика развернула пододеяльник и стала гладить другую сторону. Но краем глаза заметила, как Юлька поморщилась при ее словах. Вика вообще многое стала замечать последнее время.

— У мамы… Хорошо тебе рассуждать так, на расстоянии. Мама тоже не сахар. Она постоянно болеет и все время жалуется. Тут не шуми, там музыку не включай.

— А как ты хотела?

— Я хочу жить одна!

— В чем же дело? Снимайте квартиру и живите.

— Ты что, издеваешься? — Юлька наконец отбросила истерзанный журнал. — На какие шиши? Игорь у нас в Первомайске сроду таких денег не заработает, чтобы и жить прилично, и квартиру оплачивать. Ты как с неба свалилась! Хорошо тебе — убежала от всех наших проблем, оставила нас тут одних.

Вика оторвалась от своего занятия и внимательно посмотрела на сестру. Та под Викиным взглядом смешалась. Догадалась, что ляпнула лишнее. Или же ляпнула преждевременно. Вика пожала плечами и сложила пододеяльник. Принялась за свой дачный халат.

Юлька пометалась по комнате, пересела в другое кресло, схватилась за другой журнал, который сразу же отбросила в сторону.

— Мы с Игорем решили уехать работать на Север! — выпалила она и уставилась на сестру. Вика некоторое время молча гладила свой халат, не реагируя на Юлькино признание. Тогда Юлька добавила:

— Зарабатывать на квартиру.

Вика принялась за оборочку и, когда справилась с ней, невозмутимо поинтересовалась:

— А у мамы спросила?

— Ты что! У мамы! Естественно, мама будет против! Она и слушать не захочет. Там же морозы и все такое.

— А ты морозов не боишься?

— Не знаю. Мне нужна квартира. И я поеду с мужем, и мы вместе будем работать. На мою зарплату жить, а его заработок откладывать. Лет за пять мы накопим.

— Ты так говоришь, будто у тебя нет ребенка, — заметила Вика.

Юлька водила пальцем по полировке журнального столика. Туда-сюда.

— Не пачкай стол, я его вчера еле оттерла, — бросила Вика и повесила халат на вешалку.

— Вот-вот, в этом вся и проблема, — вздохнула Юлька.

— Ты вздыхаешь, будто тебе его подкинули.

— Ну давай! Наезжай на меня! Читай мне нотации, что я заделала ребенка до свадьбы! Ты ведь не знаешь, что такое страсть! Влечение к мужчине. Когда теряешь голову! Ты, конечно, можешь тыкать меня носом! Учить! Мало я от мамы наслушалась, так еще и ты туда!

Юлька зашмыгала носом, схватила из стопки глаженого белья кухонное полотенце и вытерла лицо.

— Чего ты от меня хочешь, не пойму? — прямо спросила Вика и принялась гладить Ромкино белье.

Юлька еще некоторое время потерзала полотенце, не зная, с какого боку приступить к изложению задуманного.

— Ты ведь любишь Ромашку? — спросила она самым невинным тоном.

Вика насторожилась.

— Что за вопрос?

— Любишь или нет? — повторила Юлька.

— На такие глупые вопросы не отвечаю. Он мой племянник со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Викино заявление сестру заметно приободрило. Она сложила полотенце вчетверо, положила на спинку кресла и принялась разглаживать его ладонью.

— Понимаешь, если я оставлю его с мамой, ей одной будет трудно. Она часто болеет, у нее давление подскакивает…

— Ты решила оставить полуторагодовалого ребенка на мать?! Ты что, Юлька, свихнулась?

— Ну вот! Я так и знала: ты меня еще не выслушаешь, а выводы уже сделаешь.

— Ну так вразуми меня.

— Ведь ты жила здесь с мамой раньше?

— Ну…

— И работа у тебя была хорошая. Они наверняка тебя с руками оторвут назад.

— К чему ты клонишь, Юлька? Хватит ходить вокруг да около.

— Мама по сменам работает, а ты — нет. У тебя в музыкалке вообще свободный график. Ты можешь расписание составить под себя, как тебе удобнее.

— Если ты забыла, я тебе напомню: я не работаю больше в музыкальной школе. О каком расписании речь? Вообще о чем мы говорим?

— О Ромке. Я бы с радостью доверила его тебе. Своей родной сестре.

— Вот как?

Вика отставила в сторону утюг. Сложила аккуратной стопкой отутюженные вещи племянника. И положила их на журнальный столик перед Юлькой.

— Значит, меня ты, как пешку, взяла и переставила с одного места на другое.

— Нет, а что тебя там держит? — не унималась Юлька. — Что это за работа в тридцать лет: гувернантка? Это унизительно, тебе не кажется?

— Ты так считаешь? А взять на себя воспитание племянника, малого ребенка при живых родителях, это как?

— Это — самоотвержение!

— А ты спросила меня, хочу я самоотвергаться?

— Вика, ну ты же… У тебя же нет своей семьи… Если бы ты была замужем и у тебя было бы положение, как у меня, я бы…

— Что-то не верится. До сих пор все я была должна тебе, а не наоборот.

— Еще вспомни, как нянчила меня и за руку водила в детский сад.

— А почему не вспомнить? Ты из меня кровушки попила…

— Знаешь что? — подскочила Юлька. — Тебя деньги изменили, Виктория! Раньше ты другая была! Раньше тебя о чем ни попросишь, ты — с радостью! А теперь воображаешь! Зарабатывать стала много?

Вика улыбалась, складывая и убирая гладильную доску. Деньги… Знала бы Юлька, ЧТО ее изменило… Да разве это одним словом назовешь? Конечно, виной всему Маринина записка. Кто бы мог подумать…

— Вот что я тебе скажу, сестренка, — начала Вика, открывая шкаф, чтобы разложить белье по полкам. — Твое дело сейчас — растить своего ребенка. Ему нужна мать. У тебя и так нагрузка: ты учишься. А когда подрастет немного, тогда и осуществляй свои планы. Но желательно, не ходи по чужим головам.

— Это по чьим головам я хожу? По вашим с мамой, что ли? Вы обе — одинокие женщины. Да вы радоваться должны, что я вам ребенка доверяю!

— Спасибо за доверие, сестричка. Но я предпочитаю дождаться своих.

— Дождаться? — Юлька расхохоталась. Вышло слегка истерично. — Ты, может, собираешься родить от святого духа? Дождаться! Детей не дожидаются, их заводят! Сначала, если хочешь знать, девственность надо потерять!

Вика закрыла дверцу шкафа и прислонилась к ней спиной. В детстве, когда Юлька подобным образом доводила Вику, дело частенько кончалось дракой. Вика была сильнее, но Юлька оказывалась более ловкой. И еще — Юлька кусалась. Теперь же драться было глупо, а терпеть Юлькино хамство Вика больше не могла. Она вынула из шкафа плечики с сарафаном и прошла в спальню.

— Ты просто ворчливая нудная старая дева! У тебя никогда не будет мужа и тем более — ребенка! — прокричала Юлька в закрытую дверь спальни. И с рыданиями забежала на кухню. Она рыдала громко, чтобы слышали соседи. Она всегда так делала, когда они были маленькими. Чтобы соседи рассказали маме. И Вике бы влетело. Сегодня она делала это по старой привычке. Забыла, наверное, что уже взрослая.

Вика застегнула сарафан и вышла на улицу. Двор был тих и пуст. Только Юлькины рыдания доносились из форточки и разбавляли эту тишину. У Вики не было злости на сестру. В глубине души она жалела Юльку и понимала ее. И все же боль и обида не отпускали. Самое обидное — так это то, что в Юлькиных словах не было клеветы. Все так и есть. Она обречена на одиночество!

Вика вся ушла в свои мысли и поэтому не обратила внимания на звук приближающейся машины. А когда увидела черный помятый «штирлиц», едва поймала свое сердце. Оно сначала подпрыгнуло, потом упало в ноги, а затем лихорадочно запрыгало. Прыжки сердца отзывались во всем Викином существе. Она сумела поймать свое сердце за хвост и посадила на место.

«Что же она — одна такая машина на свете осталась?» — одернула себя Вика. Ответ не понадобился: из «штирлица» вылезла долговязая фигура Никиты. Шнурок вяло вывалился следом за кроссовкой. На животе болталась фотокамера.

— Привет! — Вспышка на миг ослепила глаза.

— Привет… — Вика опустилась на скамеечку.

Кит подошел и сел рядом. Его колени торчали в разные стороны, и правое, само собой, задевало Викино левое. Вика молчала, выравнивая дыхание. На траве под балконом грелся рыжий кот Филька. При появлении машины кот поднялся и вышел на асфальтовую дорожку перед домом. Затем лениво прошествовал мимо. Кит незамедлительно метнул в кота фотокамеру. Филька обернулся на вспышку. Виктория сразу представила, каким он выйдет на снимке: глаза в глаза с объективом, хвост трубой. Хвост и глаза.

— А у вас тут довольно мило.

— Не припомню, чтобы я приглашала тебя в гости.

— А ты никогда и не отличалась особой воспитанностью. Почти две недели пользовалась моим гостеприимством в Живых ключах и даже не пригласила к себе. Но я-то голубых кровей. Не мог не отдать визит.

Кот вернулся, уселся перед Никитой и стал полуприкрытым зеленым глазом наблюдать за пришельцем.

— Продолжения не будет, Филька, — объяснила Виктория коту. — Этот товарищ не снимает тех, кто смотрит в объектив.

Кот отвернулся и гордо прошествовал восвояси.

— Все-то ты про меня знаешь, — заметил Кит.

— Зачем ты приехал?

— Соскучился.

— А я — нет.

— Врешь.

Он накрыл Викину ладонь своей. Вика вздрогнула. По руке цветными огоньками побежало электричество.

— Поехали со мной.

— В качестве кого? Девочки сейчас в пансионате, так что…

— В качестве моей гостьи.

— Варить тебе обед на костре?

— Да. Я стану уходить за мамонтом, а ты будешь поддерживать огонь в очаге.

Близкое присутствие Никиты накрыло Вику с головой. Скамейка поплыла в зелени сирени, как в облаках…

«Ты, случаем, не влюбилась?..»

Трудно совладать с собой, и все-таки Вика держалась молодцом.

— А когда наступит зима…

— А когда наступит зима — ты сама все решишь. А сейчас мы должны быть вместе.

Никита соскочил со скамейки и опустился на корточки перед Викой. Это была его излюбленная поза, которая Вику обезоруживала. Его коленки обозначили треугольник в пространстве, отгородивший Вику от остального мира. Голова Протестанта на уровне ее живота, его глаза — взгляд снизу…

— Собирайся.

— Что, прямо сейчас?

— Еще минута промедления, и я увезу тебя в одном сарафане.

Никита вскочил и потянул за собой Вику. Ей ничего не оставалось, как только подняться со скамейки. Она заметила краем глаза, как таращится в окно кухни Юлька.

— Какая твоя квартира?

— Номер восемь.

Никита расплылся в улыбке. Почему-то это «номер восемь» его так умилило, что он протянул руки к Викиной голове и в следующую же секунду припал губами к ее рту. Вика не видела ничего — ни Юльки в окне, ни сирени под балконом, ни белья на веревке — ничего… Она чувствовала ногами гул внутри земли, мимолетное касание ветра. И — Никиту. Всем существом, с головы до пят. Каждой клеточкой. Полчаса спустя они уже мчались на помятом «Штирлице», оставляя позади Первомайск. Ехали в направлении Живых ключей. Дорога врезалась в желтые поля подсолнечника, словно нож в сливочное масло. Никита орал походную песню, кося глазами на свою добычу. Машину швыряло на колдобинах и кочках. Вика подпрыгивала и, когда ее бросало в сторону водителя, хваталась за рукав его рубашки. Иногда Никита нарочно начинал выделывать вензеля по дороге, и тогда Вика ногтями впивалась ему в загривок.

— Ты решил вытрясти из меня кишки?

— Я изображаю страсть!

— Если это страсть, то я хочу домой, в Первомайск.

Но они уже выехали на асфальтированную полосу, и дорога побежала среди групп деревьев, там и сям устроившихся вдоль дороги среди высокой травы, щедро сдобренной полевыми цветами. Совершенно неожиданно для Вики ее зрение скользнуло по реке. Она мелькнула за деревьями такой насыщенной синевой, что показалась миражом. Но только сначала. А потом они мчались, и река бежала параллельно, и ее синяя поверхность дразнила чистотой цвета.

— Что это за река? — спросила Вика, кивнув за окно.

Кит глянул в ту сторону, куда указывала Виктория, и невозмутимо повел бровью. Что-то плеснулось в его глазах, Вика не разобрала.

— Река?

— Ну да. Я не знала, что в этих краях речка имеется.

— Забыл, как называется.

Никита вдруг остановил машину.

— Искупаемся?

— Да нет, я просто так спросила. Красиво. Синева такая странная…

Но Никита уже выпрыгнул из машины, открыл дверцу с Викиной стороны.

— Пойдем.

Вика вышла. Необъятность просторов, где черная машина казалась букашкой, нахлынула на Вику со всей силой своей первобытной красоты. Казалось, что на несколько километров вокруг нет ни одного человека. Только Виктория и Кит. Что природа в подарок подсунула Вике этот теплый солнечный день, насыщенный тишиной и тонкими ветреными ароматами полевых цветов. И синь реки за деревьями манила к себе. Трава стелилась под ногами и щекотала коленки. Никита потянул Вику за собой, притушив блеск глаз под ресницами. И Вика доверчиво двинулась следом, решив с головой окунуться в этот день сюрпризов. Что бы он ей ни преподнес.

Никита вел ее через траву, меж тонкими фигурами деревьев. Вика прямо перед собой видела его резко очерченный профиль, загорелое плечо. А вот куда он ее ведет, как-то не успела рассмотреть. А потом он и вовсе сказал: закрой глаза. Она не стала спорить — закрыла. Некоторое время шла с закрытыми глазами, держась за руку Никиты.

— Открывай.

Вика открыла глаза. Вокруг нее — впереди, слева, справа, кругом — колыхалось синее море цветов. Высокие стебли растений заканчивались длинными свечками ультрамаринового цвета, устремленными прямо в небо. Длинные синие свечки состояли сплошь из крошечных колокольчиков. Цветов было так много и росли они такой длинной сплошной полосой, что издалека не мудрено было принять их за реку.

— Искупаемся?

Глаза Никиты искрились.

— Обманщик!

Вика забыла про реку, видела только четко очерченные чувственные губы Протестанта. Он бросился в траву, как в воду, и потянул за собой Викторию. Она опустилась рядом на мягкое одеяло растений. Цветы миролюбиво смотрели на пришельцев со своей высоты. Небо казалось чистой накрахмаленной скатертью без единой складочки. Нигде не было даже намека на облака. Поцелуи Никиты рождались и таяли у Виктории на лине. А когда он освободил ее от сарафана и руки мужчины впервые коснулись ее тела, Вика открыла глаза и увидела только чистое небо, незамутненное облаками. И участливые головки цветов.

Неровное дыхание Никиты и стук собственного сердца были мелодией в теме пейзажа. Вика не подозревала в себе подобного запаса нежности. Она гладила мягкими пальцами все острые углы тела Никиты, не уставая путешествовать по изгибам неизведанного ландшафта — чертила ногтями на его спине неоткрытые континенты, как на карте.

Время скользило по синей реке цветов, не задерживаясь в траве. А то, что происходило в гуще растений, было неторопливо и тягуче, как древний ритуал. Время скользнуло мимо, сделав лишь снимок на память в длинной веренице лет…

…Они вернулись к машине, когда на поля ложились прозрачные тени. Шли притихшие и молчаливые. А когда сели в машину, Никита долго еще смотрел на Викторию блестящими глазами, полными горячего шоколада.

— Не смотри, — сказала она и развернула его голову в сторону дороги. — Поехали. Мне не терпится съесть мамонта.

— Насчет костра не обещаю, нас подключили к газовой трубе. А насчет мамонта… Сегодня я буду твоим мамонтом. Можно?

— Ты больно костлявый.

— Зато ты — мягкая…

Кит потянулся к ней всем корпусом. Вика поняла, что они не двинутся с места при таком раскладе.

— А ну поехали! — цыкнула она, и Никита притворно-испуганно включил зажигание.

Когда позади осталась цветочная река, она наконец решилась спросить:

— Как Марина?

— Сама увидишь.

Вика уставилась на Никиту. Тот невозмутимо вел машину.

— Когда увижу?

— Сегодня.

— Ты хочешь сказать, что Марина сейчас в Живых ключах?

— Именно. Кажется, у нее.., ремиссия. Это так называется? Ей стало лучше.

— Почему ты мне сразу не сказал?! — подпрыгнула Вика и нажала на гудок. Машина обиженно взвизгнула. — Как тебя назвать-то, не знаю! Интриган!

— Ага, скажи я тебе, ты бы разве стала задерживаться.., у какой-то там речки?

Он хитро сверкнул глазами.

— Но как же она? Кто с ней? Ведь за ней ухаживать надо?

— Баба Лена носит ей живую воду из ключа. За молоком я хожу. А вообще-то Марина просила привезти тебя. Чтобы ты ей помогла, пока…

— Что?

Вика опешила. А она-то думала…

— Так это значит… Марина тебя попросила приехать за мной, так?

— Да, но…

— Дура. Какая же я дура! Останови машину.

— Вика, ты меня не правильно поняла!

— Останови машину!

Вика не знала, куда пойдет. Волна обиды, стыда, разочарования гнала ее прочь. Она зло шагала по дороге, яростно размахивая руками. Слезы душили ее. Никита ехал за ней следом потихоньку. Вика не могла остановиться. Если бы Никита догнал ее, она расцарапала бы ему лицо. Устроить такое представление! Сыграть с ней такую шутку! А потом заявить, что она нужна просто в качестве сиделки. А цветы, река — это так, по дороге… Совмещение приятного с полезным!

Господи, и когда она перестанет таращиться на мир сквозь розовые очки? Толстая дура!

Ветер сушил ее слезы, едва они проступали на лице.

— Вика, ты мне нужна, — донеслось из машины.

Она остановилась, развернулась и зло посмотрела на Никиту. Глаза у него были виноватые. Но это Вику не растрогало.

— Я всем нужна! Только это и слышу: Вика, сделай для меня то, сделай это. У тебя, дескать, нет ничего своего. Ты всем обязана! Никого не интересует, чего же хочу я! Чего я жду от жизни и о чем мечтаю!

— Вика, я не так сказал. Я просто не умею говорить, ты все перевернула.

— Так! Я но желаю об этом больше разговаривать.

— Если ты не хочешь ехать к Марине…

— Как раз к Марине я и поеду! Я с радостью помогу ей, поскольку она действительно нуждается в помощи. Но тебя, Никита, я больше знать не хочу! Понял?

Они приехали в Живые ключи в сумерках. Молчание разделяло их непроницаемой стеной.

Глава 19

Дом оказался тихим и внимательным. Марине временами чудилось, что сами стены наблюдают за ней, готовясь к преобразованию. «Я ничего не нарушу, — говорила она дому. — Я лишь постараюсь сделать тебя уютным».

Деревянные ступени скрипели, когда она поднималась на верхний этаж. Подъем давался ей с трудом, и на последней ступени она сдавалась — садилась отдыхать. Марина гладила ладонью отшлифованную поверхность перил и смотрела вниз. Подолгу так сидела и присматривалась: потолочная балка, дверь на веранду, окно в кухне…

Она думала о доме. Каким он может быть, если к нему приложить руки? Можно сделать так, а можно — эдак. Вот если окно, ведущее на веранду, завесить тяжелой плотной шторой — в гостиной установится прохладный полумрак. Если же повесить прозрачную белую занавеску, то ветер, проникающий с веранды, станет колыхать ее, навевая покой и легкость. Марине был ближе ветер. Она радовалась, поймав себя на мысли о том, что впервые за долгое время не думает о болезни, о будущем, о муже, о детях. Ее мысли были об отвлеченных вещах. Пробивающуюся невесть откуда энергию она направила на фантазию по поводу полузаброшенного дома. И фантазия с готовностью расправляла крылья. Она подбрасывала Марине все новые идеи, нюансы, подробности. Фантазия обрастала деталями и побуждала к действию. И Марина принялась действовать. Она съездила в город и привезла именно ту полупрозрачную ткань, которую видела в своих фантазиях. Поездка в город далась ей нелегко. И когда на середине лестницы у нее закружилась голова, Марина села на ступеньку и принялась злиться. Марина делала так всякий раз, когда болезнь напоминала о себе.

Марина вспоминала энергию злости, возникшую у нее в день ухода Виктории, и без труда включала в себе знакомый рычаг. На сей раз злилась она на собственную слабость. «Неженка! — ругала она себя. — Хватит прикидываться! Руки-ноги целы, голова на месте. Ишь расселась! Бери себя за шиворот и поднимай!»

И брала, и поднимала, и дотаскивала до кровати, и разрешала поваляться полчасика, не больше. Прийти в себя. А потом — снова за дело. Освобождала веранду от хлама. Ставила стремянку и вешала занавеску. И долго потом любовалась на дело рук своих. Никита предлагал помощь, но Марина старалась не злоупотреблять. Ей хотелось со всем справиться самой. И — справилась. Каждая маленькая победа радовала ее и толкала вперед. Она мечтала обустроить дом к приезду девочек. Дальше она свои мечты не пускала. К последнему разговору с Максом она старалась мысленно не возвращаться. И ей это, можно сказать, удавалось. По крайней мере она почти не думала о муже, отдавшись целиком новому занятию.

Ей стало намного легче, когда она решила расставить все точки над i. И уехать. В тот день она особенно пристально наблюдала за Максом. Она сидела, вязала в гостиной, а он суетился по дому, сновал туда-сюда. Постоянно спрашивал: не нужно ли чего? Его услужливость начинала раздражать. И почему он не едет в свое адвокатское бюро? Зачем изображает заботливого супруга, если все — от начала до конца г-фальшь? Видимость семьи. Можно подумать, он действительно озабочен ее состоянием. Хоть бы уж он занялся чем-нибудь. Раньше часами просиживал за компьютером, не замечая никого и ничего вокруг. Не, желал знать о своей жене ни на грамм больше того, что она для него придумала. Ее интересы, внутренняя жизнь давно были за пределами их отношений. Трещина выросла до размеров пропасти. Ее увлечение восточной философией, историей, религией, ее любимое чрт-искусство — все было настолько неинтересно мужу, что он начинал откровенно зевать и перебивал ее, едва она пыталась заговорить об этом. Он ничего не желал знать о ней.

Макса устраивал существующий порядок вещей, и он никоим образом не хотел его нарушить. Из создавшейся картины Марина смогла сделать один вывод: она неинтересна мужу. Они чужие. И она замкнулась, предоставив Макса самому себе. Нет, внешне она оставалась прежней. Она все так же провожала его на работу по утрам, устраивала его приемы, бывала с ним на банкетах и вечерах у знакомых. Но больше уже никогда не приглашала к себе в душу. Дверца захлопнулась. Довольно долго Марина без труда терпела такой расклад. Тем более Макс, похоже, ничего не замечал. Теперь же, после больницы, после того непредвиденного взрыва злости, Марина едва сдерживала себя, чтобы не нахамить Максу. Но тот по-прежнему ничего не замечал. Или не хотел? Когда в очередной раз он возник перед ней с подносом в руках и предложил выпить горячего молока, Марина не выдержала.

— Я так больше не могу! — вскипела она. — Ты обращаешься со мной, как с парализованной старухой! Это невыносимо!

— Но ты.., я только хотел… Не стоит так нервничать. Если хочешь, я уйду.

— Нет, это я уйду! Мне невыносимо в этой квартире! Здесь нет мне места!

Макс озадаченно взирал на жену. Кто знает, может, у нее стресс от лекарств? Депрессия?

Марина угадала его мысли.

— Не смей смотреть на меня, как на ненормальную! Меня тошнит от твоей неискренней заботы! Тебе всегда было наплевать на меня! На мои мысли, увлечения, пристрастия. Ты был занят собой. С чего такие перемены? В честь какого праздника ты взялся разыгрывать заботливого супруга?

Макс молчал. Его «несопротивление» подлило масла в огонь.

— Знаешь, я решила.., я думаю, нам надо разойтись.

— Марина, о чем ты говоришь? Как тебе в голову такое могло прийти? — наконец ожил Макс. — Мы всегда были образцовой семьей.

— Вот! Именно! Мне надоело быть образцом! Я хочу быть собой! Собой!

— Кто тебе мешает, Мариночка? Разве я заставляю тебя делать что-то противоестественное? Изображать кого-то? Ты всегда была собой.

— Я двенадцать лет живу чужой жизнью. Оглядываюсь на твоих приятелей, твоих клиентов. Я одеваюсь так, как у вас принято, ем то, что считается вкусным в вашем обществе, говорю банальности, которые хотят от меня услышать. Надоело.

— Марина, ты больна.

— Ну и что? Что это меняет, Максик? Я должна умереть? Тихо и скорбно, как принято в нашем милом кружке?

Макс оторопело наблюдал за женой. Нужно было почаще консультироваться у профессора. Почему ему никто не посоветовал подключить психиатра? Что происходит с женой, в конце концов? Это невроз? Психоз?

Между тем Марина улеглась на диване и сложила руки на груди, изображая покойника.

— Вот так вот чинненько лягу и смирно помру. А вы все так же чинно пошмыгаете носами и скажете, какая я была примерная жена и отличная хозяйка.

— Марина, не шути так…

Если бы Марина была чуть повнимательнее в тот момент, то она непременно заметила бы, как желваки заходили по скулам мужа. Но ее слепила непонятная ярость и подстегивало раздражение.

— Я не желаю чинно умирать! — почти кричала она. — Я хочу жить! Сколько бы мне ни осталось! Хочу быть собой, черт возьми! Танцевать на шумной непрестижной вечеринке, грызть чипсы и плевать семечки, жевать жвачку и гонять на велосипеде! Пусть я умру в подъезде, в автобусе, в метро — мне наплевать! Эта карга еще за мной побегает!

Макс внимательно следил за женой. Он почти не слышал, ЧТО она говорит. Видел лишь искаженное страданием родное лицо. Макс любил и жалел жену, он сердцем чувствовал ее боль, но понять не мог. Такой он ее не знал.

Бурный всплеск эмоций не на шутку напугал его. Вызвать «скорую»? А вызывают ли «скорую» по поводу истерик? И что ей станут делать? Успокаивающий укол? Врач предупредил, что любые препараты нужно согласовывать лично с ним.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — спокойно проговорил Макс, опускаясь в кресло. — Я постараюсь тебе помочь.

— Я хочу остаться одна. Пока не вернутся девочки, я хочу жить одна.

Макс решил не перечить. Нужно дать ей выговориться. Пусть говорит что угодно. А завтра он разыщет профессора и проконсультируется.

— Ты хочешь остаться одна — здесь?

В общем-то идея Марины показалась ему не такой уж и страшной. Квартира хорошо обустроена. Марине будет удобно.

— Нет, здесь я не останусь.

Макс сцепил руки в единый кулак. Спокойствие. Он понял, что испугался.

— Почему? Я мог бы пожить у родителей, если ты…

— Нет. Здесь я не хочу. Здесь все мне напоминает о прошлой жизни. О собственных ошибках. Не хочу.

Макс почувствовал, как начинает гореть лицо. Он лихорадочно соображал.

— Ты хочешь, чтобы я снял тебе квартиру?

— Ты не понял, Макс. Я хочу с тобой развестись. Естественно, нам придется делить имущество. У нас есть эта квартира и часть дома в деревне. Пожалуй, я согласна на часть дедова дома.

Наконец Макс не выдержал.

— Да вы что, с ума все посходили? — вскипел он. — Один жену бросил, уехал в берлогу, оказывается, это заразно? Теперь моя жена выбрасывает аналогичный финт. Дурдом на выезде!

— Что особенного? Я всегда хотела жить на природе и.., творить…

— Тво.., что? — Макс вытаращил на жену глаза. — Что ты собралась делать.., на природе?

— Что-нибудь своими руками. Рисовать, например.

— Рисовать? А ты когда-нибудь пробовала рисовать? Ты кисточку в руки брала?

— Вот и попробую.

Марина лежала на диване и щурилась с какой-то странной снисходительной улыбкой. Его гнев, похоже, успокоил ее, и она забавлялась его замешательством. Макс встал и заходил по большой гостиной. Теперь его беспокоила мысль: нарочно она его дразнит или непроизвольно? Неужели она это все всерьез? Могла и нарочно, в отместку за его измены. Похоже, она догадывалась о них. А кто виноват в том, что он изменял? Кто? Раньше у них все было хорошо. Он Марину буквально на руках носил. Попросила бы луну с неба — достал бы. Таскался с ней по филармониям, хотя всегда предпочитал футбол. И приемы эти светские терпеть не мог, а терпел, потому что Марина считала, что он должен поддерживать имидж. А потом почувствовал ее охлаждение. Когда это произошло? Черт его знает, упустил. Завела она себе кого, что ли? Конечно, Макс запросто мог вычислить, кто занимает мысли его жены. Мог. Но не стал. В конце концов, это унизительно. Потом как-то по радио стихи хорошие услышал. Про ревность. Дескать, пусти сомнения в душу, и они там поселятся. И каждая мелочь станет подтверждением ревности. Вроде у Марины никого не было. Или она хорошо скрывала? Это «или», видимо, прочно обосновалось у него в душе. Оно потихоньку расчищало там себе теплое место. И вероятно, тогда, чтобы не унижать себя придирками, стал заводить интрижки на стороне — подстраховался. Когда-то давно, еще до свадьбы, они с Мариной говорили о своем отношении к изменам. Он тогда был уверен, что их с женой этот вопрос не коснется, и потому рассуждал на предложенную тему с холодной головой. Он тогда, помнится, выдвинул такую концепцию: если это случится, что не исключено, то пусть это произойдет так, чтобы он не знал. Марину такая концепция устроила, и она подтвердила: да, она тоже не хотела бы знать об изменах мужа. Никаких признаний в порыве откровения. Когда же дело коснулось реальности, Макс доходил до белого каления, мучаясь ревностью и неизвестностью. Марина явно охладела к нему. Но кто соперник? Иногда ему казалось, что лучше бы она прямо объявила, что изменяет ему. Однако в минуты, когда ему начинало казаться, что она именно об этом хочет завести речь, он резко обрывал ее на полуслове и уходил от разговора, сославшись на дела. Сам потом ненавидел себя за трусость. Отчуждение росло. Макс изменял Марине, не особенно стараясь скрывать свои приключения. Мстил. Надеясь, что это ее остановит, напугает. Вернет. Когда она заболела, он даже поначалу несколько успокоился: вот теперь она поймет, что нужна только ему. Он окружит ее заботой, любовью, вниманием. Он станет выполнять любой ее каприз. Она вернется домой другой.

Поймет, что, кроме него, ей никто не нужен. И все будет как раньше Когда Максу объявили, что надежды на выздоровление Марины нет все рухнуло. Она отобрала у него шанс. Жизнь потеряла всякий смысл. Но его зачем-то вытолкнуло из смерти в жизнь. Вот теперь, меряя шагами гостиную, он недоумевал: зачем же? Чтобы слушать этот бред? А может.., может, у нее действительно есть другой?

Он круто затормозил посреди комнаты.

— Марин, у тебя есть другой мужчина?

Марина взглянула на мужа в полном недоумении.

— Хороший вопрос на смертном одре, — усмехнулась она.

Макс судорожно сглотнул. Ему было не до смеха, и Марина это поняла.

— Нет, Максик, у меня никого нет. И никогда не было. Сейчас меня волнует в общем-то не это. Как жаль, что ты так мало меня знаешь…

— Ну тогда расскажи мне о себе. — Макс подавил готовый вырваться вздох облегчения. — Я готов слушать тебя хоть всю ночь.

Марина зевнула:

— Ты знаешь, я спать хочу. Поздно.

Марина стащила плед со спинки дивана, укрылась им и свернулась клубком. Макс хорошо помнил эту ее привычку — свернуться клубком. Марина положила под щеку гобеленовую «думку» и закрыла глаза. Длинная челка упала на нос и вздрагивала от дуновения. Макс невольно потянулся и убрал волосы. Марина вздохнула и повернулась к нему спиной. Он взял поднос с остывшим молоком и отправился на кухню.

— Оставь мне, пожалуйста, ключи от дедова дома, я завтра поеду в деревню, — донеслось ему вслед.

Укладываясь спать в кабинете, Макс еще надеялся, что утром жена передумает. Ну, погода будет другая, другое настроение. Но он ошибся. Она действительно довольно быстро собралась и даже не разрешила проводить себя.

Здесь, в деревне, Маринино беспокойство осело, уступило место робкой радости. Она вдруг обнаружила источник радости в простых и, казалось бы, скучных вещах — высаживании ростка в цветочный горшок, прогулке в поле без особой цели, болтовне с соседкой, выпалывании грядок. Когда Марина ходила в лес за какой-нибудь необходимой ей корягой, подсолнухи, казалось, поворачивали ей навстречу свои круглые головки. Марина смеялась им в лица и подмигивала: живу, как видите! И ей чудилось, что все живое вокруг разделяет ее ликование, ее радость от простых и понятных вещей, и это лишь усиливало ее радость и ее ликование. А стоя на поляне у леса и созерцая сверху мелкие домики деревни, Марине хотелось бежать вниз, чувствуя ветер. Она иногда не могла удержаться и впрямь проделывала этот финт. Потом лежала в высокой траве, глядя в небо. Неясные волнующие образы бродили вокруг нее в такие минуты. Она не пускала в себя воспоминания о детстве — они горчили, а также и мечты о будущем — они были неясны. Но смутные художественные образы были допускаемы в Маринину голову без препятствий.

Там они, цепляясь друг за друга, складывались, рассыпались, рождая идеи, которые позже, возвратясь в дом, она воплощала на бумаге.

— Господи, как хорошо! — вскрикивала она иногда, окинув взглядом все вокруг — траву, деревья, ветки сосен, золотистую кору, стога вдалеке. — Как хорошо! Я живу, дышу, я вижу это! Как я раньше могла не замечать?

И пугалась собственной сентиментальности. Марина срочно искала себе какое-нибудь дело, конкретное занятие. Например, как муравей, тащила в дом объемную замысловатую корягу, затем шлифовала ее, пропитывала морилкой, покрывала лаком. Постепенно дом преображался, поддаваясь настойчивым усилиям хозяйки.

* * *

Половина дома, принадлежащая Никите, была погружена во тьму, лишь свет от лампочки над крыльцом пробивался сквозь густую зелень черемухи. Никита донес сумки до крыльца, принадлежащего Максу, и сразу ушел к себе. Вика вступила в дом, как космонавт ступает на грунт незнакомой планеты. Здесь, на половине Макса, пахло ремонтом. Везде царили следы бурной деятельности. Сейчас эта часть дома была примерно в том состоянии, в котором находилась половина Никиты, когда Вика жила там с детьми. Но в отличие от голого пространства той части, где жил Никита, пространство Макса приобретало иные черты. Здесь сквозь хлам ремонта пробивался образ будущего жилища, и Вика не могла понять — что же ее так взволновало с самого начала?

Марины не было видно, и Вика двинулась по дому самостоятельно: недоверчиво, но не без любопытства. Гостиную от веранды отделяла белая прозрачная занавеска. Она колыхалась от дуновения ветра и казалась сотканной из тумана. Потолочная балка, выступающая, как и на половине Никиты, здесь была несвободна. Ее обнимали немыслимо изогнутые коряги, отполированные местами до блеска. Приглядевшись, Вика угадала в одной из коряг обезьяну. В другой — змею. Эти детали сказали Вике многое.

И белая прозрачная занавеска без рисунка, и коряги на потолке служили фоном для будущей картины. Дом словно застыл в ожидании. Кухня встретила гостью пучками трав по стенам и льняной скатертью на столе. На полках — глиняная посуда. Белый кувшин и бочонок с крышкой. Керамические емкости для продуктов. Замысловатые бутылочки с фигурными крышечками. Старые табуретки, выкрашенные явно недавно в озорной лимонный цвет, по ровному полю которого тут и там разбросаны наливные белые лица ромашек и синие — васильков. Надо всем этим витает сладко-терпкий аромат тимьяна и гвоздики. Вика опустилась на одну из табуреток, зачарованная обаянием кухни. Помещение дышало, веяло живым и теплым. Вика поднялась, когда услышала шаги на лестнице. Предстоящая встреча с подругой немного пугала ее.

Марина вошла в кухню с чашкой в руке.

— Привет. Приехали? Я совсем не слышала машины.

— Привет.

Виктория во все глаза смотрела на подругу. На первый взгляд та почти не изменилась со времени их последней встречи. Оставалась такой же худой и бледной, как в больнице. А с волосами, собранными в хвостик, в футболке, болтающейся на ней как на вешалке, Марина и вовсе смотрелась подростком. Но в глаза, некогда почти потухшие, вернулась зелень. Зелень травы, умытой утренней росой, зелень первой майской листвы и недозрелого яблока. И, подсвеченная приглушенным внутренним светом, эта зелень говорила сама за себя.

— Хорошо выглядишь, — проронила Вика.

— Надеюсь, ты мое приглашение не сочла за назойливость? Небось думаешь — вот привязалась со своими просьбами!

— Ничего я такого не думаю. В Первомайске сейчас довольно скучно, здесь мне нравится.

— Мне тоже.

Марина включила электрический чайник и достала чашки — Поройся в шкафчике, там были какие-то продукты, — предложила Марина.

Вика догадалась, что Марина быстро устает. Что там говорить — скелет скелетом. Похоже, подругу держали отнюдь не физические силы. Ею двигал этот зеленый огонь в глазах. Идея. Дух.

Вика послушно порылась в шкафчике и извлекла оттуда коробку с печеньем, сыр и несколько вареных яиц. На подоконнике стояла миска с огурцами и редиской.

— Никиту позвать? — мельком поинтересовалась Марина, снимая шкурку с огурца.

Вика пожала плечами.

— Поссорились? — догадалась Марина, и Вика поняла, что расспросов не последует.

Марина сразу перевела разговор на Викину родню. Они немного поболтали о Юльке, Валерии и отце. Марина с интересом слушала первомайские новости. Они даже посмеялись немного над общими знакомыми. Вика поинтересовалась, как дела у Макса. На что получила ответ, который ее, мягко говоря, ошарашил.

— У Макса все в порядке. Мы разводимся.

— Что? — Вика не донесла до рта бутерброд. Вернула на тарелку.

Марина спокойно мазала маслом кусок хлеба.

— Я решила, что так будет лучше.

— Что значит — ты решила? Он что.., изменяет тебе? — «догадалась» Вика, вспомнив некоторые эпизоды. — У него.., кто-то есть?

Марина откусила хлеб с маслом, пожевала. Потом пожала плечами:

— У него? Не знаю. Может быть.

— Так, значит, дело не в этом?

Марина отрицательно повертела головой. Виктория наблюдала за подругой с нарастающим беспокойством.

— Тогда я не понимаю. Давно ли ты убеждала меня, что у вас счастливая семья?

— Убедила?

— Ну… — Виктория окончательно растерялась. Совершенно очевидно, что Марина не шутит.

— Викуша, ты так удивлена, будто мы с Максом — первая пара, что решила развестись. Каждая третья семья разводится сегодня. Не распускай слюни!

Марина поднялась и поставила чашки в раковину.

— Ушам своим не верю, — пробормотала Виктория.

— Пошли, я покажу тебе твою комнату.

Марина отвела Виктории спальню рядом с балконом. Здесь стояли железная кровать с панцирной сеткой и деревянный некрашеный сундук. Полотняный коврик на полу служил соединительной деталью между кроватью и сундуком. Больше в комнате ничего не было.

— Мне здесь нравится, — одобрила Виктория.

— Вот и славно. Располагайся.

И Марина ушла. Вика слышала, как она ходит за стеной, что-то негромко напевая. Марина разводится с Максом! Это ни в какие рамки не вмещается. Вика пыталась осмыслить факт. Но осмыслению он поддавался с трудом. Конечно, в их жизни было все не так гладко, как поначалу пыталась изобразить Марина. И Виктория об этом догадывалась. Но чтобы вот так, едва выбравшись из больницы, кинуться в развод? Для этого силы нужны. Энергия. А может… Может, идея развода — это как раз и есть ее новый двигатель? Вика нашла Марину в соседней комнате. Там, кроме старого дивана, обитого новой тканью, имелись лишь крутящийся стул и длинная, во всю стену, полка. Собственно, даже не полка, а самодельный стол. Полка-стол длиной в стену. Если бы Вика не знала, чья это комната, она бы решила, что перед ней стол загруженного работой художника. В свете прикрученной к полке лампы громоздились листы бумаги, свитки ватмана, линейки. В стакане торчали отточенные карандаши. Кругом валялись цветные маркеры. С горизонтально натянутой лески, прикрепленные цветными скрепками, свисали листки с замысловатыми чертежами.

— Чем ты тут занимаешься?

Марина подняла голову от бумаг.

— Возможно — ерундой. А возможно — осуществляю свою мечту.

Вика вошла и села на диван. Марина развернулась в ее сторону.

— Хочу заняться дизайном интерьера.

— Этого дома?

— И этого дома в частности. И.., вообще.

Вика всматривалась в подругу, пытаясь докопаться: то, что говорит Марина, можно воспринимать как заявление здорового человека? Или же этот бред — следствие болезни?

— Ты.., серьезно?

— А что? Ты что-то имеешь против?

— Нет, я в том смысле… Честно говоря, в твоей городской квартире.., там.., как-то не заметно новаторских идей по интерьеру. Нет, там, конечно, все здорово, но как бы…

— Как бы не мое, — закончила за нее Марина.

Вика кивнула.

— Вот именно. Я долго подстраивалась под стандарт. Теперь я намерена выпустить джинна из бутылки.

— Выпустить кого, прости?

— Себя. Я как джинн триста лет сидела в бутылке, закупоренная пробкой и залитая сургучом. Надоело, я хочу жить, Вика! Не оглядываясь ни на кого. Исполнять свои желания. А у меня их, как оказалось, достаточно. И не хлопай на меня ресницами. Я в своем уме. Макса больше обманывать не хочу, пусть живет по-своему.

— Извини, Марина, но мне кажется, ты не до конца себе все представляешь… А твои девочки? Как ты им все преподнесешь?

— Я сделаю все, чтобы девочки не пострадали. Мы объясним им, что лучше жить в деревне, поскольку здесь воздух и все такое. Я ведь не собираюсь препятствовать их встречам с отцом.

— Ты собираешься жить здесь?

— Вот именно!

Глаза Марина отчаянно сверкали зеленью. Эта зелень выдавала в ней ту самую Марину, которую помнила с детства Виктория.

— Как ты себя чувствуешь? — на всякий случай спросила Виктория.

— Отлично, — кивнула Марина и вернулась к своим чертежам.

Чика отправилась к себе. Легла на кровать под прохладные простыни. Долго ворочалась, укладывая мысли, а когда в открытую форточку потянуло дымом, Вика села на кровати и уставилась в синий проем окна. Кит курил на балконе, и струйка дыма безмолвным приветом вползала в комнату. Никиту не было видно, но он находился совсем рядом. Вика это остро чувствовала. Вместе с дымом вполз его запах. Вика прикрыла форточку, но это помогло мало. То, что случилось днем, среди синих цветов, навязчиво окутывало ее, обступало, дотрагивалось, будоражило. Она не знала, что с этим делать. Куда себя деть. Свое тело, подключенное к электросети. Свои мысли.

Вика смотрела в окно. Звезды были рядом. И Кит был рядом, за стеной. И по балкону она могла бы запросто пройти к нему хоть сейчас. Но разве она это сделает? Так же невозможно, как дотронуться до звезд…

Проснулась Виктория непривычно рано. Спустилась в сад. Ноги быстро промокли от росы, подол сарафана — тоже. Она решила набрать ягод на компот и двинулась в сторону малинника, но тут же остановилась. В малиннике что-то шевелилось и ворчало. Собака? Вика стояла как вкопанная, пока из зарослей не возникла обвязанная платком голова бабы Лены.

— И где тебя носит, говорю? Будто дома у тебя нету!

Вика запросто отнесла бы реплику к себе, не знай она привычки сторожихи разговаривать с собой.

— Сидел бы дома, хоть словом где перекинулись. А так…

— Здравствуй, баба Лена!

Старуха обернулась на голос и разулыбалась беззубым ртом.

— Приехала, касатка? Соскучилась?

— Да. А ты кого потеряла тут, баба Лена?

— Я-то? А кого тут и терять-то? Малину полю. Заросла вовси. Я теперича у хозяев в саду. Сторожить пока не надоти. Микитка сказал: ковыряйся в саду. Сторожить пока не надо. А хозяйка встала уже?

— Марина? Нет еще, спит.

— Я ей, касатке, живой воды ношу.

— Из ключа?

— Из него. Пойду сейчас.

— Баб Лен, возьми меня с собой!

— Ну так пошли. Вон бидонти.

Она вытащила из крапивы желтый эмалированный бидончик и побрела по дорожке, шаркая калошами. Вышли за деревню, спустились к реке и некоторое время шли вдоль берега, заросшего травой. Наконец баба Лена остановилась и, кряхтя, опустилась на колени. Вика подошла блюке и увидела, как у берега в одном месте вода бурлит, словно закипая. Прямо из глубины выбивался наружу крошечный фонтанчик. Баба Лена опустила в воду бидон. Вика приняла у нее уже наполненный. Бабка наклонилась и плеснула в лицо себе несколько пригоршней воды.

— Обмойся. Всю хворь сымет. И сглаз.

Вика послушно заняла место бабы Лены. Вода в ключе оказалась ледяной. От холода заломило в висках.

— Тебе сколько годков? — спросила старуха, когда шли обратно.

— Тридцать.

— А чего не рожала?

Вика пожала плечами, хотя бабка шла впереди и ее движений видеть не могла.

— Мужика подходящего не было?

— Не было, — согласилась Вика. — У нас наркоманы одни да пьяницы в городе.

— Вот и дело-то. А моя Валька нарожала. Мужьев у ней было три. Или четыре? Памяти вовсе, не стало. Жалко детей-то А ты рожай. Ты баба справная.

— Ладно, баб Лен. — Вика улыбнулась. — А кого это ты сегодня ругала?

— А? Седни? Дедушку свово и ругала. Давно дома не был. Куды, говорю, тебя черти носят, окаянного? И чевой-то тебе дома-ти не сидится? Али родные стены не в милость?

В голосе бабы Лены скользнула слезливая нота, а вскоре старуха и совсем запричитала, как по покойнику. Вика пожалела, что спросила. Когда подходили к деревне, Вика издалека заметила высокую фигуру, маячившую среди подсолнухов. Сердце прыгнуло и нехотя вернулось на место. Кит наверняка узрел, куда они пошли с бабой Леной, и решил перехватить ее на обратном пути. Чтобы переговорить обо всем на нейтральной территории.

Бабка Ленка тоже заметила засаду. Сделав ладонь козырьком, зорко всмотрелась в подсолнухи.

— Максимушка приехал.

— Макс?

Теперь уже Вика и сама видела, что это не Никита. У него не было привычки бродить по деревне в пиджаке. Конечно, братья были похожи, и с такого расстояния не мудрено ошибиться. И все же тень досады скользнула в Викином сознании. Скользнула и унеслась. Сменилась удивлением. Похоже, Макс поджидает ее, Вику. Причем не светится особо-то на деревенской улице. Вон и машина его. За плакучей ивой совсем не видно.

— Давай бидончик. Я воду хозяйке отнесу. А ты ступай, говори с хозяином.

Баба Лена пошаркала по улице, а Вика подошла к Максу. То, что сразу бросилось в глаза, так это Максов взгляд. Он изменился. Изменился до такой степени, что Вика даже испугалась. Там не было в помине прежней уверенности, насмешливости, некоторого снобизма, присущего Максу. Вика не поняла — что там, у Макса в глазах?

— Здравствуйте, Вика. А я вас жду.

— Здравствуйте, я это поняла.

— Мы можем поговорить.., где-нибудь?

Он оглянулся вокруг несколько беспомощно, словно кругом были улицы незнакомого города. Нет, пожалуй, в городе он сориентировался бы побыстрее. Там бы он без труда отыскал место для разговора.

— Идемте.

Вика привела Макса на склон, откуда хорошо просматривалась деревня. Вверху за их спинами вырастал сосновый лес, а вокруг открывали мордочки ромашки.

— Я очень рад, Вика, что вы приехали.

— Да? А я, честно говоря, не понимаю, зачем я здесь. Марине я как бы и не слишком нужна, она вся в новых идеях…

Она чуть не продолжила: «А Никита…» — но вовремя остановилась. Еще не хватало жаловаться Максу на Никиту. Совсем уж…

— Да? Вы уже говорили с ней? Вы заметили?

— Заметила ли я, что моя подруга изменилась? Да это бросается в глаза! Впрочем, я ее такой когда-то знала. Но представляю, что значит ее превращение для вас.

— Марина рассказала мне, что вы дружили, что… Впрочем, это не важно. Я хотел спросить вас. Я ничего не понимаю, Виктория. Все было так хорошо. Ну, до Марининой болезни. И вот…

— Все было хорошо? — Вика искоса глянула Максу в лицо. — Что вы имеете в виду?

— Меня устраивала наша жизнь с Мариной. Я никогда ей ни в чем не препятствовал. Не давил на нее, не изводил ревностью. Ни в чем не отказывал. Откуда эта неприязнь? Ведь Марина была между жизнью и смертью. Я пережил такое мгновение, я, кажется, рассказывал вам? Из этого опыта вынес вывод: надо дорожить близкими людьми. Даже на брата по-другому стал смотреть. А Марина… Она сделала противоположный вывод. Не хочет меня больше видеть. Почему?

Макс вглядывался в Вику своими ореховыми глазами, в которых теплилась надежда. Еще недавно, в квартире Макса, когда она застала его пьяным за разглядыванием семейного альбома, она была готова высказать ему в лицо всю обиду за Марину, за ее нереализованные мечты, за то, что он так и не понял свою жену и не пытался понять. И не догадывался столько лет, что жил с тенью настоящей Марины. Эх, как Вика была зла на него тогда! А теперь его поверженная спина среди ромашек вызывала у нее сострадание.

— Я думаю, дело не в вас, Макс. Дело в ней самой.

— Что значит — в ней? Она сказала, что не хочет жить со мной больше! Вы думаете.., это — следствие ее болезни?

Вика дотянулась и сорвала ромашку. Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет… А если Марина и действительно напрочь разлюбила Макса? Если он вызывает у нее отвращение? А если она вообще любит другого? Кто ее знает?

— Но ведь Марина чем-то мотивировала.., свое решение?

— Ничем не мотивировала. Сказала, что мы друг другу не подходим. Вы знаете, Вика, мы жили как все. Я никогда не задумывался, что значит для меня жена, пока почти не потерял ее. Мне никто не нужен, кроме нее, пусть только она будет жива. И вот теперь, когда она вышла из больницы, я не могу даже обнять ее! Я не могу заботиться о ней. Вы меня понимаете? Она отвергает любое проявление заботы. Сама руководит ремонтом, приказала мне даже нос не показывать в деревне. Как привидение хожу кругами. Она ведь слабая еще, а здесь совсем одна. Я просил Никиту, чтобы он вас привез. Хотел уж сам за вами ехать…

— Ах, так это вы просили Никиту!

Одно другого не легче. Валят с больной головы на здоровую. А она-то слюни распустила и уши развесила: «Я соскучился…» Да, Протестант тут выдержал настоящую осаду, прежде чем собрался за ней. Дура! Получай, так тебе и надо.

— Вам не хотелось ехать? Вам это в тягость? — спросил Макс, по-своему расценив ее реакцию — Нет. Не в этом дело. Просто Никита сказал, что это Марина просила привезти меня.

— Не знаю. Марина мало говорит со мной сейчас. Вот я и подумал… Ведь вы дружили с детства. Вы хорошо знаете ее. Расскажите мне о ней. Вы тогда все выспрашивали о ней: что любит и что не любит… Вы ведь знали? Я что-то не то говорил?

— Вы тут мало в чем виноваты, Макс. Марина сама выбрала такую жизнь. И я не знаю, имею ли я право рассказывать вам о ее прошлом, если она сама не захотела этого сделать.

— О Боже, если вы мне не поможете, то кто же тогда? Что мне делать?

Отчаяние Макса достигло апогея. Вика заподозрила, что он готов заплакать прямо у нее на глазах. Хотя он отвернулся, но Вика догадалась, что в его глазах стоят слезы. Тогда она стала говорить. Об их с Мариной знакомстве. О Марининой бабушке. О «кружилке». О родителях — пьяной чете в электричке. О школе. О варениках с вишней. О Вивальди. Макс слушал, и по мере продвижения в их с Мариной детство его лицо светлело.

— Но почему ока никогда мне об этом не рассказывала?

— Ну уж этого я не знаю! — отрезала Вика. И так она достаточно выболтала. Пусть переваривает. И сам шевелит мозгами и делает выводы.

— У меня дурацкое ощущение, что все это вы сейчас говорили не о моей жене. Ваша подруга и моя жена — два разных человека. Возможно ли это? Получается, что, подавляя себя из каких-то своих соображений, она вдруг…

— Выпустила себя наружу. Так Марина сама о себе выразилась. Решила создавать интерьеры, и, судя по всему, у нее должно получиться.

— Я — олух. Ей нужен компьютер!

Вика поморщилась. Макс напомнил ей человека с завязанными глазами, пущенного в незнакомую комнату.

— Ей сейчас необходимо побыть одной. Компьютер ей, ослабленной, может только навредить. Потерпите, Макс, дайте ей время. Не суетитесь.

— Ах, Вика, если бы я мог быть уверен или хотя бы надеяться…

Макс уехал. Вика задумчиво вошла в сад и остановилась перед домом. Сейчас она обозревала дом со стороны веранды. Здесь тоже царили перемены. Стену дома украшала зелень. Побеги глицинии и дикого винограда карабкались вверх по нейлоновым шнурам, натянутым чьей-то заботливой и неугомонной рукой. Вика догадалась — чьей. Прямо рядом с ней торчал старый каменный воротный столб. Он словно кость чьего-то скелета возвышался из земли. Она замечала этот столб и прежде, когда жила здесь с детьми. Тогда он был ни при чем, как белая ворона. Сейчас же он логически завершал миниатюрную стенку из натурального камня, и пышная зелень, взявшая его в свои объятия, как бы заносчиво заявляла, что столб живой! Он ожил благодаря легкой руке Марины, ее собственному, вдруг проснувшемуся, яростному желанию жить…

Глава 20

Время шло, но для Виктории ничего не менялось. Ее время остановилось где-то на полдороге из Первомайска в Живые ключи. Со стороны ее жизнь здесь могла показаться совершенно спокойной, как жизнь любого дачника. Каждый из троих занимался своим делом. Виктория взяла на себя готовку, которая ее вовсе не обременяла. Марина творила, внося в интерьер все новые и новые детали. То вдруг потолочную балку в прихожей украсил ряд старинных бутылок темного стекла, то неожиданно на подоконнике появлялась глиняная керамика, в которой со временем поселялся яркий подсолнух. То цветастый половичок ложился на порог, будто его здесь только и не хватало.

Утром обычно в кухню заглядывал Никита и задавал один и тот же вопрос:

— Ну, девчонки, какие будут распоряжения?

Марина выкладывала на стол список мелких дел: что-то прибить, где-то отпилить или же перенести с места на место какую-либо тяжелую вещь. Виктория обычно ставила перед ним высокую кружку с дымящимся какао и тарелку с пирожками.

Кит жевал, поблескивая глазами, и уносился по своим делам. Вика смотрела ему вслед, ничего не понимая. Обида сменялась недоумением, затем разочарованием и вновь обидой. Как все оказалось банально!

— Ты интересна мне как ребус.

— Разгадаешь и выбросишь?

Неужели так и случилось?

Вика видела в окно его удаляющуюся сутуловатую спину. Похоже, Протестанта мало заботила сложившаяся ситуация. И до Викиных переживаний ему дела нет. Никто никому ничего не должен. Каждый должен только сам себе. Да уж…

«Ничего, — усмехалась Вика. — Во всем имеется положительная сторона. Я хотя бы наконец-то потеряла девственность. Что ж! Он делает вид, что ничего не случилось. И я буду делать вид, что ничего не случилось. Пристроюсь».

Хотя такая «пристройка» давалась с трудом. Взять хотя бы их обеды втроем. Кит живописал новости из жизни деревенских соседей, Марина обычно охотно смеялась его шуткам, а Вика, «взяв себя за шиворот», старательно изображала беспечность. Хотя иногда так и подмывало стукнуть Никиту по лбу. Чтобы выбить оттуда это дутое самодовольство. Эту нарочитую уравновешенность. Эту бесшабашность.

Она теперь не могла, как раньше, заходить на его половину и болтать с ним. Они не ходили больше вдвоем мыть посуду на реку — теперь в саду была вода. И ужин у костра был ни к чему… Да и был ли он когда-то? Может, все это — фантазии? Как улицы Парижа, где она никогда не была… Вика пристрастилась ходить за грибами. Уходила в сосенки и искала там под хвоей желтые тугие лисички. Бродить одной было немного боязно, оттого — пронзительно-заманчиво. За несколько своих походов сюда Виктория не встретила ни одной живой души. Кроме одного раза. Она однажды напала на целое семейство лисичек и долго ползала на коленях, срезая их ножиком. А когда подняла глаза, то обомлела: прямо перед ней, на фоне огромного муравейника, стоял мохнатый старик.

Каким непостижимым образом возник он перед ней? Почему она не услышала шагов? Лохматым делала старикашку его борода, торчащая щеткой. И ободранная по краям зимняя цигейковая шапка. Одет он был в старую солдатскую шинель без погон. Виктория потеряла дар речи.

— Здравствуй, девица, — сказочно поздоровался старик, на что Вика сумела только механически кивнуть. — Ты из Ключей будешь?

Вика снова кивнула.

— Как там? Все ли живы-здоровы?

Вика неуверенно пожала плечами.

— Ну-ну, — вздохнул старик и прошелестел мимо нее по хвое вниз, в сторону деревни. Вика так и осталась сидеть на коленках и долго смотрела ему вслед. Быстрый уход старика даже несколько разочаровал ее — Вика готова была поверить, что ей явился один из архангелов и вот-вот скажет что-нибудь значительное. Но старикашка вполне осязаемо наступал на хвою, и Вика долго созерцала среди сосен его шинель. Когда возвращалась, то первым делом заметила серебристую иномарку возле дома. У них гости. В гостиной Марина поила чаем молодого человека. Вика со своими грибами отправилась на кухню и оттуда слышала обрывки их разговора. Говорили о нишах, шкафах-купе и зимнем саде. О видах потолков и напольных покрытиях. Нетрудно было догадаться, что у Марины клиент, который приехал с заказом. Она ведь давала объявление в газете о том, что оформляет квартиры. Первая рыбка клюнула. Примерно через полчаса гость засобирался, а Марина заглянула в кухню:

— Викуша, я уезжаю с заказчиком.

— Куда?

— Смотреть квартиру.

— Может, поехать с тобой?

— Я что, маленькая? Да тебе там скучно будет. Ты.., лучше помирись с Никитой. Совсем завял парень.

Вика открыла рот, но Марины уже и след простыл. Ничего себе! Помирись. Да она что, бегать за ним должна, что ли? И словно в ответ на ее мысли в дверях появилась изогнутая фигура Протестанта.

— Куда это Марина подалась?

— Смотреть квартиру заказчика.

Кит присвистнул.

— А грибами меня угостят?

И Кит сделал едва уловимое движение в сторону Виктории. Она живо всучила ему в руки ведро с картошкой.

— Если ты почистишь картошку.

Кит принял ведро и пристально посмотрел на Викторию. Нахально. В своем стиле. Он просто облизал ее взглядом. У Виктории сразу перехватило дыхание. Да что это такое в самом деле? Он решил поиграть с ней? То делает вид, что ее нет, то… Ну она ему покажет! Вика раскалила сковороду и достала шумовкой из кипящей воды лисички. Вывалила на сковородку. Та с треском и шипением приняла свою добычу. Никита невозмутимо чистил картошку. На этот процесс стоило взглянуть.

Он снимал кожуру с картошки так, словно раздевал женщину. Вика следила за его пальцами и чувствовала эти пальцы на своем теле. Кругом… Грибы на сковородке принялись подпрыгивать, избавляясь от последней влаги. Она накрыла их крышкой.

— Почему ты не приходишь.., играть на рояле? — спросил Никита, не отрывая глаз от очередной картофелины.

— Я?

— Как будто кто-то еще в этой деревне может играть на рояле! Я купил его для тебя.

Вика уставилась на него, забыв про грибы. Он добросовестно продолжал освобождать картошку от одежд. Не поймешь, когда он говорит серьезно, а когда шутит.

— Не ври. Ты купил его потому, что он старинный, а стоил дешево.

— Да. Но я знал, что наступит день, когда ты войдешь и дотронешься до него. А он зазвучит.

Вика смотрела на руки Никиты, голые до локтей, на мокрые пальцы, крутящие картофелину. Смотрела и дивилась собственным мыслям. Она не обольщалась, знала, что Протестант забавляется, заигрывает с ней. Что свои уловки он, возможно, применяет ко всем женщинам на своем пути. И она, Вика, не исключение. Он откровенно соблазняет ее. И она это понимает. И.., ну что поделать, хочет оказаться соблазненной! Она хочет, чтобы он плел всю эту чушь. Готова млеть от спокойных, небрежных и порой вкрадчивых интонаций… И ей уже не важно, кто стал причиной того, что она здесь, — Макс, Марина или Никита. Она здесь. И он — рядом. И она хочет, чтобы все повторилось.

— Я подумаю. Возможно, я и приду сегодня.., поиграть на рояле.

— Мы с роялем будем ждать. В одиннадцать?.

Вика появилась на половине Протестанта в половине двенадцатого. Она толкнула входную дверь и застыла на пороге. Везде, по всей гостиной на полу, на подоконнике, на стене в подсвечниках — везде горели свечи. Множество свечей. Их пламя отражалось в полированной крышке рояля и плыло в его густой черноте мигающими бликами. В комнате пахло травой. Этот пряный запах всколыхнул что-то, задел скрытую струну, которой Вика в себе прежде не знала. Она села за рояль. Белые клавиши в ожидании смотрели на нее. Она заиграла прелюдию, пламя свечей дружно вздрогнуло от вторжения музыки и закачалось иначе. Звуки покидали рояль, возносились к потолку подобно разогретому воздуху, заполняли собой комнату. Виктории казалось, что рояль плывет в чернилах ночи подобно ковру-самолету и что это не свечи мерцают, а далекие лица звезд взирают на нее отовсюду.

Кит вынырнул из густой темноты веранды не правдоподобно белым пятном. Вика продолжала играть и лишь краем глаза наблюдала за ним. Белой была его рубашка, не застегнутая ни на одну пуговицу. Белыми были и цветы, которые он держал в руках. Королевские лилии цветут в июле и чудесно пахнут фруктами. Вика немедленно уловила их ненавязчивый тонкий запах.

Никита, как тигр на мягких лапах, неторопливо приблизился к роялю и опустился на пол. Вика играла для него. Она вложила в музыку все, что дремало в ней до поры: обрывки мечтаний, ожидания и просыпающуюся страсть. Кит сидел в позе лотоса. Головки цветов покоились на его коленях, руках, прикасались стеблями к голым пяткам. Глаза Протестанта отражали огонь свечей и гладили Вику взглядом из-под полуприкрытых ресниц. У нее горели веки, но она наверняка знала, что это не может портить ее сейчас — румянец едва пробивался из-под загара. Ночь делала свое дело. Никита поднялся и потушил свечу на рояле. На черную глянцевую поверхность легли белоснежные лилии. Он неторопливо двигался по комнате и тушил свечи — одну за другой. Вика играла заключительную часть сонаты. Уже знала — когда она возьмет последний, завершающий аккорд, растворится и блик последней свечи. Так и случилось. Кит взял ее за руку и повел вверх по лестнице.

Наверху не было никакого света, кроме того, что отражал жалкий осколок луны. Вика разглядела в темноте импровизированное ложе на полу и улыбнулась. Никита немедленно поцеловал ее в эту улыбку. Вика сбросила с него рубашку, которую не сдерживала ни одна пуговица, и провела ладонью по его плечам и груди. Кит заурчал, как зверь, раздирающий мясо. Вика запустила пальцы ему в волосы. Он нашел губами ее ухо. Они опустились на пол и медленно, обстоятельно принялись изучать друг друга. Ощущения, густые как ночь, наплывали и растворялись в пространстве. На смену им пришли вихревые потоки страсти. Жажды, требующей немедленного удовлетворения. Эти потоки кружились в бешеном темпе, и их накал высветлил, казалось, беспросветную чернь ночи. Когда дыхание Никиты начало выравниваться и он откинул с Викиного лба влажную прядь волос, ночь изменила свою концентрацию, и в комнате стало возможным рассмотреть какие-то предметы. Прежде всего Вика увидела вазы. Впрочем, не совсем вазы. Их заменяли собой трехлитровые банки с водой. Но это не важно. Важным было лишь то, что в них стояло. А стояли в них именно те синие цветы, в море которых все случилось первый раз. Вика узнала их по запаху. А приглядевшись, поняла, что их тут очень много.

— Как называются эти цветы? — шепотом спросила Виктория.

— Котовник, — так же шепотом ответил Кит. — Синий котовник.

— Правда? Я тебе не говорила, что ты временами напоминаешь мне кота?

— Мартовского?

— Угу.

— А я не говорил тебе, что ты — самая необыкновенная женщина в моей жизни?

— Не говорил. Попрошу поподробней.

— Ты странная.

— Чокнутая?

— Это я чокнутый. Хожу за тобой, как шнурок за ботинками.

— И фотографируешь.

— Ну а куда деваться-то? Привычка…

— Ты меня бросишь? Знаю — бросишь. Как свою Наталью.

Кит прижался к Виктории всем телом, обнял ее так, что трудно стало дышать.

— Вика… Ты — моя половинка. Знаешь, когда я это понял?

— Интересно…

— Когда на приеме у Макса, после выставки, ты отбрила Наталью с приборами. Помнишь, Ренатка спросила, какой вилкой нужно есть?

— Честно говоря, я до сих пор не знаю.

— Потому что тебе это не важно, как и мне. В этот момент я решил, что ты будешь моей.

— Надо же, какие связи…

— У меня никогда не было такой, как ты.

— А у меня вообще никого не было. Я — ископаемое.

— Тогда я — археолог. Ты — мой милый поющий ихтиозавр. Я тебя откопал, почистил и упрятал за тридевять земель. Я — ужасный эгоист.

— А бегемота я тебе, случайно, не напоминаю?

— Бегемот холодный. А ты — теплая.

— И на том спасибо.

— Ты прекрасна, Виктория. Ты даже не знаешь, какая ты. И никто не знает. Только я.

Виктория блаженно жмурилась, слушая дифирамбы в свой адрес. Никто и никогда не говорил ей таких слов. Даже с поющим ихтиозавром пришлось смириться. В конце концов, он все же милый, этот ископаемый ихтиозавр.

В эту ночь они не сомкнули глаз. Если бы месяц назад Вике сказали, что она будет заниматься любовью СТОЛЬКО РАЗ за одну ночь — она бы не поверила. Впрочем, последнее время с ней происходят сплошные небылицы.

…Когда рассвет осторожно раздвинул створки ночи, в дом просочилось утро. Виктория разглядела еще один приготовленный для нее сюрприз. По стенам были развешаны ее портреты. Часть из них она уже видела в лаборатории, часть была новой. Во всяком случае, теперь это были законченные портреты, объединенные в композицию. Фотографий было довольно много, и все они оказались внушительных размеров. Они взирали на ложе, окруженное синим котовником, отовсюду. Вика задохнулась от увиденного. С трудом верилось, что это она. Чувство, движимое мастером, не требовало комментариев. Первой ассоциацией, возникшей у Виктории по поводу увиденного, стала улыбка Джоконды. Этого не может быть. С кем угодно, только не с ней. Толстуха. Старая дева. Сундук с комплексами. Всеобщая подушка для слез. И вдруг — ее глаза, ее улыбка, ее волосы, ее руки вызвали такое вдохновение? Такой восторг? Такое неподдельное восхищение?

— У меня нет слов… — наконец выговорила Вика.

— Надеюсь, ты не сочтешь эти фотографии за подхалимаж?

— Я не успела даже взглянуть на дело с такой стороны…

…В молочном тумане утра они пробирались к реке и плавали там, пока не проснулись третьи петухи. Когда поднимались от реки по тропинке вверх, Вика увидела того самого мохнатого старика, что встретила в лесу. Он сидел на склоне и смотрел на реку.

— Здорово, дядь Вань! — Никита поздоровался с дедом за руку. — Пришел?

— Пришел. — Старик улыбнулся беззубым ртом. — Надоть…

— Ну, заходи, дядь Вань.

— Кто это? — спросила Вика, едва они отошли от мохнатого — он, как и в прошлый раз, был в зимней шапке и шинели. Только на ногах блестели новые калоши.

— Это бабы Лены муж.

Словно нарочно, словно в подтверждение Никитиных слов, из-за забора их дома появилась голова бабы Лены, обвязанная цветастым платком. Сторожиха семенила навстречу с бидончиком в руках.

— Видела? Дедушка мой пришел! — издали закричала она Вике, улыбкой собрав в складки свое печеное личико. — А как жа! Заскучал…

И оживленная, суетливая бабка прошаркала мимо них по тропинке — к деду. Почему-то эта утренняя встреча так подействовала на Вику, что она не могла говорить. Спазм перекрыл горло, и отчаянно захотелось плакать. Только когда пришли на кухню, чтобы наконец позавтракать жаренными накануне грибами, Вика поняла, что Марина не ночевала дома.

* * *

Марининого заказчика звали Кириллом.

— Прежде всего, Кирилл, вы должны поведать мне о себе. Очень искренне и подробно.

— Зачем это?

Кирилл воззрился на нее, не скрывая удивления. Марина усмехнулась. У парня имидж нового русского — короткая стрижка чуть ли не под ноль, пиджак в крапинку. Новый джип. Все упаковано как надо. А она в душу решила залезть. Не подозрительно ли это?

— Видите ли, Кирилл… Прежде чем набросать эскизы вашего жилья, я должна составить представление о вашей личности. Ваши привычки, слабости…

— Слабости?

— Ну да. Я, например, когда на улице дождь, люблю сидеть в кресле, укрывшись пледом, и читать. Одна моя знакомая тащится по комнатным растениям. А они ведь тоже должны вписаться в интерьер. Есть люди, которые держат в квартире пятнадцать кошек.

Кирилл с интересом смотрел на нее.

— Знаете, как мы поступим, Марина? — Он задумчиво потер переносицу. — Мы с вами пойдем в ресторан. И все обсудим.

Марина пожала плечами. В ресторан так в ресторан. В конце концов, это первая сделка, и от нее многое зависит.

Кирилл привез ее в крохотный ресторанчик на три столика. Марина даже не представляла, что у них в городе имеются такие. Комната задрапирована тканью цвета темного вина. Абажуры, затянутые плотным шелком, поддерживают полумрак. Негромкая музыка не нарушает, а только подчеркивает атмосферу спокойного интима.

Им принесли жаркое в глиняных горшочках, салат и вино. Кирилл не стал заказывать себе водку, а предпочел вино, как и она. Эта деталь машинально была отмечена ею, хоть она и не представляла, чем, собственно, такая мелочь может помочь в оформлении интерьера.

— Значит, привычки, — повторил Кирилл, щурясь на собеседницу через стекло своего бокала. — Люблю утром курить на балконе, когда двор еще пуст. Почему-то меня лично эта пустота.., щекочет, что ли…

— А потом, когда город просыпается?

— Когда просыпается.., охватывает легкое разочарование. На несколько секунд. А потом я принимаю холодный душ и окунаюсь в жизнь.

— В телефонные звонки, в толпу, встречи…

— Во-во.

— Значит, вы — жаворонок?

— Не знаю. Но утренние минуты наедине с городом.., это мой кайф.

— Ага.

Марина чувствовала, как откуда-то изнутри, из глубин, поднимается незнакомый азарт, зуд в кончиках пальцев, странное волнение. Она даже подвинулась поближе.

— Ну а свет? Вы любите, когда комната залита светом, или же зональное освещение — бра, лампы, торшеры?

— Одно скажу: все эти люстры с висюльками — это не для меня. Впрочем, лучше пусть комната будет освещена равномерно. Но еще терпеть не могу шкафы. Знаете, когда посуда, безделушки всякие, как в витрине. Люблю за завтраком читать газету.

— А настроение не портится?

— А? Нет, не замечал.

Вскоре Марина с Кириллом болтали так, словно были знакомы много лет. Марина упивалась своей новой ролью. Она уже видела детали будущего интерьера. Давненько Кириллу так легко не говорилось с женщиной. Марина умела слушать так, что хотелось говорить с ней еще и еще. Он вспомнил все свои привычки, любимые фильмы и любимые книги. Цвета, которым отдает предпочтение, и виды аквариумных рыбок. Затем перешел к случаям из жизни, эпизодам зеленой молодости. Они смеялись его воспоминаниям, пили вино и с аппетитом ели.

— А ты? — вдруг спросил Кирилл. — Ты ничего не рассказала о себе. Это нечестно.

— О-о… — протянула Марина, чувствуя, что пьянеет. — По-моему, заказчику совершенно не обязательно много знать о своем дизайнере.

— Не согласен. Хотя не говори ничего. Я попробую угадать. Сам.

— Валяй.

— Ты — художница. Закончила институт, но до сих пор.., работала оформителем в какой-нибудь шараге. Так?

— Ну… — Марина сделала неопределенный жест рукой, означающий что угодно. — Продолжай.

— А теперь ты решила рискнуть и открыть собственное дело. Внутренние неиспользованные резервы толкают тебя на это.

— Ого! Как мне это нравится! — Марина блеснула глазами, щеки зажглись румянцем. Кирилл подогревал ее взглядом.

— Ты — одинокая женщина, и поэтому у тебя есть время заниматься твоим бизнесом…

— О! Я что, произвожу впечатление одинокой женщины? — В голосе Марины мелькнуло озорство.

— Ну.., скажем так — производишь впечатление свободной.

— Ну-ну, продолжай.

— Продолжать? — Кирилл посмотрел на нее глазами, в которые нечаянно плеснули масла. Они густо блестели. Марине стало горячо в области живота. — Я думаю, мы продолжим дома. Должна же ты наконец посмотреть квартиру?

Кирилл протянул руку и накрыл Маринину ладонь. Они молча поднялись и направились к выходу.

Глава 21

— Ты с ним спала? — Виктория задала свой вопрос, провожая глазами стального цвета джип, поднявший столб деревенской пыли.

— Ну.., это с трудом можно назвать «спала», — хмыкнула Марина.

Она вошла в дом, сладко потянулась, выгнувшись, как кошка, и плюхнулась на диван. Виктория устроилась рядом.

— Это.., случилось.., во всех помещениях его пустой квартиры. В гостиной, в холле, в ванной, в кабинете. Тебя это интересует? Если ЭТО ты называешь «спать», то — да. Я с ним спала. Хотя, честно говоря, я не сомкнула глаз сегодня. А ты?

— Я? — Вика на секунду открыла рот и сразу почувствовала, что краснеет. Марина расхохоталась.

— Наконец-то! Я рада за вас. Кстати, я прочитала все по твоему лицу сразу, как вошла.

— Что касается лица, то на твоем тоже все написано.

— Правда? — Марина обернулась и увидела собственное отражение в зеркале. — Вика, не ругайся. Ты не можешь меня понять.

— Это называется «выпустить себя наружу»?

— Да. И еще — отпустить себя на все четыре стороны.

— Отпустить? А если потом не догонишь?

— Вика… Знаешь, у меня никого не было, кроме Макса. Я даже не представляла, как это волнующе: чужой мужчина. Но дело даже не в этом. Вчера я наконец-то почувствовала себя живой. По-настоящему живой! Это было так… Одно дело, когда тебя целуют по обязанности, потому что ты — жена, а другое — когда просто тебя хотят — как женщину. Господи, Вика, не смотри на меня так! Ты что же, решила, что я в отместку это делаю, за то, что Макс изменял мне?

— ЭТО ты сама сказала.

— Ну и что, что сказала? Это совсем другое. Мне надоело быть правильной. Могу я выкинуть что-нибудь этакое? Да ты сама-то, Викуша! Разве забыла, что Никита все еще женат?

Марина сказала последнюю фразу и осеклась. Вика поднялась с дивана.

— Викуша, прости, я не хотела. Вернее, я не имела в виду…

— Брось, ты сказала правду. Ты всего лишь сказала мне правду.

Виктория вышла в сад. Она не знала, куда себя деть. Ее вынесло за околицу, и она зашагала в поле, мимо подсолнухов, мимо огородов. Она никого не хотела видеть. Марина не сказала ей ничего нового. Разве она не в курсе, что Никита все еще женат? Просто в семье произошла размолвка. Наступил кризис. Который пройдет, и тогда… Ракурс, с которого Марина посмотрела на их с Никитой отношения, был неожидан для Виктории и неприятен. Возможно, что сам Никита смотрит на их роман точно так же, как Марина. Они вообще чем-то похожи. Что, если он воспринимает их связь как допинг? Букет острых ощущений, не похожих на его брак? «Ты странная…» «У меня не было такой женщины». Были всякие, а такой — не было.

Викино лучезарное настроение испарилось как дым. Набродившись до гула в ногах, она вернулась в деревню с синим букетом васильков. Еще издалека заметила песочного цвета машину Макса. Маринин муж приехал не один. С ним была Наталья.

Вика нашла весь народ на половине Никиты. Когда вошла туда, то поняла, что гости прибыли недавно — звучали лишь первые замечания по поводу ремонта, вопросы о здоровье родителей и прочая прелюдия встречи. Вика поздоровалась и наткнулась на виноватый взгляд подруги. Улыбнулась в ответ как ни в чем не бывало. Наталья, кажется, и вовсе не заметила ее. Она тараторила без умолку. Так нарочито изображают безмятежность, чтобы скрыть собственное нервное возбуждение. Вике стало неловко от поведения Натальи и захотелось уйти, но Макс остановил ее:

— Не уходите, Виктория. Я расскажу вам, как отдыхают девочки. Они вчера звонили мне. Передавали приветы.

Вика поняла, что он опасается, как бы следом за ней не ушла и Марина.

— Да, неплохая берлога! — щебетала Наталья, заглядывая во все углы. — А Макс уверял меня, что ты разводишь костер и за водой ходишь в соседний поселок. Я смотрю — картина сильно преувеличенна, не так ли? Ты неплохо устроился, милый. Мне здесь определенно нравится! Макс, я думаю провести здесь остаток лета. Как идея?

Макс пробурчал в ответ что-то невразумительное. Кит промолчал. Наталья, узрев произведенный ее словами эффект, картинно расхохоталась.

— Зачем ты приехала? — поинтересовался Кит, созерцая спину жены в тот момент, когда она поднималась по лестнице наверх.

— Как — зачем? Приехала проверить, что поделывает мой блудный муж… Мой безобразник, И чем он тут занимается, интересно?

Она остановилась на верхней площадке, перед входом в комнату. «Убрал он постель или нет?» — пронеслось в мозгу у Виктории. Вдруг в памяти всплыл эпизод из учебы в консерватории, когда на экзамене вышла на сцену и напрочь забыла произведение. Она не знала, что играть, хотя перед этим много дней практически не отходила от инструмента. Все ноты вылетели у нее из головы! Это случилось на первом курсе — она тогда еще не научилась справляться с волнением. Сейчас на нее нахлынуло нечто подобное. Наталья заглянула в спальню и увидела «вазы» с котовником.

— А что.., у вас тут.., кто-то умер? — спросила она, перевесившись через перила. Не получив ответа, она вошла в комнату. Долго оттуда не доносилось ни звука. Но Виктория точно знала, ЧТО происходит. Наталья увидела на стенах портреты и все поняла. Нужно быть круглой дурой, чтобы не понять, что к чему.

— Зачем ты привез ее? — спросил Кит, доставая сигарету.

— Она подала документы на развод, тебе нужно появиться в суде. Вот и…

— Мог бы позвонить заранее.

— Звонил. У вас тут никто не спешит подходить к телефону. Такое ощущение, что вы все разбрелись кто куда.

И Макс взглянул на Марину. Его полувопрос остался без ответа. Макс нарочно оставил мобильник на видном месте, и сейчас тот валялся в гостиной на половине Марины. Возможно, Макс звонил накануне вечером, а возможно, и ночью. Им всем было не до него…

Наталья возникла на верхней площадке так бесшумно, что когда она заговорила, все вздрогнули.

— Мой муж спит с гувернанткой. Какой пассаж!

— Замолчи!

Кит поднялся. Его вид не предвещал ничего хорошего. Но Наталья не испугалась. Она стояла наверху, а они все — внизу. И им приходилось смотреть на нее, задрав головы.

Вика поднялась и вышла в сад. Не хотелось созерцать эту банальную сцену и становиться участницей скандала. Но, даже прикрыв за собой дверь, она не могла не слышать обвинений Натальи, местами перерастающие в вопли. «А как бы я, интересно, повела себя на ее месте? — подумала Виктория. — Кто знает? Что там у них произошло? Что ни говори, а по темпераменту я ей явно уступаю».

Вика представила, как разворачивается сцена в доме…

Марина. Она не гувернантка, а моя подруга и в настоящее время — наша гостья. Подбирай выражения!

Наталья. Уж я подберу.., выражения! Спасибо тебе, сношенька, услужила! Развела бордель! Сама мужа бросила и мою семью решила разбить? Ну спасибо!

Никита. Твоя семья не сегодня разбилась, не привирай. Сбавь немного жару, Наташ. Не переигрывай.

Наталья. А ты не лезь! Где же моя соперница? Бежала с поля боя? Эй, как вас там? Виктория? Ау!

Вика услышала это «ау» над своей головой и поняла, что Наталья перевесилась через перила балкона и увидела ее. Снова Наталья находилась наверху, а Вика — внизу.

— Вы, наверное, думаете, Виктория, что клад обрели? — нарочито снисходительно вопрошала она со своего пьедестала. Не дождавшись ответа, продолжала:

— Вы обрели, Виктория, букет неожиданностей, дорогая. Вам попалась творческая личность, которая постоянно в поиске, а чего она ищет, и сама не знает. И никто не знает. И этой личности ничто не мило — ни дом, ни родня, ни друзья. Ничто. Только какие-нибудь бредовые идеи. Надо вам такое счастье? Дарю!

И Наталья принялась бросать с балкона синие цветы котовника. Похоже, она распотрошила одну из ваз. Вика не нашлась что ответить, пожала плечами и ушла на Маринину половину. Как ни странно, Вика не испытывала злости или ненависти к Наталье. Чувство жалости? Сострадание? Пожалуй. Ненавидеть — и одновременно любить. Вероятно, это очень больно. Вика ушла к себе, легла на кровать и открыла книгу. Но сосредоточиться на чтении не могла, как ни старалась. Через некоторое время услышала звуки внизу — кто-то вошел в дом и поднимался по лестнице. Дверь открыла Марина. — Никита повез Наталью в город.

Вика молча кивнула, но глаз от книги не оторвала — ей не хотелось сейчас разговаривать. Впрочем, боковым зрением заметила маячившего сзади Макса. Марина прикрыла дверь и ушла к себе. Макс направился за ней. Вика отложила книгу. Она слышала доносящееся из соседней комнаты «бу-бу-бу». Сначала это «бу-бу-бу» принадлежало Максу, он в чем-то пытался убедить Марину. Убеждал долго и упорно. Вика ни разу не слышала, чтобы Макс так долго говорил. Впрочем, его вскоре перекрыло Маринино «бу-бу-бу», которое звучало отрывисто и резко. Потом «бу-бу-бу» зазвучало в унисон. В соседней комнате назревала ссора. Ее предположение немедленно подтвердилось — дверь в соседней комнате хлопнула так, что вздрогнул весь дом. Шаги Максима — семимильные, беспокойные — оглушили пустую верхнюю гостиную, заставили стонать лестницу и, наконец, стихли внизу.

Бедный, подумала Виктория, ярко представив его бледное, злое от бессилия лицо. Что он станет делать теперь? Что можно сделать, когда дело касается чувств другого человека? Страдать?

Вика тоже принялась страдать. Она представила, как Кит и Наталья едут в машине и ругаются. Как Наталья начинает плакать — извечное женское оружие, а Кит останавливает машину и пробует утешить жену. Воображение без труда дорисовало остальное. Кит не вернется. Они помирятся, все будет по-прежнему. Мужчины часто заводят любовниц, чтобы вызвать ревность жены, которая мало их ценит. Где гарантия, что Кит не поступил подобным же образом?

В довершение своих нерадостных мыслей, хорошенько всплакнув, Виктория наконец уснула. Проснулась в темноте будто от толчка. Открыла глаза. Кит сидел на полу напротив и смотрел на нее. В темноте блестели, отражая луну, его глаза.

— Как сладко ты спишь…

— С открытым ртом?

— А что, такое бывает?

— Бывает.

— Ты спала тихо и вздыхала во сне. Я завидовал твоей подушке. Ты так доверчиво к ней прижимаешься. Ну-ка подвинься.

Вика и охнуть не успела, как ощутила ногами острые коленки Никиты.

— Какая ты теплая, — прошептал он, и Вика поймала губами его поцелуй.

Никита, обвив ее руками и ногами, придвинув к стенке, заполнил собой окружающее пространство. Страх и тревоги отступили, давая место нежности.

* * *

За обедом Никита обнародовал идею о постройке бани. К Удивлению Виктории, Макс с воодушевлением поддержал брата и даже заявил, что читал где-то, что для наибольшей пользы от бани строить ее нужно своими руками. Так и сказал: своими руками. Вика с Мариной переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на его белые ухоженные пальцы. Уж не этими ли руками Макс собрался строить? У Вики уже звучала в ушах его привычная фраза: «Найму бригаду строителей…» Но, как ни странно, о бригаде строителей даже речи не заходило. Братья прекрасно поняли друг друга. Никита и собирался строить баню самостоятельно, и Макс правильно его понял.

Приступили они к осуществлению задумки с невероятной скоростью — на следующий же день Кит привез машину бревен, а Макс приехал из города со своими пожитками. Он взял отпуск. Братья развернули бурную деятельность, которая воодушевила обоих. Пригласили внука бабки Лены Кирюху подсобным рабочим, а консультантом — плотника из соседней деревни. Виктория частенько, переделав, свои дела, выходила на балкон понаблюдать, как идет работа. По большей части она любовалась Никитой. Он напоминал ей древнего русича — с волосами, забранными в хвостик, с повязкой на лбу. С голым загорелым торсом.

Но Макс тоже вызывал у нее теперь чувство симпатии. Ощущение, возникшее однажды, что с Макса сняли чужую скорлупу, оставив голое ядро, укрепилось. Теперь беззащитное ядро у нее на глазах обрастало оболочкой, только совершенно новой.

Вика присутствовала при появлении нового Макса. И досадовала на то, что Марина, как нарочно, не замечает ничего. Марина оставалась сосредоточенной на себе. Высаживала в саду какие-то растения. Тут и там в доме появлялись горшки с цветами, плетеное кресло, круглая столешница. Дом обрастал Мариной, и она сама расцветала вместе с домом. К зеленому блеску глаз добавились румянец, глянец волос, упругость кожи. Занятая общением с природой, домом, Марина потихоньку укреплялась в жизни, пробовала ее на вкус и.., одобряла. С Максом она обращалась так, как если бы он был здесь чей-то гость — вежливо, но отстранение Будь Вика здесь чужой, она нипочем не догадалась бы, что перед ней муж и жена.

В один из дней, когда братья стучали молотками, достраивая сруб, к дому подъехал серебристый джип. Из него выбрался Кирилл. Братья оглянулась, отметили сей факт, но работы не прервали. Через минуту вновь застучали молотки. Марина выскочила на крыльцо, и по блеску глаз даже слепой увидел бы, что к чему.

— Притуши глаза, — посоветовала Вика, когда Марина пролетела мимо наверх за эскизами.

— Отстань!

Собрав ворох эскизов в единый рулон и переодевшись, Марина выпорхнула на крыльцо. В это время запикал сотовый на скамейке в саду. Вика взяла его, глядя в спину удаляющейся подруги.

— Марина, это девочки.

И пока Марина возвращалась от калитки до скамьи, Вика слушала щебетание Ренаты, насыщенное всем — от восторгов морского пляжа до острой тоски по дому.

— Да, золотко мое, да. И я ужасно соскучилась. И мы.., да, папа тут, рядом.

Марина теребила цепочку на шее. Вика стояла рядом и смотрела на подругу. А лучше бы не замечать ничего в таких случаях. Но она как назло видела — и то, как посмотрел на Марину Макс и стал спускаться, чтобы тоже поговорить с детьми, и то, как Кирилл вроде бы безразлично отвернулся, а затем и вовсе забрался в машину. И как Марина отчаянно нервничала, разговаривая с дочерью. Все это Вика видела, чувствовала и переживала. В эту минуту до нее дошло, что семья подруги уже стала для нее родной. Как она ни сопротивлялась, она вжилась в эту семью и ей теперь больно. И особенно больно стало, когда Марина, наговорившись, отдала телефон Максу и поспешно пошла к машине. Как будто опаздывала. Макс стоял, приложив телефон к уху, плохо соображая, о чем там говорит дочь, и смотрел Марине вслед. Когда джип рванулся прочь, подняв столб пыли, Макс опустился на скамью. А телефон отдал Вике. Вика торопливо заверила девчонок, что здесь все очень скучают без них, а остаток лета непременно проведут в походах и приключениях.

Марина уехала. Макс как-то сразу сник, и Виктория, как ни силилась, не могла подобрать подходящих слов для него. А ведь он нарочно придумал это рукотворное строительство. Нашел предлог жить под одной крышей с Мариной, быть ближе. А тут… Получилось — Макс выдумал себе добровольную пытку. Его жена с головой окунулась в новый роман и не могла, да и не хотела видеть ничего вокруг. Виктория на пару с Никитой своей вдруг вспыхнувшей страстью только подчеркивали тупиковость ситуации. Кит старался не быть бестактным и не лезть на глаза брату своими отношениями с Викторией. Конспирация делала еще острее ощущения. Кит пробирался к ней по ночам. Иногда они уходили на реку и купались там в молочно-теплой воде. Рано утром бродили в низких облаках тумана, приглушая возникающий внезапно смех. Бегали друг за другом по скошенной траве и, упав в пахучий стог сена, оставались там, пока звуки просыпающейся деревни не звали их домой. Марина вставала рано, возилась с растениями в саду, после завтрака запиралась у себя в комнате и колдовала над образом квартиры Кирилла. Иногда на целый день уезжала в город. А однажды привезла с собой из города Кирилла.

Они приехали как раз к ужину, когда Вика накрывала на стол. Марина, казалось, не испытывала ни малейшего смущения, приглашая своего гостя к общему столу. Смотрела сразу на всех — и ни на кого в отдельности. И щебетала:

— Кирилл заключил сегодня выгодную сделку и решил отпраздновать с нами. Отметить.

Кит дернулся было сыронизировать по этому поводу, но Макс едва заметным жестом остановил его. Кирилл весьма воодушевленно подтвердил Маринины слова, щелкнул замками своего дипломата и извлек оттуда водку, банку маслин и еще несколько свертков.

Марина побежала за фужерами, Макс принес еще один стул.

— Чем же вы занимаетесь, Кирилл?

Это Кит. Им с Викторией предстояло разряжать обстановку.

— Туризмом. Я руковожу турфирмой. Сегодня подписали контракт с греками. Большая удача.

— Ну что ж. Тогда — за удачу.

Макс поднял и опрокинул в себя рюмку водки. Кирилл находился в том слепом оживлении ребенка, когда не замечаешь недовольства окружающих. Ему хорошо, весело, и это — главное. Ни хмурый Макс, ни прищуренный взгляд Никиты, ни сдержанность Виктории не сбивали Кирилла с благодушного настроения. Он шутил, рассказывал анекдоты, подливал водку. Вел себя как хозяин. Виктория кипела, глядя на него. И на Макса. Марина же, казалось, ничего не замечала.

— А я видел ваши фотографии, — расплылся в улыбке Кирилл, наклонившись через стол к Никите. — И знаете, мне понравилось.

Последнюю фразу он произнес, понизив голос до интимного шепота.

— Правда? — в тон ему, так же интимно, переспросил Кит. Он явно издевался над гостем. Но тот и не подозревал!

— Неужели? — усмехнулся Макс.

Кирилл удивленно взглянул на него. Он не понял Мак-сова тона.

— Конечно. Ваш брат талантливый фотограф. Фотохудожник. Я правильно выразился?

— Именно так! — воскликнула Марина.

Вика испугалась, что подруга сейчас потреплет своего клиента по макушке. Или выкинет что-нибудь подобное. Макс напряженно следил за ней.

— Так вы сотрудничаете с журналами? — не унимался Кирилл.

— С некоторыми, — уклончиво ответил Кит.

— Я так и понял! Думаю, где я видел эти работы? Наверняка в журнале! Слушайте! — вдруг вскричал он. — Да мы могли бы сотрудничать!

— В самом деле? — Кит повел бровью. — Каким образом?

— Самым натуральным! Вы могли бы снять виды для наших буклетов! Ну, мы делаем буклеты о фирме, о нашей местности… Вы могли бы неплохо заработать.

Вика случайно задела Марину взглядом и замерла — подруга исподлобья смотрела на Макса. А он — на нее. Это молчаливое противостояние взглядов походило на вызов. На затишье перед грозой.

— Это не мой профиль. — Кит поднялся и зачем-то пошел на кухню.

— Ну… — разочарованно протянул Кирилл и взглянул на Марину. — Это несерьезно.

— Кит должен подумать, — очнулась Марина. Она торопливо натянула на лицо маску прежней беззаботности. — Никита сейчас готовит новую экспозицию и весь в ней.

— А-а, — протянул Кирилл и обиженно принялся за салат.

Марина стиснула зубы. До Виктории медленно доходило, что весь этот спектакль — для Макса. Марина нарочно мучает его, притащив сюда любовника! Между тем Кирилл оторвался от салата и остановил свой взгляд на Максе. Кит вернулся в гостиную с сигаретами и встал у открытой двери — веранды.

— Не представляю, как можно в наше время работать адвокатом, — пробормотал Кирилл беззлобно, как бы про себя. И насадил на вилку кусок буженины.

Глаза Макса зажглись, как два фонаря. Похоже, он обрадовался, что внимание соперника наконец обратилось на него. Марина поморщилась. Вероятно, не рассчитывала на такой поворот темы.

— Ну, ребята, как это скучно…

— Нет, в самом деле, — улыбался Кирилл. — Защищать сегодняшний беспредел… Вам ведь наверняка и убийцы попадаются?

Вика поежилась. Начинается… Максу наступили на больную мозоль.

— Попадаются, — с едва сдерживаемым азартом подтвердил Макс.

Он опрокинул в себя еще рюмку, отправил в рот кусок огурца и уставился на Кирилла.

Вика посмотрела на подругу. Заметила ли та, как ее муж загорел на строительстве? Как изменили его все последние события? О чем она вообще думает? Как бы в ответ на Викины мысли Марина собрала тарелки и ушла на кухню.

Вика отправилась за ней. Марина сидела за кухонным столом, подперев голову руками. Созерцала, как методично капает из крана вода.

— К чему весь этот спектакль? За что, интересно, ты мучаешь Макса?

Марина не реагировала. Тогда Виктория с грохотом отодвинула стул.

— А может, я себя больше мучаю? — негромко откликнулась Марина. — Ты, Викуша, не знаешь, как я запуталась. Я уже не понимаю — где я, а где не я. Не знаю, что мне нужно, кто мне нужен. Ничего не знаю!

Марина запустила пальцы в волосы. Вика открыла кран и принялась яростно мыть тарелки.

— Макс любит тебя. Он так переживал за тебя, когда ты болела!

— Перестань, Вика, слушать тошно! Ты говоришь банальности. Что ты знаешь о моей жизни? О Максе? Твои впечатления поверхностны. Сама-то ты не влюбилась в Макса, когда я тебя об этом просила. В правильного хорошего Макса. А выбрала бесшабашного Никиту.

— Ты не права. Ты сама хотела правильного мужа. Сама хотела. Он таким и был для тебя! Старался быть. Он выполнял все твои запросы!

— Сама хотела… А теперь не хочу! Не хочу ничего ненастоящего. Ты, Викуша, не понимаешь. У тебя с Никитой сейчас все слишком хорошо. Между вами все честно. А я свою любовь начала с обмана.

— Наши отношения, кстати, тоже начались с обмана.

— Вика, строить отношения всегда легче, чем перестраивать.

— А ты попробуй! Никогда не поздно все выяснить, начать сначала. Ведь вы любите друг друга.

— Ты, Викуша, оставь свою патетику. Любите… Да у Макса было столько баб, что у тебя пальцев на руках не хватит пересчитать.

— Да. Знаю. Но я знаю также, что всех этих баб он заводил, чтобы ты ревновать начала. Внимание на него обратила! А ты как айсберг в океане ледяного спокойствия!

— Это он тебе.., такие сказки рассказывал?

— Как же! Я вашу жизнь с Максом как детектив расследовала. Считай, что я самостоятельно до такого докопалась. Хотя это все невооруженным взглядом видно.

— Вика, ну что тебе видно? Почему мне не видно? Почему мне ничего не видно? Я что-то этой неземной любви, о которой ты толкуешь, не вижу.

Вика развернулась и стянула с крючка полотенце. Неторопливо стала вытирать стол.

— Наверное, тебе никто не говорил, Марина. Но я скажу. Думаю, ты должна знать.

— Что за тайны?

— Когда врач сказал Максу.., что ты не выживешь, он…

— Что — он?

— Пытался покончить с собой.

— Что?!

Марина вскочила.

— Что ты мелешь? Как он мог такое… А дети? Нет, это немыслимо!

— Он не хотел жить без тебя.

Вика бросила полотенце и вышла из кухни.

Маринин гость уже был изрядно навеселе и нес полную ахинею. Макс угрюмо курил, а Кит стоял у окна и смотрел на улицу.

— И вот… Нет, правда, это очень интересно! Вот вы, зная, что перед вами убийца… Вы все же вытаскиваете его… Вас это не мучает?

— Возможно, и вам когда-нибудь понадобится помощь адвоката, — вставил Кит.

Кирилл рассмеялся реплике как удачной шутке:

— Не отрицаю! И все-таки…

— Вам, Кирилл, не терпится покопаться в моей душе? — негромко проговорил Макс. — Ну что ж. Да, я действительно стараюсь защитить всех, кто обратился ко мне за помощью. Как это ни противно звучит, вижу в каждом человеке прежде всего человека. Преступник — это клеймо. Лишь клеймо. А под клеймом — кто-то живой. И нуждается в помощи.

— А когда убивал, в помощи не нуждался?

Марина зевнула и вышла из-за стола. Подошла к Никите.

— Ого! Да у бабы Лены — гулянка! По какому поводу, интересно?

Во дворе через дорогу играла гармонь, взвизгивали припевы частушек.

— Внучка Маринка дочку родила, — пояснил Кит.

Кирилл тут же выбрался из-за стола и подошел к окну.

— Ого! Да у вас тут красотища-то какая, а мы дома сидим! Девчонки! Пойдемте гулять. А?

— Гулять так гулять, — задумчиво отозвалась Марина, и Вике показалось, что она сейчас где-то не здесь.

Темнело. Силуэт Марины в светлом платье вместе с белым пятном рубашки Кирилла мелькнули между деревьями и вскоре растворились в ночи. Макс курил на веранде торопливо и нервно. Докурив, с силой вдавил окурок в перила, выпрыгнул в сад и стремительно направился в ночь.

— Что она творит! — невольно вырвалось у Вики. — Догони его!

— Зачем? — возразил Кит. — Пусть проветрится.

— А если он натворит что-нибудь?

— Исключено. Повторяться он не станет.

— Неужели ничего нельзя сделать? Я не могу на все это смотреть! И Марину не узнаю… Что с ней? Что она вытворяет?

— Знаешь что? Давай тоже куда-нибудь уйдем! — Кит потянул ее за руку. — Пойдем смотреть звезды!

…Зрелище действительно было завораживающее. Лежа на вершине внушительного стога, они смотрели в мерцающий экран ночного неба и искали знакомые созвездия. Потом придумывали названия незнакомым. Потом искали отражения звезд друг у друга в глазах. Потом…

…Кит первый увидел огонь. Горело в деревне. Пожар был довольно далеко, но пламя отчетливо светилось и прыгало на черном фоне, делая пространство вокруг себя из черного темно-синим.

— Пожар… — У Вики получилось удивленно, испугаться она не успела. Испугалась уже потом, когда подбежали, задыхаясь, поближе и поняли, что горит как раз в стороне их дома.

— Быстрей!

Кит тянул за собой Викторию, но бежать быстрее у нее не получалось. Кололо в боку.

Когда добежали до холма, откуда вся деревня как на ладони, увидели наконец, ЧТО горит.

— Баба Лена! — вскрикнула Вика, и Кит рванул от ее крика, бросив:

— Догоняй!

Из всех домой по улице бежали люди, кто в чем был, когда проснулись. Собаки лаяли, вся живность подавала встревоженные голоса. Дом бабы Лены горел, как на картинке в книжке «Кошкин дом». Пламя рвалось из окон, с чердака кто-то кидал старые вещи, орали дети. Кто-то громко причитал. Люди цепочкой передавали ведра с водой, но вода не в состоянии была справиться с бешеным огнем. Кто-то растягивал длинный садовый шланг. Шифер на крыше раскалился и начал стрелять и подпрыгивать. Вика увидела младшую внучку бабы Лены — девочка выпрыгнула со стороны огорода и юркнула к сараю.

— Куда?! — Вика рванулась за ней и едва успела уцепить девчонку за подол сарафана. — Куда? Нельзя!

Девочка визжала и вырывалась, показывая на сеновал.

— Нельзя туда, огонь перекинется по сараю, — стараясь говорить спокойно, объясняла Виктория.

— Павлик! Там Павлик! — взвизгнула девочка и, изловчившись, укусила Вику ниже локтя. От неожиданности и боли Вика разжала руку. Девчонка вырвалась и в следующий миг уже карабкалась по лестнице наверх, на сеновал. Осколки шифера прыгали в разные стороны. Несколько штук упало на крышу сарая. Толь задымился под ними.

— Назад! — кричала Вика. Она бежала к лестнице, когда увидела Макса.

Он опередил ее, оторвал девочку от ступенек и передал Виктории.

— Унеси ее отсюда.

Сам вскарабкался наверх, к двери сеновала. Крыша сарая вспыхнула, как бумага.

— Макс! — Маринин крик врезался в какофонию пожара и перекрыл ее. — Ма-а-кс!

Он на секунду обернулся на крик и тотчас исчез в темноте сеновала. Марину кто-то схватил за руку, стал оттаскивать. Она отключилась от происходящего. Потом она пыталась вспомнить подробности пожара — кто был, что делал? — безуспешно. В тот миг у нее перед глазами была спина мужа, исчезающая в темноте. И вслед за его спиной, даже нет, на фоне спины, в мозгу стали всплывать, словно затонувшие фотографии со дна реки — кадры их жизни вдвоем. Странное дело, откуда-то из глубин памяти выплыли самые лучшие мгновения. Вот они студентами гуляют по набережной. Макс купил виноград, и они моют его прямо в фонтане. Рукава его рубашки намокли… Лицо в брызгах… Вот они принесли Ренатку из роддома. Она все спит, спит, а они с Максом спорят, какие у дочери глаза — карие или зеленые? И ждут, когда девочка проснется. Стоят, склонившись над кроваткой, как две птицы над гнездом… Да, как две птицы.

А потом, позже, когда Макс снял помещение для своего бюро… Он вызвал жену по телефону, и она приехала с дочкой. На Ренатке были такие сандалики с пищалками. Она шаг — они пищат, она шаг — они пищат. И девочка бегала по помещениям, и писк раздавался то там, то тут. А Макс смеялся…

Все эти картинки роем пронеслись в голове Марины, уместились в долю секунды, и за эту долю секунды в ее сознании произошел взрыв. Как небо в грозу, расколовшись надвое, на миг высвечивает всю округу вспышкой молнии, так произошло и с Мариной. Она увидела всю свою жизнь и все поняла. Она любит только Макса. Нет ничего ценнее их семьи. Все остальное — чепуха. Все можно решить, только пусть с ним ничего не случится!

— Пожарных вызвали? Пожарных вызвали? — все повторял кто-то в толпе.

— Па-вли-ик…

— Макс…

Крики, шум, треск огня и стрельба шифера — звуки раскалились добела, и вдруг единой вспышкой, без разбега, осветился сеновал — вспыхнуло сено. Сарай загорелся, как спичечный коробок, — мгновенно. Люди отпрянули назад, и в усилившемся зареве пожара все увидели Макса с перепуганным ребенком на руках. Они появились откуда-то сзади. За спиной Макса возник Никита, черный как трубочист. Девчонка вырвалась из рук Виктории и подбежала к брату. У нее не осталось голоса, она только хрипло шептала:

— Павлик, Павлик…

Кит и Виктория собрали сторожихииых «мнуков» и повели к себе, где в саду на скамейке уже сидел Кирюха и отрешенно смотрел в зарево пожара.

Марина шла следом за Максом до середины дороги. А там вдруг остановилась и опустилась в мягкую серую пыль. Макс секунду смотрел на жену, а затем опустился рядом, вдавив коленями в пыль дороги потерянные кем-то колосья. Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Они не пошевелились, даже когда на околице завыла сирена и синие мигалки заявили о себе. Приехали две пожарные машины. Но тушить было нечего — хозяйство бабы Лены догорало.

Пожарные деловито и слаженно разматывали шланги, блестя снаряжением. Следом прибыл голубой «уазик» «скорой помощи». Технику окружили деревенские пацаны. Средь суматохи, прямо посреди дороги, разбитой тракторами и телегами, сидели двое, вцепившись друг в друга, словно пытаясь стать одним целым.

…Как-то незаметно подкралось утро и лизнуло черную ночь в закопченное лицо. Тьма таяла. Марина прикоснулась ладонью к лицу мужа — потрогала обгоревшие брови и подпаленные ресницы. Щека испачкалась сажей, а обычно зачесанные назад волосы спадали на перепачканный лоб.

— Какой ты красивый…

Макс шумно вздохнул и убрал прядь волос с Марининого лица.

— Тебе тоже.., очень к лицу сажа.

— Ты не ударился?

Макс отрицательно покрутил головой. Марина погладила его по небритой щеке.

Сколько бы они просидели так на дороге — неизвестно. Проезжий грузовик просигналил им, и пришлось подняться. Не глядя вокруг, держась друг за друга, они побрели по улице. Им не довелось увидеть, как закончили свое дело пожарные, как внесли в «уазик» носилки с двумя стариками, которым уже нельзя было помочь.

Баба Лена вместе с дедом умерли, задохнувшись дымом во сне. Виной всему оказался окурок, брошенный кем-то в сенях среди обуви. И хотя вовремя проснувшийся Кирюха разбудил спящее семейство и они вытащили бабку с дедом, оказалось — поздно. В суматохе и про спящего на сеновале Павлика забыли.

Вскоре деревню покинули две сверкающие «пожарки» и карета «скорой помощи». Завершал кортеж серебристый джип Кирилла, который тоже принимал участие в тушении пожара, но уехал, ни с кем не попрощавшись. Вика смотрела джипу вслед и думала: а был ли он, этот Кирилл? Или им всем это просто привиделось?

Глава 22

Хоронили бабку с дедом всей деревней. Старухи обрядили соседей как полагается — в колхозной мастерской смастерили два гроба, а венков наплели Марина с Викой из хвойных веток и полевых цветов. Цветов вообще принесли море. — Несколько букетов положили на оставшееся от дома пепелище, остальное держали в руках. Валька, приехавшая из города с мужем и маленькими детьми, стояла хмурая, сурово сведя белесые брови к переносице. Словно была в обиде на кого-то за случившееся. Временами она шикала на мелкоту, не понимавшую скорби момента и оттого толкающуюся и суетящуюся. День выдался солнечный.

К двенадцати привезли бабку с дедом в двух нарядных гробах. Поставили в огороде на табуреты. Люди встали вокруг неплотным кольцом. Вика смотрела на стариков, и мысли лезли в голову разные. Лицо у деда было сосредоточенным, даже суровым. А бабка выглядела довольной, словно нравилось ей все вокруг — и сама она в новой кофте, а не в олимпийке с чужого плеча, и белый платочек на голове, и ребятня ее, умытая и чисто одетая, как в праздник… И Валька.., приехала-таки! И народ, пришедший проводить их с дедом в последний путь — с цветами. Вике казалось, что баба Лена должна быть горда тем, что померла не как все — от старости, а погибла на пожаре, и от этого ее жалеют по-особому, дескать, могла бы пожить еще. Но самое главное — рядом был ее дед, как нарочно пришедший на побывку, а оказалось — помереть вместе. Должно быть, если б бабка померла одна, душа ее беспокоилась бы за деда и лик ее посмертный не выглядел бы столь удовлетворенным. Вика не плакала, и мало кто плакал, разве что старухи соседки шмыгали носами ради приличия. Отчаянно цвела посаженная бабой Леной картошка. Белым цвела и лиловым. Вдруг Вика почувствовала на своем лице прохладную каплю. Еще и еще. В ясный солнечный день полил дождь! Люди засуетились, кто-то принес прозрачную пленку, соорудили импровизированную крышу над гробами. Ни одной тучки на небе не было, а дождь падал из ясной синевы, стучал по целлофану, слезами ложился на лица людей. Кончился дождь так же резко, как и начался. Целлофан свернули, молодым раздачи венки, выстроились в процессию. В последний раз баба Лена шествовала привычной дорогой по деревенской улице. На околице, там, где начинались подсолнухи, процессия остановилась отдохнуть. А когда снова приготовились идти — подняли головы. И увидели радугу. Как-то разом ахнули. Радуга была огромной. Она брала начало внизу, ниже речки, за краем поля, высилась гигантской дугой-коромыслом над деревней, подсолнухами, птицами, кружащимися в поднебесье, и уходила другим концом за сосновый лес. Радуга была столь яркой, что весь спектр ее цветов виделся отчетливо и ни один цвет не казался доминирующим. Радуга сияла, как праздник, как улыбка неба, как приглашение Бога…

— Двойная! — крикнул кто-то, и все тотчас увидели, как в отдалении, в стороне соснового леса мерцает чуть размытый двойник основной радуги. Все смотрели вверх, забыв о похоронах. Дети прыгали и кричали. Лицо бабы Лены выражало удовлетворение. Вика обнаружила, что плачет. Слезы появились и у Марины. И вдруг среди этого умиротворения раздались причитания. Бабкиленина Валька как очнулась. Она припала к гробу матери и громко запричитала, как плачут в деревнях плакальщицы:

— А на кого ты меня, сиротинушку, покида-а-ешь… — выводила она, раскачиваясь. — И погляди-полюбуйся на внучаток своих, собрались тут все-е-е… И куда же я теперь, горемычная, и без папеньки и без маменьки-и-и…

Соседки деловито подняли ее под руки и с готовностью принялись утешать. Все кругом зашмыгали носами и полезли за платками.

— И поглядите, горемычные мои, какая красота провожает вас! И земля-то расцвела-то и небушко-о-о… Одна я, сиротинушка, остаюсь тут горе мыкать…

Гробы подняли, процессия собралась. Стариков внесли в радугу, как в ворота. Схоронили на деревенском кладбище, на холме. Пока возвращались, радуга растаяла в ровной небесной голубизне.

* * *

Под поминки Никита предоставил свою гостиную, где поставили столы и лавки для всей деревни. В этот же день Валька уехала со всеми детьми, сказав, что в ближайшее время вернется, чтобы отстроить родительский дом заново, поселиться здесь совсем. Макс обещал помочь.

Когда дневная суматоха закончилась, столы и лавки вынесли, Вика вымыла полы и села на подсыхающие доски крыльца. Было как-то по-особому тихо. Мокрая трава вздрагивала, роняя собранные днем капли дождя. От теплой земли шел пар. Никита вышел и сел рядом. Вика плечом ощущала его привычное тепло. Некоторое время они молча смотрели на траву и деревья, потом Никита сказал:

— Знаешь, я скоро уеду.

Вика попыталась расшифровать оттенки интонации. Шутит? Всерьез?

— Куда?

— В Европу. С выставкой.

— С выставкой… А почему ты мне ничего не говорил?

— Вот. Говорю. От нашей области едет целая делегация от фонда культуры. Это будет турне с визитной карточкой о России. Музыканты, артисты и моя фотовыставка.

Вика не шевелилась. Она теперь уже другими глазами смотрела на траву. На цветы, на мокрый сад.

— И.., как долго ты собираешься ездить?

— Долго. Германия, Франция, Бельгия, потом Голландия… В каждой стране примерно неделю.

— А-а…

Вика не в силах была ничего сказать. Конечно она должна радоваться. Она обязана радоваться его успеху. Удаче. Но радоваться Вика не могла. Она не представляла себе, что что-то может их сейчас разлучить. Это невозможно. И почему он говорит об этом так спокойно? Даже нет, не спокойно. Кажется, он едва сдерживает клокочущее внутри ликование. Конечно, его можно понять. Еще бы — из всех фотохудожников выбрали именно его! Признали. А она? Ей, вероятно, пора домой. Загостилась.

— Ну что ж, мне пора собирать чемоданы?

— Вот именно, — подтвердил Кит. — Потому что ты едешь со мной.

Вика рассеянно кивнула:

— Поеду. Упакованная в оберточную бумагу и перетянутая канатиками. Или же ты меня в рулон свернешь?

Кит повернулся к ней, и она увидела близко его глаза цвета перезрелой вишни. Не было в них горечи разлуки или хотя бы легкого сожаления. Ну хоть плачь! А может, он всегда так легко расстается с женщинами? «Вот она была и нету…»

— Нет, золотая моя. Ты поедешь со мной в твердом теле. То есть в мягком своем теле. Поедешь на поезде. И мы будем пить чай из стаканов в подстаканниках и смотреть пейзажи за окном…

Вика вообще частенько не могла понять, когда Кит говорит серьезно, а когда — шутит. На поминках он выпил, конечно, за упокой душ бабы Лены и ее мужа. Но пьяным не казался. Ну, по крайней мере не настолько, чтобы нести всякую чушь.

— Ну-ка, давай конкретно!

Вика рассердилась. Она уже была готова надуться, встать и уйти. Кит это почувствовал. Он встряхнулся.

— Значит, так, я там заявил руководству, что программа выставки у меня особенная. Что созерцать ее надобно под музыку для усиления эффекта. И что озвучивает выставку один музыкант, с которым я вместе работаю. Мой музыкальный оформитель.

У Вики глаза на лоб полезли.

— Ты.., так сказал?

— Ты сомневаешься?

— И тебе поверили?!

— А что здесь особенного? — невозмутимо возразил Кит и сорвал травинку. Прикусил ее зубами. — Мало ли сейчас таких вывихов у художников… А потом — почему бы и нет? Я заявил, что мои работы совершенно особенно воспринимаются под живую музыку. Никто и возражать не стал. Я и в контракте указал, что в залах, где будет демонстрироваться выставка, должен быть рояль. На худой конец — фортепиано.

— А они?

— Что они? Приняли за чистую монету., — Ну ты даешь! — выдохнула Вика. — Но почему я-то узнаю в последнюю очередь? Со мной-то ты мог поделиться своими замыслами? Мне ведь играть там предстоит что-то.., или как?

— Играть, разумеется. Только на открытии выставки. А там кассету будем ставить. И потом — получилось все спонтанно. Меня пригласили в мэрию, вывалили на меня, тепленького, всю информацию, и я должен был сразу дать ответ. Я лихорадочно соображал, как сделать, чтобы вместе поехать. Ну, ничего лучше не придумал, как…

— Да ты же замечательно придумал, Кит!

Вика вскочила и закружилась по мокрой траве, задевая руками листья вишен. Капли дождя с них просыпались на нее. Она кружилась и смеялась. Кит сидел и смотрел на нее.

— Это еще не все.

Вика остановилась. Подол ее платья намок.

— Я тут подумал…

— И что же ты надумал?

— Я надумал сделать тебе предложение.

Вика застыла посреди травы. Прямо над ее головой качались мокрые вишни.

— Предложение? — Вика припрятала улыбку и распрямила мятый мокрый подол сарафана. — Ну.., делай.

Она не трогалась с места, наблюдая за Никитой. Что-то зажглось в его грачином взгляде. Никита вскочил. Он подлетел к Виктории, схватил ее за руку и потащил в другую часть сада, к Марининой клумбе. Здесь мохнатыми помпонами желтели крупные бархатцы. Они напоминали собой маленькие солнца. Их окружали цветы помельче, с оранжевыми каемками.

— Виктория! — провозгласил он.

Вика выпрямилась, стараясь соответствовать моменту.

— Я предлагаю тебе в пожизненное пользование свое пылкое сердце и… — Посмотрев на руки, он добавил:

— И свои длинные руки. Хотя руку предлагают одну, кажется?

— Беру обе! — Вика не удержалась и прыснула.

— Означает ли это, что ты согласна? — уточнил Кит.

— Означает.

— Тогда прими в знак моей любви этот букет. — Кит попытался обнять клумбу.

— Пусть пока тут постоит, — милостиво разрешила Виктория.

Аплодисменты с балкона нарушили идиллию.

— А теперь поцелуйтесь, дети мои… — изрек Макс.

— Клумбу не помните, — добавила Марина.

Кит, не дожидаясь повторного приглашения, подошел к Виктории и поцеловал ее в губы.

— О-о! — раздалось с балкона.

Никита, не прерывая поцелуя, показал брату кулак.

— Советую хорошенько выспаться, — донеслось язвительное с балкона. — Если вы не забыли, завтра встречаем девочек.

* * *

Когда Макс остановил машину возле дома, Марина внутренне ощутила дискомфорт. В душе поднялась сотня вопросов. Как она воспримет свою квартиру теперь? А что, если в ней снова разыграется прежнее неприятие? Сумеет ли она преодолеть это состояние?

Макс, не замечая замешательства жены, уже распахнул дверцу машины.

— Я думала, что мы сразу поедем на вокзал… — упавшим голосом пробормотала она.

— Зайдем, у нас еще есть время.

Марина уступила. Они поднялись на лифте на свой этаж. Макс возился с ключами, а Марина старалась держать себя в руках. Она уже призналась себе: «Я боюсь встречи с собственной тенью».

Но когда Макс распахнул дверь и она вошла в прихожую, то, что увидела, не вместилось в рамки ее ожидания. Марина задохнулась от увиденного. Она потеряла дар речи. Квартира была пуста. По ней, что называется, «Мамай прошелся». Отсутствие мебели — первая деталь. Везде — в прихожей, в обеих гостиных, в спальне, в кабинете — со стен были ободраны обои и даже плафоны отсутствовали. Марина метнулась в детскую. Там царил такой же разгром, как и везде. Ни слова не говоря, Марина рванула на кухню. Распахнула дверь. Вздох облегчения вырвался из груди — кухня осталась нетронутой. Марина опустилась на стул.

— Кухня тебе нравилась, насколько я помню, — небрежно бросил Макс.

— Что. Это. Такое. — Она уставилась в смеющиеся глаза Макса.

— Я решил сделать небольшой ремонт. И сменить мебель.

— Вот как?

— Именно так. И начать новую жизнь в новой обстановке. Макс сел на стул, что стоял у стола. Теперь они сидели друг напротив друга за столом, где десять лет подряд вместе завтракали по утрам.

— Ты уже решил, как все будет? — Марина сделала жест в сторону комнат.

Макс отрицательно покачал головой:

— Знаешь, я решил пригласить дизайнера и стилиста.

— Правда?

— Вот именно. Может, ты мне порекомендуешь?

— Знаю я одного начинающего… — Марина включилась в игру. — Но он — женщина…

— О! Этот факт придает эксперименту некоторую пикантность.

— Ну что ж…

— Значит, ты принимаешь мое предложение?

Макс вскочил и поднял Марину на ноги. Потащил ее в гостиную, где на полу валялись ободранные обои.

— Если сойдемся в цене… — уклончиво ответила Марина.

Макс поставил свою ношу на пол.

— Но куда ты мебель дел?

— Продал.

— Ты — продал? Сам? — Изумлению Марины не было предела. — Похоже, я тебя совсем не знаю, муженек!

— Я и сам-то себя плохо знаю, — согласился Макс. Они стояли, обнявшись, посреди гостиной и созерцали развал, царящий в квартире. Вопреки удручающим декорациям в душе у обоих плавали покой и умиротворение. Они чуть не опоздали на вокзал.

…Впечатлений было столько, что они выплескивались через край. И хотя в машине, пока ехали от вокзала до Живых ключей, обе успели вывалить на родителей особо яркие факты, теперь, когда они увидели Никиту и Викторию, фонтан эмоций заработал с новой силой.

Рената. Я там познакомилась с мальчиком, и он попросил мой телефон. Я танцевала с ним все медленные танцы.

Карина. А я была отрядным талисманом, и у меня на майке солнышко нарисовали из-за этого.

Рената. Тебя талисманом выбрали, потому, что ты самая маленькая в нашем отряде.

Карина. А вот и нет: А вот и нет!

Рената. У нас был конкурс красоты, и меня выбрали Мисс Лето!

Кари н а. А я зато была Мисс Фантик! Вот!

Вдруг, оборвав поток впечатлений, черноглазая Карина воскликнула:

— На «кружилку»! Чур, я первая!

— На «кружилку»! — подхватила Рената и, подскочив, помчалась вслед за сестрой.

— Куда? — хором спросили Макс и Марина. Только интонации у них получились не одинаковые.

— Идемте, — предложил Кит.

Девчонки скакали под деревом в предчувствии игры.

Кит обезьяной вскарабкался на дерево и сбросил оттуда конец веревки. Карина разогналась, и понеслось головокружительное:

— Речка, стога, большая птица, трактор, дерево…

Катались все, даже Викторию уговорили.

Вечером накрыли стол на веранде, решив отметить сразу два события — возвращение девочек и помолвку Никиты и Виктории. Хотя Вика точно знала: событий больше. И исподволь наблюдала за Мариной и Максом, убеждаясь вновь и вновь, что праздновать надо не только их с Никитой день, но и… Впрочем, дети ни о чем не догадывались. Когда Макс поднял бокал и сказал официальный тост, поздравив брата и пожелав ему счастья с Викторией, Карина подняла стаканчик с соком и объявила:

— Я тоже хочу сказать тост. Можно?

Рената даже вилку уронила от неожиданности. Пряча улыбку, Макс кивнул. Все притихли. Карина сделала значительное лицо.

— Дорогая тетя Виктория! — торжественно начала она и быстро поправилась:

— И дядя Кит. Я очень рада. Думаю, что и Рената тоже. — Девочка покосилась на сестру. — Мы обе рады, что у нас такие веселые дядя и тетя. Что теперь тетя Виктория нам совсем родная. И мы хотим, чтобы вы были счастливы и у вас родилось много детей.

Ренатка стрельнула глазами в сестру. Карина вопросительно взглянула на Ренату и скороговоркой добавила:

— И мы вас очень любим, и не потому, что мама велела, а просто так. От себя.

— Это правда, — подытожила сестра.

Вика поймала зеленый взгляд Марины. Она не знала, что сказать.

— Вот и здорово! — крикнул Кит и первым осушил свой бокал.

Ужин затянулся. Расходиться не хотелось. Вечер размазал по синему полотну неба все имеющиеся у него в наличии оттенки красного. Здесь присутствовали оранжевый, розовый, малиново-сиреневый и багровый. А ближе к горизонту, за рекой, сгустки солнца переходили в краповый и ярко-алый. Картина вечернего неба была прекрасна. Ведь ее написал непревзойденный художник. Все, что радовало глаз в пределах видимости — все от травинки до птицы в поднебесье, — являлось шедевром творца, и душа замирала от сопричастности. Глядя на вечернюю закатную картину, невольно хотелось стать лучше, чтобы гармонично вписаться в этот естественный мир. И верилось в возможность счастья. Ведь где-то за рекой живет себе поживает чудесная двойная радуга, всегда готовая обнять всю землю вместе с людьми, часто забывающими просто посмотреть в небо…

Content

Алина ЗНАМЕНСКАЯ
ПОКА ЖИВУ, ЛЮБЛЮ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22