Алина ЗНАМЕНСКАЯ

ДОЧКИ-МАТЕРИ

Глава 1

Полевой госпиталь, разбитый на краю поселка, был переполнен. Сквозь пластиковое окно брезентовой палатки Андрей видел белую шапку снега на вершине горы и острые пики пирамидальных тополей. Но даже эта спокойная непритязательная картина вызывала боль в душе. Там царил мрак. И в самой глубине этого мрака тяжелым грузом лежал камень. Раньше, в той жизни, ему не приходилось задумываться над выражением “камень с души снять”, теперь он это понимал. Иногда, чаще после укола, его мысли забивались в угол и он не мог найти их, а отсутствие всяких мыслей не беспокоило его. Тогда Андрею снилось, что он плывет в лодке по реке. Он четко видел берега с плешинами леса и спокойный горизонт с одеялами облаков. Лодка плыла сама, не нужно было грести. Он просто лежал на дне и глядел вокруг. Иногда в этом сне он ощущал себя ребенком, думал о рыбалке, и радостные предчувствия охватывали его. Но такое случалось редко. Чаще его подбрасывала среди ночи какая-то сила, и он вспоминал: нога! Мысль была пронзительной и хлесткой, как удар наотмашь. Правая нога… Он отодвигал одеяло и с опаской, как чужую, осматривал эту неподвижную, бесчувственную конечность, пальцы, которые, как он ни силился, не могли произвести даже слабого движения, линии вен, обнимающие ступню…

Зачем он остался жить? Кому он нужен, калека в двадцать пять лет? Что его ждет?

В палате воняло ихтиолкой и кровью. Когда вошла врач в сопровождении своей свиты, Андрей отвернулся к стене и притворился спящим. Нечего. Одни и те же вопросы, одни и те же слова. Он все о себе понял. Сам во всем виноват. Никто не гнал его подписывать контракт на пять сверхсрочных лет. Он мог бы давно гулять на гражданке, Выходит — не мог. Когда узнал, что Ленка выходит замуж и уже беременна от своего будущего мужа — он понял, что не вернется. Обида и ревность так жахнули, что он стал бросаться под пули. Пули-дуры настигали совсем не тех, кого надо. Когда убило Саньку, Андрей просто ошалел от нелепости этой смерти. Санька был на пороге дембеля, дома его ждала молодая жена. Зачем? Какой смысл?

Какой смысл в том, что его, Андрея, пули обходили стороной как заговоренного, словно оставляя на потом для какой-то своей, корыстной цели. Смерть издевалась над ним.

И теперь вот она, старая карга, не захотела забрать его в свои объятия, а небрежно оттолкнула, оставив — молодого, рослого, здорового — с безжизненно-неподвижной ногой. К чему? Лучше бы он вместо Саньки… Андрей скрипнул зубами. Как раз в это время над ним раздался суховатый, как обычно, немного усталый голос Одинцовой.

— Спит? Придется будить. Его нужно приготовить к отправке.

Андрей резко повернул голову:

— Куда меня? Вы же говорили, что будете советоваться насчет меня! Что будете делать операцию! Что же, я так и останусь теперь?

Андрей приподнялся на локте, зло и одновременно просительно впился глазами в Одинцову.

“Что она здесь делает? — пронеслось в голове, когда он в тысячный раз вглядывался в усталое лицо не первой молодости. Строгие брови, грустные серые глаза. — Она-то зачем здесь?” Андрей не мог найти оправдания присутствию этой женщины в зоне боевых действий. “Наверное, военнообязанная”, — нашел он более-менее подходящее объяснение и, потеряв к ней всякий интерес, уронил голову на подушку. Он знал, что она скажет. Он не верил врачам. Кто он такой? Пушечное мясо. Хотел войны? Получил.

— Вы полетите в госпиталь, Голубев, — неожиданно мягко заговорила Одинцова. — В хороший госпиталь в средней полосе России. Здесь нет условий для той операции, которая вам необходима. А там есть. Вы полетите вместе с другими ранеными. Сначала в Ханкалу, затем — в Самару.

— Можно подумать, там меня сразу поставят на ноги!

Что Андрей не умел контролировать, так это дыхание. Грудь сама собой стала тяжело вздыматься, выдавая его состояние.

— Это не исключено, — уклончиво ответила Одинцова.

— Я хочу остаться здесь! — снова с проснувшимся жаром заговорил Андрей. — Я могу быть полезным здесь. В своей роте. Я не хочу домой. Понимаете? У меня нет дома. Меня никто не ждет.

Одинцова переглянулась с людьми из свиты. Что-то мелькнуло в ее глазах, за выражением которых Андрей жадно следил.

— Как это — никого нет? — строго переспросила Одинцова, хмуря брови. Он был не первый в ее практике — молодой парень, не желающий жить. Она рассердилась. — А ваши родители?

— Отец умер от инфаркта, а мать… Матери я вообще не помню.

Одинцова пожала плечами.

— Не знаю, не знаю. Тем не менее вас кто-то разыскивает. Вчера я разговаривала с вашим командиром. Пришел запрос из Софрина. Вы ведь из Софринской бригады?

Андрей растерянно кивнул. Какие такие родственники? Кто может искать его после семи лет службы? Это какая-то ошибка. Если и были у него какие-то родственники, то видел он их последний раз на похоронах отца, пять лет назад. Ему тогда дали короткий отпуск, и он летал на похороны. После этого Андрей не выезжал за пределы Чечни. Он сжился с войной, пропитался ею. Знал, что здесь, в своей роте, он нужен. Необходим. А там он всеми забыт. Если у него и остались какие-то родственники, то они не в курсе — жив он или нет.

— Это какая-то ошибка, — уверенно буркнул Андрей. — Я не знаю никаких родственников. И не собираюсь ни для кого становиться обузой. А если мое руководство старается, ищет мне опекунов, то напрасно!

Андрей вдруг понял, куда клонит докторша. Они подсуетились. Его же нужно куда-то девать, а девать некуда, следовательно, нужно подыскать каких-нибудь родственников, седьмую воду на киселе, которые согласятся взять его к себе из жалости.

— Я не просил вас об этом. — Андрей почувствовал, что багровеет и начинает тяжело дышать. — Я не хочу возвращаться!

Он снова приподнялся и просверлил взглядом непроницаемое лицо Одинцовой. Она словно заслонилась от него прозрачной стеной, закрылась наглухо. Это обстоятельство вывело Андрея из себя.

Он пробьется сквозь этот панцирь! Он скажет все, что думает о них, этих дамочках, играющих в мужские игры.

— Здесь мой дом! — яростно заговорил Андрей, чувствуя, как дрожат мускулы рук. — Я хочу, чтобы моя могила была здесь, среди друзей! Там меня все забыли и предали. Сначала — мать, потом — любимая девушка. Я умру здесь! И точка! Я не полечу ни в какой госпиталь. Мне не надо никакой родни сердобольной!

Андрей не замечал повернутых к нему лиц, не видел ходячих раненых, столпившихся в проходе. Он видел только бледное непроницаемое лицо докторши, ее сузившиеся глаза, темные точки зрачков. Если бы она не перебила его, заговорив негромко, но жестко, он наговорил бы ей гадостей.

— Прекратите истерику, Голубев, — четко произнесла она, еще больше бледнея. Морщинки вокруг глаз натянулись как провода. — Ведете себя как мальчишка!

Ее скулы начали розоветь от волнения. Она наклонилась над ним и произнесла, глядя прямо в его лицо:

— Ты успел понять в свои двадцать пять, чего стоит жизнь? День, минута, миг? Какое ты имеешь право рассуждать, о смерти, если остался на, земле хоть один человек, который думает о тебе? Салага!

Солдатское словечко из уст этой женщины особенно обожгло Андрея. Он отвернулся резко и накрыл голову подушкой. Но докторша и не собиралась ничего больше говорить. Она уже торопливо шла к выходу. Свита двинулась следом.

Андрей не видел, как они уходили, но сквозь одеяло чувствовал их осуждающие взгляды.

Он вытащил голову, только когда понял, что врачи далеко. Но, выбравшись из своего укрытия, он сразу наткнулся взглядом на соседа, тоже сверхсрочника. Тот, видимо, только и ждал, когда Андрей выберется из своего укрытия.

— Она здесь мужа похоронила, — кивнул сосед в сторону выхода. Андрей понял, что речь о докторше. — Так что ты не думай, она не со зла.

— Да пошли они все! — Андрей стукнул кулаком по металлической перекладине. — Я никого не просил разыскивать мне каких-то дальних родственников! Сам проживу.

— Насколько я понял, это родственники тебя разыскивают по собственной инициативе.

— Как же, — горько усмехнулся Андрей, — жди. Больше он в этот день не сказал ни слова.

Кто-то сильно тряхнул ее за плечо, и от неожиданности она вздрогнула всем телом. В привычной бледно-молочной синеве, сочащейся сквозь окно, Наташа разглядела выступ будильника на тумбочке, блики на полированном шифоньере, красную рыбину, неторопливо плывущую в аквариуме. Никого нет. Да и быть не может!

Она сама неделю назад проводила мужа с дочкой к свекрови в деревню и вернулась оттуда только вечером. Домой они приедут теперь в следующий понедельник. На работе Наташа не успела побывать, а потому никакими проблемами не озадачилась. Так что же? Что?!

Между тем тревога уже обступила ее со всех сторон и буквально не давала дышать. Наташа дотянулась рукой до ночника, нажала кнопку. Свет неприятно резанул по глазам. Половина второго ночи. Что ее могло разбудить? В том, что толчок был неспроста, Наташа даже и не сомневалась. За свои тридцать девять (Боже! почти сорок!) она научилась распознавать в себе эти приступы интуиции. И прислушиваться к ним. Они наплывали независимо от, времени года и часа суток, предупреждая ее о важном.

Теперь необходимо сосредоточиться и вспомнить. Что, собственно, ее могло так встревожить?

Свекровь? Конечно, свекрови живется несладко с дедом. Тот, мало того что пьет, теперь еще и озоровать начал. Она и жить-то с ним в одной избе не может — разбежались: он в доме, она на летней кухне. Но разве Наташу свекровкиными проблемами удивишь? У нее самой ненамного лучше. Рожнов весь в отца и к старости, если доживет, станет еще хлеще папаши.

Нет, тут другое. Лерка?

Наташа выбралась из-под одеяла, сняла со стула свой велюровый халат. Ногой задела Леркину школьную сумку, откуда вывалились тушь и коробочка с тенями.

Ну вот! А Наташа этих теней обыскалась! Всю квартиру перерыла в прошлую субботу, когда собиралась на концерт. Наташа собрала с пола косметику и сунула в ящик тумбочки. Лерке пятнадцать. И она потихоньку “двигает” мать, отвоевывает территорию. Колготки отнимает, косметику. До одежды, правда, дело пока не доходит. Наташа полновата, хотя фигурой своей в общем-то довольна, худоба ей совсем не идет. А Лерка в отца — длинноногая, худая. Личико вытянутое, яичком, и нижняя губа такая же пухлая, как у Рожнова. У Наташи в возрасте Лерки была совсем другая фигура. Та же худоба, только все как-то непропорционально — руки уж слишком тонкие, а бедра широкие. Не пойми не разбери. Вот когда Лерку родила — округлилась, выровнялась. Расцвела. Тогда как-то сразу мужики стали засматриваться. Тогда и сама на себя по-другому стала смотреть. Жесткие волосы цвета соломы, которые с детства совершенно неподконтрольно вились, а в короткой стрижке отчаянно топорщились, удалось только, к окончанию института обустроить во что-то более-менее стильное. Теперь они придавали Наташиной располневшей фигуре необходимую завершенность, лежали волнами до лопаток, густой шапкой обрамляли голову. Роскошная соломенная грива делала ее заметной, где бы она ни появлялась.

А Лерка и волосы умудрилась перенять рожновские. И даже не Сергея, а свекровкины — беленькие, легкие и жиденькие.

После мытья и сушки феном Лерка напоминает одуванчик на длинной ножке. Нет! С Леркой ничего не могло случиться, тем более в деревне. Там она “как у Христа за пазухой” — припомнилось свекровкино выражение. Они хоть и просиживают на лавочке до утра всей компанией, но там все на виду, хулиганов наперечет знают, молодежь тоже вся своя, выросли на глазах.

Лерка любит деревню. Все каникулы там, еще ни одних не пропустила. И на выходные — тоже туда. У нее и друзья-подруги все в деревне. Тоже городские, съезжающиеся к бабкам-дедкам на каникулы.

А тут, в городе, подружка только одна, Аня. Но уж зато дружат так, что дня не могут друг без друга. На две недели разъехались, а уже письма пишут…

И тут Наталью как прострелило. Голове под шапкой волос стало сначала резко горячо, а затем так же холодно.

Письмо! Вот что ее разбудило среди ночи и стучало в груди, не давая успокоиться! Лерка, провожая мать на автобус, сунула ей письмо для Ани и велела опустить в почтовый ящик в городе, чтобы побыстрее дошло. Аня гостила у дяди в Тольятти, и Лерка писала туда потому, что до учебного года оставалось две недели — дожидаться, видимо, встречи было невмоготу. Письмо Наташа отправить не успела, поскольку электричка опоздала на час, и домой она попала только, в сумерках. Протопала мимо почты, не бросился ей в глаза почтовый ящик, и она про письмо не вспомнила. И вот теперь белый конверт лежит на письменном столе, издевательски взирая на Наташу круглыми Леркиными буквами. Что такое она сообщала своей подружке важного на нескольких страницах, среди довольно однообразной жизни в деревне? Какие события торопилась описывать?

Лерка — росомаха. Нет в ней собранности, аккуратности и даже элементарной сосредоточенности. А тут толстенное письмо накатала. И не засунула его между книжных страниц, как обычно, забыв отправить, а вручила матери, зная, что та пойдет мимо почты, и…

Наташа взяла в руки письмо, и оно показалось ей прохладным и тяжелым. Она повернула его к себе заклеенной стороной, попыталась отогнуть край. Лерка и тут постаралась. Заклеила на совесть, что вообще не было похоже на нее. Тщательность, с которой было запечатано письмо, только подлила масла в огонь. Теперь Наташа встревожилась не на шутку. Все связанное с Леркой последние два года было щедро усеяно колючками, на которые Наташа то и дело натыкалась. У кого имеются дети Леркиного возраста, не станут упрекать Наташу в том, что ее так и подмывало прочесть дочкино письмо. С любопытством тут нет ничего общего. Мы часто ограничиваемся пятнадцатиминутным общением с детьми между ужином и просмотром очередной серии. Нам в тягость проверка уроков. А уж о родительских собраниях в школе и говорить нечего — острый нож. Но однажды к вашей нескладухе, с трудом вылезшей из очередной ангины, начинает захаживать мальчик из выпускного класса и дарит ей на 8 Марта французские духи.

Вначале бывает легкий шок. Его сменяет досада на то, что все это случилось как-то слишком скоро, не вовремя, потом охватывает смутная тревога, которая прочно обосновывается внутри и уже не отпускает. У Наташи так и было. Собственно, Леркин кавалер ей даже нравился. Не чета ее деревенской зазнобе — хулигану и выскочке Рябову. Наташа навела справки о Леркином мальчике и выяснила, что мальчик продвинутый, учится в математической школе, мама и папа работают в налоговой инспекции. Наташа даже немного комплексовала, дура, перед мальчишкой за свою квартиру, не облагороженную евроремонтом, за безработного Рожнова, протирающего штаны на диване и вечно пьяного. Леркин мальчик ее напрягал. Но когда Наташа наткнулась на ту записку, то чувства приняли другой оборот. Обрывки пресловутой записки предназначались для мусорного ведра, но задержались в ящике стола, и когда Наташа уже собиралась смахнуть их в совок, ей в глаза бросилось словосочетание “половым путем”. Это совершенно недетское газетное выражение было выведено детским Леркиным почерком. Наташа услышала, как за ребрами застучало мелко-мелко, и выгребла обрывки записки на газету. Через полчаса она сложила из них Леркино послание подруге, в котором оказалось предостаточное количество подобных слов. Лерке тогда было всего четырнадцать, и ее дружба с математиком Максимом, с одной стороны, волновала Наташу, но с другой, даже устраивала, поскольку в деревне имелся некий Юра, в которого Лерка была влюблена с шестого класса и который вызывал у Наташи чувство стойкой неприязни. Страшный как атомная война, он производил впечатление невоспитанного балбеса. Наташа рада была, что Максим наконец заслонил собой Юру. Но долго радоваться ей не пришлось. Из записки она поняла, что Максим, посоветовавшись со своим другом Лешей, предлагает им с Аней вместе встретить Новый год. Вчетвером. И встречу Нового года отметить расставанием с девственностью.

Пока Наташа дочитала составленную из кусочков записку, она потеряла год жизни. Не меньше. У нее перед глазами пронеслась вся Леркина жизнь — от первого кормления в роддоме, через детский сад и до самого четырнадцатилетия. В записке Лерка очень здраво рассуждала о болезнях, передающихся половым путем, а также о возможной беременности. Наташа вспомнила, как сама рассказывала дочери обо всем этом, и теперь Лерка пыталась убедить подругу не соглашаться на предложение мальчиков. Но весь тон записки, серьезность, с которой рассматривалась проблема, свидетельствовали о том, что Лерка колеблется. В предложении так необычно встретить Новый год сквозило что-то вроде заговора, тайны, что всегда так привлекает романтических дурочек. После этой записки Наташа не знала покоя. Даже когда Лерка побожилась ей в том, что не согласилась на это предложение. Даже после того, как рассталась с умным предприимчивым Максимом. Кстати, Юра в деревне только этого и дожидался! И если положительный Максим предлагал Наташиному одуванчику безоглядно вступить с ним в заманчивые взрослые отношения, то чего ожидать от хулигана Юры?

Все лето с набольшими перерывами Лерка провела в деревне. Туда же ежегодно на все каникулы отправляют и Юру. Подальше от соблазнов большого города. Какие мысли могут занимать летом голову семнадцатилетнего балбеса — догадаться нетрудно. Наташа с письмом метнулась на кухню. Смутно припоминая уроки истории из детства, повествующие о конспиративных манипуляциях революционеров, Наташа поставила на газ кастрюлю с водой и, едва сдерживая дрожь, стада ждать, когда закипит. Из состояния полутранса ее выдернул телефонный звонок. Она метнулась в спальню. Звонить в два часа ночи мог только один человек. Когда Наташа услышала его мягкий приглушенный голос, почувствовала привычное покалывание в области уха, откуда тепло ринулось по шее, к груди, а оттуда — в низ живота: Женя!

— Разбудил? — рокотал его нечеткий голос, продираясь сквозь две сотни километров.

— Нет, я не спала. Ты где?

— В подъезде, на лестничной клетке. Я тебя люблю. Наташа ярко представила Женю, сидящего ночью на ступеньках подъезда с прижатой к щеке пластинкой мобильника.

— Поругались?

— Нужно что-то решать. Мы должны встретиться. Наташа молчала. Этот разговор был бесконечен и всегда начинался ровно с середины, а реплики варьировались в зависимости от Жениного душевного состояния. И того отклика, который они в ней вызывали.

— Нужно что-то решать. Прикажи мне все бросить и приехать за тобой. Ты бы решилась все начать с нуля? Уехать ко мне?

В зависимости от собственного настроения Наташа могла ответить что угодно: Да. Нет. Это не меняло дела.

— Если я сейчас приеду за тобой, ты готова все бросить?

— Готова, — наугад ответила Наташа, без труда улавливая запах его кожи с легкой нотой почти выветрившегося одеколона и вкусным шлейфом дыма “Явы”.

— Нет, правда? Уволишься с работы?

— Уволюсь. Где мы станем жить?

— У меня на даче. Я все приведу в порядок, я…

— А твоя жена?

— Что ты сразу хватаешься за жену? Ты нарочно начинаешь эту тему. Я ведь не спрашиваю, что станет делать твой муж без тебя.

— Я и так знаю. Он очень быстро сопьется и превратит нашу квартиру в бомжатник. Здесь будут ночевать его коляны, тыквы и Петровичи. Они превратят в дрова кухонный гарнитур, за который я расплачивалась три года.

— Какая проза! Как ты можешь думать о каком-то там гарнитуре в два часа ночи?

Наташа вспомнила, отчего проснулась. Она только на минуту забыла, а теперь снова вспомнила. Белый конверт смотрел на нее с вызовом.

— Кстати, о прозе. Как прошел твой творческий вечер?

— Плохо. Телевидение не приехало, — ворчливо сообщил Женя. — Родственники, которые обещали помочь с продажей книг, подвели, пришлось все делать самому. Все прошло комом.

— А жена?

— Она говорит: не понимаю, зачем тебе все это нужно. Вполне можно обойтись и без песен, и без басен. И уж конечно, без этих, как она выражается, показательных выступлений.

— Из-за этого вы поругались.

— Нам давно уже не нужен повод, чтобы поругаться, ты же это знаешь. Мы перестали понимать друг друга. Ты не ответила мне на вопрос.

— Бородин, ты прекрасно знаешь, что я не поеду в вашу деревню.

— Какая деревня? Ты сама говорила, что у нас очень милый поселок городского типа и что здесь обалденная природа. Чем тебе не нравится наш санаторий?

— Отдыхать — нравится. Не нравится ходить в один магазин с твоей женой, постоянно встречаться с ней на улицах, чувствовать на себе косые взгляды всех (всех!) в поселке, поскольку вы все там друг у друга на ладони. Приезжай лучше ты. У нас — город.

— Ташка… Ты же знаешь, солнце мое, не могу бросить свою работу. Где еще я найду такое место сейчас?

— Я все знаю, Бородин. Тебе сорок восемь лет, ты главный врач санатория, тебя там носят на руках… Я ничего от тебя не требую. Ты сам завел этот разговор.

— Да, но… Ты любишь меня?

— Очень.

— Мы встретимся? Приезжай завтра. Я все устрою. У нас сейчас мало народу. Сезон кончается.

— Завтра не могу, — призналась Наташа, не отрывая глаз от письма.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю, — честно ответила она.

В трубке послышался какой-то шум, скорее всего — хлопнула входная дверь подъезда, где сидел Бородин.

— Я позвоню тебе завтра, — торопливым полушепотом пообещал он. — Ты будешь дома?

— Не знаю, — эхом отозвалась Наташа.

Она вновь осталась один на один с белым четырехугольником письма. Из кастрюли на кухне валил пар. Наташа стала держать конверт над паром, обжигая пальцы. Бумага разбухла, стала влажной. Когда Наташе удалось открыть конверт, руки ее дрожали, а сердце металось между горлом и животом.

Круглые Леркины буквы бросились врассыпную, затем слиплись в слова, а те, в свою очередь, горохом покатились перед глазами.

“Почему это бывает так больно?” — наконец сложилось в единую строчку. Наташа попыталась взять себя в руки и прочитала первые пять строк. Дойдя до строчки про “больно”, вернулась к началу. Что-то внутри, натянутое до предела, со звоном лопнуло, и теперь в голове стоял монотонный звон.

“Первый раз у нас ничего не получилось, я убежала, — сообщала Лерка. — Но Юрка уговорил меня попробовать еще…”

Наташа почувствовала, что у нее пересохло во рту. Так, что стянуло губы. Она схватила чайник и хлебнула из носика. Даже кипяченая вода отдавала хлоркой.

“Но второй раз было еще хуже! Эта ужасная боль, я думала — умру от боли! А кровь! Сколько было крови! У меня вся одежда была в крови!” Наташа поняла, что стучит зубами. Хотелось кричать, пробить стенку кулаком, завыть от обиды и непоправимости того, что случилось. Лерка, одуванчик, что ты натворила? Разве она, мать, не говорила ей? Разве не предупреждала, что секс раньше времени — как недозрелый плод, жесткий и горький… Господи, что делать-то теперь?

“Аня, скажи, почему все восторгаются этим? Почему все этого хотят?” — спрашивала Лерка подругу, и Наташа проклинала расстояние, что разъединяет сейчас ее с дочерью.

Сначала она злилась на Лерку. Окажись дочь сейчас, сию минуту здесь, рядом, Наташа скорее всего отхлестала бы паршивку по щекам, накричала бы и затопала ногами. Давно ли Лерка, глядя матери в глаза, говорила, казалось, искренне, что да, она все понимает и ничего такого себе не позволит раньше времени. Потому что да, аборты, болезни и врач-гинеколог. И незрелый организм. Да, она не дура и зла себе не желает.

И вот на тебе! На улице после дискотеки, в каких-то кустах, среди мусора!

Наташа металась по квартире, не в состоянии сидеть на одном месте. Теперь она злилась на Юру. Сопляк! Какое он вообще имел право воспользоваться Леркиной симпатией, склонить девчонку к сексу, в котором сам ничего не понимает?! Идиот! Фильмы, что ли, не смотрит, журналы не читает? Неужели трудно было организовать вокруг этого элементарную романтическую атмосферу? Придать всему более-менее цивилизованный вид, если уж приспичило? Дегенерат! И она это чувствовала! Она сразу невзлюбила этого Юру, у него на морде все написано! Ее Лерку! Которая из ангин не вылезает, у которой и месячные толком не установились, скачут, как им заблагорассудится!

“Теперь я его избегаю, — делилась Лерка переживаниями. — Представить себе не могу, что это может повториться! Вчера он подсылал пацанов, чтобы позвали меня на улицу. Я не пошла. Проревела весь вечер. Ведь я так люблю его…”

“Какое там “люблю”! — негодовала Наташа. — Держись от него подальше, дочка! Ничего хорошего от него ждать не придется. Недомерок!”

Наташина голова кипела. Было три часа ночи, а она, одна в своей двухкомнатной квартире, металась как тигрица, у которой отняли детеныша. И за что ей такое наказание? Первая электричка в шесть утра! Ночь покажется бесконечной. Такое ощущение, что ты ходишь по раскаленным углям, потому что наступить больше некуда.

Она представила, как примчится утром в деревню и скажет… что? Они вчера только распрощались. Свекровь полезет с расспросами. Рожнов тоже что-нибудь заподозрит. Что же делать? До пяти утра Наташа плавилась на медленном огне, а в пять обратила внимание, что все еще сжимает в руке злополучное письмо. Прямо под пальцами оказались, строчки, на которые она сразу и внимания-то не обратила. После прощальных слов и приветов стояло: “Аня, купи и вышли мне, пожалуйста, тест на беременность”. Наташа схватила с крючка плащ, сумку и стала метаться по квартире, не в состоянии найти туфли. Когда нашла и уже открывала дверь, в спальне зазвонил телефон. Кто может звонить в пять часов утра? Наташа вернулась в спальню и взяла трубку.

— Наташа? Это Юля Скачкова. Помнишь такую? Я прошу тебя: срочно возьми такси и приезжай ко мне. Мне плохо.

Глава 2

Юля выслушала заявление нотариуса и ничего не поняла. Она даже вопроса никакого не задала. Тот сам догадался, что клиентка не въехала, и во второй раз четко и ясно повторил информацию. В глазах у него мелькнула смесь сочувствия и интереса. Что она теперь станет делать, в такой тупиковой ситуации?

Юля молча щелкнула замком сумочки и сухо распрощалась с нотариусом. Оказавшись на улице, она с недоверием осмотрелась. Пейзаж вокруг будто подменили. На небе громоздились сизые тучи, тщательно пряча солнце. Но оно пробивалось сквозь их плотный дым и высвечивало ближайшую пятиэтажку ядовито-синим.

“Как он мог? — с раздражением подумала Юля. — Неужели нельзя было посоветоваться со мной?”

Конечно. Для Никиты всегда самое главное было — продемонстрировать свою независимость и самостоятельность. Продемонстрировал!

Впервые за три месяца Юля подумала так о муже. Одернула себя: о мертвых плохо не говорят. Нужно теперь думать, что делать. Необходимо с кем-нибудь посоветоваться.

Шагая через сквер, Юля перебирала в уме всех своих знакомых. Подруги отпадают. Ни Светка, ни Жанна не разбираются в подобных вещах, находясь за мужьями как за стенами. Как, впрочем, и она до недавнего времени. Юридическая консультация? Там скорее всего скажут то же, что и у нотариуса: она не имеет на собственную квартиру никаких прав.

Нет, здесь нужен человек, который знал лично Никиту, знал их семью. Кто знал хорошо и помог бы разобраться, вложив в это дело, что называется, душу.

Перебрав в уме всех знакомых и сослуживцев мужа, Юля остановилась на Солодовникове. Именно он оказался рядом, когда случилось несчастье с Никитой, и он же, поскольку Юля находилась в полной прострации, организовал похороны и поминки, встречая и провожая Никитиных родственников. Кажется, он говорил что-то вроде: если понадобится, обращайся.

Юля нашарила в сумочке записную книжку и набрала на мобильнике номер Игоря. Он подъехал довольно быстро. Юля успела только выкурить сигарету и подойти к трамвайной остановке. Черный “мерс” Игоря бесшумно подкатил к самым ее ногам.

— Классно выглядишь, — похвалил Игорь, когда Юля нырнула в комфортабельное нутро машины, пропахшее дорогим мужским парфюмом. Ей сразу стало душно. Она опустила стекло и ответила:

— Ты тоже.

Игорь, видимо, почувствовал ее настроение и попытался пристроиться к ней психологически.

— Что-то случилось?

Он вел машину вслед за трамваем, ожидая от нее указаний.

— Ничего, — усмехнулась Юля. — Кроме того, что три месяца назад разбился Никита. А вместе с ним — вся моя жизнь.

Юля полезла в сумочку за сигаретой, лаковая кожа сумки выскользнула из рук, упала, что-то посыпалось Юле под ноги.

— Сейчас остановимся где-нибудь и поговорим, — пообещал Игорь. Нажал кнопку бара, и перед Юлей оказались сразу пять видов сигарет. Она выхватила наугад, закурила.

На набережной в этот час было мало народу. Они сели за пластиковый столик в тени подстриженного тополя. Игорь взял бутылку пива и сок.

— Значит, тебе теперь негде жить? — уточнил Игорь, облизывая с губ пену.

Юля кивнула.

От того, что она рассказала Солодовникову о своей проблеме, на душе не становилось легче. Более того, ее не устраивало что-то: то ли его покровительственный тон, то ли равнодушие и небрежность официанта, который даже не удосужился протереть ее стакан, то ли что-то еще.

— Понимаешь, он словом не обмолвился, что записал эту квартиру на свою мать. Я как дура пришла вступать в наследство.

— А там — облом, — закончил за нее Игорь, наливая себе из бутылки новую порцию и кивая в такт ее словам. Он вел себя так, будто подобное происходит сплошь и рядом. — А со свекровью нельзя договориться? — предложил Игорь, хрустя чипсами. — В конце концов, Никита купил эту квартиру для себя, она это знала. Думаю, ты сгущаешь краски. Ваша с Никитой дочь — ее внучка.

Юля усмехнулась.

— Ты не знаешь мою свекровь. У нас с ней отношения напрочь испорчены. Она будет рада видеть меня у разбитого корыта.

Юля отвернулась и посмотрела на Волгу. Тучи уползли на противоположный берег, вымытое солнце трогало воду искристыми лучами. Когда они с Никитой начали встречаться, свидания назначали исключительно здесь, на набережной. Когда смотришь на воду, на далекие очертания другого берега, кажется, что все впереди замечательно, а город такой же красивый, как это место, и ощущение молодости и счастья легко бежит по венам и артериям подобно реке.

Они поженились, когда Никита был на третьем курсе, а она — на первом. Свекровь была в ужасе. Ее единственный сынок, надежда всей жизни, и вдруг… Ладно бы невестка попалась из обеспеченной семьи, а то так, голь перекатная. Когда сын все-таки женился, не вняв мольбам матери, та надулась, заняла позицию наблюдателя, готовая в любой момент вставить едкое словцо по поводу никудышной жены Никиты. Но Никита имел удивительное свойство — он всегда плевал на чужие советы. Выслушивал их с лицом “себе на уме” и, посмеиваясь, обещал сделать все, “как скажете”. И делал так, как никто от него не ожидал.

— И все-таки поговори со свекровью. Внучка все же…

— Да говорила я, — с трудом отрываясь от воспоминаний, откликнулась Юля. — Вернее, она со мной. Когда делали поминки на сорок дней, она меня спросила: “Где жить-то теперь собираешься? Квартиру-то сынок на меня записал, обеспечил матери старость”. Я не поверила ей! Думала, заговаривается она от горя. Единственный сын в автомобильной катастрофе разбился. А она твердит свое: “Ну ничего, у тебя денег много. Никита тебя как королеву содержал. Ни дня не работала. Да и замуж выскочишь, молодая еще”. А к Оленьке она всегда была равнодушна, поскольку дочь на меня похожа, не на Никиту.

— Ну а деньги-то у вас остались?

Игорь отодвинул пустой стакан и достал сигареты.

— Какие деньги? — возмутилась Юля. — Мы все угрохали на квартиру. Хрущобу свою, полуторку, продали, мебель старую тоже. Даже гараж с погребом. Никита говорил, что гараж будет присматривать возле новой квартиры. Чтобы поближе.

— Насколько я был в курсе дел Никиты, у него имелись деньги. Что же за квартира такая, что он в нее все до копейки вложил?

— Хорошая квартира. В элитном доме, в двух уровнях, трехкомнатная.

Игорь присвистнул.

— Достойную старость мамаше обеспечил. Криво усмехнулся. Глаза его от пива заблестели, на скулах появился румянец. Вообще Солодовников светился довольством жизнью и безмятежностью. Раньше у них с Никитой были общие дела, они кружились в одних кругах, ездили на одни курорты. Доход у них был примерно одинаков, возраст — тоже. И вот Никита как бы вырвался вперед — иномарка у него новехонькая появилась у первого, и квартиру в элитном жилом комплексе он первый отхватил. И вот в один момент — бац! Все вдребезги! Машина — всмятку, квартира, считай, никому не досталась. Мать наверняка ее продаст, чтобы получше питаться. А вот у него, Солодовникова, все тип-топ. Тише едешь, дальше будешь. “Мерс” он купил хоть и подержанный, и позже Скачкова, но зато… “Мерс”, одним словом. Бог даст, и квартиру сменит. Может, как раз у Никитиной мамаши и выкупит.

Именно эти мысли и заподозрила в аккуратно подстриженной голове Солодовникова молодая вдова, сидящая сейчас напротив него. “Зачем я обратилась к нему? — скривилась она, как от боли. — Ему до фени мои проблемы. Он был другом, пока зависел от Никиты. Пока у них были общие дела. Теперь ему до лампочки. Да и может ли он помочь? Чем?”

— Чем я могу помочь? — эхом на ее мысли отозвался Игорь.

— Мне нужно устроиться на работу, — вслух подумала Юля и отхлебнула сок.

— Образование? — деловито осведомился Игорь, выпуская дым в сторону.

Его строгий дорогой костюм не вязался с пластиковыми столиками летнего кафе, запахом шашлыков и темной бутылкой пива “Толстяк”. Имидж Солодовников сменил, а привычки остались старые.

— Я окончила философский факультет университета.

— Угораздило тебя, — протянул Солодовников, по-новому оглядывая ее с головы до ног. — Ну а печатать ты умеешь? Компьютер знаешь?

— Я научусь, — быстро ответила Юля, испуганно отмечая, как внутри все леденеет.

Тучи вернулись из-за Волги, поднялся ветер и стал кружить по набережной белые пластиковые стаканчики и обертки от мороженого. Она ничего не умеет, никогда не работала и не представляет, как станет теперь жить. Деньги катастрофически тают.

— Да не паникуй ты… — Игорь протянул руку и накрыл ладонью ледяную Юлину. — Что-нибудь придумаем.

Рука у Солодовникова была теплая, мягкая и тяжелая. Юля вынула из-под нее свою ладонь и поежилась.

— Извини, я отвлекла тебя от дел… Она взяла сумочку и поднялась.

— Ты домой? Я тебя подброшу, — засуетился Солодовников.

Ветер смахнул со столика пачку сигарет вместе с приготовленной для официанта сторублевой купюрой. Солодовников кинулся поднимать.

— Ничего, я на трамвае. Спасибо.

Юле почему-то хотелось поскорее уйти. Она злилась на себя за то, что обратилась к Игорю. Зачем? Получилось, что она жалуется на судьбу самым постыдным бабским образом. Она привыкла во всем полагаться на мужчину. Пришла пора отвыкать.

У остановки ее нагнали первые тяжелые капли дождя и черный Игорев “мерс”.

— Садись, промокнешь же! Довезу!

После секундного колебания Юля все же нырнула в салон “мерса”, и через минуту дождь накрыл город. Дождь стоял серой стеной. Машина врезалась в него, как ложка в кисель. Люди исчезли, рассочившись по подъездам и магазинам, а в салоне, пропахшем терпким мужским одеколоном, звучал ленивый голос Джо Дассена.

— Тебе нужен мужчина, — сказал Игорь, едва касаясь пальцами руля, — машина скользила сквозь дождь легко и бесшумно.

Юля поежилась и плотнее запахнула тонкий кардиган.

— Холодно? — заметил ее движение Игорь и снова накрыл ее пальцы своими, теперь его пальцы оказались более бесцеремонными — они с силой сжали Юлины и заодно через легкую ткань потрогали коленку.

— Я только что похоронила мужа, — напомнила Юля, пытаясь высвободить пальцы, — а ты предлагаешь мне ловить мужчин. У меня имеются более важные дела.

— Никита умер, а мы с тобой живы. — Игорь развернулся в ее сторону. Глаза его маслено блестели.

— Держись за руль и смотри на дорогу, Игорь. А то и мы с тобой угодим туда, где сейчас Никита.

Игорь что-то напряженно соображал. Он огляделся и быстро заработал рулем, разворачивая машину.

— Ты куда? — не поняла Юля и забеспокоилась. Но Игорь уже завел машину в какой-то тупик между домами, остановился и, наклонившись через Юлю, нажал кнопку на дверце с ее стороны.

— Отвези меня домой! — приказала Юля, исподлобья наблюдая за действиями Игоря.

— Зачем тебе домой? — улыбнулся Солодовников, и от него пахнуло пивом. — Там тебя никто не ждет. Ты ведь еще не забрала дочку от матери?

— Зато тебя ждет жена! — напомнила Юля и дернула дверь. — Что это еще за шуточки? Открой сейчас же!

— Ты такая слабая, одинокая, беззащитная… — бормотал Солодовников, двигаясь к ней и дыша ей в лицо пивом. Рука скользнула по Юлиной ноге и нажала куда-то за ее спиной. Юлино сиденье опустилось, и она оказалась внизу, а Солодовников нависал над ней тяжело дышащей громадой.

— Солодовников! Отстань! Ты с ума сошел! — кипела Юля, тщетно пытаясь оттолкнуть его.

— Я знаю, как тебе помочь… Я помогу тебе, — торопливо обещал Солодовников, трогая мокрыми губами ее шею. — Все будет хорошо. Ты правильно сделала, что обратилась ко мне, я для тебя все, что смогу. Только будь умницей.

Левая рука Солодовникова ползала по Юлиному бедру, задрав до “некуда” подол платья, а правая пыталась расстегнуть потайные застежки кардигана. Юля крутилась, стремясь освободить руку и нажать кнопку на двери, но Солодовников оказался слишком тяжелым. Заколка в волосах больно впилась Юле в голову. Придавленная нога затекла и онемела.

— Представляю, — услышала она будто со стороны свой голос, — как Никита приставал к твоей Люське, а она барахталась, как я сейчас… А может, и не барахталась, была посговорчивей? У тебя как жена насчет этого?

— При чем тут Людмила? — Солодовников оторвался от Юлиных пуговиц и приподнял голову. — Что, они с Никитой?..

— А почему нет? Тебе такое в голову не приходило? Люська на Скачкова поглядывала. А он был не промах.

— Ты что-то знаешь? — Игорь приподнялся, пытаясь заглянуть ей в глаза.

Воспользовавшись его замешательством, она выдернула затекшую коленку и на ощупь открыла дверь.

— Дура! Там же ливень! — дернулся Игорь, когда она двинула коленкой вперед. — Не темни, у твоего муженька что, действительно были шашни с моей Люськой?!

— Никита был красивый мужик, — сказала Юля, приводя в сидячее положение свое кресло. — И обходительный в отличие от тебя.

Она резко открыла дверь машины. Так, что чуть не стукнулась о стоящий поблизости мусорный бак.

— Да ладно, что ты ломаешься! Можно подумать — не хочешь, — потянулся вслед за ней Солодовников.

— Забудь, пожалуйста, все, что я сегодня тебе рассказывала, — наклонилась к нему Юля. — Считай, что я никогда не обращалась к тебе. Поскольку не считаю тебя другом Никиты.

Юля развернулась и торопливо пошла прочь из грязного закоулка.

— Эй! А про Люську с Никитой ты что, пошутила? Или нет? — заорал ей вслед Солодовников. — Я не понял!

— Идиот, — процедила сквозь зубы Юля Скачкова, ступая в босоножках в бурлящий поток на проезжей части. Когда она добралась до своего дома, на ней не было сухой нитки. Открыла дверь и прислонилась к ней спиной. Только теперь она почувствовала противную внутреннюю дрожь, бьющую изнутри. Она бросила сумку и открыла дверь ванной. Покрутила кран горячей воды — пусто. Это обстоятельство почему-то добило ее окончательно. Она зло хлопнула дверью ванной и потащилась в зал. Здесь кругом громоздились коробки с вещами, приготовленные к переезду. Она перешагнула через них и опустилась в кресло. Дрожь не унималась. Юля стала думать, как ее унять. Телефонный звонок неприятно резанул слух. Звонила квартирная хозяйка. Напоминала, что срок оплаты послезавтра, и попросила, чтобы сумма была в долларах.

— Я помню, — буркнула Юля.

— Вы не забыли, что до десятого числа квартиру нужно освободить? — не унималась хозяйка. — Я договорилась с людьми, так что…

— Сегодня только четвертое! — рявкнула Юля и бросила трубку.

На нее навалилось оцепенение. Сумерки стянулись в густую ночь, а она все сидела, не включая света. Мысли, одна мрачнее другой, настигали ее.

Что ей теперь делать?

Пополнить собой армию нищих, которые толпами тусуются по вокзалам? Стать леди Бомж? Или прийти к брату в его многодетную семью вместе с мамой и Оленькой?

Впервые в жизни Юля иначе, чем всегда, подумала о тех бедолагах, которые уходят из жизни добровольно. Если, например, открыть газ, лечь на диван и уснуть? Наверное, ничего не почувствуешь…

В душе что-то треснуло. Юля почувствовала, что ею овладевает паника. Она вскочила и заметалась по квартире, словно здесь, в каком-то из углов, могло иметься что-то такое, что подсказало бы ей выход. Она включила свет в комнате, в прихожей, на кухне. Кругом. Обошла каждый угол. Пока не ткнулась взглядом все в тот же телефон. Это была подсказка. Но — кому звонить? Кому можно позвонить ночью, чтобы человек захотел и смог тебя выслушать? И не только выслушать, а развернуть твое настроение на сто восемьдесят градусов, перевернуть с ног на голову, чтобы выход нашелся сам собой?

Юля тщетно перебирала в уме всех своих знакомых, всех из их с Никитой окружения и не находила ничего подходящего. Телефон доверчиво и в то же время требовательно взирал на нее.

Юля взяла записную книжку и стала листать, не смущала ночь за окном. Если она не поговорит сейчас же с живым и светлым человеком, утро для нее наступит уже никогда.

Перерыв записную книжку, она вытащила кипу фотоальбомов. Неужели нет никого, кто мог бы ей помочь? Не может такого быть! Ведь бывало ей, в жизни по-настоящему хорошо? Когда? Где? С кем? Юля торопливо листала снимки, пока не наткнулась на прошлогодние кадры отдыха в санатории “Лесная поляна”. Светлым пятном всплыл из памяти их балкон, звездная летняя ночь, когда они втроем — Юля, Наташа, дядька из соседнего номера — читали вслух стихи и говорили о своих болезнях. Они старались перещеголять друг друга в экзотичности заболеваний, степени их развития. Впрочем, область заболеваний была одна — разговор крутился вокруг почек. Наташе, Юлиной соседке по номеру, недавно удалили почку, которая почему-то оказалась двойной и отказывалась работать. Наташа тогда и заявила: было три, осталась одна. Мужик из соседнего номера сказал; что она салага по сравнению с ним, поскольку у него обнаружили целых четыре почки, и со всеми четырьмя у него проблемы. Юля тихо давилась смехом и удивлялась себе, поскольку ее собственные камни в левой почке оказались цветочками по сравнению с рассказами соседей. И вдруг среди ночной идиллии раздался хриплый бас с нижнего балкона.

— Да угомонитесь вы наконец? Три часа ночи! Весь санаторий в курсе, сколько у вас там почек, ёкарный бабай!

Тогда они стали давиться смехом все трое и долго корчились, не в силах успокоиться. А утром, за завтраком, все трое как по команде прыскали, едва взглянув друг на друга.

Юля стала невольной свидетельницей зарождающегося романа Наташи с главным врачом санатория, Евгением Петровичем.

Наташа была, безусловно, светлым человеком и своей мощной положительной аурой притягивала людей. Юля сразу вспомнила, что Наташин телефон она записала на астрологическом календаре, купленном в санатории. С паникой подумала о том, что не в состоянии вспомнить — в какую из коробок сунула календарь. До утра она успела перерыть все свое хозяйство, но нашла его! Дрожа и нервничая, она набрала Наташин номер.

Глава 3

Почему, оказавшись в тупиковой ситуации, она не сразу вспомнила о Наталье Михайловне? Почему она не додумалась сразу обратиться к ней за советом? Кому, как не Наташе, знакома ситуация тупика, безысходности? Да та просто живет в состоянии тупика уже очень долго и даже умудряется ловить минуты счастья.

Своим теплом и жизнелюбием она притягивает людей подобно магниту. К ней хочется прислониться душой, попасть в сети ее расположения, рассказывать ей секреты и плакаться в жилетку. Ее цветущий внешний вид (несмотря на все болезни, беспробудное пьянство нигде не работающего мужа), ее умение найти в любой ситуации положительный момент как-то сразу расположили к ней Юлю. Потом, после санатория, они стали общаться по телефону и даже несколько раз были друг у друга в гостях. Город-спутник, где жила Наташа, находился не слишком близко по меркам Юли, и она отправлялась туда на машине Никиты. А Наташа заглядывала к Юле как-то раз вместе с Бородиным. Юля поила их чаем.

А вот последние месяцев пять они потерялись, но, оказывается, не навсегда.

— У тебя же есть дача! — вдруг сказала Наташа, когда Юля закончила свое печальное повествование и они обе, наплакавшись, сидели с ногами на диване.

— Дача? — эхом вторила Юля, с трудом пристраивая свои мысли в то русло, которое ей выбрала гостья. — Это развалюха-то в Вишневом? Я, Наташ, честно говоря, не представляю, что из этого можно извлечь. Никита и купил-то ее по дешевке, под снос. Из-за земли. Он намеревался там дом строить. В будущем.

— Правильно. Потому что там красиво.

— Откуда ты знаешь?

— Мы с Бородиным проезжали там. С дороги Волгу видно, ночью мост в огнях, и пароходы плывут.

— Даже если я продам этот дом, мне не хватит вырученных денег даже на комнату в коммуналке здесь, в областном центре. Да я и не смогу его продать, поскольку он оформлен на Оленьку.

— У тебя есть дом! — как заклинание твердо повторила Наташа. Словно и не слышала того, что говорила ей Юля. — Так что причин для абсолютной паники нет. Я не предлагаю его продавать. Я предлагаю в нем жить.

— Жить? — не поверила своим ушам Юля. Она и в Вишневом-то никогда не была и дома этого не видела. Никита показал ей документы и объявил, что теперь у них есть дача. Она только плечами пожала. Не все идеи мужа вызывали у нее бурный энтузиазм. Купил у каких-то пьяниц дом по дешевке, это его дело. Вот будет там нормальная дача с садом и лужайкой, они с Оленькой станут проводить там уик-энды. С удовольствием.

Могла ли она предположить, что эта пресловутая “дача” станет их с дочкой единственным пристанищем?

Денег оплачивать квартиру нет. На работу без стажа и с такой “экзотической” специальностью никто брать не спешит.

— А что я там буду делать? — недоверчиво поинтересовалась Юля.

— А что и все. Да у них там пенсионеры из наших мегаполисов накупили дач, квартиры в городах детям оставили и наслаждаются свежим воздухом. Будешь вишню продавать на трассе, там все этим живут. Мысли в порядок приведешь. А там видно будет.

Теперь уже Юля не возражала так рьяно. Она ходила по кухне, заваривала чай, готовила в микроволновке горячие бутерброды, по капле впускала в себя Наташино бредовое предложение.

А что? Хоть какой-то выход. В тупик уже проникла струйка свежего воздуха. По крайней мере можно съездить и посмотреть. У нее больше нет сил сидеть на чемоданах, перешагивать через упакованные, готовые к переезду коробки и ждать чуда.

— На что ты живешь? — поинтересовалась Наташа, наблюдая, как Юля движется по квартире, совершая выбор.

— У нас было немного, на какое-то время хватит. За квартиру дорого платить. Хозяйка приходит день в день и требует свои сто долларов. Если бы у меня была какая-нибудь специальность типа экономиста…

— Или юриста.

— Вот-вот. Я ведь хотела получить второе высшее, Никита был против. А о том, чтобы я работала, не могло быть и речи! Сиди дома и обеспечивай ему тыл.

Наталья Михайловна зажмурилась:

— Пожить бы так хоть недельку — за чьей-нибудь спиной! С забитым холодильником, чтобы голова ни о чем не болела.

Юля обернулась и смерила ее недоверчивым взглядом.

— Вы бы не смогли, Наталья Михайловна. Натура не та.

— Это точно. Сбежала бы на работу. Вернее, на работы.

— Вы так и работаете в двух местах?

— Теперь в трех.

— С ума сойти! Это с твоим-то здоровьем! — ахнула Юля, от изумления вновь перейдя с “вы” на “ты”. — Ты же говорила, что хоть одну бросишь! Хотя бы школу!

— Школу не могу. В этой школе Лерка учится. Я им помогаю к смотрам готовиться. Попросили спектакль поставить, как я откажу? Лерка и так оценками не блещет, так хоть учителя к ней внимательней относятся, чтобы мне угодить.

— Ну а Дом творчества? Ты же говорила, что смотреть там уже ни на что не можешь и директор тебя достал?

— Достал. Верно. Но там дети, которых я пять лет растила. Хорошая группа, жалко бросать. Мы с ними “Чиполлино” ставим. Знаешь, я придумала применить поролон для постановки, и…

— А радио? — перебила Юля, не особо горя желанием слушать Наташин фанатичный рассказ об очередном шедевре, который унесет у нее новую порцию здоровья, а судьи на очередном фестивале изрядно попортят кровь.

— Радио? Там платят хорошо. Работы, правда, много, но все-таки платят. Нефтеперерабатывающий завод, не какое-нибудь депо.

— Молчу, молчу, — улыбнулась Юля. — Вот только когда ты все успеваешь?

Наташа усмехнулась с горчинкой.

— А куда мне деваться, Юль? Куда деваться? Рожнов не работает. А если и устроится куда, непременно попадет в приключение. То машину разобьет, то пьяный за руль сядет. Я только его права раз пять у милиции выкупала. А машин сколько отремонтировала на свои деньги — не перечесть. Пусть уж дома сидит, мне дешевле обходится. А Лерку одевать надо, лечить, учить… Она школу заканчивает. Если бы она еще это ценила…

В Наташином голосе послышалась горечь. Откровенная досада на дочь выплеснулась наружу.

— Что-то случилось?

Сигарета означала особенно волнующую тему. Наташа курила редко, только во время посиделок с подругами и когда волновалась или нервничала. А Юля… Если рассказы о буднях Дома творчества ее мало интересовали, то тема “дочки-матери” являлась живой и близкой.

— Лерка… переспала с парнем, — выпустив дым, сообщила Наташа. Банальные, по сути, слова применительно к дочери казались чудовищными, грубыми, неправдоподобными. Обида с новой силой хлынула в грудь. Ветра поперек, заставив закашляться.

— Сколько ей? Шестнадцать? — уточнила Юля, выдержав паузу.

— Пятнадцать! — невесело усмехнулась Наташа. — Ей только в следующем месяце шестнадцать исполняется. Она с шести лет в школу, пошла. Сопля! И ладно бы — приспичило! Ладно бы она так сгорала от страсти, что невмоготу, а то ведь нет, ей ничего такого не надо было — просто любопытство! Он уговорил ее попробовать!

Наташа уронила пепел на юбку, неловко взмахнула рукой с сигаретой — новая порция пепла упала теперь уже в стакан с Юлиным чаем. Она злилась на себя за то, что раскрыла их с Леркой тайну постороннему человеку. Рассказанная, она казалась ей еще более ужасной. Нельзя было этого делать, это личное…

— Успокойся, все уже случилось. — Юля убрала остывший чай и открыла створку шкафчика, где стояло несколько бутылок. — Молдавского вина хочешь? — спросила она и, не дождавшись ответа, достала фужеры и темную красивую бутылку. — А как ты узнала? Она сама тебе рассказала?

— Из письма. Письмо прочитала. Как будто кто толкнул.

— Ты прочитала ее письмо?

Юля посмотрела на гостью с каким-то новым выражением.

— Да, прочитала! — с вызовом ответила Наташа. — И твоя подрастет, ты поймешь, что невыученные уроки — это цветочки. И будешь и письма читать, и записки. Ты знаешь, у меня сейчас такое чувство, что меня все предали. Рожнов — давно. А теперь вот — дочь.

— Но при чем здесь ты? — попыталась найти связь Юля. — Вряд ли она в тот момент думала о тебе. Она лишь сделала хуже себе, испортив первое впечатление об интимных отношениях.

— Она — это я. Я — это и она тоже. Мы неразделимы, — горячо возразила Наташа, не зная, куда деть окурок, и яростно терзая его в пальцах. — Я стараюсь обо всем говорить с ней откровенно, я не обхожу эти темы, как некоторые матери. Так за что она так со мной?

Наташа не выдержала — на глаза набежали слезы.

— Ну, ну, ну… — Юля дотронулась до Наташиной руки. — Все не так страшно. Она сама этого захотела. С парнем, который ей нравится. А могло быть иначе. Меня вот сегодня пытались изнасиловать. Мне хоть и не пятнадцать лет, но, знаешь, приятного мало. Ну брось. Давай выпьем. Выпьем за наших дочек. Чтобы у них все было… — Юля запнулась. Потом задорно тряхнула челкой: — Чтобы у них все было!

Выпили. Вино оказалось густым и терпким. Юля отметила, что паническое состояние, овладевшее ею этой ночью, отступило, переплавилось в иное. Она думала о дочке, о том, что скоро ее первый учебный год, и мысль о незнакомом месте с кисло-сладким названием Вишневый вернулась.

— Наташа! Как хорошо, что ты есть… — улыбнулась Юля. — Может, ты съездишь со мной в Вишневый?

— Мне в деревню нужно. Пока я с Леркой не поговорю, я буду жить как на раскаленной сковороде. Я к тебе потом приеду, как устроишься. У тебя обязательно все будет хорошо.

Наташа понимала Юлину неуверенность. Юля прожила десять лет за широкой спиной Никиты, не зная и не стремясь узнать жизнь. А теперь хочешь не хочешь нужно выходить в эту жизнь, как зимой на мороз.

— Никита снится? — невольно вырвалось у Наташи.

Она сразу пожалела, что спросила. Но вопреки опасениям Юля оставалась спокойной. Только задумчиво посмотрела в мутный квадрат окна, словно оттуда мог явиться в ее сны покойный муж.

— Один раз. Стоял вдалеке так: и смотрел виновато. Самое интересное, Наташ, в жизни он на меня так никогда не смотрел. Я такого его взгляда не помню виноватого. Всегда уверенный, даже немного снисходительный. Виноватый — никогда.

— А когда ссорились?

— Я всегда первая мириться начинала. Я долго не могу выдержать молчания. Он у нас в семье всегда главный был во всем. Даже одежду мне покупал на свой выбор.

— Как это?

— Ну так. Раньше, как только поженились, я, бывало, куплю себе что-нибудь, он обсмеет меня. Говорит: наряд председателя колхоза “Десять лет без урожая”. Потом я без его одобрения ничего покупать не стала. Теперь уж и не соображаю без него — идет мне или нет.

Наташа покачала головой. Все, что говорила о своей семейной жизни Юля, было для нее настолько странно, что она с трудом представляла себе подобные отношения. Хотя если бы она жила с Женей, то… Пожалуй, она не прочь ходить с ним по магазинам в поисках какой-нибудь блузки. Пусть бы он диктовал ей, она доверяет его вкусу. Лишь бы он был рядом… Всегда. Но это невозможно. Он опутан паутиной жизни так же плотно, как и она сама. Почему у других так легко и просто получается? Разошлись, разменялись, переженились. А у них будто не нити отношений, а цепи. Может, она все усложняет?

— Я вообще своего мужа мало знала, — озвучила свои мысли Юля, а Наташа не сразу оторвалась от своих. — Его жизнь там, за пределами дома, была для меня непонятной. Он мне никогда не рассказывал о работе, о своих делах. Ну, знаешь, как это бывает в других семьях, где все обсуждается. Теперь я не знаю его настоящих друзей и вообще — были ли у него друзья? Не в курсе — какие и где у нас были деньги, что мы имели. Не понимаю логику многих его поступков. Например, с этой квартирой. Почему он купил ее на имя матери? Может, он хотел со мной развестись?

— Глупости, — остановила ее Наташа. — Так можно не знаю до чего додуматься! Жила не тужила за Никитой как за стеной. Он, может, всем вам намеревался по квартире купить со временем. Кто его знает…

На следующий день, подогретая разговором с Наташей, Юля съездила за дочкой, и они отправились на вокзал. Оля смотрела на все с удивлением. Даже рот у нее оставался открытым, словно являлся дополнительной антенной для восприятия.

— Мам, а это почему? А это кто, мам?

Уже на перроне Юля засомневалась — правильно ли она сделала, потащив с собой дочку. Оля первый раз ехала в электричке! Она не знала никакого транспорта, кроме их комфортабельной машины и салонов такси. И вдруг на нее разом, без подготовки, вывалилось все, что являлось сутью пригородной электрички: грязь; пьяный, уснувший на лавочке, выставив ноги в проход; глухонемой, разносящий книжки о: здоровом образе жизни; фанатичные сектанты, раздающие брошюрки; цыгане, коверкающие эстрадные хиты… Юля, как экскурсовод, пыталась объяснить дочери суть явления. Но видела, что та не понимает. Проехали уже полчаса, а Оля все еще с опаской чужака смотрит на свое новое окружение. Она даже ни разу не взглянула в окно, широко распахнутыми глазами изучая содержимое вагона. Девочка была в ступоре, нос к носу столкнувшись с жизнью. Едва проехав станцию со смешным названием Половинка, электричка сбавила ход и встала посреди чистого, поля. Устав от впечатлений, Оля уснула, уткнувшись матери в бок. Юля отвернулась в окно, но, поскольку смотреть было не на что, вскоре вынуждена была вернуться к действительности, которая отнюдь не утешала. Все та же нищета, грязь и безвкусица заполняли старый раздрыганный вагон. Ее внимание привлекли мать с дочкой — только что вошедшие. Мать, молодая женщина спортивного вида, стояла и наблюдала за девочкой лет восьми. Ее дочь металась от окна к окну и притопывала ножкой.

— Поехали, ну поехали! — уговаривала она кого-то.

Электричка стояла, а девочка нетерпеливо оглядывалась на мать, причем лицо ее выражало смесь радости и досады. Юля догадалась, что “поехали” относится к электричке. Словно подчиняясь настойчивой просьбе девочки, вагон заскрипел и дернулся. Состав вяло, словно нехотя пополз, и девочка запрыгала на месте.

— Мама! Смотри, едем! Едем! Ура!

Теперь уже на дочь и мать оглядывались полвагона. Ладно бы ребенок был лет четырех-пяти, восторг понятен. Но — восемь?..

Матери было явно неловко за бурные эмоции девочки. Она покраснела, не зная, как быть. Похоже, неуемный восторг дочери по поводу поездки в электричке явился для нее полной неожиданностью.

Между тем девочка продолжала летать от окна к окну и бурно выражала одобрение пейзажа, проползающего за окном.

— Человечки! — подпрыгивала она, увидев копошащихся в огороде жителей деревни.

— Вы что, не местные? — с сочувствием поинтересовалась старуха с двумя корзинками.

Красная, как из бани, женщина отрицательно покрутила головой:

— Местные, — отмахнулась она и поискала глазами свободное местечко.

Старуха попыталась угостить девочку яблоком, которое долго выбирала, шаря рукой в завязанной платком корзинке. Но девочка отмахнулась от нее как от назойливой мухи и побежала к противоположному окну, где проносился состав, груженный легковыми автомобилями. Завороженно поворачивала она свою маленькую головку, словно маятник настенных часов. Тик-так. Женщина увидела высвободившееся место напротив Юли и села. Щеки ее, все еще покрытые красными пятнами, горели, и она машинально прикладывала к ним ладони. С девочкой заговаривали пассажиры, подшучивая над ее дикостью. Ей было все равно — она никого не замечала, упиваясь поездкой как приключением.

— Моя дочь тоже ни разу не ездила в электричке, — заговорила с соседкой Юля, пытаясь ободрить ту. — Мы всегда на машине, а сегодня вот она едет первый раз.

Юля показала глазами на спящую Оленьку. Женщина усмехнулась, окинула Юлю взглядом.

— Видите ли… — тихо заговорила она. — Я ее из приюта везу. У нее мать родительских прав лишили. Я — опекун. Она многие вещи видит первый раз в жизни. А многие увидела раньше, чем положено.

Юля покачала головой. Теперь она другими глазами смотрела на девочку и ее приемную мать. Поезд снова притормозил и встал намертво.

— Почему не едем? — забеспокоилась девочка, оглядываясь на пассажиров. — Когда поедем?

— Сегодня — окно, — пояснил ей пожилой мужчина с дочками. — Пути ремонтируют. Может и час простоять, и два.

Но он ошибся. Электричка простояла перед железнодорожным мостом без малого пять часов. За окном густела синева. Пассажиры нервничали и ругались. Оля проснулась и захотела есть. Дочь Юлиной знакомой без конца теребила опекуншу, беспокойно и просяще заглядывая той в глаза. Ей не сиделось, она больше других изнывала от вынужденного простоя. Она то и дело вскакивала и принималась бродить между сиденьями, останавливаясь то тут, то там и наблюдая за тем, что делают пассажиры. Она и к ним приставала с расспросами насчет вынужденного простоя, ныла и за пять часов набила всем оскомину. В конце концов бабка с корзинками отправила назойливую к матери, но девочка подалась к дядьке с удочками. Опекунша не выдержала, подошла к ребенку и сделала замечание. Эта невинная воспитательная мера возымела странный по своей силе эффект. Глаза девочки моментально налились слезами, она остановилась в проходе в середине вагона и заревела. Ревела она надрывно, на зрителя. С обильными слезами, громко всхлипывая и подвывая. Возникло ощущение, что девочку сильно и несправедливо наказали, даже побили. Кто-то попытался утешить. Куда там! Плач усилился. Весь вагон смотрел на дочь и мать. Люди перешептывались осуждающе. Причем большинство, судя по всему, осуждали мать, а несчастного ребенка жалели, предполагая жестокое к ней отношение. Опекунша взяла девочку за руку и попыталась увести на место. Не тут-то было. Девочка уперлась, предпочитая работать на публику. Оля смотрела на девочку во все глаза.

Нервное состояние ребенка, напряжение в вагоне подстегивали и без того беспокойное Юлино чувство. Что делать? Они попадут в Вишневый только в сумерки. Как найдут нужную улицу? А когда найдут, что будут ночью делать в чужом пустом доме? Там, должно быть, и днем жутко, Доехать до конечной станции и ночевать на вокзале? Юлю начинала потряхивать внутренняя дрожь. Между тем истерика юной пассажирки не прекращалась. Лицо ее от слез пошло пятнами, худенькое тельце сотрясали судороги всхлипов. Опекунша посерела лицом, не умея совладать с проявлениями детского характера. В ее адрес уже сыпались откровенно недоброжелательные выкрики:

— Довела ребенка!

— Расшатают детям нервы, а потом удивляются, откуда наркомания всякая!

— Да она ее бьет и не кормит, по всему видно! Вопрос разрешила толпа цыганят, ворвавшаяся в вагон подобно стае саранчи. Впереди всех шла девчонка в ярких лохмотьях с чумазым младенцем, привязанным к ее животу. Увидев рыдающую малолетку, цыганка остановилась — руки в боки — и грубо приказала:

— Чего встала! Дай дорогу! Воешь тут! — и что-то зычно добавила по-своему.

Цыганята сзади засмеялись. Девочка исподлобья зыркнула на цыган и торопливо юркнула на свое место. Рев прекратился столь же резко, как и начался. Она шмыгнула носом и отвернулась к окну. Цыгане шумно двинулись по проходу. Электричка дернулась, поползла и вскоре резво помчалась.

— Пока доберусь до дома, полжизни потеряю, — бросила опекунша. Девочка ее не слушала, поглощенная картинкой за окном. Мгновенно забыв, что причинила приемной матери столько беспокойства, девочка дергала ее то и дело за руку и восклицала:

— Смотри! Смотри!

— А далеко вам ехать? — поинтересовалась Юля.

— В Вишневом выходим.

— Правда? — Юля обрадовалась, инстинктивно угадав в женщине отзывчивую душу. — Я тоже туда! А улицу Станционную знаете?

Юля с дочкой вышли за своими новыми знакомыми в сумрак станции. Их повели неровной тропкой, теряющейся в зарослях бурьяна, вдоль череды огородов, покосившихся заборов и неясных очертаний каких-то кустов. Возле колонки Юлина новая знакомая, представившаяся Ларисой, объявила:

— Мы пришли. Вот наш домик. А вам — туда. — И показала в сторону темнеющих невдалеке строений.

Юля поежилась. Распрощавшись со своими спутниками, Юля, крепко держа дочь за руку, двинулась вперед. Фонари на улице загораться не спешили, из-за заборов подавали голос собаки. С неба подглядывала за Юлей половинка луны. В ее скудном свете женщина наконец увидела на одном из заборов намазанную белой краской цифру 38.

Подбадривая себя тем, что маячившее впереди строение — их собственность, Юля открыла калитку и шагнула внутрь. Они попали в заросший сад. Пахнуло осенним листом, какой-то травой, дымом. За густой паутиной веток был виден только темный силуэт вытянутого пеналом дома. В темноте он казался чужим и враждебным.

— Я боюсь, — пискнула Оля, но Юля одернула ее:

— Глупости!

Под ногой хрустнула ветка, и Юля вздрогнула всем телом, внутри будто что-то оборвалось. Она замерла, прислушиваясь, и сад замер вместе с ней, будто передразнивая. Ей казалось, все предметы, неясные очертания которых выступали из темноты, насторожились и ждут. Она стала нарочно громко разговаривать с Олей, рассуждая, как они здесь хорошо устроятся и как утром их ночные страхи покажутся смешными и они будут хохотать сами над собой.

Она решительным шагом двинулась вперед по тропинке и вдруг остановилась как вкопанная. Впереди, в темном квадрате окна, мелькнул огонь! Юля зажмурилась и потом потихоньку открыла один, а затем другой глаз. Слабый язычок пламени мелькнул теперь в другом окне. Холод накрыл ее с головой. Огонь то ли свечи, то ли зажигалки разгуливал по ее дому! Там кто-то был! Ужас тяжелой волной толкнул Юлю в грудь. Она отшатнулась, увлекая за собой Олю, в темноте они задели что-то ногами, это “что-то” оказалось садовой лейкой, которая, упав, попала в оцинкованный таз и издала звук, подобный громовому раскату. В соседнем дворе залаяла собака. Надрывно, с подвыванием ее подхватили “коллеги” — улица погрузилась в собачий перелай. Огонь свечи умер в окне. Юля попятилась к калитке, Оля захныкала. Они ясно услышали хруст веток и шум в конце огромного запущенного сада. Кто-то уходил через заднюю калитку.

Глава 4

Окрестности сельского клуба сотрясали звуки ударных. На крыльце тусовалась молодежь, покуривая и потягивая пиво. Мат, визгливый смех девчонок и хохот пацанов смешивались с фонограммой группы “Стрелки”.

Лера сидела на спинке скамьи, спиной к клубу, и, глядя прямо перед собой, лузгала семечки.

— Говорил тебе — не ходи туда, — ворчал Колька Смирнов.

Он на самом деле уговаривал ее не ходить сегодня на танцы. Делать там нечего. И Мишка предлагал пойти к реке и устроить костер. Но их отговоры лишь укрепили желание сделать по-своему. Она поняла, что Юра там и что он не один, и захотела сделать себе больнее. Как дура притащилась в клуб! Увидела Юру с этой девочкой с Севера, Аленой. Они целовались под музыку прямо посреди зала. Его руки находились под ее майкой, и, увидев Лерку, он не смутился, не опустил руки, а только поплотнее обхватил габаритную Алену.

А та вообще ничего не замечала вокруг, лениво, в такт музыке, двигая ягодицами.

Лерка вылетела из клуба и помчалась к реке. Туда, где они обычно гуляли с Юрой. Она еще надеялась, что он догонит ее и станет убеждать, что с Аленой он просто так, чтобы позлить Лерку. Но вместо Юры притащились Колька и Мишка и позвали ее на лавочку.

— Она все равно скоро уедет, — осторожно бросил Мишка, отрывая плавник у сушеной воблы. — Я слышал, ей Семеновна уже билет на самолет до Сургута купила.

— И я уеду, — усмехнулась Лера, выбрасывая в траву остатки семечек. — И он; И вы уедете. Ну и что? Что из этого?

— Ничего, — отозвался Колька. — Просто с ней он гуляет недавно. Ас тобой… сколько?

— Сколько? — зло передразнила Лерка и тут же отрезала: — Все. Тема закрыта. Хотели костер? Давайте ваш костер!

На свет костра подтянулись девчонки. Потом деревенские пацаны принесли домашнего вина. Лерка громко, неестественно хохотала над Колькиными шутками. Мишка тоже вовсю прикалывался — он здорово, изображал эстрадных артистов.

Поначалу Лерке приходилось выдавливать из себя смех, делать вид, что ей веселой она не думает о Юре, о его руках, лапающих девочку с Севера. А потом ей и вправду стало весело — то, ли от вина, которое на вкус было вроде компота, то ли от шуток ребят, то ли еще от чего. Поэтому для нее полной неожиданностью прозвучало сообщение запыхавшегося Андрюшки, Колькиного брата, примчавшегося из деревни на велике.

— Лерка, тебя мать везде ищет! Сюда идет. Лерка отчего-то побледнела. Она чувствовала, что бледнеет, но не понимала отчего. А лица Кольки и Мишки поскучнели. Бутыль с вином спрятали за корягу. Веток в костер подбросили. Лера накинула ветровку и направилась по тропинке в сторону деревни. Зачем это маме вздумалось приехать среди недели? Тем более что они с отцом собирались вернуться домой в понедельник. Неожиданно сердце незнакомо стукнуло и заныло. Лера прибавила шагу. Она почти столкнулась с матерью у оврага. Та вынырнула из лопухов — запыхавшаяся, какая-то вся взъерошенная. На секунду они замерли друг перед другом, тяжело дыша.

— Привет, мам, — первая сказала Лерка и потянулась для поцелуя. — Ты чего это на ночь глядя?

— Где ты ходишь, Лера? — все еще задыхаясь, спросила Наташа. — Я и в клубе была, и у подружек твоих…

— Мы с ребятами костер жгли. А что случилось? Ты зачем приехала?

— Я? — Наташа обшаривала дочь взглядом, все еще тяжело дыша и словно боясь увидеть в той какие-то заметные перемены. Лерка показалась ей выше ростом, и в лице, как нарочно, промелькнуло что-то рожновское. Тень усмешки. То, чего Лерка в себе не замечала.

— Так я… приехала вот… за тобой. Надо к школе подготовиться.

Глухая деревенская ночь, овраг в лопухах, отзвуки дискотеки, и посреди этого — взволнованная мать, несущая что-то несусветное. Все это не вязалось у Лерки в мозгу и вызывало подозрения. Она пожала плечами.

— Ну, пошли домой.

— Нет! — остановила ее Наташа и развернула к реке. — Нам нужно поговорить.

Лера послушно взяла мать под руку, и они двинулись назад. Им навстречу шли ребята от реки, вдалеке затухал брошенный, но не залитый костер.

— У тебя все нормально? — спросила мать, не глядя на Леру.

— Конечно, — пожала плечами Лерка. — Что могло случиться за неделю?

— Не за неделю. Раньше.

Лерка молчала. Они молча дошли до костра. Лерка стала собирать в кучу разбросанные ветки и кидать их в оставшийся жар. Ветки затрещали, костер вспыхнул.

— Ты говоришь неправду, — сказала Наташа с вновь вспыхнувшей обидой.

Лерка вела себя так, будто ничего не случилось!

— Ты прочитала письмо! — Лера ошпарила мать жестким взглядом. — Я так и знала! Тебе ничего нельзя доверить!

— Да, прочитала, — подхватила Наташа, вскипая с новой силой. — Ты — моя единственная дочь! Ты — моя жизнь, и я боюсь за тебя! И ты обещала мне! Ты обещала мне, что не станешь делать этого! Хотя бы пока не окончишь школу! А ты…

Не дождавшись от дочери ни слова, Наташа спросила тихо:

— Или он тебя заставил?

Лерка ковыряла веткой в костре, низко склонив голову.

— Нет, зачем, — почти спокойно отозвалась она. — Я сама захотела… попробовать. Мне было интересно.

В тоне дочери Наташа не услышала раскаяния. Она не чувствовала себя виноватой! Не жалела о случившемся! Наташа была в шоке.

— Тебе было интересно, — эхом отозвалась она, проглатывая ком в горле. — И что, ты теперь довольна? Тебе понравилось? Может быть, ты замуж захотела в пятнадцать лет? Может быть, ты нарочно издеваешься надо мной? Давай уж, помогай отцу! Мало он из меня крови выпил за время нашей совместной жизни, так теперь еще подмога подросла! Давайте, вместе на меня навалитесь. Он — пьянкой своей, ты — гулянкой. Весело!

Наташа хлестала дочь словами, видя только ее белесую макушку и блеск черной лайковой жилетки. Не видя глаз. Она знала, что может наговорить лишнего, но остановить себя не могла. Обида кипела в ней, как вода в электрическом чайнике — бурно, с выплеском.

— Я думала: ты взрослая, понимаешь меня, прислушиваешься. А ты только делала вид! Неужели так трудно было сдержать обещание?

— Трудно! — с вызовом заявила Лерка, с хрустом ломая ветку. — Мне было одиноко! Ты все время отправляешь меня на все лето в деревню, я тут одна, без тебя! Дед пьет, отец пьет, бабушка вся в заботах. Я никому не нужна. А Юрка… Он любит меня! Да, любит! Я хотела отблагодарить его за любовь!

— Лера! Я тебя отправляю… Да ты рвешься сюда как… Тебя же в городе не удержишь летом!

— А куда мне рваться? — яростно защищалась Лерка. — Ты каждое лето в санатории лечишься. Или в лагере работаешь. Что же, я должна в городе с пьяным отцом оставаться? Спасибо!

— Но ты никогда не говорила, что чувствуешь себя так одиноко… — растерялась Наташа, отслеживая взглядом Леркины резковатые движения.

— А как я должна себя чувствовать? — Лерка уселась на коряге и перешла в наступление: — Ты целыми днями на работе! За день у меня накапливается полно вопросов, я жду тебя, хочу поделиться. И вот ты наконец приходишь с работы! Тебе тут же начинают названивать твои подружки и выливать на тебя свои проблемы! И ты часами выслушиваешь их, подбадриваешь и даешь советы! А я как собачка жду, когда же на меня наконец обратят внимание! Когда же ты наговоришься, поешь и сделаешь свои дела, наступает ночь. Ты засыпаешь, едва коснувшись подушки. А я остаюсь одна со своими мыслями и вопросами! Одна! Всегда одна!

Голос Лерки окреп, агрессивные интонации в нем пугали Наташу настолько, что она с трудом улавливала смысл обвинений.

— В чем ты меня обвиняешь, Лера? В том, что я работаю за себя и за отца? Ты прекрасно знаешь почему. Я вынуждена тянуть семью. Если бы я работала только в одном месте, я была бы дома. Да. Но мы умерли бы с голоду! Я даже представить не могла, что услышу такие обвинения! От тебя! Я делаю это все для тебя! Пойми, мне самой ничего не надо! Ты думаешь, я получаю удовольствие, бегая по городу высунув язык? К концу дня у меня так ноет почка, что мне уже ничего не хочется. Я даже к телевизору не подхожу.

Лерка, насупившись, смотрела в костер.

— И если бы ты больше помогала мне, делая все по дому, то у нас с тобой всегда оставалось бы время поболтать. Ведь так? Но ты забываешь даже помыть посуду!

От обиды и недоумения у Наташи дрожал голос. То, что Рожнов ее три работы воспринимает как развлечение, еще куда ни шло. К его наглости притерпелась. Но Лерка!

Наташа вспомнила, как два года назад она уезжала на курсы в Москву, денег, как обычно, не было. Провожая мать на вокзал, Лерка все прижималась к ней своим тельцем и говорила: “Мне, мам, ничего не нужно. Купи что-нибудь себе”.

И Наташа тогда решила, что вырастила понимающую дочь, что они как подруги. Из оставленных денег Лерка умудрилась еще что-то сэкономить и вручила Наташе после возвращения. А Наташа привезла дочери сапоги. Мерила на себя — уже тогда у них был один размер…

— Я только и слышу от тебя про эту несчастную посуду! Да о том, что все нельзя! Это нельзя, то нельзя! А что можно? Сижу целый день взаперти, дышу папочкиным перегаром. У меня никаких развлечений, кроме деревни. В городе я даже на дискотеку не хожу, потому что у нас сроду нет денег!

— Почему эти претензии ты не высказываешь отцу? — тихо спросила Наташа.

— Что толку-то ему высказывать? От него как от козла молока…

— Мои родители тоже жили бедно, — задумчиво произнесла Наташа, пытаясь найти нить, связующую две темы — секс и бедность. — Отчим пил. А мама много работала и еще после работы сама мастерила ковры. Тот ковер, что висит над твоей кроватью…

— Да, я знаю. Его изготовила бабушка своими руками. И что?

— А то! Что я тоже хотела развлечений, и одеваться хотела, и любить. Но у меня как-то мысли не возникало в связи с этим переспать в пятнадцать лет с кем-нибудь из мальчиков!

— С кем-нибудь из мальчиков! — эхом вторила Лерка. — Юра не кто-нибудь из мальчиков! Он… Ты же знаешь, как давно он мне нравится. За ним все девчонки бегают, а он выбрал меня. И он взрослый, он не может ждать, когда я подрасту!

— Ах, он не может ждать! — взвилась Наташа и подскочила. Она стала вышагивать вокруг костра, пытаясь совладать с эмоциями и не наговорить лишнего. — Теперь он доволен? Кстати, где он теперь? Что-то я его не заметила в твоем окружении. Зато в клубе очень даже заметила в обнимку с какой-то грудастой девицей. Быстро он тебя бросил!

— Что ты понимаешь! — Теперь они стояли друг против друга по разные стороны костра. — Может, это я его бросила! Он не может без “этого”, а я, как выяснилось, не могу с “этим”. Я фригидная, поняла?

— Дурочка ты, — улыбнулась Наташа.

Реакция Лерки на “дурочку” стала полной неожиданностью для Наташи.

— Да, а вы все умные! Ты сама не можешь без любовника! — закричала Лерка, отступая от Наташи к оврагу. — И все твои подруги мечтают о мужиках, и разговоры ваши о них! А я… а я…

Она развернулась и помчалась прочь от матери. Она бежала, не разбирая дороги, а Наташа, подстегиваемая все тем же чувством тревоги, устремилась следом. Силы были неравные. После оврага Лерка легко оторвалась от матери и ушла далеко вперед. Наташа со своим “минус четыре” едва различала ее белую одуванчиковую головку на черном фоне ночи.

— Лера, подожди! — просила она, но ее просьба не была услышана.

Лерка на всех парусах подскочила к крыльцу клуба. Дискотека заканчивалась, и молодежь расходилась. Прислонившись к кирпичному фасаду, ждал хозяина чей-то мотоцикл. Лерка узнала бы его из сотни таких же мотоциклов. Она нырнула мимо пьяных, мимо целующейся парочки, тенью скользнула вдоль стены. Все, кто был на крыльце, обернулись на звук взревевшего мотоцикла. Белые легкие волосы взлетели над тонкой фигуркой, мотоцикл взвился, и Лерка помчалась по пыльной проселочной дороге.

— Лерка! Сумасшедшая! — разрезал ночь чей-то басистый голос. Все относительно трезвые молодые люди высыпали на дорогу.

— Она и ездить толком не умеет, — бросил кто-то из толпы.

Молодежь, взбудораженная непредвиденным событием, заволновалась, задвигалась. Кто-то завел мопед, кто-то двинулся своим ходом. К клубу подбежала запыхавшаяся Наташа, на нее никто не обратил внимания. Когда до нее наконец дошло, в чем дело, ноги отказали ей, и она опустилась на крыльцо клуба.

— Коля, — поймала она одного из Леркиных приятелей, — беги к Рожновым, разбуди дядю Сережу. Пусть ищет Лерку.

Через десять минут долговязый Рожнов, трясясь от злости и животного страха за дочь, выводил из конюшни Маруську, а еще через минуту скакал в том направлении, которое показали ему пацаны.

Лерка помчалась по проселочной дороге, подпрыгивая на кочках. Ветровку надуло пузырем, ветер, уже холодный по-осеннему, обжигал щеки, мотоцикл под ней зловеще ревел, норовя вырваться и сбросить ее — случайного неумелого ездока. Лерка мчалась, не ощущая ни времени, ни расстояния. Только когда дорога перед ней уперлась в темную щетину леса, она сообразила свернуть влево, съехала в поле, мотоцикл остервенело запрыгал по кочкам, колеса принялись выделывать восьмерки, и Лерка впервые по-настоящему испугалась. Мотоцикл вел себя по-звериному, он вдруг стал неуправляемым, и Лерка с ужасом увидела, что несется как раз на стоящий посреди поля старый толстоствольный раскидистый дуб.

— А-а-а… — заорала она и выпустила руль.

Ее подбросило на очередной кочке, с силой выкинуло вверх, и она, отлетев несколько метров, больно ударилась о землю. Вероятно, Лерку угораздило удариться головой, потому что, теряя сознание, она все же успела подумать о Юре. Как, увидев ее разбитой, покалеченной, он осознает, что потерял, и будет плакать над ней, забыв Алену.

— Лерка! — орал Рожнов, остановив взмыленную лошадь посреди поля. — Лерка!

Ответом была неправдоподобная зловещая тишина деревенской ночи, разбавляемая лишь фырканьем Маруськи. Рожнов подосадовал, что впопыхах не захватил фонарик, и теперь посреди родных просторов, где вырос, стоял совершенно беспомощный.

Со стороны деревни послышался нарастающий шум. Рожнов прислушался — работал мотор грузовика. Маруська заходила, притопнула копытом и заржала. Фары приближающегося грузовика осветили дорогу, кусочек поля, Маруську и Рожнова. Грузовик подкатил ближе, и фары выхватили из темноты дуб, разбитый мотоцикл и валяющуюся невдалеке Лерку.

— Лера! — Наташа выпрыгнула из грузовика, оттуда же горохом посыпалась молодежь.

Рожнов и Наташа на ватных ногах приближались к дочери. Лерка открыла глаза и, увидев вокруг себя толпу, сначала не могла сообразить, что к чему.

— Жива… — простонал Рожнов и заплакал.

Он сидел на корточках, обхватив голову руками, и тихо качался из стороны в сторону. Наташа торопливо ощупывала дочь. Луна выплыла из-за облаков и осветила поляну. Молодежь бурно обсуждала случившееся. Со стороны деревни с ревом приближались несколько мопедов. Мопеды остановились, и Лерка сразу увидела Юру. Она узнала его по торчащим кверху вихрам. Он бежал в ее сторону, смешно взмахивая руками. Лерка приподнялась, и в голове сразу же зашумело. Но ей было все равно. Он бежал к ней, подпрыгивая на кочках, спотыкаясь, один, без Алены…

— Юра, — прошептала она.

Но он, все так же спотыкаясь и подпрыгивая, промчался мимо нее… Все повернули головы туда, где остановился Юра. Он стоял над своим разбитым вдребезги мотоциклом и трясся так, словно его било током.

— Идиотка! — наконец прорвало его. — Дура. Сумасшедшая! Не твое — не трогай! Его теперь не собрать! Новый теперь покупай! Дура!

Лерка, все еще не веря ушам, смотрела на него. Как в кино, она наблюдала за его перекошенным от гнева лицом, видела, как к Юре подошла ее мать, и слух поймал хлопок — Наташа смачно, со звоном, влепила Юре пощечину. Лерка поднялась на ноги и, ковыляя, приблизилась к Маруське. Она обняла лошадь и ткнулась в ее теплую, остро пахнущую потом морду.

Глава 5

Все говорило о том, что дом обитаем. Огарок свечи на заляпанном воском столе, обгорелые спички, ссыпанные в банку из-под консервов, полбуханки серого хлеба, зачерствевшего, но не успевшего превратиться в сухарь.

— Бомж какой-то обустроился, — сделала заключение Лариса, хозяйским взглядом окидывая запущенное помещение. — Ничего страшного. Заведете собаку, обживетесь тут, он больше не сунется. У нас здесь без присмотра жилье оставлять нельзя. Или наркоманы присмотрят, или бомжи.

— А если он вернется? — предположила Юля, боязливо оглядываясь.

Она плохо представляла, как они с Олей станут тут жить. В душе закипало тихое возмущение. Чего хотел Никита, покупая эту хибару? Вероятно ли, что он планировал устроить здесь дачу? Скорее всего он собирался снести это строение, а на его месте возвести что-то принципиально новое. Как плохо, что он никогда не посвящал ее в свои планы! Насколько легче ей было бы сейчас, будь она хоть наполовину в курсе его дел и замыслов! Если души после смерти действительно попадают на небеса, или куда там они еще попадают, то хорошо было бы, чтобы Никита полюбовался, что сделал со своей семьей. Юля искренне этого желала. Стоя посреди чужого заброшенного жилища, она вдруг некстати почувствовала, что сейчас зарыдает. А ведь она почти не плакала последний месяц. В душе ее все это время что-то каменело, готовясь либо принимать новые удары, либо созерцательно и безучастно плыть по течению. Теперь, когда ей, до смерти перепуганной, пришлось проситься на ночлег к едва знакомым людям (слава Богу — угораздило познакомиться в электричке) и впервые что-то решать самой, она почувствовала злость — на покойного мужа, на собственную беспомощность, на бомжа, облюбовавшего именно их жилище, на город, растянувшийся длинной бессмысленной кишкой вдоль Волги. Но то, что рядом были Оля, да еще и Лариса со своей воспитанницей Маринкой и четырехлетним сыном Вовчиком, заставило Юлю собрать волю в кулак и приступить к действиям. Вдвоем с Ларисой они натаскали из колонки воды. Пока она грелась — вытащили мусор и подмели углы. Оля с Вовчиком следили за костром, устроенным посреди огорода. Маленькая Маринка работала наравне со взрослыми. Она мыла окна так, будто все свои восемь лет только и занималась этим делом.

— Ларис, можно у тебя спросить? — начала Юля, наблюдая за ловкими действиями юркой Маринки. — Что заставило тебя взять из приюта ребенка? У тебя ведь свой есть, родной?

Ларисин Вовка, шустрый кудрявый мальчик, производил впечатление вечного двигателя. Он был похож на девочку лицом, но манерами напоминал обезьянку. Лариса на Юлин вопрос усмехнулась:

— А что? Замуж выйти мне, я думаю, уже не грозит. У нас тут девчонкам не за кого выйти, а уж женщине с ребенком… Так хоть что-то полезное в жизни сделаю. Да и потом, это для меня пусть небольшой, но все-таки дополнительный заработок. Мне как воспитателю пусть немного, но платят.

— Но ведь с ней наверняка столько проблем… — вспомнила Юля вчерашнюю сцену в электричке. — Я бы никогда не смогла с чужими детьми. Это такая ответственность!

— Ничего, справимся.

К вечеру дом обрел хоть какое-то подобие человеческого жилья. Отмытые окна открыли глазу умытое дождем лицо осеннего сада — красные листья вишен, оранжевые вкрапления рябин и темную зелень листьев сирени и груши. А из кухни и веранды открывался вид на Волгу. Длинная полоса воды глянцево поблескивала со спокойным достоинством главной в России реки.

Уходя на электричку, Юля чувствовала в своей душе странные перемены. Нет, ей не стало спокойней. Но страха и тупой покорности она уже не ощущала. Юля подозревала, что новый период жизни не станет для нее легким, но он уже начинался, он неизбежен, и у нее найдутся силы его пережить. В электричке Олю быстро сморило — она уснула, а Юля пыталась распланировать свои дальнейшие действия. Сначала нужно найти грузовую машину и грузчиков. Перевезти вещи, расплатиться с хозяйкой. Для мамы даже лучше, что они с Олей станут жить в Вишневом. Она сможет гостить у них летом, спасаясь от городской жары.

Юля заехала к брату и оставила Оленьку с мамой. Возвращаясь домой, она уже по-новому смотрела на привычный глазу пейзаж.

“Это уже не мое, — отстраненно думала она, шагая мимо разрытого котлована с водой, мимо автостоянки и киосков. Она не обратила внимания на серую “Волгу”, припаркованную у песочницы, не отреагировала и на гудок. И только когда ее окликнули по имени — остановилась, удивленно оглядываясь. У “Волги” стоял Евгений Петрович, главный врач санатория “Лесная поляна”, и переминался с ноги на ногу.

“Что-то с Наташей!” — молнией мелькнуло в мозгу у Юли, и она стремительно направилась в сторону “Волги”.

Евгений Петрович выглядел не то чтобы взволнованным, скорее — озабоченным. От Юли не укрылась складка на лбу, и глаза, обычно искрящиеся природным юмором, сегодня были подернуты пеленой невеселой заботы.

— Какими судьбами? — поздоровавшись, поинтересовалась Юля.

Евгений Петрович молча взял ее за руку и увел от “Волги” к лавочке.

“Не хочет, чтобы слышал шофер”, — поняла Юля, теряясь в догадках по поводу визита Бородина.

— Юля, мне нужна ваша помощь, — без подготовки заявил Евгений Петрович, доставая сигареты. — У Наташи что-то стряслось. К телефону никто не подходит, домой прийти я не могу. На работе никто не знает, где она. Только вы можете что-то сделать.

И он несколько раз нервно щелкнул зажигалкой.

Женя отпустил шофера и подцепил обе увесистые сумки.

— Ты наконец скажешь, куда мы идем?

— Место встречи изменить нельзя, — хитро поблескивая глазами, ответил он.

— Ну, наши-то как раз постоянно меняются, — заметила Наташа, оглядывая незнакомый двор в районе новостроек, одинаковые блочные дома.

— Декорации меняются, действующие лица те же, — весело заметил Женя, ускоряя шаг. У подъезда он, не опуская сумок, потянулся к ней лицом и, зажмурившись, потерся щекой о Наташино ухо. — Как я соскучился! — прошептал он, и его слова горячим потоком хлынули в голову. Наташа сглотнула. В груди что-то мелко задрожало.

— Соловья баснями не кормят, — нарочито ворчливо заметила она, подталкивая его в подъезд. — Неизвестно еще — куда приведешь. Может, там хозяин дома.

— Хозяин — мировой мужик, — шагая через две ступеньки, сообщил Женя. — Крутой, правда, до чертиков, но добрый. Лечился у меня. Я, говорит, Петрович, теперь твой должник по гроб жизни. Понадобится что — только намекни.

— Вот ты и намекнул.

На третьем этаже Наташа остановилась. Надо же — дыхания не хватает! Не прошли даром эти переживания с Леркой, сердце откликается по-своему. Месяц сидела на лекарствах, думала, восстановится. Нет! Гляди-ка, одышка как у старухи.

— Ну да. Он мне тут же ключи и выложил. — Женя веселился как ребенок.

Наташу восхищали его непосредственность и умение искренне радоваться пустякам. Она легко поддавалась его настроению, возможно, поэтому им было так хорошо вдвоем. Он приносил в ее жизнь праздник.

— А если заявится кто-нибудь? — предположила Наташа.

— Не заявится, — с едва сдерживаемым предвкушением ковыряя ключом, успокоил Женя. — Его жена об этой квартире и не подозревает. Он ее для интимных встреч держит. Знают только несколько близких друзей. Но те по мобильнику с ним связываются.

Его волнение тут же передалось ей. Ключ не спешил открывать квартиру. Женя начинал нервничать, пробуя повернуть в ту и другую сторону. Наконец догадался попробовать другим ключом, квартира открылась. Едва оказавшись в тесной прихожей, они начали целоваться как дети. Наташа смеялась под градом торопливых поцелуев, а Женя тут же начал стягивать с нее плащ и косынку, обнюхивать ее кофту, как собаки обнюхивают одежду людей.

— Дай хоть осмотреться, — остановила его Наташа, чувствуя себя в этой ситуации не совсем комфортно. Чужой город, чужое жилье.

— Пошли осмотримся, — согласился он и, прижавшись к ее спине, обхватив руками, повел по квартире.

Квартира была только после ремонта. Поблескивающие лаком полы, новые рамы. Кроме двуспальной кровати и тумбочки с телевизором, в квартире ничего не было. Правда, на кухне имелся стол с двумя табуретками, увидев которые Женя незамедлительно спохватился:

— Ты же хочешь есть! Где наши сумки?

Сам распаковал продукты, сам резал, сам расставлял посуду на столе. Наташа сидела сразу на двух табуретках, по привычке поджав под себя одну ногу, и как кошка, щурясь и мурлыча, следила за его движениями.

— Нет, ты уже села мне на шею, — ворчал Бородин. — Хоть бы сделала вид, что хочешь помочь. Чтобы у меня возникла иллюзия, что ты хорошая хозяйка.

— Пусть у тебя не будет иллюзий, Бородин. — Наташа взяла со стола бутерброд с копченым мясом. — Я дома только и делаю что стою у плиты. Меня тошнит от этого занятия.

— Да все я понимаю, — перебил Женя, протягивая ей фужер с красным сладким вином. — Вот все как ты любишь.

На тарелках громоздились бутерброды с мясом и рыбой, капельками воды поблескивали фрукты.

— За нас. — Наташа дотронулась своим фужером до Жениного.

— За нас, — эхом отозвался он.

Всякий раз, когда Наташа встречалась с Бородиным, она сама не верила в свое счастье. Неужели это с ней? И за все страдания небо наконец послало ей встречу с добрым и понимающим человеком? С человеком тонкой душевной организации, ее поля ягодкой… Тогда, в санатории, он начал со стихов. Он стал читать ей стихи прямо в своем врачебном кабинете. А потом был его творческий вечер, и он со сцены искал ее глазами. Ее шевелюру было нетрудно отыскать среди однотипных химических завивок отдыхающих дам. Она выделялась. И он смотрел на нее, когда читал стихи. Стихи были о любви и звучали как признание. Хотя Наташа прекрасно понимала, что все это написано не для нее, до нее, задолго “до”. И все-таки ей было приятно. После вечера он осмелел и пригласил ее на танец. Танцевать с ним было тоже приятно, хотя он светился самодовольством после творческого вечера и ждал комплиментов. Она не пожадничала и похвалила его стихи. Хотя умом Наташа понимала, что Бородин далеко не Пастернак и даже не Окуджава. Но — жалко, что ли? “Давайте говорить друг другу комплименты…” И они говорили друг другу комплименты. Читали стихи, говорили на разные темы, а в конце Наташиной смены Бородин решил, что момент настал, и пригласил ее поужинать в отдельный номер. Романтик по натуре, Женя злился на себя за банальность и даже пошлость ситуации, прятал глаза, бравировал. В общем, грозил напрочь испортить все впечатление о себе. Наташа наблюдала за ним и не могла придумать, как выпутаться из дурацкого положения, в котором они оказались. Торопливая дежурная близость не принесла ничего, кроме чувства неловкости и недоумения. Бородин быстро исчез по своим административным делам, оставив ее одну в этом номере с мятой постелью и остатками ужина. Наташа сначала переваривала произошедшее, а затем разозлилась и ушла к себе. Она уговорила Юлю отправиться на весь день в город. Вечером, когда Бородин разыскал ее, она взяла в разговоре с ним небрежно-равнодушный тон, который сразу привел его в чувство. Наташа говорила с Бородиным несколько свысока, в ее речи сквозили игривая насмешка, пренебрежительные нотки, и это странным образом подействовало на Бородина. Он не сводил с нее по-собачьи покорных глаз, а когда они наконец остались одни, набросился на нее опять же, как собака, которая век не видела своего хозяина: У них была, как говорится, потрясающая ночь. Теперь Наташа раскусила Бородина. Она догадалась, что вести себя с ним нужно именно свысока, сверху, и теперь частенько принималась ворчать или командовать. Это ему почему-то ужасно нравилось, такое поведение заводило его.

Сегодня, как и обычно во время их редких встреч, Женя наскоро закинул в себя несколько бутербродов и стал смотреть на нее ошалевшим взглядом. Она ждала этого. Его объятия — это единственное место на земле, где Наташа по-настоящему чувствовала себя женщиной. Женщина в двадцать пять, в тридцать, если у нее, конечно, нет отклонений или извращений в воспитании, чувствует себя женщиной всегда и везде. Редкий раз особые, чрезвычайные обстоятельства заставляют ее забыть об этом. Женщина же к сорока, если жизнь ее то и дело нагружает и выматывает, чувствует себя попеременно то ломовой лошадью, то цербером, то нянькой, то сиделкой, то крепостной крестьянкой. Когда ты вдруг случайно вспоминаешь, что ты еще и женщина, внутри все холодеет и начинает возмущаться. Но у Наташи рядом был человек, который постоянно напоминал ей, что она — женщина. Желанная, привлекательная, немного капризная, которую нужно баловать. Она не показала, что ждала этого момента не меньше, чем он, позволила увлечь себя в комнату, но там, уже не сдерживая возбужденного волнения, со смехом набросилась на Бородина, торопливо бросая на пол детали его одежды рядом со своими.

Пронзительный звонок в дверь заставил их застыть и примять позу “скульптура”. У каждого в голове пронесся рой мыслей.

“А вдруг это Женина жена? — подумала Наташа, не смея пошевелиться. — Вдруг она искала его и напала на этот адрес в записной книжке? Или что-то случилось на работе и его ищут, шофер вынужден был раскрыть его местопребывание…”

— Позвонят и уйдут, — стараясь придать своему голосу уверенность, попытался успокоить ее Бородин. — Может, кто-то хозяина квартиры разыскивает.

Звонок повторился с упрямой настойчивостью. На звонок жали со всей силой. Он визжал и захлебывался. Наташа дернулась за одеждой, но Женя поймал ее за руку.

— Мы не откроем, и они уйдут, — сказал он.

Она не разделяла его оптимизма. У нее возникло чувство, что ее поймали на месте преступления. Наташа собрала свою одежду и стала одеваться. Звонящий устал жать на звонок и начал колотить в дверь. Это обстоятельство заставило Бородина последовать Наташиному примеру. Теперь они молча торопливо одевались, не глядя друг на друга.

— Петрович! — донеслось из-за двери. — Открывай, мать твою! Знаю, что ты там!

Наташа с ужасом посмотрела на Женю. Он попытался изобразить улыбку.

— Это Сухой. Хозяин квартиры. Кажется, пьяный в доску.

— Он в курсе, что ты здесь? — спросила Наташа очевидное.

— Конечно, я же у него ключи брал.

— А зачем он пришел?

— Перепил, — коротко бросил Женя и пошел открывать. — А то дверь вышибет.

В квартиру ввалился мужик, по лоснящемуся лицу которого без труда можно было определить количество выпитого. Мужик был здоровый как медведь и квадратный как шкаф. Дорогая кожаная куртка на нем была расстегнута, из внутреннего кармана торчали бумажник и мобильник.

— Пардон. — Сухой попытался изобразить реверанс перед Наташей, но неловко подвернул ногу и рухнул на пол, увлекая за собой радиотелефон, одиноко стоящий на полке. — Пардон, мадам. Женек, подними меня, мне нужно пос…ть, — доверительно сообщил он Бородину, словно Наташи здесь не было. А может быть, он принципиально не стеснялся дам.

Бородин кинулся поднимать гостя, а Наташа отступила в комнату и стала поправлять кровать, с которой они даже не успели снять покрывало. На душе было так, как бывает, когда в солнечный весенний день выйдешь на улицу в новом светлом плаще, торопясь и опаздывая на работу, и тут иномарка, с визгом пролетающая мимо, внезапно окатит тебя жирной жидкой грязью с головы до пят. И ты уже искренне ненавидишь зажравшегося водителя и желаешь ему по меньшей мере проколотого колеса… И день безнадежно испорчен.

Когда Сухой наконец справил нужду, на него напал приступ доброты и охота к общению.

— Красивая у тебя баба, Петрович, — донеслось до Наташи. — Дородная. Одобряю. За это надо выпить.

Она не уловила, что именно ответил Бородин, но догадалась, что хозяин квартиры мог слышать только себя и был уверен в том, что осчастливил их своим приходом.

— Познакомь меня с дамой! — требовал Сухой, и Наташа услышала, как на кухне что-то грохнуло. Наверное, упала одна из табуреток. Бородин пришел за ней красный и взъерошенный. Выглядел он злым и растерянным. Наташе стало жаль его, и она пошла с ним на кухню.

— Он сейчас выпьет и уйдет, — зашептал Бородин, хотя мог и не опасаться, что Сухой услышит и обидится. Тот вовсю угощался на кухне и громко разговаривал сам с собой.

Наташа почувствовала сильное желание уйти из этой квартиры, оказаться как можно дальше отсюда, но куда идти? Город незнакомый, ночь. Хоть автобус, хоть электричка в сторону дома будут только утром. Придется до дна выпить то, что жизнь подбросила.

— Наташа, — представилась она.

Сухой схватил протянутую ладонь, принялся мусолить ее мокрыми губами, вымазанными майонезом, потом спохватился, что не встал, приветствуя даму, попробовал подняться и вновь упал вместе с табуреткой. Наташу разбирал нервный смех. Бородин злился, психовал от собственного бессилия. Один Сухой чувствовал себя абсолютно комфортно и, когда его подняли, схватился за ближайшую рюмку и царским жестом пригласил гостей к столу. Поскольку табуреток в квартире имелось только две, Бородину пришлось стоять. Сидели Наташа и Сухой.

— Я вам не помешал? — пьяно подмигивал гость, заглядывая в глаза то Жене, то Наташе.

— Нет, что вы, — усмехнулась она, глядя прямо в глаза Сухому.

Он принял ее фразу, за выражение радушия и скромности. Хитро прищурившись, он погрозил Наташе пальцем, похожим на сардельку, и захохотал:

— Вы еще не это… не успели? — И, он весело подмигнул Бородину.

Тот закурил, уже не пытаясь изображать улыбку.

— Я чисто на минуточку. Дай, думаю, выражу почтение доктору. Типа — поклон до земли.

Лицо его приняло подобие серьезного выражения, а затем расплылось в умильной улыбке. Он перегнулся через стол к Наташе:

— Он меня спас. На ноги поставил.

Наташа рассмеялась, вспомнив, как Бородин поднимал Сухого вместе с табуреткой. Глядя, как Наташа хохочет, Сухой расцвел в улыбке.

— Ну и баба у тебя, Петрович! Ну типа сам бы…

— Ты это… Михалыч, — пряча злость за вымученной улыбкой, бормотал Евгений Петрович. — Ты бы шел, поздно уже… Нам рано утром ехать….

— Понял! — перебил Сухой, сложив руки на груди. — Понял! Мешать не буду! Я для тебя все, что прикажешь. Деньги нужны будут — проси. Хата — баб водить — в любое время. Я их сам тут… знаешь сколько?

И Сухой зашелся пьяным смехом. Наташа вышла в ванную. Сквозь шум воды она слышала, как Бородин что-то втолковывает Сухому. Ему даже удалось привести своего приятеля в прихожую. Наташа слышала их голоса совсем рядом, через дверь. Сухой изъяснялся голым матом, не утруждая себя припоминанием обычных слов. Бородин поддакивал ему, вероятно, помогая одеться.

— Погоди, я сам, — сопротивлялся Сухой.

Наташа слышала возню, чертыханья Жени и пьяные восклицания гостя. Неожиданно голоса удалились, но по звуку Наташа догадалась, что они ушли не на лестничную площадку, а в комнату.

— О Боже… — Она опустилась на край ванны. Ей казалось, что этот кошмар никогда не кончится. Еще несколько минут, и она вылетит в прихожую, схватит свою сумку и побежит куда глаза глядят. Зная ее характер и предполагая, что она может чувствовать, Бородин постучал в дверь ванной.

— Я его уже почти одел, — шепотом сообщил он.

— Я просто счастлива, — буркнула Наташа. — А зачем он потащился в комнату?

— Ботинки надевает. — Женя попытался усмехнуться. — Трудовая мозоль наклониться мешает.

Бородин обнял Наташу и заглянул в глаза.

— Ты расстроилась? Обиделась?

— Понимаешь, я так жду наших встреч! Я бросаю дочь, вру мужу, нервничаю, отпрашиваясь с работы. Я трясусь в вонючем автобусе для того, чтобы несколько часов побыть наедине с тобой, Бородин! Я не могу передать тебе, что я сейчас чувствую!

— А я? Думаешь, мне легко? В этом городе у меня куча знакомых, мать жены, моя мать, оба сына. Любой из них может увидеть нас, доложить жене. И она меня пасет, ни на шаг не отпускает от себя. Я как шпион! Думаешь, легко было найти эту квартиру? И вот — здрасьте вам! Ну Ташка, ну не дуйся. Сейчас он уйдет.

Они постояли обнявшись, Прислушались. В квартире было подозрительно тихо. От недоброго предчувствия у Наташи заныло в животе. Они вышли в коридор и остановились на пороге комнаты. Их ночной гость мирно спал, раскинувшись на единственной в квартире кровати, прямо в ботинках. Из его: мясистого носа раздавался свист. Наташа молча вздохнула и перевела взгляд на Бородина, Тот посерел лицом. Свидание было окончательно испорчено.

Глава 6

Весь день Юля с дочкой перетаскивала дрова с улицы и складывали в поленницу. Поленница получалась высокая, почти вровень с сараем. Аккуратные ровные чурбачки отсвечивали белой берестой. Юля с интересом наблюдала за дочерью. Оля быстро освоилась на новом месте, кажется, ее восхищало любое новое открытие, сделанное в Вишневом. Как сказку девочка воспринимала осенний сад, весь желто-красный, как подарок — кучу березовых дров с сочной, песочного цвета, сердцевиной, как что-то манящее и недоступное — пронзительно синюю полосу реки за забором.

— Понюхай, мам! — Оля протягивала матери чурбак, и Юля послушно нюхала, чем пахнет береза.

Дочь учила Юлю радоваться простым вещам. Очень похожие, с одинаково зелеными, в коричневую крапинку глазами, мать и дочь, обнявшись, смотрели на Волгу, закрытую у горизонта покрывалом неба. А мысли у них в это время бывали разные. Оля думала о том, как здорово, что они оказались в этом красивом месте, и что хорошо бы научиться плавать и еще — завести лодку, кошку и собаку. А Юле думалось, что вот так же мимо нее течет жизнь. Как эта река. Настоящая жизнь, достойная молодой красивой женщины. А она, Юля Скачкова, оказалась безжалостно выброшенной на обочину. Безжалостно и, пожалуй, безвозвратно.

Когда Юля попыталась представить себе, как она станет жить здесь, растить дочь, стариться, глядя на эту же реку, все ее существо противилось. Ей становилось страшно.

— Оля, мой руки, и пойдем ужинать.

Дочка вприпрыжку побежала к рукомойнику, который стоял рядом с темной бревенчатой баней.

— Мама, мама, иди скорей сюда!

Олины косички мелькнули в грязно-желтой листве яблони. Присев на корточки, девочка рассматривала что-то в траве с интересом исследователя.

— Ну что там? — недовольно отозвалась Юля. Ее иногда раздражали эти садово-огородные восторги дочери. — Если навозный жук, то я его уже видела.

— Нет, не жук! Ну мам, ну подойди же!

Ничего не поделаешь, нужно идти разбираться.

Юля стянула с рук матерчатые рабочие перчатки, подошла к дочери и склонилась рядам с ней. В траве валялся окурок. Окурок был свежий, это Юля сразу поняла: и вчера, и позавчера шли дожди. Дождь прекратился только вчера к вечеру. Ночью и сегодня днем было сухо, трава вокруг едва успела высохнуть, окурок не выглядел размокшим. Желтый фильтр не потерял свой цвет, обожженный край хранил остатки пепла по кромке.

У Юли громко стукнуло сердце.

— Ты курила? — Оля строго взглянула на мать.

— Конечно, нет. Раз я пообещала тебе, что курить больше не стану, значит — держу слово. Ты меня знаешь.

Сердце стукнуло еще раз.

— Тогда — кто? — резонно заметила Оля.

“Кто?” — отозвалось у Юли в мозгу. Действительно, кто? Она, как переехали в Вишневый, сигарет в рот не брала. Дел было столько, что бросить курить оказалось для нее не так уж трудно. Да и не курила она такие дешевые: никогда. Она курила с ментолом — тонкие и длинные, которые приятно в пальцах держать. А это — “Прима”, которая раньше вообще без фильтра выпускалась, а последние пять лет стала выпускаться и с фильтром. Такие курили у их подъезда безработные мужики. Кто-то чужой отирался у них в саду в последние сутки. Но кто? Шофер, что привез дрова, не заходил. Выгрузил дрова кучей у дороги и сразу уехал. Если бы курильщик приходил по делу и не застал их дома, то окурок валялся бы у калитки, у входа в дом, в крайнем случае — у забора. А то — в конце сада, у бани, в заросшей травой части участка. Словно куривший прятался, стараясь остаться незамеченным из окон дома. Внутри у Юли все похолодело.

— Оленька, ты иди, дочка, доставай молоко из холодильника, я сейчас.

Едва дочка скрылась за кустами смородины, Юля осторожно подошла к бане. Темное строение в первых прозрачных сумерках казалось ей зловещим, полным страшных тайн. Но словно кто-то незримый стоял за спиной и толкал ее туда. Она, леденея от предчувствий, подошла к бане; На глаза ей попалась кочерга. Юля прихватила ее для храбрости и потянула на себя дверь. Та со скрипом открылась. Из глубин помещения пахнуло дымом, смесью хвойного мыла и пеньки. Она заглянула внутрь и, не увидев никого, осторожно вошла, Окно в бане было занавешено и плюс ко всему прикрыто плотной грязной тряпкой. Юля нашарила на стене выключатель. Свет вспыхнул. Она огляделась в поисках следов чужой жизни, попыталась обнаружить присутствие чужака. И — о ужас — нашла! В середине, на промятых пружинах, лежала подстилка из ватной фуфайки. За занавеской, на узкой раме окна лежали целая сигаретина “Прима” и неполный коробок спичек. В углу за диваном валялась куча тряпья. Она, конечно, могла остаться от прежних обитателей: какая-то бесформенная тряпка из байки, ватное одеяло, сшитое в позапрошлом веке из цветных лоскутков, мужская рубашка с обрезанными рукавами, застиранные детские ползунки, которыми, похоже, уже давно мыли полы или окна.

Обследовав угол, Юля двинулась из предбанника в баню. В самой бане весь закопченный потолок был увешан пучками трав, валялось несколько старых березовых веников. Юля повертела в руках кусок потрескавшегося хозяйственного мыла и потрогала пеньковую мочалку с одной лямкой. Мочалка оказалась влажной! Юля отбросила ее, словно дохлую мышь. Она вылетела в предбанник и остановилась, с трудом переводя дух.

Но уйти не смогла. Словно находок, обнаруженных в бане, ей показалось мало, как сыщику — улик, она подошла к дивану и попыталась приподнять его. С трудом ей это удалось. Она заглянула в ящик под диваном, где обычно хранят одеяла и подушки, и увидела там небольшую стопку газет. Придерживая диван одной рукой и бедром, Юля свободной рукой достала газеты. Уселась на диване и стала листать. Издания были разные. Здесь имелись страницы “Аргументов”, несколько фрагментов “Пульса Поволжья”, аккуратно оторванные странички “Комсомолки”. Номера были относительно свежие, в основном за последний год. Учитывая тот факт, что последние полтора года в доме официально никто не проживал, Юля пришла к выводу, что газеты собирал ее невидимый квартирант. Собирал просто так? На растопку? Почитывал? Почему не полностью газеты, а только отдельные страницы? Юля еще полистала, ничего особенного в них не нашла. Загадки, цепляясь одна за другую, громоздились в голове. Сердце торопливо прыгало в груди.

— Мама!

Голос дочери вернул Юлю к действительности. Она распахнула дверь бани.

— Иду, Оля! Уже иду!

Дочка подбежала и заглянула внутрь.

— Ну вот, я так и знала. Читаешь. А у нас гости. Котенка принесли.

Лариса пришла вместе с детьми. Непоседа Вовчик держал в руках палевого, с черными ободками вокруг глаз, котенка. Окрас напоминал сиамский, но шерсть у котенка была пушистая, мягкая.

— Осенью в своем доме нельзя без кота, — пояснила Лариса. А вглядевшись в бледное Юлино лицо, сообразила: — Снова гости к вам наведывались, что ли?

Юля кивнула. Усадив детей ужинать, она повела Ларису в баню.

— Он всего лишь перебрался из дома в баню, представляешь? Видимо, дождется, когда мы спать ляжем, и потихоньку через нижнюю калитку — сюда.

Юля выглядела совершенно потерянной. Лариса деловито осмотрела баню, изучила все представленные Юлей улики и уселась исследовать газеты.

— Да газеты-то так… Вероятно, заворачивал что-нибудь. Я в них ничего интересного не обнаружила.

— Не скажи… — неторопливо возразила Лариса, изучая какую-то статью.

— Главное, если обычный бомж, то где бутылки? И перегаром в бане не пахнет, и шприцев нигде не валяется.

— А ты в печке смотрела? — не отрываясь от статьи, поинтересовалась Лариса. — Наркотики — это не только шприцы. Там могут быть упаковки от таблеток.

Юля взяла кочергу и пошарила в поддувале. В мягкой древесной золе не обнаружилось никаких предметов. Она открыла дверь топки и заглянула внутрь. Среди пепла и черных угольков валялась сиреневая бумажка. Юля присела на корточки и осторожно, двумя пальцами, достала бумажку. Это была обертка от шоколадки. Еще не развернув, Юля определила марку. “Сударушка”. С орехами и изюмом. Она осторожно развернула обертку, предполагая, что бумажка могла послужить лишь оберткой для чего-то постороннего. Фольга зашуршала, Лариса оторвалась от газет. Глаза ее были наполнены страхом. Юле мгновенно передалось состояние приятельницы.

— Сомнений не остается, — заключила Лариса, протягивая Юле прессу. — Он террорист!

— Что?! — Юля выронила бумажку, схватила газеты, но буквы перед глазами запрыгали, она села на пол. — Почему ты так решила?

— Почему, почему? Статьи все о боевых действиях в Чечне! Вот почему.

Юля теперь уже и сама видела, чем связаны статьи из “Комсомолки”, “Аргументов” и местного “Пульса”: на вырванных, страницах имелись фотографии с мест боевых действий и статьи о буднях бойцов. Попадались и статьи о заложниках и натуралистические описания их мучений. Юлю передернуло…

— Меня тошнит! — сообщила она.

Лариса открыла дверь настежь. Свет из бани квадратом лег на темную траву.

— Видишь, собирает статейки. Чтобы быть в курсе, как там у них все движется. Нашел заброшенный дом и готовит потихоньку свой теракт. Ты в сарае не смотрела? Может, он у вас тротилом забит?

Юля чумными глазами посмотрела на соседку.

— Что у вас тут, в Вишневом, взрывать? — со слезами в голосе взмолилась она, внутренне уже обессилев от страха. — Домов-то больших полтора строения.

— Посмотри на Волгу-то! Разуй глаза!

Юля послушно переместила свой взгляд на черную гладь реки. Ее поразила красота увиденного. Железнодорожный мост в четырнадцать пролетов, который днем казался совершенно обыденным, привычным взгляду и потому — незаметным, теперь весь играл огнями, освещаемый мощными прожекторами с правого берега и отражая всю иллюминацию в зеркале реки. По мосту бежала светящаяся электричка, и стук ее казался веселым и даже легкомысленным. Вся эта красота не помышляла, что на нее уже готовится покушение! И где готовится? В старой бане у нее, Юли Скачковой, молодой вдовы…

Она покрылась мурашками.

— Это стратегический объект! Его по приказу какого-то царя строили, кажется, Александра, — вдохновенно продолжала Лариса. — Немцы его в войну бомбили. Он Азию с Европой соединяет. Поняла?

И тут Юле на глаза подалась сиреневая бумажка от шоколадки. Она торопливо развернула ее. Там среди смятой фольги еще остались крошки молочного шоколада.

— Если он террорист, то почему шоколад? — выставила она против Ларисиных предположений этот зыбкий факт.

Лариса повертела в руках бумажку, проверила дату изготовления.

— Свежий. А может, это Оленька забежала и кинула?

— Оля не ест шоколад. Совсем, — отрезала Юля.

Лариса пожала плечами. Еще раз осмотрела бумажку и даже понюхала ее.

— Ну и что. Летчики тоже едят шоколад, он очень питательный, это всем известно; А чем, по-твоему, должен питаться скрывающийся в подполье террорист? В бане суп варить?

Юля не мигая смотрела на Ларису. Возразить было нечего. Хотя версия о бомже ее привлекала больше.

— Что же теперь делать? — забрасывая фантик от шоколадки обратно, спросила она.

— Сообщить надо, — со вздохом посоветовала Лариса. — В милицию.

— Я и ночевать теперь не смогу здесь! Ни за что не усну! — громко зашептала Юля, отодвигаясь от газет. — И в милицию не хочу, я устала от милиции! Когда Никита погиб, они замучили нас своими вопросами. Все искали виновного. — А теперь? Только Оленька успокоилась, забывать стала, и опять?

Юля была почти на грани истерики. Лариса торопливо разложила все по местам. Газеты — в диван, спички — на окно. И вывела подругу на воздух.

— Успокойся. Пойдем к детям. Хочешь, мы у вас сегодня заночуем? Ну? А завтра утром все решим.

Кое-как успокоив, Лариса повела подругу к дому. Они уже дошли до крыльца, когда громкий, показавшийся пронзительным скрип задней калитки заставил обеих вздрогнуть.

Денег на большое застолье, как обычно, не было.

— Ничего, устроим шведский стол, — бодро объявила Наташа, лихорадочно соображая, во сколько ей может вылиться Леркина вечеринка. Лерка в наушниках и с плеером на шее вытирала пыль.

— Испечем корзиночки, сделаем фруктовый салат, — подсчитывала Наташа.

Лерка методично кивала в такт музыке. Наташе было не до гостей и не до застолий. Деньги, которые Рожнов накалымил к дню рождения дочери, он до дома не донес. Она ждала его вчера вечером, но к девяти часам поняла, что ночевать он не явится, пропивает с друзьями заработанное. А шестнадцатилетие дочери ложится полностью на ее плечи. На которых, собственно, давно лежит все остальное. Деньги были только те, что дала свекровь и прислал на подарок Лерке Бородин.

Наташа сходила в магазин и купила самое необходимое. Будущий именинный стол без труда уместился в одном большом пакете.

Когда она вернулась, Лера домывала полы в тех же наушниках. Судя по всему, у нее было отличное настроение. Его подогревало предвкушение вечеринки.

Наташа хорошо помнила себя в шестнадцать. У них тоже не хватало денег, отчим пил, мама выбивалась из сил. Но она каким-то образом всегда умудрялась справлять Наташины дни рождения. Приглашались подружки, одноклассники, пир бывал до небес. Только теперь Наташа поняла, как это все давалось матери. Как ни измудрялась Наташа по поводу чисто символического угощения, в задуманную сумму она не укладывалась. Внутри у нее что-то вздрагивало пугливо и мелочно, когда она пыталась свести в уме приход с расходом. Правда, потом сам процесс готовки захватил ее, и она перестала думать о деньгах, хлестнув себя хорошенько фразой, которая ей обычно помогала: “В конце концов, Михална, у тебя всего одна дочь!”

И мысли ее потекли в другом направлении. Она представила, как все было бы, живи они с Женей, как тысячу раз они рисовали в мечтах. Вот она решилась уйти от Рожнова, и Женя ушел от жены, и они живут втроем: она, Женя, Лерка. Сейчас бы он стоял рядом с ней на кухне и нарезал бутерброды. Она не умеет так тонко резать ветчину. Он любит и умеет готовить. Он закатывает рукава по локоть, надевает фартук и не торопясь колдует. Все продукты у него в педантичном порядке разложены на столе. А Наташа наблюдает за ним, жмурясь и мурлыча от удовольствия. “Хочу, чтобы мы жили вместе, — обычно говорит ей в таких случаях Женя. — Хочу готовить с тобой на одной кухне, солить помидоры с огурцами и квасить капусту”. И Наташа весело кивает, что да, это здорово — все делать вместе. Готовить она любит, но не умеет. Ей нравится осваивать новые рецепты, она с азартом берется за пирог, салат или рулет, рецепт которых вычитала в журнале. Как правило, результат ее не радует: рулет обязательно развалится, тесто, выйдет не пышным, а то и жестким как подошва, а салат получится излишне острым. Ну не дано ей. Хотя она хочет. А Женя… Он с охотой заботится о ней, и она не возражает. Уезжая к нему, Наташа будто попадает в другое измерение. Каждую встречу она хранит в памяти как драгоценность. Вот только последняя оказалась совершенно испорченней…

— Нужно что-то решать, — говорил Женя, когда они сидели ночью на кухне, слушая храп Сухого. — Так больше не может продолжаться. Давай разводиться со своими.

Наташа устало кивала.

— Нет, я серьезно, — толковал Бородин, — бросай все, и…

— Что я должна бросать? — негромко отозвалась Наташа. — Квартиру, которую мне мама оставила? Она приватизирована на нас двоих с Рожновым. Он уходить категорически отказывается. Лерке нужно окончить школу. Как я объясню, почему оставила ее без квартиры? А она упрекнет меня, будь уверен.

— Но нужно же чем-то жертвовать, — кипятился Бородин. — Так жить, как вы живете с дочерью, нельзя. Со мной вам будет легче, я помогу тебе ее выучить. Ты мне веришь?

Бородин опустился на корточки и уставился на Наташу.

— Сейчас верю, — призналась она. — А завтра все изменится. Ты заявишь мне, что возникли проблемы у твоих сыновей, заболела жена или что-нибудь еще…

— Я все разделю, — планировал Бородин, меряя шагами крошечную кухню. — Все оставлю им, себе только дачу. Ты согласна жить со мной на даче?

Наташа представила бревенчатый дом Бородиных в деревне рядом с санаторием и прерывисто вздохнула.

— Я согласна хоть в шалаше. А Лерка?

— Если бы ты сказала мне, что согласна, я бы уже не сомневался, занялся бы внутренней отделкой дома, все бы вкладывал туда.

— Нет, Бородин, это утопия. Если бросать, то бросать и мне, и тебе. И начинать на новом месте с нуля.

Бородин помолчал, глядя в синюю ночь за окном.

— Где я найду такую работу? — спросил он темноту. — Пусть не такую, но чтобы зарабатывать не меньше? Ты же знаешь, у нас ведомственный санаторий и платят нам вдвое больше, чем остальным врачам. У меня персональная машина, ведомственная квартира. Где сейчас можно устроиться подобным образом?

— Значит, я — все бросай, а тебе невозможно. Мне, Бородин, к твоему сведению, тоже есть что бросать. Тебе это не приходило в голову? У меня в моем городе авторитет, меня, все знают. Я родилась там и выросла, у меня там квартира и мебель, за которую я только недавно расплатилась. У меня там друзья, наконец. Круг друзей, который складывался годами. И я согласна бросить, если бросим мы оба, я и ты. Одновременно. А бросить все и сидеть ждать, когда ты решишь свои проблемы, я не могу себе позволить. Куда мне идти? В общежитие? Разводиться и жить в одной квартире с бывшим мужем? Он сразу же начнет вести себя по-хамски! Друзей водить, баб. У нас обе комнаты проходные. Пока я жена, я имею право что-то требовать, предъявлять претензии, а так я буду — никто. Ты не знаешь моего Рожнова… — Наташа начинала кипятиться, а Женя — нервничать.

То свидание вымотало обоих. Она неделю ходила как в воду опущенная, пока наконец домашние проблемы не замазали тот выходной толстым слоем.

…Стол получился вполне сносным. Его украсили дары природы, привезенные из деревни: синий виноград, красный клубничный компот и ярко-розовые дольки арбуза.

— Лер, оцени. Ничего?

Лерка согласно мигнула накрашенным глазом. Другой, недокрашенный, оставался широко открытым. Лерка выводила на нем ресницы, открыв рот, словно не могла дышать носом.

Когда начали подходить Леркины гости, Наташа закрутилась в праздничной суете, а в голове пульсировала теперь одна мысль: только бы не явился Рожнов и не испортил своим появлением праздник. Остальное все было нормально — детям было весело, еды хватало, музыка гремела на весь подъезд.

Всех Леркиных гостей Наташа знала почти с их рождения. Вместе с Лешей Лерка была в одной группе детсада, с Аней они неразлучны с первого класса. Остальные — Леркины одноклассники, с которыми Наташе доводилось работать, руководя их школьным драмкружком. Наташа успела провести с детьми несколько игр до того, как почувствовала себя плохо. На нее вдруг стали накатывать совершенно незнакомые душные волны. Она открыла форточку на кухне и опустилась на табуретку. Звонок в дверь затерялся в праздничном гомоне. И все же кто-то из ребят открыл, и до Наташи донесся бубнящий пьяный голос Рожнова.

“Принесло…” — отметила Наташа, прислушиваясь к себе. Она ждала приближения новой волны и боялась ее. Что это? Давление, что ли упало? Или это от сердца?

Рожнов явился не один, в сопровождении Тыквы, своего закадычного дружка. Оба они жаждали общаться с молодежью…

Наташа уже различала в голосе дочери высокие нервные нотки. Она заставила себя подняться и выйти к гостям.

— Давай-ка на кухню, — приказала она Рожнову, но на ее предложение откликнулся только Тыква.

— Михална, не ругайся, мы тихо. Мы только Лерочку поздравим.

Тыква облобызал надутую Лерку, сунул ей в ладонь смятую пятидесятирублевку и исчез в кухне. Но Рожнов не слышал Наташу.

Он растолкал молодежь и пытался танцевать между столом и диваном. Лерка подбежала к магнитофону и выключила музыку. Напряжение в комнате стало осязаемым. Леркина нижняя губа дрожала. Аня держала подружку за руку. Ребята потянулись на лестничную клетку покурить.

Наташа ощутила в себе привычно закипающую злость против мужа, но понимала, что если даст выход этой злости, то сделает хуже себе. Она боялась приближения новой волны.

— Музыку включи! — требовал Рожнов, не замечая ничего вокруг. — Лерка, засранка такая, музыку отцу включи, сказал!

— Тебя друг ждет на кухне. Ужинать иди, — четко произнесла Наташа, глядя ему в глаза, решительно и без сантиментов.

На Рожнова подействовал то ли ее взгляд, то ли голос, но он подчинился и, бурча себе под нос, поплелся на кухню.

Наташа молча собрала им на стол. Лерка подбежала к ней и сообщила, что они решили посидеть в беседке, во дворе.

“И слава Богу, — с облегчением подумала Наташа. — Нужно лечь. Полежу немного, станет полегче. Я просто устала”.

На дворе было уже совсем темно. Наташа включила в спальне ночник и подошла к шкафу за халатом. Когда открыла шкаф, на нее обрушилась новая тошнотворная волна, в глазах завертелась вся комната — кровать, ночник, кресло, люстра, ковер, потолок. Все смешалось как в калейдоскопе и приняло новую форму. Наташа очнулась на полу — прямо напротив нее валялся телефон. Вероятно, падая, она столкнула его с прикроватной полки. Полежав, Наташа попыталась подняться, но от резкого движения в глазах потемнело. Она закрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом набрала номер соседки!

— Тань, зайди, пожалуйста, мне что-то заплохело. Соседка Татьяна только что вернулась со смены в больнице и, захватив тонометр, незамедлительно явилась на зов.

— Это ваша молодежь в беседке тусуется? — поинтересовалась она, увидев стол, цветы и блестящие обертки подарков.

Рожнов с Тыквой тщетно пытались сообразить — о чем это она.

— Там, говорю, какие-то крутые к ним пристали. На иномарке подъехали. Я думаю: чья там молодежь, а это ваша. Где больная-то?

Вывалив новости на Рожнова и Тыкву, Татьяна двинулась в спальню.

— Всех придушу! Волки тряпочные! — вопил Рожнов, натягивая ботинки.

— Серега, я с тобой! — успокоил Тыква, и через несколько секунд Наташа и Татьяна услышали, как хлопнула входная дверь и пьяные голоса Рожнова и Тыквы стали эхом отдаваться в подъезде их старого блочного дома.

Глава 7

В беседке было весело. То ли от выпитого шампанского, то ли еще от чего. Хотелось беспричинно, смеяться и вообще — громко делиться эмоциями. Лера с Аней охотно смеялись над Денискиными шуточками, обычно плоскими и несмешными. Но сегодня даже ботаник Леша казался милым и обаятельным. На их смех подошли Маринка с Катей, которые возвращались домой с дискотеки. Подсели к компании и тоже мгновенно заразились именинным Леркиным настроением. Беседка ходила ходуном — мальчишки изощрялись в остроумии, девчонки охотно отзывались на каждый анекдот. Они не сразу отреагировали, когда к беседке тихо подрулила черная иномарка и остановилась в двух шагах — на тротуаре.

— Девчонки, поехали кататься.

Чужой голос врезался в уютную атмосферу теплой компании. Та, не обрывая смех, дружно обернулась. Из машины торчала бритая голова.

— Спасибо, дядя, нам и тут неплохо.

Катя с Маринкой по инерции заржали. Мальчишки не поддержали их.

Бритый неторопливо вылез из машины. Одновременно открылись остальные три дверцы. И появились еще двое. Один — с бакенбардами и серьгой в ухе — расплылся в масленой улыбке и сразу направился в беседку. Другой, в кожаном черном пиджаке и кожаных штанах, неторопливо закурил, будто хотел показать, что он лично никуда не торопится. И решил тут подзадержаться.

У Лерки внутри неприятно похолодело.

— Ну ладно, нам пора. И так мы тут с вами заболтались, — пытаясь выглядеть беспечной, затрещала Маринка и двинулась к выходу, увлекая за собой Катю.

Чтобы оказаться на тротуаре, девчонкам нужно было пройти мимо машины. Они уже было юркнули в щель между кустами и иномаркой, но ладонь бритого поймала Катину руку и сжала не больно, но крепко, всерьез. Девчонка взвизгнула, выдав криком весь с трудом скрываемый ужас. Ее визгу вторила Маринка, которая тут же отцепилась от подруги, рванула и, не разбирая дороги, почесала в сторону жилья. Улыбки растаяли на лицах Леркиных гостей. Всем стало неуютно.

— Пусти руку, больно же! — плаксивым голосом запричитала Катя.

Бритоголовый с недоброй усмешкой втолкнул ее назад, в беседку. Она отлетела к мальчишкам и вцепилась в Лешину руку.

— Пацаны, пива хотите? — улыбаясь, предложил тот, что с серьгой.

Мальчишки помотали головами. Бритоголовый загородил собой вход.

— А что, совсем-совсем не пьем? — сочувственно сощурился Серьга и заглянул Лешке в очки. — Мама не велела?

Кожаный докурил сигарету, выкинул и тоже приблизился.

— Так чё, едем кататься? — уточнил он, заглядывая в перепуганное Катино лицо.

Она почти плакала. До слез оставалось чуть-чуть. Потом Лера почувствовала взгляд Бритоголового на себе. На ногах. Юбку из-под ветровки было почти не видно. И без того длинные ноги удлиняли каблуки. И теперь Лерка ощущала свои ноги как что-то лишнее, стыдное, чужое. Она стала потихоньку натягивать на них юбку.

— Мы уже домой собирались, — сказал миролюбиво кто-то из мальчиков. — Нас родители ждут.

— А мы тебя, пацан, не держим, — столь же миролюбиво откликнулся кожаный.

— Вы, мужики, свободны. Без проблем. — И Бритоголовый демонстративно подвинулся, освободив дорогу ребятам. В беседке повисло молчание. — А мы тут с вашими девочками поболтаем.

Мальчишки переглянулись и не двинулись с места. Катя заплакала. В иномарке в передней дверце стало опускаться стекло, и Лерка поняла, что там есть кто-то еще. Аня сильно сжала ее пальцы и одновременно с этим заговорила громко и решительно:

— За мной сейчас отец придет. Вон он в окно смотрит, — врала она.

— Ой, ой, ой, как страшно! — закривлялся Серьга и хлебнул пива из горлышка. — Папочка нас та-та!

Парни снисходительно ухмыльнулись. И тут Лерка увидела отца. Он стоял у подъезда вместе с дядей Костей, которого все почему-то звали Тыквой. Оба они озирались. Рой мыслей вскипел у Лерки в голове. Она, не дав им осесть, заорала:

— Папа! Папа! Дядя Костя! Мы здесь!

Все обернулись на ее голос — и пацаны и парни. Отец, матерясь, уже летел в сторону беседки. Вдруг Аня, воспользовавшись суматохой, отделилась от Лерки и скользнула в щель, образовавшуюся между Бритоголовым и Кожаным. Но Кожаный ловко прыгнул за ней и, поймав за руку, дернул и толкнул вперед, в машину. Никто ничего не успел понять — Рожнов с Тыквой влетели в беседку, оттолкнув Бритоголового. Машина отъезжала.

— Лера! Дочка!

— Анька! — истошным голосом заорала Лера и выскочила из беседки.

Ей никто не препятствовал. Иномарка уже была в конце тротуара.

— Аньку увозят! — вопила Лерка.

Пацаны вылетели из беседки и помчались вслед за машиной.

— Лера! — крикнул Рожнов, но тут же был сбит ударом пудового кулака.

— Зачем так грубо, отец? — поинтересовался Бритоголовый, склонясь над ним.

— Мы тут стоим никого не трогаем. А ты — толкаться.

— Да вы чё борзеете, пацаны? — встрял Тыква. — Мы дочку искали. Зачем сразу драться-то?

Сказал и сразу получил от того, что с серьгой. Рожнов в таких ситуациях зверел. Если бы сейчас перед ним стояло десять бритоголовых, он все равно бросался бы на каждого с неописуемой яростью и упорством. От боли он зверел еще больше. Поэтому били их с Тыквой долго и упорно. А когда Серьга оставил Тыкву, не подающего признаков жизни, то присоединился к Бритоголовому. Они били Рожнова, ногами до тех пор, пока он не перестал вскакивать. Но даже согнувшись, с разбитым ртом, он остервенело ругался, сплевывая кровь:

— Падлы, волки тряпочные!

Было уже полпервого ночи, когда именинница вернулась домой. Наташа извелась от волнения, но выходить из дома, отправляться на поиски боялась. От любого резкого движения начинала кружиться голова и мебель плясала перед глазами. По Леркиному взъерошенному виду Наташа поняла: что-то стряслось.

— Аньку увезли! — выдохнула Лерка и разревелась.

Наташа усадила дочь на кровать. По кусочкам ей удалось вытянуть из Лерки всю картину случившегося, и когда наконец Лерка разговорилась, то поведала матери и то, как они всей толпой гнались за машиной, и как, опять же толпой, помчались к Аниной бабушке и подняли на уши весь подъезд. Как звонили в милицию и там не хотели их слушать, но потом что-то все же записали с их слов.

Наташа поднялась и начала лихорадочно одеваться.

— Лера, сколько раз я тебе говорила… — Но увидев заплаканное лицо дочери, только махнула рукой.

Нужно что-то делать. Искать Аню. У девочки нет матери, а отец с дочерью не живет. Аню воспитывает бабушка, которая сейчас, конечно же, до смерти перепугана.

— А где отец? — Наташа случайно наткнулась на недостающее звено нарисованной дочерью картины. Рожнов пошел разбираться!

— Он там… в беседке оставался с Бритоголовым и с тем, что с серьгой, — пролепетала Лерка, поймав глазами то выражение, что выступило на лице матери. — И дядя Костя с ним…

— О Боже!

Наташа подхватила плащ, но резкий телефонный звонок вернул ее в комнату. Звонили родители Леши. Потом начался каскад звонков, все спрашивали об Ане, и Лера с Наташей надолго застряли у телефона.

Потом наконец удалось выйти из квартиры. Наташа спускалась, держась одной рукой за перила, другой — за дочь. На нижних этажах, как обычно, не было света — здесь кто-то упорно выкручивал лампочки. Едва ступив на площадку второго этажа, Наташа ткнулась ногой во что-то мягкое. Это мягкое от ее толчка издало стонущий звук. Наташа отпрянула, стукнулась о Лерку, обе они попытались обойти то, что лежало у их ног. Это не удавалось.

— Сбегай за спичками, — бросила Наташа, отступая на безопасное расстояние. Сердце уже билось в груди мелко-мелко. Начало противно подташнивать.

Лерка молча вложила матери в руку коробок. В другой раз Наташа устроила бы дочери разборки — зачем у той в кармане спички, но сейчас было не до того. Она нетерпеливо чиркнула спичкой, и в неровном дерганом осколке света сразу же угадала знакомый ботинок. На лестничной площадке бесформенной массой лежал Рожнов.

— Папка! — взвизгнула Лерка и кинулась к нему.

— Тихо! — резко остановила Наташа.

Сердце перестало мелко стучать и, раз громко ухнув, замерло. Наташа просто забыла о нем. Она забыла и о назойливом головокружении и тошноте. Все ее существо словно сконцентрировалось внутри в одну пульсирующую точку. Она наклонилась и нащупала руку Рожнова. Рука была теплой.

— Лера, посвети на лицо.

В возникшем зыбком освещении Наташа нашла голову мужа и, повернув ее, содрогнулась. Вместо лица была одутловатая красная маска, на губах густо запеклась кровь. Лерка опустилась на корточки, издавая равномерный тонкий визг.

— Так. Держи его за левую руку. Поднимай, — сухо скомандовала Наташа, удивляясь самой себе.

Кое-как ухватив Рожнова, они потащили его по лестнице наверх, останавливаясь через каждые три ступеньки отдышаться. Тело Рожнова было не из легких, хотя внешне он выглядел долговязым, не толстым.

Когда дотащили его до своей двери на четвертый этаж, Наташа с Лерой обе взмокли и совершенно выбились из сил. Кое-как удалось втащить покалеченного Рожнова внутрь и уложить на пол, подсунув под голову диванную подушку. От каждого неловкого движения Рожнов принимался жалобно стонать.

— Лера, воду кипяченую быстро! Таблетку гидроперита туда! Бинт!

Наташа носилась по квартире, наливала в грелку холодную воду, искала йод, вату. Потом они обе, устроившись на коленках, ползали вокруг Рожнова, промывали открытые раны, прикладывали холодное к особенно вздувшимся местам на лице.

Положение Рожнова облегчало то, что он был вдрызг пьяный — он спал, ему не мешала боль и не тревожили собственные стоны. Жена и дочь тихо ревели над ним. Лерка уснула тут же, рядом с отцом, на диване, а Наташа решила позвонить Аниной бабушке.

— Аня уже дома, — холодно объявила женщина и положила трубку.

А Наташа еще некоторое время смотрела на эту трубку, начиная осознавать, что теперь Анины родные вправе обвинять в случившемся их, ведь это на их вечеринке все произошло.

Спать Наташа не могла. Из проходной гостиной раздавались свист и бормотание спящего Рожнова. Тяжелая смесь перегара, крови, лекарств и остатков пиршества наполняла квартиру.

Наташа думала о Рожнове. Ей вспомнилось то время, до их свадьбы, когда он попал в больницу, и она каждый день после занятий в институте ездила к нему на электричке и потом на электричке же возвращалась домой. У Рожнова обнаружили кисту в легком и его готовили к операции, а Наташа плавилась от жалости к нему и любви. Высокий худой Рожнов, ломая ветки растущего в больничном саду каштана, обезьяной спускался к ней с балкона, и они стояли в сумерках у больничной ограды и целовались. Губы у Рожнова были пухлые, девчачьи, и лицо его, круглое, тогда почти детское, в сочетании с долговязым, немного нескладным телом придавало ему вид трогательной незащищенности и ранимости. В ее любви к Рожнову жалость и сострадание всегда вытесняли другие, эгоистические оттенки любви. Тогда ей хотелось отдавать. Компенсировать все трудное, неприятное и злое, что ему в свои двадцать пять уже пришлось испытать. А испытать Рожнову пришлось немало. Дело в том, что когда Наташа после окончания училища угодила по распределению в деревню и стала работать в сельском клубе, собирая местных женщин на спевки, а молодежь — в драмкружок, ее квартирная хозяйка, баба Маня, ждала внука из армии. А потом деревенские нашептали Наташе, что внук этот вовсе не в армии, а все равно что в тюрьме, после какого-то проступка он угодил на три года в штрафбат и теперь все равно что уголовник, хотя парень по природе незлой и односельчане в толк не возьмут, что он такое мог сотворить.

Когда Наташа первый раз увидела Рожнова, то этот вопрос заинтересовал и ее, уж больно внешность у него оказалась безобидная — глаза как у собаки, круглые детские щеки, пухлые губы. Они так и посматривали друг на друга — с опаской и любопытством. Она для него была дамочка городская, а он для нее… Он для нее был непонятен, и она хотела понять.

Наташа встречалась тогда с местным ловеласом, тоже Сергеем. Тот чувствовал себя в деревне королем, и то, что его девушка стала задумываться и откровенно посматривать в другую сторону, привело ловеласа в недоумение, а затем — в ярость.

Расставание получилось бурным и злым. Он ругался, довел себя до слез, а потом, устыдившись собственной слабости, ударил Наташу по лицу. Она недолго думая ответила ему тем же. Это поставило жирную точку в их отношениях, слава Богу, так и не зашедших далеко.

В свои двадцать лет Наташа оставалась девушкой. Тогда это никого не удивляло, а поощрялось общественностью. Она была глубоко и непоколебимо убеждена, что интимная жизнь должна начинаться после брачной ночи.

У них с Рожновым все так и произошло. А в ту ночь, когда Наташа, побитая бывшим возлюбленным, прибежала к бабе Мане и застала там Рожнова, они до утра просидели в сенях и Наташа узнала, что в нашей армии не все в порядке и существует такое явление, как дедовщина. И что, доведенные дедами до крайности, Рожнов и его друг Юраня в один из дней покинули охраняемый объект, невооруженные вернулись в часть, где били своих обидчиков по очереди, а потом все вместе — и деды и черпаки — угодили в штрафбат, где и получили свое по полной программе.

Сережкина история потрясла Наташу до глубины души. Ее судьба была решена. Смерть Наташиной мамы подстегнула события — девушка не представляла, как станет жить одна. Она вцепилась в Рожнова, как утопающий в кусок доски. Свадьбу играли непростительно рано, не прошло и двух месяцев со дня похорон, хотели успеть до поста. Играли свадьбу на Масленицу, и у Наташи в памяти остались голубые искры снега, горы блинов на столе, из которых она ни одного так и не попробовала, и душно натопленная избушка бабы Мани, где их с Рожновым оставили ночевать.

Теперь, когда он, до полусмерти избитый, лежал на полу в гостиной и стонал, Наташа оказалась одной ногой в том далеком, почти нереальном времени, а другой — здесь, сегодня, сейчас.

Прошедших лет, сотканных из ее надежд и усилий и череды рожновских неудач, будто бы и не было. Она видела Рожнова глазами той Наташи, и сердце откликалось на это видение жалостью и грустью. Из задумчивости ее вывел резкий и длинный междугородний звонок.

— Здравствуй, Ташка, — прошелестел в трубке бархатный голос. Жени.

— Привет. — Наташа с трудом переключилась на реальность. — Тебе не спится?

— Ташка, я все решил, — сообщил Бородин, даже не поинтересовавшись, не разбудил ли он ее в такой час. — Торцов предлагает мне работу в Самаре. С жильем проблем не будет, можно жить прямо там, в санатории. Он дает мне комнату.

— А жена? Ты говорил с ней?

— Нет. Мне нужно знать твое мнение. Я ставлю на карту… все. Понимаешь? Зарплата там в два раза меньше, чем здесь. Я хочу от тебя услышать, принимать мне предложение или нет?

— Женя, я не могу так сразу…

— Как это — сразу? Сколько мы с тобой обсуждали этот вопрос? Ты говорила, что будет все зависеть от меня, обвиняла в нерешительности, а теперь, когда я наконец решился…

— Ты не решился. Иначе ты не спрашивал бы у меня совета, Бородин. Ты колеблешься. И поэтому откладываешь разговор с женой. Она сейчас дома?

— При чем здесь это? Какая разница?

— Так дома или нет?

— Она у матери, в городе.

— Ну вот видишь. Поэтому ты такой решительный.

— Мы поругались, и она уехала.

— В понедельник вернется. И что тогда?

Бородин засопел в трубку. Наташа ясно слышала его вздохи, ей казалось, что она слышит, как глухо стучит его сердце.

— Я не могу без тебя больше. Хочешь, я приеду тебе прямо сейчас?

Наташа слушала его немного обиженный голос с ворчливыми нотками и понемногу возвращалась в свою сегодняшнюю жизнь, перешагивая через восемнадцатилетнюю жизнь с Рожновым, окунаясь в горькую и сладкую одновременно безвыходную любовь Бородина. Дверь из гостиной открылась. На пороге, как персонаж из фильма ужасов, возник сине-красный Рожнов. Он жалобно взирал на Наташу обоими заплывшими глазами.

— Мамочка! — выдохнул он и рухнул рядом с Наташиной кроватью на колени.

Он обнял Наташины ноги и положил ей на колени свою разбитую голову.

— Больно, — поделился Рожнов.

И когда он открыл рот, Наташа увидела, что у него не хватает передних зубов, Она содрогнулась всем телом и ахнула, все еще прижимая к уху трубку телефона.

— Что? — требовательно вопрошал Бородин. — Ну почему ты молчишь? Мне приехать? Машина стоит внизу, я через два часа буду возле твоего дома. Ты соберешься, и мы уедем!

— Нет, Женя, извини. Не сейчас.

Наташа опустила трубку на рычаг и погладила Рожнова по спутанным волосам.

Эта осень казалась самой странной и тоскливой в двадцатисемилетней жизни Юли Скачковой.

Она, еще совсем недавно не знавшая других проблем, кроме как вовремя записаться к парикмахеру и приготовить сносный ужин для Никитиных гостей, теперь была вынуждена вести почти первобытный образ жизни. Рано утром, пока Оленька еще спала, Юля поджигала положенные накануне в печку дрова и некоторое время сидела перед топкой, слушая потрескивание древесины и созерцая блики огня на серебристом боку круглой голландки. Потом Юля брала ведра и отправлялась на колонку за водой. Было странно ходить в калошах, наступать на толстую перину листьев, слышать новые звуки по утрам. И этот мир, и эти звуки уже успели плавно войти в Юлину жизнь и стать привычными. Будто так и надо. В прозрачной тишине утра и морозными вечерами особенно четким и ярким становился шум железной дороги. Собственно, эти звуки стали теперь фоном их жизни, поскольку являлись лейтмотивом Вишневого.

Проводив дочь в школу, Юля отправлялась на станцию, где, получив в киоске кипу газет, садилась в проходящую электричку, и…

— Свежие “Аргументы и факты”. Подробности теракта. Газета “Айболит” — рецепты от всех болезней. Кроссворды, сканворды, гороскоп на неделю.

Особенно хорошо брали газеты те, кто ехал в областной центр. Дорога длинная, нужно занять себя чем-то.

В обед она возвращалась в Вишневый, сдавала в киоск то, что не успела продать, и бежала домой, где в компании кошки и собаки ее дожидалась дочка.

Завести собаку их надоумила та же Лариса. Будку поставили прямо напротив бани, у задней калитки. Пса на должность сторожа пригласили бездомного, оголодавшего. За миску супа он готов был облаять кого угодно. Юле стало спокойнее.

Она вроде бы не находила больше новых следов непрошеного обитателя. Зато впервые Юля оказалась лицом к лицу с осенью. Природа готовилась к зиме и стояла в своей ровной осенней полудреме. Вечерами на Вишневый ложился туман. Он укрывал деревья и дома неплотным одеялом. Нечастые огни тонули в нем и растворялись. Утро тоже начиналось с густого, как кисель, тумана. Выйдешь из дома, и тебя тут же охватит мелкая осенняя изморось. Он рассеивался только к полудню, а уже спустя три часа снова концентрировался, густел. Ветра и дождей не было, и, наверное, поэтому листья на деревьях держались долго, а особенно долго — на вишнях. Красные очертания вишен продирались сквозь сеть тумана и создавали совершенно потрясающий осенний пейзаж.

В тот день после обеда зарядил дождь — мелкий, но назойливый. Юля возвращалась с работы, когда заметила у ворот тонкую съежившуюся фигурку. К калитке жалась Маринка. Волосы ее уже насквозь промокли, ветровка облепила худенькое, тщедушное тельце. Вид у Маринки был самый что ни на есть сиротливый и жалостный.

— Мама ушла куда-то, а я одна… — с выражением крайнего огорчения на лице пояснила девочка.

— Ты же простудишься! — ужаснулась Юля. Распахнула калитку. Маринка послушно юркнула вперед нее и побежала к дому.

Дома Юля заставила гостью раздеться, надеть все сухое, Олино, а мокрую одежку развесила по веревкам. Следом принялась топить печку, выложила из сумки продукты, поставила воду под пельмени. Оля повела Маринку смотреть кукол, но та не проявила особого интереса к игрушкам. Вскоре ей наскучило, она вернулась к Юле на кухню и стала смотреть из-за плеча, что та делает.

— Теть Юль, давайте я лук порежу, — вдруг предложила она.

Юля взглянула на нее с недоверием. Своей Оле она не доверяла даже резать хлеб — мала еще. Но спорить не стала — показала, где лук, деревянный кружок.

Маринка быстро, тремя движениями очистила луковицу и нашинковала ее, будто только этим всю жизнь и занималась. Затем Маринка так же ловко справилась с хлебом — сложила его ровной горкой, как в столовой. И совсем не вызвал у нее затруднений салат — она ловко накромсала в миску помидоры, лук ровными кольцами, мелко порубила чеснок и петрушку, плеснув растительного масла, перемешала.

Юля щедро нахваливала гостью, и та расцвела. От похвалы и внимания щеки ее раскраснелись, серые быстрые глазки заблестели, она села посреди кухни на табуретку и уставилась в пол.

Когда Юля позвала детей за стол, Маринка не тронулась с места.

— Ну, что же ты сидишь? — поинтересовалась Юля. — Готовила, готовила и скромничаешь теперь.

— Мама не велит мне есть у чужих, — доложила Маринка.

Юля растерялась.

— Давай так. Я сама поговорю с твоей мамой, а сейчас — марш за стол!

Грозным ноткам Маринка подчинилась, а через минуту вовсю уплетала салат, зажав ложку пятерней.

В разгар обеда в кухню ворвалась Лариса. Она именно ворвалась. Вид ее не предвещал ничего хорошего. А увидев свою воспитанницу, вольготно рассевшуюся за столом, Лариса мгновенно покрылась красными пятнами. Из-за материных коленей выглядывал Вовчик, блестя мокрым капюшоном куртки.

— Опять по соседям! — выдохнула Лариса и опустилась на табуретку.

Юля сообразила, что увиденной картиной соседка крайне недовольна. Маринка же опустила глаза в тарелку, но скорость работы ложкой не снизила. Стучала ею о тарелку равномерно и уверенно.

— Ларис, пойдем в комнату, — поспешно пригласила Юля, желая погасить назревающий скандал.

Вовчик проигнорировал предложение отобедать и сразу кинулся в спальню, к куклам. Там он деловито расставил кукольную мебель и заканючил:

— Оля, идем играть! Оля, идем играть!

— Я думала, ты на работе, у ребенка ключа нет — оправдывалась Юля шепотом. — Не пойму, честно говоря, из-за чего сыр-бор? Ну пришла к соседям, ну пообедала, мы же не чужие…

Лариса горько усмехнулась.

— В том-то и дело, что у нас это уже в привычку вошло. Если меня нет дома, она отправляется по соседям и торчит под окнами, как сирота казанская. Мама мол, ушла, меня не покормила! А дома — полный холодильник. У меня всегда наварено. В толк не возьму, зачем она это делает?

Лариса выглядела крайне огорченной.

— Ей не хватает внимания, — попыталась проанализировать ситуацию Юля. — Она никогда не знала другого способа его получить. Раз мать лишили родительских прав, значит, там только и был свет в окошке — у соседей, посидеть. Привычка — большое дело.

— А мне-то каково? — воскликнула Лариса. — Что обо мне люди могут подумать, представляешь? Скажут, взяла сироту, пользуется пособием государственным, а сама не кормит ее, и ребенок вечно брошенный. Я ведь ей сказала, что за Вовкой в сад пошла, по дороге в магазин зайду. Так я за порог — она дом на замок и по соседям, на жалость давить. Самое главное, Юль, я не знаю, что с этим делать.

— Не знаю, что тебе и посоветовать. — Юля только руками развела. — Думаю, что со временем это пройдет. — И чтобы отвлечь соседку от неприятных мыслей, бросила: — Посмотри, как твой Вовчик в куклы играет с Олей! Как девочка.

Дети действительно настолько увлеклись игрой, что не замечали никого вокруг. Бесчисленные Олины Барби расселись вокруг кукольного стола, а Вовчик расставлял кукольный сервиз, высунув от усердия язык.

— “Дочки-матери” — любимая Вовкина игра. Он обожает быть папой, — усмехнулась Лариса.

Юля помолчала. Она тактично не спрашивала Ларису о Вовочкином отце. Захочет — сама расскажет. Маринка на кухне гремела посудой.

— Мариша, оставь, детка, я помою, — спохватилась Юля, но Маринка только отчаянно мотнула головой. Она уже налила в миску горячей воды из чайника, плеснула туда жидкого мыла и, засучив рукава, принялась намывать тарелки.

— Пусть моет, я подожду, — махнула рукой Лариса. — Как твои успехи с газетами?

— Ничего. На хлеб с маслом заработала, — с достоинством ответила Юля и не удержалась — побежала на кухню за своей газетной сумкой. Ей не терпелось похвастаться выручкой.

Она притащила сумку и сначала не обратила внимания на то, что боковой карман, где она хранила дневную выручку, открыт. Она высыпала на диван внушительную горсть мелочи, достала кучку смятых десяток.

— Вот так — каждый день, — похвалилась она и принялась считать.

Лариса взялась помогать — подвинула к себе мелочь. Пересчитав, Юля озадаченно задумалась. Затем она заглянула в сумку, пожала плечами.

— Странно, — пробормотала она. — Должно быть больше.

Лариса внимательно взглянула на подругу.

— Может, ты ошиблась?

Юля молча пересчитала выручку. Когда она днем отдавала газеты в киоск, теоретически она знала, сколько денег должно быть в сумке. Не хватало около ста рублей. Во вчерашней их жизни такие деньги она бы и пересчитывать не стала — мелочь. Но сегодня это был их с Олей хлеб. И недостача в сто рублей — досадная неприятность. Юле было неудобно, что пропажа обнаружилась при Ларисе. У той своих проблем хватает, а тут еще она со своей сторублевкой.

— Ладно, ерунда, — улыбнулась Юля и сгребла мелочь назад, в сумку. — Пойдем чай пить.

— Нет, подожди.

Лариса смотрела мимо подруги в сторону кухни и снова покрывалась красными пятинами. Там, над тазом с водой, тихо возилась Маринка. Слишком уж тихо, она перестала греметь посудой, спина выглядела напряженной. Догадка пронзила Юлю, и ей стало жарко. Черт дернул ее заговорить о выручке!

Но Лариса уже поднялась, не глядя на Юлю, направилась в сторону кухни.

— Марина, — тихо окликнула она и прикрыла за собой двери.

Юля с досадой сунула сумку в шкаф. Ей хотелось вмешаться в разговор на кухне, обратить все в шутку. Досадно из-за ста рублей испортить отношения с соседями. В конце концов, у них с Олей никого больше нет в Вишневом. И если Лариса с детьми из-за этого недоразумения перестанет к ним ходить, то насколько одинокими окажутся они с Олей в этом тумане, отрезанные Волгой от своей прежней жизни.

Она решительно поднялась и направилась на кухню. Лариса возвышалась над девочкой, держась руками за стол. Маринка стояла перед ней, опустив голову в пол и ковыряя ногти.

— Не брала я… — упрямо повторяла она на любые реплики Ларисы. — Не брала.

— Марин, я не стану тебя ругать, — терпеливо объясняла Лариса. — Я просто тебя прошу: давай вернем деньги. Тете Юле они очень нужны. Я сама куплю тебе все, что ты хочешь. Ты же знаешь, у нас есть деньги.

— Не брала я…

Юля не выдержала.

— Ларис, оставь. Может, я обсчиталась. Мало ли что бывает… Я могла в электричке выронить.

— Это не в первый раз, — холодно отозвалась Лариса и вновь повернулась к воспитаннице. — Я понять не могу: чего тебе не хватает? Конфеты ты любишь — я покупаю. Йогурты, бананы? Ты спроси меня, я тебе куплю. Зачем же воровать?

Лариса стояла красная, взмокшая от воспитательных усилий.

Маленькая тщедушная Маринка стояла, вобрав голову в плечи, спина напряжена. Поди догадайся, что там, в этой голове?..

— Я уже устала от твоих привычек прятать кульки про запас, тащить все, что плохо лежит, — взорвалась Лариса. — Это дикость — тащить, из дома, где тебя накормили! Ты ведь сама пришла сюда, тебе нравятся Оля, тетя Юля. Ты ведь сама котенка им выбирала! Как ты можешь делать гадости тем, кого любишь?!

Лариса срывалась на, крик, а Маринка опускала голову все ниже. Из спальни выглянула удивленная мордаха Вовчика.

— Не брала я, — все так же мрачно буркнула Маринка и вдруг ракетой сорвалась с места, метнулась к порогу и уже из сеней крикнула: — И никого я не люблю! Никого!

Она громко хлопнула дверью, и Ларисин окрик “вернись” стукнулся о закрытую дверь и не достиг адресата.

— Надо догнать! — спохватилась Юля и торопливо натянула куртку. — Куда она побежит сейчас? Ночь на дворе, дождь…

— У нее должен быть ключ от дома, — не слишком уверенно сказала Лариса и тоже потянулась за курткой.

Они выбежали в мокрую ночь. За крыльцом их накрыл туман. За шаг от крыльца было не видно ни зги, и куда помчалась Маринка — вверх, к дороге, или вниз, к тропинке, — было неясно. Собака как назло молчала, не желая утруждать себя лаем.

Лариса с Юлей, метнулись к дороге, интуитивно предполагая, что Маринка побежит туда, где светлее — со стороны дороги сквозь туман мутно просвечивали фонари. Прохладная изморось лизала лица, туман наглухо заслонял обзор.

— Мари-и-и-на-а! — Ларисин крик завяз в тумане.

Ни звука в ответ. Женщины не сговариваясь рванули в сторону Ларисиного дома. Калитка на задвижке. На двери мокрый от тумана замок. Заперто. Она здесь не появлялась.

— Марина! — на всякий случай прокричала в мутную темень сада Лариса.

Они торопливо вернулись назад, к Юлиному дому, молча добрались до крыльца, и здесь их настиг короткий, но явный крик. Он доносился со стороны задней калитки. Женщины замерли. Тут же разразилась лаем собака. Ее незлобный нервный лай переходил в повизгивания. Это верный признак того, что пса потревожил кто-то из своих, не чужак. Лариса с Юлей не сговариваясь рванули на звуки. С разбега Юля лбом налетела на распахнутую дверь бани, охнула от боли, остановилась. В нее воткнулась Лариса. Сквозь туман не было видно ни собачьей будки, ни самой собаки, ни нижней калитки. Только крыша сарая выступала над ним, как корабль над волнами. Внизу, у самой калитки, слышалась какая-то возня, пыхтение. Собака продолжала скулить и подлаивать.

— Марина? — неуверенно спросила Лариса, сто раз пожалев, что не захватила фонарь или хотя бы спички.

— Сюда! — пискнула из ватной густой тьмы Маринка, и Юля с Ларисой шагнули на голос. — Скорее, я держу его!

— Пусти, дура, — услышали они незнакомый голос, сопровождающийся злым пыхтением и звуками борьбы.

Лариса уже почти настигла источник непонятных звуков, когда в бане вспыхнул свет — это Юля догадалась включить. Луч электричества проложил себе путь сквозь туман из банного окна до задней калитки.

Лариса кинулась на помощь приемной дочери. Клубок из двух детских тел яростно катался по мокрой траве. Маринка кого-то держала мертвой хваткой и не собиралась отпускать. Юля с Ларисой изловчились и уцепили обидчика: одна за ноги, другая — за волосы. Почувствовав подмогу, Маринка живо вскочила на ноги.

— Держите его крепче, он вор! — громко возвестила она. — Он в баню хотел залезть, я сама видела, я поймала его! Он хотел у вас что-то украсть, тетя Юля, я знаю! Он и собаку прикормил, собака не лаяла на него! Я в бане сидела, я видела!

От возбуждения Маринка не могла остановиться. Она кричала, задыхаясь от собственного крика.

Теперь у Юли и Ларисы появилась возможность разглядеть воришку. Они подтащили его к распахнутой настежь двери бани. У них в руках бился, как пойманная рыба, худой, но жилистый пацан лет десяти-одиннадцати в фуфайке с чужого плеча и перетянутых скотчем кроссовках.

— Я не вор! — повторял он, изворачиваясь. — Пустите меня! Я ничего не украл! А она набросилась как дура! Я никого не трогал!

На худом лице пацана имелись большие блестящие глаза, а в открытом от возмущения рту выпирали два верхних зуба — больших и ровных. Как у кролика.

— Если ты не вор, чего же ты в чужом саду делал? — с ехидцей в голосе поинтересовалась Маринка. — И собаку прикормил, чтоб не лаяла!

— Вот именно, — поддакнула Лариса, крепко сжимая предплечье пацана.

— А это не ваш сад, — вдруг заявил пацан и перестал дергаться.

— Что? — опешила Юля, — А чей же?

— Мой. И сад мой, и дом, и баня. Я тут живу. А кто вы такие — не знаю.

Он распрямил плечи и с вызовом посмотрел на них поочередно. Теперь все трое молча уставились на пришельца.

Глава 8

В свежепокрашенной безликой комнате детприемника Юля чувствовала себя неуютно. Милиционер, ее ровесник, разговаривал не то чтобы грубо, но он единственный, пожалуй, чувствовал себя в этой ситуации комфортно. Остальные — и пойманный в ее саду мальчишка, и женщина-воспитательница — чувствовали себя не в своей тарелке.

— Так, значит, зовут тебя Александр Морев… — повторял милиционер, постукивая по столу гелевой ручкой.

Пацан неопределенно мотнул головой.

— Значит, родители твои умерли, определенного места жительства ты не имеешь…

— Почему это? Имею. Я в этом доме родился. Мы тут жили всегда.

— Ты мне сказки не рассказывай, Морев, — оборвал его, милиционер. — Нашел причину из приюта бегать. Дом ваш по документам принадлежит другим людям. У него теперь другие хозяева. Понял?

Мальчишка вновь неопределенно дернул головой.

— А чем же ты питался все это время, Саша? — не без участия поинтересовалась воспитательница и, не дождавшись ответа, сочувственно подсказала: — Воровал?

Мальчишка упрямо дернул головой.

— Машины мыл на заправке. Я не вор.

Милиционер шумно вздохнул, всем своим видом доказывая, что не верит пойманному ни на грош.

— А это что?

Милиционер выложил на стол пачку газет, обнаруженных в бане. Мальчишка скользнул взглядом по газетам и отвернулся.

— А я почем знаю? Газеты какие-то…

— Да не какие-то! “Какие-то…” — В голосе милиционера проступили угрожающие нотки. — Отмалчиваться вздумал? Тут дело нешуточное, Морев! В колонию захотел?

— За что в колонию? — Детский рот распахнулся, обнажив два беззащитных заячьих зуба.

— За то! В газетах сообщения все сплошь с мест боевых действий! Может, ты юный пособник террористов?

Страж порядка прищурился и перегнулся через стол к “юному пособнику”. Тот изумленно смотрел на милиционера. Затем его головенка стала поворачиваться к женщинам все с тем же выражением изумления на лице. У Юли мурашки побежали по спине. Ей захотелось вмешаться, сказать что-нибудь, но горло перехватил спазм. Воспитательница, вероятно, почувствовала что-то подобное и поспешно заговорила:

— Саша, ты лучше все честно расскажи. Все как есть. Ты еще маленький, тебя могли обмануть, запугать, мы все понимаем…

Милиционер заслонил собой окно, ухватился за подоконник. Он смотрел на мальчика, сведя брови к переносице.

— Мы тебе поможем, — лепетала воспитательница, оглядываясь на милиционера, — но ты должен все рассказать.

По мере ее лепета глаза Саши Морева наливались прозрачной влагой. Юля инстинктивно полезла за платком, уронила сумку, и этот негромкий звук заставил всех вздрогнуть, а мальчика буквально подбросил вверх.

— Дураки вы! — заорал он, и две огромные слезищи выкатились и побежали по щеке. — У меня брат в Чечне служит! Вот вернется он и дом наш отсудит назад, узнаете тогда!

Голос его, ставший тонким, срывающимся от слез, неприятно резал слух.

— Тихо, тихо, — властно оборвал его милиционер. — Это что-то новенькое. Какой еще брат?

— Старший! — с вызовом заявил пацан, грозно шмыгнув носом.

— Поэтому ты заметки о солдатах собираешь? — все тем же сочувственным тоном и с выражением страдания на лице спросила воспитательница.

У Юли противно заныло в животе. Мальчишка справился со слезами и теперь с вызовом взирал на взрослых.

— Ладно, Морев, это мы выясним, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, объявил милиционер. — Можешь идти.

— Может, и правда у него есть брат? — засомневалась Юля. — Хорошо бы написать ему, чтобы он забрал мальчика. Все-таки приют не самое лучшее место…

Милиционер захлопнул папку с документами и развалился на стуле, насколько тот позволял это сделать.

— Вы, дамочка, не берите в голову. От квартиранта нежелательного мы вас избавим. А остальное уж наша забота.

У Юли от его слов вновь мурашки поползли по спине.

— Но все-таки… Что же теперь с ним будет? Куда его?

— По возрасту он подходит в интернат. Но предстоит еще выяснить насчет Чечни. Не нравится мне все это… У них у всех одна песня: тетя в Киеве, брат в Чечне… Лишь бы бродяжничать.

Юля покинула приемник-распределитель с дурным чувством. И пока она шла на вокзал, и пока ехала в холодной грязной электричке, чувство, что она что-то сделала не так, не покидало ее. А дома ее ждал сюрприз — в гости приехала мама. Свет горел во всем доме, на столе высилась горка пирожков.

— Мама, а где теперь этот мальчик? — подступила к ней дочь. — Его родителей нашли? Нет? А как же он теперь?

Юля едва сдержалась, чтобы не сказать дочке что-нибудь резкое. А тут еще мать со своими расспросами.

Пришлось рассказывать про квартиранта. Пока говорила, перед глазами стояли его влажные глаза и два зуба, торчащие лопатой.

А утром, едва проснулись, Оля предложила:

— Мама, давай Саше пирожков отвезем.

Юля простонала. Села на кровати и в упор посмотрела на дочь. В зеленых Олиных глазах стояло что-то невозможное. Ей жалко всех — кошек, собак, дождевых червяков, бабочек… Если теперь каждый день будет начинаться с этого бездомного мальчишки, Юля просто не выдержит.

— Нас туда не пустят, — буркнула она, натягивая халат.

— А мы очень попросимся, мам. Я скажу…

— Нет! — вскрикнула Юля, ненароком наступив на котенка. — Чтобы я больше не слышала от тебя об этом мальчишке! Он вор и врунишка! Все!

Олины глаза наполнились обидой, девочка отвернулась к стене.

Чувство смутной вины, непонятное, навязчивое, возвращалось к Юле в течение двух следующих недель. А когда она стала забывать о случившемся инциденте, пришло письмо. Письмо сразу показалось Юле странным. Украшенное несколькими печатями, оно оказалось без марки, и адрес на нем был написан незнакомым размашистым почерком. Адрес стоял Юлин, а на месте адресата значилось: Мореву Александру.

Юля принесла письмо в дом и долго рассматривала. На месте обратного адреса стоял штамп главного командования внутренних войск. Со странным холодком в душе Юля надрезала конверт и извлекла из него сложенную вчетверо гербовую бумагу. Текст на ней был отпечатан на машинке.

Уважаемый Александр!

Рады сообщить вам, что ваш брат, Голубев Андрей Иванович, жив. Он действительно с ноября … года находился в служебной командировке в Северо-Кавказском регионе. Участвуя в боевых действиях, Андрей получил ранение и в настоящее время находится на лечении в военном госпитале в г. Самаре.

С уважением, полковник Егоров.

Все больше холодея, Юля перечитывала письмо. Подошла мама. Вера Ильинична патологически боялась казенных бумаг и потому взяла письмо дрожащими руками.

— Ну все, — прочитав, изрекла женщина. — Подлечится братик и заявится из-за дома судиться!

Юля вскинула на мать глаза.

— А что? — развивала свою мысль Вера Ильинична. — Сколько угодно таких случаев! Родители-алкоголики продали жилье, не учли интересов совершеннолетнего ребенка! А твой Никита, не тем будь помянут, где уж больно умен, а где… Сущий растяпа, прости Господи!

— Мама!

— Что — мама? Ничего по-человечески сделать не сумел. Ни с кем сроду не посоветуется, все молчком, сопком! Вот и доумничался! Мало, семью без квартиры оставил, так теперь и дачу, оказалось, подсудную купил! Спасибо, кормилец!

— Мама, перестань! Не трогай Никиту!

Юля вскочила, заметалась, натянула джинсы и свитер.

— Ты куда? — опешила мать.

Схватив письмо и сумку, Юля вылетела за порог.

В приемнике-распределителе гремели ложками. Был обеденный час. На лице знакомой воспитательницы царило все то же выражение скорбной заботы, которое Юле запомнилось с прошлого раза.

— Так его в интернат отправили еще на прошлой неделе. — Увидев Юлино вымученное выражение лица, воспитательница сходила в кабинет к начальнику и вернулась с адресом.

В интернат нужно было добираться на электричке, в противоположную от дома сторону. Юля вышла на станции, указанной в записке. Без труда нашла нужную улицу и дом. Первая же встретившаяся в коридоре няня доложила Юле, не скрывая сквозящего в голосе удовлетворения:

— Сбежал Морев. Позавчера сбежал. Нас предупреждали, что порода у него такая. Беглая. Наделал в учреждении переполоха. А ведь к нему тут со всей душой. Ботинки новые дали, рубаху теплую. Нет, как волка ни корми, все в лес смотрит.

Домой Юля вернулась совершенно разбитая и подавленная. А Оля первым делом:

— Как Саша? Обрадовался?

Юля не могла отвечать на вопросы родных. Она замертво свалилась в постель, а ночью ей приснился тягучий тоскливый сон, в котором все смешалось. И Никита, глядящий издалека виноватыми глазами, и мальчишка с тонкой шеей, обвиняющий ее во всех мыслимых и немыслимых грехах, и война, погоня, поезда, на которых они с Олей пытаются убежать от войны, и эшелон с ранеными солдатами. Во сне она разговаривала и проснулась от собственного голоса. Встала и подошла к окну. Там мягко и неслышно падал первый снег. Вишни в палисаднике чуть вздрагивали под его тяжестью.

“А все-таки успели сбросить листья”, — подумала Юля о вишнях и почему-то обрадовалась за них как за родных. В природе случилось, как полагается — за несколько дней до снега вишни оголились, усилив листьями весь палисадник. И опять она подумала о беглеце. Где он теперь? Холодно…

Свой роман с Бородиным Наташа называла телефонным. Он выматывал обоих, доводил до белого каления. Телефон стал красной точкой в доме. Звонки — дозой наркотика, без которого Наташу начинало по-настоящему ломать. Она выматывала себя работой в трех местах, оставалась шить костюмы к спектаклю, а дома окуналась в стирку, уборку, готовку, лишь бы не смотреть на телефон. Он, увы, молчал. Он мог молчать целую неделю. Тогда Наташу накрывали приступы тоски. Она могла заплакать от любой мелочи. Или садилась и набирала номер Бородина. Длинные гудки заставляли ее трепетать. Она слышала на другом конце провода голос его жены и клала трубку. Потом долго приходила в себя, пытаясь унять прыгающее сердце. Иногда звонок раздавался прямо у нее под ладонями, и тогда она едва могла справиться со своим голосом.

— Я скучаю ужасно, солнце мое, — сообщал Бородин.

— Я тоже! — дышала в трубку Наташа, с досадой признавая, что короткое “я тоже” не в состоянии вместить в себя переполняющие ее чувства. Она задыхалась от желания быть с ним. Она изнывала оттого, что долго не видела его.

— Поедешь со мной на юбилей в субботу?

— К кому? — ахнула Наташа, мгновенно загораясь от предвкушения праздника, целого вечера рядом с ним.

— Это друзья мои. Они знают о тебе, я предупредил. Поедешь?

— А жена?

Наташа опустилась на кровать рядом с тумбочкой для телефона.

После ее вопроса повисла небольшая пауза.

— Она не поедет. Ташка, у меня дома все так плохо…

— У меня тоже…

— Через месяц у меня творческий вечер. Телевидение будет. Ты приедешь?

— Я прилечу… — шепчет Наташа в трубку.

— Я к этому времени, может, уже разведусь! — вдруг заявил Бородин.

— Но это нетелефонный разговор, да?

— Да…

Неделя проходит в ожидании и предвкушении. Все дела идут по первому плану, но вторым неизменно — юбилей. Она подготовила вечернее платье, купила колготки, взяла украшение у подруги.

Неделя превратилась в один длинный день накануне праздника. В пятницу вечером позвонил Женя. Первые ноты голоса выдали его с головой.

— Все отменяется? — догадалась Наташа, стараясь следить за собственными интонациями.

— Понимаешь, — вчера помирились с женой, и вдруг я завтра уеду…

— Я понимаю. — Наташа сглотнула.

— Тем более у нее в воскресенье день рождения. Она уже пригласила гостей.

— Я рада, что у вас все хорошо, — ровно сказала Наташа и стала лихорадочно искать в голове другую тему.

Подальше от этого чертова юбилея, к которому она как девчонка готовилась всю неделю. “Я рада”. Да, она хочет, чтобы у него все было хорошо, но выходит, она не рада? Ей стало горько. Она не смогла сразу определить — отчего это? Ревность? Зависть? Просто очень горько.

— Почему у тебя изменился голос? — после нескольких натянутых фраз спросил Женя.

— Все нормально. Тебе показалось.

— Это из-за юбилея? Я тоже так хотел поехать с тобой! Но я обязательно приеду к тебе на той неделе, мы устроим каникулы, будет еще лучше — только ты и я…

— Да, да… — Наташа почувствовала, что вот-вот шмыгнет носом.

— Ты ревнуешь? — вдруг спросил Бородин.

— Вот еще! Ха! И не надейся!

— Правда?

— Мечтай!

— Наташ, у нас правда все нормально?

— Все хорошо. — Две слезы упали на красный корпус телефона. Наташа вытерла их пальцем.

— Ты меня любишь? — недоверчиво вопрошал Бородин.

— Люблю.

— А я как тебя люблю! Я хочу, чтобы ты приехала ко мне сюда! Приедешь?

— Нет уж, лучше вы к нам.

— Ну скажи мне что-нибудь. Ты скучаешь?

— Да, — выдохнула Наташа и две следующие слезы, сползающие на цифру “восемь”, убирать не стала. — Я очень скучаю по тебе, Бородин…

— А я с ума по тебе схожу, шельма! Я умираю! к тебе, места себе не нахожу. Эти чертовы “надо” и жена держат меня за шиворот и не пускают…

— Не умирай. Все будет хорошо. До встречи.

— Целую тебя тысячу раз.

— И я тысячу.

— Тогда я — на один раз больше.

— Ты позвонишь мне завтра?

Сказала — и поняла, что сморозила глупость, откуда он позвонит? Из дома? Там будет подготовка ко дню рождения.

— Нет, Ташка, завтра, наверное, не смогу.

— Да, я понимаю. Целую. Люблю. Пока.

Наташа первая положила трубку — царапнула себе по больному.

Пришла Лерка и с порога:

— Мам, нам велели собрать по двести рублей на оформление кабинета.

— Я очень рада.

— Нет, правда. У нас школа готовится к аттестации, всех заставляют кабинеты оформлять. Бэшки по четыреста собирают, а наша классная решила обойтись малой кровью.

Наташа усмехнулась. Ее доход с трех работ был рассчитан весь до копейки. Туда не вошла оплата квартиры, за которую рос долг, и туда уже было не впихнуть эти несчастные двести рублей, даже толкай она их туда коленкой.

— Отец придет, скажи ему, — посоветовала Наталья.

— Ха! — отозвалась Лерка из кухни.

— Ешь суп, он в красной кастрюльке!

Через минуту Наташа поднялась и пошла на кухню, поскольку ни одна кастрюлька там не звякнула. Лерка как маленькая — не проследишь, она целый день будет сидеть на сухомятке и не вспомнит о горячем. Наташа разогрела суп и отодвинула от Лерки длинный, батон, который та отщипывала и макала в мед.

А если бы не мед? Если бы не сметана, молоко, яйца, картошка, куры и утки, которыми их неустанно снабжает свекровь с того самого дня свадьбы и по сегодняшний день? Чем бы она сейчас кормила Лерку? Если бы не свекровь, они, все трое, давно бы умерли с голоду. Дай Бог ей здоровья. Тоже всю жизнь промучилась с дураком.

Недавно свекровь заявила невестке прямо при сыне:

— Разойдешься, Наташа, с ним, любить тебя буду, как и раньше. С новым зятем будешь ездить ко мне.

— Ничего себе! — присвистнул Рожнов. — Ну ты, мать, даешь! А как же я?

Мать только рукой на него махнула. Что, мол, с тобой разговаривать, с непутевым.

А Рожнов принял заявление матери близко к сердцу. Ушел в сарай, весь остаток дня возился там, а вечером сидел надутый и ни с кем не разговаривал.

Наташа всегда в такие минуты гадала: знает ли он? Догадывается ли о ее романе? Или он ничего не замечает и ему дела нет до нее? Иногда ей казалось, что Рожнов весь погряз в своей жизни, в своих друзьях, непонятных для нее делах, пьянке. А временами ей казалось, что она ошибается. И в соседней комнате становится слишком тихо, когда она говорит по телефону с Женей. И хотя она всегда очень удачно придумывала себе семинары, фестивали и слеты для встреч с Бородиным, она подозревала, что Рожнов догадывается. Но молчит. А иногда она даже хотела, чтобы он уличил ее, чтобы заговорил о ее неверности, тогда бы она…

Что бы она тогда? Ушла от него? Но куда? Разве Женя готов к ее решительному шагу? Нет, он не готов. А она? Как все это трудно… В субботу Рожнов вернулся домой трезвый и молчаливый. Полдня молчал с видом деловым и значительным, а Наташа с Леркой стирали. Наташа не переставая думала о Жене. Она видела его сквозь расстояние, представляла в предпраздничных хлопотах — с закатанными рукавами, в фартуке. Совместная подготовка к приему гостей всегда объединяет.

Она видела, как они с женой склонились над духовкой, устанавливая противень с пирогом, как вместе режут салат…

— Мне работу предлагают, — заявил Рожнов, стараясь придать голосу небрежный тон, словно работу ему предлагают чуть ли не каждый день.

— Какую? — спокойно поинтересовалась Наташа. Оставила дочери дополаскивать белье, а сама вышла из ванной.

— Два варианта, — важничал Рожнов, не глядя на жену. — На вахтовый автобус и помещение отделывать.

— Ясно. И куда же ты решил?

— На автобус, — торжественно сообщил Рожнов и сдвинул брови. Он приготовился к: ее сопротивлению.

— Так… — Наташа вернулась в комнату и села в кресло.

Рожнов уселся на пол. Между кухней и залом и закурил.

— Тебе напомнить, Рожнов, сколько раз я в милиции твои права выкупала? — поинтересовалась Наташа, глядя в его коротко стриженный седеющий затылок. — Сколько денег на детали к твоим “пазикам”, “уазикам” и прочей дребедени я извела?

Рожнов угрюмо отмалчивался. Он хотел за руль. Это был его пунктик, и Наташа хорошо это знала. Она мгновенно вспыхнула как порох, готовая к скандалу, к ссоре, к разводу, к чему угодно, лишь бы не допустить новой катастрофы, которая, похоже, надвигалась на ее семью в виде вахтового автобуса.

— Чё ты сразу как эта! — дернулся Рожнов. — Дома я сижу — тебе не нравится. Работу нашел — опять недовольна. Что же мне теперь: сидеть и ждать, когда ты мне отыщешь что-нибудь подходящее?

— Мы с тобой, по-моему, уже договорились: за руль ты больше не сядешь, — спокойно, но твердо повторила Наташа.

Рожнов вскочил:

— Что ты командуешь? Что ты все время командуешь? За всех все сама решаешь?

— А с кем мне решать? — возразила Наташа, наблюдая за скачками некогда горячо любимого мужа. — Я вынуждена все решать сама. Ты мне не опора… Ты знаешь наши нужды? Ты в курсе, что твоей дочери зимой нечего надеть? Что у нее нет одежды, обуви? Сколько я плачу за квартиру? За свет? Сколько уходит на питание? Ты живешь как у Христа за пазухой, тебя эти “мелочи” не заботят! Ты лежишь целыми днями на диване и в ус не дуешь! Еще хочешь, чтобы я с тобой советовалась!

— Да! Вам всем все надо! У вас запросы! А ты спросила — чего я хочу? Чего мне в этой жизни надо?!

Наташа усмехнулась. Лерка вышла из ванной. Ей тоже стало интересно, чего, собственно, жаждет отец.

— И чего же ты хочешь, дорогой?

— За руль хочу. Чтобы машина была.

— Старая песня о главном, — вздохнула Лерка и вытащила из ванной таз с бельем. — Пап, мне двести рублей надо на оформление кабинета. У мамы денег нет. Дашь?

— Не встревай, — взвился Рожнов, — когда мать с отцом разговаривают!

Лерка дернула плечом и, накинув ветровку, отправилась на балкон развешивать белье. Подумав, она высунула голову с балкона и изрекла:

— У кого же мне теперь денег просить? У чужого дяди, что ли?

И захлопнула за собой дверь. В комнате воцарилась тишина.

“У чужого быстрей допросишься”, — подумала Наташа, вспомнив, как Бородин при расставании совал ей деньги, она ругалась, не брала, а он говорил — это для Леры.

И она брала. Бородин говорил: “Теперь у меня три семьи: моя, детей, и твоя”. Ей приятно было, что кто-то заботится о ней, о ее дочке.

— Сережка, давай расстанемся по-хорошему, — попросила Наташа. — Ты уйдешь от нас, оставишь нас с Леркой в покое. Алиментов нам не надо. И мы не будем возражать — за руль ты сядешь или в кочегарку. Живи своей жизнью. Дай нам жить своей.

— Замуж, что ли, захотела? — негромко спросил Рожнов, поблескивая из темноты своими уже никогда не трезвеющими глазами в красных прожилках.

— Да, я хочу замуж, — призналась Наташа, без удивления обнаружив, что Рожнов все знает… Он как бы упрекнул ее этим вопросом: мол, и так встречаешься, любовь крутишь, мол, не мешаю тебе, так тебе замуж захотелось. — Я ведь никогда себя по-настоящему замужем не чувствовала. Чтобы кто-то взял мои проблемы на себя. Чтобы обо мне заботились, спрашивали, как дела. И если дела плохи, ободрили бы, помогли. Да, Рожнов, ты правильно меня понял: я замуж хочу.

— А надо тебе это? — помолчав, спросил он. — Уж ведь не молоденькая. Думаешь, проблем не будет? Другие, но будут.

— Пусть! Пусть будут, но другие, Рожнов. Я устала от наших с тобой проблем.

— Ну потерпи еще немножко, Наташ. Вот на работу устроюсь…

— И что? — подхватила Наташа. — Неужели ты не понимаешь, Рожнов, что дело уже не в том, работаешь ты или нет. Это уже ничего не поменяет. Прикроет немного брешь в бюджете, но семью не склеит. У нас нет семьи. Семья наша строилась на любви. Любви больше нет. О то, что было, ты вытер ноги. Разве не так?

— Я, например, тебя люблю, — возразил Рожнов, но слабо, примерно зная, что ему ответят.

— Ой, Рожнов, только не надо! Я тебя умоляю! — Наташа вскочила и ушла в спальню.

Она выключила ночник и стала смотреть на телефон. Она гипнотизировала его глазами, внушала ему… но он молчал. Наконец, когда она почти засыпала, он вдруг разразился длинным междугородним звонком. Наташа подпрыгнула и схватила трубку. Голос был женский, и Наташа поняла, что сердце скачет не по делу, но унять его не смогла.

— Юля? — Она не сразу сообразила, с кем говорит. — Откуда ты? Из Вишневого? Что стряслось?

— Наташ, ты не могла бы съездить со мной по одному адресу? — донеслось до Наташи. — Если да, то я завтра за тобой заеду.

Наташа сразу подумала о Бородине, о том, как он завтра будет развлекать гостей жены, а она, Наташа, — тоскливо смотреть на телефон.

— Да, — ответила она в трубку, — съездим.

Глава 9

Это только звучало так скромно: “Съездить со мной по одному адресу”. Они исколесили на разных видах транспорта пол-Самары, прежде чем нашли госпиталь того ведомства, что было обозначено в бумажке. Теперь в этом пятиэтажном здании предстояло найти человека, которого Юля никогда и в глаза-то не видела.

— Ты характер ранения знаешь?

— Ничего я не знаю. Только то, что в письме.

В письме значилось ясно: воевал в Чечне, ранен, зовут Андрей Голубев.

Так они и объяснили дежурной по первому этажу.

— Ранение какое? Лежит? Ходит? Возраст какой? Девушка засыпала их вопросами, а они только переглядывались, не в силах ответить ни на один.

— Девушка, свяжитесь с дежурным врачом, — степенно попросила Наташа, распрямляя плечи и придавая голосу значительность.

Иногда Наташу выручал ее вес: она убедилась, что большие люди выглядят внушительней и на всяких чиновников действуют быстрей.

— Женщина! Дежурный врач на обходе! Вы что же думаете, у него дел других нет, кроме как вашего Голубева разыскивать? — вскинулась медсестра. Видимо, отбривать особо назойливых посетителей было для нее делом обычным.

Юля начала вежливо изъяснять суть дела, но медсестра и не силилась вникать.

— Вы ему кто, девушка? Сестра? Невеста? У нас военный госпиталь, между прочим.

Но Наташа уже заметила военного в наброшенном поверх мундира белом халате. Наташа направила свой взор прямо на движущийся объект. По причине своей близорукости Наташа не сумела разглядеть ни лица, ни звания приближающегося врача. Но она решительно двинулась навстречу.

— Товарищ полковник! — обратилась она к военному, сдержанно улыбаясь. — Не могли бы вы нам посодействовать? У нас с подругой возникла маленькое затруднение…

Медсестра подскочила и подавилась Наташиной наглостью.

— : Подполковник, — поправил ее военный и, бегло окинув Наташу взглядом, сделал жест рукой, означающий “пройдемте”.

Юля засеменила вслед за Наташей. Подполковник только что пообедал и теперь находился в хорошем расположении духа. И готов был побеседовать с женщинами. Пока медсестры разыскивали по компьютеру нужного раненого, подполковник, поил дам чаем и даже пытался заигрывать с Наташей.

А Юля волновалась. Она волновалась, словно предстоящая встреча касалась ее лично. Она одергивала себя, злилась, вопрошала, зачем все это затеяла, и, не зная, что себе ответить, снова злилась.

— Имеется Голубев, который с ногой, и тот, который ранен в голову. Вам который больше нравится, девчонки? — подмигнул подполковник.

Женщины переглянулись.

— Я не знаю, — призналась Юля и достала письмо. — Вот.

Врач надел очки и с минуту изучал текст письма, дату, штамп на конверте. Лицо его было серьезно и сосредоточенно.

— Ну вот что, — поднял он наконец голову от бумага. — Тот, что в голову, все равно сейчас беседовать с вами не сможет; А тот, что с ногой… Танюш, приготовь нам Голубева. Помести его в вестибюле, что ли? А то в палате неудобно разговаривать…

В вестибюле, на кожаном диване, одной рукой держа костыль, сидел молодой человек и недружелюбно смотрел на приближающихся к нему посетителей.

— Как самочувствие, Голубев? — поинтересовался подполковник.

— Нормально, — бесцветно буркнул раненый и уставился в пол.

Врача недружелюбие раненого не смутило. Пока он расспрашивал парня, Юля сумела разглядеть Андрея Голубева, пытаясь найти в нем сходство с Сашкой Моревым. Зубы в отличие от подростка Андрей имел ровные, один к одному.

Худое скуластое лицо с мазками неровного румянца было словно исчерчено разномастными царапинами. Приглядевшись, Юля догадалась: шрамы. Голова парня, коротко стриженная ежиком, тоже заинтересовала ее. Она силилась найти общее с Сашкой. С белобрысым Сашкой. Но не могла определить цвет волос Андрея. Они поблескивали в полумраке плохо освещенного вестибюля пепельным. Цвет волос вызвал у нее неожиданное затруднение. Нет, не похож. Но подполковник уже изложил парню суть дела и испросил у дам позволения удалиться по делам службы.

Раненый уставился на них выжидательно. Юля не знала, с чего начать, а Наташа ждала, что начнет именно Юля. Тогда она глубоко вздохнула и вытащила из кармана письмо.

— Вот, посмотрите, пришло на мой адрес…

Андрей прочел, но не выразил никакого интереса:

— Это не обо мне. Я никогда не был в вашем Вишневом. И родственников у меня там нет. Голубевых полно. У нас в части было трое, двое Андреев. Что из этого?

Юля вздохнула и спрятала письмо. С самого начала нужно было догадаться, что затея обречена. Она лезет не в свое дело. Что у нее нет своих забот? Поперлась в госпиталь! Иногда она сама себе не могла объяснить собственные поступки. Но Наташа, видимо, придерживалась другой точки зрения.

— А ваши родители живы, Андрей? — мягко поинтересовалась она.

Лицо ее не выражало жалости, бабской слезливости. Оно было располагающим.

Юля мысленно похвалила себя за то, что взяла с собой Наташу.

— А при чем здесь мои родители? — с вызовом буркнул Андрей. — Вы хотите меня усыновить?

Наташа пропустила мимо ушей явное хамство.

— Нет, просто я была давно знакома с одним Голубевым, директором завода. Я подумала — а может, это ваш отец? Или, например, дядя? Год назад я брала у него интервью для радио.

— Вы журналистка? — подозрительно покосился в ее сторону раненый.

Наташа рассмеялась:

— Громко сказано. Я работаю на заводском радио. У нас на заводе, кстати, работает много ребят, отслуживших в Чечне.

— Нет, это не мой отец. Мой пять лет как умер.

— Извини, — отозвалась Наташа. — Тебя можно понять. Я тоже рано, осталась, без родителей. А Юля совсем недавно похоронила мужа. Так что мы в чем-то близки. Все трое. Юля удивленно зыркнула на Наташу. Во дает! Да она мертвого разговорит! Не зря Евгений Петрович прозвал ее Радио “Маяк”.

— Представляю, как счастлива твоя мама, что ты вернулся живой, — расцвела, Наташа в улыбке. Со стороны могло показаться, что она является ближайшей подруг его мамы. — У нас в подъезде одна женщина недавно получила похоронку. Так мы всем подъездом рыдали, как по родному. Такое горе…

Реакция Андрея на Наташины слова была неожиданной.

Он усмехнулся с вызовом, нахохлился как воробей. Пальцы с силой сжали костыль.

— Моя не зарыдает, — бросил он. — Она и знать не знает, где я и что я. Она от отца ушла, когда я еще на велосипеде гонял.

Наташа с Юлей переглянулись. Юля открыла было рот, но Наташа опередила ее.

— Послушай, Андрей… Она, конечно, могла уйти от отца, но это не значит, что тебя забыла или отреклась от тебя. Она могла узнать, где ты служишь. И начать поиски. Или рассказать кому-то из своих близких о тебе.

Андрей собрался возразить, но в разговор встряла Юля.

— Там же черным по белому написано: брат. Тебя ищет твой брат.

— Да нет у меня братьев!

— Твой младший брат по матери. Ты о нем мог и не знать.

Голос Юли был решительным. Она увидела сходство. Оно пряталось в глазах. Глаза повторяли по форме другую пару глаз. Были большие, блестящие и серые. И то же выражение недоверчивости и обиды на весь мир. Андрей смотрел на нее во все глаза и молчал. Его взгляд колол физически, но она не отвела глаз.

— Судя по всему, твоя мама родила еще одного ребенка. Потом ее новый муж куда-то делся, я не в курсе. Я только знаю, что бывшая хозяйка дома… ну, мать того мальчишки, что тебя ищет, она умерла. Дом незадолго до смерти она продала. Его купил мой муж. А мальчик оказался в приюте. Только он в приюте жить не хочет. Он ищет тебя. Вот.

Юля замолчала, глядя на обтянутые бритой кожей скулы солдата. Они подрагивали, выдавая волнение.

— Это только ваши предположения, — наконец выдавил из себя Андрей. — Какая-то женщина, какой-то ребенок… Мне даже странно это слышать. Вы мне какие-то сказки рассказываете! Почему вы уверены, что тот, кого ищут, — я, а не кто-то другой? Голубевых полно!

— Вы со своим братом — одно лицо! — вдруг зло оборвала его Юля. — У него глаза твои, тоже серые. Но если тебе нравится, что он проведет свое детство в детприемниках и интернатах, то я умываю руки.

Наташа молчала, наблюдая за поединком. Андрей ничего не возразил на ее тираду, отвернулся к окну, где по поводу осени уже импровизировали сумерки. Его молчание взбесило Юлю.

— Пойдем! — вскочила она и дернула за руку подругу. — Чего мы перед ним бисер мечем как дуры? Нам это надо?!

Поскольку парень на ее крики не реагировал, она нервным движением выдернула из кармана письмо и сунула его раненому.

— Вот тут адрес. Захочешь — разберешься. Не захочешь — дело твое. Я за твоим братом бегать не собираюсь. К твоему сведению, он из интерната снова сбежал. Ему никто не верит, что у него брат есть. Добрые дяденьки милиционеры подозревают его в пособничестве террористам, поскольку он вырезки из газет собирает о Чечне, Пока! Скорейшего выздоровления!

Юля не дала Наташе даже вякнуть, сдернула ее с дивана и потащила к выходу. Наташа двинулась за Юлей, которая фурией неслась по коридору. Наташа замедлила шаг, в глубине души она надеялась, что Голубев окликнет их, остановит. У выхода она остановилась и оглянулась. Он сидел все в той же позе. Медсестра катила к дивану кресло-каталку.

Всю дорогу до вокзала Юля не могла успокоиться. Злость на Андрея Голубева так и брызгала из нее. Наташа как могла заступалась за солдата.

— Его тоже можно понять. Мать умерла. Пусть не жила с ним, пусть бросила, но все-таки — мать. А к брату ревность. Одного бросила, другого родила…

— Тьфу, сантименты! — злилась Юля. — Он солдат! Взрослый мужик! А рассуждает как чиновник! Чем, мол, докажешь наше родство? У меня такое чувство… Лучше бы я не ездила туда! И тебя от дел оторвала.

“От телефона”, — мысленно поправила Наташа.

В электричке они расстались. Наташа вышла. Юля отправилась дальше, к себе в Вишневый.

Еще с порога Наташа унюхала — на кухне что-то готовится. Боясь развеять иллюзии, Наташа сняла сапоги и приблизилась к кухне. Так и есть! Рожнов колдует у плиты!

— У нас что, гости намечаются? — осторожно поинтересовалась она.

— Никакие не гости, — проворчал Рожнов. — Тебя вот жду… Утку тушу с капустой. Лерка салат нарезала.

— Боже! — воскликнула Наташа, всплеснув руками. — Случаются еще чудеса на этой земле! На кухне, в фартуке — трезвый. Глазам своим не верю! Лерка ты отца закодировала?

— А то кто же! — Лерка не отрывалась от телевизора. А когда Наташа прошла в комнату, добавила шепотом: — Евгений Петрович звонил, сказал, что перезвонит.

Сердце — бух в пятки. И медленный подъем назад.

Звонок раздался во время ужина. Наташа только-только взяла утиную ножку. Ни Лерка, ни Рожнов не дернулись. Все и так знали, что звонят ей.

— Привет, мадам Брошкина! — Пьяненький голос Бородина щекотал ухо.

— Привет, солнышко, — прошептала Наташа, слушая, как сердце тихо плавает в животе. — Ты на работу убежал мне звонить?

— Нет, я дома. На балкон вышел с радиотелефоном. Я тебе звонил. Где ты была?

— В военном госпитале. Познакомилась с подполковником. Симпатичный.

— Убью!

— Кого? Меня?

— Сначала его, потом тебя, а потом себя.

— Какой хитрый! Себя — в последнюю очередь.

— Я ревную! — завыл в трубку Бородин.

— И правильно делаешь. Полковник мне глазки строил.

— Постой. Он ведь только что был подполковником. Ты ври, да не завирайся, шельма.

— Я его в звании повысила.

— Убью сначала себя, потом его.

— Ладно, потом убьешь. Расскажи, как вы празднуете.

— Весело, — грустно сказал Бородин. — Сейчас все танцуют. А я хочу к тебе. Я разрываюсь между вами. Вроде стабильность в семье. Внучку крестили, на концерт все вместе ездили. А плохо мне. Мне тебя не хватает.

— Стабильность — это хорошо… — отозвалась Наташа. — Мы не виделись двадцать дней.

— Три недели! — с ужасом откликнулся Бородин. — Я изнываю без тебя! Приезжай!

Наташа услышала, как там, за спиной Жени, скрипнула дверь. Голоса, музыка. В трубке раздались гудки. Она вернулась на кухню с пылающими щеками. Остаток ужина пыталась шутить, громко рассказывала случаи из заводской жизни, анекдоты о своих сотрудниках по Дому творчества. Лерка с готовностью подыгрывала ей — хохотала, прыскала. А Рожнов сдержанно улыбался.

В двенадцать часов снова позвонил Женя. Лерка спала, Рожнов в гостиной на диване смотрел телевизор.

— Спи, ночь в июле только шесть часов… — шепотом спел Бородин.

— Сумасшедший! Ты где?

— Я с работы! Только что отгуляли, я забежал “проверить” санаторий. Праздник удался, она довольна…

— А ты?

— Я доволен, что им хорошо. Но мне не хватает тебя. Поэтому и звоню. Ташка! Мне мало наших телефонных разговоров. Мало! Я бы тебя растерзал сейчас! Что ты делаешь?

— Лежу в постели…

— О… С ним?

— С Леркой. Она спит с открытым ртом.

— Господи, ну что же делать? Я с ума схожу по тебе! Слушай!!!

И Бородин стал петь песню от начала до конца про ночь в июле. Хотя на дворе стоял ноябрь. Наташа грелась о его голос. Она представляла его кабинет, пустые коридоры и холлы санатория, стеклянные стены столовой.

— Я хочу быть последним, кто скажет тебе сегодня “спокойной ночи”.

— Целую.

С этими словами Наташа погрузилась в теплый, как летнее море, сон. Но телефонный звонок вновь выдернул ее из забытья. Порядком обалдевшая, она сняла трубку и испуганно взглянула на часы. Десять минут четвертого.

— Я хочу сказать, что ужасно люблю тебя, — шептал в трубку Бородин. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Ты меня понимаешь?

В соседней комнате поднялся с дивана Рожнов. Его босые ноги прошлепали в туалет.

Бородин продолжал нести в трубку свой любовный бред. Наташа слушала его в полусне и отвечала:

— Да. Я понимаю. Хорошо. Да.

Потом долго не могла уснуть. Рожнов в соседней комнате тоже не спал. Смотрел видео, курил. Но в спальню не зашел и ни о чем не спросил. Утром он поднялся рано и ушел устраиваться на работу.

Глава 10

Каждое утро Юлю встречали ставшие привычными звуки железной дороги. Обычно звук медленно проезжающего груженого состава напоминал ей упражнения дующего в трубу ученика. На перроне к этому часу собиралась довольно обширная, в большинстве своем уже знакомая ей публика. Наверху, на мосту, не торопясь спускаться, переминались студенты. Эти каждый день курсируют. Юля даже знала, кто где учится. Люди среднего возраста — в город, на работу. Эти — по сменам. Женщины с клетчатыми сумками — торговать на барахолку. Бабули с ведрами и сумками — на базар. Кто рыбой торговать, кто — молоком, кто — луком. Особая каста — рыбаки. Эти — как на работу, в любую погоду. Со всем снаряжением.

Юля стояла и невольно слушала разговор двух попутчиков. Как она поняла, один из них ехал на смену, а другой — на рыбалку.

— Говорят, время, проведенное на рыбалке, Бог прибавляет к следующей жизни, — заявлял мужчина с удочками.

— Ну уж скажешь. Рыбалка! Как ни крути, смысл жизни — труд. Трудяге все зачтется. Бог любит бескорыстного трудягу, а не лодыря. А что рыбалка? Так, баловство.

Примчались электрички сразу в обе стороны, народ с перрона как ветром сдуло. Юля протиснулась в битком набитый вагон. Газеты хорошо берут студенты и командированные. А ей вагон достался, сплошь уставленный корзинами. Бабы-торговки перекидывались новостями, мужчины сидели, отвернувшись к окнам. Одна с мешком семечек загородила весь проход и теперь цеплялась к мужчинам:

— Где это видано: женщины все стоят, а мужики сидят! Сейчас бы такое в Европе. Застыдили бы!

— Здесь не мужики, а старики одни, — возразил дед, что сидел поближе к проходу.

Но женщина подначивала:

— Старики! Какие такие старики? Мальчишки! Бабы захохотали, вагон зашевелился, ожил.

— Мальчишки… — отозвался дед. — Нет мальчишек-то. Скоро Родину защитить некому будет. Сами пойдете.

— А и сходим! — не уступала бабенка: — Сходим, защитим быстренько и прибежим, дома управимся!

Тут остальные бабы не выдержали: реплики посыпались отовсюду, как орехи.

— От нас, может, больше пользы будет.

— Дай нам волю, мы бы дивно мир навели, а вы все воюете…

Юля протиснулась сквозь строй корзин и “запела” свое:

— Кроссворды, сканворды, “Айболит” с рецептами от гриппа, свежий гороскоп на неделю, “Аргументы и факты”…

На нее оглянулись как на чужака. Не вписывалась она в компанию, нарушила беседу.

Продравшись через баррикады баулов, корзинок, столкнувшись со знакомой мороженщицей, Юля перешла в следующий вагон. С облегчением вздохнула. Здесь публика ехала поинтеллигентней. На ее призывы откликались, газеты стали брать. Когда дошла до конца вагона, ранец заметно полегчал. Следующий вагон оказался, наверное, самым теплым в электричке. Юля здесь задержалась, отогревая озябшие ноги. Она обстоятельно пересказала содержание нескольких скандальных статей из “Комсомолки”, присела к какой-то бабульке, подбирая той газету с рецептами. Согрелась. Вагон был плотно утрамбован — сидели по трое, и потому ей сразу в глаза бросилось, что на одной лавке кто-то бесцеремонно разлегся. Самое главное — народ на это реагировал спокойно. Ну лежит и лежит. Бомжи тоже люди. Юля аккуратно обошла накрытого фуфайкой спящего, и уже на выходе ее словно прострелило. Она остановилась, не выходя в тамбур, и оглянулась. Из-под фуфайки торчали знакомые перетянутые скотчем кроссовки. Она вернулась и остановилась возле спящего. Теперь ей было ясно, что под фуфайкой мог разместиться только ребенок. Из-под нее, кроме кроссовок, не было видно ничего.

Она потрогала фуфайку, на постороннее вторжение оттуда недовольно дернулись.

— Саша, — позвала она. Тело под фуфайкой замерло.

— Саша, я тебя узнала, вылазь.

Пассажиры с любопытством наблюдали за происходящим.

Мальчишка сел и вытаращил на нее сонные глаза.

— Чё я сделал? — с ходу заканючил он. — Ну чё я сделал… Я вас не знаю, тетенька. Чё вы пристали ко мне?

— Я знаю, что ты из интерната сбежал, — продолжала Юля. — Я ездила туда.

Сашка вскочил, но Юля загородила ему дорогу.

— Чё вам надо?! Я к вам больше не хожу, отстаньте от меня!

— Послушай, мне нужно тебе кое-что сказать.

В это время пассажиры, сидевшие напротив Сашки, стали подниматься и отодвинули Юлю. Пацан изловчился и юркнул вслед за ними в проход.

— Да подожди! — заорала вслед ему Юля. — Я тебе ничего плохого не сделаю!

Но он, не слушая ее, несся по проходу через вагон.

— Стой! — заорала Юля и ринулась следом. — Стой, тебе говорят!

Мальчишка скользнул в следующий вагон, но увидел в конце его контролеров в форме. Как загнанный зверек, он затравленным взглядом озирался: сзади через тамбур продирается Юля, вперед тоже нельзя. Он метнулся к закрывающейся двери вагона, остановил ее ногой, протиснулся и выпрыгнул уже на ходу электрички. Юля огляделась, увидела стоп-кран, повисла на нем, чертыхаясь и злясь.

— Женщина, что вы делаете? — По проходу в ее сторону несся контролер.

Поезд дернулся, двери со вздохом открылись. Юля выпрыгнула в траву. Упала, больно ударилась. Электричка зашипела и поехала. Вокруг был незнакомый пустынный полустанок — трава, камыши, высокие старые тополя, тропинка, уходящая в лес.

— Саша! — заорала она. — Морев! Выйди, пожалуйста, мне сказать тебе что-то нужно!

В ответ только шум камышей и крик одинокой птицы. Юля поднялась, потирая ушибленную ногу. В душе она ругала беглеца всеми пришедшими на ум ругательствами. Ругала и себя, потому что последнее время только и делала, что лезла не в свое дело.

— Я знаю, что ты где-то здесь и прячешься, — равнодушным тоном сообщила она. — А у меня для тебя письмо.

Она помолчала.

Камыши впереди зашевелились, там зашуршало, и наконец показалась белобрысая макушка Сашки Морева.

— Покажите! — потребовал беглец.

— Что же ты думаешь, я его с собой везде таскаю? Дома оно.

— Ага! Так я и поверил. Я с вами домой поеду, а там — менты. И — ага. Врете вы все.

Юля устало опустилась на насыпь. На ноге, пожалуй, будет здоровенный синяк.

— Дело твое. Только брата твоего я нашла. В госпитале он. В Самаре.

Сашка с некоторой опаской приблизился к ней. Глаза его, не умеющие прятать эмоции, наполнились надеждой, ожиданием, страхом, радостью, горем… Всем одновременно. Только камень может выдержать такой взгляд.

— Ты можешь со мной не ходить, — отвернулась она. — Только брат твой мне не поверил. Сказал — пока тебя своими глазами не увидит, никому не поверит, что у него имеется единоутробный брат Сашка.

Сашка прикусил губу и опустил глаза. В поле его зрения попались драные штаны и кроссовки, замотанные скотчем. Юле подумалось, что кроссовки скорее всего надеты на босу ногу.

— Если хочешь, поехали со мной, — предложила Юля. — Дома вымоешься, переоденешься во что-нибудь, и я тебя отвезу. Но учти: мне это не надо. И зачем я это делаю, пока еще не поняла. Сделай так, чтобы я не пожалела о содеянном.

Юля шагала по насыпи не оглядываясь, слыша, что Сашка шаг в шаг следует за ней.

— Для начала: слушаться меня беспрекословно. Понял?

Она оглянулась. Сашка кивнул.

— Ну как мы теперь домой доберемся? — заворчала Юля. — Обратная электричка только через час.

— А мы к машинисту попросимся, на почтово-багажный! — почти весело предложил он. — Пойдемте со мной, я знаю дорогу.

И они зашагали по насыпи в направлении паровозных гудков.

Лера на кухне готовилась к зачету по английскому. Темы она уже повторила, осталось вызубрить новые слова. Если поторопиться, до трех часов она успеет. Англичанка будет ждать их ровно в три, времени осталось в обрез. Обычно в таких случаях Лера совмещала обед с зубрежкой. Она хрустела гренками и повторяла глаголы. Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, Лерка отвлекаться не стала, продолжая зубрить.

— Лерка! Иди сюда! — раздалось из прихожей. Ага. Дорогой папаня заявился, не сильно трезвый.

— Некогда мне, — подала голос Лерка и уставилась в словарь.

И как это люди по три языка изучают одновременно? Тут один-то требует нечеловеческих усилий!

— Иди, сказал! — орал отец из прихожей.

— Достал…

Лерка поднялась и поплелась на зов родителя.

Он стоял посреди прихожей с охапкой подмороженных хризантем. Листья в большинстве своем повяли, прихваченные морозцем, а цветы еще бодрились — торчали белыми иголками. Рожнов стоял в по уши грязных ботинках.

— Найди банку какую-нибудь! — деловито приказал он.

Прихожая уже успела наполниться перегаром. Лера поморщилась.

— Некогда мне, — сообщила она. — Я на зачет убегаю.

— Банку, сказал, найди! — выходил из себя Рожнов. — Воды туда налей!

— Ты что, дачу чью-нибудь ограбил? — Лерка вернулась на кухню и уселась на корточки перед шкафом. — По какому поводу цветы?

— Сегодня восемнадцать лет, как мы с твоей матерью познакомились. Вот сюрприз ей будет.

— Лучше бы ты к этой дате пить бросил. — Лерка освободила посудный шкаф, но банки не нашла. — Или денег бы заработал. Она опять у тети Лены занимала.

— Еще ты меня будешь учить! — взвился Рожнов. — Яйца курицу!

Он уже топал в грязных ботинках на кухню, оставляя на линолеуме ошметки мокрой глины.

— Почему бардак на кухне? — вопил он, отодвигая Лерку от шкафа.

— Банку тебе ищу, не видишь, что ли? — взвизгнула она в ответ и вскочила. — Куда в обуви топаешь? Совсем, что ли? Я только что полы помыла!

— Еще вымоешь, — буркнул Рожнов, выхватывая из кучи посуды кастрюлю. — Все равно целыми днями лодыря гоняешь.

— Я гоняю? — взвилась Лерка. — Я учусь, к твоему сведению! Это ты гоняешь лодыря! Целыми днями перед телевизором лежишь! Мама одна с работы на работу бегает.

— Поговори мне. — Рожнов сдвинул со стола Леркины книжки, те упали на пол.

Она схватила учебники и метнулась в комнату. Злость клокотала в ней, подступая к горлу. Рожнов запихивал в стол посуду, та не помещалась, это выводило его из себя. Он психовал, пытаясь втиснуть дуршлаг между утятницей и кастрюлями. На кухне стоял грохот.

Лерка заглянула в дверь и ахнула.

— Чего сделал? — завопила она, увидев, как из кастрюли с хризантемами течет вода, затопляя словари, тетрадь и весь стол, уже стекая тонкой струйкой на линолеум.

— Ты чего сделал?! — повторяла она, потрясая перед носом Рожнова мокрым тетрадями. — Как я теперь на зачет пойду?!

— Как ты с отцом разговариваешь? — с трудом выговаривая длинное слово, проговорил Рожнов. — Я тебя спрашиваю: как ты с отцом разговариваешь?

Он бросил свое занятие и стал подниматься, держась за ручки кухонного шкафчика. Лерка видела, что его нетрезвеющие глаза с красными прожилками наливаются злостью. Такое с ним уже бывало, у нее уже возникало ощущение, будто в отца кто-то вселяется, будто кто-то чужой сейчас стоит перед ней и бросает чужие грязные, злые слова. Видела, но не могла справиться со вскипающим протестом, возмущением, обидой…

— Какой отец, так и разговариваю! — бросила она, сузив глаза. — У людей отцы как отцы, а у меня черт знает что…

Последовавшая за этой тирадой пощечина оглушила ее и сбила с ног. Лерка отлетела и спиной вписалась в холодильник. Сползла на пол, а сообразив, что произошло, пружиной подпрыгнула, поднялась на ноги.

— Я тебя ненавижу! — закричала она, с досадой слыша, как срывается ее невнушительный, слишком писклявый, слишком беспомощный голос. — Ты мне не отец! Знай, что я тебя ненавижу! Лучше бы у меня не было отца совсем, чем такой, как ты! Я тебя не уважаю! Трутень!

Новый удар сбил ее с ног. Она отлетела в комнату, проехала по паласу и ударилась головой о кресло. Слезы брызнули из глаз. Лерка думала об одном: как изловчиться и, прыгнув, побольнее вцепиться в это красное небритое лицо, оставить там след позаметней.

— Еще цветы приволок! Думает маму этим тронуть! Ты ей не нужен, понял? Она ненавидит тебя так же, как я!

— Замолчи! — заорал Рожнов, двигаясь на Лерку. Его ботинки оставляли на паласе грязные следы. — Замолчи, убью!

— Убьешь, тебя в тюрьму посадят, мама хоть от тебя отдохнет.

— А-а-а… — Рожнов схватил Лерку за одежду, тряхнул ее изо всех сил, она коротко пискнула, чувствуя, как воротник врезается в шею.

Упав на пол, она на четвереньках поползла к двери и не успела отметить тот момент, когда в ней произошло включение инстинкта самосохранения, который заставил ее вскочить и в чем была, в тапочках на босу ногу, вылететь в подъезд. Подстегиваемая все тем же инстинктом, она слетела вниз, не заметила, как оказалась на улице, где, ничего не видя от застилающих глаза слез, помчалась наугад, по наитию. Ноги сами, не контролируемые разумом, вели ее в единственно надежное убежище, куда всю жизнь стремится каждый человек — к маме.

Наташа, как только увидела дочь, еще ничего не поняв, уже каждой клеточкой, насквозь, пропиталась страхом за нее. Ужас электрическим током пронзил ее до самых пяток. Раздетая, в тапочках на босу ногу, с заплаканным лицом и глазами, полными отчаяния!

Наташа молча выпроводила детей в соседнюю комнату на занятия по ритмике и закрыла за собой дверь на ключ. Налила воды в стакан. Лерка выпила, клацая по стакану зубами.

— Я не вернусь домой! — наконец сумела выговорить она. — Я не буду жить с таким отцом! Все!

Кое-как, с грехом пополам, Наташа вытянула из Лерки подробности. Через двадцать минут она уже летела домой, подгоняя медлительный троллейбус. Грязные следы по линолеуму застыли, образовав внушительные слепки. На кухне царил разгром. Посреди всеобщего бардака, в ведре для мытья полов, торчали белые хризантемы. Рожнов спал перед телевизором, по-деловому сложив руки на груди.

Наташа подлетела к нему и вцепилась в рубашку. Тряхнула изо всех сил. Он разлепил глаза и ошалело уставился на нее.

— Ты чё, мать?

— Это тебе за Лерку, сволочь! — просипела она, набрасываясь на него с кулаками.

Рожнов попытался подняться, но Наташа навалилась на него, злость придавала ей неестественную для нее силу. Рожнову только и осталось, что прикрыть голову руками.

— Ты что, мать? За что?

— Ты… на ребенка руку поднял, тварь? — шипела Наташа, вцепляясь ему в волосы. Она била его по лицу, колотила в грудь, куда попало.

— Ты хоть объясни, — вякал Рожнов, уворачиваясь от ударов и пытаясь отцепить разъяренную как фурия жену.

— Не прикидывайся, Рожнов! Прикрываешься своей пьянкой, как одеялом! Лучше молчи теперь, а то хуже будет!

Рожнов и сам догадался, что будет хуже, и потому только слабо оборонялся, давая Наташе излить на него всю свою ярость.

Наташа успокоилась не скоро. Когда руки стали чувствовать боль, а одышка не давала возможности больше кричать, Наташа оставила Рожнова и ушла в спальню. Она собирала вещи дочери в сумку, а Рожнов басил на полу в гостиной:

— Ну правда, мать, ну не помню я ничего… Натоптал — щас вытру. А Лерку обидел — не помню… Зря ты, мать, так…

— Заткнись, Рожнов, — попросила обессиленная Наташа.

Она торопилась. Лерка сейчас в таком состоянии, что не натворила бы глупостей. Отправить ее в деревню. Все равно осенние каникулы через два дня. Классной руководительнице соврать что-нибудь. А уж потом думать, что делать дальше. Как жить…

Глава 11

— Теть Юль! Я к вам в гости!

Юля распахнула калитку, и перед ней воочию предстала Наташина дочь Лера. Девочка с Юлю ростом, но тонкая как камышинка. Ее красный нос говорил о том, как она замерзла.

— Ты одна?

— Как видите… — Лерка только плечами пожала. Сейчас она могла думать только о тепле и горячем чае.

Дома у Юли было жарко натоплено. От тепла и горячих щей Лерку разморило. Слипающиеся глаза выдали ее, и Юля отправила гостью спать. Сквозь дрему Лерка видела какого-то мальчика с охапкой дров и думала, что это сон. Проснулась, не сразу сообразив, где находится, какое время суток теперь. Потом постепенно реальность вернулась к ней, она прислушалась. В доме было тихо. Вероятно, уже ночь. Лерка выбралась из-под одеяла и на цыпочках прошла через большую комнату. На диване спал мальчишка, которого она видела во сне. Юля сидела за столом и штопала носки. Перед ней стояла корзинка с нитками, лежали куча носков и несколько пар Олиных колготок.

— Вот кого бы никогда не представила за этой работой, так это вас.

— Я бы и сама себя не представила, — улыбнулась Юля.

— Теть Юль, я поживу у вас? Немножко…

— Живи, — отозвалась Юля, не отрывая глаз от работы. — А что, проблемы с родителями?

— С отцом, — вздохнула Лерка и поняла, что не в силах рассказывать сегодняшний эпизод. Она просто не сможет пережить его снова даже в мыслях.

— Бывает… — кивнула Юля. — Я рада, что ты обо мне вспомнила в трудную минуту. Правда, развлечений для тебя здесь никаких. Соседи — одни старики.

— Ничего, это мы переживем. Теть Юль, а мальчик — ваш родственник?

— Не совсем. Скорее — квартирант.

И Юля поведала Сашкину историю, Лерка слушала с открытым ртом.

— Кстати, на днях мы с Санькой поедем в госпиталь, а ты с Оленькой побудешь. Ладно?

— На все согласна, только не прогоняйте, — Лерка молитвенно сложила руки.

— А мама-то знает, что ты здесь?

Лерка замялась с ответом, и этой заминки оказалось достаточно, чтобы Юля все поняла.

— Мама велела мне ехать в деревню. Но поймите, теть Юль, на праздники туда обязательно двинет отец. А я его видеть не могу. Он начнет прикидываться, что ничего не помнит, а бабушка будет выспрашивать.

— А как же мама?

— Мама… у нее своя жизнь, — вздохнула Лерка. — У них любовь с Евгением Петровичем, Ей не до меня. Они так редко видятся, что на праздники скорее всего она уедет к нему. Или они встретятся где-нибудь посередине.

Лерка помолчала и усмехнулась:

— Мама всегда думала — стоит сплавить меня в деревню любящей бабушке за пазуху, и все мои проблемы решены.

— По-моему, ты ошибаешься, — осторожно возразила Юля, отодвигая штопку. — Ты просто немного ревнуешь…

Лерка пожала плечами.

— Да нет… Я рада за нее. Потому что, не будь в маминой жизни Евгения Петровича, ей было бы очень тоскливо и одиноко. Нет, не то. Ей было бы просто невыносимо жить. Вы не представляете, теть Юль, что иногда выкидывает наш отец!

— И все-таки мне показалось, в душе ты осуждаешь маму.

Юля поднялась, поставила чайник на газ, достала конфеты.

— Меня никто не любит, — вдруг брякнула Лерка. Юля уселась напротив нее на табуретку.

— Ты имеешь в виду родных?

— Нет. Родные, конечно, любят. У родителей я единственная дочка.

— Значит, из ребят?

Лерка обреченно кивнула.

— У меня полно друзей, все ко мне хорошо относятся. Но…

— Но нет парня, — закончила за нее Юля и улыбнулась.

Лерка на улыбку не ответила. Конечно, другим кажется, что это не проблема, но для нее-то!

— Тебе только шестнадцать. Ты присматриваешься, к тебе присматриваются…

— Со мной что-то не так, — возразила Лера, болезненно морща лоб. — И я не пойму, в чем дело. Вот этим летом приезжаем мы с мамой в лагерь. Ну, вы знаете, ее от работы всегда посылают воспитательницей. Мы еще только идем с чемоданами, а на маму уже все тренеры оборачиваются, шеи сломали. А к вечеру стая ухажеров вьется с комплиментами. А я одна! Смотрю на себя в зеркало — вроде не страшилище, стройная, ноги длинные. А нет у меня толпы поклонников. Влюбиться не в кого!

Лерка уложила свою безутешную головушку на руки и уставилась на Юлю.

— Вы с твоей мамой как… как Кристина с Аллой Пугачевой! — засмеялась своему сравнению Юля. — Мама, она источает уверенность, тепло, мягкость и силу одновременно. Мужчины это чувствуют за версту. А ты пока в себе не уверена и свою неуверенность прячешь под иголками. А кому же охота уколоться? Но зато у тебя все впереди. И толпы поклонников — это не главное.

— А что главное?

Юля на минуту задумалась, глядя мимо Лерки в окно, где сквозь туман продирался желток луны.

— Когда Никита был жив, заботился обо мне и я могла одеваться, выглядеть… Ну, короче, когда мы жили в достатке… Так вот, тогда многие мужчины пытались ухаживать за мной, даже в любви объяснялись. А случилось с нами то, что случилось, осталась я ни с чем, их всех как ветром сдуло. Ни один на помощь не бросился…

Юля невесело усмехнулась. Помолчали.

— Нужно, чтобы один был. Надежный, — добавила она, обращаясь даже не к Лерке, а к самой себе.

— Где бы его взять… — мечтательно протянула Лерка. На следующий день Юля все же сходила на почту и позвонила Наташе. Выслушав Наташины охи и ахи, она уверила подругу, что Леркин приезд как нельзя кстати. И что ей просто необходима сейчас помощь такого человека, как Лерка, Наташа поворчала немножко, но потом согласилась, что деревня сейчас для Лерки не лучший вариант.

А через два дня Юля с Сашкой отправились в госпиталь. Был канун праздников, все куда-то ехали, электричка битком. Юля с Сашкой сидели друг против друга и молчали. Сашка был болезненно молчалив и тих. Чистая рубашка, со щеткой отмытые ногти, начищенные ботинки. Мальчик без любопытства смотрел в окно, но Юля видела, что он не замечает мелькающих за окном картин. Они проплывают мимо его сознания. Он весь погружен в свои мысли. Волнение от предстоящей встречи проступало на скулах пятнами румянца.

— Жвачку хочешь?

Юля достала из кармана мятный “Орбит”. Сашка отрицательно покачал головой. Тяжко, по-взрослому, вздохнул и вновь уставился в окно. Он вел себя так, словно его везли на казнь.

В городе с ним стало твориться что-то еще более странное. Он заявил, что болит живот, и уселся на лавочку.

— Сейчас возле госпиталя зайдем в аптеку и купим таблетку, — пообещала Юля, начиная ощущать смутную тревогу. А может, Сашка все придумал? Может, нет у него никакого брата, а придуманная легенда просто украшает жизнь? Попал пальцем в небо, Голубевых пруд пруди, как Ивановых. Сколько раз Лариса жаловалась, что Маринка постоянно врет. У таких детей психика нарушена, им нравится придумывать. А теперь, как до дела дошло, испугался, что обман откроется!

Юля втолкнула Сашку в автобус и даже нашла свободное местечко, чтобы сел. Вдруг про живот не придумал. Ехали долго. И снова Сашка хмуро смотрел в окно как обреченный.

— Госпиталь! — объявили остановку, и Юля тронула своего подопечного за плечо.

Тот вздрогнул.

— Выходим, — улыбнулась она.

Автобус уехал, и они остались на кусочке асфальта меж трамвайных линий и троллейбусных проводов. Сзади, спрятанный деревьями, темнел госпиталь.

— Может, цветов купим? — предложила Юля.

И вдруг совершенно неожиданно Сашка выдернул свою руку и сиганул на проезжую часть дороги. Он несся как заяц, ныряя меж встречных трамваев, уворачиваясь от легковушек.

— Саша!

Юля ринулась следом под визг тормозов и мат водителей. Она потеряла его из вида и бежала наугад. Как только разъехались трамваи, она увидела Сашку. Его держал за шиворот разъяренный водитель “Жигулей” и орал, не стесняясь в выражениях.

Юля подлетела и вцепилась в Сашку с другой стороны.

— Куда смотрим, мамаша?! — Водитель обратил свой гнев на нее, не переставая вытрясать из Сашки кишки. — Он ведь как камикадзе несся! Еще немного, и я бы размазал его по асфальту! А ты бы с меня потом деньги требовала и в тюрьму упекла. Так?

— Вы что, не видите — ребенок больной! — заорала Юля и выдрала Сашку из рук разъяренного водителя. — Он на инвалидности! — почти гордо соврала она, утаскивая мальчика от опасного места.

— Все бы инвалиды так носились! — донеслось до них.

Она вытащила Сашку на тротуар. Усадила на скамейку. Он тяжело дышал, упрямо отворачиваясь. Тогда Юля сгребла его в охапку. Сашка дернулся было, но Юля держала крепко, и тот волей-неволей постепенно обмяк. Шмыгнул носом.

— Говори, зачем побежал. Наврал про брата?

Сашка вновь громко шмыгнул носом.

— А вдруг он не признает меня? — потерянно произнес он и снова шмыгнул. — Зачем я ему нужен?

Вот оно что… Юля захлопала ресницами. Да… Ребенок как в воду глядит. Одно дело мечтать о встрече с братом, идти к ней как к далекой звезде, выдумывать себе этого брата. Другое дело встать лицом к лицу.

— Глупости! — строго заявила Юля и ослабила объятия. — Он знаешь, как тебе обрадовался? У него никого нет, кроме тебя. Ему сейчас просто необходима твоя поддержка. А ты ведешь себя как маленький! Как тебе не стыдно?

Сашка помолчал, а потом спросил уже другим, ожившим голосом:

— А зачем ты меня инвалидом обозвала?

— Да ну тебя! — Юля вскочила и шагнула в сторону госпиталя.

Сашка побежал за ней. Юля уже знала дорогу, а поэтому без труда нашла нужный этаж, палату. Но среди одинаково бритых голов она не нашла Андрея. Она почему-то была уверена, что узнает его, а теперь, увидев восемь парней в одинаковых больничных пижамах, растерялась. Все восемь с интересом уставились на нее.

— Кого потеряла, красавица? Меня?

— Проходи, не стесняйся!

На нее посыпались реплики солдат, а она беспокойно вглядывалась в лица.

— Ребята, мне нужен Голубев. Андрей.

— Вот так молчун! Какую девушку сумел охмурить! Тихоня!

— Он в другой палате теперь. Только вас вряд ли пустят, девушка, — объяснил молодой солдатик, оказавшийся к Юле ближе других. — Он после операции.

Медсестра подтвердила предположение солдата. Да, Голубеву Андрею сегодня утром сделали сложнейшую операцию. Делал известный нейрохирург. Теперь Андрей находится в реанимации и к нему нельзя.

— Мы специально ехали… Из Вишневого, — растерянно стала объяснять Юля. — Вот брат его. Они очень давно не виделись…

Медсестра взглянула в Сашино лицо, отразившее всю смесь его острых чувств.

— Можно только через стекло посмотреть. Идемте. Медсестра привела их на верхний этаж, заставила надеть поверх обуви голубые брезентовые бахилы, набросить на плечи халаты. Она подвела Сашку к палате со стеклянной дверью. Там на высокой кровати лежал человек. Руки его, уложенные поверх одеяла, были опутаны проводками. В вену правой руки что-то стекало из колбы, прикрепленной к железному столбику. Сашка никогда не лежал в больнице. Он не видел, как делают капельницу, не сталкивался с понятием “операция”. Прильнув лбом к стеклу, он вглядывался в белое пространство, силясь разглядеть черты лица лежащего там человека. Но видел только прямой нос, коротко остриженную голову и рельефное ухо. Глаза у парня были закрыты, и от этого Сашке становилось не по себе. Ему хотелось, чтобы Андрей почувствовал, что он здесь, рядом, что он стоит за стеной, и… Дальше Сашка не знал, чего пожелать. Он впивался в раненого глазами, страстно желая лишь, чтобы его заметили. На какой-то миг Сашке показалось, что веки Андрея дрогнули. И точно! Глаза на мгновение открылись, обвели мутным взором белое пространство и… задержались на двери.

Сашка поднялся на цыпочки, вытянулся, как росток. Губы его шевелились, ему казалось, что Андрей смотрит на него, видит его.

На миг глаза больного будто сосредоточились, увидели что-то за стеклом двери. Лицо тронула улыбка, и глаза вновь закрылись.

— Антошина! Что за безобразие? Почему посторонние в боксе? — По коридору летел врач.

— К Голубеву родственники приехали издалека, — залепетала медсестра, теребя собственную пуговицу. — И я подумала…

Но врач схватил глазами Юлю и Сашку, забыв о медсестре.

— Пройдемте со мной, — бросил он Юле, и она подчинилась. Врач привел ее в кабинет и молча указал на стул. Это был другой мужчина, не тот, что заигрывал с Наташей прошлый раз. Маленького роста, крепкий, с блестящей упругой лысиной.

— Операция, девушка, у Голубева была сложная. У него перебит седалищный нерв, в госпитале его наскоро зашили. Второпях хирург не стал искать нервные окончания. Нам пришлось сделать повторную операцию, соединить нервные окончания. О результатах пока судить рано. В случае Голубева не все зависит от хирурга.

— А от кого? — удивилась Юля.

— От самого больного, деточка. От самого больного. И от его окружения. У него, были затронуты нервные окончания. Нога отвыкла двигаться. Ее нужно разрабатывать. А это процесс длительный. Нужно недюжинное упорство и желание. И помощь близких.

Юля не знала, что сказать. Она видела Андрея один-единственный раз, и он произвел на нее не лучшее впечатление. Поэтому она предпочла промолчать. Слушала врача и задумчиво кивала.

— Все, что от нас зависело, мы сделали. Теперь нужна интенсивная физиотерапия. Сразу после выписки его нужно бы отправить в хороший санаторий. Когда вы сможете забрать его?

Юля открыла было рот, но в это время врача вызвали по селектору. Он развел руками, кивком головы простился с ней и засеменил по коридору к выходу. Юля вернулась к палате. У двери Сашки не было. Она окинула взглядом пустой коридор и про себя ругнулась: “Попьет он моей кровушки…”

Что-то снова толкнуло ее к стеклянной двери палаты реанимации. Она вернулась и сразу увидела Сашку. Он сидел у кровати Андрея и держал того за руку. Андрей по-прежнему лежал с закрытыми глазами. По Сашкиному лицу плавало умиротворение. Юля влетела в палату с намерением отчитать Сашку за самовольство, но, увидев его лицо, осеклась. Только сказала:

— Идем, Санька, нам пора.

— А правда, мы похожи? — расплылся он в блаженной улыбке. Глаза его стали узкими, как у китайца.

— Одно лицо, — подтвердила Юля.

А в это время в Вишневом происходило следующее. К Оленьке и Лерке наведалась Лариса с детьми и предложила растопить печку. Когда уже дрова весело полыхали и голландка начала нагреваться, во дворе отчаянно залаяла собака, и вся компания — Оля, Вовчик, Лера, шустрая Маринка, а за ними Лариса — не сговариваясь, прилипла к окну. У калитки стояли незнакомая женщина и милиционер.

Увидев их, Лариса побледнела и отпрянула от окна.

— Так, дети! — быстро заговорила она, покрываясь пятнами от необходимости педагогического компромисса. — Будут спрашивать про мальчика — никакого мальчика тут нет и не было! Понятно?

Она обвела взглядом детей и остановила его на Маринке. Та смотрела на приемную мать не мигая.

— Я — мальчик! — немедленно заявил Вовчик. — Я же мальчик?

Он заглядывал девчонкам в глаза. На него никто не обращал внимания. Дом переходил на боевое положение. Лера побежала открывать, Оля с Маринкой собирали игрушки, а Вовчик, не получив положительного ответа, стоял посреди комнаты и, сведя к переносице брови, бил себя в грудь и доказывал:

— Я мальчик! Я не девочка!

— Вова, иди поиграй! — бросила Лариса раздраженно. Тогда Вова топнул ногой и во все горло заревел.

— Как вас тут много… — приторно улыбаясь, отметила женщина. — А это кто у нас плачет?

Вовчик брыкнул ногой и убежал в спальню. Там он забрался под кровать и продолжал реветь. Лерка метнулась было следом — успокоить.

— Попрошу всех собраться в комнате, — строго объявил милиционер.

Девчонки подтянулись, расселись вокруг Ларисы.

— А тебя я знаю, — улыбнулась женщина Маринке. — Так кто теперь твоя мама?

Маринка придвинулась к Ларисе и вцепилась той в кофту.

— Я из службы социальной защиты. А это ваш участковый, Юрий Степаныч Смирнов.

Милиционер снял фуражку и положил на стол.

— Сколько человек проживает в этом доме? — поинтересовался милиционер.

— Двое проживают, — с достоинством ответила Оленька, выйдя на шаг вперед, будто выступала на сцене. — Я и моя мама, Юлия Скачкова. А это — наши гости.

— Попрошу домовую книгу. А гостей — документики.

Лерка вытащила из ранца паспорт. Лариса только плечами пожала.

— Я соседка. Паспорт не захватила.

— Этих я знаю, — все так же приторно улыбаясь, подтвердила женщина. — Они у нас по опеке проходят.

— Вот и хорошо, что соседи здесь. Вот и расскажите-ка мне, соседи, ничего подозрительного в последнее время не наблюдалось? Не появлялись ли в этом доме посторонние лица?

— Не появлялись, — четко ответила Маринка и зыркнула на мать.

— Нет, все спокойно, — ровным голосом ответила Лариса.

— А вы часто к соседям заходите?

— Да почти каждый день, — кивнула Лариса. — И они к нам. Они люди приезжие, вот и помогаем чем можем.

— Но ведь еще совсем недавно к вам тут гость наведывался, беспокоил…

— Это я его поймала! — объявила Маринка, окидывая присутствующих довольным взглядом. — Я в бане спряталась. А в окошко вижу — собака заюлила, хвостом крутит и повизгивает. Ну, думаю, кто-то свой идет. А потом вспомнила: свои-то дома!

Маринка убедилась, что находится в центре внимания и даже шмыгающий под кроватью Вовчик не отвлекает никого из присутствующих. И продолжала:

— И вижу: голова из тумана высунулась. Он собаке что-то бросил, а сам к бане. Дверь открывает, тут как я на него…

— Молодец! — похвалила женщина из социальной защиты и умильно посмотрела на Ларису. Надо же, мол, какой смышленый ребенок!

Лариса, стиснув зубы, следила за своей подопечной.

— А что случилось-то? — прервала Лариса Маринкино соло.

— Сбежал наш герой из детского дома, — вздохнул милиционер и добавил: — И есть сведения, что обитает где-то в этих краях.

Пока милиционер излагал суть дела, женщина из защиты обошла все углы и заглянула в спальню.

— Ой, да у вас ребенок под кроватью уснул! — ахнула она, и девчонки все метнулись в спальню посмотреть на спящего Вовчика.

Милиционер тоже заглянул в спальню.

— А это что? — вдруг строго спросил он, и все обернулись. В углу на стуле висела теплая Сашкина рубашка и комком торчали его же спортивные штаны. — Чья это одежда? — настойчиво спросил участковый.

Глава 12

— Бородин, у меня все плохо, — выдохнула Наташа. — Мне необходимо тебя видеть.

— У меня тоже все плохо, — эхом вторил Бородин. — И я тоже хочу тебя видеть. Жди. Я сейчас, наверное, сорвусь и приеду.

— Ты шутишь, — вырвалось у Наташи.

— Если я сегодня не увижу тебя, то умру. Ты найдешь для нас место?

— Попробую… — Наташа лихорадочно соображала. Через минуту она уже обзванивала подруг в поисках свободной квартиры.

Бородин вышел из дома, громко хлопнув дверью. В ушах стоял высокий срывающийся голос жены и упреки сыновей. Самое противное, что они правы. Он уже не может так влиять на сыновей, как раньше. У самого рыльце в пушку, как язвительно заметила Людмила. Его авторитет в семье пошатнулся. И все чаще их семейные посиделки стали превращаться в скандалы. Как сегодня. Кошмар! У старшего, Максима, никак не наладится с работой. То место, за которое Бородину пришлось просить и унижаться и которое со скрипом ему все же предоставили в одной солидной фирме, то место он с легкостью и бесшабашностью потерял. Он не ценит ничего из того, что сделал для него отец! А Толик? Бросить институт! После того как Бородин выложил за учебу все семейные сбережения! Проучившись два курса, вдруг ни с того ни с сего забрать документы! И после этого, в свою защиту, он не постеснялся заявить отцу: “Я знаю, что у тебя есть любовница!”

— Да, и не одна! — заявил Бородин зло. — И это мое дело! И хлопнул дверью. Где-то в глубине души он был рад, что ему дали повод обидеться, хлопнуть дверью. Не надо было придумывать предлог для того, чтобы уехать. Он выгнал машину из гаража, торопливо закрыл ворота, словно ожидая погони. И все же еще чего-то боясь, оглядываясь в зеркальце заднего вида, проехал двор и вывел машину на улицу. Но и на шоссе, гоня “жигуленок” по мокрой трассе, Бородин не чувствовал облегчения. У него все еще оставалось ощущение, что он кого-то обманул, противное чувство вины и страх вечного должника.

“К утру я вернусь, — мысленно уговаривал он себя. — Обещал отвести внучку к стоматологу, сделаю. Я только туда и обратно. Я успею”.

При мысли о внучке в груди немного потеплело. Первая девочка в их семье. Это просто чудо какое-то. Когда это неземное создание обнимает его и забирается к нему на колени, он тает, как сливочное масло в тепле. Кристинка лицом похожа на сноху, и хотя сноху Бородин не понимает и, можно сказать, недолюбливает, внучку обожает безоглядно, просто задыхается от любви к ней. И представить, что внучка может исчезнуть из его жизни, как это бывает у других, когда дети разводятся, Бородин не мог.

“Все плохо…” — с горечью подумал Бородин. Желудок сжался и стал ощутим внутри как камень.

Вначале, когда Людмила только заподозрила, что у него кто-то есть, она стала пасти его. О, как он бесился! Она следовала за ним по пятам, куда бы он ни собрался. Однажды он повез ее на турбазу, предвкушая, как помчится к Наташе, захватив палатку и рюкзак. Всю дорогу до турбазы Людмила молчала, и его тяготило ее молчание, потому что он тоже не знал, что говорить. Он напрягал мозги, но все мысли упрямо поворачивались к Наташе. У ворот турбазы он почувствовал облегчение и, стараясь ничем не выдать свою радость, вышел из машины и направился к багажнику — достать сумки. Жена из машины выходить не торопилась.

“Чего добивается? — подумал Бородин, закрывая багажник и обходя машину, чтобы открыть дверцу жене. — Она хочет заставить меня расшаркиваться”.

— Я никуда не хочу, — твердо заявила Людмила, когда он распахнул перед ней дверцу.

Бородин встал столбом. Весь его вид олицетворял знак вопроса.

— Я не останусь здесь, — повторила жена. — Поехали домой.

Бородин пошел пятнами. Он ехал в такую далищу, чтобы… Перспектива провести выходные в обществе всем недовольной Людмилы его тогда убила. Напрочь. Но он не мог выдать себя. Он начал что-то лепетать, но жену его лепет только вывел из себя. Она увидела, что попала в точку.

— Сейчас вывалишь меня тут, а сам — к ней! Думаешь, я не знаю? Я давно поняла, что у тебя женщина… Мне плохо, ты знаешь, как мне плохо! А тебе будет хорошо? Нет уж, пусть нам двоим будет плохо!

Бородин в бешенстве покидал сумки в багажник и рывком развернул машину. В дороге у жены началась истерика. Она кричала, что никому не нужна — ни мужу, ни детям, что ее использовали и выкинули, когда она стала стареть. Что пусть он честно признается, и тогда она уйдет из его жизни…

Она кричала, и каждый ее выкрик иголкой вонзался Бородину в сердце. Ее боль была понятна. Она была права. Он любил ее когда-то, он добивался ее и потом всю жизнь доказывал, что она не ошиблась, сделала правильный выбор. А теперь, когда молодость прошла…

Бородин остановил машину и тупо уставился в пространство за стеклом. Рыдания сотрясали Людмилу. От слез у нее отекли глаза и покраснело лицо. Бородин обнял жену и попытался успокоить. Она начала причитать и говорить простые понятные вещи. Что они с Бородиным уже не молоды, что они вместе растили детей и у них столько общего. Что внучке нужны бабушка и дедушка, что их старики тоже требуют внимания и почему бы им не жить, как все. Бородин гладил Людмилу по спине и соглашался. И говорил:

— Да, да, так и есть. Все будет хорошо, не плачь, все пройдет.

И они вернулись домой и все выходные ходили друг за другом, стараясь не повышать голоса и предупреждать любое желание. И он понимал, что его любовь к жене, потеряв цветы и листья, разрослась корнями, и когда он решил выкорчевать старое, казалось бы, отжившее дерево, оно оказалось крепче, чем он, Бородин, предполагал. Корневая система охватывала теперь огромную территорию, и он против воли любит Людмилу, и любовь эта, смешанная с жалостью и привычкой, истрепанная временем и испорченная небрежностью отношений, все же нисколько не слабее его болезненной страсти и новой любви к Наташе.

Бородин понял, что это замкнутый круг. Ситуации повторялись, наслаивались друг на друга. То же повторилось, когда они с Наташей собрались в путешествие на теплоходе. Путевка была уже на руках, Наташа должна была приехать на причал в условленное время, и… Жена заявила, что не отпустит его одного. Или они плывут вдвоем, или он остается. Он тогда по-настоящему заболел. У него поднялась температура, стала раскалываться голова, вздулись лимфоузлы. Он только может догадываться, что было с Наташей. Ему казалось, что жена нарочно хочет отравить ему жизнь, издевается над ним, придумывая новую пытку. Но теперь многое изменилось. Теперь он мог хлопнуть дверью. Теперь ему не нужно было врать. Все знают, что у него есть женщина, и он не собирается это отрицать. Если он сегодня не увидит ее, не уткнется носом в ее волосы, не почувствует запах и не услышит голос, то — все. Да он просто не сможет дышать, потому что нечем.

Он ехал в каком-то исступлении сквозь изморось и ранние сумерки и не мог сосредоточиться на приятном — Бородин как бы застрял между домом и Наташей. Как ему казалось — между прошлым и будущим.

Ему хотелось не думать о проблемах детей, о Людмиле, о том, как она сейчас кричит или плачет, обнаружив, что он смылся, о том, что говорят по этому поводу дети. Но не думать об этом не получалось. Отключиться, сконцентрироваться на встрече с Наташей не выходило. И только когда миновала большая часть пути и он свернул с трассы на дополнительную ветку, ведущую к Наташиному городу, мысли его выровнялись. Сердце завибрировало.

У торгового центра он притормозил, воткнул машину на свободное местечко и вбежал в светящееся нутро магазина. Не раздумывая, он побросал в пакет нарезку дорогой колбасы, куриный рулет, кусок хорошего сыра, взял любимое Наташей сладкое вино, коньяк для себя и фрукты. Уже на выходе вспомнил о конфетах, вернулся, взял конфет и хлеба. Без цветов этот набор показался неполным, и Бородин слегка подосадовал, что в такой час их негде купить. Но эта досада и хлопоты уже были приятными, уже оставалось чуть-чуть до того блаженного состояния, когда внутри отпускаются все тормоза и тебя заполняет лишь приятное, высокое и шальное. Но и теперь в душе у Евгения Петровича все еще оставалось что-то предательски горькое, что подзуживало потихоньку; “Пируешь? Ну-ну…”

Поэтому ему хотелось все делать скорей. Он быстро побросал продукты в багажник, достал мобильник и, совершенно не чувствуя сердца, рук и ног, набрал номер, который назвала ему Наташа. Она взяла трубку сразу, словно сидела и смотрела на телефон. Без лишних сантиментов, почти сухо, женщина назвала адрес и ориентиры дома, где ждала его. Когда он подъехал, ее фигура в бежевом пальто и заметная издалека пышная шевелюра уже маячили на остановке. Она села в машину, и они стали искать место, где припарковаться. Когда наконец удалось приткнуть машину между веревками с бельем и песочницей, Бородин отключил двигатель и откинулся на сиденье. Наташа в полумраке машины, в густом ореоле светлых волос, казалась ему сказочно красивой. Облако ее запаха уже достигло его лица, он зажмурился…

Они не сговариваясь, словно их кто толкнул, бросились друг к другу, сцепились и замерли. Волосы Наташи щекотали ему лицо и ухо. Он улыбнулся.

— Сидеть бы вот так всегда… — сказала Наташа, и ее голос прозвучал надтреснуто, как после слез.

— Да… — согласился Бородин и вздохнул. Приятное знакомое тепло разлилось по телу.

— Пойдем? — наконец опомнилась Наташа. Бородин молча кивнул.

В незнакомой квартире Бородин по многолетней привычке первым делом нашел ванную и тщательно, несколько раз намылив, вымыл руки и лицо. Наташа смотрела на него, прислонясь головой к дверному косяку.

— Я приготовила ужин, — сообщила она, но Бородин отрицательно покрутил головой:

— Я дико соскучился, — признался он, дотрагиваясь мокрый лицом до ее щеки. — Веди меня в спальню.

После первых торопливых объятий и жадного секса Бородин захотел говорить. Ему хотелось рассказать Наташе все-все, чем были наполнены дни без нее, все, что его тревожило. Даже свое беспокойство и любовь к жене он жаждал вывалить на Наташу, тем самым выровняв свое душевное состояние.

Вероятно, и Наташа испытывала нечто подобное, и поскольку она вообще любительница поговорить, то первая завладела инициативой и стала изливать на него все накопившееся, перепрыгивая с одного на другое.

Говорила Наташа всегда чуть громче необходимого, ее голос не был по-женски нежным и мягким. Наверное, от многолетней работы на аудиторию связки фонили и звук получался сипловатым. С помехами. Но Бородин любил этот голос и ее манеру без умолку болтать и именно за это прозвал ее Радио “Маяк”. Но иногда эта манера мешала. Уезжая от нее, Бородин всегда увозил с собой недосказанное, понимая, что не до конца успел раскрыться перед Наташей. Она не дала ему этой возможности, и оставалось ощущение, что даже она не понимает его до конца. А больше всего он нуждался сейчас в понимании. Ему до зарезу было необходимо, чтобы его кто-нибудь понял, растолковал бы ту мешанину, которая бродила в душе, ибо сам не в силах был там разобраться. Наташа коснулась проблем своей старшеклассницы-дочери, посетовала на ее трудный возраст и снова вернулась к белой горячке своего мужа.

— Вчера он выстриг себе волосы клочьями, — сообщила Наташа, невесело усмехаясь. — Пришел домой никакой, стал искать расческу.

— Не нашел?

— Та, которую нашел, не понравилась. Тогда он заявил нам, что назло подстрижется наголо. Взял ножницы и стал выстригать клочья из разных мест. Настригся досыта, уснул, а утром сам себя испугался, когда в зеркало взглянул.

— Нужно лечить, — вздохнул Бородин, разглядывая морщинку, образовавшуюся у Наташи меж бровей.

— Он не считает себя больным, — безнадежно отозвалась Наташа. Ее боль тут же стала его болью. В душе начало сочиться что-то горячее. Он морщился, слушая злоключения ее семейной жизни.

Как врач он понимал, на какой стадии алкоголизма находится Рожнов, и понимал также, что вылечить его можно, только круто изменив всю жизнь, дав тому мощный мотив к этим переменам и значительно подняв статус в семье. Все это почти невозможно. Он всегда будет всего лишь шофер с криминальным прошлым. А Наташино высшее образование и ее успех в профессиональной сфере тоже никуда не деть. Все менять, переставлять местами, разъезжаться, рвать по живому, начинать жизнь заново? В теории все получается гладко, а на деле — несколько поломанных судеб и коэффициент возможности счастья — минимальный. Что делать? Что делать…

— Давай не будем о них, — наконец не выдержал Бородин, имея в виду свою жену и ее мужа. — У нас так мало времени. Давай лучше о нас.

— Давай…

Они снова начали строить планы, перетасовывая варианты, словно карточную колоду.

— Ты хочешь уйти от мужа?

— Я хочу переменить свою жизнь.

— Давай пока снимем вам с дочерью квартиру, а потом я разберусь со своими и приеду к тебе.

Наташа приподнялась и внимательно посмотрела на Бородина. Он ждал, что она скажет, потому что никогда наверняка не знал, чего именно ждать.

— Да, я очень хочу переменить жизнь, — задумчиво повторила Наташа, изучая его лицо. — Не верю, что Рожнов изменится, и хочу расстаться с ним. Одна я тоже жить не хочу. Я боюсь одиночества, как и ты. Но, честно говоря, Бородин, я иногда сомневаюсь: будешь ли в этой моей другой жизни ты?

— Почему?

— Видишь ли… Я не уверена в тебе. Ты очень разный. Сегодня ты нежный, заботливый. Завтра вдруг — холодный, отстраненный, почти чужой. Ты очень близко к сердцу принимаешь все дела и проблемы родных, все за всех хочешь решить сам, за всех переживаешь. Это мне и нравится и нет.

— Но я такой уж…

— Я знаю. Но именно поэтому и представляю, что будет: мы никогда не будем отстранены от других, самодостаточны как пара.

— Но я и для твоей дочери готов делать все как для своих.

— Я знаю, знаю… Но скажу тебе честно: я не знаю, чего хочу. Боюсь обмануть и тебя и себя. Боюсь принимать решение.

— Но когда-то нужно будет принимать.

— Я хочу, чтобы за меня все решил ты! — горячо возразила Наташа. — Хочу, чтобы ты приехал с вещами, взял меня за руку и сказал: — Жить будем там-то, работать там-то, и все остальное. Я только покорилась бы твоей воле!

Душная волна предчувствия разлуки накатила на Женю внезапно и тяжело. Он обнял Наташу и стал ласкать ее медленно, молча. Он впитывал тепло ее тела впрок. И ее объятия показались ему отчаянными, откровенными, откровеннее слов. Потом, когда смятые простыни стали влажными от их движения, они выбрались из постели и зажгли свечи.

Наташа разогрела жаркое, а Бородин нарезал то, что привез. Он начал паниковать оттого, что вопреки ожиданиям долгожданные гармония и блаженство не наступают, что он не в силах раствориться полностью в этом вечере и сполна насладиться близостью любимой женщины. Противный червячок сомнения продолжал глодать его изнутри. Он выпил рюмку коньяку, надеясь, что спиртное поможет ему расслабиться. Коньяк и правда моментально хлынул в кровь, и Бородину захотелось чем-нибудь развеселить Наташу. Он начал дурачиться, рассказывать истории своих отдыхающих, вспоминать анекдоты. Она смеялась, но бурного веселья хватило ненадолго. Внезапно оба стихли, слушая треск свечи. Ложбинка возле пламени наполнилась, и свеча безбожно трещала, ища выхода для своей разогретой жидкости. Наташа спичкой проделала проход, воск потек, делая свечу старой. На Наташиной руке были часы. Бородин увидел неумолимое показание цифр и стрелок. Он начал читать стихи. Наташа смотрела на него усталыми глазами и кивала в такт строке. Бородин всегда посвящал женщинам стихи. Сначала, очень долго, он писал для жены. Потом, случалось, он увлекался какой-нибудь женщиной, это отражалось в его поэзии. Но теперь ему казалось, что стихи он мог посвящать только Наташе. И то, что он сейчас читает ей, — самое сильное и совершенное из всего, что он написал. Но время поджимало. К той минуте, когда Бородин решительно поднялся и Наташины глаза наполнились какой-то испуганной тоской, он почувствовал усталость, а перспектива двух часов за рулем добила его окончательно. Он все еще бодрился, но уже не пытался выглядеть веселым.

Оставив Наташу в чужой пустой квартире, Евгений Петрович уселся в остывшую за ночь машину, включил зажигание. За двором ползал туман, и Бородин начал нервничать. Он надеялся, что туман скопился лишь в городе, в низинке, а наверху, на трассе, — не так. Но хлипкая надежда разбилась о первые километры трассы.

Казалось, та самая изморось, что сопровождала его каких-то четыре часа назад, теперь слиплась в беспросветную белую гущу. В первые же полчаса Бородин невыносимо устал. Спина болела, плечи затекли, глаза резало от напряжения. А впереди оставалось больше половины пути. На подъезде к городу он почувствовал, что клюет носом. Глянул на часы. Пожалуй, вместо всегдашних двух часов он сегодня протащится до дома все четыре. Не удастся вздремнуть, нужно будет сразу приниматься за дела.

Ватная голова гудела. Евгений Петрович ехал, не различая дороги дальше своих габаритных огней. На повороте его ослепила встречная. Ничего не сообразив, он почувствовал сильный толчок, вписался лбом в лобовое стекло и секунду спустя сообразил, что здорово въехал в чей-то задок.

— Ты чё, мужик, охренел?! — кричал выпрыгнувший из тумана молодой парень. — Стою на обочине, никого не трогаю! Смотри, ты мне багажник весь помял! Эх, мать!

Парень носился вокруг своей машины и почти плакал от огорчения. У Бородина раскалывалась голова. Не успел он ничего ответить и вообще мало-мальски оценить ситуацию — тут как тут машина ГИБДД, два гаишника, свежие как огурчики, видимо, только заступившие на дежурство.

— Ваши документики. Что произошло?

Парень в красках принялся расписывать столкновение.

“Все пропало, — безучастно подумал Бородин. — Это знак мне”.

Он посмотрел в небо и ничего не увидел там, кроме мутного зрачка луны.

“Я понял”, — мысленно ответил он луне и полез в карман куртки за правами.

— Дыхнем. — Гаишник подставил Бородину к лицу трубку.

“Коньяк”, — вспомнил Бородин и дыхнул. В этот день он уже больше ничему не удивлялся. Он принимал удар за ударом как знаки лично ему и старался понять все и принять решение. После того как у него отобрали права, а машину отогнали на пост ГИБДД, Бородин на перекладных добрался до города, а оттуда на первом рейсовом автобусе до санатория. Еще в подъезде он услышал в своей квартире голоса. Говорили на повышенных тонах. Опознал голос старшего сына и снохи. Бородин открыл дверь своим ключом. Молодежь ругалась на кухне. В гостиной на диване спал младший сын Бородина, Толик. Его поза и перегар, до отказа заполнивший пространство, комнаты, говорили об одном. В спальне, на их с женой кровати, спала Кристинка, раскинув ручки и открыв свой красный ротик. Людмилы дома не было. Бородин вышел на кухню.

— Ребенка разбудите, — бросил он.

Сноха фыркнула и выбежала в коридор.

— Можно подумать, кому-нибудь в этом доме есть дело до ребенка! — крикнула она из прихожей. — Что дед сорвался, никому ни слова, что бабка! И сынок весь в родителей…

— На себя посмотри! — крикнул сын, не обращая внимания на Бородина. — У тебя ребенок вечно брошенный! Деловая!

— Где мама? — спросил Бородин, ставя чайник на газ.

— Уехала.

— Куда?

— А я почем знаю? Собрала вчера сумку следом за тобой и уехала.

— И ты… И вы отпустили ее? Одну? Ночью!

— А ты? — Сын сузил глаза и сосредоточил взгляд на отце. — Ты бросил ее и умотал куда-то! Тебе пятьдесят скоро, ты не можешь в своей жизни разобраться, а требуешь что-то от меня! Если с мамой что-нибудь случится, не прощу тебе никогда, понял? Никогда!

— Что с ней… может случиться… — осевшим голосом проговорил Бородин. Прошелся по клетке кухни. — Что она взяла с собой? Что говорила?

— С тебя все началось! — не слушая отца, продолжал Максим. — Ты дал толчок нашей семье, и она пошла трещать по швам. Теперь не жди от меня поддержки! И еще: мы с Ольгой разводимся!

Сын вышел из кухни и хлопнул дверью. День показался длинным и тягучим, как тоска. Он отвел внучку к стоматологу, потом вел прием и по телефону пытался разыскать жену. А параллельно, как зуб, ныла в душе мысль о Толике, который в свои двадцать два уже алкоголик. Как он его упустил? Когда это случилось?

“Все рушится”, — горячей волной окатывала мысль, и его подбрасывала необходимость действия. Куда-то бежать, что-то делать. Но что делать, куда бежать, он не знал. Вечером он остался один в своей квартире. Тишина давила. Вещи жены, на которые то и дело натыкался взгляд, точили его упреками.

Его семью разбросало взрывом, зарядным устройством которого оказался он, Бородин!

Ни один уголок в квартире не давал ему ощущения покоя. Как спасительное пристанище, он стал искать свои черновики. Вытащил с антресолей кожаный портфель, достал блокноты. Вот он, приют его души. Сюда он много лет изливал свои мысли и мечты. Бородин листал страницы черновиков, но тот самый червячок сомнения глодал его, не позволяя успокоиться. Жена никогда не понимала, зачем ему, взрослому мужику с серьезной профессией, это в общем-то дамское занятие. Получается, она была права? Возможно, за этим увлечением, которому он отдавал время и душу, Бородин упустил любимого сына? Отдавай он это время Толику, возможно, все сложилось бы по-другому?

В гнетущую тишину квартиры неожиданной трелью вклинился телефонный звонок. Бородин подошел к телефону. Еще не услышав ни слова, он уже знал, что звонит Наташа.

— Как ты доехал?

— Плохо. Права отобрали. Машину разбил…

Наташа охнула.

— Это я виновата…

— Нет, Ташка, я виноват. Кругом виноват.

— Что-то случилось… еще?

— Я не могу сейчас ни о чем говорить, прости. Я сам тебе позвоню.

Он не слышал, что сказала Наташа перед тем, как положить трубку. Он сел рядом с телефоном и уставился в одну точку. Этой точкой оказалась фотография на стене. Фотография ему всегда нравилась, и поэтому он отдал увеличить ее и купил рамку. Там он с сыновьями на зимней рыбалке. Толик, оттого что на нем дутый комбинезон, кажется пухлым, с красными от мороза щеками. Алексей еле удерживает щуку, которую им одолжил сосед специально для снимка. От этой маленькой хитрости у сына озорные глаза. А Бородин смотрит прямо в объектив и показывает пальцами жене, куда нужно нажимать — они только что купили новый фотоаппарат. Жены нет на снимке, но Бородин вдруг ясно, в деталях увидел все, что было в тот день. Как она была одета, даже цвет варежек. Весь тот воскресный день вдруг вынырнул из прошлого и подвинул день сегодняшний в сторону.

“Я во всем виноват, — убежденно подумал Бородин. — Я должен все исправить. Я мужик, я самый сильный в своей семье. Неужели я не смогу отказаться от того, что мешает?”

Бородин поднялся и стал ходить по пустой квартире. Он сложил черновики в портфель и аккуратно закрыл его на замок. Со стихами покончено. Он больше никогда не станет писать. Как врач он ставил себе диагноз и назначал лечение. И собирался строго следовать собственным предписаниям. Итак, никаких стихов. И никаких разговоров и встреч с Наташей. Да, это больно. Но разве только ему больно сейчас? Он вернет Людмилу, они станут жить как раньше. Ведь жил он с Людмилой до встречи с Наташей? Жил и считал, что неплохо живет. Он сильный. Он соберет свою семью по кусочкам. Он все исправит.

Глава 13

Когда Андрею Голубеву сообщили, что завтра за ним приедут родственники, он испытал сложную гамму чувств. Поначалу его охватило привычное раздражение и протест, поскольку он не терпел жалости по отношению к себе. Позже раздражение сменилось чем-то вроде любопытства. Он попытался представить незнакомую родню, стал копаться в памяти, и память подбрасывала ему совсем уж несуразную картинку. Он видел издалека, как бы за стеклом оконной рамы молодое женское лицо с гладкой прической и ушастую физиономию пацана с открытым ртом. Откуда взялось в его памяти это видение, Голубев не знал и пришел к выводу, что картинка забрела из детства и что видит он со стороны себя самого рядом с матерью, черты которой размыла память, но, возможно, где-то на самом донышке она все-таки сохранила что-то конкретное.

А утром, перед выпиской, его целиком, без остатка заполнило волнение, с которым он уже не мог совладать, злился на самого себя, пытаясь внешне сохранить обычные хмурость и безразличие.

Открылась дверь, и медсестра вкатила каталку. Это было новое немецкое кресло на колесах. Голубев видел его впервые и потому уставился на это чудо техники в недоумении.

— Теперь это твое, — объяснила медсестра, сияя, как никелированные части самого кресла. — Родственники привезли.

Внутри у Голубева на секунду что-то вскипело, и этого оказалось достаточно, чтобы он хмуро отвернулся от подарка и заявил:

— Дайте мне костыли.

В холл он выбрался на костылях. Соседи по палате вывезли вслед за ним новое кресло. Он остановился посреди холла и уткнул свой угрюмый взгляд в кучку народа, поскольку некоторые лица из нее показались знакомыми. Здесь присутствовали те две женщины, что приезжали к нему до операции. Одна лет около сорока, с пышной копной светлых волос, другая — гораздо моложе, с красивыми, немного грустными глазами. Теперь рядом с ними высился коротко стриженный мужик без возраста в серой куртке нараспашку, длинноногая губастенькая девчонка лет шестнадцати и двое детей — мальчик и девочка.

Андрей молча осматривал компанию, а компания — его. Молодая женщина держала за руку девочку, а мальчик стоял чуть впереди. У пацана был распахнутый, удивленный взгляд, который показался Андрею знакомым. Он перевел взгляд на женщину, потом снова на пацана и обратно. Знакомая картинка сложилась, как в детском калейдоскопе. Вдруг пацан оторвался от компании и со звуком, напоминающим мычание, двинулся в направлении Андрея. Он еще ничего не успел предпринять, как пацан врезался в него головой. Голубев от неожиданности качнулся, нога скользнула по скользкому линолеуму, костыль куда-то уехал. Движимый мальчишечьей головой и локтями, Андрей почувствовал, что падает. Но упасть ему не дали: кто-то подвинул кресло, кто-то убрал костыли и подхватил Андрея под локти. Он благополучно уселся, вытянув больную ногу. Пацан вцелился мертвой хваткой Голубеву в рукав рубашки и, обнажив в улыбке два своих огромных зуба, заплакал в два ручья. Улыбка плохо вязалась с обильными слезищами, хлынувшими из его серых глаз.

— Ну вот… — притворно проворчал Андрей, положив освободившуюся руку на коротко стриженную голову брата. — Утопить меня решил, что ли? Мужики не плачут, браток!

— Я не плачу! — возразил пацан удивленно. Только сейчас, пальцами нащупав на лице слезы, вдруг испугался и заревел почти в голос, ткнувшись носом в плечо Андрей.

Маленькая девочка отделилась от матери и вынула из-за спины букет розовых гвоздик. Она подошла к Андрею и серьезно сказала:

— С возвращением домой!

Андрей поднял глаза на компанию. И тетечка с пышной шевелюрой, и молодая, и даже мужик без возраста, все были готовы зашмыгать носами и тем самым поддержать почин тощего пацана. Только шестнадцатилетняя пигалица смотрела на Андрея с прищуром, испытующе. Под ее взглядом он выпрямил спину, подтянулся.

Отодрал от себя пацана, встряхнул его и бодрым голосом заявил:

— Давайте знакомиться, что ли…

С этой минуты Андрей погрузился в какую-то бесконтрольную, неподвластную ему суматоху. Он отвечал на чьи-то вопросы, двигал коляску в том направлении, куда ему указывали, осматривал автобус, в который его поместила пестрая компания, и куда-то ехал со всеми, пытаясь между делом все же выяснить: куда его, собственно, везут и кто из этих людей ему приходится родней.

Только когда прибыли в странное место под названием Вишневый и расселись вокруг празднично накрытого стола, до Андрея начало доходить, что никакая это, собственно, не родня. А просто люди, волей случая вклинившиеся в его жизнь. Родным по крови ему может приходиться лишь этот ушастый пацан десяти лет, который находится в розыске и за которого теперь он, Андрей Голубев, целиком и полностью отвечает. Самой шумной и говорливой оказалась тетечка, назвавшаяся Натальей Михайловной. Она говорила без умолку, организовывала всех, руководила разговором, и вообще старалась быть в центре внимания. Юля больше молчала, крутилась по хозяйству. Сашка не сводил глаз с брата, а длинноногая девчонка сидела в сторонке, перебирала аудиокассеты, вроде бы и не участвуя в общей суете. Но Голубев то и дело ловил на себе ее немного настороженный испытующий взгляд.

— А откуда коляска? — наконец поинтересовался Андрей.

Он уже успел убедиться, что среди его новых знакомых нет особо обеспеченных людей. Коляска стоила очень недешево, он это знал. Юля взглянула на Сашку, открыла было рот, но Наталья Михайловна уже всплеснула руками и с наслаждением принялась рассказывать.

— Это все Юленька. Они ведь с Сашей были у тебя сразу после операции…

Голубев взглянул на Юлю, она поспешно отвернулась, словно не о ней шла речь.

— В больнице сказали, что для начала коляска нужна. А где взять?

— Да брось ты, Наташ, — перебила Юля и, повернувшись к Андрею, пояснила: — Люди помогли.

Андрей ничего не понимал. Он еще не сумел решить, как относиться к тому, что происходит. Какие люди? Кто сегодня кому станет помогать? Бескорыстно. Может, и эта компания чего-то ждет от него? Кто они?

— Как же! Помогли бы! — возразила Наташа. — Считай, Андрей, что тебе крупно повезло. В Вишневом сейчас предвыборная кампания. Всего четыре кандидата в мэры. Каждый со своей программой. Один из кандидатов — бывший офицер-афганец, вот Юля к нему и направилась вместе с Сашкой. Он тебе коляску с широкого плеча. Город маленький, слухи тут быстро распространяются.

Андрей только головой покачал. Он не любил быть пешкой в чужой игре. Происходящее не вызывало у него восторга.

Наконец Наталья Михайловна с мужем засобирались. Оказалось, им предстоит проделать обратный путь на том самом автобусе, что привез их в Вишневый. Девочка Лера, их дочь, намеренно не реагировала на сборы родителей. Андрей хоть мало что понимал, но все замечал.

Мужик без возраста что-то бурчал над ней, девочка только дергала плечом. Мужик, вероятно, в чем-то провинился перед дочерью, раз разговаривал с ней как с малым ребенком. Наконец мать убедила ее собраться, а Юля, прощаясь, долго шепталась с девчонкой.

Андрей уловил, что хозяйка приглашает девчонку на зимние каникулы. Вроде нормальные люди, не секта мормонов.

Когда в доме остались лишь хозяйка с дочкой и они с братом, солдат еще некоторое время наблюдал за Юлей и силился понять мотивы ее поступков. Когда понял, что мозги скоро закипят, он бросил это занятие и напрямую спросил:

— Юля, скажите мне прямо: зачем вам это все? Чего вы от меня хотите?

— Я?! — Юля ошарашенно уставилась на него.

Он снова вынужден был признать, что глаза у нее очень выразительные и красивые. И ее удивление выглядит естественным. Он даже залюбовался невольно. Признался себе, что давно не видел такого женского лица — естественного, без тени кокетства, и в то же время — притягательного.

— Вы прятали у себя чужого пацана, которому поверили на слово, взвалили на себя разные хлопоты, связанные со мной. Не ближний путь таскаться в областной госпиталь из вашего Богом забытого Вишневого. В чем смысл?

Пока он формулировал вопрос, выражение лица у женщины менялось и наконец стало немного насмешливым, в глазах появились озорные искорки.

— Зачем ты мне понадобился, хочешь знать? — Она смерила его с ног до головы насмешливым взглядом. — Я одна, без мужа, а в доме мужик нужен. В хозяйстве без мужика трудно. Вот я и решила тебя окрутить. Что, испугался?

Андрей не сумел подхватить Юдину шутку и ответить ей в том же духе. Он усмехнулся и отъехал на кресле немного в сторону.

— Нашла, тоже мне — на одной ноге…

— Это сейчас ты на одной. А к весне, глядишь, на двух забегаешь. Я женщина прагматичная, заранее про сад-огород думаю. Готовь сани летом…

— Прагматичная… — без тени улыбки повторил Андрей.

Юля мельком взглянула ему в лицо и заметила в нем что-то такое, что заставило ее сменить тон. И вообще, она пожалела о своей шутке. И еще — она поняла, отчего не сообразила сразу, какой у этого парня цвет волос. Когда седеют темные волосы, это сразу заметно, а когда седеют светлые, то вперемешку с натуральными седые дают вот такой странный эффект. Парень был наполовину сед.

— Половина дома пустует, я все равно хотела пустить квартирантов, — небрежно бросила Юля. — Ну раз уж так получилось, живите с братом сколько понадобится.

Андрей молча слушал, продолжая исподлобья наблюдать за ней.

Не дождавшись от него никакой реакций, Юля добавила:

— Только учтите: убирать за собой будете сами. И еще: пьяных дебошей я не потерплю!

— Хорошо… — помедлив с ответом, согласился Андрей. — Поскольку другого выхода на сегодняшний день у нас все равно нет, попробую не дебоширить.

В то время когда взрослые договаривались между собой, дети выскользнули из дома и открыли пустой сарай.

— Это здесь, — прошептал Сашка и включил фонарик.

Это был сарай с коробами под зерно, бочками и деревянным корытом для рубки капусты. Не зная, как распорядиться этим имуществом, Олина мать повесила на сарай замок и никогда сюда не заглядывала. А Сашка вот зачем-то облюбовал это место. А последнюю неделю так и вовсе пропадал здесь, на Олины вопросы отмалчиваясь. Она уже решила рассориться с Сашкой, но неожиданно он позвал ее сюда, и Оля сменила гнев на милость. Едва войдя, она утонула ногой в ворохе свежих стружек. Ничего особенного не увидела — деревяшки, инструменты, гвозди…

— Вот! — Сашка почти торжественно показал на деревянную гладкую плоскость, напоминающую верх стола.

— Что это? — так же шепотом отозвалась Оля.

— Это будет тренажер.

Сашка сказал и выдохнул. Словно признался в чем-то очень тайном. Оля ничего не поняла. Она бывала с мамой в тренажерном зале, видела различные тренажеры. Они ничем не напоминали Сашкин. Они сверкали металлом, отливали пластиком, у них имелись кожаные сиденья, какие-то пружины и секундомеры.

— Совсем не похоже, — вздохнула она, виновато взглядывая на товарища. Врать Оля не умела.

— Смотри! — заволновался Сашка.

Он достал коробку из-под посылки и вывалил на пол кучу круглых гладких деревяшечек. Они были одна к одной — ровные, ни единой зазубринки.

— Это все собирается. Это вот сюда, а это — сюда. Человек ложится сверху, и эти штучки крутятся…

— Ты сам это придумал, Сашка?! — ахнула Оля, широко распахнув глаза.

— В журнале нашел. Там и чертеж был.

— О-о… — Оля смотрела на Сашку во все глаза. У нее не было слов. Еще ни один человек в Олиной коротенькой жизни не удостоился такого восхищения, как этот мальчишка.

Так в пустующей половине дома поселились необычные квартиранты. Жизнь с этого дня приобрела для Юли и Оли новые оттенки.

Бородин не звонил вторую неделю. Внешне Наташа жила обычной жизнью — утром убегала на работу, в обед бежала на другую, вечером впрягалась в домашние дела и весь вечер косилась на телефон. Телефон не молчал, нет. Он постоянно трезвонил — то Леркины одноклассники, то Наташины подруги. Но тот единственный звонок междугородки она бы отличила из тысячи. Междугородка ее не тревожила. Наташа боялась подолгу говорить с подругами — Бородин может в это самое время прорываться к ней сквозь равнодушные короткие гудки. Что с ним? Как он там? Почему последний разговор по телефону оказался таким болезненным, словно и не было той встречи накануне? И фраза “Не звони мне, я сам позвоню” могла означать что угодно. Ожидание выливалось в настоящую пытку. Люди, общавшиеся с Наташей каждый день, не могли предположить, чего стоило той держаться как обычно. Шутить, обсуждать чужие проблемы, всем помогать как всегда. К концу второй недели она не выдержала и сама позвонила Бородину. Она застала его на работе. От его сухого “да” что-то оборвалось внутри.

— Я не смогла больше ждать, — призналась Наташа. — Эта неизвестность, неопределенность для меня — хуже всего. Я хочу знать, Женя, что происходит?

— Наташ, я ничего не могу сейчас сказать тебе. Кроме того, что уже сказал: мне надо побыть одному.

— Ты меня бросаешь?

Пауза после вопроса заставила Наташу похолодеть.

— Не знаю, — наконец произнес Бородин.

После его ответа Наташе захотелось закричать, обидеть Бородина резким словом, но она только сумела произнести надтреснутым голосом:

— Тогда… пока.

И положила трубку. На секунду она почувствовала себя в вакууме. Земля с ее суетой, возней и шумами вдруг так отдалилась от Наташи, что не стало слышно звуков. Черная пустота плотно обступила ее. Оглушила. Но через минуту земля приблизилась с невероятной быстротой, как мячик на резинке, и обрушила на нее все свои мелочи и плеснула в лицо болью. Звуки за стеной старого панельного дома, которых она раньше не замечала, вонзались в мозг, издевались над ней, над обрушившимся на нее одиночеством.

Так. Нет-нет-нет. Не надо, уговаривала она себя. Ничего еще не случилось. Бывает и похуже…

Она поняла Бородина в тот момент так: он решил испытать себя. Сможет ли он без нее. А она? Он подумал о ней? Ей под силу подобное испытание? Она должна сидеть и дожидаться, когда он там что-то родит! Да кто он такой? Да она найдет себе не хуже! Да она…

Пришла из школы Лерка, заглянула в спальню.

— Болеешь?

— Да, что-то почка…

Лерка из школы может вернуться в двух состояниях: возбужденно-нервном, когда слова и эмоции начинают брызгать из нее фонтаном, или апатично-подавленном, когда она усаживается с булкой перед телевизором и молчит.

Сегодня Лерка, похоже, вернулась в первом состоянии и с порога начала:

— Мам, мне колготки нужны. Опять об этот стул в кабинете биологии зацепила.

— Возьми мои.

— Мам, если по черчению у меня будет в полугодии трояк, то я ни при чем! Она два моих чертежа где-то посеяла, я ей сдавала!

В другое время Наташа обязательно напомнила бы дочери, что та учится не для матери, а для себя, и что тройка по черчению в аттестате может сыграть роковую роль при поступлении. Не хватит одного балла, вот тебе и тройка по черчению. Уж по черчению-то можно и на пятерку постараться!

Не стала… Не до нравоучений. Не хотелось думать о том, на что станет учить Лерку, где возьмет денег на выпускное платье и туфли. Вообще думать о мелком не хотелось. И о Бородине думать было больно, но не думать о нем — не получалось. Он так и лез в голову со своими признаниями, стихами, мечтами.

— Мам, я твои колготки найти не могу, в шкафу их нет!

— Есть, посмотри хорошенько.

А если бы она тогда согласилась? Плюнула бы на все и на всех, уехала бы к нему в поселок? Что бы они поделывали сейчас?

Наташа ясно представила деревянный дом, огонь в камине. Женю в шлепанцах и теплом свитере, себя тоже в свитере. Диван, покрытый пледом. Морозом затянутые окна, скрипучая лесенка наверх, настольная лампа в углу… Весь этот выдуманный уют сжал ее за горло и перекрыл дыхание. Так. Стоп. Это все бабские выдумки. В реальности все по-другому.

Наташа стала отыскивать в памяти какой-нибудь неприятный момент. Что-то оставившее царапину в их отношениях.

— Мам, я возьму видеокассету с концертом? Аня просила.

Вот! Есть такой момент! Кассета!

Это свидание в пансионате, к которому они так долго готовились оба! Бородину, вероятно, было непросто забронировать номер в элитном пансионате на Рождество. А она так неделю просто находилась в полном мандраже. Готовилась, выбирала ему подарок, потом тряслась в вонючем междугородном автобусе, потом на рейсовом. Плутала, разыскивая этот пансионат. Но тогда она не думала об этих неудобствах, ведь они не виделись месяц! Целый месяц! В жизни обоих произошло столько событий — она только-только устроилась на радио, и все там для нее было ново и необычно, стольким хотелось поделиться! А у него состоялась творческая встреча, на которую она не сумела приехать, а он так ждал! И много еще всякого случилось, но самое главное — в ней, как заряд в аккумуляторе, кончался запас того света, что дарил ей Женя при встречах. Она просто жаждала насладиться его теплом, его запахом, его нежностью, его близостью. Она представляла, как Бородин станет тормошить ее, как обычно бывало при встречах, сжимать в тисках своих рук, как они долго-долго не смогут оторваться друг от друга.

Бородин приехал в пансионат одновременно с ней, они столкнулись в холле, и Наташу на миг ослепили его горящие возбуждением глаза. Она поняла, что под взглядами посторонних Бородин вынужден сдерживать себя. Хитро поглядывая на нее, Бородин взял ключи от номера и потащил ее за собой в коридоры пансионата.

— Я так соскучился! — говорил Женя, открывая ключом их номер. — У меня сюрприз! Сейчас я тебе кое-что покажу!

Наташа весело кивала, прижимаясь к его плечу. Шикарный номер с видом на заснеженный сосновый лес, с джакузи и видеодвойкой, не сразу впечатлил ее — настолько она была поглощена Женей, его присутствием, своими ощущениями. Она была, уверена, что он чувствует то же самое. Он, едва сбросив куртку, стал торопливо расстегивать свой портфель и нервно шарить там, что-то разыскивая.

Наташа наблюдала за ним. Он вытащил видеокассету и многозначительно посмотрел на Наташу.

— Вот. Ты не приехала, а зря. Было телевидение. Вообще я не очень уверен, что все получилось как надо. Хочу, чтобы ты посмотрела.

И он повернулся к ней спиной, поскольку телевизор стоял у окна. Жене пришлось усесться на корточки и изрядно повозиться с незнакомой техникой. А она все это время сидела в кресле и смотрела ему в спину. Она сознательно глушила в себе те неприятные чувства, что возникали внутри, рождаемые этим маленьким эпизодом. Конечно, ему необходимо поделиться, может — похвастаться. Дома не воспринимают всерьез его литературную деятельность, жена не понимает, зачем ему нужны все эти выступления на публике. А она, Наташа, воспринимает его таким, какой он есть. Да, он большой ребенок. Да, он немного наивен в своей погоне за славой. Но это он, Женя Бородин, и она его любит. И он любит ее. Вот и все.

Женя настроил звук и устроился на полу, у Наташиных ног.

— Посмотри, тут я некоторые вещи исполняю впервые. Не знаю, как получилось, мне эту кассету только что дали, я и сам ее еще не видел.

Женя говорил, не отрывая глаз от экрана. Он весь был там, даже его поза, устремленная к телевизору, говорила о том, как важно для него то, что там сейчас происходит.

Творческий вечер проходил как обычно. Наташа бывала на подобных, когда отдыхала в Женином санатории. Сначала выступил кто-то из литературного клуба, рассказал о Жене. Потом немолодая дама прочла его стихи. Затем на сцену вышел он сам и, перебирая в руках книжки с закладками, стал читать. Отвечать на вопросы.

Первые двадцать минут Наташа еще надеялась, что Бородин опомнится, хлопнет себя по лбу и скажет что-нибудь вроде:

— Вот осел! Ты же с дороги, устала, есть, наверное, хочешь, а я со своей кассетой…

И она покачает головой, засмеется и ответит:

— Мы это все, конечно же, посмотрим и обсудим, но позже. А сейчас я хочу смотреть на тебя. Не на телевизионного, на живого.

Но ничего подобного не произошло. Когда Наташа поняла, что Бородин намерен ей показать сразу всю встречу от начала до конца, а после устроить обсуждение, ей взгрустнулось. Точнее сказать, то неприятное чувство, которое вначале лишь чуть проклюнулось сквозь радость встречи, теперь разрасталось, как опухоль, начинало зудеть, портить настроение.

Они полтора часа, смотрели встречу, и за эти полтора часа за окнами успели повиснуть сумерки и в голове всплыл и вонючий автобус, в котором Наташе пришлось трястись два с лишним часа, и толкучка автовокзала. А та булочка, которую она впихнула в себя утром, чтобы не тошнило в транспорте, теперь отзывалась громким урчанием в животе.

Но Бородин ничего не замечал! Пока не стихли последние аплодисменты и экран не изрезали серые полосы, он не отрывал взгляда от телевизора. Потом он, конечно, спросил ее о самочувствии и кинулся наверстывать упущенное, но это потом. А сначала он поинтересовался Наташиными впечатлениями от творческой встречи. И той пришлось тактично, но объективно анализировать. И смягчать в своих оценках то, что уж слишком бросалось в глаза. А бросалась в глаза некоторая его суетливость на сцене. Хотя обычно все стихи у Жени бывали отмечены закладками, он всякий раз принимался перебирать страницы, терялся, перекладывал тетради. На это уходило время, внимание зрителя рассеивалось. И еще — читая стихи, Бородин часто начинал тереть переносицу, при этом закрывал ладонью рот, что, конечно, мешало восприятию. А в тот раз Наташе бросилось в глаза еще и то, что новые вещи Бородина чем-то напоминают старые. И словосочетания повторяются, а порой и целые строчки. Говоря об этом, Наташа уловила, что Жене не очень-то приятно слышать от нее критические замечания. Тогда она начала искать — что же ей понравилось в этом вечере? Ведь нужно же было сказать что-то приятное? Оказалось: маленькая ложка дегтя разлилась в душе настолько, что пришлось пересиливать собственное раздражение, дабы сказать приятное. Все же с обсуждением творческого вечера было благополучно покончено, они отправились ужинать, а потом испытали всю прелесть джакузи — сидели там вдвоем, смеялись и в завершение отправились гулять в занесенный снегом лес.

Все было именно так, как они и мечтали. Но это рождественское свидание оставило у Наташи в душе, как выяснилось, ту самую неприятную царапину, которую она сейчас с необъяснимым наслаждением ковыряла, превращая в рану. Память ей услужливо подбросила непонятно каким образом затерявшийся там эпизодик — день рождения подруги, на котором Наташа оказалась случайно, ибо не любит гулянок с родственниками, а происходила именно такая.

Там было много всякой разновозрастной родни, и к Наташе тут же приклеился полузасушенный дедок, оказавшийся бывшим военным. После второй рюмки дед признался, что балуется стишками и что готов представить на ее суд некоторые свои произведения, с которыми никогда не расстается, у поэта слегка тряслась голова и сильно дрожали руки. Наташа живо вспомнила свое немного брезгливое чувство, когда она брала из его рук смятые листки. По всей вероятности, дедок компенсировал на бумаге недостающие эротические переживания. Из его творений ей почему-то врезалась в память одна строка: “Я ласкал твои белые груди”. Наташа попыталась представить, как дедок с трясущейся головой ласкает чьи-то “белые груди” и едва сдержала приступ смеха. Она отдала стихи и, перебрав в голове все возможные варианты их оценки, сказала уклончиво: “В этом что-то есть…”

Этого оказалось достаточно, чтобы дедок не отходил от нее весь вечер, и Наташа не знала, куда от него деться. Сейчас, лежа на кровати с грелкой в обнимку, Наташа пыталась мстительно представить, как Бородин состарится, впадет в творческий маразм и, тряся головой, будет ходить со своими стихами за молоденькими девицами.

Но Бородин никак не представлялся ей старым. Он упрямо оставался высоким, с красиво лежащей волной седины и умными, все понимающими глазами врача.

— Мама, ты плачешь?!

Лерка остановилась перед ней с колготками в руках.

В эту минуту зазвонил телефон. Обе вздрогнули — таким длинным, тревожным и требовательным показался звонок междугородки.

Лерка схватила трубку и без вопросов отдала ее матери. Кровь бросилась Наташе в голову, сердце застряло в ушах. Но уже в следующее мгновение все отхлынуло, разлившись по телу волной разочарования. Это ни Бородин. Это Юля Скачкова из Вишневого.

— Наташа! Мне срочно нужна твоя помощь!

Наташа вытерла слезы и уселась на кровати.

— Я слушаю.

— Я не знаю, что делать! У нас Сашку отнимают!

— Как это? Кто?

— Так! Организация там какая-то по семье. И милиция. Нигде не написано, что Андрей — его брат. Нет такого документа, понимаешь? А Сашке надо в школу. К нам каждый день ходят всякие службы и все грозятся. А Андрей… Ты бы видела его! Он злится от собственной беспомощности, он может только сидеть и ждать.

— Юль, а если к этому афганцу обратиться, который коляску подарил?

— А! Ему не до нас, он занят избирательной кампанией. Он сказал: вот если выберут меня, у меня будет власть, я смогу решить вашу проблему, а сейчас ничего сделать нельзя…

— Но я не представляю: что я могу?

Лерка сидела напротив матери, вцепившись в нее глазами.

— Ты ведь все-таки почти журналист, — умоляла на том конце провода Юля. — Придумай что-нибудь!

— Хорошо. Я буду думать. — Наташа утерла слезы углом халата. — Я тебе завтра… хотя у тебя телефона нет. Звони мне, я постараюсь.

— Мам, у Юрки сестра на телевидении работает! — выпалила Лерка, едва Наташа опустила трубку на рычаг.

— Какого Юрки? При чем здесь телевидение?

Наташа взглянула в ставшие жесткими глаза дочери и не смогла не удивиться. Там среди равнодушия ко всему, что не являлось собственно Леркиным миром, уже сидел живой интерес к тому, что происходило в Вишневом. Наташа мгновенно отметила это и тут же отогнала. Лерка просто благодарна Юле за приют. Просто они подружились с Юлей, и это здорово.

— Того Юрки, что в деревне, — упрямо напомнила Лерка, не краснея и не пряча глаз, как бывало раньше.

Наташа со своим режиссерским образованием мгновенно выстроила Леркино предложение в сценарий. Сценарий должен был завершиться поставленной целью… Винтики и колесики закрутились в заданном направлении, чужая проблема уже прикрывала свою. По крайней мере Наташа знала, чем до краев заполнит завтрашний день.

Глава 14

— Ты меня не отдашь?

Сашка сидел на топчане, всматриваясь в прикрытое темнотой ночи лицо брата.

— Что за вопрос? — Андрей приподнялся на локте. — Я же сказал тебе, что мы будем жить вместе!

Сашка блестел в темноте глазами. Он натянул простыню до подбородка.

— Эта тетка придет завтра опять. Она просто мечтает отдать меня в интернат!

— Ничего у нее не получится. Мы будем бороться.

— И не сдадимся?

— Ни за что!

Сашка улегся и некоторое время лежал молча, а потом вдруг спросил:

— Андрей, а ты маму совсем не помнишь?

— Ну… немного помню, — неуверенно отозвался Андрей.

Он сам не знал — правду говорит Сашке или кривит душой. Там, в закоулках памяти, что-то такое оставалось разрозненное, какие-то ощущения — прикосновение руки, неясный образ. Когда он ребенком спрашивал о ней отца, тот злился и отвечал, что не хочет о ней разговаривать. Что лучше всего вообще забыть о такой матери, которая ради мужика смогла бросить ребенка.

И Андрей перестал спрашивать. Сначала перебирал в памяти эти воспоминания как драгоценности, а потом бросил. Бесполезнее это занятие. Только себе больней сделаешь.

— А ты чем любил заниматься, когда был как я? — подкинул Сашка новый вопрос.

— Рыбалку любил, — вспомнил Андрей, глядя на блики огня, танцующие на потолке.

Юля на кухне что-то готовила. Подбрасывала дров в плиту. Который раз Голубев досадовал, что он, здоровый мужик спать улегся, а она все хлопочет. Устала с ними, а вида не показывает. Она никогда не ложится раньше двенадцати.

— В футбол гоняли, — вспомнил Андрей. — На велике тоже.

— Я тоже рыбалку люблю, — оживился Сашка. — Я тут такие места знаю! Вот ты встанешь на ноги, мы обязательно сходим! Тут одно местечко есть, возле лодочной станции, там зеркальный карп берет, ну а уж про окуня и говорить нечего.

— Сашка… — Андрей оторвал глаза от потолка и повернулся к брату. — А ты действительно думаешь, что я… смогу… Что я буду ходить?

— Конечно! — горячо воскликнул Сашка, подпрыгнув на своем топчане. — Ты сильный, ты вон какой здоровый. И гантели у нас есть. А завтра мы с тобой холодной водой начнем обливаться. А весной бегать начнем.

— Где бегать-то будем? — усмехнулся Андрей. Худые Сашкины лопатки бросали тень на стену. Как коленки у кузнечика углом.

— А по дороге. Тут по дороге хоть через весь город беги, нигде сворачивать не надо.

— Тогда, Сашка, спать давай. А то утром тетя Юля нас не добудится.

Сашка притих, а затем засопел ровно. И Андрей позавидовал его поразительной способности засыпать мгновенно. Сам он еще долго лежал, слушая шаги за стеной, пытаясь угадать движения обитающей там женщины. На кухне что-то звякнуло, затем раздался негромкий сыпучий звук. Андрей живо представил, как мягкие проворные руки женщины с коротко остриженными продолговатыми ногтями перебирают крупу, разделяя ее на две части: хорошую в одну сторону, мусор — в другую. Ему казалось, что он точно угадал: Юля перебирает гречку. То ли звук оказался четкий, граненый, как сами крупины гречки, толи еще что. У Андрея возникло непреодолимое желание подняться и выйти на кухню — проверить, правильно ли распознал звуки за стеной. Он в деталях представил свою соседку: в халатике (рукав до локтя), хлястик на спине. Представил, как она вскинет на него глаза… Что будет в этих глазах? Недоумение? Досада, что вторгся в ее уединение? Смущение?

Андрей уже приподнялся, движимый своими мыслями, он готов был двинуться в сторону кухни, но услышал завершающий звук последней горсти крупы и шум отодвигаемой табуретки. Свет в кухне погас, и шаги — мягкие, почти неслышные — удалились в комнату. Он шумно выдохнул и опустился на подушку.

Как он ни старался отвлечься, мысли его шныряли не в том направлении, куда он пытался их загнать. Они прокрадывались в темноту вслед за Юлей и заставляли Андрея фантазировать. Он заснул с мыслями о ней и под утро увидел довольно откровенный сон, который ему не дал досмотреть Сашка.

— Вставай, Андрей! Подъем!

Андрей открыл глаза и увидел младшего брата. Сашка стоял перед ним по пояс голый, сияя улыбкой до ушей и сверкая двумя широкими, как лопаты, зубами. Андрей усилием воли подавил раздражение. Не скажешь же пацану, что тот не дал досмотреть эротический сон. Андрей улыбнулся.

— Как погода?

— Туман, — весело доложил Сашка.

— Бр-р… — поежился Андрей. — Ты действительно хочешь заставить меня обливаться в такой холод?

Сашка немедленно состроил обиженную мину.

— Я уже воды натаскал…

— Я пошутил. — Андрей рывком сбросил одеяло и спустил больную ногу на пол.

Сашка уже держал наготове костыли. Полуголые, они выбрались на крыльцо и, продираясь сквозь туман, двинулись к бане. Сашка первый добежал до места, где на скамейке уже стояли наготове ведра с водой. Вскочив на скамейку, схватил ведро.

— Вставай сюда.

Сашке нравилось опекать старшего брата, Андрей это чувствовал и подыгрывал ему. Сейчас, внутренне содрогаясь от предстоящих ощущений, Андрей безропотно встал туда, куда указывал Сашкин палец.

И в следующую секунду его обожгла лавина холодной воды, обрушившаяся сверху. Андрей матюгнулся про себя, а вслух громко и пронзительно заорал, подпрыгнув на единственной действующей ноге.

Сашка, довольный, засмеялся.

— Теперь твоя очередь, — стуча зубами, объявил Андрей.

Сашка, изображая “мороз по коже”, соскочил на траву. Андрей поднял над его головой ведро с водой. Пронзительный Сашкин визг огласил окрестности. Сашка, мокрый как котенок, забегал вокруг Андрея, не прекращая визг.

— Давай полотенца! — приказал Андрей и, получив пару цветных махровых полотенец, принялся растирать малька нещадно и тщательно.

Потом Андрей растирался сам, наблюдая, как Сашка, высоко задирая ноги, скачет по тропинке сада. Случайно взгляд упал на окно и выхватил два полусонных лица за ним — Юли и Оленьки. Обе смотрели в сад и улыбались. Андрей обернул полотенце вокруг бедер.

— Санька, домой дуй.

Санька проскакал мимо брата на крыльцо. Андрей еще некоторое время стоял в саду, делая упражнения, которые позволяла нога.

Он поднимал и опускал гантели, которые раздобыл где-то брат. Делал наклоны и потом нещадно массировал колющую мелкими иголочками ногу.

После завтрака, когда Оля стояла полностью готовая к выходу в школу, во дворе залаяла собака. Дети кинулись к окну, а Юля машинально оглянулась на Андрея. Он тоже смотрел на нее. Напряженно и выжидательно.

— Тетеньки какие-то, — сообщила Оленька.

— Это опять за мной! — Сашкино лицо выражало полное отчаяние. Он кинулся мимо брата в спальню и забился там в угол, за свой топчан.

— Я не пойду в школу, — заявила Оля.

В калитку громко стучали. Юля пошла открывать.

— Комиссия из отдела семьи и попечительства, — сухо объявила тучная женщина в пальто на синтепоне и норковом берете.

Она словно и не была здесь пару дней назад. Словно и не была знакома с обитателями этого дома. Сзади нее маячила высокая дама в кожаном пальто. У дамы было весьма недружелюбное лицо. Не дожидаясь приглашения, тучная дама плюхнулась на стул и широким жестом пригласила ту, которая в кожаном.

— Вот, Ольга Семеновна, полюбуйтесь. Так и живут. Мать с дочкой — приезжие. Солдат не прописан, родственником не является. И плюс — сбежавший из интерната несовершеннолетний подросток. Как это назвать?

— Притон, — устало, голосом, полным скорби и опыта, отозвалась кожаная.

— Здравствуйте. — Оля вышла из Сашкиной спальни. — Мам, а что такое притон?

— С каких это пор комиссии состоят из двух человек? — не удержалась Юля.

Тучная развернулась к ней всем телом.

— А вам, девушка, двоих мало? — с каким-то даже удовлетворением поинтересовалась она. Тучная окинула Юлю взглядом, полным пренебрежения и даже брезгливости. — Сейчас участковый подоспеет. Третьим будет.

Тетка в кожаном усмехнулась без улыбки.

— Оленька, беги в школу, детка, — бросила Юля дочери.

— Я уйду, а они Сашу увезут, — нахмурилась девочка. — Лучше я сегодня дома останусь.

Тетки многозначительно переглянулись. Юля взяла дочь за руку:

— Оля, отправляйся.

— Не пойду! — Олин голос начинал дрожать.

В проеме двери показался Сашка. Буркнув слова приветствия, он подошел к девочке и что-то сказал ей на ухо. Затем он взял ее за плечи и вывел в коридор. Юля в окно видела, как Сашка проводил девочку до калитки и как та, часто оглядываясь, побежала к школе.

Юля боялась смотреть на Андрея. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы уловить исходящее от него напряжение, закипавшую внутри него смуту. Скулы его покрылись легким румянцем, и по этому фону гуляли желваки.

— Где же ваш братик? Позовите его, пока не убежал, — не стараясь даже придать своему тону нормальное звучание, поинтересовалась тучная.

— На все ваши вопросы отвечу я сам, — объявил Андрей, непроизвольно собирая руку, лежащую на столе, в кулак.

— Ну что ж. — Тетки переглянулись. — Тогда ответьте нам, когда ваш ребенок пойдет в школу? Вторая четверть началась!

— Как только будут оформлены необходимые документы, — сдержанно ответил Андрей.

— Чем же он занимается у вас вместо школы? Зарабатывает? — не унималась тучная. — По электричкам милостыню просит? Или машины моет? Понятное дело, ему нужно семью кормить. Сколько здесь работающих?

Тетка картинно развернулась, словно пыталась найти кого-то еще в комнате.

Юля чувствовала себя так, словно чужие люди рылись в ее грязном белье. Несколько раз по телу уже пробежала дрожь.

— Мой брат не просит милостыню в электричках, — голосом, начинающим приобретать низкие ноты, тихо возразил Андрей. — У меня есть средства, чтобы содержать брата.

— Как вы смеете, — встряла Юля, чувствуя, как щеки начинают пылать. — Человек с войны пришел, раненый…

— А тебе, красавица, помолчать бы, — наконец заговорила высокая. — На каком основании у тебя проживают… эти двое?

— Это мои квартиранты, — отчеканила Юля.

— Квартиранты… — передразнила высокая, а тучная со свистом усмехнулась. — Совсем распустились! Детей не стесняются! Развели форменный бордель и думают, что им это с рук сойдет!

— Ну вы, полегче, — одернул Андрей. Юле кровь бросилась в голову. — Не смейте оскорблять девушку!

— Девушка! — подхватила тучная. — Девушка с ребенком! Да я смотрю, вы спелись. Обо всем договорились.

— Уходите, — опустив глаза в пол, тихо произнесла Юля. — Уходите из моего дома.

— Мы представители власти, красавица, — с ядовитой ухмылкой напомнила высокая. — И уйдем из вашего… дома… только когда посчитаем нужным.

— А вот и третий бежит, — обрадовалась тучная, Юля увидела в окно, как по дорожке к дому спускается милиционер. Кулак Андрея на столе побелел.

…Едва закончилась планерка, к подъезду местного белого дома подкатила синяя “Газель” с надписью “Телевидение”. Из машины выскочил известный каждому жителю области телеведущий с резкими чертами лица и живыми веселыми глазами, за ним, — небрежно одетый высокий оператор с хвостиком, девушка с микрофоном и еще двое — женщина с пышной шевелюрой и тонконогая девчонка в короткой кожаной юбке.

Нашествие телевидения никого в белом доме не удивило — перед выборами эта братия паслась здесь ежедневно. Перед телевизионщиками беспрепятственно распахнули все двери.

Мэр, аккуратненький, кругленький, стремительно лысеющий дядечка, радушным жестом пригласил гостей в кабинет. Те, не смущаясь, с порога принялись делать свое дело — расставляли штативы со студийным светом, искали ракурс, подключали микрофоны.

— Вы без предупреждения, — мягко пожурил ведущего действующий глава. — Могли не застать меня на месте. Предвыборная кампания, приходится выезжать на места, встречаться с людьми…

Ведущий, мило улыбаясь (что делало его лицо хитроватым), подсел к мэру и предложил:

— Давайте, Петр Ильич, очертим круг вопросов. Передача у нас серьезная. Вот, например, нас интересует: какое внимание администрация города уделяет воинам-чеченцам? То есть нашим ребятам, отслужившим в “горячих точках”?

Мэр взметнул брови вверх, в результате чего гладенький лобик покрылся складками. Он задумался.

— Леночка! — неожиданно высоким голосом позвал он секретаршу. — Принесите мне сведения по воинам из “горячих точек”. И пригласите-ка военкома!

Ведущий терпеливо улыбался. Оператор с хвостиком ждал команды. Команда была дана, и мэр начал бодро рапортовать в камеру, заглядывая в сведения, принесенные Леночкой.

— Скажите, Петр Ильич, — мягко перебил ведущий, — а какое участие мэрия принимает в судьбе демобилизованного Андрея Голубева, оставшегося после ранения нетрудоспособным? Выписанного, кстати, из госпиталя в ваши места на проживание?

В воздухе повисла пауза. На лице мэра отразилось затруднение, которое он испытывал, потея под черным глазом любопытной камеры. Наконец лицо его озарилось: в дверях возник военком.

— Вот наш военком поподробнее расскажет.

Ведущий терпеливо повторил вопрос военкому. Тот нарисовал на своем широком лбу поперечную складку и затем начал с трудом выдавливать из себя обтекаемые фразы.

— Но нас интересует судьба Андрея Голубева. Его история становится нашумевшей. Она происходит в вашем городе накануне выборов. Мало того, что Голубев перенес сложнейшую операцию и нуждается в медицинской реабилитации и физиотерапии, он встретился здесь с младшим братом, который, оставшись без родителей, скитается по детприемникам. Братья остались без жилья, без родственников…

— Прямо сериал какой-то, — попытался пошутить военком, с полуулыбкой взглянув в застывшее маской лицо главы.

Ведущий изобразил крайнее разочарование и сделал выразительный жест оператору. Тот отключил камеру.

— Ну вот… — развел руками тележурналист. — Как же так, Петр Ильич? Вся область об этом инциденте трубит, а вы не в курсе? Ничего не понимаю…

Вспотевший мэр выразительно взглянул на военкома. Тот окаменел под взглядом главы.

— Странно, — с видом крайнего огорчения продолжал ведущий.

Наташа наблюдала за ним как за великим актером. Этот Александр Королев, которого она тысячу раз видела в его программе “Поворот”, ловко заворачивал разговор куда хотел.

Мэр пока принимал все за чистую монету. Ребята вели себя очень естественно. Королев продолжал:

— Ваш соперник на выборах, предприниматель, бывший афганец, как его?..

— Сазонов, — с плохо скрываемой неприязнью, в унисон подсказали глава и военком:

— Сазонов! — с радостью подхватил Королев. — Он-то опередил вас, Петр Ильич! Каким-то образом об этой истории проведал, встретил ветерана из госпиталя, вручил новейшую немецкую коляску…

Военком что-то быстро зашептал на ухо главе администрации. Тот на глазах чернел лицом.

— Короче, сделал из чужого горя себе рекламу, — обронил Королев.

— Вот именно! — подхватил круглый и потный Петр Ильич, задетый за живое. — Мелькнуть, сделать эффектный жест — это он может. А вот кропотливая, длительная, повседневная работа с населением — это не для таких болтунов, как Сазонов. Где теперь этот Голубев? В какой помощи нуждается?

— А он здесь, в вашем городе, у чужих людей обитает вместе с малолетним братом, Петр Ильич, — скорбно подытожил Королев. — И ваши люди в настоящее время находятся у него и пытаются разлучить с братом, тем самым нанеся воину — ветерану чеченской войны глубокую моральную травму плюс к его физической. А мой шеф потребовал, чтобы к сегодняшним “Новостям” был отснят материал по Голубеву, каким бы он ни оказался. В свете программы губернатора по детям-сиротам материальчик грозит получиться скандальным…

Наташа с восхищением слушала Королева. Ну дает! Она бы сейчас балансировала между слезами и криком, а этот как бы даже мэру сочувствует! И тот весь в его власти, как марионетка.

— Какие люди? Кка-кие мои люди?! — как чайник вскипел мэр. Его лоб покрылся испариной.

— Отдел опеки или милиция, — почти весело продолжил Королев. — Кстати, мы сейчас туда. Жаль, что интервью не получилось, сами понимаете, дело такое…

— Безобразие! — Мэр решительным жестом схватил куртку и, не глядя на военкома, кинулся вслед за телевизионщиками. — Мы едем с вами. Я хочу лично разобраться в этом деле.

Возмущение погнало его вперед. Он обогнал телевизионную группу, к нему присоединился военком. Душа главы Вишневого жаждала свободного уха, которое с готовностью предоставил военком. Тот терпеливо и подобострастно выслушал все, что мэр думает о нем лично, о военкомате, о своих подчиненных и о работе местного ОВД, о работе “этих жирных баб” из отдела семьи, о начальнике милиции, которого он хотел снять еще в прошлом году, но оставил, поскольку тому год до пенсии, дал доработать…

Мэр рьяно матерился всю дорогу, вплоть до улицы Станционной, куда привела их “Волгу” синяя “Газель”.

Во дворе Юлиного дома бешено лаяла охрипшая собака.

Телевизионщики высыпали из “Газели” и кинулись к забору как группа захвата — и вовремя.

На крыльце шла борьба. Две внушительные женщины тащили по дорожке упирающегося пацана. Малец рьяно сопротивлялся — визжал, кусался и царапался. Все это действо хладнокровно наблюдала, сидя на заборе, соседская девчонка.

— Не снимать! — попытался приказать мэр своим невнушительным голосом, но его никто не услышал.

Королев и Наташа кинулись к женщинам.

— Телевидение, — объявил Королев, — представьтесь, пожалуйста.

Мэр махнул рукой на баб — интуиция гнала его в дом.

Наташа рванула за ним, а следом за ней — Лерка. В доме Юли Скачковой царил погром — слышались звуки борьбы. Возле стола валялись костыли. Андрей с милиционером катались по полу, оба красные, с перекошенными от эмоций лицами.

Юля стояла у стены, лицо ее слилось с фоном побелки.

— Прекратить! — взвизгнул мэр.

Подоспевший военком бросился разнимать дерущихся. Но ему понадобилась помощь, и ее оказал Королев. Дерущихся оттащили друг от друга. Оба борца тяжело дышали и выглядели не лучшим образом.

— Успокойся, Юль. Вот видишь, все обошлось, мы успели, — приговаривала Наташа, силясь привести подругу в чувство. — Мы успели.

Но та, обведя взглядом собравшихся, стала молча пробираться к выходу, словно ей не хватало воздуха. Она вылетела на крыльцо и сразу наткнулась на детей.

Потрепанный Сашка “зализывал раны”, а соседская Маринка кормила его сушеной малиной. Юля в изнеможении опустилась на крыльцо.

— Теть Юль, малину будете? — Маринка протянула ей горсть.

Юля молча взяла у девочки ягоды и принялась жевать. Теток из комиссии и след простыл. Даже не верилось, что в этой тишине сада только что разыгрывалась настоящая драма. Примерно через полчаса на крыльцо вышли оператор и девушка из съемочной группы, а за ними — глава города.

Пока оператор осматривал фасад дома, мэр подошел к Юле и участливо спросил:

— Вы хозяйка?

Юля кивнула.

— Работаете? — столь же участливо продолжил он, но Юля ответить не успела, поскольку оператор уже нашел фон и позвал мэра.

Глава огляделся и, заметив Сашку с Маринкой, подмигнул им и пригласил сниматься вместе с ним. Маринка моментально прилипла к мэру, а Сашку пришлось уговаривать. Девушка из съемочной группы долго втолковывала, что передача поможет им с братом. Только после этого он подошел к крыльцу, на фоне которого с серьезным видом стоял глава города и корчила рожи в камеру остроносая Маринка. Получилась копия картины “Ленин и дети”.

Девушка прицепила главе на пиджак микрофон и сама повернулась в камеру.

— Город Вишневый, — начала она, — самый обычный провинциальный городок Среднего Поволжья. История, о которой мы хотим рассказать, тоже обычная. Солдат вернулся с войны… За время, пока он воевал, его маленький брат осиротел и стал беспризорником. Волею судьбы братья встретились. Теперь только от нас с вами, окружающих людей, будет зависеть то, как сложится их жизнь. К судьбе этой семьи не оказался безучастным ныне действующий глава администрации города Петр Ильич Бесчастных.

Интервью с мэром шло гладко — он говорил как по писаному, обещая всяческую поддержку и защиту этому дому, заодно вспомнил, что делается в городе для таких детей, как Сашка. В частности, про реабилитационный центр.

— Я там была, — немедленно встряла Маринка. — Меня там наголо обрили и платье отняли теть-Марусино!

В гладкой беседе вышла заминка.

— Ты тоже сирота? — подставила ей микрофон ведущая.

— Нет, я с другой мамой теперь живу и Вовиком. А родная мать пьет и кушать нам не дает. Нас с сестрой взяли в семью, а Славика — нет, потому что он маленький.

Лицо Маринки неожиданно разъехалось в разные стороны, из глаз брызнули слезы. Она выразительно шмыгнула носом и отлипла от мэра.

Юля увела Маринку к собачьей будке, где усталая от лая псина наблюдала за происходящим, положив мудрую голову на лапы. Псина подняла морду только тогда, когда из дома вышли потрепанный милиционер и красный как свекла военком.

Вероятно, военкому все же пришлось дать интервью. Они, пригнувшись, как в кинотеатре во время сеанса, протрусили к калитке, а там разбежались в разные стороны. Мэр тоже уехал, предварительно поинтересовавшись у Юли, запаслась ли она на зиму дровами. Убежала и Маринка, а Юля с Сашкой отправились в школу забирать Олю с продленки.

В доме все еще шли съемки, но о камере и притулившемся в углу операторе, казалось, все забыли. Оба ведущих хлебали на кухне, вчерашний борщ, а Наташа сидела в кресле напротив Андрея. Они тихо беседовали.

В голландке потрескивали березовые поленья, от нее шел ровный тягучий жар. Съемочную группу разморило, никто особо не вслушивался в тихий разговор Наташи и Андрея. Никто, кроме Лерки. Она сидела одна в ранних сумерках Юлиной спальни, с ногами забравшись в старое кресло и обратившись в слух.

— А из еды чего хотелось больше всего? — спрашивала Наташа вполголоса.

— Картошки хотелось. Я до сих пор лапшу не могу есть, — улыбнулся Андрей. — И варенья наелся на всю оставшуюся жизнь. Входим в селение, дома пустые, а погреба — полные этого варенья… У нас такого не варят. Айва там всякая, алыча, инжир…

— А плакать приходилось?

Андрей опустил голову. Лерка вытянула шею.

— В Грозном месяц плакал, — вскинул Андрей на Наташу серые глаза. — Месяц хоронил друзей — одного за другим. Всех похоронил. А сам вот — жив остался.

— А какой день на войне тебе особенно врезался в память? — спросила Наташа.

Андрей посмотрел на нее со странной улыбкой, от которой у Лерки мороз пробежал по спине.

— В тот день я охранял блокпост. День был солнечный, спокойный. Смотришь на траву, цветы эти… Днем тоже стреляли, но меньше, а как сумерки лягут — из-за каждого угла буквально. Дежурить я должен был день — двенадцать часов. Ночью смена. А к нам накануне пополнение привезли. Зелень. Один парнишка хохмач такой, еще не успел сообразить, куда попал, все анекдоты травил, прикалывался. Ну, знаете, есть такие, глаза детские, рот до ушей… И вот — мне на обед идти, этого пацана приводят за меня постоять. На полчаса, кухня рядом. Он еще что-то сострил насчет армейской пайки. Я пообедал, возвращаюсь на пост, а этого пацана убили. Он мертвый лежит на том месте, где я должен был стоять. У него на лице улыбка. Он так и не успел сообразить — куда попал. У меня так его лицо, и отпечаталась в мозгах. Почему? Я даже не помню, как его звали…

Андрей замолчал, стало особенно слышно, как шумит пламя в печке.

Народ задумчиво молчал. Ведущие, оказывается, давно сидели на полу, у ног оператора, и тоже слушали этот неспешный разговор.

— Твой брат Саша признался, что каждую субботу ездил в церковь и ставил свечку за твое здоровье перед иконой “Нечаянная радость”, — вспомнила Наташа. — Ты веришь в силу молитвы?

— В Сашкины молитвы нельзя не поверить, — улыбнулся Андрей.

Вернулась Юля с детьми. Сашка с Олей уселись в уголке, стали перешептываться. Вскоре из их угла стал доноситься смех — Сашка рассказывал Оле дневное происшествие как забавное приключение. Детям было весело. На середину комнаты был выставлен стол, который быстро заставили вареной картошкой, изрезанным тонко салом, квашеной капустой и ядреными, с запахом укропа, солеными огурцами. Позвали водителя! Тот, видимо, привыкший на своей работе к разному, не ворчал и не подгонял телевизионщиков. А те вдруг разом расслабились, загалдели, стали в деталях вспоминать, как они “сделали” этого мэра, этих теток из комиссии и мента и вообще всех победили.

А Наташа еще несколько раз успела перехватить взгляды Андрея, будто невзначай брошенные на Юлю. Увлеченная своим открытием, Наташа совершенно упустила из вида собственную дочь. А Лерка и не прятала своих взглядов — она во все глаза пялилась на Андрея.

Глава 15

То, что беда не приходит в одиночку, не секрет. И все же когда навалилось все сразу, Наташа поняла: она на грани срыва.

Рожнов, проработав месяц на вожделенном автобусе, запил и нарвался на увольнение. Вечно пьяный, бритый наголо, без передних зубов, Рожнов неумолимо напоминал ей отчима, которого Наташа в свою бытность подростком яро ненавидела. Точнее, она испытывала к отчиму горючую смесь чувств: ненависть, презрение, брезгливость, а когда умерла мама, то еще и жалость.

Отчим был маленький, скрюченный, вечно наголо обритый, с синими от наколок руками. Наташа тогда была уверена, что он был таким всегда, чуть ли не от рождения. Но теперь, наблюдая за деградацией некогда весьма симпатичного Рожнова, она догадалась, что и отчим мог быть когда-то более-менее похожим на человека. Но в процессе жизни плавно перешел из человека в обезьяну.

Бородин не звонил. Прошел месяц. Ровно месяц Наташа с тоской поглядывала на телефон, не понимая, как можно так все оборвать разом. Без объяснений. Ни с того ни с сего.

На работе ей грозила подготовка новогодних утренников. Единственная почка и не совсем здоровое сердце требовали все больше внимания. Однажды утром, еле дотащив себя до работы и выгрузив то, что от нее осталось, в кабинете директора, Наташа категорически заявила:

— Увольняйте меня. Я выдохлась.

Директор забегал. Наташа приготовилась к чему-то подобному, но реакция сотрудников все-таки превзошла ее ожидания.

Он собрал всех, кто находился в это время в здании, и все они в унисон начали стонать по поводу ее заявления. Наташа не хотела никого видеть. Она убежала к себе в студию и там разревелась. Завхозиха отпаивала ее валерьянкой, все вокруг ходили на цыпочках. А к концу рабочего дня запыхавшийся директор положил перед ней на стол синюю путевку. В Сочи…

Весь коллектив снова столпился у дверей, и Наташа опять разрыдалась, только теперь по другому поводу. Она никогда не была в Сочи. Это ее голубая мечта. Лерка дома искренне порадовалась за мать.

— Но ты-то как тут без меня… с отцом? — сомневалась Наташа.

— И не думай об этом, мам, — успокоила Лерка. — Нас обещали на карантин закрыть — полкласса гриппует. Я тогда в деревню уеду.

Особо раздумывать было некогда — нужно было за пять дней пройти комиссию.

И вот, проведя ряд профилактических бесед с Рожновым и оставив дом на Лерку, Наташа села в поезд и укатила в Сочи.

Проведя ровно два карантинных дня в обществе пьяного папаши, Лерка собрала сумку и отправилась на вокзал с твердым намерением навестить бабушку. Но на подъезде к нужной станции она вдруг отчетливо поняла, что готова проехать свою остановку. И что именно так она и сделает. В Вишневом, выйдя на единственную асфальтовую улицу, Лерка осознала, что сотворила нечто. А если ей там не обрадуются? Все-таки Юля — мамина подруга, а не Леркина. Хотя с другой стороны, с Леркой они даже ближе по возрасту. С мамой Юлю разделяют почти тринадцать лет, а с ней, Лерой, только одиннадцать. Так что Лерка имеет все основания ждать от Юли радости по поводу приезда гостьи. Да Лерка не будет никому в тягость! Она станет возиться с Оленькой, читать ей книжки, заниматься с Сашкой, мыть полы, даже готовить.

Ну в самом деле, что делать у бабушки? Пьяный дед ничуть не лучше пьяного отца, это проверено. А Юрка? Воспоминание о Юрке теперь вызывало у Леры чувство, схожее с недоумением. Чем он так долго мог привлекать ее? Почему он казался ей интересным, недосягаемым, симпатичным? Она просто была маленькая. Теперь Лера чувствовала себя намного старше.

Подойдя к дому с деревянной калиткой, Лера постучала, немедленно вызвав лай собаки, и стала притаптывать ногами снежок. Открывать ей не торопились. Тогда на минуту ее поступок представился в новом свете: она притащилась, а дома никого нет! Юля с Оленькой могли уехать к бабушке, а Андрей с Сашкой… Лерка испугалась собственных мыслей, и толкнула калитку.

Пес, узнав ее, заскулил и завилял хвостом, а затем мирно улегся в будку. Дверь в сени оказалась незапертой, Лерка облегченно вздохнула. В сенях она остановилась перевести дух. Сердце отчего-то выстукивало чечетку в груди. А потом Лерке показалось, что она слышит, кроме собственной чечетки, еще какие-то звуки. Лерка прислушалась. К механическим звукам, напоминающим стук или катание на ровной поверхности чего-то тяжелого и неровного, примешивалось человеческое дыхание, настолько шумное, что создавалось ощущение, будто человек в комнате занимался непосильной физической работой.

Припомнив в деталях обстоятельства прошлого своего пребывания здесь, Лера решила, что в любом случае ее помощь не помешает, и шагнула из сеней в прихожую. Не сделав и двух шагов, остановилась озадаченная. Посреди большой комнаты была установлена лавка — не лавка, а что-то в этом роде. Сооружение это было не выше стола, но размером с кровать. На лавке, лицом вверх, лежал Андрей. Он располагался к Лерке головой, а посему видеть ее не мог. Весь он был поглощен собственными перемещениями по этой лавке. Постепенно, приглядевшись, Лера догадалась, что поверхность лавки оснащена какими-то не то колесиками, не то шариками и являлась для Андрея то ли тренажером, то ли массажером.

Помогая себе здоровой ногой и руками, Андрей двигал свое непослушное тело туда-сюда по доске. Зрелище было одновременно притягивающим и отталкивающим. Закончив свои упражнения на доске, Андрей дотянулся, достал из-под лавки какую-то колючую щетку и начал массировать больную ногу, начиная от бедра. Он мял ее до тех пор, пока она не стала красной. Спина Андрея покрылась потом. Но, похоже, он не собирался давать передых ни себе, ни своей ноге.

Лерка на цыпочках отошла к двери и постучалась.

— Войдите, — не оборачиваясь, пригласил Андрей. Она для видимости стукнула дверью и вновь проделала путь от дверей до дверей.

— Не ждали? — улыбнулась она.

— А, это ты, длинноножка? Почему без мамы?

Лерку слегка покоробил вопрос. В конце концов, она уже не маленькая, чтобы ее за руку водили. Но удержалась от дерзкого ответа. Не переставая удивляться себе самой, она ответила весьма легкомысленным тоном:

— Мамочка в Сочи укатила. Так что я сама себе хозяйка.

— А что же, хозяйка сама себя от школы освободила? — в тон ей поинтересовался Андрей.

— А от школы меня освободил его величество карантин! — Лерка плюхнулась на диван. — И поскольку я обещала Юле приехать и позаниматься с твоим братиком, я и явилась.

— Правильно явилась. — Андрей уже поднялся со своего тренажера и прошелся по комнате на костылях. Лерка обратила внимание, какие сильные мышцы на его руках, спине. — Он уже неделю ходит в школу, но, честно говоря, трудно ему приходится. Особенно по иностранному.

— Так я и знала! — всплеснула руками Лерка. — Иностранный — мой конек. Я Сашку в два счета подтяну, не проблема.

Лерка с радостью отметила перемены, произошедшие в Андрее за то время, что не видела его. Тогда, в госпитале, он выглядел таким замкнутым, совершенно закрытым для общения. В прошлый свой приезд, с телевизионщиками, Лера увидела Андрея в его страдании, боли. Подслушивая разговор матери с солдатом, она стала невольным свидетелем его прошлого. Сегодня Андрей предстал перед ней энергичным, волевым и… открытым.

Лерке легко было с ним общаться, и она с удивлением улавливала в себе отсутствие скованности, непременной спутницы ее общения с малознакомыми парнями. То есть обычно скованность находилась внутри Леркиного существа, а наружу она вырывалась как раз в виде бравады, порой даже чрезмерной. В таких случаях Лерка злилась на себя, но взнуздать свое “я” не умела. В общении же с Андреем ни бравада, ни вульгарность были не нужны. Она чувствовала себя естественно, хотелось все рассказать о себе, все расспросить о нем…

Но Андрей быстро нашел ей дело — посадил чистить картошку и сам занялся делами. Довольно ловко он умудрился выгрести из печки золу, забить голландку дровами, затем пропылесосить весь дом. Оставив гостью жарить картошку, сам ушел во двор, и до Лерки донесся стук молотка — он что-то налаживал на крыльце.

Весело Лерке было жить у Юли. Самые обычные дела — возня с малышами, поход в магазин, уборка или готовка — превращались для нее в маленький праздник. Дела, которые она дома терпеть не могла! Маме всегда приходилось напоминать ей насчет грязной посуды. Здесь, в Вишневом, глядя на то, как Андрей, превозмогая боль, истязает себя на тренажере или целый день работает — подбивая, прикручивая то в одном месте, то в другом, — глядя на все это, просто невозможно было валяться перед телевизором с пакетом кукурузных палочек в руках. Хотелось тоже выглядеть хлопотуньей, легкой на подъем хозяюшкой. Лерка до того вошла в новую для себя роль, что Юле приходилось иногда останавливать ее.

— Нет уж, Валерия, вечером отдыхай.

И отнимала у гостьи веник или посудное полотенце.

Вечерами читали не распроданные Юлей газеты. Разгадывали кроссворды, переписывали кулинарные рецепты. Иногда каждый углублялся в свое чтиво, и только что-то очень интересное оглашали вслух, привлекая внимание остальных.

— Вот, послушайте, что я нашла!

Лерка забралась с ногами на диван и громко прочитала:

— “Модельное агентство “Ирис” производит набор юношей и девушек не моложе 15 лет, рост — от 170 см”.

Огласив незамысловатое объявление, она оглядела присутствующих. Вскочила на ноги, прошлась.

— Ну, чем не модель? Рост как раз сто семьдесят, лет даже больше, чем надо. Возьмут?

Она подбоченилась и повертелась перед Юлей и Андреем.

— Возьмут, — рассмеялась Юля. — Как не взять? Вылитая топ-модель.

— Нет, ну я серьезно! — В Лерку словно бес вселился. Она мерила комнату своими длинными ногами, вертелась, изображая модель.

— Думаешь, твоей матери это понравится? — обронил Андрей.

Лерку как водой облили. Она резко развернулась в сторону Андрея.

— При чем здесь моя мать? Я, между прочим, паспорт имею и могу уже работать!

— Наши модельные агентства — это такие конторы… — примирительно забормотала Юля. — Как правило, девочек там ни во что не ставят. Пользуются их молодостью, а платят мало.

— Сидишь за мамой, в тепле и заботе, и сиди, — произнес Андрей и уткнулся в газету.

Лерка насупилась и тоже спряталась за газету. И что он постоянно напоминает ей, что она малолетка? Да она ростом с Юлю! И фигура самой себе начинает нравиться. И он должен это признать! Она вполне сформировавшаяся девушка!

Пропыхтев в подобных мыслях примерно полчаса, Лерка стала замечать, что начинает думать по-другому. Да он просто беспокоится о ней! Ему не все равно, что с ней будет, он заботится о том, что вдруг в этом агентстве с ней плохо обойдутся, кто-нибудь обидит… Ну конечно!

Взбодренная подобным поворотом мыслей, Лерка сдвинула в сторону газеты, быстро организовала всех играть в лото, а потом первая уснула, не дождавшись поздней музыкальной передачи. Юля, как обычно, долго возилась на кухне, наводя порядок, приготовила Оленьке одежду на завтра и легла последняя. Перед сном она по привычке немного подумала о своей жизни. По совету Наташи она старалась совсем не думать о прошлом. Уползающие туда мысли она упорно гнала вперед, в будущее. Картинка их с Олей будущего неизменно буксовала. Она пыталась представить дочку взрослой, а себя — зрелой женщиной. Здесь, в Вишневом. Ничего не выходило. Картинка растекалась, едва сложившись. Представить себе, что вся ее жизнь протечет здесь, на этой серой улице, по утрам утопающей в тумане, а вечерами тонущей в кромешной тьме? Фонари здесь выглядят чем-то декоративным, нефункциональным.

— Зачем я здесь? — вопрошала она кусок неба, поместившийся в окне. — Как меня сюда занесло?

Юля попыталась вспомнить, о чем она мечтала, засыпая в своей прошлой жизни. О том, как будет выглядеть в новом платье? Ха! Теперь ей некуда даже надеть все эти платья, что выбирал ей Никита в лучших бутиках.

Юля уснула, только когда котенок забрался ей на живот и замурлыкал, отгоняя невеселые мысли.

Проснулась она от голосов. За окнами стояла темень. В доме все спали. И все-таки Юля была уверена, что ее разбудили именно голоса. Словно кто-то ругался или звал на помощь. Нервы шалят, подумала она, и все же накинула халат и сунула ноги в тапочки.

Она подошла к Оле и поправила одеяло. Котенок спал теперь у дочери в ногах. Юля отчетливо услышала голос Андрея.

— Иди сюда! — четко произнес он.

Юля в нерешительности застыла между спальней и залом. В зале, на диване, свернувшись калачиком, спала Лерка.

— Неси же! — донеслось из спальни Андрея.

Юля беспомощно оглянулась: чего нести-то?

— Пятое заряжай, мать твою! Быстрее давай!

Юля на цыпочках пересекла зал, кухню и остановилась у двери в спальню Андрея.

— Оттуда стреляют, я видел, — объяснял Андрей, перемежая раздраженные обращения матом и вовсе непонятными Юле словами.

Только теперь, начиная догадываться в чем дело, Юля приоткрыла дверь и на цыпочках шагнула в спальню Андрея.

В размытом свете луны лицо Андрея казалось мертвенно-бледным. Он метался во сне, разбрасывал руки и ударял ими в стену. Бред его был мучительным, и во сне лицо солдата выглядело так, будто он молил кого-то о пощаде. Но, не щадя, мозг показывал ему вновь и вновь уже пережитые картинки.

— Не ходи! Не ходи сюда! — просил кого-то Андрей, сводя прямые брови к переносице. — Они убьют, не ходи!

Но, видимо, этот “кто-то” не слышал Андрея или не хотел слушаться и настырно двигался туда, где опасно. Лицо Андрея скривилось. Юле показалось, что он сейчас заплачет. Испугавшись этого, она подошла и несильно тряхнула Андрея за плечо.

— А? Что? — Он вздрогнул всем телом так, что кровать содрогнулась вместе с ним. И уставился на Юлю ничего не понимающими глазами.

— Андрей, ты бредишь. Тебе, наверное, что-то снилось…

— Да? — Андрей смотрел на Юлю, вероятно, с трудом меняя реальность сна на настоящую. — Я кричал? Ничего не помню. Разбудил тебя? А дети?

В темноте крошечной спальни его голос звучал слишком интимно.

Юля заторопилась уйти:

— Дети спят. Ты перевернись на другой бок.

— Подожди! — Андрей поймал ее руку. — Посиди со мной. Не уходи…

Юля лихорадочно искала, что ответить, но он уже тянул ее руку к себе. Она молча присела на краешек кровати.

— Тебе, наверное, снилась война, — предположила Юля, чувствуя двусмысленность этой неожиданной ситуации.

— Бог с ней, с войной этой, — отмахнулся Андрей, глядя на Юлю снизу и мягко удерживая руку. — Ляг со мной. Ты такая… красивая…

Юле кровь бросилась в голову. Она не нашлась что ответить. Ее рука уже успела дернуться и напрячься в ответ на его прямолинейное предложение. Но еще большее удивление вызвала мысль, что она почти готова выполнить его просьбу. Она, никогда не изменявшая мужу, уже готова лечь в постель, к этому мальчишке! Что это? Сексуальный голод? Шалость? Замкнутое пространство? Или — все вместе? Ладонь его была теплой, он гладил ее руку до самого локтя, и тепло отправлялось гулять по всему телу.

— Не бойся, — сказал он и приподнялся на локте.

— Нет. — Юля поднялась и убрала свою руку. — Тебе лучше уснуть.

Теперь он смотрел на нее чуть презрительно. Его рот исказила тень усмешки.

— Из-за этого, да? — Он тронул пальцами стоящий в изголовье костыль.

Юля, не найдя что ответить, попятилась к двери.

— Спокойной ночи, — пролепетала она и услышала, как шумно Андрей выдохнул и упал головой на подушку.

Юля почти бегом вернулась в спальню, но на пороге что-то заставило ее обернуться. Наверное, неестественная тишина. Она оглянулась и натолкнулась на распахнутые глаза своей гостьи. Лерка все слышала.

— Спи, — сухо бросила Юля и, как в спасительную гавань, спряталась в свою постель. Но ни она, ни Лерка, ни Андрей так и не смогли уснуть до рассвета.

Глава 16

Сочи поначалу ошарашил Наташу. Попав из зимы в солнце, она была сбита с толку и первые три дня существовала как во сне. Ей понравилось сразу все: ее комната — светлая, с огромным окном, — улицы Сочи, с фантазией украшенные, немного хвастливые в своей призывной красоте. И конечно, само море.

Соседка по комнате оказалась женщиной простой и компанейской. Но уже на третий день, гуляя с новыми приятельницами по набережной от морпорта, Наташа поймала себя на мысли, что не вполне принимает этот подарок судьбы. Не до конца радуется ему, не всей душой. Вот если бы рядом был Женя… Легко представить, как здорово было бы бродить с ним вдоль берега, сидеть на скамеечке в Ботаническом саду или ехать вместе на экскурсию по страшному серпантину над пропастью.

И теперь, раз забредя в ее голову, эта мысль уже не покидала ее, и Наташа то и дело представляла себя здесь, в разных уголках этого райского места, вместе с Бородиным.

Дома она умела заглушить подобные мысли работой, а здесь, лицом к лицу с южной незнакомой красотой, женщина оказалась беззащитной перед фактом: Бородин бросил ее, она осталась одна. И каждый день, и каждый ее шаг неумолимо напоминали ей об этом. Некоторые изменения в Наташино настроение внесла экскурсия на Ореховский водопад. В тот день ей по какой-то причине не хватило места в автобусе, и экскурсовод любезно предоставила ей место впереди, рядом с водителем. Перед Наташей открылась вся панорама опасной дороги к водопаду — через огромное лобовое стекло она видела облака, лежащие почти вровень с автобусом, уступы и скалы внизу, в пропасти. Ей то и дело казалось, что автобус вот-вот заскользит и рухнет вниз. Будучи человеком эмоциональным, не слишком тихим, Наташа невольно выражала свои эмоции различными охами и ахами, чем вызывала улыбку водителя.

У водопада оказалось неожиданно холодно, и хотя Наташа оделась вроде бы тепло, она довольно быстро замерзла. И в тот самый момент, когда уже была готова пожалеть о своем согласии на эту экскурсию, в этот самый момент услышала над своим ухом:

— Вы совсем замерзли, возьмите.

Она обернулась. Водитель протягивал ей плед. Наташа схватила этот плед и, ничуть не церемонясь, завернулась в него.

— Спасибо, я и правда замерзла.

— Как вас зовут? — спросил водитель.

Наташа отметила, что взгляд у него простой, без хитринки, и что, видимо, знакомство с ней дается ему с трудом. Водитель был примерно ее лет. Внешность типичного работяги, довольно приятная.

— Наталья, — ответила она и улыбнулась: — А вас, наверное, Сергей.

Водитель очень искренне распахнул глаза и захлопал ресницами.

— Угадали. Надо же! Как это вы?

Наташа только плечами пожала. Не скажешь же ему, что он чем-то неуловимо напомнил ей Рожнова? Если бы Рожнов не пил, а работал. Хотя внешне они были совершенно не похожи. Но у Наташи сложилось впечатление, что непритязательных работяг, людей без особого полета часто зовут Сергеями. Красавчиков-ловеласов — Игорями. Легкомысленных свистунов — Эдиками. Итак, она угадала. Уже интересно. Как оказалось, Сергей совсем недавно приобрел огромный “Икарус” в собственность, был этим очень горд и, можно сказать, счастлив.

Наташины подруги по санаторию полезли на гору вслед за экскурсоводом, а Наташа, завернутая в плед, осталась на площадке, ибо перспектива промочить ноги ее не грела. Водитель понял ее поведение по-своему и стал взахлеб расписывать новой знакомой достоинства своего автобуса. Наташа слушала вполуха и в душе посмеивалась над собой: ну вот, уже нового поклонника подцепила, а все мнишь себя старой и больной.

На обратной дороге она уже наверняка знала, что Сергей предложит ей встретиться, и понимала, что ей это ни к чему. Когда они приехали на место, он действительно предложил свои услуги в качестве гида. Наташу это озадачило. Он предложил брать ее на все экскурсии бесплатно. Наташа быстро-быстро стала считать в уме возможную экономию. Сергей понял ее заминку по-своему и стал неуклюже, совсем не по-донжуански уверять ее, что “ничего такого” она ему должна не будет и все это он делает совершенно бескорыстно. От его неуклюжей большой фигуры так и веяло неискушенностью большого ребенка. Наташа обещала подумать.

Однообразие отдыха не в самый лучший сезон сделало свое дело — когда огромный “Икарус” через два дня подкатил к санаторию, она уже без особых колебаний согласилась съездить с Сергеем на гору Ахун. По пути заехали в конный цирк. Наташа с неподдельным интересом расспрашивала детей, которые самостоятельно зарабатывали на содержание лошадей. Сами лошади вызывали у нее восхищение. Сергей ходил за ней по пятам, молчал и только слушал то, что она говорила. Потом поднимались на гору все выше и выше. Сергей пошел вместе с Наташей. Она понимала, что делает он это только ради нее.

— Гора находится на высоте семь тысяч метров над уровнем моря. Может случиться кислородное голодание.

Замечание Наташа пропустила мимо ушей. А зрелище ее потрясло.

Взгляд скользил по вершинам гор, находящихся за Красной Поляной, — заснеженным, недоступным.

От величия природы и простора немного кружилась голова.

— Ты замужем? — вдруг некстати спросил Сергей.

— Немного, — усмехнулась она.

— Не все в порядке? — допытывался гид.

Наташа поморщилась. Почему-то здесь, на горе, среди этой красоты, не хотелось говорить о проблемах.

— Потом расскажешь, — смилостивился Сергей.

Было заметно, что он абсолютно не воспринимает ни красоты заснеженных вершин, ни величия высоты. И находится здесь исключительно из практических соображений. Всю обратную дорогу Сергей рассказывал о достоинствах своего “Икаруса”, а когда привез на место, вдруг сделал совершенно собачье преданное лицо и попросил:

— Наташа, поехали, я покажу тебе свой гараж. А потом провожу до санатория.

Перспектива осматривания гаража Наташу, мягко говоря, не прельщала. Однако отказать Сергею в такой мелочи она тоже не смогла.

— Ладно, только недолго, а то я, кажется, немного устала.

Он просиял. Привез Наташу куда-то на окраину города, в частный сектор. Они подъехали к зеленому дворику, заросшему кустами незнакомой лохматой растительности. Среди этой буйной зелени высился ангар, который, вероятно, и служил гаражом для “Икаруса”.

Наташа не без любопытства вошла внутрь. Здесь, конечно же, стоял стойкий запах бензина и машинного масла, но, несмотря на это, царил идеальный порядок. Все инструменты, какие-то ярко окрашенные железочки висели в немой гармонии по стенам, лежали на стеллажах, вдоль которых выстроились насосы, огромные камеры, блестящие диски.

— Да у тебя тут прямо царство! — похвалила Наташа.

Созерцание чужой деловитости отозвалось в душе ноткой зависти. Ведь мог бы и Рожнов создать нечто подобное! Неужели этот Сергей намного умней его или обладает каким-то особым даром? Да нет же! Рожнов так же бредит машинами и имеет при этом куда больший кругозор. Им когда-то было о чем поговорить… И вот так вот взял и швырнул свою жизнь псу под хвост. Наташе стало тоскливо. Она уже злилась на себя за то, что притащилась сюда и увидела все это.

Но Сергей как ребенок не замечал ее настроения и с упоением рассказывал, как он создавал свое автобусное царство, как ему приходилось много работать, дневать и ночевать в гараже. Впрочем, это, может, и к лучшему, поскольку с женой он разошелся и нужно было чем-то занять себя.

— А почему разошлись? — спросила Наташа и в душе шевельнулось недоверчивое: “Или импотент, или леченый алкоголик. Женщины сейчас такими работягами положительными не бросаются. На ловеласа он не тянет”.

Прежде чем ответить, Сергей помялся.

— Моя жена… Она деловая, женщина, — с трудом подбирая слова, заговорил Сергей. — Работает в очень крупной фирме, сама зарабатывает. У нее своя жизнь, я туда со своими железками не вписываюсь.

— Понятно.

Да, представить этого увальня в компании бизнес-леди было трудновато.

Наташа как-то сразу ему поверила.

— Где же ты живешь?

— А здесь и живу.

Он сделал широкий жест, и тогда Наташа увидела металлическую лестницу, ведущую наверх, и выкрашенную синим дверь.

— Чаю выпьешь? — предложил Сергей.

Наташу вновь подтолкнуло женское любопытство. Интересно же посмотреть, как человек в гараже живет. Комната Сергея оказалась вполне приличной. Здесь стояли диван, застеленный пледом, кресло, тумбочка с телевизором, холодильник и стол. Как комната в общежитии.

— Здорово, — улыбнулась Наташа.

Сергей засуетился, схватил электрический чайник.

— Ты располагайся, я сейчас воды налью.

И исчез. Наташа села на диван, вытянула ноги. Те гудели от долгой ходьбы по горным тропам. Подумав, она вытянула их и завернулась в плед. Ей показалось, что она закрыла глаза на какой-то миг. Просто чтобы дать им небольшой отдых.

Когда открыла глаза — ничего не поняла. Узкое окно под потолком пропускало серый свет. Сама она лежала на диване, завернутая в плед и накрытая сверху меховой курткой. В кресле сидел Сергей. Он спал, вытянув ноги к дивану.

“Я уснула самым бессовестным образом, — подумала она. — Это кислородное голодание сказалось”.

И тут же снова провалилась в сон.

Утром ее разбудил звон чашек и запах кофе. Она открыла глаза.

— Садись завтракать, — пригласил Сергей.

— Ну я даю… — протянула Наташа, взглянув на часы. — Со мной впервые такое.

— Это с непривычки.

Сергей поставил перед ней корзиночку с круассанами, сыр, чашку с дымящимся кофе.

— У тебя дети есть? — спросил Сергей, усаживаясь рядом с Наташей.

Та удовлетворенно кивнула. Есть большая дочь Лерка, которая всегда будет казаться ей маленькой, поскольку она у нее единственная. Ее кровиночка, свет в окне, ее продолжение.

— А у меня двое, — доложил Сергей, — Тоже взрослые. Сын школу оканчивает. А дочь — студентка.

Разговор пошел о детях, и на эту тему Сергей оказался более разговорчивым. Наташа чувствовала себя свободно, без напряжения.

“Не пристает, — думала она. — Не навязывается”.

К концу завтрака они уже болтали как давние знакомые. А потом Сергей отвез ее в санаторий. Наташина напарница Лена встретила понимающим взглядом.

— Ничего не было, — отмахнулась Наташа, желая этим исключить всякие вопросы.

— Где же ты была всю ночь? — насмешливо-недоверчиво поинтересовалась подруга.

— В гараже.

— Ага. Автобус разбирали, — съязвила Лена.

Наташа отправилась на процедуры. А вечером к ней заявился Сергей. В костюме и при цветах. Костюм выглядел на нем странно. А цветы — как что-то лишнее, случайно оказавшееся в руках.

— Пойдем в ресторан? — переминаясь с ноги на ногу, спросил он Наташу.

Окинув Сергея хитрющим взглядом, Лена удалилась. Наташе ее взгляд не понравился. Она приняла из рук Сергея цветы, продолжая хмурить брови. Затем потащила его за собой в пустынный холл и усадила на диван.

— Послушай, Сергей, — все так же хмурясь, начала она. — Ты, наверное, думаешь, что, я приехала сюда в поисках приключений?

Сергей молчал, виновато покусывая правый ус.

— Я приехала лечиться. И отдохнуть от жизни. У меня есть муж, который доставляет мне массу хлопот. У меня есть любимый мужчина. То есть был… И я не знаю…

Наташа сбилась, не зная, что говорить дальше.

— Я не хотел тебя обидеть. — Сергей поднялся.

Наташа по его лицу поняла, что он расстроился. “Что я теряю? — подумала она. — Ну схожу с человеком в ресторан. Пообщаюсь”.

— Подожди. Ладно. Хорошо. Давай сходим в ресторан.

Сергей вновь просиял как мальчишка. Наташа вернулась в номер, поставила цветы и переоделась под хитрющим взглядом подруги.

— Я так понимаю — тебя сегодня не ждать?

— Ждать, — отрезала Наташа.

В ресторане “Старая мельница” Наташе понравилось. Крестьянский стиль этого заведения не напрягал. Наоборот — позволял расслабиться.

За соседним столиком сидели такие же, как Наташа, отдыхающие, а в углу шумели кавказцы. И еда и вино оказались очень вкусными, Наташа с удовольствием ела, но мысли не отступали. Она и здесь умудрилась представить себя с Бородиным. Вдвоем. Они бы танцевали. Она трогала бы ладонью его немного шершавую щеку. Вдыхала такой родной аромат. А он читал бы ей на ухо стихи…

Какая глупость! Что за розовые мечты! Он бросил ее! А она блюдет ему верность и все еще на что-то рассчитывает.

Наташа почувствовала, что близка к слезам. Сергей смотрел на нее влажным затуманенным взором.

— Пошли танцевать? — спросил он.

Наташа кивнула. Они вышли танцевать, и после долгого молчания Сергей заявил:

— : Наташ, выходи за меня замуж.

Наташа остановилась. Посмотрела Сергею в лицо, отыскивая там следы подтекста, но еще раз убедилась, что у водителя “Икаруса” текст с подтекстом совпадают. Абсолютно.

— Будем считать, что ты неловко пошутил, все же сказала она.

— Нет, ты так не думаешь. Ты знаешь, что я говорю серьезно.

— Ну уж это совсем глупо, — рассердилась Наташа, и они вернулись за столик. — Во-первых, я замужем. Во-вторых, ты меня совсем не знаешь, чтобы делать подобные предложения. А в-третьих, как это говорят, мое сердце не совсем свободно.

— Да, ты говорила, что у тебя кто-то был. Ну и что? Он ведь не решил твоих проблем? Не сделал счастливой?

— А ты решишь?

Надо дать человеку выговориться. Похоже, у него идея уже успела устояться, Сергей свыкся с ней и не успокоится, пока его не выслушают.

— Я решу. Ты все бросишь и приедешь ко мне. Местный климат, как я понял, тебе для здоровья лучше?

— Лучше.

— Ну вот. Дочка будет учиться, ей тут понравится.

“Еще бы не понравилось”, — подумала Наташа.

— И работать ты тут сможешь, экскурсоводом станешь ездить со мной.

— А жить мы будем в гараже, — закончила за него Наташа.

— Зачем? — Сергей просто посерел лицом. Вероятно, он не ожидал, что дама окажет столь яростное сопротивление. — Зачем в гараже? У меня есть жилье. Полдома в родительском доме. Просто мне одному такая площадь ни к чему. Мне в гараже даже лучше. А если я женюсь, то — конечно. У меня там сад, виноград растет, персики. Море видно из окна. Ты мне сейчас ничего не говори, подумай. Не торопись.

Он подлил ей вина. Но Наташа не жаждала продолжения романтического ужина. Ей хотелось как можно скорее оказаться подальше отсюда, одной. И действительно подумать. Сергей задел ее за живое.

Лерка открыла глаза и прислушалась. Так и есть: Андрей уже установил в зале самодельный тренажер и истязает себя упражнениями. Она слышала его тяжелое дыхание, звуки движения тела.

Сердце у Лерки забилось. Она поднялась, стараясь не скрипеть диваном. На цыпочках подошла к зеркалу. Оттуда, из глубины, на нее взглянула немного взлохмаченная, но довольно миловидная мордашка. Со сна губы выглядели особенно яркими на бледном, без румянца, лице.

“Ничего, — взбодрила себя Лерка. — Ничего лишнего. Живот плоский, ноги длинные, но при этом коленки не выпирают. Грудь не очень большая, но ведь и не совсем плоская”. Хорошо, что она догадалась захватить из дома этот прозрачный комплект. Аня на день рождения подарила. Телесные трусики и бюстгальтер почти сливаются с телом, делая присутствие белья чисто формальным.

Девочка взяла расческу и причесалась. Волосы тут же образовали вокруг лица легкий невесомый ореол. Она шагнула к двери и снова прислушалась. Дыхание в комнате становилось все более тяжелым. Лерка явственно представила себе плечи Андрея, его руки, блестящие от пота.

Ежик седых волос над влажным лбом.

Представив себе все это, она цыкнула на свое прыгающее сердце и как в ледяную воду шагнула в зал.

Продолжая упражнения, Андрей не сразу обратил на нее внимание.

Лерка обошла тренажер и встала так, чтобы попасть в поле его зрения. Андрей ошарашенно замер на полудвижении.

— Ты чего?

Не отвечая на его детский вопрос, Лерка приблизилась к тренажеру. Она молчала, не предусмотрев того, что ей, вероятно, придется говорить.

— Я хочу быть твоей, — наконец сформулировала она свои намерения.

— Чего-о? — Брови Андрея взлетели вверх. Он резко сел на своем тренажере. Плечи развернулись, а в глаза заползло что-то колючее, отчего Лерке вмиг стало неуютно. — А ну-ка брысь отсюда, — негромко произнес Андрей.

Лерка не двинулась с места.

— Слышала, что я тебе сказал?!

— Не командуй, не в армии, — ответила Лерка и, протянув руку, провела пальцами по его предплечью. — Я знаю, ты хочешь женщину.

— Чего-о? — повторил он, развернулся, опустил ноги с тренажера на пол и поискал глазами костыли.

Лерка опередила его, метнулась к стулу, схватила костыли и прижала их к телу.

— Возьми, — сказала она, с вызовом глядя ему в глаза.

Чтобы взять костыли, Андрею нужно было протянуть руку и дотронуться до голой Лерки.

— Боишься? — подначивала она.

Лерка не узнавала себя. Ее несло. Она ощущала сказанные слова как текст чужой роли. Но дело было сделано — она вышла на сцену и должна была играть.

— Может, ты думаешь, я девственница? У меня уже был мужчина.

Называя Юрку мужчиной, Лерка отлично осознавала, что кривит душой. Но за свои действия она уже не отвечала.

— Сейчас же оденься! — приказал Андрей.

— Зачем ты так? Я же слышала, как ты звал Юлю к себе в постель! Но она не согласилась! А я сама пришла к тебе… Ты мне нужен! И я нужна тебе!

Лерка приблизилась к нему вместе с костылями и тут же отпрянула — Андрей поднялся, лицо его, красное от усилий и гнева, приняло почти свирепое выражение. Он был зол. Лерка отбежала к окну.

— Отдай сейчас же костыли, — сказал он, не замечая, что стоит без них.

— Не отдам, — просипела Лерка, облизав пересохшие губы.

Тогда Андрей шагнул в ее сторону раз, другой, третий. Лерка взвизгнула. Он остановился.

— Ты идешь! — заорала она и подпрыгнула. — Ты идешь сам, без них! От ее крика Андрей как проснулся. Очнувшись, вдруг стал оседать на диван.

— Ты сам шел! Ура! — Лерка прыгала по комнате с костылями в обнимку.

Андрей застывшим взглядом смотрел в пространство.

— Встань, попробуй еще раз! — Лерка отбежала к печке. — Попробуй еще раз! У тебя получится! Ну, давай же!

Андрей молча смотрел перед собой. Лерке казалось, что он не слышит ее. Она поставила костыли к окну и попыталась отодвинуть тренажер.

— Что же ты сидишь? Вставай!

Андрей поднялся, опираясь одной рукой на диван, и попытался повторить то, что получилось нечаянно. Лерка замерла возле печки. Андрей, как канатоходец, сделал один шаг, еще и еще, и вдруг забалансировал, потеряв опору. Лерка рванула к нему, задела костыли, и под их деревянный стук Андрей упал на пол.

Лерка метнулась к нему.

— Ты ударился?

Она склонилась и взяла в ладони его лицо. Впервые она находилась так близко от него. Так близко, что почувствовала запах его кожи — мужской, грубый, притягательный, без всякой примеси парфюмерии. Под ее ладонями были его щеки, колючие от щетины. Лерка уже знала, что сейчас она сама поцелует его. Пусть думает о ней что хочет. Сердце вздрогнуло, словно кто-то дернул его за нитку.

— Юле не говори, — услышала она.

— О чем?

Лерка не поняла, о чем он ее просит. Не говорить о ее, Леркиной, выходке? О том, что она сама, голая, пришла к нему? Или о том, что сейчас между ними произойдет?

Лерка вглядывалась в его лицо, тая от нежности.

— О том, что я пошел. Пусть она пока не знает, ладно?

Лерка отстранилась и выпустила его лицо из рук.

Вон оно что… Он хочет сделать Юле сюрприз! Он истязает себя тренировками, чтобы в один прекрасный день предстать перед ней совершенно здоровым!

— Ты что — любишь ее?

Лерка вглядывалась в серые глаза Андрея, все еще на что-то надеясь. Теперь в них не было злости — там плавало ровное тепло. Но уж лучше бы злость! Пусть бы он ругался на нее, пусть воспитывал, но только не это! То, что он отвергает ее ради другой женщины, уже слишком.

— Оденься, — сказал он и потянулся за костылями. — Не люблю голых женщин. Одежда таит загадку.

Лерка вскочила и убежала в Юлину комнату. Щеки ее пылали. Она достала свою сумку и вытащила оттуда джинсы и свитер. Нарисовалась! Ну почему, почему у нее всегда все не так? Лерка собрала сумку и остановилась посреди комнаты. Нет, она докажет им всем! Он еще пожалеет! Он должен понять, что она уже не ребенок!

Она выбежала в зал и вытащила из журнального столика кипу газет. Без труда отыскала ту, с рекламой агентства “Ирис”, и сунула ее в свою сумку. Глянула в окно. Там, во дворе, стоял Андрей — одной рукой опираясь о костыль, другой — обтирая себя снегом. При виде этого зрелища в Лерке мгновенно закипели слезы.

“Все ради нее! — с обидой думала она. — А ведь она этого не замечает! Ей наплевать!”

Девочка натянула сапоги, куртку, шапку и, схватив сумку, вылетела на крыльцо. Там на ступеньках столкнулась с Андреем.

— Ты куда?

— В модельное агентство устраиваться. Юле привет передай. И еще — хочу, чтобы ты знал, Юлин муж был очень богатый, и она привыкла к роскоши. Вряд ли она обратит внимание на тебя.

Андрей стоял перед Леркой без куртки, в легкой рубашке, накинутой на голые плечи, и молча слушал ее тираду. А она не могла остановиться, ей хотелось сказать еще, что-нибудь этакое, побольней.

— У нее была шикарная машина. Юля нигде не работала. Понял? Теперь она снова найдет себе богатого, а ты останешься ни с чем!

Андрей молча отодвинулся, уступая ей дорогу.

Лицо его выражало смесь сострадания и снисходительности. Он посмел пожалеть ее, Лерку! Да пусть себя пожалеет!

Лерка спустилась на тропинку и уже у калитки обернулась.

Андрей успел забраться на крыльцо, но не успел скрыться в сенях.

— И еще: у Юли высшее образование. Она философ. Я по своим родителям знаю: ничего хорошего из такого брака не получится, когда жена по образованию выше мужа!

Лерка на какое-то мгновение почувствовала свое превосходство. Она говорила совсем как взрослая. Она отчитала его, как полчаса назад он отчитывал ее. Они квиты.

Но прошагав свои пять минут до станции, Лерка остыла. У нее перед глазами стояла спина Андрея в зеленой клетчатой рубашке, его костыли, седой ежик над добрыми глазами… В груди стало горячо, и Лерка почувствовала, что плачет. Она зло и беспомощно вытерла лицо варежкой.

Глава 17

Бородин шел на работу дорогой, которую знал наизусть. Последние двадцать лет он каждый день мерил шагами эту аллею, пересекал площадь и тропинкой сквозь елки пробирался к санаторию. Он успел полюбить эту дорогу и целиком, и по частям. Аллею — за то, что здесь, под сенью тополей, к нему в голову подчас приходили чудесные строчки, образные сравнения, оригинальные мысли. Иногда за дорогу до работы он умудрялся сочинить стихотворение, начатое в тополиной аллее. Площадь любил за то, что здесь встречалось множество знакомых, которые, все до одного, уважительно к нему обращались, и он знал, что уважение искреннее. Елки у входа в санаторий Бородин любил за красоту. Благодаря им он мог сказать себе: я живу и работаю в красивом месте. Сегодня, шагая на работу привычной дорогой, Бородин заметил: он словно убеждает себя, что в его жизни все хорошо, все стабильно, все как всегда — работа, семья, внучку приводят по выходным. Он даже возобновил свои всегдашние вылазки на рыбалку, от которых почти отказался в последний год. По молодости жена не одобряла все эти охоты-рыбалки в кругу друзей. Но в свете последних событий она стала к этому относиться лояльней. Сама помогала собирать рюкзак, варила перловку для прикорма. Дома царил не то чтобы мир, но что-то вроде перемирия. Говорили вполголоса, ходили чуть ли не на цыпочках. В свете тех же событий в гости была приглашена их однокурсница Ирина с мужем.

Дружба, успешно растаявшая лет семь назад, была возобновлена, и Бородин прекрасно понимал — зачем. Но он ни во что не вмешивался, был покладист и тих.

К встрече старых друзей готовились: вместе с Людмилой убирали квартиру, обсуждали меню, вместе толклись на кухне. Жена, обычно не выказывающая рвения в кулинарии, в этот день вызвалась приготовить курицу и нарезать крабовый салат. Курицу Бородин ей доверил, а вот крабовый салат готовил самостоятельно — он терпеть не мог, когда ингредиенты были крупно или небрежно нарезаны. В гостях, как правило, салаты он вообще не ел. А дома готовил их сам и домашних близко не подпускал.

В назначенный час под их балкон подкатила зеленая “девятка”. Они с женой ринулись в прихожую, нацепив на лица улыбки радушия и благополучия. Начались охи и ахи, приветствия, комплименты.

Евгений Петрович нашел, что за семь лет их однокурсница постарела, раздалась, но с готовностью подтвердил слова жены о том, что Ирина не изменилась, а Эдуард Антоныч, ее облысевший супруг, не обрюзг, а заматерел.

Первые минуты встречи говорили все разом, в унисон. Евгений Петрович и Людмила по негласной договоренности изображали полное взаимопонимание и благополучие в семье.

— Ну вы молодцы! — оглядев квартиру, похвалила Ирина. — Мебель сменили, ремонт вон какой отгрохали. Квартира просто блестит. Небось, твой Женя не как мы, простые смертные врачи, зарабатывает?

Ирина подмигнула.

— Не бедствуем, — согласилась Людмила. — Женя на хорошем счету. Оклад у него договорной, местная администрация с ним договор каждые три года продлевает.

— А ты как?

— Как я? Как все медсестры, на энтузиазме.

— Благодари своего Бородина, — усмехнулась Ирина. — Не дал тебе институт закончить, в декрет отправил. Сейчас, глядишь, тоже сидела бы на каком-нибудь лазере и денежки зашибала.

— Самостоятельность и материальная независимость женщину портят, — возразил Эдуард Антонович. — Женщина должна держаться за мужчину, опираться на него.

Евгений Петрович поймал на себе короткий, но насмешливый взгляд жены, “Началось, — подумал он. — Сейчас она станет наводить разговор на воспитательные темы”.

Ударились в воспоминания.

— А как он бегал за тобой! — толкая Бородина в бок, вспоминала Ирина. — Помнится, так и пас тебя везде. Ты в столовую, Бородин в столовую. Ты в читальный зал, он в читальный зал.

— Было дело, — согласился Бородин.

Жена сдержанно улыбалась. Вот для чего она пригласила Ирину. Воскресить прошлое. Самостоятельно они этого сделать не могли.

— Я его не замечала, — согласилась Людмила, подкладывая гостям бородинские салаты. — За мной Крупников тогда ухаживал со старшего курса и Боря Вязников.

Бородин почти не помнил Крупникова, но Борьку Вязникова помнил. Борька по тем временам круто одевался. Отец служил военврачом не то в Сирии, не то в Ливии, привозил сыну шмотки фирменные, и Борька выглядел на курсе этаким петухом. Он не слишком увивался за Людмилой, скорее она уделяла ему внимания больше, чем другим. Но все же Бородин чувствовал конкуренцию. Присутствие ярко оперенного Борьки его разогревало. Заставляло быть в тонусе. Боже! Как он измудрялся привлечь внимание холодной и неприступной Людмилы! Он пел серенады под окном их общежития, чем привлек в сочувствующие всю женскую часть Людмилиного окружения, брал на себя организацию всех курсовых вылазок, сам готовил шашлыки, возглавлял в институте команду КВН, изо всех сил стараясь блеснуть, чтобы вызвать улыбку у скупой на эмоции Людмилы. Когда на третьем курсе на его предложение Людмила ответила согласием, Бородин не сразу поверил своему счастью. Из всех претендентов она выбрала его! Она не заставила его ждать долгих три года до окончания института, она согласилась жить с ним в общежитии… О Боже!

Бородин носился с Людмилой как курица с яйцом. А когда она забеременела, то и вовсе запретил ей любые бытовые поползновения. Она была его королевой. Он — осчастливленным ею подданным.

Ирина являлась свидетельницей их отношений. Помнится, даже завидовала подруге, поскольку ее Эдичка на такие экзерсисы способен не был.

— Как мальчики? — спросила Ирина после второй рюмки.

Бородин с Людмилой поймали друг друга глазами. Они должны были придерживаться единой линии насчет детей. Можно сказать, что у детей все хорошо — выросли и стали самостоятельными. Но, с другой стороны, кому пожаловаться, если не близким друзьям?

“Смотря что они скажут о собственном сыне”, — решил Евгений Петрович, наполняя рюмки.

— По-всякому, — уклончиво ответила Людмила. — Взрослые теперь.

— А ведут себя порой хуже детей! — подхватил доселе молчавший Эдуард Антонович. Видимо, наступили на его любимую мозоль.

— Да, Эдик, ты прав, — отозвалась Людмила. — От выпитого вина по ее щекам уже гуляли красные пятна. — Никакой благодарности. Кажется, все для них сделали…

— А они на голову какают, — закончила за нее подруга, — У нас Антошка единственный. Поздний, а сколько мы с ним натерпелись, и не пересказать!

— Ира, лучше не надо, — слабо возразил Эдик.

— А что такого? Все свои, — отмахнулась Ирина, Людмила и Бородин вновь переглянулись, “Видишь, — говорил Людмилин взгляд. — Не у нас одних проблемы с детьми. У всех это. И между собой наверняка всякое бывало”.

— Мы Антошку учили, во всем себе отказывали. В платную школу отдали, потом за институт платили. А он со второго курса сорвался и, ни слова не сказав, уехал.

Позвонил из Питера через неделю, сказал, что жив, и трубку положил.

— Фильмов насмотрелся, паршивец! — Эдик смял подвернувшуюся салфетку. — Пороли мало.

— Какое пороли! Пальцем никогда не трогали! В наше время люди на БАМ убегали, а наш сыночек поехал в мафию устраиваться после фильма “Бандитский Петербург”. Красивой жизни захотелось.

— Вернулся? — Бородин подвинул Эдику пепельницу.

— Вернули. — Эдик с благодарностью закурил.

— Поседели оба, — добавила Ирина, гоняя икринки по бутерброду.

— Как нам все это знакомо, — протянула Людмила.

— Пора подавать горячее, — встрепенулся Бородин и ушел на кухню.

Он зажег духовку и уставился на телефон. Он мог бы сейчас позвонить Наташе. Но не сделает этого. Он хозяин своего слова. У них с Людмилой только-только стало налаживаться. Все как бы притихло, притупилось. Вон и про детей Людмила рассказывает с улыбкой, как в то время, когда они шкодили по мелочам и не было так больно. А вот Бородин не сумел бы так, с улыбкой — о Толике. Толик ныл как больной зуб. Парню двадцать с небольшим, а его уже пришлось закодировать. Он бросил институт, в который Бородин его с таким трудом устроил! Да Евгений Петрович давно мог бы ездить на новой иномарке, не вкладывай он столько денег во взрослых детей! А он ездит на своем теперь разбитом и залатанном “жигуленке” и вряд ли в ближайшем будущем поменяет машину. Старшему сыну нужно набрать денег на квартиру. А где их взять? Продать дачу. Ту дачу, куда звал жить Наташу.

Все, шанс упущен. Наташу звать больше некуда. Он все отдаст. Как всегда, без остатка посвятит себя близким. Наташа — это был его бунт. Его прорвавшийся нарыв. Второй раз такое не повторится. Потому что такое, как с Наташей, бывает один раз в жизни. Зато он вылечил Толика. Непьющего Толика взяли на работу в новую телефонную компанию. По блату. Остается надеяться, что возможность зарабатывать реальные деньги заставит парня держаться. Сноха обещала забыть о разводе, если у них с Максом будет отдельная квартира. Что ж, Бородин сделал все, что мог — продал рубленый пятистенок с колодцем во дворе. Теперь он гол как сокол, зато собрал по частям свою семью. Он пожертвовал личным счастьем, и, Бог даст, его жертвы не будут напрасны.

Бородин вынул из духовки разогретые глиняные горшочки, поставил их на поднос и, не глядя на телефон, направился в гостиную.

…Теперь, шагая на работу, Бородин вспоминал этот вечер в кругу старых друзей, вспоминал, как обе стороны довольны были вечеринкой, как, проводив гостей, они с Людмилой даже перекинулись парой-тройкой замечаний по поводу Ирины и Эдика, а потом вместе молча мыли посуду. И каждый думал о своем.

Бородин переступил порог своего кабинета и тут же был приглашен на летучку к шефу. Он с удовольствием отдался рабочему ритму дня. Стало некогда думать о личных проблемах, зато навалилась куча производственных, которые нужно решить в срочном порядке. В середине дня его оторвал от дел длинный звонок междугородки.

— Алло, — своим деловым, немного суховатым голосом бросил в трубку Бородин.

На том конце провода поздоровались и назвали его по имени-отчеству. Бородин долго не мог понять, с кем говорит. Голос молодой, почти детский. Валерия? Какая еще Валерия? Лера Рожнова?! Кровь бросилась Бородину в виски и застучала там молоточками.

— Что с мамой?! — осевшим голосом спросил он, и в голове, как пена от бульона, было множество мыслей: как он мог так жестоко поступить с ней? Она одна, ничего не поняв, с грузом своих проблем, больная… Возможность беды с Наташей резанула его под самое сердце.

— С мамой все в порядке, — торопливо проговорила Лера. — Она в Сочи.

— В Сочи! — эхом вторил Бородин, и мысли роем понеслись в другом направлении: она на юге!

Он хорошо знал атмосферу этого южного города, где сам воздух пропитан флиртом, где все настраивает на любовь и романтические свидания. Ревность со скоростью алкоголя растеклась в крови, бросилась в голову. Он представил Наташу, пытающуюся забыть его, Бородина, в объятиях пылкого, поклонника, и почувствовал, что ему становится плохо. Все, что он спрятал так далеко и, казалось, надежно, в одно мгновение было извлечено на свет и заболело с новой силой, как вскрытая рана.

Он заставил себя попытаться вникнуть в то, что говорила Наташина дочь. Какой-то раненый. Физиотерапия, массаж… Бородин потряс головой.

— Лерочка, дочка, ты из дома звонишь?

— Да, я из дома…

— Детка, положи трубку, я сейчас сам тебе перезвоню, а то ты уже много наговорила.

Бородин искренне воспринимал Наташину Лерку как родную, и его беспокоило, что ребенок изведет на переговоры оставленные матерью деньги. Через двадцать минут он, нервничая, дозвонился до Леры и стал слушать ее, придвинув к себе блокнот. Так. Раненый из Чечни. Операция.

— Он начал ходить! Одна нога совсем не ходила, но он ее тренирует. Вот если бы ему настоящие тренажеры, если бы ему физиотерапию, как у вас, и врача, как вы, Евгений Петрович! — слезно умоляла Лерка.

— Он кто тебе? Друг? — перебил Бородин. — Или родня?

— У него нет родных, — пискнула Лерка. — Только младший братишка.

Бородин лихорадочно соображал. Благотворительностью санаторий не занимался. Чтобы провести полный курс такому больному, нужно поставить его на полное довольствие, привлечь врачей, массажистов и прочая, прочая… Конечно, он как главврач мог пролечить раз в год кого-то из близких. Он эту возможность уже использовал, устраивая лечение для Наташи. Если сейчас он положит этого раненого безо всякого направления и курортной карты, с начальством санатория могут возникнуть трения. И еще какие. У него и так последнее время с начальством напряженно.

— Пусть он обратится в военкомат, — вслух подумал Бородин. — Они обязаны выделить ему путевку.

— Он никуда не станет обращаться, — упавшим голосом возразила Лерка. — Вы его не знаете. Он гордый и упрямый. Они с братом смастерили тренажер, но он такой неудобный. И потом… ему нужен врач. Я думала, что вы…

Бородин почувствовал, что Лерка готова зареветь. Бородин злился на себя за свои обтекаемые фразы, за то, что не мог стукнуть по столу кулаком и сказать: “Все сделаю! Ты можешь на меня положиться!” Лерка смотрела на него как на большого и сильного. Как и должны дети смотреть на отца.

— Для тебя это так важно? — спросил Бородин, хотя и так все уже понял.

— Я люблю его, — прохлюпала в трубку Лерка. Бородин еще не придумал, как именно сумеет помочь, но что попытается, знал наверняка.

Лера Рожнова и представить себе не могла, что на конкурсный просмотр в агентство “Ирис” набежит столько народу. Девчонки всех мастей — рыжие, брюнетки, крашеные и натуральные блондинки — наводнили коридор студии. Тут же толпились родители. Атмосфера нервной напряженки захватила всех и мелко потряхивала. Здесь назывались незнакомые Лерке фамилии, из уст в уста передавались легенды о членах жюри.

И через два часа томления в душном коридоре Лерка просто пропиталась всеобщим волнением и зарядилась необходимостью во что бы то ни стало понравиться этим пресловутым членам жюри, пройти этот чертов конкурсный отбор!

Все девушки получили бейджи с номерками и должны были появиться на подиуме два раза — в вечернем платье и в купальнике. Вечернее платье Лерка одолжила у Ани. Из тех, что остались от Аниной матери. Блестящее и гладкое, оно обтекало фигуру и мелкими волнами охватывало ноги при ходьбе. Когда Лерка вышла на подиум в купальнике, она никого и ничего не видела перед собой. Лица жюри слились в одну бледную полосу, и она только приказывала себе не думать о том, что голая ходит по сцене перед незнакомыми людьми. Когда дошла очередь выйти на подиум в платье, Лерка уже успела немного успокоиться и думала лишь о том, как не запутаться в собственном подоле и устоять на высоких каблуках. Она смотрела на членов жюри и пыталась улыбаться. Она заставляла себя задерживать взгляд на каждом. Вот женщина с прямой спиной и красными волосами. Кажется, это и есть хозяйка агентства. Взгляд беспристрастный, даже отталкивающий. Рядом какие-то мужчины. У тех глаза более доброжелательные. Некоторые даже улыбаются.

И вдруг из этой чуждой массы Леркин взгляд выхватил знакомое лицо. Она чуть не споткнулась на подиуме. Прошла до конца и остановилась прямо напротив этого лица. Перед ней сидел известный тележурналист Королев, который вместе с ней и мамой ездил в Вишневый выручать Сашку Морева. Ведущий, как обычно, выглядел весьма уверенным в себе. Скрещенные на груди руки, ямочки на щеках. Интересно, а он узнал ее? Ведь они как-никак целый день провели под одной крышей. Лерка остановила свой взгляд на Королеве чуть больше, чем нужно. Если он вспомнит ее, то хотя бы замолвит словечко по знакомству. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то вспышка произошла, когда Лерка, наклонив голову, уставилась прямо на него.

Потом потянулись два долгих часа ожидания, за которые Лерка успела уже сходить в кафе и неторопливо выпить кофе с молоком для поддержания сил и сгрызть пакет чипсов. Лерка успела в красках обрисовать себе картину будущего триумфа. Она представила себя на подиуме во время показа коллекции одежды. Телевидение, журналисты. Возможно, ее даже покажут по телику, и Андрей увидит. Тогда он посмотрит на нее другими глазами и поймет, от чего отказался. Но она не гордая. Она приедет в Вишневый, возможно, на собственной машине, и тогда… Что будет, когда она зарулит на улицу Станционную в собственном авто, Лерка додумать не успела.

Вывесили списки прошедших конкурсный отбор, и лавина девушек хлынула к вожделенному клочку бумаги. Лерка рванула вместе со всеми и стала шарить глазами в конце списка. Но там, где и положено находиться фамилиям на букву Р, она себя не нашла и вернулась глазами к началу, решив, что список мог быть составлен не в алфавитном порядке, а спонтанно. Лерку толкали, вокруг начался бурный выплеск эмоций — кто-то рыдал, кто-то громко ругался, а кто-то визжал от восторга. Буквы прыгали перед глазами. Но Лерка заставила себя сосредоточиться и перечитать все фамилии заново. Даже когда она перечитала список в десятый раз, она все еще не могла поверить, что фамилии Рожнова там не имеется.

— Валерия!

Лерка обернулась и увидела Королева. Он широко улыбался.

— Что ты тут делаешь? Где мама?

Лерка не расслышала его вопросов. Ее точила одна-единственная мысль — и она с этой мыслью, с этим ниоткуда взявшимся горем кинулась к Королеву как к единственному близкому человеку.

— Меня не взяли! Меня нет в списках!

Лерка разрыдалась на груди у телеведущего и тут же испачкала его рубашку своей водостойкой тушью “Орифлейм”.

— Господи, нашла из-за чего реветь! — Королев отнял ее от своей груди и стал терпеливо утирать слезы носовым платком.

Королев искренне не понимал, как можно реветь из-за того, что тебя не взяли работать моделью. Пока Лерка ревела и сморкалась в его платок, он пытался отвлечь ее и про себя соображал, как лучше поступить. Конечно, он может подойти к Инге, этой стерве с толстым кошельком, и попросить за девочку. Но, во-первых, он не хотел быть ничем обязанным Инге — не дай Бог быть в долгу перед ней. А во-вторых, он хорошо знал, что за работа ожидает эту наивную девочку, попади она сюда. Поэтому Королев, утирая Лерке слезы, тянул время, продолжая вести с ней душеспасительную беседу.

— Мама в курсе, что ты сюда пришла?

— Да. Нет. Она в санатории. Она не знает.

— Тем более. Тут все равно без согласия родителей не возьмут.

— Я бы принесла это долбаное согласие! У меня еще отец имеется! — зло тявкнула Лерка.

Королев, уже поняв, что просто так пройти мимо не сможет, усадил Лерку на широкий подоконник и стал терпеливо расспрашивать обо всем. К концу беседы он сделал для себя некоторые выводы. Девочке плохо. Ей плохо и небезопасно дома, где безвылазно сидит вечно пьяный отец. И не помоги он сейчас этому ландышу на длинной ножке, неизвестно, в какую сторону она кинется.

— Так, я понял, что тебе нужна работа.

— Очень нужна, — подтвердила Лерка.

У нее не осталось сил реветь. Она только прерывисто вздыхала.

— Хорошо. Я придумаю что-нибудь, — строго сказал Королев, хотя ему очень хотелось улыбнуться и вообще чем-нибудь рассмешить эту чудачку. — Вот моя визитная карточка. Не потеряешь?

Лерка покачала головой.

— Нет, — не угомонился Королев. — Продиктуй-ка мне свой телефон на всякий случай.

Лерка послушно назвала номер.

Глава 18

“А почему бы и нет? — который раз задавала себе вопрос Наташа. — Почему бы мне не выйти замуж за Сергея?”

Она вышагивала по набережной и, кивая на реплики подруги, примеряла на себя предложенную ей роль, Сочи ей определенно нравился. Самое главное — зимой шубы не надо. Климат хороший. Дышится легко. И сердце ни разу не напомнило о себе. А что, если взять и выкинуть этот финт? Развестись с Рожновым, забрать Лерку и — сюда. Масса изнуряющих ее материальных проблем отпадет. Водитель “Икаруса” станет хотя бы приносить ей стабильную зарплату. Конечно, он простоват, конечно, с ним ей будет скучно.

— Может, мне выйти за Сергея? — вслух спросила она Лену, оборвав ее на полуслове.

— И круто изменить свою жизнь, — подхватила Лена, жадно охватывая взором красоты набережной. — Убежать от проблем.

— Вот именно, — продолжала Наташа, прислушиваясь к интонациям Лены. Серьезно та говорит или так, прикалывается? — Конечно, владелец “Икаруса” — это не владелец автосервиса, но…

— Но на безрыбье и рак — рыба.

— Вот именно!

Было весело идти, вдыхая ароматы прибоя, и бесконечно болтать.

Наташа разом скинула с себя лет двадцать. Она девчонка! Ей сделали предложение, и она обдумывает его.

— Конечно, стихи он тебе читать не будет, — предупредила Лена.

— Не будет, — согласилась Наташа. — Но и сидеть без работы перед телевизором тоже наверняка не станет.

— Похоже на то… И в конце концов, озверев от его правильности, ты уйдешь от него так же, как это сделала его жена, — наконец завершила Лена, и они обе расхохотались.

Расставаться с Сочи было грустно — в знак разлуки город проливал свой единственный за этот месяц дождь. Наташа сходила на пляж и бросила в воду три монетки, чтобы вернуться сюда трижды. Или втроем — с Бородиным и Леркой.

А дома сразу и жестко на Наташу обрушилась ее прежняя жизнь. С порога. Беззубый, наголо бритый Рожнов — образ, от которого Наташа успела отвыкнуть за двадцать дней на югах, — страдал с похмелья и бросился к ней в объятия, обдав острым запахом перегара.

— Мамочка! — Судя по всему, он готов был прослезиться. — Приехала все-таки!

“Словно чует, что могла и не приехать!” — поразилась Наташа и ворчливо добавила:

— Куда от вас денешься… А где дочь?

— Бегает где-то, засранка.

О чем она спрашивает? Как в нормальной семье: где дочь… Будто он может быть в курсе Леркиных дел.

Наташа затащила в комнату тяжеленную сумку, набитую камнями, ракушками и отростками экзотических растений.

Рожнов даже не двинулся, чтобы помочь ей: сидел на полу и смотрел на Наташу умильными глазами. Дома царил бардак. Нет, конечно, по понятиям Лерки, был наведен порядок: пыль вытерта и, вероятно, по субботам мылись полы. Навешанная на всех без исключения стульях одежда была не в счет, и гора тетрадей вперемешку с упаковками от чипсов тоже как бы не считалась — все это замечала только Наташа. На Лерке были надеты волшебные очки: тут вижу, тут не вижу.

Наташа облачилась в халат и принялась за уборку. Через час за Рожновым зашел Тыква и увел друга “по делу”. Сколько Рожнов живет с Наташей, столько уходит по чрезвычайно важным делам. У Наташи внутри привычно заныло.

“А ты как думала? — усмехнулась она сама себе. — Что за твое отсутствие все круто изменится? Дура! Сними розовые очки!”

С непривычки она быстро устала, бросила ведро и тряпку, налила себе чаю и уселась перед телевизором. В конце концов, она не в силах переделать этот мир. Пощелкала каналы. Смотреть практически нечего. По одной — тошнотворное “Поле Чудес”, по другим — мало чем отличающиеся друг от друга игры. Случайно нажала на местный, областной телеканал и оставила его, поскольку в кадре мелькнуло знакомое лицо. Королев. Какая-то новая программа. Королев печет новые программы, как блины. Позавидуешь его энергичности. Наташа смотрела программу отстраненно, не стараясь вникнуть в суть. Смотрела, оттого что теперь знала его лично. А в жизни он даже интереснее, чем в кадре. Камера до конца не передает его обаяние. Хотя и улыбка, и те же ямочки на щеках. Говорят, он владеет более чем пятьюдесятью процентами акций местной телекомпании. Шустрый малый. Хитрый. Из другого поколения. Их с Наташей разделяет десять лет, а она как будто на столетие отстала от таких, как он. У них скорость другая, амбиции, реакция более быстрая. А разве они оглядываются на тех, кто рядом? Говорят, с двумя женами успел развестись. Конечно, какая там семейная жизнь, если он постоянно в центре внимания и девочки вокруг него молоденькие стаями вьются.

Наташа неторопливо гоняла ленивые мысли вокруг Королева, прихлебывая чай и кидая в рот легкие колечки печенья. “А так ли уж он талантлив, каким хочет показаться? Скорее — удачлив. Хотя что это я к нему прицепилась, ворчу, как старая перечница? Старею, что ли?”

Разозлившись на себя, Наташа прибавила звук и решила вникнуть в смысл. На передаче присутствовали несколько гостей. Была и аудитория зрителей. Между ними шла полемика по какому-то вопросу. Длинноногие девчонки в коротких юбочках собирали карточки опроса. Девчонок где-то понабрали одного роста. Все как на подбор — блондинки. А возрастом не старше Лерки. Цветник, нечего сказать! Хорошо же он устроился, этот Королев! Ни одна жена такого не потерпит. Девчонки вокруг него — сущие дети. Одна вон ну как две капли воды на Лерку похожа.

Девочка, похожая на Наташину дочь, уже отнесла поднос с карточками куда-то за ярко-синюю ширму и вернулась с микрофоном. Теперь ее задачей стало держать микрофон перед зрителями, когда те хотели высказаться. Девочка пробралась по узкому проходу и с широкой улыбкой развернулась на камеру. Наташа пролила чай себе на халат — с экрана на нее уставилась ее единственная дочь Лерка.

— Лера! — вскрикнула Наташа, будто девочка могла ее услышать.

Что она там делает? Может, их от школы пригласили? Нет, отпадает. Другие девочки Наташе совершенно незнакомы. И почему Лерка не сказала матери по телефону? И где она сейчас? Наташа взглянула на часы. Десятый час! За окном непроглядная темень. Наташа кинулась к телефону.

— Так она в Самаре, на телестудии, теть Наташ, — как само собой разумеющееся, доложила Аня.

— Что она там делает?

— Работает по выходным. В передаче снимается. А вы включите телевизор, теть Наташ.

Ничего себе! Работу себе подыскала. А одиннадцатый класс заканчивать? Наверняка троек нахватала. И как она могла устроиться на работу, не спросив ее, мать? И как ее взяли туда, в конце концов, без согласия матери?

Наташа заметалась по квартире, то и дело взглядывая на часы. Но передача Королева уже кончилась, по телевизору шла программа новостей. К двенадцати Наташа дошла до белого каления. Лерки все не было.

В половине первого в квартиру вполз пьяный Рожнов. Он посмотрел на жену как на совершенно постороннего человека и рухнул на диван. Сразу уснул, распространяя вокруг флюиды алкоголя.

Наташа стояла у окна и сверлила своими близорукими глазами непроглядную темень. И все же умудрилась прозевать появление Лерки — звонок врезался в тишину ночи пронзительно, резко.

— Мамочка! — Лерка прыгнула на мать и прижала ее к стене. — Ты вернулась!

— Я-то вернулась. — Наташа отстранила дочь на расстояние вытянутой руки, чтобы разглядеть получше. — А вот ты без меня, похоже, совсем распустилась.

— Ничего подобного! — Лерка сделала хитрые глаза. — Я начала карьерный рост.

— Что ты начала?

— Мама! Меня взяли на телевидение! Александр Николаич меня хвалит и говорит, что у меня есть данные.

— Так, — Наташа вернулась на кухню и поставила разогревать ужин. — Именно поэтому ты возвращаешься домой за полночь?

— Мамулечка! — Лерка даже не скривилась и не поморщилась. — За полночь — это единственный раз. Просто у Александра Николаича было срочное дело. А на электричке он меня не пустил. Да мне и самой страшно. Вот я его и ждала.

— Какой Александр Николаич?

— Как какой? Королев! Да ты же его знаешь. Наташа опустилась на табуретку. Некоторое время она молча смотрела, как дочь уплетает сосиски. Она ела как голодный, наработавшийся человек. Вообще Наташа, скучая по дочери, представляла ее несколько другой. Мечты причесали образ дочери. Сделали его более милым, приближенным к идеалу. Сейчас ее белобрысый одуванчик сидел перед ней и вызывал в ней странные чувства. Наташа рассматривала дочь как инопланетянку. Она не понимала ее и пугалась их отдаленности друг от друга.

— Он что, вас всех развозит после передачи?

— Не-а, — Лерка набила рот картофельным пюре. — Я одна так далеко живу. Остальные все девчонки самарские.

— Как ты вообще попала на телевидение?

— Ой, мам, это долгий разговор. Расскажи лучше, как там море! Красивое? Пальмы видела? А ракушку мне привезла?

— Привезла.

Лерка подпрыгнула и метнулась к Наташиным сумкам.

Наташа задумчиво проводила глазами дочь. Или в Лерке за ее отсутствие произошли кардинальные перемены, или же ее так возбудили съемки и общение с Королевым.

Господи! Ее Лерку возит на машине тридцатилетний мужик! Одну, ночью! Чем такие поездки заканчиваются, дураку ясно. А Лерка щебечет как ни в чем не бывало, ракушкам радуется, как ребенок. Глядя на нее, никак не подумаешь, что в этой голове может умещаться что-нибудь недетское. А ведь умещается! Наташа знала, какие сюрпризы ей способна приготовить дочь. Ну пусть у нее ветер в голове, пусть она ребенок, но этот телеведущий! Он-то далеко не ребенок! Он-то прекрасно знает, что делает! Обольщает несовершеннолетнюю! Вот с кем нужно разбираться в первую очередь.

Наташа почувствовала, как тяжелеет голова. Самое обидное — посоветоваться не с кем! Был бы Рожнов нормальным мужем и отцом — другое дело. Он бы по-своему, по-мужски, поговорил с этим выскочкой. Атак… И Бородин, как назло, бросил ее в такой трудный момент. Обещал помогать ей с дочерью, клялся, что готов относиться к Лерке как к своим собственным детям, а сам… Одна! Она совершенно одна в этом мире… И только Лерка — единственное, за что еще можно держаться. Направление, в котором нужно плыть. Наташа обняла дочку и потрепала ее по волосам.

— Где Новый год-то будем встречать, чудо?

— Только не дома! — Лерка подняла на мать свои светлые озорные глазищи.

Обычно Новый год встречали в деревне. Но Наташа вдруг, неожиданно для себя, предложила:

— Тогда, может, к тете Юле махнем, в Вишневый? Лерка на какой-то момент замерла у Наташи под руками, затем отстранилась, сделала вид, что хочет расправить кровать. И Наташа вдруг заметила, что щеки у Лерки покраснели. Это что еще такое?

— Лера… — Наташа продолжала приглядываться к дочери. — Ты что там натворила? Ну-ка признавайся.

— Ничего я не творила, мам! — Лерка еще больше покраснела. — Вечно тебе что-то мерещится!

— Лера, — Наташа отняла у дочери покрывало, — ты меня не обманешь. Я слишком хорошо тебя знаю. Ну-ка рассказывай.

— Ничего я такого не творила. Просто я без твоего ведома ездила в Вишневый, когда у нас был карантин, ты теперь будешь ругаться?

Наташа помолчала. Поистине ее Лерка — кладезь сюрпризов. Нужно будет извиниться перед Юлей и все подробно расспросить.

— Как тебе в голову пришло поехать к Юле?

— Так, пришло. — Лерка оправилась от смущения и взяла в разговоре с матерью свой всегдашний тон. — Я с Сашкой занималась английским.

Лерка начала безудержно болтать, описывая свое полезное житье в Вишневом, И готовить она научилась, и с детьми возилась чуть ли не целыми днями. Ну Золушка да и только.

Какой-то во всем этом чувствовался подвох, словно Лерка чего-то недоговаривала. Или наоборот — приплетала лишнего.

Что еще она от нее скрывает? Такое ощущение, что любая тема, куда ни ткни, хранит на себе следы Леркиных секретов.

— Мне не звонили? — наконец спросила Наташа, наткнувшись взглядом на телефон.

Лерка покачала головой. И даже этот жест показался Наташе каким-то странным. Жалеет Лерка мать, знает, что Евгений Петрович не звонит. Или — осуждает? Ведь Наташа упустила свой шанс, свою синюю птицу.

Ни жалости, ни осуждения от собственной дочери Наташа не хотела и не могла допустить.

— А меня на юге замуж приглашали, — сообщила она.

— Ты что, изменила Евгению Петровичу? — Лерка вытаращила на мать свои глазищи.

— Чего? — опешила Наташа. — Какому Евгению Петровичу?! Где он, Петрович-то? Нету его! А мне, Лера, не двадцать лет, чтобы принца ждать. Мои годы уходят. И если сейчас мне еще кто-то предлагает замуж, то через несколько лет — фигушки. Остаток жизни пройдет в созерцании белой горячки.

— Ну и что? Ты согласишься… без любви? — недоверчиво, исподлобья глядя на мать, поинтересовалась Лерка.

— Конечно, нет. — Наташа вздохнула, из нее как пар выпустили. Она почувствовала, что смертельно устала сегодня. — Давай спать, Лерка. Завтра мне на работу.

Улеглись.

— А все-таки Евгений Петрович молодец, — обронила Лерка, зевая.

— Это потому, что он тебе бананы привозил и конфеты?

— Он Андрею помог.

— Какому Андрею?

— Который у тети Юли живет.

Наташа приподнялась. Это что-то новенькое.

— Он организовал его лечение в своем санатории. Теперь Андрей проходит курс физиотерапии в “Лесной поляне”. Вот увидишь, еще немножко, и он сможет обходиться без костылей.

Наташе понадобилось время, чтобы переварить эту информацию. Откуда Бородин узнал? Может, увидел сюжет по телевизору? А может, Юля к нему обратилась? Значит, он приезжал в Вишневое. Интересно, он спрашивал о ней? Знает, что она уехала отдыхать?

Наташа открыла рот, чтобы задать Лерке хоть один из вопросов, но увидела, что Лерка благополучно спит. Как всегда — с открытым ртом. И Наташа вновь осталась одна в ночи с тысячью неразрешимых вопросов.

Глава 19

К Новому году в Вишневом навалило столько снега, что Юлин дом со стороны дороги стал казаться сказочным фонариком с рождественской открытки. Дорожки возле дома были аккуратно расчищены. Лерка подбежала к калитке, стукнула щеколдой, а когда мать приблизилась, она дернула за ветку вишни, торчащую из палисадника, и на Наташу обрушился ворох снега.

— Да ну тебя, — притворно проворчала Наташа больше для порядка. — Войдем к тете Юле как два снеговика! Снега натащим.

— А вот и не натащим! Вон Сашка с веником на крыльце стоит. — И, сделав ладошки лодочкой, Лерка закричала в глубь сада: — Санька, встречай гостей! Снегурочки приехали!

Гостям обрадовались. Их тут же впрягли в предпраздничную подготовку, и в доме стало шумно, оживленно и весело. Больше всех говорила, конечно же, Наташа — делилась с Юлей впечатлениями о юге, показывала фотографии, потом шепотом рассказывала о Леркиных проделках. Юля только головой качала. Выглядела она вроде бы как всегда, но… что-то изменилось в подруге за то время, которое они с Наташей не виделись. Что-то словно затаилось там, на донышке ее глаз, и иногда вдруг всплескивалось, просачиваясь наружу, и тогда Юля начинала вдруг светиться изнутри — тихо и немного торжественно. Наташе было знакомо подобное состояние в людях. Она могла даже по собственному фотоальбому точно указать, где на снимках у нее самой такое лицо. Это бывало в те моменты, когда она бывала влюблена. Или были влюблены в нее. Это состояние обычно набрасывает на людей тень некоторого превосходства, уверенности в своих силах, куражах. Наташу было не обмануть — она стала приглядываться к Юле. Если что-то есть, подруга сама расскажет. Поделится. Но та молчала на эту тему, пересказывая свое житье в Вишневом, а потом вдруг сама спросила:

— С Евгением Петровичем… так и не виделись больше?

У Наташи болью отозвался внутри Юлин вопрос.

— Ой, Юлька! Измучил он меня своим молчанием! Я ведь знаю наверняка, что ему самому трудно молчать, но он не звонит. Иногда мне кажется, я не выдержу, сама позвоню. А потом думаю — нет. Он так хочет.

— Он ведь сам приезжал к нам, — обронила Юля, раскатывая тесто.

— Когда? — Наташа уронила ложку. — Зачем?

— За Андреем. Приехал, сказал, что их санаторий оказывает поддержку воинам из “горячих точек”. И что военный госпиталь, где лечился Андрей, сделал запрос в их санаторий и все такое. Помог Андрею собраться и увез его.

— Вот как… — Наташа села на табуретку. Перестала размешивать ложкой начинку для пирога. — Ничего не спрашивал про меня?

— Ну… ты же знаешь его. — Юля развела руками. — Евгений Петрович иногда бывает таким официальным… И потом, это быстро произошло, он даже пообедать не согласился. Бегом, бегом… Сказал, что у него мало времени.

— Как он выглядел?

Юля пожала плечами:

— Как всегда, в отличной форме. Хорошо одет, подтянут. Мы не успели ни о чем поговорить.

— Понятно.

Юля немного кривила душой. Самую малость. Конечно, Бородин не спросил ее о Наташе, но было заметно, что он делает над собой усилие, что прячет глаза и нарочно нацепляет на себя этот так не идущий ему отстраненный, официальный тон. Он словно боялся вопросов. Вопросов, которые она, Юля, на правах свидетельницы их романа могла задать. Вот об этих своих соображениях и умолчала Юля в разговоре с Наташей.

Между тем за окнами стемнело. Сашка закончил развешивать по стенам гирлянды огней.

— Включай! — приказал он, и Оленька воткнула вилку в розетку. Огни под потолком вспыхнули и замигали. Под елкой что-то щелкнуло, и она завертелась. Оля запрыгала, и Сашка, не теряя солидности, стал убирать инструменты. Когда поставили стол посреди комнаты и накрыли его скатертью, во дворе вдруг звонко залаяла собака. Все как по команде прильнули к окнам. За калиткой маячила долговязая мужская фигура.

— Рожнов… — простонала Наташа.

— О Боже! — Лерка умоляюще воззрилась на мать. — Мам, как он мог узнать, где мы? Он же пьяный лежал, когда мы уезжали.

— Я записку оставила у телефона. Вдруг кто позвонит, чтобы он знал.

— Ну встречай его теперь! С праздником! — Лерка обиженно поджала губы.

А Рожнов уже входил, внося с собой клубы морозного пара и распространяя вокруг аромат свежего похмелья.

— С праздничком!

Довольный собой, стал вытаскивать из карманов кожуха яблоки и раздавать детям. Дед Мороз по-рожновски.

“Видимо, это мой крест”, — мелькнуло у Наташи в голове, но она быстро отогнала прочь эти непрошеные мысли.

Стол получился шикарным. Без красной и черной икры, но зато с пирогами, с огурцами, соленными на вишневых листьях, Наташиными маринованными грибами и приготовленными Леркой салатами.

Рожнов, как водится, быстро захмелел, устроил возню с детьми, и Наташа начала нервничать, опасаясь, не разбил бы чего ненароком. До Нового года оставалось совсем чуть-чуть, когда заскрипели половицы в сенях. Все переглянулись: собака-то не издала ни звука. Кто-то свой! Только Рожнов не обратил внимания — он заснул прямо на паласе, там, где только что возился с детьми.

— Новый год пришел, — прокомментировала Лерка звуки в сенях.

Дверь заскрипела и отворилась. Из новой порции клубов пара возник Андрей. Он широко улыбался. Сашка взвизгнул и стал выбираться из-за стола. Метнулся было в сторону брата, но Наташа остановила его. Схватила в охапку. Она уже сообразила, что Андрей стоит без костылей, самостоятельно. И что он приготовился сделать первый шаг. В комнате упали все звуки — повисла тишина. Только тикали часы в телевизоре — ждали обращения президента.

Андрей вошел в комнату. Он шел сам, не держась ни за что руками, и только подрагивающие от напряжения скулы выдавали степень его напряжения. На паласе возле стола валялись части детского конструктора. Лерка метнулась их поднимать, но Андрей уже, вероятно, успел наступить на какое-то колесико. Он покачнулся, и в это же мгновение возле него оказалась Юля. Она обвила его руками, и от этой поддержки Андрей выровнялся. Юлино лицо оказалось напротив его лица. Она сама поцеловала его — торопливо, словно он мог ускользнуть. Андрей взял в ладони ее голову, наклонился и стал целовать ее в глаза, брови, щеки, нос. Так, словно никого вокруг не было.

И — не было. Рожнов громко вздохнул во сне, и тогда как-то сразу все зашевелились, заговорили, заохали, заахали, и Андрей оказался за столом — в самой гуще суеты. И только Наташа все продолжала смотреть на дверь, откуда только что, как по волшебству, возник Андрей. Там, в темном углу прихожей, стоял еще кто-то. И Наташа своими близорукими глазами не могла сразу разглядеть, но чутьем, седьмым чувством она угадала — Бородин!

— Евгений Петрович, что же вы стоите? — обернулся Андрей. — Скорее за стол!

Евгений Петрович вышел из затененного угла и как-то виновато развел руками. — С Новым годом.

Наташа сидела как приклеенная. Она не двинулась с места, не пошевелилась и никак не ответила на его приветствие. Ей вообще казалось, что она должна сейчас исчезнуть, растаять как снег, принесенный с улицы. Но — не растаяла, не испарилась. Продолжала сидеть и смотреть.

Бородин, вошедший с мороза, Казался ей особенно красивым — его седина шапкой обрамляла лоб. Глаза блестели, а вся его фигура источала такой волнующий запах дорогой мужской парфюмерии. Он всегда пользовался хорошим лосьоном, ароматной пенкой для бритья. Как только его запахи дошли до нее, она почувствовала, как комок подкатил к горлу и настроение, которое она с таким трудом пыталась установить в своей душе весь вечер, вмиг улетучилось, сменилось болью. — Зачем ты приехал, Бородин?

— Андрей очень просился. Я не смог его отпустить одного. Пока он без костылей одолевает лишь несколько шагов. Но это прогресс для него.

— Да. И кажется, он влюблен.

— Да.

Евгений Петрович сидел за столом рядом с Наташей. Прямо перед ними посапывал Рожнов. Евгений Петрович выглядел напряженным. Было понятно, что он не сможет расслабиться, снять свою маску и стать сегодня таким, как бывал по праздникам — компанейским и благодушным.

— Я хочу поднять этот бокал за прекрасного человека, — подал голос Андрей, и все, в том числе и Бородин с Наташей, обернулись. — За великолепного врача Евгения Петровича Бородина!

Евгений Петрович машинально отпрянул от стола, словно пытаясь спрятаться.

— Ура! — сказала Лерка, и Наташа не смогла не обратить внимание на ту нарочитую браваду в словах и движениях, что сквозили в поведении дочери. В честь чего это у нее?

Но тут же Наташа переключилась на речь Андрея. Ей было небезразлично слушать, какой, оказывается, Бородин внимательный и настойчивый врач, какой он дотошный администратор и как он сердечно отнесся к Андрею. Тот теперь считает его своим крестным отцом. Бородин был вынужден встать и подойти к Андрею, чтобы как-то прервать этот хвалебный поток. Они обнялись, и Наташа уловила, как что-то мучительное застыло в лице Бородина. Словно речь шла вовсе не о нем, а он присвоил себе чужое имя и чужие заслуги.

— Как же твои домашние… без тебя в Новый год? — спросила Наташа, едва он вернулся на место.

— У нас гости, — тихо отозвался он, видимо, опасаясь разбудить Рожнова. — Я пошел проверить, как дела в санатории, а тут Андрей. Но жена в курсе, — добавил он. — Она принимает живое участие в реабилитации Андрея. Ему столько же, сколько нашему старшему, Максу.

Наташа кивнула.

Вот как… Забота о раненом их объединила… Не успела она додумать о Жениной жене, как зашевелился Рожнов, поднял голову, обвел всех присутствующих мутным взором и спросил:

— Эт зачем эта? Где эта?

— Это Новый год, пап, — объявила Лерка. — И ты в гостях, в Вишневом. Ау, папочка! С Новым годом!

Бородин и Наташа сидели рядом в одинаковом напряжении и молчали. Рожнов сел, потряс головой и вновь обвел всех глазами. Взгляд его уперся в Бородина.

— А ты кто? — задал он законный вопрос.

— Это гости, пап. — Лерка вскочила и встала перед отцом, уперев руки в бока. — Теть Юлины гости. Еще вопросы есть?

— Да ну вас!

Рожнов поднялся, взмахивая руками, попытался принять устойчивое положение и нетвердым шагом двинулся к выходу. По дороге он что-то буркнул себе под нос.

“В сенях что-нибудь уронит”, — подумала Наташа и секунду спустя услышала подтверждение своих мыслей — загремело опрокинутое Рожновым ведро, потом упало что-то еще.

Лерка вздохнула, выразительно взглянула на мать и отправилась вслед за отцом.

— Андрей, нам пора, — сказал Бородин. Наташа заметила, как изменился взгляд Андрея — стал почти умоляющим — и тут же с Бородина переместился на Юлю. Юля раскраснелась то ли от вина, то ли от откровенных взглядов Андрея. Когда до нее дошло, что сейчас все кончится, Андрей и Бородин должны отправиться обратно, лицо ее отразило все чувства, что родились в душе.

— Юля, к сожалению, нам необходимо ехать, — оправдывался Бородин. — Мы приехали только поздравить вас…

Андрей обнял Юлю, уже никого не стесняясь. Санька давно спал на своем топчане, Оленьку сморило в кресле.

Рожнов вошел с улицы, сел за стол, налил себе водки.

Наташа поймала виноватый взгляд Бородина и вышла за ним в сени.

— Замерзнешь, Наташ, не ходи.

Движения Бородина были суетливы, нервны. Наташа с трудом подавляла в себе желание прижать к себе этого большого несчастного человека, — пожалеть, приласкать. Они сдержанно попрощались. Бородин сказал несколько общих фраз и закрыл за собой дверь. Возвращаясь, Наташа наткнулась на обнявшихся Юлю и Андрея.

— Я люблю тебя. — Наташа краем уха услышала эти слова, и они сладкой болью отозвались у нее в душе.

Сколько раз Бородин повторял ей это, а сегодня не сказал! Она резко открыла дверь из сеней в дом и чуть не столкнула собственную дочь. Лерка, бледная в полумраке прихожей, стояла, прижавшись к стене, и испуганно смотрела на мать.

— Что случилось? — напугалась Наташа и метнула взгляд на Рожнова.

Тот мирно смотрел телевизор. Лерка молчала, прикусив нижнюю губу.

— Ты подслушиваешь?

Догадка, обескуражила Наташу. Лерка подслушивает объяснение Андрея и Юли! Да что с ней творится?

— У меня голова кружится, — сказала Лерка. — Мне на воздух нужно…

— Ну так оденься и выйди. Здесь душно.

Лерка послушно оделась и мышкой выскользнула в сени.

Наташа подошла к окну. На улице пошел снег. Бородин возился у машины. Андрей стоял под самым фонарем, прижимая к себе Юлю. Снег летел, словно кто-то нарочно тряс над влюбленными белые хлопья, совершая обряд.

“Как поедут в такую погоду?” — с тревогой подумалось Наташе.

Наконец служебная “Волга” Бородина мигнула габаритными огнями и исчезла в белой пелене.

Наташа собрала посуду и ушла на кухню. Вернулись Лерка и Юля. Говорить или смотреть телевизор уже никто не мог. Молча разобрали постели и улеглись.

В первый день Нового года Рожнов поднялся раньше остальных. Опохмелившись, он взял снеговую лопату и отправился во двор чистить дорожки. Наташа смотрела в окно и гадала, как Женя довел машину по такой погоде. Рожнов ладно и ритмично кидал снег, поднимая его на лопате большими ровными кусками.

“Жил бы себе в деревне у матери, — как всегда, подумала Наташа. — Ему так близко все это, деревенское. Хоть какая-то польза от него была бы…”

Не успел Рожнов управиться с последними метрами снега, оставшимися до основной дороги, к дому подкатила темно-вишневая иномарка. Теперь Наташу удержало у окна любопытство. Из иномарки неторопливо выбрались двое мужчин. Оба в черных пальто и белых шарфах.

— Юль! — позвала Наташа. — Кажется, к тебе гости. Крутые.

Юля, с полотенцем в руках, подошла к подруге и из-за ее плеча стала наблюдать за происходящим.

Мужчины подошли к Рожнову, что-то спросили у него, тот что-то ответил, продолжая расчищать снег. Ожидая, когда он закончит, мужчины топтались рядом с машиной.

— Это не Солодовников? — предположила Наташа. — Ну, тот самый, что приставал к тебе?

— Нет… — Юля с возрастающей тревогой вглядывалась в фигуры за окном. — Этих я не знаю. По крайней мере мне так кажется.

Наконец Рожнов покончил со снегом и повел гостей в дом. Мужчины показались Наташе совсем молодыми и нарочито серьезными. Они старались не ударить лицом в грязь.

— С Новым годом, — поздравил тот, что был повыше ростом и в очках. — Нам нужно видеть Юлию Скачкову.

— Я Юлия Скачкова.

Юля сняла фартук и сунула его в руки Наташе.

— Дети, отправляйтесь-ка снеговика лепить, — скомандовала Наташа и сделала Лерке знак глазами, чтобы увела детей.

Люди, видать, серьезные прибыли. Тот, что поменьше ростом, темненький, достал из кармана визитную карточку.

“Коммерческий банк “Стиль”. Попов Игорь Викторович”, — прочитала Юля и уставилась на непрошеных гостей.

— У вас, наверное, благотворительная акция, — догадалась она. — Вы к Андрею? Так его нет сейчас…

— Мы к вам, Юлия Сергеевна, — мягко поправил темненький. Тот, что в очках, согласно кивнул.

— Что ж мы стоим? — всплеснула руками Наташа. — Проходите, присаживайтесь. Я сейчас чай поставлю.

— Не стоит беспокоиться, — остановил ее высокий. — У нас деловой разговор, так что не суетитесь.

Гости сели на стулья, а Юля с Наташей рядышком, на диване.

— Юлия Сергеевна, — после небольшой паузы начал темненький. — Ваш покойный муж, Никита Аркадьевич Скачков, держал в нашем банке акции, оформленные на ваше имя. А сам имел на них доверенность.

Наташа с Юлей переглянулись и снова уставились на гостей.

— После трагической гибели вашего мужа не поступало никаких распоряжений относительно вашего пакета акций. Но на будущий год руководство банка намечает ряд преобразований. Мы с трудом отыскали вас в этой… в этом месте.

— Я ничего не знала, — растерянно пробормотала Юля и оглянулась на Наташу.

— И что же, теперь эти акции можно продать? — встряла Наташа.

Темненький кротко улыбнулся и показал глазами на своего спутника.

— Вот Николай Петрович, юрист нашего банка. Он вам, Юлия Сергеевна, все растолкует. Ваше решение, каково бы оно ни было, не должно быть скоропалительным.

Наташа потихоньку вышла на кухню и прикрыла за собой дверь. Беседа длилась довольно долго. До Наташи доносились только обрывки слов. Тишину в доме подчеркивал равномерный стук топорика во дворе — Рожнов колол дрова. Дети в огороде лепили снеговика. Лерка больше других успела вываляться в снегу. На бледных обычно щеках даже выступил румянец.

“Какой она, в сущности еще ребенок… — с нежностью подумала Наташа. — И она влюблена в этого солдата, глупышка. Совершенно не умеет скрывать свои чувства”.

Наташа с надеждой взглянула в небо, откуда сыпался редкий снежок. “Господи! Сделай так, чтобы дочь не повторила моих ошибок, ну что тебе стоит? Неужели недостаточно того, что я всю жизнь мучаюсь и не могу быть рядом с тем, кого люблю? Пусть хотя бы Лерка будет целиком и безоговорочно счастлива, пусть человек, которого она выберет, будет достоин ее любви, пусть не предаст, не сделает подлости”.

Наконец мужчины в черном вышли из комнаты. Наташа проводила их на крыльцо и вернулась в дом.

Юля задумчиво перебирала оставленные ей гостями бумаги. На столе стояли две большие подарочные коробки со сладостями и бутылка мартини.

— Ну что, Юль? Тебя можно поздравить? Ты у нас теперь богатая дама?

— Кажется, да. — Юля посмотрела на подругу взглядом без эмоций.

— Ну, рассказывай же! Ты теперь уедешь? Будешь работать в банке? Или откроешь свою фирму?

— Подожди, Наташ. Мне надо подумать. Заслышав шаги в сенях, Юля собрала бумаги и убежала с ними в спальню.

— Кто это был? — Лерка влетела в комнату с блестящими от любопытства глазами.

Глава 20

— Значит, все-таки уезжаешь?

Лерка исподлобья наблюдала за сборами Юли.

Та вынимала из шкафа и раскладывала на диване и креслах свои костюмы. Лерка никогда не видела Юлю в этой одежде — белый пиджак, узкая юбка, строгое стильное платье в полоску, серый с отливом костюм. Таких вещей на рынке не бывает.

— Как ты думаешь, в этом не броско для офиса? Юля приложила к себе что-то красное и повернулась к Лерке.

— Как же ты будешь там работать без специального образования?

Ревность, разбухшая в Лерке до неимоверных размеров, готова была взорваться изнутри, смести все преграды на своем пути и уничтожить все вокруг. Юлю — в первую очередь.

— Научусь.

Во взгляде Юли появилось что-то упрямое. Такой Лерка ее не знала. Да и вообще, знала ли она ее когда-нибудь? Возможно, Юля холодная, коварная, бездушная кукла! Она предает Андрея! Меняет его любовь на деньги!

— А как же Сашка? — не унималась Лера, все меньше владея эмоциями. — Ты его бросишь?

— С детьми пока побудет моя мама, — спокойно ответила Юля. — Оленьку я тоже пока с собой не возьму. Нужно сначала устроиться.

— А…

Лерка жалела, что не уехала с родителями. Она уговорила маму оставить ее здесь на недельку. Надеялась дождаться возвращения Андрея из санатория. И — здрасьте! Тут, оказывается, вон какие новости!

— А как же Андрей? — наконец не выдержала Лерка.

— Андрей? — Юля повернулась к Лерке спиной и стала копаться в своей дорожной сумке. — Андрей взрослый самостоятельный человек. Он не нуждается в няньках.

— Да как так можно?! — наконец взорвалась Лерка. — Ведь он любит тебя! Ведь ты сама два дня назад обнимала его, позволяла признаваться тебе в любви, давала обещания!

Юля развернулась и пристально взглянула на Лерку.

— Какие еще обещания?

— Ты говорила, что у вас все будет хорошо! Я сама слышала! Он уехал весь окрыленный, а теперь, когда тебя поманили деньгами, ты его предаешь! Ты тут же забыла о своих обещаниях!

— Лера, когда-нибудь ты меня поймешь.

— Никогда! Слышишь? Никогда я не пойму, как любимого человека можно променять на деньги! Поняла? Это подло! Конечно, он калека, у него ничего нет, даже жилья своего нет, а ты…

— Не смей!

Юлины скулы закрасил румянец.

— Не думай, Лера, что мой выбор дался мне легко. Откуда тебе знать, что творится у меня в душе? Я две ночи не спала, прежде чем принять это решение. Мне больно. Понимаешь ты, мне очень больно. А ты стараешься сделать мне еще больнее!

— Не верю я, что тебе больно! Ты не видела, как Андрей добивался того, чего добился! Он делал это ради тебя! Каждое утро он истязал себя на этом долбаном самодельном тренажере! Чтобы в один прекрасный день встать на ноги. Вот ему было больно! Но он терпел только для того, чтобы тебе понравиться! Стать полноценным рядом с тобой. И в санаторий он уезжать не хотел из-за тебя!

— Он из-за Саши…

— Ничего не из-за Саши! Из-за тебя! Евгений Петрович его еле уговорил. И вот теперь, когда он сделал первый шаг, примчался показать тебе этот шаг, ты бросаешь его одного! Ты, ты…

— Лера, сядь.

Юля с тревогой наблюдала за дочерью своей подруги Наташи. Ей совершенно не хотелось ссориться с Лерой. Она милая девочка, они привязались друг к другу. Юле просто хотелось, чтобы ее поняли. Она сама судила себя строго. Слишком строго. Но не могла она поступить иначе.

— Лера, ты рассуждаешь так, потому что тебе всего семнадцать. Тебе сейчас кажется, что любовь — это все.

— Любовь — главное!

— А ребенок? — Юля смотрела на Лерку грустными глазами. — Что ждет мою Олю здесь, в Вишневом? Что? Вот ты ходишь в бассейн, на коньках катаешься. А пригласили тебя на телевидение работать, ты ездишь, потому что близко. А здесь? Здесь нет ничего! Ни театров, ни приличной школы, ни бассейна. Ничего! Это деревня, пойми. Здесь негде работать. Здесь у моей дочери нет будущего. Кто даст ей образование? Что я скажу ей, когда она вырастет и начнет понимать? Вот, мол, дочка, был у твоей матери шанс обеспечить тебе нормальное будущее, но она, извини, влюбилась. А оправдан ли будет мой выбор? Кто знает, что ждет меня с Андреем? Лерка шмыгнула носом и натянула свитер.

— Конечно, ты говоришь как по писаному, я так не умею. Только ты зря надеешься, что, бросив Андрея, будешь счастлива. Посмотри на мою маму. Она отказалась уехать с Евгением Петровичем, когда он ей предлагал, а теперь что?

— Но ведь она думала о тебе! — поразилась Юля. — Ведь не могла же она бросить квартиру, ведь это твоя квартира прежде всего!

— Да нужна мне эта квартира! И этот отец, который меня за бутылку водки продаст! Да ну вас всех к чертовой бабушке!

Лерка схватила куртку и метнулась в сени.

— Лера, подожди!

Но та уже хлопала калиткой. Юля стучала в окно, цепляясь глазами за спину удаляющейся Лерки. Но та мчалась к станции на всех парусах, ни разу не оглянувшись.

Лерка не помнила, как добралась до телецентра. Вероятно, видок у нее был что надо, поскольку Александр Николаевич, увидев ее красную от слез физиономию, поспешил загородить собой от коллег и вывести из ярко освещенной студии в курилку.

— Что стряслось, Валерия?

Лерка не смогла ответить. Почему-то его мягкие интонации совершенно обезволили ее, и она разрыдалась, размазывая по щекам остатки туши.

— Так… — Королев затушил только что зажженную сигарету и взял Лерку за плечи. — Похоже, у нас это входит в традицию. У тебя снова нет носового платка.

Лерка обреченно покачала головой.

— Значит, так. — Королев вручил Лерке свежий платок, источающий тонкий и в то же время острый запах мужской парфюмерии. — Умывайся, и едем ко мне. Там за чашкой чаю ты все мне расскажешь. Идет?

Лерка послушно кивнула.

Королев привез ее в район стандартных пятиэтажек. Они поднялись на лифте на четвертый этаж. Он молча открыл своим ключом обитую рейкой дверь. В однокомнатной квартире у Королева было все не как у людей.

Лерка не увидела здесь ни обязательной мебельной стенки с посудой, ни вычурной мягкой мебели, которую ожидала увидеть. Зато маленькая комната была просто забита различной аппаратурой. Большой телевизор, два музыкальных центра, куча всяких шнуров и ящичков с кнопочками, назначения которых Лерка не поняла, микрофоны и наушники. Угол у окна занимал стол с компьютером.

— Пошли на кухню, — скомандовал Королев, и Лерка двинулась за ним.

“Мама бы меня убила”, — подумала Лерка спокойно и уселась на табуретке напротив телеведущего.

Тот поставил чайник на газ и достал из кармана сигареты.

— Куришь?

Лерка торопливо кивнула и схватила предложенную ей сигарету. Королев щелкнул зажигалкой. Лерка подумала и протянула палец с сигаретой к пламени. Королев, улыбаясь, наблюдал за ней. Сигарета не загоралась. Лерка почувствовала, что краснеет. Тогда Королев поднес зажигалку к своей сигарете, которая торчала у него во рту. Кончик схватился красным. Лерка повторила движения Королева, втянула в себя дым и почувствовала, что внутри у нее перехватило. Дышать стало нечем. Она широко раскрыла глаза и стала, как рыба, ловить ртом воздух.

Королев метнулся к ней, бросив свою сигарету в раковину. Глаза у девчонки вылезли из орбит. Он рванул ее кверху, стукнул по спине. Лерка согнулась пополам и разразилась надрывным затяжным кашлем. Королев помчался в комнату, открыл там форточку и вернулся на кухню. Он схватил задыхающуюся Лерку на руки и потащил к форточке. Она еще некоторое время кашляла, брызгая слюной, потом в изнеможении опустилась на диван. Укутав ее пледом, он принес поднос, на котором стояла огромная кружка чая, в ней плавал лимон, горкой высились бутерброды с сыром и торчала початая бутылка водки “Президентская”.

Все это Королев выставил на журнальный столик. Подвинул к Лерке кружку.

— Водки я тебе не предлагаю. Сдается мне — пьешь ты так же, как и куришь.

Королев улыбнулся, и на его резко очерченном лице проступили ямочки. Лерка виновато улыбнулась в ответ.

— Вечно я вам плачусь, Александр Николаевич. Извините.

Королев кивнул. Налил себе водки, выпил и целиком засунул в рот бутерброд. Стал жевать, вытаращив на Лерку смеющиеся глаза.

— Плачь сколько влезет. У меня носовых платков до фига. Что стряслось-то?

Лерка, опустошенная слезами и кашлем, уже не могла ничего говорить.

Королев это понял.

— Дома что-нибудь? — стал задавать он наводящие вопросы.

Лерка отрицательно покачала головой.

— Залетела? — спросил он обыденно, и Лерка от простоты тона ошарашенно выставила глазищи.

— Не-ет… Да вы что, Александр Николаевич! Я бы разве с этим к вам пришла? У меня мама есть…

— Тогда подожди. Попробую угадать. Ты влюбилась. А он не отвечает тебе взаимностью.

Лерка опустила глаза в пол. Они вновь наполнились слезами.

— Угадал. — Королев шумно вздохнул и потрепал девочку по торчащей коленке, завернутой в плед.

— Эта драма мне знакома.

— У вас такое было? — быстро спросила Лерка.

— О! Сколько раз! Смею тебя заверить, это не навсегда.

— Это навсегда! — горячо возразила Лерка. — Он любит другую! Она взрослая женщина, у нее дочка в школу пошла…

На лице Лерки проступило страдание:

— Да я не об этом, — пожал плечами Королев. — Я о том, что у тебя это пройдет, не у них. Впрочем, это тебе сейчас бесполезно говорить. Кто он?

— Андрей Голубев, — выдохнула Лерка.

— А-а… — Королев покачал головой. — А не приходило в твою симпатичную головку, Валерия, что твоя любовь к нему большей частью состоит из жалости?

— Нет! Я люблю его! Вы не знаете!

— Ну почему же? Я успел кое-что в нем понять. Раненый солдат, испытавший все прелести войны. С исковерканной психикой, без отца, без матери, с малолетним братом на руках. Дай Бог, если они выкарабкаются из своих проблем. Но могут и не выкарабкаться. Знаешь, кем становятся такие ребята?

— Не хочу слышать! — Лерка заткнула уши. — Андрей сильный, он мужественный, он тренируется, обливается ледяной водой, он уже делает первые шаги без костылей! Не говорите о нем в таком тоне!

— Не буду, — улыбнулся Королев. — Но кто же, если не секрет, его избранница?

— Вы ее тоже знаете, — вздохнула Лерка. — Это его квартирная хозяйка Юля.

— Вот как… — Королев дернул бровью. — Ну что ж, они удачная пара. Тебе нужно набраться терпения и постараться пережить это. Страдания полезны, поверь мне. Обрати их на учебу, на работу. Ты ведь хочешь чего-нибудь добиться в жизни?

— Еще бы!

— Вот и добивайся. Когда-нибудь он поймет, что потерял.

Лерка вытерла надоедливую слезу, сползшую на кончик носа.

— А ты поймешь, что ничего не потеряла. А только приобрела. Потому что страдания делают человека богаче.

— Вы совсем как моя мама рассуждаете. Королев похлопал себя по карманам.

— Если я закурю, ты не упадешь в обморок?

— Курите. У нас отец курит. Я его дым нормально переношу. А сама вот…

— Никогда не начинай курить сама, — серьезно проговорил Королев. — Нам, мужикам, очень нравится, когда женщина не курит. Когда она вообще не делает того, что делает мужчина.

— А водить машину?

— Ну лично тебя я готов научить, — пообещал Королев. — Если не будешь реветь из-за ерунды.

— Не буду.

Лерка промокнула лицо бумажной салфеткой.

— Александр Николаич, а почему у вас так… так… — Лерка сделала неопределенный жест рукой.

— Не шикарно? — подсказал он, весело блестя глазами.

— Ну да… Вы такой знаменитый.

— А, ерунда. Знаменитый. После двух разводов остался ни с чем.

— Вы что, своих жен измором берете? — проснулось в Лерке озорство.

Уж больно весело он блестел глазами, ее шеф. Никто из их девчонок не мог представить себе, каков он в неформальном общении. А вот она болтает с ним запросто. Сидит на его диване, и ее ноги почти упираются в его бедро.

— Скорей — они меня, — расхохотался Королев. — Мои жены сплошь умницы, красавицы, женщины эмансипированные. Ими не покомандуешь. Первая — администратор в турагентстве, вторая в Москву уехала, взяли на телевидение.

— Наверное, вы их вдохновляли, — подкалывала Лерка, озорно хихикая.

— А как же! Подрастай скорей, будешь третьей! Посмеялись. Разговаривать с Королевым оказалось так интересно, что Лерка не заметила, как стемнело за окном. Как перестал, а затем снова пошел мягкий январский снег. Говорили не умолкая на самые разные темы: от учебы в школе до отношений в семье, о книгах, фильмах, актерах и эстрадных певцах, о мужчинах и женщинах, о телевидении и о мечтах.

Настроение Лерки выровнялось, слезы высохли, и то, что происходило в Вишневом, отошло на второй план, поблекло, как очертания домов за пеленой снега. Надолго ли?

— Спасибо вам, Александр Николаевич, — с чувством сказала Лерка и переместилась на коленки, поближе к Королеву.

— За что?

— Можно я вас поцелую?

И прежде чем он ответил, Лерка прижалась к нему всем своим гибким телом, обвила за шею и поцеловала в колючую твердую щеку.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?

Королев крепко держал ее за запястья. Лерка удивленно вытаращилась на него.

— Быстро одевайся. Уже поздно. Я отвезу тебя домой.

— Я сама доберусь, — махнула рукой Лерка. — Электрички еще ходят. Я и так вас от дел оторвала.

— Я тебе доберусь! — Озорные искорки в глазах Королева куда-то пропали. — Добиральщица!

Всю обратную дорогу Королев молчал, его разговорчивое настроение иссякло, и Лерка напрасно ломала голову, чем так его расстроила.

Глава 21

Всю неделю Наташа не находила себе места. Ее уже не спасала работа. Приползая домой вымотанная, опустошенная, она слонялась по квартире, не зная, куда себя деть. “У меня кончаются батарейки, — с паникой в душе обнаружила она. — Мне необходимо к кому-то прислониться. Я просто умру без тепла и нежности”.

То, что с ней происходило, вызывало в Наташе все возрастающую панику и тоску. У нее кончилась энергия. Запас того тепла, который она восполняла в общении с Женей и которого напрочь лишил ее муж, иссяк. Она не могла читать, ее тошнило от телевизора. Лежать на диване, глаза в потолок — так недолго и до психушки. Наташа ходила по квартире, перекладывала вещи с места на место, задевала взглядом Рожнова, в привычной позе возлежащего перед экраном. “Боже! Нам по сорок лет! Рожнов — спившийся старик без будущего. Я — больная женщина, впереди у которой вечное одиночество вдвоем, внуки, и — ничего! Боже! Как мы живем?” — Она подошла к Рожнову, села рядом с его головой, прижалась к нему.

— Рожнов! Что же мы сделали! — выдохнула она. — Как мы с тобой живем, Рожнов!

— Что ты, мам, что ты? — испугался он, обнимая ее и легко поддаваясь ее печальному настроению. — Ты у меня самая лучшая. Не надо плакать!

— Рожнов! Что ты сделал с собой? Вспомни, как я тебя любила, как нам хорошо было вместе. Помнишь?

— Все помню, мам, все помню!

Полупьяные глаза Рожнова покраснели и заслезились.

— Как легко оказалось это разрушить! А как трудно создать новое! Ведь мы могли быть счастливы с тобой, Рожнов! У нас все для этого было. И квартира, и друзья, и ребенок. И как теперь жить-то? Камня на камне не оставить и на голом месте начинать все заново?

— Ты уже нашла кого-нибудь? — спросил Рожнов.

— Эх, Сережка! Да разве в этом дело? Найти любовника — плевое дело. Выйди на улицу, свистни, толпа сбежится. Я не об этом, разве ты не понимаешь? Я о тех отношениях, что годами строятся, когда люди родными становятся…

— Бабу найти — тоже плевое дело, — буркнул Рожнов, отнимая свою голову и спуская ноги с дивана.

— И бабу найти, согласна, тоже просто. Для того чтобы потрахаться. А для того, чтобы жизнь прожить, не напрягаясь от присутствия в доме постороннего человека, рука об руку, душа в душу — другое дело.

— Да, мам, ты права. Ты, как всегда, права. Давай попробуем все сначала. Вот Тыква мне работу обещал подыскать…

— Рожнов, как ты не понимаешь… Мы все потеряли. У нас нет будущего. Ты — как выпитая чаша. Из тебя я уже не могу напиться, как ни стараюсь. Мне больно, невыразимо больно, Сережка. Ведь мы любили друг друга. А теперь мы друг друга потеряли.

На следующий день Рожнов, как обычно, исчез с утра по своим делам, а Наташа отправилась по своим работам. Ей предстояло, кроме обычных занятий и сбора материала для радиопередачи, проводить вечер молодых специалистов. Это была дополнительная нагрузка, за которую обещали заплатить сразу, наличными. Поэтому, прибежав на завод, Наташа переоделась в свое блестящее концертное платье, почистила туфли и “надела лицо”. Схватив пакет с реквизитом, отправилась в зал. Здесь уже стояли накрытые столы. Два мужика расставляли аппаратуру, девчонки украшали сцену. Наташа разложила за кулисами ватман, маркеры, кегли, зонты, мячи. Все это могло пригодиться ей по ходу вечера.

В назначенное время зал стремительно наполнился народом. В основном это была молодежь лет двадцати-тридцати, не старше. Молодые специалисты завода. После торжественной части Наташа провела развлекательную, почти не присаживаясь за свой столик. За весь вечер ей только и удалось проглотить бутерброд и выпить стакан минералки. Правда, один раз какой-то парень принес ей большое красное яблоко. Но она так и не съела его, оставила Лерке. Вечер молодых специалистов промелькнул быстро, молодежь стала пьяненькой и веселой. Девушки хохотали, парни лезли к ним обниматься. Организаторы вечера собирали со столов остатки нетронутых блюд. Наташа упаковала свой реквизит, резинкой стянула ватман. Женщина из профсоюза отсчитала ей деньги и показала, где надо расписаться.

Наташа оделась, вышла на морозный воздух. Заводские автобусы уже ждали пассажиров.

Наташа забралась в маленький автобус с “носом”, прошла назад, чтобы никому не мешать со своим реквизитом, уселась. Заводчане заполнили автобус. Рядом с Наташей оказался парень, угостивший ее на вечере яблоком. Она походя отметила этот факт и тут же уставилась в окно. Шофер выключил свет в салоне и выехал с территории завода. Наташа вся плавала в своих мыслях, ее немного грела мысль о деньгах, заработанных сегодня, о горячей ванне, в которую она заберется, как только придет. На первой остановке неожиданно резким показался свет, вспыхнувший, пока выходили люди. Она зажмурилась. Автобус поехал, его тряхнуло на кочке, и Наташин реквизит упал. И она, и ее сосед нагнулись собирать его. Они попихали кегли и маркеры в пакет, а ватман Наташа придержала рукой, но оказалось, что ее сосед уже сделал это. Его рука была мягкой и горячей. Он накрыл ею Наташины пальцы. Она подумала и не убрала свою руку. Они так и ехали молча в темноте, рука в руке, и его горячее молодое тепло перетекало в Наташу бурно и торопливо. Он стал тихонько поглаживать ее пальцы, запястье, ладони. Наташа ничего не успела выпить на вечере, но вдруг мгновенно опьянела. Так, словно залпом опрокинула в себя рюмку коньяку. Ей стало тепло от кончиков пальцев на ногах до самых мочек ушей. Парень наклонился, поднес ее руку к губам и поцеловал мизинец. Наташа замерла. Он стал целовать ее пальцы, один за другим — медленно, как будто дегустировал вино. Потом тихонько отодвинул рукав и стал целовать запястье. Потом — нежную мякоть ладони. У Наташи закружилась голова. Никогда прежде она не испытывала ничего подобного.

Внутри ее бушевало пламя, так искусно разбуженное случайным попутчиком.

Свет вспыхивал на остановках; они выпрямлялись, а в темноте все повторялось снова. Парень взял Наташину вторую руку, и сладкая пытка продолжилась, оживляя все новые и новые клеточки Наташиного существа. Она с тоской подумала о том, что сейчас все кончится, через две остановки ей выходить. Эти расцелованные руки подхватят два тяжеленных пакета и потащат их к выходу. А ватман придется засунуть под мышку.

— Мы едем к тебе? — словно разгадав ее мысли, спросил парень.

Наташа медленно покачала головой. Парень смотрел на нее умоляюще, но ничего утешительного Наташа сказать не могла.

— У тебя муж? — догадался он.

Бедный мальчик, он думал, что если на пальце нет обручального кольца, то нет и мужа. Наташа кивнула. Да, у нее муж. Парень шумно выдохнул.

— Спасибо тебе, — прошептала Наташа перед тем, как покинуть автобус.

Она действительно была благодарна этому парню, который напомнил, что она все еще женщина, и желанна, и способна нравиться.

Дома ее ждала привычная картина. Рожнов возлежал перед телевизором. Лерки не было. Наташа наполнила ванну горячей водой, залезла в нее, закрыла глаза и стала перебирать в памяти свежие чувственные ощущения. Это оказалось приятно и волнующе. Не хотелось вылезать из теплой воды, покидать ванную.

Она промокнула кожу мягким полотенцем, наложила крем на лицо. В спальне плотно закрыла шторы на окнах и дверь в комнату Рожнова. Достала из кармана колоду карт, к которой не притрагивалась давно. Она знала, что гадать на себя — грех. Но шла святочная неделя, когда гадать можно. Она перетасовала карты, подержала колоду в руках, мысленно формулируя вопрос. Она сама не знала, что спросить, у нее возникло множество вопросов, но главным, как всегда, оставался вопрос о любви. Она, пожалуй, впервые в жизни так четко осознала, что любовь для нее — главное. Она не мыслит себя без любви. Это стержень всего ее существования. И что бы там ни говорили о тщеславии, материальном благополучии и любви к детям, ею всегда двигала любовь к мужчине. Она давала ей силы выстоять, не сломаться.

Наташа раскинула карты и сразу увидела себя — бубновую даму — в окружении проблем, ее вечных спутниц — черных карт.

“У, воронье, слетелись”, — мысленно ругнулась Наташа и разложила дальше. Дальше ей выпал бубновый король в сочетании с валетом. Это Женя с его благородными делами. Возле него не было никаких дам, и на том спасибо. Выпадали Наташе разговоры в казенном доме, пустые хлопоты, денежный интерес и слезы. Ну а как же без них. Выпала молодая девушка со своей любовью — Лерка. Угораздило ее влюбиться безответно. Ну ничего, дело молодое.

Наташа собрала карты и раскинула второй раз. То, что было, она и так знает, а вот вы расскажите то, что будет. Наташе карты никогда не врали. Она быстро, привычным движением раскинула и сразу увидела рядом с собой эту карту. Винновый туз. Удар. Эта карта могла обозначать что угодно — от болезни до смерти. У Наташи все похолодело внутри. Она быстро собрала карты и сунула их в ящик стола. Будем считать, что она не гадала. Мало ли у нее проблем, еще удара не хватало!

Наташа натянула ночную сорочку и забралась под одеяло. Взяла томик стихов Цветаевой. Многие из стихотворений она знала наизусть, но могла читать их бесконечно. Музыкальный ритм этих стихов был сродни ее вечно рвущейся куда-то душе. Она открыла “Сероглазый король” и попыталась насладиться возникающими образами. Но пресловутый удар не шел из головы. Вдруг звонок взорвал тишину — резкий, длинный. Он трезвонил до тех пор, пока Наташа не вышла в прихожую и не крикнула “иду”.

Леркина подружка Аня ввалилась в квартиру. Она тряслась, стучала зубами и не могла выговорить ни слова. Ее дубленка была распахнута, шарф болтался до колен.

— Что с Лерой? — заорала Наташа и отметила: вот он, удар. — Говори сейчас же, что с Лерой?!

Наташа сама испугалась своего крика. Рожнов соскочил с дивана и в два прыжка оказался в прихожей. Они вдвоем втащили Аню в комнату и усадили на диван.

Анька тряслась и затравленно смотрела на родителей подружки.

— Это они, теть Наташ, это они, я их сразу узнала… Мы с Леркой сидели в кафе, а они…

— Да кто они? — Рожнов тряхнул Аню за плечи. Его лицо мгновенно стало красным. На скулах заходили желваки.

— Те двое, которые меня увезли. Я не сказала вам, мне бабушка не велела. Но они… Они меня изнасиловали тогда, теть Наташ! — Аня говорила торопливо, спотыкаясь и с трудом выговаривая ненавистное слово.

— Где Лера?! — заорала Наташа, срывая голос. Рожнов кинулся одеваться.

— Мы в кафе сидели, в “Хрусталике”, они зашли и — к нам. Меня увидели и говорят: “Старая знакомая”. Я испугалась, меня просто парализовало. А Лерка им хамить начала. А тот амбал, который ближе к ней сидел, он за руку ее схватил и говорит: “Сиди тихо, а то мы твою подружку пришьем”. И пистолет показал. У них оружие есть, дядь Сереж, я видела!

Рожнов был сизо-красный, на лбу выступили капельки пота. Наташа опомнилась, кинулась в спальню, стала одеваться. Рожнов переспросил название кафе.

— Меня толстый вывел, там предбанник есть, в кафе. Меня от страха вырвало. Он меня в туалет отпустил умыться. А я окно открыла. Я в окно убежала, теть Наташ, и сразу к вам… Скорее надо…

— Они на машине? — хрипло спросила Наташа, натягивая пальто.

— Кажется, нет. Толстый сокрушался, мол, такие девочки, жаль, тачка сломалась, прокатить не на чем.

Рожнов вылетел из квартиры, хлопнув дверью. Наташа с Аней кинулись следом.

— Ты иди в милицию, — бросил Рожнов на ходу, — а я сразу туда. Быстро!

Наташа послушно побежала в сторону пункта милиции. Рожнов мчался по улице в развевающейся куртке, без шапки. Шарф вился за ним как флаг. Он влетел в кафе и, не найдя там Лерки, схватил за грудки бармена.

— Эй, папаша, полегче! — Мальчик-бармен от неожиданности выронил стакан.

На звук разбитого стекла обернулись посетители. В заведении тусовались подростки.

— Здесь двое были. Два амбала. С ними девчонка. Где они?

Рожнов приподнял бармена над полом. Тот задергал ногами, покраснел до кончиков ушей.

— Они увели ее, — сказал кто-то из зала. Рожнов бросил бармена и развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Куда?

Все молчали.

— Это дочка моя, понимаете вы, волки тряпочные?! Это дочка моя! Куда они ее повели?

Девчонка не старше Лерки сползла с барной табуретки и подошла к Рожнову.

— Идемте.

Она вывела его в закуток-курилку.

— Я их знаю. Они скорее всего ее в Строительный повели. Там подъезды с кладовками.

Рожнов судорожно сглотнул и вырвался на морозный воздух.

Строительный переулок был недалеко, у рынка. Он отличался особенно темными дворами и сложной конструкцией подъездов. На каждом этаже возле лифтов имелись подсобные помещения. Рожнов не помня себя долетел до ближайшего дома. Торкнулся в первый попавшийся подъезд — кодовый замок. Следующая дверь — домофон.

Сердце бешено стучало, ныряя в живот. Третий подъезд был обычный, с обшарпанной дверью. Рожнов влетел и остановился внизу. Достал спички и трясущимися пальцами стал зажигать их. Наконец пламя вспыхнуло. На миг осветило клочок подъезда. Никого. Рожнов поднялся на второй этаж. Прислушался. Рядом было тихо. Он уже собирался спуститься, когда услышал откуда-то сверху сдавленный крик.

Рожнов похолодел нутром, но не позволил себе раскрыться раньше времени. Он мягко, подобно тигру, пробрался на этаж выше. Теперь из закутка за лифтом явственно слышалась возня. Вновь Рожнов услышал что-то между писком и стоном. Словно кричать пытался человек с плотно зажатым ртом. Он не разобрал, не узнал Леркиного голоса. Он нутром почуял, что это Лерка.

Рожнов вышел на лестничную площадку. Откуда-то сверху, этажа с седьмого, сочился слабый, еле различимый свет. Рожнов встал напротив двери в подсобку. Он отступил два шага, набрал в легкие побольше воздуха и рванул вперед, вложив в силу удара все свое напряжение, нервы и злость. За дверью кто-то вскрикнул, та едва не слетела с петель.

— Лера! — заорал Рожнов, продолжая бить по замку уже ногой. — Лера, я здесь!

Рожнов вышиб ненавистную дверь и в синем свете луны, глазеющей в окно подсобки, сразу увидел перекошенное от ужаса бледно-голубое лицо дочери. Рот ее был заклеен скотчем. Рожнов это тоже успел разглядеть. Он дернул дочь за руку, и она пролетела мимо него на лестничную площадку, где уже кто-то из жильцов осторожно приоткрыл железную дверь. Рожнов тяжело дышал, бросая удары во все стороны. У него работали руки и ноги. Его тоже били, но он не чувствовал боли. В темноте было не разобрать — кто и что, но Рожнов, как разъяренное животное, нутром существа своего различал тепло человеческих тел, вцеплялся всем, чем мог, и бил, топтал, грыз. И даже когда почувствовал острую, пронзившую его боль в левом боку, он не остановился. Хватал ртом воздух, а руками — ноги обидчиков. Его ударили ножом еще и еще. Но Лерка этого уже не видела, она вылетела из подъезда с диким, душераздирающим криком.

— Мама-а! — кричала она. В высокой, как башня, шестнадцатиэтажке разом вспыхнуло несколько десятков окон. — Ма-ма!

Со стороны проспекта к ней бежала Наташа в пальто и без шапки, а сзади прыгала через сугробы расстегнутая лохматая Аня. С другой стороны дома во двор въезжали две милицейские машины.

Выскочившие из них люди в форме слаженно и быстро оцепили дом, и вывалившиеся из подъезда амбалы сразу попали в руки милиции. Наташа трясла дочь, ощупывала ее, заглядывала в лицо. Лерка была как каменная.

— Там отец… — наконец очнулась она и вдруг завизжала истошно: — Там папка! На третьем этаже! Скорее!

Она ринулась назад, в подъезд, за ней Наташа и Аня. За ними — двое в форме. Лестничную клетку осветили фонарями.

— Папка… — Лерка осела по обшарпанной стене. К ее ботинкам подползала тонкая полоска крови, убежавшая из лужицы, в которой лежал Рожнов. Лерку оттаскивали, а она билась и кричала. Вырывалась, стремясь к безжизненному телу Рожнова. Ее отнесли в одну из квартир, Наташу к мужу тоже не подпустили. Они с Аней сидели возле Лерки и держали ее за руки. Лерку колотило. Подъехавшая “скорая” уже ничем не могла помочь Рожнову. Зато Лерке сделали укол, и она перестала биться в истерике. В этот день для нее кончилось детство.

Глава 22

Два месяца Лерка молчала. Она не отвечала на вопросы матери, не болтала по телефону с одноклассниками, не смотрела телевизор. Лежала на кровати, отвернувшись к стене, и водила пальцем по ковру.

Ковер этот когда-то смастерила своими руками Наташина мама. Наташа считала, что от ковра исходит доброта маминых рук, она так это чувствовала и очень надеялась, что ковер как-то по-своему сообщит Лерке тепло и утешение. Наташа пыталась что-то говорить дочери, просиживала за ее спиной часами, иногда ложилась рядом и гладила по волосам. Но Лерка к проявлениям материнской ласки оставалась безучастна. Да и не было сейчас у Наташи той силы, той энергии, которая смогла бы помочь Лерке. Наташа сама нуждалась в утешении и поддержке.

Она сама долго пребывала в полной прострации и, пожалуй, не справилась бы со всеми похоронными хлопотами, если бы не помощь друзей. Первым приехал Королев и организовал весь процесс. Приехали какие-то люди, тихо переговорили с Королевым на кухне, потом они же забрали Рожнова из морга и обрядили его. Приехала Юля и привезла денег. Рожнов лежал в гробу кроткий и смиренный. Лицо его приняло то просветленное выражение покорности, которое бывало у него, когда он после страшных загулов просил у Наташи прощения. Увидев Рожнова таким, Наташа ощутила всю безвозвратность своей потери. Горе навалилось на нее, родив чувство вины.

— Я ведь ничего и не покупала ему последнее время, — причитала она на плече у Юли, — ходил в чем придется, как сирота…

— Ну, ну, ну… — Юля не знала, чем утешить подругу. Рожнов сейчас казался добрым и несчастным. А все они — в чем-то повинными в его несчастьях, его безрадостной жизни.

— Не жалела его! — обливаясь слезами, сокрушалась Наташа. — Иногда доброго слова не хотела сказать, только злилась. Ой, Сережа, прости ты меня!

Она то рыдала, раскачиваясь из стороны в сторону, то принималась гладить холодные щеки Рожнова, поросшие щетиной, то надолго замолкала, вглядываясь в родные и одновременно уже чужие черты его лица.

Все пришедшие проститься с Рожновым уважительно относились к горю Наташи и Лерку. Соседки сокрушенно кивали, вспоминая, незлобивость Рожнова. Его друзья, кивали в такт Наташиным причитаниям — Серега любил свою жену, и она правильно убивается по нему, как положено. Серега мужик был что надо — дочь спас, себя подставил.

Леркины одноклассники смотрели на все боязливо, скованно. Толпились вокруг застывшей изваянием Лерки, переминались с ноги на ногу.

Приехали деревенские и привезли плакальщицу.

И когда она тонким голосом запела свое “и на кого ты нас покинул, сокол ясный”, затряслись в рыданиях все — и соседи, и сослуживцы, и безработные бесприютные рожновские друзья.

Свекрови стало плохо, пришлось вызывать “скорую”. А на улице, когда выносили гроб, вдруг разом загудело несколько машин. “Уазики” и “пазики”, на которых довелось поработать Рожнову, прощались с бедолагой-водителем как полагается, как принято в шоферской братии — гудком. За гробом вместе с Наташиными сослуживцами и Леркиными одноклассниками шли многочисленные рожновские друзья, которых когда-то Наташа с трудом отучала бывать у них в доме. А в тот день она была рада их видеть. Каждый из них сказал о Рожнове что-нибудь хорошее, и за это Наташа им все простила и на поминках следила, чтобы их хорошо накормили и чтобы всем хватило водки.

Лерка все похороны провисела на руках Королева. После похорон она продолжала ходить в школу, но делала это словно в полусне. Уроков она не готовила, и Наташа серьезно беспокоилась, как дочь сумеет окончить школу. Оставалось последнее полугодие, а успеваемость у нее резко упала. Вопрос, куда пойти учиться, вообще не стоял — не было денег.

Лед тронулся в один из весенних дней, кажется, накануне Восьмого марта. Наташа открыла дверь на короткий веселый звонок. На пороге стоял ослепительный в своем обаянии телеведущий с букетом роз и огромным пакетом в руках.

Наташе стало стыдно за свой халат. Королев протянул ей букет и сказал:

— Это вам.

Наташа охнула, вспыхнула. Давно она не получала таких цветов. Она сосредоточила на букете внимание и как-то даже упустила на миг из внимания гостя. Но Королев уже сам повесил свой плащ, взъерошил волосы. От его искристого взгляда, от всей сильной мужской фигуры веяло весной, жизнью.

Наташе захотелось открыть все форточки, красиво накрыть стол, нарядно одеться.

— Где Валерка? — спросил Королев.

Наташа показала на дверь.

Телеведущий вынул из пакета большую плюшевую собаку с висячими ушами и блестящим носом и решительным шагом направился в спальню.

Наташа занялась бурной деятельностью. Она открыл все форточки, застелила стол скатертью и достала сервиз. Проделывая все это, Наташа то и дело останавливалась и прислушивалась к голосам, доносящимся из спальни.

Сначала это был один голос. Королев говорил с разными интонациями. Его голос приобретал то проникновенные, то озорные нотки, то — удрученные. Слов Наташа разобрать не могла, но интонации ей нравились, и она пыталась представить, какое впечатление они произведут на дочь. Прошел примерно час до того момента, когда в неутомимый монолог Королева начали вклиниваться редкие реплики Лерки. Ее тонкий голосок слабо, но все же отзывался на что-то. Еще через час Наташа услышала из спальни полноценный диалог. Она решила, что настало время пригласить гостя к столу.

— Мама, посмотри, какая прелесть!

Лерка обнимала потешную морду собаки. Псина действительно была хороша. Лерке никто никогда не дарил таких подарков. Они долго сидели втроем — обедали, разговаривали. Перед тем как уехать, Королев попросил у Наташи разрешения бывать у них.

— Я когда-то неплохо учился в школе. Попытаюсь Валерке помочь.

— Конечно, конечно.

А куда деваться? Тут на все согласишься, лишь бы как-то встряхнуть дочь. Теперь, когда приезжал Королев, Лерка послушно вытаскивала учебники, и они вдвоем просиживали над неподдающейся химией и такой сложной для Лерки алгеброй.

Королев оказался терпеливым учителем. Он не раздражался Леркиной тупостью, но не обращал внимания на ее капризы. Едва они заканчивали готовить уроки, Королев быстро собирался и уезжал.

И Наташа понимала, что в общем-то довольно занятой человек тратит свое время на девчонку. Зачем? Так ли бескорыстны его намерения? Что у него на уме? Впрочем, каково бы ни было Наташино мнение о звезде местного телеканала, обойтись без него она уже не могла.

Королев сумел незаметна, но прочно войти в их с Леркой жизнь, и Наташа молила Бога, чтобы он теперь не исчез из нее так же внезапно, как Бородин.

Королев привозил Лерке фрукты и конфеты, придирчиво просматривал ее тетради и дневник. Хвалил или журил.

Однажды после его очередного посещения, когда Лерка задумчиво чистила мандарин и глядела в окно поверх крыш, на облака, Наташа попыталась закинуть удочку насчет дочкиного отношения к Королеву. Что до нее, Наташи, то уж, конечно, она бы не устояла перед такой заботой, влюбилась бы без оглядки. Не могла же Лерка остаться равнодушной ко всему, что делал для нее Королев.

— Александр Николаевич такой заботливый, — начала Наташа и подсела к Лерке. — Он тебе как… нравится?

— Мам… — Не отрывая взгляда от облаков, положила в рот дольку мандарина. — Давай съездим в Вишневый. Пожалуйста, мам!

— Да ты что? — опешила Наташа. — Зачем?! Юля с Оленькой оттуда уехали, ты ведь знаешь…

— Мама! — Лерка развернулась, глаза ее сухо блестели. — Андрей там один, ему трудно, ты понимаешь? Давай съездим!

— Но как это? Что мы скажем? Приехали посочувствовать? Ты думаешь, Андрею это нужно? Да и нехорошо это — без приглашения…

Наташа совершенно растерялась. Она вскочила, прошлась по комнате. Вот уж чего не ждала! Она надеялась, что Лерка и думать забыла об этом солдате, а она.

— Мам, это если я одна поеду, то нехорошо. А с тобой — можно. Ты его так о Чечне расспрашивала, он с тобой как с матерью. И потом — там Сашка… Мы же можем его навестить? Наберем гостинцев! Смотри, сколько всего Александр Николаевич привез. Нам и покупать ничего не придется, ну мам…

У Наташи упало настроение. Более того, внутри начало гореть, будто там припечатали чем-то горячим. Словно все, что она создавала вокруг Лерки, этот ореол, согретый мечтами матери, в один миг разрушился. Оттого, что его походя кто-то задел.

— Мам, вот нам с тобой трудно, и нам Александр Николаевич помогает. Ты же не отвергаешь его помощь? Ты даже рада, когда он приезжает, и я рада. Так почему ты думаешь, что Андрей нам не обрадуется? Ты ведь в госпиталь к нему ездила, а я Сашку иностранному учила.

Наташа молча слушала дочь. Ну что тут скажешь? Свою голову поставишь вместо этой бестолковки?

— Ну мам! Если ты согласишься, я все-все буду делать, как ты захочешь, я уроки стану зубрить, полы буду мыть… Только давай, пожалуйста, съездим в Вишневый!

За два часа дороги до Вишневого Наташа по капле теряла с таким трудом установленное в душе зыбкое равновесие. Что ждет их в Вишневом?

А вдруг, Андрей с горя запил или, еще хуже, стал колоться? Потерять возлюбленную после того, как тебя бросила мать, — это вам не сюси-пуси. Тут с обычным человеком что угодно произойти может, а уж с этими афганцами-чеченцами — и говорить нечего. А Лерка — вся в мать. Кинется спасать, вытаскивать милого. Миссию исполнять. Это мы уже проходили по полной программе. Наглядный пример — ее жизнь с покойным Рожновым. Неужели то же самое ждет ее одуванчика? И мать ее своими руками туда толкнет? С другой стороны — что делать? Что делать, когда Лерка уперлась как баран, а переспорить ее нет никакой возможности, поскольку она все еще балансирует на грани истерики.

В таком настроении Наташа прибыла в Вишневый и с неспокойным сердцем ступила на правый берег Волги. В Вишневом царила весна. Если в городе, особенно у них, напичканном заводами, весна пробивалась неброско, даже несколько небрежно, то здесь царило буйство травы и одуванчиков и торжественно, готовые к цветению, стояли в садах вишни.

В полном молчании дошли Наташа с Лерой до Юлиного дома. Собака залилась лаем, а затем заскулила, узнав своих.

Но на их стук никто не вышел. Напрасно Лерка открыла калитку и упорно и долго колотила в дверь. Наташа только вздыхала. Сколько раз зарекалась: не идти на поводу у дочери! Лерка дите неразумное, а она-то сама? Где голова была?

На их стук отозвались собаки с соседских дворов, из-за забора высунулись две детские головы в одуванчиковых венках. В этих желтых головках Наташа узнала детей Юлиной соседки Ларисы.

— В гости приехали? — не здороваясь, поинтересовалась Маринка. — А их нет; Айдате к нам, у нас мама дома. Она все про них знает, потому что они у нас молоко берут.

Делать нечего, отправились к Ларисе. Та стояла посреди кухни и замешивала тесто.

— Навестить, значит, приехали? Дело хорошее, — не отрываясь от своего занятия, рассуждала Лариса. — А Андрей на работе. И Санька с ним.

— Он работает? — Леркины глаза радостно и недоверчиво блеснули.

— А как же? — Лариса усердно мяла тесто. — Он у нас в городе военный приют организует для беспризорников. Им старую школу-восьмилетку отдали под него.

— Какой приют?

— Я точно не скажу, но вроде что-то типа кадетского корпуса. — Лариса искупала руки в муке. — Уже завезли койки для спален, для спортзала инвентарь, компьютеры.

— Надо же… — Наташа руками развела. — Какие тут дела у вас творятся… А мы и знать не знаем.

— Ну да. У нас новый мэр, бывший военный. Он сразу Андрея навестил и предложил ему такое дело. Теперь Андрей там воспитателем будет, и за меня обещал похлопотать. Я бы кастеляншей пошла. А что? Работа непыльная, в тепле всегда.

— А где школа? Далеко?

— Да вон, на горе, ее с дороги видно.

Теперь Лерка смотрела на Ларису исподлобья, нехорошо смотрела.

Наташа это заметила, но что к чему, не сразу поняла.

— Мы так рады за него! — искренне воскликнула Наташа. — Такой он молодец! А ведь Юля ничего не знает…

— Юля… — Лариса нахмурилась, и движения ее стали резкими, плавность словно ушла куда-то. — Нужен он Юле… Она уже и думать о них с Санькой забыла!

— Откуда вы знаете? — недобро буркнула Лерка. Наташа почувствовала, что пора уходить.

— А чего здесь знать-то? Собралась в один миг и упорхнула, только ее и видели! Он все для нее делал, из кожи лез, а она…

— Это уже ваши домыслы, — не сдавалась Лерка.

— Нечего тут и домысливать! Мы подругами считались, все у меня на глазах происходило. Она сама мне признавалась, что чувствует к Андрею что-то такое. А то, что он ее любит, на нем написано было. Ее деньгами поманили, она и задумываться не стала. Деньги-то, они нужнее!

— Как вы можете?! — Лерка покрылась пятнами. — Откуда вы знаете — задумывалась она или нет? Да может, ей тяжело этот выбор дался, может, она и теперь страдает?

Наташа дернула дочь за рукав, но та с силой выдернула руку.

— Да вы просто завидуете ей! Потому что Андрей выбрал ее, а не вас! А вы бы сами не прочь, ведь он свободен и живет рядом. Только он на вас никогда не посмотрит, потому что…

Наташа вытащила дочь на крыльцо буквально за шиворот. Она выволокла свое чадо на дорогу и потащила прочь из дома Ларисы.

— Чего ты несла? — разозлилась Наташа. — Ты сама недавно осуждала Юлю теми же словами, а теперь? Что это ты вдруг встала на ее защиту? А?

— Мам, ты не видишь, что ли, эта Лариса сама к Андрею клинья подбивает.

— Ну и что? Нам-то какое дело? Она тоже имеет право мечтать о счастье!

— Только не с Андреем!

— Да почему не с ним? Живут рядом, работать будут вместе. А Юля, она действительно привыкла к другой жизни, ее там окружают мужчины. Возможно, она еще встретит человека. Ты, Лера, пытаешься за людей решить жизнь по-своему, но так не бывает. В жизни далеко не все складывается, как в кино. Думаю, нам лучше сейчас же отправиться на вокзал.

— Я хочу увидеть Андрея! — Лерка упрямо топнула ногой.

Наташа с трудом подавила в себе желание прикрикнуть на Лерку. Вздохнула и потащилась за дочерью в сторону школы.

Там царила бурная деятельность. Множество пацанов куда-то сновали с серьезным и сосредоточенным видом.

— Санька! — Лерка узнала своего подопечного.

И он, увидев их, обрадованно округлил глаза. Сашка тащил куда-то пустое ведро. Вид у пацана был деловой и совершенно счастливый.

Лерка обняла его, затормошила.

— А где Андрей?

— Он во дворе. Там спортивную площадку делают.

Вышли во двор. Там, за школой, на большом ровном пустыре сооружались высокие деревянные щиты, вбивались пеньки, здесь же громоздилась гора автомобильных шин, явно тоже для чего-то предназначенная. Спортивная площадка больше напоминала полигон.

Санька подбежал к кучке мужчин, возящихся с пеньками. От тех отделился один и направился в сторону Наташи. Сначала она сослепу не узнала Андрея — так странно было видеть его без костылей. Он шел совсем ровно, только особо внимательный человек мог заметить, что идущий немного прихрамывает. Он был в майке и камуфляжных штанах. Несмотря на раннюю весну, плечи и руки его были почти шоколадными от загара, а короткий ежик седых волос казался особенно белым на фоне смуглого от загара лица.

Леркины глаза засветились и поплыли. Наташе неловко стало за нее. Лерка лишь слегка наклонила голову в знак приветствия и переключилась на Саньку. А ведь ей так хотелось смотреть на Андрея во все глаза.

Наташа стала расспрашивать Андрея. Он с удовольствием показывал гостям школу — спальни на втором этаже, столовую, актовый зал. Рассказывал, на каких принципах будет основываться это учреждение и чему он хочет научить детей.

С Наташей он общался свободно, а вот Лерка шла сзади и прожигала глазами спину своего кумира.

— Сейчас мы организуем чай, — объявил Андрей и извинился: — Мне жаль, что я не могу вас принять как следует, сейчас как раз столько дел…

— Все нормально, Андрей, — перебила Наташа. — Мы, наоборот, ужасно рады, что ты весь в делах… То есть я хочу сказать — ты устроился на работу.

Сашка сбегал за чайником. Стали пить чай в одном из классов, за партой. Сашке не сиделось за столом — он набил карманы сладостями и умчался по своим делам.

— Трудно тебе с ним? — кивнула вслед Сашке Наташа.

— Мне без него было бы трудно. А с ним — в самый раз.

— Юля не приезжала?

Андрей сделал вид, что не услышал вопроса. Он допил свой чай, по-солдатски поднялся и подошел к окну. Из окна хорошо была видна стройплощадка, там кипела работа. Ему нужно было идти.

— Ой, Лера, мы на электричку опаздываем! — засуетилась Наташа.

— Хорошо, что вы приехали, — обернулся Андрей. — Приезжайте среди учебного года, посмотрите, что у нас получается.

Андрей с Санькой проводили их до ворот, потом Наташа и Лера одновременно обернулись с дороги и посмотрели наверх. Оба мужчины, большой и маленький, стояли на холме и махали им руками.

— Мам… Как я его люблю… — простонала Лерка.

Глава 23

Юля простучала каблучками по пластиковому полу малого зала своего салона. Беглым взглядом окинула территорию. Все чисто. Девочки в униформе приветливо улыбаются клиентам. Шустро мелькают в руках блестящие ножницы, пахнет лаком и шампунем. Юля заглянула в массажный кабинет и солярий. Все работники находились при деле, никто не слонялся и не бил баклуши. Вот уже четыре месяца она создавала этот салон и руководила тем, что создавала. И все время находилась в напряжении и даже боялась задуматься: а туда ли она вложила доставшиеся от Никиты деньги, станет ли салон приносить прибыль? Чтобы не думать лишнего, Юля старалась просто не оставаться без дела. Она приходила в салон раньше остальных и уходила последней. В ее директорском кабинете, обставленном изящно, без вызова, всегда царила рабочая атмосфера — тренькали телефоны, синим светом мигал компьютер.

Каждый день Юля начинала с планерки, сама осматривала рабочие места и беседовала с клиентами. Иногда ей казалось, что жизнь взяла ее в тиски, заставила шагать в тесном строю, постоянно равняя шаг. Но не этого ли она хотела? Да, она хотела жить хорошо и добивалась этого каждый день. Ей удалось снять хорошую квартиру в центре города, перевезти к себе маму, устроить Оленьку в престижную школу. Юля знает, что мама и дочка ни в чем не нуждаются, и она сделает все, чтобы так было и впредь.

И все же неприятный эпизод прощания с Вишневым сидел занозой в отношениях Юли с дочкой. Самой большой неожиданностью для Юли стало тогда поведение Оли.

Когда Юля объявила, что ей нужно уехать в город по делам, а Оля должна пожить в Вишневом с бабушкой и Сашей, все было нормально. Но когда Юля приехала за родными на такси и в багажник были уложены вещи, до Оли дошел смысл происходящего.

— Я не хочу ехать в город, — вдруг заявила девочка и уселась на крыльцо. — Можно я здесь останусь, мамочка, с Сашей?

— Ты что, Оля? Как же я без тебя? — мягко удивилась Юля. — Я ведь для тебя это делаю, пойми.

Оля подняла на мать чистые глаза.

— А мне здесь больше нравится. У меня здесь свой садик, мы с Сашкой цветы посадим возле калитки. И я хочу увидеть, как зацветает вишня. И еще здесь котенок и собака.

— Оля, я куплю тебе щенка. Ты сама выберешь на рынке. Я тебе обещаю. Прощайся скорей с Сашей, машина ждет.

— Тогда Сашу с собой возьми! Пусть Саша со мной поедет!

Оля плакала. У Юли в душе зарождалась паника. Что делать? Она ругала себя за то, что не забрала с собой девочку сразу. Она начинала злиться на себя, на дочь, на мать, которая не смогла за это время подготовить внучку.

По тропинке так некстати шли соседи — Лариса с Вовчиком и Маринка.

— Уезжаете? — не здороваясь, поинтересовалась Лариса. — Ну и правильно. Чего здесь ловить?

Как назло, нигде не было видно Сашки. Зашли в дом только для того, чтобы оторвать Олю от ледяного крыльца.

Лариса попыталась расспрашивать о новом месте работы, о делах. В ее расспросах сквозило некоторое возбуждение. “Она словно даже рада, что я уезжаю”, — с удивлением обнаружила Юля.

Вошел Санька. Он топтался на пороге, хмуро и неулыбчиво. Ни на кого не глядя. Руки держал за спиной, Вовчик первый обнаружил, что мальчик прячет что-то в руках, и заныл:

— Дай поиглать, Саша!

Сашка дернул плечом.

Юля новыми глазами смотрела на происходящее. Она не ожидала ничего подобного, поглощенная собственными переживаниями.

Чувства детей она в расчет не брала, не до того было.

— Иди-ка сюда, — бросил Сашка Оле и, ни на кого не глядя, прошел на кухню.

Дети сели за стол. Сашка вытащил из-за спины то, что прятал. Это была игрушка, собранная из ровных деревянных цилиндров и шариков. Игрушка представляла собой какое-то животное на нестойких вихляющихся ножках.

— На память, — бросил Сашка хмуро.

— Я тебя никогда не забуду, — прошептала Оля, взяла Сашкину поделку и прижала к себе. — Ты приедешь к нам вместе с Андреем?

Сашка молчал. Он был старше Оли и понимал то, что она пока понять не могла.

— Лучше ты приезжай летом. На Волгу будем ходить.

— Я на все лето попрошусь. Бабушка добрая, она согласится поехать со мной! — горячо пообещала Оля.

Сашка кивнул.

Юля слушала разговор детей, до боли закусив губу. Она чувствовала себя предательницей. Присутствие посторонних напрягало и тяготило ее.

С минуты на минуту мог приехать Андрей. Прощания с ним она просто не вынесет!

Вспомнив о нем, Юля подхватилась, стала торопить мать, та засуетилась.

Юля нечаянно наткнулась на взгляд Ларисы. В нем легко прочитывалось осуждение.

— И не надо на меня так смотреть! — взорвалась Юля. — Я вправе поступать, как считаю нужным! И ты бы на моем месте поступила бы так же!

— Да разве я тебе что говорю? Поезжайте, я присмотрю за Санькой.

— И говорить ничего не надо, я по глазам вижу, что ты меня осуждаешь! Не нужно мне ваше осуждение, я сама себе судья! Оля, собирайся!

Теперь Юле противно вспоминать, как она выдернула из кухни плачущую дочь, как, затолкав ее в машину, стала что-то, говорить Сашке, стараясь не смотреть ему в глаза, и как тот по-взрослому ей ответил:

— Я все понимаю, теть Юль. Берегите Олю.

И как всю дорогу ревели молча втроем — она, мать и Оля. Потом Оля уснула в обнимку с деревянным зверем, а Юля, стиснув зубы, смотрела за стекло.

Юля нажала клавишу внутреннего телефона. Стукнув в дверь, в кабинет вошла девушка-секретарь.

— Что у нас сегодня на вечер, Танечка? Что-нибудь важное?

— Презентация социальных проектов в Художественном музее и показ в Доме моды.

— В Художественный музей поеду я, а в Дом моды придется отправить Славу и кого-нибудь из девочек. Узнай, может, есть желающие?

Секретарша вышла. Юля подошла к окну, В квадрате земли, отороченном асфальтом, торчала трава.

Зеленые листья тополей глянцево блестели — их не успела испортить еще пыль большого города.

Трамвай прозвенел, постукивая на стыках, и в его железной песне Юля услышала знакомое имя. “Андрей… — звенел трамвай. — Андрей”.

— Я сойду с ума, — подумала она. — Еще немного, и я начну бредить!

Везде, где бы она ни была, что бы ни делала, мысль об Андрее не отступала и не слабела, а расстояние и время сделали ее острее и болезненнее.

Особенно мучительно стало слушать песни. Юля старалась не включать дома магнитофон. Но разве этим оградишь себя от бесцеремонного вторжения слов и мелодий? Песни о любви Юля неизменно проецировала на себя. Это происходило само собой, помимо ее воли. Песни группы “Любэ” она вообще не могла слушать. Андрей вставал перед ее внутренним взором так явственно, так осязаемо, что перехватывало горло. Каждый день ей приходилось ездить на работу мимо госпиталя, где она увидела его впервые. Юля попросила шофера возить ее другой дорогой, но это мало помогало. Она думала о нем постоянно. Дома Олины вопросы о Вишневом просто выводили ее из себя.

“Когда же это кончится? — вопрошала Юля зеленый квадрат травы за окном и сама себя успокаивала: — Может, во всем виновата весна?”

От созерцания городской весны ее отвлек звонок внутреннего телефона.

— Юлия Сергеевна, к вам посетитель, — игривым голосом пропела секретарша.

— Кто? — Юля с трудом вынырнула из своих мыслей.

— Олег Юрьевич Зернов.

У Юли внутри что-то неприятно дернулось. Зернов явился средь бела дня, без звонка, без предупреждения. К чему бы это?

— Проводи его ко мне, Таня, — вздохнула Юля.

Сама виновата. Она не пресекала его знаки внимания, которые оказывались с самого начала. Да и не могла она обойтись без его поддержки. Все-таки генеральный директор банка. Он как-то сразу поставил себя так, что со всеми вопросами Юля должна была обращаться к нему. Но последнее время Юля начала замечать, что Зернов делает все, чтобы деловые отношения переросли в другие. Юлю охватила паника.

Зернов появился в дверях сразу после своего букета. Букет был огромен. У Зернова вообще наблюдалась тяга ко всему огромному: коробка конфет — так в полстола. Букет — так чтобы за ним не было видно его безупречно выбритого лица с мерцающими стеклышками очков.

— Это вам, Юленька, — объявил Зернов очевидное.

— Ну к чему это, Олег Юрьевич, — поморщилась Юля, вынимая из шкафа вазу. — Что за повод?..

— Повод есть, — мягко возразил Зернов, освободившись наконец от букета. От него стремительно распространялся аромат дорогого одеколона. — Я хочу вас, Юленька, пригласить сегодня на ужин. Только, пожалуйста, не отказывайтесь. Я знаю, что у вас сегодня вечером наверняка запланирована какая-нибудь презентация…

— Вы угадали, Олег Юрьевич. Вечером я — в Художественном музее.

Зернов достал из кармана аккуратно сложенный платок и промокнул лицо. Юля с удивлением отметила, что, похоже, Зернов волнуется. Он снял и принялся протирать очки.

— Я готов посетить эту несчастную презентацию вместе с вами. А потом мы отправимся в “Аквариум”. Возражения не принимаются.

Так и есть! За своим напором Зернов пытается спрятать волнение. Его быстрая заученная речь выдавала. Юля поспешно обдумывала ответ.

— Я заеду за вами в семь, — опередил ее Зернов и, прежде чем она успела возразить, скрылся в приемной.

В семь! Он уже знает, во сколько презентация, ее время у него расписано! Она как под увеличительным стеклом у этого человека! А почему он так разволновался? Что он хочет сказать ей на этом ужине? Или объявить? Или предложить?

Волна протеста поднялась у Юли в душе. Она схватила букет и вытащила его в приемную.

— Таня, поставь в зале, у меня на эти цветы аллергия.

— Ладно, Юль Сергевна. — Танечка удивленным взглядом проводила, начальницу.

— И вызови мне шофера.

Вернувшись, в кабинет, Юля быстро покидала в свою сумку кое-какие вещи, позвонила домой. И сделав несколько распоряжений своим служащим, покинула салон. Темно-вишневый “мицубиси” мчал ее за город.

— Алеша, открой окно, — попросила она водителя. Сквозняк трепал ее волосы.

— Смотри, Алеша, вишня зацвела! — ахнула она, и водитель притормозил.

Он вышел из машины и приблизился к забору чьей-то дачи. Через минуту в руках у Юли уже была ветка с бело-розовыми пахучими цветками. Она прижала ее к щеке.

— Включи музыку, — попросила она.

— Вы же не любите… — удивился Леша.

— Включи. Я люблю.

Вишневый утопал в цветении садов. С самого начала Юлю не покидало ощущение, что они въехали в длинное цветущее облако. Сады цвели по обе стороны улицы — буйно, откровенно. Даже вызывающе. От аромата, приносимого услужливым ветром, кружилась голова. Сады спускались вниз, до самого берега Волги, и напротив — взбегали наверх, по холму, пряча, передавая тополям оранжевое здание кадетского корпуса.

— Останови здесь. Я выйду. А ты поезжай, Алеша.

— Может, подождать?

— Нет-нет. Обратно я доберусь.

Юля обошла холм и по ступенькам поднялась к крыльцу. В коридорах школы пахло краской. Ее шаги гулко раздавались в пустых помещениях. Она поднялась на второй этаж, но и тут никого не встретила. Она заглядывала в спальни. В каждой из них стояли ровные ряды пустых железных коек с панцирными сетками. Только одна спальня показалась ей обжитой. Койки были ровно заправлены суровыми шерстяными одеялами. Подушки торчали белыми углами ровно в ряд. На стенах пестрели плакаты. Не типографские, написанные от руки гуашью. “Один за всех, и все за одного” — бросилось в глаза знакомое изречение. А у окна красным жирным шрифтом выделялся совет: “Не вешать нос!”

Юля улыбнулась. Она подошла к открытому окну, и глазам ее предстала спортплощадка, на которой кипела жизнь. Несколько мальчишек примерно Сашкиного возраста преодолевали полосу препятствий. Они ныряли под низкие навесы, ползали вокруг вбитых в землю колышков, взбирались на отвесную стену, подтягивались, бежали.

Центром всей этой суеты был Андрей. Юля узнала его по очертаниям, по таким знакомым жестам. Вот он повернул голову, похлопал себя по бедру, взмахнул рукой. Сердце у нее замерло и забилось часто-часто. Она спустилась вниз и подошла к спортплощадке со стороны тополей. Встала за деревом и стала издали наблюдать за происходящим.

Мальчишки уже все выпачкались в пыли и выглядели как маленькие солдаты после похода. На их лицах светилось что-то значительное, глаза блестели. Только один, худой и ушастый, сидел в пыли, отвернувшись от всех, и, кажется, ревел. Он методично стучал кулаком по примятой траве, старясь спрятать за этим движением предательскую дрожь плеч.

Андрей подошел к бедолаге и одним движением поставил его на ноги. Пацан дернул плечом и отвернулся. На краю спортплощадки пестрел щит с изречениями, как и в спальне. Андрей повел пацана к щиту. Следом двинулась вся ватага. Юля с интересом наблюдала за происходящим.

Пацан стоял лицом к щиту и резким упрямым движением вытирал слезы. Ватага выстроилась сзади, превратившись в шеренгу.

Пацан что-то говорил, начертанное на щите. Юля не расслышала.

— Громче! — приказал Андрей.

— Никогда не сдаваться, — донеслось до нее. Андрей что-то сказал мальчишке, и тот, преодолевая дрожь в голосе, крикнул громко:

— Никогда не сдаваться!

Он повторял этот девиз снова и снова, пока голос не окреп и из него не выветрились следы недавних слез.

“Ну и методы”, — подумала Юля и заметила, что пацаны дружной шеренгой шагнули вперед, приняв в строй того, кто плакал. Теперь их было не различить. По жесту Андрея они стали орать в дюжину глоток дружно и азартно:

— Ни-ког-да не сда-вать-ся! Ни-ког-да не сда-вать-ся!

Орать пацанам нравилось. От усердия у них горели уши. Наконец воспитатель не выдержал их криков, улыбнулся и махнул рукой.

— Бегом в душ!

Строй повернулся и рассыпался. Пацаны помчались к школе. Юля узнала среди них Сашку Морева, вышла, хотела окликнуть, но тот так сиганул, обогнав других, что только его и видели. В эту же секунду Андрей повернулся к Юле лицом. Она смогла увидеть всю гамму чувств, промелькнувшую на его смуглом лице. Его глаза вспыхнули, на скулах выступил румянец. Но потом как-то сразу ему удалось притушить блеск в глазах. Он только не знал, что делать с руками. Он сцепил их. Скрестил на груди и в такой позе стоял и смотрел на Юлю. Она подошла и остановилась. Все слова, которые приготовила для Андрея, вылетели из головы. Она не знала, что сказать, и вдруг явственно увидела себя со стороны глазами Андрея Голубева. Додумалась приехать в Вишневое в своем перламутровом костюме, в туфлях на высоченных каблуках. А эта сумочка, в которой настойчиво и некстати пиликал мобильник?

Юля зажала сумку локтем, словно надеялась заткнуть телефону рот.

— Ты что-то забыла… здесь? — спросил Андрей, сумев придать голосу полное отсутствие эмоций.

— Нет, я…

— Тебе нужен ключ от дома?

— Я хотела… Я хотела увидеть тебя, Андрюша.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Да. Я вижу, и у вас все хорошо?

— У нас с Санькой все отлично. Вот приняли первых воспитанников. Летом подтянутся остальные.

— У тебя неплохо получается. — Юля кивнула в сторону полосы препятствий.

— Стараемся. — Андрей пожал плечами.

— Они все сироты? — спросила Юля.

— Беспризорники, — поправил Андрей.

— Андрей! — Юля выронила сумку, потому что ее руки сами собой схватили Андрея за локти. — Я не могу так. Мы ни о чем не поговорили, мы так расстались… Я хотела…

— По-моему, ты все сделала именно так, как хотела, Юля…

— Нет, Андрюша, не говори так! Мне было непросто! Да, я боялась разговора с тобой, я не знала, что будет…

— Ты боялась, что останешься? Или что я стану просить тебя остаться?

— Нет. Но нужно же было проверить себя, нельзя ведь бросаться с головой в чувство, которое мы сами себе придумали? Ведь ничего же не было, Андрюша…

— Тогда о чем разговор?

Он освободил свои руки, но Юля чувствовала, как он напряжен, в нем просто звенел каждый мускул.

— Я поняла, что не могу без тебя, Андрей.

В эту минуту сзади Юли, в школе на втором этаже, стукнула рама окна. Десяток мальчишечьих голов высунулись наружу.

— Андрей Иваныч! Ан-дрей И-ва-ныч! — скандировали они.

— Твоя рота обожает кричать хором, — улыбнулась Юля.

— Извини, мне пора.

Андрей поднял с земли ее сумку, сунул в руки Юле. Пошел к школе, слегка прихрамывая. Юля смотрела ему вслед, пока он не завернул за угол.

Она постояла одна на пустой спортплощадке, повернулась и направилась в сторону тополей. Оттуда она спустилась к дороге и направилась в сторону станции. В воздухе стоял едва уловимый гул. Юля остановилась и прислушалась. Гул не унимался. Юле вдруг остро захотелось оказаться в своем саду, пройти по дорожкам, увидеть собаку и кота. Подошла к дому. Воздух торжественно гудел. Пчелы! Собака заскулила, пригнулась к земле, виляя хвостом. Кот семенил по крыше, завидев хозяйку.

Юля постояла в саду, наслаждаясь ароматом цветущих вишен, достала ключ и открыла дверь дома. Здесь все было как раньше. В комнатах остался тот же порядок. Даже на кухне кастрюльки и емкости с крупой были расставлены в том же порядке, в каком оставила их она. Чуть слышно тикали часы. Кот терся о Юлины ноги. Юля открыла створки шкафа и сразу увидела свой халат. Он висел посреди рубашек Андрея, словно она жила здесь, никуда не уезжала и в любое время ей мог понадобиться этот халат. Она достала его и с удовольствием облачилась, повесив вместо него на плечики свой перламутровый костюм. В прихожей она нашла свои тапочки.

Через полчаса в доме кипела работа. Юля мыла окна, до блеска начищая стекла. Она пела, готовя ужин, украшая стол, вытирая пыль.

В кухонном столе она отыскала две свечи, которые там всегда лежали, установила их на столе и полюбовалась сооруженной композицией. Посередине, в низкой вазочке, торчали три цветущие ветки. Юля вылила грязную воду, помыла руки в емкости во дворе и вернулась в дом. Солнце уже подалось на запад и теперь попадало в окна Андрея и Саши.

Юля прилегла на диван и укрылась курткой Андрея. Куртка пропиталась его запахом. Юля прижала к щеке рукав. Когда Андрей вернулся, Юля крепко спала, свернувшись клубком под его курткой. Она не услышала шагов, но, видимо, сквозь сон ощущала на себе его взгляд. Открыла глаза и сонно улыбнулась. Андрей сидел на паласе и смотрел на нее сухими блестящими глазами.

— У тебя глаза блестят как фонари, — пробормотала она сонно.

— Зачем ты это делаешь?

Она не поняла вопроса. Она вообще не хотела слышать и понимать эти колючие никчемные слова. Она протянула руки и потрогала щетину на его щеках. Он невольно отдернул голову. Она потянулась в его сторону и… свалилась с дивана, стукнулась подбородком о его колено.

Андрей наклонился к ней, она тут же обвила его голову руками. Больше ничего не удалось сказать. Они оба оказались на полу, уже было непонятно — кто кого целует. Колючая щетина Андрея царапала Юлину щеку, и она терлась об нее, вдыхая его запах — знакомый и незнакомый одновременно. Она трогала пальцами его прохладные упругие мышцы, гладила спину, ежик седых волос на голове и не замечала, как ранние сумерки перетекают в ночь, не думала о том, что будет завтра. Они любили друг друга, и это было главное сейчас. Только под утро, когда мутный свет стал затягивать окна, они наконец зажгли две свечи и сели за стол напротив друг друга. Им предстоял серьезный разговор.

На Леркин выпускной Наташа пришла вместе с Королевым. Он привез огромный букет цветов. Наташа держала этот букет, стараясь не шуршать оберткой. На них оглядывались и учителя и родители. “Представляю, что они думают, — усмехалась Наташа. — Не успела мужа похоронить, завела себе молодого. И знаменитого”.

Королева узнавали. Леркины одноклассники постоянно шушукались. Они и предположить не могли, что Королев приехал не ради Леркиной эффектной матери, а ради нее, Лерки! В белом костюме, светлых ботинках и очках с тонированными стеклами, Королев словно только что сошел с телеэкрана.

Лерка тоже выглядела здорово — Наташа постаралась. Они не стали покупать платье на один раз, а решили с дочерью, что лучше всего купить костюм, в котором можно потом ходить на экзамены. Все же нужно попробовать куда-нибудь поступить. На Лерке были облегающие брючки и белый пиджачок-болеро. На бледном лице хорошо выделялись ее пухлые губки и большие серые глаза. Глядя на Лерку, Наташа не могла не думать о Рожнове — дочь неуловимо напоминала отца.

Наташа вспоминала Рожнова и себя молодыми. Как они несли Лерку из роддома, как купали ее первый раз. И если бы Рожнов не пил, а остался тем Рожновым, которого она любила, то как приятно было бы сейчас сидеть здесь вместе, как все родители, парой.

После торжественной части Лерка не захотела оставаться в школе. Она подхватила Королева под руку, и они втроем вышли из школы.

— Предлагаю продолжить праздник в ресторане. — Телеведущий попеременно взглянул на мать и на дочь.

Наташа пожала плечами. В Леркиных глазах трудно было прочесть что-либо. Она их прятала. Но на предложение поужинать в ресторане внушительно кивнула. И они отправились в ресторан.

Королев выбрал заведение “Спутник”, в котором Наташа однажды была с Женей. Все в ней отозвалось на атмосферу зала, на тихую музыку, льющуюся со сцены. Королев сделал заказ — им принесли мясо, вино и фрукты. Королев с аппетитом ел, Лерка ковыряла вилкой в тарелке. Наташа щипала виноград. Вдруг ее как прострелило: дочь выросла! Она окончила школу!

— Я скажу тост, — играя ямочками на щеках, объявил Королев.

Наташа с Лерой переглянулись и подняли свои бокалы.

— Я хочу выпить за вас, Наталья Михална, — начал он. — Это прежде всего ваш праздник. Вы сумели вырастить Леру такой умницей. За вас.

Королев говорил обычные вещи, даже банальные, но Наташе было приятно. И она охотно согласилась с ним, что у нее прекрасная дочь. А она — хорошая мать.

Выпили. Королев пригласил Лерку танцевать. Он говорил ей что-то веселое, она смеялась. Потом Королев пригласил Наташу. Ничего смешного он говорить не стал. Напротив, он присмирел, заволновался. Наташа почувствовала его состояние и испугалась.

— Наталья Михайловна, — набрав воздуха в легкие, начал Королев. И, словно преодолев препятствие, заговорил скоро, не давая ей опомниться: — Пусть то, что я скажу сейчас, не покажется вам несерьезным или пустым. Все серьезно. Я люблю вашу дочь и, кажется, сейчас решусь сделать ей предложение.

У Наташи пересохло во рту. Сердце упало в живот. Она не знала — хорошо или плохо то, что говорит Королев. Ей оставалось только молча слушать.

— Я понимаю, что Лера слишком молода. И я думаю, она прислушается к вашему мнению, она вас очень любит.

— Я не могу влиять на дочь в этом вопросе, — поспешно возразила Наташа.

— Да, я понимаю… И все же для меня очень важно ваше мнение.

— Вы мне симпатичны, Саша, — уклончиво ответила она, осторожно касаясь взглядом Леркиных легких волос и задумчивых глаз.

Где сейчас витает одуванчик? Нетрудно догадаться… Вот так вечерок! Не успели аттестат в руках подержать, уже замуж зовут… Только сейчас Лерка остудит пыл своего очаровательного поклонника. Люблю, мол, другого, и — адью! А что еще от нее ожидать? Потеряют такого друга. У Наташи все съежилось внутри от предчувствия. Лерка сейчас испортит вечер.

— Я хочу, чтобы Лера получила образование, и уверяю вас, Наталья Михална, все сделаю для того, чтобы она училась. Я вообще для нее сделаю все, что смогу.

— Не сомневаюсь.

Наташе наконец удалось взять себя в руки.

— Но думаю, вы слишком торопитесь, Саша. Конечно, Лера по-своему привязалась к вам… По-своему. И я не знаю, что бы мы без вас делали, но… У Лерки еще ветер в голове, она совсем ребенок, а вы…

Но прежде чем Наташе удалось свернуть беседу и сделать какой-никакой логический вывод, музыка кончилась, и они вернулись на место.

Лерка вынырнула из состояния мечтательности и, словно проснувшись, взглянула на мать и своего шефа. И улыбнулась.

— Валера… — Королев всегда называл Лерку полным именем, и Наташе это резало слух. А Лерке нравилось. Она кивнула. — Валера… Я сейчас тебя кое о чем попрошу, — начал Королев, гипнотизируя ее своими сверкающими глазами. — Ты можешь не отвечать сразу, можешь думать сколько тебе заблагорассудится. Я готов ждать.

Лерка потупила глаза, и Наташа заподозрила, что эта чертовка, собственно, догадывается, о чем пойдет речь.

— Я прошу тебя стать моей женой, — выдохнул Королев.

— Я согласна, — ответила Лерка, не поднимая глаз.

Наташа поперхнулась вином и закашлялась. Когда она справилась с нахлынувшим на нее кашлем, Королев уже надел на Леркин палец изящное колечко. Весь вечер Королев смотрел на Лерку совершенно ошалевшими глазами, держал ее руку в своей, а она непринужденно щебетала, явно наслаждаясь своей сегодняшней ролью. Наташа с честью выдержала весь этот торжественный ужин, но едва за Королевым закрылась дверь и они с Леркой остались одни, мать уставилась на дочь и стала пристально рассматривать.

— У тебя с ним что-то было? — вдруг осенило ее.

— Ты о чем, мам?

— Все о том же!

— У тебя одно на уме.

— Спасибо, доченька.

— Ты прекрасно знаешь, что нет. Не порть мне вечер своими подозрениями. Мне хорошо сегодня.

— Тебе хорошо? Правда? — не поверила Наташа. — Но ты ведь обманываешь человека! Ты ведь не любишь Александра Николаевича!

— Разве он спрашивал меня о любви?

Наташа вытаращила глаза на дочь.

— Он все знает, — устало отозвалась Лерка. — Я ему говорила, что люблю Андрея. Ну и что? Андрей-то меня не любит…

Лерка стащила с себя белый выпускной костюм, который Наташа покупала вскладчину со свекровью. На туфли добавляла сестра Рожнова. С миру по нитке — Лерке на выпускной.

— Но как же ты будешь без любви? — растерялась Наташа. — Не ты ли недавно задавала мне этот вопрос, Лер? Когда я приехала из Сочи?

— Ну и что же, что задавала. Я не хочу, мам, прожить жизнь, как ты. Что толку, что ты безумно любила отца? Лучше бы он тебя любил так! И выполнял бы все твои желания!

— Лера, ты мне говоришь такие вещи… — обомлела Наташа.

— Потому что ты спрашиваешь! Я не хочу повторить твою жизнь. Пусть я не люблю, зато он любит меня! Он заботливый, умный, взрослый.

— Как отец для тебя, — подсказала Наташа.

— Да, как отец! — подхватила Лерка уже на повышенных тонах. — Разве я виновата, что была лишена отцовской любви и заботы? Я хочу быть счастливой, мам! Ты всю жизнь выдумываешь какие-то препятствия для собственного счастья! Ты могла бы тоже быть счастливой, если бы захотела! А я свое счастье сделаю! Я его буду по кирпичику складывать. И буду счастлива всем назло.

Наташа взирала на дочь удивленно и недоверчиво. Очень хотелось верить, что все так и будет, как Лерка говорит. Хотя обидно слышать такое от дочери. Но это уже другое поколение. И по сравнению с Леркиными представлениями о счастье Наташа чувствовала собственные мечты бреднями романтической дурочки.

Глава 24

С собрания все возвращались подавленные. И те, кого оставили, и те, кто попал под сокращение. Коллектив санатория за много лет работы спаялся, сработался, как единый организм. Новых людей приезжало мало, работали те, кто попал сюда с самого начала, когда строились корпуса санатория и вокруг них возводился поселок. Медицинскому персоналу, кроме санатория, работать в поселке негде. Срываться с насиженного места, бросать благоустроенные квартиры, гаражи, дачи? Продавать все это за бесценок…

— Женя, зайди ко мне, — на ходу бросил директор.

Бородин кивнул. Он спустился по лестнице и заглянул в свой кабинет. Темная офисная мебель, к которой он уже успел привыкнуть (обновили в прошлом году), смотрела на него, как ему показалось, вызывающе. Теперь она будет принадлежать другому хозяину. Другой главный врач станет сидеть в удобном черном кресле, другой человек станет встречать и провожать заезды. Хлопотать, бегать по этажам, назначать лечение. Крупная нефтяная компания, купившая их санаторий, поставила своего главного врача. С Бородиным просто-напросто не подписали новый контракт. Все кончено.

Солнце ворвалось и шлепнулось на пол.

Он так цеплялся за эту работу! Так дорожил своим креслом! Работа всегда была для него на первом месте. И хотя разговоры о передаче санатория в другое ведомство шли давно и уже два месяца все находились в некотором напряжении, Бородин не думал, что дело коснется лично его. Более того, он просто уверен был, что уж его-то сокращение не коснется, поскольку много лет являлся лицом санатория. Его знали, у него были связи. И вдруг!

Дверь скрипнула, и на пороге появился директор.

— Я как раз собирался подняться, — опомнился Евгений Петрович, отходя от окна.

— Ничего, ничего, Женя, я все равно спускался. Провожал гостей. Так вот…

Главный постучал пальцами по черному шпону стола.

Думаю, Женя… нет, я просто уверен, что ты без работы не останешься. В области в любую клинику с руками оторвут…

— Бросьте, Илья Лазаревич. Я не ребенок, — отмахнулся Бородин. — Кто меня возьмет в мои сорок восемь? А квартира?

Женя, махнул рукой. Директор достал сигареты, протянул Бородину. “Минздрав предупреждает” — красовалось на пачке. Закурили.

— Как сын?

Евгений Петрович отвернулся к окну и выпустил дым в форточку.

— Который? — усмехнулся он, хотя прекрасно знал, что Лазаревич интересуется младшим, Толиком, которого по своим каналам помогал Бородину устроить в долгую наркологическую клинику. Толик продержался ровно два месяца. Неделю назад он без видимой причины сорвался, запил по-черному.

Бородин махнул рукой.

— Не помогло? — вздохнул директор. — Его бы в Питер, к Усачеву.

Бородин не ответил. В последние дни у него сложилось впечатление, что он построил свой дом на сыпучем песке, и в одно время песок вдруг интенсивно потек. Стены затрещали по швам…

— Ну а у старшего все нормально?

Бородин передернул плечами. Ну нет в его жизни сейчас места, о котором он мог бы вот так беззаботно ответить: “Все нормально!” Нет.

— Максим разошелся с женой, — буркнул он стряхивая пепел в массивную металлическую пепельницу.

— Ты же им квартиру купил! — воскликнул Лазаревич, роняя пепел на ворс натурального ковра у себя под ногами.

— Да не нужны им наши жертвы, понимаешь? — взвился Бородин. — Не нужны! Я им жизнь свою под ноги постелил, а они об нее башмаки вытерли и пошли каждый в свою сторону! Квартира…

Бородин не заметил, как по старой институтской привычке назвал Лазаревича “ты”. И тот внимания не обратил. Впрочем, границы между ними стирались. Евгений Петрович уже не чувствовал себя скованным рамками карьерной субординации. А когда вышел из санатория на воздух, остановился меж елок, в том месте, где останавливался всегда, вдруг почувствовал, что его внутреннее состояние меняется и на смену подавленности и безнадеге вместе с созерцанием желтизны наивных одуванчиков в душу проникает что-то новое, как робкое дуновение ветра. Он вспомнил восточное изречение, которое где-то читал или слышал.

“После того как ты потерял все, сумей наутро проснуться свободным и счастливым”.

Бородин снял ботинки и прошел босиком по траве. Постелил на землю свой больничный халат и сел спиной к елке. Так, чтобы иголки кололи через рубашку. Он хотел зафиксировать тот момент, когда одно настроение уступает место другому. Неужели земля, трава и елка сообщают ему каким-то странным способом свою мудрость, совершенно отличную от их надуманной и суетной, человечьей? Благостное движение ощущал Бородин из земли в себя, через ноги, пальцы рук. Гудящее тепло весенней земли вливалось в него и растекалось по венам, щекотало волосы, покалывало в висках. Бородин запрокинул голову и принялся смотреть в небо. Там проплывали облака. В голове стало легко и звонко. Предчувствие вдохновения заполнило Бородина целиком. Он зажмурился.

В небо, как в дыру портала,

Я гляжу со сцены жизни…

Все ошибки, их немало,

Не упрятать за кулисы.

Строчки рождались сами собой. Под рукой у Бородина не было ни карандаша, ни бумаги.

Не упрятать, не отречься.

Не сбежать, не переставить.

А звезда горит под вечер,

Призывая все оставить.

Бородин вскочил и стал ходить босиком вокруг елок. Он вышагивал, а слова рождались одно за другим и становились в ровный строй пронзительно четкой строки:

Призывая все оставить

И идти путем нездешним.

Только Млечный Путь расставит

Указатели ночные…

Белых ангелов тропою

По-над завистью и пылью,

Различая пред собою

Космоса глаза живые…

Бородин разволновался. Ему хотелось идти куда-нибудь, вышагивать, чеканя и чеканя драгоценные строки. Он обулся и, оставив больничный халат на траве под елкой, пошагал знакомой дорогой прочь от санатория. Он не останавливался, не заговаривал ни с кем из встречных. Люди провожали Бородина недоуменными взглядами, так как многие знали, что главный врач санатория попал под сокращение. И его одухотворенное лицо с горящими глазами никак не вязалось с ситуацией. Бородин сам чувствовал отражение внутреннего света на своем лице. Его щеки горели.

Так, ладонями качая

Звезд ночные ожерелья,

Мы впервые ощущали легкий трепет вдохновенья…

Помнишь, мысль была как воздух —

И чиста, и величава.

Или, так случилось — поздно?

Может, поздно — все сначала?

Бородин сделал крюк и спустился к Волге, Купаться было еще рано, берег был пуст. Ровной грядой громоздились вдоль кромки воды разноцветные лодки.

Он стал лодкам и воде читать только что рожденные, после долгого перерыва, свои драгоценные строчки:

Знакам ангелов не внемля

Мы у Бога просим хлеба.

Кто подолгу смотрит в землю,

Для того закрыто небо.

Он вздохнул и пошел вдоль берега, повторяя стихотворение. Каждая строка отзывалась в его душе, казалась правильной, единственно верной, как свет, льющийся с неба и нашедший пристанище в глади воды. Домой он шел с легкой душой. Он не знал, что скажет жене, к какому решению они придут, но что разговор состоится и что решение будет найдено, он предчувствовал.

Людмила была дома одна. Она тренировала руки — поднимала и опускала полуторалитровые бутылки с водой — вместо гантелей. В отличие от Бородина Людмила под сокращение не попала. Она успела окончить курсы массажисток и теперь вырабатывала силу рук.

Увидев Бородина, она не прервала своего занятия, не бросила даже своего обычного “привет”. Последнее время они почти не разговаривали, поскольку любой разговор неизменно разрастался до размеров скандала. Людмила разводила руки с “гантелями” в разные стороны и считала: “Раз, два, три…”

Бородин пересек комнату, прошел в спальню, забрался на стул и достал с антресолей свой рыжий потертый портфель с черновиками. Там же наверху лежал пустой чемодан, с которым они когда-то ездили в отпуск.

Евгений Петрович походил по спальне и вышел к жене.

— Люда, я решил уйти.

Жена вздохнула и поставила бутылки с водой на пол.

— Наверное, это правильно, — отозвалась она.

— Если не возражаешь, я заберу машину.

Она кивнула.

— Если можешь, прости меня.

Людмила ничего не ответила. Она взяла бутылки и ушла на кухню. Бородин отправился собирать чемодан. Он был спокоен, складывал вещи без нервотрепки, не спеша. Когда он уходил, Людмила вышла в прихожую. На какую-то долю секунды Бородин испугался, что она сейчас заплачет и все начнется сначала.

— Куда ты пойдешь? — спросила Людмила.

— Поживу у мамы. Нужно искать работу.

— Прощай, Бородин.

Евгений Петрович быстро спустился вниз, завел свою залатанную машину и через десять минут уже выезжал на трассу.

Он гнал машину в сторону областного центра. В приоткрытое окно влетал теплый майский ветер, а в голове звенели четкие строчки стихов.

На выезде из города Юлю начала бить мелкая дрожь. У развилки ее должна ждать темно-синяя “Нива” Андрея. Она выхватила ее глазами сразу, едва они окунулись в пеструю стаю машин у переезда.

Андрей нетерпеливо прохаживался рядом. Увидев его, Юля почувствовала, что тетива натянутого лука нетерпения сорвалась и зазвенела, завибрировала, запела. Юля выпрыгнула из машины и замахала косынкой, как флагом. Андрей встрепенулся, увидев ее, оторвался от “Нивы” и, стараясь излишне не выказывать нетерпения, двинулся в ее сторону.

Юля не церемонилась. Забыв о водителе, она побежала навстречу Андрею, прильнула к нему всем телом. Теперь он оставил свою “степенность” — поднял над землей любимую и закружил.

— Как я соскучилась! — прижалась она к родному плечу.

Андрей погнал машину по трассе так, словно они опаздывали. Но на повороте, у посадки, он притормозил, съехал на проселочную дорогу, остановил машину и повернулся к Юле.

— Все, больше не могу.

Они бросились друг к другу как по команде. Ничего не говоря, торопливо снимали одежду и так же торопливо, словно в любую минуту им могли помешать, прильнули друг к другу.

Полчаса спустя они сидели в траве под сосенками и разговаривали.

— Я хочу быть с тобой всегда, — говорила Юля, рисуя травинкой на спине Андрея заглавную букву А.

— Я знаю. Ты говоришь моими словами.

— Ты не устал от наших встреч посреди дороги?

— Я не устал от наших встреч. Я помню каждую в мельчайших подробностях.

— Я не об этом. — Юля легла в траву рядом с любимым. — Иногда мне в голову лезут такие мысли… Время идет, а мы не вместе. Я хочу быть с тобой. Готовить тебе завтраки. Может, мне все бросить к чертям собачьим, Андрюш?

— И потом всю жизнь жалеть об этом? — Андрей перевернулся на спину. — Ты только начала свое дело. Тебе оно нравится?

— Очень! — с жаром откликнулась Юля. — Понимаешь, я никогда сама ничего не делала. Не принимала решения, ни за что не отвечала. Оказывается, этого может не хватать.

— Я понимаю. Поэтому и говорю — давай подождем. Я тоже изнываю без тебя. Но… я не хочу, чтобы ты бросала дело. Давай подождем. Время покажет.

— Голубев! Да ты уже не любишь меня? — Юля подозрительно прищурилась.

— Люблю, — просто ответил Андрей. — Я тебя люблю, Юлька.

— Я так хочу засыпать вместе с тобой и просыпаться вместе…

Андрей поймал ее за руку.

— Правда?

— Да! Да! Да! — Юля зажмурилась. — Я так хочу!

— Я не могу сейчас бросить пацанов. Андрей сел и стал смотреть в сторону дороги.

Юля испугалась.

— Я совсем не хочу, чтобы ты их бросал! Конечно, ты им так нужен сейчас. Мы уже об этом говорили. Нет, я сильная, Андрюша, я потерплю…

Юля обняла Андрея за шею. Он вздохнул.

— Мне тоже тяжело без тебя, Юлька, — признался он. — Ты мне снишься постоянно.

— В приличном виде?

— И в приличном, и в неприличном…

— Надо же!

— Но я послушно и терпеливо жду выходных. Вечером огород поливаю. Думаю — вот приедешь ты, будем варенье варить.

— А с Олей справляешься?

— Скорее она с нами справляется. Сашка Олю слушается лучше, чем твою маму.

— Это ничего, что они живут у тебя все лето?

— Это здорово. — Андрей повернулся и взял в ладони Юлино лицо. — У меня есть гарантия, что ты приедешь.

— Я приеду в любом случае. Ты — мое пристанище. Мой праздник.

— Я тебя люблю. — Андрей сгреб Юлю в охапку, но та, увидев часы на его руке, взвизгнула:

— Мы опаздываем на свадьбу!

— Ой, — подыграл Андрей, — без нас их не поженят!

Они подскочили к машине, вытащили сумки и достали свое парадное одеяние, Андрей облачился в черный костюм, а Юля — в вечернее платье. Покидав вещи в сумку, сели в машину, Оставался ровно час до свадьбы Лерки и Королева.

Лерка не хотела свадьбы. Она вообще отнеслась к делу очень практично, не в пример матери. Зачем устраивать гулянку, собирать массу народу, когда на те же деньги можно куда-нибудь съездить?

— Ты у меня единственная дочь, — возражала Наташа на Лерины речи. — Я хочу, чтобы были и белое платье, и фата, и машина с шариками.

Лерка морщила носик, а Королев улыбался, обнажая белые зубы. Он уговорил-таки Лерку уступить матери. И в один из солнечных августовских дней Лерка предстала на пороге Дворца бракосочетания в пышном облаке фаты и свадебного платья. А у Королева в кармане лежали две путевки в Турцию вместе с загранпаспортами. После торжественной церемонии Королев пригласил гостей в ресторан, где телевизионщики вперемежку с юными Леркиными подружками вовсю отплясывали до утра.

Наташе свадьба понравилась. Теперь уже ей казалось, что именно так она и представляла в своих мечтах это событие, такое важное в жизни каждой матери. И Лерка, тоненькая, как кукла Барби, и прелестная словно принцесса. И ее жених — красивый, элегантный и умный. И кортеж машин, и сама она, Наташа, в новом красивом платье, и празднично украшенный зал ресторана…

Когда готовились к этому дню, был один лишь вопрос, о который могли споткнуться дочь и мать: приглашать ли на свадьбу Юлю и Андрея. Обе знали, что они теперь вместе. И приглашать их нужно вместе. А не пригласить Юлю, которая в трудные моменты всегда оказывалась рядом, — нельзя. Но Лерка к вопросу отнеслась на удивление спокойно.

— Конечно, мам, нужно пригласить.

И сама подписала открытку. И на свадьбе, когда Юля с Андреем являли собой красивую влюбленную пару, Лерка не останавливала свой задумчивый взгляд на них. Вопреки ожиданиям Наташи. Она не сводила взгляда с Королева, который лучился обаянием, играл ямочками на щеках и сверкал глазами. И та тревога, которая сопровождала всегда для Наташи мысли о браке дочери, потихоньку перерастала в надежду. Только на следующий день к вечеру, когда она, проводив молодых в аэропорт, осталась одна среди свадебных подарков и букетов, до нее наконец докатился смысл того, что случилось. Одна. Совсем одна!

Озвучивая ее мысли, за окном заморосил дождь. Сначала он уронил на стекло первые несмелые капли, а потом заторопился, забарабанил. Наташа бросилась закрывать форточки. И в это время зазвонил телефон. Звонок был длинный, живой, требовательный. У Наташи все сжалось внутри. Она поправила занавеску и подошла к телефону.

— Да, я слушаю, — тихо сказала она в трубку и услышала такой родной и далекий голос Жени Бородина:

— Наташа, это я.

— Женя. — Наташа села на кровать.

— Если ты меня еще ждешь… — Бородин замолчал и после короткой паузы добавил: — То я сейчас приеду. Наташа смотрела на мокрое, стекло и слушала свое беспокойное сердце. Далеко, за две сотни километров, Бородин ждал ответа.

КОНЕЦ

Content

Алина ЗНАМЕНСКАЯ
ДОЧКИ-МАТЕРИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24