Алина ЗНАМЕНСКАЯ

ПЛЕННИЦА ДОЖДЯ

Глава 1

Они все врут!

Саша отвернулась от жующих попутчиков и уставилась в окно. Очередная деревня с лужей на обочине сменилась плешинами посадки. И все же смотреть в окно было приятнее, чем созерцать поглощение яиц вкрутую, копченой колбасы и одноразовой лапши в стаканчиках. Если бы ей досталась верхняя полка, она давно закрылась бы от мира простыней и сосредоточилась на своем. Но ей досталась нижняя, и в придачу — весьма общительные попутчики. Они так и норовили залезть в душу.

— Ну что, студентка, нос повесила? Ты покушай поплотнее, да и повеселеешь.

Это мужик в тельняшке. Весь вечер докапывается. То — куда едешь, то — кем родители работают. Ждет, что ли, когда ему нахамят?

— Девушкам надо талию беречь.

Это тетка. Полторы тонны веса. Ест и дышит со свистом.

— Я сама в девчонках тонкая была. Тонкая, звонкая, прозрачная.

Мужик в тельняшке чуть не подавился. Замер, глаза выкатил, а потом как заржет!

— Ну ты, блин, тетя, врать горазда!

Все врут.

Саша закрылась журналом, словно дверь в свою комнату захлопнула. Мир заквашен на вранье. Ложь оплетает людей, как липкая паутина. Лепят себе легенды и живут в них как в норах. Так теплее. Это правила игры, она поняла. Саша ненавидит ложь. Игра с фальшивыми правилами именуется жизнью, и она, Саша, вынуждена в нее играть. Играть и не врать? Плохо получается. Нет, собственно, она просто не сказала правду. Если бы она сказала, что задумала, бабушка никуда ее не отпустила бы. Она вцепилась бы в Сашу мертвой хваткой, призвала на помощь все свои болячки, стала бы давить на нее. Бить на жалость. И тогда Саша осталась бы. Со своими вопросами, на которые никто не хочет ответить. Со своей тоской. А носить в себе обиду и тоску в семнадцать лет — ох как тяжело.

Мужик в тельняшке завернул остатки еды в пакет, шумно отрыгнул и сладко потянулся, хрустя суставами.

Саша не выдержала. Она спрыгнула с полки и прошла в начало вагона, к купе проводников. Там было открыто окно. Она подставила лицо теплому ветру.

— Ничего, — сказала она себе. — Все куда-нибудь едут, и я еду. Подумаешь!

О бабушке старалась не думать. Предполагать, как та отреагирует на выходку внучки, — занятие не из приятных. Пусть реагирует как хочет. В конце концов — что она могла ожидать от человека, которому столько лет сама морочила голову?

Саша целый год играла в сыщика. Ей бы к экзаменам готовиться, а она была просто одержима своей идеей. Сначала она собрала все школьные фотографии матери, что хранились среди всякого хлама в коробках из-под конфет «Ассорти». Фотографии сплошь черно-белые, некоторые отливают коричневым. Мальчики на снимках длинноволосые, с отложными воротничками поверх пиджаков.

Смешно. Или, как сказала бы Лидка, стремно. Девочки — в белых фартуках. Стрижки «сессон». Сашина мать, самая маленькая и хрупкая, стояла в первом ряду. Фигурой она напоминала Патрисию Каас. И губы, и взгляд были как у этой французской певицы. Мать была красивой. И имя ей бабушка выбрала немного не от мира сего — Лика. Имя ей очень шло.

Саша долго изучала фотографии. Доставала их, когда бывала одна, как что-то запретное, тайное, и разглядывала. Конечно же, она не могла не сделать для себя некоторых выводов. Мать была общительной и веселой. На всех фотографиях она в центре, среди подруг. Лика придерживалась моды, имела вкус. То, что на других сидело кургузо и с позиций сегодняшнего дня смотрелось нелепо и даже вызывало смех, у Лики было мило, к месту, кстати. Коротенькая юбочка, полосатая рубашечка в обтяжку, туфли на платформе. И не было во взгляде матери той подростковой забитости, неуверенности всеобщей, которой Саше не удалось избежать. Мать, вероятно, всегда знала, что она хорошенькая, несмотря на маленький рост и повадки Дюймовочки.

Еще у матери сохранилась анкета. Точно такими переболела и Саша лет в двенадцать-тринадцать. С кем ты хочешь пойти в кино? Кто из мальчиков тебе нравится? Твоя любимая группа.

В конце анкеты Саша нашла адреса. Сверила с фамилиями на оборотной стороне фотографии класса. В основном анкету заполняли одноклассники. Саша отправилась на поиски с Ликиной анкетой в руках и пачкой фотографий. По первым двум адресам жили уже совершенно другие люди. Но Саша настроилась решительно. Неудача ее не спугнула. По третьему адресу открыла женщина среднего возраста с бесцветным лицом и, выслушав Сашино вступление, кивнула в сторону комнаты. Проходи, мол.

— Я ведь только семь классов в этой школе проучилась. Потом в другую перешла, в английскую, и уже редко кого видела.

— А о своем классе можете что-нибудь вспомнить? — вежливо улыбаясь, допытывалась Саша. — У меня есть фотографии.

— Ну надо же! — Женщина всплеснула руками. — Школьный музей, говоришь? А мне так кажется, что теперь уж в школах такого не бывает. Это раньше у нас следопыты всякие водились, тимуровцы. А тут гляди-ка: школьный музей!

Женщина сняла с себя фартук, уселась рядом с Сашей на диван.

— А вот гляди — это я!

Лицо ее растянулось в улыбке. Она ткнула пальцем в прилизанную ушастую девчонку, доверчиво смотрящую в объектив.

— Вы почти не изменились, — машинально ляпнула Саша, вся дрожа от волнения. — А с кем вы дружили?

Женщина ударилась в воспоминания, то и дело тыкая в фотографию пальцем, словно нарочно обходя середину.

— А вот эту девочку вы помните? — наконец не выдержала Саша.

— Лику? Лику Ольшанскую? А как же! Она у нас председателем совета отряда была.

— Председателем.., чего?

— Ну, это в пионерах. Тогда ведь как? Кто примерный, хорошо учится, того и выбирали. А она — маленькая, аккуратненькая, прямо кукла. Голос звонкий, чистый.

— А голос-то при чем?

— А как же! Рапорт отдавать. — Женщина посмотрела мимо Саши и вдруг не своим голосом оглушительно возвестила:

— Товарищ председатель совета дружины! Отряд имени Марата Казея на линейку построен!

Саша вежливо улыбнулась. Понравилась ей бесцветная женщина, хотя больше о Лике Ольшанской она ничего существенного не вспомнила.

По следующему адресу Саше открыла ухоженная дама. Квартира, облагороженная евроремонтом, говорила сама за себя. Таких дам показывали в сериалах про новых русских. Саша поначалу решила, что ошиблась номером квартиры. Оказалось — нет. Правильно пришла.

— Вы, девушка, не ошиблись. Я и есть Лена Бах. Женщина картинно опустилась в глубокое кремовое кресло и выжидательно уставилась на гостью.

— Это надо же! Родные пенаты не забыли своих птенцов! Боже мой, и фотографии сохранились!

Пока дама щебетала и перебирала фотографии, Саша разглядывала даму. Та была облачена в леопардовый халат до пят, шлепанцы, обшитые шелком. Длинные ногти ее выглядели неестественными, будто приклеенными. Но не будешь же дома ходить в наклеенных ногтях? Значит, настоящие. Никогда не скажешь, что эта леопардовая и та бесцветная — одноклассницы. Надо же!

Саше сама собой пришла мысль, что мать может оказаться любой. И как та бесцветная. И как эта — богатая и холеная. И ее нетерпение и ее интерес от этих мыслей только накалялись.

— Класс у нас был недружный, — сразу заявила дама. — Так себе класс. Староста — зубрила из зубрил. У нее мать завучем работала, ну и все учителя тянули ее за уши. Оценки завышали. Она вызубрит и шпарит слово в слово по учебнику. И сплошное «ну», «это». Мы иногда на спор считали, сколько раз она свое «ну» вставит.

Саше это было неинтересно. И она не долго думая ткнула пальцем в мать.

— А эта?

— Лика? Ну а эта — вообще. Об этой и говорить не стоит.

— Как не стоит? Она же у вас, кажется, председателем была.., этого.., совета?

От волнения Саша стала забывать слова. Дама расхохоталась Сашиной наивности в лицо.

— О, наше детство золотое! Галстуки, линейки, смотры строя и песни! Это в пятом классе. А в восьмом эта девочка уже ходила по рукам. А в свободное от основных занятий время окурки собирала, поскольку денег на сигареты не хватало. На тройки скатилась. Была отличницей, а пришлось после восьмого класса в ПТУ пойти — то ли на швею, то ли на парикмахера. С троечным аттестатом.

Если бы на Сашу вылили ведро воды, то, вероятно, она чувствовала бы себя примерно так же, как сейчас. Она съежилась, словно замерзла.

— Да, да, девушка, и в наше время это было. Девочки развлекались. Вы наверняка знаете, какой район у нас в городе называют Немытовкой. Так вот туда Лика со своей подругой Танькой каждый день моталась.., к мальчикам. Бабушке своей врала, что ездит во Дворец пионеров, в драмкружок.

— А мне… А я слышала, что она замужем была за военным, и вообще…

Саша хотела найти убийственные аргументы, чтобы уличить даму в чудовищной лжи. Видно же, что та просто завидовала Лике, которая нравилась мальчишкам. На эту Лену Бах наверняка никто не смотрел.

— Да, замуж ей выскочить удалось, ничего удивительного. В то время у нас все девчонки военных ловили. Почему-то думалось, что путь жены офицера усыпан розами. Ей всегда хотелось блистать, не прилагая к этому никаких усилий.

Саша поднялась, чувствуя, что готова вцепиться в эту холеную сплетницу. Та поняла ее по-своему.

— Я понимаю, девушка, что вам это скучно. Такую историю в музей не поместишь. Сейчас я кофейку организую и мы с вами остановимся на более достойных.

— Нет! — Саша запихнула фотографии в сумку. — Мне некогда. Я и так задержалась уже…

Саша вылетела в подъезд, пулей промчалась по этажам — вниз, на улицу. В тот день она больше не ходила по адресам. Но это только в тот день.

— Где ты была? — мирно поинтересовалась бабушка, когда Саша, бросив пакет с фотографиями за диван, двинулась в свою комнату.

— Ходила к Юле переводить английский, — с мстительным чувством соврала Саша. Она не стала бросать в лицо бабушке обвинения и упреки. Она просто замкнулась. И плана тогда у нее еще никакого не было. А было только дикое стремление найти свою мать и задать ей один, столько лет мучивший ее вопрос.

Всегда, как только Саша задавала бабушке вопрос о матери, лицо той принимало каменное выражение. Не озарялось нежностью или грустью, а именно эта бесстрастная маска. И фразы доставались матери от бабушки сухие и короткие. Была отличницей. Слушалась старших. Всегда мыла за собой тарелки. Иногда Саша умудрялась-таки вставить каверзный вопросик.

— А что мама больше всего любила из еды? А какая ее любимая книга?

В этих случаях бабушка вечно уходила от ответов. Она тут же придумывала срочное дело себе или Саше, начинала ворчать или, что еще хуже, напускала на себя выражение холодности и отстраненности. Словно Саша в чем-то виновата. Или же, наоборот, обвиняет ее, бабушку.

А может, бабушка действительно виновата?

У Саши постепенно возникло несколько легенд. Легенда первая. Мать росла своенравной девочкой, не слушалась старших, и тогда бабушка рассорилась с ней и сказала, что больше не пустит на порог. А потом, когда родилась Саша, то бабушка, опасаясь, что и Саша вырастет такой же своенравной и непослушной, забрала у матери Сашу. А потом…

В легенде выходила грубая нестыковка. Ведь мать могла приехать и забрать Сашу. Или хотя бы писать ей письма. Но писем не было. Тогда возникла вторая легенда.

Мать пишет письма, а их кто-то перехватывает. Зачем? Это уже вопрос другой. А вот — как? Скорее всего это делает сама же бабушка. Саша стала караулить почтальона и перед своим пятнадцатилетием месяц не ходила в школу. Караулила письмо. Или открытку. Но ни письма, ни открытки она так и не дождалась.

Все остальные легенды годились только для детства. После шестнадцати Саша сама отмела их как ненужный сор. Она больше не хотела выдумывать. Она хотела знать правду.

Первая неудачная попытка — поход к одноклассникам матери — не остановила Сашу. Она предприняла вторую.

— Лика Ольшанская? — задумчиво переспросила женщина в очках, к которой Саша явилась на работу, в детсад. — Я ее очень хорошо помню. Мы не дружили, но дома друг у друга бывали. Лика жила с бабушкой. Родителей ее я никогда не видела.

— Как — не видели? — опешила Саша.

— Они жили где-то на Севере, строили какой-то завод. Что мне запомнилось… Мы куда-то собирались с классом, и я зашла за Ликой. Она искала какую-то кофточку, никак не могла найти. Тогда она стала вываливать вещи со всех полок прямо на пол. И в этой горе тряпок искать нужную вещь. Нашла, как ни в чем не бывало попихала все барахло кучей в шкаф и прикрыла его. Мне почему-то это так запомнилось, не знаю.

Женщина работала логопедом в саду. Очки придавали ее лицу серьезное, строгое выражение. Она и на фотографии была в очках, и Саше запомнилось ее вдумчивое взрослое лицо.

— А почему вас это так поразило? — не унималась Саша.

— Да так… Меня бы мама убила за такое. А Лика жила с бабушкой, и та, видимо, не ругала ее, ничего не заставляла делать. Сама все убирала за ней. Или Лика просто не боялась ее. Не знаю. Но только мыть полы или посуду — это было не для нее, Лики.

— А как же она в классе дежурила?

— В классе? Да мальчишки за нее все делали. Дежурили как? Мальчик — девочка. А Лика такая хрупкая, хорошенькая. Никому и в голову не приходило вручить ей тряпку или швабру.

После встречи с логопедом Саша долго сидела на школьном стадионе и думала. В этой же школе училась ее мать. И все эти женщины были когда-то девчонками. Носились здесь, мечтали о чем-то, влюблялись, ссорились. Оказывается, мать так же, как она, Саша, жила с бабушкой. Только бабушка у нее была другая. Мать Сашиной бабушки. Но этот факт от нее, Саши, скрыли. Умолчали. Значит, бабушке стыдно. Стыдно, что она не воспитывала свою единственную дочь, а переложила этот труд на чужие плечи. А иначе она бы не скрывала, а так бы и сказала внучке. Она предпочла ложь. Она опутала Сашу ложью, липкой, как бумага для ловли мух. Саша и сама научилась врать. Соседям, одноклассникам. Ах, мама пишет письма! Ах, летом она поедет с мамой на море! Ах, мама работает в Монголии, за границей…

А что она еще могла ответить на вопросы знакомых? Что мать она не помнит, потому что видела ее в последний раз в свои три года?

…Поезд подъехал к крупной станции. К вагону подбежали мороженщики, торговки рыбой и пивом. В вагон стали подниматься новые пассажиры. Саша тоже вышла на перрон. Сумерки опутывали поезд. Огни вокзала обнадеживающе мерцали. И вместе с прохладным, свежим после душного вагона воздухом к Саше пришло совершенно новое, неожиданное чувство. Она выросла! Она едет одна в другой город! Позади школа, позади все плохое, все, что отравляло ее детство. Впереди может быть только хорошее!

Она попыталась взглянуть на себя со стороны. Как бы чужими глазами. Как если бы человек видел ее впервые и ничего не знал о ней. Со стороны ей увиделась девчонка среднего роста с короткой стрижкой каштановых волос и внимательным, испытующим взглядом больших глаз цвета темного янтаря. Да, именно так. Саше было очень приятно думать о себе в таких красивых выражениях. Ее карие глаза если и считались таковыми, то потому, что в них в известной степени присутствовал коричневый цвет. Но на солнце и при вечернем освещении этот коричневый щедро отливал желтым, прозрачным. И Саша придумала ему образное сравнение с янтарем. Поскольку янтарь она созерцала ежедневно — бабушка носила бусы для щитовидной железы, кажется.

Глаза цвета янтаря были обрамлены густыми ресницами, настолько длинными, Саше даже не приходилось их красить.

Губы у Саши — Ликины. Именно такие губы делают лицо женщины немного детским. Да, губы материны, определенно. Впрочем, человек со стороны, глазами которого Саша пыталась сейчас смотреть, сказал бы — губы Патрисии Каас. Вот. В остальном, по бабушкиным словам, Саша походила на отца. Вот о ком бабушка говорила с явным одобрением! Однажды у нее выскочила такая фраза: «Единственное, что Лика сделала путного, — сумела окрутить Сашиного отца». Благодаря генам отца Саша была крупнее матери и хотя не считалась высокой, но и маленькой ее тоже никто не называл. Она вполне нормальная. Симпатичная. Такая, как надо. И все у нее будет хорошо.

Пока Саша стояла возле купе проводников, настроение поменялось. Она вернулась на свое место — в проходе стояла новая пассажирка. Саше она показалась довольно пожилой. Заслуживающей того, чтобы ей уступили место, что Саша незамедлительно сделала. Пока пассажирка рассыпалась в благодарностях, Саша запрыгнула на верхнюю полку, вытянулась там и стала выдумывать свое будущее. Вдруг она обнаружила, что дальше чем «найти мать» в своих мечтах она идти не может. Она спотыкается на этом пункте. Саша не задумывалась над выбором профессии. Денег, чтобы учиться, у них с бабушкой нет. Саша была давно одержима своей идеей, и та до сих пор успешно толкала ее на поступки. Но… Впрочем, девочка без особых усилий отогнала от себя непрошеные мысли. Утро вечера мудренее. Она быстро уснула под стук колес.

Глава 2

— Ася, посмотри, положила ли я тебе полотенце? Настя послушно заглянула в чемодан. Полотенце лежало сверху.

— А где таблетки? На холодильнике лежали таблетки, где же они?

Альбина Станиславовна проделала путь из кухни в гостиную, затем в комнату дочери и снова — в кухню.

— Алечка, подними мне подушку повыше…

Это отец. Брови матери страдальчески взметнулись вверх. Она бросилась в комнату, где на диване, боясь пошевелиться, лежал Настин отец, директор средней школы Валерий Иванович Апрелков.

Процедура поправки подушек прошла со стонами и причитаниями.

— Ну и угораздило тебя, Валерий. Самое время! — Альбина Станиславовна не удержалась от колкости. — У дочери такой ответственный период, а мы…

— Мам, ну папа же не нарочно, — заступилась Настя.

— Радикулит не спрашивает, — простонал отец, кося глазами в сторону жены. — И потом… Дочь у нас уже взрослая, пора становиться самостоятельной.

Настя едва сдерживала ликование. Радость особо выказывать нельзя — как-никак у отца серьезный приступ радикулита. И это накануне отъезда в университет! Настиного поступления, о котором целый учебный год говорилось на семейных советах. Ехать с Настей должен был отец. И весь их маршрут, каждый шаг — все было продумано в деталях. И адреса знакомых и знакомых знакомых — все записывалось тщательно в отцовский толстый блокнот, пахнущий так же, как и его кабинет в школе, — книгами, куревом и змеиным ядом.

Мазь, в состав которой входил змеиный яд, применялась для натираний. Но в этот раз ни змеиный яд, ни йодная сетка — ничего не помогало. Каждое движение доставляло отцу нестерпимую боль. Мать хваталась за голову, а Настя едва сдерживала тайную радость. Она поедет одна! Совсем одна! Наконец-то!

Мама останется с отцом, поскольку он в таком положении совершенно беспомощен!

Насте хотелось прыгать и петь! Но она делала озабоченное лицо, искала таблетки, рылась в учебниках, в сотый раз перебирала документы. Короче, была пай-девочкой. Да, мама. Хорошо, папа. Все помню, только об этом и думаю. Так и сделаю. Деньги зашила, паспорт положила.

Настя знала — предстоящий вечер не сулит ничего, кроме наставлений. Одно и то же! Как в сказке про белого бычка.

Но завтра! Но послезавтра!

В восемь часов пришла Наташка.

— Здрасьте, Альбин Станиславн. Как Валерий Иваныч?

Тоже хочет выглядеть пай-девочкой. Только у нее совсем плохо получается. Настя волосы пригладит, белый воротничок выправит — куда ни шло. Но Наташка… Грива рыжая, ноги от ушей… Альбина Станиславовна про таких учениц говорит: «Внешность вызывающая».

Настя в отличие от подружки не обладала столь вызывающей внешностью. Невысокая, худенькая. Нет, теперь уже не худенькая, а стройная. Прошлым летом у Насти стала, откуда ни возьмись, прорисовываться фигура девушки. Она ужасно гордилась появляющимися формами и, как могла, их подчеркивала. Так что с фигурой у нее, слава Богу, все в порядке. Вот с предками не повезло. И угораздило же родиться в семье учителей! То ли дело — Наташка. Папы вообще дома не бывает, он постоянно на заработках. А мама до позднего вечера в магазине. Наташка сама себе хозяйка. А Насте ничего нельзя! Как-то собралась покрасить волосы, дома случился скандал. Вообще-то волосы у Насти светлые, их можно назвать и светло-русыми, и пепельными при определенном освещении или цвета светлого ореха. Но в душе Настя — блондинка! Ну, ничего! Не за горами тот день, когда она станет блондинкой на деле. Не за горами долгожданная свобода. Первое, что она сделает, став студенткой, — покрасит волосы. В цвет «Блонд». И тогда она станет блондинкой с голубыми глазами. Ведь когда она надевает голубой свитер или хотя бы шарфик, то ее серые глаза кажутся голубыми. Нет, не кажутся. Становятся. Да, именно — становятся голубыми. В своих мечтах Настя уносится далеко и видит себя бесстрашной журналисткой-международницей, как Джулия из того сериала. Пусть родители строят планы, что их дочь окончит филфак и вернется преподавать в родную школу. Как бы не так. Филфак так филфак, но дальше…

Дальше у Насти свои планы. И уж она позаботится, чтобы ничто не помешало их осуществлению.

— Мам, я погуляю?

Настя кроткими глазами смотрит на мать. Мать поджала губы. Ух, не любит она все эти «погулять»!

— Чтобы в девять была дома! Не забывай, что завтра тебе рано вставать!

— Да разве с вами забудешь, — это себе под нос, чтобы слышала одна Наташка. И мышкой — шмыг за дверь. Пока не передумали.

— Одна поедешь? — уточнила Наташка и достала семечки.

— Одна. Одна! Совсем одна! Представляешь?!

Оказавшись на улице, Настя перестала сдерживать себя. Запрыгала, закружилась и запела на все лады: свобода, свобода, свобода!

— Ой, Аська! — У Наташи заблестели глаза. — Никто тебе не скажет: «Чтобы в девять была дома!»

— Вот именно, — подхватила Настя. — Никто не станет допытываться, где ты была и с кем. Обнюхивать одежду, как это делал мой папа. Проверять карманы!

На это Наташа тактично промолчала. Да, нелегко быть дочерью учителей, она это хорошо знает из опыта своей подруги. Той приходится выдерживать такой прессинг! На дискотеку не пускают, гулять — только до девяти, никаких вечеринок… К концу одиннадцатого класса Аська дошла до предела. Трудненько ей давалось играть в послушную умницу. Не взорваться, не устроить бунт!

— Так! Натка! Мы идем к тебе, по срочному делу! — быстро застрочила Настя, отвернувшись от дороги и глядя куда-то мимо подруги. В конце улицы, состоящей сплошь из частных деревянных домишек, появился Ромка. Он, конечно же, заметил их и устремился навстречу. Нежелание Аськи общаться со своим парнем было для Наташи новостью.

— Вы поругались?

— Не-ет, — пропела Настя, улыбаясь. Чтобы Ромка, который был уже близко, не дай Бог, не подумал, что речь идет о нем.

Ромка приблизился, и Настя вполне органично изобразила удивление:

— Ой, Рома! Ты куда? А мы вот к Наташе за учебниками.

— А я к тебе…

— Ко мне? Как жаль, что ничего не получится. Мне просто необходимо сейчас к Наташе. Приходи завтра.

— А когда ты уезжаешь?

— Пока неясно. Ну, завтра увидимся. Пока.

И потащила обалдевшую подругу в сторону дороги.

— Ты чего это, Ась? Ты же завтра уезжаешь! Когда это вы успеете встретиться? — Наташа вытаращила глаза на подругу. — Или он тебе надоел?

— Мне все надоело, Натка, понимаешь? Все! Этот поселок, где все друг друга знают. Где одни знакомые кругом и где каждый мой шаг докладывается родителям! Ах, ваша Настя носит короткую юбку! Ах, она не поздоровалась! Ах, мне кажется, она курила! А мама и рада: то нельзя, это нельзя! А папа, так тот готов меня на цепь посадить!

— Но с Ромкой-то встречаться они тебе разрешали!

— Дружить, — поправила Настя. — Вот поэтому я и не хочу его больше видеть. Они разрешали, потому что он весь такой правильный. Отличник. Вежливый. Надоело!

Подруги проторчали остаток вечера на лавочке у Наташиного дома. Они смеялись, строили планы, мечтали. Но Наташе показалось, что у Насти так и не прошло некоторое напряжение. Наверное, она не успокоится, пока поезд не увезет ее в этот большой, чужой, неведомый мир…

…Поезд остановился. Проводница неторопливо открыла дверь. Прохладный утренний воздух окутал Настю и заставил поежиться. Она вытащила свою спортивную сумку на перрон. Толпа хлынула к подземному переходу и потащила за собой Настю. Настя двигалась, подчиняясь чужой скорости, стараясь защитить себя локтями от напора чужих тел. Ее вынесло на площадь, и, только оказавшись здесь, она увидела сам вокзал, огромной летающей тарелкой сверкающий посреди людской суеты.

— Ничего себе, — вырвалось у Насти.

По спине пробежали мурашки. Весь из синего стекла, он хвастливо сиял своей нерусской архитектурой — новый, вычурный, современный. На какой-то миг вокзал вызвал у Насти в голове сравнение с полетом на Марс. Она почувствовала себя пришелицей. Ну да, ведь она ступила на незнакомую землю, как на другую планету! Впрочем, стоять и глазеть было некогда. Настя двинулась вслед за толпой, уже разделившейся на пассажиров такси и тех, кто спешил к трамваям. Настя присоединилась к последним, и, хотя внутри у нее все пело и подпрыгивало от волнения и предчувствий, она все же успевала глазеть по сторонам. Ей предстояло пройти сквозь шеренгу киосков. Жизнь вокруг кишела предприимчивой деятельностью.

— Красавица, позолоти ручку, всю правду открою.

— Помогите, граждане, кто чем может, потеряли документы…

— Девушка, выньте для меня счастливый билетик… Настя уверенно проходила мимо, бесцеремонно отстраняя попрошаек. Насчет этого явления она инструктаж прошла. Отец по полочкам все разложил. Ни с кем она не собирается делиться тем немногим, что собрали для нее родители-учителя. И так придется совать взятку репетиторше, чтобы попасть в универ на бюджетной основе.

Взятка пришита к бриджам суровыми нитками.

Настя уже увидела трамвайную остановку, ползущие туда-сюда трамваи, яркие, как аппликации на детской одежде, когда услышала краем уха чье-то жалобное:

— Ну отдайте сумку… Ну пожалуйста…

Голос был девчачий, жалобный. В нем слышались вполне искренние, не наигранные слезы. Настя обернулась и в минуту безошибочно оценила ситуацию: лохотронщики!

Два здоровенных амбала и девица с голым пупком стояли напротив девчонки, стриженной под мальчика, Настиной ровесницы. У парня, что стоял ближе к стене, в ногах была зажата спортивная сумка, такая же, как у Насти, только зеленая. Девица с пупком ловила лохов, предлагая вытянуть для нее счастливый билетик, а второй амбал молча отодвигал от себя плачущую девчонку. Все ясно. Эта троица вытянула из девчонки деньги, а потом объявила, что та — должница, и отняла сумку. Ясно ведь, что девочка — приезжая, маме жаловаться не побежит. Вид у жертвы был удручающий. Настя живо представила себя на месте несчастной. Приехать в чужой город и так вляпаться! А в сумке небось все деньги. И документы.

Настя огляделась. Народ равнодушно сновал мимо, а если кто и смотрел в сторону лохотронщиков, то с некоторой брезгливостью и спешил обойти.

В Насте что-то поднялось и застучало в середине груди — тяжело и часто. В какую-то долю секунды она приняла решение. Придвинулась к стене, на которой очень кстати было вывешено объявление о приеме на работу. Амбал на нее и внимания не обратил. Сделав вид, что углубилась в чтение, она вдруг наклонилась, с силой дернула на себя чужую сумку, и…

— Бежим! — крикнула она, задев взглядом девчонку. Метнулась в сторону дороги. Они нырнули в поток машин. Не чуя под собой ног, оглушаемые визгом тормозов, подгоняемые угрожающими гудками, они летели и не оглядывались. Амбалы сообразили, в чем дело, когда девчонки уже лавировали в потоке машин.

Свист, крики только подгоняли девчонок. Настины ноги действовали сами по себе. Она краем глаза отметила, как светофор мигнул и сменил цвет. Ругань водителей подстегнула ее.

— Он догоняет нас! — услышала она за спиной голос девчонки. И, не оглядываясь, резко рванула в сторону — за киоски, кусты, мусорные баки. Они пересекли уличный базар и оказались во дворе детсада.

Амбал здорово отстал от них, но все еще нырял меж палаток — с разъяренным лицом.

— Догоняет! — взвизгнула девчонка.

Настя рванула через детскую площадку, туда, где вдоль забора торчали разросшиеся нестриженые кусты. Подгоняемая ужасом погони, девчонка сзади налетела на Настю, наступила на шнурок ее кроссовки. Настя, чертыхаясь, полетела прямо в кусты, не в силах удержать равновесие. Чувствуя, как ветки вонзаются в бока, на лету ухватилась за то, что оказалось ближе, — за свою попутчицу. Та, охнув, уронила на Настю свою сумку и следом полетела сама. Щелк — густые кусты сомкнулись над ними, захлопнув ловушку. Они оказались внутри. Топот тяжелых бутсов и ругань слышались снаружи, казалось, над самой головой. Настя, плотно прижатая к земле, припертая тяжестью сумки и буквально впрессованная в землю своей горе-подругой, хлопала ресницами, не в силах даже дышать.

— Слезь. Ты сломаешь меня, — из последних сил прошипела Настя.

Девчонка попыталась сделать то, о чем просят, — подняла обтянутую джинсами попу и тут же застыла. Настя сделала ей «страшные» глаза — где-то слева от них послышались голоса. Лохотронщик интересовался у прохожего, не пробегали ли здесь две телки. В другое время Настя не пропустила бы безнаказанно эти «две телки». Но сейчас она молилась, чтобы прохожий указал неверное место дислокации «телок». А амбал отправился бы в заданном направлении. Все тело затекло. Корни старых растений безжалостно впивались ей в спину, сумка давила, а новая подруга оказалась довольно тяжелой и угловатой. Настя взглянула той в лицо. Прямо на Настю таращился светло-карий глаз. Через всю румяную щеку ползла свежая царапина. Картину завершал перепачканный в грязи подбородок. Настя не удержалась и прыснула. Девчонка сделала большие глаза до размеров грецких орехов и зажала Насте рот рукой. Над их головами протопали тяжелые шаги. Сейчас преследователь обшарит все грибки-теремки и примется за кусты. Тогда…

Настя попыталась повернуться.

Не получилось.

— Ну-ка, посмотри, что там, за забором. Напарница сунула нос в просвет между ветками.

— Дорога, тротуар. Какое-то здание.

— Магазин?

— Не похоже. Какое-то необычное здание. На крыше — фигуры животных.

— Музей? — предположила Настя. — Ну, что бы там ни было, сейчас проползаем к забору и бежим туда. Отступать некуда.

Кряхтя и сопя, девчонки продрались сквозь кусты, протиснулись сквозь прутья забора. Через дорогу стояло заковыристое по архитектуре здание. В огромных стеклянных витринах размещались фотографии. Открылась дверь, из здания вышел интеллигентный с виду парень.

— Бежим скорее! — Настя уцепила свою спутницу за руку, и девчонки что есть духу сиганули через дорогу. Толкнули дверь и очутились в полутемном фойе. Помещение было занавешено малиновым плюшем, а две выступающие колонны сплошь — афишами. Не долго думая Настя толкнула стеклянную дверь и прошла дальше. Подруга — за ней. Не успели оглядеться — семенит бабуля в синей униформе.

— Что же вы опаздываете, ласточки? Там уж началось.

Настя пожала плечами, пряча за спиной свою сумку.

— Транспорт, — нашлась ее спутница.

— Ну-ну… — Бабуля двинулась мимо них к фойе. — Пойду запру. Пусть через служебный ход идут кто опоздавший. А то натопчут…

Девчонки переглянулись. Видок у обеих был как в зоне боевых действий.

— Тебя как зовут?

— Настя. А тебя?

— Александра. Саша. Спасибо тебе.

Настя только рукой махнула. Они двинулись в направлении приоткрытой двери.

Заглянули. Внутри находился зрительный зал. И сцена. В зале в первых рядах сидели люди. Настя пригляделась — молодежь. Ровесники. На сцене парень читал стихи.

Девчонки пробрались меж рядов и сели на бархатные кресла.

— Ты местная? — прошептала Саша, придвинув свое лицо к Настиному.

Та покачала головой.

— Поступать приехала. А ты?

— Я тоже только сегодня приехала. И вот — сразу влипла. И тебя втянула. Извини. Если бы не ты, я не знаю, что со мной было бы.

— Они у тебя все деньги выцыганили?

— Почти. В сумке немного осталось.

Саша полезла в сумку, посмотреть, целы ли деньги.

Парень закончил читать. К сцене подошла видная дама, красиво одетая, и стала вполголоса делать замечания. Парень ее внимательно слушал и кивал. Потом дама зачитала несколько строк из того же стихотворения. Теперь они звучали иначе.

— Как ты думаешь, куда это нас занесло?

— Прослушивание какое-то. Кастинг.

Вдруг дама обернулась и пристально взглянула на девочек. У нее оказались очень выразительные глаза. Настя толкнула Сашу в бок.

— Эй! Кумушки на галерке! Мало того что опоздали, так теперь позволяете себе пустую болтовню! Ну-ка, идите сюда!

— Это нам? — опешила Настя.

— Ну а кому же?

Настя и Саша дружно поднялись и безропотно стали пробираться к сцене.

— Пожалуйте на сцену.

Дама взглянула на Сашу и повела бровью.

— Я? — Саша распахнула глаза и начала мучительно краснеть.

Все уставились на них и стали перешептываться. Настя увидела, что вдобавок к живописно расцарапанной физиономии ее подруга умудрилась порвать футболку. Это никуда не годится.

— А можно я? — выступила она вперед.

Дама улыбнулась:

— Конечно.

Аудитория развеселилась. Дело в том, что Настя не могла видеть себя со стороны, а видок ее не уступал Сашиному. Впрочем, ухмылки аудитории ее не смутили.

— Называйте автора и начинайте, — подбодрила ее дама. Насте она понравилась. В даме присутствовало что-то аристократическое, и в то же время она выглядела доброжелательной.

Настя помнила все стихи по школьной программе. Мама-филолог строго за этим следила. Впрочем, Настя и сама любила читать стихи.

— «Мцыри», — объявила она. — Лермонтов.

Дама кивнула.

Настя начала. Ее всегда волновала история юного послушника. Его протест, его побег. Его встреча с барсом. Она ясно представляла природу, видела камешки сквозь прозрачную ледяную воду горной речки. Ритм лермонтовской строки увлекал ее, заражал своей напряженностью. Вместе с Мцыри она вновь переживала нерв недавней погони. Когда она закончила, в зале уже никто не перешептывался, дама смотрела на Настю с теплом. Настя спустилась со сцены.

— Все хорошо. Ты чувствуешь автора. Но почему мужской отрывок?

Настя пожала плечами. Она нашла глазами Сашу. Та показывала ей большой палец.

— Поменяй. Возьми или Джульетту, или Катерину. Договорились?

Настя снова пожала плечами и с видом победительницы вернулась на место.

— У меня мурашки по спине, как ты читала! — с восхищением зашептала Саша.

— Да ну, ерунда. Я люблю выступать.

Целый час девчонки просидели в театре. Им пришлось прослушать массу отрывков из прозы, стихов, басен и песен. Время шло.

Преследователю наверняка надоело шататься в поисках беглянок. Скорее всего он вернулся на вокзал.

Когда консультация закончилась, народ двинулся в сторону фойе. Дама поманила Настю к себе. Девочки остановились.

— Вас нет в списках. Документы не успели подать?

— Я только сегодня приехала.

— Что ж, время еще есть, прием до пятнадцатого.

И протянула Насте листок с отпечатанным текстом. Листок оказался условиями приема. Настя сунула его в карман.

— Ты сейчас куда?

Девочки стояли под козырьком театрального подъезда. На улице лил дождь. Асфальт очень быстро заполонили лужи. Одна, мысль ступить в эту мокрую карусель вызывала дрожь. Брр!..

— Не знаю, — отозвалась Саша.

— То есть как это так? — вытаращилась на нее Настя. — Ты приехала в незнакомый город и не знаешь — куда? Ну ты даешь!

— Ну, мне нужно найти одного человека.

— А адрес есть?

— Есть несколько адресов. Только они старые. Не знаю, живет ли там кто сейчас.

Если бы Настя умела свистеть, она присвистнула бы. Быть такой шляпой! Да эта девчонка с видом обиженного воробья просто пропадет одна. Настя не может ее бросить.

— Ну вот что, у меня тут полно адресов. — Она похлопала себя по карману курточки. — У моих предков тут масса знакомых. Одна тетечка работает комендантом общежития. Туда мы и отправимся прежде всего. Догоняешь? Скажем, что мы вместе поступать приехали.

Саша с восхищением смотрела на свою новую подругу. Они взялись за руки и нырнули в дождь.

Глава 3

Настя впрыгнула в автобус, потому что ей понравился цвет. Автобус был оранжевый, и по бокам красовались две салатовые полосы с рекламой. Усевшись у окна, она сначала глазела по сторонам и рассматривала витрины, мимо которых проезжал автобус. Она загадала, что сегодня целый день будет слушать свое внутреннее "я". И не станет заглядывать в записи, приготовленные отцом. Итак, ее внутреннее "я" выбрало прикольный оранжевый автобус. То, что она не успела рассмотреть номер маршрута, ее ничуть не смутило. Проехав пять остановок и не наблюдая и не найдя ожидаемых ориентиров, она забеспокоилась: где выходить? Повертела головой и остановила свой взгляд на молодом человеке. Парень показался ей до того милым и симпатичным, что внутреннее "я" с готовностью откликнулось на призыв. «Прыгай за ним!» — скомандовало "я", Настя вскочила и стала пробиваться к выходу следом за парнем. Парень выглядел просто супер. Его темные волосы сверху были выкрашены в красный цвет. Поверх алой майки сверкала металлическими клепками черная кожаная жилетка. Настя шла позади парня и наблюдала его бледную щеку и голые локти. И кожаные браслеты на запястьях. Так она дошагала до перекрестка, где парень совершенно неожиданно перебежал на красный свет и прыгнул в маршрутку.

Настя открыла рот и поперхнулась разочарованием. Приключение, начавшееся так неожиданно, иссякло, как проколотый воздушный шарик. Пришлось вернуться на остановку, дождаться оранжевого автобуса и ехать в исходную точку. Там она достала ненавистный блокнот-указатель и изучила номера требуемых автобусов. Примерно через час она стояла перед новой шестнадцатиэтажкой и пялилась в отцовы записи. Внутренний голос обиженно молчал. К нему больше не прислушивались — подвел. Почерк отца заставил Настю несколько сбавить пыл в поисках приключений. Валерий Иванович подробно расписал план местообитания репетиторши и приложил инструкции, которые Насте необходимо было соблюсти. Уф! Кажется, ничего не забыла. Цветы купила, конфеты тоже. Настя сделала глубокий вдох и набрала номер квартиры на домофоне. Ей открыла молодая женщина. Настя, сбитая с, толку, кажется, забыла поздороваться. Репетиторша представлялась ей никак не моложе мамы. В серой юбке и очках. А тут — совсем девушка. В бриджах и топике. А на лице выражение ведущей программы «Слабое звено». Скользнула по Насте взглядом без особого интереса, равнодушно, как само собой разумеющееся, приняла конфеты и, не глядя, сунула их на стиральную машину «Бош». Сколько лет мама мечтает о такой машине! Отец, хоть и директор, так и не смог сделать маме такой подарок.

— Проходи, — бросила репетиторша и ушла на кухню. Настя вошла в комнату. Ну и ну! Однокомнатная квартирка молодой женщины просто конфетка! Евроремонт, мебель от «Икеа». Настя такую в журнале видела. Все в квартире репетиторши было словно из журнала — ни одной лишней детали. Никакого старья. Мягкая мебель — новая, музыкальная техника — новейшая. А уж бытовая…

Настя босиком прошла по ковру с геометрическим рисунком, села на краешек дивана.

— Приходить ко мне будешь через день, к десяти часам, — не глядя на Настю, распорядилась репетиторша. — И не опаздывать. У меня таких, как ты, еще десять человек.

Настя сглотнула.

Репетиторша включила компьютер, поколдовала над ним, забыв о гостье.

Застрекотал принтер. Через некоторое время он выплюнул несколько напечатанных листков.

— Это список литературы, которую ты должна изучить.

Настя приняла листки и прижала их к животу. От репетиторши она возвращалась подавленная. Полчаса в транспорте не привели ее в чувство.

— Ты что, не знаешь, где достать эти книги? Или боишься, что не успеешь все прочитать? — допытывалась Саша в поисках причины Настиной внезапной смены настроения.

— Книги вовсе ни при чем.

Настя сидела на своей койке и смотрела куда-то мимо подруги.

— Вот, думаю я себе, Сашка: она молодая, одинокая женщина. Работает преподом, как и мои. А живет так, как мои родичи никогда не будут жить, даже если оба из кожи выпрыгнут! Въезжаешь?

— Ну, здесь большой город. И она репетиторством занимается.

— Каким там репетиторством! Репетиторство — это только прикрытие. Она в приемной комиссии. Она взятки берет за поступление. Позанимается она со мной для вида неделю-другую, и я отдам ей конверт. В конверт этот мои предки собирали деньги два года. Обучать меня на платном они не потянут, а на взятку наскребли. Догоняешь?

— А если своими силами поступать?

— Конкурс. У меня аттестат плохой. Даже тройки есть. По точным, я в них не шарю. Да и по гуманитарным не старалась. Родители на эту даму через знакомых вышли. Я ходила по поселку нос задравши, типа — я уже поступила. Прикинь. Ну и идиотка же я!

Настя ударила кулаком подушку и отвернулась к стене.

— Нет, а ты-то при чем? — возразила Саша. — Преподаватели тоже жить хотят. У них зарплаты маленькие.

— При чем, при чем! При том, что не училась как следует! А могла бы! Думаешь, мне трудно было химию на четверку вытянуть или алгебру? Гулять хотелось. А когда гулять не пускали, я назло уроки не учила. Хотела предкам доказать, что они не боги. И компании нашей, что я — не маменькина дочка.

— Родители на то и даются, чтобы думать о ребенке. Заботиться. Ты у них одна, — продолжала возражать Саша. — Вот у меня нет никого, так я и не пробую поступать. А о тебе есть кому позаботиться, и радуйся.

— Ой, Санька! Извини! — Настя повернулась к подруге. — Я у тебя даже не спросила, как дела. Нет, правда, ты куда-нибудь ездила?

— Ездила. — Саша выключила утюг. — На фабрику ездила. У них архив сгорел, ничего не сохранилось. Остался еще один адрес, я его в бабушкиных письмах нашла. Это адрес маминых знакомых. Только там еще не была.

— Хочешь, вместе поедем?

— Нет-нет! — поспешно отказалась Саша. — Я сама. Тебе читать столько!

Саша на самом деле не хотела, чтобы кто бы то ни было сопровождал ее. Она хотела добраться до истины в одиночку. Чтобы при встрече с матерью не было свидетелей. Боялась? Просто не хотела, и все тут. Поэтому на следующий день отправилась по последнему имеющемуся у нее адресу одна. Старый дом с огромными окнами встретил ее неприветливым обшарпанным фасадом. Даже в такую жару внутри подъезда оказалось сумрачно и холодно. Дверь открыла женщина возраста Сашиной бабушки — сухонькая, маленькая. Лицо ее выражало недоверие. И разглядывала она Сашу совершенно бесцеремонно. Следом за бабулькой в коридор приковыляла борзая собака и тоже вопросительно уставилась на Сашу. Саша принялась сбивчиво объяснять цель своего прихода.

— Не знаю про нее ничего и знать не хочу! — отрезала старуха, повернулась и пошла в комнату, оставив Сашу наедине с борзой. Собака подошла и подставила гостье свою морду, явно ожидая ласки. Саша не поняла собаку. Она не поняла и старуху, поэтому так, с лета, ее старухой и окрестила. Свою бабушку она никогда бы не назвала так. Саша потопталась в прихожей и сделала шаг в сторону комнаты.

— Вы понимаете, я издалека приехала. У меня здесь нет никого.

— А мне-то что? Твоя беспутная мать когда-то пела мне то же самое! Хватит! Пожалели одну!

— Мам! Кто там?

Откуда-то из глубины квартиры донесся еще один голос, посочнее, помоложе.

— Иди-ка полюбуйся! — не без злорадного удовольствия откликнулась старуха. — Дочка заявилась Лидкина. У ней, оказывается, дочь имеется!

Саша услышала тяжелые шаги, сопровождаемые шарканьем тапочек. Перед Сашей предстала грузная женщина средних лет. Своей фигурой она загородила проход. В темной прихожей стало еще меньше света. Высокие потолки делали узкую прихожую неуютной, Саше захотелось скорее уйти. Но она не могла себе этого позволить.

— А мы-то откуда можем знать, где она? — обращаясь не то к старухе, не то к девушке, басом изрекла грузная.

— Но ведь она к вам обращалась, может, вы знаете…

— Обращалась! Мы как люди приютили ее, вдовушку. Она ведь мужа потеряла, вся в слезах к нам пришла.

— Да, мой отец погиб на границе.

— Думали, она человек. А она моего брата окрутила. Околдовала…

— И жизнь ему испортила! — закончила за нее старуха, которую не видно было из-за плеча дочери. — Присушила парня!

— Мы ее и знать-то не хотим!

— И зря ты ее здесь ищешь… Ноги ее уже много лет тут не бывает! Да кто ее и на порог-то теперь здесь пустит?!

— Но.., ваш брат… Можно мне с ним встретиться?

— Еще чего! — Старуха таки протиснулась между дочерью и стеной в коридор. — И не думай! Вот уж этого я не допущу! Мало мать твоя из него кровушки попила?

Старуха стала напирать на Сашу. Собака интеллигентно подвинулась, а бабка неинтеллигентно наступила Саше на ногу и потянулась мимо — к двери, явно намереваясь вытолкать гостью взашей. Саша, красная и злая, вылетела на лестничную клетку и от бессилия ударила кулаком по перилам. Перила неожиданно громко огласили лестничный пролет гулом и дребезжанием. Саша сошла на нижний этаж и опустилась на ступеньки.

— Гады! Сволочи! — ругалась непонятно на кого. Скорее всего — на весь мир взрослых, так тщательно стерегущий правду.

Никто не хочет сказать ей правду! Саша чувствовала себя теннисным мячиком, который ракеткой отбрасывают игроки прочь друг от друга. От жалости к себе она заплакала. Плакать Саша не любила и поэтому предавалась этому занятию со злостью, громко всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Легкие шаги внизу заставили ее съежиться. Еще не хватало, чтобы кто-то увидел ее ревущей. Она зло шмыгнула носом и стала вытирать щеки подолом футболки. И все же краем зареванного глаза она заметила, что по лестнице вверх поднимается мужчина. Или парень. Возраст она сначала не сумела определить. Он остановился над Сашей. Она стала лихорадочно подбирать какое-нибудь подходящее слово, чтобы пресечь чужое участие. Искала и не находила. У парня были длинные волосы до плеч и бородка. Вернее, подобие бородки, ее контурное обозначение. Он стоял и озадаченно смотрел на нее.

— Нельзя сидеть в жару на холодных ступеньках, — произнес он очевидное — Вы что, врач?

— Нет, я — художник, — улыбнулся мужчина, и Саша подумала: «Нет, не мужчина. Парень».

Улыбка обнажила его молодость. Саша поднялась. Парень был худой и высокий. Не настолько высокий, чтобы казаться долговязым, но выше Саши настолько, что она смотрела на него снизу вверх.

Саша поплелась вниз.

— Постойте! — как-то даже испуганно вскрикнул парень.

Саша вздрогнула от его окрика и обернулась.

— Посмотрите на меня, — спокойно произнес он тоном, не терпящим возражений, и Саша невольно подчинилась. Она увидела, что глаза у парня серые и волосы каштановые. Она попыталась мысленно «причесать» его.

Саша еще не знала, что большинство художников предпочитают длинные волосы, бородку, широкую одежду. Она не знала, и поэтому художник показался ей слишком странным. Каким-то чужеродным. И она инстинктивно отгородилась от него.

Парень спустился на одну ступеньку, протянул руку и хозяйски поправил что-то в Сашиной прическе. Саша дернула головой. Она не понимала, почему, собственно, все еще стоит в этом мрачном подъезде, похожем на склеп, и общается с этим ненормальным.

— Я должен вас нарисовать.

— Еще чего не хватало!

— Нет, вы не понимаете, — нервно заговорил парень, спускаясь вслед за Сашей. — У вас в лице есть что-то неуловимое. Этот взгляд… Эти губы… Вы мне не верите?

Саша поспешно спускалась вниз. Знаем мы этих художников. Сначала — приди в мастерскую, потом — разденься… Надо скорее выйти на свет.

— Да не бойтесь вы меня!

Но Саша уже не слушала его, хлопнула дверью, вылетела на свет и торопливо пошла через двор. Она почти дошла до остановки, когда увидела художника, торопливо шагающего следом за ней. Заметив, что девушка почти у цели, он припустился бежать. Саше захотелось сделать то же самое, но воспоминание о погоне, когда они удирали от лохотронщиков, остановило ее. Тогда они были вдвоем. А сейчас она одна. В незнакомом городе. Уж лучше стоять на остановке, где люди.

Художник остановился перед Сашей, сотрясая в воздухе какой-то бумажкой. Лицо его выражало почти мучение. Больной, что ли? «Явно ненормальный», — второй раз мелькнуло в голове у Саши.

— Это ваше? — наконец выдавил парень.

Он протянул Саше бумажку. Это была открытка с адресом, по которому Саша только что обращалась.

— Да, мое.

— Откуда она у вас? — Глаза у парня лихорадочно блестели. — Как она к вам попала?

Саша попятилась. Ей до сих пор не приходилось общаться с психами.

— А вам-то какое дело?

— Это почерк Лики. Кто вы? Почему вы…

— Лики? — переспросила Саша. — Вы знаете мою мать? Теперь уже она вцепилась в парня глазами. Они стояли и таращились друг на друга.

— Вашу мать? — запоздало переспросил парень. Похоже, он прислушивался к звукам собственного голоса как к чужим. И, словно сбросив с Саши покрывало, он вдруг окинул ее взглядом. Саше стало жарко. Она покрылась потом. В голове стал всплывать разговор между ней и женщинами в квартире. Внезапно ее осенила догадка.

— Вы.., вы знаете, где она? — Саша вцепилась в руки художника, повисшие плетьми.

Он молчал.

— Что же вы молчите?! — заорала она, испугавшись вдруг, что и этот, как и все остальные, не захочет сказать ей правду. Начнет лгать и изворачиваться. Уж больно он внезапно замолчал — словно его отключили от питания. Она пыталась добиться ответа, а он смотрел на нее, как на инопланетянку.

— Теперь я понял, кого вы мне напоминаете, — потрясенно заговорил длинноволосый. — Лику! Ну конечно же. У вас губы Ликины. У вас ее верхняя губа.

Художник протянул руку и совершенно бесцеремонно потрогал Сашину верхнюю губу. Как если бы Саша была вылеплена из гипса, а он был скульптором. Саша уже поняла, что художник — того. Ее это раздражало, но оказалось не самым важным. Важнее, гораздо важнее, что он знал ее мать. Он один мог ей сейчас помочь.

— Отвезите меня к ней, — взмолилась Саша, боясь, что художник повернется к ней спиной и как сомнамбула двинется прочь. Было похоже на то. — Вы знаете, наверняка знаете, где она живет! Ну что же вы стоите, как…

Художник избавил девушку от сравнений.

— Да, конечно. — Он взял ее за руку и потянул за собой в подъехавший автобус. В автобусе их растащило в разные стороны, и всю дорогу Саша беспокойно искала глазами его патлатую голову. Художник смотрел в окно, но Саша заметила, что его взгляд был устремлен как бы сквозь скользящие картины. Саша не переставала нервничать. И хорошо, что она не теряла бдительности. Вдруг, забыв о ней, он стал пробираться к выходу. Не махнул ей, не взглянул даже в ее сторону. Псих. Она поспешно принялась протискиваться следом. Едва успела выпрыгнуть. Догнала его и дернула за руку. Она собиралась сказать что-нибудь резкое, но художник обратил на нее свой взгляд, и этот взгляд остановил ее.

— Она замужем? У нее есть дети? — допытывалась Саша, когда они шагали через дворы среди кирпичных пятиэтажек. Художник молчал. Похоже, решал в уме какую-то сложную задачку и на время забыл о Саше. Или она ему мешала. Ей осталось только торопливо семенить следом. Безуспешно гадая, чем это все кончится. Наконец он остановился. Сел на лавочку.

— Вот подъезд. Квартира сорок два.

— А вы разве со мной не подниметесь?

В последнюю минуту Саша вдруг оробела. Ей показалось — будет лучше, стой кто-нибудь у нее за спиной. Пусть бы кто-нибудь представил ее матери: вот, мол, Лика, это твоя дочь Саша. Познакомьтесь.

— Мне туда нельзя. Я вас здесь подожду.

Саша с детства была приучена не задавать лишних вопросов. Она вздохнула и пошла в сторону подъезда. И там у нее стало больно сжиматься нутро. Когда поднялась на одну площадку, то поняла, что трусит. И хочет убежать самым постыдным образом. И все же заставила себя нажать на кнопку звонка.

Она позвонила пару раз, прежде чем кто-то приблизился к двери.

Открыла женщина, которая даже с большой натяжкой не подходила на роль Лики Ольшанской. Женщина была выше Саши ростом, а мать, по всему выходило, должна быть маленькой. И эти крашеные, пережженные перекисью волосы… Нет, не могла эта женщина быть Сашиной матерью.

— Здравствуйте, — все же выдавила из себя Саша.

— Девушка, — заговорила женщина громким шепотом. — Если вы с рекламой, то…

— Нет. Мне нужна хозяйка квартиры. Лика Ольшанская, — протараторила Саша. — То есть не Ольшанская. Смирнова. Она по мужу — Смирнова.

Она все еще вглядывалась в лицо незнакомой женщины. А та, в свою очередь, разглядывала Сашу.

— А кто вы ей? — спросила женщина недоверчиво.

— Дочь.

Саша сглотнула. Главное было сказано. Женщина охнула и прикрыла рот рукой. Саша много раз по телевизору, в фильмах, видела этот жест. И он ей очень не понравился. Жест внезапного открытия, горького удивления. Но никогда этот жест, чужой и затертый, не отзывался в ее душе так явно. У Саши перехватило дыхание и подкосились коленки.

Женщина втащила ее в коридор.

— Нина, кто там? — донеслось из комнаты.

— Сейчас, Лика. Я сейчас, — отозвалась женщина, не отрывая глаз от Саши. И повторила шепотом, уже только для нее:

— Сейчас. Ты постой здесь, я тебя позову.

И женщина засеменила в комнату и прикрыла за собой дверь. А Саша осталась одна в бесприютном коридоре. Коридор — визитная карточка квартиры. Если коридор неуютный, облезлый и неухоженный, то уж нечего ожидать от комнаты и кухни. Саша сразу представила всю квартиру. Сердце сжалось не то от страха, не то от жалости. Она не могла больше стоять и ждать. Слишком долгим оказалось в ее жизни это ожидание. Прошла по узкому коридору с лопухами отставших отвислых обоев и толкнула дверь в комнату. Прямо перед ней оказался разобранный диван со смятой постелью, на которой кто-то лежал.

Женщина, открывшая Саше дверь, приподнимала лежавшему подушки. И вдруг откуда-то из-под мышек поправлявшей вынырнула маленькая, как сначала показалось Саше — детская, голова. И, вынырнув, нацелилась на Сашу испуганным взглядом.

Саша никак не могла сопоставить эту маленькую, коротко стриженную головку с образом своей красавицы матери. Но догадка уже обожгла — это и есть она, Лика. Губы что-то шептали, а тоненькие пальцы перебирали бязь пододеяльника.

— Я только что ей укол сделала, — пояснила женщина Саше потихоньку, будто сама хозяйка могла не услышать этого. И громко, уже для больной, объявила:

— Ну вот, Ли-куша. А ты говорила — одна да одна. Дочка к тебе приехала. Смотри, какая красавица. Невеста уж совсем! — И, зажав рот кулаком, быстро вышла из комнаты.

Саша осталась наедине с матерью.

Глава 4

В мастерской Ильи пахло бензином. Он объяснил, что так пахнет краска для работы по шелку. Он выполнял специальный заказ. Комната без мебели тем не менее не казалась неуютной. Ее заполняли рамы, холсты, мольберты. Пока Саша осматривалась, художник расчищал пространство для нее. Что-то унес за занавеску, притащил табуретку.

— Подожди минуточку, я сейчас.

Саша впервые в жизни была в мастерской художника. Здесь царил беспорядок, но это был необычный беспорядок. От нагромождения художественных предметов комната не становилась бесприютной. Напротив, все в ней было наполнено необъяснимой живой притягательностью.

— Вот.

Саша повернулась на голос. Прямо на нее с портрета смотрели огромные глаза ее матери. Лика Ольшанская была нарисована по пояс. Она стояла у окна, за стеклами которого лил дождь.

Женщина, находящаяся в глубине, за пеленой дождя и за стеклом, выглядела пронзительно грустной — ее глаза блестели как от слез, хотя понятно было, что виной всему дождь.

Художник ждал, вероятно, Сашиной реакции — реакции не было.

Саша не знала, что сказать. Что говорят в таких случаях? Похоже? Не похоже?

— Картина называется «Пленница дождя», — пояснил художник.

Саша молчала. В душе она согласилась, что название красивое. И очень точное. Женщина не может никуда выйти, она в плену у этой воды. Особенно если она не любит дождь. А то, что дождь ей не по душе, говорили ее глаза. Большие грустные глаза.

На другой картине мать была изображена в лесу. Снова дождь. Но уже грибной, солнечный. Здесь Лика смеется.

— Но почему снова дождь?

— Я люблю дождь. А Лика почему-то нет. А вы любите дождь?

— Мне все равно, — сухо отрезала Саша.

Ей хотелось сменить тему. Вероятно, художник ждет от нее восхищения, всяческих комплиментов. А у нее другое на уме. Конечно же, мать увлеклась этим парнем. Наверное, нетрудно для женщины увлечься молодым талантливым человеком и уйти в это увлечение с головой. Выходит, этот лохматый отнял у нее мать? Та забыла все, забыла мать, дочь. Даже открытки к праздникам не считала нужным посылать. Она позировала художнику, ездила с ним на прогулки и совсем не думала о ней, Саше. А Саша в эти минуты, может быть, бегала к почтовому ящику или изучала материны детские фотографии с тайным замиранием сердца.

От нахлынувшей обиды у Саши сжалось сердце и на глазах появились слезы. Илья заметил эти слезы. И понял их по-своему. Он растроганно взял Сашу за руку.

— Ты такая впечатлительная…

— Да что ты понимаешь! — Саша выдернула руку. — Вдохновение! Любовь! Да пошли вы все со своей любовью! Зачем я только сюда приехала!

Она метнулась к выходу, но по дороге, конечно же, натыкалась на холсты и коробки с красками. Было непонятно, что она имеет в виду — свой приезд в этот город, где ее никто не ждал, или же в мастерскую Ильи. Художник в изумлении провожал ее глазами. Наконец она задела локтем мольберт, он рухнул, вслед за ним рассыпались краски, и тогда Саша разревелась.

— Не уходите, Саша. Вы должны мне помочь, — заговорил Илья, глядя, как она, всхлипывая, собирает тюбики с краской в коробку. — Понимаешь… Я люблю твою мать. А она не хочет меня видеть…

«Опять он со своей любовью! — зло думала Саша, запихивая тюбики в коробку. — Как будто Лике сейчас есть дело до чьей-то любви! Неужели он не видит, что она тяжело больна, что ей не до него!» Так думала Саша, но с детства привыкшая скрывать свои мысли, и сейчас держала их при себе. Все клокотало в ней, но она молчала, будто немая.

Илья, решив, что она готова его выслушать, продолжал:

— Я даже не могу передать ей фрукты, купить лекарство. Ее соседка захлопывает дверь перед моим носом.

— Чем же ты провинился? — не скрывая сарказма, поинтересовалась Саша.

— Не знаю. Она ушла без объяснений. Просто приказала мне больше не появляться у нее. Разлюбила…

И он виновато улыбнулся.

— Ну а я-то чем тебе могу помочь? — без особого участия в голосе поинтересовалась Саша.

— Ты ведь дочь. От тебя она примет.

Он поднялся и ушел за занавеску.

— Вот. Много у меня нет, это на первое время. Купи ей что нужно.

Саша молчала. Она не хотела брать деньги у Ильи. Что-то в ее душе противилось этому. Кто знает, что там произошло у матери с этим парнем. Может, он ее предал. Изменил. Или просто до смерти надоел.

С другой стороны, у Саши действительно не было денег. Ну не рассчитывала она застать мать в таком состоянии. К тому же эта неприятность на вокзале. Не получалось, как в мечтах, «увидеть и спросить». После «увидеть и спросить» она, вероятно, смогла бы красиво уйти. И начать новую жизнь. А могла бы остаться. И опять же — начать новую жизнь. Но то, что она увидела, не позволило ей задавать вопросы. Не могла она и уйти. И остаться тоже не могла. Она могла только БЫТЬ ОКОЛО. А для этого нужны деньги. Она молча взяла протянутые ей купюры.

— Только не говори, что это от меня. Ладно? Конечно, здесь мало. Но я надеюсь на выставку. У меня скоро выставка, тогда, возможно, я продам часть картин. И у меня будут деньги, чтобы организовать ей хорошее лечение. Может быть, нужно будет отправить Лику в санаторий. Теперь вдвоем мы ее вытянем. Правда?

Илья говорил тихо. У него вообще манера говорить была такая — приглушенная. И у Саши создалось впечатление, что он втягивает ее во что-то свое. Захотелось прервать этот полушепот. И она громко сказала:

— Мне пора идти!

И он покорно поплелся за ней в прихожую. Похоже, он давно не видел Лику. Он просто не представляет, в каком она состоянии. Не подозревает, НАСКОЛЬКО она далека от той Лики, которая на его картинах. Чудовищно далека.

Когда ее тоненькая иссохшая ручка дотронулась до Сашиной, то девочка почувствовала озноб. Ее сотрясала внутренняя дрожь, словно к ней прикоснулась сама смерть. Мать выглядела жалкой, беспомощной, маленькой. Они поменялись ролями.

В общежитии Сашу давно поджидала Настя. По тому, как долго не было подруги, та догадалась, что поиски к чему-то привели. И теперь изнемогала от любопытства.

Хотя слово «изнемогать» плохо подходило к Настиной позе. Она валялась на полу на груде раскрытых брошюр, болтала голыми ногами и ела черешню. В левой руке она держала толстенную книжку с пьесами Горького.

— Ну как? Нашла? Ты так долго, что я подумала… Настя вскочила. К ноге прилипла брошюра «Лев Толстой как зеркало русской революции». Настя отодрала брошюру и прыгнула на кровать.

— А ты тут с Толстым паришься?

— Да! Достали они меня, эти классики… Ну! Сашка! Не молчи же! Народ жаждет правды! Нашла?!

Саша кивнула. Настя вытаращила глаза.

— Ну? Она обрадовалась тебе? Удивилась? Ну, Сашка, что же ты молчишь, как пленный партизан? Вечно из тебя клещами вытягивать приходится! Колись сейчас же!

— Она не узнала меня. Ей соседка объяснила, кто я. Мы почти не говорили. Она уснула.

— Как — уснула? — опешила Настя.

— Она больна. Соседка перед моим приходом как раз сделала ей укол. Снотворное.

Саша поморщилась. Словами выходило все не так, как было на самом деле. Она не умела передать свое отчаянное состояние, свои чувства в тот момент, когда наконец увидела свою мать. Как что-то в душе воспротивилось это жалкое существо признать матерью, как бесприютная квартира поведала о том, что ее здесь не ждали. Не было никакого даже мизерного намека на то, что здесь ждали ее, Сашу. В своей квартире с бабушкой они то и дело устраивали ремонт, чистили окна. В такие мгновения Саша втайне надеялась, что это как-то связано с предстоящим приездом матери. Просто бабушка не хочет говорить, что тоже ждет ее. И Саша старалась вовсю. Мать явится, а у нее порядок. Мать может заглянуть в любой ящик, проверить, чем дочь занимается без нее. Заглянет, а там кругом все как надо. И в Сашином альбоме — мамины фотографии. Все аккуратно вставлены под пленку.

Здесь же, в запущенной, словно ничьей квартире Саша, ошарашенная встречей, держала в руках альбом (сунула соседка) и перебирала фотографии. Они были небрежно свалены между страницами — неподписанные, не разобранные по годам. Саша сначала даже с какой-то брезгливостью перебирала чужие снимки. А потом стала искать себя. Ведь должны же иметься у матери хотя бы младенческие Сашины фотографии. Вскоре поиски увенчались успехом. Она нашла знакомую фотографию, где Саша снята в детском саду на фоне аквариума с рыбками. На этом снимке у Саши упрямое и угрюмое выражение лица. Она не любила фотографироваться. Снимок Саша извлекла из-под кучи других, где снята мать с какими-то людьми. Эта деталь снова неприятно царапнула Сашу. Надо же! Мать небрежно свалила ее, Сашу, в кучу с другими, случайными людьми, ничем не выделила ее среди всех. И вероятно, так же редко смотрела этот снимок, как и все остальные.

Саша подняла глаза от альбома на женщину, лежащую сейчас на диване, и поняла, что больше всего хочет уйти отсюда.

Она захлопнула альбом и поднялась.

— Я приду завтра, — пообещала она соседке и поспешно сбежала вниз, во двор, где на лавочке ожидал ее бледный и унылый Илья.

В пересказе же этот эпизод выходил сухим, лишенным красок. Чужим. Но несмотря на это, Настя слушала подругу, открыв рот, готовая в любой момент заплакать или засмеяться. Саше стало неловко за то, что она такой сухарь в сравнении с Настей. Она перевела разговор на Настины занятия.

— О-о… Скукота! — Настя двинула пальцем ноги толстый том. Он заехал на брошюры. — Если только я не отвлекусь от этого, я сдохну, Сашка! Мы должны сегодня пойти куда-нибудь и оторваться!

— Погулять?

— Ну да, что-нибудь вроде этого. А то с ума можно сойти. Мы свободны, предки к порядку не призывают, никто нас не строит, домой можно вернуться во сколько хочешь, а я сижу и зубрю. Гружу свой нежный мозг литературой.

— Но твоя репетиторша…

— О! Не напоминай мне о ней! Это гюрза! Мымра в юбке! Она решила справить мое погребение под этими фолиантами! Но это ей не удастся! Иначе я скоро начну говорить стихами и думать на языке древних славян. Ну нет! Мы сегодня же идем в ночной клуб. Долой литературу! Доставай свои тряпки! — скомандовала Настя и вывалила на кровать все, что имелось в ее сумке.

Саша последовала ее примеру.

— Да… Негусто.

Настя вытянула из полученной массы несколько более-менее ярких тряпочек.

— Будем комбинировать.

Путем немыслимых комбинаций было сооружено два наряда для выхода «в свет». У дверей сверкающей огнями дискотеки Саша почувствовала себя не слишком уютно. Вышибала у входа оглядел их придирчиво и свысока. Но Настя не растерялась — подвинула верзилу своим изящным локотком и вошла внутрь с видом завсегдатая. Девчонки протиснулись сквозь узкий коридор, забитый курильщиками, в гремящий музыкой зал-клетку с зеркальными стенами. Здесь все двигалось, шевелилось. Казалось, что даже стены шевелятся, поскольку отражали собой движения, огни и все происходящее. У Насти глаза загорелись. Она потащила Сашу к барной стойке. С разбега прыгнула на высокий вертящийся стульчик.

— Два коктейля! — обронила она так, будто сроду только тем и занималась, что ходила по ночным клубам и пила коктейли. Саша пристроилась рядом.

Из-за грохота музыки сложно было разговаривать, и Настя начала что-то изображать знаками. Саше было весело разгадывать язык Настиных знаков и отвечать ей тоже знаками. Минут через десять они уже весело хохотали, заражая друг друга смехом.

— Сашка, смотри! Как тебе вон тот мальчик? Клевый, правда?

Саша покрутила головой и увидела, куда показывает Настя. За столиком сидел парень в очках. Типичный ботаник. Саша прыснула.

Настя толкнула ее в бок:

— Сейчас закадрим.

Не успела Саша отреагировать, подруга уже тянула ее к столику, стоящему в углу.

— У вас свободно?

Парень рассеянно окинул их взглядом, затем кивнул. Девчонки присели. На Сашу напала смешинка, она никак не могла взять себя в руки и начать «кадрить» ботаника. Зато Настя мгновенно вошла в роль — она строила глазки и плела небылицы. Минут через пять она заявила:

— Нам с подругой нужно поправить макияж.

Схватила Сашу за руку и потащила куда-то.

Они очутились в дамском туалете. Настя втолкнула Сашу в кабинку и зашла следом.

— Ну как? Прикольный мальчик?

— По-моему, это ты прикольная, — отмахнулась Саша. Порой она не совсем понимала подружку. По крайней мере ей необходимы были объяснения.

— Слушай! Что я придумала! Отпад! У тебя есть что-нибудь… Вот, косынка подойдет! — тараторила Настя, вытаскивая из подружкиной сумочки шейный платок.

— Зачем тебе косынка? Такая жара!

Настя отмахнулась. Она задрала майку и ловко заправила косынку в бюстгальтер.

— Ну как?

— Это зачем? — не поняла Саша.

— Проведем социологическое исследование. Я где-то читала, что мужчины, знакомясь с женщинами, в первую очередь обращают внимание на грудь.

— Вроде бы на ноги…

— Ноги-то под столом, — резонно заметила Настя. — Остается только грудь. Вот мы сейчас и проверим.

Парень за столом потягивал коктейль и уныло посматривал по сторонам.

— Вы нас заждались? — пропела Настя, усаживаясь и выпячивая грудь, на которой красовалась Сашина косынка.

Парень прошамкал под нос что-то невнятное. Саше стало жаль его. Скорее всего он ждет девушку. Она опаздывает, и он нервничает, а тут две ненормальные пристали. Но Настя не разделяла чувств подруги. Она стала нести что-то насчет прослушивания, на которое они недавно случайно попали, прошлась по музыкальным вкусам местного диджея и неожиданно перепрыгнула на тему аквариумных рыбок. На последней теме ботаник вдруг резко ожил, и Настя вновь толкнула Сашу в бок.

— Мы сейчас, — мило улыбнулась она парню.

Они оказались в той же кабинке.

— Теперь ты! — Настя вытащила косынку и протянула Саше.

— Это еще зачем?

— Заметит он или не заметит?

— Мне кажется, ему глубоко до лампочки, у кого какая грудь.

— Вот и увидим.

Вернулись. Настя щебетала, а Саша, как советовала подруга, щурила глаза и сверлила взглядом ботаника. Он застрял на теме аквариумных рыбок. Настя вращала глазами, пялясь то на Сашу, то на ее кофточку. Она будто бы собиралась приклеить взгляд ботаника к Сашиной груди. Эксперименту суждено было потерпеть крах — явилась девушка ботаника и утащила его танцевать.

— Какое разочарование! — пропела Настя, хотя вид ее говорил об обратном — ее завела атмосфера дискотеки, она чувствовала себя как рыба в воде. Саше тоже нравилась атмосфера всеобщей раскрепощенности. Они танцевали, знакомились с мальчиками. Настя представлялась то Снежаной, то Кристиной, потом рассказывала о своих проделках подружке, давясь от смеха. Вскоре из-за этой интриганки едва не завязалась драка. Девчонки, вовремя смекнув, что к чему, улизнули на улицу. А там… Пока они веселились в клубе, на улицы вышла ночь. Что это была за ночь! Ночь большого города, нужно отдать ей должное, совсем не похожа на ночь провинциального захолустья. Она принципиально другая. Ночь оглушила и ослепила двух взъерошенных воробьев, вывалившихся из какофонии дискотеки. Огни. Гирлянды огней, цветные витрины, фары машин, разноцветные глаза светофоров, мигание сигарет — все это свалилось на девчонок и заставило ошеломленно замолчать. Машины, как нарочно, со свистом проносились мимо, в неведомую даль — красивые, искристые, дорогие.

Саша и Настя молча стояли, пропуская через себя нарядную мишуру июльской ночи.

— Прокатиться бы… — вырвалось у Саши.

Настя плеснула на нее огнем глаз, молча перевела взгляд на поток машин, и ее осенило.

— Идем!

Не растекаясь в объяснениях, схватила Сашу за руку и потащила к самой кромке тротуара. Прежде чем Саша успела задать вопрос, Настя махнула рукой, делая знак летящим мимо машинам.

— С ума сошла! — ахнула Саша, но не успела развить свою мысль. Взвизгнув тормозами, возле них остановилась двенадцатая модель цвета «металлик». В салоне был один водитель — мужчина лет сорока: поперечные морщины на лбу, серебристые виски.

— Извините нас, пожалуйста, но вы должны нам помочь! — затараторила Настя, нервно сжимая Сашины пальцы.

— Что стряслось? — с оттенком насмешливого участия поинтересовался водитель.

— Наша подруга попала в беду! Мы ничего не поняли из ее звонка. Ясно только, что сейчас она находится в районе…

Настя оглянулась на Сашу, призывая ее на помощь.

— В районе причала! — соврала Саша, невольно включаясь в игру, затеянную Настей.

— В районе причала, — эхом повторила Настя и добавила:

— И у нее что-то стряслось.

— Садитесь, — лаконично изрек водитель.

Девчонки, не заставляя повторять, нырнули в салон:

Саша назад, Настя — рядом с водителем.

— Только у нас денег нет, — совершенно натурально призналась Настя.

— Дверь не закрыла. Хлопни.

Водитель сам закрыл Настину дверь и поехал. Замелькали мимо огни ночного клуба, баров, светофоры, окна домов, витрины магазинов, свечки фонарей. Стекло на Настиной дверце было приспущено, в салон врывался теплый ветер, трепал волосы над ухом.

— Как же ваша подруга могла поступить так неосмотрительно? Ночью отправиться бог знает куда?

— Ой, не говорите! — охотно подхватила Настя. — Никогда с ней раньше такого не бывало. Вообще-то она девушка серьезная. Все время только читает, читает… А тут.., познакомилась с парнем…

— Ясно, — усмехнулся водитель.

— Да нет! Вы плохого не подумайте! Он на первый взгляд такой порядочный. Студент архитектурного института. — Настя стрельнула глазами в сторону Саши. — Пригласил ее на вечеринку. Она, бедняжка, так радовалась! Весь вечер собиралась, красилась, думала, что надеть. Вон у нее цепочку золотую взяла напрокат…

Настя кивнула в сторону Саши. У той брови на лоб полезли. Врала Настя настолько натурально, что Саша заслушалась и на какое-то мгновение почти поверила в существование неведомой подруги и ее таинственного парня.

— Ну, считай, накрылась твоя цепочка, — изрек водитель.

— Это почему же? — подскочила Настя. — Вы подозреваете, что он полный отморозок и завел нашу подругу в темное место, чтобы обчистить?

В голосе Насти прозвучало неподдельное возмущение.

— Ну, девчонки! Вы как с луны свалились… — хмыкнул водитель.

Саша на какое-то время даже отвлеклась от созерцания красот ночного города — заслушалась. До чего натурально Анастасия врет! Ни разу не сбилась. Ну, артистка!

Водитель привез их к речному вокзалу, высадил и тотчас уехал.

Речной вокзал был расцвечен огнями. Кругом лилась музыка. Набережная кипела неведомой им ночной жизнью. Девчонки посмотрели друг на друга. Сколько ночей они проспали, не подозревая об этой стороне жизни! Внутри приятно щекотало в предчувствии приключений. Они побродили по набережной, побегали босиком по пустому пляжу, а потом совершенно легко поймали машину и слово в слово повторили сказку о подруге. Сработало и на этот раз. Девчонки не подозревали, что уже вступили на шаткий мостик, именуемый авантюрой. Уже сунули свои носики туда, куда совать не следует. Уже подозвали к себе пальчиком Госпожу Опасность… Им даже в голову не приходило такое. Они весело добрались до общежития и, помахав ручкой водителю, вбежали в подъезд. Так началась их новая, ночная эпопея.

Глава 5

Настя сидела на своей койке, скрестив ноги по-турецки, и штудировала Булгакова. На первый взгляд могло показаться, что она целиком погружена в процесс. Но только на первый взгляд. Она то и дело, не поднимая головы от книги, поглядывала в сторону своей подруги Саши, которая колдовала над старыми потертыми джинсовыми шортами — делала вышивку. Саша казалась Насте совершенно невозмутимой. Можно было подумать, что всю ее с головой поглотило это вышивание каких-то дурацких рыбок. Это настоящее испытание для Насти — высиживать этот клятый час перед наступлением сумерек. Сашке же, похоже, все равно. Нервы у нее словно железные!

— Сколько там натикало? — как бы между прочим поинтересовалась Настя, поскольку будильник стоял возле Саши и та локтем заслоняла его.

— Десятый час… — невозмутимо отозвалась Саша и перекусила нитку. — А что?

— Да так, ничего…

Настя «углубилась» в чтение. Судя по всему, подруга твердо решила выполнить свое намерение и больше не выходить из дома по вечерам. По крайней мере всем своим видом показывает, что самое интересное занятие для нее — это вышивание гладью! Настя с трудом подавила готовый вырваться вздох. Саша включила свет. За окном тут и там загорались огни. На город ложились нечеткие сумерки. Саша натянула готовое произведение искусства. Покрутилась перед зеркалом. Настя не подняла головы. Саша вздохнула, вытащила из шкафа свою косметичку и принялась лосьоном протирать лицо. И в это время за окном, на портале большого торгового центра, раздался мелодичный звон. Звонили большие круглые часы. Саша высунула нос в окно. Это невинное движение послужило сигналом для Насти. Она подпрыгнула и с силой шмякнула о подушку томик Булгакова.

— Все! Не могу больше! Мозги кипят!

Саша словно только и ожидала команды с Настиной стороны — метнулась к тумбочке и вытащила оттуда электрощипцы.

— Чур, я первая! — обрадовалась Настя.

— Ты вчера первая завивалась!

— Ну, Санечка, мне только челку!

На стол полетело содержимое шкафов — джинсы, юбки, топики, блузки. Зажужжал фен, раскалился утюг, зажурчала вода в кране. В считанные секунды полусонная до этого момента комната превратилась в разворошенный улей. Хотя и создавали это впечатление всего-то две пчелы. Девчонки метались по комнате как перед пожаром. Натягивали одежки, красились, завивались. И все это — торопливо, взахлеб, словно кто-то грозный мог войти в любой момент и окриком прервать эту канитель.

И они, подстегиваемые необъяснимым чувством сродни азарту, торопились расправиться с неизбежной суетой и скорее, как можно скорее покинуть комнату и нырнуть в спасительный сумрак ночи. И вот уже, сунув вахтерше ключи, не сговариваясь, вылетают из общаги. Цок, цок, цок — босоножки по асфальту. Полквартала — молча, не взглянув друг на друга, даже хмуро. Как солдаты в строю.

Дойдя до шумного перекрестка, как по команде, останавливаются. Им достаточно полувзгляда, чтобы понимать друг друга. Настя, как норовистая молодая лошадка, перебирает ногами.

— Смотри, чтобы водитель был один! — предупреждает Саша.

— Знаю. А ты хоть немного вслушивайся в ту лапшу, что я буду ему вешать! А то глазеешь по сторонам, как на курорте. Вчера чуть не выдала с головой!

— Когда?!

— Ну, с владельцем ресторана. Едем, я ему про больную бабушку, а она: «У вас машина прям как у Рябова, с телевидения».

— Ну и что? Как он мог догадаться, что Рябов был нашим очередным таксистом? Может, мы в другой обстановке познакомились?

— Да? И в какой же, интересно? Вот если бы этот владелец ресторана поинтересовался: а откуда вы, девочки, знаете Рябова? Я, типа, тоже с ним знаком. Он у меня в ресторане презентации проводит, — ты бы как выпутывалась? — не унималась Настя, успевая при этом вглядываться в проезжающие мимо машины.

— Ты бы выпутывалась. У тебя лучше получается. Фантазия твоя беспредельна, подруга.

— Ага, беспредельна! А если бы меня на этот раз заклинило?! И я бы не сумела быстро сообразить?

— Ну что ж, пришлось бы повиниться: дорогой дяденька! Никакая больная бабушка не звонила нам с другого конца города! Никакое лекарство мы ей не везем! А просто мы любим кататься…

— Мы подсели на ночные катания, как наркоман на иглу! — подхватила Настя, искусно изображая плачущую и раскаявшуюся грешницу. — А для того чтобы кататься бесплатно, мы с подругой ловим таких вот доверчивых добрых дяденек, как вы, и плетем им очередную сказку про бабушку. Ах, мы две беззащитные Красные Шапочки, не ешь нас, дядя Волк, владелец ресторана…

— А многих ли вы обманули, Шапочки? — басом подыграла Саша.

— Ах, многих, — смиренно согласилась Настя. — Вчера мы познакомились с банкиром. И он целый час возил нас по всем окраинам этого славного городка… А позавчера… Позавчера нас возил замдиректора нефтяной компании. Как он старался и самоотверженно искал по всем районам Улицу Двух Купцов, которую придумали Красные Шапочки…

Саша прыснула. Ну в артистичности Насте нет равных! И как это заразно — разыгрывать такие спектакли.

— Девушки! — пробасила Саша грозно, стараясь достоверно передать интонации воображаемого волка. — А разве не попадались такие дяденьки, которые настучали бы вам по шапочкам?

— Нет! Конечно, попадаются такие, которые не хотят везти бесплатно, но… Как все-таки много в нашем городе отзывчивых людей! Бедные дяденьки! Они и не подозревают, что являются участниками эксперимента! Что сценарий давно выучен и роли распределены, а все остальное…

В тот момент, когда Настя увлеклась настолько, что забыла, где находится, и стала красноречиво размахивать руками, возле них притормозила темно-синяя «шестерка».

— Девушка так отчаянно машет рукой, что я подумал: уж не стряслось ли чего?

Настя наклонилась к водителю. На нее смотрел средних лет мужчина со смеющимися глазами. Настя уже научилась определять человека по глазам. Вернее, была уверена, что научилась.

— Да, вы не ошиблись, — моментально «поменяв» лицо, подтвердила Настя. — Случилось. Вы не подбросите нас в центр?

Настя говорила и одновременно пыталась заглянуть в салон.

— Ну как не помочь таким симпатичным… — Водитель открыл обе дверцы, и девчонки юркнули в салон.

— А что стряслось-то?

— Бабуля позвонила, с сердцем что-то. «Скорую» вызвала, ночевать одна боится. Вот мы с подругой решили вместе. Только у нас денег нет…

— Бывает… Вы студентки?

— Ага! — с удовольствием подтвердили Настя. — Я учусь на журфаке, а Саша — будущий юрист…

— Юрист? — заинтересовался водитель. — Значит, коллеги! Ну и какое право вам больше по душе? Уголовное? Гражданское?

Саша промычала что-то нечленораздельное. Настя заерзала беспокойно.

— А вы в какой.., области работаете? — попыталась перевести разговор на мужчину. Из их ночных вояжей она уже успела сделать вывод, что мужчины больше любят говорить о себе.

— Я работаю в суде.

— О! А можно я у вас интервью возьму? — промурлыкала Настя.

— Интервью? — развеселился водитель. — Да работа у меня больно скучная — разводы, тяжбы семейные, всякая волокита.

— Ну а на этой неделе какое дело вас больше всего разозлило?

— Разозлило? — Мужчина хмыкнул.

Настя уже чувствовала, что заинтересовала его. Он добросовестно копался в памяти, главное — самой выглядеть заинтересованной. А это совсем нетрудно. Ведь ей уже удалось получить интервью у директора телеканала, у замдиректора нефтяной компании, у режиссера местного театра, даже у писателя! Она чувствовала себя докой в этом деле, и, самое главное, все охотно шли на контакт, с удовольствием рассказывали о себе, и за какие-то полторы недели Настя и Саша так насытились впечатлениями, что любой журналист-профессионал позавидовал бы им. Они же просто наслаждались жизнью и свободой. Их любопытство толкало на новые «подвиги». Сегодняшний водитель, оказавшийся мировым судьей, всю дорогу занимал их рассказами из судебной практики. Дорога до центра оказалась короткой. Они выпорхнули и отправились восвояси — вдоль залитой огнями улицы, к местному «Арбату». Не найдя здесь ничего интересного, они решили переместиться ближе к набережной, поскольку там всегда бывало особенно оживленно. Они двинулись к перекрестку и стали голосовать. Машина остановилась довольно быстро. Водитель перегнулся к ним через сиденье, и они услышали:

— Что, девчонки, кататься любим?

Это был судья, с которым они расстались только что. И голос у него на этот раз звучал совершенно холодно. Насте даже показалось — зловеще. Ведь он мог проследить за ними! Они ведь плели ему про больную бабушку, и он поверил как школьник! Некоторые такое не прощают… В его голосе пряталась угроза. Девчонки молча отпрыгнули на тротуар, схватились за руки и сиганули, не разбирая дороги, в какой-то темный переулок, в кусты, заборы, грязные дворы… Они неслись, подгоняемые фантазией собственного страха, подпрыгивая на кочках, налетая на мусорные баки, вспугивая мирно дремлющих котов. В глухом квадратном дворе с разбега налетели на развешанное белье, запутались в нем и, отчаянно отбиваясь, заметались в поисках выхода. Вылетели на тихую улицу без машин. Несколько минут тяжело дышали, вытаращив друг на друга очумелые глаза. Вдруг Сашино тело стало содрогаться в конвульсиях. Настя испуганно наблюдала за подругой, которая согнулась пополам и присела на корточки, продолжая сотрясаться. Настя потеряла дар речи.

— У тебя.., ты… — блестя слезами и задыхаясь, выдавливала Саша и наконец бессильно трясла рукой. — Че.., че.., че…

Только теперь Настя догадалась посмотреть на себя. Зацепившись за пуговицу курточки, на ней болтался огромный сатиновый бюстгальтер. Размер пятый, не меньше.

— Че-че-чепчик, — давилась Саша, не в силах даже засмеяться как следует. Настя отодрала от себя чей-то предмет туалета и нахлобучила подруге на голову.

Саша, лохматая, потная, красная, в сатиновом чепце выглядела просто супер! Настя разразилась хохотом. Теперь Настины колени подкосились. И они, тыча друг в друга пальцами, зашлись безудержным смехом. Они тряслись от смеха, как в лихорадке Настя упала на коленки, порвав при этом колготки. Руками она упиралась в асфальт, трясла головой и старалась не смотреть на Сашу. Это мало помогало. Та же, утирая слезы видавшим виды бюстгальтером, громко икала сквозь приступы «хохотунчика». Через полчаса, вконец обессилев, они выползли из злополучного двора и плюхнулись на скамейку. Не было сил ни говорить, ни идти.

— У тебя есть расческа?

— Кажется, потерялась…

— Где это мы?

— Какой-то сквер…

Немного придя в себя, девочки огляделись. Одинокий светофор, табачный киоск, будка с троллейбусными билетами, тусклый желтый фонарь… И когда из темноты вдруг возникла машина, впиваясь в девчонок фарами, как клешнями, у Саши мурашки пробежали по спине. А Настя уже сделала привычный жест рукой. И машина покатила прямо на них и тихо остановилась у самых коленок.

Плавно опустилось стекло ближайшей дверцы. Показалась физиономия. Это был молодой парень, на вид не старше двадцати. Он молча уставился на девочек.

Пока Саша пыталась разглядеть хоть что-то за тонированными стеклами задней дверцы, Настя с интересом разглядывала парня. Все трое молчали. Наконец Саша ущипнула подругу за локоть — остановили машину и молчат как истуканы.

— Молодой человек, — вдруг изумительно мягким и мелодичным голосом пропела Настя. — Нам с подругой ужасно необходимо срочно попасть.., на Хлебную улицу!

Парень молча открыл дверцу. Саша схватила Настю за руку, но та выдернула ладонь и шмыгнула на переднее сиденье. Саша, возмущенная, уселась сзади. Ну, Анастасия! Не совладать с ней! Какая еще Хлебная улица? Домой бы добраться!

Но Настя, похоже, вошла в раж, и азарт приключения снова заговорил в ней, как охотничий инстинкт — в собаке.

— Только сразу признаюсь, что у нас совсем нет денег, — немного виновато оговорилась Настя.

Парень довольно хмуро смотрел перед собой. На Настино последнее замечание он не отреагировал. Поначалу Настю не слишком смутило его поведение. Она привычно щебетала свою сказку о журфаке, о знакомых тележурналистах и секретах телевидения. Потом ее пыл понемногу стал угасать. Каково рассыпаться бисером, если твоя речь натыкается на стену молчания? Немного погодя Насте пришла в голову робкая мысль, что водитель — глухонемой. Действительно, за всю дорогу он не издал ни звука. Неожиданно он остановил машину у одинокого киоска. Ни слова не говоря, закурил. Из-за киоска вынырнула грузная мужская фигура. В темноте эта фигура выглядела весьма внушительно. Саша, сидящая сзади, похолодела, когда «шкафчик» приблизился к машине и дернул дверцу. Ни слова не говоря, в салон протиснулся неслабого вида парень и уселся рядом с Сашей.

— Привет, — пискнула Настя.

— Здравствуйте, — ответили ей сзади.

Саша уже успела заметить такую черту в характере своей подружки: когда той становится страшно, она ни за что этого не показывает, она делает все наоборот. Так и на этот раз — подруга отчаянно пыталась разбить это неестественное, странное, тягостное молчание, развеять стягивающиеся отовсюду страхи. Она тараторила без умолку, то и дело вертя головой. К водителю, к «шкафчику», к Саше.

— Ты в курсе, где находится Хлебная улица? — вдруг произнес водитель, обращаясь к «шкафчику».

— Хлебная? Улица? Площадь знаю, а улица…

Настя даже смолкла на какое-то время — так неожиданно прозвучал голос молчавшего всю дорогу водителя. Значит, не немой!

— Ребята, а как вас зовут? — отчаянно кокетничала Настя, стараясь не застучать зубами от страха. — Меня — Настя, а мою подругу — Саша…

— Вадим, — буркнул водитель, напряженно вглядываясь в зеркальце заднего вида.

— Миша, — представился тот, кто сзади.

— А чем вы занимаетесь? — осторожно закинула удочку Настя и наткнулась на молчание.

— Охрана города, — ответил ей через некоторое время водитель.

Настя попыталась пошутить по этому поводу, развить тему, но ничего не получалось. Водитель только угрюмо курил, то и дело посматривая в зеркальце заднего вида.

Такое с девчонками случилось впервые. Обычно водители охотно болтали, верили в небылицы или делали вид, что верили, охотно плели что-то в ответ, а тут…

Между тем водитель притормозил у милицейской будки и о чем-то поболтал с милиционером. По тому, как милиционер пожимал плечами и разводил руками, было яснее ясного — об улице Хлебной он и слыхом не слыхивал.

Стали курсировать от улицы к улице. Выходя, смотрели таблички на домах, садились в машину, ехали дальше. Ни водитель, ни его внушительного вида спутник ничем не выказывали своего раздражения по поводу пресловутой Хлебной улицы. Словно им все равно было куда ехать, сколько времени и бензина на это потратить.

На Настины разговорные провокации эта парочка не поддавалась.

В эту ночь девчонки накатались досыта. Первой не выдержала Саша — подала голос с заднего сиденья:

— Может, домой, а, Насть?

Настя, взмокшая от своих журналистских усилий, с радостью согласилась. Угрюмая парочка подвезла их прямо к подъезду общежития, молча кивнула на прощальные приветствия и уехала. Девчонки в гробовом молчании поднялись к себе на этаж. Молча разделись. Рухнули на постели и.., уснуть не смогли. Промаявшись полчаса без сна, принялись терзать друг друга вопросами.

— А может, они бандиты? Ездят и высматривают, что бы или кого бы грабануть?

— Ага! Так бы они к милиционеру запросто подошли бы!

— Да… Слушай, а может, они голубые? Им с нами просто неинтересно разговаривать!

— А чего тогда они нас всю ночь по городу таскали? Из доброты душевной?

Настя села на кровати, поджала под себя ноги.

— Честно говоря, Сашка, меня водитель просто заинтриговал! У него лицо такое… Приятное. И прикид клевый. Классный мальчик. Только ужасно нервный — все курит и курит и назад оглядывается, словно за ними кто-нибудь гонится. Но ведь не гнался же никто!

— А откуда ты знаешь? Лично у меня сразу возникло ощущение, что они что-то натворили.

— Пристукнули кого-нибудь!

— Может, и пристукнули, — без тени улыбки отозвалась Саша. Помолчав, добавила:

— Вспомни, как Миша из-за ларька вынырнул. Типа он поджидал там машину. Не на свету стоял, заметь, а в темноте. Прикинь! У них все продумано. И нервничали они ненормально!

— Вот именно! И нас только для отвода глаз он в салон посадил. Если на них подозрение упадет, то алиби железное: всю ночь катали двух ненормальных, Хлебную улицу искали. И мы теперь, прикинь, свидетели!

— Это все ты со своим журналистским прибамбасом! Нужно было сразу домой! А ты: Хлебная, Хлебная?

— Значит, я одна виновата? А тебе кататься не нравится? Ну, не нравится?

— Я не об этом? Теперь они и адрес наш знают! А если они настоящие преступники? По-любому они захотят свидетелей убрать. Как тогда?

— Да ты что? Какие мы свидетели?! Что мы видели? Мы не видели ничего!

— Ага, ничего! А что там, за ларьком? Может, там труп валяется? Все, мы влипли!

На девчонок наползла паника. Поддавшись ее заразному беспокойству, они включили свет и переставили кровати подальше от дверей. Уснули под утро, и первое, что было поутру, — все те же вопросы, посвященные ночному приключению. Только теперь, при дневном свете, на событие хотелось смотреть по-другому.

— Ты знаешь, — мечтательно протянула Настя хриплым от сна голосом, — а мне Вадим понравился. Что-то в нем есть.

— Да, хорошо молчал, — съехидничала Саша.

— Нет, правда! Это нервное молчание… В нем что-то таится… Ой, Сашка! Смотри, сколько времени!

Настя вскочила и заметалась по комнате как ошпаренная.

— Опоздала! К репетиторше своей опоздала! Она меня убьет! Она меня морально изничтожит!

— Да ладно… Тебя послушать, так она — абсолютная вампирка. Ты все преувеличиваешь. Кстати, мне тоже нужно бежать. На рынок, а потом — к маме.

— Как она? Лучше?

Настя скакала на одной ноге, пытаясь впрыгнуть в комбинезон.

— Все так же.

В разговоре о матери Саша оставалась все такой же немногословной, как и раньше. Она очень неохотно обсуждала эту тему. Но регулярно, каждый день после обеда ходила навещать свою мать. Ей редко удавалось разговаривать с ней. Чаще мать спала, приняв снотворное. Саша чувствовала, а возможно, ей только казалось, что присутствие дочери напрягает Лику. Мать вела себя так, будто в доме посторонний человек, и мучительно искала темы для бесед. Саша и сама не знала, о чем говорить. Высказывать обиды больному человеку она не могла. Рассказывать же о себе, о своем детстве, о жизни можно только если между людьми возникает тепло. А без тепла получается сухо, скупо, схематично. Частенько во дворе материного дома Сашу поджидал Илья. Иногда он приходил туда с этюдником, а иногда просто сидел на бордюре детской песочницы. Увидев Сашу, вскакивал и торопливо подходил.

— Ну? Как она? — не здороваясь, выпаливал он. И жадно ловил каждое слово о Лике.

Сегодня, придя к матери, Саша снова подумала, что во дворе натолкнется на Илью. Что-то внутри дрогнуло, и неожиданно для себя Саша сказала матери:

— Илья хочет навестить тебя.

Саша схватила глазами мать.

— Илья? Он разговаривал с тобой? — Мать вдруг вся напряглась, черты ее лица обострились, она приподнялась от этого усилия жилки на шее вздулись, кожа обтянула все косточки, до предела выпятив болезнь.

Саша внутренне содрогнулась. С каким-то язвительным чувством она подумала примерно следующее: вот мать, больная, непричесанная, потерявшая былую красоту, не хочет пустить к себе молодого парня, который любит ее! Она еще таит какие-то обиды, сводит счеты… К чему все это? Поведение матери казалось ей фарсом, и было жалко не мать — Илью. Он-то любит ее, несмотря ни на что, хочет помочь, хочет быть рядом, хотя она такая больная и некрасивая, а она…

— Да он каждый день поджидает меня и спрашивает о тебе, — призналась Саша, глядя матери в глаза.

— И что ты?

— Что я? — не поняла Саша.

Мать вдруг убрала локти-подпорки и рухнула головой на подушку. Саша испугалась, подвинулась к ней, но та жестом остановила ее. И Саша села на место.

— Ты сказала ему, что я не хочу его видеть? Сказала?

— А почему я должна ему это говорить? — с вызовом спросила Саша.

— Потому, что я просила тебя об этом!

«А когда я просила пустоту прислать мне тебя? — кричало все внутри Саши. — Когда я плакала, мусоля фотографии, ты разве откликнулась на мой зов?»

— Он имеет право приходить под окно, — жестко отчеканила Саша. — Он не лезет тебе на глаза!

Лика закрыла глаза и замолчала. Саша тоже не смела нарушить молчание. Она уже решила, что мать уснула, как это с ней бывает. Вдруг посреди разговора — взять, закрыть глаза и исчезнуть. Нужно прислушиваться к дыханию, чтобы понять, спит она или нет.

— Посмотри… Он сейчас там?

Саша послушно подошла к окну. Илья сидел на краю песочницы и чертил что-то прутиком на песке.

— Он здесь, — доложила Саша.

— Помоги мне подняться, — приказала Лика. Саша подошла и поддержала мать. Они вместе добрались до окна. Лика была настолько слаба, что руки дрожали, когда она держалась за подоконник. Саша не знала, чего ожидать от матери, и потому в совершенном непонимании следила за ней. А мать, казалось, забыла о существовании Саши. Она вся сосредоточилась на созерцании детской песочницы. Глаза засветились и стали влажными.

Саша испугалась: что, если мать захочет отдернуть штору, застучать в окно, сказать Илье что-нибудь грубое, злое? Но секунды бежали, а ничего не менялось — мать стояла и смотрела влажными глазами. Саше не было видно, что там, в этих глазах.

— Может, позвать? — вслух подумала Саша.

Мать резко развернулась в ее сторону и от этого чуть пошатнулась. Она посмотрела на дочь стеклянным взглядом и, оттолкнув ее руку, шагнула прочь от окна, едва не упала. А когда Саша подбежала, она вдруг совершенно истошным голосом истерично завизжала. До звона в ушах:

— Уйдите! Оставьте меня! Что вы понимаете?! Не трогайте меня! Не хочу!

Саша остолбенела. От крика, от того, что мать обращалась к ней во множественном числе, Саша стояла, не смея двинуться, и, широко раскрыв глаза, смотрела и смотрела на мать.

На крики прибежали соседки, вызвали «скорую». Они пытались справиться с матерью, уговаривали ее, успокаивали, как ребенка. Как только Саша почувствовала, что может двигаться, она попятилась и, ни слова не говоря, выскочила в подъезд. Слетев по лестнице, выбежала из тьмы в день и бежала, пока ее не остановил Илья.

— Что? Что? — тряс он ее за плечи. Саша молча освободилась от его рук и пошла прочь. Но, пройдя несколько шагов, оглянулась. Илья уже был у подъезда.

— Не ходи! — заорала она. — Тебе нельзя туда!

Он не слушал ее. Она нагнала художника, вцепилась руками, стала тащить назад. Илья оказался неожиданно сильным для своей худощавой фигуры, и Саше нелегко было с ним бороться. Она повисла на нем, обняла за шею и заплакала. Тогда Илья перестал бороться с ней и тоже заплакал. Они стояли в темноте подъезда и плакали как две сироты. А наверху врачи собирали мать для госпитализации. Она стала такой легкой, что не понадобились носилки. Санитар отнес ее вниз на руках.

Глава 6

— И вот так каждую ночь!

Вахтерша отхлебнула из высокой кружки чай и многозначительно взглянула на сторожиху.

— Как часы, — согласилась сторожиха, равномерно кивая и размешивая в стакане варенье. — А ведь какие молоденькие! И уже шастают по ночам!

— А родители думают, что они тут науками занимаются.

— Во-во. А у них другое на уме.

— А ты их не пусти разок ночевать. Что они запоют? Сторожиха степенно отхлебнула чай, похрустела сушкой.

— Как не пустишь? Жалко. Да и потом — платят они за жилье без льгот, по полной. Ведь не студентки пока. Не имею права такого — не пустить. Вот вчера…

Услышав шаги на лестнице, вахтерша сделала знак сторожихе, и та замолчала. Обе сделали вид, что целиком поглощены чаем, и уставились в телевизор, где шла реклама. По лестнице легко и весело спускались девчонки, о которых только что шла речь. Они хохотали, подталкивая друг друга в бок.

— Это куда же наши кумушки собрались на ночь глядя? — приторно улыбнулась вахтерша.

— Какая же ночь, теть Нюр? — невинно удивилась Настя. — Время-то детское!

— Мы воздухом подышать, — закончила за подругу Саша.

Бросив ключи вахтерше, они выпорхнули в ночь.

На крыльце Настя в лицах изобразила сначала вахтершу, потом сторожиху, заставив свою единственную зрительницу приседать от смеха. Затем, отправились привычным маршрутом, по дороге делясь впечатлениями дня. На этот раз в остановленной Настей машине оказался мужчина лет тридцати, бритый под ноль, в очках с тонкой оправой.

— Прыгайте, — скомандовал он, не дослушав историю о больной подруге.

И, не спрашивая, куда ехать, поехал.

Настя как обычно принялась щебетать что-то. Но, взглядывая сбоку на водителя, натыкалась на блуждающую по его лицу странную полуулыбку.

— А куда мы едем? — вдруг подала голос Саша с заднего сиденья. Настя поглядела в окно. Уже промелькнули огни новостроек какого-то микрорайона, потянулись участки дач…

— А вам, девчонки, разве не безразлично? — усмехнулся водитель. — Вы ведь все равно катаетесь?

В салоне повисло молчание.

— У нас подруга бо… — заблеяла Настя, а водитель вдруг громко и нехорошо заржал, нажал на сигнал, замигал фарами, а потом переключил скорость и помчал по шоссе, оставив позади пригород с его особняками и халупами.

— Ну вы, блин, даете! — гоготнул он и снова замолчал. Саша больно ущипнула Настю за руку. Настя потерла руку и стала молча смотреть на водителя. Теперь уже и его профиль с горбатым носом, и особенно оправа очков начинали казаться ей знакомыми.

Конечно! Он уже подвозил их, только тогда у него была шевелюра. А теперь он обрит наголо.

Настя почувствовала в темноте, что голову заливает горячим. Это она краснеет так. Хотя в темноте кому это нужно? И краска-то не от стыда, а от страха. Он уже катал их! Понял, что они накололи его, и теперь считает своим долгом отомстить им. Что делать?

Настины мысли понеслись в разные стороны. Сердце бешено застучало.

— А куда мы едем? — стараясь казаться беспечной, поинтересовалась Настя.

— Нам нужно в город! — пискнула с заднего сиденья Саша.

— А зачем вам в город, девчонки? — бросил водитель, сверкнув глазами. — Не все ли вам равно, куда ехать? Я вас с ветерком прокачу.

И машина помчалась так, что Настя испугалась: сейчас взлетит!

— Вот сейчас высажу вас в этой посадке… Весело будет голосовать? — Водитель недобро усмехнулся.

— Я хочу пить! — объявила Настя, словно и не слышала никаких намеков. — В этой тачке найдется вода?

Саша снова ущипнула Настю за руку. Та сердито отдернула локоть.

— Может, водочки? — ехидно поинтересовался бритый.

— Лучше пива, — как ни в чем не бывало ответила Настя. Саша, ничего не понимая в замыслах подруги, паниковала. Она металась от окна к окну: тут хоть на ходу выпрыгивай, а Аська пива захотела!

От беспомощности и обиды на глазах у Саши выступили слезы.

Водитель потянулся к бардачку, открыл его и достал бутылку пива.

Нашел и открывалку. Настя полуобернулась, ковыряя крышку, и в темноте Саша увидела ее колючий решительный взгляд. Без труда она поняла, что хотела ей сказать подруга: «Будь готова ко всему».

Настя сделала еле заметный жест, который читался примерно так: «В случае опасности я шарахну его бутылкой по голове, а ты не зевай!»

Саша моргнула.

— Пиво будешь? — вслух спросила Настя.

Саша послушно взяла бутылку. И тут же подумала: «Или она предлагает мне его.., завалить?!» Саша через силу сделала несколько больших глотков и поспешно вернула Насте бутылку.

— Так куда же мы едем, милейший? — как ни в чем не бывало, поинтересовалась Настя.

— В аэропорт, — коротко ответил бритоголовый.

— А зачем?

— Много будешь знать — скоро состаришься.

К моменту въезда на территорию аэропорта обе девочки тряслись как мокрые мыши. Водитель закрыл машину и куда-то ушел. Настя мигом повернулась к Саше.

— Попробуй открыть!

Саша подергала ручку двери.

— Не получается. Даже если нам удастся выбраться, что мы станем делать?

— Поймаем мотор и свалим отсюда!

— Ты знаешь, сколько отсюда до города?

— Километров сто…

— Да не километров, балда! Денег!

— Наврем что-нибудь, первый раз, что ли?

— Таксисту наврешь? Да любой из них за полтинник удавится!

Они переругивались, тщетно дергая все подряд ручки. Все оказалось заблокировано. Вдруг без предисловий, без нытья и дерганья губами, так — с лета, Настя разревелась громко и зло.

— Зачем мы ему понадобились? — вопрошала она непонятно кого, поскольку Саша ей ответить не могла. — Зачем он нас сюда приволок? Сейчас продаст каким-нибудь отморозкам.., и переправят нас в какую-нибудь Ма-лайзию-у-у…

— Вытри сопли, — жестко потребовала Саша. Минуту назад она сама была готова зареветь, но Настины слезы ее отчего-то взбодрили. Она нашла в бардачке бумажные салфетки и сунула их подружке. В салоне воняло пивом, становилось душно. — Утри слезы, вон он идет! Еще не хватало, чтобы он подумал, будто мы боимся его!

Бритоголовый положил что-то в багажник и открыл дверцу.

— Соскучились? — хохотнул он и протянул руку к Настиной коленке. Она машинально отбросила его руку, как горящую головешку. Он посмотрел на нее долгим недобрым взглядом. Обратно ехали той же дорогой, только теперь Насте не приходилось занимать его разговорами. Он включил громкую музыку, и они летели, подгоняемые ритмами. Настя наблюдала за водителем и ничего не могла разглядеть, кроме мрачной решимости в его глазах. Что-то произошедшее в аэропорту резко испортило его настроение.

Вдруг у самого въезда в город, когда уже замаячили очертания дач, он резко свернул на проселочную дорогу. Несколько раз подпрыгнув на кочках, машина остановилась у темных кустов.

— Вылазь! — коротко бросил бритоголовый Саше. Настя при первой же попытке что-то вякнуть была отброшена к дверце, о которую больно ударилась спиной.

Все произошло в считанные секунды. Настя вскрикнула, Саша выхватила из-под сиденья пивную бутылку и с силой шарахнула по лысому черепу. Ни охов, ни ахов — бритоголовый осел, уронив голову на руль. Настя тоненько завизжала. Саша поспешно зажала ей рот ладонью. Кое-как они выбрались из машины и рванули напрямик — через дачи, заборы, клумбы, пока лай разбуженной собаки не выгнал их на дорогу. Возле реставрируемой церкви они остановились отдышаться. Саша озиралась кругом, не в силах собраться с мыслями. Голосовать в таком месте опасно. Ночь, безлюдная окраина. Между тем машины ездили и тут. Прямо напротив церкви стояли рядком киоски. Пара из них даже освещалась. Какая-то машина свернула к базарчику и медленно объехала его по кругу.

— Пойдем! — решительно приказала Настя. Не слушая возражений, направилась к базарчику.

Машина описала круг и медленно двинулась в сторону девочек. Настя подняла руку.

— Извините, вы не в город? — более-менее твердым голосом спросила она.

— Охрана города к вашим услугам, — донеслось из салона.

— О! Вадим! Миша! — Настя обрадовалась старым знакомым, словно не она несколько дней назад подозревала их в убийстве. Сейчас их появление казалось ей чудом, знаком, чем угодно. А лица… Впрочем, она даже задумываться не хотела. Саша тоже поспешила скорее нырнуть в салон, как в теплый дом с мороза.

— Как вас сюда занесло? Снова Хлебную улицу ищете?

Сегодня Вадим не выглядел таким угрюмым, как в прошлый раз.

Он более охотно отвечал на вопросы, не хватался за сигареты и не сводил угрюмо брови к переносице.

— Девчонки, а не боитесь вот так кататься по ночам? А если нападете на плохого дяденьку?

— Уже напали.

— И что было?

— Да ничего не было, вы вовремя подъехали.

— Ну и отлично. Размещайтесь. Будете кататься с нами.

После пережитого стресса на Настю напал приступ болтливости. Она щебетала, с особым рвением расспрашивая ребят о городе, о них самих, об их занятиях. Сегодня Вадим был более расположен к беседе. Он рассказал им, что охрана города — это громко сказано, на самом деле они охраняют сеть табачных киосков. В их обязанности входит объезжать закрытые на ночь киоски, проверять, все ли в порядке. От такого простого объяснения загадки «ночного патруля» девчонки заметно воспряли духом. Солировали в общей болтовне Настя и Вадим, Миша и Саша больше помалкивали, искоса приглядываясь друг к другу. У Насти не было возможности достаточно хорошо разглядеть Мишу, зато Вадим уже казался ей весьма приятным. Сбоку его профиль выглядел трогательно-нежным, совсем мальчишечьим, невзрослым. Усики, чуть прикрывающие верхнюю губу, делали его лицо немного щеголеватым, но это впечатление смягчал мягкий приглушенный голос.

— Ну, девчонки, если уж вы так хотите кататься по ночам, падайте нам на хвост. Всем веселее будет. Нам по-любому ночами курсировать.

— Мы подумаем, — едва сдерживая восторг, пообещала Настя. А Саша что-то буркнула с заднего сиденья.

В эту ночь, сопровождаемые неодобрительным взглядом вахтерши, девчонки пробрались в свою комнату, где уснули сразу, что называется, без задних ног. А утром им уже казалось нереальным ночное происшествие с бритоголовым, поскольку его заслонил «ночной патруль» и общение с Мишей и Вадимом. Продолжался месяц бессонных ночей. Настя и Саша спали по четыре часа в сутки, умудряясь выглядеть при этом свежими цветками из оранжереи. Правда, Настя могла иногда уснуть над какой-нибудь критической статьей, но день экзамена неминуемо приближался и страх провала заставлял работать. Саша тоже не могла позволить себе расслабиться — до обеда нужно было успеть сходить к матери, а потом вымыть полы в коридорах и холле общежития — ее временно взяли техничкой. Теперь же мать увезли в больницу, и после этой безобразной сцены у окна, после истерики, Саша не могла заставить себя пойти в больницу и проведать мать.

— Ну хочешь, я пойду с тобой? — Настя захлопнула учебник и вскочила с пола. И тогда Саша обрадовалась предложению.

— Хочу!

Они приехали к зданию больницы и с замиранием прочли надпись золотым по синему: онкоцентр. Поплутали по бесприютным путаным коридорам первого этажа и поднялись на второй. Мимо пронеслась взлохмаченная медсестра. В растопыренных пальцах обеих рук она держала шприцы — сколько пальцев, столько и шприцев.

— Халаты наденьте! — бросила она девочкам на ходу.

Запах медикаментов перекрывал дыхание. Саша заглянула в ближайшую палату и отшатнулась — койки плотными рядами, женщины в цветных халатах, в глазах — тоска… Саше показалось, что сама болезнь, прищурившись, смотрит на нее. Настя сунула ей белый халат. Прошли дальше по коридору, заглядывая во все двери. Везде та же убогость, теснота, банки с едой на тумбочках, запах хлорки и дешевой столовой. И кругом к ним обращались лица, казавшиеся изможденными, с глазами, в которых плескалось что-то жадное, просящее. Словно девочки, пришедшие оттуда, с улицы, из другого мира, мира здоровых, могли дать этим людям что-то.

— Девушки, вы к кому? — строго окликнула их медсестра из процедурной.

— Мы к Лидии Смирновой, — быстро проговорила Саша. — Ее в понедельник привезли.

— Это туда, — махнула медсестра в конец коридора. Там вдоль стены стояли железные койки. На них лежали больные. Приблизиться к тем, кому не хватило места в палатах, оказалось испытанием для девочек. Сашина мать была без сознания. Возле койки стоял штатив с капельницей. В вену оголенной руки поступало по прозрачной трубочке лекарство. Сейчас мать показалась Саше маленькой высохшей старушкой. Девушка почему-то сразу вспомнила Илью. Он, дурачок, томится, отвергнутый, и не может понять, что Лика, красавица Лика ни за что не допустит, чтобы он увидел эту страшную картину. Это превращение женщины в НЕЧТО. И как трудно дается матери отказ от Ильи, Саша тоже чувствовала очень остро и не понимала, как в таком тщедушном тельце может заключаться столько силы и столько страсти.

— Это безобразие! Таких больных держать в коридоре! — раздалось у Саши над ухом. На какое-то мгновение она и забыла, что рядом подруга. Настины глаза возмущенно сверкали. — Где тут дежурный врач?

Никто внимания не обратил на ее вопрос. Настя развернулась и решительно зашагала по коридору. Полы ее халата развевались как стяг. Она заглянула в ординаторскую. Медсестры жевали пирожки и хохотали.

— Где врач? — рявкнула Настя, но на ее голос даже не обернулись.

— Врач на обходе, — ответила чья-то спина.

Настя пролетела по коридору и поднялась на третий этаж. Еще не открыв дверь, она приостановилась, потрясенная. Площадка для посетителей на третьем этаже представляла собой чуть ли не оранжерею. Уголок экзотических растений в керамических кадках, аквариум с рыбками. Кресла. Она толкнула дверь и в злом предчувствии шагнула в коридор. Новейший дорогой линолеум, приглушенный свет, простор, тишина. Жалюзи на окнах, пальмы в кадках. Мимо проплыла предупредительная медсестра в синем:

— Девушка, вам помочь?

Настя потеряла дар речи — ну другая планета, и только!

— Если вы к врачу, то я провожу вас.

Сощурив глаза и еле сдерживая возмущение, рвущееся наружу, Настя прошагала за медсестрой.

— А что вы хотели, девушка? — без эмоций остудила ее пыл женщина-врач. — Сейчас везде так. Медицина у нас бесплатная, но те, у кого есть деньги, имеют право требовать отдельных условий. Конечно, на платном этаже и сервис другой…

— Люди умирают, а вы…

— Да, нам жалко. Нам всех жалко. Но это не нами придумано. Освободится место, мы вашу знакомую переместим в палату.

— Когда оно освободится? Там палаты переполнены, теснота, духота! А человек в таком состоянии. Неужели ничего нельзя сделать?

— Девушка, мы делаем все возможное, — устало отозвалась врач. — Но то, что вы требуете, в вашем случае невозможно. Хорошие условия сейчас хорошо оплачиваются. Вы должны это понимать.

— Мы найдем деньги, — вдруг, отвечая каким-то своим мыслям, заявила Настя. Докторша встала и подвинула посетительнице стул.

— Смирнова вам кем доводится? — голосом, мгновенно помягчевшим и исполнившимся участия, поинтересовалась докторша.

— Мать моей подруги. Скажите, что можно для нее сделать? Я хочу, чтобы ее поместили в отдельную палату. Чтобы ей провели хорошее лечение. Самое лучшее. И все такое…

— Конечно, конечно! Мы сейчас это организуем. Болезнь ее очень серьезна и прогрессирует. Еще этот нервный срыв… Но мы проводим лечение, делаем все возможное.

Говоря это, докторша подвинула Насте лист с расценками. Настя, плохо соображая, глядела в цифры.

— Мы проведем двухнедельный курс лечения, — продолжала врач, что-то прикидывая на калькуляторе. — Это обойдется вам в следующую сумму.

Она подвинула Насте листок с цифрами. Настя набрала в легкие воздуха и выдохнула. Деньги, приберегаемые для репетиторши, как раз умещались в цифру, выведенную на бумажке.

Глава 7

Накануне экзамена Настя позвонила родителям. Ей и раньше приходилось врать — когда поздно возвращалась с дискотеки, когда в ее сумочке находили сигареты и когда доводилось прогуливать уроки. Но сегодня — особый случай. Она последний раз идет к репетиторше. С конвертом.

— Да, мам, у меня все хорошо. Нет, еще не ходила. Сейчас пойду.

Мать долго и подробно расспрашивала Настю о ее жизни и подготовке к экзаменам. Настя обычно без труда угадывала, что хотят услышать от нее родители, и отчекапивала без запинки. Сегодня на нее действовало все: бессонные ночи, предстоящее объяснение с репетиторшей и то, что неминуемо надвигалось на нее, — экзамен. Она поспешила свернуть свой разговор с мамой, быстро осведомилась о состоянии здоровья отца и, пообещав позвонить сразу после экзамена, повесила трубку. Глянула на левую ладонь и усмехнулась: пальцы-то побелели! По своей неизменной привычке Настя скрещивала пальцы свободной руки, когда приходилось врать. Размяв онемевшие пальцы, Настя вышла под дождь. Он сыпал сквозь солнце. От асфальта расходился запах пыли и лета, особый аромат летнего дождя, который витает только в больших городах. В их поселке дождь пахнет по-другому. Настя прыгнула в трамвай и, пока ехала знакомой дорогой, смотрела в окно — наблюдала за работой дождя. Он играючи мыл витрины. Как юнга — палубу, летний проказник-ливень надраивал асфальт тротуаров, заигрывая с листвой тополей. Грибной дождь не пугал людей. Мало кто запасся зонтом в такой солнечный с утра день. Люди весело прыгали через лужи, торопясь под навесы витрин, крыши прозрачных остановок, козырьки киосков. Прибитая пыль стекала с навесов и козырьков, делая краски особенно яркими. Город преображался, становясь нарядным, праздничным. Настя вдруг почувствовала, как сжимает горло желание плакать.

Она успела влюбиться в этот город. В медлительный трамвай, позванивающий на поворотах, в разноцветную толпу горожан, в огромные стекла витрин и пестроту киосков. Настя впервые отчетливо поняла, насколько сильно она хочет стать частью этого города, слиться с ним, стать своей!

Дождь за окном смеялся и плакал. И Настя плакала, повернувшись к дождю. Таяла, неумолимо таяла сказка о журналистке Насте, которой так охотно дают интервью первые лица губернии… Настя выскочила на нужной остановке и, прежде чем отправиться к знакомому подъезду постояла под дождем, чтобы смыть следы слез с лица. Когда волосы совершенно намокли и прилипли к щекам, она нашла глазами балкон репетиторши и вошла в подъезд. Пока она поднималась, у нее вдруг возникла крохотная надежда на чудо. Ну ведь репетиторша тоже человек. А может быть, она поймет Настю? Ведь всякое бывает в жизни…

Но едва вошла в прихожую, хрупкая надежда надломилась и повисла головой вниз.

Репетиторша болтала по телефону и с Настей объяснилась жестами: пройди сюда, встань здесь, жди.

— Деньги принесла? — едва положив трубку, поинтересовалась репетиторша.

— У меня нет денег, Елена Викторовна, — тихо, но твердо произнесла Настя.

— Как это — нет? Мы с тобой позавчера договорились, что сегодня — последний день. Что-то я тебя не совсем понимаю…

Репетиторша, прищурившись, смотрела на Настю. Та, в мокрой майке, с прилипшими к лицу волосами, чувствовала себя раздетой, выставленной на показ.

— Мне пришлось отдать эти деньги, — услышала Настя свой голос. Он звучал скорее упрямо, чем виновато.

— Отдать?! Кому — отдать?

— У моей подруги серьезно больна мать. Денег на лечение нет, и вот…

— Да ты сама больна! У тебя вообще-то все дома?

Репетиторша обошла Настю кругом и встала напротив, руки в бока. Настя молчала.

— Ты с ума, что ли, сошла? — распалялась преподавательница. — Ты за кого меня держишь? Какая больная мать? Думаешь, я дура совсем? Или, может, ты надеешься поступить при помощи своих «глубоких» знаний? Троечница! Я гробила на нее свое время! Я.., я ей литературу давала! Авантюристка! Думаешь, я не догадываюсь, куда ты дела деньги своих родителей? По ночным клубам просадила! А теперь слезы льешь!

Настя теперь совсем успокоилась. По мере того как репетиторша распалялась, на незадачливую абитуриентку находило спокойствие сродни оцепенению. Ей вдруг представилось, что она, Настя, находится в большом, толстого стекла стакане и слова бегающей и кричащей репетиторши не долетают до нее. А если и долетают, то отскакивают от круглых толстых стенок. Она видела перекошенное от злости лицо молодой женщины, в несколько минут ставшее таким некрасивым, жалким… Она стала не похожа сама на себя. Баба Яга, да и только.

— Вон! Вон отсюда! — по губам догадалась Настя, но продолжала зачем-то стоять и в упор смотреть на репетиторшу. — Если у тебя хватит завтра наглости заявиться сдавать литературу, я буду иметь удовольствие показать миру твои «глубокие» знания! Будь уверена! Я пройдусь по тебе вдоль и поперек! Ты меня запомнишь!

Последние слова Настя слышала уже из коридора. Она быстро сбежала по лестнице вниз. На улице шел ливень. Лужи пузырились, а вода стояла стеной. Настя пряталась под козырьком подъезда и отрешенно смотрела в дождь. Вдруг как молния блеснула неожиданная мысль. Пары секунд Насте хватило, чтобы вспомнить другой ливень, их день приезда в этот город. Погоню, театр, прослушивание. Спасительная идея рождалась в груди. Настя выбежала из своего укрытия и помчалась к трамвайной остановке.

На то, чтобы забрать документы из одного учебного заведения и отнести их в другое, ушло не более часа. Получив расписание экзаменов театрального отделения академии, Настя вышла на улицу. Дождь кончился. Солнце как ни в чем не бывало подсушивало скамейки и листья скверов. Настя чувствовала себя так, как если бы происходящее было не с ней. Реальность сместилась. То ли от нагромождения событий, то ли от недосыпания. Она чувствовала себя легкой как ветер. На фоне чистого неба празднично торчал шпиль католического собора. Вниз убегала асфальтовая дорога — к парку и набережной. Настя спустилась в парк, купила мороженого и, взобравшись на чей-то пустующий постамент, глядя на сверкающую под солнцем реку, стала читать вслух стихи Юнны Мориц.

По дорожкам парка бегали спортсмены. С пляжными сумками шли горожане. Парень с балалайкой сел на траву и стал играть, не обращая внимания на Настю. Та продолжала исступленно читать непонятные, иллюзорные стихи, как нельзя лучше отвечающие ее настроению. Но вскоре ей все-таки помешали. На площадке перед постаментом появились парень и три девушки. Кудрявый парень в шортах сначала что-то объяснял девушкам, которые без особого интереса слушали его и курили. Потом они так же неторопливо разошлись по сторонам и начали производить какие-то действия. Из всей компании нервничал лишь парень. Он бегал от одной девушки к другой, размахивал руками, приседал, даже ползал на четвереньках. Показывал. Девушки реагировали по-разному. Одна смотрела на него свысока, ибо это позволял ее рост. Другая что-то доказывала парню, спорила. Третья капризничала, нарочно не понимая, чего от нее хотят. Настя прервала свое занятие и стала с интересом следить за репетицией. Парень распалялся, хватался за голову, бегал кругами. Настя узнала его — эта кудрявая шевелюра мелькала в театре на прослушивании. Парню никак не удавалось справиться с девчонками.

Капризная, не выдержав придирок, наконец развернулась и убежала. Оставшаяся троица долго смотрела ей вслед.

— Давай я сыграю за нее, — сверху, со своего постамента подала голос Настя. Все трое немедленно повернули головы в ее сторону. Так Настя познакомилась с будущими однокурсниками.

* * *

— Ты должна написать бабушке, детка. Вызвать ее телеграммой.

Соседка приняла у Саши ведро с тряпкой. Саша спрыгнула со стола. Окно блестело. Целый день они с соседкой Ниной отмывали запущенную квартиру.

— Бабушку вызвать, а самой прописаться к матери, пока не поздно, — наставляла женщина, не наблюдая со стороны Саши ни сопротивления, ни особого энтузиазма. — Или хочешь, я сама напишу? Ты мне адрес оставь.

— Не надо, спасибо.

Вот достала! Ну как объяснишь, что Саша уехала от бабушкиной опеки, от фальши, которая окружала плотным кольцом. Саша не нужна бабушке, как, впрочем, и матери. Ну и что же! И ей тоже никто не нужен. Никто!

Саша вдруг почувствовала, что вот-вот заплачет, что глаза уже полны горячей влаги и так трудно сдерживать ее.

— А ты поплачь, не держи в себе, — подсказала Нина и даже протянула девочке свой передник. Саша передник не взяла, отвернулась и стала вытирать слезы пальцами. — Любишь мать-то… — заметила соседка. — Хоть и не растила, а мать…

— Никого я не люблю! — зло возразила Саша. — За что мне ее любить? Она меня бросила трехлетнюю на бабку и исчезла! У нее другая любовь была! А меня она даже не узнала!

— Ну, ну, ну, — примирительно закивала соседка. — К нему не ревнуй. Мать твоя за все получила сполна. Она знает, за что страдает.

Саша недоверчиво взглянула сквозь слезы на соседку.

— Как это?

— А как ты думала? Это карма.

— Карма?

— У каждой семьи своя карма. И от нее не уйти.

— Что вы такое говорите?

Саша покосилась на материну соседку. На вид — простая женщина. И вдруг — карма какая-то.

— Это уж как судьба такая из поколение в поколение. У нас, допустим, в семье мужская линия — как больное дерево. Сохнет. Дед в лагерях сталинских сгинул, отец на войне пропал, брат мой старший утонул. На нем род Петрихиных кончился. У моего сына другая фамилия. На это вся надежда. Может, удастся ему от злого рока ускользнуть.

— Вы хотите сказать, что у нас в семье закономерность какая-то?

— Ну а как же? — Соседка оживилась, придвинулась к Саше. — Твоя бабушка не растила твою мать. Так?

— Так. Она работала всегда где-то на Севере. Была крупным начальником.

— В народе это называется «счастье искала», — усмехнулась Нина. — Но у нее на роду было написано: ребенка вырастить. От своей ноши не уйдешь. Она все равно на нее легла, теперь в виде внучки. Так?

Саше не очень было приятно ощущать себя чьей-то ношей. Но в рассуждениях соседки присутствовала логика.

— Ну, пусть так, — согласилась Саша. Слезы перестали течь. Саша шмыгнула носом. — Ну а мать-то в чем виновата?

— Ни в чем! В том-то и дело, что она себе карму не выбирала. Но ведь от нее не уйти! Она также родила дочку. Также попыталась увильнуть от ноши — подкинула тебя бабке. За это и болезнь нажила. Все повторяется, сама видишь.

— Круг замкнулся, — закончила за соседку Саша.

— Нет, не замкнулся, — осторожно возразила соседка. — Есть еще ты, твои будущие дети.

— Нy уж нет! Если моих будущих детей ждет подобная семейная карма, то уж лучше им не родиться совсем!

Саша хлопнула себя по коленкам и поднялась. Она не хотела показывать, до чего ее напугал этот разговор. Она быстро побросала на места тряпки, ведра и распрощалась с соседкой. Выбежала в теплый, умытый дождем двор. Привычно пробежалась взглядом по песочнице, скамейкам. Сегодня Ильи здесь не было. Саша торопливой походкой пересекла двор, стараясь от неприятных мыслей побыстрее перестроиться на приятные. Она подумала о предстоящем ночном приключении, о Мише и Вадиме, о пестрящем огнями ночном городе. И все же, прежде чем совсем покинуть двор, Саша, скорее по привычке, оглянулась напоследок. Окинула взглядом пространство двора. Илья в нем отсутствовал.

«Охрана города» теперь производилась вчетвером. Девочки приходили на площадь, где в назначенный час к памятнику известному революционеру подъезжала темная, как ночь, машина Вадима. Девчонки ныряли на свои места в салоне, и начинался ночной вояж. Ребята объезжали все табачные киоски, расположенные на территории города, девчонки развлекали ребят небылицами, пели песни, рассказывали анекдоты. Это казалось увлекательным, как приключенческое кино. Сегодня машина подъехала как обычно, но за рулем сидел Миша. Вадима в машине не было.

Вид у Миши был странный: он не улыбался, как обычно, сухо поздоровался и сразу закурил.

— А где Вадим? — хором спросили девочки.

Миша помолчал, затягиваясь.

— Что-то случилось? — догадалась Саша.

Миша кивнул:

— У нас возникли проблемы.

Девчонки переглянулись. Ситуация действительно выглядела странной. Обычно мальчики были неразлучны, они дополняли друг друга — за рулем сидел Вадим, а Миша неизменно садился назад. А тут такие перемены! — — Вадим попал в передрягу. Я сейчас должен забрать его из одного места.

— Мы не помешаем? Может, нам лучше… — начала Настя.

— Нет-нет. Не помешаете, — поспешно перебил ее Миша. — Вы даже можете помочь. Если, конечно, не боитесь.

Саша с Настей снова переглянулись. Они никогда не видели Мишу таким странным. Видимо, дело нешуточное.

— Ты можешь на нас рассчитывать, — очень серьезно заверила его Настя.

Саша поспешила подтвердить. Миша сдержанно кивнул. Девочки смотрели на него и ждали распоряжений.

— Кто-нибудь из вас может водить машину?

Девчонки дружно покрутили головами. Ни Настя, ни Саша водить не умели.

— Плохо дело, — упавшим голосом объявил Миша.

— А ты? Ты ведь умеешь!

Миша безнадежно махнул рукой.

— Мне нельзя за руль. Я — дальтоник.

— Кто?!

— Цвета не различаю.

Девочки с минуту молчали, потрясенные.

— А вы думаете, почему я никогда за руль не сажусь? Всегда Вадим. А сегодня Вадик попал в передрягу, а я боюсь нарваться на ГАИ.

Девчонки опомнились — заговорили одновременно, наперебой:

— Мы тебе поможем!

— Мы будем тебе говорить, какой цвет.

— Можем и знаки подсказать…

Поехали. Девчонки в напряженном внимании следили за дорогой.

— Красный! — хором кричали они.

— Теперь мигает. Желтый!

— Все, поехали.

— Что бы я без вас делал, — сокрушенно вздыхал Михаил.

Поплутав по улицам, они подъехали к какому-то дому. Миша остановился у подъезда.

— Девчонки, у меня к вам просьба.

Девчонки как по команде развернулись и уставились на Мишу.

— Вадим очень плохо выглядит. Он попал в передрягу. Я вас прошу… Как бы.., не задавать лишних вопросов.

— Мы все понимаем, — сурово ответила Саша. А Настя просто потеряла дар речи. Из подъезда выходил человек. Они не сразу поняли, что это и есть Вадим. Он не мог не привлечь их внимание. У Вадима была забинтована голова. Голова вместе с шеей. Настя в своей жизни уже видела подобное. Их сосед-алкоголик однажды здорово навернулся с лестницы, повредил шею, и его заковали в специальный гипсовый корсет. Он не мог поворачивать голову, и, когда к нему обращались, он поворачивался всем туловищем. Завернутый в подобный гипсовый шлем, Вадим выглядел столь нелепо, что трудно было не рассмеяться. Нужно отдать должное девочкам — на лицах ни один мускул не дрогнул. Египетская мумия «Вадим» проследовала в машину и устроилась на заднем сиденье.

— Привет, — просипела мумия.

— Больно? — пискнула Саша.

— А ты не пробовала шею ломать? — ответил за друга Миша.

— Вадим, а тебе можно в машине? — засомневалась Настя. — Все-таки трясет…

— Ну пешком в таком виде тоже далеко не уйдешь, — возразила Саша.

Поехали. Девочки не забывали громко называть цвета светофоров. Вадим тихонько стонал и скрипел зубами. Девочки из уважения к его страданиям перешли на шепот.

— А почему мы едем какими-то закоулками? — заметила Саша.

— За нами могут следить, — ответила мумия с заднего сиденья.

— Следить? А что вы такого натворили? — спросила Настя, поочередно внимательно оглядывая своих спутников.

Миша выглядел целиком сосредоточенным на дороге. Лицо Вадима с нежными усиками, в белом гипсовом обрамлении казалось совершенно невинным.

— Мы связаны с криминалом, — вздохнула мумия в гипсе. Саша и Настя захлопали ресницами.

— Что-то не верится, — протянула Саша.

— Да гонят они, — неуверенно предположила Настя.

Ангельское лицо Вадима выражало покорность и страдание. Миша проигнорировал показания светофора. Девочки отреагировали мгновенно.

— Куда? Красный! — взвизгнула Настя.

— Я, кажется, предупреждал, что дальтоник. А вы службу не тащите! — буркнул Миша. Девочки сосредоточились на дороге.

— Нужно следить, нет ли «хвоста». А я голову повернуть не могу, — простонал Вадим.

— Я не могу ехать задом наперед, — честно призналась Саша. — Меня укачивает.

— Может, тогда Настя?

Поменялись местами. Теперь Саша диктовала Мише знаки, а Настя ехала коленками назад, подозревая в каждой появившейся позади машине «хвост». Настя успела вспомнить и свое первое впечатление от знакомства с мальчиками, и их с Сашей подозрения. Все-таки интуиция не обманывает! Все-таки им с самого начала показалось, что здесь что-то нечисто. Они связаны с преступной группировкой! Может быть, в их планы входит втянуть туда же девочек? Что же делать? Ведь они уже успели привязаться к мальчикам! Представить, что нужно будет расстаться с ними, разбить их веселую компанию? Нет, нет и нет! И все-таки этот гипс, это петляние по улицам… Ох как не нравится все это… Тут в Настины мысли вплелось что-то постороннее, и она не сразу сообразила что.

«Хвост!» — наконец догадалась она. Прямо за ними, след в след, уже около минуты тащились красные побитые «Жигули».

Насте показалось, что выражение лица у водителя красных «Жигулей» не самое дружелюбное.

— Красная машина, — сообщила она. — Уже три квартала за нами едет.

— Что же ты молчишь?! — воскликнул Миша.

— Я думала, может, мне показалось…

— Я спиной чую, что это они, — заявил Вадим, не шевелясь. — Гони, Миха!

И Миха погнал. Машина дернулась, Настю отбросило назад, Вадим успел поймать ее за руку. Она отдернула руку, боясь причинить ему боль. Вадим застонал. Машина летела, взвизгивая тормозами.

— Тебе больно? — участливо поинтересовалась Настя, подпрыгивая рядом с Вадимом. Тот зажмурил глаза и заскрипел зубами. — Миша, можно потише? Вадим же в гипсе!

— Как это потише, если от «хвоста» уходим?!

Саша пристегнула ремень и сцепила зубы. Она продолжала напряженно следить за дорожными знаками. Впрочем, Миша теперь настолько пренебрегал условностями, что Сашины старания были излишними. Зато Настя всерьез была перепугана состоянием Вадима: машину так трясло и мотало из стороны в сторону, что у здоровых сворачивались кишки. А уж что говорить о Вадиме! Неудивительно, что его лицо застыло маской непроходящего физического страдания. Он с трудом сдерживал стоны.

— Может, тебе лучше лечь?

— Нет… Если тебе нетрудно, Настя, прижми меня к сиденью покрепче…

Настя незамедлительно проделала то, о чем ее просил Вадим, — обхватила его руками и всем телом приникла к нему, прижав его плотно к сиденью.

— Так лучше?

— Намного лучше.

В таком положении они проехали минут пять. Настины пальцы, намертво вцепившиеся в обшивку сиденья, затекли. Ее подбородок плотно упирался в гипс Вадима.

Неожиданно Миша резко затормозил. Настю отбросило назад, Вадим громко застонал.

— Ушли? — спросила Саша, оглядываясь. Миша уронил голову на руль. Плечи его вздрагивали. Девочки испуганно уставились на Мишину спину. У Насти возникло труднопреодолимое желание выскочить из машины и сигануть в первый попавшийся проулок. Вступать в разборки с кем бы то ни было совершенно не хотелось. Поведение мальчиков шокировало.

Словно отвечая ее тайным мыслям, Вадим открыл дверцу рядом с собой и, ни слова не говоря, вывалился из машины прямо на пожухлую траву тротуара.

— Мама! — взвизгнула Настя.

Они с Сашей выскочили из машины одновременно и метнулись к Вадиму. Он корчился на траве в страшных конвульсиях.

— Мамочки! Ему плохо!

— Он умирает!

Девочки прыгали над Вадимом, не решаясь дотронуться. Миша оставался все в той же позе.

— Миша! Да сделай же что-нибудь! — заорали девочки хором.

Миша неожиданно послушался и вышел из машины. Глаза его в темноте влажно блестели.

— Сейчас попробую.

Миша застыл рядом с машиной в глубокомысленной позе, словно собирался показывать фокусы, тогда как товарищ у его ног выглядел весьма и весьма плохо. Девочки молча наблюдали это зрелище.

— Вадим! Брат мой! — загробным голосом провозгласил Миша. — Замри!

Тело на траве прекратило биться в конвульсиях.

— Поднимись, брат! — приказал Миша.

Потрясенные девочки наблюдали, как Вадим без всяких усилий и стонов поднимается с земли. Как зомби.

— Танцуй, брат!

И Вадим, тут же расставшись с маской страдания, пошел вприсядку.

— Да они прикалываются! — дошло до Саши.

Настя же, ни слова не сказав, резко развернулась и пошла прочь.

Вся ее поза и походка красноречиво говорили о степени возмущения.

— Настя! — услышала она унисон двух мужских голосов, но даже не обернулась. Саша догнала подругу и пошла рядом. Шли молча. Минуту спустя они услышали мягкий шорох шин. Затем — автосигнал.

— Девушки, а вы не подскажете, где находится Хлебная улица?

Молчание.

— Девушки, а девушки! А хотите, мы с другом устроим вам экскурсию по ночному городу? Совершенно бесплатно!

— Мой друг хоть и неисправимый дальтоник, но ночью он ориентируется по звездам…

— А мой друг изредка снимает гипс и тоже бывает очень даже ничего…

Первой не выдержала Саша. Она сначала тихо прыскала себе под нос, потом ее раскололо смехом. Вслед за ней сдалась Настя — как только Вадим в своем гипсовом скафандре высунул голову из машины, Настю прорвало. Она скорчилась от смеха, присела на тротуар и затряслась.

— Девушки, но мы же серьезно… Так где тут у вас Хлебная улица?

В этот вечер хохотали до упаду. Смешило все — пьяный на перекрестке, влюбленная парочка, одинокий студент. Любой глупый анекдот доводил до коликов. Настя сидела сзади, рядом с Вадимом, между ними стояла гипсовая голова. Глаза Вадима в темноте весело блестели, и нежное, почти детское лицо казалось трогательным и добрым. Когда Вадим умолкал, на сцену выходил Миша. Его неторопливый, немного небрежный говорок неизменно приводил к одному результату: девчонки принимались хохотать.

— Не к добру смеетесь, девушки! — своим гипнотизерским голосом увещевал Миша. А они веселились еще больше.

Когда они вот так катались, изредка останавливая машину, чтобы размять ноги — пробежать вокруг фонтанов, — дневные заботы казались нереальными.

Они таяли под натиском ночных впечатлений. Насте даже начинало казаться, что ее историю с университетом родители воспримут нормально, и то, что она решила стать актрисой, а не журналисткой, — разница небольшая. Папа уж как-нибудь смирится с этим. А Саша думала о том, что теперь мать в хороших условиях, и возможно, случится чудо, она поправится и тогда все будет по-другому… Только бы не кончался этот праздник ночных огней, свободы, скорости и общения! Только бы не кончался!..

Глава 8

Этот человек появился на выставке не случайно. Илья сразу выделил его из общей когорты посетителей, хотя публика на выставку приходила разномастная. Здесь бывали студенты художественного училища, появлялись учителя, работники культуры, артисты и просто праздношатающаяся братия, зашедшая в галерею отдохнуть от изнуряющей жары или, наоборот, спрятаться от дождя.

Приходили и новые русские — подобрать что-нибудь к интерьеру. Их интересовали натюрморты или пейзажи. Эти люди тоже узнаваемы и вызывали у Ильи интерес чисто коммерческий. Хотя, чтобы решить свои финансовые проблемы, Илье нужно было продать все свои картины по баснословной цене. А это можно было бы осуществить не здесь, а где-нибудь в Европах.

Илье Шубникову стукнуло двадцать шесть, а он еще ни разу не выставлялся в Европе. Само по себе это не было трагедией, если бы не успехи некоторых однокашников. Например, Толя Латынин регулярно бывал в Лондоне и Париже и говорил об этом с ленцой и по-богемному — пренебрежительно. Толя оказался везунчиком. Во время учебы он не очень-то и блистал. Но ему удалось найти свою нишу в искусстве — он писал на исторические темы. Лица, сюжеты, к которым все привыкли, в контексте, который предлагал Толик, зазвучали неожиданно свежо. Его стали приглашать сначала в Москву и Питер, потом — за границу.

Илье Шубникову были интересны современники. А портреты не пользуются особым спросом — их вытеснила фотография.

Этого мужчину Илья заметил еще прошлый раз. Мужчина лет сорока, прилично одетый, двигался от картины к картине очень медленно. Стоял перед каждой. Подходил, отходил, снова подходил… Перед одной из картин посетитель особенно задержался. Он даже сел на банкетку и, сцепив руки, некоторое время сидел, не отрывая глаз от полотна. Это был портрет Лики. Этот портрет был особенно дорог Илье, и он не собирался продавать его. Поэтому когда посетитель задержался возле него, Илья внутренне напрягся, приготавливаясь к вежливому отказу. Вопреки ожиданиям посетитель, только мельком взглянув на Илью, удалился. Он не подошел, чтобы прицениться, ничего не спросил у художника. Но это только первый раз. В другой раз Илья уже следил за ним внимательно и чувствовал, что посетитель на этот раз подойдет. Так и случилось.

— Мне нужно с вами поговорить, — бросил мужчина, взглянув на Илью каким-то неуверенным, странным взглядом.

— Да-да, конечно, — поспешил согласиться Илья. — Я вас слушаю.

— Нет, не здесь, — поморщился посетитель.

Илья с интересом воззрился на него. Так бывает: человек выглядит очень респектабельно, на руке дорогие швейцарские часы. Манеры — их никуда не деть — самые изысканные, видно, что человек ни в чем не нуждается. Лицо и руки холеные. Илья всегда обращает внимание на руки. Они иногда расскажут о человеке больше, чем лицо. Итак, руки у мужчины соответствуют имиджу — холеные. А вот глаза — не соответствуют. У посетителя дело обстояло именно так. Какую-то ущербность, что ли, заметил художник наметанным взглядом.

— Вы не могли бы проехать со мной в бар? Тут недалеко.

Илья пожал плечами:

— Пожалуйста…

Мужчина представился. Имя оказалось соответствующим — Игорь Львович.

Он протянул Илье визитку, из которой тот узнал, что имеет дело с банкиром. Илья невольно усмехнулся — впервые его персоной заинтересовался столь денежный человек. Мужчина усмешку проигнорировал.

— Что вы будете пить?

— Я не пью, — ответил Илья, с интересом наблюдая за собеседником.

— Вот как? А я выпью.

Игорь Львович заказал коньяк для себя и минералку для Ильи.

— Мне понравились ваши картины, — сказал банкир после того, как опрокинул в себя первую рюмку.

Илья молчал. Внутри колыхнулось предчувствие, которое приказало ему: будь осторожен! И никаких эмоций.

— В них есть жизнь. И в то же время они не чересчур реалистичны. В них присутствует мечта.

— Вы решили что-то приобрести? — не выдержал Илья. Конь нетерпения бил копытом. Ну к чему все эти сантименты, если тебе понравилась картина? Илья не верил в комплименты. Да, он их слушал, но верить предпочитал фактам. Нравится — купи.

— Нн-нет, — осторожно возразил банкир и подвинул к себе пепельницу. Протянул художнику раскрытый портсигар.

— Я не курю, — сказал Илья и заставил этим признанием мужчину улыбнуться. Впрочем, банкир не стал высказываться по этому поводу. Разговоры о здоровом образе жизни его не занимали. Он затянулся, затем медленно выпустил дым. Это позволило ему некоторое время молчать, а Илье — начать нервничать. Вот тебе и здрась-те! Картины нравятся, купить их я не желаю. А желаю, видите ли, потрепаться о высоком искусстве. У Ильи закипало внутри, и он уже подбирал подходящую фразу, чтобы распрощаться и уйти, но банкир опередил его.

— Я хочу заказать вам портрет.

— Портрет? Ваш? — вырвалось у Ильи удивленное восклицание. Хотя, если подумать, что здесь такого удивительного? Кто не хочет увековечить себя?

Так бы сразу и сказал. К чему все эти предисловия?

Мужчина покачал головой.

До Ильи вдруг докатилось: мужчина хочет заказать портрет любовницы! Отсюда вся эта конспирация, это умалчивание. Жены сейчас расторопные пошли, частным сыском не брезгуют. Илья облегченно вздохнул. Отчего-то сделанное открытие успокоило немного.

— Я хочу заказать портрет своего сына, — вновь огорошил художника банкир.

— Сына? — тупо переспросил Илья, с трудом переходя из мира своих фантазий в реалии банкира.

— Да. Сына.

Илья беспомощно оглянулся. К чему этот странный тип притащил его в бар? К чему он озирался в выставочном зале словно крот, вылезший из темноты на залитую солнцем поляну? Чтобы заказать портрет ребенка?

— Сколько лет мальчику?

— Это не важно. Дело не в этом, — заговорил банкир торопливо и неосторожным движением сломал только что извлеченную на свет сигарету.

— То есть как это — не важно? — перебил Илья, уставший от псевдоинтригующей туманности заказчика. — Одно дело — рисовать ребенка лет восьми, которому уже можно объяснить, что нужно какое-то время посидеть тихо. Другое — писать с модели, которая, извините, растекается как ртуть, которую не заставишь сидеть и позировать! Тут много нюансов.

— Мой сын не сможет вам позировать, — оборвал его мужчина и стряхнул остатки растерзанной сигареты на пол. — Он мертв.

Илья с удивлением посмотрел на посетителя.

Банкир, сказав главное, сразу перестал нервничать и уверенными движениями достал сигарету. Закурил. Поднял глаза на Илью.

Художник собирался с мыслями. Так, кажется, ситуация прорисовывается.

Самым трудным для мужчины оказалось сообщить, что его сын умер. Вероятно, это произошло недавно и пока еще нелегко говорить об этом. Он еще не смирился.

— Я сожалею, — мягко произнес Илья. — Но ведь наверняка остались фотографии…

— Да, да, — согласно закивал Игорь Львович, с трудом выныривая из своего «потустороннего» состояния. — Есть фотографии, их много, но это еще не все…

— Что же еще?

Илья вновь с опаской присмотрелся к собеседнику. Его начинал утомлять этот витиеватый диалог. Видимо, собеседник угадал состояние художника — позвал официанта и расплатился.

— Я не стану вас нагружать сейчас, — в деловом ключе заявил банкир, и Илья увидел, каким может быть Игорь Львович в работе. — Вы согласны на такую сумму?

Банкир подвинул Илье салфетку с выведенной на ней цифрой. Илья кивнул. Деньги были неплохие, он в них нуждался.

— Это аванс. — Банкир положил перед художником несколько зеленых банкнот. Илья молча наблюдал за его действиями. — Вы назовете мне день, и я приеду за вами. Детали обсудим в другой обстановке, — продолжал Игорь Львович, рассовывая по карманам портсигар, бумажник, зажигалку.

— Суббота, — ответил Илья и поднялся. У входа в выставочный зал они распрощались, серебристая иномарка плавно удалилась, а Илья остался стоять на тротуаре, тщетно пытаясь отогнать от себя неприятные ощущения.

Общение с банкиром, напоминание о смерти сильно подействовали на Илью. Покинув галерею, он долго бродил по улицам, как он думал — бесцельно. Но ноги сами привели его к общежитию, где Саша жила вместе со своей подругой.

Некоторое время Илья посидел на лавочке, поглядывая на желтые окна общаги. Начинало темнеть. Он подумал, что одинаково глупо и то, что он сюда притащился, и то, что он сидит здесь точно так же, как сидит на песочнице во дворе у Лики. Лика отвергла его, а Саша… Саша просто маленький ребенок, столь же одинокий, как он сам. Причем у него есть прекрасный повод — он продал две картины и может предложить ей немного денег.

Илья решительно поднялся и зашел в общежитие.

— А их нет, — хмуро оборвала его вахтерша. — На промысел ушли.

— Куда?

— Куда-куда? Ноги бы им поотрывать, шмакодявкам! Илья замялся, не зная, как реагировать на выпады вахтерши. Она вдруг прищурилась и в упор уставилась на пришельца.

— А ты кто такой, чтобы вопросы мне задавать? Тебе они зачем, девчонки-то?

— Я друг Сашиной матери, — не растерялся Илья.

— Матери, — с удовлетворением повторила вахтерша и покачала головой. — Вот и я говорю: знали бы матеря, чем ихи дети пробавляются!

Илья почувствовал, что должен повернуться и уйти, но ноги словно приросли к полу.

— А что такое? — спросил он.

Вахтерша покинула пост и приблизилась к нему, обойдя свою будку.

— Каждую ночь, — понизив голос до шепота, со значением заговорила она. — Каждую Божью ночь нафуфырятся и — шасть! Все уже про них нехорошее говорят, все знают, чем они занимаются.

— Чем же они занимаются? — опешил Илья. — Может, девчонки на дискотеки бегают, у них возраст такой.

Вахтерша смерила его пренебрежительным взглядом.

— По дискотекам? Каждую ночь? А деньги откудова? Их к утру на машине возвращают, сама видела. Да что тут говорить! — Вахтерша махнула рукой. — Пропащие они. Телом своим на жизнь зарабатывают. Ты мне сказки не рассказывай, я жизнь прожила. Я таких, как эти две, навидалась!

Вахтерша сердито загремела ключами, вернулась на свое место и отвернулась к окну. Темное окно отражало свет настольной лампы. Илья постоял и вышел на улицу.

Он добрел до фонтанов, где было не по-ночному людно, постоял и снова вернулся к общежитию. Он сам не понимал, почему сообщение вахтерши так разволновало его. Он решил дождаться Сашу во что бы то ни стало. К тому времени, когда Вадим подвез девчонок к общежитию, Илья окончательно продрог на своей лавочке. И когда машина, сотрясаемая музыкой, подкатила к крыльцу общежития и по вышеизложенному вахтершей сценарию из нее выпорхнули Саша с Настей, весело смеясь и посылая воздушные поцелуи тем, кто внутри, Илья совершенно оцепенел. Девчонки — возбужденные, как показалось Илье, пьяненькие, — побежали к крыльцу и еще некоторое время махали ладошками вслед удаляющейся машине.

— Саша!

Девушка остановилась и, все еще храня на лице улыбку, обращенную к нему, но предназначенную кому-то другому, не смогла не ответить тем же.

— Ты?! — Брови Саши полезли вверх, а улыбка исчезла без следа. — Что с мамой?!

Она сначала подбежала к нему поближе, а когда заметила замешательство на его лице, вцепилась в рубашку и стала трясти.

— Что с мамой?! Я днем была у нее, было все нормально!

— Я не был у мамы. — Илья взял Сашу за руки. — Мне нужно поговорить с тобой.

Саша, все еще находясь в легком шоке, позволила усадить себя на лавочку. Настя стояла рядом и переминалась с ноги на ногу.

— Ты напугал меня.

— Где ты была, Саша? Четвертый час утра!

— Я гуляла. А что, нельзя?

Лицо Саши приняло одно из тех выражений, которые уже были знакомы Илье.

— Я принес тебе деньги. — Художник стал шарить по карманам. — У меня выставка.

— Поздравляю.

Саша поднялась. Илья наконец нашел деньги.

— Саша, зачем ты? — Илья не знал, как выразить словами то, что его так сильно волновало. Он кивнул в сторону, куда уехала машина.

— Зачем я — что?

Саша сузила глаза. Она сунула руки в карманы бриджей.

— Неужели… Неужели тебе не противно зарабатывать деньги.., таким способом? — наконец выдавил из себя Илья. — Ты могла обратиться ко мне в конце концов, я помог бы тебе устроиться…

Саша оглянулась на подружку. Лицо ее приняло совершенно непонятное для Ильи выражение.

— Слушай, ты… — тихо сказала она, вынув руки из карманов и сцепив их вместе. — Кто ты такой, чтобы читать мне нотации? Кто. Ты. Такой. Или вы с моей матерью историю живописи по музеям изучали? Сомневаюсь! Тоже мне! Мораль он мне читает! Думаешь, мне трудно подсчитать, в каком нежном возрасте ты пребывал, когда она тебя совратила?

Саша наступала на него. Обычно молчаливая, она легко подбирала обидные слова, что оказалось полной неожиданностью не только для Ильи, но и для Насти. Настя из осторожности подошла ближе, чтобы в случае чего оказать поддержку подруге.

Возбуждение от веселой поездки по ночному городу легко перерастало в воинственность.

— Прикинь, Насть! — позвала Саша и кивнула в сторону Ильи. — Это бывший любовник моей матери. Бывший! Она дала ему отставку! И правильно сделала! Кто он такой? Нищий художник!

— Может, вы нуждаетесь в деньгах? — подыграла Настя подружке. — Можем одолжить. Мы хорошо зарабатываем!

Лицо Ильи болезненно исказилось. Он знал, что не умеет убеждать словами. Это трудно. Он попытался сунуть деньги в руки Ликиной дочери. Ему было по-настоящему больно.

— Убери свои подачки! — закричала Саша и отпрянула. — И не смей больше приходить сюда! Никогда! Слышишь?

Настя заулюлюкала вслед удаляющемуся художнику. Она была рада любой возможности проявить свой артистизм.

Илья пошел прочь. На углу у светофора остановился, видимо, найдя подходящую ответную фразу, обернулся, увидел хмурые лица девочек и передумал. Махнул рукой и скрылся за домами.

Девочки молча вошли в общежитие, молча прошли мимо поджавшей губы сторожихи, молча улеглись. И через какое-то время, когда Настя думала, что Саша уже спит, вдруг услышала:

— Они хотят с нами поговорить.

— Кто? — сонным голосом уточнила Настя.

— Вадим и Миша.

Настя окончательно проснулась и вытащила голову из-под подушки.

— Не поняла. А что мы делали весь вечер, если не болтали с ними?

— Не так. Они хотят поговорить с нами поодиночке. Вадим — с тобой, а Миша — со мной:

— Да?!

Настя выбралась из-под одеяла и уселась на кровати.

— Тебе Миша сказал?

— Миша.

— А ты что?

— Что-что… Я обещала довести до твоего сведения. Но честно говоря, мне все это не нравится.

— Ну что, что он тебе сказал конкретно?

Настя подвинулась так, чтобы видеть лицо подруги.

— Что в следующую нашу встречу мы разделимся. Кто-то останется в машине, а кто-то пойдет, например, в кафе. И они нам что-то скажут.

— И кто пойдет в кафе?

— Вроде как мы с Мишей. Он так предложил. Но я тебя хочу сразу предупредить: я с ним в кафе не пойду.

— Он тебе не нравится?

— Как друг нравится, а так — нет. Как будто ты не знаешь, Аська! Если девушка согласилась пойти с парнем в кафе и он за нее платит, то, считай, она согласилась с ним переспать. Так?

— Ну, так…

— А я вовсе не горю желанием спать с Мишей. Я вообще не воспринимаю его ТАК. И теперь не знаю, что делать.

— Что делать, что делать! Откажемся — и все дела.

— Но тебе-то Вадим нравится, я же вижу…

Настя зажмурилась, а потом закивала часто-часто:

— Да, Санька, мне нравится Вадим. Но я не хочу нарушать то, что есть. Только представь: мы объяснимся, ты откажешь Мише… Ведь откажешь?

— Да.

— А я, например, соглашусь встречаться с Вадиком. И что будет?

— Все кончится.

— Вот именно! Нашей веселой четверке придет конец! Ты потеряешь друга в лице Миши, по-другому и быть не может, а я приобрету парня, но потеряю компанию. Не-ет… Я выбираю наш вояж вчетвером!

— Я тоже!

— Тогда мы должны под любым предлогом уклоняться от разговора по парам.

— Заметано!

Девчонки рухнули на подушки и тут же уснули, решив самую «насущную» из своих проблем.

Глава 9

Это был загородный особняк красного кирпича, скрытый от любопытных глаз ровной шеренгой каштанов. Деревья, выставившие на обозрение свои зеленые колючие шишки-булавы, выглядели немыми стражами тишины и порядка. Увидев деревья, Илья сразу вспомнил фамилию банкира, которую видел на визитке. Игорь Львович Каштанов. Он усмехнулся. Что-то нарочитое, выпендрежное почудилось Илье в том, что у дома банкира росли именно эти деревья. Как иллюстрация. Неприятное чувство обрушилось на него с новой силой, едва он приблизился к территории этого дома-крепости. Пройдя по безукоризненно прямой, выложенной плиткой дорожке, он угодил на широкое белое крыльцо, заботливо увитое декоративным вьюнком с бело-розовыми, формы граммофонной трубы, колокольчиками. Охранник в черном костюме молча распахнул перед ним дверь. В холле его ждала горничная — молчаливая женщина без возраста со скорбным выражением лица. Жестом пригласила следовать за ней. Она провела его через просторный холл и столовую в комнату, которая, вероятно, служила библиотекой.

— Ждите, — бросила она, умудрившись при этом практически не раскрыть рта.

Художник огляделся. Жалюзи на окнах, книги на стеллажах, широкий письменный стол, плоский монитор компьютера, глобус. Илья был готов поклясться, что не услышал шагов. Что хозяева возникли на пороге библиотеки враз, вдруг, из ниоткуда. Во время церемонии знакомства Илья с интересом, насколько это позволяли приличия, рассматривал жену банкира. Вероятно, они с мужем одного возраста. Но горе делало ее старше. Сквозь ухоженность и холеность легко и враз пролезли наружу все «прелести» женщины за сорок — и мешки под глазами, и складки в углах рта, и встревоженность и нервность глаз.

Горничная достала с полки альбомы. Снимки располагались в хронологической последовательности. Первый год жизни — по месяцам, дальше — обстоятельно и подробно: малыш с мамой, малыш с папой. На горшке, среди игрушек, с книжкой. Снимки были оформлены с особой тщательностью и любовью. Это очень чувствовалось. Илья сидел на диване между банкиром и его женой, Эллой Юрьевной, и смотрел фотографии ребенка, которого уже нет. Неприятное чувство не покидало. Да, никогда раньше не приходилось иметь дело со смертью. Так, впрямую. Наверное, он боится. Это ничего, это пройдет. Так, утешая себя и подбадривая, Илья рассеянно слушал комментарии к снимкам и тщетно пытался сосредоточиться.

— Расскажите, пожалуйста, — попросил Илья, — о его любимых играх, занятиях, увлечениях. С кем он дружил?

Банкир с женой переглянулись, и после минутной паузы заговорила Элла Юрьевна:

— Артем был очень подвижный мальчик, очень живой… — И вдруг она сделала удивленные глаза, словно до нее дошел смысл сказанного, приложила ладонь к губам и, сделав несколько глотательных движений, вскочила и поспешно выбежала из комнаты.

Банкир проводил ее глазами и продолжил начатое женой:

— Это действительно слишком живой и подвижный ребенок. Шаловливый. У него была подружка, вместе они здорово проказничали. Хотите, я покажу вам его комнату?

Илье не хотелось идти в комнату ребенка, которого нет. Но он заставил себя заинтересованно кивнуть. Комната, оформленная в ярких тонах, напоминала выставку в музее. Здесь, вероятно, было решено сохранить все, как при жизни хозяина. Но не получилось. Не заметил Илья, чтобы здесь витал дух живости и подвижности. Комната напоминала музей. Одна стена являла собой открытый стеллаж — собрание всех увлечений мальчика. Здесь располагались его ролики, доска для скейт-борда, мячи, теннисные ракетки и ракетки для бадминтона, большие мягкие игрушки и здесь же — боксерские перчатки, книжки о Гарри Поттере и собрание детской классики.

Двухъярусная кровать, нижняя часть которой, вероятно, служила игровым полем, тоже была тщательно прибрана. Внизу — аккуратно разложенный конструктор «Лего», разноцветные машины различной конфигурации, а наверху — безукоризненно натянутое покрывало и одинокая фигурка слоненка в матросской шапочке, с упреком взирающая на вошедших. Конечно же, при жизни мальчика все выглядело не так. Илья живо представил вечно мятое покрывало, небрежно сдвинутое подвижным ребенком, части конструктора, разбросанные по всей комнате. Теперь все это, вытянутое по струнке, словно не понимает — зачем оно здесь? Все эти вещи томятся, от них исходит физически осязаемое чувство тоски.

Илья почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он, ни слова не говоря, попятился к выходу.

Очнулся он на открытой галерее. Прямо перед ним, метрах в ста, шумел смешанный лес, щебетали птицы. На плетеном круглом столике стояли запотевший кувшин с водой и стаканы. Рядом, у перил, в плетеном кресле-качалке, прикрыв глаза, сидел банкир. «Кажется, я упал в обморок, как барышня», — с досадой подумал Илья и поднял голову. Плетеный диван под ним скрипнул, и банкир тотчас открыл глаза.

— Часто с вами такое случается? — поинтересовался Игорь Львович.

— Впервые, — признался Илья.

— Вы слишком впечатлительны. Впрочем, для художника это нормально. Я сразу угадал в вас эту самую чувствительность. Вы именно тот человек, который мне нужен.

Илья молча смотрел на него. Любит банкир напустить туману. Чем дольше Илья общался с ним, тем меньше понимал. Ему давно уже хотелось покинуть этот дом, а он все сидел здесь, пил ледяной лимонад и опасался задавать вопросы.

— А я — именно тот человек, который нужен вам, — неожиданно закончил свою мысль Игорь Львович.

— О чем вы? — не удержался Илья. Ох не любит он иметь дело с сильными мира сего! Привыкли они строить из себя этаких божков всемогущих! Зачем, собственно, Илье Шубникову мог понадобиться Игорь Львович Каштанов, о существовании которого он даже не подозревал до сих пор? Ну уж тут, господин банкир, вы точно палку перегнули…

— Такому художнику, как вы, наверняка тесно пространство областного города, — неторопливо изрек Игорь Львович, потягивая лимонад. — С моей помощью вы могли бы открыть для себя новые перспективы. Могли бы увидеть мир, а мир, в свою очередь, не без интереса познакомился бы с вами.

— Вы, Игорь Львович, вероятно, считаете меня круглым дураком, — усмехнулся Илья, нервно хрустнув пальцами. — Рассказываете мне сказки о моей неоценимости, будто я пятнадцатилетний мальчик. Я считаю, что давно научился более-менее реально смотреть на вещи. Нарисовать портрет вашего сына — не такая уж невыполнимая задача и не такая уж большая заслуга, за которую нужно делать подобные авансы. Давайте начистоту: я вам нужен для чего-то еще?

Илья был доволен собой, что набрался смелости спросить в лоб, напрямую. Его утомила витиеватость намеков банкира.

— Вы весьма проницательны, — заметил Игорь Львович. — Я не хотел излагать вам мою просьбу.., раньше времени. Ну что ж, ваша тревожность требует ясности. Придется изложить суть дела до конца.

— Да уж, будьте любезны, — в тон поддакнул Илья.

— Мне нужен не просто портрет, Илья, — бросил банкир, нахмурившись. — Мне нужна серия портретов Артема.

— Серия портретов? — как попугай повторил Илья. У него начала болеть голова. Вернее, часть головы. В левый висок словно вворачивали шуруп. Каждое сказанное слово отдавалось болью, заполняло левую часть головы, свербило, и Илья решил молчать, предоставив банкиру самому выпутываться. Раз слово сказано, пусть продолжает.

— Да, именно так. Я прошу вас написать Артема.., в разном возрасте. У вас богатое воображение, и вы, я думаю, легко представите мальчика, допустим, десятилетним.

Илья обескураженно слушал банкира. Нормальный ли он?

— Воображение нарисует вам его подростком. Ведь человек меняется не враз, постепенно. Основные черты лица сохраняются. Потом… Я хотел бы увидеть своего сына студентом…

Илья покрылся гусиной кожей. Он все больше укреплялся в мысли, что беседует с сумасшедшим. Но при всей нелепости заказа Игорь Львович говорил столь твердо и убежденно, что Илья, невзирая на внутренний протест, продолжал сидеть и слушать заказчика. Он представил галерею портретов человека, которого нет. Смена характера, развитие интеллекта. Перемены, которые никогда не произойдут. Привычки, которые никогда не сложатся.

Воображение нарисовало ему комнату, задрапированную тяжелой тканью. Комнату, куда не проникает дневной свет, этакое мини-загробное царство. И только искусственное освещение открывает взору портреты человека, тело которого давно принадлежит земле. А его бесприютная душа, возможно, не может дождаться нового воплощения, поскольку привязана к этой комнате, к этим портретам, к этой чрезмерной скорби. Брр…

Между тем банкир продолжал говорить все тем же негромким, но убедительным голосом, и шуруп в висок художника кто-то невидимый продолжал ввинчивать, и левая половина головы горела.

— Это все так неожиданно для меня, — наконец перебил банкира Илья и поднялся. — Боюсь, рано говорить о серии портретов. Нужно хотя бы один сделать…

— Да, я вас понимаю. — Игорь Львович поднялся вслед за художником. — Дома вы спокойно обдумаете мое предложение. Я заеду к вам.

Банкир проводил художника до крыльца. У ворот Илью уже поджидал шофер и машина Каштановых. Художник снова не стал возражать, хотя в нем таки шевельнулось желание уехать на общественном транспорте.

* * *

— Именно поэтому мы не хотим никаких разговоров по парам и тому подобного. Пусть все останется как было, — закончила свою речь Анастасия и взглянула на собравшихся. Все трое смотрели на нее. Саша — одобрительно, Вадим — с непонятными искорками в глазах, а Миша — с недоверием.

— Ну что ж, обстановка яснее ясного, — усмехнулся Вадим и подмигнул Мише. — Мы значит, их катаем, катаем…

— А они расплачиваться не хотят, — закончил за друга Миша.

Повисло неловкое молчание. Было непонятно, смеяться шутке или же это вовсе не шутка, а…

Впрочем, додумать им не дали, машина сорвалась с места, ветер ворвался в салон вместе с музыкой и через минуту возникшая было неловкость ушла без следа.

— Есть предложение! — заявила Настя, озорно поблескивая в темноте белками глаз.

— Это уже интересно, — протяжно отозвался сзади Миша. — Чего такого интересненького предложат нам дамы?

— Я предлагаю отметить мое поступление в академию. Сегодня я зачислена на актерское отделение Академии искусств! И намереваюсь стать великой актрисой!

— Ты же вроде говорила, что мечтаешь стать журналисткой?

— Я пошутила, — отрезала Настя.

На набережной гремела музыка. Выпитое шампанское тут же ударило в голову. Насте хотелось смеяться, прыгать, скакать. Обнять весь мир. Она остается в этом городе! Она победила! Чувство безграничной свободы, обрушившееся на нее так внезапно, опьяняло больше вина. Она не знала, чем наградить себя за долгие годы послушания. Она потащила ребят танцевать, но этого ей показалось мало и, подбежав к фонтану, она встала на парапет и, в чем была, прыгнула в воду.

— Я поступила! Ура! — крикнула она.

— Поздравляю! — раздалось отовсюду. Кто-то засмеялся, кто-то аплодировал. В этот момент Саша взглянула в распахнутые двери летнего кафе и замерла. Она увидела того самого лысого мужика, которого Настя огрела бутылкой из-под пива. Он услышал шум, обернулся…

— Аська, — дернула подругу за рукав Саша, — бежим скорее!

— Куда еще? Здесь так клево! Ныряй, вода совсем теплая! — И она дернула Сашу за юбку. Та не удержала равновесия и плюхнулась в воду.

— Дура! Что ты творишь! — заорала Саша. — Он здесь! Он, кажется, узнал меня!

— Кто? — " Мокрая Настя все еще беззаботно улыбалась.

— Лысый! Тот самый, которого бутылкой…

— Мама!

Вылупив глаза и стуча зубами, девчонки помчались мимо отдыхающих, мимо танцующих и пьющих, обдавая брызгами все вокруг.

— Мальчики! Уходим! — крикнула Настя, пробегая мимо Вадима и Миши. Те ничего не поняли, но помчались следом. Девчонок пришлось завернуть в какое-то покрывало и усадить на заднее сиденье. Колеся давно изученным маршрутом, девчонки вскоре согрелись и стали клевать носом. Их щебет совсем затих, когда машина оставила позади центр, стала петлять по плохо освещенным окраинам, а когда Вадим вывел машину за город, они уже мирно спали, прислонившись друг к другу головами. Сказался месяц бессонных ночей — уснули разом, как один человек, и проснулись тоже одновременно от какого-то звука. Настя открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Рядом зашевелилась Саша. Ни Миши, ни Вадима в салоне не было. Машину окутывал плотный густой туман. Было непонятно, ночь еще или уже наступило утро. Что-то белое, разлапистое залепило стекла салона. Девчонки таращились, тщетно пытаясь угадать — то ли машина въехала в облако, то ли ее накрыло парашютом.

— Ни фига себе, — тихо прошептала Настя.

— Что это? — эхом вторила Саша, выбираясь из-под покрывала.

И тут спереди, на лобовом стекле, облако-туман стало расползаться и появились две знакомые физиономии. Прижав лбы и носы к стеклу, в салон заглядывали Миша и Вадим.

— Я поняла, что это… — сонно глядя вперед, изрекла Настя.

— Что? — столь же сонно переспросила Саша.

— Это цветы.

Это было море белых цветов, затопившее машину. Это были десятки клумб, оборванных ради одной минуты впечатления. Но цель была достигнута: ребята увидели в глазах своих пассажирок неподдельный восторг и, пользуясь влиянием минуты, разделили подруг и увели в разные стороны. Миша с Сашей остались возле машины. Вадим повел Настю вдоль шоссе, куда глаза глядят.

— Ты мне понравилась сразу же, в первый день, когда вы остановили нашу машину, — заговорил Вадим, искоса посматривая на Настю.

— А вот и не верю, — хитро улыбнулась она. — Я прекрасно все помню: ты был хмурым, совсем не разговаривал и все время смотрел в зеркальце заднего вида.

— Да. Точно. В тот день я расстался со своей девушкой и был ужасно зол. А еще нас с Мишей крупно подставил один тип. Все эти неприятности…

— А где теперь твоя девушка?

— Мы больше не встречаемся.

— А из-за чего вы расстались?

— Трудно сказать. Мы все время ругались, наверное, характеры не подходят.

— Ты переживаешь?

— Сейчас уже нет. У меня есть ты. Ведь есть?

Вадим остановился и взял Настю за руки.

— Ой, смотри! — вскрикнула она. В поле среди травы мелькнул и исчез шустрый комок. — Заяц! — Настя запрыгала.

— Ты не ответила, — напомнил Вадим.

— Ну, понимаешь, — затянула Настя и, освободив одну руку, сорвала одинокий подсолнух на тонкой ножке. — Мы с Сашей договорились, что обе ответим «нет». Мы не хотим терять дружбу. Нам ведь так хорошо вчетвером.

— Это все глупости. Детские сказки.

Вадим притянул к себе Настю и нашел губами ее раскрытый рот, приготовившийся что-то возразить. Изнанка губ была прохладной. От Вадима пахло цветами. Настя почувствовала, что голова кружится, а мозг отмечает все-все: и как переместились его пальцы у нее на спине и как он мягко и вместе с тем требовательно прижал ее к себе. А потом, когда Вадим оторвался от ее рта и стал дотрагиваться губами до шеи, кожи за ушами — каждое его прикосновение было нажатием тайных кнопок, существование на своем теле которых Настя вдруг так явственно ощутила. Гудок машины вернул их к действительности. Они возвращались притихшие. По их виду и виноватым улыбкам Саша сразу обо всем догадалась. Но больше ее удивила реакция Миши. Он, так спокойно воспринявший ее отказ, с серьезным видом выслушал все объяснения и потом полчаса развлекал ее анекдотами. Теперь же, когда вернулись Вадим и Настя, он вдруг потерял свою нарочитую веселость, отвернулся к окну и всю обратную дорогу молчал. Саша поняла, что увлекательные вояжи вчетвером закончились.

* * *

В кабинке переговорного пункта стояла невообразимая духота. У Саши по спине ползла струйка пота, пока она липким пальцем набирала бабушкин номер. Внутри, в животе, что-то противно вздрагивало, вторя гудкам.

— Бабушка, это я, Саша.

Саше показалось, что бабушка молчит целую вечность. Наконец какой-то холодный, показавшийся чужим голос сообщил:

— Я слушаю тебя.

Саша сглотнула.

— Бабушка, прости меня. Я понимаю, ты сердишься, но я не могла поступить иначе. Я должна была найти мать.

Снова молчание. Саша не знала, чем заполнить это молчание. Она пыталась представить свою бабушку в полумраке их прихожей, с зеленой телефонной трубкой в руках.

— Судя по всему, ты нашла ее.

— Да.

— Чего же ты хочешь от меня?

Тон, которым говорила бабушка, не предвещал ничего хорошего. Саша слишком хорошо помнила эту ее манеру — если что не по ней, лицо принимает каменное отстраненное выражение, а голос становится казенным. Скорее всего именно таким голосом она разговаривала с нерадивыми подчиненными, когда была директором комбината.

— Бабушка! Я прошу тебя, выслушай меня! Мама заболела… Она действительно нуждается во мне. Нет, в нас с тобой. Приезжай!

Молчание. Саша просто леденела, слушая это молчание. Если бы ей хоть частичку Настиного красноречия! У Саши же в экстремальных случаях язык деревенеет, а слова прячутся по углам.

— Я тебя встречу, бабушка, приезжай! Записывай адрес, я продиктую…

— Не надо, — оборвали ее на том конце провода. — Не трудись напрасно. Я не приеду…

— Как же так? — не поверила Саша. — Она же твоя дочь! И ей сейчас так плохо!

— Я тебя прекрасно поняла. У меня нет дочери. Твоя мать лишила меня дочери, и очень давно. Одного я не могла предположить: что и ты вырастешь такой же неблагодарной и эгоистичной, как твоя мать! Но видимо, яблочко от яблоньки…

— Бабушка, приезжай! — Саша вдруг почувствовала себя маленькой, всеми брошенной. Слезы, душившие ее во время разговора, словно прорвали плотину и хлынули обильным потоком, лишив голос необходимой твердости. — Ты мне нужна!

— Значит, я тебе понадобилась? — не меняя тона, уточнила бабушка. — Я тебя вырастила. А ты смогла обмануть меня и бросить ради кого? Ради какой-то мифической матери, которая тебя знать никогда не хотела! Неблагодарность — вот все, что я получила за все свои труды!

Саша съехала по стеклянной стене телефонной кабинки вниз и теперь сидела на корточках, давясь собственными слезами.

— Это не так, бабушка, — только и сказала она.

— Или ты немедленно возвращаешься, или…

— Но я не могу вернуться сейчас!

— Что ж. У меня нет больше внучки.

Саша не поверила ушам, услышав длинные гудки. В мозгу отчетливо звучала последняя фраза. Минуту или две Саша сидела, слушая гудки и тряся трубку. Потом в кабинку постучали. Она поднялась. Затекшие ноги кололо иголками. Она вышла из духоты переговорного пункта в духоту летнего вечера. Нужно было возвращаться в больницу, где Саша практически безвылазно проводила все свои дни, свободные от работы в общежитии. Саша зашла в магазин, купила минералку и чипсы. Минералкой она умылась возле остановки. Впрыгнув в трамвай, она сразу же отвернулась к окну. Все, она больше не будет плакать и жалеть себя. Карма. У нее, Саши Смирновой, такая карма. У людей бывает похуже. А бабушка… Она всегда была такая. Что ж, Саша не пропадет. Но как она ни пыталась себя утешить, боль от телефонного разговора не унималась. Принималась терзать Сашу приступами. Саше не хотелось ни с кем разговаривать. Она поднялась на третий этаж и мышкой шмыгнула по коридору. Дверь палаты оказалась приоткрытой. Саша вошла и остановилась на пороге. Материна кровать была пуста.

Саша не успела ничего подумать. Даже двинуться не успела — в палату вошла нянечка. Нянечка была толстая и добрая. Саше она нравилась. Несмотря на видимую грубоватость, тетя Стеша была невредной и Сашу в больнице опекала.

— Теть Стеш, а где…

— Отмучилась твоя мамка, — перебила Сашу нянечка. — Час назад скончалась. Увезли. А ты, дочка, иди к Раисе Захаровне, она велела тебе сразу к ней подняться.

Тетя Стеша шмыгнула носом и отвернулась от Саши. Саша молча постояла минуты две, потом вышла из палаты. В кабинете врача горел свет. Саша вошла и села на кожаный диванчик. Ей было странно, что она не плачет. Нужно плакать. Вот сейчас Раиса Захаровна смотрит на Сашу и думает: какая черствая. Но слез не было. Была какая-то жуткая заторможенность. До Саши трудно доходил смысл того, что пыталась ей втолковать врач. Саша немного побаивалась Раисы Захаровны. Сухопарая высокая женщина впивалась в собеседника взглядом. На ней были неизменные очки с большими квадратными стеклами, белый халат и белая шапочка. Хотя все на этаже носили синее. Раиса Захаровна выглядела столь сурово, а голос звучал настолько отрывисто, что Саше всегда казалось, будто Раиса Захаровна попала в больницу откуда-то из фильмов о войне, прямо из эшелона с ранеными. Сегодня же и Раиса Захаровна выглядела иначе, и голос у нее звучал мягче, чем обычно. Но Саша была как в тумане. Смысл последней фразы до нее доходил с трудом.

— Ты сейчас иди домой, а завтра приедешь за мамой часов в пять. Мы и документы приготовим. Тебе нужно приготовить все для похорон. Саша, ты меня слышишь? Вот мой телефон.

Врач сунула в руки девушки листок с телефоном. Саша поднялась и побрела прочь. Она совершенно не помнила, как оказалась в больничном дворе. Как шла по улице к остановке.

Она стояла там довольно долго, пропуская все автобусы, троллейбусы и трамваи. Она не знала, куда должна ехать. От одной мысли, что, войдя в общежитие, она должна будет с кем-то разговаривать, ее начинало мутить. Мысль же приехать в квартиру матери и провести там ночь даже не приходила ей в голову. Наконец, подчиняясь внезапному порыву, Саша поймала такси и назвала чудом запомнившийся адрес…

Глава 10

Весь дом уже спал. Светилось лишь несколько окон. Саша уверена была, что одно из этих окон — его. Илья не спал. Он сразу же открыл дверь. Саша увидела в его комнате мягкий свет настольной лампы. Она торопливо вошла и закрыла за собой дверь.

— Она умерла, — выдохнула Саша, глядя прямо в глаза Ильи. Все в его лице отреагировало на ее слова. Оно вспыхнуло, озарилось и тут же потухло. Саша жадно следила за его лицом. Вот она — неподдельная боль и живая скорбь. Это был тот самый электрический ток, пропустив через себя который Саша сама смогла прочувствовать то, что случилось. Боль потери вонзилась в нее как стрела. Саша смотрела на Илью и как зеркало отражала все его чувства. Его глаза заблестели и наполнились слезами, ее в ответ — тоже. Его рот задрожал и перекосился, ее — тоже. Его тело самопроизвольно качнулось вперед, в Сашину сторону, и она с готовностью качнулась навстречу и обняла Илью. Они плакали оба, не стесняясь слез. Плакать было легко, поскольку не было утешающей стороны. Горе было равноценным. Наплакавшись, они сели на пол, поскольку единственным местом, где можно было сидеть, был топчан с постелью Ильи. Они сидели на полу среди мольбертов и баночек с красками — там, куда не доставал свет настольной лампы, — и разговаривали о Лике.

— Она любила тебя, — горячо говорила Саша, упиваясь звучанием слова «любила». — Она любила тебя до самой последней минуты.

— Но почему же она гнала меня? Почему?!

— Она не хотела, чтобы ты видел, как она умирает. Как уходит ее молодость, ее красота. Она подходила к окну и смотрела, как ты сидишь на песочнице…

— Правда? Это правда? — Илья жадно впивался в Сашу глазами.

— Да! Однажды она призналась мне. И взяла клятву, что я не скажу тебе об этом.

— Если бы я знал! — шепотом завывал Илья, ломая руки. — Ну почему, почему ты не сказала мне правды? Почему?!

— Я не могла. Я понимаю ее. И потом… Как я могла не выполнить ее просьбу? Она моя мать…

— Да, — соглашался Илья. — Она твоя мать. Вы так похожи… И она тоже любила тебя. Ты не думай, она всегда помнила о тебе. Всегда. И она забрала бы тебя, если могла бы… Но она не могла…

— Почему? — в свою очередь, вопрошала Саша, поднимая заплаканное лицо к длинноволосой голове художника.

— Там была какая-то история… Кажется, твоя бабушка лишила ее родительских прав. Я точно не знаю.

— Я так и думала…

Саша, вконец обессиленная, склонила свою голову Илье на колени. Он обнял ее и стал укачивать. Саша, истерзанная свалившимся на нее потрясением, уснула мгновенно, прямо сидя, упираясь лбом в острые колени парня. Илья перенес сонную девушку на топчан. Сам походил по комнате из угла в угол, но одиночество и страх загоняли его назад, к топчану.

Саша спала как маленький ребенок, зажав обе ладони коленями, выпятив пухлые от слез губы.

Илья лег рядом, поверх одеяла, не раздеваясь. Он вытянулся, стараясь не потревожить девушку. В ответ на его движение она пошевелилась и положила на него правую руку. Илья дотянулся и выключил настольную лампу. Он стал думать о Лике. Стал думать о ней в свете тех слов, что сказала Саша.

Ему хотелось плакать, хотелось упиваться своим горем и своим одиночеством, но он с удивлением обнаружил, что одиночества нет. Теплый доверчивый комок рядом отнимал у него право насладиться горем. Он положил свою руку поверх Сашиной. Кожа ее руки была прохладной, а ладонь — теплой. Он накрыл ее пальцы своими. Через полчаса он спал, утомленный слезами. Весь следующий день они провели в неизбежных и утомительных хлопотах.

К тому времени, когда привезли гроб с телом, волнение и страх совершенно извели художника и только присутствие Саши заставляло его держаться. Он поймал себя на мысли, что ждет встречи с Ликой, как прежде после долгой разлуки. Словно, увидев ее лицо, он сможет прочесть на нем все, что она не говорила ему. Прочесть правду. Другая часть сознания твердила ему, что Лика мертва и ему предстоит встреча лишь с ее измученным телом. И когда ее внесли, они с Сашей кинулись навстречу и потом вместе же — отступили. Кто-то из соседей запричитал. Илья недоверчиво, издали смотрел на чужой белый профиль, заостренный нос, на какой-то старушечий платочек поверх волос. Он в недоумении оглядел присутствующих. В первую минуту он был твердо уверен, что покойников перепутали и сюда вместо Лики внесли чужую старушку. Но все вели себя так, словно это была она, Лика. Его, не проявляющего эмоций, оттеснили от гроба, и он остался один, в растерянном недоумении взирая на собравшихся, не умея скрыть своего разочарования, готовый заплакать скорее от досады, чем от скорби. К ночи соседи разошлись, Илья с Сашей остались одни у гроба. Они сидели рядом, взявшись за руки. Чувства их были сходны. Саше лежащее в гробу тело мало о чем напоминало, оно было само по себе и плохо вязалось с образом матери, нарисованным ее детским воображением. Илью не покидало чувство, что Лика снова обманула его, повела себя совсем не так, как он мог ожидать. Они провели ночь с сухими глазами, крепко держа друг друга за руки.

А следующий день — бесконечный, тяжелый, усугубленный постоянной сутолокой незнакомых лиц, — вымотал их окончательно. После похорон и поминок Саше пришлось вновь мыть квартиру. Илья помогал ей, со стола на них насмешливо смотрела молодая Лика. Теперь, на фотографии, она снова была собой, и это несоответствие, это напоминание о смерти, об этой чудовищной тайне, познать которую можно, только шагнув за грань, все это странным образом действовало на Илью. И убогая обстановка кухни, где, бывало, они с Ликой по ночам разогревали ужин после занятий любовью, и ее диван, который был сломан и поэтому всегда стоял разобранным, Ликины стоптанные тапочки, истертый плед… Илья кружился среди этих предметов как чумной. Саша домывала кухню, когда Илья выхватил у нее тряпку и взмолился: давай уйдем отсюда! Автобуса долго не было, и они пошли пешком. Илья вел Сашу через дворы, переулки, школьные площадки, стадион, автостоянку. Они поднялись к нему в квартиру усталые, как после длительного похода. У Саши не было сил разговаривать, а Илья молчал в какой-то немой решимости. Саша прошла к тумбочке, где, как подсказывала ей память, стояла настольная лампа, и протянула руку. Илья проворно настиг ее руку, не дал включить свет. Впрочем, в комнате и без того было светло от луны. Илья мягко развернул к себе Сашу. Она, послушная просьбе его рук, прижалась к нему и обвила его шею. Они встретились в темноте губами и поцеловались. Потом поцелуи стали длиннее. Саша поспешно скинула с себя черную гипюровую кофту и наступила на нее ногами. На Илье была свободная шелковая рубашка, тоже черная. Саша расстегнула ее, как это делают в кино. Рубашка легко стекла к ногам художника. Его волосы рассыпались по голым плечам. Оставив одежду среди мольбертов, они перебрались на топчан и молча долго занимались любовью. Их тела выглядели совсем белыми в свете луны, а объятия и поцелуи были немым протестом против смерти, бесцеремонно и некстати вторгшейся в их жизни. Впрочем, ни Илья, ни Саша не думали об этом.

* * *

— Да, да, я осталась на отработку! — твердо врала в трубку Настя. — Нас попросили. Почему-почему… В университете ремонт, нужно парты отмывать, окна… Ну ты же сама знаешь, мамочка!

От нетерпения Настя то и дело притопывала ногой, как молодая лошадка на привязи. У нее внутри все замирало от мысли, что родители далеко, и, что бы они ни говорили, они не властны приказывать ей и контролировать ее. Им остается лишь поверить ей на слово. А она сама уже плохо разбирала, где правда и где ложь. Она знала одно: никакая на свете сила не заставит ее уехать из города сейчас, когда у нее появился парень! Когда жизнь сама, по собственной инициативе одарила ее так щедро. Ее, вчерашнюю затворницу, послушную школьницу, которую держали за семью замками. Ну уж нет, она не откажется ни от одного из подарков!

Закончив разговор с матерью, Настя сбежала вниз и прыгнула на заднее сиденье машины, где ее ждал Вадим. Теперь за рулем сидел Миша. Миша был молчалив и безучастен, и влюбленные получили прекрасную возможность целоваться на заднем сиденье сколько душе угодно, что они и делали.

— Сейчас мы заедем ко мне, и я познакомлю тебя со своей мамой, — сказал Вадим, держа Настино лицо в своих руках.

— С мамой? — удивилась Настя. — А почему ты меня не предупредил?

— Расслабься. Все нормально, — улыбался Вадим. — Мне просто нужно заехать домой. И я приглашаю вас с Мишкой на ужин. Ты против?

— Я не против…

Миша привез их к самому подъезду. В прихожей их встретила молодая женщина со стильной стрижкой. Если бы Насте не представили ее как маму Вадика, она могла бы решить, что это сестра. Высокая, стройная женщина, мягкая в движениях, в домашней шелковой пижаме, с чашкой какао в руках.

— О Настенька! Я сказала Вадику, что не поверю в ваше существование, пока он нас не познакомит. Проходите, милая, будьте как дома.

И это приторное «милая», и чашка какао, которую так и не выпустили из рук во время знакомства, как-то немного смутили Настю, но впечатления не испортили. Ирина Георгиевна была сама любезность. Всех мам Настя по привычке сравнивала со своей. Альбина Станиславовна и дома с подругами дочери обращалась по-школьному официально и даже не утруждала себя изображать что-то. А Ирина Георгиевна изображала интерес к Настиной персоне. И девушка хоть своим актерским чутьем и угадывала, что интерес изображаемый, но все же внутренне не протестовала — каждый живет по-своему.

Она охотно отвечала на вопросы Вадиковой мамы и охотно подыгрывала ей. Да, родители — учителя. Да, маленький поселок. Да, она никогда раньше не бывала в театре. А надо же — станет актрисой. Талант? Ну что вы! Везение.

— Настя у нас по призванию — журналистка, — вдруг встрял молчавший до сих пор Миша.

— В самом деле? Как интересно! — оживилась Ирина Георгиевна. Настя бросила настороженный взгляд на Вадикова друга. Тон его замечания сразу не понравился ей.

— Обожает брать интервью, — продолжал Миша, прозаично намазывая хлеб джемом. — Особенно по ночам.

Над столом нависло молчание. Оно висело несколько секунд, но было тревожно, как присутствие летающей тарелки. Настя, обычно острая на язык, словно онемела на этот раз. Зато Вадик и его мама, проглотив молчание, заговорили разом, в унисон, причем трудно было разобрать, о чем они. Настя получила возможность бросить на Мишу выразительный взгляд, выражающий всю глубину возмущения его поведением. Он достал ее своими колкостями! Как права была Саша, что отказалась встречаться с ним! Язвительный тип! Теперь он завидует, что они с Вадиком — пара, а он — один. Так ему и надо!

Настя едва удержалась от того, чтобы показать Мише язык. Ирина Георгиевна вовремя увела Настю на балкон. Мама Вадика оказалась весьма демократичной дамой — ничуть не церемонясь, предложила Насте сигарету. Настя не отказалась. А в душе усмехнулась: видела бы мама!

— Вы, Настенька, не обижайтесь на Мишу, — заговорила Ирина Георгиевна, — он немного неотесанный, мы ему прощаем. Вадим, тот — другое дело. Вадик — мальчик утонченный, вежливый. Вы заметили?

— Конечно! — с готовностью воскликнула Настя. Повторять, что Вадик — полнейшая лапушка, она могла до бесконечности. Вероятно, как и сама Ирина Георгиевна.

— Если бы вы знали, Настя, как я рада, что он наконец-то избавился от этой, от этой…

Ирина Георгиевна никак не могла подобрать подходящее слово для бывшей возлюбленной сына.

— Гули? — подсказала Настя.

— Да. Ее полное имя — Гульнара. Ну, надо вам сказать, это «что-то». Я даже в страшном сне не видела, что Вадик попадет в зубы подобной акулы!

— Что вы говорите! — ужаснулась Настя, в душе сладко замирая от мысли, что она-то, конечно, не акула и по сравнению с мифической Гулей просто форель!

Сплетничать было грешно и приятно. Вдвойне приятно, зная, что грешно. Это делало их союзницами с Ириной Георгиевной. Настя по этому поводу чувствовала приятное возбуждение. Ей хотелось еще посплетничать.

— Она что, изменяла Вадиму? — округлив глаза, поинтересовалась Настя.

Ирина Георгиевна затянулась и многозначительно выпустила дым.

— Ну уж этого я не знаю наверняка. Но скандалистка ужасная! Она все соки выжала из Вадика, она им крутила как хотела!

— А что же он?

— Он? — Ирина Георгиевна неопределенно махнула рукой. — Он интеллигентный мальчик. Никогда не крикнет на женщину, старается не спорить. А она его раскусила. Они ведь сошлись, снимали квартиру. Так называемый пробный брак. Он говорил вам?

Настя кивнула. Хотя разговаривать о своей бывшей пассии Вадим не стремился, а Настя не настаивала. Но о том, что они снимали квартиру и жили как муж и жена, Настя была в курсе. Вадик этого не скрывал.

— Но из-за чего они поссорились? — развивала тему Настя.

— О! Да они постоянно ссорились! Она доводила его до тряски своим вздорным характером. Я думаю, она его опоила чем-нибудь, чтобы удержать. Недаром они встречались целых два года.

— Два года… — эхом вторила Настя.

После посещения Вадиковой мамы Настя вдруг притихла, и, как ни пытался Вадим ее расшевелить, она оставалась тихой как мышка.

Парни отвезли ее к общежитию, и у самого входа она порывисто обернулась и схватила Вадима за воротник.

— Ты ее все еще любишь?

— Кого? — Вадим внимательно разглядывал постоянно меняющееся Настино лицо.

— Ну, Гулю свою.

— Я тебя люблю.

Вадим наклонился, чтобы поцеловать Настю, но она отстранилась.

— Вы встречались два года… Целых два года… Ты очень переживаешь свой разрыв с ней. А если она вернется?

— Да что с тобой, Настя? — Вадим притянул ее к себе и прижал крепко. — Ты моя девушка. Я думаю только о тебе.

— Знаешь, — всхлипнула Настя, отвечая каким-то своим тайным мыслям, — если ты захочешь к ней вернуться, ты мне можешь ничего не говорить. Ты просто не придешь, и я все пойму…

— Я не отпущу тебя в таком настроении, — решительно заявил Вадим и заглянул в холл общежития. Вахтерша беспробудно спала, зажав в кулаках спицы с вязаньем. — Поднимайся к себе, я сейчас тебя догоню.

Он быстро сбежал по ступенькам крыльца к машине, что-то торопливо сказал другу. Машина отъехала и скрылась за углом. Вадим благополучно миновал вахту и поднялся на этаж. Толкнул дверь комнаты девочек. Дверь оказалась заперта. Он постучал. Притаившаяся внутри тишина была ответом.

— Настя! — зашептал он в замочную скважину. — Открой, нам нужно поговорить.

Молчание.

Вадим вздохнул. Он совершенно не понимал поведения Насти. Он поскребся в дверь как собака.

— Вадик, не сердись, но я не открою, — услышал он из-за двери.

Вадим опустился на корточки, спиной к двери.

— Почему? — спросил он, думая о том, как он глупо отпустил Мишу и теперь придется ловить такси.

— Не могу.

— Ясно. — Вадим поднялся и, помявшись у двери (а вдруг передумает?), поплелся вниз, на улицу.

* * *

Саша услышала шаги. Она открыла глаза и прямо перед собой увидела голое плечо. Илья. Но кто же тогда ходит там, в кухне? Шаги на миг притаились и затем послышались снова. Они раздавались в коридоре — размеренные, без стука каблуков. Мужские. Вот они приблизились, переместились в комнату, затихли где-то посередине. Саша пошевелилась. Она подумала о вещах, разбросанных по мастерской. Тот, кто ходит, наверняка уже заметил на полу ее блузку рядом с рубашкой Ильи, ее бюстгальтер. Мысль о том, что вошедший может заглянуть за занавеску и увидеть их в постели, заставила Сашу натянуть простыню до подбородка. Илья шевельнулся, раскрыл глаза и уставился на Сашу.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Саша шустро прикрыла его рот рукой и показала глазами в сторону мастерской. Кто-то перекладывал с места на место бумагу. Вероятно, рассматривали наброски.

Илья протянул руку, стащил со стула рубашку и кинул Саше. Она молча схватила ее. Илья завернулся в простыню и выглянул в мастерскую. В мужчине, стоящем к ним спиной, Илья сразу же узнал Каштанова.

— Здравствуйте, — хриплым от сна голосом поздоровался художник.

— Здравствуйте, Илья. У вас было открыто… — Игорь Львович развел руками.

— Вот как? — Илья дернул бровью и сложил руки на груди. Словно это не его застали голым и не он провел ночь с девушкой, забыв закрыть дверь. В конце концов он у себя дома и вторжение банкира отнюдь не приветствует.

— Я приехал за вами, — объявил банкир.

— Сейчас? — Илья наткнулся взглядом на разбросанные Сашины вещи.

— Я ждал вас вчера, но вам что-то помешало.

— Я вчера не мог.

— Я так и понял. Поэтому сегодня решил приехать за вами лично. Хочу напомнить вам, Илья, — я не располагаю свободным временем. Поэтому прошу вас поторопиться. Жду внизу.

И банкир неторопливо двинулся к выходу. А Илья в простыне стоял и смотрел ему вслед.

Самым большим желанием Ильи в тот момент было догнать банкира и отказаться от работы. Необходимость подчиняться просто ошарашила художника. Но для того чтобы отказаться, нужно немедленно вернуть аванс. Деньги целиком ушли на похороны Лики. Одна мысль, что сейчас снова придется окунуться в атмосферу смерти, повергла Илью в дрожь. В двадцати сантиметрах от его ноги валялся бюстгальтер Саши. А она сама — такая живая, такая настоящая — находилась за занавеской в метре от него.

Илья вернулся за занавеску. Саша сидела на его кровати, в его рубашке, широко распахнув свои удивительные глаза. Она открыла было рот, чтобы спросить, но Илья торопливо закрыл его поцелуем. Так же торопливо, словно его кто подгонял, он стянул с Саши рубашку, а с себя — простыню. Он предавался любви так безоглядно и неистово, словно хотел доказать что-то самому себе. И когда обессиленный упал наконец на девушку, придавив ее своим худым, но тяжелым телом, выдохнул ей в ухо: «Дождись меня. Я приеду вечером».

Но, вернувшись вечером, Саши он у себя дома не обнаружил. Он тщательно обследовал квартиру, пытаясь дознаться: была ли она здесь днем или же ушла сразу? Могла ведь и записку оставить. Но записок и прочих следов пребывания девушки в своей обители он не обнаружил. Все выглядело так, словно ее здесь не было. Похоже, она даже чаю на кухне не попила. Зато тщательно заправила кровать. Илья побродил по квартире, сознательно некогда превращенной им в мастерскую, попробовал читать, но не смог. Обилие гнетущих впечатлений последних дней мешало ему сосредоточиться. У него возникло ощущение, что сама смерть ходит за ним по пятам и дразнит его, корчит рожи, заманивая в свои липкие сети. День, проведенный в имении банкира, был полон подобных ощущений. И хотя комната, приготовленная ему для работы, оказалась просторной и светлой, Илью не покидало ощущение не правильности происходящего. Он делал наброски, сидя боком к стене-окну, выходящему в лес. Кипа фотографий высилась на банкетке возле мольберта. Несколько раз Илья ловил себя на мысли, что его тянет обернуться. Посмотреть, не стоит ли кто у него за спиной. Тогда он вставал, якобы размяться, подходил к стеклянной стене, ходил туда-сюда, менял ракурс, посмеиваясь над собственной мнительностью, и вновь принимался за работу. Работа шла туго. Он подозревал, что несвобода, которой он позволил связать себя в этом заказе, мешала ему. Он никак не мог шагнуть дальше подмалевка. То ему казалось, что ребенок выходит слишком жизнерадостным и устремленным, как пионер с плаката славного социалистического прошлого. Иногда выходило наоборот — ребенок взирал с наброска чуть ли не лермонтовскими печальными глазами. Нужно было найти меру, золотую середину, и Илья злился и комкал неудачные наброски, кляня тот день, когда взялся за этот злосчастный заказ. Нужно было предвидеть, что рисовать с фотографий совсем не то, что рисовать с натуры. Получается чистая лажа. Халтура, которую художник Илья Шубников терпеть не может. А если еще представить ту галерею портретов, что ждет от него Игорь Львович, просто дурно становится. И надо же такому случиться, что именно в эти дни умерла Лика и теперь образ этого мальчика назойливо переплетается в сознании Ильи с тенью Лики. Ему уже кажется, что эти двое чем-то похожи, и плюс ко всему он стал опасаться, что нечаянно придаст ребенку черты умершей возлюбленной. Он с облегчением воспринял окончание рабочего дня — момент, о котором возвестила горничная, пригласив художника к обеду. Ну уж нет! Обиды в обществе «господ» нужно сразу исключить из программы. Илья сослался на чрезвычайную занятость и распрощался до завтра. В машине он стал думать о Саше. Не потому, что его так уж особенно потрясла ночь, проведенная с ней, а скорее потому, что Саша была живая и реальная. Она явилась тем противовесом, который, как чувствовал Илья, способен уровнять его неприятное состояние. Она стала световым пятном, которое призвано заслонить тьму. Его радовали предстоящая встреча, беспредметная болтовня с ней, нехитрый ужин и, конечно, ночь. Илья улыбнулся. Странно и здорово то, что она оказалась девушкой. Он был обескуражен. Она ведь не отрицала того, что катается по ночам. Да он сам видел. Полезно иногда ошибаться в людях…

Приехав от Каштановых и не обнаружив ее дома, он был разочарован и раздосадован. Первой мыслью было — кинуться искать ее. Поехать на квартиру Лики, в общежитие… Но в коридоре он передумал, вернулся в комнату. А если она встретит его, как в прошлый раз, — как чужого? Страх оказаться отвергнутым поселила в его душе Лика. Лучше быть одному, чем оказаться отвергнутым и страдать. А может быть, она еще придет?

Вечер тянулся бесконечно долго. В конце концов Илья заснул, не раздеваясь. Саша явилась утром. Она прошлась по комнате с таким видом, словно никогда раньше не была здесь. Ловко увернулась от Ильи, попытавшегося обнять ее, и уселась на высокой барной табуретке, торчащей у окна.

— Ты как-то раз предлагал мне позировать, — прищурившись, напомнила она.

— Было, — приглядываясь к ней и пытаясь угадать ее настроение, вспомнил Илья.

— Ну что ж, я готова.

Саша выглядела невозмутимой, холодной, отстраненной. Илья почувствовал, как внутри у него что-то закипает. Какой-то кураж, смесь вдохновения с азартом охотника.

— Ты не готова.

Саша в недоумении повела бровью.

— Разденься, — сказал он, поворачивая мольберт так, чтобы не было тени. Секунду помедлив, Саша зашла за занавеску и вернулась обнаженная.

Илья достал драпировку и нарочно долго укреплял ее, то и дело бросая на Сашу пристальные взгляды. Он знал, что смущает ее, и хотел увидеть признаки смущения. Но Саша стойко выдержала поединок и осталась абсолютно невозмутимой. Ходила по студии голой, не обращая внимания на художника. Кошка, да и только.

Едва Саша разместилась на сооруженной для нее декорации, Илья понял, что очень точно и абсолютно без труда нашел зерно ее образа, сущность этой женщины. Кошка. Которая гуляет сама по себе. Приходит, когда ей вздумается, уходит, когда захочет. Едва сдерживая рвущуюся на лицо улыбку, Илья сделал первый набросок. С первых же штрихов он почувствовал приближение того благодатного состояния, которого так подолгу ждут художники. Голова стала ясной, а рука — легкой. Он не замечал времени. Только когда Саша чуть поводила плечом или передвигала затекшую ногу, он понимал, что времени прошло много и модель устала. Саша оказалась идеальной моделью. Она не была болтлива, могла подолгу сидеть, не меняя позы, не капризничала и не ныла.

Илья работал быстро, торопливо. Он наметил силуэт, сам рисунок закончил быстро. Карандаш легко носился по планшету. Начал привязывать лицо к фону. Наметил темные пятна и…

Не удержался, позволил себе момент слабости. Вдруг, заметив в Сашином взгляде что-то такое, отложил кисть и приблизился к ней. Опустился на пол возле ее ног и взял в руки ее ступни. Сашины пальцы показались ему смешными и по-детски трогательными. Он наклонился, чтобы поцеловать их.

— Это потом, — отстранилась Саша. — Иди работать.

Илья улыбнулся и послушно вернулся к мольберту. Как раз в этот момент в прихожей раздалась трель звонка, от которой оба вздрогнули — так он странно вклинился в их молчание и тишину студии. «Госпожа смерть», — подумал Илья и пошел открывать. Он был уверен, что приехали за ним.

Глава 11

Вот уже битый час Настя пыталась собрать свои вещи. Дело двигалось из рук вон плохо. Вещи, привезенные сюда в одной дорожной сумке, теперь почему-то не помещались и возле сумки громоздились мешочки, коробочки и горы книг.

— Я оставлю их у тебя до начала учебы. Там мне дадут новое общежитие, от академии.

— Да оставляй хоть совсем! — отозвалась Саша, застегивая свою сумку. — И вообще я тебе сто раз говорила: не надо никаких общежитий, живи у меня. Я боюсь одна в квартире.

— Боишься? — Настя уселась на свою сумку верхом. — Она тебе снится?

— Нет, — поморщилась Саша. — Не в этом дело. Я в этой квартире не жила. А мать там видела только больную. Мне всякие звуки чудятся. И кажется, что она стонет.

— Я подумаю, — серьезно сказала Настя, и вдруг лицо ее приняло совершенно иное выражение. Саша уже привыкла к тому, что Настино лицо меняется как погода в ветреный день. — Как я не хочу уезжать! Если бы ты знала, Сашка!

— Всего на две недели, — слабо возразила Саша.

— Да! Две недели не видеться с Вадимом! После того, что было!

— Ты же сказала — у вас ничего не было!

— Ну, в том-то все и дело. Я закрыла дверь перед самым его носом! Он.., что он мог подумать?

— Что ты не готова к близким отношениям.

— Завидую я тебе, Санька.

— Это еще чему?

— Ну, ты такая рассудительная, взрослая, на все у тебя есть ответ. А я ему это даже объяснить не могу. Вдруг он решил, что я его не люблю?

— А ты его любишь?

— Конечно! Но.., я все по-другому представляла. Я хочу, чтобы цветы, чтобы он мне стихи читал или сотворил что-нибудь необычное. А он ждет от меня совершенно другого. Прикинь, он со своей прежней девушкой два года жил.

— Тебя сейчас другое должно волновать, — прервала ее излияния Саша. — Что ты скажешь родителям насчет поступления? Ведь рано или поздно они должны все узнать.

— Я их тревожить не буду. Скажу, что все так, как они и хотели. Поступила в университет, буду изучать филологию…

— Насть… — Саша замялась. — Ты не думай, я тебе деньги отдам, я заработаю.

— Забудь.

— Нет, я этого никогда не забуду. У меня никогда не было такой подруги, как ты.

— Правда? — Настины глаза наполнились слезами. — И у меня не было такой, как ты. Мы теперь как сестры!

Настя не могла не прослезиться. Она выразительно шмыгнула носом.

— Не разводи сырость, — вскочила Саша. — Я готова, поехали.

— Ой, ой… — Настю уже было не остановить. — Санька! Представляешь, мы никогда.., никогда больше.., не будем сидеть в этой комнате… Она будет хранить наши секреты. Другие девчонки будут шептаться тут по ночам…

И Настя зашлась слезами. Саша подтащила сумки к выходу.

— Кончай реветь.

— А Вадик… Он придет, а меня нет…

У Насти слезы лились в три ручья.

— В конце концов у тебя есть телефон Миши. Ты можешь поговорить с ним как с другом.

— С Мишей? — взвилась Настя. — Да никогда! Это ехидна какая-то, а не друг. Он случая не упустит, чтобы не выпустить шпильку в мою сторону. Ты его еще не знаешь! Ты была права, что не согласилась с ним встречаться. Он сразу показал свое лицо.

— Не может быть. Наверное, ты сама подкалываешь его, а он защищается.

В это время в дверь то ли постучали, то ли поскребли. Девчонки даже внимания не обратили. Обернулись, только когда дверь заскрипела. В образовавшуюся щель полезли цветы. Это были белые махровые астры. Они весело топорщили свои длинные иголки. Обе замерли, даже дыхание затаили. Затем над астрами выросла светлая макушка Вадима.

Лицо Насти, опухшее от слез, разъехалось в блаженной улыбке. Зато его лицо, узрев Настины слезы, тут же приняло жалобное выражение. Саша вздохнула и вытащила сумки в коридор. Там она опустилась меж сумок на корточки и стала ждать. Надо же — Настя знает, чего хочет в отношениях с парнем. А она, Саша? Чего ждет она от Ильи и нужно ли отношения с Ильей считать отношениями? Или это — что-то другое? Почему-то Сашу не тянуло поделиться тем, что происходит в студии Ильи. Она ничего не рассказала Насте. Ей вообще не хотелось обсуждать это.

Первый раз все произошло само собой. Нечаянно. А потом захотелось понять: что нашла в нем ее мать? Ведь она, взрослая женщина, полюбила мальчишку! А то, что она любила его — болезненно и страстно, — не оставляло никаких сомнений. В тот день, когда Саша явилась позировать, ею двигало любопытство. Она зорко следила за художником, пытаясь представить, как это делала мать. Ведь Лика тоже когда-то сидела обнаженная в этой студии и он рисовал ее. Какое у него было лицо? Движения рук? Глаза?

Саша жадно следила за ним, и она не пропустила тот момент, когда загорелись его глаза, а руки приобрели грациозность. Да, они стали двигаться по-другому — красиво. Сам Илья вдруг тоже стал красивым. Исчез тот вялый, потерянный, неуверенный парень, которого Саше изо дня в день приходилось наблюдать во дворе ее матери. Глаза его, обращенные к модели, вспыхивали, и Саше становилось немного жутковато. Но она не подавала виду. Ее охватило волнение, словно она, охотясь за преступником, нашла ценную улику. Она длила и длила это мгновение. Она могла бы так сидеть и смотреть на Илью целый день, если бы за ним не приехали. Но ничего. Завтра она снова придет к нему, и он опять будет рисовать ее обнаженную…

Ее мечты прервали Настя и Вадим. Они появились в дверях, сияющие, как два начищенных чайника.

Утром они провожали Настю на поезд. Она опять лила слезы, то повиснув на шее у Вадима, то бросаясь в объятия к Саше. Сашины глаза были сухи. Она была уже там, в заставленной пустыми рамами мастерской. Ее подгоняло незнакомое чувство, которому она пока не находила определения. Она знала, что застанет его сонным, окутанным запахом кофе и еще сложной смесью запахов его мастерской. Клей, бензин, краски, бумага…

Саша взлетела к Илье на этаж, заставила себя отдышаться и открыла дверь ключом, который накануне ей дал он сам. Все было так, как она себе и представляла: Илья, по пояс голый, пил кофе. Его волосы, влажные после душа, рассыпались по плечам. Все это Саша рассмотрела за полсекунды. Не вдаваясь в разговоры, она прошла за ширму и принялась раздеваться.

— Кофе хочешь? — предложил Илья. Она отрицательно качнула головой. Заняла свое место на барной табуретке и, выпрямив спину, приняла то положение, которое в прошлый раз выбрал для нее художник. Они работали часа два, прежде чем их прервал звонок.

Саша подумала, что снова явился шофер банкира, и прикрылась краем драпировки. Шофер вышколенный, он спустится вниз и будет ждать сколько понадобится.

Но она ошиблась. Сначала до Саши донеслось невнятное бормотание, потом Илья громко объявил, что он работает, потом в комнату просочилась пожилая женщина, в которой Саша без труда узнала знакомую старуху, хозяйку рыжей борзой собаки. Вид у нее сегодня был весьма воинственный.

— Здрассте, — поприветствовала ее Саша. Она не поменяла позу, не юркнула за занавеску, а продолжала сидеть на своем месте, ибо любые телодвижения в подобной ситуации считала проявлением трусости. Внимательно оглядев Сашу, женщина как-то странно дернула руками, то ли грозя, то ли отгоняя от себя что-то.

— Что здесь делает.., она?

Старуха воткнула в Сашу свой указательный палец.

— Мама! Эта девушка — модель. Я тысячу раз объяснял тебе…

— Как ее мать, — удовлетворенно кивнула старуха. — Как можно быть таким слепым, Илья? Я не понимаю!

— А ты? — Старуха обернулась к Саше. Ее морщинистое лицо исказилось злобной гримасой. — Ты такая же дрянь, как твоя мать! Шлюха!

— Мама! — Илья попытался загородить собой Сашу и оттеснить мать к выходу. — Замолчи сейчас же!

— Не молчала и молчать не буду! Ее блудная мать развратила тебя, мальчишку, присвоила себе то, что…

— Ничего она не присваивала!

— Она вцепилась в тебя как клещ! А эта! Тоже хороша! Сопля еще зеленая, а туда же! Бесстыжая! Догола разделась и сидит!

Старуха все распалялась, голос был визглив и пронзителен. А Сашу словно приковало к месту. Она знала, что должна встать и одеться, а сама все сидела и, как кролик на удава, взирала на мать Ильи.

— Моя мать — не шлюха! — вдруг громко заявила Саша. На что старуха отреагировала неожиданно — она рванула в сторону, где за рамами стояли холсты и какие-то картины, стала что-то искать там. Илья обхватил голову руками.

Наконец старуха нашла что искала. Она достала из кучи картину без рамы и, как плакат на демонстрации, подняла ее над головой.

— Вот!

Саша сразу узнала Лику. Мать на картине была обнаженной.

Она сидела на подоконнике этой самой комнаты. За спиной Лики угадывался силуэт шестнадцатиэтажки, точь-в-точь как сейчас у Саши за спиной.

— Яблочко от яблоньки! — кричала старуха, потрясая портретом. А сзади Ильи уже маячил мужской силуэт: неужели на крики подтянулись соседи? Саша слезла с табуретки и завернулась в драпировку. Появившийся мужчина собирался вернуться в подъезд, но Илья вручил ему отнятую у старухи картину. Выведя мать в коридор, он закрыл за собой дверь. Саша осталась наедине с незнакомцем.

Мужчина не был похож на водителя. И костюм, и очки, и запонки — все говорило не в пользу этой версии.

— Здрассте, — просипела Саша, кутаясь в драпировку. Мужчина кивнул, поставил картину на пол и отошел. С минуту он рассматривал портрет. Саша успела одеться.

— Это действительно ваша мать?

Значит, услышал-таки суть разговора. Саша кивнула.

— Игорь Львович Каштанов, — представился мужчина, и Саша, подумав, протянула руку.

— Александра.

— У вас красивая мать. Вы похожи.

— Она умерла.

Ей показалось, что мужчина изменился в лице после ее сообщения. Выражение его лица как бы споткнулось на ровном месте. Он смешался, снял очки и стал протирать их белоснежным платком с монограммой.

— Извините. Не знал…

Надо же! Как по-разному люди проявляют соболезнование. У этого даже очки запотели, хотя он видит Сашу впервые.

Саша с интересом наблюдала за пришельцем.

— Давно?

Саша не сразу поняла вопрос.

— А? Нет, недавно, на прошлой неделе. Она долго болела.

— Вот как? — Мужчина помолчал, уйдя в свои мысли и словно забыв на время о Саше. И вдруг внимательно взглянул на нее печально увлажнившимися глазами. — Я тоже недавно потерял близкого человека. Сына.

— Мне очень жаль, — искренне отозвалась Саша. — А что случилось?

— Несчастный случай, — охотно объяснил Игорь Львович. — Он упал с дерева.

Саша невольно ахнула — столь странной показалась ей причина смерти ребенка. Упасть с дерева!

Между тем мужчина внимательно приглядывался к Саше. «Наверное, у него такая манера общения», — подумала она.

— Вы — натурщица? — спросил он.

— Нет, — смешалась Саша. — Просто я…

— Вы дружите с художником, — подсказал гость.

— Да, — согласилась Саша. — Мы друзья.

Саша догадалась, что перед ней тот самый банкир, о котором рассказывал Илья. Нужно было занять гостя разговором до прихода хозяина, но цепкая, какая-то чрезмерно внимательная манера смущала ее. Она не знала, что говорить, как себя вести.

— Вы должны мне помочь, — вдруг заявил банкир, не сводя с девушки глаз.

— Я? — опешила она. — Чем же?

Банкир оглянулся на дверь. Поморщился.

— Понимаете… Илья — очень хороший художник и приятный человек… — Банкир прервался, видно, ожидая от Саши подтверждения своих слов. Она молчала. — Он сейчас работает в моем загородном доме. Но я заметил, что чувствует он себя там.., не очень уютно, что ли…

— Это почему же? — недоверчиво поинтересовалась девушка. Илья ничего такого ей не говорил.

Впрочем, он вообще мало рассказывал о себе — Дом, где недавно умер ребенок, — не самое веселое место для молодого человека, согласитесь.

Саша кивнула. Да. Само собой. Она тоже никак не может заставить себя обустроиться в квартире матери.

— Вы могли бы составить ему компанию. Ваше присутствие оживит его, отвлечет от мрачных мыслей. Ведь художникам необходимы музы.

Банкир улыбнулся. Улыбка показалась Саше теплой и немного грустной.

— Ну, решайтесь. Обещаю, что вы не будете скучать. Пока Илья работает, вы сможете воспользоваться бассейном, тренажером, домашним кинотеатром…

В глазах банкира застыла настоящая мольба. Саша растерялась. Во-первых, как к этому отнесется Илья? Во-вторых… Странно все это. Хлопнула входная дверь, и в комнату вошел хмурый художник.

— Ну вот, Илья, — бодрым голосом возвестил банкир и вернул очки на место. — Ваша дама только что приняла мое приглашение и согласилась составить вам компанию сегодня.

Илья уставился сначала на банкира, затем на Сашу.

— Ты поедешь со мной? — переспросил он. Саша пожала плечами:

— Если ты не против.

Так Саша впервые попала в дом к Каштановым. Дом поразил ее сразу, с первых своих квадратных метров и — наповал.

— Ой, как красиво… — протянула она, оказавшись в холле, заставленном растениями в больших глиняных кадках. Изогнутые вазы из цветного стекла, витиеватые подсвечники, статуэтки. За Сашу, немногословную от природы, говорили глаза.

Оставив молодежь в гостиной, хозяин извинился и вышел.

— Тебе и правда нравится здесь? — недоверчиво поинтересовался Илья. Глаза Саши блестели, искрились. Она улыбнулась и кивнула. Вся ее немного мальчишечья фигурка, и лицо, на которое падал свет из окна, и ее улыбка показались Илье особенно привлекательными здесь, в этой вычурной гостиной.

Саша казалась слишком настоящей среди всеобщего притворства. Илья обнял ее и поцеловал. Саша выскользнула и отбежала за диван. Глаза ее озорно блестели. Илья догнал и, крепко прижав ее к себе, стал осыпать поцелуями.

— А может, здесь видеокамеры кругом? — предположила она.

— Наверняка, — кивнул Илья, забирая в ладони ее лицо. Он наконец поймал ее ускользающие губы, когда на пороге гостиной выросли хозяева.

Илья отпустил Сашу, она улыбнулась хозяйке, даже не изобразив смущение. «Она просто радуется жизни», — восхищенно подумал Илья. Наверное, подобная мысль пришла в голову и хозяину, поскольку он с оживленной улыбкой взирал на сцену знакомства своей супруги с Сашей.

— Я так рада слышать юный смех в своем доме, — обнимая Сашу как старую знакомую, сказала Элла Юрьевна. — Вы не представляете, Сашенька, насколько этот дом постарел за несколько месяцев.

— Что вы! У вас чудесный дом! — искренне воскликнула Саша.

— Но вы ведь его почти не видели, моя дорогая. Может быть, пока ваш друг работает, мы с вами проведем экскурсию?

— Конечно!

Одарив мужчин оживленной улыбкой, Элла Юрьевна обняла Сашу и увела ее.

— Впервые вижу вашу жену.., такой. — Илья не подобрал определения.

— Элла очень любит детей. А ваша подруга, Илья, вы только не обижайтесь, но ваша подруга — сущий ребенок.

— Это правда, — согласился Илья. — Она только что закончила школу.

— А отец у нее есть?

Илья вскинул на банкира удивленные глаза. Не слишком ли он любопытен?

— Саша сирота, — строго ответил Илья, показывая тоном, что ему не слишком нравится весь этот разговор. — А почему вы спрашиваете?

— Да просто. Она сегодня обмолвилась, что недавно похоронила мать. Я подумал — может, девочка нуждается в помощи? Ведь в наше время, если нет близких…

— У Саши есть я! — отрезал Илья, не скрывая, как неприятен ему этот разговор. — Извините, Игорь Львович, мне нужно работать.

— Да, конечно.

Илья отправился в комнату, отведенную под мастерскую. Им снова овладело неприятное чувство. В душе поднялось раздражение, и он долго не мог успокоиться и сосредоточиться на работе. Примерно через час в мастерскую вбежала Саша с кипой ярких журналов. За ней шла горничная с огромней плюшевой собакой в руках. Горничная улыбалась!

«Вероятно, все и вся в этом доме подобно зеркалу отражает настроение хозяйки», — подумал Илья, наблюдая, как горничная устраивает собаку на диване вместо подушки и помогает там разместиться Саше, словно та действительно избалованный ребенок.

— Какие милые люди! — воскликнула Саша, едва горничная закрыла за собой дверь. — Элла Юрьевна дала мне примерить свое вечернее платье и разрешила выбрать любую мягкую игрушку! Представляешь?

Илья оторвался от работы и уставился на Сашу.

— И что — ты?

— Я? Выбрала. Вот. — Саша локтем толкнула собаку. — А что?

— Похоже, я тебя совсем не знаю, — помолчав, сделал вывод Илья.

Саша отодвинула журналы и с ногами забралась на диван.

— А ты, значит, считаешь, что я должна была гордо отказаться? Да? Обидеть одинокую женщину, которой некому отдать свое тепло?

Илья никогда прежде не видел Сашу такой. Ее слова звучали отрывисто и сухо.

— Или ты думаешь, мне нужны игрушки? Что я действительно сошла с ума от созерцания их богатства? Да?

Илья молчал, с изумлением наблюдая за Сашей.

— Ты эгоист! Я не знала, что ты такой! Неужели ты не видишь, что эти люди несчастны? Они потеряли ребенка!

— Саша, успокойся! Я не сказал ничего такого.

Саша вскочила и отошла к окну. Она стояла прямая и тоненькая, как молодое деревце. Было видно, что она очень обижена.

— Ты подумал. А это то же самое.

Она снова напомнила ему кошку. Кажется, гладь ее — она будет ластиться, мурлыкать. А стоит провести против шерстки — зашипит, когти выпустит. Илья отложил кисточки, подошел к Саше. Она стояла, прислонив лоб к стеклу. Илья опустился возле нее на колени и обнял ее ноги.

— Саш, прости.

Она не пошевелилась. Он еще крепче обнял ее колени.

— Как ты мог подумать тогда, в общаге, что я продаюсь.., за деньги?

— Саш.., ну.., сейчас многие этим занимаются. Сплошь и рядом. А в общаге…

— Ты думал, что я проститутка, когда раздевал меня первый раз.

— Саша! — Илья обхватил голову руками. Боже! Он совсем ее не понимает! Что у нее в голове? Что ей сказать? В таких случаях он совершенно беспомощен. Он не умеет говорить. Нарисовать — что угодно, а сказать? Илья почувствовал: что-то обрывается у него внутри и ему хочется плакать. — Тогда, в первый раз… У меня не было никаких мыслей. Мне было одиноко и страшно. Как и тебе. Я думаю, мы оба чувствовали что-то такое. Разве нет?

Саша молчала. Он прикоснулся губами к ее ноге. Он добрался до коленей, когда ощутил в ней ответный трепет.

— А сейчас?. — спросила Саша, и ее вопрос прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко, гулко.

— Сейчас.., я хочу тебя, — шепотом ответил Илья и за руки потянул ее к себе. Она опустилась рядом с ним на пол. Глаза ее от бьющего в них солнца стали совсем желтыми, как у кошки. А тело особенно гибким и податливым.

Илья почувствовал, что сердце припустилось вскачь, дыхание сбилось. Он наклонился к Сашиному лицу, впился губами в ее рот. Она запуталась пальцами в его волосах. Они упали на пол и оказались в центре солнечного квадрата, расстеленного на полу. Потом, на исходе сил, Илья отодвинулся от Саши, боясь придавить ее, но не выпуская ее руки из своей, повернул голову и оказался нос к носу с плюшевой собакой, упавшей с дивана. Он тихонько засмеялся, измерив глазами путь, проделанный ими от стеклянной стены до дивана.

Глава 12

Настя взлетела по широкой лестнице наверх, протанцевала по длинному свежеокрашенному коридору и, в том же духе продолжая путь, чуть не сбила с ног своего профессора. По крайней мере очки на его носу сползли вниз. Он посторонился, уступая дорогу студентке:

— Вы, Настенька, все летаете…

— Ах, Антон Леонидович! Отчего это люди не летают, как птицы? — продекламировала она, забыв извиниться и сияя счастьем так откровенно и заразительно, что пожилой профессор улыбнулся и пробормотал себе под нос что-то философское.

Настя успела как раз вовремя — из аудитории вывалился мокрый Чемоданчик. Основы сценического искусства давались Чемоданчику с трудом, поскольку до монологов и перевоплощения было далеко и на занятиях по мастерству приходилось бегать, прыгать и кукарекать.

— Регина там? — поинтересовалась Настя, стреляя глазами в щель за дверью. — Как она?

— Все соки из меня выжала, — проворчал Чемоданчик. — Заставила гуся изображать. Какой из меня гусь? Фурия…

— Сам ты фурия. Региночка — просто супер! Видел ее на последней премьере? Я в улете!

— Сейчас она тебе устроит улет. Она сегодня в ударе. Чемоданчик поковылял по коридору, а Настя нырнула в аудиторию.

— Добрый день, Регина Александровна!

— Здравствуйте, Настя. Что вы готовили?

— Этюд на три слова. «Письмо. Цветы. Вода».

— Пожалуйста.

Пока Настя выстраивала на сцене выгородку, актриса курила у окна. Настя краем глаза наблюдала за ней. Регина, как всегда, безупречна — длинная юбка, подол почти касается туфель, льняная блузка в стиле «фолк» и множество деревянных бус и подвесок. Ее манера одеваться, держаться, разговаривать, курить — все притягивало Настино внимание и любопытство. Ничто, никакая мелочь не ускользнула от ученицы за краткие минуты индивидуальных занятий.

«Я буду такая же», — где-то на уровне подсознания решила для себя Настя еще на первых занятиях и теперь цепко, внимательно разглядывала свою преподавательницу, откладывая про запас впечатления. На то далекое время, когда станет взрослой женщиной. Хотя это будет не скоро, совершенно нелишне выбрать заранее образ, к которому нужно двигаться.

— Пожалуйста, — бросила Регина, заметив, что ученица завершила приготовления. Настя начала этюд все в той же эйфории, в которой вот уже месяц летала по этажам Академии искусств. Она влетала в воображаемую комнату с письмом, кружилась с ним, не вскрывая конверта, потому что знала: там может быть только радостное и приятное. Удлиняла момент ожидания. Предвкушала. Она поправляла цветы в вазе. И представляла, что это те самые цветы, которые ей вчера подарил Вадим. Настя понимает, что Вадим не богат, и оттого цветы, игрушки, шоколадки и разные мелочи, которыми он ее балует, слишком дороги ее сердцу. Она не выбрасывает цветы. Когда их приходится менять, то она отрезает стебли, а сами цветки складывает в толстый словарь иностранных слов. Три тома словаря уже хранили достаточно гвоздик, ромашек, астр и гладиолусов.

Покружившись по комнате, Настя плюхнулась на воображаемый диван (три стула, сдвинутые вместе) и понюхала письмо. Она всегда так делала, когда ей в руки попадали вещи Вадима или же ее, вещи, после того как он держал их у себя. Они долго хранили потом его запах. Вот она понюхала письмо и стала распечатывать." Краем глаза она успевала следить за Региной. Та всегда просматривала этюды в красивой и правильной позе — Регина сидела прямо, немного боком по отношению к сцене, вытянув правую руку и положив ее на спинку впереди стоящего стула. Это была очень элегантная поза, и Настя дома ее частенько отрабатывала.

Настя «дочитала» письмо. Текст должен был ее огорчить, и она вчера, репетируя перед Сашей, тщательно продумала причину огорчения. Итак, Вадим сообщает ей в письме, что он вынужден срочно уехать. В командировку. Это перед самыми выходными, когда они собирались поехать на дачу к друзьям! Настино огорчение должно выглядеть натуральным. Она и в самом деле такая: если уж на что настроится — все! Любое неожиданное препятствие способно ее огорчить до слез. Настя отбросила письмо и отвернулась. На глаза довольно натурально навернулись слезы. Поразмыслив о своей несчастной доле, Настя сердито свернула из письма кораблик и выбежала из комнаты. Она пустила кораблик в воображаемый ручей и уселась на воображаемый берег.

— Спасибо, — сказала Регина и сделала знак рукой. Настя подошла и устроилась напротив актрисы на краешке сцены.

С минуту Регина молчала, а Настя пыталась определить — понравился той этюд или нет.

— Что в письме? — вдруг спросила Регина.

— А вы не догадались? — удивилась Настя.

— В том-то и дело! Я не догадаться должна, а кожей почувствовать! Кожей! Как тебя полоснуло по сердцу это письмо! Как оно тебя ударило!

— Но я.., но там ничего такого!

Регина не дала договорить.

— Это никому не интересно. Интересно — чтобы страсть. Чтобы до письма ты была одна, а после письма — другая. Совершенно. Оно тебе дыхание перекрыло. Оно тебя убило. А ты кораблики пускаешь.

Настя во все глаза смотрела на Регину. Что это с ней? Будто вулкан проснулся. Или Настя задела в ней что-то личное?

— Я попробую.

Настя вышла на площадку и стала играть этюд заново. Но на середине Регина ее прервала, и Настя по лицу актрисы поняла, что та недовольна. Что ей еще нужно? Этюд на три слова, Настя с заданием справилась. Все три слова увязаны в событие. А она как с цепи сорвалась.

— Представь на миг, что он тебя бросил.

«Типун тебе на язык!» — суеверно подумала Настя.

— В этом письме — слова прощания. Он уехал. Он любит другую.

Настя задумалась. Она ясно представила мягкие черты лица Вадима. Румянец на скулах, его добрые глаза. Представить себе, что он написал ей подобное письмо и подсунул, чтобы не объясняться, не получалось. Такого просто не может быть.

— Понимаешь, актер все переживания берет из себя. Этюд можно играть только из собственной жизни.

— Но меня, слава Богу, пока еще не бросали, — угрюмо пробормотала Настя. Еще немножко — и она начнет дерзить. Регина сегодня в ударе, прав Чемоданчик. И парит студентов. Эти ее страсти-мордасти на сцене — полный отстой!

— У тебя есть парень?

— Есть.

— Ты его любишь?

— Люблю!

— Тогда немного фантазии и — полный вперед! Все, что ты переживаешь с ним, — складывай в копилку собственной памяти. Эмоциональной памяти. Это заблуждение, что можно сыграть чужие чувства. Нужно сделать их своими, нужно отыскать их в себе и вырастить.

Настя отправилась на сцену, теребя в руках злосчастное письмо. Она чувствовала приближение слез. Настроение эйфории, полета напрочь улетучилось.

Она начала играть этюд, зная, что играет плохо и что впервые не получает того удовольствия от индивидуальных занятий, какое получала всегда.

— Я не могу, — призналась она где-то посередине и бросила замусоленное «письмо» на пол. — Не получается у меня.

— Слов «не могу» У нас на занятиях нет, Настя, — жестко отчеканила Регина и достала новую сигарету. Она закурила, выпустила дым и продолжила:

— Я не хочу, чтобы у вас сложилось ложное представление о профессии актера. Это не вечный праздник и не игра. Это и труд, и слезы, и тренировки. И я хочу, чтобы ты научилась быть внимательной к жизни.

Настя вылетела из аудитории злая, как никогда. Да у Регины просто неприятности на личном фронте, ежу понятно! Что она прицепилась к этому этюду? Завидует Настиной безмятежности. Да, она счастлива! Да, ее любят и у нее все хорошо! Да, к жизни она относится как к азартной игре, ну и что ж? Она выигрывает!

Настя вышла из академии и попыталась убедить себя, что все не так уж и плохо. В конце концов, это всего лишь упражнение по актерскому мастерству. И если Регина считает, что оно получается плохо, то это еще ничего не значит. Саша, например, считает, что она, Настя, настоящая актриса. А Саша не соврет. Миша и тот признает, что у нее, безусловно, талант. Еще бы! Родители до сих пор ни о чем не догадываются. Две недели дома Настя была пай-девочкой, даже на дискотеку не ходила. А что она там забыла? Она сама почти поверила, что теперь студентка госуниверситета и вскоре станет изучать филологию, как и хотел папа. В его школе хронически не хватает филологов. Что самое удивительное — Настю совсем не мучила совесть. Это было как игра.

Зато потом, первого сентября, когда она вернулась в академию и Вадим на радостях остался у нее ночевать, когда она поняла, что вот-вот все и произойдет, она почему-то вспомнила о родителях. Но это было летучее воспоминание. Что-то вроде удивления. Ведь раньше ей казалось, что она никогда не сможет чужого человека любить как маму или папу. Но это случилось! Она смотрела на спящего Вадика и плавилась от любви к нему. И не могла уснуть рядом с ним. Он спал, а она смотрела на него.

А когда Настя перебралась в общежитие академии, они с Вадиком стали приезжать в Сашину квартиру, чтобы побыть наедине. Это было очень удобно, поскольку Саша здесь почти не жила. Все свободное время она проводила у своих новых знакомых — супругов Каштановых. Настя дошла до угла, где обычно после занятий ее встречали на машине Миша и Вадим. Она постояла на углу под светофором. Но знакомая машина не появилась. Настя прыгнула в трамвай.

Общежитие академии ничем не напоминало то, в котором они жили раньше с Сашей. С самого порога входящего захватывала чумная атмосфера искусства. В фойе обязательно упражнялись хореографы — запах пота отсюда практически не выветривался. В коридоре были слышны самые разные музыкальные упражнения. В одной комнате мучили баян, в соседней истязали домру. Гитара же звучала отовсюду, на разные лады. И в конце коридора, у окна, обязательно кто-нибудь пел. Вахтерши были под стать общежитию — с удовольствием участвовали в репетициях, наводили критику, но не ругались на студентов за производимый шум. Попав в уютную атмосферу своего нового дома, Настя немного отмякла после злосчастного урока. В конце концов, неприятный этюд остался там, в уходящем дне, а впереди — вечер!

К себе на третий этаж она уже снова взлетела, напевая под нос очередной хит «Фабрики звезд».

— Я в душ! — упорхнула в обнимку с полотенцем.

После душа у нее оставалось совсем немного времен! на наведение красоты, впрочем, как всегда. Она уже приспособилась делать несколько дел одновременно: сушить феном волосы, краситься и жевать бутерброд. Несмотря на столь героические усилия, Настя обычно собиралась дольше своих подруг. Вот и сегодня девочки уже умчались, а Настя еще что-то дорисовывала на своем лице, Вадим наверняка уже сидит в фойе и созерцает потуги хореографов. Девятый час, а она все еще возится!

Настя впрыгнула в туфли, схватила сумочку и полетела вниз. Фойе опустело. Вахтерша смотрела сериал и хрустела кукурузными хлопьями.

— Меня не спрашивали?

— Запаздывает твой. Пришлю наверх, если появится, не беспокойся.

И вахтерша потеряла к Насте всякий интерес. Настя вернулась в комнату и решила навести порядок, чтобы убить время. Если Вадим поднимется наверх, то сразу же попадет в этот бардак. Настя спрятала обувку под кровать, собрала косметику и расчески. Она даже успела вытереть влажной тряпкой стол и подмести — Вадим не появлялся. Настя поняла, что больше не может ждать. Она снова спустилась на вахту, к телефону, и набрала номер Вадима.

Никто не подходил к телефону.

Тогда она набрала номер Миши. Трубку взяла Мишина мама. Миша? На работе. Он же теперь работает в другом месте, разве Настя не в курсе? Нет, Вадик не заходил и ничего не говорил.

Мишина мама стала зазывать Настю в гости и расспрашивать о занятиях. Все это звучало очень искренне. С Мишиной мамой у Насти успели установиться довольно теплые и доверительные отношения. Почему-то Вадик чаще возил Настю к Мишиной маме, чем к своей. Собственно, после знакомства Настя больше и не бывала дома у Вадима. Зато Мишина мама всегда была рада гостям, и иногда троица просиживала у Миши на кухне до полуночи. Но сегодня Насте не хотелось идти в гости и болтать о пустяках. Наступил один из тех моментов, когда, настроясь на одно, приходится перестраиваться на другое. Это трудно. Никогда прежде Вадим так не поступал. Если по какой-то причине он задерживался — звонил на вахту. Неприятность дня сложилась с неприятностью вечера. Поскольку Настя обычно балансировала между смехом и слезами, она расплакалась и плакала долго на своей кровати, выключив свет. С утра она принялась ждать вечера. Но и на следующий вечер Вадим не появился. Настя превратилась в один сплошной нерв, комок тревоги и уже не могла сидеть и ждать. Она стала звонить всем подряд. Сначала маме Вадима. Та объявила, что не разговаривает с сыном уже неделю и если бы она знала, что сын окажется такой неблагодарной свиньей, то не стала бы гробить на него свои молодые годы, а занялась бы устройством личной жизни.

И бросила трубку. Настя почувствовала себя на миг виноватой в том, что молодые годы Вадиковой мамы были напрочь испорчены. Потом ее посетили одновременно злость и бессилие. Она позвонила Мише.

— Я не видел Вадима. Я теперь работаю.., в другом месте.

— Знаю я, где ты работаешь! Но вы же друзья! Я же знаю, что вы друг без друга не можете и дня! Извини, Миша, но я не верю тебе, вы все меня обманываете!

— Ну, это ты зря…

— Скажи, у него какие-то неприятности?

— Ну,., не думаю…

— Что-то случилось?

— Да ничего не случилось, с чего ты взяла?

— Вадим исчез! И никто не может мне вразумительно сказать, где он! Миша! Ты можешь представить, ЧТО сейчас со мной?

— Зря ты так. Обычное дело. Работы у него много.

— Врешь!

Миша в отличие от Вадиковой мамы не бросил трубку и Настя с болезненным удовольствием обвинила его во лжи и бессердечии.

— Я чувствую, что Вадиму сейчас плохо, он нуждается в помощи! Он даже с мамой поссорился, ей не до него! Я тебе никогда, Миша, не прощу такого наплевательского отношения к другу, слышишь?

— Слышу.

— И что, тебе задницу лень поднять и поискать его?

— Не буду я искать его. Он взрослый парень.

— Как ты можешь? — поражалась Настя. — Вадим так ошибается в тебе! Как оторваться, так вместе, а как проблемы возникли, так не грузите меня, я ни при чем! Какой ты друг, если готов кинуть при первой возможности? И не называй себя ничьим другом! Ты не умеешь дружить!

Миша молча выслушал ее и ни разу не перебил. Вконец рассвирепевшая, Настя бросила трубку.

Следующим вечером у академии ее встретил Миша. Он был без машины. Стоял под светофором, где обычно они вдвоем ее встречали. Настя увидела Мишу, и внутри у нее все похолодело. И коленки подкосились. Миша подошел и молчит.

— Что с Вадимом?!

Настя изо всех сил старалась держать себя в руках.

— Да ничего… Я его не видел.

— Тогда зачем ты пришел?

Настя сдвинула губы так, что они превратились в узкую полоску. Она сама почувствовала эту узкую полоску на своем лице.

— Мама звала тебя в гости. Она давно тебя не видела.

Настя внимательно вгляделась в Мишино лицо. Ей во всем виделся подвох. Он выдержал ее взгляд — не смешался, не стал паясничать или оправдываться, — стоял и смотрел на нее. И в том, что Мишина мама, которая на самом деле хорошо относилась к Насте, позвала ее на чай, не было ровно ничего из ряда вон выходящего. И все же Настя снова готова была заплакать.

— Поехали прямо сейчас? — осторожно предложил Миша. Настя кивнула. Она не могла больше находиться одна.

В квартире Мишиной мамы, как обычно, толпилось полно народу. Какие-то дети гоняли по комнатам кота. Рядом с Мишиной бабушкой сидела незнакомая женщина, одетая в махровый халат Мишиной мамы. Мишина бабушка гадала ей на картах.

— Настенька. — Мишина мама, Татьяна Аркадьевна, одной рукой обняла Настю. Другая была занята корзинкой с печеньем. — Ты прекрасно выглядишь! Как твои занятия?

— Я, Татьяна Аркадьевна… У меня все в порядке.

«Она не спрашивает о Вадиме, — отметила Настя. — Все как сговорились обходить эту тему!»

— Настя учится на актерском, — представила хозяйка новую гостью. Дети, девочка и мальчик — дошкольники, на секунду оторвались от кота, взглянули на будущую актрису. Едва Настя пробормотала слова приветствия, дети потеряли к ней интерес и угнали кота на кухню. Гостья Татьяны Аркадьевны оторвалась от карт.

— Валерия, — протянула руку. Настя пожала ее. Было видно, что Валерии не хочется отрываться от гадания. Она сейчас полностью поглощена тем, что говорит ей Дарья Ивановна, Мишина бабушка.

— Миша, ставь стол, будем ужинать, — распорядилась Татьяна Аркадьевна и увлекла Настю на кухню.

— Валерия — моя подруга, — быстро и доверительно объяснила Татьяна Аркадьевна. — У нее такая неприятность! Мало того что муж всегда изменял, так теперь он привел свою любовницу к ним в квартиру и сказал, что им негде жить. Подал на развод и предлагает жить пока вместе, как в коммунальной квартире.

— Что же она теперь будет делать?

— У нее голова кругом. Пока поживет у нас, куда же ей деваться с детьми.

Настя только головой покачала.

— Ты уж, Настенька, постарайся ее отвлечь за столом, на грустные темы не наводи.

— Нет, что вы…

— А то она, бедняжка, не ест, не спит. Переживает.

— Как же вы теперь тут будете размещаться? — засомневалась Настя, с трудом представляя себе картину их совместного житья.

— Ну а что делать?

За столом речь шла о чем угодно, только не о личных отношениях между мужчинами и женщинами. Впрочем, то, что Татьяна Аркадьевна легка в общении, Настя поняла давно. Мишина мама — дама демократичная. В отличие от Настиных родителей. С ней легко. И все же сегодня Насте было тяжело. Она ощутила всю тяжесть, едва переступила порог Мишиного дома. Пока возвращались в трамвае, она держалась. Миша шутил, она смеялась. Она и сама пыталась шутить, ведь она актриса. Только возле самого общежития, когда Миша уже сказал «Пока!», Настя вдруг дотронулась пальцем до его плеча и тихо, почти шепотом попросила:

— Миша, передай Вадиму: если он меня бросил, пусть скажет. Я так больше не могу…

Глава 13

Саша с ногами утопала в глубоком синем кресле и ела виноград. Элла Юрьевна сидела по другую сторону прозрачного низкого столика. Она рассматривала листок с Сашиным психологическим тестом. По лицу ее, никогда не теряющему выражения некоторой усталости, бродила улыбка. Саша с интересом ожидала выводов.

— Вы, Сашенька, судя по всему, натура страстная и целеустремленная, — неторопливо начала Элла Юрьевна. Саша затаила дыхание. — Но самооценка у вас немного занижена.

— Как это?

— Цены вы себе не знаете, — улыбнулась Каштанова. — Вас нельзя назвать душой нараспашку, вы скорее скрытны, чем общительны. А также у вас, возможно, иногда случаются проявления агрессии, которую вы направляете внутрь себя. Это вторичная агрессия.

— Что?

— Своеобразная защита от внешнего мира.

— И это все вы увидели в тех кружочках и фигурках, которые я нарисовала по вашей просьбе?

— Ну да. Это психология. Целая наука.

— Вот это да… — Саша покачала головой.

— Что, я попала в точку? — Элла Юрьевна отложила листок в сторону. — Откуда же агрессия, Саша? Вас обижали родители?

— Я росла с бабушкой.

Элла Юрьевна располагала к себе. За месяц знакомства Саша привязалась к этой женщине и поэтому на последний вопрос ответила немного подробнее, чем собиралась. Она поведала о своей матери, которую, в сущности, совсем не знала и всегда мечтала узнать. О строгой бабушке, рядом с которой невольно привыкла быть скрытной. Она чуть не сказала, что всегда хотела иметь такую приятельницу, как Элла Юрьевна. Не сказала. Ведь это то же самое, что иметь мать. Элла Юрьевна сама как-то обмолвилась о принципе замещения: нет матери — хочешь иметь взрослую подругу. Но, словно отвечая на Сашины скрытые мысли, Элла Юрьевна призналась:

— Вы знаете, Саша, последнее время я чувствовала себя такой одинокой… И что самое плохое — меня даже перестало тяготить одиночество. Я привыкла к нему. Практически перестала выходить из дома. Я даже подумала, что так теперь будет всегда. И уж никак не предполагала, что захочу вернуться к занятиям психологией.

— Что же случилось? — спросила Саша, интуитивно угадывая ответ.

— В моей жизни появились вы, Саша. Как это ни банально звучит, но — как луч света в темном царстве. Этот дом ожил. В нем звучит ваш смех.

— Я рада, что развеяла вашу печаль.

— Скажите, Саша, у вас есть мечта?

Саша задумалась. Ей не хотелось признаваться, что все силы своей души она до сих пор направляла на то, чтобы представить, как бы ей жилось с матерью. Элла Юрьевна так окутала своей заботой, что взамен хотелось хотя бы сказать приятное.

— Ну… Я хотела бы жить в таком доме, как этот. И чтобы у меня был такой же заботливый муж, как у вас. Наверное, так…

Элла Юрьевна улыбнулась, но эта улыбка говорила лишь о том, что она ни на йоту не поверила в такую мечту.

— Мне кажется, вы немного лукавите, Саша. Судя по результатам теста, вы отнюдь не домашняя курица. К тому же, если бы вам нужен был заботливый муж, вы не полюбили бы художника.

— А кто вам сказал, что я его люблю?

Саша уцепила веточку винограда и стала разглядывать ее на свет.

Ягоды были прозрачными, сквозь них просвечивало солнце.

— А разве нет?

— Ну.., не знаю… — уклонилась Саша и принялась за виноград.

— К роскоши вы, как я вижу, равнодушны. Глаза выдают. Вы восхищаетесь всем этим барахлом, чтобы.., ну, в общем, из вежливости. Вы очень скрытны.

Саша с удивлением смотрела на Каштанову. Как непросто иметь дело с психологом! Он чувствует даже то, о чем ты сам не догадываешься. Действительно, по большому счету Саша не представляет себя хозяйкой такого особняка. Сидеть дома, наводить порядок, украшать? Ей пришли на память проносящиеся за стеклом машины огни ночного города, это внутреннее тихое упоение движением, новизной, приключением.

— Я хотела бы путешествовать, — потрясенная открытием, призналась Саша. — Я хотела бы иметь такую работу, которая дала бы возможность путешествовать!

Саша почувствовала, как внутри ее словно зажегся свет. И от этого света вспыхнули отраженным светом глаза Эллы Юрьевны.

— Переводчик, тележурналист, менеджер по туризму — вот только несколько профессий, связанных с вашей мечтой, Саша.

— Надо же! — Саша поджала под себя колени, так что они уперлись в подбородок. — До сегодняшнего дня я даже не знала, о чем мечтаю…

— Это подавленные мечты, Саша, — пояснила Элла Юрьевна. — Сегодня ты просто извлекла их на свет.

— Лучше бы не извлекала, — засмеялась Саша, — несбыточным мечтам лучше оставаться там, где они были, — глубоко внутри.

— Ну зачем уж сразу — несбыточным, — возразила Элла Юрьевна. — В жизни еще случаются чудеса…

Она пошарила рукой на столике, что-то отыскивая.

— Вы не зажигалку ищете? — Саша выдвинула из-за вазы с фруктами серебряную зажигалку.

— Да, спасибо. Не хотите прогуляться?

Саша невольно взглянула на часы. Большие напольные часы с маятником показывали половину четвертого. Обычно Элла Юрьевна приглашала ее на прогулку в пять, после обеда. Саша подозревала, что и обедали они с Игорем Львовичем так поздно только из-за них с Ильей. Чтобы накормить.

После обеда Илья отправлялся снова в мастерскую, до семи, а Элла Юрьевна и Саша неизменно — гулять. В сторону леса, до пасеки. А иногда доходили и до ближайшей деревни. Саша так привыкла к установленному расписанию, что ее слегка удивило сегодняшнее желание Эллы отправиться на прогулку раньше времени. Впрочем, Саша была легка на подъем и не заставила себя уговаривать. Они вышли к лесу и неторопливо двинулись в сторону деревни.

— Саша, — обратилась к ней Элла Юрьевна, — а вас не смутит, если я задам один интимный вопрос?

Саша насторожилась. Если она сейчас начнет спрашивать о матери, то…

Молчание Элла Юрьевна приняла за согласие и спросила:

— А как ты предохраняешься?

От неожиданности Саша густо покраснела.

— Ты не подумай только, что я это спрашиваю из любопытства, — спохватилась Элла Юрьевна. — Но ведь ты такая юная. И тебе совсем не с кем посоветоваться. Это я к тому, что ты можешь рассчитывать на меня.

— Да, я поняла. — Саша поспешила сгладить неприятный момент. — Только я даже не знаю, что и сказать. Чем придется…

— Я так и предполагала, — вздохнула Элла Юрьевна. — Я хочу предложить тебе свою помощь.

— Вы умеете предохраняться? — недоверчиво покосилась в ее сторону Саша. Илья сказал ей, что у Каштановых долго не было детей и погибший сын — их единственный ребенок.

— Ну… Видишь ли… У меня есть подруга — очень опытный гинеколог. Она подберет тебе самые подходящие средства защиты. Ты когда-нибудь была у гинеколога?

— Не-а, — призналась Саша.

Элла Юрьевна всплеснула руками.

— Тем более! Обязательно нужно провериться. Ты ведь понимаешь?

— Да, я понимаю.

— Если ты не возражаешь, я с ней в ближайшие дни и договорюсь о встрече.

Саша вздохнула. Ее тяготил этот интимный разговор. Никогда они с бабушкой не обсуждали эту тему. Она поспешно согласилась и с облегчением сменила тему.

* * *

Насте показалось, что ее кто-то толкнул. Она открыла глаза. В комнате никого не было. Она попыталась вспомнить сон — ей явно что-то снилось — и не смогла. Только унылое и тревожное ощущение реальности подступило к ней вплотную. И осадок забытого сна подспудно волновал. Какой сегодня день? Пятница… Ровно неделя с того дня, когда исчез Вадим. Сегодня впервые Настя прогуляла занятия в академии. Она не пошла к Регине на индивидуальные. Она не может играть этот чертов этюд с письмом. Боится.

Настя резко села на постели. Взглянула на будильник. Половина седьмого. То ли от резкого движения, то ли от чего-то еще сердце застучало мелко-мелко и стало отдаваться в ушах. Да, боится. Пока Вадим сам не сказал ей, в чем дело, еще можно на что-то надеяться. А этот этюд… Регина накаркала!

Настя завернулась в одеяло. Дверь заскрипела словно от ветра — никаких шагов по коридору Настя не слышала. Но тем не менее дверь открылась и в комнату вошел Вадим. Он был без цветов. Прежде чем Настя заметила что-либо, ей бросился в глаза этот факт: он без цветов. А потом уже глаза — с мелькнувшим в них замешательством. Она уже обо всем догадалась, но почему-то ее лицо пожелало изобразить улыбку. Губы поехали, а глаза… Настя не подумала о глазах, она о них забыла. Это уже потом, на лестнице, по дороге в фойе, она вспомнила, что она — актриса. А в тот момент она обо всем забыла, она только смотрела на него и думала: он пришел!

— Привет, — улыбнулся он своей улыбкой всепрощающей доброты. На лице проступила его обычная мягкость.

— Привет, — эхом вторила Настя. — Ты пришел… Вот теперь докатился он весь: облако его запаха, тембр голоса, знакомый жест руки, движение бровей… Все это, соединившись, накрыло ее своей очевидностью, невыдуманностью, и она задохнулась. Она поняла, что не в состоянии говорить.

— Насть, пойдем со мной.

— Куда?

— Вниз, в фойе.

Настя слышала только интонацию. Тон его голоса был таким, как у медсестер в больнице, когда до смерти Сашиной матери оставалось несколько дней. Вкрадчиво, тихо, будто девушку мог ранить звук.

— Зачем? — спросила она, кутаясь в одеяло.

— Мне нужно познакомить тебя с одним человеком.

— Зачем? — снова повторила Настя, прячась в одеяло, как в нору.

— Спустись, пожалуйста, вниз, — сказал Вадим, пятясь спиной к двери. Настя еще минуту сидела неподвижно, уставившись немигающим взглядом перед собой в стену. Затем откинула одеяло и поднялась. С каменным лицом она подошла к шкафу, достала свое серебристое платье, в котором была на вступительном экзамене по мастерству актера. Надела его и сунула ноги в туфли. Провела расческой по волосам. Она даже не глянула на себя в зеркало напоследок — уверена была, что выглядит сейчас именно так, как надо.

Когда спускалась по широкой лестнице в фойе, сразу выхватила из общей картины их двоих. Вадим стоял спиной к лестнице, лицом к окну, и плечи его сутулились, как от тяжелой ноши. А его спутница, напротив, вся была устремлена в сторону лестницы и даже чуть подалась вперед, когда встретилась глазами с Настей. Девушка была невысокая. Брюнетка. И глаза у нее были темные и подведены так, чтобы подчеркнуть восточность.

И вся она словно была подведена жирным карандашом — все очерчено напоказ. Настя остановилась шагах в пяти от них. Она глядела на них немного свысока, как и подобает актрисе. Спутница Вадима немного занервничала под пристальным взглядом. И локтем толкнула Вадима. Тот вздрогнул и повернулся.

— Настя, познакомься. Это Гуля. Моя девушка.

— Твоя девушка? — Настя подняла брови. «Молодец!» — похвалила себя за самообладание. — А я тогда кто же?

Вадим открыл было рот, но его опередили.

— А ты была просто так. Временная замена!

Это его подружка выпалила Насте в лицо, вся подавшись вперед. Вероятно, она долго репетировала. Настя смерила ее взглядом и вернулась к Вадиму.

— Зачем этот спектакль? Ты не мог прийти один?

Нежные щеки Вадима начали потихоньку краснеть. Он смотрел на Настю и совершенно идиотски улыбался.

— Он ни при чем! Я сама захотела прийти и все сказать тебе! — выскочила Гуля. На ней была красная блузка. Считается, что красное идет темноволосым и черноглазым. Но на Гуле блузка выглядела примерно как красная тряпка на корриде. — Вадим такой добрый, он бы пожалел тебя и не сказал бы. А я считаю — надо чтобы честно. Мы поссорились, и он стал встречаться с тобой, чтобы заставить меня вернуться. И я вернулась. Он любит меня!

Настя не смотрела на Гулю. Она смотрела на Вадима. Она пыталась понять суть происходящего и сопоставить то, что было у нее с Вадимом, с тем, что говорила сейчас эта девушка.

— Это не правда, — наконец произнесла она.

В фойе толпились студенты. Хореографы делали упражнения, наблюдая в зеркало интересную сцену. Вахтерша протирала листья фикуса, то и дело поворачивая голову к окну.

— Это правда! — с готовностью возразила Гуля. — Ты должна это знать! Мы вместе очень давно! Наша любовь нерушима! Никто не отнимет нас друг у друга!

Настя смотрела на Вадима, а он смотрел в пол и играл ключами от машины.

— Подождите здесь, — вдруг оборвала Настя свою соперницу. — Я сейчас приду.

Она сказала очень тихо, но Гуля услышала и замолчала. И когда Настя убегала наверх, то все фойе провожало ее глазами.

Настя вбежала в комнату и быстро стала выдвигать ящики своей тумбочки. Она вытряхнула из шкатулки цепочку — Вадим подарил ей на 1 сентября, достала коробочку с духами, мягкие игрушки, браслеты — все его подарки — и помчалась вниз. Она с разбега сунула все это в руки Гуле.

— Возьми. Я не продаюсь.

— Настя, ну зачем… — У Вадима было такое лицо, точно разом заболели все зубы. Настя развернулась и влепила ему пощечину.

— Вот и правильно, — сказала Гуля, складывая Настины подарки в свою сумочку. — Вадиму не нужна такая девушка, как ты…

— Да ему не девушка нужна, а ошейник, — задумчиво произнесла Настя, не спуская с него глаз. Щека, которую она ударила, пылала. — Вот уж не думала, что встречалась с таким рохлей?! Ты вполне заслужил то, что имеешь! — Она кивнула в сторону раскрасневшейся Гули. — Я желаю вам всегда быть вместе! И никогда не расставаться. Вы стоите друг друга!

Голос Насти звенел, она почувствовала горькое упоение от того, что нужные обидные слова сами приходят ей на ум, что они слетают с языка легко, без дрожи в голосе, как в порыве вдохновения. Она еще что-то говорила, все набирая обороты. Хореографы уже не делали вид, что занимаются, а вахтерша оставила в покое фикус. Настя говорила и видела, как Гуля тянет за собой Вадима, а тот почему-то не уходит, видимо, выжидая паузу, чтобы сказать что-нибудь в свое оправдание Но Настя не дала ему такой возможности. Последнее слово должно остаться за ней.

— А теперь идите и будьте счастливы! — крикнула она так, будто посылала их куда подальше. А сама развернулась и побежала наверх. Не хотела она видеть, как Гуля потащит Вадима за руку из общежития. Настя ворвалась в комнату и огляделась. Все ее существо требовало действия. Она снова выдернула ящик из тумбочки и достала оттуда фантики От шоколадок. Она зачем-то хранила их все. Все, что связывало ее с Вадимом, она хранила словно нарочно для этого дня. Фантики полетели на пол, и она стала рвать их в клочки. Фольга хрустела, а Настя слышала свое рычание — она старалась сдержать слезы. Девчонки вбежали в комнату и кинулись к ней. Но она закричала на них и, подстегнутая чужим сочувствием, вскочила и полезла за книжками, вспомнила о спрятанных в них цветах. Девчонки не поняли ее намерений и испугались. Они попытались стащить ее со стула. Она уже успела вытащить одну из книг, остальные посыпались на головы спасительниц. Девчонки отпрыгнули, а Настя стала вытрясать спрятанные меж страниц цветы.

— Настя, успокойся, — увещевали девочки. Но эмоции, так успешно сдерживаемые там, в фойе, пеной поднялись сейчас. Она плакала, не замечая слез, кричала и топтала ногами рассыпающиеся в прах цветы. Она всех отталкивала и добилась своего — они выбежали прочь, оставив Настю наедине со своим горем. Она услышала, как в коридоре кто-то объясняет:

— Да это театралы репетируют.

«Вот Регина полюбовалась бы…» — пронеслось в голове у Насти, но через секунду и эта случайная мысль унеслась восвояси, уступив место безудержной ярости. Настя растоптала цветы, но этого показалось мало. В вазе на столе еще стояли розы — последние цветы, подаренные Вадимом. Они, конечно, уже давно повесили головы, но их никто не выбросил, и теперь Настя несказанно обрадовалась этому обстоятельству. Если можно назвать радостью то болезненное чувство, с которым она бросилась к виновато поникшим цветам. Она схватила вазу. Сначала подбежала к двери, но мысль предстать в своем горе перед соседями остановила ее. Она развернулась и уперлась взглядом в окно. Да, именно так. Она кинет эти цветы им вслед. Туда, куда увела эта дура ее Вадима. Ее первую настоящую любовь! Настя вскочила на подоконник. Шпингалет не поддавался, но она упорно крутила его, пока не справилась. Дернула фрамугу на себя. Ворвавшийся ветер распахнул дверь. Девчонки в коридоре, увидев Настю на окне, дружно завизжали, Визг подруг оглушил ее. Она пошатнулась. Ваза выскользнула из рук. Последнее, что увидела Настя, что отметил ее мозг в тот злосчастный день, — фотография Вадима над кроватью. Она забыла ее снять.

Глава 14

Илья заметил: после пяти в доме Каштановых наступает неестественная тишина. Заметил он это не сегодня. Но почему-то именно сегодня эта тишина особенно угнетала его. Он прекрасно знал, где сейчас находятся обитатели дома. Каждый из них. Элла Юрьевна увела Сашу в бассейн. Горничная и охранник ужинают на кухне. А сам Каштанов, конечно же, устроился с газетой в кресле-качалке на галерее.

И все-таки Илью не покидало странное чувство, будто кто-то наблюдает за ним. Фиксирует каждое его движение. Художник оторвался от работы и подошел к окну. Заглянул за занавеску. Может, у них тут скрытая камера прячется? У него уже возникали такие подозрения, и он искал им подтверждения, но так ничего и не нашел. Илья снова взялся за работу, стараясь сосредоточиться на результате. Деньги. Сколько раз он мечтал о том, как у него будет достаточно средств, чтобы снять мансарду в элитном комплексе.

Это самая вожделенная мечта — мансарда с высокими потолками, со стеклами вместо стен. В такой мастерской Илье доводилось бывать не однажды, и всякий раз он, от природы независтливый, страдал самой что ни на есть черной завистью. Иметь такую мастерскую! И еще: повезти Сашу в Питер. Она нигде не была. Он поведет ее в Русский музей, в Эрмитаж… А осенние парки? А мосты? Он покажет ей все, что сам так любит…

Вдруг Илья почувствовал озноб. Кожа спины будто приняла на себя чье-то ледяное прикосновение. Он с суеверным страхом оглянулся. У стены стоял законченный портрет. Мальчик смотрел прямо на художника. Илье показалось, что взгляд ребенка имеет сейчас совершенно незнакомое выражение. Когда художник писал этот портрет, он думал только о внешнем сходстве. Не собирался он придавать картине такое странное свойство. Илья отошел к дивану — мальчик смотрел на него. Отошел к окну — та же история. Причем Илья готов был поклясться, что глаза ребенка выражают какую-то просьбу. Кто повернул портрет? Он точно помнит, что, закончив с портретом, поставил его лицом к стене. Вероятно, кто-то из Каштановых ходит сюда в отсутствие художника и любуется сыном. Пусть так. Но что за странный эффект? Когда работал, Илья его не замечал. Илья подошел и перевернул другой портрет. На нем он изобразил Артема Каштанова подростком. Как и просил банкир. Это было не очень-то приятно, но постепенно Илья втянулся, стал фантазировать и даже увлекся. Подросток получился весьма жизнерадостным, даже с некоторой нахалинкой в глазах.

Сейчас же эффект нахалинки не работал. Илья увидел очень жесткий взгляд, в котором насмешка переплеталась с упреком. Илья отошел к противоположной стене. С портретов на него пытливо смотрел Артем. Мистическое, нехорошее чувство овладело Ильей. Он подбежал к портретам и перевернул их. Но было поздно. Суеверный страх уже господствовал в душе.

Илья метнулся к окну — двор за окном был пуст. Тишина обступила так, что он на секунду решил: оглох. Илья выбежал в коридор, поспешно спустился по лестнице и толкнул дверь столовой. Пусто. Бросился на галерею — кресло-качалка слабо покачивалось, словно хозяин только что покинул его. Но куда он делся? Некстати вспомнился Бермудский треугольник с его дымящимися чашками кофе и исчезнувшими людьми.

— Игорь Львович! — громко позвал Илья, но никто не откликнулся. Внутри у художника что-то включилось. Спонтанно возникшая паника вдруг ушла, а на ее месте возникало что-то новое, по спине побежали мурашки.

Илья вернулся в мастерскую. Он подошел к мольберту, но понял, что не может стоять и смотреть. Незаконченное лицо Артема-юноши казалось страшной гримасой. Он больше не будет рисовать этого парня. Сын Каштановых никогда не станет таким. Это обман. Илья больше не играет в эти игры. Машинально рука потянулась к палитре. Он взял кисть, обмакнул ее в черную краску…

Саша вбежала в комнату в тот момент, когда лицо на картине уже полностью скрылось под слоем черноты. Девушка на несколько мгновений потеряла дар речи. Затем она вскрикнула, но Илья странно отреагировал на ее крик: не остановился, не отдернул руку, а, наоборот, стал лихорадочно бросать мазок за мазком, словно Саша могла его остановить или, что еще абсурднее, исправить.

— Что ты делаешь?! — закричала она и вцепилась в его руку. Он дернул плечом. Саша зачем-то выдернула у него палитру и отбежала с ней к окну. Илья тяжело дышал, как после бега на дистанцию. Саша смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты сумасшедший, — наконец констатировала она.

— Я нормальный! — прокричал Илья в ответ. — Это они сумасшедшие! — Кистью он махнул в сторону двери. — Кто мог додуматься — рисовать будущее мертвеца? Ты только вдумайся! Чем я здесь занимаюсь? Да еще тебя сюда притащил!

— Но ты ведь сам согласился! Тебя никто не заставлял! Ты обнадежил людей. Ты посмотри на них! Они на цыпочках ходят вокруг тебя. Они создали тебе идеальные условия, а ты…

— Ты ЭТО называешь идеальными условиями? — Илья, глядя на нее сухими блестящими глазами, обвел кистью мастерскую. — Это.., склеп! Музей восковых фигур! Мне жутко здесь! Я чувствую себя так, будто я в могиле…

Саша положила палитру на подоконник.

— Илья, ты все преувеличиваешь. — Она подошла к нему и взяла его за руку. — Нельзя так все воспринимать. Ты обидишь хороших людей. Нельзя так.

Илья выдернул руку и отошел от картины.

— Нет. Нельзя ВОТ ТАК. — И он сделал жест в сторону своих картин. — Нельзя поддаться этому безумию, нельзя позволить втянуть себя в чужие больные фантазии. Я больше не стану этим заниматься.

Саша с тревогой наблюдала за действиями Ильи. Он складывал свои кисти, закрывал тюбики с красками. Кидал все это в свою сумку.

— Что ты делаешь? Неужели вот так вот и уйдешь?!

— Конечно. Одевайся. Мы уйдем вместе.

— Нет, я не пойду, — возразила Саша. — Это подло. Они столько сделали для меня, они к нам так отнеслись…

— Да как они к тебе отнеслись? — вскипел Илья. — Как к игрушке!

— Не смей так говорить! — вскричала Саша. — Что ты понимаешь в этом! Ко мне никто так никогда не относился из взрослых! Никто и никогда! Матери я не нужна была, а бабушке не было дела до меня, до моих переживаний! Она только старалась, чтобы я меньше доставляла хлопот! Чем тише я себя вела, тем лучше для нее. А Каштановы…

— А им есть дело до твоих переживаний? Им есть дело до своих переживаний, а не до чьих-то! Они упиваются своим горем, будто оно какое-то особенное! А закончится моя работа над заказом, и они станут ходить в эту комнату как в молельню! Они получат призрак сына, и мы с тобой им станем не нужны! Ты слишком мала еще, чтобы понимать это, но поверь мне на слово…

Саша, сузив глаза, смотрела на Илью.

— Да, я слишком мала для тебя. Ведь ты привык иметь дело с женщиной постарше, поопытнее. И не такой наивной, не такой дурой..

В ее глазах закипали слезы.

— Саша. — Илья повернулся, шагнул в ее сторону, но она отбежала к картине.

— Не подходи ко мне! Теперь я все поняла: ты жестокий, циничный тип! Для тебя нет ничего святого! В твоем сердце нет жалости! Ты думаешь только о себе!

— Это не так.

— Если ты сейчас уйдешь, то все. Между нами все кончено.

Илья внимательно посмотрел на Сашу.

— Не смей давить на меня, — тихо сказал он. — Я художник, и я не могу…

— Ой-ой-ой! Он — художник! Куда уж мне понять твою тонкую душу! Одно я знаю совершенно точно: нельзя так поступать с людьми, которые делали тебе одно добро! Посмотри, что ты сотворил с лицом их сына! — Она ткнула пальцем в сторону картины.

— О чем ты говоришь, Саша! — горячо возразил Илья. — Их сын умер! А это — вымысел! Картинка! Я даже не хочу это обсуждать! Я думал: ты способна хотя бы попытаться понять меня!

— Где уж нам…

— Короче, или ты идешь со мной…

— Я останусь.

Еще несколько секунд — немой поединок глаз. И вот Илья разворачивается и стремительно шагает к двери. В дверях наталкивается на супругов Каштановых. Не в состоянии объясняться с ними, он только безнадежно машет рукой. Саша застыла у окна…

— Ну что вы, Саша, ну что вы! — Элла Юрьевна захлопотала вокруг нее как наседка. Девушка затряслась, пытаясь справиться с подступившими рыданиями. Игорь Львович принес воды.

— Я.., я… — Саша стучала зубами о край стакана и пыталась что-то объяснить жестами. У нее начиналась истерика. Был момент, когда ее мозг отметил: так она не рыдала даже на похоронах матери. И объяснить себе, что именно ее так расстроило, она не могла. Поступок Ильи? Его слова? Или то, что он все-таки бросил ее здесь одну? Никому она не нужна — ни матери, ни бабке, ни Илье. Она одна на всем белом свете…

— Да уберите же отсюда эту картину! — взревел Каштанов, и Элла Юрьевна подскочила от неожиданности. Она умчалась за прислугой, а Каштанов опустился на диван рядом с Сашей. — А знаете, Саша, все к лучшему, — проговорил он. — Возможно, он в чем-то прав. Мы действительно слишком увлеклись своим горем.

Саша подняла на Каштанова опухшее от слез лицо.

— Нам нужно общаться с живыми людьми. Я в этом убедился. Вы, например, буквально преобразили мою жену.

— Вы нарочно так говорите, — заикаясь от плача, с трудом выговорила Саша. — Чтобы меня успокоить.

— Если вы, Саша, так будете расстраиваться из-за таких мелочей, то… Короче говоря, ничего хорошего из этого не получится. Ну-ка улыбнитесь.

— Вообще-то я крепкая. Даже черствая. Я редко плачу, — призналась Саша, вытирая мокрое лицо полотенцем.

— Вот и славно. Успокаивайтесь и поедем ужинать в ресторан. Элла, слышала? Собирайся, дорогая.

— Сию минуту.

Саша удивленно наблюдала за мирным воркованием этой пары. Она ожидала чуть ли не траура. Она уверена была, что дикий поступок Ильи повергнет чету Каштановых по меньшей мере в шок. Их реакция сбила ее с толку. «Интеллигентность? Воспитанность?» — гадала Саша, постепенно приходя в себя. Так или иначе, но сегодня она впервые идет в ресторан. Каштановы не хотели ни на минуту оставлять ее одну, но ей все же удалось убедить их, что она должна переодеться к ужину. Игорь Львович пригласил шофера, и Саша чувствовала себя неловко, что ее повезут домой как барыню — одну в такой шикарной машине. А потом эта же шикарная машина заедет за ней, чтобы везти в ресторан. Каштановы вышли на крыльцо, провожая ее. Она не могла слышать, о чем они говорят. Оба улыбались ей как родной.

— Ты думаешь, она не поедет сейчас к нему? — глядя на отъезжающую машину, поинтересовался Игорь Львович.

— Она упрямая и гордая. Думаю, что нет. Ты расстроился?

— Это была твоя затея. Но видимо, ты уже остыла к ней. Придумала что-то новенькое?

Каштанов заглянул в прищуренные глаза жены. Они блестели сдержанным блеском. В них что-то таилось. Это было знакомо. Он никогда не мог предсказать — что именно.

— Ты обратил внимание, как она плачет? — Элла вдруг подняла на мужа по-детски округлившиеся глаза.

У Каштанова что-то оборвалось внутри. Опять! Он-то решил, что жена сумела переключиться…

— У нее делается такое выражение, совсем как…

— Пойдем в дом, дорогая, уже становится прохладно. Каштанов обнял жену за плечи и увел с крыльца в дом.

* * *

Настя очнулась на полу и сначала ничего не поняла. Было темно. Но вполне ощущалось, что лежит она в луже. Пошевелила сначала рукой, потом ногами. Нигде не болело. Только спина замерзла и была противно мокрой. Настя попыталась встать, тут же стукнулась головой о край кровати и все вспомнила. Она поднялась и включила свет. Так и есть — ваза. Вернее, то, что раньше было вазой, валяется под столом, розы раскиданы по всему полу, а сама Настя, упав в обморок, оказалась на полу. Она потеряла сознание, и ни одна сволочь не догадалась ее хотя бы на кровать перенести! Разбежались как крысы! Впрочем, чего еще ждать от людей, если человек, который клялся тебе в любви… Который уверял, что они поженятся, едва ей стукнет восемнадцать…

Настя почувствовала озноб. Да, конечно, она замерзла. Нужно снять это дурацкое платье и надеть что-то сухое.

Настя вылезла из платья и тут же поняла, что никогда больше его не наденет. Она вытерла платьем лужу на полу и вместе с цветами засунула его в корзину для бумаг. Дрожь не проходила. Она натянула джинсы и свитер. Спустилась в фойе. В общежитии было непривычно тихо. Вахтерша спала на диване. Настя остановилась посреди фойе и стала соображать, зачем шла сюда.

Ну да, она хотела куда-то пойти. Куда? Кого бы она хотела видеть сейчас, с кем хотела бы говорить?

Она подошла к телефону и набрала Мишин номер.

— Это Настя. Твоя мама еще не спит?

На глаза попался циферблат часов. Второй час ночи.

— Вообще-то спит. Но я могу разбудить.

— Нет, не надо.

— Что-то случилось? Я могу тебе помочь?

— Скажи, Миша… Ты знал?

— О чем?

— Ты знал, что… Ну, что к Вадиму вернулась Гуля?

— Послушай, Настя, это не телефонный разговор. Приходи сейчас к нам, мы поговорим.

— Ты знал! Вы все знали! И твоя мама знала! Прошлый раз, когда я была у вас в гостях… Вы все знали, что он уже с ней! И врали мне! Зачем?! Зачем вы это делали? Ты знаешь, как мне теперь больно?

— Я знаю, Настя. Выходи и иди к нам. Я выхожу тебе навстречу.

И Миша положил трубку.

Настя почувствовала приступ досады. Он не стал слушать ее, он не дал ей высказать всю обиду, что накопилась и горела внутри. Эта обида требовала слушателя. Пусть им станет Миша. Да кто угодно, кто станет ее слушать. Ей все равно. Она не может сейчас находиться одна. Настя выскользнула из общежития. Внутренняя дрожь не унималась.

Настя пошла по тротуару, слабо освещенному далекими фонарями. Шла быстро, чтобы согреться, и, только пройдя квартал, сообразила, что плохо помнит дорогу к Мишиному дому. Она всегда попадала туда на машине. Настя остановилась и поглядела по сторонам. В темноте ничего не разберешь. Решила идти прямо. В конце концов, Миша сам заметит ее, не так уж много народу на улице. Она прибавила темп. И почти сразу услышала сзади шаги. Она пошла быстрее. Сзади тоже пошли быстрее. Настя почувствовала, как спина под свитером стала мокрой. Ей вдруг стало противно: еще не хватало бояться! Мало, что ли, ей переживаний на сегодня? Она обернулась. К ней приближался парень. Когда он подошел поближе, она разглядела, что ему не больше семнадцати.

— Молодой человек, а вы не могли бы меня проводить? А то жутко одной в темноте.

— А куда тебе? — Парень слегка опешил.

— Вон через ту аллею и направо.

— Ну идем.

Настя перестала дрожать. Теперь ее мысли переключились, и она с удивлением обнаружила, что, кроме боли, способна испытывать страх за свою жизнь. Парень шел молча, и в его молчании Насте чудилось недоброе. Они вошли в аллею. Сюда свет фонаря с улицы практически не проникал.

— Вообще-то я не боюсь одна по улицам ночью ходить, — сказала Настя и покосилась в сторону своего спутника. — Я с раннего детства карате занимаюсь.

Выражения его лица она не разглядела. Парень взглянул на нее и отвернулся.

— Просто давно не тренировалась. Все некогда.

Парень что-то пробурчал себе под нос, а Настя попала на свой конек и принялась вдохновенно фантазировать.

Она охотно врала про спортшколу, про папу-тренера, у которого черный пояс, про соревнования в Японии.

Они уже почти дошли до конца аллеи, когда услышали сзади тяжелые торопливые шаги. Не сговариваясь, Настя и ее спутник прибавили скорость. Тот, кто нагонял их сзади, побежал.

Настя вцепилась в руку своего спутника, и они припустились бегом.

Они миновали аллею, вылетели на площадь и помчались так, что ветер в ушах засвистел.

Преследователь не скрывал своих намерений. Он даже выкрикивал угрозы, но Насте и ее спутнику это лишь добавило прыти. Они оставили далеко позади своего преследователя, когда Настя поняла, что дальше бежать не может — нестерпимо кололо в боку. Она опустилась на землю возле памятника великому революционеру.

— Он что, тебя знает? — испуганным голосом поинтересовался парень.

Он тяжело дышал, как, впрочем, и Настя.

— А почему меня? Может, тебя?

— Как тебя зовут?

— Настя.

— Вот именно. Он так и кричал: Настя, Настя…

— А что же ты мне сразу не сказал?!

Настя таращилась в темноту.

— А ты что, глухая? Он же громко орал.

— Это Миша! — вскочила Настя. — Только почему же он сзади оказался?

— Слушай, а у тебя вообще все дома?

Парень покрутил у виска.

— Ой, пошли догоним его!

— Да ну тебя на фиг! — Парень попятился от нее. — То убегай, то догоняй…

— Подожди!

Но парень резво развернулся и быстро пошел в сторону трамвайной линии, ругаясь на ходу.

Настя вышла на площадь.

— Миша! — сложив ладони рупором, прокричала она. — Ми-и-ша!

Со стороны сквера затрещали кусты. Тот, кто продирался сквозь них, производил впечатление довольно крупного по габаритам человека.

— Миша? — нерешительно уточнила Настя.

— Миша, Миша, — проворчал парень из темноты. — Сама позвонила, а бегаешь.

— Ой! Ты же с другой стороны появился!

— Я уже до общежития успел добежать. Сообразил, что послал девушку одну, ночью. Извини.

— Да нет, ничего.

Настя взяла Мишу под руку, и они пошли. Дома Миша провел Настю на кухню.

— Пиво будешь?

— Миш, ты ведь друг Вадима, ты должен знать. Неужели он встречался со мной, только чтобы вернуть Гулю?

Настя во все глаза смотрела на Мишу. Она никогда прежде не была столь внимательной к нему. Сейчас, когда она ждала ответа, то успела заметить, что у него карие глаза. И что он впервые не пытается язвить в ее адрес. Жалеет. Ну и пусть. Сейчас Настю не могла унизить Мишина жалость. Ей было все равно — жалость, сочувствие или простая вежливость. Лишь бы с кем-нибудь говорить.

— Да, Вадим мой друг. Причем очень давний. Именно поэтому я не могу обсуждать его поступки, как бы я к ним ни относился.

Настя открыла рот. Вот так привет!

— А тогда.., зачем ты позвал меня? — опешила она. — Неужели ты не понимаешь, что ни о чем другом я сейчас говорить не могу?

— Вот и говори. А я буду слушать.

Настя глотнула пива. Миша придвинул ей сухарики.

— Разве можно было так притворяться? — спросила Настя, не глядя на Мишу. Она вспомнила глаза Вадима. Его слова. Его знаки внимания. Она стала рассказывать. В какой-то момент Настя забыла, кому рассказывает. Говорила так, как если бы перед ней сидела подружка. Она рассказывала милые подробности их встреч, которые нечаянно приходили на ум. Она говорила о своих чувствах. Миша слушал, уставившись в окно. Получилось так, что они общались, не глядя друг на друга. Но это было не совсем так. Мише в темном квадрате окна была видна отраженная кухня. И Настин печальный профиль. И когда глаза у нее начали советь и слипаться под действием выпитого пива, Миша сказал очень буднично:

— Пора спать. Сегодня ты уже не пойдешь назад. В общагу все равно не пустят.

— Да, в этой общаге строго.

— Пошли.

Настя двинулась следом за Мишей и очутилась в гостиной. Чуть не наступила на кого-то, спящего на полу.

— Кто это?

— Дети. Осторожно. А там — мебель.

В гостиной оставался лишь разобранный диван — остальное пространство было заставлено мебелью.

— Выбора нет, тебе придется лечь со мной на диване. В другое время Настя как-нибудь отреагировала бы.

Например, отшутилась бы. Сейчас она только бросила устало:

— Мне все равно.

Настя легла не раздеваясь. Она думала о том, что не заснет до утра. Но ошиблась. Миша лег рядом, сразу же отвернулся от нее. Его спина возвышалась перед ней как вторая стена. Между стеной и Мишей Настя почувствовала себя как зверь в берлоге. Свернулась калачиком и почти сразу же провалилась в спасительный сон без сновидений.

Глава 15

В форточку влетал прогорклый аромат осени. Он любил этот запах. Хотя не запомнил тот момент, когда именно этот запах, ассоциирующийся для него с хрустом сухой листвы под ногами, вошел в его жизнь и остался там. Илья сосредоточился на своих осязательных ассоциациях, чтобы не думать о случившемся. Сосредоточиться мешал этот противный скрип качелей в соседнем дворе. Он влезал в мысли Ильи как назойливый собеседник. От скрипа хотелось отделаться, а запах — оставить.

Скорее всего этот горьковатый привкус осени вошел в его жизнь лет в восемнадцать. Как и все по-настоящему стоящее. В ту пору Илья почувствовал особенную остроту восприятия. До восемнадцати — в пятнадцать, шестнадцать — что-то мешало, мучило, заслоняло. А в восемнадцать как сетку с глаз убрали. Он вдруг увидел: небо! И восхитился: небо! Так же он посмотрел на все вокруг: река! ветка! цветы! дождь!

Особенно — дождь. Едва это природное явление позволяло заявить о себе, Илья бросал все дела и отправлялся бродить по городу. Он не признавал зонтов. У него никогда не было зонта. Он пускался в дождь как в авантюру. Они понимали друг друга. Иногда Илья отправлялся бродить по пустынному парку, зная, что никого больше там не будет в этот час. Листья вздрагивали под тяжестью капель, а Илья шептал: «Тише, тише… Вот так, не расходись…»

И дождь слушался. Илья готов поклясться, что дождь слышит, и понимает, и — подчиняется. Играет в поддавки. Начинает сыпать ровно, не усиливаясь и не прекращаясь.

А иногда душа художника требовала ливня. Он мог выйти на площадь и, глядя в небо, приказать: «Сильнее! Ну, покажи, на что ты способен!» Небо терзало себя, стараясь понравиться, потоки воды заливали тротуары. А Илья стоял посреди стихии мокрый до нитки и ликовал! Это были потрясающие минуты.

…Илья поднялся со своей лежанки, отдернул занавеску и распахнул окно. До чего же душно. Конец сентября, а дни стоят такие жаркие, что иногда просто некуда деться. Сухие листья, сухой прогорклый воздух… Сигареты!

Илья прислонился к подоконнику, втянул носом воздух. Такой запах был у Ликиных сигарет! Вот откуда эта ностальгическая нота, вот почему так остро и так из глубины.

Илья сел на подоконник, уперся босыми ногами в раму. Когда они познакомились (Лика снимала комнату в их квартире), она курила «Яву». Делала это обычно на балконе. А Илья нарочно приходил в большую комнату и садился перед телевизором, чтобы уловить ее волнующий аромат — смесь духов и сигарет. И еще чтобы она, выходя с балкона, задела его колено своей ногой и, может быть, даже потрепала по волосам.

Она уходила, а Илья оставался, пока не выветривался ее запах. Он просто с ума сходил от ее запаха. А когда она проходила мимо и нечаянно касалась его пальцами, он дрожал и не в силах был сдержать эту дрожь. Ему тогда было шестнадцать, и он думал о женщинах 24 часа в сутки. Совершенно незаметно для него место «женщин» в его воображении заняла Лика. Он не думал о том, что она старше, его не интересовало, сколько именно ей лет. Она была женщиной, и каждый день он видел ее, ловил носом ее запах. Засыпал с мыслями о ней и просыпался, зная, что увидит ее снова. Особенно волнующими бывали моменты засыпания. Он спал в проходной гостиной. Смежная комната принадлежала Лике. Еще когда она смотрела вечером телевизор в компании его матери или сестры, он притворялся, что спит. Женщины охали, что ребенок переутомляется в своем художественном училище, и, выключив телик, расползались по комнатам. Лика включала свет у себя, и для Ильи начиналось лучшее на свете кино. Через толстое рифленое стекло двери он видел ее силуэт. Раздеваясь, она ходила по всей комнате, небрежно бросая вещи тут и там. Он жадно следил, стараясь не упустить ни одной детали. Впрочем, весь ритуал ее раздевания он выучил наизусть. Если у Лики хорошее настроение, она срывала халат и подбрасывала его вверх. Тот послушно взлетал, чтобы затем осесть где-нибудь на спинке стула. Следом за халатом летели тапочки. Оставшись голой, Лика предпочитала ходить босиком. Если же настроение у нее было неважное и с вечера она много курила, то халат сползал с плеч, подобно шкуре царевны-лягушки. Лика могла, раздевшись, опуститься на стул и сидеть так долго, уставившись в одну точку.

Ему хорошо был виден изгиб спины, запятые грудей и пышное облако прически. Она могла сидеть как изваяние довольно долго. Он никогда не знал, сколько она просидит вот так.

Потом она спохватывалась и начинала мазать себя кремом. Она делала это в любом настроении. Тюбик лежал на тумбочке, и она тянулась к нему, приближая к стеклу двери размытые формы своего тела.

Сначала она наносила крем на руки, особенно тщательно втирая его в область локтей. Затем мазала шею, грудь — ничего не пропуская. Затем переходила к ногам Она вытягивала ноги поочередно и работала над ними с усердием скульптора. Это была упоительно-сладкая пытка — наблюдать, как она трогает тонкими пальцами свое тело. Обладая богатым воображением, Илья без труда представлял себя там, за стеклом двери, рядом с Ликой. Иногда ему казалось, что он знает на ощупь ее кожу. По крайней мере ему дико хотелось узнать. Взять этот тюбик с кремом и пройти весь путь ее правой руки — от шеи до кончиков пальцев на ногах.

Вымазавшись с головы до ног, Лика ныряла в постель и скорее всего мгновенно засыпала. По крайней мере никогда из ее комнаты не доносилось ни звука после того, как там гасили свет.

Зато Илья не находил себе места, мучился и боялся, что ночью не выдержит и придет к ней в комнату. Днем он прятался за своим мольбертом, как за ширмой. И только многочисленные карандашные наброски Ликиной спины могли бы его изобличить.

Илья спрыгнул с подоконника и пошел на кухню. Он включил чайник и достал кофе. Надо же! Как глубоко и прочно живет в его памяти Лика! С позиции сегодняшнего дня можно заподозрить, что все, что касалось его, Ильи, она делала нарочно, точно следуя скрупулезно разработанному плану. Раздевалась, зная, что он подглядывает, затем на два года исчезла из его жизни, заставив его метаться и страдать, затем ворвалась в его восемнадцатилетнее обостренное состояние, подобно урагану, — все смела, оставив лишь четкий отпечаток себя, любимой. И потом, почуяв, как животное, приближение старости и болезни, безжалостно вытолкала его из своей жизни, не позволила узреть поражение! И надо же — добилась своего: он не знал ее больной, слабой, сдавшейся. Он помнил ее небрежной, независимой, молодой, властной. Ласковой и грубой одновременно.

Нет, конечно, не было у нее никакого плана. Он, Илья, — затянувшийся каприз в ее жизни, и только.

Из подобных размышлений его выдернул телефонный звонок. От неожиданности Илья уронил чашку. Она упала и раскололась надвое. Сначала он ничего не пенял. Говорившего Илья не знал и долго не мог взять в толк, о чем идет речь. Конференция? Он не подавал заявку на участие в конференции…

— Я представитель благотворительного фонда «Надежда», — терпеливо объясняли незадачливому художнику суть дела. — Наш фонд предлагает вам представлять лицо нашего города на конференции, посвященной искусству XXI века. Конференция будет проходить в Каталонии. Да, именно. На родине Сальвадора Дали.

Илья не мог вникнуть и потому переспрашивал как попугай. Ему терпеливо отвечали. Да, нужно везти картины. Несколько циклов на выбор автора. Никаких затрат. Все расходы оплачивает фонд. Разве художник не слышал о фонде «Надежда»? Зря. Хороший фонд и помогает дарованиям. Последняя выставка Ильи показала, что он — именно такое дарование. Да, конечно, нужно встретиться и все обсудить. Когда? Да хоть сегодня. Где? Где удобно художнику. Представитель фирмы подъедет.

После звонка Илья еще долго не мог понять, рад он свалившемуся на него предложению или нет. Вот так бывает — ждешь чего-то в жизни, кажется, свались на тебя это событие — и ты будешь на седьмом небе от счастья. А приходит оно, и ты ничего не можешь понять. Даже не знаешь — а этого ли ты ждал?

В течение следующего часа Илья метался по квартире. Он хватался за холсты, рассматривал свои старые работы. То открывал шкаф с вещами, то бросался к телефону и, так и не сделав звонка, отходил. Наконец он пришел к более-менее определенному решению. Он поехал в выставочный зал. По дороге Илья сумел взять себя в руки.

К нему пришла та жесткая и спокойная решимость, которая позволяет действовать без эмоций — рационально и методично.

Он медленно обошел оба зала и беспристрастно осмотрел все работы. Дал распоряжение служащим и вместе с ними занялся разбором выставки. Завтра он упакует картины. А сегодня ему еще предстоит встретиться с представителем фонда «Надежда».

Занимая себя работой, поглощенный делами, он все же замечал, что, подобно назойливому скрипу качелей, лезет в голову мысль о Саше. Нет, он не станет унижаться перед ней. В этом дурацком случае он был прав, тысячу раз прав! И не жалеет, что порвал с Каштановыми. Бросил этот нелепый заказ. Она сама, подумав, поймет, что он поступил правильно.

Он не собирается становиться в зависимость от богатых и сытых. И не позволит девчонке вертеть собой. С него достаточно Лики. Та творила с ним все, что ей вздумается, а он… Он и не подозревал об этом! Да если бы и подозревал? Ему нравилось то, что она снизошла до него. Да, именно: снизошла.

Когда через два долгих года своего одиночества и тоски он вдруг увидел ее на улице, то сначала не поверил глазам. Она бежала сквозь дождь, резво перескакивая через лужи как школьница. Она торопилась спрятаться под козырек подъезда, потому что никогда не любила дождь. Она была в кожаном плаще и не могла промокнуть и все равно пряталась. А Илья был в старой джинсовой куртке, испорченной масляной краской, и, конечно же, до нитки промок, но не собирался никуда прятаться. Дождь был тот самый, который волновал, пьянил, а возникновение в нем Лики было как появление летающей тарелки.

Он испугался, что она спрячется в подъезде, как в другой реальности, и он уже не сумеет догнать ее. Он бросился наперерез, и из горла его вырвался неясный сип: «Ли-ка…»

Он сбил ее с ног. Успел поймать и отметил, какая она легкая и вроде бы стала меньше ростом.

— Ты вырос, — объяснила она несколько позже.

А в тот момент она сначала опешила, потом обрадовалась ему, засмеялась, затормошила и потащила за собой в подъезд:

— Ты же совсем мокрый! Заболеешь еще!

Оказалось — она здесь живет. А ведь его занесло сюда случайно! Это все дождь…

Она растирала его полотенцем, а он весь дрожал. Он боялся застучать зубами и хотел сказать ей, что дрожит не от холода и сырости. Он дрожит от ее присутствия. Но она не давала ему слова вставить, болтала что-то, суетилась, бегала по квартире, собирая раскиданные тут и там вещи. Она была в джинсах и водолазке. Она ничуть не изменилась — та же фигура подростка, лицо без отпечатков времени. Что-то, конечно, появилось в нем, но тогда Илья не сумел понять — что. Да и не это его тогда интересовало. Он стоял посреди комнаты, обалдевший от Ликиного близкого присутствия, и мысль «вот она, рядом» стучала в голове, и кровь приливала к ушам. Он разволновался так, что не мог разговаривать, не ответил ни на один ее вопрос, только смотрел на нее во все глаза.

Его вещи развесили перед обогревателем. Он сидел по пояс голый. Лика принесла поднос с чаем и коньяк.

— Чтобы не заболеть, — объяснила Лика, хотя Илья и не думал возражать. Она забралась на диван с ногами. Из-под джинсов выглядывали ее розовые носки с цветочками по бокам.

Илья взял чашку, и та запрыгала на блюдце, выдавая его волнение.

Он отхлебнул горячий чай, тут же поперхнулся, чашка выскользнула из рук, чай выплеснулся на джинсы, уже и без того мокрые.

Лика сделала круглые глаза, вскочила. Илья в какую-то долю секунды успел поймать ее за руку — чтобы не убежала. Он обнял ее и замер, пытаясь совладать с собой, стараясь унять внутреннюю дрожь.

Он почувствовал вдруг, что если она сейчас оттолкнет его, или скажет что-нибудь отрезвляюще строгое, или, что еще хуже, засмеется, то он не выдержит и заплачет. Она не сделала ничего из того, чего он боялся. Она взяла руками его голову и впервые за все это время посмотрела в его глаза — что уж она там увидела? И тогда он понял, что изменилось в Лике. В глазах притаился надлом. В них появилось тревожное отчаяние, как у пьяниц. Какая-то трын-трава.

Лика первая поцеловала его, и он едва не задохнулся от поцелуя. Как только она оторвала от него свои чувственные губы, он как кутенок стал тыкаться в нее лицом, запутался руками в ее кофте. Тогда она рывком освободилась от кофты, и она, как и он, осталась только в джинсах.

Ее кожа на ощупь оказалась гладкой и мягкой. Только тогда он был не в состоянии насладиться близостью. В торопливом исступлении он набросился на нее, словно вот-вот должен был начаться пожар или потоп. Илье до сих пор стыдно вспоминать, как он вел себя. Она что-то шептала ему, но он был не в состоянии услышать. Тогда все произошло так быстро, что он боялся поднять глаза.

Лежал, уткнувшись в нее, старался выровнять дыхание и не всхлипывать. Когда Лика пошевелилась, он машинально вцепился в нее, словно она собиралась встать и уйти. Но она всего лишь хотела повернуться к нему боком.

— Маленький, — обратилась к нему Лика и поцеловала в ямку меж ключиц.

— Я ничего не умею, — виновато отозвался он, все еще продолжая крепко сжимать ее.

— Это же здорово, — улыбнулась она.

Тогда он попытался понять ее. Как бы встать на ее место. Почему она так сказала? Она старше его, намного старше. До него она прожила целую жизнь. Наверное, там были другие мужчины. А она у него первая. Вероятно, ей нравится быть первой для него.

Он поднял на нее глаза и стал смотреть в ее лицо. Теперь вблизи можно было разглядеть тонкую сеточку первых морщинок возле глаз.

Под ресницами немного смазалась тушь. Покрывало испачкалось в ее помаде.

— Ты меня научишь? — спросил он.

Лика приподнялась на локте и стала пальцем что-то чертить у него на груди. Он закрыл глаза.

— Ты все умеешь сам. Как дети от рождения умеют плавать. Просто забыл. Что ты чувствуешь?

— Я тебя люблю. Давно.

— Вот и говори мне о своей любви. Только не словами, а телом. Руками, губами. Всем.

— Ты на меня не сердишься? — уточнил Илья.

— Ты такой красивый…

— А ты.., ты… — Как всегда, он не нашел слов. Потом он нарисует ее и вложит в картину все свои чувства. А тогда он не нашел слов и стал говорить, как она просила: языком тела. Он начал с бровей — целовал ее брови, затем закрытые глаза, морщинки вокруг глаз. Он любил эти брови, глаза и морщинки и сообщал ей об этом на немом языке, который знают все люди от рождения, но до поры это знание спит. Каждый сантиметр ее тела получил эту ценную информацию. На этот раз Илья не пропустил ничего. Ликины волосы пахли дождем, и он шепнул ей на ухо: ты пахнешь дождем. Она засмеялась. Теперь уже ее смех не мог обидеть. И дрожь ушла, не мешала больше. Он по-настоящему наслаждался ее близостью, и то, как она отзывалась на его прикосновения, доводило его до полуобморочного состояния. Она знала все его невыраженные желания.

С этого дня Илья стал чувствовать себя так, словно обрел свойство, которым не могут обладать простые смертные. Он открыл другое измерение и стал жить сразу в двух: в своей прежней жизни и в новой, в которой была Лика.

Лика стала его тайной. На ней лежал запрет, и поэтому с невероятным трепетом он входил в ее мир. Там было все другое: запахи — острее, краски — ярче.

Прежняя жизнь — квартира матери, вечные склоки матери с сестрой, разговоры о деньгах, рынок, на котором они обе торговали, — вдруг увиделась ему до невозможного серой, обыденной, пресной. Зато мир Лики был полон тайн.

Он ничего о ней не знал — Лика не признавала вопросов о личном. В принципе его это не очень-то и заботило. Главное, она с интересом слушала его. У него вошло в привычку рассказывать ей каждый свой день, все свои мысли во всех подробностях.

Молчун от природы, с ней он становился разговорчивым.

Она же, напротив, умела часами молчать — не уходя в себя, а, наоборот, вся обратившись к нему. Вся — внимание. Могла часами молча сидеть без движения, позируя ему. Как Саша…

От неожиданно пришедшей мысли Илья замер, как под прицелом. Черт! Он снова сравнивает их! И снова находит подтверждение своим сравнениям. Внешне мало похожая на мать, Саша унаследовала что-то незримое. Как не понимал Лику, так не понимает и Сашу. Так же, как и мать, она не спешила откровенничать. Что он знает о ней? Да и узнает ли когда-нибудь? Ведь даже похоронив Лику, он так и не узнал ее тайн. Куда она исчезала на два года? Чем жила все эти годы, где работала? Были ли у нее другие мужчины? Почему поссорилась с матерью и не общалась с дочерью? Он только предполагал, но не знал наверняка.

Илья вынужден был признаться, что боялся этих тайн. А вдруг за ними стоит что-то, способное осквернить его память о Лике? Исказить ее образ, который он создал, который был так необходим ему. Не станет он трогать память о Лике. А вот Саша… Она так похожа на мать, что становится страшно. Стоит ли подвергать себя повторению пройденного? Не лучше ли порвать эти отношения, пока еще не поздно? Это только сейчас так больно, потому что…

Нет, лучше не углубляться. Очень кстати эта конференция. Ему как воздух необходимы сейчас новые впечатления, общение с новыми людьми.

Глава 16

Настя осторожно продвигалась за широкой спиной Михаила, плохо разбирая, куда идет. Густые клубы сигаретного дыма, в котором плаваешь как в тумане, оглушающая музыка, как осязаемая субстанция — дергалась и буйствовала, — все это действовало на Настю подобно наркотику. Она пьянела, едва переступив порог ночного клуба.

— Идем сюда. — Миша нашел Настину руку и провел девушку к барной стойке, где только что освободился высокий табурет.

Настя уселась и, потягивая коктейль, принялась осматривать зал. Сегодня полно народу, потому что суббота. В основном студенты — некоторых она уже запомнила. Она часто приходит сюда в сопровождении Миши. Мишина мама сказала, что в любви клин клином вышибают. И чтобы забыть Вадима, ей нужна новая любовь. А где познакомиться с парнем? Для этого существуют ночные клубы. Поскольку ходить туда одной Насте неинтересно, она просит Мишу сопровождать ее. Миша оказался на редкость покладистым и безотказным. Иногда у Насти внутри шевелится подозрение, что все они — и Миша, и его мама, и бабушка, и все домочадцы — просто жалеют ее и возятся с ней из милосердия, как с больной. Но Настя быстро отгоняла от себя эти мысли. Как оказалось, она совершенно не умеет переносить несчастье в одиночку. Она должна рассказывать кому-то о каждом своем шаге, каждой новой мысли, каждой фантазии, пришедшей в голову. И плакать она должна кому-то в плечо. Одиночество просто повергает ее в ужас.

— Девушка, разрешите вас пригласить?

Настя выплыла из своих дум и окинула взглядом подошедшего к ней парня. Симпатичный мальчик — в темных волосах белые крашеные перья, три серьги в правом ухе. Настя оглянулась на Мишу. Тот окинул парня взглядом несколько насмешливым и еле заметно кивнул. Иди, мол, развлекайся.

— А это кто? — поинтересовался парень, едва они отошли от барной стойки и оказались в гуще танцующих. — Твой парень?

Настя, улыбаясь, покачала головой.

— Брат?

Снова мимо. Настя обернулась. Миша стоял спиной к барной стойке и, потягивая пиво, наблюдал за ними.

— А че он тогда так смотрит?

Настя рассмеялась. Да уж, вид у Миши внушительный. За его широкой спиной совершенно не просматривается бармен.

— Это мой телохранитель, — лукаво улыбнулась она. Парень подозрительно покосился в сторону Миши.

— А ты кто? На фиг тебе телохранитель?

— Актриса, — вздохнула Настя. Ясно, что мальчик с перьями — не ее герой. И тратить на него время не стоит.

Странно, но последнее время Миша выступал как индикатор в ее отношении к противоположному полу. Он ничего не говорил, но достаточно было его ухмылки, полувзгляда, полувздоха, чтобы Настя понимала: не то. И, не сожалея, отшивала ухажера. Вот и сейчас, едва кончился танец, она дала понять, что знакомство исчерпано. И стала пробираться назад.

— О! Кого я вижу! — раздалось у нее над ухом. — Ты сегодня без подружки?

Настя подняла глаза. Лицо парня, обратившегося к ней, показалось ей смутно знакомым. Неглупое лицо, очки… Она выжидательно уставилась на него.

— Абитура в универе? — попыталась угадать она. Очки придавали парню вид заумника. Внешность несколько не вязалась с обстановкой.

— Не помнишь? — веселился парень. — А я тебя запомнил. Вы с подружкой за мой столик подсели, а потом все в туалет бегали.

Ботаник! Ну конечно, первый их с Сашей «эксперимент»!

— О! Я тебя помню! Мы с подругой социологическое исследование проводили. Только ты ничего не заметил.

— Значит, я был в качестве подопытного кролика? — неимоверно обрадовался парень. — Ты — журналистка?

— Я актриса, — с достоинством ответила Настя.

— Клево! Я еще тогда заметил, что ты какая-то необычная. Хочешь, с друзьями познакомлю?

Настя кивнула. Они протиснулись в гущу танцующих. Стараясь перекричать музыку, парень стал представлять ей своих друзей.

— А тебя-то как зовут? — прокричала Настя.

— Иван! — крикнули ей сразу несколько человек.

— Слушайте! Нужно отметить знакомство! — предложил кто-то из ребят.

Все двинулись к столику. Налили шампанское. Кроме Насти, в компании оказалась еще одна девушка. Аня. Аню заинтересовал эксперимент с грудью, и Настя начала рассказывать. Поскольку она привыкла рассказывать в лицах, вскоре здесь организовался моноспектакль. Зрители гоготали на весь клуб, хлопали Ивана по плечу, подкалывали. И вот в самый разгар веселья Настя заметила, как вся компания разом притихла и уставилась куда-то за Настану спину. Настя продолжала рассказывать, но ее то ли слушали, то ли нет — слишком странные сделались у всех лица. Сзади, скрестив руки на груди, стоял Миша и наблюдал.

— Все в порядке? — поинтересовался он, не придавая лицу никакого выражения.

— Да, Миш, все нормально. Встретила старых знакомых.

— А-а… — Он обвел собравшихся почти хмурым взглядом. — Если что понадобится, я тут, недалеко.

Настя кивнула. Миша повернулся и пошел к барной стойке.

— Это кто? — хором спросила компания.

— Это мой друг Миша, — ответила Настя.

— Внушительный друг, — заметил кто-то.

— С таким лучше дружить, не ссориться.

Этим вечером Насте было весело. То ли новые знакомые, оказавшиеся студентами, так на нее действовали, то ли выпитое шампанское, то ли все вместе, только танцевала она от души, много смеялась, болтала. А когда Иван вызвался ее проводить, она согласилась, и они пошли втроем — она, Иван и Миша.

Всю дорогу до дома оживленно беседовали. У подъезда остановились. Иван переминался с ноги на ногу, сверкая стеклышками очков. Он явно что-то хотел сказать Насте, но присутствие Миши его смущало. Миша закурил, отошел, сел на лавочку.

— Насть, может, мы встретимся? Ты как? — сказал Иван и оглянулся на Мишу.

— Я-то не против, — отозвалась Настя. — Но все дело в том…

Она кивнула в Мишину сторону.

— Все дело в нем. Не знаю, как он к этому отнесется. Если ты ему понравился…

Иван нерешительно улыбнулся.

— Колись: он что — твой брат? Вы часто так прикалываетесь?

Настя глубоко вздохнула.

— Нет, Ваня. Это не брат. Миша — мой менеджер по личным вопросам. Теперь все зависит от него.

Не давая парню опомниться, Настя позвала Мишу. Тот выбросил сигарету и подошел.

— Миш, вот Иван хочет со мной встречаться. Можно? Миша смерил Ивана своим неторопливым бесстрастным взглядом.

— А у тебя намерения серьезные? — спросил Миша, ничем не помогая собеседнику догадаться, шутит он или нет.

Настя с самым невинным видом отошла в сторонку.

— Самые что ни на есть! — отчеканил Иван, стараясь попадать в заданный тон. — А что?

— Понимаешь, я несу ответственность за Настю. Ну не могу я ее доверить кому попало. — Миша посмотрел Ивану прямо в глаза. — На первый взгляд ты парень серьезный. А я обязательно должен передать Настю в хорошие руки.

Иван стоял, тщетно пытаясь вникнуть в смысл этой головоломки, ожидая, что в любую минуту пламенная речь этого Шкафчика прервется взрывом смеха и он, Иван, окажется в самом нелепом положении.

— Так что даю тебе месяц испытательного срока.

— Это как? — Иван беспомощно оглянулся на Настю. Та пожала плечами.

— А так. Месяц встречаетесь под моим присмотром. А там видно будет.

Иван даже не нашелся, что возразить. Настя стояла у подъезда и притопывала ногой. Становилось холодно. Распрощавшись с озадаченным Иваном, она поднялась следом за Мишей в квартиру. Так получалось, что хотя бы раз в неделю Настя ночевала у них. Мишины домашние давно относились к ней, как к своей. Укладываясь н диване за Мишиной спиной, Настя поинтересовалась:

— Он тебе понравился?

— А почему он должен мне так сразу понравиться?

— Ну, не знаю. По-моему, неплохой мальчик.

— Посмотрим, — буркнул Миша и зевнул.

— Мне завтра сцендвижение сдавать… — будничным голосом вспомнила Настя. Она привыкла все обсуждать с Мишей. Это удобно — кто-то помнит о твоих проблемах, кроме тебя. Вспомнив о сцендвижении, она подскочила:

— Ой! У меня форма в общаге осталась! Я ведь не успею забрать! Вот ворона!

— Какой парой сцендвижение?

— Второй.

— Я завезу. Спи.

Настя улеглась. Миша сегодня не был расположен к разговорам. Он дал понять, что хочет спать, и Настя замолчала. Но сразу уснуть не смогла. И конечно же, ее мысли вернулись к Вадиму. Она легко представила его в постели с его скандальной Гулей. Как она хищными руками обнимает его худые плечи. Мороз пробежал по коже. За горло будто кто руками схватился. Она всхлипнула и подвинулась поближе к Мише. От его широкой спины исходил ровный жар. На кухне из крана капала вода. Было слышно сопение детей. В спальне ворчала бабушка. Оградив себя звуками и теплом живого спящего мира, Настя уснула.

* * *

— Ну где, где она может быть наконец?!

Элла Юрьевна вцепилась глазами в мужа, словно он нарочно скрывал от нее информацию.

— На квартире ее матери практически дежурит мой человек, — устало повторил Игорь Львович, наливая себе воды из графина. Легко рассуждать, сидя дома. А вот он — весь день на ногах. Эта девчонка как сквозь землю провалилась. — К художнику тоже ездили. Нет ее там.

— Если он, как ты говоришь, уехал, то что ей там делать?! Или, может, тебя не правильно информировали?

— Элла, я тебе уже говорил. Он уехал.

— А может быть, он вернулся с полдороги?

— Я тебе еще раз повторяю: его проводили до аэропорта и посадили в самолет, он полетел без оглядки, только пятки сверкали. Дорогая, ты становишься мнительной.

— У него любовь. Страсть… Он может выкинуть что угодно.

Игорь Львович с тревогой наблюдал за женой. У нее даже шея покрылась алыми пятнами. Не говоря уж о лице. Не хватало еще нервного срыва.

— Элла, я умоляю! Какая любовь? — возмутился Игорь Львович. — Это богема, Эллочка! Для него главное — его картины, успех. Воркотня вокруг этого. Доверься мне. Все будет как надо.

— Как надо! — Элла Юрьевна едва сдерживалась. — Ну где она? Где? Все шло как по маслу, и вдруг! Удивляюсь твоему спокойствию! Могла она уехать к бабушке, как ты думаешь?

— Мы проверили кассы. Билет на имя Александры Смирновой в эти дни не брали ни в одном направлении. Это отпадает.

Элла Юрьевна закурила и в волнении прошлась по комнате.

— Послушай, неужели у нее нет ни одной подруги? — подал голос Каштанов. Элла Юрьевна резко остановилась.

— Есть! У нее подруга — актриса. Учится в Академии искусств. Конечно же! Едем немедленно!

Но и посещение академии ясности не добавило. Настя, выдернутая из упражнения «Птичий двор», где она тщательно вживалась в образ гусыни, хлопала на нежданных гостей ресницами и ничего не могла понять. Сашка пропала? Поссорилась с Ильей? Господи! У подруги мелодрама, а она не в курсе. Нет, давно не общались. И если честно — у Насти сейчас тоже не лучшие времена. Личная драма. Естественно, если Саша объявится, она немедленно сообщит.

Пока были в академии, на улице зарядил по-осеннему холодный дождь. Когда Каштанов бежал сквозь дождь к машине, в мозгу как будто высветилась фотография. Он остановился.

— Сейчас заедем еще в одно место. Кажется, я знаю, где она.

В выставочном зале не было ни души. Дождь смыл народ, и без того не особо тяготеющий к искусству.

Каштанов благополучно миновал главный зал — совершенно пустой и сиротливый без картин. Еще не войдя в малый зал, он увидел Сашу. Ее фигура на банкетке, застывшая как изваяние, производила впечатление манекена. Или скульптуры. Она неподвижно сидела перед стеной, где висели остатки недавней выставки.

Каштанов помялся на пороге и почти на цыпочках вышел из выставочного зала.

— Она там, — вполголоса объявил жене.

Элла Юрьевна, курившая на крыльце, выбросила сигарету, вся собралась, как перед экзаменом, и шагнула в помещение. Оказавшись в пустынном зале, она выровняла дыхание и только тогда двинулась в сторону застывшей на банкетке фигуры.

Саша никак не отреагировала на шаги за спиной. Ее взгляд был устремлен на картину. Элла подошла сзади и обняла девушку за плечи. Саша осталась недвижным сфинксом. Элла Юрьевна устроилась рядом и стала смотреть туда, куда смотрела Саша. На оставшихся портретах была изображена одна и та же женщина. Картина, висевшая прямо перед сидящими, открывала взору натурщицу за пеленой дождя.

— Это моя мать, — сказала Саша.

— Я догадалась. Есть какое-то сходство.

— Правда?

Саша недоверчиво покосилась на Эллу Юрьевну.

— Да, есть. Я это сразу заметила.

— У них с Ильей был роман, — уже не спуская глаз с Эллы Юрьевны, объявила Саша. Она ждала реакции, она как бы проверяла на постороннем человеке этот мучивший ее факт. Эллу новость не слишком-то смутила.

— Ну что ж… — помолчав, сказала она. — Бывает. — Твоя мать была красивой женщиной. Молодо выглядела.

— Вы об этом так спокойно говорите? — поразилась Саша. — Она была старше его на четырнадцать лет!

— Ты ревнуешь?

Элла пристально наблюдала за Сашей.

— Как вы не понимаете! — Бледные Сашины щеки стали покрываться пятнами. — Они оба — предатели! Она предала меня, когда променяла любовь своего ребенка на любовь сопливого мальчишки. А он предал меня сейчас. Вы даже не представляете, что он сделал!

Саша снова стала бледнеть. Застыла, сцепив дрожащие руки.

— Дорогая, тебе нужно успокоиться.

— Успокоиться? Как я могу успокоиться? Он уехал со своими картинами и даже не позвонил мне! Даже «до свидания» не сказал!

Саша была близка к истерике. Тот факт, что от статичного состояния девочка мгновенно перешла к перевозбужденному, заставил Эллу собраться и начать действовать.

— Тебе необходимо привести в порядок свои мысли, дорогая. Давай поедем домой, обсудим все в спокойной обстановке… — Но, взглянув в Сашино лицо, быстро сменила решение. — Или — нет! Лучше давай посидим где-нибудь. Я знаю одно местечко. Тебе необходимо расслабиться.

И, не дожидаясь реакции Саши, достала мобильник и быстро, по-деловому что-то сказала. Через полчаса они сидели вдвоем в крошечном зале загородной гостиницы «Дупло совы». Саша даже и не подозревала, что бывают такие: окруженный соснами аккуратный двухэтажный домик, окна которого сплошь увиты плющом и внутри, в комнате, где разместились они с Эллой, — камин, дубовые столы и разноцветные фонарики. Трещали березовые поленья, от глиняных горшочков, где томилось жаркое, шел умопомрачительный аромат. Отовсюду веяло теплом и покоем.

— Помнится мне, — сказала Элла Юрьевна, глотнув темного вина из бокала, — как-то я спросила: любишь ли ты его? Ты помнишь, что ответила мне?

— Помню, — угрюмо отозвалась Саша, глядя мимо Эллы в огонь. — Но как мне понять — любовь это или что-то еще? Он мой первый парень, он…

— Давай разберемся вместе, — мягко предложила Элла.

— Я все время забываю, что вы — психолог, — невесело усмехнулась Саша.

— Ты можешь иронизировать сколько угодно, — улыбнулась Элла и подвинула Саше салат. — Ешь, тут вкусно готовят. Я сама уже забыла, что я психолог. Я ведь не практикую. Зато помню, что я твоя подруга. А вот ты, похоже, об этом забыла.

— Просто мне сейчас очень плохо.

Вся Сашина поза подтверждала сказанное. Казалось, она вот-вот опустит голову на льняную скатерть стола. Казалось, у нее нет сил вести разговоры.

— Да, дорогая, это естественно, ты поссорилась с парнем. Он не оправдал твоих надежд. Поступил некрасиво по отношению к тебе, это так… Но…

— Есть какие-то «но»? — горько усмехнулась Саша. — Вы можете его оправдать?

Со стороны могло показаться, что девушка ждет ответа не с вызовом, а с надеждой.

— Нет-нет, — поспешила с ответом Элла. — Боже упаси, я и пытаться не стану оправдывать его. Эти мужчины такие эгоисты. Художники не исключение. Но дело в тебе самой.

— Во мне? В чем я была не права?

— Ты права во всем, дорогая. Дело в том, что ты не любишь его.

Саша подняла голову и уставилась на собеседницу.

— Я.., не… Почему?

Элла закурила, не торопясь выпустила дым в сторону окна. Вся ее поза выдавала глубокую задумчивость. Она как будто знала что-то такое, что не могла знать Саша. И эта мудрость будто бы даже тяготила Эллу. Хотя если бы Саша не была в тот момент так зациклена на себе, она заметила бы, что нервный блеск в глазах ее собеседницы не вяжется с позой. Элла словно сдерживает что-то внутри себя, изо всех сил натянув поводья.

— У тебя глубокий внутренний конфликт с твоей матерью. Ты, Саша, совершенно справедливо много лет копила отрицательные эмоции по отношению к ней. Копила и подавляла. Копила и подавляла.

— Как коленкой упихивала в чемодан… — подсказала Саша.

— Ну, что-то вроде этого. Это очень опасно — так долго копить. Ты ведь ей так и не высказала свои обиды?

— Нет. Ведь она болела.

— Вот именно. Но ты познакомилась с Ильей. Парнем, которого любила твоя мама.

— Ее звали Лика.

— Которого любила Лика, — эхом повторила Элла Юрьевна. Она воодушевилась. Саша слушала ее, склонив голову, устремив взгляд в бокал с вином. Она наблюдала игру света в бокале и думала о чем-то своем. Но Элла уже поняла, что Саша прислушивается к ее словам, и продолжала:

— Понимаешь, Саша, такие вещи происходят на уровне подсознания. Ты взяла себе то, что принадлежит матери. Ты.., ну если говорить прямо — отомстила ей. Хотя, повторю, сделала это на уровне подсознания. Ты шла к тому, чтобы рано или поздно расстаться с ним. Ведь это не ты выбрала его, дорогая. Его выбрала твоя мать.

— Но я… Я понимаю ее, — не возражая и не соглашаясь, заявила Саша.

— Ну конечно, — подхватила Элла. — Это естественно. Как правило, у матери и у дочери одинаковый вкус. Это все гены.

— Значит, вы считаете, что я спала с Ильей, чтобы отомстить матери?

— Это не я так считаю, — улыбнулась Элла Юрьевна. — Это наука психология так считает. И поверь мне, детка, такие люди, как Фрейд, вовсе не были дураками.

— Да, я понимаю, — несколько смешалась Саша. — Возможно, так оно и есть. Но ведь я… Ведь мне было хорошо с ним… Я хотела… Я сама хотела! Я и сейчас… Мне плохо без него.

— Это пройдет. — Элла Юрьевна положила свою руку поверх Сашиной. — Нужно немножко переждать. И не чураться своих друзей. И потом — тебе ведь нужно готовиться в институт. Самое время заняться. Если хочешь, я тебе помогу.

— Зачем вы со мной так возитесь?

— Мне все равно делать нечего, — отмахнулась Элла. — Так хоть какой-то толк от меня будет…

Саша помолчала. А потом вдруг вынырнула из своих мыслей совершенно с другой стороны.

— А он… Как вы думаете, Элла Юрьевна, он со мной стал, ну, потому что я ее дочь?

— Я думаю, ты сама знаешь ответ на этот вопрос, — уклончиво ответила Элла.

— Это чудовищно, — заключила Саша и залпом выпила бокал вина.

— Это естественно, — возразила Элла. — Ты похожа на мать. Ее нет, а ты — вот она — живая, красивая, молодая. У вас общее горе, общая грусть. Все произошло естественно. Но и финал можно было предугадать, как это ни печально.

Сашины глаза потемнели от вина.

— Я ничего не понимаю, — проговорила она. — Мне нужно все это обдумать.

— Конечно, детка. Только тебе нельзя сейчас одной. Поживи пока у нас. Мы с Игорем Львовичем просим тебя об этом.

В кармане Эллы Юрьевны зазвонил телефон.

— Игорь Львович беспокоится и ждет нас дома, — сообщила Элла, выслушав сообщение. Саша позволила уговорить себя и, не особо возражая, последовала за Эллой Юрьевной.

Глава 17

Комендантша возвышалась перед Настей подобно скульптуре «Девушка с веслом» на фронтоне здания оперного театра.

— Дома ты не ночуешь, моя дорогая, а значит, в услугах нашего общежития не нуждаешься. Это раз.

— Я на дискотеке была! Разве нельзя? У подруги осталась.

От возмущения Настя лишь беспокойно икала, еще не веря в серьезность намерений комендантши.

— Ты, смотрю, дорогуша, порядки-то наши вовсе игнорируешь! Ты вроде как королева тут. Для всех одиннадцать часов — комендантский час, а тебе — сам черт не брат!

— Да что здесь? Тюрьма? — возмутилась Настя, едва сдерживая слезы. — И отдохнуть нельзя? А если я у подруги ночевала, так это что — запрещается?!

— У нас, голуба моя, на общежитие очередь! Вам, первокурсникам, идешь навстречу, а вы фортеля откидываете! У нас старшекурсники квартиры снимают за бешеные деньги, а ты койку занимаешь просто так! Ни себе, ни людям! Да что мне с тобой разговаривать? Приказ читала?

— Ну, Клавдия Семеновна, ну пожалуйста! — упавшим голосом повторяла Настя, с ужасом думая о перспективе скитания с чемоданами. — Этого больше не повторится…

В кабинет влетела воспитательница общежития Кравцова. От нее Настя не могла ожидать ничего хорошего. Она обреченно шмыгнула носом.

— А! Артистка наша! Которая в окна бросается! Поздно слезы лить!

Не дожидаясь дальнейших обвинений, Настя поспешно покинула кабинет. Она спустилась на вахту и позвонила Мише.

До боли прикусив губу, металась она по комнате — собирала вещи. Это надо такому случиться! Одно к одному! Все против нее! Только-только ее предал Вадим, теперь эта неприятность с общежитием! Словно заговор против нее! Словно все это нарочно! До кучи не хватало только, чтобы все узнали родители. И про академию, и про деньги… Что будет — даже подумать страшно. Отец будет в ярости. Они даже не представляют, что их дочь способна на такой обман. От этой мысли у Насти подкосились ноги. Она опустилась на кровать. Вот за что ей наказание! Она обманула родителей, и теперь небо шлет на нее одну неприятность за другой.

Настя по-настоящему испугалась. В личном плане беда. С общежитием — беда. Еще осталась академия и — все! «Тьфу, тьфу, тьфу!» Она суеверно поплевала вокруг и перекрестилась. Нужно срочно объясниться с родителями. Только как? По телефону? Страшно. Нужно посоветоваться с Мишей. Он что-нибудь придумает.

Как назло, Сашка пропала. Куда она могла запропаститься? Может, укатила со своим художником? Хоть бы ключи от квартиры оставила, как бы они сейчас Насте пригодились…

— Поживешь у нас, — выслушав Настю, заявил Миша.

— Но у вас и так дома цыганский табор!

Но Миша молча подхватил ее сумки, побросал в машину, и они поехали. Дома ее никто не стал расспрашивать. Усадили за стол, накормили. Дети попросили изобразить гусыню. Изобразила. Потом стала показывать все подряд из темы «Птичий двор». Все смеялись.

В прихожей запел телефон — оказалось, звонят Насте.

— Это, наверное, Сашка нашлась! — подскочила она и схватила трубку.

— Это Иван. Ты меня помнишь?

Настя с трудом вспоминала, что за Иван. Наконец откопала из завалов впечатлений последних дней заумника Ивана.

— Ну конечно, помню!

— Я пришел в общежитие, тебя нет. Твои соседи дали телефон. Пойдем погуляем?

Настя отыскала Мишу на кухне. Он курил в одиночестве.

— Я пойду немного погуляю. Ты не обидишься?

Миша как-то странно глянул на нее.

— С чего это мне обижаться? Ты здесь не в тюрьме. Можешь делать что хочешь.

— Угу.

Настя быстро собралась и убежала. Иван ждал ее у подъезда. Отправились гулять по улицам. Стоял октябрь.

Желтые сухие дни, прохладные вечера. Настя поймала себя на мысли, что впервые за последнее время обратила внимание на погоду и вообще на окружающий мир. Оказывается, осень стоит самая что ни на есть золотая, а она, поглощенная своими переживаниями, просто не заметила этого. Иван что-то рассказывал про свой факультет, а Настя с удивлением озиралась кругом.

— А знаешь, осень в большом городе совсем другая, не такая, как у нас дома, — заявила Настя.

— А у вас какая?

— У нас.., у нас осень пахнет огородом. Сухой землей, картошкой, подсолнухами…

— Подсолнухи разве пахнут? — недоверчиво усмехнулся Иван.

— Подсолнухи? — задумалась Настя. — Еще как! Немного пылью и сырыми семечками. Ну, я не знаю. Запах помню, а объяснить не могу. И еще осенью у нас стоит запах костров. На всех дачах жгут траву. Она так трещит…

— Ну да, сухая же, — поддакнул Иван, с удивлением наблюдая за Настей.

Она отвернулась. Она сама себе удивлялась и не ожидала от себя подобной сентиментальности. Вспомнились родители, огород с картошкой, арбузы на бахче. Она забыла посоветоваться с Мишей. Она должна срочно все рассказать ему и спросить, как же ей быть.

— Хочешь, костер запалим? — неожиданно предложил Иван. Настя оживилась:

— Здесь?

— Ну… Найдем где. За домом можно.

Иван притащил откуда-то сухих веток. Настя нашла коробку, разорвала ее на части. Развели костер. Иван стал рассказывать смешные истории из своего детства. Настя пыталась вспомнить что-нибудь подобное из своего. В костер приходилось то и дело что-нибудь подбрасывать. Вскоре они привели в порядок всю близлежащую территорию. Сколько сейчас времени, они не знали — часов ни у того, ни у другого не оказалось. Их никто не тревожил, они болтали довольно непринужденно, пока не услышали сзади хруст листьев. Кто-то неторопливо шел в их сторону.

«Наверное, уже поздно», — подумала Настя и взглянула на окна. В стоящей рядом пятиэтажке все еще светилось десятка два окон.

— Настя? — услышала она откуда-то из-под деревьев.

Обернулись вместе с Иваном. В их сторону шагал Миша. В руках он держал куртку.

— Вот. Ты ушла в одной ветровке. Холодно.

С Иваном поздоровался за руку.

— Садись с нами, — подвинулась Настя.

— Да, действительно, — подтвердил Иван.

— Нет. Мне некогда. Ты только потом проводи ее.

— Конечно.

Так и не уговорили остаться. Отдал куртку и ушел так же неторопливо, как и пришел. И Настя, и Иван смотрели ему в спину, пока он совсем не скрылся в темноте. После ухода Миши разговор не заладился. Затоптали костер и двинулись к Мишиному дому.

— Я еще приду? — спросил Иван.

Настя поспешно кивнула и нырнула в подъезд.

Миша разогревал на кухне ужин.

— Я ужасно голодная, — сообщила Настя и уселась на табуретку.

— Он тебе нравится? — не оборачиваясь, поинтересовался Миша.

— Иван? Забавный.

Настя честно задумалась: что еще она может сказать об Иване? Пожалуй, пока ничего. А вот в академии каждый день что-нибудь случается. Начала рассказывать о Регине, Чемоданчике, профессоре и вдруг спохватилась:

— Миша! Мне нужно с тобой посоветоваться. Миша вытер руки и уселся напротив нее. От его богатырской фигуры на Настю повеяло силой, спокойствием и даже мудростью. Хорошо иметь такого друга! Он все понимает, с ним так просто! И Настя начала рассказывать. Все по порядку. Как она поступать приехала, как к репетиторше ходила. Как Сашина мать заболела и деньги пришлось за больницу выложить. Как случайно, чудом поступила на актерский и как теперь приходится врать родителям. Как им теперь сказать? Будет скандал! Она окончательно запуталась.

— Напиши им письмо, — сказал Миша.

Настя уставилась на него. Господи, как просто! Почему мысль о письме не пришла ей в голову? Да просто она никогда не писала писем!

— Миша! Ты чудо!

Настя сорвалась с табуретки, подскочила к парню и поцеловала его, оставив на щеке перламутровый след. Миша вскочил, забормотал что-то себе под нос и оставил Настю на кухне одну. У нее будто камень с души свалился. Конечно же! Она напишет родителям письмо и все постарается объяснить. Только про их с Сашкой ночные вояжи она, пожалуй, не расскажет им никогда. Ни за что! Зачем волновать лишний раз?

* * *

Саша оделась и подошла к столу. Врачиха мыла руки, чему-то улыбаясь. Сашу улыбка должна была успокоить, а вывела из себя. Надо же! Ну не привыкла она к предупредительным улыбочкам! От них веет фальшью. А ей нужна правда. Если у нее что-нибудь серьезное, она предпочитает знать наверняка. Она хочет в лицо смотреть всем своим бедам. Противно знать, что тебя обманывают даже из милосердия! Она ведь не дура, понимает, что у матери был страшный диагноз. И что предрасположенность к болезням передается по наследству. И ей могло передаться. Иначе чем объяснить то внезапное ухудшение здоровья, которое заметили все! Даже горничная в доме Каштановых.

Врачиха, которую Элла Юрьевна называла Томой, вернулась за свой стол и предложила Саше сесть рядом.

— Все в порядке, — сообщила она, непонятно чему улыбаясь.

— В порядке?

Саша не поверила ушам.

— Да я никогда прежде так себя не чувствовала! Мне очень плохо! — Саша чуть не плакала. Она с трудом держала себя в рамках. — Тамара Александровна, скажите мне правду!

— Хорошо. Я скажу вам правду. — Врачиха похлопала пациентку по плечу. Кивнула медсестре, та вышла. — Вы беременны, Саша.

— Что?! — Саша почувствовала — что-то происходит с ее лицом. Ей казалось, что она краснеет, но Тамара опровергла ее предположения:

— Что же вы так побледнели, Сашенька? Анализы ваши в норме, сердце у вас крепкое. Ну-ка, выпейте водички.

Саша молча отодвинула от себя протянутый стакан.

— Этого не может быть, — убежденно отрицала она. — Вы ошибаетесь. Я слышала, что так бывает. Опухоль сначала принимают за ребенка.

Врачиха улыбалась Саше той улыбкой, которая должна сказать: знаю я эти сказки… Что бы ты понимала в этом, дорогуша… Саша не стала дожидаться, когда ей скажут это словами, — ее убежденность в ошибке врача била ключом.

— Понимаете, мой парень уехал давным-давно. И даже тогда… Вы же мне сами таблетки давали. Я предохранялась!

— Давным-давно и есть. У тебя срок большой. А таблетки… Ну что ж, ни одно средство не дает стопроцентной гарантии.

Саша замолчала ошарашенная. Она пыталась осмыслить новость, подобраться к ней хоть с какой-нибудь стороны. Да, цикл у нее неустойчивый. Иногда по несколько месяцев ничего не бывает. А потом снова все налаживается. Бабушка говорила, что Саша еще не сформировалась как женщина. И в этот раз Саша просто не придала значения. К тому же — таблетки. Она их пила все время, ни разу не пропустила! В то время, когда они с Ильей… Воспоминание о художника подкатило к горлу горячей волной слез.

— О чем мы плачем? — замурлыкала Тамара, закружилась возле Саши. — Все будет хорошо, деточка…

Сашу мутило от приторного голоса врачихи. Она поднялась. В эту минуту распахнулась дверь и в кабинет влетела Каштанова. Было видно, что она именно летела от самого входа в клинику, обметая пыль с фикусов полами своего французского плаща. Косынка на шее сбилась набок, пояс волочился следом за хозяйкой, держась на одной петле.

Саша рванула навстречу — интуитивно. Как ребенок, которому необходимо поплакать, а некому. И появление знакомого лица — спасение. Но сухой лихорадочный блеск в распахнутых глазах Эллы Юрьевны остановил ее. Что-то насторожило Сашу с ее обостренным донельзя восприятием. И она пролетела мимо Каштановой в холл для посетителей и дальше по коридору, набирая скорость и слыша за собой стук каблуков. Этот стук подхлестнул ее. Она торопилась и знала, что ее догоняют все — и Каштанова, и медсестра, и врачиха.

Саша набрала скорость, вылетела на улицу, пересекла площадь и побежала по тротуару, не оглядываясь. Шум города действовал на нее ободряюще. На углу она оглянулась. Ого! Как она ловко оторвалась от преследователей! Те стояли под светофором и, заметив что она оглянулась, отчаянно замахали ей. Саша поймала такси.

— Чернореченская, 9! — бросила она, падая на заднее сиденье.

Добравшись до квартиры матери, она поняла, что короткое ликование, которое она испытала во время побега, куда-то исчезло. Да, она добилась своего — осталась одна. А дальше что? Она зашла в комнату и села в кресло. На полированных поверхностях — слой пыли. Потертый диван сиротливо взирал на нее. Саша живо представила в его объятиях умирающую Лику. Да, все в этой квартире пропитано болезнью! Само понятие «болезнь» теперь ассоциируется для Саши с этой неуютной квартирой. Саша порылась в шкафу, нашла пуховую шаль. Завернулась в нее и попыталась собраться с мыслями. Допустим, она действительно беременна. Илья бросил ее. Бабушка от нее отказалась. Представить себе, что этот ребенок родится? Да это просто невозможно! Ей только 17! Да она жить хочет, в конце концов! Нет, нет и нет! Да не станет она рожать — и все дела. Почему она сразу не подумала об аборте? Эта мысль несколько взбодрила ее. Саша начала отогреваться в своей шали. Ледяные руки потихоньку обретали прежнюю температуру. Когда в дверь постучали, Саша твердо решила: не откроет! Ей нужно побыть одной. И она не пошевелилась. Но стук повторился.

— Саша, открой. Это я, Элла.

Саша не двигалась. Какое-то недоброе чувство заметила она в себе.

Что-то вроде удовлетворения.

Она должна была признаться себе, что в глубине души довольна тем, что Каштанова разыскала ее, что волнуется. Хотя — кто она ей, Саша? Зачем она ей? Раз Каштанова так искренне привязана к ней, то наверняка поможет. Сделает так, как попросит Саша. Больше надеяться не на кого. «Досчитаю до тридцати, — подумала Саша. — Если не уйдет — открою».

— Саша, детка, открой, нам нужно поговорить!

Восемь.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, поверь мне!

Десять.

— Мы вместе все обсудим, и ты увидишь — тебе станет легче.

Пятнадцать. Какое-то шевеление за дверью. Каштанова скребется как кошка. Кажется, и не думает уходить. Двадцать.

— Саша, я стану сидеть под дверью хоть весь день. Я не уйду. Я не оставлю тебя здесь одну.

Саша поднялась с кресла и на цыпочках двинулась по коридору. Не дойдя до двери, остановилась. Слышно, как Каштанова топчется под дверью. Шаги по площадке. Уходит? Тридцать.

Нет, не ушла. Шуршание плаща, щелканье замка сумочки. Саша еще немного послушала и повернула ключ. Каштанова бросилась к ней, схватила, прижала к себе. Саша осталась холодной, пустой. Она отметила, что не ощущает способности отвечать на столь пылкие выпады. Каштанова окинула взглядом Сашу, словно та могла измениться за то время, что они не виделись. Затем она оглядела квартиру.

— Какое мрачное место, — не сдержалась Элла. — Представляю, какие мысли тебя могут здесь посетить.

Саша молчала.

— Саша, поедем к нам. Поверь, я тебя не оставлю. Будет все, как ты захочешь, мы с Игорем поможем тебе!

— Мне нужно побыть одной.

— Мы не станем входить в твою комнату, пока ты сама нас об этом не попросишь.

Глаза Эллы Юрьевны горели. Вся она была наполнена властной решимостью в отличие от Саши. Она, по всему видно, знала, чего хочет. Саша — нет.

— Ты должна хорошо питаться. Да и вообще — не можешь ты оставаться здесь одна! Ты же ночью испугаешься!

Последний аргумент странным образом подействовал на Сашу. Элла заметила, что Саша прислушивается к ней. Действительно, страшновато тут ночью.

— Хорошо. Сегодня я переночую у вас, а завтра…

— Конечно. Завтра ты уже посмотришь на все по-другому.

В доме Каштановых ее, как и обещали, сразу оставили одну. Она выпила чаю с мятой и уснула. А вечером она велела горничной позвать к ней Эллу Юрьевну. Та явилась незамедлительно, неся перед собой поднос с фруктами. Радость, бьющая фонтаном из глаз Каштановой, раздражала Сашу. В отличие от своей старшей подруги она оставалась хмурой и даже притворную улыбку не могла из себя выдавить.

— Мне нужно сделать аборт, — без предисловий заявила Саша. — Вы мне поможете?

Каштанова установила поднос на тумбочке рядом с кроватью. Потупила глаза и присела на краешек Сашиной кровати.

— Ты совсем-совсем не хочешь этого ребенка?

Саша приподнялась повыше, уселась удобнее и уставилась на Эллу.

Интересно, она серьезно спрашивает или прикидывается?

— Как я могу его хотеть? — пытаясь сдержать раздражение, поинтересовалась Саша. — Как я буду растить его, на какие средства? У меня нет никакой профессии, нет мужа, нет родителей. Да мы оба погибнем от голода!

— Успокойся, — поморщилась Элла. — Я имею в виду не практический вопрос, а… Как бы тебе это поточнее объяснить? В душе ты совсем-совсем не хочешь стать матерью?

— Я себя в этой роли совершенно не представляю, — невесело усмехнулась Саша.

— А если попытаться представить?

Сашино раздражение совершенно незаметно для нее самой достигло предельной отметки.

— Элла Юрьевна! И нравится вам в чужую душу лезть? — взорвалась она. — Ну взялись помочь, так помогите, не терзайте!

Каштанова выждала, пока иссякнет Сашина вспышка.

— Я, конечно, тебе помогу, не сомневайся. Но только, видишь ли…

— Что еще?

Саша боялась не сдержаться и наговорить грубостей. В конце концов, она здесь всего лишь гостья и пользуется гостеприимством этого дома. Не дай Бог, как Илья, ответить черной неблагодарностью. А она близка к этому.

— Тебе уже поздно делать аборт. Срок большой.

Саша почувствовала, как кровь прилила к вискам и застучала там.

— Как поздно? Почему?

Каштанова поднялась и прошлась по комнате. Она явно что-то обдумывала. Саша жадно следила за ней.

— Но ведь у вас есть знакомые врачи, Элла Юрьевна! Ведь сейчас такая техника! Ведь сейчас все можно за деньги! Ну помогите мне!

Саша уронила голову себе на руки.

— Я не стану этого делать, — услышала Саша. — И знаешь почему?

Саша сидела, обхватив голову руками. Она слегка раскачивалась, словно находиться в покое ей было невыносимо. Элла Юрьевна ходила по комнате.

— Потому, что я сама когда-то, вот как ты, сделала аборт. Операция прошла неудачно, и теперь я не могу иметь детей.

— Ну и не надо! — всхлипнула Саша.

— Это ты сейчас так говоришь, — усмехнулась Элла. — А зачем тогда жить? Зачем все это? — Она обвела пространство вокруг себя рукой. — К чему весь мир? Ты сейчас меня не понимаешь, но я тебя прошу: поверь мне на слово, когда-нибудь ты поймешь, что я права. Этим рисковать нельзя.

— Значит, вы отказываетесь мне помочь, — устало заключила Саша.

— Нет, не отказываюсь, — возразила Элла Юрьевна и наконец перестала маячить перед Сашей. Она остановилась. — Мы с Игорем Львовичем могли бы усыновить твоего ребенка.

Глава 18

Настя с Иваном сидели во дворе Мишиного дома, пили пиво и грызли соленые сухарики. Иван пересказывал лекцию по фольклору. Настю ужасно забавляло то, что Иван оказался студентом филфака. К тому же выяснилось, что детская сказка «Курочка Ряба» несет в себе скрытый смысл, о котором Настя никогда не подозревала. В поле зрения Насти попадали Мишин дом и окно кухни. За окном кто-то маячил. Настя подумала — как жаль, что Миши сейчас нет с ними рядом и он не слышит новую версию «Курочки Рябы». Посмеялись бы. Конечно, она могла бы пересказать ему, но у нее так не получится. Миша вышел на балкон. Настя увидела огонек сигареты. Иван проследил за ее взглядом.

— Курит, — сказал он.

— Слушай, пойдем к нему! — вдруг вскочила Настя.

— Зачем? — Брови Ивана взлетели вверх.

— Я замерзла.

Пришли к Мише, когда в доме укладывали спать детей. На ночь Мишина квартира превращалась в цыганский табор. Теперь дети спали в комнате бабушки, Мишин матрас лежал на полу, а Насте отдали диван. Чтобы не мешать домочадцам, пробрались на кухню.

— Мы пива тебе принесли, — сообщила Настя.

Миша молча достал стаканы.

— Ты знаешь, Иван так интересно рассказывает! У них преподавательница по фольклору матерится! Прикинь!

— В самом деле? — без особых эмоций уточнил Миша.

— Зверски, — подтвердил Иван.

Последовал «римейк» «Курочки Рябы». Миша слушал молча, изредка хмыкая.

Потом Настя читала басню, которую выучила на занятиях по сценической речи. И изображала певицу Валерию. Потом Иван вспомнил, что уже очень поздно, и ушел. А Настя и Миша отправились спать.

Перед тем как уснуть, Настя по привычке подробно и в деталях рассказала Мише весь свой день. С утра она ходила на лекцию по истории театра. Им дали целый список литературы, которую теперь где-то нужно достать. Потом были другие предметы, это неинтересно.

А вот после обеда Регина водила их в театр и показала свою гримерную. Насте захотелось работать в этом театре и иметь свою гримерную…

— Как ты думаешь, это сбудется?

— Не сомневаюсь, — ответил Миша.

— А вот мои родители… Представляю, что сказал бы папа! Он говорит, что актриса — это не профессия. Это что-то низкопробное, даже неприличное.

— Он изменит свое мнение, — убежденно отозвался Миша.

Настя замолчала и стала думать о том дне, когда родители получат ее письмо, все узнают и дома разразится гроза. Дойдя до грозы, ее восприимчивая артистическая натура воспротивилась и заставила воображение поработать. Она нарисовала картину поспокойнее. Возможно, грозы и не случится. Поскольку родители должны скучать без единственной дочери и думать больше о ее счастье, чем о своих амбициях. Эта мысль несколько согрел ее. Настя почувствовала прикосновение покоя, сладкое приближение сна.

— Ты спишь? — выдернул ее из этого состояния совершенно не сонный голос Миши.

— Я.., нет, а что?

— Зачем ты его привела ко мне?

Настин сон разбился, как яичная скорлупа от удара мышиного хвоста.

— Как — зачем? Просто…

— Тебе нравится меня мучить?

— Мучить? Как — мучить? — Настя широко распахнула глаза и повернулась к Мише. Но сквозь темноту разглядела лишь слабый блеск его глаз.

— Ты меня подвергаешь просто нечеловеческим пыткам, Настя. Самый жестокий палач такого не придумает. Я больше не могу.

Тихий голос Миши звучал рывками, словно преодолевая препятствие.

— Я ничего не понимаю. — Настя села и завернулась в одеяло. — Ты мой самый близкий друг, я думала, что и ты…

— Я тебя люблю.

Настя поежилась. Она боялась пошевелиться. У нее возникло ощущение, что она бежала куда-то радостно и на всей скорости налетела на стену. Ударилась неслабо. И еще испытала искреннее недоумение: откуда эта стена здесь взялась? Ведь ее не было! Она не знала, что и сказать. Но Миша, вероятно, не ждал от нее слов. Он стал говорить сам, зная, что теперь она не пропустит ни одного слова.

— Я полюбил тебя сразу. В тот день, когда вы остановили нашу машину и ты начала щебетать какую-то чушь про Хлебную улицу. Дело в том, что я давно, я всегда знал, что встречу однажды такую, как ты, — хрупкую, беленькую, с легким характером. Когда ты уселась на переднее сиденье нашей машины, я понял, что это ты.

— Врешь! Тебе нравилась Саша!

Настя все еще не хотела верить, она искала, чем заслониться от этой ненужной ей правды. Неужели она теряет друга? Своего лучшего друга!

— Но ты понравилась Вадиму. Он как раз переживал свой разрыв с Гулей, был в депрессии, и, когда признался мне, что запал на тебя, я промолчал. Я подумал: пусть она сама выберет. И сделал все, как просил Вадим.

— Ты сказал Саше, что вы хотите с нами поговорить. Наедине, — вспомнила Настя.

— Когда вы отказали нам, я так обрадовался! Я решил, что раз ты не хочешь уединяться с Вадимом, то для меня не все потеряно. И еще — что мне не придется обманывать Сашу. Ведь я уже любил тебя.

У Насти в голове лихорадочно мелькали кадры их ночной эпопеи. Теперь она все видела под новым углом зрения. Многое понимала по-другому. Многое выглядело иначе и открывало для нее истинное значение.

— Когда вы все-таки вынудили нас объясняться и Саша отказала тебе…

— Я обрадовался! Мне хотелось расцеловать ее! Оставалось только ожидать, что ты окажешься такой же умницей и пошлешь Вадима куда подальше. Я был уверен, что так и будет! Я так ждал, когда вы вернетесь! Я бы все понял по глазам. Но когда вы вернулись…

— Ты сразу все прочел по моим глазам?

— Именно. Твои глаза лучились.., виноватым счастьем. Я был убит.

Настя ничего на это не сказала. Дальше можно было не рассказывать. Кадры мелькали. Они втроем! Миша за рулем, а они с Вадимом целуются на заднем сиденье! А он смотрит на них в зеркальце. Они втроем в гостях у мамы Вадима. Они — у Мишиной мамы… Как теперь понятна Мишина язвительность. Она — от боли. И что теперь? Представить Мишу в роли своего нового возлюбленного? Да нет, это невозможно! Миша — друг. Он ей нужен как друг. А больше никак. Если она станет встречаться с Мишей, уступит его натиску, пожалеет его, то она потеряет друга!

Настя зарыла пальцы в волосах. А она-то хороша!

Поселилась у него, стала почти членом семьи! Да она сама виновата — дала Мише повод на что-то надеяться. Оказывается, права была мама, когда говорила: даже от друзей нужно держаться на почтительном расстоянии. Что же ей теперь делать? Что делать?!

* * *

— Тома, ты должна провести полное обследование. Возможно, понадобится и психиатр. Ты видела, в каком она состоянии? Нет, пока все идет, как мы с тобой и предполагали. Ну конечно, ты опытнейший гинеколог. Кто бы сомневался! Что бы я без тебя делала…

Элла Юрьевна нажала кнопку телефона, едва услышала шаги в коридоре. Сашины шаги ни с чьими не спутать — все в доме Каштановых передвигаются бесшумно. Все, кроме Саши.

— Дорогая! Ты прекрасно выглядишь! — вскочила Элла навстречу девушке.

— Спасибо, Элла Юрьевна. Я практически не спала. Все думала над тем.., что вы мне вчера предложили.

Элла молча уселась на диван, ожидая, что будет делать Саша. Та прошлась по комнате, рассеянно скользя взглядом по предметам, вернулась и села в кресло напротив Эллы. Помолчали. Обе почувствовали, что молчание выглядит напряженным.

— Элла Юрьевна, то, что вы предлагаете… Это — серьезно?

— Вполне.

— А зачем вам это надо? Нет, ну я в том смысле, что сейчас можно взять ребенка в Доме малютки…

— Я тебя поняла, — кивнула Элла. Она была готова к этому разговору. — Но я не хочу чужого ребенка.

Саша механически открыла рот. Элла опередила ее.

— А ты нам как родная. Видишь ли, мы с Игорем успели привязаться к тебе, проникнуться твоими мечтами, проблемами. Мы искренне хотим помочь тебе.

— И заодно решить свою проблему.

— Да. Это так. А разве это плохо?

Саша поежилась. Она действительно не могла сказать, хорошо это или плохо. Что лучше для ребенка — то, что он будет расти без отца, в нужде, или лучше ему воспитываться у Каштановых? Если так рассматривать проблему, то да, Элла права. Так лучше.

— Пойми, Сашенька, Игорь Львович умеет благодарить. Если ты согласишься на наше предложение.., считай, что твое будущее обеспечено.

— То есть как это? Вы мне заплатите за…

— Игорь Львович поможет тебе с учебой, — перебила ее Элла. — Нам понятна твоя мечта о путешествиях. У тебя будет стажировка за рубежом. Можешь не сомневаться. Ты можешь выбрать любой вуз, с этим проблем не будет. Курсе на третьем поедешь за границу.

— Я не знаю, что сказать, — призналась Саша. Она не смогла бы объяснить Каштановой, что она чувствует сейчас. Конечно, то, что предлагали ей Каштановы, звучало необычно и странно. С другой стороны, все логично. Что, кроме искренней привязанности к ней и желания помочь, могло двигать этой парой? А чьей еще привязанностью могла сейчас похвастаться Саша? Единственный благородный поступок, который ради нее совершили, — это поступок Насти. Этого Саша никогда не забудет. Нужно, кстати, позвонить и узнать, как там у нее дела. Давно не встречались.

— Я пока не могу ничего сказать, — начала Саша.

— Ради Бога! Мы тебя не торопим! Время есть…

— Чтобы принять решение, мне нужно побыть одной. В эту минуту в комнату вошел Каштанов. Элла даже не отреагировала на появление мужа. Она вся сосредоточилась на девушке.

— Саша, я не войду в твою комнату, пока ты не позовешь. Думаю, что и Игорь Львович — тоже.

Каштанов застыл посреди комнаты.

— Вы меня не поняли, — тихо, но твердо добавила Саша. — Я хочу вернуться домой и пожить там какое-то время. Пока не решу, что мне делать.

— Ты имеешь в виду квартиру твоей мамы?

— Да.

— Но ты же не можешь там жить! Это абсурд! Да там с ума можно сойти от одной только обстановки.

Саша уже шла к выходу, а поэтому не видела, как лицо Эллы Юрьевны покрылось пятнами. Она едва владела собой.

— Я не пущу тебя туда!

Саша взялась за ручку двери, предчувствуя, что сейчас ее просто-напросто схватят за руку. Но этого не произошло. Элла Юрьевна на что-то натолкнулась в своем порыве. Этим «что-то» был Игорь Львович.

— Элла, остановись, — только и услышала Саша, выходя в коридор.

— Ты сумасшедший! — громко зашептала Элла мужу в лицо. — Где гарантия, что она не натворит там что-нибудь?

— Элла, успокойся.

— Я не понимаю слова «успокойся» в данной ситуации! — клокотала Элла Юрьевна. — Ты видел, что там за квартира? Мы не можем ее отпустить!

Каштанову пришлось применить силу, чтобы остановить жену.

— И все-таки сейчас ты дашь ей уйти, — настаивал он. Саше было не интересно, о чем говорят в эту минуту супруги Каштановы. Ей было интересно, что она решила поступить по-своему и поступила. И думала сейчас только об этом, а все остальное она, как Скарлетт О'Хара, оставила на потом.

Горничная Каштановых помогла собрать ей вещи, шофер пришел за чемоданом. Она простилась с Игорем Львовичем. Элла сказалась больной и прощаться не вышла. Каштанов проводил ее до машины и сказал:

— Саша, помните, мы вам друзья. Наше предложение остается в силе, и вы всегда можете на нас рассчитывать.

— Я помню, — сказала Саша и села в машину. Дома она не стала распаковывать вещи — торопилась. Она сразу отправилась в Академию искусств и разыскала там Настю.

Настя стояла в очереди в студенческой столовой. На ее подносе одиноко торчал стакан компота, поверх которого красовался бледный пирожок. Девушка рассеянно озирала содержимое тарелок, выставленных на обзор. Ни салат из капусты, ни бледный гороховый суп, ни картофельное пюре не вызывали у нее энтузиазма. Саша издали определила, что подруга страдает отсутствием аппетита. Причина могла быть одна: дела сердечные.

Саша дождалась, когда Настя развернулась со своим подносом, и тогда помахала ей. Настя просияла. Первый блеск глаз при встрече — самый лучший индикатор. Его ни с чем не сравнишь. Разговаривая по телефону, можно сделать какой угодно радушный голос, даже если ты и не рад. В письме можно тоже написать что угодно. Но, увидев человека неожиданно, истинных чувств не спрячешь. Настя обрадовалась Саше искренне и бурно. Швырнув поднос на первый подвернувшийся столик, она повисла у Саши на шее, закружила ее, затормошила и добилась того, что на них уставилась вся столовая. Сашу замутило от запахов общественной кухни.

— Давай уйдем, а? — предложила она. — Здесь так пахнет…

— Давай! — Настя захватила пирожок, а через минуту они уже сидели в пустой аудитории. И Настя в красках живописала свой разрыв с Вадимом. Теперь она была в состоянии рассказывать все это. И по мере того как она развивала повествование, Саша все явственнее понимала, что не сможет вот так же рассказывать, как Илья ушел от Каштановых, бросив ее там одну, как оказалось, беременную. И что теперь ей предлагают Каштановы. Ей стало тоскливо.

— А вчера Миша признался мне в любви, — наполнив глаза печалью, добавила Настя.

— Миша? И что ты собираешься делать? — поинтересовалась Саша. — Он тебе нравится?

— Мы стали друзьями. Понимаешь, Миша мне как.., как подружка. Нет, в самом деле, не смейся. Ты от меня отдалилась, Вадим бросил, а Миша стал для меня всем. Сопровождающим, телохранителем, подружкой… Я и не думала на него смотреть с такой стороны. Теперь мне придется уйти от них. Не могу же я ТЕПЕРЬ спать с ним в одной комнате, прикинь!

— Слушай, переезжай ко мне! — обрадовалась Саша. — Я теперь живу в маминой квартире, одна… Там немного неуютно, но вдвоем мы что-нибудь сообразим.

— Ты серьезно?

— Спрашиваешь! Давай за вещами и поехали!

— Да вон мои вещи стоят — не заметила?

Саша оглянулась. На маленькой учебной сцене из правых кулис торчал карман Настиной дорожной сумки.

— Хотела уже проситься на ночлег к кому-нибудь из однокурсников.

— Поехали!

Настя вытащила сумки на середину сцены.

— Придется поймать такси.

Девчонки переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись.

Дверь в аудиторию приоткрылась, и в нее заглянула квадратная голова Чемоданчика.

— Вот кто мне нужен! — воскликнула Настя. — Заходи! Поможешь сумки вниз отнести.

Чемоданчик повел себя странно. Он оглянулся, попятился назад и сказал кому-то, кто находился в коридоре: «Она здесь».

— Он всегда такой? — поинтересовалась Саша.

Она уже воспряла духом. Они прекрасно заживут с Настей! По крайней мере — не одна! У нее все будет хорошо!

Настя теперь не сводила глаз с двери. Словно Чемоданчик объявил о чьем-то приходе. Дверь действительно распахнулась, и в аудиторию вошли… Настины родители.

Первой предстала мама. На ней был надет все тот же синий плащ, который давно пора заменить на новый, поскольку карманы откровенно лоснятся, а воротник перелицован и отличается по цвету. Там, дома, Настя и внимания не обращала на этот плащ. Здесь же он больно резанул по глазам. Сзади стоял отец. Свою куртку он держал в руках, его тщательно отутюженный темно-коричневый костюм должен был придать ему значительности, но не придавал. Отец нервничал, с опасливым недоверием косясь на стены и потолок странной аудитории. Он явно чувствовал себя здесь крайне неуютно.

«Хорошо хоть не во время занятий…» — пронеслось в голове у Насти. Она явственно представила, как отец заглядывает в аудиторию, посреди которой изображают обезьяну на оценку. Или крокодила.

— Ну, здравствуй, дочка! — едва сдерживая накопившееся, сказал отец. Альбина Станиславовна молча стояла, поджав губы. Лицо ее имело то скорбное выражение, которое она обычно обращала к своим ученикам, когда те не оправдывали надежд. А поскольку это случалось сплошь и рядом, выражение прижилось на лице и стало своим. Настю оно совсем не удивило, а только заставило подумать, что уже давно она не видела такого выражения. Родителей на расстоянии она представляла несколько иначе. Как легкая пыльца с крыльев бабочки, осыпался налет сентиментальности с души.

— Ты куда-то собралась? — сухо спросила Альбина Станиславовна, указывая глазами на Настины сумки посреди сцены.

— Здравствуй, мамочка! — словно не слыша вопроса, пропела Настя. — Здравствуй, папочка! Как же я рада вас видеть!

Она слышала нарастающий гул на лестнице. Это кончилась лекция по художественной культуре и театралы поднимаются сюда. Слава Богу, объяснение с родителями хоть ненадолго, но откладывается. Двери распахнулись, родители прижались к стене. В класс хлынула крикливая экстравагантная толпа. Шествующая впереди всех пышнотелая Инесса во весь свой зычный низкий голос исполняла романс «Гори, гори…». Сразу несколько человек вслух повторяли басню. Чемоданчик репетировал осла. Насте удалось вывести потрясенных родителей в коридор.

— Это, надо понимать, твои однокурсники? — с ядом в голосе поинтересовалась Альбина Станиславовна.

Отец молчал. Похоже, он едва сдерживался.

— Ну, дочь, ну спасибо! — всплеснула руками Альбина Станиславовна. — Ты, кажется, куда-то собиралась? Я видела твои сумки. Думаю, я не ошибусь, если посмею предположить, что ты наконец сама поняла, в какой вертеп попала, и теперь собралась домой?

— Да? — с надеждой переспросил отец.

— Нет. — Настя вдруг вся как-то собралась в струнку, лицо ее побледнело. Что-то неуловимое появилось в ее облике. Саша наблюдала за ней, сбитая с толку. — Меня выгнали из общежития, и я собиралась переезжать к подруге. Мама, папа, познакомьтесь. Это моя лучшая подруга Саша.

Настины родители, похоже, только сейчас заметили Сашино присутствие. Они недоверчиво и придирчиво всматрившшсь в нее. Саша несмело поздоровалась.

— Вы, девушка, тоже здесь учитесь? — сухо поинтересовалась Настина мама.

— Нет, я…

— В самом деле? — В голосе Настиной мамы проскользнула капелька тепла.

— Постой-ка, — первым опомнился Валерий Иванович. — Если я правильно понял… Поправьте меня, если я ошибаюсь… Мою дочь выгнали из общежития?

— Позорно выставили! — уточнила Альбина Станиславовна.

— Да, папа, ты не ослышался. — Настя упрямо сдвинула брови.

Саша внутренне ахнула. И это Настя! Когда нужно только немножечко смягчить удар! Не она ли всегда так ловко всех обводила вокруг пальца? Что это на нее нашло? Саша не узнавала подругу.

— Теперь я буду жить у Саши.

— Нет уж! Теперь ты будешь делать то, что скажем мы! — рявкнул отец. Валерий Иванович обретал утерянную было уверенность и твердость. Он подхватил сумку дочери.

— Я никуда не пойду! — Настя все больше бледнела. Саша испугалась.

— Альбина Станиславовна! Валерий Иванович! Давайте поедем ко мне, вы там спокойно поговорите. Здесь не лучшее место. Настя, давайте…

— Я уже взрослая, и не надо на меня кричать! — выпалила Настя в лицо отцу.

— Ты — взрослая? — в унисон прокричали родители. — Ты погрязла во вранье! Мы тебе как взрослому человеку доверяли! Отпустили тебя одну в большой город!

— Как ты могла так с нами поступить, Настя? — От волнения Альбина Станиславовна едва справлялась с собой. На них оглядывались.

Настя молчала, сжав губы в тонкую полоску, и упрямо смотрела мимо родителей, в сторону лестницы. Она думала о чем-то, и Саша многое отдала бы в ту минуту, чтобы понять, о чем именно думает ее подруга.

— Тебе еще предстоит объяснить нам, куда ты дела деньги, — напомнила мать, роясь в сумочке в поисках платка. И тут Саша увидела, что подруга падает прямо на нее. Если бы на Настином пути не попалась Саша, она упала бы прямо на кафельный пол коридора.

Глава 19

Саша сидела в самом углу затертого больничного диванчика и исподлобья наблюдала за Настиными родителями. Настин обморок напряг их обоих. Они держали педсовет у окна, поодаль от Саши. До нее доносились только обрывки фраз: «…твое воспитание», «распущенность…», «влияние среды…», «забрать домой, и никаких гвоздей».

Саша представила участь подруги. Ее так и подмывало вмешаться, как-то исправить то, что неукоснительно надвигалось на ничего не подозревающую Настю. Наконец Саша набралась духу и встала. Но тут же увидела врача, который прямиком направлялся в сторону Настиных родителей.

Стараясь не привлекать внимания, Саша подошла поближе. «Переутомление, последствия перенесенного стресса», — донеслось до нее. Это врач растолковывал им Настино состояние. Альбина Станиславовна начала что-то вещать в ответ, Саша услышала из всего сказанного только «забрать домой».

Услышала и испугалась, как если бы речь шла о ней. Ведь кому, как не ей, Саше, знать, что для Насти значат и учеба в академии, и сам город. Неужели судьба так жестоко распорядится насчет подруги?

Врач выслушал Настину маму и покачал головой. Врач был молодой и энергичный. Синяя униформа очень шла ему, а вот стоять без движения оказалось тяжело. Он, как конь, то и дело подергивал плечами и поводил головой. Саша мысленно взмолилась, чтобы этот норовистый врач почувствовал, что грозит его пациентке, если он хотя бы поддакнет ее родителям. Она подвинулась ближе.

Врач пожал плечами.

— Думаю, в этом нет необходимости, — твердо сказал он. — Девушка молодая, здоровая. Первый курс — всегда перегрузки. Нужно просто следить, чтобы она не переутомлялась, чтобы питалась как следует, бывала на воздухе.

— Какой тут воздух! — проворчал Валерий Иванович. На это замечание врач не прореагировал, а стал что-то толковать о витаминах и о том, что Настю сейчас лучше не волновать.

Настин отец шумно вздохнул, отвернулся от врача и сразу заметил Сашины передвижения. Та отошла к дивану. Троица взрослых еще немного посовещалась, и наконец врач, почувствовав возможность улететь, улетел.

А Настины родители продолжили педсовет. Они спорили, а Саша с беспокойством наблюдала за ними, осознавая необходимость вмешаться. Исходя из ее наблюдений выходило, что мнения разделились. Валерий Иванович настаивал «забрать Анастасию из вертепа», а Альбина Станиславовна склонялась к тому, что образование хоть какое-никакое все же нужно получить, если сама поступила.

Саша снова поднялась и начала продвигаться в сторону взрослых. Тем более теперь ее никто не замечал. Обложив по полной программе профессию актеров, Валерий Иванович вернулся к теме нравственности и поставил вопрос ребром.

— А ты все же узнай у своей блудной дочери, куда она деньги дела! — кипятился он. — По каким ресторанам она их просадила?! Давай, поощряй ее, делай из нее.., актрису!

Лицо Валерия Ивановича принимало багровый оттенок.

— Конечно, это мы выясним в первую очередь, — не сдавалась Альбина Станиславовна. — Но все же есть вариант поселить Настю у Антонины Терентьевны. Старушка сама предлагала свои услуги, почему не воспользоваться?

— Да? — саркастически усмехнулся Валерий Иванович. — Чтобы потом краснеть перед бывшей учительницей за воспитание дочери?

— Валерий Иваныч, Альбина Станиславовна, — неожиданно громко произнесла Саша. — Разрешите мне сказать!

Повинуясь инстинкту, она, как в школе, подняла руку. Спорящие в недоумении оглянулись на нее.

— Вы извините, что я вмешиваюсь. Но я знаю, куда Настя дела ваши деньги.

— Мы вас слушаем, девушка, — директорским тоном разрешил Валерий Иванович.

— Она заплатила их за лечение моей матери, — выпалила Саша и перевела дух. Оба родителя Насти с интересом уставились на нее. То ли под их взглядами, то ли от волнения Саша почувствовала свой живот.

Он напрягся, стал как хорошо накачанный футбольный мяч. И там, внутри, что-то толкнуло ее в бок. Она застыла в изумлении.

— Так, так… — ворвалась в ее мысли Альбина Станиславовна. — Разрешите-ка нам поподробнее узнать обо всем…

И многозначительно взглянула на своего мужа.

Саша, ошарашенная новым физическим ощущением, стала сбивчиво пересказывать события недавнего прошлого.

— И что же, раньше вы никогда не видели вашу матушку? — уточнил Валерий Иванович, барабаня пальцами по крашеной поверхности подоконника.

— Нет, я жила с бабушкой.

— Ясно. — Родители Насти вновь переглянулись. Их молчаливый обмен взглядами оставался совершенно непонятен для Саши, и она забеспокоилась.

— Значит, теперь вы живете в квартире вашей матушки одна? — спросила Альбина Станиславовна. Ее тон чем-то не понравился Саше, но она снова кивнула:

— Да, я живу одна и очень хотела, чтобы Настя пожила у меня. — Она посмотрела поочередно в глаза обоих родителей, но они молчали, и тогда она продолжала:

— Я с нее денег не возьму, вы не думайте! У меня ей никто не будет мешать заниматься…

Родители молчали, и это молчание почему-то не вдохновляло Сашу. Скорее наоборот.

— И до академии добираться удобно — без пересадки… — уже без следов воодушевления закончила она.

— Так, так… — проговорил Валерий Иванович, разглядывая Сашу как какое-то чудо заморское. Интуитивно Саша догадалась, что его внешне благодушный тон не предвещает для нее ничего хорошего.

— Давайте присядем, — предложила Альбина Станиславовна, и все трое вернулись к дивану. — Скажите, Саша, а где вы с Настенькой познакомились? Ведь, насколько я поняла, вы нигде не учитесь?

— На вокзале, — призналась Саша. — Настя меня спасла от лохотронщиков! Ей снова показалось возможным растопить лед двух педагогических сердец, и она с жаром принялась описывать их первое с Настей приключение. Взрослые слушали ее повесть с каменными лицами.

— Значит, потом вы вместе поселились в общежитии, — едва она закончила, продолжил Валерий Иванович вкрадчиво-мягким тоном. Саша с тоской осознала, что все ее попытки помочь Насте разбиваются о стену непонимания. Так вот почему Настя все время обманывала родителей! А она тут распинается! Еще немного, и она выложит им эпопею их ночного вояжа. Будет хороший повод посадить Настю под домашний арест лет на десять!

Существо внутри предупредительно толкнуло Сашу еще раз. Напряженный живот потребовал сменить позу, и Саша осторожно подвинулась, прикрывая ладонью то место, где был толчок. Ей казалось, что окружающие могли заметить это странное шевеление. Ей не приходило в голову, что окружающим нет дела до ее фигуры. А вот своим непроизвольным движением она как раз и выдала себя. Альбина Станиславовна уставилась на ее живот как завороженная. Валерий Иванович с беспокойством отследил взгляд жены.

— Вы.., вы беременны?! — высоко подняв брови, обличила ее Настина мама. В ее устах это прозвучало как обвинение в преступлении. Под сверлящими взглядами двух педагогов Саша опустила голову и начала мучительно краснеть.

— Вы замужем? — наконец прервал молчание Валерий Иванович, наверняка зная ответ.

Саша, как на допросе, обреченно качнула головой.

— Понятно… — глубоко вздохнул директор школы.

— Как же вы.., собираетесь растить ребенка? — эмоционально воскликнула Настина мама. — Нигде не работаете! Без поддержки!

Саша прикусила губу. Она хотела сказать что-нибудь в свое оправдание, нагрубить, но под перекрестными взглядами двух педагогов чувствовала себя маленькой провинившейся школьницей и не смела даже шевелиться.

— Ну теперь мне все ясно, — торжественно провозгласила Альбина Станиславовна.

— Да уж. У меня тоже нет вопросов, — хлопнул себя по коленям Валерий Иванович. — А я ломаю голову, под чьим же влиянием могла так измениться моя дочь!

— Все яснее ясного. — Альбина Станиславовна поднялась, и вслед за ней поднялся Валерий Иванович.

— Пожалуйста! Не забирайте Настю из академии! — умоляюще заговорила Саша, не в силах проследить железную логику взрослых и понять, каким образом они с Настей могли плохо влиять друг на друга. — Настя такая отзывчивая и очень хорошая! Не наказывайте ее, прошу вас! Это я во всем виновата!

Альбина Станиславовна оглянулась на Сашу с непонятным выражением лица. В нем вроде бы присутствовала доля сочувствия или снисхождения, но в нем не было тепла. Это Саша сразу увидела.

— Спасибо вам, девушка, за откровенность. Мне вас жаль как матери, и мой вам совет: езжайте к бабушке. В этом городе вам делать нечего. И чем быстрее вы это сделаете, тем лучше для вас.

— И для Насти, — добавил Валерий Иванович. Саша открыла было рот, но Валерий Иванович не дал ей сказать.

— А что делать с Анастасией, мы решим семейно. Она провинилась, и уж будьте спокойны, безнаказанной не останется.

Саша хотела вступиться, сказать многое, но поняла, что не подберет подходящих слов. Это так трудно, практически невозможно. Она вдруг увидела все их злоключения глазами Настиных родителей. Да, они правы! Это все из-за нее, Саши. Это она такая невезучая. Если бы ей не понадобились эти чертовы деньги, Настя бы сейчас училась на филфаке, как и предполагалось. И не было бы ни скандала, ни этого обморока, ничего!

Саша поднялась и, тихо бросив «до свидания», пошла прочь по коридору как побитая собака. Ее душило чувство обиды, незащищенности, одиночества. Весь мир повернулся к ней спиной. Илья! Илья! — стучало в голове. Это имя не покидало ее с того самого дня, когда он замазал портрет Артема Каштанова черной краской, а заодно замазал и все то, что было между ними.

Она одна! Ее никто не понимает и не хочет понять! И это неотвратимое, что растет в ней и уже начинает шевелиться, пугая ее… Куда идти? Нет надежды, что Насте разрешат пожить с ней хотя бы немного. Разговор с родителями подруги словно вымазал Сашу чем-то грязным и липким. Она почувствовала на себе печать. Клеймо, поставленное взрослыми людьми. Выхода нет. Она запуталась в лабиринте своей жизни, и ей уже не хватает воздуха! Саша добрела до скамейки в больничном сквере и опустилась на нее.

Мимо проходили люди с озабоченными лицами, проезжали машины. Дорогая иномарка обогнала «скорую» и остановилась в больничном дворе. Саша проводила глазами машину совершенно механически. Когда хлопнула дверца, в голове ассоциативно выплыла другая, похожая машина.

У нее есть выход! Есть еще люди, которые не отвернулись от нее и готовы помочь! Она поднялась и торопливо покинула больничный сквер. Едва она дошла до остановки, подъехал нужный трамвай. Саша вспрыгнула на подножку и сразу почувствовала внутреннее облегчение. Трамвай медленно увозил ее от болезненно неприятных впечатлений.

* * *

Илья стоял перед пестрой витриной галантерейной лавочки и растерянно улыбался. Хозяин что-то выразительно показывал жестами, приглашая художника войти. Илья не понимал ни слова по-испански. Между тем он не видел ничего такого, что могло пригодиться лично ему. Трубка? Он не курит. Кинжал? Красиво, конечно, но в мастерской он будет выглядеть нелепо. Кинжал ему тоже не нужен. Хозяин высыпал перед художником горсть подвесок, изготовленных из кости. Илья стал рассеянно перебирать украшения, и внезапная мысль пронзила его своей простотой: он выбирает подарок Саше! Конечно же! Рука тянется к этим девчачьим побрякушкам, которые бы раньше он просто не заметил. Признавшись себе в этой маленькой слабости, Илья почувствовал облегчение. Ничего особенного не будет в том, что он привезет ей сувенир. Теперь он рассматривал вещи более осмысленно. Он представлял подвески на ее тонкой прямой шее. Он искал то, что помогло бы понять ее. Он перебирал крошечные кувшинчики, звезды, кресты, силуэты козы, лошади, верблюда, скорпиона и паука. Не то, не то… Однако интуиция упрямо подсказывала, что ему не уйти отсюда с пустыми руками. Вот! В его пальцы попала кошка. Искусно выточенный из кости силуэт кошки — прямая спина, величественный поворот головы. То, что надо! Он спрятал подвеску в карман. Теперь, разрешив себе купить для Саши подарок, он увидел множество вещей, которые могли бы претендовать на эту роль, — пояс для брюк, пряжка, сабо, красивая брошь, колечко. Он увлекся, но, отобрав несколько вещей, заставил себя остановиться и вышел из лавочки на залитую солнцем улицу. Возвышающийся в конце улицы нарядный собор навел на странные мысли: Илья понял, что хочет домой. Все, что так успешно удавалось подавлять до сих пор, теперь вдруг разом проснулось. Все произошедшее — глупая ссора с Сашей, то, что он уехал, не простившись, ее упрямство — казалось отсюда, издалека, незначительным, легко поправимым. А вот их встреча, их странное знакомство, необычные отношения, те дни и ночи, что они провели вместе, — чем-то важным, удивительно нужным. Необходимым ему сейчас.

Ему хотелось поделиться своим успехом, новыми впечатлениями, и он ясно осознавал, что поделиться хочется именно с Сашей.

Она оказалась тем единственным существом, что заставило его скучать в разлуке.

Придя в гостиницу, он стал складывать сувениры в чемодан и понял, что его планы меняются незаметно для него. Только вчера еще он был уверен, что все забыто, что он удачно закрасил холст своего прошлого и после стажировки в Испании его жизнь потечет по новому руслу. И вдруг эта лавочка… Словно свежий ветер сдул пыль со стекла, сквозь которое Илья до сих пор смотрел на жизнь. И он увидел самую сущность вещей.

Илья застегнул чемодан и вытянулся на кровати. Он попытался представить, что сейчас поделывает Саша. Ничего хорошего из этого не выходило. Попытался поймать и восстановить то состояние, которое возникло в сувенирной лавке. Это было внезапно и гармонично днем. Теперь ничего не выходило. Как же вышло так легко и естественно подумать о Саше? Присутствовала в этом уверенность, что с ней его связывает не только эпизод в прошлом, но и что-то в будущем. И он, не задумываясь, набрал ей сувениров. Теперь же здесь, в гостинице, это уже казалось блажью, минутной слабостью. Он стал злиться на себя за внезапную сентиментальность.

Едва он отодвинул в сторону чемодан и улегся на кровать, в дверь два раза стукнули и, не дожидаясь отзыва, толкнули ее. В проеме показалась голова художницы из Риги, Ирмы. Голова Ирмы сама по себе являлась произведением искусства. Дизайнерским шедевром. Ирма это знала и всегда, прежде чем заговорить, позволяла собеседнику оценить прическу. Сегодня же, решив не церемониться, тряхнула красной гривой и заговорила напористо, скоро, не заботясь о своем прибалтийском акценте.

— Почему ты лежишь? Все собрались внизу. Решили уже, что ты потерялся, заблудился или попросил политического убежища.

Илья вспомнил, что сегодня договорились идти на танцы в бар, всей толпой. Прощаться с Испанией.

— Ирма, вы идите без меня. Что-то мне не хочется.

— Что?! И слышать не хочу! Поднимайся!

Илья нехотя повиновался — не отстанет ведь! Ирма критически оглядела его с головы до ног: черный свитер грубой вязки, черные джинсы.

— В самый раз.

Она схватила его за руку и потянула за собой.

Едва завидев опоздавшего, толпа отчалила, вылилась на улицу. Художники гомонили, отъезд ужасно возбуждал, предвкушение приятного вечера пьянило. Шумной толпой делегация ввалила в подвальчик, где уже стоял дым коромыслом. Певица бросала в зал зазывный, огневой мотив, подтанцовывая и тряся всем, чем полагается. Хозяин, щелкая пальцами, приветствовал богему. Бочка с местным портвейном была тут же открыта, из крана весело побежал темно-бордовый ручеек.

— Илья не пьет! — ответила за Илью Ирма, а сама озорно стрельнула глазами в его сторону. Художнику вдруг дико захотелось почувствовать то же, что и всем, — возбуждающее веселье, легкость. Ему хотелось ХОТЕТЬ ОБЩАТЬСЯ, и он принял протянутую ему кружку под всеобщее одобрительное «О-о-о…»

Легкость долго не наступала, но все же он поддержал разговор «могучей кучки», затеянный самым заводным художником из Ярославля Кириллом.

— Нет, ты только представь, Илья, мы будем жить на этом острове коммуной! Никакой цивилизации, связи с внешним миром! Ни-че-го!

— Это кайф, — кивнул Илья, мельком взглянув в горящие глаза Кирилла. Так ли давно он сам испытывал щенячий восторг от предложения войти в содружество художников по восстановлению монастыря на острове под Вологдой. О такой возможности мечтает любой художник. Реставрация фресок! Близость дикой природы, озера, неимоверная красота!

Сегодня же словно какой-то волшебник спутал все карты в душе Ильи Шубникова, он не мог настроиться и наслаждаться приятными мгновениями. И волнующей перспективой.

Он глотнул вина и подцепил на вилку кусок козьего мяса.

— А охота там какая! — взахлеб продолжал Кирилл. — Говорят, в тамошних лесах, кроме лосей и росомах, полно еще кабанов и медведей! Ты охотиться любишь?

— Не пробовал, — признался Илья и почувствовал на своих плечах тонкие пальцы Ирмы. Оглянулся и улыбнулся ей. Девушек в коммуну не приглашали, а она очень хотела. Исключение сделали только для Юрия из Питера — он был женат, причем его жена по образованию реставратор.

— Как я вам завидую! — призналась Ирма и наклонилась к самой голове Ильи. — И все-таки я приеду к вам на остров. Что? Прогоните?

Кирилл погрозил ей пальцем.

— Я люблю рыбалку, — сказал Илья, чтобы не выглядеть совсем уж изнеженным в глазах товарища. Им ведь предстояло прожить на этом острове длительное время.

— Ну! — Кирилл чуть не подавился. — Это классно! Там есть озерный лосось и полно карася!

Ирма громко рассмеялась и обняла Илью за шею.

— Как я умею готовить карася в сметане, мальчики… Возьмите меня с собой!

Илье стало весело. Он засмеялся, вторя смеху Ирмы. Он подхватил ее и унес в середину зала, в гущу танцующих. Они стали двигаться, легко попадая в зажигательные испанские ритмы. Ирма щелкала пальцами, Илья встряхивал волосами. Он с удовлетворением отметил, что легкость и веселье наконец-то достигнуты.

Вся тоска, ностальгия и чувство вины надуманны и сентиментальны. У него все — о'кей! Он перспективный художник. Все его работы проданы. Его, одного из немногих, пригласили в коммуну на остров. О таком приключении он мог только мечтать в своих мальчишеских снах. Кстати, о снах. Ему ни разу за последние два месяца не приснилась Лика. Вокруг полно красивых женщин. Взять хотя бы Ирму. Какой дурак откажется от такой экстравагантной девчонки?

Словно читая его мысли, художница поворачивалась перед ним как юла. Ее красная прическа почти сливалась с рыжим свитером, а острые клинья алой юбки колыхались, создавая эффект огня. У Ильи закружилась голова. Ирма сразу заметила что-то неладное и сказала:

— Пойдем в гостиницу. Тебе нужно лечь.

— Только с тобой! — попытался шутить Илья. Ирма ничего не ответила, обняла его за талию и вывела на воздух.

Илья проснулся от неприятных ощущений. Левое плечо затекло, боль отдавала в лопатку.

Он хотел пошевелить левой рукой, но понял, что на ней что-то лежит. Повернул голову и уткнулся взглядом в красную макушку. Ирма. Он все вспомнил. Сколько же он выпил, чтобы довести себя до подобного состояния? Вчерашней легкости и беззаботности как не бывало. Хотелось помассировать затекшее плечо, хотелось остаться одному. Хотелось, чтобы не было Ирмы, не было Испании, предстоящего перелета, ничего. В голове звенела мутная пустота.

Тело рядом пошевелилось. Илья воспользовался моментом и освободил руку.

— Ты любишь мужчин? — Прибалтийский акцент Ирмы неприятно резанул слух.

— С чего ты взяла? — опешил Илья.

— Ты называл меня мужским именем.

— Что?

Ирма выскользнула из-под простыни и, совершенно не стесняясь, пошла по комнате к окну голышом.

— Ты говорил: Саша. Да, Саша.

— Это женское имя, — вздохнул Илья и повторил вслед за Ирмой:

— Саша. Александра.

— Так зовут твою девушку?

Ирма продолжала смотреть в окно, не торопясь одеваться.

— Да, — ответил Илья. Он завернулся в простыню и пошел в ванную.

Сегодня они улетают. Рейс до Москвы. Оттуда «могучая кучка» планирует сразу отправиться в Вологду. Илья включил душ и услышал, как щелкнула дверь. Ирма ушла.

В этот момент Илья уже твердо знал: перед тем как отправиться в Вологду, он должен увидеть Сашу.

Глава 20

— Настенька! Ты забыла выключить чайник!

Надтреснутый голос Антонины Терентьевны заставил ее вздрогнуть.

— Я уже выключила и чай тебе заварила, — поспешно добавила старушка, увидев Настану невольную реакцию.

— Не беспокойтесь, Антонина Терентьевна. Я уже расхотела пить чай.

За окном повисли сумерки. Настя и не заметила, как они успели заполнить комнату.

Настя отодвинула от себя серый том известного русского критика и включила настольную лампу.

Старушка кивнула на книги:

— А я думала, теперь уже Белинского не изучают.

— Еще как изучают! — вздохнула Настя. — И Белинского, и Аристотеля, и Гегеля.

Насте тяжело было поддерживать разговор с хозяйкой — она только лишь из вежливости отвечала на вопросы. Сама ситуация казалась ей унизительной, квартира, что сняли для нее родители, — тюрьмой, а Антонина Терентьевна — ничего не подозревающей о своей роли тюремщицей. Насте хотелось заплакать или же взорваться, нагрубить, нахамить старушке, и только овладение азами актерского мастерства позволяло ей справиться с собой. Они не понимают, как ей тяжело, одиноко, как невыносимо слушать чинную тишину старости! Она давит на нее, душит. Самое главное — она не может, как прежде, запросто позвонить Мише, сама дала зарок не вешать больше на него свои проблемы! Это злополучное объяснение стоит теперь между ними, и отношения не могут быть прежними. Миша больше не будет подружкой. А она, черт возьми, уже не может обходиться без него!

Вот уже почти месяц Настя не рассказывает Мише каждый свой день, в подробностях, до мелочей, как раньше. И это невыносимо тяжело. Последнее время она стала замечать, что разговаривает сама с собой, то есть нет, конечно, не с собой, а с воображаемым Мишей. Однажды хозяйка застала ее за этим занятием и была обескуражена. Настя соврала ей, что репетирует. А сегодня Настя как-то особенно подпала под настроение природы — ноябрь за окном бросался остатками листвы, бил в окна дождем, устраивал во дворе грязные лужи.

— Смотрю, ты скучаешь, Настенька. — Старушка проигнорировала Настин отказ от чая и приволокла в комнату поднос с чашками и нарезанной «витушкой». — Позвала бы подружку, я разве против? Ваше дело молодое, вам болтать хочется, смеяться. Не все же умные книжки читать.

Старушка поставила чашки, бесцеремонно потеснив Белинского.

— Моя подружка уехала, — удрученно вздохнула Настя. Антонина Терентьевна словно читала ее мысли! Как было бы здорово жить сейчас вдвоем с Сашей, обсуждать все на свете, выдумывать развлечения! Но Сашка исчезла не попрощавшись, уехала, не оставив даже адреса!

Поначалу Настя не поверила родителям. У них политика такая: поворачивать факты так, как, по их мнению, лучше. В целях воспитания. Мама сказала, что приходила Саша, принесла деньги, тот самый долг, и просила передать Насте, что уезжает. Настя выслушала мать довольно спокойно, но в уме отредактировала ее речь. Выходит, Сашка рассказала родителям про деньги. Те, конечно, потребовали вернуть долг. И Сашка… Да, но где она могла достать такую сумму? Сразу? Тут Настя вспомнила про Каштановых. Раньше Сашка рассказывала о них. И если обо всем, даже об Илье, Сашка говорила сдержанно, как бы оберегая, то о Каштановых рассказывала взахлеб — в такой восторг ее приводила дружба с ними.

Сразу после отъезда родителей Настя отправилась к Каштановым. Там Сашки не оказалось. Возвращаясь в медлительном трамвае, Настя в глубочайшем недоумении размышляла о том, насколько разными могут быть оценки людей. Каштанова произвела на нее впечатление, прямо противоположное тому, что она же произвела на Сашу. Во-первых, Александра утверждала, что Каштанова — образец гостеприимства. Хорош образец! Она даже не пригласила Настю в дом! На порог не пустила! Когда охранник доложил о том, что пришли гости, Каштанова торопливым шагом продефилировала по дорожке и вышла за чугунную калитку к Насте на улицу. А на дворе, мягко говоря, не лето. При том, что Настя замерзла, еще стоя на остановке, а ведь в трамвае тоже не согреешься. Но Каштанова словно не замечала Настиного синего носа. Ее надменное лицо стало непроницаемой маской, когда Настя стала спрашивать о Саше.

— А почему вы, девушка, утверждаете, что Александра может находиться у нас? Мы едва знакомы…

— Но Саша столько о вас рассказывала! Вы очень тепло к ней отнеслись…

У Насти не было слов. Да и к чему слова, если чувствуешь, как они скатываются с человека, словно вода с полированной поверхности.

Каштанова деланно рассмеялась.

— Некоторые люди склонны принимать за любовь простую воспитанность.

— А…

Насте больше не интересна была Каштанова. А вот Сашка… Куда она могла подеваться?

— Ну, тогда извините.

— Скорее всего она уехала, — сказала Каштанова, когда Настя уже сделала шаг в сторону дороги. — Она говорила что-то насчет возвращения к бабушке, домой.

— А адрес ее бабушки… У вас его нет? — встрепенулась Настя.

Но Каштанова уже закрыла калитку, и из-за фигурной решетки донеслось:

— К сожалению, адреса у меня нет. Зачем он мне? Действительно, зачем? Человек исчез из поля зрения, и никому нет дела до него!

Настя ехала в трамвае и злилась. Она злилась на эту холеную равнодушную высокомерную тетку из богатого дома. Злилась на Сашку, что исчезла именно в тот момент, когда в ней больше всего нуждаются. И конечно, Настя злилась на себя. Это надо же так халатно относиться к дружбе! Не узнать даже адреса подружкиной бабушки! Значит, мама права, когда ругает Настю эгоисткой. Настя оказалась настолько занята своими проблемами, что не попыталась вникнуть в Сашины! А ведь зачем-то же Сашка разыскала ее в академии. И вид у нее был довольно странный в тот день…

Теперь многое представилось Насте в ином свете. Почему, ну почему она не успела расспросить Сашку? И как назло — этот дурацкий обморок. Никогда прежде Настя не наблюдала за собой такой привычки — падать в обмороки. А за последние месяцы это второй случай. Отец считает, что виноваты выхлопные газы большого города. Мама приписала все переутомлению и убеждала отца, что их дочь усиленно занимается. Врач примирил их на том, что объединил эти две причины в одну. Настю поселили к божьему одуванчику, Антонине Терентьевне, и приказали хорошо питаться. Последнее старушка взяла на себя. При каждом удобном случае норовила впихнуть в Настю то булку, то пирожок. Вот и теперь все двигала к Насте намазанную маслом булку и что-то говорила при этом… Настя вынырнула из своих мыслей и попыталась поддержать разговор. О чем это она? Ах, о своей многострадальной учебе в институте! Настя сделала внимательное лицо.

— Комната в общежитии огромная, на двадцать человек. А холодно, угля не достать — все и спали вповалку, кучей, чтоб теплее. А потом чесаться начали.

Настя посмотрела на нее с удивлением.

— Да. Чесотка началась у всей комнаты. Заразились…

Настя отодвинула чашку. Ну, под такие рассказы только чаевничать!

— Антонина Терентьевна, а у вас парень был?

— Парень? — Антонина Терентьевна неторопливо перевела Настин язык на свой. — У меня много было кавалеров. Я шустрая была. Я безумно любила танцевать! Фокстрот, танго, вальс… Меня, бывало, хлебом не корми — дай только потанцевать! А он танцевать не умел. Стоял и смотрел исподлобья, как я с другими вальсирую.

У Насти всегда чувства отражались на лице. А тут прямо гамма чувств всколыхнулась. Ей вспомнился ночной клуб, Мишина незыблемая фигура у стойки, а она танцует с Иваном. Настя не заметила, как заплакала.

— Настенька! Что с тобой, дружочек? — закудахтала старушка. — Я тебя расстроила? Да?

Настя молчала с глупой улыбкой.

— Вот я разговорилась, старая перечница! У тебя сердечные неприятности? Ты поссорилась с другом?

Настины две слезы сбежали-таки по щекам. Ну до чего нелепое положение!

— Нет, мы не поссорились.

— Но почему тогда он не звонит и не приходит? — не унималась старушка. — Ты знай, дружочек, я не против!

— Он был моим другом. Просто другом. А сам… Он признался мне в любви, понимаете? — неожиданно для себя выпалила Настя. Держать в себе было просто невыносимо.

— И ты теперь не знаешь, как себя с ним вести? — подсказала Антонина Терентьевна.

Настя кивнула.

— Познакомься с ним заново!

* * *

…Настя торопливо шагала через сквер, наверняка зная, что он уже там. Стоит под светофором, вглядываясь в подъезжающие трамваи. А она нарочно придумала появиться с другой стороны, чтобы при встрече иметь преимущество. Первой увидеть его и понять, что же почувствовала в первое мгновение. Она уже уяснила, что первое мгновение — самое верное. Настя непонятно почему волновалась, как перед экзаменом. Щеки горели, и она остановилась перед самым выходом из сквера, чтобы немного привести себя в норму. Приложила ладони к щекам. Не помогло. Ладони оказались теплыми. Тогда она попробовала остудить жар щек с помощью лакированной поверхности сумочки. Приложила сумку к лицу и увидела, что Миша переходит улицу. Он первый заметил ее и уже бежит навстречу! Настя отдернула сумку и поймала себя на том, что хочет спрятаться! Словно по этому жесту с ладонями и сумочкой Миша мог догадаться… О чем? Настя сама на себя притопнула ногой. Миша так летел, что Настя испугалась. Что, если он подлетит сейчас и схватит ее в объятия? А ведь они никогда не обнимались. Да и вообще он мог не правильно истолковать ее звонок. Ведь она сама пригласила его на свидание, и он вправе думать что угодно, а она просто…

— Привет. — Миша добежал и в шаге от Насти затормозил и остановился как вкопанный.

— Привет. — Она качнулась пятка-носок.

— Как ты?

После нескольких обязательных фраз Настя ощутила, что все ее опасения не напрасны. Они разучились общаться. Им что-то мешает. Она уже не ощущает привычной легкости в общении с ним. Разговор пробуксовывал, в нем сквозила некая фальшь, хотя никто не собирался фальшивить.

Как музыкант, долго не бравший в руки скрипку, спотыкается на когда-то изученном, хорошо знакомом произведении, так и Настя спотыкалась в разговоре. Она наталкивалась на молчаливые вопросы своего друга.

Осень, слякоть, холод усиливали картину своим фоном. Звонки трамваев напоминали о вечном движении. Они шли по мокрой улице и молчали.

— Поехали кататься? — вдруг предложил Миша. В лице его мелькнула тень внезапной идеи. Настя сначала не поняла. Кататься? На чем? У Миши нет машины. Но он уже взял ее за руку и тащил к остановке. Они впрыгнули в маршрутное такси, где оказалось всего два свободных места. Тесная низенькая маршрутка с сиденьями, расположенными напротив друг друга. Теплое уютное нутро. Близость сидений и теснота делали атмосферу маршрутки почти интимной. Коленки Насти касались коленей сидящего напротив Миши. По окну моросил дождь. Настя смотрела в окно, изредка взглядывая на своего спутника. Он делал то же самое. Здесь вполне уместно было их молчание, и Настину улыбку можно было растолковать, как угодно, а Мишин молчаливый ответ на ее улыбку — тоже. Маршрутка везла их в пригород. Ехать было далеко. За окном уютно моросил дождь. Люди выходили и входили, а Насте было приятно сидеть в сумеречном тепле, упираясь коленкой в твердые колени своего друга Миши. Дух авантюризма и безудержная фантазия уже варили в ее головке что-то новенькое. Шаловливый блеск ее глаз выдавал эту кухню. Настя с минуту не отрываясь смотрела прямо в лицо Мише. Его не смутил ее взгляд. А если и смутил — он ничем не выдал себя. Он попытался что-то прочесть по ее глазам и догадался, что Настя играет и он должен вступить в эту игру.

Настя как бы невзначай взглянула на руку, где должны быть часы. Часов на руке не оказалось.

— Молодой человек, — обратилась она к Мише, слегка наклонившись в его сторону, — вы не подскажете, который час?

— Судя по движению на дорогах — часов шесть, — незамедлительно ответил Миша. — А вы куда-то торопитесь?

— Мне совершенно некуда торопиться. Меня никто не ждет. Кстати, а как вас зовут?

— Михаил. А вас?

— Анастасия. Вам подходит ваше имя.

— А для вас ваше слишком суровое. Можно, я буду звать вас как-нибудь покороче?

— Тогда — Ася.

— Ася. Прекрасно. Легко запомнить.

Сидящая рядом девушка явно прислушивалась к разговору. «Завидуй! — весело подумала Настя. — Не каждая сумеет так ловко познакомиться в транспорте! Да еще с таким парнем!»

Настю завела игра. Она посмотрела на Мишу по-новому. Ни одна интонация, ни один взгляд не выдавали того, что они знакомы. Настя уже почти верила в то, что они впервые заговорили.

— Вы, наверное, студентка? — продолжал Миша.

— Угадали. А вот факультет наверняка не угадаете!

— Думаю, что-нибудь модное, — не моргнув глазом ответил Миша. — Сейчас все девушки учатся на экономистов или юристов.

— Не угадали… — огорчилась Настя. — А вы? Вы, случайно, не в милиции служите?

— В милиции? — улыбнулся Миша. — Я похож на милиционера? Никогда не мечтал о работе в органах. Я студент.

— Да? — Настя искренне удивилась.

Снова ее эгоизм! Она даже не предполагала, что Миша где-то учится. Он же работает…

— Вы сейчас возвращаетесь с занятий?

— Нет. Я не каждый день учусь. У меня очно-заочная форма обучения. И еще я работаю.

— Вот как? А о чем вы мечтаете? — Настя подвинулась ближе к Мише. Девица рядом с ним уже беззастенчиво пялилась на них, не скрывая интереса. «Пялься, пялься, — ехидно подумала Настя. — Тебе ничего не светит. Он — мой! Ну, почти мой…»

— Я мечтаю… — Миша прикрыл глаза на секунду, словно окунаясь туда, в свою мечту, и тут же вынырнул. Окинул Настю теплым взглядом, от которого у той защипало в носу и тепло волной прокатилось по телу. — Я мечтаю построить дом по собственному проекту. Чтобы в этом доме свободно гулял ветер, а за окном гудели сосны…

Настя следила глазами за движением Мишиных губ. То, что он говорил, ложилось в ее сердце как след гелевой ручки на глянец бумаги. Девица рядом явно нервничала, что приближается ее остановка и она не дослушает этот захватывающий разговор.

— Одна комната в доме будет Серьезной, — продолжал Миша. — Там будет кабинет. Книги, компьютер, чертежи…

— Другая комната будет… Веселой? — подсказала Настя. Ее глаза горели озорным блеском. Девица, с сожалением оглядываясь, пробиралась к выходу. — В ней будет все в ярких красках!

— Апельсиновый диван!

— Розовый ковер с ромашками!

— Круглые подушки всех цветов радуги! — не унималась Настя. Миша кивал и подхватывал:

— Потолок с подсветкой в виде облаков…

— Стулья с сюрпризами! Желтый магнитофон!

Они так увлеклись, что не заметили: их слушает весь автобус.

— А в мансарде будет прозрачный потолок, и по ночам звездное небо будет отражаться в нем, как в реке.

— В этой комнате будет много-много растений…

— Пальмы, денежное дерево, кактусы…

— И фикус! Обожаю фикусы!

— И фикус, — согласился Миша, вдруг на секунду став совсем серьезным.

Настя притихла. Кажется, они уже проехали конечную остановку и теперь возвращаются назад. За окном мелькали одинокие домики пригорода.

— Девушка, не кажется ли вам, что у нас очень много общих тем для разговоров? — спросил он.

— Кажется, — кивнула Настя.

— Разрешите пригласить вас поужинать?

Настя прищурилась.

— Хоть мама и не разрешает мне ужинать с малознакомыми мужчинами… Но честно говоря, я проголодалась.

— Тогда — вперед!

Они выпрыгнули в моросящий сумрак, перебежали дорогу и оказались в придорожном кафе. Сели за свободный столик в углу. Им принесли жаркое в горшочках и темное красное вино.

— Михаил, расскажите мне, пожалуйста, о себе, — попросила Настя. Она еще не сделала ни глотка вина, но голова уже слегка кружилась от приключения, в которое они вовлекли друг друга.

— Ну что ж, попробую…

Пожалуй, впервые за месяцы их знакомства разговор шел о Михаиле. Настя слушала и узнавала много для себя интересного. Например, что Миша любит фантастику и стихи Гумилева о жарких странах. Что в детстве он однажды долго болел и его не пускали гулять на улицу. В это время он пристрастился к архитектуре — строил из спичек замки, дворцы и дома. Что у него есть дядька в Карелии и Миша ездит к нему каждое лето насладиться рыбалкой. На рыбалке он остановился особо, и Настя буквально загорелась попасть на озеро в Карелии.

Но она помалкивала. Они успели на последнее маршрутное такси. Это оказалось то самое такси, что везло их сюда. «Это знак», — подумала Настя.

— Ася, а вы не хотите познакомиться с моей мамой?

— Хочу, — чуть помедлив, ответила Настя. — Но ведь уже поздно.

— Моя мама поздно ложится спать. Сейчас она смотрит «Каменскую».

Они поднялись к Мише.

— Миша, ты? — В большой комнате мерцал телевизор.

— Мама, я не один, — предупредил Миша, принимая у Насти плащ.

Мишина мама выглянула в прихожую. Увидев Настю, она засияла улыбкой и уже открыла было рот для приветствия, но Миша опередил ее:

— Мама, познакомься. Это — Анастасия. Мы познакомились в автобусе.

Ровно две секунды понадобилось Мишиной маме, чтобы въехать в ситуацию.

— Очень приятно. У вас красивое имя. Но я буду звать вас Настей. Не возражаете?

Настя покрутила головой.

— Будьте как дома. Там на кухне в сковороде макароны.

И голова Мишиной мамы исчезла в голубом мерцающем сумраке.

— Какая у тебя странная мама, — покачала головой Настя. — Впервые видит человека и уже готова отдать ему твой ужин!

— Бабушка у меня еще более странная, — шепнул Миша, и в эту минуту из кухни показалась бабушка.

— Здравствуйте, — улыбнулась Настя.

— Здравствуй, Настюша. Что, дождик на дворе?

— Дождик.

— Ну-ну…

И бабушка прошаркала шлепанцами в тот же синий сумрак.

— Твоя бабушка — ясновидящая? — «восхитилась» Настя. — Она угадала мое имя!

— Да, она — сущий экстрасенс.

Тут они впервые не выдержали и рассмеялись. Но Настя вдруг спохватилась:

— Ой! Антонина Терентьевна! Я же ее не предупредила! Она метнулась к телефону.

— Скажи, что ты останешься у нас ночевать, — подсказал Миша.

Настя ответила ему взглядом, полным непонимания:

— Молодой человек! Мы едва знакомы…

Миша вызвал такси и повез Настю к Антонине Терентьевне. В такси они молчали, сидя на заднем сиденье. Настя вспомнила, как когда-то так же сидела вдвоем с Вадимом и целовалась. А Миша тогда сидел за рулем и смотрел на них в зеркальце. Она придвинулась ближе и взяла Мишу за руку. Он шумно вздохнул. Его рука была большой и теплой. Он подбородком дотронулся до ее головы. Насте показалось, что дорога до дома Антонины Терентьевны оказалась непростительно короткой. Они поднимались на нужный этаж. Миша остановил ее в пролете.

— Ася.., а можно я вас поцелую?

По закону жанра Настя должна была ответить что-нибудь типа «Я в первый вечер не целуюсь», но она молчала.

Миша наклонился и безошибочно нашел в темноте ее губы. Его лицо было прохладным и немного влажным от дождя. Губы тоже сначала прохладные, а потом вдруг горячие. Мишу окутывал запах дыма, дождя и легкий оттенок крема после бритья. Эта смесь кружила голову. Вино тоже делало свое дело. Настя отметила, что ей приятно целоваться с Мишей. Очень. Она бы могла так целоваться всю ночь. Миша был большой как скала, надежный и добрый. Но он сам отстранил ее. Попытался всмотреться в ее лицо, но в подъезде было — глаз выколи. И Настя была слегка пьяненькая. Он вздохнул и за руку повел ее наверх. Сам нажал звонок, дождался, когда звякнет цепочка, и побежал вниз, бросив «Пока!».

«Мы снова друзья, — подумала Настя засыпая. — Только теперь мы — друзья, которые иногда целуются. Что ж, такое тоже, наверное, иногда бывает…»

Глава 21

Комнату заливал слепящий белый свет. После хмурых дней слякотной осени свет казался неестественным, как от лампы дневного освещения. Саша вылезла из-под легкого пухового одеяла и босиком подошла к окну. За окном падал снег. Квадратный двор Каштановых, обнесенный ровным металлическим забором, был весь припорошен снегом, а тот все падал, стремясь закрыть малейшие просветы черной земли. Радостное чувство захлестнуло Сашу. Уже зима. Значит, скоро… Совсем скоро кончится все. Она станет совершенно свободна. И богата. Точнее, ей не надо будет постоянно думать о деньгах, не нужно будет жить в обшарпанной квартире матери и завидовать тем, кто учится в университетах. Еще немножко потерпеть… Появление снега настолько взбодрило Сашу, что она стала одеваться, не дожидаясь уговоров горничной. К приходу медсестры она успеет позавтракать и будет умыта и причесана. А все — снег. Дело, наверное, в том, что гимнастику они с медсестрой проводят именно в той комнате, со стеклянной стеной. Сегодня там будет потрясающе. Поскольку лес, только вчера еще такой мрачный, сегодня приобрел совсем другой вид. Стоит торжественный, даже немного чопорный, украшая себя белым мехом первого снега.

— Давление немного ниже нормы, — констатировала медсестра, снимая с Сашиной руки подушку тонометра.

Каштанова сокрушенно вздохнула. Саша в тревоге обернулась на нее. Ну что она как тень ходит за ней? Скоро в туалет будет следовать за Сашей и заглядывать в унитаз!

— Я прекрасно себя чувствую и хочу на свежий воздух! — звенящим от сдерживаемых эмоций голосом проговорила Саша. Она не смотрела ни на медсестру, ни на Эллу Юрьевну. И все же знала, что те как по команде переглянулись.

— Давление могло упасть от погоды. Снег, — сказала Элла Юрьевна очевидное и добавила:

— Сырость.

— Я хочу гулять, — твердо повторила Саша. Медсестра тактично молчала, складывая тонометр в чехол.

— Дорогая, я прикажу открыть для тебя галерею, — уклончиво продолжала Каштанова, следя за беспокойной Сашиной спиной.

— Сами гуляйте на своей галерее! — Саша стрельнула глазами на Каштанову. Та пошла пятнами. Она сделала страшные глаза и кивнула на медсестру. Но Саша отказывалась понимать ее пассы. Медсестра молча расстилала коврик для зарядки.

Где-то в глубине дома прозвучала трель звонка. Саша хорошо изучила звуки в доме за месяцы пребывания здесь. "За месяцы заточения, — усмехнулась она про себя. Она знала, как звонит радиотелефон в гостиной, какие мелодии в мобильниках у Эллы и у Игоря Львовича. Как свистит чайник на кухне и пищит микроволновка. Но сейчас отдаленно прозвучал звонок калитки. И этот сигнал несказанно обрадовал Сашу. Если пришли к Элле (а к кому же еще?), то зарядка будет проходить без нее, один на один с медсестрой, чего вообще не бывало! Еще ни разу, ни на минуту не оставили ее один на один с приходящим обслуживающим персоналом. И все это маскировалось под заботу о ней, будто она круглая дура и не понимает, что к чему. Каштановы боятся, что Саша расположит к себе медсестру, что-нибудь той расскажет или уговорит передать записку «на волю». А Сашу действительно посещали такие мысли. Возвращаясь в тот злополучный день к Каштановым, она даже представить себе не могла, в какую ловушку себя загоняет. Ее встретили, как и ожидалось, сверхрадушно, окружили заботой и вниманием. Каштанова сама отвезла деньги родителям Насти, сама занялась устройством Сашиной комнаты. Заботы и внимания оказалось так много, раздавались они столь щедро, что Саше показалось сущим пустяком то, что от нее требуется взамен. Нужно-то всего подписать какие-то бумажки. И как с улыбкой добавила Элла Юрьевна, «соблюдать правила общежития». Саша даже посмеялась и пообещала, что не станет буянить по ночам и поздно приходить после дискотек. В тот день она легла спать засветло и проспала весь вечер и всю ночь. А утром для нее началась новая жизнь. Сразу после завтрака она получила список предписаний врача, который повесили в рамочке над ее кроватью. Тогда она это восприняла как милую шутку со стороны Эллы. Но та не шутила. Кое-что Саша начала понимать, когда спустилась к телефону и не смогла дозвониться до академии. Ее план был прост. Дозвониться до академии и попросить вахтершу передать Насте номер Сашиного телефона. Тогда Настя могла бы звонить Саше и иногда, по выходным, они могли бы встречаться если не у Каштановых, то в каком-нибудь большом магазине или кафе.

Но телефон вел себя странно. Он сначала сбивчиво пиликал, а затем замолкал и не издавал ни звука. Саша экспериментировала три дня с этим телефоном и в конце концов решила, что он сломался. И хотела как можно беззаботнее спросить о телефоне хозяев. Ведь они могли и не знать, постоянно пользуясь мобильниками. Но каково было ее изумление, когда она наткнулась на болтающую по телефону горничную! Саша едва дождалась, когда та уйдет, и кинулась к аппарату. Он повел себя так же, как и накануне: он игнорировал ее! Саша, все еще не в состоянии вместить в себя этот чудовищный факт, тупо взирала на телефон как на коварное живое существо.

За ее спиной предупредительно кашлянули. Саша обернулась и увидела Эллу. Та стояла в дверях и со странной улыбкой смотрела на свою гостью. Нет, на пленницу. То, что она пленница, до Саши дошло именно в тот момент.

— Не получается? — улыбнулась Каштанова. — Ничего удивительного. Телефон реагирует лишь на нескольких людей. Такая у него программа.

— Программа? — попугаем повторила Саша. Ребенок толкнул ее больно и требовательно. Он всегда толкал в самые острые моменты, когда снаружи сама жизнь бьет по башке. — Но я только хотела позвонить подруге…

Каштанова прошла и утонула в мягком кресле.

— Теперь я твоя подруга. Ты можешь говорить со мной о чем угодно. Хоть будешь уверена, что я не стану сплетничать за твоей спиной.

— Настя не сплетничала!

— Дитя… Ты полна иллюзий, — проговорила Элла, своим спокойствием выводя Сашу из себя. — Кажется, мы все это обсудили? Вроде бы мы договорились с тобой, что на время ты ограничишь круг общения. Разве это так трудно?

— Но ограничить — это не значит лишиться его совсем!

— Разве ты лишена общения? Ты можешь болтать со мной, с Игорем. Говори с Ларисой хоть целыми днями!

— Ваша горничная не вызывает у меня желания разговаривать!

Каштанова усмехнулась:

— Да, у нас вышколенный персонал. Все они получают неплохие деньги и не хотят потерять работу.

Саша смотрела на Каштанову во все глаза и не верила сама себе. Эллу словно подменили! Где та мягкая, снисходительная женщина, которая так расположила к себе Сашу когда-то? Где ее понимание, доброта, готовность помочь? Неужели люди способны так притворяться?!

— Хочу напомнить тебе, дорогая, о твоих правах, — спокойно вещала Каштанова, глядя на Сашу из-под полуприкрытых ресниц. — Ты можешь пользоваться всем в этом доме, кроме телефона. Телевизор, музыкальный центр, книги. Чего тебе не хватает? По-моему, ты никогда раньше не жила в таких условиях. Тебе не нужно мыть полы или посуду. Нет необходимости даже стирать свои вещи. И ты еще капризничаешь!

— Я не капризничаю, — растерялась Саша. Она не ожидала, что, живя у Каштановых, будет вынуждена защищаться от них же.

— Кроме прав, как ты понимаешь, у тебя теперь имеются и обязанности, предусмотренные нашим договором, — спокойно напомнила Элла, щурясь на Сашу из глубины мягкого кресла.

Острая льдинка кольнула Сашу в самое сердце. Договор! Она подписала бумаги! Но в тот день она была так расстроена разговором с Настиными родителями, что плохо вникала в то, что говорили ей Каштановы о документах. Она только повторяла, что ей срочно нужно вернуть долг. Элла сказала, что деньги отвезет сама. Но ведь Саша понимает — сумма большая. Нужно все оформить документально. Сашу тогда не смутило, что бумаги появились перед ними как по мановению волшебной палочки, словно ждали своего часа в соседней комнате. Она подписала и успокоилась только тогда, когда Каштанова вернулась из больницы и сказала, что дело улажено. Больше Саша никому не должна. Тогда она уснула и про бумаги уже не думала. А потом Элла сама напомнила ей. Когда Саша стала выходить из-под контроля. А когда она начала выходить из-под контроля? Когда поняла, что она здесь пленница. Вот! Осознание это пришло к ней в один из осенних дней, когда она стояла у окна в своей комнате, а дождь барабанил в стекло. Лес впереди казался мрачной стеной, черная земля усиливала это ощущение. Ее второй день не пускали на прогулку. Как она ни уверяла, что любит гулять в дождь, что оденется теплее и возьмет зонт, Элла Юрьевна оставалась непреклонной. Сырая погода может повредить ребенку. У их покойного сына в дождь всегда повышалась температура. При чем тут их сын? Саша недоумевала. Где логика? Лично она, Саша, всегда любила дождь, и здоровье у нее крепкое.

Саша подозревала, что Каштанова просто не хочет выходить в сырую погоду, а ведь на прогулках она сама сопровождает Сашу.

— Если вы не хотите мокнуть, я прогуляюсь одна!

Каштанова только странно улыбнулась в ответ.

Саша не смогла открыть двери. Она поняла, что ее заперли. Она возмущалась, плакала, ругалась — все бесполезно. Дождь хлестал в окно, будто вызывал ее. Его равнодушное бренчание вносило беспокойство. Через час после инцидента Каштанова вошла как ни в чем не бывало и пригласила Сашу посмотреть «Клуб путешественников». Элла «проявляла заботу». Саша не уставала поражаться. Какое лицемерие! Так искусно разыгрывать из себя подругу! Столько времени потратить на то, чтобы приручить Сашу, дикую Сашу к себе! И вдруг — раз — захлопнуть капкан! Саша ничего не понимала.

Неужели прежнее поведение Каштановой — часть далеко идущего плана? Самыми трудными оказались первые дни, когда до Саши дошло: она пленница! Она одна и ничего не может против своих тюремщиков. Утешала лишь зыбкая надежда: это не навсегда. Это скоро кончится. Скоро? Что было полгода назад?

Саша вспомнила, как нашла в документах бабушки материны пожелтевшие открытки с обратным адресом. Это было всего полгода назад. А ведь кажется — в другой жизни. Полгода — это целая жизнь! Особенно когда не с кем поделиться, не с кем поговорить!

Тогда Саше и пришла идея записывать свои мысли. К кому она хотела обратиться в своем новом положении? Конечно, к Илье. Но он бросил ее, и она не станет писать ему. Единственный человек, который ее не предал, — это Настя. Так у Саши в доме Каштановых появилась тайна. Саша заявила, что будет готовиться в институт, и ей купили тетрадей и разрешили пользоваться библиотекой.

«…Ребенок все время толкается. Он ничего не знает. У него будет другая жизнь, лучше, чем у меня. Большой уютный дом, щедрые родители. Но я ему не завидую. Знаешь, Настя, я стала совсем другой. За эти месяцы я прожила целую жизнь. Теперь мне много лет, я старше тебя, подружка, наверное, вдвое. Если бы не этот ребенок, я была бы сейчас свободна. Иногда я его ненавижу. Ведь это именно он стал причиной моего плена. Ему дела нет до того, что происходит. Он растет и набирает свои граммы. А я волком вою на луну от тоски и одиночества. А иногда я чувствую, что это единственное существо, связанное со мной тесными узами. Оно зависит от меня, от моих настроений и прихотей. Если меня что-то расстраивает или волнует, он обязательно толкается. Напоминает, что я не одна. И тогда мне становится страшно, Настя…»

Дневник стал ее союзником, отдушиной. Как доза наркотика для наркомана. Она не перечитывала написанное, а просто изливала в него избыток горечи, пытаясь как-то уравновесить настроение. Она оставалась взвинченной всю осень, и только сегодня на нее снизошла благодать. Словно с приходом снега что-то сдвинулось в ее жизни, повернулся незримый винтик, творящий судьбу.

Медсестра сняла халат и осталась в спортивном костюме. Саша встала напротив нее. Каштанова вопреки Сашиным ожиданиям не отреагировала на звонок. Ведь на это есть прислуга.

Саша повторяла движения за медсестрой, всем существом желая, чтобы Каштанова покинула комнату. Сидит и пялится, демонстрируя, что Сашин живот — ее собственность.

Саша уже собиралась пустить шпильку в адрес Эллы Юрьевны, но увидела горничную. Та быстрыми шагами двигалась по коридору, и Саша сразу поняла, что Лариса чем-то взволнована. Горничная наклонилась к хозяйке и что-то зашептала той на ухо.

«Сейчас уйдет!» — с торжеством решила Саша. И в самом деле, еще не дослушав горничную, Элла Юрьевна вскочила и стремительно вышла из комнаты. Кажется, не только Саша, но и медсестра восприняла ее уход с облегчением. Занятия пошли веселее. Медсестра шутила, пытаясь развеселить Сашу. Спрашивала, как ведет себя ребенок при том или ином упражнении.

«Знает или нет?» — гадала Саша, почти не понимая, что ей говорит медсестра. Если знает, то как относится к этому? Вероятно, Саша в ее глазах выглядит монстром, преступницей. Нет, не знает. Скорее всего не знает. А если сказать? Саша почувствовала волну внезапного волнения. Сказать? Но что она может, эта медсестра, которая немногим старше Саши?

— Махи ногами! — скомандовала медсестра, и Саша заняла пространство у стеклянной стены. — И раз, и два! Веселее! Дети чувствуют настроение.

На фоне статичного леса, подчеркнутого линейкой забора, произошло едва уловимое движение. Саша сразу обратила внимание, ибо уже час созерцала эту бездвижную однообразную картину. А тут… Вроде ворона перелетела с ветки на ветку? Или кошка скользнула по забору? Когда ты заперт в четырех стенах и каждый день вынужден созерцать одну и ту же картину, даже такое незначительное движение способно живо заинтересовать.

Саша перестала махать ногами и уставилась в точку за окном.

— Что случилось? — подошла медсестра.

— Кто-то прыгает за забором.

— Где?

Медсестра встала рядом с Сашей, и теперь они обе внимательно наблюдали чей-то планомерный штурм забора. Вот показались руки — сначала одна, затем — другая. Вот вязаная шапочка, чьи-то плечи в темной куртке…

— Кто-то пытается влезть на забор, — задумчиво произнесла медсестра и оглянулась на Сашу. Та широко раскрытыми глазами жадно следила за силуэтом человека. Прямо на глазах у медсестры ее подопечная резко побледнела, качнулась назад, потом кошкой прыгнула вперед и прилипла к стеклу.

— Илья, Илья! Я здесь!

Медсестре показалось, что Саша сейчас сорвет голос. Она стала что-то говорить о вреде сильных эмоций. Саша как ненормальная барабанила по стеклу.

— Там Илья! — кричала она. — Впустите его!

Медсестра подбежала к стеклу — лес за пеленой снега сурово темнел. Никакого движения. На заборе уже никого не было. По коридору дробью стучали шаги хозяйки и горничной.

— В чем дело? — Ледяной голос ворвался в зал. Медсестра открыла было рот, но стальной взгляд Каштановой лишил ее дара речи.

— Там Илья! — кричала Саша, тыча пальцем в стекло. — Он ищет меня! Впустите его немедленно! Слышите?! Впустите же его!

Она метнулась к двери, но в проеме стояли Каштанова и горничная — незыблемой стеной. Бесстрастная маска на лице Каштановой должна была остудить Сашин пыл.

— Где, дорогая? Там никого нет!

Каштанова изо всех сил старалась держаться дружелюбно и спокойно.

Медсестра стояла по стойке «смирно» и не сводила с нее глаз.

— Он был там! Я видела! Вы не смеете не пустить его! Он — отец моего ребенка!

Глаза Каштановой сузились. Стали как две щелочки. Последняя фраза привела ее в неистовство.

— Что вы стоите?! — гаркнула она не то медсестре, не то горничной. — У нее галлюцинации! Вы ждете нервного срыва? Быстро укол!

Медсестра ринулась к чемоданчику. Горничная — к Саше. Саша отпрыгнула в угол. Она вела себя как затравленный зверь. Тронь — зарычит. Горничная вместе с Каштановой кинулись к ней, схватили за руки. Саша визжала, у медсестры дрожали руки и подкашивались ноги. И все-таки они втроем оказались сильнее Саши. От укола она обмякла. Ее уложили на диван. Она закрыла глаза и погрузилась в полусон.

— У девушки неадекватное поведение. Я вас предупреждала, — глядя прямо в глаза медсестре, тихо вещала Элла Юрьевна. — Временами у нее случаются галлюцинации. Этот тип, который бросил ее беременную, теперь везде ей мерещится. Негодяй!

— Но может быть, лучше…

— Что может быть лучше для моей племянницы, я знаю сама. Разговор окончен.

Медсестра попрощалась и поспешно покинула особняк Каштановых.

Дом погрузился в мрачное молчание.

Глава 22

Миша ремонтировал газовую колонку на кухне у Антонины Терентьевны. Настя держала инструменты, а старушка жарила пирожки. По ее суетливым, резвым движениям легко было догадаться, как она относится к тому, что у Насти появился кавалер. В этом факте Антонина Терентьевна находила для себя большие перспективы. Мужчина в доме, что тут говорить? Миша уже устранил в квартире Антонины Терентьевны множество мелких неполадок и вот наконец-то добрался до газовой колонки! Антонина Терентьевна сбегала на рынок за капустой, приготовила начинку. Настроение в доме царило приподнятое. Антонина Терентьевна чувствовала себя чуть ли не авантюристкой. Да что там! Участницей дворцового переворота, не меньше!

Еще бы! Ее ученики доверили ей свою дочь. Строго-настрого наказали следить за ней и держать в курсе всех ее дел. «И чуть что — сразу звоните!» Особо строго Альбина с Валерой наказали блюсти Настину девичью честь. Чтобы не загуляла. Ее ученики находились до сих пор в том суетном беспокойном возрасте, когда иллюзии все еще наглухо заслоняют родительское зрение, а мнимые ценности заслоняют истинные. Молодое поколение, включая их дочь Настю, воспринимается как класс антагонистический, который нужно ломать и отесывать. Антонина Терентьевна же, перешагнув седьмой десяток, иллюзии наконец утратила безвозвратно, а взгляды на воспитание пересмотрела в корне. В Насте она быстро угадала тот огонь, у которого так приятно греться, то живое, иногда слишком живое существо, которое заставит и саму Антонину Терентьевну встряхнуться, острее почувствовать жизнь. Они подружились, как это ни странно. Антонина Терентьевна даже несколько задрала нос перед соседками. Она больше не вступала в бесполезные дебаты по поводу цен и пенсий, а по телику смотрела исключительно «Фабрику звезд» и другие новомодные проекты, в которых участвовала молодежь. К жизни Настиной группы старушка выказывала неподдельный интерес. Знала по именам преподавателей и сама ездила на книжный рынок, поискать для Насти «макулатуру» — раритетные издания, которые задавали по теории драмы.

— Настенька, звонила твоя мама, — не отрываясь от лепки пирожков, вспомнила Антонина Терентьевна. — Просила напомнить, что пора переходить на зимнюю обувь.

Настя наморщила носик.

— Я прослежу, Антонина Терентьевна, — пообещал Миша и включил колонку. Газовое пламя весело замерцало и загудело.

— Что бы мы без вас делали, Мишенька! — всплеснула руками старушка. Ее возглас относился то ли к колонке, то ли к Настиной обуви.

— Круто! — подпрыгнула Настя. — Убирай скорее свои железки. А то запах пирожков меня просто нервирует.

Стол накрыли в комнате Антонины Терентьевны. Из горки был извлечен немецкий сервиз с пастушками и овечками. За столом лилась оживленная беседа, когда в прихожей раздался звонок.

Все трое вопросительно уставились друг на друга.

Настя резво вскочила:

— Я открою.

Раскрасневшаяся от пирожков и горячего чая, она распахнула дверь и остолбенела. На площадке стоял Вадим. Несколько секунд они разглядывали друг друга. Вадим выглядел невыспавшимся.

— Настя… — Налицо вылезла виноватая улыбка. Взгляд был таким, словно он не ожидал ее здесь увидеть. — А Миша у тебя?

Настя с удивлением отметила, что ей совсем нетрудно совладать с эмоциями. Да в принципе из эмоций самой сильной оказалось удивление. Вот кого она не ожидала здесь увидеть!

— Ты один сегодня? — уточнила она. — Без Гули? Или, может, ты оставил ее у подъезда?

— Настя, не надо… — Брови Вадима умоляюще полезли вверх.

Настя усмехнулась. Она сделала жест, означающий, что Вадим может пройти в прихожую. И позвала Мишу. Миша повел Вадима на кухню.

— Что это за мальчик? — поинтересовалась Антонина Терентьевна.

— Мишин друг. Мой бывший.

— Он за тобой ухаживал? — перевела старушка.

— Еще как. А потом бросил меня.

— Ты страдала? — догадалась Антонина Терентьевна.

— Жить не хотелось.

— Тебе неприятно, что Миша продолжает общаться с ним?

Настя задумалась.

— Дружба — это святое, — наконец заключила она. — Уверена, что сейчас Вадим жалуется Мише на судьбу. Его наверняка в очередной раз бросила Гуля.

Антонина Терентьевна перегнулась к Насте через стол и сделала заговорщическое лицо.

— А хочешь услышать, о чем они говорят?

— А как?

— Иди в ванную. Там через вентиляцию все слышно. Настя погрозила пальцем своей хозяйке. Та сделала самое невинное лицо. Настя скользнула в прихожую, оттуда — в ванную.

— Нет. На этот раз — окончательно. И вещи из квартиры вывезли. Я — свои, она — свои.

— Этого следовало ожидать.

Настя хорошо слышала Мишин голос, вероятно, он сидел ближе к стене. А Вадим — у окна. И его голос доносился как бы издалека.

— Ничего, что я сюда пришел? Мне так хреново… Настя не расслышала Мишин ответ.

— Как Настя? — спросил Вадим. — Не разочаровалась в актерстве?

— Нет, Настя не разочаровалась. У нее все хорошо.

— Я смотрю — у ВАС все хорошо…

Настя приподнялась на цыпочки.

— Да, у нас все хорошо. Ты правильно понял.

— Может, я зря сюда пришел? Мое появление ей неприятно?

Миша помолчал. Что-то передвинул на столе.

— Ты знаешь, мы с ней так договорились: тебя не было. Тебя просто не было в ее жизни. Я — ее первый парень.

— А-а…

Настя мысленно зааплодировала Мише. Молодец! Он все сказал как надо. Он — ее первый парень. Он — мужчина. Он любит ее по-настоящему и остается лучшим другом. Разве Вадим может с ним сравниться?

Настя выскользнула из ванной и вернулась в комнату.

— Антонина Терентьевна.., я влюбилась!

— Сейчас?

— Именно сейчас!

— Позволь полюбопытствовать — в кого же?

— В Мишу! В своего Мишу!

— Я одобряю твой выбор. Только я думаю — невежливо будет не пригласить вашего друга к чаю.

Остаться на чай Вадима уговорить не удалось. Он сослался на дела и стал прощаться. Миша тоже вскоре засобирался, и Настя вместе с хозяйкой вышли в прихожую его проводить. Антонина Терентьевна все пыталась вручить ему пакет с пирожками на дорожку. Когда раздался звонок, все решили, что это Вадим вернулся, что-то забыл.

Открыли дверь. На площадке стояла незнакомая дама в песочного цвета драповом пальто и бежевой беретке.

Седые волосы со случайно оставшейся темной прядью над лбом аккуратно уложены. Из-под темных крашеных бровей на собравшихся смотрели строгие внимательные глаза. В руках дама держала ридикюль.

— Вы — Настя? — спросила дама, окинув взглядом всех троих и остановив его на девушке.

— Да… А вы кто?

— Я ищу Сашу Смирнову. Я ее бабушка.

* * *

"Я точно знаю, что это был он! Я узнала бы его из сотни, из тысячи! Когда он уехал и я осталась одна, я думала, что ненавижу его. Нет! Я люблю его. И его руки с длинными бледными пальцами. И его быстрый взгляд во время работы — от мольберта к постановке… И его длинные волосы — то собранные в хвостик, то свободно сбегающие по плечам. И то, как он смотрит. И то, как он говорит — тихо, торопливо, помогая себе глазами и руками. И это ерунда, что говорила Элла! Все эти выпады психологии, будто я отомстила матери, сделав его своим. Я полюбила его! Я теперь это понимаю. Он был прав! Он своим тонким чутьем художника уловил фальшь, эту ненормальность в семье Каштановых. А я была полной дурой. Полной идиоткой я была, Настя! Я поверила кукле!

Пустой кукле! Как недолго она сумела сохранять свою маску! Теперь она уже меня не стесняется — договор подписан. Что мне делать, Аська?! Я попала в капкан. Мне больно, одиноко, страшно. Я — пленница. Илья ничего не знает! Он даже не знает, захочу ли я его видеть. И если они сказали ему, что меня здесь нет, он поверит. Я понимаю, Настя, что эта писанина никогда не попадет к тебе. И все же пишу. Мне так легче. Видишь, я такая в жизни неразговорчивая, а на бумаге вдруг разговорилась. Я стала много думать. Это иногда полезно. Знаешь, что я поняла? Роскошь, красивые вещи, изысканная еда никогда не заменят любовь и свободу. Я не хочу отдавать им своего ребенка. Пусть он растет в нищете, но — со мной! Он — мой единственный слушатель сейчас. Нас двое. И я его уже успела полюбить…" Игорь Львович захлопнул тетрадь и бросил ее на прикроватный столик. Элла стояла у окна и выжидательно стучала пальцами по подоконнику.

— Ну? Что ты теперь скажешь? Каково?

Игорь Львович устало вздохнул.

— Ты ожидала чего-то другого?

Элла оторвалась от подоконника и нервно пересекла спальню. Она теребила пояс шелкового кимоно.

— Она полюбила ребенка! Как тебе это нравится? Еще недавно она жаждала от него избавиться, умоляла устроить ей аборт! А теперь? И все почему? Ей создали условия! А роскошь развращает таких особ! Посмотрела бы я на нее, если бы она продолжала жить в облезлой хрущобе ее мамочки! На пособие по безработице! Вот тогда бы ей было не до любви!

Игорь Львович с нарастающим беспокойством следил за женой. Когда она нервничала, то начинала вот так безостановочно говорить, забывая, с чего начала, теряя нить разговора. Он давно уже устал от постоянного напряжения, от ее нервных срывов и возбужденной эйфории новых бредовых идей. Но у Игоря Каштанова не возникало даже мысли осадить жену, поставить все на место одним жестким словом, как обычно он и делал у себя в банке. Когда-то он обожал Эллу и в буквальном смысле слова носил на руках. И то, что Элла не может иметь детей, его тоже не смущало. Она была его ребенком! Да. И женщиной, и ребенком. Он был готов в лепешку разбиться ради нее. И свою карьеру он сделал только благодаря ей. Или скажем так: ради нее. Чтобы у нее все было. Все, чего она хочет. А Элла хотела ребенка.

— Элла, у тебя нет повода для такого беспокойства, — мягко возразил он. — Все пока под контролем.

— Пока! Вот именно — пока! Где гарантии, что художник не наделает глупостей?

— У него сломано ребро. Он еще не скоро будет способен делать глупости. И вообще, думаю, он перепуган до смерти и только и мечтает слинять на какой-нибудь новый симпозиум. Подлечится, организуем ему что-нибудь подходящее.

— Прошлый раз ты тоже уверял меня, что он ни о чем другом и не помышляет! Он чуть ворота нам не разнес! Хорошо хоть Лариса догадалась вызвать охрану!

— Не думаю, что он жаждет стать отцом. Ты пойми, он ведь ничего не знает! Ему просто взгрустнулось, и он решил навестить подружку. А как бы он повел себя, зная, что она беременна? Ты плохо знаешь мужчин, дорогая. Теперь он понял свою ошибку и будет сидеть тихо.

— Ну, допустим. А с этим что делать?

Элла взяла в руки Сашин дневник и шлепнула его перед мужем.

Дневник с громким звуком упал на полированную поверхность.

— Она называет твою жену куклой. Как тебе это нравится?

— Пусть себе пишет. — Игорь Львович взял руку Эллы в свою. — Ты же психолог, Эллочка. Ты прекрасно знаешь, как важна психологическая разгрузка.

Элла выдернула руку. Она все еще была раздражена и взвинчена. Ее злила кажущаяся мягкотелость мужа. Он не хотел стать стеной ей, опорой в том сложном проекте, который она так тщательно разрабатывала. И все же выбора нет. Он единственный человек, с кем она может это обсуждать.

— Разве ты не замечаешь, что она стала в последнее время.., как бы спокойнее, что ли? — мягко продолжал Каштанов, нарочно не поддаваясь на резкие провокации жены. — Выльет свое раздражение в дневник — и все! Снова покладистая, терпимая.

— И что же? — Элла недоверчиво уставилась на мужа. — Ты предлагаешь это так оставить? Сделать вид, что мы ничего не знаем о дневнике?!

— Именно! — улыбнулся Каштанов. — Умница ты у меня. Подумай только: все подростки пишут дневники. Иногда сливают в них всякую муть. Я однажды был ужасно зол на отца и написал в своем дневнике, что ненавижу его. Ну и что? Этот дневник помог мне вырасти, да и только. Так и она. Как только перед ней замаячит Москва или Санкт-Петербург, университет, мальчики, театры, ночные клубы, она быстро все забудет. И о нас, и о нашем ребенке…

— Ты правда так думаешь? — Каштанова мягко скользнула к мужу на колени, прижалась щекой к его шее.

Он знал, что правильно построил последнюю фразу. Теперь ее мысли польются в заданном направлении. Он хорошо знал свою жену. Слишком хорошо.

— Он будет похож на тебя. — Элла Юрьевна прикрыла глаза.

Игорь Львович погладил жену по волосам. Иногда он терял нить логики своей Эллы.

— Ты прекрасно знаешь, дорогая, что этот ребенок не может быть похож на меня. Ты хотела сказать — он может быть похож на Артема? Но и этот шанс невелик. Один процент из ста. Но разве для тебя это так важно?

Игорь Львович прикусил язык. Артем — запретная тема. По негласному соглашению они почти не говорят о нем. И врач, который вел Эллу со времени ее последней депрессии, настоятельно рекомендовал не затрагивать тему сына в беседах с женой.

Элла молчала. Игорь Львович знал, что сейчас начнет ступать в разговоре как по тонкому льду. Рискуя провалиться.

— Ты знаешь, я могу полюбить любого ребенка, даже если он не будет иметь отношения… Но если ты так хочешь… Я на все готов ради тебя. И беспокоиться не о чем. Мать здорова, молода, умна. Отец… Ну, он талантлив, совершенно непьющий. У него масса достоинств. Ты просто гений, Эллочка…

Игорь Львович с тревогой всматривался в лицо супруги. Но Элла, похоже, пребывала в меланхолии. Она не отреагировала на оплошность мужа. И он продолжал:

— Но даже если он будет ни на кого не похож или похож сам на себя… Мы ведь все равно будем любить его, дорогая?

— Да! Да! — с жаром подхватила Элла Юрьевна. — Мы будем его обожать!

Она вскочила и запрыгала по комнате — с горящими глазами, как одержимая. Игорь Львович наблюдал за ней с застывшей улыбкой. Он изо всех сил старался, чтобы его улыбка не переросла в гримасу. Больше всего он тревожился за Эллу во время таких вот прыжков и ужимок. Чрезмерная возбужденность нередко перерастала в истерику. Нужно как-то незаметно, по-деловому свернуть это безудержное веселье.

— Я думаю, нужно поручить Ларисе положить дневник в Сашину комнату, пока та не обнаружила пропажу, — как бы между прочим предложил он.

Но Элла, похоже, не слышала его.

— Я уже заказала дизайнеру несколько эскизов новой детской. Ты знаешь, я задумала ее в оранжево-желтых тонах.

Каштанов натянуто улыбался. «Еще мы спилим в округе все деревья. И заодно спрячем от ребенка все краски и карандаши. Зачем нам гены художника?» Игорь Львович усмехнулся собственным мыслям. Кажется, он становится слишком циничным. Хотя, надо признаться, он устал. Он даже не может позволить себе уехать на месяц-другой отдохнуть. Эллу нельзя оставить без присмотра. Рецидив возможен в любой момент. Игорь Львович ослабил галстук. Он почувствовал, что должен уйти отсюда сию же минуту. Комната, наполненная колебаниями неустойчивых настроений жены, душит его. Он встал. — Пойду переоденусь.

От дверей неожиданно вернулся и захватил тетрадку — Сашин дневник. Завернул его в газету.

Жена не обращала внимания на его действия. Она уже занялась чем-то своим. Кидала из шкафа на кровать свои платья, напевая себе под нос очередной хит Лаймы Вайкуле. Каштанов захотел выйти на воздух. Но, еще не дойдя до галереи, он заметил там Сашин силуэт. Она стояла возле колонны. Каштанов быстро прошел в Сашину комнату и положил дневник на место — в письменный стол, под журнал. Затем он вернулся и подошел к галерее. Саша стояла к нему спиной и смотрела прямо перед собой. Там, где кончался участок Каштановых и начиналась опушка леса, какой-то ребенок играл с собакой. Каштанов пригляделся. Среди деревьев то и дело мелькали желтые помпоны вязаной шапочки. Собака, черно-серая овчарка, носилась по снегу, поднимая за собой прозрачные вихри. Когда ребенок прятался за деревом, овчарка замирала на миг, а затем прыгала в сторону дерева. Он узнал их. Это была Иринка, приятельница Артема, и ее собака Грета. Каштанов почувствовал непроизвольный спазм в горле.

Это было неожиданно, как удар под дых. Он вышел на галерею. Саша, увидев его, поежилась и накинула капюшон. Отгородилась.

— Гуляешь?

— Гуляю, — усмехнулась Саша. Помолчав, кивнула в сторону леса:

— Вот они — гуляют. А я просто принимаю порцию кислорода.

— Это Иринка, — не замечая колкости Саши, пояснил Игорь Львович. — Настоящая Пеппи Длинный чулок. Когда она появлялась у нас, в доме все переворачивалось вверх дном.

— И ей это позволяли? — недоверчиво покосилась в его сторону Саша.

— Не ей, Артему. Он любил с ней играть.

— А-а… Тогда понятно.

— Элла недолюбливает девочку. Считает, что именно она поощряла Артема лазать по деревьям.

— А вы?

— Что — я?

— Как вы сами ко всему этому относитесь? Что ваша жена любит или не любит — я могу понять. Она этого практически не скрывает. А вы? Неужели вы…

Саша запнулась. Каштанов видел, что она лихорадочно ищет, как поточнее выразить свою мысль. Что она напряжена и ее внешнее спокойствие дается ей с трудом. Он занервничал. Она явно вызывала его на откровенный разговор, а он настолько устал, что мог пойти на провокацию. Ему вдруг дико захотелось, чтобы эта девчонка поняла его, чтобы не осуждала, не считала монстром. Она еще многого не понимает. Что она знает о любви? О любви-зависимости, когда ты уже не хочешь любить этого человека и сил нет любить, а все равно — любишь. Какой-то больной любовью любишь и готов все отдать ради проблеска радости в любимых глазах.

Каштанов достал сигареты, закурил. Саша отвернулась от него. Она будто бы забыла о своем вопросе.

— Вы многого не можете понять в силу своего возраста, Саша. Но поверьте, я к вам хорошо отношусь. И Элла тоже. Она просто…

— Она просто больная! — закончила за него Саша с подростковой злой нотой в голосе. — Это невозможно не заметить! Ей нужно лечиться, а не заводить детей!

У Каштанова странно передернулось лицо. Он пошевелил губами, но Саша не дала ему сказать.

— Игорь Львович! Отпустите меня, пожалуйста! Я передумала! Ну кто не делает ошибок? Я никому не хочу отдавать ребенка. Отпустите меня…

Она вцепилась ему в руки. Игорь Львович замерз. Он стоял на галерее в одном свитере, но его пальцы казались горячими по сравнению с пальцами Саши. «Как она похожа на свою мать…» — подумал Каштанов, а вслух сказал:

— Вам пора в дом. У вас очень холодные руки, Саша. Он первым покинул галерею. А Саша еще некоторое время стояла, глядя в пространство, не замечая, как девочка в желтых помпонах делает ей какие-то знаки.

И только лай собаки заставил ее очнуться. Она увидела, что Ира-Пеппи машет ей рукавичкой. Саша помахала в ответ. У нее вдруг быстро-быстро забилось сердце. Она смотрела на девочку и собаку, словно от них могла зависеть ее жизнь.

Глава 23

Элла Юрьевна подставила стремянку, отодвинула зеркальную стену шкафа-купе и забралась на самую верхнюю ступеньку. Она запустила руку в глубь шкафчика и неторопливо вытянула оттуда объемный пакет. Мурлыча себе под нос, Элла Юрьевна спустилась с лестницы и подошла к кровати. Неторопливо разложила поверх покрывала содержимое пакета. Это были поролоновые, обшитые белым сатином «толщинки». Так назвали бы их актеры. Элла называла их ласково «животики». Она сбросила халат и, не кинув обязательного взгляда в зеркало, укрепила на себе одну из извлеченных деталей. Надела сверху облегающую майку.

Фигура сразу же приобрела неестественную изогнутость. С удовлетворением оценив себя в зеркале, Элла Юрьевна накинула халат и прошлась перед зеркалом изменившейся «тяжелой» походкой. На манер беременных на позднем сроке — уточкой. Элла подперла спину рукой, как бы помогая позвоночнику держать живот. Даже дыхание ее стало соответствовать имиджу. Оно стало более затрудненным. Она подошла к зеркалу. Ей хотелось найти даже в лице своем признаки некоторой одутловатости, размытости, присущей беременным женщинам. Но из зеркала на нее смотрела холеная, тщательно ухаживающая за собой дама. И вместо трогательной припухлости юной беременной она видела лишь слабую сетку морщин, стягиваемую дорогим кремом с липосомами. Но этот факт не смог так уж огорчить Каштанову. Обтянутый шелком кимоно животик радовал глаз, веселил сердце. Каштанова рассмеялась. В этот момент дверь открылась. На пороге стояла Саша.

Увидев Каштанову с животом, словно пародию на себя, Саша остолбенела. Она стояла, не в силах произнести ни слова.

— Разве тебя не учили: перед тем как войти в комнату к старшим, нужно постучаться?

— Помнится мне, когда-то вы просили приходить к вам запросто. Без стука.

Саша справилась с первым шоком и подошла к кровати. Перед ней лежали «животики». Поролоновые «животики». Имитация беременности. Вид Каштановой с Животом и эти накладки так потрясли ее, что произошла Самая неожиданная реакция — Саша расхохоталась. Она смеялась, приседая, поскольку ноги отказывались ее держать.

Каштанова резко выдернула у нее из рук один из «животиков» и стала резко запихивать свое богатство в пакет.

— Не прикидывайся дурочкой! — прошипела она. — Что было раньше, то было раньше! А теперь все будет по-другому!

В Саше в этот момент повернулся какой-то винтик. Она выпрямилась и выставила вперед свой живот. Он был теперь ее преимуществом. Он — настоящий! Теперь понятно, почему Каштанова не хочет пускать ее гулять во дворе. На Сашину беременность смогут обратить внимание соседи! Каштанова сама скоро начнет появляться на людях в накладном животике! Если дело обстоит так, то Сашу скоро совсем запрут дома. И ее план рухнет, не сделав ни шага вперед! Она не должна этого допустить! Как бы там ни было, Саша сегодня же должна выйти во двор, ведь девочка с собакой уже там!

— Возможно, все и будет по-другому, — стараясь держать голос на определенном уровне жесткости, отчеканила Саша. — Но если вы мне и сегодня не позволите выйти во двор, я объявлю голодовку.

Саша смотрела на Каштанову исподлобья, в глазах светилась такая решимость, которая не должна была допустить ни капли сомнения. Саша ждала. Она поняла, что безапелляционность ее тона уже насторожила Каштанову. Но та — властная особа и не может сразу пойти на уступку. Надо измудриться и помочь врагу.

— Элла Юрьевна, вы же должны понимать. Такой снег! Начало зимы! Я надену куртку, и живота совсем не будет заметно! Я ведь так редко о чем-то прошу вас!

Тон Саши звучал примирительно. Каштанова помялась лишь секунду. Что ж, хорошо хоть не приходится объяснять все этой дурочке. Пусть побегает по снегу, раз уж она такой ребенок. Все равно скоро они уедут в Европу. Пробудут там до самых родов. А потом…

— Оденься теплее. Гулять только во дворе. И не пытайся выйти за ворота, охрана предупреждена.

— Спасибо, Элла Юрьевна! — С трудом сдерживая радость от одержанной победы, Саша вышла из комнаты. Только бы девочка не ушла! Только бы успеть!

Саша влетела в свою комнату, быстро натянула комбинезон, свитер, куртку. Достала из стола завернутый в полиэтилен дневник. Она еще вчера ночью соорудила из бумаги упаковку, запаковала тетрадь так, как упаковывают бандероль на почте, а сверху написала адрес Академии искусств, Настину фамилию и курс. И на всякий случай — адрес Ильи. С другой стороны крупно, фломастером, вывела: «Помогите! Я в беде!»

Конечно, она хваталась за соломинку. Конечно, девочка могла отдать ее посылку взрослым, а те, соседи, прийти к Каштановым. Но Саша не видела другого выхода. Она положила сверток во внутренний карман куртки. Застегнулась на все пуговицы и беспрепятственно спустилась вниз.

Погода стояла что ни на есть зимняя. Обширный двор Каштановых был ровно занесен снегом. Снег сегодня падал рыхлый, сырой. Саша постояла напротив того места, где носились за забором Иринка и овчарка Грета. У Саши мучительно колотилось сердце.

— Перестань! — приказывала она ему. Но сердце стучало как сумасшедшее.

Нужно быть спокойной! Спокойной и обстоятельной.

Саша потрогала снег и, как бы раздумывая, слепила комок. Затем стала его катать, вспоминая детство золотое. Вскоре было готово приличное основание для снеговика. Ее методически мерные шаги по снегу были услышаны. Когда она устанавливала голову снеговику, услышала хруст ветки со стороны леса. Глянула: да это Иринка уже сидит на дереве и смотрит во двор Каштановых. Вероятно, это был ее давний наблюдательный пункт. Саша достала из кармана заранее приготовленные пуговицы и сделала своей скульптуре глаза. Отошла полюбоваться. И прямо у ее ног приземлились две сухие ветки в форме вилок на концах. Саша подняла их и обернулась. Девочка с дерева махала ей. Саша кивнула. Поставила снеговику руки. Краем глаза она видела прогуливающегося у ворот охранника. Она знала, что в его обязанности входит наблюдать за ней. И так же по его поведению она поняла, что ничего предосудительного в ее действиях пока не находят. Снеговик получился на славу. Но обязательного ведра вместо шляпы и морковки вместо носа не хватало. Саша сокрушенно вздохнула и задумалась. Охранник тоже остановился, видимо, гадая, как же она поступит.

— Эй! — услышала Саша и обернулась. В ее сторону через забор что-то летело. Мелкое. Но — Саша заметила — охранник сделал интуитивное движение в ее сторону. Бдил. Саша подняла предмет. Это был чупа-чупс. Конфета на палочке. Саша показала девочке большой палец. И быстро, опережая охранника, сунула конфету снеговику меж глаз. Получился вполне правдоподобный нос. Охранник погрозил девочке пальцем, та в ответ показала ему язык. Настя, не теряя больше времени, слепила увесистый снежок и кинула через забор. Девочка спрыгнула с дерева. Она безоговорочно приняла игру: через секунду рядом с Сашей шлепнулся ответный снежок. Собака просто обезумела от счастья — ее приводило в восторг движение вокруг. Она носилась меж сосен как заведенная и весело лаяла. Покосив глазами в сторону охранника, Саша запустила новый снежок. Завязалась перепалка.

Охранник постоял, посмотрел и, махнув рукой, отправился в будку. В тот момент, когда он повернулся к Саше спиной, она выхватила из-за пазухи сверток и швырнула его за забор. Пытаясь унять бешено застучавшее сердце, Саша отошла к снеговику. Только бы собака в порыве игривости не растерзала сверток! «Ответа» из-за забора не последовало. Там все замерло на какое-то время. Саше это время показалось вечностью. Наконец движение знакомой ветки привлекло ее внимание. Девочка взбиралась на свой пост. Она залезла, махнула Саше варежкой. Из-за замка наполовину застегнутой куртки торчал белый угол свертка. Саша кивнула и помахала в ответ. Руки дрожали. Но в тот миг она поняла, что у нее появилась сообщница. Побродив для вида еще некоторое время вокруг снеговика, Саша вернулась в дом.

* * *

Илья добрался до конца коридора и повернул назад. Боль под ребрами при каждом движении отдавала в живот и испариной выступала на лбу. И все же Илья вымерял коридор, снова и снова пытаясь в уме решить задачу с несколькими неизвестными, которую задала жизнь. С того самого дня, как он отправился искать Сашу, он не мог отделаться от своих навязчивых вопросов. Если ее действительно нет у Каштановых, то почему его упорно не пускали в дом? Допустим, супруги злы на него за прошлую выходку и не хотят его больше видеть. Тогда откуда такая агрессивность? Элла, увидев его, вся буквально затряслась. Она не смогла справиться с эмоциями — топала ногами и краснела. Он ее такой никогда не видел! Поэтому и не поверил ни одному ее слову. Он сделал вид, что уходит, обошел дом и остановился напротив той самой комнаты, где когда-то рисовал на заказ. Снег летел белой пеленой и мешал что-либо разглядеть. И все же ему почудилось какое-то движение за стеклом, мелькание силуэтов. Народ в доме Каштановых Илья знал наперечет. Кто мог размахивать руками в комнате, которая обычно пустует?

Илья подбодрил себя мыслью о том, что он на правильном пути. Если Саша не хочет его видеть, то пусть сама об этом скажет. В глаза. Он попытался влезть на забор и был уже близок к цели, когда одним ударом его сбили на землю…

Илья проковылял мимо своей палаты, намереваясь добраться до окна в конце коридора. Но летящая мимо медсестра бросила ему, не забыв улыбнуться:

— К тебе пришли. Спустись на лестницу.

— Кто?

Илья почувствовал укол внутри.

— Девушка, — игриво доложила медсестра и скрылась в процедурной.

Сердце екнуло. Саша?

Как она узнала, где его найти, Илья не стал гадать. Это могла быть только она!

Стараясь справиться с эмоциями, с радостью, бившей через край, он быстро, насколько позволяла ему боль, стал продвигаться к лестничной клетке. Пока он спускался и не мог видеть, кто стоит внизу, сердце скакало в животе, делая дыхание затруднительным. Когда лестница сделала поворот и Илья наконец увидел посетительницу, сердце больно ударило его под ребра. Это была не она…

— Привет! Ну, ты красавчик!

— Привет, Настя…

Похоже, Илья не сумел скрыть разочарования. Настя усмехнулась. Ее перчатки лежали на подоконнике, а сама она грела пальцы о трубу отопления.

— Какими судьбами? — все еще не мог прийти в себя художник. Он даже не задавался вопросом, как и зачем разыскала его Настя. Открытие, что это не Саша, не давало ему дышать. Он ощущал настоящую физическую боль.

— Ну и отделали тебя! Класс! — прищелкнула Настя. — Как тебя угораздило?

Илья потрогал синяк на правой скуле. Он уже стал забывать про него.

— С лестницы навернулся.

— Не гони. Я в курсе, что ты наведывался к Каштановым. А неплохо буржуи стерегут свою собственность? А?

Настя мгновенно согнала с лица налет бравурной веселости, и у Ильи снова что-то дернулось внутри.

— Откуда?

— Отсюда.

Настя шмякнула перед ним зеленую общую тетрадь. Илья подвинул к себе тетрадку. Рука предательски подрагивала.

— А кто…

— Так, папаша. Давай без лишних вопросов, — оборвала Настя. — Я пока пойду покурю тут во дворе. А ты читай. Внимательно читай. Потом спускайся вниз. Будем мозгами шевелить. — И Настя защелкала каблучками вниз по лестнице. Цокот ее каблучков растворился внизу, хлопнула дверь. Илья открыл тетрадь. Строчки разбегались перед глазами. Прижав тетрадь к груди, он спустился вниз, в подвал, где находились лаборатории и рентген-кабинет. Здесь было пусто. Ровно гудел какой-то аппарат. Илья стал читать, даже не пытаясь унять охватившую его дрожь.

Через час Настя с Мишей нашли его все в том же подвале. Он стоял у стены, глядя в одну точку перед собой.

— У меня тут возникла одна идейка, — небрежно бросила Настя.

* * *

Третий день девочка с овчаркой не приходили гулять на опушку. Саша целыми днями торчала на галерее, рискуя простудиться. На третий день к вечеру нервы ее пришли в такое напряжение, что любой звук заставлял ее вздрагивать, а слезы то и дело подступали к глазам. Отчаяние следовало за ней по пятам, а хандра то укладывала в постель, то подбрасывала и заставляла снова и снова торчать у окна, дожидаясь хоть какого-то знака.

Знака не было.

На четвертый день Саша поняла, что нервы больше не способны выдерживать ожидания. А если Насти в академии не оказалось? Вдруг родители все же увезли ее? А если Илья снова уехал? А если девочка просто выбросила сверток?

Многочисленные «если» загоняли Сашу в тупик. Она больше не может ждать. Она должна действовать!

Саша вскочила и первым делом проверила свой пост. Ни девочки, ни собаки на опушке не было. Делая вид, что выполняет упражнения утренней зарядки, Саша вышагивала по комнате, где не так давно увидела Илью и откуда так хорошо просматривался лес. Итак, прежде всего она должна найти подписанный ею договор. Найти и уничтожить. Тогда она не будет связана никакими документами.

Саша услышала шаги в коридоре и сделала вид, что занимается. В комнату вошел Каштанов. Саша не прервала своих занятий, и Игорь Львович пару раз кашлянул, чтобы она наконец обратила на него внимание.

— Ты теперь одна занимаешься, без медсестры?

— Да. Ведь медсестру уволили после того случая. Разве вы не в курсе?

Саша уставилась на хозяина в упор.

— Да? Извини, я забыл.

Каштанов топтался у порога. Саша выжидательно смотрела на него.

— Я, Саша, зашел с тобой попрощаться.

— Да?

— Я уезжаю ненадолго.

— По работе?

— Да. По делам банка.

Саша молчала, сцепив зубы. Боялась выдать возникшие вдруг эмоции.

— Надолго? — уточнила она, словно не услышав прозвучавшую до этого фразу.

— Недели на две. И надеюсь, что ты… Что у вас с Эллой не возникнет тут без меня.., недоразумений?

Саша пожала плечами. Игорь Львович крутил в пальцах брелок от ключей, медлил. Словно хотел сказать что-то еще. Но не говорил. Вообще Саша впервые видела хозяина таким.., странным.

— Саша, вы.., это… Не держите на меня зла.

Сказал и вышел. Тихонько дверь за собой закрыл. Саша, озадаченная, смотрела на дверь. Что это с ним?

К чему эти сентиментальности? Ведь он никогда не говорил ей о своих делах. Куда едет, идет. И вдруг…

Сашу прострелило: он дает ей шанс! Он уезжает и нарочно говорит ей об этом! Чтобы знала: у нее есть две недели!

Саша прыгнула на диван. Этот диван, на котором она сиживала, когда Илья рисовал сына Каштановых, был теперь ее любимым пристанищем. Но новая мысль подбросила ее снова: если Каштанов улетает, а он наверняка улетает, то Элла поедет провожать супруга в аэропорт! Саша вылетела из комнаты и пробежала на другую сторону дома, окна которой выходили на парадное крыльцо. Так и есть! Каштанова вместе с супругом садится в машину! Еще минута — и «мерседес» Каштановых выехал за ворота. Саша ликовала. Правда, ликование это накладывалось на непрестанное изнуряющее волнение. От волнения живот напрягался, и ребенок упрямо бил пяткой под ребра. Саша нарочно прошла через столовую, мимо кухни. Как она и предполагала, горничная вместе с кухаркой уже тусовались там. Трепались возле чайника, раскладывая в корзинки печенье.

— Тебе чаю? — заметив Сашу, спросила горничная. Саша помотала головой.

— Я спать. Если можно, меня до ужина не будить.

И горничная, и кухарка дружно кивнули.

«Баба с возу…» — прочла Саша в их глазах.

Дрожа от волнения, Саша взбежала на второй этаж. Где могут быть бумаги?

Скорее всего — в кабинете Каштанова. Саша повернула ручку. Дверь заперта. Сердце бешено колотилось. Саша дернула ручку несколько раз. ,Нет!

Они заперли кабинет! Но возможно, ключи находятся в спальне Эллы? Однажды Саша видела какие-то ключи в ящике прикроватной тумбочки Эллы Юрьевны. Саша перебежала к спальне хозяйки. Только бы горничная не вздумала подняться!

Дверь спальни оказалась незапертой. Не теряя времени, Саша стала один за другим выдвигать ящики тумбочек. Ключи не попадались. Саша просмотрела содержимое всех ящиков. Попался ежедневник хозяйки. Пролистала. Так, всякая ерунда. Расписание фитнес-клуба, дни рождений приятельниц. Вот! Красным маркером: НЕ ЗАБЫТЬ! 14 декабря — прием у стоматолога, с 14 до 15.

Элла записалась на прием к стоматологу. В этот день после обеда ее не будет дома. Саша машинально отметила этот факт. И бросилась искать дальше. Сама не зная зачем, Саша бросилась к шкафу-купе. Отодвинула зеркальную стену. Одежда, одежда… Вот какой-то старый портфель. В таких обычно хранят старые бумаги и документы. Саша щелкнула замком. Так и есть. Свидетельство об окончании школы, потрепанная медицинская карточка. Разочарование ядом разливалось внутри. Но почему, почему все против нее? Ясно, что документам здесь делать нечего… Они в сейфе, в кабинете Игоря Львовича. А здесь лишь какая-то ностальгическая ерунда. Саша со злостью вытряхнула содержимое портфеля на покрывало. Ее внимание привлек белый конверт. Обыкновенный, не новый. Такими пользовались лет восемь назад. Саша заглянула внутрь. В глубине конверта покоился белокурый локон. Мягкие волосики младенца. Локон был нежным и беспомощным. Вдруг до Саши дошло, что волосы принадлежали Артему. Она поспешно вернула локон назад, в конверт, и пальцы ее наткнулись на что-то еще. Это оказался четырехугольный кусочек желтой клеенки, со шнурком из марли. Какие привязывают на ручки младенцам в роддомах. Бабушка хранила точно такой же — Сашин.

Саша стала рассматривать. На клеенке шариковой ручкой был проставлен год, месяц и день. Пол ребенка — мальчик. И имя матери. На последней строке буквы запрыгали перед глазами. Колени задрожали. Саша опустилась на кровать. В графе «мать» большими круглыми буквами было выведено: Лидия Ивановна Смирнова.

У Саши пересохло во рту. Она перечитывала снова и снова. Сомнений не оставалось. Лидия Смирнова. Лика Ольшанская. Ее мать — мать Артема Каштанова!

Чушь! Бред! Не может быть! Саша кинулась к содержимому портфеля, схватила медицинскую карточку. Это оказалась карта беременной. Точно такую же завели в женской консультации на Сашу. Она стала листать. Даты посещения врача. Прибавки в весе. Общее состояние беременной, месяц за месяцем. Очень тщательные, скрупулезные записи. Карта роженицы. Графа «отец» — Каштанов Игорь Львович. Группа крови и резус-фактор… Боже! Что же это? У Лики был роман с Каштановым? И она оставила своего ребенка, то есть общего с Игорем ребенка, Элле? Или нет? Или же они держали ее здесь, так же как сейчас Сашу? И это была чудовищная сделка?! Лика — суррогатная мать?

Саша почувствовала, что голова кружится, перед глазами поплыли радужные круги. Мозг отказывался воспринимать эту чудовищную информацию. Нет! Она не хочет этого знать! Это не помещается в голове! Саша запихнула клеенчатую бирку в конверт, засунула бумаги в портфель, зашелкнула его и воткнула на верхнюю полку, туда, где и нашла. Потеряв чувство реальности, не ощущая ни страха, ни желаний, как во сне Саша вышла в коридор. Не помня ничего и не соображая, добрела до своей комнаты, рухнула на кровать. В совершенной прострации она провалялась какое-то время. Слух ее улавливал некоторые звуки. Музыка вдалеке. Шаги внизу. Голоса.

Звуки уже как бы и не относились к ней. Ее не было. Ее просто не было в этом мире. Она отказывалась быть в нем. Она не хотела играть в эту игру под названием ЖИЗНЬ. Карма? Да, похоже на карму. Привычка. Родовая привычка бросать своих детей ради призрачного счастья. Бабка строила светлое будущее, ей некогда было заниматься дочерью. Мать тоже чего-то хотела. Денег? Счастья? Любви? Где все это? Зачем? Стоила ли такой цены исковерканная жизнь Лики Ольшанской? А она, Саша? След в след идет по стопам бабушки, матери. След в след и не видит этого? Нет! Никогда! Она сломает эту дурацкую карму! Она не станет заложницей собственной глупости! Все! Она выходит из игры!

Саша вскочила и дернула на себя окно. Оно не открывалось. Заперли. Ну что ж, она разобьет стекло. Она ни минуты больше не останется в этом доме. В этом склепе!

Саша оглянулась. На тумбочке торчала малахитовая ваза. Тяжелая. Она схватила вазу и занесла ее, чтобы со всего размаха ударить по стеклу. И в это мгновение ей на глаза попалось желтое пятно. Рука замерла на полпути. Там, за окном, за забором плясал желтый помпон Иринкиной шапочки. И хвостом как пропеллером крутила Грета.

Ребенок нетерпеливо зашевелился у Саши под ребром. Саша бессильно прислонилась лбом к холодному малахиту. Она схватила куртку и вышла в коридор. У нее не было сил бежать. Она шла тихо, но решительно. Она знала, что никто сейчас не должен помешать ей выйти во двор.

Глава 24

Никогда еще дни не тянулись так долго, как неделя, оставшаяся до 14 декабря. Но и этот день наступил. И вдруг Саша запаниковала. А если Каштанова отменила свой визит к стоматологу? Если она забыла о нем или ей просто лень?

Паника горячей волной обжигала Сашины внутренности. Сегодня последний день. Завтра приезжает Каштанов. Она не может позволить плану, рожденному в тот роковой день, рухнуть. В тот день Иринка перебросила ей через забор игрушечного зайца. Саша сразу его узнала. Эту игрушку привезла с собой Настя. Привезла из дома, на память о детстве.

Заяц висел у них на окне в общежитии, пришитый к занавеске. У зайца на спине был рюкзачок. Саша прощупала игрушку пальцами. Так и есть — записка! С бешено бьющимся сердцем Саша вернулась в дом, закрылась в туалете. Руки не слушались. Она развернула дрожащими руками тетрадный листок. Записка была написана мелким угловатым почерком Ильи. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ — отпечаталась в мозгу первая строчка. Саша долго не могла читать дальше. Она впитывала глазами первую строчку, словно та была бесконечной.

Только потом, гораздо позже, до нее дошел весь смысл этого маленького послания. Ее любят! Ее не бросили! У нее есть друзья, которые готовы прийти на помощь. Только нужно не раскисать и помочь им. План, разработанный Сашей в ту ночь, должен осуществиться сегодня. Если только Каштанова не отменила визит к стоматологу. Сразу после обеда Элла ушла к себе, и Саша стала молиться о том, чтобы Каштанова не обнаружила пропажу мобильника. Саше с большим риском удалось улизнуть во время обеда наверх и переложить мобильник Эллы из сумочки в нижний ящик тумбочки. Только когда Каштанова спустилась вниз, Саша позволила себе первое маленькое ликование. Лишь на миг. А в следующий миг она уже была в своей комнате и готовила детали своего плана. Затем Саша сделала кислое лицо и вышла из своей комнаты. Горничную она нашла в гостиной. Та натирала паркет.

— Мне что-то нехорошо, — сказала Саша. — Вызовите, пожалуйста, врача.

Горничная уставилась на Сашу.

— Вызовите врача, мне плохо! — зло повторила Саша и для убедительности схватилась за живот.

— Ты прекрасно знаешь, что врач осматривает тебя только в присутствии Эллы Юрьевны, — недоверчиво взирая на Сашу, возразила горничная. — Ты нарочно дождалась, когда Элла Юрьевна отлучится, и теперь капризничаешь! Наслышана о твоих фокусах!

Горничная говорила, а сама внимательно изучала глазами Сашу. Сомневалась. Саша не стала возражать. Развернулась и поковыляла к себе, держась за живот. Горничная проводила ее глазами. Саша была уверена, что горничная сейчас прибежит следом. Саша остановилась на лестнице. Она слышала, как терзает диск телефона, пытаясь дозвониться до хозяйки, горничная. В спальне, в тумбочке, мобильник выводил ответную трель. Горничная запсиховала. Саша поняла это по торопливым шагам в коридоре. Еще бы! Хозяйка не берет телефон, а номера врача горничная не знает. Ей строго-настрого приказано в любом случае вначале соединиться с хозяйкой.

«Забегала!» — злорадно подумала Саша, разводя чернила от маркера в приготовленной заранее чашке. Когда шаги снова зазвучали в коридоре, Саша громко застонала. Она стояла у своей кровати и держала в руках «окровавленное» полотенце, когда в комнату вошла горничная.

— Лариса… Я, кажется, умираю.. — Саша, как могла, изображала растерянность, руки ее с полотенцем вполне натурально дрожали. Горничная увидела «кровь» и, что называется, «сошла с лица». Она затряслась и попятилась к двери. Это никуда не годилось. Она портила весь сценарий.

— Лариса, вызови «скорую», — подсказала Саша, тряся полотенцем. — Вызывай «скорую», иначе будет поздно!

Лариса помчалась к телефону, натыкаясь на мебель. Саша поковыляла вниз, чтобы к приезду машины оказаться как можно ближе к двери. «Скорая» прибыла ровно через четыре минуты. В суете всеобщей паники ни у кого не возникло подозрений по поводу не правдоподобно оперативного появления медицины. Деловая медсестра с озверевшим от решимости лицом ворвалась в холл, за ней с носилками неслись два медбрата. Они напоминали гончих псов накануне охоты.

— Дотянули! — ругалась медсестра, расталкивая столпившийся в холле персонал. — На носилки живо! Кто будет сопровождать больную?

— Я! — крикнула горничная.

— Бегом за страховым полисом! И захватите комплект постельного белья.

Медбратья подхватили носилки, в которые улеглась Саша, и резво помчались к машине. Медсестра, выпятив вперед белый крахмальный колпак, припустилась следом. Пока горничная металась в поисках страхового полиса и комплекта белья, дверь за медбратьями захлопнулась, и карета «скорой помощи» благополучно отчалила. Машина вывернула в проулок и помчалась, подпрыгивая на кочках. Когда машина вылетела на шоссе и мимо замелькали деревья придорожной посадки, медсестра стянула крахмальный колпак и жгуче-черный парик. Под париком оказались светло-русый хвостик и маленькая челочка.

— Вот это я понимаю! Круто! — изрекла она, глядя поочередно то на одного, то на другого «медбрата». — Настоящее приключение!

— А мне можно сесть? — первый раз за всю дорогу открыла рот Саша. Она все еще продолжала лежать, что при тряской дороге оказалось весьма неудобно. Миша с Вадимом помогли ей подняться.

Все четверо с минуту молча взирали друг на друга. Первой не выдержала Настя. Саша сидела меж двух «медбратьев». Причем Миша в белом халате выглядел настоящим костоломом, тогда как Вадим производил впечатление студента медицинского колледжа. Взъерошенная Саша с «окровавленным» полотенцем в руках смотрелась как персонаж боевика. Из разряда жертв. Настя согнулась и начала икать от смеха. Вслед за ней нервно рассмеялась Саша. Глядя на девушек, заржали «медбратья». Этот одуряющий нервный смех довел всех четверых до коликов. Перебивая друг друга, начали делиться впечатлениями.

— А она стоит с этим полотенцем… У меня коленки подкосились!

— А у меня руки затряслись, думал, носилки выроню!

— Я как Настю увидела в парике, ну, все…

— А у Михи халат сзади не сходится, на веревочках… Я как посмотрю на него…

— А я такая…

— А он такой…

— А куда мы едем? — наконец задала вопрос Саша.

— К твоему милому, — улыбнулась Настя. — Он пока еще непригоден для таких погонь.

Мальчики тактично притихли. Саша отодвинула шторку на окне.

Ехали полем. Просторы, припорошенные снегом, напомнили что-то пушкинское — про колокольчик и версты полосаты.

— Едем на дачу одного Мишиного друга, — пояснила Настя.

— Всю операцию по твоему плану разрабатывал Илья, — добавил Вадим. — Мы только исполнители.

— Вы классные! Знаете, какие вы? — горячо возразила Саша. — Я вас всех так люблю!

— Каешься, что отказала мне тогда, летом? — быстро поддел Миша.

Саша зажмурилась и отрицательно покрутила головой.

— Ну, понятно… — в унисон пропели «медбратья».

Машина остановилась на деревенской улице, возле двухэтажного деревянного домика, спрятанного за шеренгой рябин. Рябины без листьев вызывающе горели алыми пятнами. Под рябинами стоял Илья в распахнутой куртке. Миша с Вадимом помогли Саше выбраться из машины. Илья не двигался с места, и Саша, сделав пару шагов, остановилась. Настя взяла «медбратьев» за руки и увела за машину. Илья наконец сделал шаг навстречу Саше, дошел до калитки. Дернул калитку на себя. Та не поддалась. Саша покрутила ручку к себе — дохлый номер. Вдруг оба занервничали. Стали трясти несчастную калитку, словно она была Берлинской стеной, разъединившей их навеки. Первым опомнился Илья. Он оставил калитку в покое и протянул руки сквозь прутья. Он трогал Сашины волосы, лицо, словно слепой. Саша прижалась лбом к прутьям калитки. Илья достал губами ее лоб.

— Ты замерз, — отметила Саша.

— Я дежурил. Несколько раз доходил до самого леса. Вы ехали так долго…

— Это ты ехал долго.

Саша почувствовала, что плачет.

— Я больше никогда от тебя не уеду, — тихо сказал Илья. И поправился:

— От вас.

— От нас, — повторила Саша и ткнулась носом в изгиб его локтя.

Настя подошла и повернула щеколду на калитке.

— Что бы вы без меня делали…

Калитка открылась, Саша прижалась к Илье.

— Нам пора ехать, — сказала Настя. — Шофер уже ворчит. Вы тут не скучайте..

— Не будем, — пообещал Илья.

— Аська! Я не знаю, как благодарить тебя! — Саша обняла подружку. — Ты не представляешь, что ты для меня сделала.

— Благодарить она меня вздумала! Да для меня кайф участвовать в таком шоу! Но конечно, вам придется расплачиваться со мной!

Илья и Саша переглянулись.

Настя хитро улыбнулась:

— Я хочу быть крестной!

— Заметано! — ответил Илья.

Они стояли обнявшись под рябинами, пока машина не скрылась из виду.

* * *

В августе на островах стало прохладно. Лето на Вологодчине короткое, и ночами бывает по-осеннему зябко. Саша закуталась в бабушкину шаль и отправилась проведать мужа. Илья стоял на лесах, под самым куполом. Там же был укреплен мощный фонарь. Свет от него заливал храм, делая пространство в нем по-утреннему молочным.

— Долго еще? — прокричала Саша снизу. Ей была видна клетчатая рубаха Ильи. Он повернул голову, и она увидела перетянутый льняной полоской лоб.

— Еще немножко, Сашок. Уже спускаюсь.

«Уже спускаюсь» могло тянуться и час, и два, Саша это прекрасно знала.

Когда Илья работал, он не замечал времени. А работа в храме захватила его целиком. Он мог работать с утра и до поздней ночи. Очень уж ему хотелось закончить купол к приезду гостей. Настя с Мишей обещали прибыть к двенадцатому числу, пожить здесь недельку перед новым учебным годом.

Саша уселась на доски внизу и стала дожидаться мужа. Немного погодя он спустился и подошел к Саше.

— Одни глаза остались, — проворчала она. Глаза на забрызганном краской лице Ильи действительно жили особенной жизнью. Они горели огнем, смеялись, лучились счастьем.

— Наша принцесса уже спит?

Саша покачала головой:

— Как же! Уложишь их! Бабушка потащилась с ней на берег, смотреть закат.

— Похоже, бабушке здесь нравится?

— А разве может здесь не понравиться? Я, например, не представляю, как мы уедем отсюда, когда реставрация закончится.

— Поедем еще куда-нибудь.

Они вышли на воздух. Пространство звенело цикадами; лягушки давали вечерний концерт. За соседним островом таяло малиновое солнце. В длинном бревенчатом доме, в котором жила артель художников, зажгли огни. Кто-то сидел с удочкой на берегу. Саша и Илья подошли ближе к воде. Возле плакучей ивы стояла Валентина Ильинична и что-то объясняла правнучке. В ответ слышалось равномерное агуканье. Илья разделся и, прежде чем Саша успела возразить, с разбега бросился в воду.

— Сумасшедший! — охнула Саша. — Вода холодная! Валентина Ильинична подошла к внучке.

— Как вы здесь живете? — проворчала она, наблюдая, как художник, отфыркиваясь, плещется в воде. — У вас даже врача нет!

— Поэтому мы и не болеем, — отшутилась Саша. — Знаем, что нельзя.

— А ребенок? Она тоже знает, что нельзя?

— Настенька у нас дама закаленная! — Саша поправила чепчик на головке у дочери. Та живо ухватила мать за палец.

— Саша! Она ведь не игрушка!

— Игрушка, игрушка! — Саша подхватила дочь на руки и закружила, не отрывая глаз от ее смеющегося личика. — Чем не игрушка?

— Она грудной ребенок, — не поддавалась Валентина Ильинична. — И ей нужны определенные условия. А здесь, в лесу…

— Ей нужны мама и папа.

— А здесь, в лесу, на острове, — продолжала Валентина Ильинична, не замечая возражений Саши, — нет элементарных санитарных условий. Рукомойник на улице, общий туалет…

— Ты сама мне рассказывала, что и вы так жили, когда строили свой завод.

— Да! Именно поэтому мне пришлось оставить твою мать на бабушку. Я хотя бы знала, что она в тепле и вовремя накормлена.

— Бабушка! Ты опять? — Саша строго взглянула на Валентину Ильиничну. — Ты за этим приехала?

— Когда я ехала, то не знала — зачем. Ехала просто проведать вас. А теперь посмотрела на ваше житье-бытье и повторяю тебе который раз: Настеньке будет лучше пока пожить у меня. Тут у вас артель. Какой-то каменный век… Кругом компьютеры, ультразвук, а тут…

— А тут клюква и брусника!

Валентина Ильинична вздохнула.

— Сашенька, ты влюблена, и это понятно. Твой избранник.., творческая личность. Все они немного…

— Сумасшедшие? — весело подхватила Саша.

— Я этого не говорила, — строго одернула внучку Валентина Ильинична. — Илья мне очень нравится. И он любит тебя. Но.., художники настолько непрактичны… А ты настолько молода, что ребенок…

— Настя останется с нами, — оборвала бабушку Саша. Замолчали обе.

Саше стало стыдно, что она так резко говорила с бабушкой. Та ведь из добрых побуждений… Ехала в такую даль. И возраст у нее уже не тот, чтобы переживать и волноваться.

— Бабушка, ну вспомни, ты ведь так сердилась на маму! Ты не простила ее.

— Это другое дело, — возразила Валентина Ильинична. — Когда я узнала о ее поступке.., о том, что она продала своего ребенка новым русским…

— Ты лишила ее родительских прав на меня, — закончила за нее Саша. — И решила вырастить меня самостоятельно. И скрыть от меня правду.

Саша знала, что ее голос звучит жестко. Но она не научилась еще говорить бесстрастно о таких вещах.

— Саша! Ну пойми же меня наконец! Ну не могла я рассказать тебе тогда ничего! Ты ведь была совсем ребенок! И мне стыдно было за дочь, и обидно. И виноватой я себя чувствовала, наверное, хоть и не признавалась себе.

— Я не хочу повторять ничьих ошибок, — сказала Саша, укачивая дочь. Она завернула ее в шаль, и ребенок задремал в тепле. — Настя останется рядом с нами, и ей подойдут любые условия. Тем более она пока в них ничего не понимает.

Илья, отфыркиваясь, выходил из воды. Малиновые полосы за рекой почти растворились в синеве ночи.

— Спит? — Он заглянул Саше через плечо. — А о чем спор?

Вытираясь, художник переводил взгляд с бабушки на Сашу.

— Бабушка утверждает, что о нас здесь некому позаботиться, — улыбнулась Саша.

Илья натянул рубаху.

— А вот это напрасное беспокойство, — серьезно ответил он. — Вот они о нас постоянно заботятся.

Он махнул рукой в сторону спрятанной в строительных лесах церквушки.

Валентина Ильинична застыла, обернувшись в ту сторону, куда показывал Илья. Белая свечка церковного здания выделялась на фоне потемневших в сумерках деревьев. Густое облако, проплывая, задевало брюхом макушку купола.

Молодежь ушла вперед, а Валентина Ильинична задержалась. Проходя мимо церкви, увидела молочный свет, льющийся оттуда. Ей, атеистке по воспитанию, бывшей руководительнице и коммунистке, вдруг по-детски почудилось, что во всем притихшем мире осталась лишь одна дверь, где продолжалась, несмотря на поздний час, неустанная, кропотливая работа. Поддавшись спонтанному порыву, она подошла к двери и заглянула внутрь. Церковь была пуста. Валентина Ильинична перешагнула через ведра с краской и мешки с цементом. Взглянула вверх. Со стен на нее взирали спокойные светлые лики. «Они» — женщина поняла, кого имел в виду Илья. Отреставрированные фрески излучали спокойствие. Даже Георгий Победоносец с копьем не показался Валентине Ильиничне воинственным и грозным. Святые смотрели на нее без осуждения. Даже, как показалось Валентине Ильиничне, — с сочувствием.

— Да, дочку я не сумела воспитать, — медленно проговорила женщина, заранее соглашаясь с упреками святых. — Суетой занималась, строила коммунизм. Но внучку-то! Внучку ведь я растила, и она получилась хорошая! Ведь так?

Святые молча согласились. Взоры их не посуровели. Все фигуры в композиции смотрелись светло и гармонично.

— Ну что ж, смотрите за ними тут получше, — вновь обратилась она к ним, — а меня простите, если что не так…

Валентина Ильинична вышла из храма и ступила в прохладную августовскую ночь, тропинка привела ее к дому артели. Отсюда, со стороны церкви, были видны освещенные окна. Многие из них не были занавешены и просвечивали насквозь. Валентина Ильинична решила обойти дом так, чтобы заглянуть в Сашино окошко. В душе у нее возник особенный настрой.

Словно кто-то невидимый добровольно взялся водить ее по острову и показывать знакомые вещи с незнакомой стороны.

За окном накрывали к вечернему чаю. На столе красовался подарок Валентины Ильиничны — расписной электрический самовар. Вокруг стола толклись молодые. Они хотели так украсить стол, как нравилось ей, бабушке: с салфетками, блюдцами и с вазочками под варенье.

Валентина Ильинична улыбнулась. Она вдруг почувствовала себя путешественником, после долгих странствий вернувшимся домой. Незнакомое волнение толкнуло ее в грудь.

"Что это? — испугалась Валентина Ильинична. — Всему виной любование чужим счастьем? — И тут же поправила себя:

— Не чужим. Оно ведь и мое немножечко тоже".

В ответ на ее рассуждения на щеку упала капля дождя. Дождь застучал по листьям акации, заморосил по стеклу. Валентина Ильинична заторопилась под крышу. Там ее ждали.

Content

Алина ЗНАМЕНСКАЯ
ПЛЕННИЦА ДОЖДЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24