Алина Знаменская

Русская наследница

Глава 1

— Госпожа Щебетина? Это Нью-Йорк. С вами говорит служащий концерна «Юнико»…

Катя просто уверена была, что это шутка. Идиотская шутка кого-то из бывших одноклассников. Было у них в классе несколько типов, способных так пошутить. Но кто именно? Маркелыч давно отец семейства, и жизнь его скрутила так, что у него времени не осталось на выдумки. Гусев находится в служебной командировке в Чечне. И ему-то как раз не до подобных шуточек. Мог, конечно, так приколоться Герка, но Герка сидел.

— Должен с прискорбием сообщить вам, госпожа Щебетина, что господин Юнин скончался от сердечного приступа.

Мать с миксером в одной руке и с кастрюлей в другой появилась в дверях. Ей показалось, что дочь что-то странное мелет по телефону.

— Опять балуются?

Наконец Катя положила трубку. Вопрос матери остался без ответа.

— Ты что — язык проглотила? Кто звонил-то?

Катя села на диван, потом зачем-то сбегала в комнату отца, вернулась и села на прежнее место.

Старшая сестра вышла из ванной с чалмой из полотенца на голове.

— Что-то случилось?

Даша последнее время стала склонна к ожиданию плохих новостей, и поэтому ошарашенный видок сестры не застал ее врасплох.

— Звонили из Америки, — проговорила Катя, с удивлением прислушиваясь к собственным словам. — Сказали, что Славка Юнин умер.

Несколько секунд все молчали. Катя почему-то отметила, что Даша становится похожа на мать. Ее некогда тонкая фигура потеряла форму, размылась. Начала полнеть. И все же черты лица от этого не пострадали. Вот сейчас Дарья подняла свои бровки домиком, глазищи распахнула. Скорбящая мадонна, да и только. Удивительно, как Даша помнит всех одноклассников младшей сестры.

— Из Америки? — переспросила мать. — А почему именно тебе звонят?

— У него больше никого не осталось… — вместо Кати прошептала Даша. У нее уже давно дружно бежали слезы. — Бабушка-то давно умерла…

Катя внимательно наблюдала за матерью и сестрой. Поверили. Судя по их реакции — все возможно. Может быть, ее никто и не разыгрывает? Получается, что Юнин и правда умер.

У него был врожденный порок сердца, это все знали. Когда мальчишки толпой ходили в военкомат, Славка оставался на уроках с девчонками. В армию его так и не призвали. Нет, все-таки — чушь! Они же такие молодые! Осталось одно: это он сам так мог подшутить над ней. Вот именно: тест на жадность!

— Согласно завещанию господина Юнина, вы являетесь его единственной наследницей…

Ну конечно! Шутник… Хорошо хоть она не повела себя как последняя дура, не закричала в трубку: «Вылетаю немедленно!»

Она прежде всего сказала, что считает подобные шутки идиотскими. А потом добавила, что даже если, не дай Бог, это все правда и Славка Юнин в свои тридцать лет только и делал, что думал о смерти и поспешил составить завещание (лично она от всей души желает ему доброго здравия), но ежели все-таки это случилось и он завещал ей, Кате, все свое добро, то ей от этого ни жарко ни холодно. Где она, Катя, а где — Америка? Прилететь она все равно не сможет, потому что деньги на билет ей придется собирать по всему городу, а свободных денег сейчас ни у кого нет.

Когда она все это изложила, на том конце провода промычали что-то по-английски, а затем на ломаном русском пообещали позвонить еще.

…Мать, глядя на Дашу, тоже заплакала. Слеза скатилась по щеке и капнула в тесто для блинов. Обе смотрели на Катю с сочувствием и осуждением одновременно. Почему, мол, ты-то не плачешь, не присоединяешься? Кино!

Катя хмыкнула и показала матери на место рядом с собой на диване. Та села.

— Мам, ты еще не все знаешь, — проговорила Катя, прислушиваясь к собственному голосу. — Дело в том, что все свое состояние, а оно, по словам звонившего, немалое: руководство компанией, счет в банке, две квартиры — все это якобы Юнин завещал… мне.

— Любовь! — выдохнула мать.

— И ты теперь… уедешь в Америку? — В глазах сестры было отчаяние. Будто она, Катя, в «горячую точку» собралась, на подвиги.

— Эй, вы обе! На сериалах вскормленные! — строго прикрикнула она. — Неужели думаете, что это может быть правдой? Да шутка это! Очередной привет Славки Юнина. Вот увидите, явится на днях с цветами.

Мать обиженно засопела.

— А ведь как он любил тебя, — с робким упреком вспомнила Даша.

— Прошляпить такого парня! — подхватила мать. — Нужно быть круглой дурой!

— Начинается!

Катя забрала из рук матери кастрюлю с тестом, миксер и отправилась в кухню. Настроение было испорчено.

В своей жизни бы лучше разобрались, чем к ней с упреками соваться. На нем что, написано было, что он таким удачливым окажется? Даже если все знать наперед, как полюбить, если не любится? В двадцать лет не очень-то думалось о деньгах. Любви хотелось… Катя включила газ и полезла за сковородкой. Спиной она почувствовала, что мать вошла в кухню и стоит у раковины. Даша тоже рядышком: волосы в прихожей расчесывает. Обе в мыслях о наследстве. Взбаламутил семейство пресловутый звонок. Только папы с племянниками не хватает, а то и они бы каждый по версии выдвинули.

Мать не выдержала первая:

— Я всегда говорила вам: смотрите лучше! Такие мальчишки были рядом, а вы обе за кого уцепились?

— Мам… — жалобно протянула Даша и включила фен. Мать обратила взор на спину младшей дочери, Кати.

— Юнина твоего, между прочим, видно было сразу. Математик, умница, хоть и рос без отца. Один из класса с золотой медалью окончил! — Шум фена мешал матери, и она заговорила громче: — И ведь какой постоянный! Класса с восьмого за тобой ходил? Ни на кого не смотрел. А ты кого выбрала? Нарочно не придумаешь!

Катя включила миксер и принялась работать над тестом с усердием бурильщика. Мать плюнула и ушла в комнату. Но тесто, увы, взбивается за минуту, и ровно через минуту мать вернулась в кухню за сигаретами.

— Рядом был золотой человек, а ты ухватилась за бандита!

— Полегче, мам.

Катя налила теста на раскаленную сковороду. Эти ежевоскресные вылазки к матери она терпит исключительно из-за отсутствия в общежитии приличного душа. Если бы не это обстоятельство, она, пожалуй, ограничилась бы посещениями родительского дома раз в две недели. Нет, конечно же, она очень любит мать и сестру, но это бесцеремонное вторжение в частную жизнь иногда просто ввергает в отчаяние. Мужчины в этом отношении — дело другое. Отец никогда ни во что не вмешивается, пока его не попросишь. Брат Вадик способен на решительные действия, но на язык сдержан. И потом — в родительском доме он бывает крайне редко по причине военной службы.

— И хоть бы расписались, а то… бегает к тебе, когда ему вздумается, а ты дожидаешься! Вот теперь где он ошивается? Деньги просадит и прибежит, а ты дожидайся!

— Мама! — Тон Кати становится грозным. Надежда Семеновна поняла, что переборщила, и постаралась смягчить невольно вырвавшиеся слова:

— Это я к тому, что с Юниным ты была бы — жена, а с этим ты…

— С Юниным я бы сейчас была вдовой! — перебила ее Катя, с грохотом ставя сковороду на плиту. — Ты это хотела сказать?

— Типун тебе на язык! — подскочила мать. — Может, он жив-здоров, а этот звонок — чья-то дурацкая шутка…

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно произнесла Катя, наливая на сковороду новую порцию теста. — Дарья, иди жарь! Я — в ванную.

Закрывшись в ванной, Катя включила холодную воду и умылась. Глянула на себя в зеркало. Она никогда не могла понять, с чего Юнин так запал на нее. Она не похожа ни на мать, ни на сестру. И та и другая — в теле, да и черты лица поярче. Катя же в отца — сухопарая и блеклая какая-то.

«Ты не такая, как все, — говорил Юнин. — У тебя все внутри». Что уж там внутри мог разглядеть Славка, осталось для Кати секретом. Что же касается того, что снаружи, она годам к двадцати научилась слегка приукрашивать. Пыль окружающим в глаза пускать. Необходимо, как оказалось, два-три штриха косметики, чтобы ее лицо заиграло всеми красками. Раз-два, и перед вами новая Катя. Только кому все это нужно?

Катя посильнее открыла кран, чтобы не слышать ворчания матери.

— Она даже не была его любовницей! — Сьюзи Уэлдон оторвалась от компьютера и многозначительно взглянула на приятельницу. Кэролл только что принесла почту для управляющего, и у девушек возник отличный повод поболтать.

— Но может быть, она его кузина? Или что-то в этом роде? Дальняя родня?

— Как бы не так! Даниел утверждает, что они всего лишь учились в одном классе! Как тебе это нравится? Первая любовь, причем безответная. Можешь себе такое представить?

— То, что любовь бывает безответной, — могу. Но чтобы завещать ей все свое состояние… Эти русские просто шизанутые. Неужели у него нет настоящих родственников?

Кэролл пожала плечами и села за секретарский стол Сьюзи. Если случайно заглянет Филипп или кто-нибудь из отдела маркетинга — она сортирует почту. Тут полно газет и рекламных проспектов.

— Разве он русский? — с интересом продолжила она эту тему. — Я думала, что Станислав — польское имя. Он не поляк?

— Он русский. Он приехал из России лет семь назад.

Да, лет семь или около того. Без гроша в кармане.

Все, что у него было, — это его умная голова.

— Семь лет? Слишком короткий срок, чтобы сколотить капитал, встать во главе компании и преуспеть в бизнесе. Тебе не кажется?

Сьюзи включила кондиционер и достала из холодильника ледяной тоник. Жара.

— И все же он сделал это, — подтвердила она. — Бедняга не собирался умирать в расцвете сил. Он работал как проклятый. Возможно, он надеялся когда-нибудь покорить ее или хотя бы привязать к себе этим наследством? Последние три года он ни разу не брал отпуск.

— Подумать только!

Дверь открылась, и в приемную вошел управляющий. Кэролл поднялась, захватив кипу рекламных проспектов.

Филипп Смит, похоже, был серьезно озабочен. Его высокую, легко узнаваемую фигуру сегодня особенно портила сутулость. Меж бровей пролегла глубокая складка. Управляющий словно взял на себя чей-то груз. Впрочем, прическа, как обычно, была безукоризненна — копна жестких темно-каштановых волос тщательно разглажена гелем. Сьюзи знала, что, если их не разглаживать, они будут кудрявиться. Однажды она попала в общую с Филиппом компанию на уик-энд и подметила эту деталь. Кажется, кроме нее, в фирме этого никто не знал. Филипп обычно строго придерживался избранного имиджа.

Он мельком взглянул на бумаги в руках Кэролл и сказал:

— Я попрошу вас, Сьюзи, напомнить всем приглашенным, что совещание начнется через пять минут.

Он стремительно пересек приемную и скрылся в кабинете.

Сьюзи и Кэролл переглянулись. Они поняли друг друга без слов. За последние две недели Филипп разучился улыбаться. Жаль, ведь его так украшает улыбка. Похоже, внезапная смерть босса по-настоящему потрясла его. Кажется, они даже были друзьями. Друзьями не для совместных уик-эндов, а в том смысле… Говорят, когда у Филиппа начались проблемы с Деборой и он от отчаяния не знал куда себя деть, ходил мрачнее тучи, Станислав пригласил его к себе в гости. Вроде бы они там пили водку и говорили о жизни. Босс сам предложил Филиппу свою жилетку для слез, и тот, надо сказать, после нередко прибегал к этому способу облегчить душу. Он мог заявиться к Станиславу среди ночи, что называется, в состоянии аффекта и уйти на другой день с совершенно светлым взглядом на жизнь. Сьюзи приходилось общаться с женой Филиппа, Деборой. Та еще фурия. Дебора умела кого угодно довести до белого каления, с ней все ясно, но вот Станислав… С какой стати он брал на себя роль психотерапевта и чем таким особенным он мог утешить интересного респектабельного Филиппа, потерпевшего фиаско в семейной жизни? Неясность порождала сплетни и занимала умы таких служащих концерна «Юнико», как Сьюзи и Кэрролл.

Помощник Филиппа, Даниел, появился в приемной минуту спустя, и вскоре все, кого пригласили, собрались в просторном кабинете управляющего. Сьюзи на правах секретаря последовала за приглашенными, а Кэролл осталась в приемной изнывать от любопытства.

Сегодня Филипп Смит был слишком официален. Сьюзи сделала вывод, что разговор не будет изобиловать подробностями. Она подавила вздох и положила перед собой блокнот.

— Я собрал вас всех, чтобы объявить о содержании завещания господина Юнина и тем самым поставить все точки над i.

Сьюзи посмотрела на Даниела. Он как-то обмолвился, что, возможно, Юнин и Смит — голубые. Чушь. Сьюзи ни на секунду не поверила. От Филиппа всегда исходило что-то чисто мужское. Когда он проходил мимо стола Сьюзи, у нее обычно щекотало в животе и мурашки пробегали по шее. Просто Филиппу не повезло с женой. Теперь той нужны его акции. Бракоразводный процесс длился второй год, и супруги до сих пор не пришли к компромиссу. Бедняга Филипп! Что же касается покойного Юнина… Непрошеные мысли Сьюзи разогнал уверенный голос Филиппа:

— Все свое движимое и недвижимое имущество, а именно: акции компании, квартиру в Нью-Йорке и квартиру в Калифорнии, банковские счета — господин Юнин завешал госпоже Щебетиной, которая проживает в России.

Филипп сделал паузу, предвидя вопросы, но никто не посчитал нужным ее нарушить. Даниел прятал свои смешинки под ресницами, остальные были бесстрастны. Сьюзи открыла было рот, но поняла, что вопрос о родстве Юнина с женщиной из России прозвучит неуместно, и промолчала. Филипп поднялся со своего стула и прошелся по кабинету.

— Поскольку господин Юнин владеет… владел контрольным пакетом акций, руководство компанией перейдет в руки его законной наследницы.

— Что-нибудь известно о ней? — раздался голос из совета директоров.

Филипп вздохнул.

— Известно только, что ей около тридцати лет. Она не замужем. Живет в одном из центральных районов России. В родном городе господина Юнина.

— Не густо.

— Ну а если русская наследница откажется от наследства? — вдруг подал голос Даниел. Причем он не пытался скрыть иронию. Сьюзи догадалась, что Дэну, как обычно, известно больше других. По кабинету пробежал ропот. Филипп и Даниел несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Филипп — отстраненно и задумчиво. Даниел — насмешливо и вызывающе.

— Если русская наследница по каким-либо причинам откажется вступить в наследство, акции будут поровну поделены между членами совета директоров, а остальное имущество перейдет в фонд помощи больным детям. Такова воля покойного.

Филипп снова занял место за столом и оглядел присутствующих. Не пропустил он и Сьюзи. Та ужаснулась боли, которая плеснулась на нее из глаз управляющего. Он страдал. Ее поразила догадка: он тоскует по Юнину! И его меньше всего сейчас волнуют акции, перешедшие к русской женщине. Вот это номер! А ведь кого, как не его, должно волновать все это? Ведь именно он мог занять главное место в совете директоров и возглавить компанию после смерти босса.

Сьюзи беспомощно оглянулась, будто ища подтверждения своим мыслям, и наткнулась на насмешливый взгляд Даниела.

— С чего такие прогнозы? — громко спросила она. — Где ты видел женщину, которая отказалась бы от такого состояния? Тем более у них в России сейчас не лучшие времена, не так ли?

— Все так, — подхватил Дэн. — Но ты бы слышала, что она ответила мне, когда я дозвонился до нее!

— Что же?

Все присутствующие обратили взоры на Даниела. Сьюзи поняла, что Филиппу известен ответ наследницы.

— Она сказала, что у нее нет денег на билет до Нью-Йорка. И по этой причине она вряд ли сможет приехать, чтобы вступить в наследство. А в завещании есть пункт, который Филипп забыл упомянуть… Госпожа Щебетина сможет наследовать ему только в том случае, если согласится на переезд в Америку.

— Так и сказала, нет денег на билет?

— Именно.

Кто-то попробовал хихикнуть, кто-то присвистнул. Но Филипп поднял глаза, и все стихло.

— Если по каким-то причинам госпоже Щебетиной будет затруднительно приехать, я сам полечу в Россию и отвезу бумаги. А потом буду сопровождать ее сюда. Есть еще вопросы?

Даниел перестал улыбаться, Сьюзи увидела, какие черные и блестящие у Дэна глаза: он так распахнул их, что они стали казаться вдвое больше.

— Да, я полечу в Россию, тем более накопилось достаточно дел, которые раньше решал в России Станислав. Теперь придется этим заняться кому-то из нас. Вот я и займусь.

«Бежит от своей Деборы», — подумала Сьюзи и отчетливо услышала, как за дверью чихнула Кэролл.

Глава 2

Даша обманула мать, сказав, что едет на семинар по новым лекарствам от аллергии. Она взяла отгул и осталась дома. Время от времени ей просто необходимо побыть одной. Даша с утра проводила Анютку в школу, отвезла Витальку к родителям, а сама вернулась домой. Первым делом порылась в Анькиной свалке аудиокассет, разыскивая что-нибудь поспокойнее. Нашла инструментальные композиции Димы Маликова. Поставила кассету в магнитофон. Музыка моментально подхватила ее мятежное настроение и начала укачивать. Даша принялась за уборку. Прежде всего — шкаф. Полки с вещами дочери. Дашу удручала неаккуратность Ани. Вот Виталька совсем другой. Его конструкторы, многочисленные пазлы, блокноты и видеокассеты всегда в идеальном порядке. Если бы он был как все дети… Скорее всего он прекрасно учился бы и был бы опорой матери. У него какая-то патологическая тяга к порядку. Конечно, эгоистично с ее стороны было отвезти его сегодня к матери. Та в течение последних двенадцати лет и так практически с ним неразлучна. Но мать отдыхает хотя бы в Дашины выходные. Или когда дед, Дашин отец, берет мальчика с собой на турбазу. У Даши же практически нет дня, когда бы она могла побыть одна… Даша наконец развесила Анюткины комбинезоны, брюки, блузки и перешла к полкам с бельем. Отсутствие у дочери стремления к порядку компенсировалось ее успехами в учебе. Слава Богу, хоть в этом нет проблем. Приятно ходить на родительские собрания и слушать об успехах Ани. Лет с пяти девочка была совершенно самостоятельным ребенком. По утрам сама разогревала чайник, одевалась и тихонько уходила в детский сад, а позже — в школу, благо и то и другое находилось во дворе. Анютка рано поняла, что матери трудно приходится с братом. С ним надо много заниматься: играть, читать, разговаривать. Чтобы он потихоньку, по капельке продвигался в своем развитии. А уж эти Виталькины приступы… Иногда они были так часты, что совершенно выматывали Дашу. Были периоды, когда припадки эпилепсии забывали о Витальке, но о них не забывала Даша. Сама возможность их продолжала держать ее в постоянном напряжении, не позволяя расслабиться.

Даша давно жила в условиях постоянного, непроходящего стресса. Как говорится, «в обстановке боевых действий». Вечные проблемы, бесконечная нехватка денег держали ее под прицелом, не давая забыть, что она, Даша, боец. Кто кого одолеет — она эту жизнь или, наоборот, жизнь се, Дашу? И никогда, даже в самые благополучные минуты Даша не осмеливалась считать себя победителем. Она знала, что это всего лишь передышка перед боем.

Даша покончила с бельем и приступила к письменному столу. Когда дочь привыкнет ставить учебники на полку? Сколько раз просила ее об этом! Нет, она упорно оставляет их вперемешку с тетрадями бесформенной горой на столе.

Даша сложила учебники и принялась сортировать тетради. Под хаосом разноцветных тонких лежала раскрытая толстая, исписанная острым и ровным, как новый забор, почерком Ани.

«Сегодня я не хотела идти в школу. Андрей болеет, и класс без него кажется пустым», — прочитала Даша и перелистнула тетрадь на несколько страниц назад. Надо же, ее дочь ведет дневник — как она, Даша, в детстве. Те же глупые записи, то же постоянное состояние влюбленности… Вся душевная жизнь сосредоточена в каком-то Андрее, а о ней, матери, всего несколько фраз: «Получила тройку по контрольной, мама еще не знает…» «Нужно попросить у мамы новые кроссовки…»

Даша перелистнула несколько страниц, бегло просматривая. Ну, вот теперь Андрей забыт, и все записи о каком-то Саше. Хорошо хоть в свои двенадцать Анька остается нескладной и угловатой и мальчишки пока не разглядели в ней Прекрасной Дамы, а то… Скоро за ней нужен будет глаз да глаз. Даша уже собиралась захлопнуть тетрадь, когда наткнулась на запись, которая как магнитом притянула ее внимание: «Сегодня я проснулась с непонятной тоской в сердце. Я долго лежала и смотрела в потолок, пытаясь представить, что дома у нас как раньше… Папа! Я так скучаю по тебе! Наверное, и ты думаешь обо мне сейчас, я это чувствую. Где ты, папа?»

Дашу как кипятком обожгло. Кровь бросилась в голову. Даша не видела бывшего мужа больше двух лет, хотя прекрасно знала, что он в городе. Больше двух лет она не получала от него алиментов или хотя бы каких-нибудь вестей. От знакомых она то и дело слышала, что его видели то там, то сям с новой женой и малолетним сыном.

Рана, нанесенная разводом, долго кровоточившая у Даши в душе, вроде бы зарубцевалась и, если ее не трогать, не очень-то и болит, а тут… По этой ране словно ножом полоснули. Даша задохнулась. Боль дочери со всего размаха врезала ей под дых. Даша согнулась в кресле и приклеилась глазами к тетради.

«Как я люблю тебя, папа! Я знаю, что и ты меня любишь, не можешь не любить. Может быть, Витальку ты любишь меньше, но меня… Я храню все твои подарки, которые ты сделал мне с тех пор, как не живешь с нами. На девять лет ты подарил мне плейер, и я его очень берегу, не даю Витальке, а то он может сломать. Когда я ложусь спать — надеваю наушники и слушаю музыку. Когда мне исполнилось десять, ты подарил мне ветровку. Она уже мне мала, но я храню ее как память. Мама хотела отдать ее соседке, но я не дала. Ведь это твой подарок».

Поначалу Кириллов приходил к детям и даже брал их к себе. Его новая жена хотела выглядеть великодушной. Анютка обычно мало чего рассказывала после таких встреч, и все подробности Даша узнавала от сына. Он так и остался ребенком, не умеющим врать. Однажды Кириллов вместе со своей Людмилой заехал за детьми на машине — покатать. А заодно рисануться новым автомобилем. Когда все уселись, Виталька начал канючить:

— Кириллов, вернись к мамке. Зачем ты такой дурак, попроси прощения, мамка простит, она добрая…

Даша легко могла представить, какую реакцию вызвали Виталькины просьбы у Людмилы. Не представляя, как вести себя с такими детьми, как Виталька, она, вероятно, не сумела скрыть раздражения.

— А ты, тетя Люся, сука и б…! — громко ответил он на ее выпады. — У тебя своего мужа нет, ты чужого украла. Ты — воровка! Ты старая и некрасивая! Кириллов, поехали домой!

После этого инцидента Кириллов перестал забирать детей, но все еще приходил сам. Правда, все реже….

«Папа, — писала Анютка в никуда в своей интимной тетради, — почему ты не приходишь ко мне? Почему? Если ты не хочешь встречаться с мамой, приходи ко мне в школу. Я так тоскую по тебе! Я не видела тебя два года. На последний день рождения ты ничего мне не подарил. И не пришел. А я тебя ждала не из-за подарка! Но ты так и не пришел…»

Даша уже ревела, не сдерживая рыдания. Вся боль, осевшая на дно, взбултыхнулась, замутила душу. Анька посвятила блудному папаше без малого три страницы своего дневника. Получилась целая ода, полная любви и отчаяния.

Когда перестали приходить алименты, Даша пыталась найти Кириллова через милицию. Там ей ответили, что Кириллов в городе не прописан, а по месту прописки в деревне у матери не проживает. Его новая жена поменяла квартиру, родила ему сына, и он порвал с прошлой жизнью. Прекратил всякие отношения с ней, Дашей, с Виталькой, с Анюткой. Он находился в розыске из-за неуплаты алиментов и при этом спокойно жил в городе, занимался бизнесом жены. Найти его не могли. То, что пережила Даша за эти годы, было тяжело и тоскливо. Но то, что она переживала сейчас, читая Анечкин дневник, было хуже. Она вскочила и заметалась по квартире, натыкаясь на вещи. Попадись ей Кириллов в эту минуту, дело могло плохо кончиться. Он получил бы за каждую Анькину слезу. Вероятно, Кириллов смутно подозревал это, недаром так тщательно избегал встреч с бывшей женой. В их крошечном городе это было довольно непросто.

Даша сбросила халат и натянула летнее платье. Она не знала, куда пойдет, но оставаться в замкнутом пространстве своей двухкомнатной квартиры больше не могла. Ее вынесло на улицу в раскаленное марево майского полдня. Она стремительно пересекла двор, вышла к автобусной остановке. Тут же поняла, что стоять и ждать автобус не в состоянии. Пошла дальше, через площадь, мимо рынка к общежитию, где жила и работала младшая сестра Катя. Уже войдя во двор общежития, Даша вспомнила, что Катя уехала. Женщина опустилась на скамейку и тупо уставилась в асфальт. Кати нет. Значит, придется идти еще два квартала на работу к подруге. Даша просто не могла не выплеснуть на кого-нибудь избыток своего горя. Она уже дошла до магазина «Детское питание», когда увидела Виктора. Витька Пашкин, давний возлюбленный сестры Кати, был в обществе дам. Дамы уже нырнули в машину, а он замешкался, рассовывая пакеты с едой в багажнике.

— При-ве-ет… — мягко пропела Даша, удивленно слушая свой изменившийся голос. — Гуляем?

Она фамильярно положила руку на плечо Пашкина. И прищурилась. Вот та жертва, которая примет на себя избыток Дашиного негативного состояния! Заслужил. Лет десять Витька изматывает Катю своей непонятной любовью. Когда нужно было выбирать между умницей Юниным и хулиганом Пашкиным, Катя, к негодованию родных, выбрала второго и по сей день расплачивается за свой выбор. Вот опять: столько времени он мотался черт знает где, теперь вернулся в город, пирует. А потом заявится к Кате как ни в чем не бывало.

— Привет, — без тени смущения ответил зятек. — Ты от Кати? Как она?

— О-о-о… — потянула Даша, делая загадочное лицо. — Про Катю лучше не спрашивай.

Даша беззастенчиво осмотрела Пашкина с головы до ног. Выглядит он, как всегда, шикарно. Прямо Сильвестр Сталлоне.

— А ты что-то похудел, — скривилась Даша. — Дела идут не лучшим образом, а?

Виктор пожал плечами:

— Всякое бывало. Так передашь сестре мой привет?

Улыбка обнажила здоровые зубы хищника.

— Нужен ей твой привет как… — Даша смотрела Пашкину прямо в глаза и улыбалась. Она с удовольствием наблюдала, как глазки его сузились и потемнели.

— Что, завела кого-нибудь? — быстро спросил он, захлопывая багажник.

Дашино настроение заметно выравнивалось по мере того, как падало настроение Пашкина. Даша хмыкнула.

— Да нужны вы ей, кобели российские! Она себе в Америке миллионера отхватит. Или мальчика помоложе снимет.

Пашкин криво усмехнулся и сплюнул.

— Что-то я не пойму тебя, сестричка… ты о чем?

— Все о том же. Катя в Америку улетает. Наследство получила. Остались небольшие формальности — и адью! Уяснил?

Даша видела, что Пашкин не уяснил. Такое трудно проглотить одним куском. Он механически хлопал ресницами, глядя на Дашу.

Она рассмеялась ему в лицо, тряхнула волосами и пошла прочь. Краем глаза она видела, как Витька дернулся было за ней, но его позвали дамы. Он прыгнул в машину, громко хлопнув дверцей, и поехал следом за Дашей, прижимаясь к тротуару.

— Подожди, Даш. Подожди, слышишь? А сейчас она где?

— Ответила бы я тебе в рифму, — не оглядываясь, бросила Даша. — В деревню уехала, с родней попрощаться. Счастливо погулять, зятек!

И она сделала Пашкину ручкой. У него сейчас было вытянутое, глупое лицо. Она дала-таки ему по носу! Он был по меньшей мере сбит с толку. Сегодняшнюю вечеринку Даша ему наверняка подпортила. Так их! Ей расхотелось идти к подруге. Она вернулась на рынок и купила себе цветов. Домой к матери она шла самой длинной дорогой, бережно прижимая к груди беззащитные тюльпаны.

Глава 3

По мере того как автобус приближал Катю к соседней области, у нее все больше укреплялось ощущение, что он возвращает ее в прошлое. Огромные вековые сосны по обеим сторонам дороги, трава вперемежку с одуванчиками, легкомысленные облака — все это, как вино, пьянило, кружило голову, делая настоящее нереальным, а прошлое, наоборот, до того близким, словно автобус крутил километры времени в обратном порядке.

Катя и без того в последнее время была как во сне. Она не могла решить: верить уже в происходящее с ней или подождать еще? Но слух о том, что Катя Щебетина уезжает в Америку, разнесся по городу с невероятной быстротой, и ей ничего не оставалось, кроме как принять все как есть. Ей снова позвонили и сказали, что привезут вызов и билет. Что в Америку она полетит не одна, а с представителем фирмы. Все это смахивало на сказку, верить было боязно, но Катя уже вступила в эту игру. Странно, но больше всего в последнее время она думала о Юнине. Он даже снился ей несколько раз со своей полудетской улыбкой. Учительница пения называла его картинкой. Юнин и правда был красив. Но красив какой-то девичьей, нежной красотой. Темноволосый и пронзительно синеглазый, Юнин очень мило краснел, когда Катя нечаянно задевала его плечом. Тогда румянец на щеках Юнина ассоциировался со спелым пушистым персиком. Катя так и дразнила его: персик, — хотя видела, что Славку это злит. Кате нравилась влюбленность Юнина, но сама она посматривала на ребят постарше. Ее интересовал Виктор Пашкин — высокий, небрежный. Он был старше их на три года, от него веяло силой. По Катиным тогдашним понятиям, Пашкин был ближе к мужчинам, чем к мальчикам. Как выразилась бы сейчас ее племянница Анютка, Виктор был крутой парень. Но он в упор не видел Катю. Зато Юнин не спускал с нее глаз. Она охотно списывала у Славки контрольные по математике, домашние задания по химии и физике, разрешая провожать ее после дискотек, не больше. Сама оставалась фанаткой Пашкина. Бегала на переменках посмотреть, что поделывает ее кумир. Пашкин долгое время ее не замечал. Да и что замечать-то было? Два серых пугливых глаза из-под челки, ножки карандаши да русый хвостик. Вот и весь нехитрый набор. Чтобы Катю заметить в ту пору, с ней надо было тесно общаться.

Но жизнь упорно не хотела сталкивать Катю с Виктором Пашкиным. Времени же на личную инициативу у нее не оставалось. Родители загрузили ее по уши: музыкальная школа, репетитор по английскому, бассейн. Тут еще У Даши один за другим родились дети, нужно было помогать. Юнин стал ее тенью: встречал из музыкалки, провожал в магазин. Даже уговорил бабушку нанять ему того же репетитора, что и Кате. Хотя, честно говоря, ему репетитор был ни к чему. Юнин всему мог научиться самостоятельно. Такой был способный.

Как-то летом (они тогда окончили первый курс, Катя — колледжа, Славка — института) она отправилась в магазин. Катя везла коляску с Анечкой. Ей нужно было купить молока и кефира. Ее догнал Юнин.

— Вот, шел мимо, вижу — ты.

Катя знала, что Славка врет. Он всегда появлялся «случайно». Казалось, что он вечно сидит в засаде у ее дома. Они пошли вместе. Возле «Детского питания» Анечка заплакала, Кате пришлось взять ее на руки. Юнин побежал за кефиром. И тут она увидела Пашкина — он выходил из «Погребка». Кафе находилось как раз под магазином, в подвале. Он показался ей просто сногсшибательным. Джинсы обтягивали его ноги как вторая кожа. Поверх футболки — кожаный жилет.

Катю в жар бросило, когда она увидела, что он направляется в ее сторону. Она оглянулась — поблизости никого. Потом уже сообразила, что стоит рядом с его мотоциклом. Итак, он шел прямо на нее и смотрел на них с Анечкой. Тут выбежал Юнин с кефиром, тогда Пашкин остановился и прямо-таки уставился на них. Вытаращился. Катя чувствовала, как краснеет, и ничего с этим поделать не могла. Она поняла, что Виктор вспомнил, что учился с ними в одной школе, и теперь обалдел, решив, будто это у них со Славкой такой большой ребенок.

— Привет, — сказал Пашкин, надевая шлем. — Когда это вы успели?

Юнин улыбался, глядя на Катю, а она думала о том, что никогда не простит ему эту глупую улыбку. И то, что он сегодня увязался за ней. Посадила Анечку в коляску и сказала:

— Это моя племянница.

И выдернула у Славки из рук пакет с кефиром. И тогда Пашкин расхохотался. Он ржал так заразительно, что Катя тоже улыбнулась. И Славка тоже.

— Так вы студенты?

— Ага.

— На каникулах? Слушайте, мужики, я сейчас в лагере «Дружба» плавруком. У нас вожатых не хватает на вторую смену. Слабо?

Катя мгновенно опьянела от его голоса. От того, как он назвал их «мужики», от перспективы провести летний месяц рядом с ним.

Она онемела, и за нее ответил Славка:

— Я работаю, а Катя сестре помогает.

У Кати на лице мелькнул ужас: Виктор уже садился на мотоцикл! Сейчас он взмоет над асфальтом на полной скорости, и тогда уже никогда… Но прежде чем она успела возразить, Пашкин уже прочел что-то на ее липе и до того, как умчаться, вынул ручку из кармана жилетки и сказал:

— Дело ваше. Надумаете — позвоните.

Он спокойно взял Катину руку и на запястье крупно вывел номер своего телефона. Пока он держал ее за руку, у нее перехватило дыхание и остановился пульс. Она уже не слышала, что там говорил Юнин. Она неделю не мыла левую руку, а когда принимала душ, выставляла ее так, чтобы вода не попала. Номер телефона она пела как песню. А когда номер все же пропал с руки, она уже работала вожатой в лагере «Дружба»…

Автобус остановился возле указателя «Семеновка». Несколько человек вышли из автобуса.

Катя вгляделась в очертания деревеньки, раскинувшейся по холму. Нарядно-лубочно высилась отреставрированная церковь на пригорке, зеленым островом прижалась к деревне березовая роща. Сколько же она, Катя, здесь не была? Ну, два-три года — точно. А раньше почти каждое лето с сестрой проводили здесь. И когда в колледже училась, ей в Семеновку было ближе, чем домой. Она и наведывалась к бабушке чаще, чем к родителям. Ну, ничего, в Семеновку она обязательно заедет на обратном пути. А сейчас — в город. Туда, где она когда-то училась в колледже и где вовсю разворачивался ее роман с Виктором Пашкиным…

Все началось тогда, летом, в лагере. Ей достался самый младший отряд, и она носилась с ним, как клушка с цыплятами. Но теперь у нее была возможность любоваться своим кумиром. Больше всего она любила водить свой отряд на речку. Там, со свистком на шее, в черных фирменных плавках, царствовал плаврук… Он свистом загонял отряд в воду и подходил к Кате. Она терялась, у нее подкашивались ноги. Стараясь не смотреть на плавки Виктора, Катя вертела головой — делала вид, что волнуется за детей. А Пашкин, казалось, не замечал ее смущения и, когда говорил, словно невзначай трогал указательным пальцем ее плечо. Она сходила с ума от этих прикосновений, думать больше ни о чем не могла. И днем и ночью, в столовой, в лесу, в игровой, на спортплощадке — везде ее преследовал образ плаврука.

Если бы не нужно было всякий раз после купания вести отряд в душевую, она могла бы наблюдать, как Виктор заигрывает с вожатыми из других отрядов. По ночам девчонки-вожатые, разогнав детей по палатам, искали приключений на свои задницы — кровь играла, а природа вокруг этому способствовала. Бегали на соседнюю турбазу, устраивали ночные купания и прочее… Катя в этих вылазках не участвовала. К середине смены она превратилась в наэлектризованное поле — тронь, и ожог гарантирован. Она чувствовала приближение Виктора спиной, за несколько шагов. Соседки по комнате, Лиза и Юля, дома почти не ночевали — влезали в окно, когда уже начинало светать. Поскольку двух часов сна им было мало, как ни крути, Кате приходилось по утрам поднимать их на зарядку. Но иногда ночным похождениям мешала погода. В ту ночь была страшная гроза, за окном сверкало. Искательницы приключений остались дома и завели разговор «про это». Про это она могла рассуждать только с точки зрения теории, но сама тема была для нее животрепещущей.

— Я тоже в лагерь неосведомленной приехала, — успокоила ее Лиза. — И она тоже. — Юля кивнула, подтверждая Лизины слова. И той и другой перевалило за двадцать, обе оканчивали университет.

— Девственность — это такая вещь, которую надо вовремя потерять, — наставляла Лиза. — А то парень тебя неправильно поймет. Вот ты, наверное, все еще девушка?

Катя кивнула.

— Ничего удивительного, — бросила Юля. — Парни сейчас такие придурки, что не тянет отдавать им самое ценное. Мы, если хочешь знать, сюда тоже девочками приехали.

— Но здесь-то вы кого-то нашли? — поразилась Катя. — Тут мужиков-то полтора милиционера!

Юля и Лиза переглянулись.

— А секс-символ?

Катю бросило в жар. Хорошо, что в комнате было темно. Секс-символом в лагере прозвали Виктора.

— Он? — пораженно прошептала Катя.

Девчонки дружно рассмеялись ее неосведомленности.

— Да он тут всех желающих обслужил, — весело сообщила Юля. — Хобби у него такое.

— «Хобби» у него что надо! — подхватила Лиза, и они снова расхохотались.

Катя сидела на своей койке потрясенная.

— И что же… вы все к нему… — Она не знала, как закончить вопрос.

— Ну, не все сразу, конечно, — успокоила Юля, а Лиза взялась объяснять:

— Мы однажды вот так же, ночью, собрались в комнате — все вожатые. Это в первую смену было. Ну и разговорились «про это». Оказалось — у многих девчонок парней-то по-настоящему и не было. А где их взять, нормальных? Наркоши одни. И долго так на эту тему распространялись. Ночь тихая, окно открыто… Вдруг из окна голос: «Девчонки, никаких проблем, всем помогу бесплатно!» Визг тут, смех, воспитателей перебудили. А потом и правда девчонки стали бегать к нему — как на операцию. После рассказывали друг другу, у кого как прошло.

— И как? — икнула Катя.

— Ну, он в этом деле мастер, — серьезно сообщила Лиза. — Только вот одна странная деталь: никого не целует в губы.

— Никого? — поразилась Катя.

Девчонки дружно покрутили головами.

Потом Лиза и Юля уснули, а Кате было не до сна. Она ворочалась с боку на бок, переваривая услышанное. В душе она негодовала, протестовала, пыталась не думать об этом, плакала. А наутро, когда увидела Пашкина, поняла, что серьезно больна. То, что с ней происходило, иначе и назвать было нельзя. Она должна переболеть им как корью, и тогда, возможно, она излечится. А пока все бесполезно. Ее тянуло к нему какой-то непонятной потусторонней силой. На планерке, когда он сидел неподалеку и она близко видела его загорелую, покрытую темными волосками руку, она почти ощущала тяжесть этой руки на своем теле. Помимо воли она представляла его ладонь на своем колене, бедре, груди… Жар разливался внизу живота закипающим сиропом и устремлялся вверх. Начинала горсть грудь, шея чесалась, а лицо покрывалось предательскими красными пятнами. Ей казалось, что все на нее смотрят, все догадываются, о чем она думает. Она почти теряла сознание от стыда и желания.

Все случилось очень просто. После отбоя она бежала мимо его домика — возвращалась после купания с реки. Он вынырнул из темноты и схватил ее за руку. Она охнула, а он сказал:

— Ну вот я тебя и поймал…

Катя боялась поднять на него глаза, словно он застал ее на месте преступления. Он усмехнулся и притянул ее к себе. И поцеловал в губы.

«Он никого не целует в губы», — сразу вспомнила она, и это нарушение правил, которое он сделал для нее, разом выключило в ней все тормоза. Она отдалась своей давней и первой страсти со всей безоглядностью девятнадцати лет.. Эти объятия больше походили на борьбу. В них не было нежности — Катя так давно хотела этого, что теперь обнимала Пашкина с яростью и ненасытностью львицы, у которой могла отнять добычу стая гиен.

На рассвете, когда Катя должна была уйти, он сказал ей, проводив до дверей:

— Завтра приходи опять.

— Приду, — сурово ответила она. Их расставание напомнило ей кадры из старого фильма о партизанах.

Остаток лета превратился для Кати в одну сплошную безумную бессонную ночь. Потом, когда Катя уехала в колледж, Пашкин приезжал к ней на своем мотоцикле, бесцеремонно выставлял девчонок из комнаты общежития, и они предавались страсти на узкой койке с панцирной сеткой. Юнин был в отчаянии, но не переставал караулить Катю и являться к ней, едва она появлялась у родителей.

Когда она открытым текстом объявила ему, что спит с Витькой Пашкиным, Юнин сказал:

— Ты скоро поймешь, что он такое, и бросишь его. Я подожду.

Как он заблуждался! Катя прекрасно понимала, «что он такое», но бросить не могла! Это что-то вроде наркотика. Зависимость. Она была больна Пашкиным: рассуждать здраво было выше ее сил.

Да, она знала, что он изменяет ей, она знала, что Витька, как выразилась мать, бандит (он занимался рэкетом), но рассудок не мог справиться с Катиной странной любовью.

Приезжая к Кате, Пашкин швырял деньгами. Они обошли все дорогие бары и дискотеки в городе. Юнин же экономил на обедах, чтобы купить ей цветы.

Зато Славка досрочно окончил институт — прыгнул через курс и вернулся в родной город одновременно с Катей. Он пришел к ней домой и начал психологическую атаку — сделал официальное предложение.

Ее это рассмешило.

— На какие средства ты будешь меня содержать? — спросила она. — Где в нашем городе можно найти приличную работу? — Ей даже стало немножко жаль Юнина, и она добавила: — Славик, спустись с небес…

— У тебя все будет, — пообещал Юнин, упрямо сдвинув брови. — Дай мне только время. Неужели ты не видишь: он играет с тобой как кошка с мышкой! Он никогда не женится! А если и женится, ты с ним не будешь счастлива.

— Ты просто ревнуешь, — оборвала Катя.

На некоторое время Юнин исчез из ее поля зрения. Кате было не до него. Бесконечные скандалы с матерью по поводу «связи с бандитом» не позволяли расслабиться. Постоянная забота о том, где найти квартиру для встреч с возлюбленным, держала Катю в боевой готовности. Жениться Пашкин не спешил и даже гражданским браком себя обременять не торопился. Мог исчезнуть на полгода, не давая о себе вестей. Катя ругалась с матерью, плакала, впадала в депрессию. Но вот он появлялся, осыпал ее подарками, вел в ресторан, и она снова расцветала. Катя быстро забывала долгие часы ожидания и ощущение брошенности, снова начиная сиять всеми красками.

Вот в такой день и явился опять Славка Юнин. Пришел он в новом костюме, с тортом, цветами. Мать захлопотала на кухне, надела свой новый халат — выпендрилась. Все надеялась, что дочь одумается. Хотя смутно подозревала, что кавалер явился не вовремя. Период для такого визита был неблагоприятный — Пашкин был в городе.

Катя смотрела на Славку и поражалась: столько девчонок вокруг интересных, красивых, а он, как назло, к ней присох. Ей стало вдруг досадно, что ли… Искренне захотелось, чтобы он наконец полюбил кого-нибудь. Ну сколько можно на что-то надеяться? Ему уже 23 года, пора от первой любви очухаться, что-то реальное найти. Пока мать готовила чай, Катя увела Славку к себе. Магнитофон включила, чтобы мать не очень-то прислушивалась к их разговору.

— Чем занимаешься? — спросила она.

Юнин сел за письменный стол, молча вынул из обоих карманов пиджака две довольно толстые пачки долларов и положил их перед Катей.

— Что это такое? — строго спросила Катя.

— Деньги, — невозмутимо ответил Юнин. — Ты спрашивала, на какие средства я буду тебя содержать. Ну вот… Теперь у меня есть деньги, чтобы начать свой бизнес. Я предлагаю тебе ехать со мной в Москву. Конечно, после того как мы поженимся.

— Где ты их взял?

— Не бойся, не украл. И никого не убил. Заработал.

— Как ты мог заработать такие деньги, Юнин? Ты мне лапшу-то не вешай на уши!

Катя вскочила, схватила доллары и принялась распихивать по Славкиным карманам. Еще не хватало, чтобы мать вошла и увидела, — вопросов потом не оберешься. Юнин хотел остановить Катю и взял ее за локоть. Катя почувствовала, как дрожат его пальцы, и это почему-то смутило ее. Она отошла к окну.

— Так как же ты их заработал? — переспросила она.

— Продавал бизнес-планы, — ответил Юнин.

— Что продавал?

— Идеи. Я продавал идеи по бизнесу. Разрабатывал планы по их осуществлению. К примеру, человек задумал заняться бизнесом, но не знает каким.

— И ты ищешь для него подходящий бизнес?

— Именно. С учетом его личных склонностей, особенностей региона. Тут много нюансов. Ну и, конечно, я делаю расчеты, прикидываю затраты и возможную прибыль, просчитываю фактор риска.

— И у тебя получается?

— Как видишь. Теперь я хочу заняться своим бизнесом. Я уже все продумал, сделал расчеты, у меня все получится, вот увидишь, Кать! Решайся!

— Ты сумасшедший, — констатировала Катя. — Ты прекрасно знаешь, что я люблю другого!

— Господи… сколько ты будешь… вот так любить? Ну выйди ты за меня по расчету, что ли, а я все сделаю, чтобы ты не пожалела об этом!

Кате было не по себе. Юнин как-то непонятно действовал на нее. Глаза его горели, он едва сдерживал возбуждение. Он встал, прошелся перед Катей, хрустнул пальцами. Его одержимость даже испугала Катю на какое-то мгновение. Но потом ей стало смешно.

— Славка, ну какой в тебе — расчет? — улыбнулась она ему как упрямому ребенку, выпрашивающему дорогую игрушку. — У тебя все вилами на воде. Мне кажется, ты сам в глубине души не веришь в то, что говоришь. Все эти фирмы создаются и лопаются, как мыльные пузыри. Я не знаю, какое везение надо иметь, чтобы не прогореть, чтобы получать прибыль. И оставаться при этом честным, как ты.

— Это не твоя забота. Поехали, Кать. Ты мне нужна.

— Но почему ты хочешь в Москву? — пожала плечами она.

— Хочу увезти тебя отсюда, — признался Юнин. — Хочу, чтобы ты поскорее забыла его.

— Нет, Славик, — задумчиво проговорила Катя. — Я никогда не смогу забыть его. И никуда с тобой не поеду…

Проговорили они часа три. Юнин весь взмок, убеждая ее. Мать притихла на кухне и к чаю их не звала. Понимала, что решается судьба дочери.

По тому, как долго и напряженно они говорили, мать поняла, что Катерина колеблется, и возможно…

Катя ответила «нет».

Юнин в подъезде, уже с потухшими глазами, сказал ей в общем-то банальные слова: «Желаю тебе, Катька, чтобы он любил тебя так, как люблю я».

Взял за руку и поцеловал. Руку поцеловал, как в романах. И его пронзительный синий взгляд так и остался в ее памяти — снизу вверх, когда он поднял лицо от ее руки.

Потом она не видела Славку несколько лет. До нее дошли слухи, что он улетел в Америку.

Уже тогда, при прощании, когда он сказал ей эти слова, и, уж конечно, много позже Катя понимала, что никогда Витька Пашкин не будет любить ее так, как Юнин…

Автобус въехал в город. Катя поднялась и стала пробираться к выходу.

Глава 4

Наташа Орефьева, медсестра родильного отделения областной больницы, жестоко страдала от токсикоза и жары. Она вынашивала своего первенца уже шестой месяц и не могла дождаться декретного отпуска. Ей становилось плохо на работе так часто, что за время беременности она уже успела полежать в родной больнице на сохранении целых три раза. Потом заведующая сжалилась над ней и перевела работать в архив — до декретного А завархивом быстренько слиняла в отпуск. Работа Наташе понравилась: здесь, в подвале, было прохладно, тихо. К ней почти никто не заглядывал, разве что доктор Студенцов — он писал диссертацию. Сиди себе, журнальчики почитывай. Сегодня Наташа взяла с собой вязанье и с удовольствием вывязывала крючком узор на детской пинетке. Когда пришла посетительница, Наташа сначала даже почувствовала некоторую досаду на то, что ее отвлекли от столь приятного занятия. Посетительница была молодая, чуть постарше Наташи, с улыбчивыми серыми глазами. Медсестра с завистью оглядела стройную фигуру вошедшей. Когда теперь она, Наташа, сможет надеть шелковые летние брючки и пройти вот так же легко и стремительно? Живот иногда кажется просто огромным и неправдоподобно тяжелым…

— Здравствуйте, — улыбнулась посетительница. — Меня к вам направили. Там, наверху, никого нет из врачей. Кто на родах, кто на конференции…

— А я и не врач вовсе, — призналась Наташа, — я медсестра и тут работаю временно.

— Это не важно. Все равно вы можете мне помочь. — Посетительница достала из сумочки сигареты. Заметила Наташин живот и спрятала сигареты назад.

— У нас нельзя курить, — объяснила Наташа, — и не потому, что я беременная, а потому, что бумаги.

Посетительница кивнула и улыбнулась:

— А я во время беременности табачный дым не переносила.

— Правда? — Наташа оживилась и отложила вязанье. — А я запах духов не переношу. Абсолютно. Все духи из дома выкинула. А сколько вашему ребеночку?

Посетительница опустила глаза, а когда подняла их на Наташу, они уже были другие — темные, как пасмурное небо, и невеселые.

— Сейчас было бы три года. Он умер сразу после родов, я и не видела его никогда.

— Ox! — Наташа опустилась в свое кресло. — Простите, я не хотела…

Посетительница улыбнулась:

— Меня Катей зовут. А вас?

— Наташа.

— Я, собственно, и приехала сюда поэтому. Я здесь рожала три года назад, в апреле.

Наташа с интересом слушала женщину, но никак не могла понять, чего же та хочет.

Катя поняла ее вопрос по глазам и продолжала:

— Понимаете, роды были трудными, я потом в реанимации лежала долго. И ребенка мне не показывали, естественно. А когда я в себя пришла, узнала, что он умер. Я скоро в Америку уезжаю. Совсем. И… не знаю, поймете ли вы… — Катя хрустнула пальцами, взяла в руки недовязанную пинетку. — Мне хотелось бы на могилке побывать. Проститься. Ведь должно же быть место, где хоронят таких детей?

Наташины глаза наполнились слезами. Последнее время она стала такой чувствительной… Она полезла в сумочку за носовым платком.

— Ну вот, я вас расстроила, — огорчилась Катя. — Вы не должны это относить к себе. У вас все обязательно будет хорошо. Просто у нас в городе экология плохая. Химический завод и все такое. Врач сказал, что таких случаев сколько угодно именно из-за экологии. Я же к вам рожать из другой области приехала.

Наташа виновато шмыгнула носом.

— Я теперь по поводу и без повода реву. Если в фильме что-то про детей показывают, обревусь. Это пройдет?

— Наверное, — Катя пожала плечами, — фильмы я спокойно смотрю. А вот сны… Последнее время мне мой ребенок сниться стал. Почти каждую ночь. Я думаю, может, это оттого, что я не похоронила его как следует, не простилась?

— Может быть, — задумчиво произнесла Наташа. — Только я, честно, не знаю, как тебе помочь. И как младенцев новорожденных хоронят — не знаю. Я ведь колледж окончила полтора года назад, работаю недавно.

На лице посетительницы отразилось такое огорчение, что Наташе стало неудобно за собственную некомпетентность. Она добросовестно задумалась.

— Может, мне врачей стоит дождаться? — предположила Катя. — Они-то должны знать такие вещи…

— Как же, дождешься от них! — Наташа рукой махнула. — От них одно услышишь: «Информация конфиденциальна».

— Что же делать… — скорее себе, чем собеседнице, пробормотала Катя.

— Кажется, я придумала! — Наташа хлопнула себя по коленкам. — Есть один человечек… Профессор наш.

— Из этой больницы?

— Здесь он уже не работает. Его за это дело поперли, — Наташа сделала жест, из которого Катя поняла, что профессор — горький пьяница. — Он тебе за бутылку любую информацию выложит. Если ты меня дождешься, мы с тобой в обеденный перерыв сходим. Он тут недалеко живет.

— Ой, Наташа, просто и не знаю, как тебя благодарить. — Катя вынула из сумки коробку конфет.

— Ну вот еще! — воскликнула Наташа, отодвигая «взятку», но тут же передумала: — А знаешь, я шоколад люблю просто патологически. Не в силах отказаться.

И принялась сдирать целлофан с коробки.

— Конечно, с пустыми руками мы к нему не можем идти…

— Я все куплю, — заверила Катя.

— Да я не в том смысле. Ему могут понадобиться вес сведения по поводу твоей патологии. Придется покопаться. Как твоя фамилия?

— Щебетина.

— Три года назад, говоришь? — Наташа положила в рот конфетку и скрылась среди полок с карточками и выписками из историй болезней.

Катя двинулась было следом, но Наташа запротестовала:

— Нет-нет! Ты посиди возле телефона. Если позвонят — сразу возьми трубку, ладно? Чтобы заведующая, если будет проверять, не решила, что я здесь уснула.

Кате показалось, что Наташа копается целую вечность. Наконец та появилась с тоненькой папкой в руках.

— У тебя мальчик был?

— Мальчик. Нашла? Наташа кивнула.

— У тебя были с почками неполадки.

— Да, мне говорили. Они у меня и сейчас барахлят.

— А у ребенка другое. Тут на латыни. Я, честно говоря, не совсем… Но профессор разберет. Он у нас акушерство преподавал. Ох и зануда! Ты ему только вопрос задай, а уж он тебя без ответа не оставит. Все справочники, словари, энциклопедии поднимет.

Наташа включила ксерокс. Когда копия Катиной карточки была готова, сунула листки в сумочку, а карточку отнесла на место.

— Ну вот, можно идти.

Профессор, страдающий с похмелья, гостям, можно сказать, обрадовался. Он почти сразу узнал бывшую студентку Орефьеву и на Катю смотрел доброжелательно, особенно после второй рюмки. Тогда же Наташа подсунула ему копию Катиной карточки.

— Ну да, острая почечная недостаточность. Однако выкарабкалась. Молоток. Ну а ребенок?

Наташа быстро взглянула на бледную Катю и опередила ее с ответом:

— А ребенок еще в роддоме умер. Так вот мы и хотели узнать…

— Позвольте! — Профессор нацепил очки и вгляделся в записи. — Здесь не зафиксирован факт смерти.

Так не бывает. Если бы ребенок умер в роддоме, то здесь, в карточке, все было бы написано. Тебя, Орефьева, чему в колледже учили? То, что у ребенка врожденная патология, здесь отражено. Но то, что он умер, — нет. Что хотите со мной делайте.

И профессор самым невозмутимым образом налил себе следующую рюмку коньяку. Изящным движением выпил и аккуратно положил в рот кусочек банана. Наташа боялась оглянуться на Катю. Она вдруг почувствовала, как ребенок сильно толкнул ее под грудью. Положила руку на живот, делая вид, что поправляет платье, и потрогала пальцами выступ крошечной пятки. Футболист.

— Но разве такое возможно? — недоверчиво спросила она. Пьяные рассуждения профессора ей не нравились. — Может, обычная халатность медперсонала? Забыли сделать запись?

— Ну, милочка! «Забыли»! Это архив! Документы… За такую халатность знаете что бывает?

Старик наехал на нее, будто это она, Наташа Орефьева, допустила непозволительную халатность. Выгнали за пьянку, он и рад поводу вылить ведерко грязи на родное учреждение!

— Семен Кириллыч! — рассердилась Наташа, устав наблюдать, как ее бывший преподаватель превращает чужую проблему в собственный праздник. — Как же можно объяснить этот случай? Вы же работали в тот период, это было всего три года назад!

— Три? — Профессор пожевал губами, почесал переносицу. — Не помню. С такой патологией, как у вашего ребенка, младенцы обычно не выживают. Возможно, вам объявили факт, которого ожидали. Вас нужно было выписывать, а младенец еле теплился. Это лишь моя версия, дамы.

— Ну а потом? — нетерпеливо перебила Наташа, боязливо оглянувшись на окаменевшую Катю. — Потом что, чудо с ребенком произошло, что ли?

Ну, чудо не чудо… — уклончиво произнес профессор. — Я не хочу и не люблю строить предположения и возводить напраслину на своих коллег, хотя они, смею заметить, поступили со мной не лучшим образом, но я…

— Семен Кириллыч, — заерзала Наташа. Обеденный перерыв подходил к концу, а дело не только не прояснилось, но вконец запуталось. — Давайте ближе к делу. Каковы ваши предположения?

— Ну, допустим, был у нас в городе в то время прекрасный талантливый кардиолог. Теперь он не то в Израиле, не то в Штатах. Он первым начал делать уникальные операции на сердце. Умница. Именно он отважился оперировать новорожденных младенцев. Потом его сманили, как водится, ну и…

Наташа во все глаза смотрела на пьяненького профессора, забыв про время, пока ее не отвлек неожиданный глухой звук: Катя, обмякнув, безвольной массой сползла на пол.

— Нашатырь! — заорал профессор. — Там, на кухне, в шкафчике. Орефьева, кому я сказал? Бегом!

Наташа кинулась на кухню, впервые за последние два часа сообразив, в какую темную историю она, собственно, влипла.

Глава 5

Виктор Пашкин уже битый час торчал в своей машине напротив подъезда общежития. Катя не появлялась. Он точно знал, что она в городе, видел ее на рынке в обществе родителей, но подойти не рискнул. Теща откровенно ненавидела неформального зятя, а тесть демонстрировал полное отсутствие интереса. Виктор отчасти понимал Катиных родителей. Им нужен был штамп в паспорте, чтобы иметь полные права на зятя. Чтобы можно было беззастенчиво впрягать его в различного рода бытовые мероприятия типа перевозки картошки с дачного участка в погреб или капитального ремонта с полной сменой сантехники. Все это Виктора, понятное дело, не прельщало. И он этого успешно избегал довольно долгое время. Он любил свободу. До сих пор у них с Катей существовало взаимопонимание. То, что он не жаждет жениться, Виктор дал понять ей сразу, как только решил, что их отношения не ограничатся одной-двумя встречами. Катька тогда не очень-то и возражала. Сказала, что не торопится замуж, хочет сначала получить образование. Это было даже удобно, что она училась в другом городе.

Здесь он мог гулять с кем хотел и сколько хотел, не вызывая ее недовольства, ну а как приспичит — наведываться к Кате. Впрочем, город без нее уже тогда казался пустым. Пашкин так и мотался к ней, как только выпадет свободный денек. А свободных дней у него становилось все меньше. К тому времени его, высокого, здорового, не страдающего разными там интеллигентскими комплексами, присмотрели ребята-макунинцы. Макунина знали в городе все — и милиция, и торгаши, и бизнесмены. Он «пас» ларьки, как грибы окружившие центр города, а заодно и возникающие повсюду кафе и магазины. Пашкин вскоре оправдал доверие группировки и к концу Катиной учебы сменил свой мотоцикл на подержанный сиреневый «кадетт».

У него появились деньги. Работы он не чурался. Набить морду кому скажут — это разве работа? Так, развлечение. Да еще деньги платят. Катю он в подробности своей «службы» не посвящал, но баловать — баловал. Если она чего-то просила — не отказывал. И преданность ее ценил. Не каждая бы пошла на конфликт с предками и ушла бы из трехкомнатной квартиры жить в общагу ради парня, который ей ничего не обещает. А Катя сделала это. И работать была вынуждена устроиться воспитательницей в этом же общежитии, хотя имела модную сейчас профессию бухгалтера.

Виктора такой расклад вполне устраивал. В любое время место для интимных встреч готово, не надо голову ломать — где? А устройся она бухгалтером в какую-нибудь фирму — тут же почувствует самостоятельность, начнет расти по службе, у нее появятся свои деньги… Это ни к чему. Пашкину нравилось, что Катя от него зависит. Нравилась ее детская радость, когда он приносил шикарный торт или дорогие конфеты. Он чувствовал себя королем, пришедшим тайно на свидание к белошвейке. Кого он собирался сделать своей королевой? Эти мысли его тогда не занимали. Конечно, у него все это время были и другие женщины. А как же? Но они приходили в его жизнь и уходили, а Катя оставалась. Почему? Он и сам не раз задавал себе этот вопрос. Почему он всегда возвращался к ней? А шут знает… Может, любовь? Правда, вопрос, почему Катя все это время ждала его и все прощала, как-то не приходил ему в голову. Так уж она, Катя, была устроена. И иначе быть не могло. Последняя отлучка, правда, несколько затянулась. Он ездил в Сочи с женой одного из местных номенклатурщиков, Лилей.

Лиля оказалась не чужда авантюрности и была на редкость азартна.

Они носились по ночным барам, играли в рулетку… Впрочем, играли во все азартные игры, которые предлагал отдыхающим этот благословенный город. Даже ночью в отеле, после горячих мгновений запретной любви, Лиля вытягивала из-под подушки колоду карт и хитро щурилась на своего любовника. Друг с другом они тоже играли на деньги. Такие короткие, но брызжущие страстью и риском романы очень будоражили кровь. После вояжа с Лилей Виктору непросто было вернуться на прежние рельсы, и он некоторое время продолжал по инерции гудеть уже в городе, оттягивая возвращение к Кате. А то, что он рано или поздно вернется, для него было ясно как день. Само собой разумелось. Этот факт даже как-то грел его, придавая его разухабистой жизни оттенок некоторой стабильности. Пожалуй, не попадалось ему в женщинах столь удачного сочетания женских качеств. Катя не была капризной и взбалмошной, хотя могла бы, поскольку внешность имела подходящую. То есть не была дурнушкой, толстушкой и простушкой. Такие в представлении Виктора права на капризы и другие дамские премудрости не имеют. Так вот — Катя не относилась ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Она не отличалась азартностью и непредсказуемостью, как, например, Лиля, но какая-то невидимая пружина в ней существовала. Она, эта пружина, не торчала наружу, но предполагалась. И он, Виктор, наличие пружины чувствовал и старался не закручивать сей механизм до предела. Другими словами, старался не перегибать палку в отношениях с Катей. По крайней мерс ему казалось, что не перегибает. За десять лет их отношений она ни разу впрямую не заговорила о замужестве. Конечно, это не значит, что она не хочет замуж. Ясно, что она, как и все бабы, хочет определенности, комфорта и, возможно, детей. Так что он со своим предложением придется как нельзя более кстати. И его длительная отлучка будет легко оправдана: погулял напоследок, перед свадьбой. Если он сейчас не женится на Кате, он будет последним лопухом. Как в песне поется: «Гуд-бай, Америка…»

По капоту закапали мелкие брызги дождя. Виктор посмотрел на часы. Время поджимало. Где она может так долго торчать? Вообще ведет себя странно. Взять хотя бы эти поездки к родне. Там родни-то осталось две двоюродные тетки. А Катька уже второй раз туда мыкается. И как уедет — на неделю. Он который раз к ней приходит — не может застать. Подлая мысль, что Катя могла найти ему замену, неприятно щекотала нервы. Получается, он десять лет кормил ее и одевал, а какой-то дядя на халяву поедет с ней в Америку и будет в свое удовольствие просаживать дармовые баксы в казино. Круто…

Виктор глянул на свои кулаки, покоящиеся на руле. Ну что ж, посмотрим…

Его размышления прервало появление Кати. Она бежала без зонта, накинув на голову капюшон ветровки.

Виктор дождался, когда она скроется в вестибюле, потянулся и достал с заднего сиденья внушительный букет белых и красных роз. Захлопнул дверцу машины и нырнул в общежитие следом за Катей.

Она промочила ноги. Пашкин вошел, заняв собой половину крохотного коридорчика, она вытирала полотенцем пальцы ног. Рядом лежали белые носки. Его всегда умиляла ее привычка ходить по дому в белых носках. Эта милая особенность, наверное, должна свидетельствовать о чистоте помещения, но на самом деле лишь делала Катю похожей на ребенка и потому — беззащитной.

Он пошелестел целлофаном обертки, и Катя резко обернулась. В ее взгляде он поймал растерянность застигнутой врасплох.

Раньше ему доводилось видеть, как она прячет радость под нарочитой угрюмостью, деланным равнодушием, даже злостью. Всякий раз он признавал, что заслужил, и покорно ждал, когда через показное просочится настоящее: любовь и радость. Но сейчас он ясно прочел растерянность, граничащую с досадой. Не может быть, ему показалось! Просто ей неприятно, что промочила ноги. Вот и с волос, с образовавшихся от дождя завитков на лбу, капает вода.

— Катюха… Как я соскучился! — Пашкин неловко обнял ее рукой с букетом, притянул к себе. Поцеловал мокрое лицо.

Катя мягко отстранилась, ни слова не говоря, приняла букет и пошла в комнату.

— Проходи, — сказала она ему устало — как постороннему, которого не ждали, и ушла на общую кухню, видимо — за водой. Пашкин остолбенел.

Что это с ней? Только Катя вышла — быстро оглядел комнату, ища глазами присутствие другого мужчины. Он даже нагнулся и понюхал подушку на диване. Подушка пахла Катей. Глупо. Катька никогда не решится привести своего хахаля сюда, в общагу. Слишком много глаз. Кто-нибудь непременно нашепчет ему, Виктору. А у него разговор короткий, она это знает.

Катя вернулась, поставила розы в вазу, стала поправлять их. Виктору показалось, что она нарочно так долго возится с цветами, чтобы не смотреть на него, чтобы не дать ему прочитать, что там у нее в глазах написано. Или, может, виной тому неожиданное наследство? Такое событие кого хочешь с панталыку собьет. А Катька скорее всего и не осознала еще, какие деньги на нее свалились. Вот и ходит как в тумане.

— Кать… — Виктор поймал ее руку.

Девушка села напротив него на табуретку. Скользнула по нему взглядом и спросила, словно стряхивая с себя сон:

— Есть хочешь?

— Да… то есть — нет. Потом. Посиди со мной.

Он потрогал ладонью ее влажные волосы, провел пальцем по руке, погладил округлость коленки. Катя сидела не шевелясь, она будто даже с интересом наблюдала за ним, но не реагировала.

Пашкин несколько подрастерялся. Обычно, обижаясь на него за долгое отсутствие, Катя дулась, злилась. Бывало — закатывала скандалы, но никогда не была такой. Едва он начинал свой сексуальный ритуал, она моментально отзывалась. Катька не умела скрывать свою чувственность под маской равнодушия.

Он накрыл ладонями ее колени. Держал их крепко и, как ему казалось, нежно. По его сценарию, он должен уложить ее в постель, сделать их близость потрясающей, неистовой. Запоминающейся. Неповторимой. Уж он приготовился постараться. А потом — заговорить о свадьбе. Все получилось бы естественно, особенно под звуки дождя, барабанящего по карнизу. Катя безжалостно ломала сценарий.

Пашкину это совершенно не нравилось. Он и так уже потерял уйму времени, на вечеринку у шефа не успеть. Да Бог с ней, с вечеринкой, придется отбрехаться. Дело, кажется, приняло нежелательный поворот. Внезапную потерю чувственности у Кати Виктор мог объяснить себе однозначно: она удовлетворена другим.

Ревность ударила в голову подобно стакану мутного самогона, и он почувствовал, что краснеет. Сейчас у него начнут краснеть уши, и можно не сомневаться — запылают, хоть прикуривай.

— Я чайник включу, — полуспросила Катя и встала. Она нажала кнопочку на белом чайнике «Тефаль», его подарке. Тот мгновенно подал признаки жизни, издавая тонкий равномерный звук.

Пашкин скрипнул зубами. Он не может позволить себе сейчас ревновать. Нужно сохранять хладнокровие. Ему захотелось высунуть голову в форточку и подставить уши дождю.

— Я тебя люблю, Кать, — хрипло проговорил Пашкин, глядя ей в затылок.

Катя обернулась и стала на него смотреть. Словно он невесть что сморозил. Он и сам себе удивился: охрип вот некстати. Где его всегдашний кураж, непринужденность, обаяние? Все катилось кувырком.

— Что это ты, Вить? — Катя пожала плечами и шагнула к буфету. Достала чашки из коричневого небьющегося стекла. — Случилось что-нибудь?

— Случилось, — кивнул Пашкин. — Я понял, что не могу без тебя жить. Ты та единственная женщина, которая мне нужна.

В маленькой комнате общаги, по длинным коридорам которой носились студенты, а с верхнего этажа так бухала музыка, будто кто-то сваи вколачивал, слова Пашкина прозвучали неестественно и, пожалуй, пошловато. Как плагиат. Он и сам почувствовал, что эту фразу уже тысячу раз слышал в сериалах и сейчас, пожалуй, выглядит плохим актером.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, — быстро сказал он и встал. Выключил чайник. Прошелся по комнате. Катя смотрела сквозь цветы в серую пелену дождя. Она словно и не слышала его.

— Зачем? — наконец спросила она.

— Как — зачем? Мне тридцать три скоро. Я хочу обзавестись семейством, — бодро начал он, доставая из шкафа чай в пакетиках и сахар. Налил в чашки кипяток.

— А я за десять лет уже привыкла… вот так, — усмехнулась Катя и взглянула на него. В ее взгляде не было ничего, за что можно было бы уцепиться: ни ревности, ни обиды, ни боли. Могли ли свалившиеся неожиданно деньги так затуманить ей мозги? Деньги, это Пашкину было известно, рождают во взгляде женщины другое… Азарт, некоторое превосходство, презрение, наконец. Но в глазах Кати царит совершенно неуместная отрешенность. Она как бы и не здесь, не с ним. Тогда — где? С кем? Ответ плавно вытекал из вопроса: в другом месте, с другим. Пашкин принялся неторопливо помешивать ложечкой чай в чашке. Этого нельзя допустить. Если он упустит свой шанс, он будет последним идиотом.

— Я знаю, Кать, что тебе частенько приходилось трудно со мной, но… я всегда чувствовал, что ты любишь меня. Если тебе кажется, что я не ценил этого, то ты ошибаешься! С годами научился ценить. Я понимаю, Кать, что такая любовь, как у нас… это не купишь за деньги, это редко бывает. Обычно женщины хитры, корыстны, а ты…

Пашкин исподволь наблюдал за Катей. Она стояла, прислонившись спиной к дверце шкафа, и молча смотрела на любовника.

Пашкину под этим взглядом становилось все более неуютно, но он не подавал виду. Катя не притронулась к чаю, достала сигареты, медленно распечатала пачку, вытянула сигарету, подержала в ладонях, словно грея ее. Закурила. Она думала.

Пашкин понимал, что задача номер один сейчас — заставить ее думать в нужном ему направлении. От усилий он вспотел. Натуральным образом — спина взмокла. Говорил он обычно мало, ему всегда легче было перейти к делу. Но сейчас нужны были слова. И он энергично шевелил свое серое вещество.

— Ты не такая, Кать. Я, конечно, не подарок, но я тебя люблю. Я хочу всегда и везде быть с тобой. Ты выйдешь за меня замуж?

Пашкин решил, что сказано достаточно. В конце концов, он никогда столько не признавался ей в любви. Тем более вот так, на сухую, без постели. Ее должно это пронять.

Катя курила свою сигарету, смотрела на него и молчала. Что она взялась его разглядывать? Сравнивает с другим? Хочет запомнить перед отъездом в Америку? Обдумывает его предложение?

Ну что ж, пусть подумает.

Он потянулся за чайником, чтобы подлить горяченького.

— Я, кажется, не люблю тебя, Витя. — Ее удивленный голос подтолкнул его руку с чайником, кипяток плеснулся мимо чашки на стол, оттуда — на джинсы. Пашкин выругался и почти бросил чайник на стол. Катя схватила полотенце, стала прикладывать к его штанам; кинулась за тряпкой — вытереть лужу на полу. Уронила сигарету.

Пашкин поднял сигарету и затушил ее в блюдце.

— Что ты сказала? — тихо переспросил он.

— Я тебя не люблю.

— И когда ты это поняла?

— Сегодня.

— Надеешься выйти там за миллионера? Витька Пашкин тебе маловат стал, да?

Катя отхлебнула холодного чая.

— Думаю, что вообще не буду выходить замуж, — спокойно ответила Катя.

— Действительно, зачем тебе? Ты теперь богатая у нас. Капиталистка. Вот когда ты на зарплату бюджетную перебивалась, тогда — да! Как ты Витьку Пашкина встречала? Висла на нем как на звезде какой. А когда я шубу тебе подарил, помнишь? Ты с меня всю ночь не слазила! Шубой укрывались. А кто тебя десять лет «мишками» кормил? Не думал я, что ты такой сукой окажешься!

Катя достала новую сигарету и закурила.

— Наследство здесь ни при чем, — сказала она.

— Тогда что же? Новая любовь? — зло спросил Виктор. Он входил в раж. Если он сейчас узнает имя соперника — тому не жить. Это однозначно.

— У меня никого нет, — все так же спокойно ответила Катя, выпуская дым.

Пашкину показалось: она не врет. Он уставился на нее, не в силах оторвать глаз. Какая она сейчас! Прямая, отрешенная, равнодушная. Какая-то далекая, почти нереальная в клубах сигаретного дыма. Она вдруг перестала быть маленькой влюбленной девочкой. Она стала женщиной, причем женщиной совсем ему незнакомой.

У нее появилась тайна. Сторона жизни, о которой он ничего не знал. Когда с ней произошло это превращение? Еще три месяца назад она была его зеркалом, его верной любящей Катькой, Котенком… Что же могло произойти зато время, которое он провел с Лилей в Сочи? Зачем он потащился в этот Сочи, идиот! Нужно было пасти ее, лелеять, как редкое растение, ползать вокруг нее на коленях. Глаз не спускать! Дорого бы сейчас заплатил Пашкин за ее секрет, пусть даже тот выеденного яйца не стоит.

…Ее глаза были похожи на дождь и на дым одновременно. На миг ему показалось, что она забыла о том, что он рядом с ней в комнате.

— О чем ты думаешь сейчас? — резко спросил Пашкин, стремясь зафиксировать тот момент, когда она очнется от своих мыслей и осознает его вопрос. Он надеялся, что выражение глаз подскажет хоть что-то, выдаст Катьку. Но ничего в ее глазах не мелькнуло. Она по-прежнему смотрела в окно. А потом невзрачно произнесла:

— Я думаю о том, что наша с тобой дочь могла бы ходить в школу. Во второй класс.

— Я так и знал! — закричал Виктор. — Я так и знал, что когда-нибудь ты меня этим попрекнешь! И с чего ты взяла, что у нас была бы именно дочь?

Катя пожала плечами, затушила окурок.

— Просто знаю.

— Выдумки! Ты вспомни себя! В двадцать лет ты была сопливой девчонкой, какую тебе еще дочь? На что бы мы ее растили тогда? А жили бы где? Вместе с твоими родителями, с сестрой, мужем сестры, их двумя детьми и твоим братом Вадиком в придачу? Нет, ты реально посмотри на вещи, прежде чем из меня чудовище делать!

— Не кричи, пожалуйста, Вить. — Катя взяла чашки и ушла на кухню.

Пашкин от собственного бессилия бил правым кулаком левую ладонь. Нашла что вспомнить! Один раз на аборт сбегала и теперь машет этим фактом как флагом.

Другие вон то и дело бегают, и ничего. Да и потом — разве он бросил ее тогда? Испугался? Он и денег достал, и врача нашел, и под окнами сидел, покатам все происходило.

А петом уж предохранялся как следует. По крайней мерс у нее об этом голова никогда не болела.

Катя вернулась, поставила чашки на место, стала вытирать стол.

— Ты уж если решила от меня избавиться, так и скажи, — угрюмо пробурчал Пашкин, следя за ее движениями. — И нечего причины выкапывать.

Катя взглянула на него, что-то собираясь сказать, но передумала. Промолчала. У него вдруг мелькнула надежда. Возможно, дело просто в ее настроении. Вспомнила о том случае, и обида давнишняя сделала ее на миг такой отчужденной.

Он сделал над собой усилие и улыбнулся:

— Кать, давай поженимся как люди и родим ребенка. Долго, что ли?

— Мне больше нельзя иметь детей, — без эмоций ответила она. — Ты уже забыл, что у меня проблемы с почками? Мой поезд ушел, Витя.

И вдруг она как-то головой потрясла, будто стряхивая что-то ему невидимое, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла чужой, заимствованной с чьего-то лица. Катя добавила:

— Не бери в голову, это я так, к слову.

Ничего себе, пирожки с котятами: «Не бери в голову». Наговорила тут воз и маленькую тележку, а потом — «не бери в голову». Пашкин глубоко вздохнул. Как вести себя с новой Катей, он не знал.

— Ты не торопишься? — спросила она. Он машинально крутнул головой, а потом уже сообразил: она гонит его! Дает понять, что хочет остаться одна. Он все еще не верил. Сделал вид, что не понял се намеков.

— Это кстати, — чужим голосом добавила Катя. — Сейчас должны подъехать папа с Вадиком за телевизором. У них телевизор совсем сломался. Я им свой хочу отдать. Оставайся с нами ужинать.

Пашкин скрипнул зубами. Ага. Приятный вечерок в компании брата Вадика, который его, Пашкина, откровенно ненавидит и даже не пытается это скрыть. Ну уж нет. Такое развлечение не для него. Внутри у Пашкина все кипело. Эх, сейчас бы морду кому-нибудь набить!

Еще не решив, что же он предпримет в отношении своей любовницы, Пашкин сухо распрощался и вышел из общежития.

Глава 6

Анечке Кирилловой исполнилось двенадцать лет, и несмотря на свой нежный возраст, а может быть, благодаря ему она то и дело бывала влюблена. В настоящее время ее воображение занимал мальчик из параллельного класса, Саша Сурков.

Намеченная на сегодня ассамблея у них в школе приходилась как раз кстати — Саша тоже, как и Аня, занимался хореографией и вполне мог пригласить ее сегодня на танец. Их школа-комплекс — особенная. Кроме обычных предметов, ребята занимаются искусством: кто-то музыкой, кто-то театром, а некоторые — танцами. Анина мама всегда мечтала танцевать и потому записала дочь на танцы. Аня была не против. Она уже научилась танцевать вальс, мазурку, менуэт и второй раз должна была участвовать в ассамблее. Платье — настоящее, бальное — висело высоко на дверце шкафа, и Аня из любой точки комнаты могла любоваться его неземной красотой. Платье перешили из маминого свадебного, над ним неделю трудилась бабушка, ей помогала соседка. Когда Аня примеряла платье, оно плотно обхватывало талию. Пышные рукава закрывали острые плечи, а длинная, до пола юбка надежно прятала худые ноги с торчащими коленками и делала девочку похожей на принцессу.

Теперь Аня сидела перед зеркалом и накручивала волосы на электрощипцы. Занятие не из легких. Она уже умудрилась обжечь все пальцы на левой руке и прижгла лоб. Как оказалось, челка — это самое трудное. Из соседней комнаты раздавалось мерное бурчание брата и изредка — четкий и звонкий голос Виталькиной учительницы Эльвиры. Они учили таблицу умножения. Вот бы Эльвира посидела у них подольше, занимаясь с братом! Но — нет… Вот ее голос стал раздаваться ближе, учительница вышла в коридор, Виталька зашумел, устав от неподвижности. Сейчас он начнет виснуть на Эльвире и упрашивать ее поиграть с ним в настольный футбол. Но его просьбы, конечно же, оказывают обратное действие. Чем настойчивее упрашивает Виталька, тем холоднее Эльвира. Но брат никак не усвоит этот урок. Учительница тверда и непоколебима.

Виталька никак не может взять в толк, что, кроме него, у Эльвиры есть еще ученики. Он считает Эльвиру чуть ли не своей собственностью и даже не пытается запомнить ее труднопроизносимое отчество. Дня отложила электрощипцы и вышла в коридор.

— Эльвира Валерьевна, попейте с нами чаю, — вежливо предложила она.

— Спасибо, Анечка, в другой раз. Передай маме, что я довольна Виталиком. Стихи он выучил хорошо.

Аня кивнула. Виталька засмущался, как пятилетний ребенок, закривлялся, схватил сумку учительницы, лежавшую на стиральной машине, и вцепился в нее, как делал это обычно. Брат был почти одного роста с Эльвирой. Учительница сделала вид, что ничего не замечает, и посмотрела на Аню.

— Идешь на ассамблею?

— Да.

— Ваши хореографы просто энтузиасты, — похвалила Эльвира. — Ни в одной школе города нет такого. — И добавила: — Ты прекрасно выглядишь.

— А я? — встрял Виталька. — Я тебе нравлюсь?

Аня глянула на брата. Скорее всего он сейчас затеет свою обычную возню с сумкой. Всякий раз, когда Эльвира собирается уходить, он начинает эти дурацкие игры с ее вещами. Прошлый вторник она так и ушла без зонта. Мама потом бегала относить его и извиняться. Говорила, дескать, Виталька обожает Эльвиру и поэтому не хочет расставаться с ее вещами. Маме бывает неудобно за него. Бабушка же говорит, что учительница получает за это зарплату и прекрасно осведомлена, что ребенок болен.

Возможно, Эльвире не нравится поведение Витальки, но она этого не показывает и не перестает ходить к ним. А вот девочки…

— Виталька, сейчас же отдай сумку Эльвире Валерьевне, — твердо произнесла Аня и потянула брата за руку.

Учительница натянуто улыбалась.

— А пусть не уходит, пусть чай с нами пьет!

— Виталька!

Но брат уже принялся носиться с сумкой по комнате, перепрыгивая с кресла на кресло, на диван и снова на кресло.

Анино праздничное настроение покачнулось. Она с чувством стыда и полнейшего бессилия взглянула на учительницу.

— Эльвирочка, не уходи! — повторял Виталька, размахивая сумкой.

— Ты не опаздываешь? — поинтересовалась учительница у Ани, делая вид, что Виталькина выходка ее ничуть не смущает.

Не сказать, чтобы Аня очень уж обожала училку брата, но порой бывала очень признательна той за такт.

— Время еще есть, — отозвалась она. — За мной девочки зайдут.

— Тогда давай пить чай.

Аня повела Эльвиру на кухню. Не успела она налить в чайник воды, как в комнате что-то загремело, и раздался тонкий вой Витальки.

Аня и Эльвира бросились в комнату. Виталька промахнулся и грохнулся рядом с креслом, сбив коленкой стул. Падая, он задел Анино платье, и оно накрыло его, ударив по голове вешалкой.

— Ушибся? — спросила Эльвира, хватая с кресла свою измученную сумку.

Тот продолжал подвывать, не реагируя на вопрос.

— Ну, я пойду, — бросила учительница и шмыгнула к двери.

— Я уронил твое платье… — тоненьким голоском пискнул Виталька, не глядя на сестру. В его голосе дрожал неподдельный испуг.

Аня молча подняла платье и положила на диван.

— Оно не помялось, Виталька. Вставай.

— Я уронил его! Я не хотел. Ты не будешь плакать, Анька? Оно не порвалось?

Аня чувствовала, как от хорошего настроения не остается и следа. Было уже половина пятого. С минуты на минуту за ней должны зайти девочки, а у брата, кажется, начинается истерика.

Аня хорошо знает, как это бывает у него: буйство мгновенно переходит в слезы, а безудержные рыдания могут закончиться приступом. Страшным приступом эпилепсии. А дома никого нет. Что она будет делать? Почему мама до сих пор не пришла? Обещала же прийти с работы в четыре, чтобы успеть нарядить дочь и поправить прическу, и, как обычно, не сдержала обещания! Никому, совершенно никому нет дела до нее, до ее переживаний, она совсем одна! Маме важно лишь, чтобы она, Аня, хорошо училась, больше ничего ее не интересует!

Виталька тихонько скулил, свернувшись калачиком на паласе.

— Хочешь, я подарю тебе свою коллекцию музыкальных открыток? — выпалила Аня, с ужасом глядя на часы и ожидая звонка в дверь.

Открытки она собирала с девяти лет. Их накопилось уже порядочно, каждая из них заключала в себе свою мелодию. Стоит приоткрыть — и музыкальная фраза вырывается наружу и живет отдельной жизнью, но прикрой — и ее как не бывало. Аня тщательно прятала свою коллекцию от брата потому, что он мог испортить сокровище. А когда к ней приходили девочки, она демонстрировала им свое богатство. Подруги приходили к ней так редко, что она была готова подготовить к их приходу целую программу.

— Ты дашь мне открытки? — недоверчиво просипел брат, подняв голову.

Аня кивнула. В его глазах мелькнул интерес.

— Насовсем?

Аня часто закивала, яростно борясь со слезами. В конце концов, открытки — это всего лишь открытки. Зато когда Света и Наташа придут, брат не станет виснуть на них в своем порыве обожания, не замечая, что до смерти пугает девочек. Он будет поглощен новой игрой.

— Бери открытки и уходи в спальню, — скомандовала Аня. — Я буду переодеваться.

Виталька поднялся, недоверчиво оглядываясь на сестру, подставил стул и полез руками в ящик стенки, где лежала коробка из-под конфет, наполненная музыкальными открытками.

Минуту спустя Аня уже слышала, как рождаются и умирают знакомые мелодии. Наверняка Света зашла за копушей Наташей и ждет, когда та поест.

Аня надела платье и достала туфли. Девочки договорились добежать до школы прямо в бальных платьях — тут рядом. Бежать через двор в компании подруг и ловить на себе любопытные взгляды — это даже интересно. А вот тащиться в школу одной в подобном наряде — это немыслимо… Аня отогнала от себя неприятную мысль. Девочки вот-вот прибегут, нечего тоску нагонять.

Прошлую ассамблею у нее не было бального платья, она пошла в обычном. Конечно же, только поэтому ей пришлось танцевать с «привидением».

Мальчишек было меньше, и они побежали приглашать тех девочек, которые были в бальном. А она, Аня, так и осталась стоять у стены. А потом учительница заставила их всех встать в ряд, чтобы не портить рисунок. И приказала танцевать с «привидениями». Те, кто оказался в парах, смеялись над ними. Но сегодня все будет по-другому. У нее такое великолепное платье. И локоны получились как в XIX веке. А танцует она получше других.

Аня видела в окно, как дети стайками бегут в школу. Она узнала нескольких мальчишек из параллельного. Девочки же были трудноузнаваемы, потому что платья и прически совершенно меняли их.

Девчонки бежали кучками по двое, по трое-четверо.

Они все вчера договорились зайти друг за другом, чтобы идти на ассамблею. Все сошлись на том, что, хоть школа и рядом, шествовать одной через дворы в бальном платье до пят все же как-то неловко.

Аня начала всерьез волноваться. Было уже без пятнадцати пять, а девочки все не шли. За стеной непрекращающимся потоком лились знакомые музыкальные фразы. Аня надела туфли и вышла в коридор. На всякий случай открыла входную дверь и села перед зеркалом в ожидании подруг. Из соседней комнаты доносилась одна и та же мелодия. Она назойливо лезла в уши, превращаясь из любимого шлягера в насмешку.

Катя еще не придумала, как построить разговор с сестрой, но знала, что разговора не избежать. Даша — медик. А Кате просто необходима была сейчас медицинская консультация. Вопрос довольно щекотливый, и она не придумала, к кому можно обратиться, кроме старшей сестры. Дверь Дашиной квартиры оказалась незапертой, Катя вошла и сразу услышала всхлипывания. Анька сидела на полу посреди комнаты, в белом бальном платье и ревела.

— Виталька обидел? — не здороваясь, спросила Катя.

Аня хотела что-то ответить, но у нее не хватило дыхания, и она захлебнулась собственным всхлипом и заревела в голос, с каким-то даже облегчением, видимо потому, что нашелся сочувствующий.

Катя прошла в спальню. Виталька спал. Вокруг него веером были разложены Анюткины музыкальные открытки.

— Он что, без спроса взял твои открытки?» — спросила Катя, вернувшись к племяннице. Та подняла на тетку красные несчастные глаза и искаженным слезами голосом выпалила».

— Забери меня с собой в Америку, Кать!

Тетка достала из сумки носовой платок и стала утирать зареванное лицо племянницы.

— А как же мама? — спросила Катя, пытаясь догадаться, что же за горе случилось у Аньки на сей раз.

— Я ей не нужна! — с готовностью выпалила Анюта. — Я никому не нужна! У меня нет подруг и никогда не будет. Никогда! Со мной никогда не захочет дружить ни один мальчик!

— Постой, постой. — Катя села на пол рядом с племянницей и взяла ее за руку. — Это почему же?

— Неужели ты не понимаешь? — с болью проговорила девочка. — Из-за Витальки! Все знают, какому меня брат! Девочки не хотят приходить ко мне, потому что он пугает их! А Лене Ерычевой ее мама запретила ко мне ходить совсем! А сегодня за мной никто не зашел. Никто! Все пошли на ассамблею компаниями, только я никому не нужна!

Анютка старалась кричать шепотом, от этого усилия лицо ее покраснело и выглядело до невозможного жалким.

— Глупости, — строго сказала Катя, надеясь своим тоном привести племянницу в чувство. — Глупости! Ты могла пойти на ассамблею одна и не ставить себя в зависимость от чужих предрассудков.

— Да! Одна! Вечно одна! И снова танцевала бы с «привидением»!

Анютка разрыдалась, уткнувшись в гипюровый подол. Катя гладила ее по завитым волосам и не знала, чем утешить.

«Еще одна несчастная, — подумала она. — Как бабка, как тетка, как мать».

Дашино свадебное платье, перешитое на дочь, проводило между Дашей и Аней незримую параллель, узрев которую Катя всерьез испугалась. Когда Даша — тоненькая, юная, с глазами феи — выходила замуж за лопоухого прыщавого Кириллова, все были в шоке. Ну как же: она такая красавица, умница, в медицинском училась. Она что, не могла себе получше найти? Когда же лопоухий Кириллов бросил ее с двумя детьми и ушел к промытой всеми ветрами «тете Люсе», никто в шоке не был.

Обычная история. Поведение Кириллова было понятно — легкое ли дело растить такого ребенка, как Виталька? Проще сотворить нового. Что Кириллов и подтвердил наглядно. Теперь он появлялся на людях с крошечным сыном на руках, старательно избегая встреч с бывшими детьми. И с Дашей.

А Даша вынуждена была биться одна: учить и лечить Витальку, решать бесконечные Анькины проблемы, добывать деньги. А ведь Даша еще молодая, ей небось хочется счастья. Вероятность счастья для Даши сужалась до минимума.

Кате от этих мыслей тоже захотелось плакать. Все-таки она очень любит их всех — сестру, племянников, брата. Конечно же, она забрала бы их всех с собой в любую волшебную страну, способную осчастливить. А есть ли такая? И та ли это страна — Америка? И будут ли они все счастливы там? Или же Америка станет для них продолжением вечной череды неудач?

Катя подождала, пока основная порция Анюткиных рыданий стихнет, сняла с шеи золотую цепочку с подвеской в форме сердечка и бодрым голосом произнесла:

— Вот, возьми. Пусть это будет твой талисман. Он обязательно принесет тебе счастье.

Катя не ошиблась: подарок занял внимание девочки настолько, что слезы вскоре высохли. От выражения крайнего несчастья на лице не осталось и следа. Если не считать красного носа. Девочка сняла бальное платье и повесила его в шкаф.

Катя не стала дожидаться сестру. Она передумала. Собралась и ушла. Что-то ей подсказало, что не стоит сейчас вешать на сестру еще и свою проблему. Пусть все пока останется в тайне.

Глава 7

Пашкин вынужден был след в след тащиться на своем «БМВ» за этим полудохлым междугородным автобусом. Конечно, он мог бы прорулить вперед и отлежаться где-нибудь в лесочке, пока автобус доползет до Семеновки. Но! А если Катерина блефует? Если она выйдет раньше? Или — позже? Если она направляется отнюдь не на побывку к теткам и не на могилку к бабуле? Да он просто уверен, что она отправилась на свидание. И не будь он Витькой Пашкиным, если даст водить себя за нос! По большому счету дело даже не в этом! От него ускользал его шанс — состояние в Америке, — и он был твердо намерен поймать этот шанс за хвост. А если шанса не будет у него, его не будет ни у кого. Пашкин улыбнулся своей складной мысли. Его всегда забавляли собственные удачные высказывания. Даже мысленные. Итак, если шанса не будет у него, то его не будет ни у кого. Об этом он позаботится.

Его предположения начинали оправдываться: автобус благополучно миновал Семеновку, а Катя не вышла! Она поехала дальше!

Пашкин почувствовал азарт погони. Ты хитра, Катенька, но мы хитрее. Все мы про тебя, цыпочка, узнаем, как ни маскируйся.

Катя вышла на перекрестке, у самого въезда в город. Пашкин отъехал на обочину и стал наблюдать, как она «голосует». Значит, ей не в город. Куда же? Его новую машину Катя не знала, поэтому Виктор мог не опасаться, что она заметит его. К тому же за тонированными стеклами он был для нее невидим. Наконец Катя договорилась с синим «жигулем», и они покатили в противоположную от города сторону, туда, куда показывал дорожный указатель с надписью «Целебные источники». Пашкин двинулся следом. Вскоре они въехали в лесную зону, и Пашкину пришлось приотстать, чтобы не вызвать подозрений. То и дело попадались указатели с названиями санаториев и туристических баз.

Место, надо сказать, для этого самое подходящее: сосны до небес, дубы, колокольчики сиреневыми мазками вдоль дороги. Выходит, Катька ездила подлечиться и завела себе хахаля на отдыхе? Какого-нибудь мед-брата. Возможно, возможно…

. Синий «жигуль» подъехал к воротам какого-то санатория и остановился.

Катя вышла, вытащила свои пакеты, расплатилась.

Все это Пашкин наблюдал из своего укрытия — он поставил «БМВ» под елкой, за кустами дикой малины. Отсюда ему хорошо были видны ворота, торец двухэтажного кирпичного здания, детская площадка во дворе. Катя вошла в калитку и исчезла за деревьями.

Виктор выбрался из машины и приблизился к зданию. Ему бросилась в глаза официальная табличка, где серебрянкой по черному фону было начертано: «Детский реабилитационный центр лечебно-профилакторного типа».

Что еще за новости? Что ей тут делать? Машину отпустила, значит, собирается пробыть здесь долго. Полдня? Или, может, останется ночевать? По крайней мере ему не надо торопиться. Он обошел корпус центра кругом. Территория захватывала небольшую часть леса и спускалась к реке, где тянулся вдоль берега довольно широкий песчаный пляж. Все чисто, вылизано, ухожено. Кругом среди травы бежали неширокие асфальтовые дорожки. Пашкин вскоре понял их предназначение. Он увидел, как по одной из таких дорожек катится инвалидная коляска, в которой сидит человечек лет восьми. Позади семенит медсестра. Пашкин вышел к детской площадке с противоположной от ворот стороны и остановился. Он увидел Катю. Она зачем-то переоделась в белый медицинский халат и теперь ничем не отличалась от остального обслуживающего персонала. Еще больше он был поражен, когда понял, что она собирается развешивать на веревке, протянутой позади здания, выстиранные полотенца. Она что, подрабатывает здесь? Это накануне отъезда в Америку? Пашкин напряг воображение. Или она маскируется под обслугу? Тогда возникает вопрос: зачем?

На площадку вывели детей. Дети были разновозрастные — от года и лет до десяти. Пашкин сразу отметил, что среди детей, здоровых на вид, есть явные инвалиды. Впрочем, дети вели себя, как и положено детям — рыли лопатками песок, толкались, качались на качелях, смеялись.

Вся эта картина ввела Пашкина в некоторое замешательство. Он глянул на Катю и остановил свой взгляд. Что-то сейчас в ней появилось странное. Она неотрывно смотрела на детей, зажав в руках мокрое полотенце. Лицо ее исказило напряжение. Что она такого увидела? Пашкин стоял за густой рябиной, не сводя глаз с любовницы.

Теперь она вешала полотенца совсем иначе — словно это дело было затеяно вовсе не ради полотенец, а так, для отвода глаз. Прикрепив полотенце прищепками, она выглядывала из-за него, наблюдая за кем-то и одновременно прячась. Когда полотенца наконец закончились, она подошла к детской площадке, остановилась и взялась рукой за спинку скамьи. Катя была совершенно бледная. К ней подошла женщина из персонала, что-то сказала. Катя кивнула. Пашкину показалось, что сделала она это через силу, словно не хотела соглашаться с тем, что ей сказали, но была вынуждена. Когда женщина отошла, Катя принялась вытирать тряпкой крашеные скамейки.

Пашкину было ясно, что вся эта возня со скамейками и полотенцами — сплошная лажа, Катя занята другим. Но вот чем? Этого он не мог взять в толк. Она то и дело пялилась на песочницу, где возились мальки ясельного возраста. Две девочки и мальчик ковыряли совком песок и складывали его в ведерки. Именно с этой троицы не сводила глаз Катя Щебетина. Она уже, наверное, протерла последнюю скамейку до дыр, как вдруг одна из девочек, неловко повернувшись, толкнула мальчика. Тот не удержался и вывалился из песочницы. Понадобилась какая-то доля секунды, чтобы Катя очутилась рядом. Она схватила ребенка, не успевшего осознать, что, собственно, с ним случилось, и стала тискать его, проверяя сохранность его конечностей, дуть на испачканную песком коленку. Наконец от всех ее действий мальчику, вероятно, стало щекотно, он засмеялся, а Катя подняла на него глаза, полные слез.

— Не плачь, тетя, мне не больно, — проговорил малыш. Пашкин увидел, как она взяла обе детские ладошки и поцеловала их. По ее лицу катились слезы. Хотя Пашкин стоял совсем рядом, он мог не опасаться быть замеченным Катей. Она не видела никого и ничего вокруг. Весь мир для нее сейчас был сосредоточен в этом трехлетнем карапузе. На детей, столпившихся рядом, она даже не взглянула.

Подошла тетка в белом халате и увела ее. По дороге Катя несколько раз оглянулась на ребенка. К тому подошли две нянечки, водворили его в песочницу, дали ведро, совок. Дети продолжили игру.

Ничего особенного, но Виктор почувствовал, что произошло что-то важное, необычное. В висках застучало, уши начали нагреваться. Сейчас запылают как флаги.

Он сам еще ни черта не понял, а уши уже реагируют. Дурацкая природа.

— Побросают детей больных на государство, а потом, как приспичит, искать давай! — услышал Пашкин ворчание одной из нянек.

— Три года о ребенке не вспоминала, а теперь туда же, слезы льет…

— Говорят, она в Америке живет?

— То-то что в Америке. А иначе ее бы и близко к ребенку не подпустили. А так конечно. Ему операция нужна, а она в долларах стоит. Вот пусть родная мамаша и раскошелится.

Няньки поправили на детях панамки и пошли к лавочкам. Пашкин почувствовал, что прирос к земле. Ноги не слушались его. Теперь он неотрывно смотрел на песочницу. В его представлении все трехлетние дети должны быть похожи друг на друга как близнецы. И все же он сейчас цепко разглядывал этого ребенка. Ему начало казаться, что сходство ребенка с Катей очевидно. Цвет волос… Пожалуй, волосы ребенка светлее, но вот очертания губ…

Пашкин развернулся и пошел к машине. Ему было над чем подумать. Он гнал свой «БМВ», зло стиснув зубы и лихорадочно соображая.

Итак, три года назад она родила. Может, не три, чуть позже, это не имеет значения. Пашкин был далеко… Родила, значит, и оставила в роддоме. Славненько. Теперь появились деньги, а вместе с ними — материнские чувства. Забавно. Но все это — цветочки. Его интересует — кто отец?

Четыре года назад он загремел на зону и оттрубил бы три года, если бы не амнистия. А она-то! Письма писала душещипательные! Поддерживала морально! Посылки присылала… Ждала. И за это время умудрилась выносить ребенка, родить его тайно, так, что в родном городе муха об этом не узнала! Какова?! А? А он был уверен в ней! Предполагал, что знает Катьку как облупленную! Конечно, если бы в городе знали о ее беременности, ему нашептали бы обязательно. Без проблем! Taк ведь никто! Ни сном ни духом! И с зоны встретила его этакой женой декабриста. Верной подругой. А почему? Потому что деньги его нужны были!

А когда богатство нежданное из-за бугра поманило, про наследника нагулянного вспомнила. Теперь его, Виктора, хочет выбросить, как отслужившую перчатку, а средств; вкладывать в больного ублюдка! Пашкин услышал, что скрипит зубами. Впервые в жизни ему приходилось действовать не напролом, а хитрить и прятаться. Это не его стиль. Руки чесались и требовали мордобоя. Ну, ничего, всему свое время. То, что бывшей любовнице подобные выкрутасы не пройдут даром, не вызывало сомнений. Уж он устроит ей Америку, может не сомневаться.

Заведующая детским центром Ирина Львовна была с Катей предельно корректна. Но после инцидента на детской площадке не сумела скрыть своего недовольства. Она пригласила горе-мамашу в свой кабинет и велела принести им чаю.

— Я понимаю ваши чувства, милая Катерина Ивановна, но… мы должны быть очень осторожны, — увещевала она, капая в стакан с водой корвалол. — Вот, выпейте.

— Извините меня. — Катя по-настоящему испугалась, что теперь ей запретят видеться с сыном. — Он упал, я испугалась… Я не хотела!

Она судорожно всхлипнула.

— Ну что вы, — смягчилась заведующая и села на мягкий диван, рядом с Катей, подчеркивая этим неофициальность беседы. — Вас можно понять! Вы совсем недавно узнали, что ваш ребенок жив, искали его по всем инстанциям, нервничали…

Катя кивала, нервно теребя поясок белого больничного халата.

— Он такой, он такой… — попыталась улыбнуться она, но слезы градом покатились из глаз, и Катя стала искать платок.

— Безусловно, он славный малыш, — согласилась Ирина Львовна. — Хорошо развивается, любопытный, умный. Но мы не должны забывать, что он — сердечник. Его нельзя волновать.

— Да, да, конечно! — поспешно согласилась Катя и виновато взглянула на заведующую. Та удовлетворенно кивнула.

— Ну, я думаю, впредь вы научитесь контролировать себя и все будет хорошо.

Заведующая похлопала Катю по руке и поднялась. В этот же момент в дверь постучались. Медсестра вкатила сервировочный столик. Ирина Львовна принялась разливать чай. Только теперь Катя смогла оглядеться. Кабинет очень уютный. Мягкая мебель, телевизор, два телефона на большом письменном столе. Аккуратная светлая стенка. Тюлевые занавески на открытом окне мягко колышет ветер. Тишина и покой.

— Угощайтесь, дорогая. Выпейте чаю. У детей сейчас обед, и у вас есть возможность попробовать то, что ест ваш сын, — предложила Ирина Львовна, и Катя обратила внимание на сервировочный столик. Здесь лежали бутерброды с красной и черной икрой, нарезанная ломтиками ветчина, сыр, маленькие свежие булочки, масло, джем.

Катя невольно покачала головой, а заведующая самодовольно улыбнулась.

— Да, детей мы кормим хорошо, даже очень. Возможно, они едят даже то, чего не видят сейчас дети в семьях, в среднеобеспеченных семьях у нас в России. Ведь у нас особый контингент. Эти дети, как правило, не подлежат усыновлению, поскольку им необходимо дорогостоящее лечение и соответственно уход. Разве что иностранцам удается иногда усыновить нашего ребенка. Но мы неохотно идем на такой шаг. Вы понимаете… Все это очень сложно…

— Значит, мне не разрешат взять мальчика домой… сейчас? — сделала вывод Катя.

Заведующая положила себе в чашку две ложки сахара и стала помешивать.

— Терпение, Катерина Ивановна, и еще раз терпение, — неопределенно ответила она. — Посудите сами: у мальчика слабое сердце. Любая ситуация способна спровоцировать рецидив. Это просто чудо, что он вообще выжил, когда появился на свет. Конечно, благодарить надо профессора Цвигура. Он делает уникальные операции. И лично я вам советую, как врач, повторно оперироваться только у него.

— Это необходимо? — пересохшими вдруг губами прошептала Катя.

Заведующая деловито кивнула, разрезала булочку и положила туда сыр и, секунду помедлив, ветчину.

— Это обязательно. Недавно его смотрел кардиолог из Москвы и сделал такое заключение. Операция безумно дорогая, к тому же после Цвигура вряд ли кто-то за это возьмется.

Заведующая откусила от булочки и глазами напомнила гостье про чай.

Катя не могла думать про еду. Первый же кусок обречен застрять у нее в горле. Она сидела, прямая как статуя, и не сводила глаз с Ирины Львовны. Та, тщательно прожевав, спокойно продолжала:

— Так что пусть все идет, как мы договорились: вы спокойно работаете, делаете свои дела, готовитесь к отъезду, навещаете мальчика. Он привыкнет к вам, как к любой няне, и для него тогда не станет стрессом перелет в Америку с вами… А после операции вы будете всегда с ним рядом, и тогда уж он про нас не вспомнит, а будет знать только вас.

Заведующая мягко улыбнулась и подвинула Кате чашку:

— А вот если вы, голубушка, будете продолжать так волноваться по каждому поводу, боюсь, у вас не хватит сил вырастить сына…

Катя попыталась ответить заведующей улыбкой и даже приняла из ее рук чашку с остывшим чаем.

— А можно… я еще раз взгляну на него, перед тем как уехать?

— После обеда их уложат спать, и я разрешаю вам зайти к ним в спальню. Но только прошу вас — без эмоций и недолго.

Катя с готовностью закивала.

После обеда и купания трехлетки быстро уснули. Катя сидела на детском стульчике напротив кроватки сына и с замиранием сердца смотрела на его сонное личико: упругий блестящий носик, длинные мохнатые реснички, вздрагивающие во сне, полуоткрытый розовый рот.

Она рассматривала его так, как любая мать рассматривает новорожденного, впервые принесенного на кормление. Вот он вытащил из-под простыни свой кулачок и разжал его. Катя с жадностью осмотрела каждый пальчик, форму ногтей, трогательные ниточки-перетяжки на запястье. Она боялась разбудить его своим пристальным взглядом, но оторваться не могла. Она не растила его, не кормила грудью, как другие, но без удивления, словно так и должно быть, обнаружила в себе новые, неведомые доселе чувства. Вот она держит на ладони всю свою жизнь. И эта жизнь ничего не стоит для нее в сравнении с жизнью этого крошечного существа. Она не задумываясь отдаст свою — за его. С другой стороны, значимость ее жизни несоизмеримо возросла: она нужна ему. От нее зависит его будущее. От этой мысли ей стало холодно.

Все то время, когда она ходила беременная, родила, потом долго болела, казалось давно отодвинутым в задний ящик памяти и забытым. Ни одна живая душа не знала об этом, поэтому и сама Катя тоже, казалось, все забыла. Она поняла, что помнит, когда ей стал сниться этот сон. Он начинался всегда одинаково: она шла по красивому зеленому лугу, такому, как у них в Семеновке. День был солнечный, теплый. Во сне она чувствовала ногами прикосновение мягкой травы. На пригорке стояла церковь. Во сне у Кати было удивительное чувство покоя и счастья, которое если когда и было в жизни, то Катя его не помнит. Она подходила к вершине пригорка и видела расстилающийся от подножия простор. Вдруг внизу, среди яркой зелени она замечала белую точку. Постепенно точка начинала приближаться, двигалась к ней наверх. Вскоре Катя явственно видела, что это ребенок. Она начинала волноваться за него: добежит ли? Ведь здесь так высоко… Она что-то кричала ему сверху и не слышала своего голоса. Она подбадривала его, звала к себе. И ребенок бежал по крутому склону, падал, карабкался. А она почему-то не могла спуститься вниз и помочь и потому стояла и переживала за него. Ждала. Много раз на этом сон обрывался, и Катя просыпалась в своей общаге с тяжелым гнетущим чувством в душе.

А в последнем сне ребенок добежал и вцепился в ее подол своими ручонками. Тогда она и решила поехать и разыскать, где он похоронен.

Оказалось, это он живой звал ее! За последний месяц она прошла огни и воды, прежде чем найти его. И все же — нашла.

Мальчик чмокнул во сне губами, повернулся на бок И подложил кулачок под щеку. Из-под простыни высунулась поцарапанная коленка. Катя улыбнулась этой коленке и поправила простыню. Почему-то именно сейчас ей пришел на память тот самый день…

В тот день был суд. И Виктора приговорили к трем годам заключения. Катя сидела в зале суда и слушала такие вещи о нем, о которых не подозревала. Каждое обвинение, выдвинутое против Виктора, больно ударяло ее в грудь, и Кате казалось, что скоро ей нечем станет дышать. А Пашкин был внешне спокоен, и, глядя на него, Катя невольно подумала, что судьи знают о нем не все и именно этим он особенно доволен. В зале было полно его друзей, многих Катя не знала. Были и его знакомые женщины. Катя была чужой в этой компании. В полном смятении она покинула здание суда. Домой она шла пешком через весь город. Думала. О чем? Сейчас уже не вспомнишь. Ей хотелось побыть одной, разобраться в том хаосе, который творился в душе. Наверное, поэтому она не сумела справиться с замешательством, когда увидела Юнина. Он сидел на лавочке возле общежития и явно дожидался ее. На нем был безупречный костюм. Вообще Славка выглядел шикарно: весь сиял успехом и комфортом. В руках он держал огромный букет белых роз. Катя поймала себя на мысли, что испытывает те же ощущения, как в юности, когда внезапно обнаруживала Юнина дежурящим у ее подъезда. Смесь досады и удовлетворения. Сложное чувство. Впрочем, Катя довольно быстро справилась с собой — взяла свой всегдашний беззаботно-насмешливый тон, который существовал у нее специально для общения с Юниным.

— Боже, Славик, какой ты красивый! — защебетала она, открывая дверь своей комнаты. — По делам приехал, наверное? Как твой бизнес?

Юнин неторопливо прошел в Катину комнату, огляделся, сел в кресло и стал смотреть на Катю. Он не стал ей подыгрывать, не поддержал ее тон, и она поняла, что Юнин изменился.

— Я бабушку хоронить приехал, — буднично бросил он, и Кате стало неловко оттого, что она сама об этом не догадалась. Ведь слышала же, что Славкина бабушка умерла, но как-то не связала это событие с ним. Даже не подумала, что Юнин прилетит из Америки на похороны.

Славка достал из своей сумки бутылку вина, какие-то сладости, фрукты.

Катя положила салфетку на журнальный столик, поставила тарелки и бокалы. Она не могла не думать о том, что Виктор сейчас там, а она тут. Пьет вино в обществе мужчины. Да, теперь Славка выглядел мужчиной. Его подбородок обрел жесткость, был гладко выбрит и надушен дорогим одеколоном. В облике Юнина появилось что-то чужое, американское, и он, конечно, показался Кате бесконечно далеким от той жизни, которую вела она. И все же это был он, Славка Юнин, ее давний воздыхатель, и то, что он не забыл ее, было приятно.

Вспомнили школу, посмеялись. Об общих знакомых можно говорить бесконечно.

— Расскажи о себе, — попросил Юнин. Катя отрицательно покачала головой.

— Лучше ты о себе. Юнин пожал плечами.

— Моя жизнь — работа. Она сплошь из ступенек ведущих вверх. Ставлю цель, добиваюсь, ставлю новую цель. И так — каждый день.

— И какова твоя цель на сегодняшний день? Юнин помолчал, сверкая своими пронзительно-синими глазами, и сказал:

— Увезти тебя с собой.

Катя почувствовала, как вино приятно растекается по телу горячей волной.

— Ты до сих пор не женат?

— Я не женюсь ни на ком, кроме тебя. Катя улыбнулась, головой покачала:

— Не боишься холостяком остаться?

— А ты… не боишься всю жизнь — вот так?

Катя поднялась и отошла к окну. Отвернулась от Славки. Она прекрасно поняла, что он имел в виду: ее неустроенность, одиночество, неопределенность положения. Вот что она увидела глазами Славки Юнина. Главное, возразить было нечего. За окном темнело.

— Уже поздно.

Славка поднялся и отошел к двери. Катя хотела открыть ему, протянула руку, Славка взял ее за локоть. Он как-то мягко спрятал ее локоть в своей теплой ладони, и этот невинный жест что-то затронул в ней.

— Хочешь остаться? — просто спросила она. Славка кивнул. Тогда она закрыла дверь на ключ и повернулась к нему.

Их близость была полна нежности, которой Катя до сих пор не знала. Ей было уютно в теплом кольце его рук. Когда он под утро уснул, она лежала без сна и думала. Она позволила своей фантазии сделать финт — перенести себя на другой континент. Она видела себя в просторном двухэтажном доме с белой лестницей наверх, как в мексиканских сериалах. Дом ее украшали вазы с цветами, красивейшие настольные лампы и различные светильники. Из окна были видны бассейн с голубой водой и кусты роз. Она поднялась в детскую — там, среди множества ярких игрушек, сидели два ее малыша. Для удобства ее фантазия подбросила двойняшек: пухлых, розовых и довольных. Поиграв с воображаемыми детьми, Катя отправилась в свою комнату. Здесь ее ожидало море косметики, а в шкафу теснились вешалки с платьями. Все может быть именно так, Юнин все для нее сделает. На него можно положиться…

А утром позвонил Витька:

— Мне разрешили один звонок, — быстро говорил он в трубку. — Я хочу, чтобы ты знала: я люблю только тебя! Ты мне нужна. Ты слышишь? Все остальное — чушь. Только ты. Мне нужна только ты, поняла? Сегодня меня увозят. Я хочу, чтобы ты ждала меня, слышишь?!

— Да, да! — прокричала она в трубку, но там уже звучали гудки.

Когда она обернулась, увидела Славкины глаза.

— Ты едешь со мной? — Голос его прозвучал необычно жестко.

— Нет, — ответила Катя.

Глава 8

Филипп Смит уже бывал в России, но снова, едва ступив на эту землю, был охвачен чувством искреннего недоумения, которое посещало его всякий раз, когда он бывал здесь. Он, например, не мог взять в толк, почему на многочисленных бензозаправках, усеявших трассу, нет туалетов. А если деревянная будка с дыркой и имеется, то, как правило, на ней висит внушительный замок и табличка с надписью, из которой Филипп мог сделать вывод, что это элитное заведение предназначено исключительно для обслуги. Когда он спросил об этой метаморфозе шофера такси, тот ничего вразумительного ответить не смог.

От Москвы из-за нелетной погоды Филиппу пришлось ехать поездом, и он вдоволь насмотрелся на эти бескрайние ничьи просторы, поросшие разнотравьем, запущенные, полуразрушенные деревни с покосившимися избами в диком соседстве с краснокирпичными особняками в несколько этажей.

«Зачем строить особняк в таком неприглядном, не-обустроенном месте? — недоумевал Филипп, вглядываясь в картину за окном. — Не разумнее ли выделить район для богатых особняков? Неужели местное население не коробит подобное соседство? Неужели состоятельному человеку не больно и не стыдно видеть ежедневно нищету малоимущих? Странно. Весь мир добровольно делится на престижные районы и районы для бедных. Россия же, как нарочно, выпячивает свои болячки, чтобы те были заметнее, все смешивая». Филиппу доводилось бывать в некоторых семьях, видеть тесноту квартир, и теперь, обозревая эти никем не востребованные земли, он недоумевал: почему народ живет в тесноте? Почему нет компаний, которые бы строили и сдавали бы людям жилье, чтобы каждая семья могла снять квартиру по своим средствам, а не ходить друг по другу в душных неудобных клетках? Ведь кругом столько места. Россия отнюдь не Япония…

Филипп ничего не мог понять в устройстве этой огромной безалаберной страны, но не мог и оставить свои попытки понять, поскольку Россия была интересна ему. Особенно — люди. Сейчас, сидя в такси, преодолевая последние десятки километров до Октана, родного города Станислава Юнина, Филипп пытался разговаривать с таксистом, но — безуспешно. Тот как воды в рот набрал. Филиппу ничего не оставалось, кроме как смотреть в окно, но мелькающие там картины отнюдь не радовали глаз. Все то же тесное соседство лачуг с особняками, кичливая безвкусица построек, люди, рассевшиеся вдоль дороги в надежде что-нибудь продать, бесчисленные шашлычные и беспорядочные перелески, сплошь загаженные из-за отсутствия придорожных туалетов. Нелепый замкнутый круг. Внезапно шофер молча свернул с трассы в один из таких перелесков и остановил машину.

— Просвежиться не хочешь, американец? — обернулся водитель и кивнул в сторону леса. Филипп прекрасно понял подтекст слова «просвежиться» и отрицательно помотал головой. Шофер пожал плечами, неторопливо вылез из машины и побрел к деревьям.

Прошло минут пять, шофера не было. Филипп выбрался из машины — размяться. День выдался солнечный, теплый. Тишину леса нарушал только близкий шум трассы. Обилие ярко-желтых одуванчиков несколько примирило Филиппа с несовершенством российских дорог, и он широко улыбнулся. Все-таки жизнь прекрасна. Он представил лицо адвоката своей бывшей жены Деборы, который наверняка заявится к нему в офис именно сегодня, выдвинув новые предложения, касающиеся раздела имущества. И вот ему сообщают, что Филиппа нет в офисе. Нет в Нью-Йорке! Нет в Америке! Хэлло, Дебора!

Филипп усмехнулся. Он так устал от бесконечных претензий супруги, что последнее время общался с ней исключительно через адвоката. Но адвокат, ничем не похожий внешне на Дебору, неизменно вызывал у Филиппа ассоциацию с бывшей женой, и сей факт начинал раздражать. Поэтому управляющий компанией «Юнико» был рад возможности исчезнуть из поля досягаемости Деборы — улететь в Россию.

Когда из лесочка вместо шофера вышли двое парней, Филиппу стало не по себе: он сразу понял, что они не пройдут мимо. Машинально оглянулся и увидел третьего, обходящего машину сзади. Мысли роем пронеслись в голове, вытолкнув из общей массы одну, наиболее реальную: «Им нужны деньги. Отдай».

— О'кей, — мирно сказал Филипп, заметив направленное на него дуло пистолета, и полез во внутренний карман за бумажником.

В этот самый момент его ударили в живот, он согнулся, получил еще удар, попробовал подняться, и последнее, что зафиксировала его память, был удар по голове, после чего Филипп Смит потерял сознание.

Когда четыре года назад Катя поняла, что беременна, она крепко задумалась. Оказалось, после того аборта, который заставил ее сделать Пашкин, у Кати в мозгу крепко засел страх остаться бесплодной. Она осознала это только тогда, когда тест на беременность подтвердил ее предположения. Советоваться с домашними не хотелось. Она прекрасно знала, что ей посоветуют. Отец пил. Даша только-только вошла в бурный период развода с Кирилловым, и ее лицо не просыхало от слез. Мать лежала в стационаре с бешеным давлением.

Подумав, Катя собрала кое-какие вещички и уехала к бабушке в Семеновку. Баба Аня была хороша тем, что никогда никого не пыталась учить жизни. Бабку Катино признание даже не удивило. Только обрадовало. Она была рада, во-первых, тому, что на старости лет так понадобилась своей внучке, что ей одной доверили важный секрет, во-вторых, ее вдохновляло то, что теперь долго, а может, и совсем, Катюшка останется около нее и ей, бабе Ане, давненько живущей в одиночестве, будет кому отдать свои последние дни.

Катя съездила домой и объявила домашним, что баба Аня совсем плоха и требует постоянного ухода. А поскольку ухаживать за бабкой было некому, все сошлись на том, что пожить у бабушки должна она, Катя. Комнату в общаге она успела приватизировать, поэтому могла не бояться потерять ее в случае потери работы. О том, что будет, когда вернется Пашкин, она старалась не думать — до этого момента было далеко. А потом, когда все случилось, она еще некоторое время оставалась у бабушки, не представляя, как она вернется и станет жить по-старому, будто ничего не произошло. Но тем не менее она должна была возвращаться к прежней жизни, где никто не знал, что с ней случилось за год. Постепенно Катя втянулась в прежний ритм, в суету студенческого общежития. Даже поступила на компьютерные курсы, чтобы заполнить до предела пустые дни. Сегодня, который раз за последние полгода проезжая мимо Семеновки, Катя вспомнила и словно пережила заново все это. Однако последнее время ее занимало и другое. Обещанный американец не ехал. Катя начала сомневаться в реальности свалившегося на нее наследства. Было ли это фактом или чьей-то злой шуткой? Чтобы так пошутить, нужно иметь в лице Кати Щебетиной уж больно ненавистного врага. Катя ничьим врагом себя не ощущала. За что так изощренно, так последовательно — подло издеваться над ней? Если же наследство — правда, почему американец не едет и ничего не сообщает о себе? Как назло, разговаривая с представителем фирмы по телефону, Катя не догадалась спросить, как позвонить им в Америку. Связь получалась односторонней. Месяца два назад матери позвонили из американской фирмы и поинтересовались, не появился ли господин Смит. Мать расценила вопрос как издевательство и ответила, что в глаза его не видели и не сильно соскучились. На том конце провода довольно натурально сокрушались по поводу пропажи сотрудника. Мать ни одному слову не поверила. Со зла отключила телефон. Кате, конечно, ничего не сказала. Соврала, что телефон сломался. Она решила так: позвонят-позвонят, надоест. По-другому, видимо, не отучишь. А то на Катьку смотреть жалко. Ее, бедняжку, эта шутка по-настоящему зацепила. Дочь всерьез возомнила себя американкой. Продала шубу, музыкальный центр, мебель — ехать собралась. Ну не дура? Теперь вот зима в разгаре, Катька бегает в старой дубленке, призрак богатой Америки тает, как мираж в пустыне.

Узнав от отца о проделках с телефоном, Катя закатила матери скандал. Не могла она с такой легкостью, как мать, отказаться от надежды!

Вся ее жизнь сейчас сосредоточилась в этой надежде. Если этот чертов американец не появится, она достанет денег и полетит в Америку сама. Если же это окажется шуткой, она отыщет Юнина и покажет ему сына. Мальчику срочно нужна операция. Все остальное — не важно.

С упрямой решимостью во взгляде Катя входила в ворота детского лечебного центра, ставшего за эти месяцы родным.

Во дворе центра теперь лежал снег, на еловых лапах он громоздился мохнатыми белыми шапками. За забором пестрели алые ягоды рябины, привлекая синиц и снегирей.

Катя сняла дубленку и сапоги, привычным жестом накинула белый халат и стремительно прошла по ковровой дорожке к стеклянной двери игровой. Она сразу увидела сына: он катал машинки по зеленому полю паласа и гудел, потешно выпячивая губы. Он покатил свою машину под детским стульчиком, вернулся за грузовиком, куда девочки успели положить несколько резиновых игрушек. Он поправил игрушки и повез сразу две машины, подтягивая их за веревочки. Катя могла бесконечно долго вот так стоять и смотреть. Врач, проходя мимо, увидела ее и подошла. Теперь они вместе смотрели на детей, тихо переговариваясь. Мальчик вдруг охладел к игре. Он оставил обе машинки, побродил среди детей, сел на стульчик. Воспитательница предложила ему книжку, но он отвел руку с книжкой, встал со стульчика и подошел к дивану. Некоторое время он безучастно смотрел на детей, потом прилег на диван. Он лежал, редко моргая ресницами. Было что-то неестественное в том, что ребенок засыпает среди этого шума и всеобщей возни.

— Часто это с ним бывает? — спросила Катя. Врач кивнула и взяла Катю под руку.

— Пройдемте ко мне, нам нужно кое-что обсудить. В маленьком белом кабинете врачихи Кате вдруг стало страшно. У нее и раньше больницы вызывали неприятные ассоциации, а уж теперь…

— Ему стало хуже? — догадалась она, наблюдая, как врачиха перебирает листки медицинской карточки.

— Можно сказать и так, — склонила голову врач, не глядя на Катю. — Саше срочно нужна операция. Время не терпит. Я советую вам не тянуть с этим.

Катя не успела ответить — вошла заведующая.

— А, Катерина Ивановна… — протянула она. — Что-то вы не торопитесь с отъездом.

Под взглядом заведующей Катя съежилась.

— Дело в том, что представитель фирмы, который…

— Оставьте, Катерина Ивановна, своего представителя, Бог с ним. Меня интересует, не водите ли вы нас, извиняюсь, за нос?

— Как вы можете? — Катя мгновенно покраснела, услышав такое. Потом побледнела до белизны.

— Могу, милочка, могу. — Заведующая выразительно посмотрела на врачиху, и та, захватив какую-то бумажку, удалилась. — Я на своем веку всякого насмотрелась. И вас, извините, не понимаю. То вы едете в Америку, то не едете. То у вас есть деньги, то у вас нет денег. Мне это, откровенно скажу, не нравится. Ребенок нуждается в операции. Вы, кажется, в курсе?

— Да. Я достану денег.

— «Достану». Опять пустые слова. Я надеялась, что сегодня мы с вами все решим. Время не ждет. У нас, между прочим, на детей очередь. Иностранцы готовы любые деньги, знаете ли… внести за лечение… А мы тем не менее помогаем вам.

— Но это же мой ребенок! — Катя почувствовала, что теряет голос. Ее словно по голове ударили слова заведующей.

— Ребенок ваш, никто не спорит. Но, однако, ему от этого не легче. Вы ему понадобитесь только в том случае, если сумеете вылечить.

До Кати с опозданием доходил смысл слов заведующей. В голове волчком крутилась одна и та же мысль: где достать деньги?

— Да, да, я все понимаю. Я привезу, — затараторила она, стряхивая оцепенение.

Заведующая чуть заметно поморщилась.

— Давайте так договоримся: через неделю Новый год… Так что сразу после праздников, числа третьего, я буду вас ждать. Деньги должны быть в долларах. Это лучший подарок вашему сыну к Рождеству. Если вы не появитесь, я пойму. Можете не сомневаться, — мы сумеем найти усыновителей для Саши.

— Что вы такое говорите, — прошептала Катя. Она хотела поверить, что заведующая нарочно пугает ее, но что-то подсказывало, что в намерениях Ирины Львовны этого нет! Она говорит серьезно! — Я привезу деньги, — сухо сказала Катя и встала. — Можете не сомневаться.

Ирина Львовна проводила ее долгим задумчивым взглядом.

Глава 9

Молодой и перспективный терапевт Дима Беспалов, что называется, горел на работе. Ему ужасно хотелось, чтобы в терапии было все лучше, чем на других этажах, чтобы его больные были веселы и довольны, а в палатах царили бы чистота и порядок. Такие святые устремления при отсутствии у больницы средств заводили порой Диму в тупик. Но молодой доктор не сдавался. Каждое выздоровление или хотя бы частичное улучшение состояния больного Дима воспринимал как личную победу, и это грело его в жизни.

Когда больной упрямился, не торопился идти на поправку, Дима расстраивался, нервничал, докапывался до причины болезни, прибегал к народной медицине, и если вышеперечисленные действия не имели успеха, то, увы, Дима начинал мучительно сомневаться в правильности выбора жизненного пути, то бишь профессии. Ибо профессия была для Димы все. Собственно говоря, на таких Димах и держится сегодня в российской глубинке наша тяжелобольная медицина. Но речь не об этом.

В терапии, как, впрочем, и на других этажах, готовились к встрече Нового года. На каждом этаже в холле стояла небольшая елочка, и ходячие больные украшали ее, как и чем могли. Медсестры развешивали кругом колокольчики и банты. После обеда, как обычно, Дима собрал карточки больных и уже намеревался отправиться на доклад к заведующей, как его внимание привлекла сценка за окном. Он увидел своего трудного больного. Высокий, немного сутулый мужчина неторопливо брел по протоптанным дорожкам и, останавливаясь, любовался зимней природой больничного сада.

Дима положил карточки на подоконник и стал наблюдать.

Больничный халат выглядел на мужчине скорее жалко, чем смешно: рукава не закрывали запястья длинных рук, а подол чуть доходил до колен, тогда как подразумевалось, что эта одежда спасет от мороза.

Мужчина остановился возле вишни и стал наблюдать за снегирями. Зима в этом году наступила внезапно: снег лег, не дав облететь листве, и красно-коричневые листья вишни, облепленные мокрым снегом, создавали теперь ощущение непричесанности, лохматости сада. К тому же подавали ложную надежду птицам. Тем казалось: раз есть листья, должны быть и ягоды. Правда, на кустах боярышника ягоды действительно сохранились — сюда частенько наведывались снегири.

Трудный Димин больной, не делая никаких движений, наблюдал за птицами. Дима знал, что это не праздное времяпровождение и не детское любопытство романтика. В голове этого человека постоянно происходит напряженная работа мысли. Он пытался и никак не мог вспомнить себя.

Трудный больной, как навязчивая неразрешимая задачка, притягивал к себе молодого любопытного врача. Дима набросил куртку и вышел из кабинета.

— Людочка, я в сад, к американцу, — бросил он дежурной медсестре и легким шагом побежал вниз по лестнице.

Больного привезли в клинику в июле этого года с тяжелой черепно-мозговой травмой и переломами ребер. При нем не было никаких документов, Мужчина долго находился в коме, хирурги сомневались в том, что он выживет. Однако организм справился с задачей — вытянул своего хозяина с того света. Когда мужчину перевели из реанимационного отделения в палату для тяжелых, открылся интересный факт: больной абсолютно ничего не помнил о себе. Возле него собирались целые консилиумы — каждый врач старался найти в памяти мужчины хоть какую-нибудь живую точку. Ни одна попытка не увенчалась успехом. Однако почти сразу всем стало ясно, что мужчина — иностранец. Он хоть немного и понимал по-русски, совершенно не мог объяснить, откуда у него имеются обрывочные знания русского языка. Зато он свободно шпарил по-английски, и сначала решили, что он — англичанин. Но потом учительница английского, которая лежала в гинекологии, опротестовала это ложное мнение, заявив, что у него совсем не английское произношение, а скорее всего больной — американец. На чем и порешили. К тому времени как американца перевели из хирургии в терапию, в палату, которую курировал Дима Беспалов, бедолагу окрестили Биллом, и тот безропотно отзывался на это имя.

— Почему Билл? — поинтересовался Дима у заведующей.

— А в честь Билла Клинтона, — усмехнулась та с каким-то едким удовольствием и приготовилась отвечать на многочисленные Димины вопросы. Эти вопросы она и сама вчера задавала главному и ждала их теперь от врача. Почему такого больного — к ним? Ему теперь больше подойдет психиатрическая клиника. Ну, в крайнем случае — неврология. А они что могут?

А ежели память Билла не станет торопиться, а, наоборот, подзадержится? Сколько они будут вынуждены держать его здесь без страхового полиса? Кто потом оплатит больнице расходы? Президент Клинтон? Ха-ха! А если к больному все же вернется память и окажется, что он никакой не Билл, а Вася Пупкин, который скрывается от налогов или от своих друзей-братков и вполне искусно симулирует амнезию? Надо сказать, заведующая терапевтическим отделением, Татьяна Юрьевна, была возмущена до глубины души и вчера на планерке отстаивала свою точку зрения с пеной у рта. Главный непонятно чему улыбался, рассеянно крутил в пальцах авторучку, подергивал ноздрями. Вообще вид у него был загадочный. Словно он знал что-то такое, чего не знали другие, но до поры не мог или не хотел сказать подчиненным. Его не всегда понимали: то ли он шутит, то ли всерьез.

— А если он все же американец? — улыбаясь странной улыбкой и растягивая слова, словно подшучивая над собой, говорил главный. — А если дипломат? Бизнесмен? Или, скажем, шпион?!

Тут главный сделал страшные глаза и расхохотался. Татьяне Юрьевне, признаться, стало неловко за него. Позволять себе так шутить на производственной планерке, в присутствии молодых коллег…

— Мы с вами, Татьяна Юрьевна, потом будем рвать на себе волосы и вопрошать друг у друга: как мы могли упустить, отдать другому учреждению столь ценный экземпляр? Нет уж, давайте лечить, а там — видно будет.

Татьяна Юрьевна была оскорблена, но бессильна. К тому же она догадывалась, какую корысть вынашивает главный. Приближались губернаторские выборы, и главный планировал выдвинуть свою кандидатуру. И в свете этих планов было нелишним покрасоваться перед Америкой своим профессиональным подвигом. Все знали, что во время прошлых выборов избирателям раздавали пакеты с гуманитарной помощью «оттуда». Татьяна Юрьевна подозревала главного, но отказаться не могла. Зато она могла поручить больного другому врачу. Что она и сделала.

— Очень интересный случай! — только и сказал Дима Беспалов и отправился осматривать новенького.

Диме тогда казалось, что коллеги все усложняют. А Татьяна Юрьевна вообще делает бурю в стакане воды. На его взгляд, все обстояло гораздо проще: нужно только активнее воздействовать. Подсовывать больному открытки с видами Америки, фотографии американских кинозвезд, тексты по-английски. Короче, будить память.

Но память ни в какую не хотела просыпаться. Дима был настойчив. Он водил американца домой и включал видео — показывал гостю американские боевики. Билл виновато разводил руками. Ни Чак Норрис, ни Сильвестр Сталлоне не могли помочь. Вероятно, там, в прошлой жизни, Билл не особо увлекался кино.

— Ну а жена, — допытывался врач, — жена у вас была? Ну, вот моя жена вам никого не напоминает?

Американец потирал затылок и вновь разводил руками. Жена Димы Галя, в стоптанных китайских тапочках и ситцевом фартуке с линялыми незабудками на карманах, никого решительно не напоминала американцу.

— А дети? — Дима вынимал из кроватки полуторагодовалого Юрку и показывал гостю.

— Хороший парень, — хвалил американец и брал Юрку на руки.

— У тебя есть сын? — вопрошал Дима, следя за выражением глаз больного.

Увы, американец с большим сомнением пожимал плечами.

Дима подавлял вздох и звал Билла ужинать. Неудачи закаляли Диму, делая его изобретательным.

Сбежав по больничной лестнице вниз, в белый от снега больничный двор, Дима не торопясь двинулся в сторону сада. Увидев Диму, Билл просиял, хотя утром на обходе они виделись и немного поболтали. Внимательный доктор был симпатичен больному.

— Как русская зима? Впечатляет? — бодро спросил Дима, трогая снег. — Как на Аляске?

— Вряд ли я когда-нибудь бывал на Аляске, — вдруг сказал американец и быстро взглянул на врача.

Тот застыл, боясь пошевелиться.

Что это? Просвет в памяти? Неудачная шутка? Хитрая игра?

— Ты что-нибудь вспомнил? — осторожно начал Дима, жадно вглядываясь в лицо больного.

— Мне кажется… я когда-то уже бывал в России, видел снег и красные ягоды на деревьях.

— Рябины?

Билл кивнул, так же не спуская глаз с Димы.

— Наверняка у тебя есть в нашем городе друзья или хотя бы знакомые. Почему же тебя никто не ищет?

Дима захватил ладонью пригоршню снега и сунул в рот. Билл сделал то же самое. Пожевал задумчиво.

— Я думаю… я почему-то думаю, что я ехал куда-то. По делу, — с трудом подбирая слова, проговорил американец.

— Откуда у тебя такое ощущение? — допытывался врач. — Что навело тебя на эту мысль?

Больной потер себе грудь в области сердца и даже для убедительности постучал себя кулаком.

— Вот тут… что-то…

— Томит? — подсказал Дима.

— Томит, — согласился американец.

Они погуляли еще немного по дорожкам сада. Диму так и подмывало рассказать Биллу о подготовленном сюрпризе, но он сдержался.

Дима где-то читал: якобы для того, чтобы проснулась память, должно произойти что-то неожиданное. Порой достаточно незначительного события, детали, которая расставит все по местам. Иногда необходимо сильное потрясение. Никогда нельзя угадать, что и кого потрясет. И Дима Беспалов долго выдумывал и тщательно готовил потрясение для Билла и решил организовать свое мероприятие именно сегодня, в канун католического Рождества. То, что больница уже была украшена к Новому году, оказалось на руку неунывающему, дотошному врачу.

Вечером того же дня, после ужина, всех пригласили в холл. Народу набилось полно — пришли больные всех отделений. Дежурные врачи тоже — кто спустился, а кто поднялся на второй этаж, в терапию. Ждали американских миссионеров. То, что миссионеры сейчас живут и работают у них в области, переполненной наркоманами, знали многие, но тот факт, что они придут в больницу, всех взволновал и заинтересовал. Живых американцев, кроме разве что несчастного Билла, не видел никто. Американцев пришло пятеро. Трое мужчин средних лет и две женщины. Главный, как полагается, сразу же поздравил гостей с Рождеством и вручил им по сувенирной новогодней свечке.

Американцы, в свою очередь, поздравили больных с Рождеством. Потом мужчина, самый старший, начал говорить о Христе.

Заведующая терапевтическим отделением обернулась к Диме и, снисходительно улыбнувшись, прошептала:

— Как ты затащил их к нам?

Дима улыбнулся в ответ:

— Я сказал им, что среди наших больных тоже есть католики, причем оторванные от родины.

— Это ты Крауса с Фельдманом имел в виду?

Татьяна Юрьевна усмехнулась, довольная своей шуткой. Энтузиазм Димочки смешил се, но она не показывала этого. Ни Боже мой! Только покровительственная улыбка. Иногда подобное рвение в работе может быть очень даже на руку. По крайней мере ни одно отделение не догадалось организовать у себя встречу по борьбе с наркоманией, а они — организовали.

Женщина-американка стала говорить о проблеме наркомании. Вторая, переводчица, не успевала за эмоциями оратора, и перевод от этого явно страдал.

Татьяна Юрьевна только решила бросить свою очередную шутку, обернулась к Диме, и шутка застряла у нее в зубах. У Димочки было выражение лица как у охотника в засаде! Интересно, кто из медсестричек так занимает воображение примерного семьянина Димочки Беспалова?

Татьяна Юрьевна продублировала его взгляд. Однако наблюдения быстро разочаровали ее: врач всего лишь следил за их чокнутым пациентом. Но уж больно внимательно следил.

Заведующая призадумалась. Что же, весь этот спектакль был организован Димочкой для безродного Билла? Когда она догадалась, то даже фыркнула, как потревоженная кошка. Подумать только! Сколько изобретательности, трата своего личного времени! Да он всех врачей оторвал от дел. больных согнал, нянечек, и все для чего? Чтобы расшевелить серое вещество в голове этого бабахнутого иностранца! Да он просто одержимый! Нет, лично она этого не понимает. Это просто неприлично! Да он просто-напросто подсиживает ее! Возможно, незаметно для самого себя, но подсиживает!

Татьяна Юрьевна побагровела. Она почувствовала, что давление поднялось. Теперь она следила одновременно за двумя: за врачом и горе-больным. Американец с напряженным вниманием смотрел на импровизированную сцену. Теперь с речью выступал моложавый мужчина. Лицо его излучало доброжелательность и ум. Слушал! американцев хорошо, и Татьяна Юрьевна предвидела, что публика собирается задавать вопросы. Это желание публики он посчитала своим долгом своевременно свернуть. Конечно же, ей самой придется этим заняться, главный не догадается.

Иначе эта аудитория начнет задавать такие вопросы… Они способны спросить, как Америку угораздило сесть в лужу на последних выборах и с какой такой целью они распространили в России свой вонючий доллар. Эту шушеру Татьяна Юрьевна знала слишком хорошо.

Недавно в Доме культуры проходила встреча с депутатом Госдумы, так ему задали вопрос, почему на улице Зеленой не горят фонари.

После этого невинного вопроса его призвали к ответу за плохую газификацию поселка и перебои с водой. Кандидат стал что-то кудахтать и в конце концов уплыл со сцены под гневные выкрики старух.

Встрече больных города с американскими миссионерами ничего не стоило перерасти в маленький международный скандальчик. Потом главный ее же и обвинит. Татьяна Юрьевна заерзала на своем стуле и просверлила взглядом затылок Димы Беспалова. Тот глаз не спускал со своего подопечного. Билл вел себя довольно странно, почти не мигая, смотрел на миссионеров, то опускал голову вниз, обхватывал ее большими ладонями и некоторое время сидел неподвижно, то вдруг беспокойно оглядывался по сторонам.

«А если он все-таки психический?» — подумала Татьяна Юрьевна, осторожно оглядываясь на главного.

Слава Богу, подошло время уколов. Теперь она с полным правом может разогнать всех по палатам, а американцев пригласить на чашку чаю к главному в кабинет.

Она поднялась, обошла ряды стульев сзади и стала проталкиваться меж больных и санитарок вперед, к «сцене».

Она находилась уже у первых рядов, когда почувствовала на своих плечах две сильных руки. Татьяну Юрьевну мягко, но решительно отстранили. Она обернулась возмущенно и увидела, что это американец, глядя мимо нее какими-то очумелыми глазами, движется в направлении миссионеров.

— Все на уколы! — объявила она и поймала американца за руку.

| — Рэй! — вдруг громко гаркнул тот. От неожиданности Татьяна Юрьевна выпустила больного. Его восклицание прозвучало как лай собаки.

Весь зал, все — и нянечки, и медсестры, и врачи, и больные — притихли так, что стало отчетливо слышно, как перекладывают прокипяченные инструменты в процедурной.

— Рэй? — неуверенно повторил американец, и тогда один из миссионеров прищурился, разглядывая больного. Больница перестала дышать. Все ждали, впившись глазами в Рэя, только миссионеры ничего не поняли Они уже начали раздавать религиозную литературу и никак не могли взять в толк, почему русские не хотят брать брошюры. Ведь это бесплатно!

— Филипп? — наконец произнес Рэй. Лицо миссионера озарили радость и удивление. Американцы залопотали по-английски, стали хлопать друг друга по плечам.

— Надо же — Филипп… — раздалось из зала, — как Киркор! А мы его Билл…

Все дружно засмеялись. Больные нехотя потянулись на уколы, но, уколовшись, возвращались в холл, чтобы поучаствовать в чужой радости, не пропустить подробностей, развлечься. Согласитесь, такое у нас случается не каждый день, ибо тут вам не Бразилия и даже не Мексика.

Настроение Татьяны Юрьевны быстро менялось. Она скоренько нацепила на лицо свою самую подходящую для случая улыбку и поплыла прямехонько к Диме Беспалову. Главный уже стоял рядом и пожимал руку удачливому молодому терапевту. Врачи и медсестры, конечно же, слетелись к этой паре как мухи на варенье. Ух, что творилось в душе Татьяны Юрьевны, что творилось!

— Поздравляю, коллега. А я, признаться, мало надеялся, — признался главный, по-отечески похлопывая Диму по плечу.

Татьяна Юрьевна посчитала уместным слегка приобнять молодого коллегу.

— Вот какие кадры взрастили, — со значением произнесла она, поглядывая на главного из-за плеча Димы Беспалова. — Вот кто заменит меня… когда пойду на, повышение!

Татьяна Юрьевна подмигнула главному и первая засмеялась своей шутке. Коллеги лишь вяло улыбнулись, услышав намек Татьяны Юрьевны: всем было понятно, на чье место метит она в том случае, если главный пройдет в губернаторы. Татьяну Юрьевну в больнице не любили, и поэтому коллеги не поддержали разговор, а потащили Димочку к Биллу-Филиппу. Возле «сцены» разгорелась импровизированная пресс-конференция. Больные, наскоро пройдя процедуры, уже сидели на прежних местах и наперебой задавали вопросы герою дня.

— А жену вспомнил? — покричал ему кто-то.

— Я в разводе, — широко улыбнулся Филипп. Женщины одобрительно зашумели.

— А занимаешься чем у себя в Америке?

— Я — бизнесмен. Управляющий фирмой, — охотно объяснил Филипп. Глаза его оживленно блестели. У него был вид ребенка, выигравшего вымечтанный приз.

Дима подошел к Филиппу, и они обнялись, как родные братья после долгой разлуки.

— Дима! Я все вспомнил! — промычал американец, едва сдерживая слезы.

Дима плакал не стесняясь. Миссионеры тоже выглядели растроганными.

— Филипп, а дети у тебя есть?

— Нет, — отвечал Филипп. — У нас с женой это была проблема.

Татьяна Юрьевна тоже хотела задать вопрос. Все-таки это и ее больной. Шутка ли — почти три месяца пролежал в ее отделении. Но она никак не могла придумать, что спросить. Это бабье перехватывало инициативу прямо у нее из-под носа.

— А откуда ты знаешь Рэя, Филипп?

— Мы вместе учились в колледже. Он мало изменился.

— А как тебя к нам-то занесло, в провинцию? — усмехнулся мужик из хирургии. Филипп молча улыбался — видимо, он не понял вопроса.

— Зачем ты ехал в наш город? — переспросил за больного Дима. Филипп на секунду задумался и, подбирая самые простые слова, произнес:

— Я… ехал… к женщине.

— О-о-о… — прокатилось по залу, легкий гул нару шил почти официальную атмосферу «конференции».

— Она живет в Октане? — недоверчиво переспросила девчонка из гинекологии.

Филипп кивнул. Бабы принялись перешептываться.

— А кто она? Если не секрет, конечно, — кокетливо поинтересовалась молоденькая медсестричка.

— Ее зовут Катя, — ответил Филипп и уточнил: — Катя Щебетина.

По залу пробежал шумок, который не замедлил перерасти в оживленный ропот.

— А я ее знаю! — закричала санитарка из хирургии и захлопала в ладоши. — У нее сестра в аптеке работает, а сама Катька — в общежитии нефтяного колледжа воспитательницей!

— Ой, это которая с рэкетиром путается?

— Да он бросил ее давно!

— Не он ее, а она его бросила, вот! Она в Америку собирается, зачем ей теперь эти бандитские морды? Я у нее шубу купила, почти совсем новую.

Бабы наслаждались сплетнями, не обращая внимания на Филиппа.

Татьяне Юрьевне наконец удалось увести миссионеров в кабинет к главному, но те, к ее разочарованию и досаде, от чая отказались и утащили своего земляка вместе с Димой встречать католическое Рождество.

Глава 10

В это утро Даша проснулась рано, с каким-то незнакомым трепетным чувством в душе. Она взглянула на мирно сопевшего рядом Петюню и отвернулась к окну. Нет, не близкое присутствие Петюни зазвало в душе необычное состояние. Даша выбралась из-под одеяла и подошла к окну. За прозрачной занавеской тихо падал снег. Сквозь кружево летящих хлопьев пробивался молочно-мутный свет фонарей. Где-то за городом неторопливо готовился к своему часу рассвет.

Все вроде как обычно. Дети, как всегда с субботы на воскресенье, ночевали у Дашиных родителей. Она провела ночь не одна, но далеко не с мужчиной своей мечты.

Даша мельком посмотрела на Петюню, на его синюю майку, скрывающую половину татуировки на плече, на его приоткрытый рот… Вид Петюни не вызвал в ней никаких новых чувств — ни тепла, ни отвращения. Ничего, кроме легкого недоумения. Но Даша отогнала от себя эти никчемные мысли и стала искать в душе причину своего светлого состояния.

Последнее время Даша Кириллова встречалась с двумя мужчинами одновременно и была при этом одинока, как никогда. Кроме безработного, несколько раз сидевшего недалекого Петюни, у Даши имелся еще Игорь — молодой человек с двумя высшими образованиями и огромными неудовлетворенными духовными потребностями.

Игорь появлялся всегда внезапно, как дождь среди зимы, и приносил ей книги и собственные многогранные впечатления от прочитанного. Они вдвоем говорили до полуночи на Дашиной кухне. Вернее, говорил больше Игорь, а Даша через одинаковые промежутки времени кивала, иногда вставляя более-менее удачную фразу в пространные рассуждения любовника. Приходилось тщательно следить за собственной речью. Если фраза казалась ей удачной, она потом некоторое время чувствовала довольство собой.

После посещений Игоря Даша шла на работу разбитая, и весь день клевала носом в свои пробирки. В аптеке такое ее состояние называли «провела ночь с мужчиной», на что Даша только молча и, как она считала, загадочно улыбалась. За четыре месяца знакомства в их с Игорем романе произошло две интимных сцены. Именно поэтому Даша не могла пренебречь домоганиями Петюни. Тот хоть и не умел разговаривать на кухне ни о чем, кроме качества щей, зато охотно грел своим тщедушным телом Дашину постель.

— Дашка, как тебе не противно — с таким? — не понимала сестра Катя.

Даша горячо защищала Петюню, расписывая сестре его преданность и мужественность — качества, которые до сих пор не встречались ей в знакомых мужчинах. У Петюни же их не было и подавно.

Даша подозревала, что даже если соединить простоватого Петюню с умным интеллигентным Игорем, перемешать имеющиеся качества хорошенько и сваять что-то кардинально новое, из этого не получится более-менее хорошего мужа. На которого вот так вот взять опереться и расслабиться. И дышать с ним рядом полной грудью, не забивая голову мелочами.

— Ты чё это ни свет ни заря поднялась? — пробормотал Петюня, заметив Дашу, привидением торчащую у окна.

Даша обернулась и одарила любовника сложной непонятной улыбкой.

— Ты чё? — испугался Петюня. Он не любил сюрпризов.

— Знаешь, Петь, о чем я подумала, — медленно проговорила Даша, глядя сквозь него. — Я так давно не была в церкви… Давай сходим?

Петюня широко распахнул свои маленькие глазки:

— Что, сегодня?

— Ну да. Сегодня воскресенье, пойдем на утреннюю службу. Свечку зажжем, у икон постоим. Там так красиво. Я когда в церковь захожу, мне всегда плакать хочется.

Петюня напряженно вглядывался в лицо подруги. «А почему, собственно, не сходить, — подумал он, — раз ей так хочется? Церковь не театр, билетов покупать не надо».

— Можно, — великодушно согласился он, выбираясь из теплой постели. — Только пожрать чего-нибудь сообрази, ага?

Церковь, недавно отреставрированная, нарядная как именинница, была полна народу. Даша купила две свечи и стала пробираться к иконостасу. Петюня дышал ей в затылок. Все подставки для свечей перед иконами были заняты. Она отдала Петюне свечку и отошла в сторону, любуясь росписью стен. Низкий звучный голос батюшки, стройное пение хора, золото икон, мерцающее бликами в неровном плеске свечей, — все это мгновенно овеяло Дашу атмосферой причастности к трепетной тайне. Она почувствовала, как волна внезапной слабости прошлась по ногам и окутала ее всю целиком, отделив от толпы, оставив совершенно одну. Она стояла, окутанная сотнями невидимых нитей, мигом соединивших ее с высотой золоченого купола, крестом, колоколами за пределами потолка… Эти нити протянулись к внимательным глазам, взирающим на Дашу со всех икон сразу, к небу, глядящему из высоких узких просветов окон. И вслед за этим волшебным ощущением пришло осознание того, что, находясь, что называется, в состоянии публичного одиночества, Даша все же была не одна. Все эти люди, жившие когда-то давно на земле и запечатленные потом на иконописных портретах, каким-то чудесным образом оказались сейчас здесь, рядом, и с любовью и состраданием взирали на нее.

Прямо перед ней оказалась небольшая икона Божьей Матери с младенцем на руках. Даша всмотрелась в скорбное молодое лицо и подумала, что эта женщина наверняка поняла бы ее непутевую жизнь. Даша, как ни старалась, не могла сосредоточиться на службе, не понимала, что говорит батюшка, и поэтому стала молиться своими словами, глядя прямо в блестящие глаза матери Марии. Она шептала о том, как тяжело приходится с Виталькой. Как, много лет она один на один с его недугом, и иногда кажется, что больше нет сил и однажды она просто умрет от отчаяния. Рассказала, как ей было плохо, когда ушел Кириллов, и как сейчас больно видеть страдания детей. Она поведала иконе о проблемах на работе и о мужчинах, которые не хотят утруждать себя любовью…

Слезы текли по ее щекам, падая на песцовый воротник пальто, но Даша их не замечала. Она просила терпения для себя и немного женского счастья. Она горячо просила здоровья для сына. Если нельзя сразу счастья для нее и здоровья для него, то пусть тогда — для него. И еще просила охранять ее дочку от всех неприятностей отрочества. Она просила, чтобы Анюткины ангелы были повнимательнее и смотрели за ней получше, а то она такая ранимая…

Даша увидела, что место для свечи освободилось, и подошла поближе к иконе. Наряд Богоматери был изготовлен из голубых прозрачных камешков. В них преломлялся свет, и это создавало эффект сияния. Старая икон;; была прекрасна. Даша зажгла свечку и поставила ее рядом с другими, догорающими.

Закончив свою молитву, женщина огляделась и поняла, что основная часть службы кончилась и желающие потянулись исповедоваться. Поскольку церковь были переполнена, попасть на исповедь представлялось делом нелегким. Между тем Даша видела, что Петюня подошел к одной из бабушек, помогавших во время службы, и о чем-то договаривается. Даша подошла ближе. Петюня просил провести его без очереди.

Согнулся, втянул голову в плечи — ну инвалид инвалидом! Старушка сжалилась над убогим и повела его за собой. Даша стала протискиваться следом. Бабушка вывела их из церкви и провела через боковую дверь прямо в исповедальню. Она что-то шепнула молодому круглолицему батюшке, и тот кивнул, взглянув добрыми глазами на Петюню.

Даша ни разу в жизни не была на исповеди и сейчас с облегчением увидела, что все это действо проходит без особых церемоний.

Батюшка светился всепрощением. Петюня что-то сбивчиво объяснял молодому попу, тот кивал постоянно, и глаза у него при этом были добрые и внимательные.

Даша догадалась, что Петюня разоткровенничался и рассказывает служителю всю свою жизнь, включая три отсидки за драки и воровство. У Петюни было такое лицо… Он смотрел на молодого попика как на врача, который один может вселить надежду или вынести приговор. Даша поняла, что не может уйти из церкви, не пройдя исповедь. Она дождалась, когда Петюня, просветленный и растроганный, отойдет в сторону, и подошла к батюшке.

Поп оказался совсем молодым, борода у него, видимо, только начала расти и на вид была мягкой и даже какой-то беззащитной, невнушительной.

— В чем грешна, дочь моя? — задал он свой обычный вопрос, и Даша задумалась.

— Да во всем, наверное, батюшка…

— С мужем венчана?

— А я разведенная, — ответила Даша. — Муж ушел от меня к другой женщине. Но я, батюшка, тоже изменяла ему. Видела, что он гуляет, и делала назло. Теперь понимаю, что Бог наказал меня.

— Молиться надо, дочь моя. Смирять плоть свою.

— А плоть здесь ни при чем, — возразила Даша, — я изменяла ему потому, что любила его и очень ревновала. А сейчас с мужчинами живу потому, что одиночества боюсь, батюшка. Мне необходимо чье-то участие…

— Только терпение, пост и молитва, — начал священник, но Даше хотелось, чтобы он посмотрел на ее жизнь ее глазами, вник в ситуацию. Ей почему-то казалось очень важным убедить этого попика, что она совсем не такая, какой кажется на первый взгляд, и горячо заговорила:

— Я не могу жить одна, мне страшно! Когда меня муж бросил, я совсем спать перестала. У меня сын сильно болен — он отстает в развитии и еще у него эпилепсия. Ему очень сильные таблетки выписывают от приступов, так я без этих таблеток не могла спать. Таблеток наглотаюсь, тогда сплю.

— Для детей живи, дочь моя, в них черпай силу свою, — терпеливо наставлял попик.

— Детям я только отдаю, в них черпать не приходится.

— Замуж выходи, обвенчайся церковным браком, — подсказал батюшка, не торопя и не упрекая Дашу.

— Кто же меня возьмет с двумя детьми, причем один ребенок — инвалид. Нет таких желающих. А если и найдется такой, то только потому, что сам безработный или жить негде. А ведь нужно, чтобы он любил нас с детьми, ведь правда?

— Так нельзя же вступать в отношения со всеми подряд? — возмутился попик, на мгновение выйдя из роли и заговорив светским языком. — Ведь должна же быть какая-то нравственность! Ведь у тебя же дети!

— Должна, — уныло согласилась Даша, понимая, что задерживает священника и что в храме полно людей, ждущих исповеди.

И другой бы на его месте давно отпустил бы Дашу. отделавшись парой формальных фраз, но молодой добросовестный поп, так же как и Даша, хотел докопаться до истины и потому отнесся к ней со всей серьезностью.

— Должна, — повторила Даша, — но только не получается как положено — чтобы сначала ухаживание, потом свадьба, потом постель. У мужчин свой интерес. Ведь я уже не молоденькая, батюшка, если мужчина со мной знакомится, то я хочу удержать его чем-то, но чем?

— Но ведь не удерживаешь, дочь моя? — догадался попик.

— Не удерживаю, — согласилась Даша. — Так как же быть-то мне, батюшка?

— Пост блюди. Строгий пост налагаю на тебя. Молись денно и нощно.

— А грехи мои отпустите? — подсказала Даша, понимая, что ее исповедь подходит к концу.

— Нет, дочь моя. Не раскаялась ты во грехе своем.

— Как… Как так — нет? — не поняла Даша и оглянулась. — Как же так? Что же — я так и останусь грешницей?

В ее взгляде было столько отчаяния, что поп отвел глаза. Перестал смотреть на нее и только мягко, но решительно добавил:

— Молитва и пост, дочь моя. А на исповедь придешь после Рождества.

Даша поняла, что все кончено. Как слепая побрела она к выходу, не слыша звуков. Внезапно почувствовала церковную духоту — ей не хватало воздуха.

— Ты чё, Даш? Расстроилась, что ли? — бормотал Петюня, пробираясь сквозь толпу вслед за Дашей.

— Не ходи за мной! — бросила Даша, не оглядываясь.

— А как же? А куда же мне, Даш?

— Иди к себе! — еле выговорила она, вырываясь из душного помещения в режущий ноздри морозный воздух.

— Ну, ты нагрешила, мать! — попытался пошутить Петюня, но Дашин взгляд оборвал его. Он осекся.

— Куда же я пойду, ведь завтра Новый год! Даша остановилась, не в силах слушать его нытье.

— Петя, исчезни. Я хочу остаться одна!

— Ничего погуляли, — усмехнулся Петюня, развернулся и побрел через церковный двор к другим воротам. А Даша смотрела ему вслед и не хотела, но все-таки думала о том, что поп отпустил грехи ему, уголовнику, не стыдящемуся есть и пить в доме, куда не принес ни рубля, а ей, Даше, — нет. И что самое главное — женщина понимала, что священник прав. Нет ей прощения, и нет у нее никаких шансов на счастье. Ее мечты о любви просто смешны. У нес много раз была возможность убедиться в этом. А она все туда же, все трепыхается, как девчонка шестнадцатилетняя. Все чего-то хочет. Как глупо!

Придя домой, Даша не сумела изменить свое состояние. Сняв пальто, она долго сидела на диване, безучастно глядя в одну точку. Сколько она так просидела? Когда синие сумерки стали закрашивать окна, она поднялась и прошла на кухню. Достала аптечку, открыла ее. Ссыпала все лекарства сына на кухонный стол и села на табуретку. Даша крутила в пальцах гладкие, в цветных оболочках таблетки, трогала продолговатые ровные капсулы. Эти приятные на ощупь, симпатичные и безобидные на вид штучки заключали в себе страшную силу. Как медик она прекрасно все это знала.

Налила воды в стакан и снова уселась за стол. В дверь позвонили. Даша вздрогнула всем телом, но не поднялась. Если свои — откроют ключом. А если это Петюня — тем более она не откроет.

В прихожей снова раздался звонок, и Даша услышала деловитое ковыряние ключа в замочной скважине.

Женщина, превозмогая себя, поднялась и вышла в прихожую. Дверь распахнулась, и Даша увидела свою сестру Катю, раскрасневшуюся от мороза и быстрой ходьбы, и высокого незнакомого мужчину со странным выражением лица.

— Спишь, что ли? — проворчала Катя, внося в квартиру арбузный запах снега. Даша пожала плечами и включила свет в комнате.

— Проходите.

Если бы Даша не была поглощена так сильно собственными переживаниями, она, конечно, заметила бы, что с сестрой что-то не то. Катя была как на иголках: она быстро говорила, делала много лишних движений — нервничала.

— Познакомьтесь. Это Филипп Смит. А это моя сестра Даша. Да-ша.

— Даша, — повторил мужчина.

— Филипп Смит? — рассеянно переспросила Даша. — Иностранец?

— Да, да, — торопливо подтвердила Катя, двигаясь от дивана к окну, затем — к круглому столу и обратно, — тот самый американец. Правда, он опоздал чуток, всего на полгодика… Катя невесело усмехнулась.

— Здравствуйте, Филипп. — Даша подала иностранцу руку. Тот пожал ее двумя своими большими ладонями.

— Привет, — сказал он, тщательно выговаривая звуки.

— Филипп, ты посиди тут пока, — бросила Катя, доставая из шкафа пачку журналов «Крестьянка». — Вот журнальчики посмотри.

И повела сестру за собой на кухню. Заметив таблетки, отодвинула их на край стола. Проворчала неодобрительно:

— На работе аптека, и дома аптека!

— У меня и угощать вас нечем. — Даша заглянула в холодильник.

— Не нас. Только Филиппа, — поправила Катя, усаживая сестру рядом с собой. — Послушай, Даш, он поживет у тебя немного?

Даша окончательно пробудилась и удивленно уставилась на сестру.

— У меня?! Да ты что! Чем я его кормить буду? А разговаривать с ним как? А дети?

— Вот, — перебила Катя, кладя на стол деньги. — Даш, ты как хочешь, но другого выхода у меня нет. Ты пойми: он ехал к нам, по дороге его чуть не убили, документы украли, он полгода валялся в больнице. Теперь, пока его фирма переведет ему деньги, пока восстановят документы, он же должен где-то жить? Не у меня же в общаге, Даш?

— Может, у мамы? — слабо отбивалась Даша. Ей сейчас только иностранца не хватало. Помереть спокойно не дадут.

Но Катя не давала сестре ни минуты на раздумье.

— Он по-русски говорит сносно. И к тому же ему присмотр нужен, он после болезни. У него потеря памяти была. А у мамы, сама понимаешь… папа пьет, перед Америкой стыдно.

— И долго он у нас гостить будет? — поинтересовалась Даша, пересчитывая Катины деньги. — Ты сама что же, без денег останешься?

Катя тряхнула головой и скривилась в непонятной улыбке:

— Не дрейфь, Дашенька. Это не деньги. Мне сейчас другие деньги нужны, сестричка. В других масштабах. Но об этом — потом. Сейчас мне уходить надо, а ты тут, пожалуйста, без паники. Он — всеядный. После наших больничных харчей он твоим блинам знаешь как рад будет!

Катя уже в прихожей заматывала шарф, а Даша все пыталась сообразить, что произошло и что, собственно, она должна теперь делать.

Глава 11

На следующее утро Катя Щсбетина пришла к твердому убеждению, что другого выхода у нее нет. Она должна это сделать. Главное — не позволять голове копаться в сути своего плана. Только детали. Техническая сторона дела.

Она позвонила матери и, стараясь придать своему голосу необходимую беспечность, заговорила:

— Привет, мам! Ну как, елку нарядили?

— Только что закончили, — отозвалась мать, и Катя услышала, как она кричит внуку: — Виталик, не балуйся, гирлянда перегорит.

— Мам, а папа… уже на работе? — осторожно поинтересовалась Катя, с трудом не поддаваясь на провокации собственного голоса.

— Как же! — с готовностью запричитала мать. — Спит в мертвецком состоянии! Я прямо не знаю, что делать. Придется, наверное, Вадику звонить, пусть за отца дежурит. Ведь должен же кто-то быть на турбазе. Наверняка кто-нибудь праздновать заявится, а сторожа нет. Уволят!

— Что ты, мам, Вадика не трогай! Он к Оксане на Новый год собирался, пусть едет. А то никогда не женится, — торопливо возразила Катя.

— И то верно. Хоть самой на лыжи вставай — и вперед. Нет, после Нового года потребую, пусть увольняется. Хватит с меня.

— Не переживай так, мам, — перебила Катя. — Хочешь, я за папу подежурю?

— Ты?!

— Конечно. Я Снегиревых с собой позову. У них бзик какой-то: Новый год под елкой в лесу встречать, — врала Катя в трубку. — А ты когда к Даше пойдешь, картошки захвати, у нее там гости.

Катя некоторое время поболтала с матерью и, положив телефонную трубку, еще с минуту постояла в раздумье. Потом уже без колебаний приступила к сборам. Она надела вельветовые брюки, теплый свитер, куртку и вязаную шапочку. Собрала рюкзак и достала из-за шкафа свои старые лыжи. Путь предстоял неблизкий.

…К тому времени как Дима Беспалов привел в Катину общагу своего трудного пациента, она, Катя Щебетина, закончила свою эпопею хождения с протянутой рукой по всем известным в городе фирмам. Катя находилась в полном тупике.

Валерка Снегирев, бывший сосед по парте и ныне директор банка, кажется, без особого удивления выслушал ее историю о больном ребенке, сыне Славки Юнина, о Катином наследстве в Америке и обещал помочь.

В стильной квартире Снегиревых Катя немного расслабилась. До этого момента она уже прошла череду унижений и безнадежный круг почти замкнулся. Таких денег в фирмах Октана не было. Предлагали аналогичные суммы в рублях, но этого было мало. Мало, мало!

Кате нужна была большая сумма. В валюте. И когда Снегирев сказал «подумаем», а его жена Светка побежала готовить кофе, Катя расслабилась. Валерка ушел к себе в кабинет, долго говорил по телефону, а Катя сидела и рассматривала картины на стене, узкую и длинную напольную вазу из какого-то незнакомого ей камня, изящную лампу на столике рядом с собой.

— Единственное, что мы можем сделать для тебя, — бодро объявил Валерка, входя в гостиную, — это предоставить тебе ссуду под небольшие проценты. Устраивает тебя такой вариант?

Катя кивнула, не в силах произнести ни звука, — у нее неожиданно пересохло во рту.

— Нужен документ, подтверждающий твою платежеспособность, — продолжал Снегирев, принимая из рук жены кофе.

— Но какая у меня платежеспособность? — удивилась Катя.

— Твое наследство. Нужна выписка из документа, можно копию, что ты действительно являешься наследницей Юнина и тебе принадлежит то-то и то-то.

— У меня нет такой справки, — с безнадежностью в голосе ответила Катя.

— Но какие-то документы у тебя есть? — допытывался Снегирев, с недоумением глядя на бывшую одноклассницу. Для него было вполне естественно, что все в мире должно быть зафиксировано на бланках. И чрезвычайно удивляло, что не все это понимают. — Когда ты вступила в наследство? — уточнил Валерка, и Катину расслабленность как ветром сдуло.

— Я еще не вступила. Понимаешь, так получилось, у меня сначала денег не было на билет, а потом… А это так обязательно? Ведь по завещанию…

— Постой-постой, — остановил Снегирев. — Когда умер Юнин?

— В мае, — ответила Катя, чувствуя, как внутри все холодеет.

— А сейчас? — спросил Снегирев, глядя на бывшую одноклассницу, как учитель на тупую ученицу.

— Сейчас декабрь. Вернее, уже почти…

— Вот-вот. Уже. К сожалению, Катька, вынужден тебя огорчить. Думаю, что ты свой шанс упустила.

Катя сглотнула. Ей на секунду показалось, что, кроме равнодушия, в голосе Снегирева мелькнуло что-то еще. Что-то вроде удовлетворения. Катю передернуло. Снегирев всегда завидовал Юнину — той легкости, с которой Славка учился. Когда Славка безответно влюбился в Катю, Снегирев смотрел на нее с недоумением и почти злостью. Мол, как она может пренебрегать Славкой? Пожалуй, если бы это было возможно, Снегирев сам бы вышел замуж за Юнина. Теперь Катя вдруг вспомнила это, и ей захотелось уйти.

Но она не ушла.

— Ты можешь поконкретнее? — спросила она, вглядываясь в холеное лицо бывшего одноклассника.

— Насколько я знаю, — заявил Снегирев, — вступить в наследство, то есть заявить о вступлении в наследство, необходимо в течение полугода с момента смерти того лица, которое завещало. Это общее правило, не думаю, что у них в Америке что-то по-другому.

От Снегиревых она возвращалась как во сне. Отдельно сама от себя. Тело само по себе, а она, сущность Катя Щебетина, сама по себе. Реальность раскололась на куски, и Катя с удивлением и брезгливостью наблюдала, как народ толкается у входа в магазин, как женщины покупают ветчину и селедку — дань новогоднему столу, как нарочито беззаботно смеются подростки, а дети в автобусе жуют жвачку.

Ноги привели ее домой, и оказалось, что там ее ждут. В вестибюле сидели доктор из больницы и потерявшийся американец. Оказалось, что Филипп Смит, управляющий фирмой «Юнико», пять месяцев лежал в больнице Октана, мимо которой Катя частенько проходила, навещая родителей…

Когда она все это узнала, у нее началась истерика. Иначе нельзя назвать тот сотрясающий ее дурацкий смех, который оскорбил Диму Беспалова, привел в недоумение иностранца и обессилил саму Катю.

— Видите ли, — начал Дима, с опаской поглядывая на ненормальную дамочку, — Филипп звонил в свою фирму, и я не совсем понял… Там, кажется, какие-то проблемы с вашим наследством.

— Я знаю, — перебила Катя и вытерла платком лицо. — Так все и должно было быть. Все закономерно. Юнин не мог придумать ничего лучше. Он клево мне за все отомстил!

— Не понял, — сказал Дима, наблюдая за Катей. Она показалась ему слишком странной. Может, наркоманка? А он надеялся пристроить у нее Филиппа. Миссионеры уехали. Поселить его в городской гостинице? Он в первую неделю отравится в общепите. Отель для иностранцев еще не достроен. — Я думал, — замялся Дима, — поскольку Филипп ехал непосредственно к вам, Катя, вы и позаботитесь о его размещении.

Катя качала головой, кивая своим собственным мыслям, а Дима принял это движение за согласие.

Пока Дима вел переговоры, Филипп молча сидел на диване и наблюдал за Катей. Он так много слышал о ней от Станислава, видел ее школьные фотографии, знал, какого цвета у нее глаза и волосы. Сейчас ему было интересно сверить свои представления о ней с оригиналом. Филипп сразу заметил и ее нервозность, какой-то внутренний надлом и ту грань между беспокойством и нервным срывом, на которой балансировала эта женщина. Она вдруг напомнила ему Дебору.

Неужели эту женщину сломало известие о невозможности наследства? Вероятно, она очень надеялась на эти деньги. Ему это понятно. Однако такая вот откровенная зависимость от внешних материальных обстоятельств несколько разочаровала Филиппа.

Он вглядывался в ее лицо и добросовестно пытался понять, что же именно привязало Юнина к Кате. И не понимал.

Всех этих наблюдений Катя не заметила и заметить не могла по той причине, что она наполовину умерла в тот день. Да, вот так вот и обнаружила, что одной привычной части, которая двигала жизнью до сих пор, просто нет, а на ее месте проклевывается новая, неизвестная. И куда эта часть заведет ее, вовсе не ясно…

В новогодний вечер, за час до наступления сумерек, думая отнюдь не о приближении Нового года, через Волгу, в направлении туристической базы «Рассвет», на лыжах двигалась молодая женщина. Она плохо различала под снегом лыжню, и направление держала по торчащей маяком огромной сосне на противоположном берегу.

Лицо женщины было сосредоточенно и упрямо. Когда она достигла берега и сквозь сосны через мутно-синюю занавеску зимы разглядела пробивающийся вниз тонкий дымок, наконец-то облегченно вздохнула. Турбаза была недалеко, и явное присутствие там людей подействовало на нее как хорошая стопка водки.

Катя выбралась на проезжую дорогу и легким шагом побежала в сторону жилья. Величественные молчаливые сосны в тяжелых воротниках снега наблюдали за пришелицей с настороженным вниманием.

Еще издали Катя увидела темно-синюю, почти черную иномарку, отливающую незапорошенным боком в свете фонаря. Подойдя поближе, Катя рассмотрела солидную новенькую «тойоту-короллу». Других машин рядом не было. Чтобы установить ее рядом с домиком-теремком, хозяину, вероятно, пришлось изрядно потрудиться — расчистить площадку от снега.

Это была обязанность отца, но у него начался запой, график которых Катя и Даша четко знали.

Катя оттолкнулась и проскользила мимо «тойоты» к сторожке. Замерзший замок не сразу поддался. Катя оставила лыжи в сенях, отогрела озябшие руки, расшнуровала ботинки. В сторожке пахло отцом. На столе были разложены его крючки, грузила, спиннинги. В углу стоял бур — зимой отец любил порыбачить. Ружье висело на месте — рядом с вешалкой для одежды. Катя сунула руку в верхний ящик буфета и нащупала патроны. Все шло по плану. И, судя по темно-синей «тойоте», одна крупная рыбина уже приплыла и топит баньку.

Катя достала из чуланчика небольшие валенки, которые стояли тут специально для них с Дашей, надела и вышла на улицу. На лес стремительно падала ночь. Огни были только в теремке с «тойотой».

Катя взяла снеговую лопату и двинулась обходить владения. Длинная улица теремков, украшенных ажурной резьбой, мирно спала, взирая на сторожку темными окнами.

На всякий случай Катя почистила подъездную дорожку к теремкам, хотя поняла, что вряд ли сегодня появятся другие гости, кроме хозяина «тойоты». Если кто-то решает снять домик на турбазе для новогоднего кутежа, как правило, звонят заранее, а приезжают еще днем, чтобы подготовиться и досыта насладиться дикостью природы.

Отец говорил, что предварительных заказов не было. Прикатил лишь один залетный на «тойоте». Возможно, это лишь десант и к полуночи подтянется остальная братва. Не исключено…

Катя, не выпуская лопаты из рук, подошла к домику и заглянула в окно. Посреди гостиной стояла настоящая голубая елочка, украшенная гирляндой и бантами из золотой фольги. В камине горел огонь. Рядом аккуратной горкой лежали березовые поленья.

От этой картины у Кати мгновенно защипало в глазах и на миг перехватило дыхание.

Это была картинка из мечты. Сюжет рождественской открытки.

«Дура сентиментальная», — обругала она себя и отошла от окна.

Людей внутри видно не было. Вообще чрезвычайно тихо для праздника. Тишина Кате не нравилась. Заглянуть в окно второго этажа домика не представлялось возможным — окна были плотно зашторены, даже если залезть на ближайшую елку — ничего не увидишь.

Женщина вернулась в сторожку и взглянула на часы. Ходики показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Странно. Похоже, посетителей больше не будет и клиент собирается встречать Новый год в одиночестве? У богатых свои причуды. Крутой любитель одиночества сильно облегчает ей задачу. Ждать утра совсем не обязательно.

Катя взяла ружье и вышла из сторожки. Она поднялась на крыльцо теремка и толкнула дверь. Та легко поддалась, не издав ни звука. Катя прекрасно знала расположение комнат такого домика. Из просторного холла дверь направо — гостиная. Прямо — баня, налево — кухня-столовая. Две спальни наверху.

И вновь неправдоподобная тишина смутила ее.

Наверх Катя не пошла: если уж ты поехал в лес встретить Новый год, вряд ли завалишься спать за час до события. Только если любители экзотики — «сладкая парочка»… Она заглянула в кухню — в духовке на маленьком огне что-то запекалось, завернутое в фольгу. Судя по запаху, это что-то совсем недавно бегало на двух ногах и махало крыльями.

Катя на цыпочках пробралась в гостиную и никого там не обнаружила, кроме упомянутой выше елки.

Она вернулась в холл и остановилась напротив бани. Рукоятка ружья под пальцами запотела. Катя ногой толкнула дверь и вошла в предбанник. На деревянной лакированной скамейке покоилась мужская пижама, поверх которой лежал мобильный телефон.

Из моечного отделения доносился плеск. Сомнений не оставалось — в доме он один и в настоящее время наслаждается баней. Вот и славненько.

В голове почему-то назойливо крутилась одна-единственная фраза: «Всем оставаться на местах, самолет полетит в Турцию».

Она гнала эту фразу прочь, а та все лезла в голову и звучала там на разные лады. Катя толкнула дверь и наставила ружье прямо в душное облако пара.

— Стоять и не двигаться! — истошным голосом проорала она. Прямо перед ней сквозь душную муть проступил высокий здоровый мужик, весь в густой мыльной пенс. И только его мужская драгоценность выделялась из общего белопенного колорита и слегка указывала на ружье, как бы передразнивая его воинственность.

— Я и стою, — сказал мужик, ошарашенно глядя на террористку, — что за шуточки, мадам?

— Не шевелись, выстрелю! — завопила Катя, и мужик замер как изваяние.

— Это ограбление? — поинтересовался он, как бы подсказывая ей.

— Н-нет… да! — рявкнула она, отходя к предбаннику, чувствуя, как валенки промокают, а по спине течет ручьем.

— Мужчина двинулся следом, не спуская с нее глаз. Он просто буравил ее своими черными глазищами. Кате было крайне неуютно. На место! — гаркнула она и остановилась, почувствовав пяткой порог.

— Спокойно… спокойно! — проговорил пленник, держа Катю глазами. — Поконкретнее нельзя? Чего надо-то?

— Деньги, — просипела Катя, стараясь смотреть на мужика выше пояса.

Мыло сползло, обнаружив мощную волосатую грудь, сильные плечи и руки. Катя почувствовала, как от страха все ее внутренности сворачиваются в узел. Ее подташнивало.

— Много денег, — уточнила она.

— Понял, — ответил мужик, делая полшага вперед. — Какая сумма нас интересует?

— Дача окружена! — на всякий случай добавила Катя.

— Сколько? — повторил пленник, и Катя с отчаянием поняла, что не производит на крутого должного впечатления.

— Двадцать тысяч. Долларов, — объявила она и облизала пересохшие губы. Новый русский присвистнул.

— Опусти ружье-то. Поговорим спокойно, — вкрадчивым, даже приятным голосом предложил он Кате, и та обнаружила, что готова подчиниться его воле. Тогда — все! Нужно взять себя в руки. Она упрямо тряхнула головой. Но ружье все-таки немного опустила. Теперь дуло уставилось прямо в его мужское достоинство.

— Нет, уж лучше подними, — передумал мужик. Катя подчинилась.

— Лучше стой и не разговаривай, — опомнилась она. Крутой кивнул.

Он сложил руки на груди и невозмутимо взирал на захватчицу. Он даже не пытался прикрыться! Эта его наглость вовремя разозлила Катю — придала ей утерянную было решимость.

— Одно движение, и я выстрелю!

— Неужели вы думаете, что я ношу такие деньги с собой? — спросил мужчина. Катя нервно дернула плечом.

— Напишешь вексель, — успокоила она.

— А если у меня нет с собой бланка? — поинтересовался он, и остатки мыла сползли с него, оставив его нарочито голым, мокрым, бессовестно пышущим здоровьем и силой. Катя созерцала его крупный череп с блестящей самодовольной лысиной, прямой длинный нос и пышные усы, опускающиеся к волевому рубленому подбородку.

— Не разговаривать! — прикрикнула Катя, с беспокойством осознавая: что-то безнадежно ускользает в задуманном предприятии. — Позвонишь знакомым и скажешь, чтобы деньги привезли в указанное место, — говорила она, стараясь сделать голос резким и уверенным. Голос не слушался и то и дело срывался, выдавая волнение хозяйки. — Пока деньги не окажутся там, где я скажу, ты, дядя, будешь сидеть в бане! Ясно?

— Куда яснее, — отозвался мужчина, задумчиво переводя взгляд с террористки на ружье и обратно. В глазах его появилось что-то новое. Катя не могла понять, что именно, но это что-то забеспокоило ее, и она на всякий случай скомандовала:

— Назад! К парной!

Это была ошибка. Рядом с дверью в парную, под краном, стоял большой эмалированный таз. Мужчина, поравнявшись с ним, вдруг резко дернулся, схватил таз и швырнул его в Катю. Та взвизгнула и, не целясь, выстрелила в густой мутный пар.

Она услышала приглушенный хлесткий мат, пулей выскочила в предбанник и накинула крючок на дверь.

Не дожидаясь последствий, придвинула квадратный дубовый стол — тот вплотную встал между дверью в моечную и стеной.

Руки у Кати тряслись, зубы стучали. От мокрых валенок шел пар.

— Я вас предупреждала! — проклацала Катя и стряхнула с ног мокрые валенки.

— Дура! Террористка хренова! — услышала она из бани. — Ты меня убить могла, идиотка!

— Не убила же? — спросила Катя, прислушиваясь к происходящему за дверью.

— Ранила! — проорал крутой, заглушая шум воды. — Ты меня ранила, поняла? И когда я доберусь до тебя, сверну шею!

В его голосе не прозвучало ни ноты сомнения.

— Куда я попала? — осторожно спросила Катя, припав ухом к двери.

— Туда! — проорали из-за двери. Катя отпрянула, и вовремя — об дверь с силой ударился пустой таз.

Этот звук что-то выключил, в Кате. Теперь она сидела не шевелясь, мокрая как мышь, утратив последнюю способность трезво мыслить.

— Я ранен, ты поняла? — не унимался мужчина за дверью. — Ты попала мне в ногу! Я истекаю кровью, дубина! Завтра меня будут искать, тебя поймают, и то, что я с тобой сделаю, не поддается описанию! Поняла?

— Если ты доживешь до завтра, — бесцветно откликнулась Катя, чувствуя, как вместе с бессилием в нее вползает отупляющее равнодушие.

Мужчина приблизился к двери. Катя через стену чувствовала его приближение.

— Слушайте, вы… как вас там? — заговорил он более-менее мирно. — Если я умру от потери крови, вы никаких денег не получите. Так?

— Так, — согласилась Катя, вытирая ноги его полотенцем.

— Я дам вам денег. Обещаю. Ну, в конце концов — двадцать тысяч не так уж и много, если сравнивать с жизнью… так ведь?

— Да, — согласно кивнула Катя и расстегнула куртку — она прилипла к спине.

— Но вы должны выпустить меня отсюда. Мне нужен врач. Или хотя бы — бинт, йод и вата.

— Не могу, — откликнулась Катя, принюхиваясь. Из кухни доносился острый запах жареного мяса. Скорее — горелого.

Она рванула на кухню, добежала до плиты и выключила духовку.

Пленник бешено забарабанил в дверь.

— Эй, ты, там! Ты куда?! Ты что еще задумала?

— Да тут я, — объяснила Катя и уселась на коврик у двери в моечную. — У вас там курица, кажется, подгорела. Я выключила.

— Утка, — поправил пленник. — Так выпустишь меня? Мне сейчас станет плохо. Вид собственной крови вызывает у меня головокружение. А тут еще и жара такая.

До Кати донеслось неясное подобие стона. Она испугалась. А если она действительно подстрелила его и он тут за ночь окочурится? Мужчина снова застонал, и Катя услышала шлепок. Сильный такой шлепок, как от осевшего на пол тела.

Она прикусила губу. Вскочила на ноги. На глаза попался валяющийся поверх пижамы мобильник. Она схватила его и дрожащим пальцем набрала номер сестры.

— Дарья! — горячо зашептала она в трубку, услышав сквозь музыку новогоднего концерта веселые голоса детей. — Я попала в неприятную историю, и мне срочно нужна твоя помощь!

— Ты на турбазе? — уточнила Даша. Ее заглушал шум голосов, крик Витальки и музыка.

— Да! Да! Я… я, кажется, мужика подстрелила.

— Знаешь, Кать, мужчины меня теперь не интересуют. У меня пост до Рождества.

Сестра несла несусветицу. Катя готова была расплакаться. Если Дашка уже хорошо выпила, помощи от нее не будет. Что же делать? Тут до нее донесся голос брата.

— Даша, Вадик у тебя?

— Конечно! Мы все в сборе, включая твоего американца! Поздравляем тебя и того, кого ты там подстрелила!

— Дарья! Ты трезвая или?..

— Абсолютно! — невозмутимо отвечала Даша. — А ты, похоже…

— Даша, слушай сюда. Бери аптечку, лекарства какие-нибудь обезболивающие, становись на лыжи и дуй на турбазу.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Дашка, мне не до шуток! Я подстрелила человека, он истекает кровью! «Скорую» вызвать не могу — меня посадят! Дошло?

— Но я не врач! — запротестовала сестра, но Катя не дала ей развить эту мысль и затараторила в трубку:

— Ты себя недооцениваешь! У тебя высшее медицинское образование. Помни — от тебя зависит жизнь моя и еще одного человека!

Катя не стала развивать свою мысль и выключила телефон.

Из-за двери снова донесся стон. Она уже намеревалась спросить о самочувствии своего заложника, как услышала странные звуки со стороны холла. Прислушалась. Лестница поскрипывала под легкими шагами. Катя, не меняя позы, дотянулась до ружья. В этот же момент скрипнула дверь, и появилось третье лицо в этой новогодней феерии.

В проеме дверей стояла девочка лет девяти-десяти в длинной розовой ночной сорочке. Прямые русые волосы свободно спадали по плечам и спине. Глаза сонно и удивленно взирали на Катю. Та, в свою очередь, тоже слегка ошалело уставилась на пришелицу.

— А вы кто? — вежливо спросила девочка.

— Я сторож, — не долго думая ответила Катя.

— А-а… — Девочка старательно стряхивала сон с ресниц и заодно с интересом разглядывала Катины босые ноги.

Маленькая фея, похоже, сомневалась: спит она еще или же все это происходит наяву?

— А ты кто? — в свою очередь, поинтересовалась сторожиха.

— Я Инга. А где папа?

Катя отметила, что стоны за стеной поутихли. Там даже произошло легкое шевеление — кажется, таз отодвинули от двери или что-то в этом роде. Она просто «увидела», как этот новый русский напряженно прислушивается к происходящему.

Катя улыбнулась девочке.

— Папа все еще в бане, — пояснила она. — А я его охраняла. А тебе, может быть, стало страшно?

Ты там… одна?

— Одна. Но мне не страшно, — возразила девочка. — Просто папа обещал, что разбудит меня, когда Новый год подойдет. И мы будем стрелять из ракетницы. Мне показалось…

— Не переживай. Еще рано. Ложись досыпай, он разбудит.

— Спасибо, — вежливо ответила девочка и послушно пошла к лестнице.

Катя сдвинула вещи пленника на край скамьи и сама села рядом.

— Послушайте, — услышала она приглушенный голос. — Я выполню все ваши условия. Только не надо пугать ребенка!

— Разумно! — похвалила Катя.

— Дайте мне одеться. И принесите наконец йод и вату! Выпишу я вам валютный вексель. В гостиной, в моем кейсе все бумаги.

— Подождите. — Катя вскочила и собрала все веши пленника в кучу. Она вынесла их в столовую и аккуратно сложила в один из кухонных шкафов. Нашла йод, бинт и черный махровый халат. Положила все это на скамейку в предбаннике. Нашла кейс с бумагами, открыла его. Найти среди бумаг валютный вексель не представляло особого труда. Она подсунула его вместе с авторучкой под дверь, и у нее благополучно это приняли. Тем же путем вексель вернулся назад. Катя просмотрела заполненную бумагу и сунула ее во внутренний карман куртки. Она имела весьма смутное представление о том, как заполняются такие документы. Оставалось положиться на провидение. Возможно, крутой действительно испугался за дочь и готов на все, лишь бы вымогательница исчезла? Как бы то ни было, выбора у нее нет.

Она проверила массивный крючок на двери и только тогда отодвинула стол. Потом дулом ружья сняла крючок и отпрыгнула в холл.

Когда мужчина, изрядно повозившись в предбаннике, вышел в холл, террористка все еще стояла там с ружьем наперевес.

— Что вы здесь делаете? — взревел он. — Вы, кажется, получили свое, убирайтесь!

Он поморщился от боли и, не глядя на Катю, проковылял в гостиную.

— Можете взять валенки в прихожей! Не стесняйтесь! Он хотел хоть как-то уколоть Катю.

— Сейчас приедет врач, — объяснила Катя. — Я дождусь, пока вам окажут помощь, и уйду.

— Какая сердобольность! — съехидничал он. — Из вас просто брызжет гуманность. Я же хочу одного: чтобы вы оказались как можно дальше отсюда! Я мечтаю никогда не видеть вас больше!

— Я вас понимаю, — кивнула Катя. Появление сонной девочки заметно сбавило ее воинственность. — Но ничего не поделаешь. Приедет врач, я должна ее дождаться. А еще… от вас требуется расписка.

— Что?! — Мужчина вырос на пороге комнаты.

— Расписка в том, что вы добровольно жертвуете деньги на благотворительные нужды.

Мужчина распахнул рот и некоторое время так и стоял с открытым ртом.

— Ничего больше писать не буду! — наконец заявил он и вернулся в кресло.

— Тогда я устрою салют. — Катя показала глазами на ружье. — Проснется ваша дочь, решит, что вы без нес встречаете Новый год…

— А вы не такая шляпа, какой кажетесь, — с ненавистью произнес мужчина и достал из кейса блокнот. — Диктуйте!

— Я, — начала Катя, — Шатров Марат Борисович… — Она запомнила его имя, изучая вексель. — Далее ваша должность и паспортные данные.

— Да вы присаживайтесь, — предложил он с ядом в голосе, — у вас, наверное, руки от гранатомета затекли?

Ничего, спасибо, я постою. Пишите дальше: добровольно жертвую обозначенную сумму гражданке такой-то (здесь оставьте место) на лечение ее сына.

Мужчина оторвался от блокнота и посмотрел на Катю. Несколько недоверчиво посмотрел.

— Это правда? — спросил он.

Катя кивнула.

Он закончил писать и вырвал листок из блокнота.

— Возьмите.

— Подойдите и положите бумагу сюда, — предложила Катя.

— Щас! — рявкнул мужчина. — Уходите же, в самом деле! Я не желаю встретить Новый год в компании вымогательницы!

Он несколькими движениями пальцев свернул из своей расписки самолетик и запустил его в холл. Самолетик плавно приземлился у Катиных босых ног.

— Спасибо, — буркнула Катя.

— Спа-сибо! — передразнил мужчина, потирая раненую ногу. — Я одного не могу понять: что, других методов нет? Боевиков насмотрелась? Нельзя по-человечески прийти в офис, объяснить ситуацию? Нет, вечно это дурдом…

— Я ходила, — отозвалась Катя. — Ходила и просила. Но кто же захочет такую сумму от своих детей оторвать? Вот вы, например, оторвали бы от собственной дочери добровольно?

— Возможно, я нашел бы чем помочь…

— Возможно! Но мне надо наверняка. Моему сыну срочно нужна операция за границей. Он не может ждать, пока у кого-то появится возможность.

Катя услышала скрип снега за дверью. Она отошла к столовой и замерла там в темноте.

Первой появилась Даша. Она была румяной и растрепанной.

За ней в клубах морозного пара возник брат Вадик.

Выглядел он этаким молодым подвыпившим Санта-Клаусом. Они аккуратно прикрыли дверь и огляделись. Некоторое время они молча переводили взгляды с босой, непривычно вооруженной сестры на полуголого мужчину в гостиной.

— Ты не против, что я взяла с собой Вадика? — поинтересовалась Дарья. — Все же ночью через Волгу одной страшновато…

— Ничего, — лаконично ответила Катя.

— Он что, напал на тебя? Пытался изнасиловать? Брат Вадик решительно шагнул мимо Кати в гостиную. В руках он держал лыжную палку.

— Эй вы, ребята, полегче. Это вопрос — кто на кого напал! — забеспокоился бизнесмен. Кате даже жаль его стало немного.

— Подробности потом, — остановила она брата. — Я его ранила, кажется. В ногу. Посмотри, пожалуйста, Даш.

Катя передала брату свое оружие.

— Держи на всякий случай. У меня рука занемела. Он опасен. Не спускай с него глаз. Кстати, ты как у Дарьи оказался? Где Оксана?

— Мы поругались.

Бизнесмен в гостиной присвистнул.

— Да вас тут целая банда! Семейный подряд, что ли?

— Дядя, тебе слова не давали. С тобой еще разберемся! — Вадик уселся в кресло напротив хозяина.

— Показывайте ваше ранение, — сухо оборвала Даша. Она уже не сомневалась, что сестра подверглась насилию со стороны этого зажравшегося типа и была вынуждена обороняться. — Кать, воды принеси. Кипяченой. Не рана, царапина. Промоем гидроперитом. Жить будет.

Перевязали Шатрова. От обезболивающего он категорически отказался. Пока суетились — диктор объявил поздравление президента. Приближался Новый год.

— Ну что ж, господа! Насколько я понимаю, мне придется отмечать праздник в «приятной» компании, — изрек хозяин.

Катя с Дашей переглянулись.

— Я, честно говоря, слегка подустала с дороги. Трудновато, знаете, через Волгу-матушку без тренировки… — призналась Даша.

— Ну разумеется! — неприязненно согласился мужчина. — Вот Катя совсем освоилась. И вы будьте как дома. Можете принести утку из духовки. Уж если решили испортить человеку праздник, то идите до конца! Организуйте стол. Поскольку я этим заняться не могу по причине ранения и морального потрясения.

Он издевался над ними! Но Дашу не смутил его тон. Она захлопотала, быстро нашла посуду, хлеб, нарезала то, что нашлось в холодильнике. Через пять минут рядом с диваном и креслами стоял журнальный столик, уставленный закусками. Крутой извлек из своего портфеля бутылку французского шампанского и армянский коньяк.

— Послушайте, — обратился он к Кате почти ласково. — Верните мне одежду. Неужели я обречен встречать Новый год в банном халате?

— Да вы не стесняйтесь! — встряла Даша.

— Боюсь, придется в халате, — вздохнула Катя и уселась на мягкий пуфик. — Вы сможете одеться, как только я покину этот дом.

— Мне очень интересно, когда же вы наконец собираетесь меня покинуть?

— На рассвете, — ответила Катя.

— Ну что ж, тогда знакомьте меня с вашими друзьями. — Бизнесмен занялся шампанским.

— Даша. Вадим.

— Марат Борисович. Ваш покорный слуга. Кстати, я обещал разбудить дочь, а я всегда выполняю свои обещания.

Он резко поднялся, но вместе с ним вскочила Катя. Вадик вскинул ружье.

— Не беспокойтесь, Марат Борисович, я сама поднимусь за ней.

— Вы напугаете ее! — запротестовал Шатров, но Катя уже выходила из гостиной.

— Я никогда ничего не сделаю вашей дочери, — бросила она на пороге.

Наверху в маленькой спальне горел ночник. Девочка спала, отвернувшись к стене. По подушке рассыпались ее мягкие светлые волосы. На тумбочке возле кровати сидела кукла в старинном сложном платье. У куклы было очень милое, почти живое личико. Рядом на тумбочке лежал небольшой фотоальбом. Прежде чем ответить себе, зачем она это делает, Катя взяла в руки альбом и стала смотреть. Яркие цветные снимки. Девочка в классе за партой. Девочка на коньках с отцом. Снова с отцом. На канатной дороге, в горах. Опять вдвоем. Дома, среди игрушек. Десятка три разномастных мягких игрушек. Хорошая одежда, дорогие игрушки, дорогие развлечения. Любовь и забота отца.

Где же мать? Вероятно, матери нет. Ни на одной фотографии нет женщины, которая подходила бы на роль жены этого Марата. Жена, вероятно, должна выглядеть холеной, ухоженной, довольной.

Катя поймала себя на мысли, что нарочно выкапывает в своей душе неприязнь к этому типу, к его благополучию, к его избалованной дочке. Неприязнь, как оправдание тому, что она сделала.

Но по мере того как она прикасалась к чужой благополучной жизни, собственная решимость становилась зыбкой, как старый мосток через речку, а неприязнь не приживалась.

Уверенность в собственной правоте приходилось разогревать как остывший обед: ты не имела другого выхода, твой сын ничего этого не видел. Он находится на грани между жизнью и смертью. Ему необходима помощь. А этот Шатров — сильный здоровый мужик, заработает еще. И нечего тут задумываться о нем и его жизни. Надо уносить ноги, пока еще не сделан шаг назад. Катя положила на место альбом и вышла из комнаты.

— Она так крепко спит, что я не решилась ее разбудить, — извинилась она.

Вадик раздал бокалы, хрусталь тонко зазвенел, когда присутствующие соприкоснулись в традиционном приветствии. Новый год наступил. Сделав знак Даше, Катя вышла в холл.

— Дашок, я должна уйти. Только не спрашивай ни о чем. Так надо.

— А мы с Вадиком что, караулить его должны?!

— Только до утра. Его телефон я заберу с собой. Смотри, ни о чем не говори с ним — это лишнее.

— Да что здесь случилось-то? Может, лучше милицию?

— И не заикайся об этом, сестричка. Если здесь появится милиция — посадят меня. Меня, поняла?

Дашино лицо вытянулось. На некоторое время она лишилась дара речи.

— Продержите его до утра, дом заприте на ключ и уходите. Ружье пусть Вадик заберет с собой.

— Ничего не понимаю, но сделаю все так, как ты просишь, — преданно залепетала пьяненькая Даша. Прижала к себе Катю и полезла с поцелуями.

Катя мягко отстранила от себя сестру и повторила:

— Продержите до утра и уходите.

Хотела что-то добавить, но передумала — только махнула рукой. Нашла за дверью предложенные Шатровым валенки и выбежала на мороз. Добежав до сторожки отца, она перерезала телефонный провод. Единственный телефон здесь был в этом доме.

Потом вернулась к теремку и, секунду поколебавшись, проколола шилом оба передних колеса. Подумав, проделала то же с задними. Ну, вот и все. Раньше чем через пару дней он отсюда не выберется. Банки начинают работать… второго или третьего? Она должна успеть.

Через полчаса Катя уже шагала на лыжах через молчаливую заснеженную Волгу. Новый год наступил, но все вокруг оставалось прежним — холодные голубые колючки звезд в недосягаемой выси, ровная гладь реки, мерцающие вдали огни города Октана и его длинные трубы с ненасытными языками пламени, которые жадно лизали небо, и луна, с презрением и брезгливостью взирающая на черный дым из заводских труб, словно он грозил испачкать ее безупречно желтое платье… Все осталось прежним!

Только она, Катя Щебетина, была уже другая. Остро чувствовала она эту перемену в себе, этот внезапный поворот с ног на голову. Но анализировать сей факт не хотела.

Глава 12

Второго января весь город дружно болел с похмелья. Лучшая часть праздника закончилась — ожидаемого чуда не произошло. Но народ упорно поддерживал иллюзию беззаботного веселья как сон — не желая просыпаться.

Виктор Пашкин впервые изменил традиции и не поехал вместе со всей компанией догуливать на дачу. Пока все спали, он выбрался из постели своей новогодней подруги, сполоснул лицо холодной водой и сбежал вниз, к машине.

Город еще спал. Магазины были закрыты, из витрин искусственно улыбались Снегурочки. Пашкин нарочно проехал мимо общежития нефтяного колледжа и взглянул на занавешенные окна в первом этаже. Спит. Или — спят?

Он не знал точно, что больше гложет его — ревность, досада или жажда мести?

Пока его бывшая пассия бегала по городу и продавала вещи, дожидаясь приезда американца, он злорадствовал. Почти наслаждался. Она ничего не знает! Но всему свое время, узнает…

Он-то сам был в курсе, что американец не приедет. Документы иностранца Пашкин спрятал в надежном месте. Часть денег пропил, часть лежит, дожидается своего часа. Похоже, час настал.

Вчера он увидел Катю в компании того самого американца. Виктор сразу его узнал. Из-под вязаной шапочки выбивались упругие темные кудри. Катя что-то объясняла иностранцу, широко применяя жесты, а тот смеялся и кивал. Просто сладкая парочка! Вот такой вариант Пашкин не просчитал. Не рассчитывал, что клиент окажется столь живучим.

А Катька, стерва такая, так и крутится вокруг иностранца! Наверняка в общагу свою привела. Пригрела. Всеми когтями за Америку уцепилась. Наследница! Ну, ничего, Катерина Ивановна, мы тебе крылышки пообломаем. Пашкин ехал привычной дорогой. Трасса пустела — народ догуливал Новый год. Но дорогу к профилакториям уже прочистили, и он проехал к месту, свернув с трассы, без проблем. Поставил машину на расчищенную площадку, достал из багажника коробку с подарками и, поскрипывая снегом, подошел к воротам. Нажал кнопку звонка.

— С Новым годом, отец! — крикнул сторожу, появившемуся на крыльце. — Открывай, принимай спонсорскую помощь от акционерного общества «Визит». Заведующая на месте?

— А где ей быть, тут она.

Пашкин со своей коробкой сладостей беспрепятственно прошел на территорию центра. Заведующую он разгадал еще в прошлый раз. Он был уверен, что застанет ее в этот послепраздничный день на рабочем месте. Директриса из баб одиноких, это он вычислил сразу — из нее так и выпирала нарочитая, невостребованная сексуальность. Ее явно стеснял белый медицинский халат.

— Всегда приятно такое вот незапланированное внимание к детям, — пропела заведующая, жестом приглашая Пашкина располагаться в ее кабинете. Коробку с подарками тут же унесли, а к Пашкину подкатили сервировочный столик с кофе, ликером и все с той же икрой.

— Чем же мы обязаны такому вниманию? — журчала мадам, наливая в тонкие фарфоровые чашки черный ароматный кофе.

— О вашем заведении легенды ходят, — вкрадчиво начал Пашкин, отхлебнув горячий напиток и облизывая влажным похмельным взглядом сидящую перед ним женщину. — Вы здесь делаете чудеса, помогаете несчастным сиротам…

— Что ж, — осторожно кивнула Ирина Львовна. — Такова наша работа. И, слава Богу, мир не без добрых людей. Вот вы, например. Просто Дед Мороз из сказки!

И заведующая деланно засмеялась.

Виктор сдержанно улыбнулся и отправил в рот круглый бутерброд с икрой. Он смачно пережевывал, не отрывая глаз от женщины. От него не укрылось ее оживление. В глазах Ирины Львовны будто кто-то включил дополнительное освещение — они заблестели, бросая на посетителя осторожные взгляды.

Пашкин редко ошибался относительно женщин. И все же, разрабатывая свой план, он предусмотрел две линии собственного поведения. Основную и запасную.

Если женщина вопреки расчетам окажется бумажной крысой и синим чулком — придется дать взятку. Большую взятку. Это — вариант запасной. Ну а если баба окажется не чужда плотских интересов, взятка будет гораздо меньше, а возможно, ее и вовсе удастся избежать. На этот вариант Пашкин сильно рассчитывал.

Он обстоятельно, неторопливо угощался, давая заведующей возможность рассмотреть его и оценить. Что, собственно, Ирина Львовна и делала, пока ее гость закусывал.

— И все-таки я подозреваю, что, — игриво улыбнулась заведующая, — у вашей фирмы должен быть личный интерес в нашем заведении.

— Есть такой интерес, — в тон ей согласился Пашкин и, слегка прищурившись, посмотрел ей прямо в глаза.

«Если она глаз не отведет, вес будет о'кей», — быстро подумал Пашкин. Он знал, что подобный взгляд из-под ресниц — средство верное, еще никогда не подводило.

Ирина Львовна глаз не отвела, напротив, она с готовностью подыгрывала интересному молодому человеку, прирулившему к ним в центр на крутой тачке. Одновременно она гадала, что же ему нужно. Версий сложилось несколько. Одна из ник и самая вероятная: у кого-то из богатеньких болен ребенок и нужно на время пристроить прилично и обеспечить уход. Дело житейское: родители, например, хотят съездить отдохнуть на рождественские каникулы, а чадо нужно не только пристроить, но и надежно спрятать, чтобы не дай Бог чего… В стране что творится — волосы дыбом. Версия была проста и реальна, но она Ирину Львовну не привлекала. Ну никак. Ее привлекала совсем другая версия, из области ее ночных женских фантазий, почти нереальная, но тем не менее с готовностью возникшая в ее воспаленном от одиночества воображении. А что, если этот молодой и интересный видел ее где-нибудь и так запал на нес, что вот взял все бросил и приехал к ней на работу, чтобы…

Впрочем, эта версия была сразу же безжалостно отвергнута, поскольку Ирина Львовна не являлась мечтательницей, трезво мыслила и привыкла называть вещи своими именами. То, что с ней сейчас происходило, она трезво же и назвала: ей срочно был необходим мужчина. Мужик. Она буквально слюной исходила, глядя на этого мускулистого, широкоплечего и узкобедрого молодого самца.

Ирина Львовна шесть лет жила без мужа, а до этого еще десяток лет маялась с мужем-алкоголиком, которого женщины интересовали только как источник денег на выпивку. Уже тогда, страдая от длительного воздержания, сгорая в борьбе между естественной женской потребностью и естественным же омерзением к пьяному и вонючему, Ирина Львовна иногда забиралась в постель к никакому Авдееву и пыталась удовлетворить плоть. Иногда ей это удавалось. Тогда омерзение к пьяному мужу усугублялось омерзением к себе самой.

Позже Авдеева таки забрала к себе мать. Помер он под забором, как ему и предсказывала Ирина Львовна.

С той поры она стала замечать, что ее некогда высокие требования к мужчинам в некоторые периоды жизни стали довольно существенно снижаться. Она могла не замечать многого из того, что замечала раньше. Например, ей мог вдруг понравиться лысый маленький мужичонка с брюшком, чего раньше она и представить себе не могла. В худых и сутулых она неожиданно находила высокую духовность и готова была воспылать страстью, окажи таковой ей хоть каплю внимания. К алкоголикам женщина исходила жалостью в память о несчастном Авдееве. Короче, Ирина Львовна последнее время была готова приласкать кого угодно, но мужчины об этом и не подозревали. Они не шли дружной толпой к заведующей лечебным центром И. Л. Авдеевой. Возможно, они просто не догадывались, что начальницы и заведующие тоже жаждут человеческого тепла и мечтают о сексе.

Появление новогоднего посетителя подействовало на Ирину Львовну как бокал хорошего вина.

Он что-то там вещал о благотворительности, о возможностях своей фирмы, а заведующая путешествовала взглядом по расстегнутому воротничку его рубашки, прикоснулась взглядом к черной густой растительности на груди и остановилась на джинсах.

Колени молодого человека были направлены в разные стороны, как бы стремясь охватить как можно больше пространства вокруг. Мощные, обтянутые джинсой бедра, вальяжно и даже, пожалуй, с вызовом покоились на мягком диване. Она пыталась уловить смысл того, что он говорит, но не могла оторвать глаз от нижней части его туловища. Она мысленно расстегнула молнию на его джинсах, почти зримо увидела то, что там скрывалось, то, что сдерживала грубая ткань. О, если бы кто-нибудь из персонала умел читать ее мысли! Если бы медсестры и воспитательницы могли увидеть воображаемое их заведующей, они просмотрели бы потрясающий спектакль. Они бы с любопытством могли наблюдать, как их мегера срывает с себя ненавистный белый халат и бросается к посетителю. Как она одним рывком буквально седлает его, попутно сдирая пуговицы с клетчатой рубашки, как напротив его масленого от бутербродов рта оказывается ее обнаженная грудь… О, эти запретные мысли!

— Ирина Львовна!

— Да, да, я вас внимательно слушаю! — Ее подкрасил румянец — пробился из-под слоя пудры. Но туман в глазах не исчез, и Пашкину этот туман был очень даже на руку.

— Я не знаю, как вы к этому отнесетесь… Но мне не хотелось высказывать вам свою просьбу в столь официальной обстановке. — Пашкин обаятельно поморщился.

— Вы меня интригуете, — промурлыкала Ирина Львовна. — Что за просьба такая опасная?

— Ну, что вы! Опасная… Ничуть не опасная. Просто дело деликатное. Лучше обсудить его в неофициальной обстановке.

Ирина Львовна неопределенно повела плечом.

— Ну что ж. В неофициальной так в неофициальной. Жду ваших предложений.

— Я хотел бы пригласить вас сегодня вечером со мной поужинать.

Ирина Львовна машинально облизнула пересохшие губы.

Этот молодой и сексуальный окажется сегодня в ее постели!

— Вообще-то не в моих правилах подобным образом решать рабочие дела, — запела она, закинув ногу на ногу и радуясь тому, что надела сегодня новые ажурные колготки. — Но… для вас я готова сделать маленькое исключеньице из своих правил…

— Вы не пожалеете об этом… — почти прошептал Пашкин, полагая, что именно так должен звучать севший от страсти голос.

Ирина Львовна почувствовала, что ей необходимо сменить нижнее белье.

Такое с ней происходило впервые.

Вопреки опасениям деньги в банке Катя получила беспрепятственно и, прижимая сумочку с валютой к животу, остановилась на широком мраморном крыльце. Падал мягкий белый снежок, но на ступенях банка не было следов — рано. Катя сегодня — первая посетительница. Сейчас нужно поймать такси и ехать на автовокзал. От областного центра до профилактория ехать часа четыре, не меньше. Она успеет к обеду, до того как детей уложат спать. Как она соскучилась!

Катя сбежала по ступенькам вниз. Автобусная остановка пустовала, машин на улице тоже было негусто.

— Вы, кажется, очень торопитесь?

Прежде чем обернуться, Катя почувствовала, как кто-то железной хваткой сжал ей локоть. Она дернулась, пытаясь освободиться, но ее держали крепко. Она обернулась, и тоскливый холодок отчаяния моментально проник под одежду: она узнала Шатрова.

— Садитесь в машину, — скомандовал он. Она увидела оставленный за банком автомобиль. Глазом моргнуть не успела, как оказалась в салоне «тойоты». Сумку с деньгами Шатров кинул на заднее сиденье.

— Дергаться не советую! — рявкнул он, включая зажигание. — Шею сверну!

Катя и не пыталась дергаться. Пытаться бежать? Зачем? Ее жизнь без тех двадцати тысяч, что лежали в сумке на заднем сиденье, не представляла для нее никакой ценности. Поединок с судьбой проигран. И теперь все равно, что с ней сделает новый русский. На его стороне сила, закон и фортуна. А на се — ничего. Он долго вез ее по городу и наконец остановил машину возле здания с обновленным фасадом. Взял сумку с деньгами и выбрался из машины.

— Выходите! — коротко приказал Кате, и она повиновалась.

Она догадалась, что бизнесмен привез ее в свой офис. Он стремительно летел по коридору, на ходу кивая сотрудникам. Катя плелась сзади. Она вошла за ним в просторный кабинет, отделенный от других помещений приемной. Он закрыл дверь на ключ. Швырнул сумку на свой стол и молча указал Кате на кресло.

— Еще никто не держал Марата Шатрова за дубового лоха! — наконец прервал он свое молчание. По всей видимости, у него накипело и молчание по дороге далось ему с трудом. — Соплячка! — продолжал он, не глядя на Катю. — В террористку захотелось поиграть?! А ремня не хочешь? Знаешь, что за такие игры бывает?

Катя исподлобья наблюдала за ним. «Соплячку» она пропустила мимо ушей. Уже то, что он приехал в банк «брать» Катю один, без свиты, и то, что закрыл дверь на ключ, говорило, что об инциденте на турбазе он никому не рассказал — стыдно.

Катя криво усмехнулась. Сама не поняла, как это вышло.

— Она еще усмехается! Да таких, как ты… — Он забегал по кабинету, распалясь, как старый советский утюг. — Откуда вы беретесь такие? Денег захотелось? Красивой жизни? А как они зарабатываются, такие деньги, ты знаешь?

— Тяжким трудом, — устало произнесла Катя, забыв стереть с лица кривенькую свою усмешечку.

Шатров просто побелел:

— Слушай, ты… Я таких, как ты, повидал на своем веку. Хочется все сразу и чтоб одним рывком. А мозгов маловато. А для панели — возраст уж не тот. Ага?

Катя без интереса наблюдала за противником. Теперь он будет ее воспитывать… Скорее бы уж все кончилось!

— Ничего святого для вас! Что угодно придумают! Ребенка больного! Фантазии тебе, крошка, не занимать. А вот сестричка твоя обмолвилась, спасибо ей, что детей у тебя нет и никогда не было.

Тут Катя распахнула глаза, открыла было рот, но Шатров не дал ей сказать.

— А то, что наследство тебе в Америке обломилось, так это не моя вина. А если у тебя крыша на этой почве поехала, то лечиться надо. И мой тебе совет, — продолжал он, — никогда больше не хватайся за оружие. Убьешь кого-нибудь ненароком, век каяться будешь.

— Вы меня под суд отдадите? — поинтересовалась Катя.

— Да иди ты… под суд… Возиться с тобой! Иди откуда пришла. И не попадайся мне на глаза. Но фокусы эти бросай! Второго такого добренького, как я, тебе не попадется, это я тебе гарантирую.

Катя встала и пошла к выходу. Она прошла через белые, обезличенные евроремонтом помещения офиса, вышла на снег и остановилась. Куда идти? Зачем? Что дальше?

Побрела напрямик, через тротуар, в сторону сквера. Он был занесен снегом и по этой причине совершенно безлюден. Здесь, в молчаливом окружении деревьев, Катя почувствовала, как на нее наваливается усталость. Ноги подкашивались. Она безвольно опустилась в сугроб. Снег был мягкий, глубокий. Она где-то читала, что если уснуть в снегу, то смерть подкрадется совсем незаметно. И больно не будет. Она втянула голову в воротник дубленки и подтянула к животу колени. Здесь, в сугробе, было как в глубоком кресле. Если бы не мешали мысли, а сразу уснуть и замерзнуть… Какое все-таки страшное слово: сугроб, Су-гроб.

— А ну-ка вылазь!

Катя открыла глаза и увидела перед собой две ноги в коричневых брючинах. Ботинки хозяина брюк напрочь утонули в снегу. И все-таки она сразу поняла — кто перед ней.

— Что вам от меня нужно? — пробормотала она, глядя на эти отутюженные брючины.

— Поднимайся! — приказали ей, и теперь Катя увидела широкую мужскую ладонь, протянутую ей. Руку помощи.

— Да пошел ты! — сказала она и отвернулась. Тут же почувствовала, как две руки тряхнули ее за плечи и попытались приподнять. Ну, это уж слишком! — Отстаньте от меня! — взвизгнула она, чувствуя, как слезы брызнули из глаз.

Она ногтями вцепилась в левую руку спасителя:

— Я кричать буду! Я милицию позову! А-а!

— Придурочная! — констатировал Катин враг, сгребая ее в охапку и пытаясь поднять со снега. — Заболеешь ведь, дура! Молодая еще!

— Ненавижу! — не унималась Катя, яростно отбиваясь, пиная мужчину ногами, царапаясь ногтями. — Не имеете права! Думаете, вам все можно? Казнить и миловать! Сильные! Богатые! Сытые! Ненавижу вас всех!

— Ну-ну, тихо, — приговаривал Шатров, таща брыкающуюся женщину к машине. — Не ори. Люди кругом.

— Люди, говоришь? — закричала Катя. — А ты хоть знаешь, как они, эти люди, живут? Что едят? О чем думают? Тебя ведь, кроме твоих вонючих денег, ничего не волнует!

Шатрову хотя и с трудом, но все-таки удалось впихнуть ее в салон на заднее сиденье, но она упорно продолжала махать руками, грозя побить стекла. Ему ничего не оставалось делать, кроме как крепко ее стиснуть и прижать к себе, пережидая истерику. Он предполагал, что настолько бурный взрыв эмоций долго не продлится — скоро иссякнет, надо только дать волю слезам.

Однако в хрупкой на вид девушке пряталась нешуточная сила. Катя двигала локтями, кулаками, что-то кричала обидное, но едва оказалась прижатой лицом к серому шерстяному джемперу, от которого пахнуло на нее живой теплой силой, почувствовала спазм в горле и стала захлебываться слезами. Силы покинули ее, и, поняв это, мужчина ослабил хватку. Девушка обмякла, уронила свои кулаки, и они оказались у Шатрова под мышками. Катя ревела громко, подвывая и всхлипывая, уткнувшись в шерстяную грудь ненавистного бизнесмена, а тот гладил девушку по волосам (шапка в борьбе слетела) и говорил одну и ту же фразу: «Все будет хорошо, все пройдет, вот увидишь».

Когда истерика иссякла, Катя отодвинулась от Шатрова и принялась искать платок.

— Извините меня. Я, пожалуй, пойду.

Шатров достал из кармана платок и протянул девушке.

— Не стоит вам сейчас оставаться одной.

— Не бойтесь, в сугроб я уже не вернусь. Вдохновение кончилось. Если не трудно, подбросьте меня до автовокзала. Я поеду домой.

— Сегодня я вас никуда не отпущу, это вы как хотите, — объявил он, когда они уже ехали по центральной улице города. — В конце концов, вы продержали меня в плену почти сутки, теперь моя очередь.

Сил на сопротивление у Кати не осталось. Пусть делает что хочет. Ей все равно.

Он привез ее к новой кирпичной девятиэтажке. Широкий подъезд, чистые лестничные площадки. Домофон. Поднялись в лифте на пятый этаж. Шатров открыл дверь, и Катя очутилась в огромной прихожей. Хозяин взял у нее дубленку и куда-то унес.

Катя вошла в просторную светлую гостиную и сразу упала в мягкое ворсистое кресло. Она безучастно слушала, как Шатров чем-то звякает на кухне, и без любопытства окидывала взглядом комнату — мягкая мебель, пальма в большой кадке, несколько картин на стене. Комната производила впечатление необжитой.

— Вот, выпейте. — Шатров возник на пороге совершенно бесшумно. В руках он держал поднос с бутылкой коньяка и рюмками, а также блюдце с нарезанными дольками лимона.

Катя безропотно приняла коньяк и выпила рюмку до дна. От лимона отказалась — спиртное она обычно запивала газировкой. Или компотом. Шатров поставил поднос прямо на ковер.

— А теперь рассказывайте, — сказал он и устроился напротив Кати на полу. Она почувствовала, как тепло растекается по телу.

Сидящий на полу лобастый бизнесмен показался ей не таким уж невыносимым, как час назад. Что-то в нем, безусловно, изменилось.

И Катя, сама не зная зачем, стала ему все рассказывать.

И про свою чумную любовь к Витьке Пашкину. И про сестру Дашу. И про любимого отца, инженера-химика, который всю жизнь проработал на оборонном заводе, а когда после перепрофилирования этого завода было решено химические отходы захоронить здесь же, поблизости, не выдержал и запил. И пьет до сих пор. А на химическом кладбище пацаны устроили футбольное поле. Только птицы это место облетают стороной. И про Юнина Катя рассказала, про его непонятную любовь к ней. И про то, как родила ребенка и никому об этом не сказала. Даже сестре. И про то, как первый раз увидела своего мальчика и как узнала про его болезнь. И как ходила по фирмам и просила денег. Про все. Потом Катя словно провалилась куда-то. Последнее, что она запомнила из того дня, это мягкое невесомое одеяло возле лица, появившееся непонятно откуда. И мужская рука, поправляющая это одеяло.

Проснулась, когда на улице было уже светло. Гостиную заливал ровный белый свет. Катя несколько мгновений соображала, где, собственно, находится. Когда все вспомнила — освободилась от мягкого пухового одеяла и огляделась. Никаких признаков присутствия хозяина. В квартире царила тишина. Первое, что попалось в поле ее зрения, это сумка, которую накануне Шатров отобрал у нее возле банка.

Катя подошла и расстегнула молнию. Деньги лежали аккуратными пачками в прозрачном целлофановом пакете. В другом отделении она нашла свой паспорт, страховой полис и кошелек с последней сотней. Боясь поверить в новый поворот дела, Катя отправилась на поиски хозяина. Заглянула в соседнюю комнату — смятая пустая постель. Еще одна комната оказалась детской. Веселенький ситцевый дизайн. Идеальный порядок. Длинная полка с мягкими игрушками, книжный шкаф с большими яркими книгами. На столе — компьютер. И эта комната, как и гостиная, выглядела нежилой, несмотря на обилие деталей. Комната сиротливо смотрела на Катю, и она поспешила выйти оттуда. Направляясь в кухню, Катя уже знала наверняка, что в квартире она одна. На столе, возле плетеной корзиночки с хлебом, записка. Мелким неровным почерком:

«Катя! Надеюсь, вы не забудете позавтракать. Уходя, просто захлопните дверь. Желаю удачи вам и вашему сыну.

М. Шатров».

Катя несколько раз перечитала записку, все еще не веря своим глазам.

Он поверил ей! Он сам дает ей эти деньги!

Катя метнулась в гостиную, схватила сумку, затем в прихожую, сдернула с вешалки дубленку. Подумав, вернулась в гостиную, сложила почти невесомое одеяло, отнесла в спальню.

Она долго искала свои сапоги, прежде чем догадалась заглянуть в ванную. Оба сапога, вымытые, стояли на батарее, а чуть пониже, отдельно, сохли стельки из сапог. Вид собственной обуви привел ее в состояние шока. Она долго стояла в ванной, крутя в руках стельки.

Тот факт, что посторонний человек, мужчина, позаботился о ее обуви, как, наверное, он заботился о сапожках своей дочери, «добил» Катю. Не то, что он оставил ее, придурочную, в своей квартире одну, не то, что он подарил ей двадцать тысяч долларов. Нет.

То, что он вымыл и высушил ее сапоги.

Катя сунула ноги в свои сапоги как в хрустальные туфельки.

Ноги приятно окутало сухое тепло. Она шла на автобусную остановку и улыбалась. Улыбалась первый раз в этом году.

Глава 13

Своего Шурика она увидела издалека — он возил по дорожке пустые саночки. У Кати сжалось сердце. Она хотела бы осыпать его подарками, привезти ему что-нибудь особенное. Нельзя. В первый же день ее появления в центре это условие обговаривалось с заведующей. Поэтому Катя привезла сыну совсем скромный новогодний подарок — мягкого медвежонка и теплые (сама связала) носочки.

Увидев ее у ворот, Шурик остановился, как запнулся. Он словно взвешивал на весах своей детской души значимость ее появления. Он сердцем чувствовал, что эта тетя для него особенная и он, Шурик, в отличие от остальных детей, чем-то связан с ней. Но чем — малыш не понимал. Поэтому он неспешно, как бы раздумывая и присматриваясь, поковылял навстречу Кате. Когда он подошел, она быстро села на корточки и торопливо, жадно, поцеловала его в обе румяные щеки. И украдкой сунула ему в варежку шоколадку. Большой пакет сладостей она отдала воспитательнице. Не успела Катя расспросить воспитательницу о состоянии здоровья сына, как ее позвали к заведующей.

Женщина прошла по знакомому коридору и толкнула белую дверь.

Заведующая сидела за своим широким внушительным столом. Слегка кивнула Кате, продолжая что-то писать в блокноте.

— Проходите. Садитесь.

Катя услышала в тоне нарочитую официальность, но не придала поначалу этому значения. Она расстегнула дубленку и села напротив заведующей на стул.

— Нам с вами, Катерина Ивановна, предстоит серьезный разговор, — сказала заведующая, не поднимая глаз. Она смотрела на карандаш, что вертела в пальцах. Катя насторожилась. Чтобы напугать ее сейчас, нужно совсем немного, и тон заведующей сделал свое дело.

Сегодня Ирина Львовна была совсем другая. Она не поднялась со своего места навстречу Кате, как бывало раньше, не улыбнулась пусть фальшивой, но все же — улыбкой… Что-то явно изменилось.

Катя запаниковала.

— Что ж вы, любезная, нас за нос-то водите? — изрекла наконец заведующая и бегло взглянула на Катю.

— В каком смысле? — не поняла Катя.

— В прямом. Рассказываете нам сказки про наследство в Америке. Мы вам верим. А потом оказывается, что все это — плод вашей безудержной фантазии, а? Нехорошо.

Кате кровь бросилась в голову.

— Какое отношение мое наследство в Америке имеет к тому, что… к моему сыну?

Катя размотала душивший ее шарф и вцепилась в него пальцами.

— Неужели вы думаете, милочка, что мы так мало интересуемся будущей судьбой своих воспитанников? Мы не можем допустить, чтобы ребенок попал в руки… не совсем порядочного человека.

— Но я не считаю себя непорядочной. И никто не считает.

— Ну… у нас, к сожалению, другие сведения. Как, например, получилось, что вы оставили ребенка в роддоме?

— Я вам уже рассказывала! — ужаснулась Катя. Внимательную, радушную Ирину Львовну словно подменили! Кате стало жарко.

— Рассказать можно все, что угодно. А как было на самом деле — мы не знаем. Вероятно, вы вспомнили о мальчике в связи с тем, что не можете больше иметь детей.

Катя не скрывала своего удивления, и Ирина Львовна удовлетворенно улыбнулась.

— Да, милочка, не удивляйтесь. Мы провели большую работу касательно вас. И пришли к выводу, что преждевременно доверять больного ребенка такой мамаше. А вдруг через полгода вам в голову придут еще какие-нибудь фантазии? Мы не можем рисковать.

— Но как же так? — Кате не хватало воздуха, она теряла голос. Он вдруг утратил свою силу, стал сиплым, срывающимся. — Ведь Шурику нужна операция! Я достала денег!

— Операция — разговор особый. Если вы внесете деньги на его лечение, сумму мы примем. Но уж полетит с мальчиком в Америку наш сопровождающий.

— Вы не можете, вы не можете… — Катя сипела, не слышала сама себя.

— Мы все можем, — спокойно возразила Ирина Львовна. — Закон на нашей стороне. А вот вы как раз не имеете ни моральных, ни юридических прав на этого ребенка. Вы что, собираетесь после операции привести Сашу к себе в общежитие? Студенты колледжа — прекрасное соседство для больного ребенка!

— У моих родителей трехкомнатная квартира, — пересохшими губами прошуршала Катя. — Я приведу его туда.

— И подарите мальчику дедушку-алкоголика? — закончила за нее заведующая. — Как ни крути, ничего не получается, Катерина Ивановна.

Катя с силой скомкала шарф в руках.

— Вы хотите сказать, что я и потом, после операции… Что я никогда не смогу забрать Шурика?!

Ирина Львовна пожала плечами.

— Этого я предсказать не могу. Обращайтесь в вышестоящие инстанции. Возможно, там решат по-другому, в чем я лично сильно сомневаюсь. Боюсь, вам придется побегать. Усыновляют же наших детей только иностранцы. Это я вам уже говорила.

Виталик Кириллов с завидным энтузиазмом выгуливал иностранного гостя.

— Мо-ло-ко, — старательно читал Виталька очередную вывеску и останавливался, выжидательно взирая на Филиппа.

— Мо-ло-ко, — послушно повторял Филипп. — Правильно?

Виталька, довольный, кивал. Он был необычайно горд своей миссией. Он ежедневно водил гостя излюбленным маршрутом, и прогулки обоим доставляли удовольствие.

— Универмаг. — « Виталька показал на двухэтажное кирпичное здание с высокими окнами.

— Что есть универмаг? — остановился Филипп и серьезно посмотрел на мальчика. Виталька развел руками, беспомощно улыбаясь, покрутил головой, и вдруг в глазах его вспыхнула искра.

— Пойдем!

Они вошли в шумное нутро универмага и остановились на пятачке меж стеклянных витрин.

— Супермаркет! — объявил Филипп, хитро поглядывая на мальчика.

— Универмаг! — уловив хитрую нотку в голосе Филиппа, поправил Виталька. Он сообразил, что его вызывают на игру, и с готовностью вступил в нее. — Универмаг! Универмаг! — повторял он, с восторгом глядя на своего спутника. — Универмаг!

— Супермаркет, — небрежно возразил Филипп, игнорируя Виталькино нетерпение и делая вид, что рассматривает витрину. — Супермаркет.

Так они продвигались от витрины к витрине, повторяя каждый свое. Филипп был рад, что мальчик привел его в магазин. Вчера Рэй привез ему деньги, и он хотел чем-нибудь порадовать своих русских друзей. Он показывал на какую-нибудь вещь, и мальчик называл ее. Филипп искоса поглядывал, пытаясь поймать блеск заинтересованности в детских глазах. Но Виталька оставался равнодушен к вещам.

Книга? Машина? Электронная игрушка? Виталька старательно все называл, но не проявлял особого интереса.

Они выбрали для Ани сумочку на длинном ремне и положили внутрь шоколадку. «Анька обрадуется», — пообещал Виталька. Даше купили фартук, украшенный вышивкой. Двинулись дальше. Филипп намеревался уже перейти на второй этаж, когда заметил, как смотрит Виталька на витрину спортивного отдела. Мальчик открыл рот и забыл про Филиппа. Здесь имелись ролики всех видов, хоккейные клюшки, каски, боксерские перчатки, длинный ряд сверкающих велосипедов, мячи, а также все для плавания под водой. Филипп не задавал вопросов, а только предельно внимательно наблюдал. Что же так приковало внимание этого необычного ребенка? Он прекрасно видел, как трудно живется Даше и ее детям, какой ценой платится в этой семье за каждую маленькую радость. Может, ребенок хочет велосипед? Нет, велосипеды стоят себе разноцветной блестящей шеренгой, подходи, смотри, трогай. Если бы Витальку заинтересовал велосипед, он со свойственной ему прямотой не сумел бы скрыть этого.

Нет, он смотрит мимо. Мимо маски для подводного плавания, удочек, роликов… Мячи? Там, на полке, яркой привлекательной россыпью пестрели мячи: из оранжевой пупырчатой резины — баскетбольные, кожаные, упругие до звона — футбольные. Еще там лежали продолговатые для регби, волейбольные и мелкие, шершавые — теннисные. Филипп подошел поближе.

— Что тебе нравится? — спросил он и положил руку на Виталькино плечо.

Тот вздрогнул, будто очнулся от сна, глубоко вздохнул.

— Мяч. — Это прозвучало до странности виновато. И Филипп вдруг ощутил всем своим существом, что вбирает в себя это коротенькое слово в устах Витальки: мяч.

И запах новой, не тронутой ничьими руками кожи, и немного шершавое ощущение упругих боков в ладонях, и теплый ветер в лицо, и простор пустого двора… Хруст сухого листка под ногой и пружинистая надежность теплой родной земли. И обида, что ты не такой, как все, и тебя не берут в игру. А ты хочешь… Ты так хочешь бегать по теплой пыли и трогать, трогать ногами этот послушный кожаный колобок и катить его к заветным воротам!

— Мяч, пожалуйста, — обратился Филипп к продавщице. Та лениво отделилась от стены и поплыла к покупателю.

— Какой? — с ноткой презрения, не взглянув даже на Филиппа, поинтересовалась она. Витальку она, кажется, и вовсе не заметила.

Поведение продавщицы настолько шокировало Филиппа, что он не ответил ей. Почему продавец так враждебно относится к покупателю? На чем основано его презрение? Эта девица, судя по всему, уверена, что делает им великое одолжение! Что такое?

Увы, Филипп Смит был не в силах постичь Россию, как ни силился…

— Тащи мячи к тем двум придуркам, — сквозь зубы процедила продавщица своей напарнице. Последняя с неохотой оторвала зад от вертящегося стула и двинулась к полке с мячами. Через пару минут перед Виталькой выстроилась батарея мячей.

Мальчика залихорадило. Он вытягивал губы, передергивал плечами, тер ладонью ухо и то и дело оглядывался на Филиппа.

— Возьми, — сказал Филипп. Ему показалось, что это слово наиболее подходит в этой ситуации. Мальчика не пришлось упрашивать — он без промедления выхватил из общей шеренги мячей коричневый футбольный, прижал его к животу, тут же обернулся, и сожаление судорогой пробежало по его лицу: в шеренге остался еще один футбольный. Белый с серым. Кожаные квадратики серого и белого цветов были тесно прижаты друг к другу и переплетались в рисунке.

— Ну, какой берете? — заметив колебание покупателей, поинтересовалась продавщица. Все с тем же оттенком презрения в голосе и несомненной уверенностью в собственном превосходстве.

— Два! — объявил Филипп и выхватил из шеренги мячей тот, который стоил Витальке такого колоссального сомнения.

Виталька, вконец обалдевший от свалившегося на него счастья, попискивая что-то нечленораздельное, прижал к груди оба мяча.

Филипп расплатился, заглянул в глаза вальяжной продавщице и тихо сказал по-английски:

— Ты, наверное, надеешься на удачу, крошка? Можешь не рассчитывать, она таких не любит.

Развернулся и пошел к выходу, оставив за спиной двух ошарашенных продавщиц.

— Ты чего-нибудь поняла? — наконец проснулась первая.

— Да клеился. На свидание приглашал. Про любовь там что-то…

— Эх, блин! — На лице вальяжной продавщицы возникло столько эмоций, что, положи их на весы, они запросто перевесят все те жалкие подобия вежливости, которые выражало это лицо за все время работы в магазине.

В это самое время Даша и Аня Кирилловы собирались делать вареники. В кастрюльке варилась картошка, на сковороде жарился лук, белой горкой высился в тарелке творог. Даша просеивала муку. Непослушная прядь выбилась из прически и падала на щеку, щекоча и мешаясь. Даша — руки в муке — без конца сдувала эту прядь, посмеиваясь над собой. Аня взбивала яйцо в чашке и тоже похохатывала. Просто так. Просто было весело готовить с матерью вареники и знать, что этот противный дядя Петя не будет сидеть с ними за столом. С тех пор как у них квартирует американец, многое в их жизни изменилось.

Во-первых, сдуло ветром дядю Петю. Петюню, которого Аня терпеть не могла. Во-вторых, подружки из класса теперь так и норовят заскочить к Ане на часок — поглазеть на иностранца. Аня вполне могла бы зазнаться и пускать к себе не всех, а выборочно. Но она не такая. Пусть приходят.

В-третьих, Виталька теперь почти не донимает ее. Аню. У него появился новый друг в лице Филиппа. Это первый человек, который не относится к брату как к больному, а общается с ним так легко и естественно, что просто удивительно. Виталька уже выучил множество английских слов и легко говорит самые распространенные предложения.

Аня вылила яйца в творог и принялась перемешивать. Она не могла понять, почему именно сегодня все так приятно делается. Никогда прежде она не испытывала тяги к домашним делам. А первое время, когда у них поселился американец? Это был сущий кошмар! Мать то и дело заставляла наводить порядок: чистить раковину в ванной, убираться на письменном столе и в шкафу, по сто раз в день вытирать пыль. Мать и сама была в постоянном напряжении оттого, что у них такой гость, и их с Виталькой загоняла. Впрочем, Виталька не в счет. Он как раз убираться любит. Ему только доверь — так и будет целый день что-нибудь чистить. Просто у мамы не всегда хватает фантазии — чем его занять. А вот Филипп брата сразу раскусил. И когда они с матерью уходили по делам — мать в свою аптеку, Аня в школу, — а Филипп с Виталькой оставались одни, то эти двое успевали переделать кучу дел. Мать сначала протестовала, а потом поняла, что бесполезно. Филипп научил Витальку печь булочки с корицей и яблочный пирог. Они передвинули мебель в большой комнате, и там сразу стало просторнее.

Напряжение от присутствия в доме чужого человека быстро ушло. Филипп стал вроде родственника, приехавшего издалека. Наверное, поэтому настолько желанны эти совместные ужины. Одна заноза торчала в этой внезапно свалившейся на семью Кирилловых идиллии — Виталькина училка Эльвира. Узнав, что у них гостит американец, та бессовестно зачастила, стала назначать Витальке дополнительные занятия, чего раньше было от нее не дождаться. В общем, всячески лезла на глаза. А Виталька, наоборот, резко охладел к Эльвире с появлением Филиппа. Не лез к ней со своей любовью, не хватал сумку, не прятал ключи… И теперь она не торопилась уйти, как раньше, а, наоборот, кончив урок, норовила остаться пить чай. Аня сама не знала, почему злится на Эльвиру. Злилась, и все. Ей казалось, что американец теперь как бы только их. Только они: Аня, мать и Виталька — имеют право на его дружбу. И больше — никто.

Конечно, можно подложить Эльвире на стул жвачку, чтобы она прилипла, или потихоньку оторвать от пальто пару пуговиц. Но ведь сразу догадаются, чьих рук дело. Придется пока терпеть…

Филипп и Виталька пришли, когда хозяйки заворачивали начинку в ровные круглые лепешки. Из коридора доносился «содержательный» разговор двух путешественников:

— Уни-вср-маг, — твердил Филипп.

— Супер-мар-кет, — вторил Виталька.

— Универ-маг.

— Супер-маркет…

Полчаса ушло на восторги по поводу подарков, а затем Даша вернулась на кухню. Место Ани занял Филипп — Анютка с сумочкой осталась вертеться перед зеркалом.

— Даша, почему в супермаркете… в магазине продавец такая сердитая?

Даша посмотрела на него с улыбкой, как на маленького, не прерывая своего занятия — она раскатывала тесто. Движения ее были сильные и слаженные.

Филипп невольно засмотрелся на ее руки, а когда она заговорила — с трудом оторвал взгляд:

— Возможно, у нее дома проблемы, — предположила Даша. — Может, с мужем поссорилась или еще что…

— Разве она не боится потерять работу? — возразил Филипп. Даша стряхнула со скалки большой тонкий пласт теста и тыльной стороной ладони провела по лбу, убирая прядь. На лице остался рисунок муки.

— Боится? У нее зарплата маленькая, вот она не больно за нее и держится. А возможно, ее в магазин по блату приняли.

Филипп наморщил лоб, пытаясь понять то, что объясняла ему Даша, а та, в свою очередь, поняла, что не умеет на такие темы беседовать с иностранцами. Чтобы избегнуть дальнейших расспросов о превратностях российской экономики, она вручила квартиранту тонкий прозрачный стакан и стала показывать, как резать тесто.

Филипп с интересом наблюдал, как мягкие, ладные ладони женщины отодвигают готовые кружочки и принимаются за новые. Неожиданно для себя он протянул руку и пальцами стер с ее лба след муки. Даша остановилась и вопросительно посмотрела на него. Он показал ей пальцы в муке — она улыбнулась, кивнула, отдала ему стакан и отошла к плите. Ничего не произошло. Но этот короткий жест что-то нарушил на кухне. Или что-то внес?

Филипп резал кружочки, Даша заворачивала в них творог, затем, быстро-быстро перебирая пальцами, ловко защелкивала вареник, делая края фигурными. Филипп вдруг увидел рядом с собой мягкую округлость руки и прилип к ней взглядом. Дашины размеренные движения, спокойствие и несуетность жестов заворожили его. Ее пальцы с коротко остриженными ноготками — сильные и одновременно беззащитные, запачканные мукой — вызвали в нем внезапную теплую волну. Вдруг захотелось взять эту руку и подержать в своей. Почему он до сих пор этого не сделал? Почему он до сих пор вообще… не посмотрел на нее… с этой точки зрения? Даша поймала его взгляд, увидела в нем вопрос и растерялась.

— Филипп, — произнесла Даша, держа руки на отлете, чтобы не запачкаться.

Он покачал головой и осторожно взял ее за пальцы. Теперь его руки тоже были в муке. Он сложил Дашины ладони вместе и накрыл своими. Даша внезапно почувствовала, что сейчас непременно заревет. От этого естественного проявления человеческого тепла у нее перекрыло горло, и слезы двинулись к глазам. А две теплых сильных мужских руки не отпускали ее, держали.

В кухню стрелой влетела Анька и — как ударилась — остановилась с лету.

— Мам… мы… есть хотим… — вытряхнула порциями свою речь и покраснела до корней волос.

Даша отняла свои ладони и засуетилась — покидала готовые вареники в кипяток, сунула дочери в руки миску с мукой, стала торопливо доставать вилки, тарелки. И все это — не поднимая глаз, молчком-сопком. И ужинать сели какие-то взъерошенные. Не считая Витальку — он-то был весь в своих мячах мысленно и едва мог усидеть на табуретке. Вареники запихивал в рот целиком и глотал, не прожевав.

Когда на кухне Кирилловых происходил этот в общем-то рядовой ужин, в направлении их дома шагала Катерина, родная сестра и тетка. Полы ее дубленки развевались, а сапоги то и дело скользили по укатанным местам. На лице путницы читалась такая решимость, что, кажется, случись сейчас на улице чрезвычайное происшествие — она прошла бы мимо, даже не обратив внимания. Вся она была — мысль, руководство к действию. Глаза ее сверкали беспокойным блеском в нечетком-размытом свете фонарей.

— Всем привет! — нарочито бодро крикнула она из прихожей, стряхивая снег и даже не взглянув на себя в зеркало.

Виталька промычал что-то набитым ртом и потащил тетку в комнату.

— Филипп подарил мне мячи! — доложил он и обнял сразу обе свои футбольные радости, как головы двух друзей.

— Идем с нами ужинать. — Даша появилась в дверях. За ней следом — Филипп с полотенцем в руках.

— Я… нет. Я, собственно, на минуточку. — Катя сбросила дубленку, взяла у племянника мяч и, покручивая его в руках, попробовала говорить беззаботно и легко. А выходило наоборот — нервно и напряженно. — Я ненадолго украду у вас Филиппа. Вы не против? Филипп, ты не составишь мне компанию? Мне нужно кое о чем с тобой поболтать. В общем, я приглашаю тебя в ресторан. Ничего, что без предупреждения? Мы немного посекретничаем. Это ничего? Надеюсь, никто не обидится?

Катя ни на кого не смотрела, строча свою тираду. И поэтому не заметила, как Аня исподлобья наблюдает за ней.

Нет, конечно же, никто не обидится. О чем речь. Даша принялась объяснять Филиппу, что от него хотят. Сходить с Катей в ресторан. Ей что-то нужно. Он и сам прекрасно понял, что у той что-то стряслось. Просто он совсем по-новому слушал Дашин голос. Слушал и улыбался. Конечно, он пойдет. Он сделает все, о чем просит Катя. Хотя в отличие от своей неторопливой, даже, пожалуй, медлительной сестры Катя казалась ему чересчур подвижной, даже, пожалуй, резковатой. Нервной. И ему никуда не хотелось идти. По вечерам они так хорошо играли в карты и лото, что Филипп почувствовал только сейчас, что тихий вечер за столом возле торшера ему как-то милее, чем русский ресторан. Скорее всего официанты там такие же грубые, как и продавцы. Никуда он не хочет. Но тем не менее он безропотно собрался и вышел вслед за Катей в морозную снежную канитель.

Приличный ресторан в городе был один, туда Катя и повела Филиппа.

Они прошли через весь зал и заняли столик в углу, прямо у окна. В ресторане царил уютный полумрак. Каждый столик освещала отдельная настольная лампа, свет которой был неназойлив благодаря плотному абажуру. Официанты вопреки ожиданиям американца оказались предупредительны и расторопны — заказ принесли моментально. Катя расспрашивала Филиппа о его впечатлениях о России. О семье. О работе в фирме. О Юнине.

Каким он был в последнее время? Как жил? Как относился к Филиппу?

Американец обстоятельно отвечал. Настолько обстоятельно, насколько у него доставало русских слов.

Катя слушала его так, точно от его ответов зависела ее жизнь. Она сидела, склонив голову набок, впившись в него взглядом, как-то скорбно наморщив лоб. И все же ему казалось, что она не слышит его. Она обдумывает что-то свое.

— Он тебя очень любил, — произнес Филипп зачем-то. Наверное, думал, что делает ей приятное. Она кивнула. Да, Юнин ее любил, это правда, она знает.

Катя достала сигареты из сумочки.

— У меня от него сын.

Филипп молчал, наблюдая за женщиной. Ему показалось, что он не совсем понял, что она сказала.

— Сын. Маленький сын. Ему три года. Александр.

— Сын? Сын Станислава?

— Да. — Катя улыбнулась, но Филипп увидел, что она готова заплакать.

Она закурила, выдернула из вазы салфетку и, продолжая кривить рот в улыбке, промокнула слезы.

— Он не знал? — Филипп распахнул глаза, отказываясь понимать то, что услышал. Лицо женщины болезненно сморщилось.

Это было мучение — изволь объяснить ситуацию иностранцу. Тут своему, родному, трудно рассказать, не каждый поймет. Она видела, что Филипп возмущен. Он не поймет ее. Он, вероятно, любил Юнина, раз так разгорячился. Катя протянула руки через стол и накрыла ими ладони Филиппа.

— Не думай обо мне плохо, — попросила она. — Мой сын болен. Он находится в лечебном центре. Мне не дают его. Я — плохая мать. Но его может усыновить иностранец. Усыновить, вылечить…

Катя передохнула, опустила глаза. Ей трудно было выдержать напряженный взгляд американца. Он осуждает ее. Он не понимает ничего из того, что она пытается втолковать ему.

— У тебя есть дети? — спросила она. Он отрицательно покачал головой.

— А жена?

— Нет.

— Это хорошо.

Катя оставила в покое руки Филиппа и залпом выпила вино.

Сверкнула глазами на американца и изобразила улыбку.

— Ты не думай… Я очень люблю своего ребенка, — продолжала она. — Я нашла деньги на его лечение… Ему срочно нужна операция. Доктор Цвигур. Не слышал?

Что я могу для него сделать? — перебил Филипп, и Катя на минуту умолкла. Она отвернулась к окну, собираясь с духом. Когда повернулась к Филиппу, была уже совсем другая — бледная и строгая.

— Женись на мне.

Филипп молчал. Внимательно смотрел на нее и молчал.

«Считает меня сумасшедшей», — подумала Катя.

— Это будет фиктивный брак, — уточнила Катя, глядя в задумчивые глаза иностранца. — Я не прошу у тебя больших жертв. Ведь ты не женат.

— Мы с женой в стадии развода.

Катя снова дотронулась до его руки.

— Мне больше не к кому обратиться, — сказала она. — Это безвыходное положение. Я подумала… если вы со Славкой были друзьями, то ты мог бы сделать это для его сына. А?

Филипп потер переносицу. Он ничего не успел ответить. В начале зала раздался шум, и они дружно оглянулись. Швейцар пытался кого-то выпроводить из ресторана. Несколько секунд спустя Катя разглядела, что этот кто-то — ее племянница Анютка, взъерошенная как воробей, вся в снегу. Вырвавшись из рук швейцара, она пролетела мимо ошарашенной публики, прямо к их столику. Шарф выбился из-под воротника, варежки мотались на резинках — мать пришивала их ей как маленькой.

Девочка с лету что-то швырнула Кате, что мелко звякнуло о тарелку.

Катя взглянула — ее золотая цепочка.

Анютка тяжело дышала. Швейцар уже шагал к их столику в сопровождении местного амбала. Филипп поднялся навстречу, сунул в руку швейцару доллар, что-то сказал по-английски. Швейцар ретировался. За ним лениво двинулся амбал.

— В чем дело, Аня? — поинтересовалась Катя, взирая на племянницу.

— А еще говорила, что нам счастья желаешь! А сама, а сама…

Ане не хватало воздуха и слов. Она стояла красная как рак. Филипп попытался усадить ее на стул, но она выдернула руку.

— Что случилось? — Катя попыталась строго одернуть девочку.

— Ты… ты заигрываешь с Филиппом, я видела! Сама его к нам привела, а теперь отнимаешь!

— Анна! Что ты несешь?

— Я видела, как ты его за руки хватала! Ты о сестре своей подумала, ей это будет приятно? Ты только о себе одной думаешь! Конечно, ты моложе мамы, и детей у тебя нет, вот ты так себя и ведешь! А ей что, только такие, как дядя Петя, пусть остаются, да? Ты все врешь, что нам счастья желаешь, и цепочка твоя мне не нужна, забери!

Анютка развернулась и помчалась назад — шапка набок, пальто нараспашку.

Катю как к месту пригвоздили. Филипп буркнул свое «айм сори» и помчался вслед за девочкой. Катя видела через окно, как иностранец бежит в своей легкой куртке, кричит что-то, но где ему Аньку догнать… Та по накатанным льдышкам — ширк, ширк. Бегом. А он балансирует как по канату. Не привык Филипп к русской зиме.

Катя налила себе бокал вина и выпила. Да… Получила? Получила…

Выходит, у Даши с американцем — роман… А она и не знала! Дожила — не видит ничего дальше собственного носа. Полезла к нему с предложениями. Катя засмеялась. Сначала на пробу — горько и коротко, а потом посильнее — горько, но длинно. Безнадежно.

На ее смех оглядывались, и она постепенно совладала с собой. Достала сигарету и позвала официанта. Заказала кофе.

Глава 14

В ресторан «Орбита» Шатров отправился с двумя менеджерами. Степа Свирин — их рекрутер, специалист по подбору кадров, — давно присмотрел для фирмы классного парня, работающего в одной крупной компьютерной компании. Парня нужно было сманить. Такая практика в бизнесе не жалуется, но, увы, широко практикуется. А куда деваться? Нужен сильный компьютерщик. Лучший. А тот уже занят. И платят ему прилично. И работа его, похоже, устраивает. Как быть? Для таких вопросов и держит Шатров Степу. Тот хоть и значится в фирме рекрутером — в чистом виде все-таки охотник за Головами. И большой выдумщик. А Леночку, офис-менеджера, взяли так, глазками пострелять. Все-таки парня предстояло поймать молодого, видного. Присутствие красивой женщины будет нелишним.

В «Орбите» они заняли уютный уголок, отгороженный от всего зала большой тропической пальмой. Сидели за столиком вчетвером — сам Шатров, Степа, Леночка и Голова. Голову звали Лешей. В ранней молодости Леша баловался хакерством, потом его втянули в бизнес, он увлекся. Пиратство свое бросил или говорит, что бросил, но в Интернете по-прежнему был как у себя дома и компьютерные программы лепил на бегу, походя.

Сидели неплохо. Леша, слава Богу, оказался не букой, на Степины шутки отзывался и Леночку без внимания не оставлял.

Правда, на перспективные предложения Марата пока отшучивался. Но это ни о чем не говорит. «Цену набивает», — подумал Шатров и подмигнул Степе. Тот чуть заметно улыбнулся. Еле-еле. Но Шатров его понял. Все шло как надо. Пил Леша мало, что Марату тоже понравилось. Леночка по-своему поняла перемигивание шефа и Степы — пригласила Голову на танец. Когда высокий и широкий Леша поднялся, отодвинув при этом разлапистые листья пальмы, Шатров увидел Катю. Он не сразу узнал ее, подумал — похожа. А вот то, что рядом с ней иностранец, он угадал сразу. Уж больно не наше у парня выражение лица. Обрывки фраз, которые доносились до Марата сквозь музыку, подтвердили его предположения. И все-таки это была Катя. Только — совершенно другая. Не мудрено, что он ее не узнал. Она сегодня мало напоминала ту взъерошенную террористку на турбазе или ту буйную истеричку, которую ему пришлось выуживать из сугроба. И зареванную блеклую горемыку, которая ночевала в его квартире совсем недавно, в этой женщине узнать было трудно. Как вторая кожа обтягивало ее блестящее серо-серебряное платье, длинное, но открытое сверху. На щеках играл румянец. От вина? От присутствия мужчины? Марат отвел глаза и тут же посмотрел снова. Как ей удалось так измениться?

Несколько ненавязчивых штрихов косметики. Глаза сразу заиграли всеми оттенками. Надо же — какие у нее выразительные глаза… Прошлый раз он не обратил внимания. И губы. Или это вишневая помада делает их такими? Да, пожалуй. Платье серое, глаза серые. Нитка искусственного жемчуга на шее. Приглушенные тона. А вот губы — чувственным пятном на лице. Оказывается, в ней что-то есть…

— По-моему, он почти готов, Марат Борисович.

— Что?

— Я про Лешу. По-моему, он у нас в кармане. Шатров встряхнулся и взглянул на Степу. Потом — на танцующих Лешу и Леночку. Музыка звучала ритмичная, все вокруг дергались, а эти двое медленно двигались в собственном тягучем ритме.

— Поглядим — увидим, — проговорил он, с трудом сосредоточиваясь на деле. Что-то он устал сегодня. Пора закругляться.

Молодежь вернулась за столик. Шатров разлил коньяк.

— За удачу! — коротко сказал он, и все поняли, что прелюдия переговоров закончилась. Теперь Голова должен обдумать их предложение, и, если ответ будет положительным, разговор продолжится в другой обстановке.

Выпили. Леночка засобиралась:

— Поздно уже, я пойду, Марат Борисович? Марат кивнул.

— Я провожу, — поднялся Леша.

Леночка уплыла вместе с Головой. Марат улыбнулся: Ленка не промах — умеет совместить приятное с полезным. Степа смотрел вслед удаляющейся парочке как пес, у которого отняли кость.

— Чего сидишь? — бросил Марат. — Иди танцуй.

— А вы?

— А я покурю.

Шатров достал сигареты и закурил.

Оставаясь в полумраке, он мог спокойно наблюдать за столиком напротив. Ему было прекрасно видно, как женщина заглядывает в глаза мужчине, пытаясь в чем-то убедить его. Когда она протянула ладонь и потрогала руку американца — Шатров почти ощутил тыльной стороной ладони ее теплые пальцы. Выходит, у нее с иностранцем… любовь? Шатров усмехнулся. Он поймал себя на мысли, что подобный вывод посеял в нем некоторое разочарование. «А чего ты хотел? — поддел он себя. — Чтобы всю оставшуюся жизнь она молилась на тебя в экстазе благодарности?» Как раз наоборот. По всему видно, что она уже и помнить не помнила, кто такой Марат Шатров. Так и должно быть. Все правильно. И все же что-то неприятное было в том, что она так напористо и одновременно заискивающе таращится на этого иностранца.

На минуту даже закралась мысль… Может, она и у него деньги выпрашивает? Может, он, Шатров, все же лопухнулся тогда, и она действительно аферистка, и нет у нее никакого сына?

Шатрову даже горячо стало от этой мысли. Он и забыл, как она убедительно вещала ему тогда про свою судьбу-злодейку. Если придется зарабатывать на жизнь аферой, артистизма наберешься, невелика наука. Он даже пересел на другое место, чтобы лучше видеть ее. Он зачем-то вглядывался и вглядывался в ее лицо, выискивая в нем правду. Ему все больше казалось, что он находит новые подтверждения своим опасениям. Она — аферистка, и богатые мужчины — ее промысел.

Именно тогда, когда он пришел к такому заключению, в зал ворвалась девчонка лет двенадцати на вид и затеяла скандал возле Катиного столика. Марат уже забыл про Степу, про Голову, с личной заинтересованностью смотрел разворачивающееся напротив действо.

Девчонка бросала в лицо женщине какие-то обвинения, размазывая слезы по щекам. С пальто капал растаявший снег, образуя темные пятна на светлом ковровом покрытии. Выглядела сцена весьма натурально. Возможно, девчонка — элемент сценария. Одна шайка-лейка. Сейчас оберут этого иностранца подчистую и смоются. Аферисты частенько работают вдвоем. Марат заерзал на своем стуле. А почему, собственно, ему все это так интересно? Никогда особым любопытством, тем более — бытовым, не отличался. Ах да. Он сам, добровольно, отдал ей в руки свои деньги. И она ему теперь как бы не чужая. Марат хмыкнул. Выходит, надо встать и вступиться за иностранца. Раскрыть ему глаза…

Из-за музыки было плохо слышно, что говорят эти трое. Но видно было хорошо — девчонка рванула к выходу, мужчина — за ней следом. Катя осталась за столом. Марат несколько напрягся. Неужели он действительно дал обвести себя вокруг пальца? Совершенно по-идиотски! Он не раз сам был свидетелем того, как люди дают себя облапошить. Знал, сколь хитроумно разрабатывают свои представления аферисты. Его соседка по прежней квартире сама собрала и отдала в руки такой вот даме все свои ценные вещи, включая золото и кожаный плащ. С вещей обещали снять порчу. По сценарию «порченая» соседка менялась сумками с другой такой же «порченой» и должна была три раза обойти с молитвой их длинную «как кишка» девятиэтажку. Она и пошла. На третьем круге и «ясновидящая», и вторая «порченая» вместе с сумкой бесследно исчезли. Шатров вызывал «скорую» незадачливой соседке, которая никак не могла выйти из шока.

Неужели он, Марат Шатров, так примитивно вляпался?

Он уже поднялся и встал столбом, сам не зная зачем. К нему тут же подплыл хозяин ресторана, Шатров отмахнулся от него как от мухи. Тот по-своему расценил интерес клиента и со скромной улыбочкой удалился.

По сценарию Марата, Катя должна была бы сейчас засуетиться, снять маску с лица, тихонько собраться и торопливо уйти. Исчезнуть. Она ведь уверена, что ее никто не видит. Но женщина повела себя странно. Она какое-то время тупо смотрела вслед убегавшим девочке и мужчине, и постепенно лицо ее искажала гримаса страдания. Марат увидел это, и весь его сценарий рассыпался как песочное печенье. Никакая она не аферистка. Просто несчастная одинокая баба. Ей ни до кого нет дела. Она не слышит музыки, не видит публики, она — далеко отсюда. У нее что-то опять стряслось. Шатров понял, что сейчас подойдет к ней. Но тут же сел. Зачем ему это надо? Какое ему дело? Чем мог, он уже помог. Что еще? Шатров зацепил взглядом стоящие на столе бутылки. Кажется, он просто пьян. Какие-то дурацкие мысли и необъяснимые порывы. «Сиди и не лезь в чужую жизнь. Ты ведь не позволяешь никому лезть в твою».

Между тем за столиком напротив, кажется, начиналась истерика. Марат не слышал, но прекрасно видел судороги смеха, сотрясающие ее тело, слезы, ползущие по щекам, и трясущиеся пальцы, пытающиеся вытряхнуть из пачки сигарету.

— Марат Борисович, я вам нужен?

Это Степа. Боится, что шефу скучно.

— Нет, Степа. Все в порядке.

— Я там с девочками познакомился, привести?

— Спасибо, дорогой, в другой раз.

В следующую минуту Шатров уже вынырнул из-под пальмы и направился к Кате. Она посмотрела на него так, как, наверное, смотрят на привидение. Ей, должно быть, показалось, что у нее начались галлюцинации. Она склонила голову набок и попыталась улыбнуться. Секунду спустя она сообразила, что он, вероятно, был свидетелем предыдущей сцены. Она прикусила нижнюю губу и наморщила лоб.

— Что случилось? — мягко спросил Марат, забирая в ладони ее холодные пальцы. Он взял только одну руку, которая оказалась ближе, — левую. Но Катя, скорее инстинктивно, чем сознательно, подтянула и правую. Сунула в его руки обе свои ледышки и обосновала их там, как в норе…

Шатров сразу ощутил, какие у него, оказывается, горячие руки. По контрасту. Это скорее всего от коньяка. К тому же в ресторане было довольно тепло. Даже, скорее, жарко. А она замерзла.

— Катя, ваш приятель так резво убегал… Чем вы его напугали?

Марат не помнил, перешли они на ты прошлый раз или нет. В их неординарном знакомстве переход от «ты» к «вы», кажется, совершался неоднократно. Так что на всякий случай он сказал ей «вы». Ему хотелось отвлечь ее от проблем, заставить посмотреть на ситуацию с юмором. И она действительно улыбнулась.

— Я сделала ему предложение.

— Не понял.

— Предложила ему жениться на мне.

— И?..

— Вы же видели. Он сбежал.

Катя так хорошо улыбалась. Марату захотелось дотронуться до ее розового уха. Потрогать щеку. Сказать ей: «На фига тебе сдались и этот американец, и его Америка, где придется себя ломать, подстраиваясь под чужие привычки и чужие законы?»

— Он дурак, — сказал Шатров, чувствуя, как в его ладонях отогреваются ее пальцы.

Катя отрицательно покачала головой.

— Нет, Филипп хороший. Просто у него, кажется, роман с моей сестрой Дашей.

— А девочка?

— Это моя племянница Анютка.

Тогда Шатров расхохотался. Он вспомнил свои недавние мысли, сценарий-ужастик. Ему стало весело. И он веселился, пока не наткнулся на Катин взгляд. Там были недоумение и боль. Она осторожно высвободила руки и полезла в сумочку за платком.

— Как дела у вашего мальчика? — спросил он.

Марат сообразил, что, рассмеявшись, допустил бестактность, и теперь хотел загладить ее. Но сразу увидел, что загладить не удалось. Катя вдруг замерла на мгновение. Будто ее в спину ударили.

Потом она продолжила свою суету, нашла платок и тут же забыла, зачем искала его, принялась комкать и крутить в пальцах.

— Мне не дают его, — как-то небрежно сообщила Катя и уткнулась в свою сумку. Теперь она искала сигареты.

— Как не дают? — не понял Марат. — Все ведь было оговорено?

Катя закурила. Она заговорила нервно, сбивчиво, подробно.

Марат сразу понял, что последние дни она жила только этим событием, моментально прочувствовал ее боль и содрогнулся всем нутром. Там, внутри, как подводная лодка на дне океана, сидела его безграничная нежность к дочери, которая иногда всплывала и мешала дышать. Тогда он приказывал: «На дно!» И лодка нехотя маневрировала. И вот эта субмарина, принадлежащая дочке, всплыла и перекрыла горло. Шатров полез за сигаретами.

— Почему ты не пришла сразу ко мне? — просипел он, щелкая зажигалкой.

— К тебе? — удивилась Катя и вопросительно посмотрела на него.

Он понял, что эта мысль даже не пришла ей в голову. И что-то зацарапало его со стороны груди. Что-то вроде досады.

Между тем электрическое поле между ними уже было настолько осязаемо и реально, что Шатрову на миг почудилось, будто их столик под невидимым колпаком. Ни музыка не мешает, ни шум, ни толпа. Они так чувствуют друг друга, что даже страшно.

— Понимаешь, — опять заговорила Катя, — мне иногда кажется, что я одна на всем белом свете, Я не представляю, к кому обратиться. Куда ни глянешь — у всех полно своих проблем. У Дашки — больной ребенок и муж не помогает, у мамы — папа пьет. Брат Вадик никак не наладит личную жизнь. Все барахтаются, кто как может. Бывает, оглянусь — я одна. Никого нет рядом.

Она говорила даже не для него. Для себя. Вероятно, ей все это пришло в голову сию минуту, и говорила она все это потому, что ее слушали. Она даже не жаловалась, а скорее, удивлялась сама себе: почему же, в конце концов, она все еще живет, все барахтается, все надеется на что-то, когда надежды одна за другой рушатся прямо под руками?

— Никого, — повторила она, оборачиваясь к окну и замечая в нем свое отражение.

— У тебя есть я, — неожиданно для себя сказал Шатров и затушил окурок в пепельнице. Катя обернулась и уставилась на него. Он ответил ей хмурым и серьезным взглядом. Так они сидели некоторое время, молча взирая друг на друга. Потом Шатров поднялся и взял ее за руку: — Пойдем.

Катя пошла за ним, ни о чем не спрашивая.

Ане было стыдно и обидно одновременно. Она неслась по темным заснеженным улицам и лелеяла одну мысль: влететь домой и запереться в ванной. Чтобы никто не приставал к ней с расспросами…

Она оставила Филиппа далеко позади и не остановилась, даже когда услышала голос брата. Оказывается, он тоже увязался за ней! Аня обернулась и замахала на него руками: отстань, мол. Виталька бежал, неловко переваливаясь — обеими руками он держал свои мячи! Ну за что ей такое наказание?

— Анька! Ну Анька! — вопил Виталька, перекрикивая ветер. — Подожди меня!

— Отвяжись, — буркнула Аня и перебежала на другую сторону улицы.

Она понеслась не оглядываясь и, конечно, не видела, как брат поскользнулся, выронил мячи и не раздумывая рванул за ними прямо на мутно-желтые фары машин. Аню остановил пронзительный визг автомобилей и дикий скрежет. Ее мгновенно обдало жаром, и она, резко развернувшись, побежала назад. С другой стороны улицы к месту аварии уже подбегал Филипп.

Шатров устроился на заднем сиденье рядом с Катей. Место возле водителя досталось Степе — он же чувствовал на себе сегодня ответственность охраны. Степа смекнул, что говорить о делах сейчас не время, и включил музыку. Шатров молчал, держал в руке податливые Катины пальцы. Он так остро ощущал ее рядом, что мог, пожалуй, обжечься. Хотя, собственно, весь жар исходил скорее от него, чем от нее. Она доверчиво грелась о его бок, как кошки греются возле хозяев — образуя с чужим телом, казалось бы, нерасторжимое целое, но готовые в любой момент спрыгнуть и убежать.

— Кажется, авария на перекрестке, Марат Борисович. — Водитель сбавил скорость. Впереди маячили гаишники. Стоял белый фургон «скорой».

— Я здесь выйду, — сказал Степа. — Мне тут два шага. А вы по параллельной езжайте.

Подъехали ближе, и Степа выскочил.

— Филипп! — вдруг вскрикнула Катя, и Шатров заметил, как румянец сползает с ее щек. Он посмотрел вперед и сразу увидел высокую фигуру иностранца, торчащую среди машин. «Он побежал за девочкой», — вспомнил Марат, и тут же мозг его нарисовал ужасную картину. Катя дергала ручку двери, пытаясь выбраться из машины. Когда Шатров помог ей, она кинулась к месту аварии. Шатров направился туда же. Он пробирался меж заснеженных машин, столпившихся на перекрестке, не выпуская из виду Катину фигуру в коричневой дубленке. Вдруг в ноги ему что-то ткнулось. Это был рыжий футбольный мяч.

Витальку привезли в ту же больницу, где полгода обитал Филипп. Теперь в приемном покос травматологии их было пятеро — Филипп на машине Шатрова съездил за Дашей.

Дашу отпаивали валерьянкой. Катя тщетно пыталась добиться от Филиппа полной картины случившегося. Было непонятно — откуда взялся Виталька, да еще со своими футбольными мячами? Шатров случайно взглянул на девочку и задержал взгляд — она сидела притихшая отдельно ото всех, глядя в одну точку. В ее взгляде сквозило что-то недетское. Там творилась какая-то неподходящая для ребенка работа. Шатров отвлек Катю от «допроса» и предложил отвезти ее вместе с племянницей домой. Когда уже возвращался к себе, в областной центр, в серый предрассветный час — чувствовал, будто за спиной разматываются тысячи бесконечных нитей белой паутины, связывая его с этим городом, с Катей, с ее семьей.

Глава 15

Катя была в смятении — ее племянница Анютка забаррикадировалась в соседней комнате и не пускала к себе даже ее, родную тетку!

Последнее время с девочкой творилось что-то неладное. Третий день Виталька находился в больнице, и третий день Анна ни с кем не разговаривала, отказывалась от еды и ни к чему не проявляла интереса. «Неужели мы с Дашей были такие в двенадцать лет?» — силилась вспомнить Катя и ничего не вспоминала, кроме хора в музыкалке и вечного английского.

Виталька уже пришел в себя, но, чтобы не волновать его излишне, к нему пока не пускали. Кроме Филиппа, которого мальчик не отпускал от себя, и Даши. Им приходилось по очереди дежурить там.

Анютку оставлять одну было тоже нельзя. Бабушкины нервы не выдержали, и она ушла, хлопнув дверью, — внучка не пожелала с ней разговаривать. Катю труднее было вывести из себя. Она решила взять племянницу измором.

— Ань! Бабушка принесла пельмени…

В ответ из комнаты не донеслось ни звука.

— Я сейчас буду варить. Сколько тебе бросить? Десять хватит?

— Не хочу я… — Вялое бурчание из-за двери. И то ладно, — отозвалась.

— Виталька тебе привет передает, — бросила Катя следующий «пробный шар».

За дверью молчание.

— Когда пришел в себя, первым делом спросил, где его мячи. Представляешь?

— Врешь ты все! — вдруг взвизгнула Аня из-за двери. — Если бы он пришел в себя, меня бы пустили к нему, я его сестра. А меня не пускают! Вы все мне нарочно врете, думаете, я не понимаю!

Катя насторожилась. Только что прозвучала самая длинная речь племянницы за последние три дня.

— Почему ты думаешь, что мы тебя обманываем? Зачем нам это?

Катя говорила спокойно. Сама при этом осторожно надавила на дверь. Та не поддавалась.

— Моей подруге Юле тоже всегда приветы от дедушки передавали из больницы. А дедушка потом умер.

— Анна! — Катя нахмурилась. Упрямство племянницы начало ее доставать. — При чем тут Юлин дедушка? Зачем нам врать тебе про Витальку? Попытайся-ка мне втолковать. Что-то я тебя не пойму.

— Вы всегда все врете. У вас у всех какие-то тайны от меня. Вас никогда не поймешь!

Анька задыхалась от эмоций. Катя так ярко представила ее, сидящую на полу с мягким ворсистым слоненком в обнимку. Маленькую, растерянную, зареванную, одинокую.

— Хочешь, Анька, я расскажу тебе свою тайну? — вдруг спросила Катя и услышала, как за дверью шмыгнули носом. Там произошло какое-то шевеление, и в щель под дверью Катя разглядела Анькины пальцы.

— Хочу.

Катя опустилась на пол в прихожей рядом с закрытой дверью.

— У меня действительно есть тайна. Из нашей семьи ее не знает никто. Ты — первая. У меня, Аня, есть ребенок. Сын. Ему три годика.

— А где он? — помолчав, спросила Анютка.

— Он живет… в санатории, — продолжала Катя. — Пока я не могу забрать его, но…

— Значит, это к нему ты так часто уезжала?

— К нему.

— Ой, Катя! Даже бабушка не знает?!

— Никто. Только Филипп. Я ему тогда, в ресторане, рассказала. Мне нужна была его помощь.

— Ты на меня сердишься из-за ресторана? — донеслось из-за двери.

— Нет, нисколько. Все к лучшему.

— Ничего не к лучшему, — тихо возразила Аня. — Это из-за меня Виталька попал под машину! Я бежала, они кричали мне — он и Филипп, — а я как дура… А потом…

Катя слышала, как безудержно рыдает племянница, и тоже зашмыгала носом.

— Зато ты поняла, как любишь брата, — сказала Катя.

— Да, я люблю его! Он самый добрый! — кричала сквозь рыдания Анька, разгребая завалы у двери. — Он всегда мне свои конфеты отдавал, когда нас угощали! И от Петюни защищал, когда тот жил у нас. Виталька хороший, а я — плохая!

— Не говори глупостей!

В следующую минуту Катя уже пробралась в Анюткину комнату и увидела племянницу среди перевернутых стульев, диванных подушек и прочей белиберды. На полу стояла швейная машина. Это она, вероятно, так плотно прижимала дверь.

— Да, Катя, я знаю, что говорю, — серьезно глядя на тетку, возразила племянница. — Я хотела, чтобы у меня не было брата, я стеснялась его. Я думала, что если Витальки не будет, то подруги будут приходить ко мне и мальчишки захотят со мной дружить. Даже, — Анютка заговорила шепотом, — я даже думала, что, может, папа бы не ушел от нас, если бы не было Витальки!

Аня смотрела на тетку с испугом.

Видимо, она осмелилась выложить тетке свою «страшную тайну» в ответ на еще более «страшную». Не поделись с ней Катя своим секретом, глодала бы Анютка себя еще долго…

— А теперь? — осторожно спросила Катя.

— Теперь я думаю, что все это ерунда — подруги и все такое… Пусть только Виталька будет жив, пусть берет мои картинки, пусть гоняет свои мячи, пусть ко мне никто не ходит.

Катя глядела на девочку, не зная, что сказать. А слова были так важны!

— Ты становишься взрослой, — проговорила Катя, — и начинаешь понимать — что важно, а что — не важно. А к Витальке мы обязательно пойдем, ты сама поговоришь с ним.

Они обнялись и сидели так, думая каждый о своем. Вонзившийся в тишину звонок заставил их вздрогнуть.

Аня кинулась наводить порядок в комнате, а Катя пошла открывать. На площадке стоял Шатров с Катиными валенками в руках.

— Вот… валенки…

Катя кивнула и отступила в глубь прихожей. Того особого настроения, которое случилось в ресторане «Орбита» три дня назад, как не бывало. Кате было неловко оттого, что большому Шатрову была тесновата Дашина прихожая, что в соседней комнате был беспорядок, а возможно, совсем не поэтому. Но чувствовала она себя безоружной и не знала, что делать и что говорить. Оказалось — Шатрову она нужна по делу. Они отвезли в больницу Анютку и поехали в областной центр.

— Куда мы едем? — поинтересовалась Катя, просто чтобы не молчать.

— В один бар. У меня там деловая встреча.

— А какова моя роль?

— Самая главная ваша роль. Дело касается вашего сына.

Он привез ее в бар гостиницы «Волна». Катя здесь никогда не была. Оказалось довольно уютно. Цветной неяркий свет мигал, подчиняясь неторопливой мелодии. Народу было мало.

— Что будем пить? — спросил Шатров. Катя пожала плечами. Кто знает, что они пьют, эти деловые люди, среди бела дня — водку, шампанское, ликер? Так вот ляпнешь и сядешь в лужу. Ей было немного не по себе. Кажется, прошлый раз она слегка перебрала. Что она плела Шатрову в ресторане? Он мог подумать о ней бог знает что. Вообще ей не нравилась та роль, которую приходилось играть с этим человеком. Мужик, судя по всему, неплохой. А она по отношению к нему — то террористка, то ненормальная, то какая-то несчастная, почти убогая. Вот и сегодня она совершенно не представляла — какой тон взять в разговоре с Шатровым. Тактика преданного заглядывания в глаза и целования ручек была ей крайне неприятна. Однако со спонсорами, как правило, ведут себя именно так.

Марат улыбнулся, вероятно, заметив ее мучения.

— Я закажу вам апельсиновый коктейль. Здесь он замечательный.

Катя деловито кивнула. Конечно, она в свободное время только и делает, что дегустирует коктейли. Апельсиновый так апельсиновый. Себе Шатров заказал водки.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Шатров.

Катя поперхнулась коктейлем и закашлялась.

— Я имею в виду вашу профессию, — уточнил он, с удивлением наблюдая за ней. Куда-то бесследно исчез тот кураж, который так украшал ее прошлый раз. Ему захотелось во что бы то ни стало расшевелить ее, увидеть ту Катю, которая поразила его тогда, в ресторане.

— Бухгалтер. Но работаю воспитателем в общежитии. А вы?

Катя впервые пожалела, что она не фотомодель, не актриса и не журналистка. Представься она учительницей музыки, это, пожалуй, прозвучало бы более благозвучно и придало бы ей уверенности. Она чувствовала себя так, как если бы была с ног до головы одета во все чужое. Их с Шатровым разделяла пропасть. Вероятно, он чувствовал что-то подобное, потому что спросил:

— По-моему, мы еще прошлый раз перешли на ты. Или я что-то путаю?

— Кажется, перешли. Так кто ты по профессии? Юрист, наверное?

— Летчик. Вернее — вертолетчик.

— Вот как?

Коктейль сделал свое дело — голова стала легкой, к ногам потекло приятное тепло.

Шатров помахал кому-то рукой, и к ним подошел мужчина.

— Катя, это Смирнов — знаменитый сыщик и мой друг.

— Брось, — отмахнулся сыщик и посмотрел на Катю теплыми глазами. — Егор.

— Катя.

Шатров накрыл своей ладонью Катину.

— Катюша, этому человеку нужно рассказать всю твою историю с самого начала. Как на духу. Хорошо?

Его горячая ладонь подействовала на нее быстрее, чем коктейль. Тепло потекло к плечу. Она кивнула. Когда Смирнов задал ей первый вопрос, Шатров поднялся и вышел в вестибюль. Здесь он остановился в раздумье. Не нужно было пить. Его тянет к ней. Он наэлектризован как перед грозой. Что в ней такого особенного? Или его возбуждает воспоминание об их новогодней встрече в бане? Шатров усмехнулся. Дежурный администратор принял его улыбку на свой счет и быстро вышел из-за конторки.

— Вы к нам, Марат Борисович?

— Что-то вроде того. Мне может понадобиться номер.

— Двойной люкс подойдет?

Шатров сдержанно улыбнулся. «Этого не следует делать, — сказал он себе. — Не стоит. Не сейчас».

Но уже знал, что уговаривает себя впустую. Она занимала его мысли с того самого вечера в ресторане. Он хотел ее. Нужно переспать с ней, и все пройдет. Нельзя же, в самом деле, так мучиться? Это мешает работе.

Когда Шатров вернулся в бар, Егор уже собирался уходить. Он только сделал запись в блокноте, попрощался и ушел.

— Он поможет? — В Катиных глазах колыхнулась надежда. Шатров кивнул.

— Все будет хорошо, Катя. Расслабься.

— Не могу, — призналась она. — Последнее время живу как на иголках. Никогда не думала, что смогу из-за чего-то так переживать. Вообще-то я спокойная.

Шатров подвинул Катин стакан с коктейлем и плеснул туда водки.

— Выпей. Бифштекс хочешь?

Катя послушно выпила залпом и отрицательно помотала головой.

Нет, есть она не хочет. Перспектива жевать мясо под пристальным взглядом Шатрова се не вдохновляла. У него сегодня прямо-таки прожигающий взгляд. И вообще почему он так на нее смотрит? И улыбается. Скорее всего она кажется ему смешной. Конечно, она совершенно себя не контролирует. Взяла и хлобыстнула почти целый стакан водки. Залпом. И от закуски отказалась. Хороша! Хотела как лучше, получилось как всегда. Катя вздохнула.

— Вы меня извините. Я вас загрузила своими проблемами — дальше некуда.

— Опять на вы?

— Ой, забыла! — Она хлопнула себя по губам и расхохоталась.

А он так и прилип глазами к этим губам. Помада осталась на стакане и на ее пальцах. Теперь ее губы выглядели естественными — цвета вишни из компота. Он живо вспомнил вкус консервированной вишни из своего детства. Неожиданно для себя протянул руку и потрогал пальцем ее губы. Она удивленно уставилась на него.

— Пойдем, — сказал Шатров. Катя послушно поднялась.

Он провел ее мимо гардеробов, в вестибюль гостиницы. Потом они поднялись на второй этаж, там было пустынно. Он толкнул дверь в длинный немой коридор, отливающий лакированным деревом. Как часовые вдоль коридора торчали фикусы и пальмы. До Кати дошло. Марат открыл одну из дверей, и они оказались в полутемном люксе. Эффект полутьмы создавали плотные коричневые шторы. Огромная двуспальная кровать была застелена коричневым покрывалом из того же материала, что и шторы.

Шатров взял Катю за плечи. Его глаза горели, и ей от этого взгляда некуда было деться.

«А ты думала — тебе просто так двадцать тысяч отвалят? — мысленно поздравила она себя. — Давай расплачивайся. Долго же придется такую сумму отрабатывать…» Кривоватая усмешка выбралась на лицо вслед за этими мыслями.

Шатров эту усмешку заметил и убрал руки с Катиных плеч.

— Если ты не хочешь…

— Я разденусь в ванной? — перебила она и плечом толкнула боковую дверь. Она угадала — это была ванная.

Когда она вышла, Шатров лежал под одеялом.

— Отвернись, пожалуйста, — попросила она.

— Почему?

— У тебя странный взгляд.

Она легла под одеяло рядом с ним. Одеяло было холодное, а Шатров рядом — горячий. Как будто у него повышенная температура.

— Только знаешь, я в этом деле не профессионал, — предупредила Катя, — у меня и было-то всего двое. С одним я жила десять лет, а с другим — одну ночь. Зато у меня от него сын.

— Хорошая была ночь, — отозвался Шатров и повернулся к ней. Поцеловал се в губы. Его губы оказались такими же горячими, как он сам.

Катя дотронулась пальцами до его спины. Мускулы под пальцами вздрогнули.

— Почему у тебя опять холодные пальцы? Они что, всегда такие? — Он взял ее руки и стал целовать их, а потом прижал к своей груди и накрыл ладонями. Катя прислушалась к себе. Кажется, он ей не противен. Это плюс. Хуже, если бы спонсор оказался толстым типом с жирным лоснящимся лицом. Ее бы вырвало прямо на постель.

Катин благотворитель не имел лишних килограммов и к тому же был нежен и предупредителен. Наверное, он ждет ответной страсти? — пришло ей в голову. Притворяться она не умела. Этому тоже надо научиться. Пусть берет инициативу в свои руки и делает с ней что хочет. Его усы приятно щекотали шею и грудь. Запах его одеколона был ненавязчив, как вся дорогая парфюмерия. Руки настойчивы, но не грубы. Вскоре она совсем освоилась в его объятиях и даже попыталась что-то там изобразить руками на его спине. Но Шатров, похоже, не нуждался в этом. Его напряжение дошло до пика, движения стали яростными, даже остервенелыми, и Катя на миг почувствовала себя лишней. Словно она являлась не участницей происходящего, а всего лишь зрителем. Впрочем, все кончилось. Ей показалось, они не пробыли в номере и получаса. Она села. Он поймал ее за руку и вернул в кровать.

— Я думала, что ты… уже все?

— О Боже! Ну нельзя же так… Побудь со мной еще немного.

Катя послушно легла. Ее ухо оказалось у него под мышкой. Она лежала и слушала, как неровно стучит его сердце.

— Я тебе неприятен?

Катя испугалась прямолинейности вопроса.

— Нет, что ты, конечно, нет!

Понятно, она делала все не так, как надо. Вскочила как ошпаренная. Зачем? Ей и торопиться-то некуда. Никто ее не ждет.

Катя лежала рядом с ним и на чем свет ругала себя.

— Тогда почему… Я хотел сказать — ожидал, что все будет несколько иначе. Что-то не так?

— Извини меня. Я на самом деле тебе очень благодарна, ты добрый. Ты вообще удивительный человек. Щедрый.

— Замолчи!

Шатров сел. Нашел на тумбочке сигареты. Зажигалка упала на пол. Он нашарил ее рукой. Нервно закурил. Затянулся.

— Если ты еще раз что-то запищишь о своей безмерной благодарности… то я не знаю, что с тобой сделаю! Неужели… ты ничего не чувствуешь? — Ему хотелось сказать ей о том электрическом поле, о паутине, о колпаке над столом, но он боялся показаться излишне сентиментальным.

— Ну… мне было хорошо с тобой… — промямлила Катя, пытаясь угадать, чего ждет от нее партнер.

— Да я не об этом! Черта с два тебе было хорошо со мной! Ты дрожала, как пойманный кролик! Как будто не ты, а я взял тебя в заложники. Почему?

— Я никогда раньше не бывала с мужчиной в гостинице.

— О'кей! В следующий раз едем к тебе в общагу. Или в квартире у подруги? Или когда родителей нет дома? Где бы ты чувствовала себя комфортно?

— Ты хочешь… встретиться со мной еще раз? — Катя не хотела в свой вопрос вложить какие бы то ни было эмоции, Боже упаси! Само получилось. Какой-то оттенок ужаса повис там. Хотя в предложении Марата она не видела ничего такого ужасного.

Шатров отвернулся от нее и начал одеваться. Катя отправилась в ванную.

— Прошлый раз мне показалось, что между нами что-то мелькнуло. Знаешь, что-то вроде искры, как бывает между двумя людьми. Готов поспорить, что ты это заметила. Или я ошибался?

— Извини, я была очень расстроена! — крикнула Катя из ванной. — Потом — эта авария…

— Сейчас же прекрати извиняться! — заорал он и метнулся в ванную. Если бы там было закрыто, то от его напора легко вылетела бы дверь. Но дверь оказалась открытой. Она только звучно ударилась о кафель на стене.

Катя стояла в одних трусиках и инстинктивно прикрывала грудь кружевным лифчиком. Она придавила грудь кулаками, и та торчала, устремляясь вверх, к ключицам.

Шатров скрипнул зубами. Чертовщина. Он снова хотел ее, словно этой сцены в постели и не было вовсе. Он вышел из ванной и прислонился к дверному косяку.

— Я хочу быть с тобой не потому, что дал тебе эти чертовы деньги, будь они трижды неладны. Ты нравишься мне. Нравишься. И я просто хочу с тобой встречаться, как встречаются мужчина и женщина.

— Понятно. — Она уже оделась и вышла из ванной. — Я буду с тобой встречаться в любое удобное для тебя время. У меня свободный график работы. — И она посмотрела ему в глаза. Он зажмурился.

— Катя. Слушай. Ты меня убиваешь своей… своим…

— Я опять что-то не то ляпнула?

— Я очень хочу тебя. Но чувствую себя подонком. Будто я тебя принуждаю.

— Как же быть? — Ее вопрос прозвучал виновато, а глаза смотрели на него с сочувствием. Как на ребенка. Она даже нижнюю губу оттопырила от сострадания.

Эта нижняя губа его добила. Он хотел схватить эту женщину в охапку, прижать к себе и держать так, пока она не оттает. Но он знал, что это бесполезно. Он сделает только больнее и ей и себе. Они оделись, и он отвез ее домой.

Глава 16

— Котик, потри мне спинку!

Виктора покоробил слащавый тон Ирины Львовны, и он поморщился. Неужели она не чувствует, как не идет ей это приторное сюсюканье? Все сложнее было выполнять роль ее страстного любовника. Поначалу, когда он видел в ней жесткую и властную даму, ему даже нравилось манипулировать этой властностью, подчинять ее себе, заставлять корчиться от мук сексуального удовольствия в ее двуспальной кровати, видеть, как она теряет себя в его присутствии, млеет от одного его взгляда.

Теперь же, когда его фантазии насчет Ирины Львовны были исчерпаны, он хотел одного — чтобы она потеряла его след. Но дело осложнялось тем, что он сам сплоховал — дал ей свой телефон. И она постоянно названивала, сводя их разговоры примерно к следующему:

— Виктор, опять звонила эта истеричка и угрожала мне судебным разбирательством!

Речь шла о Кате, и всякий раз он морщился, выслушивая эпитеты в адрес бывшей сожительницы.

— Ирочка, ты должна привыкнуть. Это только угрозы. Тебе нечего бояться.

— Да? А если она все же настоит на расследовании? Ты хоть представляешь, что будет?

Виктор вздыхал мимо трубки и продолжал ровным голосом:

— Если она устроит разбирательство, то нагорит в первую очередь врачам из роддома. Это они нахимичили. Ты все сделала по закону. Разве не так?

— Так-то оно так, Витенька, но мне это разбирательство ни к чему. Начнут копаться в документации, проверять каждую буковку. А в моем деле не может все быть так уж гладко, всегда найдется к чему придраться. Мне это беспокойство лишнее. Я тут одна как перст, ты не едешь, не знаю, долго ли выдержу вот так, без поддержки…

Он прекрасно понимал, к чему клонит Ирина и какая поддержка ей требуется. Одинокая баба, сексуально оголодавшая, она настойчиво требует к себе внимания. Она хочет привязать его к себе любым способом. Дай ей волю, она не слезет с него.

Но начатое дело он привык доводить до конца. Садился за руль и отправлялся утешать Ирину Львовну. Оставался у нее на день-два. Несколько раз становился свидетелем ее переговоров с Катей. Та где-то раздобыла домашний телефон заведующей и при случае названивала.

У Пашкина было странное чувство — боль, которую он причинил Кате, не принесла ожидаемого удовлетворения. На душе было муторно. Если бы она сейчас пришла к нему, попросила о помощи… Но она не шла.

— Котик, зову тебя, зову, уснул, что ли?

Ирина Львовна вплыла в спальню в коротком атласном халатике. Под халатиком колыхалась внушительная грудь. Пашкин не пошевельнулся при ее появлении, продолжая курить, развалившись на малиновых атласных простынях.

— Я задумался, мамочка.

— О чем же мой котик думает? — Ирина Львовна вытянула губы в трубочку, и Пашкин отчетливо увидел короткие волоски усиков на ее верхней губе.

— Мамуль, ты не устала?

— Разве я могу устать от своего котика? Ну, поцелуй мамочку, маленький!

«Маленький» увернулся, с трудом маскируя раздражение под усталость. Но Ирина Львовна приняла неосторожное движение Пашкина за любовную игру и, моментально включившись, — наклонилась и ухватила зубами резинку его черных трикотажных трусиков. Изображая из себя не то тигрицу, не то волчицу, она принялась сдирать с него это липовое покрытие. При этом она пыталась рычать, что совсем уж не шло ей. В зеркале напротив кровати Пашкин увидел зад Ирины Львовны, вынырнувший из-под короткого халатика. Это обстоятельство немного взбодрило Пашкина. Он некоторое время понаблюдал в зеркало, как «мамочка» возится с его трусами, а затем дернул за поясок и потянул на себя халатик. Тот накрыл голову Ирины Львовны, обнажив остальное.

— Проказник, — игриво протянула она и в следующий момент живо прыгнула на своего молодого любовника, как хищник на загнанную в погоне добычу.

После двух часов борьбы с «мамочкой» Пашкин стоял под душем и думал о том, как вернется домой и завалится спать. Нужно будет отключить телефон. Номер сотового она не знает. Придется на время уйти в подполье. Хватит. Он устал от нее.

Еще, как назло, американец не торопится в свою Америку. Придется подкинуть ему документы, пусть укатывает. Хорошо хоть он, Виктор, уничтожил только бумаги по поводу наследства. Паспорт оставил. А то этот придурок год бы тут околачивался без паспорта. Они там, в его фирме, небось все места под солнцем поделили, и старый управляющий нужен им теперь как корове варежки.

Пашкин завернулся в махровую простыню и вышел из ванной. Ирина звенела ложками на кухне. Он прошел в гостиную, обставленную как кабинет.

«Умеют бабы устроиться», — подумал он, упав в мягкое кожаное кресло и лениво оглядывая интерьер. Два книжных шкафа красного дерева, уходящие под самый потолок. Один полон классикой в строгих переплетах. Все новое, вряд ли прочитанное. Другой набит современной беллетристикой — сплошь суперобложки, тисненные золотом. Детективы, любовные романы. «Ну, этого мы начитались», — подумал Пашкин и пробежал глазами полку с видеокассетами. Нечего смотреть, одна бредятина — мелодрамы. У окна, рядом с письменным столом, — видеодвойка, а внизу, в стеклянной тумбочке, — музыкальный центр.

«И откуда у нее бабки?» — вяло подумал он, почесывая пятку о жесткий ворс ковра. Взять хотя бы его, Виктора. Он с девятнадцати лет пашет. С Макуней уже десять лет как в одной упряжке, такие деньги в руках держал, этой Ирине и не снились. И, однако же, нет у него квартиры в элитном доме, вот так обставленной, всего этого комфорта, всех этих мелочей приятных и недешевых. Почему? Да все как-то казалось — потом. Все — не важно. Главное — сегодня погулять. Да и на любовниц всегда много денег уходит… Вот! На любовниц! Не сама же заведующая детским садом могла все это заработать? Конечно, такие вот лопухи, как он, и содержат ее. Факт. Ну, с него она, допустим, деньги не тянет. В другом все соки высосала. Но это потому, что он молодой. А если старичок богатенький, то, конечно, деньгами. Вон она как одевается! Шуба — не шуба, сапоги — не сапоги…

Непонятная злость на весь женский род неожиданно поднялась в нем и заставила пылать уши. Уши всегда выдавали его внутреннее состояние. Вот ведь оно, бабье! Вампиры!

Пашкин встал и подошел к письменному столу. Деловая! У всех гостиные как гостиные — журнальный столик там, финтифлюшки разные. А у этой же письменный стол во все окно, компьютер. Вроде того: вот я какая вся из себя начальница, что мне и дома отдохнуть некогда. А может, у нее бизнес подпольный какой? Пашкин взял первую попавшуюся бумажку на столе и пробежал глазами. Справка на какого-то ребенка. Взял другую — аналогично. В левом верхнем углу — фотография. Девочка лет пяти. Родители — прочерк. Диагноз — пиелонефрит. К бумажке скрепкой прикреплены еще несколько. Пашкин глянул — данные на какого-то иностранца. Следующая бумажка — данные на женщину с такой же иностранной фамилией. Понятненько. Усыновители.

— Котик скучает? — Ее голос возник за спиной так внезапно, что Пашкин вздрогнул.

— Ехать пора, — отозвался он, — а то стемнеет.

— А ты оставайся, — проурчала она, забирая у него справку и усаживаясь на письменный стол прямо на ворох бумаг.

— А что это ты работу на дом берешь? — уходя от ответа, спросил Пашкин. — Какая необходимость?

— Денежная, — промурлыкала Ирина Львовна, притягивая его к себе. — За срочность, мой мальчик, у нас знаешь какие денежки бывают? Зе-ле-ненькие. — Она дернула за край простыни, и Пашкин, не ожидавший подобного маневра, не успел отреагировать. Простыня упала, оставив его совершенно голым, с пылающими ушами.

— Дура! — не выдержал он и дернул на себя простыню. Ирина Львовна дернулась вместе с простыней и спрыгнула со стола, повалив на пол ворох бумаг.

— Ты уже на почве секса свихнулась, — огрызнулся Виктор, пытаясь замотать простыню. — Тебе вопрос задали, а ты как…

— Ну ладно, ладно, чего раскипятился? Если тебе так интересно — расскажу. Помоги-ка мне собрать.

Пашкин секунду колебался, а потом все-таки подошел и стал вместе с ней собирать бумаги.

— Видишь ли, последний год меры по усыновлению ужесточились, теперь целый год приходится готовить необходимые документы.

— Это почему?

— Ну, наши дети больные, усыновляют их в основном иностранцы. Некоторые там, наверху, считают, что генофонд нации за границу вывозят. Вот и завинтили гайки, чтобы поменьше было желающих наших детей усыновлять. А какой там, прости господи, генофонд…

— Но желающих не убавилось?

— Куда там! И всем надо побыстрее. Ну вот и приходится помогать. — Ирина Львовна неопределенно хмыкнула. — За скорость нас хорошо благодарят.

— И за какое время можно оформить со скоростью?

— Да хоть за два дня, если постараться. Пашкин присвистнул.

— Значит, приторговываете детишками, мадам? Ирина Львовна поморщила носик и выпрямилась.

— Зачем же так грубо, Витенька? Мы помогаем им обрести вторую родину. Вылечиться. Это святое дело. А что о своем благе попутно заботимся, так как же иначе? Мужа у меня нет, приходится самой суетиться.

— Нуда… — Пашкин уже не слышал ее — он держал в руках карточку Саши Щебетина. На Пашкина смотрел с фотографии перепуганный мальчуган с Катиными губами. — А этого ты что же, на усыновление приготовила? — бесцветно спросил он.

— А, этот? — Ирина Львовна хотела было забрать бумагу и сунуть в папку, но Виктор отвел ее руку.

— Ты хочешь отдать его на усыновление при живой матери? — повторил он.

Ирина Львовна сощурила глаза.

— Что-то я не пойму тебя, Витенька, — тихо начала она. — Насколько я помню, ты сам открыл мне глаза на его мамашу. Расписал мне ее по полной программе. Лучше не бывает. И что же теперь?

— Я не просил отдавать ее ребенка иностранцам! — заорал он, потрясая карточкой.

— Прямо Юлий Цезарь, — усмехнулась она, наблюдая, как беснуется обернутый в простыню Пашкин. — У тебя с ней что, что-то было? Неудавшаяся любовь?

— Это не твое дело.

— Ах не мое! А лишить мать с трудом обретенного ребенка — мое?! Здорово получается! Из меня, значит, изверга сделал, а сам чистеньким хочешь остаться? Она что — твоя бывшая любовница?! Мстишь, да?! — Ирина Львовна брызгала слюной. Пашкин впервые был так груб с ней, и его холодность сразила ее наповал.

— Да! — ответил он, глядя в ее раскрасневшееся лицо. — Да, я жил с ней десять лет!

— Так, может, и ребенок — твой? — Крик Ирины Львовны сошел на нет и растаял на слове «твой». Она подавилась этой фразой. Пашкин смотрел на нее не мигая. Он с трудом сдерживался, чтобы не ударить ее, — она полоснула его по живому.

Только сейчас он обратил внимание, что все еще держит в руке карточку Катиного сына. В графе «отец» — прочерк, в графе «мать» — тоже. Он задержал взгляд на дате рождения. В животе что-то горячее собралось в комок и стало стучать.

— Спокойно! — приказал он себе и сосредоточил внимание на цифрах.

Так, когда ребенок родился, Пашкин был на зоне. Отнимаем от даты рождения девять месяцев… Получается… Получается, ребенок был зачат до суда… А если?.. Пашкин новыми глазами посмотрел на мальчика. Испуганный взгляд ребенка пробуравил его до печенки. Конечно! Он вполне мог быть его, Виктора, сыном! Просто Катьке Америка голову вскружила, и она не захотела брать Виктора с собой. Обиду накопила за его измены. Так ведь разве он знал? Если бы он знал, что тут такое дело!

Пашкин заметался по комнатам, не выпуская из рук бумажку.

— Ты куда? А обедать? — Ирина Львовна забеспокоилась. Почему она вовремя не убрала эти бумаги? Как глупо. Из-за такой ерунды потерять такого мужчину, как Виктор. Неужели она останется опять одна?! Как же так? Из-за чего? — Витя, я пошутила. Извини. Ну, пошутила я, забудь. Ну, глупо же, в самом деле…

Она ходила за ним, а он подбирал раскиданные по спальне вещи. Одевался.

— Ну, давай поговорим. Ну, послушай…

Виктор не смотрел на нее. Он уже застегнул джинсы, влезал в теплый свитер.

— Скажи мне, чего ты хочешь, и я все сделаю… — Ирина Львовна еле сдерживала слезы.

Он бегло посмотрел на нее и не ответил. Он сам не знал, чего хочет.

Настала очередь Ани сопровождать Филиппа в его прогулках по городу. Виталька сидел дома. У него все еще болела нога, и ходить по скользким тротуарам он не мог.

Аня с Филиппом возвращались с рынка, нагруженные продуктами.

Филипп нес тяжелую хозяйственную сумку с мясом, колбасой, маслом и молоком, а Аня семенила за ним, таща пакет с фруктами. Она увидела отца издалека — он шел им навстречу со стороны универмага. Его мохнатая лисья шапка ярким рыжим пятном выделялась на фоне белого снега. Но даже если бы все мужчины на улице шли в рыжих шапках, Аня все равно узнала бы отца сразу. Он и прежде двигался вот так — вобрав голову в плечи, согнувшись, стараясь быть меньше ростом. Аня увидела, что он не один. У него на руках сидел ребенок — совсем маленький, в черной цигейковой шапке, вцепившись ручками в варежках в воротник отца.

Согнутая фигура отца, его вороватый взгляд по сторонам создавали впечатление, что он этого ребенка украл. Но Аня знала, слышала, что у отца есть новый ребенок. Ребенка зовут Коля, и ему два года. Сейчас, на руках у отца, безучастно взирая вокруг, ребенок напомнил Ане маленькую обезьянку, которую она видела однажды в зоопарке.

Аня не видела отца два года, все это время мечтала о встрече, скучала и представляла, как увидит его. Но теперь, когда увидела, почувствовала неловкость, растерянность и даже стыд. Ей было стыдно за отца, за его вороватую походку, за его какой-то небрежный, неопрятный вид, торчащие коленки неглаженых брюк, стыдно за то, что у него ребенок в другой семье, за то, что он забыл их с Виталькой. Раньше она придумывала причины его отсутствия, эти причины оправдывали его. Теперь, увидев, что он свободно ходит по городу с новым ребенком, Аня уже не могла выдумать оправданий отцу. Она поняла, что сейчас заревет.

Филипп ушел вперед, Аня отстала, физически чувствуя приближение отца. Он скользнул по ней взглядом, сначала не зацепив, а потом, уже обойдя ее, остановился. И Аня остановилась. Они обернулись одновременно.

— Аня?

Аня кивнула, пытаясь проглотить комок в горле. Отец покраснел — он и глядел и не глядел на нее: оглядывал всю с ног до головы, не останавливаясь на глазах.

— Гуляешь?

— Нет. Мы с Филиппом за продуктами ходили.

— С кем?

Филипп уже возвратился, потеряв Аню.

— Вес в порядке? — спросил иностранец.

Аня кивнула.

— Филипп, это мой отец. Познакомься, папа, это Филипп, наш друг.

— Привет. — Филипп показал все свои белые зубы и протянул мощную широкую ладонь Кириллову.

Мальчик на его руках спрятал крошечное личико от незнакомцев. Кириллов пожал протянутую руку.

— Ну, как у вас дела? — спросил отец, стараясь сделать голос бодрым и беззаботным. От этого вопрос прозвучал развязно.

У Ани все перевернулось внутри. Ей даже пакет с фруктами стало тяжело держать, и она поставила его на снег. Она не знала, чего больше хочет в этот момент — чтобы отец стал тормошить ее, расспрашивать или исчез вместе со своей живой обезьянкой. Этот мальчик на руках родного человека вызвал у нее гамму неподвластных ей чувств, от которых она буквально задохнулась, не в силах ни разобраться в них, ни совладать с ними.

Он — чужой! Он принадлежит этому существу с маленькими ручками и ножками, а их, ее и Витальки, словно и не было в его жизни!

У Ани была улыбка на лице, она се туда нарочно выгнала, а вот слезы вылезли сами, без спроса. Так она и стояла — с улыбкой на лице и глазами, полными слез.

— А это твой братик, Коля, — сказал отец виновато. — Коля, посмотри на девочку.

Коля пуще прежнего вцепился в воротник и не поворачивался больше.

Филипп в замешательстве переводил взгляд с девочки на мужчину и обратно.

— Как дела дома, Ань? — повторил свой вопрос Кириллов, переминаясь с ноги на ногу.

Видимо, он замерз и ему хотелось уйти. А нужно было стоять и разговаривать с ней.

— Все хорошо. Только Виталька в больнице лежал. Он под машину попал.

Она с удовлетворением отметила, как побледнел отец, взяла пакет одной рукой, а другой — ладонь Филиппа. И пошла.

Отец что-то кричал ей вслед. Ребенок заплакал. Аня не обернулась. Она давилась слезами и шагала, шагала… Когда свернули за угол, она осторожно отпустила руку Филиппа и вытерла слезы варежкой. Филипп сказал ей что-то свое, американское, и свободной рукой притянул ее к себе. Так они и шли остаток пути — Аня у американца под мышкой. Он ничего не спрашивал, потому что все понял.

Они вошли в подъезд и молча поднялись по лестнице. У почтовых ящиков Аня остановилась. Нужно вытащить газету. Она открыла ящик с номером своей квартиры, и, кроме газеты, к ней в руки вывалился сверток. Небольшой сверток, величиной с видеокассету, запакованный в серую бумагу.

Аня повертела его в руках. Филипп взял у нее сверток и начал осторожно разворачивать. Он еще не развернул полностью, а уже понял, что там. В бумаге, в целлофановом пакете, лежали его документы. Пару минут они молча рассматривали бумаги, потом уставились друг на друга, думая каждый о своем.

Затем Филипп сунул документы во внутренний карман куртки.

Уже когда подошли к двери и Аня хотела позвонить, Филипп остановил ее и замялся, видимо, подбирая русские слова.

«Теперь он в любой момент может улететь, — подумала она, почти с неприязнью глядя на смятенного американца. — Жил у нас только потому, что ждал документы. А теперь…»

Ей хотелось выплеснуть на кого-то свою обиду. Отец их бросил. А Филипп возился с ними только потому, что ему некуда было деться.

— Аня… — Филипп хотел поймать ее взгляд в полумраке лестничной площадки. — Не будем говорить Даше про это?

И он ткнул себя пальцем в карман куртки, туда, где лежал его паспорт. Аня только на мгновение удивилась, но тут же кивнула. Они снова поняли друг друга без слов.

Глава 17

В девятом часу морозным снежным утром к воротам детского лечебного центра подъехала темно-синяя «тойота», из которой вышли трое представительных мужчин.

Ирина Львовна увидела это из окна своего кабинета, сразу же выдвинула ящик письменного стола и достала косметичку. Поправила помаду на губах. По селектору заказала кофе и послала одну из молодых воспитательниц встречать гостей.

Оценивающе посмотрела на себя в зеркало — прическа строгая, волосок к волоску, косметика в меру — образ представительной дамы она лепила из себя не один год. Тут к ней не подкопаешься.

Наметанным глазом определила заведующая разряд своих гостей. К такого рода посетителям здесь привыкли. Она сняла белый халат и убрала его в стенку. Поправила бант на своей бирюзовой блузке, расправила складки на юбке. По коридору уже слышались их торопливые шаги и щебетание Алены, молодой методистки, которая была в центре правой рукой Ирины Львовны.

Ирина Львовна соорудила улыбку на лице и распахнула двери.

— Здравствуйте, господа, — проворковала она, широким жестом приглашая гостей в кабинет. — Чем могу служить?

В первую же минуту визита она составила мнение об этой троице.

В цели же их посещения она не сомневалась.

Лысый и усатый, похожий на Розенбаума, в длинном драповом пальто и дорогом костюме, это наш, мистер Денежный Мешок. То бишь предприниматель. Тот, который кудрявый, высокий до сутулости, с рекламной улыбкой на открытом лице — иностранец. Лицо с «акцентом». Он еще слова не произнес — она уже поняла. Опыт. А третий — птица помельче. Что-то вроде адвоката или личного секретаря. Очки в приличной, но не самой дорогой оправе, кожаная куртка, ботинки хоть и хорошие, натуральные, но выглядят так, будто в них больше бегают, чем ездят. Шестерка, в общем.

Все это Ирина Львовна отметила походя, ни на чем не останавливаясь взглядом. Она устроилась в кресле за своим столом, спокойно ожидая, когда гости снимут верхнюю одежду и усядутся.

— Вот моя визитная карточка, Ирина Львовна. Если вы помните, я звонил вам в понедельник. — Усатый протянул ей глянцевый кусочек картона.

«Шатров Марат Борисович. ООО „Интервал“. Генеральный директор», — быстро прочитала заведующая и положила бумажку на стол.

— Ну как же, помню. Устраивайтесь, господа, поудобнее. Сейчас мы подробно обсудим вашу проблему, и я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах. Итак, я вся внимание.

Ирина Львовна всегда внутренне расцветала в присутствии мужчин. Она прямо-таки чувствовала, как розовеют ее щеки, как блеск изнутри порциями вливается в глаза. Больше всего ее радовал собственный тембр голоса — он приобретал мягкую интимную окраску и располагал к ней собеседников.

Всю жизнь проработавшая в бабском коллективе, она ценила эти минуты, и для визитов состоятельных мужчин в ее кабинете имелось все — от дорогих пепельниц до виски.

— Кофе, — полуспросила она, и в тот же момент дверь открылась, и Алена вкатила сервировочный столик.

Мужчины переглянулись.

— Не стоило беспокоиться, Ирина Львовна, — бросил усатый, пряча под усами улыбку.

«Он у них главный», — сообразила заведующая, наливая в кофе коньяк.

— Пустяки, — сказала она вслух, взяла себе крошечную чашечку и вернулась за стол.

Адвокат последовал ее примеру и, взяв чашечку, сел в углу дивана.

— Итак, насколько я поняла из телефонного разговора, ваш друг, господин… — Ирина Львовна нарочно споткнулась, выразительно глянув на Филиппа.

— Господин Смит, — подсказал усатый.

— Ваш друг, господин Смит, решил усыновить ребенка?

— Моя жена не может иметь детей, — подтвердил американец и тут же перешел на английский. Говорил он быстро, сбивчиво, умоляюще свербя глазами заведующую.

Она снисходительно улыбалась, кивая в такт паузам, которые делал американец. Из его речи она не поняла ни слова. Но это и не нужно было — сколько их таких прошло через ее руки! И у всех одна проблема. Все-то у них есть — и дом, и несколько машин, и дети даже (кстати, очень часто усыновляют те, у кого уже есть дети), — нет только смысла во всем этом. Нет остроты. Не за что любить-то себя, потому что достается все без особых трудностей. А вот пригреть несчастного, сразу зауважаешь себя. Это все ей понятно. Этот кудрявый у нее весь на ладони, переводчика не надо. У него нет детей, и с женой на этой почве проблемы. Яснее ясного.

— Как я вас понимаю и сочувствую вам! — громко, как глухонемому, сказала она Филиппу и тут же добавила, уже нормальным голосом, усатому: — Переведите ему.

— Он неплохо понимает по-русски, — отозвался тот.

Вот как? — Ирина Львовна изобразила удивление. Затем нацепила на себя маску растерянного замешательства. — Прямо не знаю, как быть… — Она «задумалась». — Иностранные граждане обращаются к нам через специальные фирмы. Фирма имеет лицензию, ежегодно проходит аккредитацию. Такая фирма собирает сведения об усыновителях. Мы же о вас ничего не знаем. Хотя лично я уверена, что господин Смит… во всех отношениях порядочный человек, но… Порядок есть порядок. Разве вы о нем не знали?

Филипп Смит только развел руками.

— Видите ли, Ирина Львовна, — встрял усатый. — Наш друг и партнер по бизнесу, собственно, приехал в Россию по делам. И, пожив здесь, пообщавшись с людьми, решил усыновить русского ребенка. Он хочет сделать жене сюрприз. Она совсем отчаялась, бедняжка.

— Понимаю. — Ирина Львовна сдержанно улыбнулась. — И все-таки боюсь, что в данном случае это невозможно.

Мужчины переглянулись.

— Вы нас не так поняли, — улыбнулся усатый, и Ирина Львовна некстати почувствовала, как кровь приливает к животу. — Мы знаем, что это дело весьма долгое, но для начала мой друг выбрал бы ребенка, привез жене фотографию, а потом уж действовал через фирму, как положено.

Ирина Львовна едва заметно повела бровью.

— Господа, — протянула она. — Быть может, вы не в курсе, что в подобных делах запрещена любая посредническая деятельность? В том числе и передача фото — и видеоматериалов о ребенке. За такое нас по головке не гладят.

— Мы понимаем, Ирина Львовна, какому риску вы подвергаетесь. Но ведь вы служите благородному делу. И, конечно же, Ирина Львовна, господин Смит и наша фирма, мы не останемся в долгу. Мы умеем быть благодарными. — Последнюю фразу он произнес тихо, но именно она прозвучала в тишине директорского кабинета особенно четко.

Итак, прелюдия закончена. Далее пойдет деловой разговор. Ирина Львовна заерзала на своем стуле. Хотя самое интересное было впереди, заведующая никак не могла опустить в сценарии эту прелюдию. Она была так же обязательна, как эпиграф в школьном сочинении.

— Я действую прежде всего в интересах детей, — патетически отозвалась заведующая и добавила на полтона тише: — А потом уже думаю о своих интересах.

— Разумеется, — кивнул усатый и взял наконец чашку с остывшим кофе.

Ирина Львовна вызвала Алену и что-то шепнула той.

Девушка села за компьютер. Через несколько секунд на мониторе появились данные на первого ребенка. Филипп Смит придвинулся поближе.

— Господа, я надеюсь, не следует напоминать вам, что информация конфиденциальна?

Усатый понимающе кивнул.

— Ирина Львовна, дорогая, — продолжил он своим щекочущим голосом, — господин Смит хотел бы усыновить ребенка помладше. Как вы считаете? Ведь, наверное, дети до трех лет быстрее привыкают к новым родителям?

— Безусловно. Но господин Смит должен помнить, что наши дети сплошь с патологиями, с отклонениями в развитии. Ребенка придется лечить.

— Да-да, я знаю, — вставил свое слово иностранец, не отрывая взгляда от экрана.

Усатый вроде бы и не смотрел на монитор, не проявлял видимого интереса, но Ирина Львовна вдруг заметила, что это безразличие кажущееся: он вдруг бросил короткий взгляд на экран и нажал клавишу. Американец и усатый переглянулись.

— Вот, — сказал американец.

— Почему этот? — улыбнулась Ирина Львовна, непонятно отчего начиная нервничать. — У него очень сложный диагноз, я вам не советую…

— Он похож на жену господина Смита, — пояснил усатый.

— Но… мальчика уже хотят усыновить… я бы не хотела…

— Кто? — быстро спросил усатый.

Ирина Львовна поняла, что он готов торговаться.

— Семья из Канады. — Заведующая не обманывала. Мальчиком действительно заинтересовалась бездетная пара из Канады. Но они еще не привезли деньга. Если Смит отдаст деньги сразу, тогда… У нее до сих пор стояло перед глазами злое лицо Виктора. Он использовал ее. Ну что ж, она сумеет постоять за себя!

— Господин Смит располагает средствами, — словно читая ее мысли, проговорил усатый. — Он готов усыновить того, кто больше нуждается в лечении. К тому же этот мальчик похож на его жену. Мы хотели бы предельно ускорить всю процедуру. Господину Смиту легче заплатить, чем ждать.

— О'кей, — повторил иностранец.

Ирина Львовна сдержанно засмеялась. Она выключила компьютер, и на мониторе растаяло фото Саши Щебетина.

— О, как мы торопимся жить… — неопределенно ответила Ирина Львовна.

Между тем Филипп достал пачку зеленых банкнот и стал пересчитывать.

— Не знаю, насколько мои возможности позволят… — затянула Ирина Львовна привычную песню. Алена поднялась от компьютера и вышла. Она хорошо знала весь ритуал. Через минуту она принесет папку с документами ребенка и больше уже носа не покажет.

— Не скромничайте, Ирина Львовна! Вы такой опытный руководитель, наверняка профессионал своего дела. У вас все получится.

Женщина потупила глазки, наблюдая из-под ресниц, как доллары перекочевали в конверт и аккуратно легли на ее письменный стол. Привычным отработанным движением она сбросила конверт в ящик стола.

— Вот список документов, которые вам необходимо предоставить. — Она протянула листок иностранцу. — С нашей же стороны будет все подготовлено в минимально короткий срок.

Мужчины поднялись.

Ирина Львовна чувствовала приятное возбуждение. Если бы не эти визиты, она просто завяла бы тут, среди бабья и больных детей.

От этой троицы веяло силой, пыхало молодой мужской энергией, и ей было действительно жаль; что они так быстро уезжают.

Но оставался и приятный момент — после того как эта троица отчалит, она выдвинет ящик стола и пересчитает деньги. Она подержит в руках каждую купюру. Пальцы почувствуют идущее от денег тепло. Она положит их в сумочку, а когда поедет домой, то дорогой они будут греть ее уже одним фактом своего наличия.

Ирина Львовна провожала своих гостей искренне радушной улыбкой. Она почти любила этих троих.

Неожиданно «ожил» третий, который все это время молчал и Ирина Львовна было уже сбросила его со счетов, решив, что он всего лишь тень своих хозяев. Итак, он шагнул к ней и достал из кармана пресловутую красную книжечку. Ирина Львовна все еще улыбалась по инерции.

— Следователь ОВД Хохлов, — представился «шестерка». — Вы задержаны по обвинению во взяточничестве.

— Что?! — Кровь бросилась в лицо заведующей.

На секунду ей показалось, что от прилива треснет голова. Но кровь постепенно отхлынула, оставив на месте лица мертвенно-бледную маску.

— Вы, вы… — Ирина Львовна задыхалась.

— Сейчас мы пригласим понятых и составим протокол, — спокойно продолжал следователь, — а затем проследуем в отделение. Нам необходимо задать вам ряд вопросов…

Так получилось, что Кириллов явился, когда Даша была дома одна. Хотя он как раз рассчитывал застать дома детей — торт принес и бутылку лимонада «Колокольчик». Но детей не было дома, иностранец тоже отсутствовал. Кириллов знал, что у Даши квартирует американец. Он, Кириллов, вообще многое узнал за те несколько дней, которые отделяли день сегодняшний от того самого дня, когда он увидел свою дочь в компании иностранца. Встреча потрясла Кириллова. Но спроси его — чем именно, он вряд ли смог бы вразумительно ответить.

— А где ребята? — снимая куртку и шапку, поинтересовался Кириллов.

— Соскучился, — прокомментировала Даша и вернулась в комнату. Она гладила белье и не собиралась прерывать занятие ради прихода бывшего супруга. — Гулять ушли. А тебя какая муха укусила?

— Ну, ты полегче, — оборвал Кириллов, заходя в комнату и осматриваясь. Он ревностно искал приметы изменений, но не находил. На первый взгляд все было по-прежнему. — Я к детям пришел. Имею право.

— Мне просто интересно — что же тебе о них напомнило? Или у тебя два года амнезия была? И внезапное выздоровление?

Даша кстати вспомнила о болезни Филиппа. Она не могла заглушить в себе давнюю обиду на Кириллова. Сейчас, когда она его увидела, все пережитое всколыхнулось в ней. Ей хотелось побольнее уколоть его словами. Кириллов сузил и без того маленькие глазки:

— Много ты понимаешь! Раз не приходил, значит, были причины. У Люды с бизнесом не все в порядке было. Приходилось скрываться.

Даша в упор посмотрела на Кириллова. Все то же прыщавое лицо, те же уши-локаторы.»Когда-то она этого не замечала, а сейчас все нелепости его образа вылезли наружу и стали слишком явственны.

— Кириллов, эти сказки прибереги для Витальки, — тихо сказала она. — А меня не заводи.

Даша продолжала гладить. Если она начнет спорить с ним, ей станет плохо.

— А ты что же — за границу собралась? — с деланным равнодушием проговорил Кириллов и включил телевизор.

Дашина рука с утюгом застыла посреди наволочки. Вот в чем дело! Где-то услышал, что у них живет иностранец, и сделал свои выводы.

— Сплетни собираешь? — Злость придавала ей дополнительную энергию — наволочка под руками становилась гладкой, как ровный лист бумаги.

— Да брось, — обернулся Кириллов. — Людкина подруга на переговорном работает. Она хоть английский и не в совершенстве знает, но разговор твоего приятеля прекрасно поняла.

— Какой разговор? — не поняла Даша.

— Такой. Американец звонил в Америку и заказывал вам вызов гостевой. Тебе, Витальке и Аньке. Так что как ты это дело ни прячь — город у нас маленький, такое не скроешь.

Даша уставилась на бывшего супруга и напрочь забыла про утюг. Она пыталась осмыслить то, что вывалил на нее сейчас Кириллов. Скорее всего подруга что-то напутала. Известно, как рождаются сплетни. Но возможно… Тысячи мелочей, пропущенных, казалось бы, ее рассеянным вниманием, всплыли перед внутренним взором. Все тепло, идущее от Филиппа, его милые знаки внимания, его забота о детях. Конечно, он жалеет их. Возможно, таким образом он хочет отблагодарить их и теперь пригласит к себе. Надо же — ни слова не сказал! Даша улыбнулась своим мыслям. Кириллова удивила эта улыбка.

— Наволочка горит, — бросил он.

— Так вот почему ты прибежал, — поняла наконец Даша. — Ну, выкладывай, чего тебе надо.

Кириллова догадливость Даши не смутила.

— Квартиру, — быстро ответил он, словно давно ждал этого вопроса.

— Не поняла.

Ты уедешь насовсем в Америку, охмуришь этого иностранца. У вас там все будет, зачем вам эта хрущевка? А мне она пригодится. У Люды дочь на выданье, ей жилье нужно, и нам где-то жить надо. У меня сын, если ты знаешь.

— Вот оно что! — Даша всплеснула руками. — Про квартиру вспомнил! А ты не забыл, что это я ее от гор-здрава получила, как мать ребенка-инвалида?

— А я его отец, — напомнил Кириллов.

— Как вовремя ты об этом вспомнил! Почему же, когда он в больнице лежал, ты не примчался, как вот сейчас? Почему ты их с Новым годом не поздравил, с днями рождений?

Даша завелась. Кириллов наступил на больную мозоль. Она даже рада была, что он так откровенно обнажил перед ней свою мелочную душонку. Она подозревала в нем это, но, подозревая, не была убеждена. Теперь представилась возможность убедиться.

— Почему ни разу хотя бы письма Аньке не написал, она так нуждалась в тебе!

— Она скучала? — быстро переспросил Кириллов, и Даша уловила в его голосе нотку удовлетворения. Она замолчала. Стала складывать белье в стопку. Зачем она все это ему говорит? С ним все ясно. — Ты как хочешь, Дарья, но я это серьезно, насчет квартиры. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

— Это как же? — Даша впервые за вечер с нескрываемым интересом посмотрела на Кириллова. Угрозы — это не его стиль. Это что-то новенькое. Чувствуется женская рука. — Поподробнее попрошу.

— Учти, когда будешь уезжать в Америку насовсем, на вывоз детей потребуется согласие отца.

— Интересно…

— А ты не знала? — оживился Кириллов. — А как же иначе? Они же несовершеннолетние. И у них, кроме матери, есть еще родной отец. Вот не соглашусь, чтобы дети эмигрировали, — и плакала твоя Америка!

Вывалив на Дашу свой главный козырь, Кириллов уставился на нее в ожидании. Он был доволен собой.

— А за квартиру, значит, дашь согласие? — уточнила Даша.

— Без проблем, — подтвердил Кириллов.

Даша удовлетворенно кивнула. Все в ней улеглось и затихло перед бурей. Она вышла из-за гладильной доски и выключила телевизор.

— Конечно, я увезу детей отсюда, если нас позовет Филипп. — Даша начала тихо, но в ее тоне скользнуло что-то угрожающее, и Кириллов с опаской присматривался к ней. — Сам посуди: тут женщине замуж выйти не за кого. Лучших парней моего поколения перебили в Афганистане. Остались полумерки вроде тебя, и на том спасибо.

Кириллов дернулся было, оскорбленный «полумер-ком», но Даша взглядом посадила его на место.

— Анькиных потенциальных женихов сейчас косит в Чечне как траву. Остаются наркоши да больные. Не сомневайся, Кириллов, если я захочу, я уеду. И ты мне не помешаешь. Попробуй только. Ты четыре года не платишь алиментов и не помогаешь мне растить детей. Ты считаешься у нас без вести пропавшим.

Даша передохнула.

— Я узнавала у юриста, — соврала она, — если ты заявишь свой протест, я вправе взыскать с тебя алименты за четыре года плюс моральный ущерб нам троим. Дорого тебе обойдется наша квартира. А теперь уматывай.

Даша держала в руках утюг. Это был старый утюг, советский, нагревался и остывал медленно и был гораздо тяжелее современных «тефалей». Кириллов шустро ретировался в прихожую.

— С ней по-хорошему, — бормотал он, пытаясь попасть рукой в рукав куртки. — А она как ненормальная. Приперся как дурак — с тортом, а она…

Кириллов, не прощаясь, выскользнул за дверь, щелкнув замком.

Даша включила свет в прихожей и сразу же в зеркале увидела себя — растрепанную, с пунцовыми щеками и с утюгом в руках. Она улыбнулась своему воинственному отражению и тут же в страхе замерла: дверь ванной звучно заскрипела, а поскольку в доме не было кошек, Дашу с головы до пят обварило внезапным страхом. Но через секунду гамма чувств принял; другой оттенок. Из ванной тихонько выскользнула Аня и остановилась перед матерью.

— Ты давно здесь? — поинтересовалась мать.

— Я все слышала.

Даша вздохнула. В конце концов, Анька становится взрослой, пусть делает собственные выводы. Но тут же усомнилась в этой мысли.

— Мам, а он что, нас совсем-совсем не любит? — несчастным голосом спросила Аня. Даша притянула ее к себе.

— Любит, Ань. Любит. Просто он на время забыл об этом. Как ослеп.

— И он об этом когда-нибудь вспомнит?

Даша закивала, хотя ее кивков дочь не могла видеть. Но Даша знала, что Анька должна почувствовать ее кивки. Сейчас они были как одно целое и предельно остро чувствовали друг друга.

— Жизнь, она ему напомнит. Жизнь, она, Ань, ни про кого не забудет. Все расставит по местам. Главное, чтобы ты не забыла тех, кого любишь.

Даше трудно давались слова. Анька шмыгнула носом.

— Я всех-всех люблю, мам. И бабушку с дедом, и Катю, и Витальку, и тебя. И папу.

— Вот и хорошо, вот и хорошо.

Даша раскачивалась вместе с Аней, словно стремилась укачать ее как маленькую.

— Мам, а мы правда уедем в Америку?

— Глупости. Конечно, нет.

— А если все же уедем… Мам, ты оставь папке квартиру. У него сынок маленький, Коля. Я его видела, он на обезьянку похож. Пусть он в моей комнате живет.

Глава 18

Он позвонил ей через неделю. Голос по телефону казался усталым.

— Катя, с твоим сыном все в порядке. Скоро ты сможешь забрать его совсем.

В ответ она не смогла произнести ни слова — у нее пересохло во рту.

— Ты слышишь меня? — спросил Шатров.

— Да, да! — крикнула она в трубку торопливо, и он понял, почему она молчала.

— Не надо так волноваться, Катя, все будет хорошо. Ей показалось, что он говорит с ней сухо и даже официально. Она испугалась, что он положит трубку.

— Марат! — крикнула она, хотя слышимость была прекрасная. — Марат, что я могу для тебя сделать?

В трубке молчание. Катя уже ожидала, что он скажет что-нибудь резкое. Ведь они так плохо расстались прошлый раз. Но она ошиблась.

— У моего друга день рождения. В связи с этим событием у меня небольшая проблема, и ты действительно можешь помочь. Ты могла бы поехать со мной к нему на дачу? Если, конечно, тебе это не…

— Я поеду! — не дослушав, ответила она. — Когда?

— Завтра. Я заеду за тобой в пять часов.

— Я буду ждать!

Но он уже не слышал — он положил трубку.

В пять ровно он был у нее в общежитии. На нем были яркая лыжная куртка и джинсы. Он деловито заглянул в ее сумку.

— Платье возьми, в котором была в ресторане.

— У меня и другое есть!

— Возьми именно это. И теплую одежду. Возможно, Илья организует лыжную пробежку — от него всего можно ожидать, бывший тренер.

— Лыжи брать?

— Лыжи там есть. И сними дубленку — в куртке удобнее.

Катя послушно сняла дубленку и набросила куртку.

Марат окинул ее оценивающим взглядом. Взял с полки голубой шарф и повязал ей на шею. Кате показалось — он намеренно не смотрит ей в глаза. Он протянул руку, расправляя ей шарф, словно художник, делая последний мазок, но как только встретился с ней взглядом, быстро убрал руки, подхватил ее сумку и вышел из комнаты.

В машине он сразу включил музыку, и они долго молчали.

— Катя, у меня к тебе просьба, — наконец сказал он.

Она отчего-то облегченно вздохнула.

— Конечно, говори. Я понимаю, что ты меня не просто так к своим друзьям позвал.

— Ты правильно поняла, — кивнул он, — мне нужна твоя помощь.

— Я вся — внимание.

— Там соберется теплая компания, все друг друга знают не первый год. Илья — мой друг и партнер по бизнесу. Так вот, там будет одна дама, которая питает в отношении меня ложные надежды. Понимаешь?

— Еще бы.

— Мы много лет дружим, у нее муж прекрасный, и мне бы не хотелось…

— Я все поняла, — перебила Катя, — я должна сыграть твою женщину. Чтобы кое у кого не осталось ложных надежд.

— Молодчина, уловила с полуслова.

— Но что я должна делать?

— Импровизировать. Я тебе подскажу. Только очень тебя прошу: не говори никому, как ты мне благодарна и тому подобное…

— Я это уже усвоила. Больше ни одного «спасибо» ты от меня не дождешься.

Шатров улыбнулся.

— А зачем серое платье?

— Ты в нем великолепна.

На дачу они приехали в сумерках. Сквозь кружево веток Катя разглядела большой деревянный дом в два этажа. Свет в окнах манил теплом. Вся компания оказалась в сборе. Едва они переступили порог — поднялся вопль, с которым, похоже, встречали каждого прибывшего. Марата тут же утащили наверх, а Катя оказалась на кухне с хозяйкой дома, Ларисой. Улыбчивая блондинка Лариса, подстриженная под цыпленка — перышками, сразу Кате понравилась.

— Мы с тобой в сценарии не участвуем, и слава Богу. Хоть одна помощница у меня появилась, — защебетала Лариса.

— Илья — твой муж?

Лариса весело закивала.

— Они для него что-то затеяли, теперь весь вечер будут репетировать. Это уж традиция. Вот тебе миксер, нужно взбить крем.

Катя с радостью принялась за дело. Лариса ни о чем не расспрашивала, и разговор у них шел самый непринужденный. Репетиция переместилась в гостиную, и теперь Кате было всех отлично видно.

— Я тебе всех сейчас представлю заочно. Это они решили на месте порепетировать, пока Илья готовит сауну.

— Вот тот высокий блондин — Андронов, узнаешь?

— Актер! — воскликнула Катя. — Я его в театре видела.

— Он самый. Брюнетка — кажется, Неля — это его дама сегодня. Он к нам каждый раз с новой дамой приезжает. Балагур ужасный. А женщина в зеленом — Вика. Бизнесвумен. Деловая женщина. Предприниматель. Ее муж — архитектор. Он сейчас в Москве.

Катя остановила внимание на Вике. Кажется, Марат именно ее имел в виду. Симпатичная. Модельная стрижка, безупречный макияж.

Кате становилось интересно. Лариса продолжала:

— Вот этот мужчина в очках — Антон. Профессор. В синем — его жена Марина.

— А кудрявый черненький?

— О, это наш музыкант Володя. А маленькая женщина — его жена Лена. Запомнила?

— Кажется, да.

Лариса подвинула гостье грецкие орехи.

— Раскроши это. Будем торт посыпать.

Когда пришел именинник и Катя с Ларисой вошли в гостиную с готовым тортом, на них обрушилась барабанная дробь, звуки какой-то трубы (должно быть, она пробовала имитировать горн) — и вся компания, облаченная в пионерские галстуки, строем двинулась по гостиной. Потом читали монтаж, в котором превозносились все достоинства именинника. Как оказалось, в пятом классе он за что-то был исключен из пионеров. В знак полной реабилитации ему повязали пионерский галстук. Так, в галстуке, он и уселся за праздничный стол.

За столом Катя оказалась между актером и профессором. Актер шутил, профессор ухаживал за ней — подкладывал на тарелку салаты и следил, чтобы Катина рюмка не пустовала. Шатров сидел по правую руку от именинника — исполнял роль тамады: говорил тосты, рассказывал забавные истории из жизни Ильи. Изредка он посылал длинные пронзительные взгляды Кате, и она торопливо отвечала улыбкой. Насколько она поняла, делалось это исключительно для Вики, которая действительно глаз не сводила с нее и с Шатрова. Причем сидела Вика прямо напротив Кати, и когда наблюдала за Катей, это было со стороны незаметно. Но на Шатрова ей приходилось разворачиваться всем корпусом, поэтому она вскоре просто повернула свой стул и уселась вполоборота, почти лицом к имениннику. Кто-то включил музыку, и начались танцы. Катю подхватил актер.

Она попыталась вести светскую беседу:

— А я видела вас в спектаклях. Ваша последняя работа — «Примитивный брак» — мне очень понравилась.

— Правда? Эта роль немного не в моем амплуа, но… Вам правда понравилось?

— Вы были великолепны.

Актер расцвел и заблагоухал. Катя догадалась, что теперь она — самое интересное существо для него из всех присутствующих. Она — новенькая. Остальные, наверное, сказали ему все, что могли, и иссякли.

Она поискала глазами Шатрова — он танцевал с Викой. Шатров поймал ее взгляд и погрозил пальцем. Катя чуть пожала плечами. Что же, она должна в буквальном смысле сторожить его и отпугивать Вику? Пусть бедная женщина порадуется. Катя улыбнулась своей озорной мысли.

Пришлось извиниться перед актером — она не расслышала его вопрос.

— Кто вы по профессии? — переспросил он.

— Бухгалтер.

— Это замечательно! — воскликнул он так, будто Катя объявила ему, что она — знаменитый модельер.

— Что же здесь замечательного? — не поняла она.

— Вы не понимаете? Мы, люди искусства, не любим, когда о театре начинает рассуждать околотеатральная публика: учителя литературы, библиотекари, журналисты… Мы творим для массы, для народа…

— Кажется, я понимаю вас. Вот ваш «Примитивный брак» — он о жизни. Там все так, как и бывает. Вот ваш герой, например…

Музыка кончилась, и слова актера, которые он произнес в порыве творческой благодарности, прозвучали слишком громко в короткой тишине паузы:

— Вы удивительная женщина, Катя!

И все оглянулись на них. И Вика с Шатровым. Следующая мелодия зазвучала, актер все держал Катю за руку, вероятно, не собираясь отпускать. Шатров широкими шагами пересек комнату и склонился перед Катей.

— Эдик, придется на время отнять у тебя эту удивительную женщину. Я начинаю скучать.

Эдик глубоко, по-театральному вздохнул, склонился к руке, которую держал, и поцеловал ее. Актеры часто путают сцену и жизнь.

Шатров обнял Катю, и некоторое время они танцевали молча.

— Ты забываешь о своем обещании, — сказал Шатров не то шутя, не то серьезно.

— По-моему, с Викой мне не совладать, — притворно вздохнула Катя. — Она настроена решительно.

— Я тоже, — парировал Шатров и вдруг предложил: — Обними меня за шею. Вика смотрит.

Катя взглянула на свои руки, скромно покоящиеся на широких плечах партнера. Подняла их и сомкнула вокруг шеи Марата. Теперь она лбом касалась его пушистых усов.

— Так? — поинтересовалась она, и вопрос прозвучал неожиданно интимно, потому что Катино дыхание тронуло его ухо.

Ей стало весело. В подобную ситуацию она еще не попадала.

— Так, — одобрил Шатров, щекоча ей лоб усами. — Тебе удобно?

— Вполне.

— Теперь положи мне руки на грудь.

Катя озадаченно взглянула на него. Неторопливо опустила ладони на грудь. Тело жгло сквозь рубашку, было упругим и горячим.

— Теперь прячь свои ладошки на спине, под пиджаком.

Катя, едва сдерживая улыбку, медленно провела ладонями по бокам и остановила их на широкой спине Шатрова. Теперь ее руки по локти были скрыты его пиджаком. Он прерывисто вздохнул и переместил свои ладони на ее спине.

Катя склонила голову, пряча улыбку. Со стороны могло показаться, что эта парочка плавится от страсти. Знали бы они, что весь спектакль затеян всего лишь с целью устранить настырную Вику! Оказывается, Катин спонсор — большой выдумщик.

— Сауна нас заждалась! — объявил Илья, и гости загалдели, задвигались, и очень быстро гостиная опустела.

Катя озадаченно взглянула на Шатрова:

— Сауна? Надеюсь, это не обязательно?

— Это традиция. — Шатров прятал улыбку под усами.

— Мы так не договаривались. Я никого не знаю, то есть не настолько знаю, чтобы раздеваться. Только до купальника!

— Хоть и до купальника.

— Браво! Моя дама начинает капризничать! Это мне нравится, — проговорил Шатров и добавил, уже не Кате, а пробегавшему с кипой полотенец Илье: — Мы останемся.

— Не скучайте!

Илья скрылся в клубах морозного пара.

— Ты зря остался. Не стоит нарушать традицию из-за меня.

— А я не из-за тебя. Просто Вика в сауне особо опасна.

Он сказал это так серьезно, что Катя прыснула, а потом расхохоталась в голос.

— Впервые вижу, как ты хохочешь, — сказал Шатров и взял ее за руку.

— Это разве входит в наш договор? — показала она глазами на руку, но не убрала ее. — Кажется, нашей Вики рядом нет.

Шатров не успел ответить — дверь распахнулась, и, легка на помине, вбежала Вика.

— Сланцы забыла, — объявила она и прошествовала мимо них.

Шатров и Катя, не сговариваясь, дружно прыснули.

Когда Вика возвращалась со сланцами в руках, Шатрова и Кати в гостиной не было — они накинули куртки и вышли на открытую террасу курить.

— Слушай, если тебя так достают женщины, почему ты не женишься? — спросила Катя, выпустив дым в синий морозный воздух. — Брак решил бы все твои проблемы. Разве не так?

— Нет уж, спасибо. Я уже был женат, хватит.

— Что, неудачно?

Шатров не ответил. Его сигарета погасла, и он, щелкая зажигалкой, пытался поджечь ее вновь.

— А сама-то? Почему ты не выходишь замуж?

— Десять лет жила в гражданском браке, или как это назвать? Он жениться не хотел и детей не хотел. А я… хотела его.

— А теперь?

— Расхотела. — Катя невесело усмехнулась. — Я столько отдала этому товарищу, что теперь просто не смотрю на мужиков. Их нет для меня. Любовь надо, оказывается, в себе накопить. У меня весь запас кончился.

— А без любви?

— Без любви? — Катя затянулась, затем медленно выпустила дым. Стряхнула пепел. Думала.

Действительно, наверное, можно жить вдвоем и без любви. Живут же люди — женятся, обзаводятся мебелью, детьми — без любви.

— Не знаю. Я не пробовала. Да и зачем?

— Вот и я говорю — зачем? — согласился Шатров.

Настроение, созданное появлением Вики, растаяло.

Стало немного грустно. Они вернулись в дом, Марат поставил музыку.

— Тебе здесь не скучно? — поинтересовался он и сел в кресло у окна, далеко от Кати. Она устроилась на диване.

— Нет, что ты. Я представляла, что все будет несколько иначе.

— Как именно? Более круто, что ли?

— Да, что-то вроде этого. Я представляла, что бизнесмены празднуют по-другому. И компания другая. И была приятно удивлена.

— Подожди, тут еще будут песни…

Шатров ее не обманул: когда распаренная компания вернулась, выпила и закусила, начались песни. Володя сел за рояль. Часа два пели сначала детские, потом комсомольские, а потом уж — застольные.

Первым спекся актер. Его унесли спать, а вместе с ним отправилась Неля. Компания потихоньку таяла. Лариса ушла распределять гостей по комнатам, а Катя принялась убирать посуду. К ней присоединилась Вика. Понятное дело, Вика не жаждала мыть тарелки — ей не терпелось пообщаться с новой пассией Марата.

— Зря вы, Катя, отказались от сауны, — протяжно заговорила Вика, едва они вместе оказались на кухне. — Это такое удовольствие! К тому же вам стоит принять к сведению — Марат обожает всякого рода бани.

— Я уже имела счастье в этом убедиться, — невозмутимо ответила Катя, завязывая тесемки Ларисиного фартука.

— В самом деле? Мне показалось, что вы знакомы совсем недавно… Мы ведь дружим много лет. — Она замялась, и Катя уловила, что заминка была нарочитой. — И очень тесно… Все его связи не бывают для нас тайной.

Катя открыла кран и принялась мыть посуду. Вика даже не затрудняла себя тем, чтобы создать какую-никакую видимость помощи. Она уселась на стол и взяла из вазы ветку винограда. Отщипывала по ягодке и поглядывала на Катю. Она смаковала свою главную шпильку — все знали, что есть место, куда Шатров не допускает никого — не только любовниц, но даже близких друзей. Это всех задевало, но с этим смирились.

— Вообще Марат странный. Знаете, он где-то в лесу снимает дом и иногда прячется там, как беглый каторжник. Никто не знает, где это место и чем он там занимается.

Вика с интересом наблюдала за Катей — как та отреагирует?

— Я была там, — буднично ответила Катя. — Ничего особенного. Но баня в самом деле отменная.

Вот как? Невероятно! Вы допущены в святая святых Марата Шатрова! Ушам своим не верю! Так это с вами он прятался в своей берлоге в новогоднюю ночь?

— Да, Новый год мы встретили вместе, — хитро улыбнулась Катя. — В лесу.

— Какое свинство! Друзья с ног сбились в поисках этого медведя, а он…

Вике не удалось закончить фразу — дверной проем загородила громоздкая фигура «медведя». Он подошел к Кате и потянул ее за тесемки фартука. Те развязались.

— Бросай это дело, Вика домоет. Пошли спать.

И невозмутимо провел Катю мимо ошарашенной Вики.

Им отвели спальню на втором этаже. Комната была почти пустая — только большая кровать посередине да ковер на полу. Преимущества этой комнаты были очевидны — рядом была дверь в ванную. Видно, Шатров в этом доме — гость номер один. Днем Лариса обмолвилась, что в доме только одна спальня с ванной.

— По-моему, ты неравнодушен к Вике, — обронила свое наблюдение Катя.

Шатров ослабил галстук. Он только как-то странно посмотрел на Катю и ничего не ответил.

— Именно поэтому ты ее так мучаешь, — продолжила она. — Вика не заслуживает подобного обращения. Что-то я не заметила, чтобы она на тебя бросалась. Женщина ведет себя вполне прилично.

— Я уступаю тебе ванную. Можешь занимать.

Он явно не хотел развивать эту тему. Когда Катя вышла из ванной, то застала в комнате интересную картину — Шатров спал на полу, в брюках и рубашке, положив под голову какой-то сверток и укрывшись покрывалом с кровати. Катя на цыпочках прошла мимо него и погасила свет в ванной. Она лежала на прохладных шелковых простынях и перебирала в уме впечатления дня. Перед мысленным взором мелькали новые лица, обрывки разговоров, мелодии, запахи. Картинки как в калейдоскопе то складывались, то рассыпались на части, создавая причудливые узоры. Но среди круговерти мыслеобразов самым большим недодуманным впечатлением выступал образ непонятного ей Марата Шатрова. Она заснула со своими совершенно беспорядочными мыслями о нем.

Генеральную уборку Даша решила провести одна, без помощников. Витальку забрала мама, а Аня отправилась танцевать. Настроение у Даши было прекрасное, и силы брались непонятно откуда. Она танцевала, снимая шторы с окон, кружилась по комнате с покрывалом в руках, громко пела, протирая зеркала и стекла, короче говоря, вела себя как подросток. Или как влюбленная женщина? Или как женщина, которая знает, что в нее влюблены? Так или иначе, уборка проходила сквозь се настроение, не напрягая и не отнимая сил. Такое с ней бывало редко. Ей хотелось побыть одной. Филипп уехал на несколько дней в Москву за документами, и Даша решила до предела заполнить делами время его отсутствия. Она уже отмыла и отчистила до ослепительного сияния всю кухню и теперь решила перестирать и накрахмалить занавески, покрывала и скатерти. Не было особой уверенности, что рассеянный Филипп заметит ее усилия. Но дело не в этом. Все это Даша затеяла скорее для себя — нужно было куда-то себя деть. Нужно было что-то делать с этой разбушевавшейся стихией, которая искала выхода и не находила. Отношения ее с иностранцем все еще оставались в стадии перехваченных взглядов, ненарочных прикосновений и постоянного желания быть рядом. Но Даша уже угадывала за всем этим что-то большее, чего у нее никогда не было или было очень давно. И когда взгляд Филиппа становился серьезным и темным, она пугалась и цепенела в томительно-сладком ожидании.

Даша намотала на веник мягкую фланелевую тряпку и забралась на стул. Для полного порядка она решила смести с потолка малейшие признаки паутины. Она прошлась за гардинами и перешла к мебельной стенке. Между стенкой и потолком места было не много, с кулак, но Даша решительно принялась за обработку неудобного пространства. Она просунула веник в щель и стала потихоньку двигать его вдоль потолка. Неожиданно веник натолкнулся на препятствие. Странно. Даша не имела привычки запихивать вещи на стенку. Дети тем более дотянуться сюда не могли.

Она стала осторожно продвигать это к самому краю. На пол шмякнулся сверток в серой оберточной бумаге. Даша некоторое время смотрела на сверток, не слезая с табуретки, тщетно пытаясь вспомнить, что, собственно, она могла сюда затолкать? Ни одна версия не выдержала критики рассудка. Даша слезла и взяла сверток в руки. Развернула. И долго молча рассматривала бумаги. Это были документы Филиппа. Потерянные, вернее, украденные документы. Чертовщина. Что они делают у нее в квартире? Сколько они пролежали вот так, на шкафу? А может, никуда они и не исчезали?

Даша села на диван. Она вдруг почувствовала неимоверную усталость. Зачем понадобилось Филиппу прятать документы? Инсценировать собственную беспаспортность? К чему этот спектакль?

Даша почувствовала, что голову сковывает железным обручем. Она тупо смотрела на американские бумаги. Было неприятно ощущать, как что-то чужое, липкое, неуютное вползает в душу и располагается там как у себя дома, безжалостно оттесняя все хорошее, только что проросшее там. Вероятно, он шпион. Эта мысль — вялая, чуть живая, но единственно пришедшая в Дашину голову — заставила ее поежиться. Следом нехотя подтянулись другие, такие же вялые и апатичные: в городе оборонный военный завод, что-то еще, чем Даша никогда не интересовалась, но знала, что оно есть, ибо здесь служит ее брат Вадик, офицер, а следовательно, стоят военные части. Здесь же, в Октане, отец проработал всю свою сознательную жизнь над чем-то секретным. А чему, собственно, она удивляется? Шпионов никто не отменял. Американцам, должно быть, по-прежнему интересно, что там у нас новенького в оборонке и возможно ли это слизать для себя, а затем развалить, чтобы у них было, а у нас… Даша почувствовала, что мерзнет. Она в порыве своего генерального пыла пооткрывала все форточки и теперь чувствовала пальцами ног сквозняк, гуляющий по полу.

Приехали… Американские шпионы, должно быть, и ищут таких дур, как Даша Кириллова. Она ясно вспомнила все его пристальные взгляды, полувопросы, приглядки, его внимание, которое она охотно принимала за мужской интерес. Боже! Да он совсем по-другому к ней приглядывался! Он все врал! И документов он не терял вовсе, а просто прятал! И амнезию свою ловко разыграл — косил Под больного и убогого, чтобы никто всерьез не принимал!

Даша закрыла все форточки и вернулась к документам. С фотографии смотрел на нее совсем чужой серьезный иностранец, очень мало похожий на улыбчивого Филиппа. Все ложь! Игра!

Этот вывод больно резанул Дашу по сердцу. Она почувствовала, как защипало в глазах, и горячая пена разочарования закипела в душе. Неужели можно так сыграть? Ходить с ней в больницу, сидеть у постели Витальки, бегать с Анькой по магазинам, готовить с ней, Дашей, обеды, а в то же самое время думать о секретных объектах?

И все же все знают из фильмов и книг, что именно так и бывает. Частенько секретные агенты используют доверчивых женщин в своих низких целях, не заботясь о чувствах своих жертв. Женщины, узнав о вероломстве возлюбленных, впадают в депрессию, даже сходят с ума. Хорошенькое дело! После Кириллова у Даши было Много мужчин. Она пряталась в иллюзию любви как страус. Говорят, бедолага зарывает голову в песок в момент опасности. Даша разочаровывалась и вновь пыталась обрести равновесие в жизни с помощью любви. Она не видела для себя другого пути. В любовниках у нее побывали: милиционер, спортсмен, школьный учитель, рубщик мяса, наконец, уголовник Петюня. Шпиона в ее биографии не было…

Даша увидела свое отражение в зеркале стенки, за хрусталем, и попыталась улыбнуться. Получилась вымученная гримаса. Гуд-бай, Филипп! Наверняка он отчалил совсем, выполнив свою миссию. Эта мысль была больнее остальных. То, что он ретировался в свою Америку, не попрощавшись с Дашей, лишив ее пусть хрупкой, ненадежной, но столь необходимой для нее иллюзии, — эта мысль добила Дашу, и она молча, без всхлипываний и причитаний беззвучно заревела. Убираться расхотелось. Она ревела, сидя на диване на куче тюля, изредка шмыгая носом и вытирая слезы углом занавески. В коридоре булькнул звонок. Даша поднялась и пошла открывать. Она ожидала в этот момент увидеть кого угодно, только не Филиппа с цветами. Увидев его, она отступила в глубь прихожей, будто он был болен заразной болезнью. Филипп молча протянул ей букет в пышном целлофане, но Даша отпрыгнула в комнату и, споткнувшись об угол дивана, плюхнулась в тюль.

— Что случилось? — участливо спросил Филипп, заметив следы слез.

Даша молчала, глядя на него, как на ожившего мертвеца. Этот взгляд озадачил Филиппа.

— Ты в порядке? Виталий? Анна? — допрашивал он Дашу, возвышаясь над ней огромной горой.

— Дети в порядке, — промямлила Даша, опустив глаза в пол. Она не могла смотреть на него — слезы мешали. Филипп как был, в куртке, опустился рядом с диваном на колени. Теперь он оказался вровень с Дашей. Он быстро заговорил по-английски, взяв в руку Дашины пальцы. Даша знала это его свойство — когда он волнуется, забывает русские слова. Она не понимала, о чем спрашивают ее, но, не понимая, знала наверняка.

— Зачем ты спрятал документы? — спросила она, протягивая ему сверток и следя за выражением лица. — Ты шпион?

Любую фальшь она бы уловила сейчас с точностью детектора лжи.

Филипп смотрел на нее, вслушиваясь, будто не понимая, потом посмотрел на бумаги, но должного внимания им не уделил, тут же вернул взгляд на Дашино лицо.

— Я не хотел уезжать без тебя, — просто ответил он и отбросил в сторону сверток.

— Что? — Даша подумала, что ослышалась.

— Документы подбросили в почтовый ящик, но я не хотел уезжать без тебя. Понимаешь?

— Понимаю.

Фразу «я тебя люблю» Филипп произнес по-английски, но Даша поняла.

Это признание звучит мягко и мелодично, без единого твердого звука. Он упал к ней в тюль прямо в куртке. Даша быстро оказалась без халата, а Филипп все еще оставался в одежде и в ботинках. Они стали вдвоем раздевать его. А потом все было так, как никогда у Даши раньше не было. Американские слова смешивались с русскими, сыпались на нее труднопереводимым, но таким горячим и пьянящим шепотом, что Даше казалось: если бы даже Филипп не обнимал ее так страстно и не целовал бы так стремительно и жадно, а только говорил бы ей в ухо всю эту американскую белиберду, она от одного этого дошла бы до оргазма. Но он обнимал, гладил, целовал… И Даша тонула в облаке тюля, в иностранном шепоте, в нежности, обрушившейся на нее со всей неизбежностью долго сдерживаемого потока. Пожалуй, она оставалась немного пассивной в этом дуэте, больше принимала любовь, чем отдавала, наслаждаясь ею сполна. И сейчас ей было все равно, кто рядом с ней — иностранный шпион, американский бизнесмен или нищий безработный. Она была на вершине блаженства.

Она явилась в офис его фирмы, точно в назначенное время. Шатров кивнул ей, но не прервал дела — он подписывал какие-то бумаги, разговаривал одновременно по двум телефонам, набирая что-то на компьютере. Кате показалось, что Шатров прячется от нее за всей этой суетой, оттягивая ту минуту, когда нужно будет остаться с ней наедине. Она сидела в кресле, наблюдала за его нервными движениями и сопоставляла его сегодняшнего с ним же прошедшим. С тем, которого она заперла в бане в новогоднюю ночь. С тем, который привез ее к себе домой и дал выговориться. С тем, который привез ее в гостиницу и привел в люкс на втором этаже. Казалось, все это совершенно разные люди. А если добавить сюда того Шатрова, который предстал перед ней на даче у Ильи, то и вовсе пасьянс не сходился. Она не могла найти точки соприкосновения у этих лиц, собрать их воедино, примирить друг с другом. Сейчас она вспомнила второй день на даче — они всей толпой отправились кататься на лыжах. День был солнечный, и снег искрился до боли в глазах. Катались с горы. Катя упала, вся вывалялась в снегу. Шатров принялся отряхивать ее своей перчаткой, а когда стал стряхивать снег с волос, они встретились глазами, и что-то произошло. Катя попыталась воспроизвести в памяти свои ощущения. Замешательство? Испуг? Удивление? Во всяком случае, натолкнувшись на взгляд Шатрова, она поняла, что запомнит это мгновение. Почему? Да кто его знает… Внешне ничего не изменилось. Катя нашла упавшие лыжные палки, оттолкнулась и поехала. Шатров двинулся за ней.

Теперь она поняла, что именно зацепило ее в этом случайном взгляде — он не относился к предыдущей инсценировке, не вписывался в игру. Он был неприкрытым, вовремя не спрятанным. Именно поэтому Шатров так старательно отводил свои глаза от Кати теперь. Или она все это себе придумывает?

— Извини, что заставил ждать, — вывел ее из задумчивости Шатров.

Они вышли из офиса, сели в машину и поехали. Катя ни о чем не спрашивала. Он привез ее в спальный микрорайон, остановил «тойоту» у пятиэтажки. Поднялись на четвертый этаж. Шатров открыл дверь своим ключом. Катя вошла вслед за ним, ни о чем не спрашивая. В прихожей пахло краской, свежей стружкой и чем-то еще. Только что отремонтированная квартира сияла. Катя заглянула на кухню — безупречная чистота нежилой, с иголочки, кухни, слепила, как тот искристый снег. Пахло мебельным магазином. В комнате царила та же нежилая чистота — новый диван, детская кроватка, новенький телевизор.

Катя сняла дубленку, села на стул. Вопросительно уставилась на Шатрова.

— Послезавтра можно ехать за твоим сыном, — сказал Марат. — Я подумал, что здесь вам будет удобнее.

— Здесь?

— Да. — Шатров окинул взглядом комнату, не глядя на Катю. — Фирма купила эту квартиру для тебя. Я помогу тебе устроиться на работу по специальности. Для начала…

— Подожди, — перебила Катя. Она размотала мешавший ей шарф. — Ты хочешь сказать, что купил мне эту квартиру?

— Ну да.

— Зачем? Разве я просила тебя об этом? Ты дал мне деньги на лечение ребенка, этого вполне достаточно, чтобы сделать меня обязанной тебе по гроб жизни. Теперь ты ставишь меня в зависимость еще и этой квартирой! Зачем тебе это? Я-то думала…

— Извини, Кать, я не понимаю тебя. Какая зависимость? О чем ты? Многие фирмы занимаются благотворительностью, что в этом особенного? Я купил квартиру ребенку, а не тебе! В этом нет никакого криминала!

— Не было бы, если бы ты не спал с его мамой!

— Что ты несешь? Спал! Это было один раз, и я, честно говоря, сильно об этом сожалею! Если бы я знал, что…

Вот как? Ты сожалеешь? Ты, наверное, проклял тот день, когда связался со мной, правда? Эдак я вытяну из тебя все твои денежки — сначала лечение, потом квартира, потом обучение, потом еще что-нибудь. Боюсь, у меня не хватит темперамента расплатиться с тобой!

Шатров стоял у окна и смотрел во двор, слушая горький Катин монолог. Ее понесло. Она сама себя ненавидела в эту минуту, но сказанное было сказано… Некоторое время оба молчали.

— Так… — наконец подал голос Шатров, — эту квартиру я записываю на Сашу, и на этом все. Завтра мы привозим твоего сына домой и расстаемся уже навсегда. Я никогда не напомню тебе о своем существовании, обещаю. Ты не будешь от меня зависеть, это железно, я умею держать свое слово. Считай, что лично для тебя я не сделал ничего. Это для ребенка. Такой расклад тебя устраивает?

— Нет.

Он повернулся к ней лицом. В его глазах была усталость.

— Что теперь? Ты мне не веришь? Думаешь, я буду надоедать тебе звонками, стоять под окнами, путаться у тебя под ногами на улице?

Шатров грустно улыбнулся. Катя вдруг поняла, что так все и будет. Если она захочет — она никогда его больше не увидит.

— Нет! — Она поднялась со стула и подошла к нему. Теперь он не мог спрятать глаза. Катя дотронулась до воротника его расстегнутого пальто. — Как ты это сказал? Хочу встречаться с тобой… обыкновенно — как встречаются мужчина и женщина…

— Ты это серьезно?

Катя была так близко… Но Шатров не сделал ни малейшего движения. Он стоял, боясь пошевелиться, руки его по-прежнему лежали на подоконнике.

— Или ты — против? — Ее ладони замерли на его груди.

Шатров чуть качнул головой. Катя обвила его шею руками и прижалась носом к ямке между ключиц. Руки Марата покинули подоконник и переместились к ней на спину. Так они стояли, грея друг друга своим теплом, думая друг о друге. Мысли эти были теплые и осторожные, как само объятие.

— А теперь давай уйдем отсюда, — тихо сказала Катя. — И больше не будем говорить об этой квартире.

Шатров шумно выдохнул и подчинился. Они вернулись в машину. Через час они подъезжали к турбазе «Рассвет», сонное царство которой не нарушал даже огонек сторожки.

Они вошли в дом, и, пока искали выключатель, соприкасаясь руками в темноте прихожей, мощное электрическое поле нашло их и окутало с головы до ног, мешая двигаться и дышать. Катя шагнула в гостиную, проверяя достоверность своего ощущения — она теперь слышала, как Шатров ходит туда-сюда, перетаскивая из машины в кухню продукты, и чувствовала на спине и руках горячее покалывание. Словно по коридору носилась шаровая молния.

Чтобы чем-то себя занять, Катя взяла лежащие здесь березовые поленья и разожгла камин. Вставила диск в музыкальный центр. Музыка пузырьками наполнила пространство. Катя направилась на кухню, но Шатров заорал, услышав ее шаги:

— Нет! Не ходи сюда! Я сам!

Катя вернулась и села на пол у камина, улыбаясь и не замечая своей улыбки.

Шатров толкнул дверь коленкой и вкатил в гостиную сервировочный столик, уставленный в два этажа. Катя не могла по достоинству оценить его кулинарные хлопоты — она видела сейчас только большую фигуру Шатрова в толстом синем свитере, его блестящие черные глаза и чувствовала раскаленный магнит поля, которое он излучал.

Он протянул ей бокал с шампанским и опустился рядом, на ковер.

— За тебя, Катя.

— За тебя, Марат…

Она пробовала на вкус его имя. Оно напоминало ей орех, попадающийся в шоколаде. Так, откусывая шоколад, приятно снова и снова натыкаться на острые со всех сторон крошки. Марат. Раскатисто и твердо. На его смуглых скулах отсвечивал огонь, делая черты лица жесткими. Катя одним махом выпила шампанское и поставила бокал на пол.

Бросила взгляд на сервировочный столик.

— Как жаль… — призналась она. — Мне кажется, я не в состоянии съесть ни кусочка.

Шатров завороженно наблюдал игру огня на ее лице.

Катя протянула руку и дотронулась до его щеки. Блик пламени выскользнул из-под ее ладони. Щека была горячей и твердой. Марат поймал ее пальцы и приложил их к губам. В следующую секунду Катя уже была близко-близко к его лицу. На нее плеснулась чернота его глаз, как ночь из окна. Миг спустя Катя стала растворяться в нем, как влажный ветер растворяется в сухой листве сентябрьского леса, как набежавшая волна растворяется в седой полоске прибрежного песка.

— Ма-рат…

— Ка-тя…

Она пробегала пальцами по выпуклому рисунку его свитера, и пальцам становилось горячо до боли. Кате начинало казаться, что она сгорит сегодня. От этой мысли становилось жутко и приятно одновременно. Его сдержанное напряжение и пугало, и притягивало — она чувствовала, как по его мышцам легкой судорогой пробегает дрожь, как пульсирует кровь на виске под ее губами, а горячее дыхание обжигает ей шею. Даже когда на ней не осталось ни нитки, ей по-прежнему было жарко от близости его тела. Она подчинялась его рукам, как глина подчиняется рукам скульптора, и с замиранием сердца ждала — что же из нее такое вылепят. Она уже скоро перестала понимать, где кончается она, где начинается он. Себя она прослеживала по токам, возникающим из-под его губ, усов, пальцев. Шелковистое касание усов доводило ее до потери реальности — ей казалось, что от остроты ощущений она теряет сознание, то проваливаясь в сладкие глубины чувственного экстаза, то выныривая на поверхность для новых, еще не изведанных ощущений. Когда Шатров уже не мог больше сдерживать себя и они соединились в одно движущееся в едином ритме раскаленное тело. Катя почувствовала собственную силу, словно выпила из Марата часть его неистовой энергии. Потом они долго лежали на ковре и смотрели друг на друга — изучая. Привыкая к тому новому ощущению, которое наполняло обоих.

Каждый боялся первым спугнуть ту фантастическую атмосферу пещерной первобытности, которую создавали огонь, запах хвои и березы, шершавая жесткость ковра.

Шатров дотянулся и стащил с кресла покрывало. Завернулся в него как в тогу. Катя набросила на плечи его рубашку.

— Вот теперь я, пожалуй, съем чего-нибудь! — провозгласила она, и пир начался. Они жевали бутерброды, запивая шампанским, как лимонадом, рассказывали друг другу истории из босоногого детства, смеялись по малейшему поводу.

Вдруг Катя притихла и застыла в позе суслика. Принюхалась.

— Что-то горит…

— Утка! — закричал Шатров и рванул прочь из гостиной. Катя помчалась следом.

Кухня была полна дыма. Пока Шатров возился с духовкой, Катя открыла форточку.

— В черной-черной комнате… В черной-черной духовке… лежит черная-черная утка… — чревовещательным голосом доложил Марат.

— Ты хотел приготовить утку… как в прошлый раз? — Голос Кати был полон сожаления.

— Вот именно. Все как в прошлый раз — ты, я и утка.

— А ружье?

— За ружьем можно сбегать. Вот только той испуганной девчонки нет. А есть потрясающая женщина.

В следующее мгновение она оказалась у него на руках. Они поднимались по лестнице — внизу осталась гостиная с раскиданными по полу вещами, кухня, полная дыма. Марат принес свою ношу в спальню и положил на покрывало. Катя закрыла глаза и лежала не шевелясь. И все же когда усы мягкой кисточкой прошлись по ее ноге и она ощутила поцелуй где-то в области коленки — не выдержала и издала звук, напоминающий мычание. Усы поехали выше, оставляя на своем пути сплошные поцелуи. Катя не выдержала — вскочила, вцепилась ногтями в спину Марата.

— Послушай… где ты взял такие усы?

— Нравится?

Катя медленно кивнула, наблюдая веселые искорки в его глазах.

— Ну вот, — промурлыкал он. — А ты: Америка, Америка… Мы и сами с усами!

Глава 19

В восемь часов утра Катя стояла у окна своей комнаты в общежитии и ждала Шатрова. Он обещал вместе с ней поехать за мальчиком. Минуты шли, а Шатров не появлялся. Катя внутренне вздрагивала, как только какая-нибудь темная машина въезжала во двор. К половине девятого она чувствовала себя оголенным электрическим проводом. Все сомнения поднялись в душе и устроили настоящую оргию. Возможно, Шатров переоценил свои возможности, и у него ничего не вышло. Он не всесилен. Возможно, заведующая лечебным центром тоже обратилась к влиятельному лицу. А вдруг она уже отдала ее мальчика на усыновление какому-нибудь иностранцу?!

Катя выбежала в коридор и метнулась к телефону. В офисе не брали трубку. Домашний телефон тоже молчал. Катя оделась и выбежала на улицу. Она не знала, что будет делать, но сидеть и ждать больше не могла. Ей быстро удалось поймать такси, и на вопрос водителя, куда ехать, назвала адрес Шатрова, хотя собиралась отправиться прямиком в лечебный центр. Ехали быстро, но Кате показалось — прошла целая вечность, прежде чем она оказалась на лестничной площадке в доме Марата. Ей открыла его дочка. Девочка посторонилась, пропуская ее в прихожую, и по-хозяйски предложила раздеться.

— Папа поехал за вами, — спокойно сообщила она и добавила: — А вам нужно было спокойно ждать. Если папа обещал, он обязательно сделает.

И девочка достала из шкафчика две пары тапочек — свои, маленькие, и большие — отцовы. Затем она в раздумье уставилась на эти тапочки, выбирая, какую же пару лучше предложить гостье. Невозмутимость девочки подействовала на Катю благотворно. Оптимизм постепенно возвращался. Она засунула ноги в большие шлепанцы Марата и тут же удивилась, как минуту назад могла сомневаться в незыблемости мира, открытого ей Шатровым.

— Хотите чаю? — Мелодичный голос девочки совершенно ее успокоил.

Катя кивнула и прошла за Ингой на кухню. На столе были разложены краски и бумага — девочка рисовала.

— Что ты рисуешь?

— Жирафа, — отозвалась девочка, включая чайник.

Катя взяла в руки рисунок. На листе прослеживалась длинная оранжевая шея среди голубых пышных облаков.

— А живого жирафа ты видела? — спросила Катя. Когда-то она видела этих удивительных животных в переездном зоопарке и уже собиралась поделиться с девочкой воспоминаниями.

— Да, — кивнула Инга, доставая чашки и хлеб. — Я видела, когда мы с папой были в саванне.

— Где?

— В саванне. Это такое место — не пустыня, но и не лес. Там очень интересно: жирафы ходят и львы гуляют. А человеку можно только на машине.

— А еще где ты была с папой?

Девочка взглянула на Катю, как бы примеряя степень интереса постороннего человека к своей персоне, и, заметив в глазах женщины искреннюю заинтересованность, поднялась со стула.

— Идемте ко мне в комнату, я покажу фотографии.

Катя выключила чайник и проследовала за Ингой в детскую.

— Вот это мы с папой в Италии. Это Ватикан. Здесь мы голубей кормили. А это в Венеции — там кругом вода, и люди ездят не на автобусах, а на лодках.

Катя перебирала яркие снимки и чувствовала, как что-то непрошеное медленно, но неотвратимо проникает к ней в душу.

— Это мы в Греции. Это наш отель. Это я пиццу ем. В последний день взяла свою любимую пиццу, но так и не съела. А папа все время ел какие-то ужасные креветки, на них даже смотреть страшно.

— А где тебе больше понравилось? — поинтересовалась Катя.

— В Греции, — не задумываясь ответила девочка, — там в отеле большой бассейн.

Когда Катя закрыла альбом, девочка неожиданно сказала:

— А вы красивая.

Катя на секунду растерялась даже, а потом улыбнулась и ответила:

— Ты тоже.

Девочка опустила глаза и пробормотала «спасибо».

— А как дела у тебя в школе? — спросила Катя, чтобы сменить тему.

— Хорошо, — без энтузиазма откликнулась девочка.

Катя знала, что дочь Марата учится в закрытой частной школе, и ждала от девочки восторгов.

Но та остановилась на «хорошо» и дальше не распространялась.

— Наверное, у вас в школе есть бассейн, теннисный корт…

— И зимний сад, и живой уголок, — без восторгов продолжила девочка, — но я всю неделю хочу домой.

— Скучаешь по папе?

— Конечно. И еще скучаю по своей комнате, по своим куклам и компьютеру.

— Понятно…

— Папа не может забрать меня оттуда. Это самая лучшая школа — там учителя хорошие и охрана. Зато он обещал, что мы все выходные и каникулы будем проводить вместе. Поэтому он даже на Новый год гостей не приглашает. Только мы вдвоем.

И Катя поймала на себе испытующий взгляд Инги. «Она боится, что я отдалю от нее отца…» — подумала Катя и ничего не сказала. Напрасные опасения. Что она, Катя, знает о нем? Ничего, кроме того, что он в одиночку вырастил дочь. Разбился в лепешку, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. Воспитал ее так, что она напоминает барышню из XIX века. Это говорит только об одном: он мог посочувствовать ей, Кате, матери-одиночке. Он откликнулся на ее беду, пожалел. А у нее голова закружилась. Нельзя воспринимать весь их странный роман всерьез, нельзя строить планов, это же ясно! Он даже о матери Инги ей ничего не сказал…

В прихожей тренькнул звонок.

— Это папа! — обрадовалась Инга, и не ошиблась. Шатров ворвался в квартиру как внезапный ветер — распахнул все двери, заполнил шумом прихожую, внес в комнату гамму своих ароматов и блеск черных глаз.

— Не ожидал, что ты окажешься такой беспокойной! — обжег он взглядом Катю. — Сказано тебе: сиди и жди!

Он сгреб их с Ингой в охапку и закружил по комнате:

— Собирайтесь, девчонки, карета подана!

От него исходили уверенность и сила. И все же Катя не смогла унять терзавшее ее волнение — она опасалась случайностей.

Девочка убежала одеваться, а Шатров притянул к себе Катю и взял в ладони ее лицо.

— Все будет хорошо, — проговорил он медленно. — Помни: у тебя есть я. И ничего не бойся.

Инга уже ждала их в прихожей. Она стояла в белой кроличьей шубке и держала в руках мохнатую игрушечную собаку.

— Тетя Катя, можно, я ее вашему сыну подарю?

Катя молча обняла девочку. До самого лечебного центра она больше не смогла выдавить из себя ни слова. Дальше все происходило как во сне: у ворот их встретила главный врач, провела в свой кабинет и передала Кате папку с документами.

— Ирина Львовна на больничном, поэтому вашим вопросом занимаюсь я, — пояснила она между делом.

Катя кивала. Она добросовестно пыталась вникнуть в то, что ей говорила врач, но соображала с трудом.

— Вес рекомендации я написала в карточке, — втолковывала ей врач. — Сразу, как приедете, станьте на учет в кардиологический центр. Если возникнут вопросы — телефон наш вы знаете.

Катя все еще не верила. Ей казалось — в последний момент что-то произойдет. Не хватит какой-нибудь бумажки или вернется заведующая и объявит, что передумала отдавать ей сына. Катя едва владела собой. Врач повела ее в игровую. Там, на диванчике, уже одетый в шубу и шапочку, сложив ручки в варежках на коленках, сидел ее мальчик. Рядом стоял пакет с его вещичками. Все остальное для Кати расплылось в единое пестрое пятно. В ракурсе ее зрения был он один. Она не видела, как за стеклянной дверью игровой столпились нянечки и уже шмыгают носами, как рядом с ней маячит медсестра, протягивая стакан с корвалолом, не видела она и Марата с Ингой, стоящих в дверях. Заметив Катю, мальчик поднялся и сделал несколько шагов к ней. Катя подошла и опустилась рядом с ним на корточки.

— Вот я и приехала за тобой, Шурик. — Мальчик кивнул. — Поедешь со мной?

Он закивал часто, потом оглянулся на свой пакет. Пакет пришлось подтащить к себе, потому что тот оказался слишком велик.

— А почему ты плачешь? — удивленно спросил мальчик, наблюдая, как слезы одна за другой сползают у Кати по лицу.

— Потому что я очень скучала без тебя.

— Не плачь, я же здесь, — успокоил мальчик и вытер варежкой ее щеки.

— Ну, идите, а то он вспотеет, — шепнула медсестра.

Катя поднялась, взяла у мальчика пакет и спрятала в руке его крошечную ладошку.

Провожать Шурика вышел весь персонал лечебного центра. Мальчика целовали, совали в карман конфеты, а он не мог понять одного: почему вокруг столько слез?

Шурика усадили на заднем сиденье между Катей и девочкой.

Инга протянула ему собачку, и он послушно взял, искоса глянув на девочку. Машина мчалась по заснеженной трассе, мимо проносились деревья, дома, люди. Шатров вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на все глазами ребенка, впервые путешествующего в машине. Проносящиеся за окном сюжеты приобрели новый смысл. Шатров взглянул в зеркальце на мальчика, и сердце сжалось от непонятной тоски: мальчик сидел смирно, словно боясь сделать лишнее движение, и смотрел прямо перед собой. Лицо его не выражало никаких эмоций. Дорого Шатров заплатил бы, чтобы узнать, о чем он думает сейчас…

Не доезжая до города, Шатров повернул машину к турбазе «Рассвет».

— Куда мы едем? — поинтересовалась Катя. — Я бы хотела, чтобы ты отвез нас в общежитие. Пока мы поживем там.

— Ты что же, родителям так ничего и не сказала?

— Мы обсудим это потом, — отозвалась женщина.

Марат вздохнул:

— Ясненько… Значит, так: сейчас мы едем на дачу, там разработаем планы на будущее.

— Марат! Мы так не договаривались! — возразила Катя, но поняла, что все ее возражения напрасны: Шатров что-то задумал. Тогда она прибегла к запасному аргументу: — Я тебе не говорила, что сторож на турбазе — мой отец? Кстати, он ничего не знает ни о тебе, ни о Шурике.

Шатров посмотрел на Катю в зеркальце. Взгляд был слишком красноречив, и Катя промолчала. Сейчас лучше не возражать. В «Рассвет» так в «Рассвет».

— Ты видела его лицо в машине? — кипятился Марат, меряя шагами кухню. Разговор был не из легких. Хорошо хоть дети, утомленные дорогой, уснули. А Катя и Шатров курили в задымленной кухне и пытались найти компромисс. — Это лицо ребенка, лишенного детства! Такие лица у детей во время войны бывают. Теперь он должен получить все, а ты одна не можешь дать ему это. А вместе мы можем…

— Не дави на меня! — Катя вскочила. — Еще вчера ты речи не вел ни о чем подобном! Ты собирался подарить нам квартиру и исчезнуть из нашей жизни! А сегодня ты заявляешь, что мы должны жить вместе. И почему? Потому что ребенку не хватает эмоций?!

— Кать, а разве этого мало? Разве тебе незнакомы подобные потрясения? Да, его поведение потрясло меня настолько, что я захотел его усыновить. Что в этом предосудительного?

— А как же я? — Вопрос Кати прозвучал настолько жалобно, что Шатров не сдержал улыбки:

— И ты тоже…

— Значит, меня тебе тоже жалко, и ты решил из этого соображения взять меня в жены?

— А ты злая, Катька… — Шатров подошел к ней и взял ее за плечи. — Ты уже пытаешься меня шантажировать. Какая разница? Если бы не некоторые формальности, мы с сегодняшнего дня могли бы считаться мужем и женой.

— Вот как? Поиграть в семью? Это мы уже проходили.

— Зачем так грубо? Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. Просто, прежде чем жениться, мне нужно уладить некоторые формальности. Я это имел в виду. Неужели это для тебя так важно?

— Представь себе — важно. Я уже побыла ни женой, ни любовницей, хватит. Тем более теперь я не одна.

— Теперь у тебя есть я…

Эта фраза почему-то мгновенно остудила Катю. Она села на табуретку и молча уставилась на Шатрова. Она уже не понимала, что хорошо и что плохо для нее сейчас. Так хотелось спрятаться за его широкой спиной, переложить на него все свои проблемы. Но она не могла позволить себе расслабиться — у нее был Шурик.

— Дай мне немного времени… — попросила Катя. Шатров кивнул. Они принялись готовить обед, не касаясь больной темы. Они вместе чистили картошку, месили тесто, резали хлеб, касаясь друг друга руками, задевая не нарочно плечом или локтем. Напряжение непонимания постепенно ушло. Обед был уже готов, и Катя с Шатровым занялись сервировкой стола. Когда тарелки были расставлены и Катя раскладывала салфетки, Шатров подошел к ней сзади, и она, спиной уловив его тепло, его особый запах, замерла на мгновение. Она мысленно сравнила себя с булавкой, едва к той поднесут магнит. Он обхватил ее руками, прижался грудью к ее спине и прислонился щекой к узлу на затылке. Они настолько заняты были собственными ощущениями, что не услышали некоторого шума в прихожей, а когда услышали, было уже поздно — дверь в гостиную распахнулась, на пороге стоял Катин отец и во все глаза смотрел на них.

— Ты чего здесь делаешь, Катерина? — произнес отец таким тоном, словно застал ее ворующей сладости из чужого буфета.

— Здравствуй, папа, — ответила Катя, комкая в руках полотенце.

— Все за стол! — объявил Марат, пытаясь повернуть ход событий в безопасное русло. — Петрович, обедать с нами! Заодно все и обсудим!

И Марат ловко подтолкнул гостя к столу, Катю отправил на кухню, а сам побежал за детьми. Катя сразу уловила настроение отца, его колебание — развернуться и уйти сразу, обидеться или все-таки остаться? Преодолев свои сомнения, отец все-таки сел, исподлобья наблюдая за дочерью. Пришли дети. Шурик был все такой же смирный и бессловесный, как и утром. Инга вежливо поздоровалась и села за стол. Шатров зашумел один за всех: он шутил, угощал отца — в общем, как умел создавал радушную непринужденную атмосферу. Лицо отца напоминало Кате предгрозовое небо — тихое, чистое и напряженное. Невольно она перевела взгляд на Шурика Лицо ребенка было серьезно и сосредоточенно.

— Дочка твоя подросла, Борисович, а вот сыночка я что-то раньше не видел, — подал голос отец. Катя едва не подавилась салатом.

— Да ты закусывай, Петрович, — уклонился Марат и подмигнул Кате.

Та поднялась и взяла на руки Шурика:

— Погулять хочешь?

Мальчик молча кивнул. Петрович напряженно наблюдал за дочерью. Катя одела детей и проводила во двор. Когда вернулась — мужчины не то чтобы оживленно, но все же беседовали и следы напряжения как будто подтаяли. Но Катя слишком хорошо знала отца, чтобы доверять внешним проявлениям. Он все еще дулся.

— Иван Петрович, — обратился к отцу Марат, едва Катя подсела к столу, — дело в том, что мы с Катей… решили жить вместе.

Он улыбался одними глазами. Кате, напротив, было не до улыбок — она держалась за вилку как утопающий за соломинку. Отец хмуро смотрел на нее.

— Ну, дочка, может, сама объяснишь отцу, что происходит? Ты в этом доме в качестве кого будешь?

На Шатрова отец не смотрел. Тот оказался как бы ни при чем.

Катя закусила губу. Что ж, она сама виновата — давно надо было все рассказать родителям. Теперь поди-ка объясни отцу, что черное, а что белое!

— Папа, не кипятись. Марат хочет, чтобы мы жили вместе, и…

— В качестве кого, я спрашиваю? Гувернанткой?! Дожили мы с матерью — наша дочь ходит с рук на руки, как…

— Папа!

— Что «папа»? Почему он не женится на тебе? Почему? Что значит «жить вместе»? Как с Пашкиным? С той только разницей, что вдобавок ко всему тебе придется нянчить чужих детей?

— Иван Петрович, — попытался возразить Марат, но Катя его остановила:

— Марат, оставь нас одних, пожалуйста. Нам с отцом нужно поговорить.

Чуть поколебавшись, Марат все же поднялся и вышел.

— Я одного не понимаю, Катерина, — взвился отец, едва за Шатровым закрылась дверь. — Ты у меня что, в поле обсевок? Почему ты не можешь как люди: чтоб свадьба, чтоб дети свои, мои родные внуки? Почему у тебя все как-то по-дурацки?

— Папа, чем тебе не нравится Марат?

— Да всем он мне нравится. Он-то как раз молодец. Он ничего не теряет. Если ты не понравишься ему или его детям, он выставит тебя за дверь, ты и очухаться не успеешь.

— Ты все заранее решил, правда, папа?

— Да нет же, нет, Катерина! Просто я пожил и знаю, что так оно и бывает. К тому же у него двое детей!

— Один.

— Что? Я же не слепой: девочка и мальчик. Он весь обед с него глаз не сводил.

— Мальчик не его.

— А чей же?

— Мой.

Катя отвернулась от отца, чтобы не видеть, как станет меняться его лицо. Сейчас он побледнеет, часто-часто заморгает и станет смотреть на нее жалко, как обманутая собака.

Этот отцовский взгляд всегда пробирал ее до печенок. Жалость парализовывала все нутро, и голосовые связки отказывались функционировать.

Прошло, кажется, несколько минут, прежде чем Катя услышала голос отца. Его вопрос невольно вызвал улыбку.

— Где ты его взяла?

— Родила.

Отец продолжал вопросительно и жалко смотреть на нее.

— Я родила его три года назад. Мне сказали, что ребенок умер. Но ему сделали операцию, и он выжил. Меня не нашли, потому что я рожала в соседней области и сразу же уехала.

— Кто отец? — перебил Иван Петрович, вглядываясь в дочкино лицо.

— Юнин. Помнишь его?

— Слава Богу, не Пашкин твой.

Отец достал сигарету и стал постукивать ею о край стола.

Катя замолчала. Не было никакого желания рассказывать всю историю сначала. В конце концов, это ее жизнь и ее дела. Кому было до нее дело тогда, четыре года назад? Никому. Если она разбередит сейчас муравейник своей прошедшей жизни — будет только хуже. Отцу тоже достанется на орехи. Разве он был ей опорой и поддержкой последние годы? Разве могла она положиться на него? Нет, не могла.

Но отец, похоже, не собирался ни о чем расспрашивать ее. Катина новость так шибанула его, что он потерял на какое-то время дар речи. Не глядя на дочь, Иван Петрович поднялся из-за стола. Вышел в прихожую, надел шапку.

Сразу же подчеркнуто ссутулилась его некогда прямая спина, плечи опустились. Отец тихо вышел на крыльцо и побрел через двор к сторожке.

Катя знала, что разговор не закончен. Отцу нужно время, чтобы усвоить свалившуюся на него информацию. А потом нужно будет все спокойно обсудить.

Когда через полчаса Катя вошла в сторожку, отец все еще сидел у стола, не раздевшись: в шапке, тулупе и валенках.

Катя взяла табуретку и села напротив него.

— Пап, — погладила она бугристую ладонь отца, — как ты?

— Ничего, ничего, дочка. Все нормально. Зря ты нам с матерью тогда ничего не сказала. Что ж мы — деспоты какие, что ли?

— Я не поэтому, пап.

— Ну, вот что я тебе скажу, Катька. Не знаю — послушаешь ты меня или нет. До сих пор ты меня не больно-то слушала. Но теперь ты не одна. Ты о сыне думать должна. Не годится его, как кутенка, из дома в дом таскать. Понимаешь? У него свой дом есть — наша квартира. Я ему свою комнату отдам. Приходи и живи.

— Папа… Я, кажется, люблю Марата.

Катя сама удивилась тому, что сказала. Но тут же поняла, что это правда.

Катя сняла с отца шапку и положила на стол.

— Любишь? Люби. Кто же тебе не дает. А ребенка не тормоши, пока не определишься. Ты этого Марата сколько знаешь? Месяц? Два? То-то же. Эти новые русские… я и в глаза ему скажу: не доверяю я им. Деньги — вот их бог. Деньги, а не человек.

— Марат не такой.

— Вот когда убедишься, что не такой, — тогда и сходитесь. Ведь не убежит он от тебя, если любит?

— Я думаю, как лучше для Шурика… Ему у Марата будет хорошо. Там для ребенка все условия.

— «Условия»! — передразнил отец. — Ты что городишь такое? Ни привычек этого Марата не знаешь, ни манер, а туда же: условия. Ребенок твой к тебе еще не привык, бабку родную с дедом не знает, а ты ему уже отчима приготовила! «Условия»!

— Хочешь откровенно, пап?

— Валяй.

— Честно говоря, пап, мне последнее время стало неуютно у нас дома. И ты знаешь почему.

Отец засопел, завозил ладонью по столу:

— Знаю.

— А ты хочешь, чтобы я ребенка…

— Так… — Отец шмыгнул носом, развязал и снова завязал шнурок на шапке. — Катька, ты меня знаешь. Если я сказал, то…

— Пап, не надо, — поморщилась Катя.

— Не веришь… Я тебе скажу так: привезешь внука домой — пить бросаю! В рот не возьму.

Катя внимательно посмотрела на отца.

— Для тебя это так важно, пап?

Отец молча кивнул. Давно дочь не видела его таким… неравнодушным. Ей казалось, что отца уже перестало волновать все вокруг — дети, внуки, жена. Неужели это не так? Возможно, для него не все потеряно? Она покинула сторожку со сложным чувством. И буквально от порога увидела Марата с детьми: он вез их на сцепленных паровозиком санках. Сам возчик с ног до головы был в снегу, щеки Инги горели как два снегиря, но, что самое главное, Шурик заливисто хохотал! Вся компания вернулась в дом, одежду сняли и развесили для просушки. Потом пили чай все вместе, и Катя довила на себе вопросительные взгляды Шатрова. Когда дети уселись смотреть мультики, Шатров увел ее на кухню. Катя села за стол. Марат устроился напротив, положил голову на кулак.

— Ты что-то решила? — не выдержал он.

— Решила. Мы с Шуриком поживем пока у родителей. Марат еще некоторое время смотрел на нее, потом повернул голову и уставился в окно. Катя больше всего этого боялась. Пусть бы он горячо спорил, ругался… С этим она как-нибудь справилась бы. Но это его молчание… Оно волнует, вселяет неуверенность. Да что там — оно просто прожигает душу.

— Марат, не обижайся, пожалуйста. Так будет лучше, сам подумай. Нельзя нам вот так, сразу. Мы ведь с тобой не одни…

Он не сделал никакого движения головой. Смотрел и смотрел в окно. Хотя ничего особенного увидеть там не мог. Косой пеленой летел снег. Елки за окном плохо различались, как в пределах видимости близорукого человека. Однообразие и непрерывность картины почему-то подействовали на женщину удручающе. Она почувствовала внутренний страх, который быстро перерастал в панику. Страх того, что она может потерять любимого, которого так случайно обрела, похолодил ей руки. Она порывисто поднялась и подбежала к Шатрову. Обняла его крепкую шею и прижалась щекой к затылку.

— Ты мне не веришь? — тихо спросил Марат.

— Дело не в этом. Я ужасно хочу любить и верить! Мне кажется, отними у меня эту веру сейчас, и я не смогу жить. Поэтому я хочу удержать то, что у нас есть с тобой сейчас. Давай не будем ничего менять. Пусть останется все как есть. Хотя бы какое-то время.

Марат вздохнул, откинул голову на Катину грудь.

— Ты действительно этого хочешь?

— Я так решила.

Марат тряхнул головой, потянулся всем телом и встал.

— Гостей не ждали? — раздалось из прихожей, и Марат с Катей замерли, вопросительно глядя друг на друга.

— Дашка! — первая догадалась Катя и выскочила в прихожую.

Все в снегу, как два снеговика, в прихожей стояли Даша и Филипп.

— А мы в Америку улетаем! — вместо приветствия объявила Даша и добавила: — Показывай племянника!

Глава 20

Когда Ирина Львовна позвонила Пашкину, он поначалу решил, что мадам блефует. Как обычно — ищет предлог, чтобы заманить его к себе. Но что-то в ее голосе насторожило. Испуг? Да, она была, пожалуй, по-настоящему напугана. Плела что-то про милицию, про документы какие-то. Допрыгалась. Ясно, что ее делишки, мягко говоря, не совсем законны. Только при чем здесь Катька? Чтобы она натравила на Ирину Львовну органы правопорядка?

Пашкин хмыкнул, натягивая свитер. Он явно недооценивал Катьку. Видел в ней то, что ему было удобно видеть. А она, оказывается, с огнем баба. Напутать железную леди Ирину не так уж просто, это он успел выяснить.

Через полчаса он уже гнал машину по московской трассе в сторону соседней области. Ирина Львовна не блефовала — это Пашкин понял, едва увидел ее. На ней, что называется, лица не было. Конечно, ожидая Виктора, она не забыла подкраситься и причесаться, но эти ухищрения сейчас выглядели маскарадом. Под глазами образовались коричневые круги, уголки губ опустились, образовав две складки, подчеркивающие возраст. Вопреки своему обыкновению, Ирина Львовна не потащила Пашкина в постель, а пригласила на кухню, где сразу же закурила.

— Значит, говоришь, их было трое?

— Да, три здоровых мужика.

— Опиши-ка мне их поподробнее. — Пашкин задумчиво отхлебнул кофе.

Похоже, Катька успела сколотить целую банду. Вот что делает с бабой инстинкт материнства! Если только это его сын, то…

— Иностранец настоящий, сыграть это нельзя. У него морда не наша. Высоченный и сутулится от роста.

— Кудрявый?

— Да… — Ирина Львовна, до этого метавшаяся по кухне в поисках пепельницы, остановилась: — А… ты откуда знаешь?

— А второй? Худой и темненький?

Пашкин предположил, что Катька вовлекла в свои дела брата Вадика. Других версий не было.

— Нет, не худой. Здоровый, лысый и с усами. На Розенбаума похож. Этот самый крутой из них. Чувствуется порода. И замашки барские. Вел себя у нас в учреждении как хозяин. Я его сначала за спонсора приняла. Козел…

— Здоровый? — переспросил Пашкин. Он лихорадочно перебирал в памяти всех Катиных знакомых. Типа с аналогичной внешностью среди них не было. Она вообще к современной бритоголовости относилась скептически. Впрочем, это ни о чем не говорит. Жизнь заставит — зауважаешь кого угодно. Это Пашкин хорошо знал по себе.

— А третий — мент. Бесцветный такой. Я его поначалу за шофера приняла. Сидел, гад, в уголочке, ни слова не проронил. А потом: «Проследуем в отделение». Представляешь?

— Представляю, — хмыкнул Пашкин. — Но что им от тебя нужно было? Конкретно: пугали?

— Пугали какой-то информацией, якобы имеющейся у них обо мне. Я, Вить, как в тумане была. А потом к этой Кате перешли. Вот тогда я и поняла, кто меня подставил.

— И потом вот так вот и отпустили?

— Подписку взяли о невыезде и велели все документы на мальчика подготовить. Да они у меня готовы были…

Ирина Львовна выбросила недокуренную сигарету и вцепилась в Пашкина.

— Боюсь я, Витенька! Сделай что-нибудь! Ведь они не оставят меня теперь! Ведь это я для тебя, родной, сделала — с этой психопаткой связалась, — выручай меня! Припугни ее, я знаю — ты можешь. Ведь если я с этой работы слечу — я не знаю, что со мной будет!

«С работы ты слетишь, — подумал Пашкин. — По тебе зона плачет, а ты: с работы». Вслух же он попытался успокоить ее:

— Все выясню. Тебе бояться нечего. Того, что им надо, они добились. Не думаю, что будут дальше копать.

— А если будут?

Ее перекошенное от страха лицо раздражало Пашкина. Что она от него-то хочет? Вот они, бабы! Наворочала дел, думала — она умнее всех, а как жареным запахло — заерзала!

— Не будут.

Он попытался освободиться от ее цепких пальцев. Иринино в момент постаревшее лицо не возбуждало. Напротив — мысль о возможной близости с ней вызывала тошноту.

— Расскажи-ка мне поподробнее об усатом, — сказал он, вставая и направляясь в гостиную. Его сверлила мысль о Кате и ее делах с этим крутым. Ведь если в инсценировке, устроенной в лечебном центре, Филипп Смит использовал свое настоящее имя, то почему бы этому лысому не поступить так же?

— А у меня визитка его есть! — спохватилась Ирина Львовна и побежала к письменному столу. — Вот, — протянула она Пашкину глянцевый кусочек картона.

«Шатров Марат Борисович. ООО „Интервал“. Генеральный директор».

Далее следовал адрес фирмы, телефоны и факс. Возможно — лажа. И по указанному адресу нет никакой фирмы. Но — вдруг?

Пашкин подошел к телефону и набрал номер. Ему ответил приятный женский голос:

— Алло, фирма «Интервал» слушает.

— Девочка, мне бы директора…

— Позвоните позже — Марат Борисович встречает американских гостей.

— Спасибо, милая. Я так и сделаю.

Пашкин положил трубку. Значит, Катька отыскала спонсора. Ушлая баба… «Коня на скаку остановит…» Пашкин не заметил, что улыбается.

— Ты чего улыбаешься, Вить? — с тревогой спросила Ирина Львовна.

— Мне нужно срочно уехать. — Пашкин попытался натянуть на лицо маску озабоченности.

— А как же я? — Ирина Львовна прильнула к любовнику, вдруг осознав, что тот ускользает от нее, что она как женщина не привлекает его больше. Она допустила непростительную ошибку, взваливая на него свои проблемы. Дура.

Ирина Львовна прикусила губу.

— Витя, ты не можешь уехать вот так…

Она опустила руку вниз и прошлась указательным пальцем по молнии на его джинсах.

— Ирочка! Я же еду по твоим делам, — мягко напомнил он, поймав ее руку.

— Да Бог с ними, этими делами, подождут, — проговорила она. — Живем один раз.

Она попыталась игриво улыбнуться, но улыбка получилась кривая и неестественная.

Пашкин поцеловал ее где-то между щекой и ухом и сразу же отстранился.

— Я тебя подставил, я должен тебя и обезопасить, — заявил он, снимая куртку с вешалки.

Ирина двигалась за ним следом, как ночь за днем, не в силах удержать. Когда за Виктором закрылась дверь, ей стало ясно, что больше она его не увидит.

Когда Шатров заметил, что за ним следят, он не очень-то удивился. Игра времени такие ходы приветствует. Он усмехнулся и почему-то вспомнил Светку, бывшую жену. Люди только воображают себе, что живут соответственно своей воле. На самом деле мы все накрепко вовлечены в игру, затеянную нашим смутным временем. Современностью. Как когда-то играли в революцию, потом играли в строителей коммунизма — светлого будущего, теперь с тем же азартом играем в капиталистов, причем играть приходится даже тем, кто вовсе этого не желает. Пожалуй, кто не желает — особенно. У таких — синяков больше. Нужно разобраться в правилах, не тобой установленных, и не бояться «мяча», только тогда можно на что-то рассчитывать.

Парень в кожаной куртке появлялся возле офиса, несколько раз Марат видел его из окна своей квартиры, а сегодня он заметил его возле больницы, где лежал Шурик. Мальчика готовили к операции, и Катя неотлучно находилась при нем. Только изредка ее подменяли отец, мать или сестра Даша. Вот и сейчас Марат заехал за ней в дом родителей, чтобы отвезти в больницу. Слежка была затеяна не вовремя. Хотя Шатров почти не сомневался. что это происки конкурентов, все же поручил Илье заняться этим парнем и теперь ждал результатов.

Марат увидел его сразу, как только въехал во двор. Парень стоял возле своей машины и постукивал одним ботинком о другой — замерз. Он смотрел в сторону и поэтому не заметил «тойоту» Марата, остановившуюся за трансформаторной будкой. Марат достал телефон и позвонил Кате.

— Сейчас выхожу, — ответила она.

Марат подъехал к подъезду. На всякий случай достал пистолет из бардачка и сунул его в карман дубленки. Парень, увидев «тойоту», прыгнул в свою машину. Марату показалось — он сделал это нехотя, словно ожидал чего-то другого. Чего? Того, что он, Марат, зайдет в подъезд или что Катя выйдет без сопровождения?

Назойливый холодок тревоги проник под одежду и заставил Марата поежиться. Чем больше у тебя привязанностей, тем больше беспокойства. Совсем недавно единственным пунктом его опасений была Инга. Его всегда так и подмывало упрятать девочку за семью замками, чтобы ей ничто не угрожало. Теперь, с появлением в его жизни Кати и Шурика, страхи разрослись и норовили схватить за шиворот. Что нужно этому типу?

Катя выбежала из подъезда, огляделась. Найдя глазами Марата, улыбнулась, махнула рукой и легко сбежала со ступенек подъезда. Лицо ее оставалось безмятежным, из чего Шатров сделал вывод, что о наблюдателе она не догадывается. Ну и хорошо, ни к чему ей дополнительные волнения — своих хватает.

Катя села в машину, и они поехали. Парень следовал за ними. Марат спиной чувствовал, как тащится сзади его «БМВ».

Шатров нарочно повел «тойоту» кругами, в объезд. то прибавляя скорость, то сбавляя; «БМВ» не отставал. У больницы Шатров потерял его из виду. Он проводил Катю до дверей и отправился в офис. Но дорогой тревога не переставая сверлила его. Он остановился возле витрины какого-то магазина и стал думать.

«Если тебя что-то сильно беспокоит, нужно докопаться до причины», — говаривал Илья. Ищем причину. Еще две минуты назад, с «хвостом» в виде назойливого парня на «БМВ», Шатров ощущал свое беспокойство как легкий насморк. Сейчас же оно разрослось до размеров воспаления, отдавая сверлящей изжогой в желудке. Стоп. «Хвоста»-то нет. Вот оно, беспокойство. Был «хвост», и нет его. А где отстал? Возле больницы.

Плохо отдавая себе отчет в том, что делает, Шатров зашел в магазин, набрал сладостей, фруктов, покидал все это в пакет и вышел. Несколько секунд спустя он уже мчался в обратном направлении, в больницу. Возле кардиологического корпуса знакомой машины он не заметил. Вошел в больницу, поднялся на третий этаж. Катя еще не успела надеть больничный халат.

— Ты что-то забыл? — удивилась она. Шатров молча поцеловал ее в волосы и отдал пакет.

— Все нормально? — поинтересовался на всякий случай.

Катя удивленно всмотрелась в него.

— Да что с тобой, Марат?

Шатров пожал плечами. Еще раз чмокнул ее куда-то в нос и уже развернулся, чтобы уйти, когда в палату вошла медсестра. В руках она держала букет розоватых хризантем.

— Щебетина?

— Да.

— Это вам.

Катя растерянно приняла букет.

— А от кого?

— Вот уже не знаю. Санитарке внизу отдали.

И медсестра, скользнув взглядом по Шатрову, юркнула в коридор.

Катя вопросительно уставилась на Марата. Тот пожал плечами:

— Это не я. Я бы сам принес.

Марат попрощался и вышел в коридор. Чувствовал он себя неважно. Эти цветы… Получается, он, как ревнивый муж, проверять приехал. Он бегом спустился вниз, отгоняя от себя непрошеные мысли. Как ни крути, выходило, что ему небезразлично, кто именно дарит Кате цветы. Хотя букет могли передать с работы, цветы мог прислать Филипп, соседи по общежитию. Кто угодно. И вообще Шатров никогда не считал себя ревнивым. Все это глупости. Он выскочил на крыльцо, застегнул куртку и пошел к машине. Сел, включил зажигание и понял, что непонятное волнение не отпустило его. Он уже собрался ехать, когда взгляд случайно задел территорию сквера, куда выходили окна Катиной палаты. Он сразу увидел того парня. Машины поблизости не было, а парень стоял, подпрыгивая — грея ноги. Видимо, давно стоял, если успел замерзнуть. Парень смотрел вверх, прямо на Катины окна. Шатрову хорошо была видна широкая спина пресловутого преследователя и большое больничное окно на третьем этаже, с цифрой 15, выведенной на картоне синей гуашью.

Через минуту Шатров увидел Катю — она поставила вазу на подоконник и стала расправлять хризантемы. Парень замер, заметив ее. Шатров прямо-таки кожей почувствовал его напряжение. И ноги-то у парня замерли, перестали выстукивать.

А Катя стояла себе у окошка, вся в своих мыслях, цветочки трогала. И Шатров напряженно ожидал, когда же она заметит стоящего внизу мужчину. И тот мужчина внизу, по-видимому, ожидал того же. И ожидания сбылись. Катя вдруг остановилась, прекратив возню с цветами, как в стоп-кадре, и Марат понял, что она увидела парня. Тот нерешительно помахал ей. Катя нахмурилась. Он замахал сильнее — она покачала головой и отошла от окна.

Парень в сердцах дернул рукой — как понял Шатров, это был жест крайнего разочарования — и поплелся к машине. Та, как оказалось, стояла недалеко, за оградой сквера.

Шатрову стало жарко. Он вышел из машины и встал, подняв лицо к небу. Снежинки тихо падали ему на щеки и лоб, превращаясь в воду, стекая к усам. Итак, у него — соперник. Он почему-то не ожидал подобного поворота. С тех пор как обнаружил наблюдателя, Шатров предполагал множество вариантов, кроме этого. А почему, собственно? Кто-то упорно добивается ее внимания у него, Шатрова, под носом. И не поймет, бедолага, что Кате сейчас не до них, мужиков, у нее сейчас голова другим занята. Там ребенок между жизнью и смертью. Но это все пройдет. Шатров почему-то был уверен, что у мальчика все будет хорошо. И что тогда? Шатров вроде как и выбора ей не оставил. Может быть, он морально давит на нее? А может, она привязалась к нему из чувства благодарности? Чувствует себя обязанной. И у родителей осталась, потому что не уверена в своем выборе. Тьфу, черт! Неожиданные мысли отравили остатки душевного равновесия. Он смотрел на больничные окна и ясно представлял себе Катю: как она бесшумно двигается, протирает полотенцем чашку, поправляет одеяло мальчику, склоняет голову над книжкой. Марат выучил ее жесты и носил их с собой в памяти как согревающий компресс для озябшей души. Мысль о том, что Катя — со всеми ее повадками, смехом, словечками — принадлежит ему, обращена к нему, как цветы к солнцу, всем своим существом, согревала Шатрова целый день, пока он был вдали от нее. А когда они снова встречались, он заряжался от нее, как аккумулятор от сети. Сейчас он понял, что жил последние пару лет на исходе внутренних сил, и если бы не встретил Катю, наверное, просто выдохся бы, иссяк морально. Она придала новый смысл его существованию. С тех пор как он потерял Светку, он жил, потому что должен был. Его питало чувство долга и пресловутое «назло».

Он продирался сквозь эту жизнь, как упрямое растение сквозь асфальт, и тянул за собой дочь. Они выжили, не пропали. И Марат сделал все возможное, чтобы дочь не чувствовала себя ущербной, обделенной любовью, чтобы была счастлива. А вот о счастье для себя Шатров уже не помышлял. Рассуждения о любви и тому подобные сентиментальности вызывали у него усмешку с оттенком легкого цинизма. И то, что происходило у него с Катей, он как-то сначала и не соотносил с понятием «любовь». Ну, столкнула жизнь, оказался человек необходимым. Как воздух… Выяснилось, что жил ты до сих пор в условиях постоянной нехватки воздуха, как если бы долго летел в самолете или плыл на подводной лодке. Но ведь может быть по-другому. Можно дышать полной грудью. Сердце способно замирать от мысли, что тебя кто-то ждет и ты будешь ужинать с ней… И вид освещенного окна может пронзать насквозь и вызывать слезы. А ты был уверен, что слез больше нет и быть не может, а одиночество будто бы легко и естественно подменяется словом «свобода». Теперь, поняв вдруг, что Катя нужна не ему одному, а кому-то еще, Шатров растерялся. Он вдруг ощутил всю шаткость и иллюзорность своего счастливого состояния. А вдруг она полюбит другого? Что тогда? Все рухнет в один миг? Ощущение собственной беспомощности накрыло его с головой. Он сел за руль. Что-то он раскис, а это не в его правилах. Нужно собраться и делать дело. Он не позволит никому отнять у него Катю. Не позволит, и все.

В офисе его ждал Илья. Не дав Марату раздеться, он вывалил на него всю собранную информацию о пресловутом преследователе.

— Пашкин Виктор, тридцать три года, судим за рэкет. В местах не столь отдаленных провел два года. В настоящее время является правой рукой небезызвестного Макунина.

Марат бросил куртку на диван, уселся напротив Ильи.

— Мы вроде бы с этими ребятами нигде не пересекались… Не темни, Илья. Знаю тебя не первый год. Что-то ты недоговариваешь. Угадал?

Илья увел глаза в сторону. Замялся.

— Да так, кое-какая неожиданная информация выплыла.

— Не тяни кота за хвост.

— Ну, сожительствовал он с твоей Катей… что-то около десяти лет…

— А-а… — Марат отвернулся, сгреб подбородок в кулак.

Вот как, оказывается. Что-то неприятное и навязчивое, как теплая водка, вползло в душу и растеклось там — горько и пьяно. Марат знал, что это пройдет. Вечер, ночь. А наутро этот факт осядет на дно и никак не будет влиять на его настроение. Но надо как-то дожить до утра — скоротать вечер, перекурить ночь…

Марат хорошо себя знал — раздумья не дадут ему заснуть. Ему нужна Катя. Он должен увидеть ее глаза и прочитать в них любовь. Сейчас, немедленно.

Это было необходимо, как глоток воды, иначе он завоет от жажды. Что творится? Шатров понял, что готов третий раз ехать к больнице и стоять под окном, как тот парень, ловя взглядом движения любимого силуэта за тонкой занавеской. Усилием воли Марат заставил себя собраться и включиться в работу.

Глава 21

— Виктор, я хочу, чтобы ты прекратил свои преследования!

— Замечательно, что ты снизошла до меня, я уж было отчаялся…

— Что ты хочешь? Я все сказала тебе прошлый раз. Кате казалось, что дежурная медсестра прислушивается к разговору. Она отвернулась и прижала трубку к шее.

— Нам нужно встретиться, Котенок, — услышала она голос Виктора и вздохнула. Что-то похожее на возмущение поднималось в душе. Она узнавала Виктора: вот весь он здесь. Снова начнет играть с ней как кошка с мышью! Это же надо было быть такой дурой — терпеть его штучки целых десять лет! Вероятно, она заслужила подобное отношение.

— Я не хочу с тобой встречаться, — с трудом сдерживая раздражение, проговорила она в трубку. — Наши дороги разошлись, и я сожалею, что так поздно. Все. Меня просят не занимать телефон.

— Постой! Ты выселилась из общаги, в больницу к тебе не пускают, дома твой папаша на страже, на улице спонсор караулит. Обложили со всех сторон. Где я могу тебя увидеть? Ты же не думаешь, что я так просто отстану, если мне нужно? Я не все сказал тебе прошлый раз…

— Прощай.

Катя повесила трубку и опустилась в кожаное кресло. Хорошо, что здесь, в закутке коридора, ее никто не мог видеть. По лицу можно было прочесть все ее эмоции — гнев, раздражение и растерянность. Она досчитала до двадцати и поднялась. Вышла из своего укрытия и отправилась в палату. Навстречу несся врач Артемьев. Это была его манера: не идти, как все люди, а нестись по коридору как на пожар, чтобы никто не сомневался, что его ждут неотложные дела и у него нет времени на пустые разговоры. Все должны прижаться к стенам, чтобы пропустить этот устремленный к своей цели сгусток энергии. Поначалу Катя тоже шарахалась от него, думая, что человек торопится к умирающему больному. Потом уяснила, что это всего лишь имидж.

Наткнувшись взглядом на Катю, доктор Артемьев резко затормозил и вытаращился на нее, словно спрашивая, зачем она его остановила. Катя, в свою очередь, выжидательно уставилась на Артемьева.

— Почему бледная? — спросил Артемьев, вглядываясь в нее. — У вас что, всегда такой цвет лица?

Катя пожала плечами.

— Ну и зря, — возвестил Артемьев. — Показания у ребенка положительные, нечего и бледнеть.

— Да я и не бледнею, я просто… — промямлила Катя.

— Ну-ну. Советую держать хвост морковкой, мамаша. Завтра приезжает ваш долгожданный Цвигур, он не любит пессимистов.

И врач умчался вдаль бесконечного коридора, унося за собой развевающиеся синие полы халата, словно ракета, взвившаяся в небо. Катя улыбнулась ему вслед.

— Щебетина?

— Да.

— Примите передачку.

Дежурная по этажу всучила ей ворох нарядных глянцевых коробок и, поджав губы, удалилась.

— От кого? — вдогонку прокричала Катя и услышала неразборчивое «нам не докладывают».

Все, кто был в это время в коридоре, обернулись на Катю.

Чтобы попасть в свою палату, ей пришлось с этой грудой коробок прошествовать через весь коридор под пристальным вниманием дюжины пар глаз. В палате она свалила коробки на свою кровать и подошла к Шурику. Мальчик сладко спал.

Она постояла, как обычно, не в силах сразу отойти, но, боясь разбудить взглядом, отошла. Открыла одну из коробок. Под белой прозрачной бумагой блестел шелк. Это было женское белье. Очень дорогое белье. Катя закрыла коробку и села рядом. Кто? Шатров или Пашкин? Марат был у нее днем, привез кучу всяких вкусностей… С чего бы он взялся заваливать ее подарками так напористо и… вычурно? Это было бы неуместно и как-то слишком… А у Марата хорошо развито чувство меры.

Тогда — Пашкин? Что за назойливость?

Она открыла следующую коробку. Там лежал детский теплый костюмчик — красный, с желтой отделкой. Катя отложила его в сторону. Если это Пашкин, откуда он знает размер ребенка? Ведь он его никогда не видел… И что он хочет сказать этими подарками? Что наличие чужого ребенка его не смущает? А белье? Напоминает ей о близости? Какая дурь! Катя покосилась на подарки. Впервые красивые вещи не доставляли ей радости. Она схватила коробки и стала запихивать их в ящик больничной тумбочки. Мысль, что в любую минуту может зайти медсестра и застать ее за этим занятием, подгоняла. Коробки не помещались. Тогда Катя вытащила из-под кровати сумку и запихнула подарки туда. Закрыла молнию. Все.

Теперь она долго не сможет успокоиться. Такое с ней впервые. Самое неприятное, что она ничем не может обосновать свое состояние. Почему она так злится? Неприятно, что из-за нее соперничают двое мужчин? Это должно быть приятно. Никогда раньше ее не добивались сразу двое. Раньше, когда она вздыхала по Виктору, за ней бегал Юнин. Типичный треугольник. А теперь? Она посмотрела на беззащитную головенку спящего сына. Вот она, разгадка. Вся ее жизнь теперь зависит от здоровья этого существа. Ее просто не могут сейчас тронуть никакие знаки внимания. А мужчины не любят ни с кем делить любовь женщины. Даже с ребенком. Особенно если это не его ребенок. Как знать, возможно, страсть Марата иссякнет так же быстро, как вспыхнула? Она совсем не знает его. И он несильно приближает ее к себе. До сих пор она ничего не знает о его прошлой жизни, о жене. Почему? Возможно, она, Катя, не настолько близка ему, чтобы открыть душу? О Пашкине и говорить не стоит — она знает цену его словам. Выходит, сейчас она не вправе принимать решения. Она не может поставить судьбу ребенка в зависимость от своих прихотей. Ей нужно время.

— Микстуру возьмите, — оторвала женщину от сложных запутанных размышлений вошедшая медсестра. Катя встрепенулась, прежде чем медсестра приблизилась к тумбочке — запихнула сумку ногой под кровать.

Ночной звонок не удивил Шатрова. Звонить мог менеджер, отправленный в командировку в Саратов, среди ночи также мог позвонить Илья. Да кто угодно из того мира, который называется миром бизнеса и не церемонится с ними — позволившими втянуть себя в его вездесущие сети. В первую секунду, когда услышал женское «але», он подумал о Кате. Но уже в следующий миг понял, что это не она — голос был хрипловатый и чужой. Зажав трубку радиотелефона между щекой и плечом, Шатров пытался попасть рукой в рукав пижамной куртки — со сна было прохладно.

— Добрый вечер, Марат Борисович. Прошу прощения за поздний звонок, — шуршал в трубке незнакомый голос, и Шатров тщетно пытался сообразить, с кем разговаривает.

— С кем я говорю? — перебил он, включая бра и с вожделением ища глазами пепельницу.

— Мы не знакомы. Можете называть меня Зоей.

Шатров присвистнул — начало было заковыристым.

Даже слишком для разговора в полвторого ночи. Теперь фиг уснешь без стакана водки.

— Не понял, — сообщил он в трубку и прикурил от зажигалки. — Честно говоря, девушка, я не любитель подобных приключений. Вы что, из бюро добрых услуг? Секс по телефону? Я этим не интересуюсь.

Шатров уже хотел нажать на кнопку, но голос в трубке опередил его:

— Я по поводу Светы, вашей бывшей жены.

Теперь молчали оба. Шатров сразу вспомнил выражение «как обухом по башке». Именно так ему представлялся сейчас этот ночной разговор. Как обухом по башке — сильно, больно и неожиданно. Когда он последний раз имел известия о судьбе Светки? Лет шесть-семь назад? Нет, позже. Иначе было бы больнее. А тогда он воспринял весть о гибели жены не то чтобы спокойно, нет, а как-то без особой паники. Хотя вся муть в душе поднялась тогда и долгое время не давала спокойно спать.

— Я в курсе, — хрипло процедил он в трубку. — Я знаю, что моя бывшая жена погибла. Что еще?

Кто-то хочет побольнее ударить его. Что ж, пусть попробует.

Взгляд случайно задел левую руку, державшую сигарету. Пальцы предательски дрожали. Шатров переложил сигарету в правую руку.

— У вас ошибочная информация, Марат Борисович. А что, если Светлана жива?

Марат затянулся и выпустил дым в матовое стекло микроволновки.

Связь с абонентом внезапно прервалась. Может, положили трубку, а может — случайно. Короткие гудки противно резанули слух.

Шатров долго держал в руке трубку пищащего телефона, прежде чем сообразил, что остался один на один со своими мыслями. Он положил трубку на аппарат. Чертовщина.

Марат налил воды в чайник и достал банку с кофе.

Бессонная ночь гарантирована. А что, если Светка и правда жива? Что ж, это даст ему возможность по-человечески оформить развод.

Марат включил кран, подождал, пока стечет вода, и умылся под ледяной струей. Он понял, что обманывает себя. Ему не все равно — жива Светка или нет. А если она больна и нуждается в помощи? А если ей негде жить и у нее нет никаких средств к существованию? Правда о Светке могла быть какой угодно, он это прекрасно знал. И иллюзия того, что он вычеркнул Светку из своей жизни, стала сейчас особенно призрачной.

Когда-то у Марата Шатрова было все как у людей. Женился он на мировой девчонке, которую знал с детства. Она была до смешного правильной и до чертиков в глазах суматошной. Ей до всего было дело. Когда они были пионерами, то сбор металлолома или там макулатуры она умела превратить в ритуал. Их старенький классный мог отдыхать — Светка сама разбивала всех на группы, она же назначала старших, она же проверяла, как все найденное и притащенное складывалось и хранилось, и, пожалуй, одна из всех свято верила, что весь этот хлам пойдет на строительство коммунизма. С ней никто не спорил, за ней весело шли, потому что после всей этой кутерьмы она вела всех на берег Волги, где пекли картошку, танцевали, дурачились, болтали обо всем на свете. Тусовались, как сейчас говорят. Конечно, тусоваться можно было и без Светки с ее металлоломом, только это было не то. Она была ядром, солью, чем-то еще…

Когда из пионеров их плавно перевели в комсомол, стало еще интереснее. Может быть, где-то и был застой, только не у них в школе. Светка бы не позволила. Они никогда не убегали с комсомольских собраний. Хотя собрания эти, пожалуй, для одной лишь Светки оставались тем, чем они должны были быть. Для остальных они были все той же возможностью потусоваться, побыть вместе, ибо инстинкт гнал их, шестнадцатилетних, друг к другу, собирал в стаю, не позволял сидеть дома. В классе как грибы вырастали новые взаимные симпатии, и поэтому комсомол был прекрасным поводом собраться, делать что-то вместе, будь то городской смотр комитетов или школьный новогодний вечер.

Потом, после школы, когда Марат уже учился в вертолетном училище, они часто встречались классом у кого-нибудь из ребят, кто не уехал, остался в городе. Собирала всех все та же Светка. А когда она вдруг собралась и укатила на «стройку века», БАМ, Марат почувствовал, как без нее стало пусто и как бы даже темно. Светка, она Светка и есть. Светка… Правда, на БАМе она не прижилась: мать стала болеть и забомбила дочь слезными письмами. Светка вернулась. Ей были рады, как хорошей погоде, а Марат пришел повидаться и на радостях сделал предложение. Светка — сгоряча, что ли, — согласилась. Как-то и опомниться оба не успели — уже женаты. Все получилось между делом. Марат уже летал, с удовольствием нащелкивая количество полетов, Светка днем работала в горкоме, а по вечерам училась в политехе.

По выходным одноклассники собирались у них — шум, песни, разговоры до утра… Разговоры, правда, становились все жарче, а мнения — полярнее. У Светки появлялось все больше оппонентов — по стране разворачивалась перестройка. Потом служили в Германии. Потом Шатров отправился исполнять интернациональный долг в Афганистан. Светка осталась дома — давиться в очередях за колбасой, отоваривать талоны на сахар и крупу, обозревать пустые полки магазинов… Впрочем, Светку этим было не пронять, она вся была в работе, а в остальном привыкла довольствоваться малым. Шатров получал от нее письма, в которых она описывала пленумы, городские партийные мероприятия, слеты. За тот период времени, когда Шатров гонял душманов в горах Афганистана, дома многое изменилось. У Светки умерла мать. В магазинах появилась дорогая колбаса, в стране потихоньку упразднили комсомол…

Какая потеря больше потрясла жену Марата, трудно сказать, только когда он вернулся — не нашел дома прежней Светки.

В ней словно выключили электричество — глаза потеряли прежний блеск, в них появилась несвойственная Светке отрешенность.

Горком закрыли — белое здание из стекла и бетона отдали под какой-то институт. Светка впала в депрессию.

Нет, она не начала пить и колоться, не кинулась по-бабски в романы. Нет. Она просто перестала светить…

Она могла сидеть с книжкой, делая вид, что читает, а потом вдруг спросить ни с того ни с сего:

— Как же это так? Как могло случиться, что все это оказалось не нужно?!

— Что, Свет, ты о чем?

А она только головой покачает.

Углубляться в Светкины проблемы у него не было времени: на службе он был загружен по уши и, кроме службы, приходилось подрабатывать — офицерской зарплаты не хватало.

Он понимал, что у Светки выбили почву из-под ног, отняли идола. Понимал, но помочь ничем не мог. У всех у них выбили почву, у всего поколения. Каждый должен теперь найти в себе силы пережить это, заполнить чем-то образовавшуюся пустоту. И он верил, что Светка найдет эти силы, она никогда не была слабой.

Афган научил его смотреть на подобные вещи жестче. Даже когда из средств массовой информации хлынул поток рассуждений о ненужности афганской войны, о напрасных жертвах и ложном патриотическом пафосе этого факта, он как-то интуитивно сумел разложить по полочкам своей души, что было нужно, а что — зря. Пустил в свою судьбу эту войну и запер ее там.

А вот Светку и это как-то сильно прибило.

— Сколько погибло там! Сколько увечных, — не унималась она. — И это все — зря?! Чья-то прихоть?

Шатров советовал ей ходить на митинги. Ему казалось — Светке нужно лишь выпустить пар, разрядиться.

Но митинги ее не захватили. Там собирались в основном одни старики. Молодежь растила детей, занималась добычей пропитания — строила гнезда. Старалась как-то приспособиться к новым условиям, выжить. И Светка перестала ходить на митинги. Она, умница, быстро поняла, что былую идеологию не вернуть, а тратить себя впустую не видела смысла. Инстинкт материнства был в Светке приглушен. Она не мечтала о детях. Как-то не хотела. А Шатров очень надеялся, что ребенок Светку успокоит, примирит с жизнью. Но ее эта идея не вдохновляла, и заводить детей она не торопилась. Потом Светка изменилась.

Позже он бессчетное число раз терзал себя вопросом: когда? Когда именно это произошло? Почему он не заметил?

Внешне все было как обычно: он все время пропадал на службе и поэтому не знал, где жена бывает днем. Она оставалась такой же молчаливой и задумчивой, но в ее молчании появилось новое значение. Она иногда так мимоходом глянет на него, и он невольно читал в ее глазах: вот, мол, ты ничего не знаешь, а я — знаю…

Он только плечами пожимал.

Потом в доме появились журналы, брошюры с картинками на библейские темы — всякая религиозная беллетристика. Ну, читает и читает. Пусть место комсомола в Светкиной душе займет Бог. Так, видимо, суждено. Многие знакомые Марата, прежде атеисты, особенно матери и жены погибших афганцев, находили успокоение в церкви. У Марата было свое, особенное отношение к этому вопросу. Отец у него был русский, коммунист, и как следствие атеист. Мать по рождению мусульманка. Они оба не могли привить ему религиозных убеждений. Отец — по понятным причинам, мать — чтобы не обидеть отца. Поэтому концепцию религии Шатров вырабатывал сам, путем собственных наблюдений и рассуждений.

Был один момент в его жизни, когда он четко понял: там, в вышине, в недосягаемых глубинах вечности, что-то такое есть. Сгусток силы и мудрости.

Все меняется, люди копошатся внизу, мучаются, судят, убивают друг друга… Но все исчезнет, а этот сгусток останется и будет всегда. Эта мысль пришла к нему, раненному, ночью в горах. Где-то там, под Салангом, дымился разбитый вертолет. Шатров полз, пока были силы, а когда — к ночи — силы кончились, приготовился умирать. Он лежал на спине, звезды были так близко, что казалось — он лежит среди звезд, как среди цветов. Он вдруг почувствовал эффект присутствия, как потом он это обозвал про себя. Эффект длился, возможно, несколько мгновений, а возможно — часы. Он явственно ощущал, что не один сейчас. Глядя в бездонное небо, он вспомнил, что и сам пришел оттуда, что знал когда-то давно то, что называют Богом, сам был где-то рядом с этим сгустком, варился там вместе с облаками в небесной кухне, парил и наслаждался. Да, он вспомнил совершенно ясно: он наслаждался! Чем-то, не жизнью. Смертью?

Родившись на земле — он забыл про Бога. Выходило, все, что было до Афгана, до ночи в горах — его детство, юность, вся его жизнь, — прошло под знаком предательства… Он предал того, кого знал всегда. Отрекся, забыл, отвернулся…

Шатров остро почувствовал боль того, кто смотрит сейчас на него мигающими глазами звезд. В этом виноватом удивлении он погрузился в забытье, а очнулся в госпитале — его подобрали свои, разведка. Он выкарабкался тогда, но «эффект присутствия» не забыл. Поэтому, когда его жена Светка проявила интеpec к религии, он отнесся к этому спокойно. Не подозревал, чем этот интерес обернется для них обоих.

Светка становилась все нетерпимее. Она всерьез протестовала против того, что он смотрит телевизор, читает детективы и ест мясо. Она часами молилась у себя в комнате и как могла ограничивала его в интимной жизни.

Наконец Шатров узнал, что Светка втянута в заезжую религиозную секту. Это открытие для него стало громом среди ясного неба. Оказалось, что она уже успела продать все свои золотые украшения, включая обручальное кольцо, и деньги внести в кассу своей общины. Он заглянул в ее шкаф, тот был почти пуст. Она продала даже свои новые финские зимние сапоги! Это было слишком! Не слушая бурных протестов жены, Шатров пошел разбираться.

Глава общины, довольно здоровый, упитанный детина, опускал глаза долу и шпарил цитатами из Священного Писания. Светка плакала, а «братья» и «сестры» сочувственно утешали ее. А на Шатрова бросали осуждающие взгляды. Их глава называл Шатрова братом и приглашал остаться на собрание.

— Тамбовский волк тебе брат! — огрызнулся Шатров и прямиком из секты направился в ближайшее отделение милиции.

— А там ничего противозаконного, — ответили ему. — Ценности граждане жертвуют добровольно, никакого насилия.

— Да они же там все — зомби натуральные! — кипятился Марат.

— Бездоказательно, — возразили ему. — Нет состава преступления.

Шатров приехал домой злющий, а вот Светка в ту ночь домой не вернулась, осталась в своей общине. Когда он докуривал пятую сигарету, бегая по крошечной хрущевской кухне, пришла соседка, бывшая Светкина подруга, — посочувствовать. А Шатров обрадовался, ему хоть с кем-то о своей беде поговорить надо было. Он был в полнейшем тупике. Соседка и поведала между прочим, что Светка уже третий месяц как беременна, а ему, Шатрову, не говорит. Как бы она ребеночка-то секте своей не задарила. Говорят, у них такие жертвы приветствуются. Утром как ошпаренный понесся Шатров в секту. Внес «круглолицему брату» лепту в размере месячного оклада майора-летчика, и тот выдал ему Светку, надутую и неприступную.

Шатров отнес детективы соседу по площадке и перестал смотреть телевизор. Мясо он ел теперь в летной столовой. Дома старался не идти со Светкой на открытый конфликт, а только и делал, что искал компромиссы.

Он подал командованию рапорт с просьбой о переводе в другую часть, подальше отсюда. Рассуждал Марат в ту пору примерно так: ребенок, родившись, захватит Светку с той же силой, с какой захватывали ее все предыдущие увлечения, то бишь пионерия, комсомол и религия. А для пущей надежности, чтобы «круглолицый брат» не достал ее, нужно их с ребенком увезти подальше, в какую-нибудь Тмутаракань, куда хлеб в вагонах по железке привозят.

А потом, когда все пройдет, Светка станет если не прежней, то какой-нибудь новой. Только не такой, как сейчас!

Командование, рассмотрев его рапорт, порекомендовало учебу в академии. Ну, академия так академия. Он засел за учебники. Светка тем временем округлялась, молилась, ходила на собрания, молчала. Наконец она родила. Шатров торжествовал. Светка теперь полностью привязана к ребенку, а через месяц начнутся занятия в академии — он заберет семью в Москву. Расстояние и время все решат.

Собственно, они уже сидели на чемоданах.

Чемоданы, коробки, связки книг. Посреди этого бардака — кроватка маленькой Инги. В тот день он возвращался с наряда, утром. Еще в подъезде услышал, как пищит его дочь, привычно открыл дверь своим ключом. Его месячный ребенок был в квартире один Насквозь мокрые пеленки говорили сами за себя.

Чемодана со Светкиным барахлом не было. Исчезла и коробка с сервизом, привезенным из Германии. Не было и ковра ручной работы, который Светка покупала в Узбекистане, когда они там отдыхали. Вероятно, ей пришлось вызывать такси… Шатров, когда понял, что произошло, — заплакал. Давился слезами и ничего поделать с этим не мог. Он понял, что проиграл. Он больше не вернет ее. Никогда. На кухне висел отрывной календарь, и на очередном листке Светкиной рукой было нацарапано: «Пойми и прости». В ее стиле.

Он сорвал календарь со стены, заметался по квартире. Нужно было что-то делать. Перепеленать и накормить ребенка. Найти Светку. Он позвал соседку, а сам отправился по следам жены. В помещении, которое снимала община, было пусто. Ему объяснили, что все уехали. Куда — неизвестно. Эта секта вообще ведет кочевой образ жизни. Сегодня здесь — завтра там.

Конечно, он мог положить свою жизнь на то, чтобы найти Светку, отнять ее у секты, разгромить эту общину и стереть с лица земли. Тогда он чувствовал себя способным на это.

Но дома его ждало беспомощное существо, которое требовало заботы. И он вернулся домой. Академия отпадала. Оставаться в части, где все знали его семью, ловить сочувственные, а порой насмешливые взгляды? Нет! Перевестись? Но куда? Скитаться по неустроенным военным городкам с младенцем? Да на свою зарплату, которую к тому же стали выплачивать с задержкой в два-три месяца, Шатров даже няню нанять не смог бы. На мать, перенесшую недавно инфаркт, возложить этот груз он не мог.

После очередной бессонной ночи решение выплыло из сизого дыма прокуренной кухни. Он уволился в запас и устроился в охрану к частному лицу. «Лицом» оказался самый крупный в ту пору в их городе бизнесмен, держащий под своим крылом два банка, завод металлопластики и сеть магазинов. Шатров всюду сопровождал его и от нечего делать наблюдал, подмечал, учился. Того, что ему платил шеф, вполне хватало на двух нянь, которые приходили к Инге по сменам. И оставалось на сносное существование. Но Шатров не привык быть чьей-то тенью. Через год у него уже было кое-какое представление о том, что в России принято называть бизнесом, кроме того, имелись акции, которые он покупал «на всякий случай», по примеру шефа. Когда Инге сравнялось полтора и ее можно было уже отдать в ясли, Марат собрал свои пожитки, кинул их в старые отцовы «Жигули», установил в салоне детское сиденье и отправился с дочерью в областной центр. Там, в детской спортивной школе, он нашел своего кореша-афганца Илью, который работал тренером. Всю ночь они дымили в раздевалке школы, а Инга спала на спортивных матах. К утру Марат уломал Илью все бросить и заняться бизнесом. Илья был всегда легок на подъем. Довольно быстро они нашли и первую в их фирме Голову — преподавателя университета Антона.

Они разыскали его на рынке — Антон торговал кофе и чаем. Преподавателю терять было нечего, кроме собственных цепей, и он нырнул в их авантюру без оглядки. Правда, через пять лёт, купив себе вожделенную «Волгу», Антон затосковал и вернулся в науку. Тогда он уже был спокоен: эти двое не пропадут без него. Они и не пропали. Боже, как давно это было, и было ли? Шатров не любил вспоминать то время. Сегодня — пришлось.

Поначалу бывало так трудно, что спать удавалось не больше четырех часов в сутки. Ночную няню для дочки он себе позволить не мог — деньги съедал частный детский садик, где детей было немного, а обслуживание на уровне. Квартиру он снимал.

Шатров научился варить кисели и каши, штопать колготки, заплетать косички.

Первое время место в душе, отведенное Светке, болело и жгло. Он все надеялся: дверь откроется, и она войдет. Должна же она очнуться наконец. Их новый адрес был у его родителей, у некоторых старых друзей. Но Светка не появлялась.

А потом он понял, что уже не ждет ее. И даже не хочет, чтобы она вернулась. Его жизнь устоялась. Обрела ритм и собственные оттенки. Все в нем было крепко, прочно и если не спокойно, то стабильно. Он вписался в новый поток. И уже не представлял, что может внести в его жизнь непредсказуемая фанатичная Светка. Любить ее он уже не мог — стал другим. Как бы вошел в следующую стадию развития. И на этой стадии, возможно, ему была нужна совсем другая женщина? Хотя об этом Шатров не задумывался. Ему было некогда. И среди возникающих знакомств ни одно не захватило его с головой Возникающие связи лопались как мыльные пузыри, и Шатров никогда об этом не сожалел.

Встречу с Катей поначалу Марат и не расценивал как знакомство с женщиной. Просто Катю прибило к нему, как потерпевшее кораблекрушение судно прибивает к незнакомому берегу. Так было вначале. А потом…

Шатров маленькими глотками пил горячий кофе и посматривал на телефон. Что это? Шантаж? Или просто кто-то решил испортить ему настроение? Последним и единственным известием о судьбе Светки была статья в центральной газете о деятельности секты. По фотографии он узнал главаря — именно с ним Марат разговаривал тогда, давно. В статье содержалось нечто страшное: секта свершила акт самосожжения в одном из городов бывшей братской республики.

И все-таки вновь запиликавший телефон ударил по нервам.

Он поднял трубку и услышал все тот же хрипловатый женский голос.

— Что скажете, Марат Борисович? Соскучились, наверное, по жене?

— Девушка, — стараясь не придавать голосу особых эмоций, проговорил Марат, — меня давно перестала интересовать судьба этой женщины. Наши пути, как вы наверняка знаете, разошлись. Так что каковы бы ни были ваши намерения, они…

— Не горячитесь, Марат Борисович, — усмехнулись в трубке. — Речь идет не только о вашем личном интересе. А ваша дочь? Что она знает о своей матушке?

— Что-о?! — взревел Марат. — Да вы… Да я…

Он почувствовал, как кровь хлынула к голове, а пальцы, сжимающие трубку, похолодели.

— Не паникуйте, — успокоили там. — Девочка не узнает ничего лишнего, если вы поведете себя правильно.

— Что значит — поведу правильно?! — не унимался Шатров. Он лихорадочно соображал. В спальне, в кармане пиджака, лежал блокнот с телефоном знакомого следователя. — Чем таким может заниматься моя жена, черт возьми, если она все-таки жива?

— Да чем угодно… — Похоже, на том конце провода забавлялись его замешательством. — Она может, например, шарить по помойкам в поисках куска хлеба и по подвалам в поисках ночлега. А возможно, она делает карьеру на панели…

Шатров бросился в спальню. Он нащупал блокнот во внутреннем кармане пиджака.

— Ну, для панели, девушка, Светлана, предположим, несколько устарела. Как-никак мы с ней одного возраста…

Прежде всего нужно позвонить на АТС и узнать, откуда звонили.

— Пристрастие к наркотикам — тоже не исключается, а? — рокотал голос. — Дети так эмоциональны… Они не прощают лжи. Подумайте об этом. Ваша дочь, она…

— Что вы от меня хотите? — Шатров опустился на кровать.

— Вот это разговор. Когда вы мне понадобитесь, я сама разыщу вас. Будьте готовы к тому, что нам придется встретиться. Желаю здравствовать, Марат Борисович.

Прежде чем он успел ответить, на том конце провода положили трубку.

Глава 22

Утром из аэропорта привезли Цвигура. Катя видела его лишь одним глазком, издалека. Именно с этого мо мента ее начала подтачивать тревога. Она и не пыталась найти ее причины, просто ждала разговора с Цвигуром и по мере приближения этого неизбежного разговора тревога нарастала, становилась невыносимой, изматывала. Вечером, во время обхода, он даже не взглянул в ее сторону, а врачи окружали светило такой плотной стеной, что ей не удалось подойти и спросить о сыне.

А на следующий день Катю пригласили в кабинет главврача. Там были Цвигур и еще несколько врачей, но когда Катя вошла, все, кроме Цвигура, вышли. И при крыли за собой дверь. Эта их молчаливая договоренность ввела Катю в полное оцепенение. По знаку Цвигура она опустилась на диван и погрузилась в молчание. Он тоже молчал, внимательно изучая ее через очки.

— Давайте начнем сначала, — предложил врач, и Катя кивнула.

Но откуда это «сначала»? И она продолжала молчать. Потом она все же сбивчиво заговорила о событиях трех летней давности. Цвигур бесстрастно слушал ее, не перебивая и не выказывая нетерпения. Катя сделала паузу, и тогда врач задал вопрос, показавшийся ей странным:

— Какое отношение к этой истории имеет покойный директор компании «Юнико»?

— Он отец моего сына, — ответила Катя.

— Вот как? — Цвигур только слегка пошевелил бровью. Казалось — его ничто не в силах удивить. — Я слышал, все его состояние перешло в один американским детский фонд?

— Должно быть, это так. — Катя пожала плечами. Цвигур начинал ее разочаровывать. Не ожидала она, что весь его интерес крутится вокруг денег Юнина…

— Вы не могли бы дать мне координаты компании «Юнико»? Телефон, факс, номер сайта?

— Да, пожалуйста. — Катя вытащила из кармана визитную карточку Филиппа и поднялась. — А как обстоят дела у моего сына?

Она выдавила из себя этот вопрос, испытывая уже почти ненависть к Цвигуру. Ей хотелось крикнуть: «Ну нет у меня этого чертового наследства! Нет и не было!» Ей хотелось хлопнуть дверью, убежать. Но она не могла себе этого позволить.

— Мы поговорим об этом позже, — ответил Цвигур.

Кате показалось, что он целиком поглощен изучением визитной карточки. Она вышла из кабинета главного и остановилась посреди коридора. Ей необходимо было чье-то участие — слезы душили, и обида гнала прочь. Катя сбежала вниз по лестнице и увидела телефон. Дрожащим пальцем набрала номер Марата. Трубку взяла секретарша.

— Марата Борисовича нет, что-нибудь передать?

— Нет, ничего…

Катя повесила трубку и постояла некоторое время в раздумье. Затем позвонила родителям. Оказалось, что отец уже выехал к ней, чтобы побыть с Шуриком ночью. Катя спустилась на этаж ниже и села в кресло. В холле работал телевизор. Шла программа новостей. Она вдруг увидела на экране доктора Цвигура, а рядом с ним — Марата. Катя смотрела на экран исподлобья.

«…по приглашению фирмы „Интервал“ в Россию прилетел профессор Цвигур, легенда кардиологии, — вещал диктор. — Уникальные операции на сердце, сделанные доктором Цвигуром, вошли в современные учебники по медицине. К сожалению, доктор пробудет в России недолго и сможет сделать лишь несколько операций детям-сиротам, лечение которых оплатит фирма „Интервал“. Однако желающих оперироваться у Цвигура более чем достаточно. Родственники больных буквально осаждают областной кардиологический центр, где работает профессор…»

На экране проплыли кадры клиники, где сейчас сидела Катя, помещения операционных и процедурных. Потом на экране остался лишь молодой тележурналист, голос которого и звучал до сих пор за кадром.

«У нас в России уже есть врачи, работающие по методу доктора Цвигура. Люди есть, нет средств. Да и оснащение клиник существенно отстает от мировых стандартов Пользуясь случаем, хочется обратиться к господам предпринимателям…»

Больше Катя слушать не могла. Деньги, деньги.. Вечная зубная боль. Куда ни сунься — все упирается в деньги.

Катя спустилась на первый этаж, где работал буфет Она вдруг сильно захотела выпить горячего кофе с молоком — буквально ощутила вкус во рту. Усевшись за столиком, с удовольствием отхлебнула горячий напиток.

Когда доедала булочку, почувствовала, что на нес смотрят. Она оглянулась. В буфете, кроме нее, почти никого не было — двое врачей что-то жевали у стойки но они не обращали на нее никакого внимания. А ПОТОУ она увидела: в коридоре стоял парень в кожаной куртке и смотрел на нее через стеклянную дверь буфета. Убедившись, что Катя заметила его, парень кивнул ей. Кар оглянулась, пожала плечами. Тогда парень поднял ладонь и сделал неопределенное движение, подтверждая. что он обращается именно к ней.

Катя вышла из буфета.

— Здравствуйте, Катерина Ивановна.

— Здравствуйте…

Парень улыбнулся. Но улыбка ничего не добавила — парень был ей незнаком.

— Ну вот, я стою, смотрю. Вы — не вы?

— А в чем дело?

— Меня Марат Борисович за вами прислал. Велел доставить. Срочно.

Катя в раздумье посмотрела на парня. Обычно Марат сам заезжал за ней или присылал Степу. А тут она сама наделала шуму — в офис позвонила л говорила с паникой в голосе, секретарша наверняка описала в красках.

Парень, похоже, прочитал ее мысли:.

— Я у Марата Борисовича недавно работаю, вы меня, наверное, не знаете? Я — Сергей.

— Нет, не знаю. Обычно Степа меня возил.

— Степа сейчас занят, а я пока свободен, вот меня и послали.

— Понятно… — Катя взглянула на часы. К трем часам должен подъехать отец. Сейчас Шурик спал.

Сергей заметил ее жест и озабоченно добавил:

— Времени у нас в обрез, Катерина Ивановна. Через час я должен быть в офисе. Так что…

— Ну ладно, — решилась Катя. — Поехали.

В конце концов, она сама взбаламутила Марата. И ей действительно необходимо увидеть его.

Темно-синей «тойоты» у больницы не оказалось. Их ждал массивный черный «мерс». Катю это не смутило — в фирме имелось достаточно машин, и она, собственно, никогда этим особенно не интересовалась.

— Мы в офис? — уточнила она, садясь вперед, рядом с шофером.

— Марат Борисович просил дочку из школы захватить, — как бы между прочим бросил шофер.

— Тогда на Луговую, в школу, — кивнула Катя. Шофер поставил кассету последних хитов. Катя откинулась на удобную спинку сиденья и прикрыла глаза.

«У тебя есть я», — вспомнила она заклинание Марата и улыбнулась.

Он опять что-то придумал. Если Шатров решил забрать Ингу из школы среди недели, значит, намечается какое-то важное мероприятие. Возможно, он пригласил к себе на ужин Цвигура. Это было бы кстати. Может, с Маратом профессор будет более разговорчив?

Сергей курсировал по Луговой, не находя места для парковки. Школу отделял от проезжей части зеленый сквер, а единственную асфальтовую дорожку, ведущую к ней, перекрывали ворота. Здесь существовала пропускная система. Катя уже разок забирала девочку, и у нее был пропуск. Она вышла из машины и показала документ охраннику. Потом ей пришлось побеседовать по телефону с классным руководителем и вдобавок писать расписку.

Поистине Марат упрятал девочку за семь замков. Катя считала такие меры излишними. Но каждый человек вправе иметь свои причуды.

Инга несказанно обрадовалась внезапному отпуску Никогда еще Катя не видела сдержанную Ингу столь оживленной. Девочка попросилась на переднее сиденье и шофер разрешил ей. Кате пришлось сесть сзади.

— А теперь — на дачу, — вдруг объявил шофер, и Катя удивленно уставилась на него.

— На дачу? Но Марат ничего мне не говорил…

— Сюрприз… — улыбнулся Сергей и подмигнул ей в зеркальце.

Что-то мелькнуло в его взгляде странное. Это что-то мгновенно стукнуло ее изнутри и уронило каплю влаги на сухое зерно тревоги, посеянной утром. Поначалу Катя не позволяла себе придавать всему этому какое-либо значение. Музыка играла, Инга беззаботно вертела головой, глазея на мир за окном с неуемным любопытством детства Сергей вывел машину на шоссе и повел в противоположную от центра города сторону. Зерно тревоги, напитавшись влагой, разбухло и начало прорастать.

Катя молча рассуждала: школа Инги находится на окраине города, вдали от шумных улиц и детских летних лагерей, сейчас, зимой, пустующих. Делать там нечего. Но Сергей гнал машину именно туда! На дачу, в сторону Октана, нужно было выезжать совсем по другой дороге. Катя это хорошо помнила. Ну, допустим, на той дороге — ремонт… Стук, случайно возникший у Кати в груди, повторился и вскоре превратился в ритмичный набат. Кровь отхлынула от головы.

— Мы… на заправку? — Она постаралась вложить в свой вопрос максимум безмятежности, что удалось наскрести в душе на тот момент. Но вопрос прозвучал жалобно, как просьба о помиловании. Сергей молча кивнул.

— Дядя Сережа, а чья это машина? — весело прощебетала Инга, оглядываясь на попутчиков.

— Моя, — бросил Сергей.

— Я так и подумала, — важно проговорила девочка. — у папы в фирме такой машины нет. Я все машины там знаю. У дяди Степы — «Жигули», у папы — «тойота-королла», у Ильи Николаевича — джип, еще есть две «Газели», а тетю Наташу жених на «ауди» привозит. А у вас — «мерседес». Правильно?

— Умница, — кивнул Сергей и снова взглянул в зеркальце на Катю.

У той внутри все заныло, будто у нее заживо вынули что-то из внутренностей. Сомнений не оставалось — их похитили!

— Сережа, остановите, пожалуйста… мне плохо. Меня тошнит! — пробормотала она, прикрывая рот рукой. «Выведу Ингу, начну кричать, поднимем шум», — лихорадочно придумывала она. Но, взглянув в зеркальце, наткнулась на холодный взгляд шофера.

— Сиди тихо, — процедил он. Теперь он держал руль одной рукой — в другой чернел пистолет, направленный на Ингу.

Судя по оборудованию, это было что-то вроде котельной. Трубы, трубы, бесконечные трубы и какой-то равномерный неясный гул. Их заперли в комнате без окон, где под самым потолком тускло светила одинокая лампочка. Обе были настолько потрясены случившимся, что довольно долго молчали после того, как за ними захлопнулась дверь. Потом стучали, пока не заболели руки. Безрезультатно.

— Теперь мы заложники? — наконец спросила Инга, не сводя глаз с Кати.

— Не знаю.

Больше всего она сейчас боялась вопросов девочки. Ведь она, взрослый человек, своими руками отдала дочь Шатрова в лапы бандитов! Боже, какая она дура! Как она могла поверить на слово совершенно незнакомому человеку? Не зря мать вечно обвиняет ее в излишней лопоухости.

— Теперь они потребуют выкуп за нас у папы… — вслух подумала Инга. — А у него как раз сейчас напряженно с деньгами…

Катя судорожно вздохнула.

— А вы… из-за меня не согласились переехать к папе? — неожиданно спросила девочка.

Катя опешила:

— Из-за тебя? Нет. Конечно, нет. Почему ты так решила?

— Я просто так подумала… Ведь вам нравится папа?

— Нравится.

— Если из-за меня, то — женитесь. Я не против. Только когда поженитесь, заберите меня из школы. Я хочу жить дома. Обещаете?

Катя совсем растерялась. Подходящие мысли для подобной обстановочки…

— Честно говоря, Инга, я глубоко сомневаюсь, что после сегодняшнего случая твой папа захочет жениться на мне…

— Почему?

— Сама подумай. Я не должна была дать себя так провести. Вдобавок тебя так подставила… Думаю, папа будет в ярости, и это правильно. Я и сама на себя в ярости… К тому же не думаю, что в обычной школе тебе больше понравится.

— В обычной школе дети спят дома! В своей комнате! — горячо возразила Инга. — Гуляют во дворе, играют с друзьями…

Катя не успела ответить — в замке повернулся ключ, дверь открылась.

— Катерина Ивановна, на выход. — В проеме стоял Сергей, или как его там? Ухмылялся.

Девочка метнулась к Кате и вцепилась в нее.

— Я с вами!

— Я никуда не пойду без девочки, — заявила Катя. Сергей пожевал губами. Сплюнул.

— Пусть идет. Посидит в коридоре.

Они прошли через гудящее помещение, поднялись по железной лестнице на второй этаж. Впереди был длинный узкий коридор с рядом старых жестких стульев. Провожатый кивнул девочке на один из них:

— Сиди здесь!

Пнул ногой одну из дверей и подтолкнул туда Катю.

Катя дернула плечом и сверкнула глазами на провожатого.

Он усмехнулся и закрыл за ней дверь. Катя осмотрелась. Комната была небольшая, с окном. Стол, пара стульев — обыкновенная бытовка. Сзади раздался скрип двери, Катя резко обернулась, да так и застыла вполоборота: в комнату вошел Пашкин.

— Ну, здравствуй, Котенок…

Он подошел к Кате и взял ее за локти. Наклонился и поцеловал в уголок губ. Катя освободила руки и, сама от себя не ожидая, влепила ему пощечину. Он даже не дернулся. Только криво усмехнулся, и глаза его сузились, превратились в две темные щели.

— Узнаю мою любовь. Огонь! — Он вроде бы даже поощрял ее горячность.

Катя была в бешенстве. Она с силой оттолкнула попавшийся на пути стул. Пашкин засмеялся.

— Что тебе от меня нужно? — как можно спокойнее спросила она.

В коридоре сидит Инга. Нельзя терять контроль над собой.

Пашкин достал из кармана пачку ее любимых сигарет и протянул ей. Катя достала одну. Он щелкнул зажигалкой.

— От тебя мне нужно только тебя. — И сам засмеялся своему каламбуру. Свой собственный юмор он всегда ценил больше, чем чужой.

Катя поморщилась.

— А поконкретнее нельзя?

— Ну, что ж. Будет тебе и поконкретнее. Я соскучился. А ты теперь у нас дама недоступная, тебя поймать мудрено.

— Поймал, значит?

— Поймал! — Пашкин довольно засмеялся. — Как обстановочка для интимной встречи?

Он широким жестом очертил пространство бытовки.

— Не вдохновляет, — буркнула Катя, выпуская дым. Неприятнее всего — винить в ситуации некого. Она виновата сама. О Витьке она знала все. Он всегда был бандитом, и все кругом ей об этом твердили. Чего от него можно было ожидать? То, что для других являлось экстремальной ситуацией, для Пашкина было рутиной повседневности Сюда, в котельную, он вполне мог привозить особо упрямых клиентов. Когда занимался рэкетом. От этой мысли Катю слегка передернуло.

— Тебе что, понадобились деньги? — осведомилась она, наблюдая, как Пашкин играет ключами от «мерседеса». — Ты на мели?

Он пожал плечами.

— Деньги не будут лишними, — согласился он, — но, как оказалось, деньги не главное. Больше мне сейчас нужна ты.

— Зачем?

— Затем! — Пашкин посмотрел на нее зло, почти с ненавистью. Видимо, он сам был не рад, что приходится признаваться в своих слабостях.

— Только не говори мне о любви, — попросила Катя. — Не кощунствуй. У тебя всегда была уйма баб, а я тебе была нужна так… чтобы поддерживать иллюзию стабильности.

— Много ты понимаешь… — пробурчал Пашкин. — Вот бабы как раз для поддержания. А ты — это навсегда. Думаешь, я поверил, что ты меня разлюбила? В тебе просто обида говорит, поэтому ты меня отшила.

Катя внимательно посмотрела на бывшего любовника. По сути, она всегда считала его мужем. Хотела считать. Но не получалось. Он сам всегда старался держать ее на определенном расстоянии, чтобы камнем на шее не повисла.

Теперь она давно уже держала закрытой страницу их отношений. Она стала другой. Нынешняя Катя просто не смогла бы полюбить такого, как Пашкин. И ей было странно, что он думает иначе.

— Ты хочешь сказать, что устроил похищение, чтобы объясниться мне в любви? — уточнила она, бросая окурок на стол.

— Догадайся с трех раз.

Катя встала и подошла к окну. Пашкин ей не препятствовал. Из окна она увидела только ровный ковер снега и стену соснового леса. Вот и весь пейзаж. О местонахождении это говорило мало. Ясно, что за городом. Везли, их сюда по трассе, а затем немного — лесом. Потом ехали вдоль сплошного деревянного забора и подвезли прямо к этому кирпичному сараю с трубой. Но раз есть котельная, то рядом должны быть жилые помещения. Скорее всего это летний детский лагерь, зимой пустующий или служащий базой отдыха для таких, как Пашкин.

— Зачем ты притащил сюда девочку? — Катя повернулась к нему лицом. — Неужели ты не мог организовать нашу встречу, если она тебе так нужна, как-то по-человечески?

— С тобой по-человечески не получается.

Катя негодовала. Она поймала себя на мысли, что хочет кричать, кидать стулья, треснуть Пашкина по голове чем-нибудь тяжелым. Если бы она оказалась одна в этом плену, вероятно, она дала бы выход своим эмоциям. Но в коридоре сидел перепуганный ребенок.

— Отвези девочку назад в школу, а потом спокойно поговорим, — примирительным тоном предложила Катя.

— Может быть… — протянул Пашкин, помолчав. — Но сначала ты честно ответишь на один вопрос.

— Я тебя слушаю, — кивнула Катя.

Пашкин прошелся по комнате, словно собираясь с духом. В его облике скользнуло что-то. похожее на волнение. Или Кате это померещилось?

— Это… мой ребенок?

Пашкин не смотрел на Катю. Он уставился куда-то в угол. Зато она распахнула на него глаза, не в силах произнести ни слова.

— Как тебе такое могло прийти в голову? — отшатнулась она. Поставить белокурого Шурика рядом с Пашкиным? Не хватало, чтобы Шурику угрожала подобного рода опасность! Он и так висит между жизнью и смертью! Между Славкой и ею, Катей! Но Катя всегда была сильнее Славки. Она не отдаст Шурика ни мертвому Славке, ни живому Пашкину! Никому.

— Это мое дело, — отрезал Пашкин, и Катя увидела, как желваки на его скулах заходили ходуном. — Я тебя серьезно спрашиваю: это мой ребенок?

Катя медленно покачала головой.

В эту минуту Пашкин показался ей жалким и даже смешным. Она всего лишь отрицательно покачала головой, а он вздрогнул так, как если бы она крикнула.

— Не ври! — прохрипел он. — Только не ври мне из своих бабских соображений! Я подсчитал. Он мог быть моим.

— Ты ошибся, Витя, Катя не смогла спрятать презрения, своего превосходства над ним. Она спрыгнула с подоконника. — У нас с тобой могла быть дочка, но ты ее не захотел в свое время. А Шурик — не твой.

— Вот! Я так и знал. Причиной всему — тот твой аборт! Ты испугалась и скрыла от меня эту свою беременность. Больше того — спрятала ребенка. Но я не и обиде на тебя, Кать. Я тебя уже простил. Ты только скажи, подтверди мне…

— И что? — Катя усмехнулась. — Ты отдашь ему свое сердце — если он твой. А если не твой, то Бог с ним, тебе нет до него дела. Чего тебе надо-то, я не пойму? Ты хочешь убедиться, что не зря прожил свою непутевую жизнь, не все промотал? Что где-то кровиночка осталась?

Катя завелась. Как она была зла на него в эту минуту! Эгоизм самца делал Пашкина слепым и недалеким. Ей хотелось рассмеяться ему в лицо. Пашкин не уловил произошедшей в ней перемены. Подошел и тряхнул за плечи. Физиономия его была темной и хмурой.

— Ты, Катька, брось мне нотации читать. Без тебя тошно. Говори: мой это сын или нет. А то я за себя не ручаюсь…

Он не шутил. Лицо его стало нехорошим. Катя освободилась от его рук и отошла подальше. Села на стул.

— Нет, Витя, Шурик не твой. Он сын Славки Юнина.

Из Кати разом вышел весь пар. Ей как-то все равно стало, что Пашкин станет делать. Она почувствовала, как соскучилась по сыну. А Пашкин теперь стоял с открытым ртом и смотрел на Катю.

— Славка приходил ко мне в день суда, — устало проговорила она.

Виктор опустился на табуретку и обхватил голову руками. Кате было неприятно смотреть на него. Он может просидеть так целую вечность. Марат уже наверняка ищет их. Видел ли кто-нибудь в больнице, как она уезжала? Вряд ли кто на это внимание обратил. Остается надежда только на дежурного в школе, который выписывал пропуск. За окном густели сумерки…

— Витя, пора кончать это приключение, — осторожно проговорила Катя. — Уже поздно, девочка голодная. Отвези нас в город. Расстанемся друзьями…

Пашкин, казалось, не слышал ее. Когда он поднялся, белки его глаз были красные.

— Серега! — крикнул он и отвернулся к окну. Когда парень вошел, Пашкин добавил только: — Уведи их.

Когда он остался один, то долго стоял у окна, потом повернулся к столу, достал из кармана сотовый и некоторое время вертел его в руках. Затем вынул из бумажника визитную карточку Марата. Услышав в трубке голос Шатрова, Виктор заговорил:

— Шатров, тебя беспокоит Виктор Пашкин. Слышал о таком? Ну так вот, Катю сегодня не ищи, она у меня. Думаю, пора тебе узнать, что она всегда была моей, а с тобой, кореш, встречалась только из-за денег. Она сама тебе все скажет. Это я так, подготовить… — И Пашкин положил трубку. Он сам не знал, зачем сделал это. Порыв. Вероятно, мысль о том, что кто-то будет страдать в эту ночь не меньше, чем он, грела его.

Ночь Катя с Ингой провели в «камере». Им даже ужин организовали. Сергей принес бутерброды, чипсы и минералку. И снова запер их. Кате предстояла трудная ночь. Ингины вопросы ждали ее, притаившись по углам. Она ругала себя безжалостно. Как она, взрослая женщина, могла так влипнуть? Что она скажет Марату? Чем все это кончится? Инга, похоже, не собиралась ни о чем спрашивать. Она прижалась к Кате и вскоре ровно засопела — уснула. Зато Катя так и пролежала всю ночь, прислушиваясь к звукам за стеной. А под утро все-таки провалилась в нехороший, тревожный сон. Когда щелкнул замок, Катя долго не могла сообразить: продолжается ли еще ночь или уже наступил новый день?

За ней пришел Виктор. От него тянуло перегаром. Они вернулись во вчерашнюю бытовку, где густым туманом стоял сигаретный дым, на столе высилась гора окурков и маяком торчала недопитая бутылка водки. Стало ясно, что ночь Пашкин провел в раздумьях. Пашкина пьяного она изучила как нельзя лучше. Сейчас начнет разглагольствовать! Ничего конкретного от него не дождешься, а время идет! Судя по синеве за окном — сейчас уже около восьми утра. Голова была тяжелой после бессонной ночи.

— Витя, отвези нас в город. Не усугубляй положение. Только подумай, что ты натворил! Девочку наверняка уже ищут! Тебя ведь в тюрьму посадят…

Он угрюмо посмотрел на нее:

— Не маленький. Знаю. Теперь для меня пути назад нет.

— Как это?! — ужаснулась Катя. — Что ты собираешься делать?

— Водку будешь? — Пашкин плеснул в стакан.

Катя отрицательно покрутила головой.

— И у тебя тоже назад пути нет, — мрачно усмехнулся он и выпил.

— Что ты еще придумал?!

— Ничего особенного. Мы уедем отсюда. Ты и я. И ребенок. Пусть он не мой. На Славку я не в обиде, о мертвых плохо не говорят… Мне ты нужна.

— Куда уедем? Ты хоть понимаешь, что говоришь?

У Кати буквально завывало все внутри от собственного бессилия. Что делать? Как выбраться из этой тупиковой ситуации?

— За границу. Я потребую с Шатрова выкуп за дочку. Думаю, этих денег хватит, чтобы умотать отсюда.

— Что? — Катя все еще не верила. На первый взгляд это всего лишь пьяный бред. Но, судя по всему, Пашкин всерьез вбил себе в голову новую идею.

— Ты… уже звонил Марату? — упавшим голосом произнесла Катя.

— А чё ты так испугалась? Ты сама его неплохо выдоила. С американцем ничего не получилось — наш денежный мешок нашла. Я балдею от тебя, Катюха!

И он пьяно рассмеялся.. Катя до боли прикусила губу.

— Тебе так удобно думать, да, Вить? Удобно думать, что я с Шатровым из-за денег? А тебе не приходило в голову, что я просто люблю его? — Катя в глубине души понимала, что не стоит так говорить с Виктором сейчас. Но ее понесло. — Тебе не приходило в голову, что я могу встретить человека, который по-настоящему полюбит меня?

— По-настоящему? Это как? — прищурился Пашкин. — Растолкуй мне, пожалуйста. Значит, как я — это не по-настоящему?

— По-настоящему — это знать, что я у него одна! Понятно?

— Одна… — повторил Пашкин. — А ты уверена в ?том, Катерина Ивановна? Это он тебе сказал, что ты у него одна?

И Пашкин противно хмыкнул. Катю передернуло.

— Почему я должна выслушивать все это? — взорвалась она. — Что ты о себе возомнил? Да я сейчас разгромлю тебе тут вес! Стекла выбью! Понял?!

Катя схватила со стола стеклянную пепельницу, полную окурков, и шарахнула ею о батарею.

Пепельница со звоном раскололась на три куска. Окурки разлетелись. Пашкин с каким-то диким восторгом смотрел на Катю.

— Потише, мадам! — криво усмехнулся он. — Не забывай — ты моя сообщница. Соучастница, так сказать, преступления. Девочку-то ты из школы забирала! А если я тебя отпущу — побежишь к своему татарину в жилетку плакаться?

— Да пошел ты! — крикнула Катя, толкая дверь.

— Ага, беги, отпускаю. Девочка в заложницах останется. — Пашкин не торопился бросаться ей вслед. — Только загляни сначала на Гоголя, пятнадцать. Туда твой благоверный бегает скрасить одиночество. Спроси у крутого, что за интерес гонит его в эти края. — И, ухмыльнувшись, Виктор ядовито добавил: — Единственная женщина Марата Шатрова…

Он дотянулся до бутылки и вылил остатки спиртного в стакан.

— Что? Ты что же — следил за ним? Катя остановилась на пороге.

— Ага! — Пашкин удовлетворенно кивнул. — И убедился, что он нормальный мужик. Такой же, как я. Как все, в общем. И у него полно баб.

— Не верю ни одному твоему слову! — крикнула Катя. — Ты просто завидуешь!

— Ну, проверишь, возвращайся. Я буду ждать! — Это Катя услышала, уже когда спускалась по лестнице вниз.

Он ее не задерживал. Он даже следом за ней не пошел. Конечно, куда она денется — Инга-то закрыта в «камере»… Пашкин прекрасно знал, что она не сможет бросить девочку здесь одну.

Внизу, в проходном гудящем помещении, никого не было видно. Катя огляделась. Поначалу взгляд ни за что не зацепился, а потом вдруг натолкнулся на ключи. Они мирно лежали на подоконнике — ключи от «мерседеса». Катя узнала их по брелку. Вороватым движением она схватила ключи и сунула их в карман брюк. Вдруг рядом за дверью послышался протяжный вздох. Катя прижалась к стене, стараясь не дышать. Похоже, Сергей тоже изрядно напился. Вздохи за дверью не прекращались. Потом в тяжелые вздохи вклинился приглушенный женский смех. Вот оно что! Тогда у нее есть время! Катя побежала к «камере». Толкнула дверь, та свободно открылась.

Вот это удача! Вероятно, утром Пашкин, когда приходил за ней, забыл запереть дверь.

— Инга, быстро одевайся! — шепнула Катя, протягивая девочке одежду.

Инга, ни о чем не спрашивая, схватила шубу и шапку. Через минуту они уже бежали через двор к машине.

— А вы умеете водить? — поинтересовалась Инга.

— Ну… немного, — скромно ответила Катя. Хвастать было нечем. По крайней мере «мерседес» она точно ни разу не водила.

К ее удивлению, машина легко завелась, и они беспрепятственно выехали за ворота. И когда осторожно ползли по трассе — погони не заметили. Инга следила за дорогой и деловито сообщала о наличии транспорта сзади. Минут за сорок они благополучно добрались до города. Оставив девочку в школе, Катя ринулась к таксофону. Мысль о том, что Шатров с ума сходит в поисках их с Ингой, не давала ей покоя. Она набрала номер квартиры. Телефон изобразил длинные гудки. В офисе трубку взяли сразу.

Марат Борисович еще не приходил. Он сказал, что задержится. У него с утра назначена деловая встреча. Что-нибудь передать, Катерина Ивановна?

— Нет-нет, спасибо.

Катя не сделала ни шага от таксофона. Она просто опешила.

Секретарша — ни сном ни духом! Если бы Марат знал о похищении, он поднял бы на уши всю фирму. Выходит, он ничего не знает? Странно… Их не было больше суток! Что-то здесь не так…

Катя поймала такси и вскоре была у больницы. Она влетела в палату и с разбегу врезалась в отца.

— Папа?!

— Папа. А ты чего на меня как на привидение вытаращилась?

— У вас тут все нормально?

Мальчик сидел на заправленной кровати и складывал мозаику.

На нем был новый красно-желтый костюм.

— Ты его переодел, пап?

— Конечно, я грязное собрал, мать постирает.

Катя подошла к сыну и торопливо пробежалась по нему глазами. Бледненький, под глазами темные круги.

— Как дела, солнышко?

— Хорошо. — Мальчик обвил ее шею руками. Так они покачались из стороны в сторону, как два деревца на ветру. Потом ребенок сообщил: — Мы с дедом пойдем гулять.

Катя обернулась на отца. Тот кивнул:

— Нам врач разрешил. Нужно, говорит, свежим воздухом дышать.

— Вот и хорошо. Ты погуляй с ним, пап, а мне нужно в одно место сбегать.

— Забегалась ты, Катька, как я погляжу, — не глядя на нее, проворчал отец. — Вчера твой Марат приходил. Я думал — ты у него. А тебя где-то носит.

— И что ты ему сказал?

— Что сказал… Сказал, что ты домой поехала. А ты, видать, снова к Пашкину бегаешь?

И отец в упор посмотрел на нее. Только этого ей не хватало!

— Папа, ты ошибаешься. Я уже тебе говорила: я люблю Марата. Но о том, что было вчера, пожалуйста, не спрашивай. Потом, ладно?

Катя проводила отца с Шуриком в больничный сад и быстро пошла по улице. Она намеренно пустилась в путь пешком — ей нужно было многое обдумать. Она должна найти Марата. Если отцу могли прийти подобные мысли, то что подумал Марат, не найдя ее вчера?

Ни в офисе, ни дома его не оказалось. Предательская холодная мыслишка закралась к ней в голову: «А что, если Пашкин не врет?» Сердце стучало в такт торопливым шагам. А что, если Марат действительно обманывает ее?

Она поняла, что не вынесет даже малейшей фальши в отношениях.

Жизнь с Виктором, ревность, его измены давили на нее столько лет, что сейчас, освободившись от этого груза, она осознала, что уже не сможет терпеть ничего подобного. Она должна немедленно увидеть Марата и почувствовать, что он любит ее. Не услышать, а почувствовать, прочитать по глазам.

Пробежав три квартала, Катя остановилась, чтобы отдышаться. Это безумие. Куда она мчится? Разве она в состоянии прочесать весь город в поисках Марата?

Катя поймала такси и, плюхнувшись на переднее сиденье, выдохнула:

— Гоголя, пятнадцать.

Водитель привез ее в незнакомый район. Здесь друг на друга громоздились частные домишки, заросшие вишняком и залепленные серым снегом. Посреди улицы бурно текла река неисправной канализации и источала едкий запах. Катя вышла из машины и нерешительно направилась вниз по улице.

Дурдом. Куда ее понесло? Пашкин наверняка и адрес-то взял с потолка. Представить респектабельного Шатрова в одном из этих домов? Теперь Катя ясно понимала, что повела себя глупо. Поддалась эмоциям. Нужно возвращаться в больницу, дождаться Марата и все рассказать ему. Хуже будет, если он узнает все от Инги.

Катя собиралась развернуться и идти назад, искать автобусную остановку, но увидела на воротах номер 13. Значит, Гоголя, 15, совсем рядом. Раз уж она здесь, посмотрит хоть, что за место. И Катя двинулась дальше, мысленно подбирая фразы для разговора с Маратом. Очень уж хотелось избежать стычки между ним и Виктором. Прежде чем она увидела большой металлический номер на заборе, ей бросилась в глаза темно-синяя «тойота». Как, однако, дико она смотрелась среди одноглазых ветхих построек! Увидев ее, Катя мгновенно почувствовала усталость. Она вспомнила, как провела ночь. Ноги гудели, а в желудке урчало от голода. Глядя в раскосые глаза «тойоты», Катя ощутила, как к собственным глазам подступают слезы. Вот тебе и здрасьте! Шла, шла и пришла. Ей захотелось поговорить с «тойотой», как с большой умной собакой. Катя решила, что это нехороший признак — разговаривать с предметами, и отошла в сторону, к поленнице дров. Отойти-то отошла, а глаза так и продолжали косить в сторону «тойоты». И всякие мелочи лезли в голову, становились в ряд, и выходило так, что обо всем можно было догадаться раньше…

Что Марата Шатрова Катя себе придумала. Что он такой же, как и Пашкин, даже, выходит, хуже. Пашкин хоть по притонам не таскался. Он норовил подцепить женщину замужнюю и с деньгами. Встречался с ними на турбазах, в гостиницах, ездил на море… А Шатров, вероятно, видит экзотику в другом. Встречается с такими женщинами, которых нельзя привезти на свою дачу, не хочется осквернять квартиру их присутствием. От душевной пронзительной боли свело все мышцы — Катя почувствовала, что больше не может сделать ни шага. И все же, когда скрипнула дверь в доме номер 15, женщина зайцем прыгнула за поленницу и затаилась. Она решила выпить эту чашу до дна. Катя хорошо видела Марата сквозь щели в поленнице. Его длинное черное пальто было расстегнуто. Он стремительно двигался к машине. Он был явно чем-то озабочен и, похоже, торопился. Он вдруг показался ей бесконечно чужим и далеким. В его глазах сейчас не было тепла. Катя перестала дышать. Хотя это, собственно, было лишним. Марат все равно бы ее не заметил сейчас — он несколько секунд постоял возле машины, словно додумывая недодуманную мысль. Потом привычным движением сел за руль и включил зажигание. Катя видела его сердитый напряженный лоб, черноту его глаз и не могла заставить себя выйти из укрытия. «Тойота» заурчала и поехала. Машина перерезала зловонный ручей, поднялась по неровной улице и скрылась. Катя все еще стояла возле поленницы, сдерживая дыхание. Сколько прошло времени, прежде чем она почувствовала, что начинают мерзнуть ноги? Пять минут? Час? Катя вышла из своего укрытия и подошла к дому. За плотным тюлем ничего не было видно. «Сейчас войду в калитку и постучу! — подумала Катя, а ноги сами двинулись в сторону входной двери. — А может, там живет одинокая старушка, которой Марат помогает? А может, какой-нибудь инвалид, ветеран?»

От притянутого за уши предположения Катя несколько воспрянула духом. Она толкнула калитку и очутилась в большом палисаднике. Приготовив нейтральную фразу «Не подскажете ли, где живут Ивановы?» — постучала. На стук никто не ответил. Постояв, Катя стукнула еще раз — в доме, кажется, замерло всякое движение. Однако краем глаза женщина успела заметить слабое колыхание занавески. Кошка? Но не может же быть, чтобы Марат торчал в этом доме один? Что это — конспиративная квартира? Боже! А что, если он занимается наркотиками?!

У Кати кровь застучала в висках. Она отошла к поленнице. Потом медленно пошла вверх по улице, делая вид, что уходит. Но вопросы без ответов не давали ей покоя. Она нырнула в первый же переулок и вернулась назад по параллельной улице. Остановилась возле дома, который стоял напротив Гоголя, 15. Не прошло и пяти минут, как дверь открылась. На крыльце появилась женщина. Она повернулась к Кате спиной, запирая ключом дверь, и Катя торопливо рассматривала ее длинную шубу, норковую шапку и сапоги. Когда женщина повернулась, Катя увидела темные очки, за которыми было не разглядеть лица. Женщина воровато оглянулась и пошла вверх по улице. Судя по фигуре и походке, она была довольно молода, может, чуть старше Кати. Немного подождав, Катя двинулась следом. Она не собиралась выслеживать соперницу. Горький яд разочарования душил ее и застилал глаза. Не замечая ничего вокруг, она добрела до остановки и села в первый попавшийся автобус.

Не помня себя, она добралась до больницы и поняла, что не в состоянии сейчас общаться с отцом. Он все прочитает по ее лицу.

В длинном пустом холле она опустилась в кресло и уставилась в одну точку. Ведь все это она предполагала. И все же удар был настолько сильным, что здорово прибил Катю. Она даже не сразу заметила доктора Цвигура. Только когда он подошел вплотную и перед ней выросла лазурная стена его халата, Катя подняла голову. Цвигур опустился рядом с ней на диван и похлопал по руке.

— Все в порядке?

Катя через силу улыбнулась.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал Цвигур, глядя на Катины руки.

У женщины в груди что-то слабо трепыхнулось. Сил на большие эмоции не осталось. Она послушно поднялась и пошла за доктором в кабинет.

— У меня к вам предложение, — бодро начал Цвигур с места в карьер.

Катя вскинула ресницы. Доктор выглядел серьезным.

— Вы насчет операции? — догадалась она.

— Да. Но… мне не хотелось бы оперировать мальчика здесь… Видите ли…

— А где? — нетерпеливо перебила Катя.

— В Штатах.

— В Америке? — ужаснулась она, и тут же поняла: — Вы, наверное, думаете, что у меня много денег? Это заблуждение, у меня ничего нет!

— Подождите. — Доктор Цвигур сделал нетерпеливое движение рукой. — Ваш мальчик — сын крупного предпринимателя. Он имеет право пользоваться теми благами, которые заработал его отец!

— Да, но…

— Я не любопытства ради расспрашивал вас прошлый раз. Мне удалось связаться с фондом, которому пошли деньги Юнина. Они счастливы принять вас и ребенка и оплатить операцию и ваше пребывание в Америке в период реабилитации мальчика. Поверьте, в моей клинике там условия гораздо лучше здешних. Другое, более совершенное оборудование. Сервис.

Катя слушала доктора, не перебивая, хотя до нее только частично доходил смысл предложения Цвигура. Только час назад ей хотелось исчезнуть из города навсегда. Теперь же невольно она искала во всем этом подвох.

— А длительный перелет не повредит ребенку?

— Мы полетим вместе, — успокоил Цвигур.

Катя назначила Шатрову встречу на нейтральной территории, в баре гостиницы «Волна». Выбор был не случаен. Там состоялось их первое свидание, пусть произойдет и последнее. Так рассудила Катя. Она подъехала к «Волне» на такси, когда Шатров уже ждал ее за дальним столиком в полумраке бара. Едва она увидела его блестящие черные глаза, у нее перехватило дыхание. Она испугалась, что разревется прямо здесь, на глазах у официанта. Взяла со столика коктейль и выпила его залпом. Шатров улыбнулся. Что-то в его улыбке мелькнуло грустное, но Катю это не удивило. Она готовилась начать трудный для них разговор. Пауза несколько затянулась.

— Пойдем. — Марат встал и взял ее за руку.

— Куда? Я хотела… Нам нужно поговорить.

— Не сейчас.

Шатров провел ее мимо танцующих посетителей бара и вывел в вестибюль гостиницы. Молча провел мимо бесстрастного швейцара вверх по ковровой дорожке. Открыл дверь номера, и Катя очутилась в зеркально-лакированном великолепии люкса.

Шатров притянул к себе Катю. Его поцелуй был страстным, горячим, нетерпеливым. Кате мгновенно передалось его настроение, доводы рассудка не помогали. Она хотела его так же страстно, как и он ее. Ей мешала его одежда, Катя как одержимая стремилась добраться до его бугристого горячего тела. Она загорелась как электрическая лампочка — мгновенно. Они опустилась на кровать, и Катя почувствовала руки Шатрова везде сразу, и сама хотела любить его жадно, ненасытно, словно надеялась запастись им впрок. Она целовала его, стараясь не пропустить ни сантиметра кожи, подсознательно стремясь оставить кругом невидимые следы своего присутствия — надолго. Навсегда.

Потом, после всего, они долго лежали молча, тесно обнявшись. Они пропитались запахами друг друга. Их астральные тела смешались, образовав одно. Катя готовила в уме первую фразу. Она не хотела быть с ним резкой. У каждого из них своя жизнь. Они просияли в жизни друг друга, как две кометы, и полетели каждый в своем направлении, так до конца и не поняв один другого. Они должны расстаться, оставив о себе только приятные воспоминания.

Шатров сел на кровати и потянулся за сигаретами.

— Я должен уехать, — сообщил он безо всяких предисловий. Голос его прозвучал неожиданно хрипло и резко.

— Надолго? — осторожно спросила Катя.

— Не знаю. Может быть.

— Это по работе?

Кате показалось, что Шатров колеблется. Она затаила дыхание.

— Нет. Это частное дело, — лаконично ответил он.

Он не собирался ей ничего рассказывать! Конечно, это связано с женщиной. Подобное столько раз происходило в ее жизни! Пашкин много раз сообщал ей, что должен «уехать по делу». Как знакомо! Он хочет расстаться с ней, но не знает, как сказать! Боже, как больно! Катя со всей силой прикусила губу. «Только без соплей!» — зло приказала она себе и села рядом с ним. Взяла предложенную сигарету. Они молча курили, не глядя друг на друга.

— А… как же Инга? Ты возьмешь ее с собой?

— Инга полетит в Англию, в школу.

— Ты хочешь отправить ее в Англию?!

Катя чувствовала себя так, как если бы ее ночью голой выставили на мороз. Душа бежала прочь из этого люкса, уже ловила такси на улице, уже… А тело продолжало сидеть под одеялом и вести светскую беседу.

— Я тоже уезжаю, — сообщила она, придав голосу совсем правдоподобную непринужденность. — Нас с Шуриком пригласили на лечение в Америку.

— Вот как? — Шатров посмотрел на Катю. Она неопределенно пожала плечами. — Значит, ты позвала меня, чтобы попрощаться?

Катя не разобрала — то ли он был удивлен, то ли обрадован. Она, вероятно, облегчила ему задачу. Наверное, он ожидал от нее слез, истерики. Нет уж, этого она себе не позволит.

— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо… — сказала она и провела пальцем по его руке. — Спасибо тебе за все… за все.

— Терпеть не могу, когда ты рассыпаешься в благодарностях! Ты заставляешь меня думать, что встречалась со мной только из-за тех проклятых денег!

Катя чуть повела бровью.

Шатров уловил это движение боковым зрением. Он развернулся и взял ее за плечи. Пепел с сигареты упал на простыню.

— Ведь это не так?! — почти закричал он. — Скажи мне, ведь это не так?

— Чего ты от меня хочешь? — не выдержала Катя. — Чтобы я бросилась тебе в ноги? Умоляла не уезжать? Требовала, чтобы я в твоей жизни была одна? Я прекрасно знаю, что не в силах переделать тебя, заставить любить себя, нуждаться во мне…

— Я нуждаюсь в тебе!

— Как сегодня? Нуждаешься во мне, чтобы переспать? Невелика нужда. Меня не устраивает такой расклад. Трахаться можно с кем угодно!

— Ты правда так считаешь?

Катя вскочила и ушла в ванную. Шатров стал одеваться.

— Катя, пойми, сейчас не самый лучший период в моей жизни. Когда-нибудь ты все узнаешь. Потерпи немного…

— Не говори ничего, Шатров! — кричала Катя из ванной. — Я знаю все, что ты мне сейчас скажешь! Все это было уже в моей жизни. Я хочу быть одной-единственной! И никаких тайн вокруг меня. Другие отношения меня не устраивают. И давай больше не будем мучить друг друга!

Она вылетела из ванной и схватила сумку.

— Я хотела с тобой расстаться по-хорошему. Ты сам завел этот бесполезный разговор.

— Подожди! — Шатров уцепил ее за руку. — Это правда, что прошлую ночь… ты провела с Пашкиным?

Катя посмотрела ему в глаза. Они были черные как ночь и жгли ее насквозь, как раскаленные угли.

— Да, — спокойно ответила она. Шатров выпустил ее руку и отвернулся.

Путь был свободен. Катя сняла с вешалки свою дубленку и вышла из номера.

Глава 23

Катю разбудил знакомый звук. Над головой шуршало, царапало и ударялось, словно там шла кропотливая ремонтная работа. Катя открыла глаза. Щедрые пласты солнца, как куски масла, лежали на полу комнаты. Топот белок по крыше начинал утро.

Шурик уже сидел на подоконнике с банкой поп-корна в руках и нетерпеливо дергал шпингалет. Он, слава Богу, не мог пока самостоятельно открыть окно.

— Мама, вставай скорее, белочек кормить!

Катя сбросила одеяло и вскочила. Она подхватила мальчика и закружила его по комнате.

— Значит, белки разбудили моего козленка? Не дают ему поспать?

— Они завтракать хотят! Пойдем же!

Катя открыла окно и высунула голову наружу. Вот тебе и Америка! Малиновая черепица крыши отливала насыщенным цветом сиропа. Подсвеченные солнцем янтарные стволы сосен хвастливо тянули вверх, свои прямые стройные тела. Они были огромны, как, впрочем, и все в Америке. Орава белок шныряла по крыше, дожидаясь кормежки. За домом ровно жужжала газонокосилка — Виталька ровнял и без того ровное поле травы. Даже не верилось, что где-то есть деловая часть города, с ее нервным ритмом и суетным шумом. Катя протянула руки и зевнула. Белки беззастенчиво выстроились рыже-серой ровной шеренгой. Шурик отвинтил красную крышечку и зачерпнул пригоршню кукурузы. Мать и сын с восторгом наблюдали, как белки хватают лакомство крошечными коготками и прячут за щеки.

Покормив белок и умывшись, они спустились вниз, где в огромной кухне-столовой уже хозяйничала Даша. Она затеяла пироги, и по кухне плавал аппетитный запах начинки.

— Дашка, ты неисправима. Снова стряпаешь? Филипп решит, что у тебя узкие интересы.

Здесь, похоже, никто не проводит на кухне столько времени, сколько ты.

— Это уж точно! — отозвалась Даша и, усадив племянника за стол, налила молока в чашку с кукурузными хлопьями.

— Лопай, племянник, американские завтраки. Бабушка в России тебя задавит кашами — она не позволит, чтобы ее внук полуфабрикатами питался.

Сестры встретились взглядами, и разговор оборвался. Воспоминание о скорой разлуке положило тень на большой белый стол.

Катя сделала себе бутерброд и села напротив сына. Отхлебывая кофе, она наблюдала, с каким аппетитом малыш уплетает свои хлопья. За несколько месяцев, прошедших после операции, мальчик заметно окреп — щеки порозовели, и глаза приобрели блеск, свойственный любому здоровому ребенку.

Катя все еще боялась делиться своими наблюдениями с сестрой. А может, она выдает желаемое за действительное?

Но Даша и сама не оставила этот факт без внимания. Едва мальчик вылез из-за стола и убежал гулять с Аней и Виталькой, она отметила:

— Похоже, лечение дает результаты… Глядя на него, иногда забываю, что он перенес такую сложную операцию.

— Сплюнь, Даш, сглазишь!

Сестры поплевали и постучали по дереву. Несколько минут Катя наблюдала в окно, как дети гоняют по ровно подстриженной траве Виталькины мячи.

— Значит, остаешься? — спросила Катя, когда Даша подошла к ней и встала рядом.

— Да, остаюсь. Филипп уже оформил развод, теперь ничто не мешает. Так что я выхожу замуж, сестричка. Представляешь?

— Не представляю. Честно говоря, не представляю своей жизни дома без тебя. Без Витальки, без Аньки…

Даша быстро отошла к плите. Помешала капусту на сковородке.

— А ты оставайся… — вкрадчиво начала она. — Филипп же предлагает тебе работу здесь, в фирме? Подумай хорошенько… Тебе ведь не с нуля начинать, как Юнину. У тебя хоть кто-то будет рядом…

Даша начинала горячиться. Так было всякий раз, когда они затрагивали эту тему. С того самого момента, когда Филиппом овладела идея во что бы то ни стало помочь Саше, сыну бывшего босса, Дашей овладела идея оставить сестру рядом с собой в красивой, но чужой стране… Даша не спала ночами, подбирая аргументы, Катя не поддавалась. Но последние несколько дней Даше начало казаться, будто бы дело сдвинулось с мертвой точки. Катя стала задумываться… она даже согласилась поехать с Филиппом на экскурсию в офис. Шаг не ахти какой, но все же… Возможно, фирма «Юнико» чем-то заденет Катю?

— Нет, Дашка. Там родители, Вадик… Издалека все наши ссоры и недоразумения кажутся такими надуманными… — проговорила Катя, не отходя от окна. — Я хочу домой…

— Ага! — подхватила Даша. — А ссора с Шатровым тебе тоже, надо полагать, отсюда кажется надуманной, или как?

— Мы не ссорились. Мы просто расстались.

— Какая разница? Я вот думаю: а не лукавишь ли ты, рассуждая о родных, когда тебя тянет совсем в другую сторону?

— Не придумывай. У него своя жизнь. Я в нее не вписываюсь. Эта страница закрыта.

— А мне сдается, что эта страница, Катюша, как раз осталась недописанной. Иначе ты так бы домой не рвалась. Мне начинает казаться, что ты сама себя обманываешь. Если это так, то я тебя за Америку агитировать не буду.

— Не путай кислое с пресным.

— А вот и не путаю! Я вообще не понимаю, как ты могла сделать столь поспешные выводы, ничего не выяснив? Ну, спросила бы в лоб: что была там за женщина, зачем он ездил туда, с какой целью?

— Дашка! Я что, следователь?

Катя отошла от окна и взяла со стола чашки. Включила воду.

Даша укоризненно впилась глазами в спину сестры.

— Кать, не мой чашки, сложи в комбайн.

— Вот еще! Ты тут, Дашка, совсем перестанешь мышей ловить с этой автоматикой.

Катя вымыла чашки и вытерла стол.

— И к тому же я сказала ему, что… была в ту ночь с Пашкиным.

— Так и сказала?

Даша всплеснула руками. Иногда она отказывалась понимать собственную сестру. Ну, допустим, можно еще сгоряча признаться в измене, но наговаривать на себя то, чего не было… Катька занимается самоистязанием.

— Это еще зачем?

— Не знаю, Даш. Наверное, чтобы сделать ему больнее…

Катя опустилась на стул и оттуда, снизу, посмотрела в глаза сестре. Только сейчас Даша увидела весь масштаб той катастрофы, что произошла у Кати в душе. Отчаяние колыхнулось там с неимоверной силой.

— Ну, ты даешь… — только и сказала Даша.

Их прервал телефонный звонок. Звонил Филипп. Даша слушала его, сияя глазами. Положив трубку, сообщила:

— Сказал, что обедать приедет не один.

— Ты так сияешь, Даш, что можно подумать — визит его сослуживца или партнера по бизнесу для тебя великий праздник. Придет человек, с которым ты и говорить-то не сможешь толком из-за языкового барьера… Чему ты радуешься?

— Не понятно? Я радуюсь из-за пирогов! Ничего придумывать не надо, пироги, считай, готовы. Сделаю бифштексы и рис сварю. Салат настругаем.

Катя, улыбаясь, смотрела на сестру. Все-таки счастье делает человека слегка придурковатым. Хотя, конечно, понятия счастья и несчастья размыты. В связи с Дашкиными пирогами она вдруг вспомнила эпизод из детства. Однажды в их подъезде раздались причитания. Весьма недвусмысленные бабьи причитания. Сбежались соседи, решили, что кто-то умер. Причитала баба Клава с пятого этажа. Оказалось, что у нее не поднялось тесто. Она замесила его как положено, выждала время. И стояло-то оно у самой батареи, в тепле. И не поднялось. И так этот факт скосил бабу Клаву, что она не смогла уместить свое отчаяние в пределах однокомнатной хрущевки и выплеснула на люди, в подъезд. Ее, конечно, утешили как могли. Кто-то принес сухие французские дрожжи, тесто исправили. Но контраст ничтожности события и объем причитаний по его поводу сделал этот случай местным анекдотом. Дашка, с ее пирогами в Америке, напомнила Кате о доме. Она ясно представила кухню в квартире родителей, двор, который прекрасно обозревался из окна. Сколько раз Катя выглядывала в окно, поджидая темно-синюю «тойоту». Сколько раз «тойота» появлялась в том дворе, останавливалась возле трансформаторной будки?..

Сестры спустились во двор проверить детей. Анюта затеяла игру в классики на подъездной дорожке. Шурик рисовал рядом цветными мелками. Виталька сидел на траве в обнимку с мячами.

Катя и Даша расположились на скамеечке возле кустов роз.

Они болтали о том о сем, издали любуясь детьми и наслаждаясь солнцем. Дом Филиппа Смита, построенный в живописном месте, среди старых сосен, словно нарочно настраивал на отдых, заставляя забыть о суете жизни. Болтая, они не услышали, как подъехала белая машина Филиппа. Только Виталька, который, кажется, с закрытыми глазами чувствовал приближение своего друга, бросил мячи и помчался к воротам. Виталька никому не позволял открывать ворота, это было его привилегией. Едва за машиной сомкнулись ворота и Филипп выбрался из салона, Виталька повис на нем, как пятилетний ребенок. Похоже, Филиппа это ничуть не смутило — он легко поднял подростка, устроил его под мышкой и понес к дому. Кажется, он совсем забыл о своем госте. Тот неторопливо выбрался из машины и теперь стоял возле нес в полном одиночестве. Когда Катя взглянула в сторону машины, сердце с силой ударило в грудь. Потом принялось ударять равномерными порциями поменьше. Отдаленная похожесть фигуры подняла в душе настоящую смуту Она внутренне одернула себя, но по мере того как гость приближаться к ним, смута в душе не унималась, а разрасталась. Вскоре последние сомнения растаяли — к ним подошел Шатров, собственной персоной.

Катя на миг перестала дышать. Реальные звуки потонули в шуме крови, прихлынувшей к голове. В висках стучало. Филипп что-то говорил, Даша — тоже. Катя видела, как Шатров поднял на руки Шурика. Ребенок узнал его, обнял за шею…

Но все это было как во сне. Она не могла справиться с нахлынувшим на нее оцепенением. Очнулась только когда все ушли в дом, и Катя с Шатровым остались одни на зеленой лужайке.

— Здравствуй, Катя.

— Здравствуй, Марат. — Катя уже почти справилась с собой. Звуки постепенно возвращались, заполняя окружающий мир. — Какими судьбами? Бизнес? Или… что-то личное?

— Личное. — Марат достал сигарету и закурил. — Очень личное.

Он окинул взглядом лужайку, дом, сосны.

— Я второй день в Америке и ужасно устал от нее. Представляю, каково тебе. Поехали домой.

Он дал Кате возможность рассмотреть его — кури.;, глядя мимо нее. Внешне спокойный и даже, пожалуй, отчужденный. Все тот же, словно и не было долгих месяцев, державших каждого из них так далеко от той странной зимы…

— Я не собираюсь домой. Разве Филипп не сказал тебе? Я решила начать новую жизнь здесь, в Америке. На следующей неделе я приступаю к работе в фирме «Юнико». Если я подпишу контракт, то…

— Ты этого не сделаешь…

— Интересно, что же мне помешает?

— Я.

Шатров повернулся и взял се за руки. Катя боялась этого. Едва его пальцы коснулись ее руки, она почувствовала предательскую слабость и дрожь во всем теле.

— Я прилетел за тобой. Ты мне нужна… Очень нужна. Неужели ты… ничего не чувствуешь?

Катя освободила руки и сунула их в карманы брюк. Она села на скамейку. Шатров сел рядом. Это было еще хуже. Его плечо почти касалось ее плеча. И то волшебное поле, которое исходило от него обычно, не замедлило напомнить о себе. Оно охватило Катю миллионом иголочек, и она, чувствуя это, прикусила губу до боли. Она обязана держать себя в руках. Она не позволит манипулировать собой как игрушкой!

— Чувствую ли я? И это ты спрашиваешь? — усмехнулась она. — Почему-то тебя это не интересовало тогда, когда ты действительно быт мне необходим Что я чувствую… Ты прислушивался только к своим нуждам! И вообще, Марат, по-моему, мы поставили точку в наших отношениях. К чему все это?

— Мне плoxo без тебя, — ответил Марат и замолчал. Они сидели перед кустом роз на противоположной стороне Земли от того места, где могли быть счастливыми и молчали.

«Мне тоже плохо без тебя!» — чуть не крикнула Катя, но промолчала.

Ее пальцы побелели. И Шатров видел эти белые пальцы и едва преодолевал соблазн распрямить их и согреть.

Когда он летел сюда, то знал, что скажет ей. Слов было много и было трудно молчать, он даже боялся, что начнет разговаривать вслух сам с собой в самолете. Он хотел рассказать Кате о том расследовании, которое ему пришлось провести в поисках пропавшей без вести Светки. О том, как он стоял на могиле и думал о жизни, о своем заблудившемся поколении, о бывшей жене… Хотя о Светке он думал не как о бывшей жене, она в его памяти осталась чем-то самостоятельным, сложным, так до конца и не понятым. Он думал о дочери. Перед самым его отъездом она рассказала ему всю историю с похищением. Он думал и о своем сопернике, Пашкине, затеявшем всю эту грязную игру с его шантажом, с похищением Кати и Инги… В глубине души ему было жаль Пашкина, хотя поначалу он испытал ярость. Он думал о себе и о Кате. Он понял тогда, что о себе и Кате уже не может думать отдельно. И то, что их разлучило, — чушь, сон, бред. Они должны быть вместе и наслаждаться жизнью, не оглядываясь на тени из прошлого. Прошлое — для теней. А для них — Кати, Инги, Шурика и Шатрова — настоящее.

Он говорил про себя эти слова, пока летел, они были у него на языке, а теперь рассыпались и лежали вокруг на траве бесполезными обломками. Он понимал, что теряет драгоценные секунды, что время скользит сквозь пальцы, как мелкий сухой песок.

Он взял в ладони Катины напряженные пальцы. Даше было видно через стеклянную дверь первого этажа, как сидят без движения эти двое полчаса, час… Потом, когда они с Филиппом приготовили обед, она выглянула в окно, но позвать сестру не решилась. Весь дом замер, ожидая исхода важного разговора.

А когда Даша в очередной раз выглянула в окно и не увидела на скамейке Катю и Марата, она по-настоящему испугалась. Но уже в следующую секунду поняла, что страхи ее напрасны. Шатров и Катя стояли у проволочной ограды дома и смотрели в сторону соседнего участка. Там огромная самка сенбернара выгуливала своих щенков. Щенки потешно перекатывались на коротких лапах, а собака лениво посматривала на них, лежа на горячем асфальте. Шатров обнимал Катю за плечи. Даша видела только их спины, но и по спинам сумела определить атмосферу ситуации. Она позвала Аню и велела накрывать на стол.

Эпилог

Семья Шатровых обедала в «Макдоналдсе». Инга еще доедала свой гамбургер, а Шурик уже вовсю прыгал по надувному замку, как мячик по теннисному корту.

— Как ты считаешь, ему не вредно так много двигаться? — шепнула Катя, взглянув на Марата. Шатров поднялся и неторопливо направился к играющим детям. Он выхватил легкого, как пушинка, Шурика из цветастой прыгающей компании и поднял высоко над головой. Мальчик зашелся смехом, его голос колокольчиком зазвенел по залу. Шатров посадил его к себе на плечи и прошествовал к клоуну, раздающему посетителям надувные шары.

— Папа, мне — красный, мне — красный! — завизжал Шурик, сообразив, куда они направляются.

— А Инге?

— А Инге — золотой!

— Сердечком?

— Сердечком! И маме тоже сердечком!

Шатров выбрал заказанные шары и передал их наверх, сыну. Они вернулись к столу с букетом ярких надувных шаров.

— Ну как, дамы, не утомились от этого шума? — осведомился Марат. — Не пора ли нам домой? — На дачу? — хлопнул ресницами Шурик.

— На дачу! — Инга прочитала ответ по блеску отцовых глаз. Девочка захлопала в ладоши: — Иван Петрович обещал к выходному горку залить!

Катя улыбалась. Хотя при упоминании об отце в душе что-то щелкнуло. Сколько он уже не пьет? Скоро год будет. Младший внук забрал деда с головой. Вдохновлял того на новые и новые подвиги. Каждый свой приезд на дачу они находили на территории городка то забавного снеговика, то крепость, то резную кормушку для птиц. Но Катя все еще не до конца верила в чудесное исцеление отца. Сколько времени он продержится?

Когда их «тойота» вплыла на территорию бывшей турбазы «Рассвет», первое, что они увидели, была ледяная горка, устроенная перед домом, с удобными ступеньками сзади, с длинной ледовой дорожкой, не сильно высокая, но и не маленькая, в самый раз для таких детей, как благовоспитанная Инга и шустрый маленький Шурик. Дети с визгом высыпали из машины и повисли на стороже.

— Сначала переодеться! — запоздало предупредила Катя — дети уже карабкались на ледовое сооружение, обновить.

— Я побуду с ними, — сказал отец, не спуская глаз с внука.

Шатров взял Катю за руку и провел мимо детей к дому. Она тянула за собой связку шаров.

В коридоре он забрал у нее шары и подтолкнул их в гостиную. Те медленно вплыли туда, будто осматриваясь.

Так же молча Шатров снял с нее шубу и снова взял ее за руку.

— Что за таинственность? — поинтересовалась Катя, поймав озорные смешинки в его глазах.

— Молчи.

Он подвел ее к обитой рейкой двери и, взяв за плечи, ввел в крохотный предбанник. Там было жарко. Вероятно, кто-то постарался и натопил баню к их приезду. Катя догадалась — кто.

— Ты хочешь напомнить мне мой первый визит в этот дом?

Шатров многозначительно кивнул, расстегивая ей платье.

— Ты с ума сошел, — улыбнулась Катя. — А если придут дети?

— Как же! Их теперь с горки часа два не стащить. Отец побудет с ними. Давай вспомним золотое время… Ты увидела меня в бане… во всей красе и сразу влюбилась!

— Это было неизбежно, тебе так идет мыльная пена…

— Еще бы! Мне, заметь, было весьма трудно ответить тебе взаимностью.

— Ах, ну да. На мне были, кажется, ватник и валенки?

— Ты забыла про шапочку! На тебе была потрясающая желтая шапочка.

— Желтая шапочка?

— Ну да. Она и сейчас так и стоит у меня перед глазами…

— Если бы я знала, что ты такой злопамятный!

Катя толкнула Шатрова, тот от неожиданности качнулся, и тогда она скользнула мимо него в баню. Марат догнал ее уже в парной. Она лежала на досках, сладко щурясь и поглядывая на него из-под полуприкрытых ресниц. Ее белое блестящее тело выделялось на фоне влажных коричневых досок.

— Ну, держись… — предупредил он и шлепнул Катю березовым веником пониже спины. Катя улыбалась в :темноте парной, впитывая спиной хлесткие целительные прикосновения влажных березовых листьев, млея от ароматного пара и, как обычно, немного пьянея от близкого присутствия Шатрова.

— Будешь впредь бегать с охотничьим ружьем за голыми дяденьками? — приговаривал Марат, орудуя веником.

— Буду, — твердила Катя, пока могла терпеть эту пытку веником.

Теперь — я! — наконец заявила она, и Шатров послушно лег, распластавшись на досках своим богатырским телом. Примерившись, Катя уселась сверху.

— О-о… — услышала она и размахнулась. Похлестав кое-как Шатрова и быстро выбившись из сил, она отбросила веник и ладонями разгладила спину своего мужчины, как чистый лист бумаги, соображая — что же на нем писать. Она провела горячими ладонями по плечам, нарисовала узоры на лопатках, пальцы ее пробежали вниз по позвоночнику — Шатров застонал.

— Терпи, — проскрипела Катя и, подвинувшись, обрисовала пальцем ягодицы.

— М-м-м… — раздалось снизу, и тяжелые руки Шатрова поползли вверх, доставая Катины коленки.

— Терпи, — смеялась Катя, продолжая пытку. Тело под ней собралось, стало напряженным и тяжелым. Она знала, что Шатров на пределе, потому легко вскочила на ноги и со смехом помчалась в душ.

— Террористка! — донеслось ей вслед. Он догнал ее в душе, собрал в охапку, и Катю мгновенно заразила исходившая от него страсть. Он впился губами в ее рот, обе руки его стремились обхватить ее всю. Катя подчинилась силе его желания и, соединяясь с ним, как уже было не раз, теряла себя, перетекая в него, растворяясь в струях воды, бегущей на них сверху, блуждая в водопаде любовного экстаза, теряя под собой землю, ощущая собственную невесомость по отношению к земле. В эту минуту для нее существовала единственная сила притяжения, и вопреки всем известным законам Катя теперь подчинялась только ей…

Потом, позже, они сидели в гостиной у камина — усталые, притихшие — и посматривали друг на друга под негромкий гомон детей.

Вечером пришел отец, как обычно — рассказать перед сном внуку сказку.

— Вот, забыл, отдать. Вчера получили. — Отец протянул Кате конверт.

Это было письмо из Америки. Даша писала кратко и сдержанно. Но Катя вполне понимала, куда идут сейчас Дашины эмоции. Сестренке не до длинных писем. Она сообщила только, что летом они прилетят в Россию, чтобы взять на усыновление ребенка. Филипп, оказывается, вынашивает эту идею с того самого посещения детского лечебного центра. Анюткино же письмо, напротив, было полно эмоций и подробностей. Племянница писала про новую школу, друзей, дельфинарий, куда Виталька ходит на специальные занятия. Он прекрасно ладит с дельфинами, а те — с ним. Она описывала дом у моря, где они проводят уик-энды. В конце письма она спрашивала о своем отце. И еще интересовалась, растаял ли в России снег…

Катя посмотрела в окно. Снег летел большими пушистыми хлопьями густо, словно в небе кто-то вытрясал гигантскую перину.

— Что пишут американцы? — спросил Марат.

— Интересуются, какая у нас погода.

— А Саша хотел сегодня лизнуть сосульку, — доложила Инга, не отрываясь от своих занятий — она рисовала. — Ему ведь нельзя?

Катя посмотрела на девочку, как бы раздумывая.

— Сосульку, говоришь?

— Да, у дедушки на сторожке огромные сосульки висят, и я…

— Напиши, что у нас вовсю бушует весна! — подытожил Марат. — Пусть завидуют.

Content

Алина Знаменская
Русская наследница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог