Михаил Зайцев

Час крысы

1. Блок «Монте-Кристо»

Кубинские сигареты исчезли с прилавков советских магазинов в конце 80-х. Оставшись без привычного курева, ярые почитатели «Лехерос», «Партагас», «Монте-Кристо» и прочих весьма специфических табачных изделий с Острова Свободы страдали всерьез и отчаянно. Таковых почитателей было немного, однако они с удовольствием выкладывали за некогда дешевый табачок вполне приличные деньги. И неудивительно, что хитрован Леха, разглядев за спиной чернокожего бармена выставленный на продажу блок «Монте-Кристо», сразу же оживился и, путая иностранные слова с русскими, компенсируя лингвистические пробелы в образовании выразительной жестикуляцией, принялся объяснять, что хочет купить этот блок, который, кстати, стоил сущую мелочь в валюте даже по меркам моряков из Страны Советов.

Подтянувшиеся вслед за Лехой к барной стойке Валера с Павлом понимающе перемигнулись — мол, друг Леха учуял прибыль и здесь, в достаточно пафосном питейном заведении. А старпом Михалыч, четвертый белый человек в сплошь чернокожем баре, тем временем озадаченно оглядывался по сторонам.

Сегодня утром Михалыч обещал выпивку троице ангажированных им друзей-матросов сразу по окончании «дела». Старпом планировал выполнить обещание не сразу, а по возвращении с иностранного берега на борт. Но, как говорится, черт попутал Михалыча — проходя мимо зеркальной витрины с крупной надписью «BAR», старпом королевским жестом направил матросов в питейное заведение. За дверью остался шумный и знойный центр портового города с пестрой толчеей прохожих всех оттенков кожи. Интернационал остался снаружи, в баре сидели исключительно черные господа негры.

Вопреки запретам ислама, религии, господствующей на африканском континенте, господа местные негры пили отнюдь не прохладительные напитки, хотя и со льдом. И одеты завсегдатаи бара были богаче, чем подавляющее большинство их соплеменников на улицах города. Разряженные по европейской моде, пьющие негры, вроде бы цивилизованные, вроде бы без религиозных предрассудков, смотрели на белых гостей как настоящие дикари-людоеды. Михалыча зазнобило от их прицельных, снайперских взглядов. Озноб в сорокаградусную жару — ощущение, прямо скажем, препротивнейшее.

А матросикам хоть бы хны! Молодые дураки не обращали внимания на людоедские взгляды. Один смешно пытался договориться с похожим на бездушного идола барменом, двое других с ухмылочками наблюдали за потугами друга.

«Жаль, что мы не по форме одеты», — подумал многоопытный Михалыч, одернув дрогнувшей рукой футболку на пузе. Правильно подумал. Весьма возможно, будь четверо советских граждан, пусть и не в военной, но в форме, чернокожие расисты повели бы себя несколько иначе, более мягко.

«Сваливать нужно, пока не поздно», — подумал старпом, но, увы, было уже поздно.

— Негр, эй! — повысил голос бесшабашный коммерсант Лешка. — Ты чего, глухой? Гив ми плиз, мать твою в лоб, сигареты «Монте-Кристо», ферштейн? Ван блок, андестед?

Идолоподобный бармен, глядя сквозь голосистого Лешку, не спеша поднял эбонитовую руку и лениво ткнул розовой, вялой ладошкой в раскрасневшееся лицо белого. Этак вальяжно, как скотину какую, отпихнул Лешку от стойки бара.

Думаете, переодетые в гражданское советские моряки с научно-исследовательского судна «Академик Келдыш» сразу же кинулись в драку? Ни черта подобного! Вмиг ставший серьезным, Валера схватил изрядно обалдевшего Лешку за плечо и оттащил подальше от стойки. Павел, который прилично владел английским, высказался на этом международном наречии в том смысле, что, ежели белые рожи кому-то здесь не по нраву, так нет проблем, белые уходят. Высказался и первым шагнул к двери. Однако из-за столиков уже поднялись несколько чернокожих верзил и черный как смоль коротышка негр.

Верзила в двубортном полосатом костюме деловито потопал к дверям, отрезая белым путь к отступлению. Коротышка оскалился неожиданно золотозубой улыбкой и походя, приближаясь к стойке бара, возле которой сгрудилась белая молодежь, врезал кулаком по солидному животу Михалыча. Старпом, охнув, согнулся. Коротышка, примерившись, стукнул ему по затылку, и Михалыч грузно упал на пол.

Недомерок с двумя рядами золотых зубов, примериваясь перед ударом по затылку Михалыча, малость задержался в своем поступательном движении к барной стойке. Его обогнали здоровяк, схожий лицом с Нельсоном Манделой в юности, и негр в яркой рубашке. Похожий на Манделу агрессор замахнулся кулаком, намереваясь по-боксерски свернуть челюсть Валерке. Негр в яркой рубашке протянул руки-грабли к англоговорящему Пашке так, как это делают борцы вольного стиля.

Один умный человек как-то изрек: всегда можно отказаться от любви, но от драки — никогда. Эту нехитрую аксиому наша троица заучила еще в подростковом возрасте, и посему Валерка не стал дожидаться, когда кулак негра свернет ему челюсть, а шлепнул ладошкой по предплечью замахнувшейся руки, согнул колени и очень сильно, скользящим ударом сверху вниз заехал похожему на Манделу расисту белым кулаком по причинному месту, по ширинке добротных брюк.

У Павла столь же лихо контратаковать не вышло. Руки-грабли поймали его шею в замок, нагнули и, если бы не Леха, то негритянское колено пренепременно расквасило бы слегка обгоревший под знойным солнцем Африки нос русского матроса.

Леха налетел всем телом, живым тараном на рукастого верзилу. Сомкнутые в замок черные пальцы разжались, отпустили пойманную шею. Леха и рукастый кубарем полетели на пол, а к Паше шагнул золотозубый недомерок.

Освобожденный от гнета черных пальцев, Павел устоял чудом, случайно, по недогляду природы сохранил относительное равновесие. Весьма и весьма относительное. А из положения дисбаланса умеют красиво атаковать разве что адепты стиля пьяницы. Балансирующий Павел сработал некрасиво, но, к величайшему сожалению, сверхэффективно. Он вцепился в кудрявую шевелюру недомерка мертвой хваткой и дернул его на себя, отшатнувшись при этом в сторону. Увы, рывок получился исключительно сильным. Увы и ах, золотозубый споткнулся, и в результате курчавая голова приложилась виском о кромку барной стойки.

Голова коротышки и кромка стойки, встретившись, породили звук столь громкий и страшный, что тут же повскакивали с насиженных мест все те посетители черного бара, что доселе лишь созерцали происходящее.

Кто знает, быть может, и сам коротышка прежде, чем дал дуба, услыхал, как смачно треснула височная кость его компактного черепа.

И на мгновение в баре воцарилась та тишина, говоря о которой принято упоминать полет мухи. Перестали копошиться на полу Леха и рукастый негр. Заледенел в нелепой позе пострадавший, похожий на Манделу, черный расист. Застыл в боевой стойке умелый рукопашник Валера. Даже неадекватный по причине легкой контузии Михалыч перестал стонать. И, понятно, окоченела вскочившая с мест прочая публика.

Ровно одно мгновение, один удар сердца Павла, ставшего нечаянным убийцей, царила абсолютно мертвая тишина. Ровно то мгновение, которое понадобилось мертвому телу с разбитой головой, чтобы упасть к ногам Паши, ткнуться кровоточащим виском в советские «летние ботинки», здесь, в Африке, выглядевшие как зимние.

Между прочим, эта мощная обувь помянута вовсе не всуе. Тяжелым ботинкам еще предстоит сыграть свою кардинальную роль в судьбе русского парня Паши Лыкова...

Ненароком убитый чернокожий рухнул, запачкав красным советскую обувь, и бар взорвался хором гортанных воплей. Негры вопили, лавиной двинувшись к стойке, опрокидывая стулья, шатая столы, с которых падало стекло, которое тут же топтали.

Легко догадаться, чем бы закончился единый порыв черной публики, кабы не хладнокровие Валеры. Ничуть не растерявшись, он перемахнул через стойку, его каучуковый кулак ткнулся в подбородок идолоподобного бармена, отправляя того в нокаут. Валера схватил с полки бутылку и метнул ее в зеркальную витрину заведения.

Витрина брызнула блестящими осколками. Сотни острых зеркал полыхнули желтизной экваториального солнца. Шедшие мимо бара прохожие шарахнулись во все стороны от оскалившейся дыры, вынуждая водителей открытых авто, мотоциклов и мотороллеров терзать тормоза, крутить рогатые рули и рули-баранки.

Разбив витрину, Валера запустил следующей бутылкой в ряды нападающих, чем заметно сбил их прыть, заставив шарахнуться в стороны почти так же, как и прохожих на улице.

Вторая бутылка попала в локоть негру, еле-еле успевшему прикрыть голову. Третью бутылку Валера метнул в потолок. Она разлетелась вдребезги над головами, окропляя их сладким ликером и осыпая зелеными стекляшками. Прыть и негодование черных господ сошли на нет. У всех практически дрогнули колени, все до единого инстинктивно сгорбились, пряча головы, поднимая руки к искаженными злобой и страхом лицам.

— Ко мне! — заорал Валерка, хватая обеими руками за горлышки сразу целую пригоршню полных бутылок.

Сообразительный Лешка откатился колобком от рукастого негра, подскочил, будто мячик, плюхнулся грудью на стойку бара и неуклюже перевалился через нее.

Павел тоже собрался было преодолеть препятствие, но взгляд его уперся в распростертого на полу Михалыча, и Паша, оттолкнувшись спиной от стойки, прыгнул к старпому, припал на одно колено, подхватил Михалыча под мышки, приподнял, поволок к стойке.

И тут чуть не сорвалась с петель дверь на улицу — в заведение ворвались чернокожие полицейские, с револьверами и деревянными палками-дубинками.

— Слава богу... — прошептал Паша, опуская Михалыча обратно на пол, усаживаясь рядом со старпомом и утирая дрожащей, как в лихорадке, рукой холодный пот со лба.

2. Два часа спустя, плюс еще неизвестно сколько

Лишь через два часа Павел пришел в себя. Он был нормальным, среднестатистическим молодым человеком, и его опыт (а точнее — опыт его организма) переживания стрессов сводился к обычному минимуму. Едва в заведение ворвались полицейские и отпала необходимость активных действий, у Павла закружилась голова и потемнело в глазах от избытка адреналина. Полицейские ворвались в бар, и все завсегдатаи заорали про убийство. Само собой разумеется, орали они на незнакомом русскому моряку местном наречии, однако и олигофрен догадался бы, о чем они спешат сообщить полиции. Они брызгали слюной, тыкали в Павла пальцами и жгли его глазами. Они как будто забыли и про начало инцидента, и про Валерку, который только что швырял в них бутылками. Тем более их совершенно не интересовали ни Леха, ни контуженный старпом Михалыч.

Под аккомпанемент гортанных криков слуги местной Фемиды окружили Павла плотным кольцом. Он не сопротивлялся, он только повернул голову и успел увидеть, как Леха задирает руки кверху, а Валера кладет ладони на затылок. Он успел глянуть мельком на готовых с — радостью сдаться друзей прежде, чем получил тычок в скулу палкой-дубинкой за то, что вертел головой. Кольцо полицейских сжалось, запястья Павла сковали наручники, чужие умелые руки выскребли все — документы, деньги, сигареты — все, что было в карманах.

Пока его везли в пыльном полицейском фургоне, скула распухла, отчего ощутимо заплыл левый глаз. И еще, пока везли, ему разбили нос в кровь.

Павла повалили в проходе между двух рядов кресел для полицейских. Он оторвал лицо от липкой грязи, но чья-то подошва наступила ему на затылок, и нос сплющило о грязный пол, из ноздрей закапала кровь. Его везли долго, кровь успела свернуться и перестала капать.

Полюбоваться зданием полицейского участка Павлу не дали. Его выволокли из фургона, порвав при этом рубашку, практически оторвав воротник, выволокли, и на шею легла деревянная дубинка, нагнула. Руки у Павла были скованы спереди, и две дубинки втиснулись между локтей и ребер, заработали рычагами, нагибая тело еще ниже. Согнутого в три погибели Павла завели — вели, как барана на убой, — в казенное помещение и швырнули в одиночную камеру, размером чуть больше кладовки в московской квартире Лыковых.

В камере отсутствовала «параша», но присутствовала клякса засохших человеческих экскрементов в углу, над которой жужжал целый рой мошек. Здесь не было нар, но была куча тряпья в углу, и над нею тоже кружили насекомые. Здесь было сумрачно, поскольку жиденький свет пробивался лишь сквозь зарешеченный вырез-квадратик в железной двери. Здесь было жарко, как в сауне, но это полбеды — Павел Лыков с детства нормально переносил жару. Беда в том, что в камере было ужасно, безумно душно.

Однако, наперекор духоте, запахам и боли от побоев, Павел мало-помалу пришел в себя. Действительность перестала казаться кошмарным сном, сердце стучало часто, но ровно, адреналин отхлынул, и к арестанту Лыкову вернулась способность совершать обдуманные поступки. Правда, ненадолго.

Скованными руками Павел дорвал рубашку, кое-как утер кровь, стер грязь с лица, пот, прислонился боком к теплому железу двери, встал так, чтобы дышать через зарешеченный квадрат, и так, чтоб при этом можно было отпугивать рваными лоскутами обрадованных появлением человека мошек. «Сегодня 19 августа, — вспомнил Павел. — Наша посудина отчаливает послезавтра. За двое с половиной суток инцидент должны разрешить. Ведь не оставят же меня здесь гнить, в самом деле?... В крайнем случае, наши задержат отплытие...»

Да, так уж случилось, что русский моряк Павел Лыков влип в историю аккурат 19 августа 1991 года, в тот судьбоносный день, когда в далекой Москве вновь стал актуальным лозунг: «Лес рубят — щепки летят».

Мелкая летающая сволочь становилась все назойливее, что вынуждало размахивать рваной рубашкой все активнее, потребляя все больше и больше кислорода, а его сквозь оконце с решеткой поступало в каменный мешок самый минимум. Некоторое время Паша держался, однако вскоре под черепной коробкой все затуманилось, и он понял, что еще немного, еще чуть-чуть, и кранты — сознание покинет тело, которое осядет безвольно на тошнотворный пол. И тогда, собравшись с силами, Павел забарабанил в дверь браслетами наручников. Он и кричать при этом пробовал, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое подобие хрипа.

Облизнув сухим языком немеющие губы, Павел накинул на голову остатки рубашки, чтоб обеспечить хоть какую-то защиту, хотя бы лицу, от летающей сволочи, и весь сосредоточился на ударах сталью о железо. Он барабанил в дверь, как ему самому казалось, очень и очень долго, и вот, наконец, за дверью послышались шаги. Павел стряхнул с головы лоскуты рваной рубахи, отступил на шаг, собрался прохрипеть по-английски... Он и сам не знал, что надо хрипеть. Например, прохрипел бы, что является советским подданным и требует немедленно связаться с посольством СССР. Он бы прохрипел про свои права, на худой конец, про право на глоток воды. Он бы сумел выдавить из Сахары в горле членораздельные звуки, наверное, сумел бы, если бы пришедший на стук человек стал с ним разговаривать. Но Павел даже не рассмотрел толком, кто пришел, что за чин — дверь, скрипнув запорами, скрипя петлями, отворилась, в каменный мешок ворвался водопад слепящего света, и деревянная дубинка ударила по темечку измученного матроса Лыкова. И узник пал лицом в засохшие экскременты. И у насекомых начался пир...

...Очнулся Павел от качки, свежести легкого бриза и запаха океана. Он так и не узнал никогда, сколько часов, а быть может, и суток, провел в забытьи. Может быть, он иногда приходил в чувство, лежа в карцере-душегубке, но не запомнил этих кратких проблесков сознания. А сейчас он лежал на палубе небольшого катера. Он и еще несколько чернокожих арестантов. А вдоль бортов сидели на корточках, сжимая в руках допотопные карабины, негры-конвоиры в форме, слегка отличной от полицейской.

Павел приоткрыл правый глаз, левый заплыл окончательно и категорически отказывался открываться. Чесалась нещадно распухшая, истерзанная насекомыми скула. Противно ныла шишка на темени, болела голова, на губах было солоно и мокро. И тело ощущало, хоть и слабо, соленую влагу. Павел догадался, что его недавно окатили водой, скосил глаз и увидел валявшееся неподалеку ведро на веревке. Увидел и улыбающихся конвоиров. Пара из них улыбалась особенно широко. Эта пара глядела на оживающего Павла, как победители тараканьих бегов на оправдавшего их надежды прусака. Павел увидел и скривившиеся в досаде лица двух других конвоиров, и то, как эти раздосадованные достают из нагрудных карманов мятые купюры. Павел догадался — пара радостных спорила с парочкой раздосадованных — очухается белый или его предстоит волочь с катера так же, как и на катер.

Павел поднатужился, ему удалось приподнять голову. Живучий белый узрел, куда везет его утлое суденышко: в форт-тюрьму.

Мог ли несколько дней тому назад русский матрос Лыков предположить, что ему доведется рассматривать сей старинный форт одним глазом, лежа на палубе тюремного катера? Совсем недавно он смотрел на далекий форт-остров, расположенный вдали от основного фарватера, ведущего в порт, смотрел с борта «Академика Келдыша» и слушал трепотню Валерки, который уже бывал в этих водах. Скупой на слова Валерка коротко и по делу рассказывал про порт, город на горизонте и обмолвился про форт, который построили еще колонизаторы, а сейчас там местная тюрьма. И Лешка, помнится, сравнил форт с островом-тюрьмой из любимой книги про графа Монте-Кристо.

На самом деле тюрьма в океане более походила на ту постройку, которую российские телеманы смогли рассмотреть десять лет спустя в серии передач «Форт Баярд».

За стенами крепости имелись большой двор для заключенных и дворик поменьше, административный. По сути, форт был одной здоровенной замкнутой стеной-домом. В толще стены имелись жилые и подсобные помещения, по вертикали она делилась на этажи-ярусы.

Администрация и охранники занимали все этажи-ярусы, кроме первого — вокруг двора для зэков. Двери многочисленных камер располагались по периметру этого двора, и днем они были открыты, днем зэки свободно перемещались по своей вотчине, до тех пор, пока с яруса-галереи над камерами не поступал сигнал отбоя. Приказу подчинялись сразу и безоговорочно все, кроме ЗК, сотрудничавших с администрацией.

У нас, в России-матушке, сотрудничающих с администрацией ЗК называют «козлами», и они являются антиподами «блатных». Здесь же, на этом веселом острове, «козлов» назначали тюремные блатные авторитеты. Местные «козлы» закрывали засовы камер под бдительными взглядами с верхнего яруса. Задвинув все засовы со стороны двора, «козлы» уходили в свою камеру, и во дворик спускались охранники, дабы запереть их. А утром «козлов», и только их, охрана выпускала. И они шли вместе с вертухаями за водой и хавкой для прочих ЗК. Они заносили во двор дневной рацион провизии, и за ними закрывалась решетка с прутьями толщиной в руку. Решетка блокировала единственную лестницу на второй ярус. «Козлы» отпирали камеры товарищей по несчастью, угодивших на этот остров-мышеловку. Впрочем, большинство арестантов они и делегировавшие их авторитеты таковыми «товарищами» не считали. Тюремное большинство жило впроголодь и постоянно мучилось от жажды. Представители этого большинства ссорились за привилегию выноса экскрементов и трупов, что поощрялось лишним глотком воды. Жизнь большинства зэков не стоила и цента.

Когда на остров-тюрьму привозили свежую порцию живого и полуживого человечьего «мяса», то всех загоняли по камерам, как это делалось перед сном. Всех, кроме «козлов», разумеется. Двуногое мясо заводили или вносили во двор, решетка закрывалась, и «козлы» отпирали камеры. И вновь в замкнутом пространстве двора наступал беспредел. Охранники со второго яруса наблюдали за подопечными с любопытством, но никогда в дела зэков не вмешивались. Никогда, что бы ни происходило внизу, в этом африканском тюремном аду.

Павел самостоятельно прошел весь путь от пирса до двора, где ему предстояло жить, а для начала выжить. Его шатало, он волочил ноги, шаркал подошвами, однако шел, как зомби. И тлеющий уголек сознания зомби-Лыкова удивлялся, что ноги передвигаются, а тело держит относительное равновесие, что удается преодолевать все подъемы и спуски.

Войдя в тюремный двор, Павел прислонился к железным прутьям закрывшейся за спиной решетки. Его черные попутчики-арестанты отошли в сторону. Они предпочли держаться подальше от белого. «Козлы», мельком поглядывая на вновь прибывших соплеменников и внимательно на «белую ворону», быстро сновали от одной запертой камеры к другой, открывали, щелкали тяжелыми засовами. Разумеется, в первую очередь они выпускали своих авторитетных хозяев.

Павлу светило в глаз солнце, он прикрыл единственное послушное веко, и его вспотевшая спина заскользила по прутьям двери-решетки. Он опустился, присел на корточки, уронил голову на грудь.

Он был еще слишком слаб после длительного обморока в карцере-душегубке. Короткий переход его измотал, как будто не сотни метров пришлось прошагать, а на Эверест взбираться. Павел слышал, как двор наполняется звуками незнакомой речи. Он услышал, как звуковое волнение приближается, точно прилив, и вздохнул глубоко. В больной голове отсутствовали мысли, но белый человек в черной тюрьме спинным мозгом чувствовал, что грядет опасность, и, подчиняясь примитивным рефлексам, готовился к драке.

Его окружили полукольцом, заслонив солнце. Правый глаз ощутил тень, открылся, увидел иссиня черные тела, много. Все, кроме одного, как и Павел, обнажены по пояс. У одного на широких плечах болтаются бретельки фиолетовой майки. Многие босы, у некоторых — примитивные сандалии. У одного, в майке, сандалии «made in USA». На некоторых надеты шорты, у остальных на чреслах нечто вроде семейных трусов. Ноги негра в майке и фирменных сандалиях прикрывают расклешенные трубы льняных штанов по щиколотку.

Одетый богаче всех негр шагнул, отделился от полукруга свиты и произнес на ломаном английском:

— Белый, снимай джине.

Павел с трудом, скользя лопатками по прутьям, поднялся, отодвинулся от решетки на полшага и тоже по-английски спросил:

— Зачем?

Стоявшие полукругом захохотали дружно и задорно, а «собеседник» русского моряка бедрами стал показывать, что ожидает «белую ворону» в клетке с черной стаей.

И Павел прыгнул, он одним неожиданно резким прыжком разорвал дистанцию между собой и непристойно жестикулирующим авторитетом.

Павел взлетел, развернувшись боком в стремительном прыжке и выбросив вперед ногу, обутую в увесистый «летний» ботинок советского производства. И ребро подошвы врезалось в прикрытую льняными штанами голень. И сильно врезалось! Негр вскрикнул, присел, схватился за пострадавшую кость, а Павел уже отскочил назад, к решетке.

Смех прекратился. Коленопреклоненный черный авторитет задрал кудрявую голову, снизу вверх посмотрел на Павла, оскалился и прошипел, морщась:

— Ты труп, белый.

Африканец, ругнувшись по-своему, поднялся, сжал кулаки, хромая пошел на Павла.

Белый вновь прыгнул. И хотя на сей раз негр этого ожидал, все же он не успел отреагировать, столь стремительной, как будто бросок скорпиона, была атака белого инородца.

На сей раз атакующий не ретировался сразу после удара ребром подошвы по голени. На этот раз он отшиб врагу голень и наступил каблуком на куцые пальцы, выступающие из-под тесемки фирменной сандалии. И одновременно размашистым дугообразным ударом заехал негритянскому авторитету в черное ухо. Проделав все это буквально за секунду, белый вновь отскочил к решетке.

Павлу казалось, что еще на один атакующий, третий наскок, который окончательно добьет чернокожего гада, сил у него должно хватить. Он ошибался. Его измученный организм растратил все последние резервы. Едва Павел отскочил к решетке, как перед единственным зрячим глазом возник дурманящий туман, в больной голове закружилось, тошнота подступила к пересохшему горлу, не давая вздохнуть, и русский пленник черного континента рухнул ниц, провалившись в забытье.

3. Три мушкетера

Они дружили со школы — Паша Лыков, Леха Ситников и Валерка Евдокимов. В младших классах их кто-то назвал «тремя мушкетерами», прозвище к ним прилипло, и оно им нравилось. Они были очень разными, и внешне, и внутренне, они родились в очень разных семьях, но они дружили.

У Евдокимова родители были простыми совслужащими. Родного отца Валерка помнил смутно, воспитывал его отчим, причем воспитывал строго. Однако менее строго, чем младшего сводного брата. Только это послабление и мирило Валерку с тем вопиющим фактом, что мама после смерти Валеркиного отца вторично вышла замуж и родила второго ребенка от совершенно чужого, по сути, мужчины. Как будто назло отчиму и как бы в укор матери рос Валерка здоровым и жилистым, резко контрастируя с вечно простуженным, худосочным братиком. Он был самым высоким и самым сильным из троицы мушкетеров. И самым молчаливым.

А Леха Ситников с первого класса был самым толстым. Зато похожий на добродушную плюшевую игрушку. Лешка вырастал самым хитрым. Он лучше всех в классе умел списывать и вызывать жалость учителей. Умел он и вовремя оказаться за мускулистым плечом Евдокимова, если назревала драка. Умел выцыганить у Лыкова книжку почитать, из тех, которые бабушка строго-настрого запрещала внуку Паше выносить из дому. Родители Лешки Ситникова трудились продавцами в ближайшем от школы гастрономе. Папа рубил мясо, мать работала за прилавком рыбного отдела. Жила семья Ситниковых богато, но Лешка откровенно стеснялся по малолетству достатка. Лешка мечтал стать космонавтом.

Ну а у Паши Лыкова предки служили актерами в двух разных театрах. В том смысле, что «фатер» играл героев-любовников в драмтеатре для взрослых, а «мутер» изображала «мальчишей-кибальчишей» в ТЮЗе. Предки Лыкова пропадали с утра до вечера, а посему воспитанием Павла занималась бабушка, мать отца. Старуха с идеально прямой спиной, театральная критикесса в прошлом, особа весьма и весьма интеллигентная, она обладала железной волей и железобетонным характером. Она держала Павла, что называется, в ежовых рукавицах. Воспитывала внука строже, чем отчим Евдокимова родного сына. Суровые взгляды взрослых на педагогику, безусловно, сближали Пашку с Валеркой. А с Лешкой Лыкова роднило стеснение. Как Ситников родителей-торгашей, так и Лыков предков-актеров очень, очень стеснялся. Особенно под Новый год, когда Лыковы-старшие являлись в школу загримированными Дедом Морозом и Снегурочкой...

В последний год жизни Константина Устиновича Черненко у всех троих мушкетеров нарисовались достойные бритья усики. В тот год Лешка наконец понял, что его мечты о космосе — детская блажь, а Павел и Валерий перестали всерьез побаиваться строгостей домашних воспитателей и начали потихоньку игнорировать как угрозы, так и нравоучения доморощенных педагогов. В тот судьбоносный для страны год мальчики созрели, и у троицы друзей появились подружки. Причем подружки эти учились в соседней школе и проживали в соседнем микрорайоне. Как же, черт подери, это было приятно — уходить на свидания за границу своей детской зоны обитания и замечать, что о твоих дальних походах украдкой шепчутся одноклассницы, и знать, что твой рейтинг в родной школе стремительно повышается. Это было как бы первым шагом из-за парты в большую жизнь, но вот незадача: однажды, шагая по чужому микрорайону, наше мушкетерское трио столкнулось с тамошними враждебно настроенными гвардейцами. И случился мордобой, короткий и яростный. И нашим наваляли. Причем наваляли, как тогда было принято говорить, «при помощи приемов каратэ». (Хотя понятие «прием» с техникой «пустой руки» плохо согласуется, однако в ту пору оно бытовало.) Паше разбили губу, Лешку уронили в лужу, Валера получил в глаз и по почкам. По нынешним временам — ребятам досталось вполне терпимо, по тогдашним — их, можно сказать, избили. В тогдашние времена побежденных, если и добивали до полной потери сознания и здоровья, так только по пьяни, то есть в состоянии, так сказать, полной невменяемости и неадекватности.

На другой день побитые мушкетеры во время совместного курения сигарет в сортире напротив учительской (отчаянная дерзость для советских учащихся!) узнали от товарищей классом старше, что в школе, где учатся гвардейцы-обидчики и юные подружки наших героев, функционирует вечерами подпольная секция каратэ.

Надобно сказать, что в описываемый исторический период это самое каратэ находилось под запретом. Была даже статья «за преподавание и разучивание». Правда, сел «за преподавание» практически только один Настоящий Мастер (оба последних слова не просто так написаны с заглавных литер), и преподавал он вовсе не японское каратэ, а китайское кунг-фу, однако подслеповатой Фемиде было абсолютно наплевать на различия в восточных единоборствах. Настоящий Мастер поехал топтать зону, а сотни, если не тысячи, самозванцев от Боевых Искусств продолжали учить разнообразных оболтусов хоть «каратэ», хоть «кунг-фу» (оба слова не просто так взяты в кавычки). И продвинутые родители оболтусов радовались, что их чада «совершенствуют дух и тело» (опять же кавычки не случайны), и снабжали чадушек баблом... пардон, сие жаргонное словечко появилось гораздо позже... снабжали деньгами «на каратэ». Подпольные тренировки стоили от 10 до 80 рублей в месяц, в зависимости от наглости и национальности инструктора (корейцы брали 80, разумеется, отечественные корейцы, из тех, что торгуют на рынке вкусной морковкой). Многочисленные самозванцы, которые сами себе нацепили пресловутые черные пояса, не столько учили, сколько давали установки: бей смелее ногами, руби ребром ладони, чувствуй свое превосходство... Впрочем, у древних китайцев была пословица: «Если заблуждение искреннее, оно становится истиной», а две трети самовольных носителей черных поясов искренне числили сами себя Мастерами (хоть и знакомились с мастерством по ксерокопиям зарубежных пособий без перевода), так что не будем судить их строго, ибо их установки вырастили целую плеяду удачливых рэкетиров для эпохи Горбачева, сменившей миг царствования астматика Черненко... И довольно философствовать, вернемся к нашим трем мушкетерам...

Итак, прекратить хождения на вражескую территорию — все равно что расписаться в собственной трусости. Совершать вылазки, вооружившись чем-нибудь вроде солдатских ремней, свинтачок и т.д., во-первых, нечестно, поелику противник безоружен, а во-вторых, чревато, поскольку советская милиция карала строго, если кто-то таскал с собою опасные для окружающих предметы. Ну и, ясное дело, совершенно отпадал наиболее предпочтительный для мушкетеров вариант реванша — однозначная и бескомпромиссная победа в повторной рукопашной схватке с гвардейцами. Между тем именно последний вариант они дольше всего обсуждали.

Лешка Ситников предложил записаться в другую (не в ту, куда ходят обидчики) секцию восточных единоборств и срочно овладеть мастерством экзотической драки.

Валера Евдокимов высказался на предмет «срочно» в том смысле, что «скоро только кошки родятся».

Паша Лыков двинул идею, что лучше записаться в секцию бокса, так как все эти каратэ и кунг-фу — фигня по сравнению с обычным боксом, да и заниматься им можно бесплатно, в официальной секции. Лешка горячо заспорил на тему «фигни», а Валера снова высказался про кошек.

Друзья обсуждали безнадежный вариант, мусолили тему и так, и этак, а время шло, текли дни, и все трое с ужасом ожидали телефонных звонков от покинутых подружек. Каждый страдал отдельно. Каждому мушкетеру предстояло «потерять лицо» перед прекрасной дамой.

От позора мушкетеров спас Случай. Всех нас однажды настигает Он — Его Величество Случай. Мы случайно знакомимся с сужеными, случайно становимся жертвами ДТП, мы с вами, кто раньше, кто позже, совершенно случайно появились на свет, и т.д. и т.п. К сожалению, гораздо чаще нас настигают отнюдь не счастливые случайности, однако будем справедливы: Его Величество Случай хоть пару раз, но улыбался каждому.

Случилось так, что Лыков-старший взял сына Пашу на празднование своего дня рождения в родном театре. Папаша решил, что пришла пора похвастаться отпрыском, который вырастал ладным, складным и весьма разумным. И случайно так получилось, что за праздничным столом отрока усадили рядом с приятелем одной актрисы. Сей статный приятель имел опосредованное отношение к лицедейству. Он периодически подрабатывал в театре постановщиком сценических боев. Именно он учил Лыкова-старшего фехтовать с Гамлетом. Именно на репетициях он и познакомился с вышеупомянутой актрисой. Точнее — она, Офелия, с ним познакомилась. Еще точнее — она его подцепила и всерьез намеревалась затащить под венец.

Его Величество Случай распорядился таким образом, что накануне застолья у постановщика боев расшалилась язва, и за столом он вынужденно воздерживался от спиртного. А Паша не пил потому, что папа велел «ребенку не наливать». И два трезвых, мужчина и отрок, очень скоро заскучали. Ибо нет ничего более скучного, чем сидеть тверезым за одним столом с выпивохами. Когда же мученик язвы собрался было закурить от скуки — его одернули. Выяснилось, что в застолье участвует беременная (на третьем месяце) костюмерша, которая категорически против табачных дымов. В унисон с язвенником тяжко вздохнула и большая часть празднующих, но прочие утешились, наполнив бокалы. Когда ж изрядно хмельные лицедеи приступили к перемыванию косточек отсутствующих худрука и главрежа, хмурый язвенник предложил отроку-соседу «сходить покурить». Польщенный взрослым предложением и смущенный видом собственного пьяненького папаши, отрок с радостью согласился. Они ушли в кулуары, то бишь на лестничную площадку с пожарным щитом и ступеньками под сцену, говоря по-театральному — «в трюм». Паша затягивался по-взрослому и по-детски косился на специалиста сценической драки, который, оседлав любимого конька, завел речь о том, как фигово в наших фильмах махают шпагами и вообще махаются. И все потому, что настоящих знатоков этого дела к работе не допускают. Только своим, блатным, подзаработать дают.

Паша робко кивал и ради поддержания беседы, чтобы хоть что-то сказать, вспомнил вслух про замечательные драки во французском кинофильме «Парижские тайны». Вспомнил о том, как здорово в том кино лупит всех почем зря Жан Маре.

Спец по красивым дракам хмыкнул, заявил, что Маре — гомосексуалист, а Габен — так вообще главный гомик Франции. Высказав свое глубочайшее презрение «к жопникам», которых и в отечественной актерской среде пруд-пруди, и все же скрепя сердце признал — да, в «Парижских тайнах» драчки нормальные. А почему, знает ли Павел? Естественно, Паша не знал, и его просветили — Жан Маре является признанным Мастером саважа. Жаль, что гомик, но Мастер. Однозначно.

Что такое «саваж»? Это то же самое, что и «сават». Название «саваж» просто-напросто звучит более по-французски, оно было придумано и введено в обиход уже в двадцатом веке ортодоксальным саватистом Мишелем Ниссо.

Само собой, Паша поинтересовался, смущаясь, что такое «сават»? И прослушал краткую лекцию на тему самобытных боевых систем Франции.

Настоящее, боевое фехтование предполагало использование не только и не столько шпаги, даги, рапиры. Присутствовали в боевом фехтовании и подсечки, и удары ногами. Преимущественно по ногам соперника. К концу XVIII столетия ударная техника ног оформилась в самостоятельную боевую систему, которую успешно освоили обитатели парижского дна. В среду воров и разбойников эту технику занесли безродные представители гильдии «экскримеро» — наемники, зарабатывающие на жизнь заказными дуэлями, охраной господ, убийствами из-за угла и преподаванием фехтования.

Система, основанная в основном на технике низких ударов ногами, получила название «сават», что в вольном переводе с французского означает «старый стоптанный башмак», или, в переносном смысле, «бродяга».

В старопарижском «сават» практически отсутствовали удары выше колена. Зачем бить выше? Ведь «стоптанным башмаком», «сабо» на тяжелой деревянной подошве удобно и эффективно можно атаковать голень противника. И, плюс ко всему, удары ребром подошвы в кость так просто освоить! Любому алкашу, проститутке, ребенку вполне по плечу наука старопарижского ножного боя. Нет, конечно, и руками саватисты тоже били — в глаза, по горлу, добивающие удары локтями любили, но все же основными оставались ножные удары.

Продолжая вещать, лектор произнес «саватэ» вместо «сават» и поспешил объяснить оговорку, дескать, иногда и так произносят название стиля. Особенно грешат словечком «саватэ» англоязычные индивидуумы. После лингвистического отступления он приступил было к рассказу про родственный сават — саватэ стиль «шоссон», или «марсельский сюрприз», да сбился на рассуждения о «французском боксе» вообще, который был популярнее бокса «английского» вплоть до Первой мировой, на которой поубивали всех Мастеров «ножного боя». Сбившись на обобщающие рассуждения, лектор-рассказчик окончательно потерял повествовательную нить и, махнув рукой с давно потухшей сигаретой, вернулся к тому, с чего начал, к саваж, к системе противоборств, и поныне практикуемой ограниченным числом последователей энтузиаста Мишеля Ниссо. И заявил, что средней руки (точнее — ноги) саважист имеет все шансы жестоко наказать каратиста-кунгфуиста достаточно высокой квалификации, потому что на Востоке не носили тяжелых сабо, и исторически так сложилось, что в восточных единоборствах слабовато развита техника блокировки длинных атакующих движений стопой в голень.

Так частенько бывает, что практики, устав разглагольствовать, переходят от слов к демонстрации. Не являлся исключением и просветитель Лыкова-младшего. К тому же мужчине нравился восхищенный подросток, в котором он узнавал себя энное количество лет тому, а возвращаться за пьяный стол язвеннику не очень-то и хотелось.

Русский знаток французского саваж выбросил давно потухший окурок и показал, что такое длинный ножной удар обутой ногой.

Это было зрелище! Только что мужчина стоял в двух, примерно, метрах от унылой стенки, раз — сморгнешь и не заметишь! — и его чешский полуботинок уже врезал боковой кромкой по штукатурке. Да так, что штукатурка помялась и чуть не осыпалась!

Само собой разумеется, подросток попробовал повторить движение опытного взрослого, и, ясное дело, ничего у него с первого раза не получилось.

Взрослый усмехнулся и, превратившись из лектора в инструктора, велел подростку встать как будто перед дракой. Паша развернулся левым боком к стенке (она играла роль воображаемого противника), немного выставил вперед и слегка разгрузил левую ногу. Удовлетворенно хмыкнув, инструктор сказал, что именно такую позицию инстинктивно занимают даже карапузы из детсада, прежде чем начинать «биться».

Насчет инстинктов бойцов-карапузов инструктор, по мнению Павла, явно преувеличивал, однако ученик благоразумно оставил свое мнение при себе.

Инструктор велел ученику опустить голову и посмотреть на свои ботинки. Левый Пашин ботинок фирмы «Скороход» был направлен носком точно на стенку, правый ботинок чуть развернулся носком наружу.

Инструктор объяснил, что надлежит прыгать (а точнее — «напрыгивать») максимально вперед («далеко») и минимально вверх («низко»). Надо резко переместиться прыжком («напрыгом»), выстреливая левую ногу, атакуя ребром обуви (в данном случае стенку) без всякой видимой предподготовки к атаке-удару.

Правильные толчок и прыжок (длинное перемещение) получатся, если резко, как будто танцуешь степ, развернуть правую (толчковую) стопу пяткой (каблуком) к цели.

Ежели правильно «скакнуть», то и бедра сами собой развернутся, и колено толчковой ноги как надо согнется, самортизирует (принимая на себя вес тела), и руки сработают, как реверсы (левая, распрямляясь, локтем прикроет бок, а правая, сгибаясь, защитит голову), и, самое главное, бьющая нога «стрельнет» резко, быстро, неожиданно.

Нет-нет! Было же сказано: никакой предподготовки! Стоишь обычно, в стойке, непохожей на экзотические позиции восточных единоборств. Стоишь, стоишь и — скакнул! Опорная правая бьет степ, разворачиваясь, ударная левая бьет в цель «без зарядки», по восходящей траектории.

Дальше что? Да что угодно! Хочешь, так отскакивай назад от супостата с травмой голени, а охота — перенеси вес тела на ударившую в голень ногу, топчи каблуком носок, подъем стопы, пальцы противника и добивай его мощным ударом локтя, или суй пальцы в лицо, или бей его по горлу. Разумеется, второй, радикальный вариант более опасен для нападающего. А вариант первый — ударил по голени и отскочил — при хорошей тренировке для саважиста, ну совсем безопасный, совершенно!

Мужчина и подросток увлеклись. У подростка с энного скачка-наскока получилось долбануть грамотно стенку. Инструктор тут же загрузил ученика нюансами — бьешь в ту ногу, которая ближе к тебе, а целишь все равно в ту, которая от тебя дальше, понял? И нагибаешь торс к сгибающему колену толчковой не только, чтоб бьющая конечность стала как бы длиннее, но и спасая голову от возможного встречного удара кулаком... Что бок? Бок, об этом уже говорилось, страхуешь махом руки. И голову, кстати, не только «уводишь», но и страхуешь махом другой руки. Да, оба маха наружу. Нет, не так. Забыл? Ежели правильно развернешь пятку толчковой, то руки сами сработают, как того требуется. Простые боевые движения можно оттачивать годами. Недаром в арсенал самураев входили два-три движения мечом, и только...

О них, о постановщике театральных баталий, сведущем, как выяснилось, и в рукопашных реальных баталиях, и о сыне виновника застолья театральная братия совершенно позабыла. Запрет на курение за столом был снят с повестки дня после того, как пить стали уже без тостов и не закусывая. Причем первой закурила как раз беременная женщина. Апологеты лицедейства ругались и целовались, падали мордами в салат и под стол, веселились на всю катушку, будто в последний раз. Меж тем в кулуарах отрок Паша долбил и долбил стенку ребром подошвы, учился, не жалея ни себя, ни ее. И все строже и строже становились требования инструктора, которого умиляло рвение пацана и радовало, когда у парнишки все получалось правильно...

На следующий день мушкетеров в школе не видели. Паша, Леха и Валера вместо уроков пошли в рощицу, где в бытность свою детишками частенько играли в войну. В знакомом до последнего деревца огрызке леса, чудом затесавшемся среди жилых панельных домов, мушкетеры готовились к уже недетской войне с гвардейцами, разучивали под руководством Паши хитрый удар средневековых обитателей парижской клоаки. Они напрыгивали на деревья, истязали кору весь этот день и вечер следующего. А спустя ровно двое суток после дня рождения Лыкова-старшего мушкетеры отправились громить голени каратистам из соседнего района.

Лучше остальных наскок а-ля саваж получался у Валерки. На зависть Паше, который вынужден был признать, что его рослый дружок бьет в голень едва ли не ловчее, чем давешний лектор-инструктор. Пользуясь тактикой наскок-отскок, Валера Евдокимов за полминуты наградил гематомами парочку особо ретивых гвардейцев. Еще одного гвардейца «сделал» Паша. В отличие от своего более талантливого друга, Паша решил долбить противника локтем, и это у него получилось. Правда, и сам Пашка напоролся на чужой локоть, но у противника шишка вспухла гораздо более мясистая. А Лешка Ситников так и не успел поучаствовать в схватке, ибо побоище довольно быстро переросло в словесное выяснение отношений. Обиженный Евдокимовым самый крупный из каратистов, массируя пострадавшую голень, вопил, что мушкетеры дерутся «неправильно». Другой, самый умный гвардеец, пытался наладить с обидчиками контакт и просил объяснить, при помощи какого приема они превратились из обиженных в победителей. С появлением свежей припухлости на надкостнице умник сильно засомневался в эффективности еще минуту назад столь обожаемого им стиля каратэ. Третий подбитый... Впрочем, неважно, что говорил третий и остальные. Важно, что они говорили, утратив напрочь желание махать руками-ногами по-восточному. И крайне важно, что с тех пор мушкетеры гуляли по району гвардейцев когда, как и с кем вздумается.

Стремительность смены статуса, превращение из обиженных-проигравших в обидчиков-победителей особенно сильно зацепила Валерку. Нет, он не заразился «звездной болезнью» и не начал отбивать голени всем подряд, кому надо и не надо. Он просто-напросто оценил очевидное — преимущество знаний в бою и размечтался освоить не только один удар, но и весь саваж.

Лыков-младший вместе с другом Валерой и примкнувшим к ним Лехой зачастили в театр к Лыкову-старшему. Они искали встречи со спецом по саважу и встретили его в кулуарах. Но, раболепно попросившись в ученики, напоролись на твердый отказ. Мало того, знаток саваж еще и отчитал Пашу за то, что он «показывает что не надо всем подряд». Отчитал, как завуч первоклашку.

Однако Валерка не успокоился. Евдокимов рьяно приступил к совершенно безнадежным поискам секций саваж, или сават, или, на худой конец, французского бокса. И, естественно, таковых секций не отыскалось. Зато нашлось много других. И Валерка начал захаживать во все подряд единоборческие секции по очереди. Благо, на первое занятие в платное подполье пускали на халяву. (Официальные школы бокса, самбо, вольной и классической борьбы Евдокимов забраковал заочно и заслуженно.) Скоротав время в задних рядах занимающихся, по окончании очередной первой тренировки Валерка подходил к очередному сэнсэю (если это была тренировка по каратэ), или к шифу (если был на тренинге кунг-фу) и просил показать, как Наставник защищается от наскока в голень. Валерка успел травмировать голени десятку сэнсэев и пятерым шифу, прежде чем вовсе не восточный единоборец, а стопроцентно отечественный тренер рукопашного боя отреагировал на атаку в ногу таким образом, что едва-едва не сломал атакующую конечность Евдокимова, а сам остался совершенно невредим.

Да-да, как раз в ту пору вычурный восточный мордобой советского разлива (речь опять идет о самозванцах) начал потихоньку приедаться, и в единоборческом подполье появились разнообразные «рукопашники». Некоторые с фольклорным оттенком, якобы «реставраторы» боевых школ древних славян (эти некоторые — законченные козлы, да простит мне Будда навешивание ярлыков), а иные с боевым афганским, ангольским или вьетнамским прошлым (среди этих встречались всамделишные эксперты). Появлялись даже старички, которые божились, что прошли еще сталинские университеты смертоубийства голыми руками в легендарном СМЕРШе (этих оставим без комментариев).

Валерка выклянчил у отчима субсидию в размере 10 ежемесячных рублей (в обмен на примерное поведение в быту) и пошел учиться рукопашному бою. Пару-тройку месяцев вместе с ним за компанию ходили на довольно скучные и весьма болезненные тренировки двое менее увлеченных идеей совершенствования мушкетеров, Пашка с Лешкой. Лыкову и Ситникову за три месяца успел надоесть грубый мужик-матерщинник и его наука «рвать пасти, давить яйца». Пашка решил, что для жизни вполне хватит и знаний наскока из саваж. Пашка, уязвленный талантами друга Валеры, втайне отрабатывал наскок в одиночку до тех пор, пока движение не стало получаться на пять с минусом. А Лешка Ситников охладел к искусству драки, даже не удосужившись что бы то ни было отработать. Лешка с Пашкой прекратили таскаться в полуподвал, пропахший потом и пропитанный отборным матом, похерили рукопашный бой, в то время как Евдокимов продолжал учиться калечить да убивать (гипотетически, разумеется). Что, впрочем, ничуть не сказалось на сплоченности триумвирата. Они продолжали дружить...

По окончании школы Валерка пошел в армию. Он даже не пробовал куда-нибудь поступать, тем паче «откосить». Ушел в ряды добровольно и сразу. Попросился в десантники, просьбу призывника удовлетворили.

Лешка Ситников поступил в торговый техникум, откуда через год был отчислен за прогулы. Неожиданно для всех и для самого себя Лешка вдруг влюбился в портвейн. Ситников стремительно и бесповоротно спивался. Родители сдали Ситникова в военкомат, принесли на сборный пункт пьяного, надеясь, что армия его перевоспитает.

А Павел угодил под орденоносные знамена после второй бездарной попытки поступить в театральное училище. Не было у Лыкова-младшего тяги к лицедейству. Под давлением предков он дважды кривлялся перед заслуженными деятелями в приемной комиссии и в армию ушел с облегчением — ему обрыдло зубрить басни, читать Станиславского и работать такелажником в ТЮЗе.

Лешка и Павел вернулись домой осенью. Валера отслужил годом раньше и уже плавал матросом в дальние страны на научно-исследовательском судне «Академик Келдыш». Матросить Евдокимова устроил армейский кореш, у которого вся династия ходила «в загранку» и все в порту было схвачено.

Повезло, что Лешка и Павел застали друга дома. Вместе отметили недавний дембель Лыкова и Ситникова и прошлогодний Евдокимова. Меньше всех пил «за дружбу» экс-алкоголик Лешка. Он всем сердцем был «за дружбу», однако в армии его отучили нажираться как свинья. И это не шутка, Советская армия наставляла на путь истинный многих заблудших по малолетству.

Мушкетеры чокались «за дружбу» ликером «Амаретто», а в стране угорала перестройка. И никто еще не знал, что дни той страны сочтены.

У отчима и мамы Евдокимова уже случались перебои с выплатой зарплаты. Родители Ситникова уже торговали в кооперативном лабазе по коммерческим ценам. Бабушке Павла уже не хватало пенсии на лекарства. Супруги Лыковы еще не снимались в рекламе, но уже участвовали в рекламных акциях. А куда податься дембелям мушкетерам?

Валерка звал друзей в море-океан. Говорил, что как раз — вот ведь удача! — появились вакансии на «Келдыше». И они согласились, оба. И Павел, которому пришла охота мир повидать, и Леха, который смекнул, что из загранки можно возить шмотье на продажу. Ох, как обрадовался Евдокимов согласию друзей, чуть не расплакался от радости.

Будущее всем троим казалось тогда безоблачным, а их дружба нерушимой. Они заблуждались.

4. Крыса

Правый глаз Павла открылся и увидел крысу. Сначала только одну крысу из многих, тщательно вписанную в замысловатый узор крысу. Целая минута понадобилась оживающему мозгу, чтобы расшифровать сложный узор и сообразить, что художник-татуировщик сплел причудливую вязь из десятка разномасштабных крыс в разных ракурсах.

Крысы переплетались хвостами, тушками, лапками и острыми, оскаленными мордочками на впалой, безволосой груди, на бронзово-пергаментной, отшлифованной загаром коже китайца, который сидел, скрестив ноги в синем спортивном трико, рядом с лежавшим русским.

Павел и китаец находились в тени, а на ошпаренной солнцем части тюремного двора тусовались, сидели, лежали, разговаривали, спали, играли во что-то азартное аборигены-негры. Как будто кто-то запретил им заходить в тень. Как будто живительной тени вовсе и не было совсем рядом.

Павел лежал на сотканной из веревок циновке. Китаец сидел на точно такой же циновке, только сложенной вчетверо. Желтый сидел лицом к белому, спиной к черным.

Китаец протянул Павлу помятую, пластмассовую бутыль, сказал по-английски:

— Пей.

Руки слушались плохо. Пальцы вцепились в бутыль и едва ее удержали. Шея приподняла голову, чуть теплая вода пролилась струйкой на подбородок, губы поймали пластмассовое горлышко, часто заработал кадык. Павел глотал с жадностью глубоководной рыбы, оказавшейся в луже.

— Вкусно? — спросил китаец, и его тонкие губы скривила мимолетная ухмылка.

— Спасибо, — поблагодарил на шипящем языке туманного Альбиона Павел. Поднатужился, сел. Протянул пустую бутыль китайцу. Бегло себя осмотрел — джинсы и ботинки на месте, все застегнуто, зашнуровано, — мазнул взглядом по узкоглазому лицу и опустил глаза. Узор из крыс, словно магнит, притягивал взгляд.

— Европейцы отождествляют крыс с помойкой, — китаец говорил по-английски неторопливо, четко и внятно, выговаривая слова, как отличник языковых курсов. — На Востоке крыс уважают. Когда Будда читал первую проповедь, первой его послушать прибежала крыса. Если я не ошибаюсь. Я скверно разбираюсь в буддизме. Я не религиозен, — и его губы снова сломала улыбка-ухмылка.

— Откуда вы? — спросил Павел, поднимая глаза, отчего-то стесняясь смотреть на магнит-татуировку.

— Из Гонконга.

— Я хотел узнать, как вы появились здесь? Когда?

— Понял, — китаец кивнул. — Вы меня не заметили, когда вас привели. Я стоял слева, вместе с другими, а у вас левый глаз не открывался. — Мозг Павла переводил его "ю" именно как «вы». Интонации собеседников превращали панибратское «ты» в уважительное «вы». — Я стоял слева, совсем слева и наблюдал за вашей техникой. Я здесь давно. Скоро исполнится два года, как я здесь, в тюрьме. Местные меня уважают. Я им выгоден. Я редко сам вмешиваюсь в их дела. Но, если я вмешиваюсь, мне не отказывают. Боятся. Я просил оставить вас мне. Они не отказали.

— Зачем я вам? — Павел напрягся внутренне.

— Мне интересно. Впервые за два года. Я специалист циньна. Я видел многих бойцов. Но я не видел такой, как у вас, техники. Вы плохой боец. Малоумелый. Но вам показывали интересную технику. Сквозь вашу неумелость я это увидел. Мне стало интересно.

— Как вы сказали? Цуль... ци...

— Циньна. Китайское искусство болевых захватов. Боевое искусство боли и смерти. Искусство выворачивания костей, разделения мышц, перекрытия дыхания и вен, воздействия на точки жизни. А как называется ваша техника?

— Саваж. Вы правы — я никудышный саважист. Я знаю всего одно движение из саважа. Мальчишкой разучил. Я из Советского Союза. Я матрос с судна «Академик Келдыш». Мы с друзьями...

— Не нужно, — перебил китаец. — Мне неинтересно, откуда вы и как оказались в тюрьме. Расскажите, кто и как вас учил техникам боя. И про ваш стиль, пожалуйста, поподробнее.

— Можно я чуть попозже вам все расскажу? Все, что вас интересует.

Китаец кивнул, щелкнул пальцами. Вроде бы черные под солнцем тусовались сами по себе, не прислушиваясь к беседующим в тени белому и желтому, однако как только щелкнули, тихо щелкнули, пальцы узкоглазого, так сразу один из черных прибежал в тень, точно вышколенный халдей из другого кабака.

Китаец, не глядя на подбежавшего, бросил короткую фразу на местном наречии тоном императора, снизошедшего до приказа рабу, и раб убежал. Очевидно, выполнять приказание.

— Я понимаю, — сказал китаец, обращаясь в Павлу, — вы еще слишком плохо себя чувствуете, чтобы как следует удовлетворить мое любопытство. Я вас не тороплю. Скоро вам принесут еще воды и фруктов. — Китаец поднялся с циновки. — Отдыхайте. Не бойтесь, никто вас не тронет, — он собрался уходить.

— Постойте, а как вас зовут? Как мне к вам обращаться?

— Крыса. Зовите меня Крысой.

5. Первые дни в тюрьме

День Павел отлеживался. На ночь Крыса взял его в свою камеру. Кроме китайца и русского, в камере больше никто не ночевал, топчаны-нары пустовали, хотя в большинстве других камер зэкам приходилось спать на полу вповалку, как говорится, — и в тесноте, и в обиде.

На второй день Павел рассказал Крысе историю своего знакомства с боевой системой саваж. Китаец слушал внимательно, переспрашивал часто, просил русского показывать атакующие движения старофранцузских бродяг, пробовал повторять их, и, наконец, у Крысы все получилось. То есть — у него сразу получился идеально правильный наскок, но Мастер на то и Мастер, чтобы добиваться не просто идеальной, а мастерской правильности.

У Мастера получился наскок гораздо более сильный, быстрый и резкий, чем у того человека, который показывал Павлу это движение, и китаец наконец-то улыбнулся удовлетворенно. Улыбнулся как ребенок, получивший желанный подарок. Оживился, разговорился. Сказал, что особому статусу в островной африканской тюрьме всецело обязан искусству циньна. За что его упекли в тюрьму, Крыса не сказал, а Павел благоразумно не спросил. Всякий русский сызмальства знает — вопрос «за что» не подлежит обсуждению на тюремных нарах. Китаец красочно описал, как появился впервые в тюремном дворе и, подобно Павлу, ответил насилием на агрессию. Изувечил по меньшей мере дюжину блатных. Многие из изувеченных вскоре скончались, их выбросили на корм рыбам. К трупам охрана здесь относится как к параше, как к неизбежным отходам бытия, и за кровавые разборки здешних зэков не наказывают, скорее наоборот — охранников на втором ярусе-галерее развлекают зрелища разборок.

В истории наказаний имел место прецедент, когда в гуманном СССР построили спецзону для опущенных. И, оказавшись на той зоне, бывшие низы тюремной иерархии сразу же выстроили полное подобие той самой иерархической пирамиды, от которой их должна была спасать спецзона. Также и здесь — дюжину авторитетов Крыса поломал, обороняясь, и авторитетные места тут же заняли блатные мастью пожиже прежних. Блатные нувориши предпочли стерпеть присутствие желтого костолома, мстить ему не стали. Таким образом Крыса сделал первый шажок к особому статусу.

Второй семимильный шаг он сделал после того, как рядовые охранники поведали высоким чинам администрации о появлении в тюремной иерархии экзотического бойца-костолома, на которого, к немалому расстройству скучающих вертухаев, более никто не решается наезжать. Высокие чины коротали время на острове, в том числе и за просмотром фильмов по видео. А после успеха в середине 80-х кинофильма «Кровавый спорт» на видео и киноэкранах в ту пору вовсю эксплуатировалась тема смертельных боев на продажном ринге. И нет ничего оригинального в том, что тюремные администраторы решили организовать забаву, подобную киношной.

Поначалу спарринг-партнеров для китайца выбирали из вновь прибывавших арестантов. Отобранного «счастливчика» вели, минуя тюремный двор, в административный дворик, куда приводили и китайца. «Счастливчику» обещали послабление режима, если он убьет китайца, а некоторым легковерам так вообще сулили свободу. Крысе ничего не обещали и не сулили. Мудрый китаец калечил «счастливчиков» не сразу, устраивал шоу, но побеждал всегда, и вскоре на спарринг-партнеров Крысы перестали делать ставки даже самые глупые зрители. И тогда устроители боев стали рекрутировать соперников для искусного китайца из числа крутых отморозков в портовых притонах, которым не только сулили деньги, но и выдавали аванс. Заработал вполне серьезный тотализатор. Китаец сменил тактику — отборных бойцов убивал максимально быстро, в считанные секунды. Поглазеть на побоище, сделать ставки — на количество секунд, которое продержится соперник узкоглазого, — приплывали на остров представители местного бизнеса и политической элиты. А умный китаец выторговывал доппаек для себя и дополнительную хавку для зэков-авторитетов в качестве гонорара за выигранные бои.

— Я существую здесь настолько нормально, насколько это возможно здесь, — сказал Крыса и добавил: — Пока. — Китаец прикрыл глаза и помолчал. И еще добавил: — Пока у них еще остается надежда, что однажды найдется тот, кто меня одолеет, — он открыл щелочки глаз, внимательно поглядел на Павла. — Понимаешь?

Русский кивнул в ответ. Их общение, как и в первый раз, происходило в тени, которой чурались чернокожие заключенные. Только на сей раз циновка русского была тоже сложена вчетверо, так, чтобы на ней было удобно сидеть.

— Скоро у них не останется надежды, — констатировал китаец, пристально глядя в лицо Павлу, — но я подарю им новую. Я буду тренировать тебя, русский. Я скажу об этом, и тебя станут лучше кормить. Пока ты ешь мой хлеб, пьешь мою воду, но затраты окупятся. Ты заменишь меня на ринге, русский. Хорошо я придумал?

— Не знаю... — смутился Павел. — Я надеюсь, что меня со дня на день заберут отсюда наши, я...

— И твоя надежда умрет вскоре, — перебил китаец. — У тебя нет выбора, русский. Если я перестану быть твоим покровителем, черные убьют тебя, белый. Не бойся, русский. Тебе будет просто учиться. Вокруг много черных, на которых можно отрабатывать технику. Тебе будет позволено ломать второсортных черных без всякой к ним жалости. Первосортным это даже нравится. Тем более, это позабавит охрану.

— Нет! — Павла передернуло, едва он представил этот учебный процесс. — Нет, если бы я и согласился, если в у меня не было выхода, я бы все равно не смог. Это ведь садизм какой-то, фашизм. Я бы не смог ради...

— Ты бы не смог, — вновь перебил китаец. — Согласен, ты, нынешний, не сможешь ломать беззащитным кости, рвать им мышцы и пережимать вены. Для того чтобы выучиться, тебе придется убить себя нынешнего. Как принято говорить у вас, у белых: нужно продать душу. Тебе есть ради чего продавать душу? Подумай. Это должна быть ЦЕЛЬ. Просто выжить — это не ЦЕЛЬ. Найди другую ЦЕЛЬ, ради которой стоит выжить. Которая стоит души. Думай.

Китаец поднялся с циновки и ушел. Оставил русского одного. Оставил думать. Одинокий белый отщепенец, и правда, пытался придумать цель, достойную того, чтобы сделаться циничным учеником-костоломом. Однако безуспешно пытался.

Вечером этого же дня охранники со второго яруса-галереи приказали «козлам» загнать всех, кроме белого, в камеры. А белому было приказано на ужасном, еле понятном английском, подойти к той памятной решетке, что отделяла тюремный двор-загон от остального мира.

Вечером в форт-тюрьму прибыл сотрудник Советского консульства.

Администрация устроила встречу сотрудника и узника в тесной комнатушке с окном без стекла. За проемом окна огненно-красное солнце окуналось в безбрежные зеленые воды. Из окна дуло свежестью. Продувало комнатушку, где на каменном полу стояли стол, два стула и два охранника. Стулья разделяла фанерная столешница. Один охранник встал у окна, другой остался возле двери. Оба держали уродливые карабины наперевес. За столом сидел коротко стриженный, спортивной конституции солидный мужчина, одетый в белоснежную рубашку, при галстуке, в угольно-черных брюках и штиблетах. На столе лежал строгий черный кейс. Мужчина сидел спиной к окну, Павел присел напротив. Лицо сотрудника консульства походило на маску, глаза напоминали льдинки, и голос у него оказался под стать — голос робота, лишенного всяких эмоций.

— Меня зовут Сергеем Сергеевичем, — представился робот-соотечественник, открывая кейс. — Ознакомьтесь, Лыков. — На стол перед Павлом легли бумажные листки, испачканные линиями рукописных текстов. — Ознакомьтесь с показаниями ваших сослуживцев. Читайте.

Павел придвинул поближе первый попавшийся под руку листок. Естественно, читать не хотелось. Хотелось душевного разговора с русским человеком, однако роботоподобный земляк к таковому разговору не располагал.

Павел опустил голову и узнал почерк Ситникова. Именно этим почерком было написано множество записок, которые школьник Леха перебрасывал через ряды парт другу Пашке.

Павел пробежал глазами по строчкам и в недоумении разинул рот. Павла передернуло, он щелкнул челюстью, стиснул кулаки, выпрямил спину и, гордо расправив плечи, заявил человеку напротив:

— Это подлог!

Павел отодвинул кулаком листок со знакомым почерком. Заметил, как нехорошо смотрит на его кулаки охранник у окна, и заставил себя разжать пальцы.

— Спокойнее, Лыков, — Сергей Сергеич остался невозмутим. — Перед вами ксерокопии показаний, собственноручно написанных вашими сослуживцами. Согласно показаниям, вы затеяли драку в злачном заведении, куда уговорили зайти компанию сослуживцев. В показаниях старшего помощника капитана, Самсонова Анатолия Михайловича, записано: «Вынудил зайти». Вы затеяли драку и с особой жестокостью убили племянника мэра этого города. Между прочим, города — побратима Новороссийска. Хорошо еще, что не сына мэра. Обычно племянник и сынок вместе таскаются по кабакам... — вдруг, совершенно внезапно, сухая речь земляка размякла. Да и сам Сергей Сергеич вдруг весь размяк. Плечи опустил, уперся в столешницу локтями, узел галстука ослабил. И лицо перестало быть маской, морщинки на лице обозначились. И лед в зрачках растаял. — Ты крепко влип, парень. Дружки твои сдали тебя за милую душу со всеми потрохами. Михалыч, ваш старпом, тебя, парень, вообще закопал. Вообще тебя похоронил. Ты почитай, почитай, что он пишет. Не хочешь? Ну, так я тебе перескажу. Он пишет, что давненько подозревал матроса Лыкова в употреблении наркотиков.

— Что?!.

— То, дорогой, то самое. Навет называется, навет чистой воды. Он пишет, что ты сдернул с судна, и вся компания побежала тебя, дорогой, догонять. Только в центре города тебя, дорогой ты мой, догнали. Чтоб тебя, наркомана-истерика, успокоить, согласились, он пишет, зайти в кабак, где...

— Глупость! Как бы я смог сбежать с корабля?! Тем более, добежать до центра! Все было совсем по-другому!

— Как? Как все было, парень? Колись, дорогой. Я-то как раз тебе друг. Я — твой последний друг, парень. Я-то как раз мечтаю эту суку, Михалыча вашего, прищучить. И корысти ради, чтоб в моем личном «Деле» запись соответствующая появилась о раскрытии преступника, и вообще, за державу обидно. Я-то догадываюсь, как все у вас было, что и почему вышло, но мне нужны твои письменные показания. В том числе и для того, чтоб тебе, парень, помочь. Напишешь все откровенно, и я тебя отсюда вытащу, обещаю. Через два, максимум, три дня улетишь на Родину.

— Улечу? Почему — улечу?

— Потому что «Академик Келдыш» отчалил согласно графику вместе со всей компанией тебя продавших.

— Отчалил... — Павел смял щеку пятерней, взъерошил волосы, вздохнул надрывно. Его душила обида. — Отчалил... Сергей Сергеевич, вы из КГБ?

— Ха!.. — усмехнулся земляк. — Официально я занимаюсь в этой долбаной Африке юридическим крючкотворством. — Сергей Сергеич мотнул головой, указав подбородком на охранника за спиной Павла. — Гориллы по-русски ни бум-бум, и все же не стоит лишнего языком трепать, согласен?

— Понятно, — согласился Павел. В душе его, в душе, которую так недавно зэк-китаец собирался купить, зарождалась надежда. Та самая надежда, которой китаец предрекал скорую кончину.

— Давай-ка, парень, я с ходу, прямо сейчас, начну тебе помогать собраться с мыслями. Я буду тебе говорить, что и как у вас было, по моему мнению, а ты вноси коррективы, исходя из фактов. Давай?

— Давайте.

— Михалыч попросил вас пособить. Просил вынести с борта... Хм-м... Скажем, ящик. Что-то тяжелое. Я прав? Вы нужны были в качестве грузчиков?

— Да. Мы тащили коробку. Тяжелую и картонную, заклеенную скотчем.

— О'кей. Вы перли коробку по закоулкам порта в обход таможни и всего такого прочего. Так?

— Михалыч сказал, что в коробке банки с икрой.

— Ха!... А вы, ха, ему и поверили на слово.

— Да, поверили...

— О'кей! По лабиринтам порта, в обход кордонов вас вел проводник?

— Ага. Негр. Сейчас... Вспомнил! Михалыч называл его Кулумбой. Да, точно. Его звали Кулумба.

— Хай будет Кулумба. Не суть важно пока. Пока в общем и целом разбираем ситуацию. Старпом с ним расплатился? С Кулумбой?

— Когда он нас вывел? Нет. Кулумба остался ждать. Он должен был провести нас и обратно. Он вывел нас к автомашине — микроавтобусу. Мы загрузили коробку и поехали.

— Ясно. Машина довезла вас до... Неважно. Скажем, до некой постройки, и вы внесли ящик вовнутрь. Внесли, и Михалыч выставил вас за дверь.

— Откуда вы знаете?

— Ха!... Опыт, дорогой. Опыт у меня, ха, богатый. Скажи-ка, почему микроавтобус уехал? Отчего бы ему не отвезти вас обратно до Кулумбы? Было бы логично, не находишь?

— Михалыч тоже удивился и рассердился немного, когда вышел, а тачки нету. Обругал негра-шофера, назвал раздолбаем и успокоился. Ничего, сказал, прогуляемся чуть и поймаем такси.

— Старпом вышел довольный?

— Да, очень. Сиял, как маковый цвет. Я запомнил, он вышел и сказал: «Дело сделано, аллес зер гут!»

— Ясно. Он получил бабки за... ха! За икру. Старпом, кэп, док и еще многие с «Келдыша» в этом деле замешаны. Под серьезную статью вас, лопушков молодых, подписал Михалыч. Яснее ясного — он в этом деле основной, а не курьер-шестерка. Тутошние деляги шестеркам деньги не доверяют. Такие здесь обычаи, иметь кэш только с главными в деле. Сдается мне, Михалыч, когда гориллы его и двоих твоих дружков повязали, улучил момент, провел в африканском обезьяннике политинформацию, поведал твоим дружкам, под какой статьей они реально сидят. Под расстрельной, чтоб ты знал, статьей. Сдается мне, он всю выручку с дела полицаям слил — и чтоб отмазаться, и чтоб валюту с рук сбросить от греха. А тебя, парень, отдали в жертву. Из тебя сделали козла отпущения. На тебя навешали всех собак. Тебе, Лыков, отвечать за убитого племянника мэра, соображаешь? Дружкам твоим и старпому светит на родине приличный втык, да и только. Тебе же, Лыков, судьба париться в этом долбаном островном цугундере, пока не сдохнешь. Если я не вмешаюсь. А я вмешаюсь, если ты все-все сейчас подробно-подробно напишешь. Во всех мельчайших подробностях, какие помнишь. Интересуют меня прежде всего подробности про Михалыча. Опиши, как он вас уговорил, как вышел обрадованный с валютой...

— Я не видел у него валюты, — перебил Павел. — Он вышел довольный и очень, а что вышел с деньгами, так этого я не видел.

— А ты напиши, что видел толстую пачку американских долларов, ясно? Дурак, я ж тебе добра желаю! Знаешь, что? Давай, ты сначала напишешь черновик, я взгляну, скажу, где и как усилить, где акценты расставить, и ты все набело накатаешь с учетом моих корректив. Договорились?

Они договорились. Переписывать черновик пришлось в потемках — охранник утомился стоять у окна и присел на каменный подоконник, заслонив краешек солнца, все еще выступающий над океанскими водами. Второй охранник дремал и даже похрапывал, усевшись прямо на пол, под дверью.

Прощаясь, поправляя узелок галстука, Сергей Сергеевич в который уж раз пообещал вытащить Павла из тюрьмы денька через два-три. На сей раз он вновь говорил, как в самом начале беседы, сухо, голосом робота. И лицо его снова превратилось в маску, едва защелкнулись замки кейса с бумагами. Руки на прощание он не подал. Правой рукой он держался за ручку кейса. Сильно держался.

Прошел день...

Другой...

Минула неделя...

Спустя два месяца Павел согласился на предложение терпеливого, умеющего ждать китайца. За два месяца успела состариться и умереть надежда, и родилась ЦЕЛЬ, ради которой русский парень Паша Лыков продал душу китайскому дьяволу по кличке Крыса...

6. Шесть лет спустя

Дела у Джонни шли не очень. Шли бы дела получше, он бы не повез Глыбу на «чемпионат мира» в ЮАР. Но кикбоксинг и в Штатах, и в Европе стремительно терял популярность, профессиональные кикбоксеры становились все менее востребованы, и Джонни пришлось согласиться на предложение юаровцев. В Африке новодел-кикбоксинг был все еще достаточно популярен. Его еще не начал вытеснять тайский бокс муай-тай. Хотя, безусловно, вскоре начнет. Оно и понятно: кикбоксинг наспех сочинили в начале 70-х, а муай-тай — это Боевое Искусство с большой буквы, с многовековой историей. Есть даже версия, что китайское кунг-фу произошло от муай-тай.

Количество коммерческих соревнований в Штатах и в Европе по кикбоксингу резко сократилось, и Джонни, менеджер американского кикбоксера-тяжеловеса, выступающего под псевдонимом «Глыба», принял предложение от африканских устроителей «чемпионата мира». Понятно, что «чемпионата мира» в кавычках. Все коммерческие соревнования присваивают себе мировой статус.

Подопечный Джонни, накачанный до полного безобразия великан Глыба, выиграл африканский чемпионат легко и непринужденно, хотя и не являлся бойцом хай-фай класса. Выиграл за счет того, что в ЮАР съехались в основном любители, рискнувшие попытать счастья на профессиональном ринге. По мнению Джонни, вменяемый любитель ни за что не стал бы рисковать ради смехотворного призового фонда в размере жалких семидесяти тысяч баксов. И это еще до вычета налогов. Вычти все налоги, и что останется?

Будь Глыба поумнее, он бы давно ушел от Джонни и переориентировался на муай-тай. Но, к счастью Джонни, у которого имелись прочные, наработанные связи только с федерациями кикбоксинга, Глыба был туп, как пробка.

Следующий «чемпионат мира», по версии одной из федераций, должен состояться в Чикаго лишь через полгода. Джонни хлебал паршивый виски на банкете, более похожем на заурядный пикник в честь чемпиона Глыбы, и думал, как бы свести концы с концами, когда к нему подвалил юркий чернокожий паренек. Юркий предложил смотаться в столицу Нагонии и принять участие в «подпольных тюремных боях». Точнее — в одном бою с тюремным Мастером. Джонни слушал юркого, и ему казалось, что он угодил спьяну по ту сторону киноэкрана, стал второстепенным героем малобюджетного фильма про «бои без правил». Казалось до тех пор, пока юркий не предложил пятьдесят тысяч кэшем в качестве аванса и еще сотню в том случае, если Глыба «уделает» зэка-Мастера.

В город-порт, в столицу Нагонии, Джонни и Глыба прилетели вместе и за счет юркого. Джонни попросил в первую очередь проводить его к представительству какого-нибудь американского банка, где оставил аванс в ячейке-хранилище. Джонни разобрался с деньгами, все трое плотно пообедали в приличном ресторане и отправились в порт. Там их поджидала шикарная яхта. И не только их.

На просторной палубе великолепной прогулочной яхты тусовались сливки здешнего столичного общества. В основном негры, но и парочку белых бизнесменов Джонни заметил возле кормы. Как выяснилось — французов по национальности. Джонни немножечко знал французский и сумел подслушать болтовню лягушатников. Он расслышал, как снобы из Франции спорят, на какой минуте Глыбу «сломает» тюремный боец. Джонни едва не расхохотался, еле сдержался. Глыба, конечно, не хай-фай профи, но «ломали» его только однажды в самом-самом начале карьеры. По очкам, бывало, проигрывал, но «сломать» этакую груду мышц по силам немногим. Джонни ошибочно полагал, что словечко «сломает» французские франты используют как синоним понятия «нокаутирует».

Бой устраивали в маленьком, экзотическом дворике. Вокруг все сплошь каменное, древнее. На каменном подиуме расставлены шезлонги для гостей. В центре дворика самодельный ринг. Квадрат деревянного ринга опоясали самые настоящие корабельные канаты, привязанные к бревнам-столбикам по углам. Постамент с канатами окружили негры в униформе с допотопными карабинами наперевес.

Количество шезлонгов точно соответствовало количеству гостей. Плюс шезлонги для тюремных шишек, разодетых во френчи с аксельбантами, в штаны с лампасами, с навороченными фуражками на курчавых головах. Нашелся шезлонг и для Джонни. Правда, чуть в сторонке от остальных.

Глыба, нисколько не стесняясь, переоделся при всех в шелковые трусы. Джонни помог ему перебинтовать кисти, сунул подопечному капу в рот. Юркий заранее предупредил, что перчатки и футы, протекторы на ноги надевать не следует. Глыба подмигнул менеджеру, давая понять, что все будет ОК, и полез на ринг красоваться. Любил он это дело — покрасоваться перед боем, поиграть мышцами, подрыгать ногами. Джонни плюхнулся в шезлонг, и сразу же сзади, за спинкой шезлонга, возникло двое вооруженных, ряженных в униформу негров. Джонни появление рядом обезьян с карабинами не понравилось, но что он мог поделать?

Ничего. Пришлось терпеть подозрительную заботу о себе, любимом.

Другие негры с карабинами привели звезду тюремных боев. Зэк не произвел на Джонни впечатления. Разве что удивил его когда-то белый, а теперь коричневый, наверное, от въевшегося загара, цвет кожи. Зэк был гол по пояс и бос. Все его одеяние — вылинявшие на солнце спортивные адидасовские штаны с пузырями на коленках.

Привыкший подзадоривать публику, Глыба вытащил изо рта капу и заорал:

— Я тебя порву! Порву!

— Ошибаешься, это я порву тебе связки, — ответил тюремный Мастер скучным голосом, пролезая под канатами. Он говорил на английском с каким-то особенным, редким акцентом. Говорил тихо, но публика услышала его реплику, и кое-кто зааплодировал.

Соперник «чемпиона мира» остался стоять возле канатов, без всякого интереса наблюдая за игрой Глыбы.

— Сколько ты весишь, доходяга? — издевался Глыба, поглядывая на публику. — Ты дотянешься до моего плеча, только если подпрыгнешь. Твоя печень разорвется после первого попадания, а я не умею промахиваться, так и знай!

Боец-узник больше не реагировал на словесные выпады титулованного тяжеловеса. Глядел исподлобья, прижавшись спиной к канатам, стоял, опустив руки, равномерно распределив вес тела на обе ноги. Не реагировала на шоу Глыбы и публика. Он наконец-то это заметил и заткнулся, сунул в рот капу. Глыба встал посреди ринга, посмотрел направо, налево, пожал плечами, пантомимой демонстрируя, что дожидается звука гонга, который возвестит о начале схватки. И гонг, весьма своеобразный, зазвучал. Негр, на котором брякало бессовестное количество орденов и медалей, стукнул серебряной вилкой по мельхиоровому блюдцу.

Глыба повернулся лицом к оппоненту, встал в боевую стойку и начал пританцовывать. Сохраняя стойку, смещал вес то на одну, то на другую ногу, чтоб легче было прогнать волну по телу и хлестнуть ногой, как плетью, когда оппонент окажется на дистанции удара.

Тюремный чемпион неспешно отлип от канатов и вразвалочку шагнул к «чемпиону мира».

И нога-плеть хлестнула. Глыба нанес хлесткий, восходящий боковой удар, свой коронный, в корпус противника.

Джонни показалось, что его подопечный попал зэку точно по печени. Увы, ему это лишь показалось.

Зэк отшатнулся ровно настолько, чтобы вывести корпус из-под удара. Отшатнулся, и его руки, двигаясь феноменально быстро, поймали в захват бьющую стопу, зафиксировали, повернули...

Джонни не знал и знать не мог, что это движение адепты циньна называют «сжимать пружину». «Пружину» можно просто сжать, спровоцировав боль, а можно сжать и так, что «пружина» порвется, сломается.

Глыба отдернул ногу. Он так и не понял, что адепт циньна на самом деле сам, по своей воле, отпустил искалеченную стопу.

Глыба выдернул ногу и машинально поставил ее на дощатый помост. И, опять же машинально, ее загрузил, распределив на нее часть своего немалого веса. Вот тут-то он и почувствовал БОЛЬ. Такую, что в глазах потемнело и рот раскрылся в безмолвном крике. Спазмы сковали гортань, и выдох, и крик застряли в горле. Из раскрытого, перекошенного рта «чемпиона» выпала каучуковая капа.

Капа еще не успела упасть на помост, а зэк уже терся загорелым телом о мускулы «чемпиона мира». Зэк уже проскользнул между рук Глыбы, пальцы правой руки узника сжали горло, левая ладонь легла на затылок чемпиона, надавила сильно и яростно, заставляя голову опуститься.

Горло «чемпиона мира» и без того было сковано болевым спазмом, теперь же сильные пальцы исключили всякую возможность кровообеспечения головного мозга...

Джонни не знал и знать не мог, что его подопечный умирает. Слишком быстро все произошло, и к тому же с той точки, откуда следил за схваткой Джонни, была видна лишь широкая спина Глыбы да чужая рука на затылке «чемпиона».

Не знал менеджер умирающего чемпиона и того, что скоро, очень скоро рядом с ним возникнет юркий негр с набором остро отточенных ножей. Джонни будет предложено выбрать холодное оружие и попытаться с его помощью одолеть зэка на потеху публики. Джонни получит предложение, от которого ему не дадут отказаться. Он будет рыдать, умолять, угрожать, он сообщит юркому шифр и номер банковской ячейки, куда положил аванс, но... Но легче уговорить верблюда пролезть в игольное ушко, чем праздную публику отказаться от зрелища.

Лишь французские франты рискнут поставить на менеджера Джонни. Поставят на то, что он протянет дольше минуты. Юркий букмекер высоко оценит их риск, однако французы останутся в проигрыше...

7. Миллениум

За сутки до Рождества 2000 года в привычном тюремном распорядке случился сбой. Утром никто из охранников не явился в тюремную рекреацию, чтобы выпустить «козлов». Зэки остались в камерах, как будто про них забыли. В том числе и китаец с русским, которые по-прежнему делили на двоих один каземат.

— Конец света? — спросил Павел по-китайски.

— Революция, — ответил Крыса по-русски.

В начале 90-х, когда Крыса учил Павла искусству циньна, тренировки съедали все время, какового у них было с избытком. К середине последнего десятилетия XX века китаец и русский сравнялись в мастерстве «искусства болевых захватов», и у них появился общий враг — скука. Как бороться со скукой, придумал Крыса. Русский язык давался ему тяжело. Китайский давался русскому еще тяжелее. Трудности радовали обоих, они отвлекали. До тех пор, пока оба не заговорили совершенно Свободно на чужих языках, как на родных.

— Революция?

— Переворот. Странно, что он не случился раньше. В Нагонии часто случаются перевороты.

— И что будет?

— С нами? Не знаю. Если повстанцы освободят зэков, доберемся до города, а там до китайского квартала.

— Там есть Чайнатаун?

— Китайские кварталы есть во всех столицах.

— Кроме Москвы.

— Откуда ты знаешь?

— Ты прав. За девять лет и Москва могла измениться. Жаль.

— Чего?

— Ты не рассказывал о себе и запрещал мне говорить о прошлом. Мы скучали, но ты был против...

— Я и сейчас против, — перебил Крыса. — Чтобы выжить, надо жить настоящим, иметь ЦЕЛЬ и не сойти с ума от отчаяния. Воспоминания — зерна отчаяния. ЦЕЛЬ должна быть священна, потому она должна быть тайной.

— Все равно, жаль. Я погибну, так и не узнав, кто ты, кем ты был на воле.

— Я — Мастер циньна. Об этом ты знаешь. А кем я был... Разве ты не догадываешься?

— Догадываюсь.

— Почему ты решил, что погибнешь?

— Скольких черных я покалечил, пока совершенствовался в искусстве циньна? Сколько их погибло ради моего самосовершенствования?

— Я не считал.

— Однако остальные зэки, которым повезло не стать для меня куклами, я уверен — они считали. Нам не простят.

— Ты забываешь про авторитетов. Если люди из китайского квартала узнают, что авторитеты позволили учинить надо мной расправу, то я им не завидую.

— Погоди, я помню, в первый мой день здесь ты говорил, что и тебя встретили неласково.

— Незадолго до твоего появления здесь объявился черный, который объяснил остальным значение моей татуировки.

— Гм-м... Я прожил с тобою рядом девять лет и никогда не задумывался о том, что твоя татуировка может быть знаком принадлежности... К мафии, да?

— Доберемся до китайского квартала, у нас появится будущее, и ты все узнаешь.

— Если доберемся.

— Я — доберусь. И тебе помогу. Во всяком случае — постараюсь помочь.

— Спасибо... Послушай, Крыса, можно попросить тебя об одной услуге?

— Проси.

— Если так случится, что я погибну, а ты выживешь и... И если однажды судьба забросит тебя в Россию... В китайский квартал в Москве или просто в Москву...

— Ты хочешь, чтобы я разыскал твоих родственников?

— Нет! Нет, Павлик Лыков умер, душа его в аду... Я хочу, я прошу, чтобы ты разыскал... Запоминай: Самсонов Анатолий Михайлович, Ситников Алексей Петрович, Евдокимов Валерий Владимирович, Сергей Сергеевич... Фамилию Сергея Сергеича я не знаю, но, подозреваю, что ее знает Самсонов. Я почти уверен, в девяносто первом Сергей Сергеич шантажировал Самсонова, было чем... Разыщи их и убей! В память о Паше Лыкове. Так и скажи каждому перед смертью: в память о Паше Лыкове... Я понимаю, что прошу слишком о многом, но... Но я высказал просьбу, и теперь мне будет проще погибнуть...

— Я запомнил.

— Обещаешь, что... если... ну, ты понимаешь...

— Понимаю и обещаю.

8. Несколько лет спустя

Они прилетели в... Впрочем, не важно куда конкретно. Скажем так — в один из городов, где расплачиваются «евро». Прилетели из Гонконга. Они — это Павел и трое китайцев. Крысы среди этой троицы не было. Оба Мастера циньна — и русский, и Крыса — являлись слишком ценными кадрами для Триады, чтобы их объединять для одной акции в одну команду и таким образом рисковать сразу обоими.

Они сошли с трапа — квартет строго одетых мужчин. Одеты по-осеннему, в одинаковые длиннополые плащи серого цвета, одинаково темные костюмы и начищенные до зеркального блеска полуботинки. Единственное, что отличало белого, — наличие узкого, длинного, завязанного модным узлом шарфа.

Они прилетели без багажа. Американские паспорта не вызвали вопросов у таможенников, как и тот факт, что все четверо говорят по-английски с легким акцентом.

Возле здания аэропорта их ожидал автомобиль с молодым узкоглазым парнишкой за рулем. Парнишка заметно нервничал, в отличие от прилетевших господ.

Ехали молча. В объезд центра с его пробками и архитектурными излишествами, через районы проживания среднего класса, а затем и ниже среднего, — в трущобы, в клоаку.

Кислый запашок мусора проникал в пахнущий дорогими ароматизаторами салон, за окнами царило запустение. Редкие встречные оборванцы провожали автомобиль марки «Опель» подозрительными взглядами.

«Опель» свернул на совершенно безлюдную улочку. За окнами замелькали дома, предназначенные к сносу. Автомобиль сбавил скорость до черепашьей, въехал под арку в сырой сумрак, остановился. Водитель выскочил из машины, вышел и Павел. Парнишка, воровато озираясь, извлек из тайника в багажнике две трещотки марки «Узи». Павел расстегнул плащ, развязал замысловатый узел шарфа на шее, снял оба «Узи» с предохранителей, концы шарфа накрепко привязал к откидным прикладам автоматических пистолетов. Отцентрировал шарф-хомут на шее так, чтобы обе трещотки болтались на одном уровне. Прикрыл плащом, спрятал оружие под его складками. Сунул руки в карманы брюк — нормально: расстегнутый, распахнутый плащ болтался на плечах балахоном, оружия не видно, но локти чувствуют его под складками...

Опустилось стекло задней дверцы, из салона авто высунулась рука с электронными часами на запястье, на циферблате мигали цифры «00:15:00».

Павел вскинул руку, установил таймер на своих, точно таких же часах тоже на 15 минут и кивнул. Рука исчезла в салоне, Павел расслышал тихий писк чужих электронных часов, и у него на запястье тоже пискнуло — начался синхронизированный обратный отсчет. Как только он начался, Павел резко развернулся на каблуках и, не оглядываясь, пошел прочь. Маршрут он выучил заранее, еще в Гонконге, руководствуясь картой и фотографиями. Выйдя из-под арки, повернул налево, отсчитал сотню шагов, пересек улочку, прошел узким переулком и вышел на улицу, неожиданно оживленную.

Вдоль тротуара теснились проститутки. Молодые, старые, совсем еще девочки, беременные, высокие, карлицы, всех цветов и оттенков кожи, разной степени вульгарности и потасканности. Павел шел вдоль плотного ряда сомнительных удовольствий в ассортименте, мимо медленно проезжали, курсировали по улице продажной любви автомобили столь же разные, как и проститутки, но гораздо менее многочисленные. Авто периодически тормозили, приманивая стайки жриц похоти. То одна, то другая шлюха пытались тормознуть Павла. Правда, довольно лениво, ибо слишком сосредоточенно шагал господин, целеустремленно.

На подходе к цели, недалеко от двери в полуподвал с намалеванным над дверной ручкой иероглифом, Павел бросил мимолетный взгляд на часы и выяснил, что идет с опережением графика — он добрался до двери за 9 минут, и только через минуту тронется с места под аркой «Опель», чтобы спустя 6 минут затормозить напротив ступенек в полуподвал.

В полуподвал вели три ступеньки с примитивными перилами. Облокотясь на перекладину перил, скучал узкоглазый часовой, большой и толстый, более похожий на японца-борца сумо, чем на китайца.

Толстяк обшарил взглядом свернувшего к полуподвальчику европейца. Задержал взгляд на кистях гостя в карманах брюк. Сквозь ткань четко прорисовывались вялые пальцы. Гость спокойно спустился по ступенькам, не удостоив толстяка ответным взглядом, и стукнул ботинком в дверь. Она моментально открылась. В коридорчике, освещенном подслеповатой лампочкой, стоял, согнув спину в полупоклоне, улыбчивый китаец-привратник.

— Я пришел играть, — произнес Павел шепотом по-английски и добавил чуть громче: — Адрес мне дал старина Лянь Юшень.

Павел понятия не имел, кто таков этот Лянь, меж тем привратник растянул до ушей улыбку и, отступив в сторону, прижался спиной к стенке, давая возможность гостю войти в кишку коридорчика.

Прежде чем закрыть за гостем дверь, привратник и толстяк обменялись взглядами. Толстяк кивнул коротко, это значило, что гость пришел без «хвоста».

Заперев дверь на улицу, привратник — по стеночке, по стеночке — обогнул, обогнал Павла и посеменил по коридорчику к другой двери, в противоположном конце, к двери, обитой железом. Куриная лапка улыбчивого привратника стукнула по железу раз и через паузу — еще дважды. Скрипнули петли, тяжелая дверь отворилась. По глазам ударил яркий неон. Гость, сощурившись, перешагнул порог.

— Это друг господина Ляня, — радостно оповестил пару встречающих привратник и, оставшись в тесноте коридорчика, закрыл за «другом Ляня» тяжелую дверь.

Привыкнув к яркому свету, Павел огляделся, изобразил интерес. Ибо следовало его изобразить, впервые оказавшись в тамбуре перед входом в игровой зал подпольного казино. На самом-то деле визитер прекрасно помнил план полуподвала, все его закутки, входы и выходы. И был готов к тому, что его захотят обыскать в тамбуре. Однако следовало удивиться, и он удивился, увидев в кулаке одного из пары китайцев тупое рыло пистолета «Глок-17».

— Лянь не говорил, что, придя сюда, я окажусь под прицелом, — сказал Павел, отступая от двери, давая возможность безоружному китайцу защелкнуть засов.

— Лянь большой шутник. Любит сюрпризы, — любезно и несколько заискивающе произнес вооруженный пистолетом узкоглазый. — Господин друг Ляня, извольте вынуть на секунду руки из карманов и поднимите их, пожалуйста. У нас так принято, господин друг Ляня. Вам же самому будет спокойнее играть, зная, что мы всех проверяем, не правда ли?

— Забота о гостях — для нас самое главное, — произнес безоружный очень серьезно и несколько торжественно. — Прошу простить нас за нашу заботу, быть может, несколько чрезмерную.

Ох уж эти восточные политесы! Ах, как обескураживает непривычного человека, как смущает эта приторная слащавость.

Павел изобразил смущение, переступая ногами, поворачиваясь лицом к безоружному, в обязанности которого входил непосредственно шмон. И получилось так удачно, что Павел встал боком к вооруженному мордовороту. Вытащил руки из карманов, приподнял их, и полы плаща распахнулись. Однако привязанные к концам шарфа трещотки стали доступны лишь взгляду безоружного. А вооруженный увидел только, как вдруг округлились, полезли из орбит узкие глаза его серьезного напарника.

Четвертый из восьми основных принципов циньна гласит: «Талия Мастера должна быть гибкой, словно у акробата».

Лишь за счет гибкости талии Павел сумел повернуться всем корпусом к вооруженному быстрее удара сердца.

Второй из восьми принципов циньна учит: «Руки Мастера должны двигаться быстрее стрел».

Руки Павла метнулись к пистолету китайца. Руки двигались быстрее, чем сгибался палец на тугом спусковом крючке.

Пятый из восьми принципов наставляет: «Концентрируй силу через дыхание».

Как раз на выдохе Павел начал поворот, выдох послужил той тетивой, которая метнула руки-стрелы, выдох качнул в атакующие руки Мастера силу из точки дан-тянь.

Седьмой, предпоследний принцип циньна, констатирует: «Сила внезапна, как молния».

О да! Продолжая выдох, Павел схватился за пистолет, будто бы за хрупкую драгоценность. Но тут же, молниеносно, его ладони превратились в тиски и вырвали оружие из кулака противника таким образом, что палец, жмущий на спуск, соскочил с дуги спускового крючка.

Первый из восьми основных принципов циньна требует: «Будь зорким, как орел».

Завладев так и не выстрелившим пистолетом, Павел краешком глаза зафиксировал опасность — из рукава в руку доселе безоружного специалиста по шмону скользнул узкий клинок стилета. Забавно — эти двое в тамбуре как бы поменялись качествами. Один лишился пистолета и стал безоружным, другой, до того безоружный, вооружился клинком.

Шестой из восьми принципов утверждает: «Знание и опыт — залог мастерства».

Крыса передал белому ученику все свои боевые знания. На невольничьем ринге белый раб приобретал опыт. И когда устроителям тотализатора смерти надоели постоянные победы русского над безоружными спарринг-партнерами, они стали выставлять против новоявленного Мастера сначала лохов с ножами, вроде менеджера Джонни, а затем и специалистов по холодному оружию.

Там, где кожу Крысы украшала вязь татуировок, у Павла остался шрам на память об отставном «зеленом берете», который едва не зарезал русского. Тот отставной сержант спецназовец, инструктор по ножевому бою, приехал в Африку в качестве наемника и погиб красиво, едва-едва не прикончив белого фаворита тюремного ринга.

После победы русского над «зеленым беретом», вооруженным двумя отточенными до бритвенной остроты тесаками, хозяева жизни зэков всерьез задумались: а не устроить ли в честь грядущего Миллениума супербой — Крыса против русского? Но помешали обстоятельства...

Сжимая правым кулаком ствол отнятого пистолета, левой рукой Павел перехватил стилет. Поймал пальцами плоскость узкого лезвия, повернул, и оппонент, не стерпев острой боли в запястье, выпустил рукоять стилета, и, мелькнув в ловких пальцах белого, развернувшись, лезвие вонзилось китайцу в горло.

А потерявший пистолет скуластый мордоворот тем временем собрался в бега. Он тоже был опытным малым, он спинным мозгом сообразил, что шанс выжить остается лишь в случае бегства. Он успел развернуться к двери. Не к той, что вела в коридорную кишку, вотчину привратника, к другой — за которой находился игровой зал. Он уже коснулся этой двери. Еще секунда, и он схватится за медь дверной ручки, дернет, поднимет тревогу.

В точном соответствии с третьим принципом циньна: «Шаг Мастера должен быть, как у крадущегося тигра», Павел широко, но мягко и совершенно бесшумно шагнул, догоняя беглеца, отбирая у него драгоценную секунду ценою в жизнь. Делая шаг, Павел сунул «Глок» в правый карман плаща.

В движениях Павла отсутствовала рваная поспешность, а его сердце билось в прежнем ритме. Нет, начиная шаг тигра, он не был уверен, что отыграет секунду, но последний из восьми принципов гласит: «Сила духа — ключ к победе, по Силе духа узнают Мастеров», а Павел был Мастером, Гранд-Мастером сложнейшего из боевых искусств, и дух его соответствовал этому званию. Дух, а не душа, к сожалению.

Павел был Мастером-инь, Темным Мастером, продавшим душу в обмен за свое мастерство. Он отнимал жизни легко, ради своей ЦЕЛИ. Он не почувствовал ни намека на сострадание — хотя бы сострадания к боли, — когда поймал в кулак волосы на затылке беглеца и дернул резко. Беглеца качнуло назад, он потерял равновесие, он начал падать, а безжалостный Мастер, выпустив волосы обреченного, схватил голову падающего и дернул ее вперед и вниз. И услышал, как хрустнули шейные позвонки. Агонизирующее тело упало на пол. Павел переступил через него и забыл о нем. Как уже позабыл про стилет, застрявший в горле второго трупа. Павел никогда не вспоминал тех, чьими изувеченными телами мостил дорогу к своей ЦЕЛИ.

Цель оправдывает средства. Увы, иначе иной цели достигнуть просто невозможно. Увы, это так...

Павел нажал на медную загогулину дверной ручки, толкнул дверь в игровой зал подпольного казино, а пока она открывалась, схватился за «УЗИ», что болтались привязанные к концам шарфа. Дверь распахнулась, и Павел открыл огонь.

Он стрелял с обеих рук, от бедер, не целясь. Поливал игровой зал огнем, равнодушно взирая, как пунктиры свинца скашивают любителей рулетки, игры в кости, карточного азарта. Игроки падали на зеленое сукно столов, упал на вращающееся колесо рулетки крупье, рассыпались карты. Звонко разлетелась осколками хрустальная пепельница, погасла с хлопком лампа над столиком для игры в кости. У кого-то в руке пуля разбила бокал, и спустя мгновение другая пуля раздробила пальцы, которые держали ножку бокала. Магазины автоматических пистолетов опустели быстро, очень быстро, а шум падения, звон и грохот продолжались. И все же Павел расслышал писк часов на запястье. Это значило, что «Опель» тормозит сейчас у ступенек в полуподвал. И, скорее всего, толстяк перед входом уже застрелен. И вскоре двое из прилетевших вместе с русским китайцев вышибут дверь с иероглифом. Их задержит привратник, которого Павел, вопреки договоренности, оставил в живых. Возможно, улыбчивый привратник уложит одного, а то и двух штурмовиков. А если нет, то подельников Павла остановит железная дверь, которая, наперекор предварительным планам, осталась заперта.

Павел выбросил «УЗИ» с опустошенными магазинами. Бросил их за спину, попутно избавившись и от шарфа-хомута. Павел пошел через изуродованный зал, не обращая внимания на счастливчиков, коим повезло пережить свинцовую вьюгу. Таковых было немного. Они хромали, ползли, ковыляли к дверям черного хода. Кто-то из них уже судорожно сдвигал окровавленной рукой массивный засов — если сумеют, то вскарабкаются по крутой лесенке. Кто-то непременно сможет открыть дверцу в тишайший проулок. И все, кто выжил в зале, умрут в том проулке, ибо из «Опеля», стартовавшего точно по графику, должен был выскочить — и выскочил — китаец, который уже поджидает выживших у запасного выхода.

Павел шел к другой двери. К неприметной, прямо, напротив тамбура. Дверь была серой и хлипкой, Павел вышиб ее ударом ноги и вошел в тесную каморку, освещенную настольной лампой. В каморке едва умещались тумбочка с лампой и портативным телевизором да кушетка, на которой сидел узкоглазый коротышка в смешных круглых очках. Тщедушный очкарик прижимал к груди обтекаемой формы металлический атташе-кейс.

— Отдай, — велел Павел по-китайски, протянув руку с растопыренной пятерней.

Коротышка оторвал от груди кейс, трясущиеся руки протянули металлический чемоданчик белому.

Выполняя в Триаде функции казначея, очкарик слыхал байки про белого карателя, но в них не верил. Триада возникла в седую древность как повстанческая организация, имевшая благородную ЦЕЛЬ — освобождение китайского народа от ига маньчжурских захватчиков. Членом Триады мог стать только китаец. И даже сегодня, когда слово «Триада» является синонимом итальянского словечка «мафия», в нее входят только китайцы. Кстати, и мафия возникла как национально-освободительное объединение. «Мафия» означает «семья», а семья подразумевает родство. Однако нет правил без исключений — в китайской «семье» появился «приемный сын» иной расы, белый, русский. «Сын», имеющий свою ЦЕЛЬ, себе на уме.

Бежавший с деньгами казначей отдал кейс, набитый купюрами, и приготовился умереть. Он знал, что Триада не прощает предательства, но надеялся спрятаться здесь, в подпольном казино своего зятя. Он не знал, что ближайший помощник зятя, посланный хлопотать о документах и пластической хирургии, сразу же связался с боссами Триады в Гонконге. И зять беглеца не знал о том, что его помощник является информатором китайской мафии.

Павел взял приятно тяжелый кейс в левую руку, достал «Глок» из правого кармана и выстрелил в переносицу смирившемуся со смертью очкарику. Труп откинуло к стенке, пуля сломала дужку смешных очков, и круглые стекла повисли на ушах мертвеца. Двое помощников Павла должны были взять на себя конвоирование очкарика. Боссы велели казнить беглого казначея в спокойной обстановке и сделать так, чтобы он умирал долго и чтоб процесс его умирания был отснят на видео. Дабы эта хроника послужила уроком остальным членам Триады. Однако Павел уже не подчинялся боссам...

Павел вышел из каморки. Уверенно прошагал к открытой двери запасного выхода и столкнулся с раненым, который силился вскарабкаться по лестнице. Павел добил раненого выстрелом в спину, выскочил в проулок и едва не споткнулся о покойников, коих отправлял к праотцам его подельник.

Китаец засел в заброшенном доме напротив. Увидев Павла, он высунулся из оконного проема, спросил скороговоркой:

— Все нормально? Что-то ты рано вышел. Машина подойдет только через минуту. А где остальные? Все хорошо?

— Да, — ответил Павел и приподнял кейс, демонстрируя чемоданчик с деньгами, отвлекая внимание брата по Триаде от своей правой, вооруженной руки.

«Глок» выплюнул пулю. Китаец в оконном проеме разинул рот, захрипел. Струйка крови полилась из уголка его рта.

Русский отшвырнул пистолет и побежал. Он бежал, петляя переулками, сам не зная, куда. А если убегающий сам не знает, где свернет на следующем перекрестке, то и просчитать его перемещения практически невозможно.

Левую руку оттягивал кейс, внутри терлись о тонкий металл обтекаемого чемоданчика тугие пачки банкнот. Имея деньги, много денег, имея решимость, океан решимости, можно достичь многого. Наконец-то можно попасть в Россию...

9. Сергей Сергеич, президент

«Мерин» с мигалкой и соответствующими номерами привез Сергея Сергеича к двухэтажному особняку на Пречистенке, как и всегда, к девяти утра. Как всегда, секьюрити, в обязанности которых входила охрана объекта, встречали шефа на улице, дабы, пока шеф бодро шагает к гостеприимно распахнутой двери, доложить быстренько, что все о'кей, никаких происшествий за ночь. Да и какие «происшествия» могли произойти «на объекте»? Бомжей внутри Садового кольца гоняли менты, а серьезный криминал давным-давно в курсе — особнячок на Пречистенке под надежной крышей, которая легко способна превратиться в колпак. Кому охота оказаться «под колпаком»? Меж тем Сергей Сергеич для солидности держал на окладе три смены секьюрити.

Подходя к распахнутой двери в свою вотчину, Сергей Сергеич, как и всегда, придирчиво глянул на медную табличку, что притулилась подле аккуратного дверного косяка. Ночью накрапывал дождик, но табличку протерли. Название Фонда читается четко. Красивая табличка с красивым названием: «НАШЕ БУДУЩЕЕ». Правильно обозвал свой Фонд Сергей Сергеич — соотечественники привыкли верить в светлое будущее. Взять хотя бы для примера более известного, чем Сергей Сергеич, лидера политшарашки, которая на кремлевском сленге именуется «Падалицей». Своих сыновей лидер устроил в Лондоне, а сам продолжает героически верить в комфортное будущее чужих детишек на Родине.

Дети — наше будущее. Еще Остап Бендер оценил преимущества борьбы за детские судьбы. Оценил в смехотворно малую сумму. Фонд Сергей Сергеевича оценивал то же самое гораздо дороже, легко переваривая миллиарды бюджетных денег и жалуясь постоянно на финансовый голод.

Сергей Сергеич вошел в свой штаб. Прошел мимо оборудованного по последнему слову техники загончика для секьюрити, мимо череды дверей, толкнул самую престижную дверь и очутился в приемной перед своим кабинетом. Встала, будто школьница-отличница, секретарша Машенька, проворковала:

— Сергей Сергеич, вам звонил... — Машенька сверилась с бумажкой, прочитала по слогам: — Дже-ре-ми Вайс-брук, бизнесмен из Австралии.

— Был звонок из Австралии? — удивился шеф.

— Из Москвы. Бизнесмен звонил из Москвы. Он вчера прилетел поздно вечером, а улетает сегодня. Я его записала на девять тридцать.

— Погоди, ничего не понимаю. Куда «записала»? Ко мне на прием?

— Да, на полдесятого, первым. Остальным записанным я сейчас позвоню, смещу их очередность.

— Ты почему своевольничаешь? Не помню я никакого Вайсбрука! Что ему надо, ты хотя бы спросила?

— Ой, извините! Я совсем забыла вам сказать, что австралиец представился старым знакомым Курта Полянски.

Штатник Полянски, прожженный пройдоха, умный и скользкий, давненько партнерствовал с Фондом, помогал размещать активы в офшорах. У Сергей Сергеевича тут же возникла мыслишка: «А не связаться ли с Куртом? Связаться и спросить про этого австралийца?» Но здравую мысль тут же вытеснила другая, тоже вполне здравая: «Кагэбешное прошлое все еще живо во мне, — улыбнулся Сергей Сергеич. — Привычка всех подозревать здорово смахивает на болезненную манию».

— Чему вы улыбаетесь, шеф?

— Так, пустяки... Ребятишек на входе предупреди, что австралиец придет.

— Обязательно, Сергей Сергеевич.

— Шурка не проявлялся?

— Нет, Сергей Сергеевич.

— Появится — убью гуляку.

Молодой гений Шурка Истомин работал у Сергей Сергеича «правой рукой». Гениальный экономист Шурка, увы, имел склонность к запоям. «К отрыву», — как он сам говорил. Правда, отрывался Шурка не часто. Но, если уж уходил «в отрыв», то хрен его найдешь — имея Шенгенскую визу, Истомин мог сорваться жрать пиво в Германию, или хлестать портвейн в Португалию, или сосать вискарик в Шотландии. И каждый раз Сергей Сергеич обещал его «убить». Однако даже рублем никогда не наказывал, любил гуляку, как родного сына.

— Если он даст о себе знать, я тут же вам сообщу, шеф.

— О'кей, — Сергей Сергеич взглянул на запястье, украшенное золотым «Ролексом». — Будем надеяться, австралиец проявит пунктуальность, хочу успеть кое-что до его прихода...

И Сергей Сергеевич уединился в кабинете. Уселся за огромный стол, который вполне сгодился бы для игры в пинг-понг, включил монитор, просмотрел бегло электронную почту, ответил на пару-тройку важных посланий, а ровно в 9:31 услыхал щелчок в динамике селектора.

— К вам господин Вайсбрук, — сказал динамик голосом Машеньки.

— Милости просим, — ответил шеф, щелкнув тумблером селектора, и поднялся, слегка отодвинув удобное кресло на колесиках.

Выходить из-за стола, встречать иностранца у порога — слишком много чести. Прошли те времена, когда русские подобострастно тянулись к иностранцам, алча дружеского рукопожатия. Достаточно и того, что Сергей Сергеич соизволил оторвать задницу от мягкого и просалютовать посетителю хрустом в коленях. Для неизвестно кого из Австралии — более чем достаточно.

Бесшумно отворилась обитая дорогой кожей, гарантирующая звукоизоляцию дверь. Машенька впустила посетителя, и дверь мягко закрылась. Сергей Сергеич прищурился. И едва заметно поморщился, разглядывая австралийца.

Так себе иностранец — одет в пальто не по моде, под пальто просматривается костюм баксов за пятьсот, в руке саквояж в стиле «ретро», и, самое главное, удалось разглядеть электронные часы на запястье. Подобно ушлым швейцарцам цивилизованной Европы, Сергей Сергеич прежде всего обращал внимание на хронометры незнакомых мужчин. Он привык определять статус незнакомцев по марке и стоимости этого непременного аксессуара. Электроника на запястье — абсолютный моветон, и, следовательно, предлагать гостю снять пальто вовсе не обязательно. Тем паче, предлагать пепельницу и кофе.

Сергей Сергеич жестом предложил посетителю занять гостевое полукресло, что стояло по другую сторону столешницы, и сам опустил потяжелевший с годами зад.

— У вас хорошая охрана, — заговорил по-английски посетитель, расстегивая пальто и усаживаясь. Саквояж он поставил на ковер рядом с полукреслом. — Пришлось предъявить им ключи от гостиничного номера. Пока я не выложил ключи, звенел звонок, как в аэропорту на таможне. Пришлось открывать кофр, показывать водку, которую я покупал сегодня утром. Очень хорошая охрана. Очень ответственная.

— Да, хорошая, — произнес, разумеется, по-английски, Сергей Сергеич, улыбнувшись вежливо, и, убрав улыбку с лица, спросил деловито: — Что привело вас ко мне, мистер Джереми?

— Вы меня не узнали? — ответил посетитель вопросом на вопрос.

Сергей Сергеевич прищурился еще пуще... М-да, что-то знакомое, отдаленно знакомое, есть в лице напротив, но что?...

— Нет, простите, я вас не узнаю. Где мы могли встречаться, подскажите? На ранчо у Курта?... Вспомнил! Три года назад, в Москве, когда Курт широко праздновал свой день рождения, вы были в числе...

— Нет, — перебил посетитель. — В России мы с вами встречаемся впервые. А привел меня к вам язык.

— Как вы сказали?

— Язык, — повторил посетитель уже по-русски, придвинулся вместе с полукреслом, поближе к столу, достал из верхнего кармана пиджака целлофановый пакетик с чем-то мягким и положил его на стол.

Сергей Сергеич машинально нагнулся к столешнице, к странному пакетику, и рассмотрел сквозь целлофан... язык. Человеческий посиневший язык, отрезанный у самого корня.

— Ваш верный Шурик был языкастым малым, — посетитель говорил по-русски без всякого акцента. — Напрасно вы, Сергей Сергеич, на интернет-сайте своего Фонда заявили Александра Истомина как «наиболее компетентного сотрудника». Как будто специально его подставили. Взять «языка» и развязать ему язык — это просто, поверьте мне.

Окаменевший Сергей Сергеич слушал, но не слышал насмешливый голос «австралийца». Кровь стучала в висках Сергей Сергеича, а в голове его вертелась одна-единственная мысль: «Надо нажать на „тревожную кнопку“, надо нажать...» Весьма, кстати, здравая мысль.

«Тревожная кнопка» для экстренного вызова секьюрити находилась под столом, под ковром справа. Ни разу еще Сергей Сергеич не нажимал «тревожную кнопку» всерьез. Только чтоб позабавиться, проверить секьюрити на ретивость.

Нога Сергей Сергеича шаркнула по ворсу ковра, отчего чуточку сместились задница на мягком, живот и совсем немножко плечи. Смеющиеся глаза «австралийца» уловили это микросмещение плеч, и рука с электронной дешевкой на запястье метнулась к груди Сергей Сергеича.

Мастер циньна умеет провоцировать обморок. Например, захватив мышцу рядом с подмышкой. Сначала немеет плечевая область, затем, если усилить нажатие, человек теряет сознание.

Пальцы-клещи Темного Мастера нащупали нужную мышцу сквозь твид пиджака и батист рубашки, Сергей Сергеич перестал ощущать плечо и почувствовал дурноту, в глазах у него потемнело, и его мозг уснул. Ненадолго.

Мозг спал меньше минуты. В глазах прояснилось, Сергей Сергеич очнулся, увидел пустое полукресло, повернул голову — его мучитель стоял рядом. Их взгляды скрестились, Сергей Сергеич вздрогнул и застонал.

— Лучше не шевелитесь, Сергей Сергеич. А то сломаете себе руку раньше времени.

Левая рука Сергей Сергеича была поднята и неестественно вывернута — предплечье терлось о волосы на затылке, локоть торчал над макушкой, пальцы касались воротника.

— Кто вас прислал? — спросил шепотом президент процветающего Фонда.

— Никто. Я сам по себе. Помните Павла Лыкова? Помните того несчастного простачка, которого вы играючи обвели вокруг пальца?

Нет? Не помните?... Вспомните Нагонию, островную тюрьму... Да. По вашему лицу вижу — вы вспомнили. Да, это я был тем наивным простачком. Я был Павлом Лыковым. Имя осталось, но тот, прежний Павел, погиб. Я — новая личность в прежнем теле, я совершенно другой человек. И знаете, признаюсь вам по секрету, вообще-то я уже и не человек вовсе. Человеком был прежний Павел, а я... Я — терминатор. Я — маньяк. ЦЕЛЬ моего биологического существования — месть. Я существую ради того, чтобы отомстить за прежнего Павла, за его пропащую душу. Я живу по принципу — ЦЕЛЬ оправдывает ЛЮБЫЕ средства. Я — выродок, я — воплощенное Зло. И знаете, кто меня породил? ВЫ, Сергей Сергеич! Вы, и еще трое, которые забыли, что Зло порождает боль... Хотите узнать, что такое НАСТОЯЩАЯ боль, Сергей Сергеич?...

Незнакомый с состраданием, несущий страдания терминатор по имени Павел, совсем чуть, самую малость усилил давление на вывернутую за голову левую руку экс-кагэбэшника, и по руке как будто пустили ток, и острая, сводящая с ума боль пронзила суставы.

— Не-е-т... нет... по-пожа... пожалуйста, не надо... я... я все... все, что хотите... все, все, что вы скажете...

— Свободной рукой достаньте мобильный телефон из внутреннего кармана пиджака... Доставайте смелее...

Давление на скованную сложным захватом руку ослабло, орудуя правой, залезая во внутренний пиджачный карман, Сергей Сергеевич решился подать реплику:

— Я помогал вашим родителям, материально.

— Вы?... А вдруг я знаю правду? Вдруг им не помогали, или помогали не вы?... Знаете, что тогда будет? Я заставлю вас сожрать язык Шурика. Клянусь — вы его сожрете!

— Ситников! Алексей Ситников им помогал! — поспешил сделать уточнение Сергей Сергеевич. — Я не препятствовал... То есть — я его поощрял, я...

— Заткнись, сука, и доставай телефон побыстрее. Все я про тебя знаю, сволочь. Все-все. Что недопонимал, то у Шурика выяснил. В августе девяносто первого, как только случился путч, про который мне стало известно лишь девять лет спустя, ты почуял, куда ветер дует, и тебе повезло — подвернулся Михалыч с его прибыльными делишками. Ты сумел взять пройдоху Михалыча за жабры. Сплавал на остров-тюрьму и получил компромат на старпома и всю компанию. На всех, кто меня предал. Ты ушел из КГБ, ты начал строить свою империю. В уме тебе не откажешь. Другой бы просто обезжирил Михалыча, ограничился шантажом, но ты поступил мудро. Ты помог Самсонову избраться в Госдуму, и теперь Михалыч с радостью лоббирует твои интересы. Из Евдокимова ты сделал киллера, а Лешку... Удобнее! Поудобнее возьми мобильник. На ладонь телефон положи, чтоб большим пальцем номер набирать... Вот так. Теперь звони Евдокимову. Вели ему быть сегодня в тринадцать часов, — Павел назвал место встречи. — Скажи, что от тебя придет человек, который узнает Евдокимова по приметам...

Спустя пятнадцать минут дверь в приемную перед кабинетом слегка приоткрылась. В образовавшуюся щелку боком пролез иностранец и поспешил устранить щель, плотно закрыл за собой дверь. «Австралиец» выглядел смущенным, видать, сбил с него иностранную спесь Сергей Сергеевич. Секретарша Машенька подумала про спесь, свойственную многим иностранцам, и в ответ на вежливую полуулыбку приезжего лучезарно оскалилась.

— Личная просьба, мисс, — обратился к Машеньке смущенный иностранец. Разумеется, по-английски обратился. — Не беспокойте, пожалуйста, Сергея Сергеевича хотя бы минут пять-десять. Я оставил ему документы, — посетитель указал на свой саквояж. — Я бы хотел, чтоб Сергей Сергеевич дочитал договоры не отвлекаясь.

На самом деле в саквояже псевдоавстралийца лежали пустые водочные бутылки, их Павел вскоре выбросит в урну на улице. Выходя из кабинета Сергея Сергеича, Павел приоткрыл дверь до необходимого минимума потому, что, ежели ее раскрыть пошире, то дверная панель опрокинет горящую свечу, что стоит на пропитанном спиртосодержащей жидкостью ковре. И языки пламени, лизнув мягкий ворс, вгрызутся в пахнущий водкой пиджак обездвиженного, лежащего под столом Сергея Сергеевича. И запах паленых, привыкших к французским шампуням, волос перебьет запашок спирта. И полыхнет спиртосодержащая влага в углублениях глазниц.

Сердце Сергей Сергеича остановится в карете «Скорой помощи». В графу «причина смерти» врачи запишут — последствия болевого шока в результате множественных переломов и термотравмы органов зрения в результате пожара. И врачи постараются забыть лицо покойного, застывшее маской запредельных страданий, ибо Мститель добился того, что Сергей Сергеевич до последнего хриплого вздоха, до финального удара сердца находился в сознании, испил чашу боли до дна...

10. Алексей Ситников, директор

Автомобиль остановился у стеклянных дверей в "Магазин-Клуб «Дайвинг». Павел щедро расплатился с частным извозчиком, прошелся по асфальту, толкнул прозрачные двери, и его с ходу атаковала смазливая девушка с бэджиком, на котором значилось: «Менеджер по продажам. Лена/Lena».

Павел пресек поток русскоязычного щебетания продавщицы, которой более нравилось именоваться «менеджером», и, продолжая ломать комедию, представился иностранным туристом.

Милашка менеджер сомлела. Отечественная обслуга по-прежнему млеет при контактах с иностранцами, в отличие от новой генерации бизнесменов. На ломаном английском милашка продавщица с удовольствием поведала открытому для общения иностранцу, что магазин называется еще и клубом, потому как сотрудничает с государственным благотворительным фондом «НАШЕ БУДУЩЕЕ». Клубная работа заключается в приобщении трудных подростков к миру дайвинга. Рядом с торговым залом имеется видеотека для демонстрации кинофильмов о подводных красотах. Некоторых детей улиц магазин-клуб спонсирует абонементами в бассейн, и кое-кто из них ежегодно выезжает на море за счет магазина понырять с аквалангом под присмотром инструкторов, оплаченных благотворительным фондом.

Эх, знала бы девушка Лена, какие бабки Фонд «НАШЕ БУДУЩЕЕ» моет на подводных благотворительных съемках! Под паршивые десятиминутки, снятые на любительскую видеокамеру в самодеятельном водонепроницаемом кожухе, подбиваются сметы, способные свести с ума Спилберга. А про то, что роль трудных подростков, на халяву посещающих бассейн и бесплатно катающихся купаться к теплым морям, играют дети чиновников, более чем обеспеченные, про это девушка Лена, конечно, знала. Особо наглые чиновничьи отпрыски мужского пола не раз и не два щипали смазливую продавщицу.

Слушая щебетание симпатичной Лены, иностранец неспешно приблизился к стенду с выставленными на продажу ружьями для подводной охоты. Дождался паузы в щебетании и высказал желание приобрести компактное ружьишко с гарпуном в комплекте. И спустя минуты уже упаковывал оружие с мощной пружиной и стальной стрелой в свой саквояж.

Застегнув саквояж, англоговорящий покупатель выдал длинную фразу, из которой Lena поняла, что иностранец желал бы, если можно, пообщаться на темы оптово-розничной торговли с уважаемым директором.

Девушка-менеджер окликнула юношу, старшего менеджера, тот вник в проблему и проводил иностранца до директорского кабинета. Сунулся в кабинет, доложил Алексею Петровичу, впустил иностранца и поспешил дверь за ним закрыть.

В директорском кабинете иностранец пробыл совсем недолго, минут этак пять-семь. Обратную дорогу отыскал самостоятельно, улыбнулся старшему менеджеру, кивнул девушке Лене и был таков — исчез, растворился в толпе москвичей и гостей столицы.

Ситников трепался по мобильнику, когда к нему в кабинет сунул голову услужливый юноша, старший менеджер. Ситников прекратил телефонный разговор и, когда увидел Павла, как только его узнал (а узнал он его почти что сразу), нажал на мобильнике клавишу, превращающую телефонный аппарат в диктофон. Нажал незаметно для Павла, и таким образом у следствия по делу об убийстве гражданина Ситникова А.П. оказалась в распоряжении ценнейшая аудиоулика:

" — ...узнал, да? Молодец, Леша. Хорошо держишься, мужественно.

— Не подходи ко мне. Я закричу, я позову на помо...

Короткая дробь шагов. Стук — мобильник упал на пол.

— Бо-бо-ольно, пусти...

— Тс-с! Тише говори.

— Я и так еле...

— Тс-с. Вполголоса, а то будет ОЧЕНЬ больно.

— Я... я давал деньги твоим родителям. Паша, ты видел родителей? Бабушка твоя умерла два года назад, я помогал с похоронами, на поминки о-ой, бо-о-ольно, пусти...

— Родители думали, что я погиб?

— Они писали. Я им помогал, мы писали в инстанции, но в стране такое творилось, и... И я им соврал, Паша. Я им сказал, что выяснил — ты погиб в тюрьме от малярии. Для их же блага сказал, правда, Паша, правда... Михалыч говорил нам, что в тюрьмах Нагонии белому не выжить. И Сергей Сергеич потом подтвердил — не выжить...

— Ты молодец, приятель.

— Нет-нет, Паша, что ты, что ты... Я... я — скотина малодушная. Я тебя предал, но... Паша, прости. Паша, у меня семья. У меня сын и дочка. Сына Павликом зовут, я...

— Ты молодец. Ты умный, понимаешь — лучше не юлить и сказать мне всю правду. И это тебе зачтется, приятель. Поверь, умереть быстро и без боли — это подарок. Подарок от Паши Лыкова.

— Паша, я...

Хруст. Как будто ветка сломалась.

Шуршание. Как будто мешок кладут на пол. Удаляющиеся шаги. Еле слышный скрип двери..."

11. Валерий Евдокимов, киллер

Евдокимов чувствовал себя шестеркой и идиотом. Шестеркой, потому что пришлось резко вылезать из постели, где осталась дремать аппетитная женщина Глаша, с которой у Валеры вроде бы все серьезно, пришлось завтракать наспех, собираться и лететь на другой конец города по первому зову Сергеича. А идиотом, потому что пришлось переться в район, где прошли детство и юность, где до сих пор живут мама, сводный брат и отчим, с которыми Валера давным-давно перестал даже созваниваться, в район, где сами собой лезут в голову всякие идиотские воспоминания. Плюс ко всему, припершись на стрелку, приходится еще и по-идиотски выглядеть, встав столбом, куда было велено, возле дома номер такого-то, на месте, совершенно не подходящем для свиданий.

Валера топтался на идиотском месте встречи, а мимо шли люди, в основном пожилого и редко среднего возраста. Жители былых новостроек постарели вместе с домами, их дети разъехались, и только деревья разрослись на газонах, как будто на брошенном кладбище.

Валера вскинул руку, посмотрел на часы — без двух минут час. Подошел поближе к бордюрному камню, тут же рядом остановился обшарпанный «жигуленок», небритый водила предложил подвезти гражданина, куда скажет, задешево. Валера коротко и грубо послал шофера. Переминаясь с ноги на ногу, он вглядывался в довольно жиденький транспортный поток. Вглядывался придирчиво, он ожидал, что человек от Сергеича приедет на тачке, ожидал увидеть притормаживающую иномарку и, как бы поеживаясь, поводил левым плечом, локтем поправляя кобуру под пальто.

Зачем он нацепил сбрую со «стечкиным»? А черт его знает! Обычно на стрелки Евдокимов отправлялся безоружным, а сегодня выскочил из квартиры, и сердце вдруг противно заныло. Вернулся, напялил сбрую и сразу вздохнул свободнее. Кобура сыграла роль успокаивающей таблетки, «стечкин» приятно утяжелял плечо. Пристрелянный, старый добрый «стечкин» с полной обоймой, снятый с предохранителя.

Встав поближе к снующим по захолустной улочке автомобилям и незаметно поправив кобуру, Валера переключил воображаемый тумблер в мозгу на мысль о деньгах. Семь лет тому назад Сергеич купил Евдокимову диплом выпускника института физкультуры. Валера числился в Фонде «НАШЕ БУДУЩЕЕ» методистом по спорту, ни хрена не делал, но получал регулярно зарплату. Дела делать приходилось редко, за них платили особо и щедро. Частенько дела начинались с таких же, как и сегодняшний, телефонных звонков. Однако прежде Сергеич называл имя господина, с которым предстояло встретиться. Настоящее имя или придуманное — не суть, но называл. На первой стрелке Валера всегда получал аванс. На второй, и последней, по окончании дела, получал остальное. Все было так обставлено, что всегда сохранялась неясность — является ли сам Сергеич заказчиком, или же он всего лишь посредник.

По мере роста количества удач Евдокимова, росла и плата за его услуги специалиста по устранению проблем. Также плата зависела от должности проблемы, статуса, наличия телохранителей. Валера стоял у бордюрного камня и гадал, какой величины аванс его ожидает сегодня, суммировал и прикидывал, хватит ли накоплений, с учетом сегодняшнего аванса, на приобретение квартиры, достойной женщины Глаши, в пределах Садового. На покупку новой квартиры, и так, чтобы нынешнюю не продавать. Валера размышлял на финансовые темы, когда услыхал смутно знакомый голос:

— Скажи, почему?

— Чего? — Валера обернулся.

— Не «чего», а почему? Почему ты меня предал, друг?

Долго соображающие киллеры с плохой зрительной памятью, с замедленными реакциями, не способные в мгновение ока просчитать ситуацию и принять единственно правильное решение, долго не живут. А Евдокимов прожил уже достаточно долго и собирался жить дальше. Еще долго-долго и по возможности счастливо.

Он узнал Павла спустя секунду.

И еще до того, как узнал, правильно оценил его взгляд гремучей змеи.

И бросился бежать.

Его толкнула в спину отнюдь не трусость, нет! Опыт столкнул его с бордюрного камня и погнал наперерез жиденькому транспортному потоку. Опыт хищника, привыкшего трезво и без эмоций градуировать опасность.

Евдокимов перебежал ближнюю полосу перед тихоходом автобусом, выскочил на встречную, оглох от визга резины, стираемой об асфальт, — водитель «Москвича» жал на газ и выкручивал руль вправо, спасая жизнь сумасшедшего спринтера.

Разлетелась вдребезги фара «Москвича», бампер смял бок игрушке «Оке», «Оку» закрутило, Валера перепрыгнул бордюрный камень на другой стороне улицы, оглянулся, увидел, как спрыгнул на капот «Москвича» Павел, как готовится перепрыгнуть «Оку». Нелепый саквояж в руке заметно стеснял движения преследователя.

Евдокимов лег грудью на воздух, в два шага-прыжка пересек пешеходную дорожку, едва не опрокинув старушку, перемахнул ограждение газона и проскочил под окнами первого этажа серой блочной громадины жилого дома.

Время многое изменило в знакомом районе. Евдокимов бежал в рощицу, ту самую, где троица мушкетеров разучивала атаку а-ля саваж. Бежал, не оглядываясь назад, но вынужденно вращая головой — вон тех гаражей не было. На их месте были другие, или вообще по прихоти обманщицы-памяти он свернул не туда, не в тот двор?

Валера обежал гаражи... Слава богу! За пустырем островок леса. Быстрее через пустырь... Черт! Он поскользнулся, глина под ногами, и бурьян мешает... Отчаянно работая коленями и локтями, Валера преодолел подъем, потянулся к деревцу, схватился за березку, рывком подтянул тело, упал на бок, закатился за веники кустов. Пока катился, рванул отворот пальто, вырвал пуговицы с мясом, выхватил свой верный «стечкин» и замер.

Евдокимов лежал на животе за кустами, сжав пистолет обеими руками, лежал и считал в уме. Досчитал до шестидесяти, дыхание за минуту чуть успокоилось. Подтянул колени, изогнул спину, мягко поднялся. Сделал приставной шажок влево, высунул из-за кустов сначала ствол, затем и сам высунулся. Увидел свои смазанные следы, тылы гаражей, тополя за гаражами. Преследователя он не увидел, он его услышал.

За спиной треснула сухая ветка под тяжестью ноги Павла. Евдокимов крутанулся, уже нажимая пальцем на дугу спуска, уже, казалось бы, нажав, но вдруг нечто свистнуло, нечто длинное и острое, и палец на спуске отказался слушаться. Почему, черт возьми?...

Только скосив глаза и узрев гарпун, пронзивший правое плечо, Валера понял, что мышцы его правой руки порваны, и почувствовал боль. Только боль, руки он не чувствовал. Однако «стечкин» держала, точнее — придерживала за ствол и вторая, левая, все еще здоровая рука. Достаточно сместить средний палец, чтобы...

Павел метнул разряженное ружье для подводной охоты. Оттолкнул тяжелую железяку от себя, как будто она вдруг раскалилась. Ружье ударило рукояткой по стволу «стечкина». По среднему пальцу Валеры, ползущему к спусковому крючку, и Евдокимов выронил пистолет.

— Надо же, как ловко у меня получилось тебя, брат, обезоружить, да? — усмехнулся Павел. — Промахнись я чуть-чуть, и ты бы выстрелил, ты бы не промахнулся, правда? Надо же, а ведь я не учился стрелять гарпунами и метать предметы сложной конфигурации. Повезло мне на этот раз... Быстро бегаешь, друг. Но ты запамятовал, что в рощицу быстрее добираться через другой двор. Ты побежал длинной дорогой, склеротик, а я все помню. Все... Зря ты сюда прибежал. В безлюдное местечко.

Я бы на твоем месте открыл пальбу по мишени, прыгающей с капота «Москвича» через крышу «Оки». Ты боялся свидетелей, да? Не захотел светить ствол, правильно? Привык убивать с оглядкой на неизбежное расследование?... Ха-а!... Ты предсказуем! Твои профессиональные привычки и плохая память тебя и погубят...

Павел явно провоцировал бывшего друга на активные действия. Стоял в трех метрах в расхлябанной позе и трепался, глядя на раненого Валеру рассеянным взглядом. И Валера поддался на провокацию. А что еще ему оставалось? Звать на помощь? Ждать, пока закружится голова от потери крови?

Евдокимов вырвал левой рукой гарпун из правого плеча, лишь слегка поморщившись. Скривил губы и прыгнул, взмахнув гарпуном, намереваясь окровавленным острием чиркнуть по глазам мстителя.

Павел прогнулся в пояснице, отклоняя голову, пропуская гарпун над собой, всплеснул руками. Казалось, взмахнул расслабленными руками ради сохранения равновесия... Его ладошки хлопнули, попали по кулаку, сжимающему гарпун. Кулак разжался, и сломанные пальцы обвисли, словно у смятой перчатки. Владеющий искусством захватов, умел рвать любые чужие захваты с легкостью необычайной.

Между тем расстояние между ними сократилось до дистанции, эффективной для тарана коленом. Евдокимов запрограммировал себя на этот удар, на мощнейший таран коленкой промежности противника, и провел его, игнорируя вспышки боли в сломанных пальцах, не замечая потерю окровавленного гарпуна.

Павел отскочил. Его как бы снесла невидимая воздушная подушка, прилипшая к округлой коленке Евдокимова, воображаемая, несуществующая «подушка безопасности». Только что отклонявшийся назад на отскоке Павел сильно наклонился вперед, подогнул ноги и, опуская только что хлопнувшие по чужому кулаку кисти, сбил локтем таран в виде коленной чашечки, подхватил предплечьем голень бьющей ноги, дернул ее на себя и вверх, закрепостив стопу Евдокимова в ботинке с измазанной глиной подошвой.

Валера потерял равновесие, полетел навзничь. Он падал, а нога его, будто бы пойманная в капкан, хрустела. Кости хрустели почти так же громко, как и недавно сухая ветка под каблуком у Павла.

Валера упал, стукнувшись оземь лопатками и затылком, придавив онемевшую правую, уронив левую с безвольными пальцами. Павел выпустил пойманную, изломанную ногу Евдокимова и заговорил быстро, чтоб успеть высказаться, покуда боль не отключила сознание бывшего друга:

— Думаешь, я тебя сейчас добью? Ошибаешься, друг! Тебя я оставлю в живых. Тебя ждут трудности на допросах. Не скоро, очень не скоро ты сумеешь самостоятельно подписываться под протоколами. А ходить нормально уже никогда не сумеешь, обещаю. Прежде чем Сергей Сергеич узнал, что такое настоящая боль, он звонил тебе, а его мобильник я оставил возле трупа Ситникова, и твой номер, как ты сам понимаешь, сохранился в памяти телефона. Надеюсь, сыщики заинтересуются еще и источниками благосостояния скромного инструктора по спорту из благотворительного фонда. Надеюсь, разбирательство будет громким, и все громы с молниями падут на твою голову. Прощай, урод. Существуй дальше и, сделай милость, поминай меня почаще недобрым словом. Вскоре ты поймешь, что иное существование хуже смерти. Как, например, мое существование... Прощай.

12. Анатолий Михайлович Самсонов, депутат

По дороге в больницу Павел купил букет желтых роз и пригоршню шоколадок. Разыскивая кардиологический корпус, он заплутал в больничном садике, вышел случайно к моргу, спросил у первого встречного, где здесь, на территории, лечат сердечные болезни, но оказалось, что встречный столь же безуспешно пытается разыскать какую-то лабораторию и тоже плутает по пропахшему карболкой садику. Их спасла медсестренка — объяснила, как пройти к искомой лаборатории и, стрельнув прицельно в симпатичного с букетом раскрашенными глазами, указала накладным ногтем направление к «сердечному корпусу», за что тут же была награждена шоколадкой.

О том, что зять Михалыча заведует отделением кардиологии в сем многопрофильном лечебном учреждении, и про то, что, презрев привилегию пользоваться услугами «кремлевки», депутат Самсонов две недели тому назад лег на обследование в корпус, где главенствует муж его единственной дочери-мымры, Павел узнал от языкастого Шурика, который как раз накануне пленения и допроса с пристрастием отвозил в больницу к Михалычу какие-то бумаги на подпись. «Лишь бы раньше времени не сдох Михалыч», — подумал тогда, допрашивая Шурика, Павел и несколько раз повторил про себя адрес больницы. А фамилию, имя и отчество депутатского зятя узнать забыл.

На крылечке у входа в «сердечный корпус» курила толстуха в белом халате и куртке, наброшенной наспех на плечи. Павел вежливо поздоровался с теткой, спросил о местонахождении заведующего отделением. Толстуха понятливо глянула на букет, затем пристально на Павла. Протянув тетке шоколадку, он соврал, что идет благодарить «главного доктора» за лечение супруги-сердечницы. Тетка высказалась на предмет занятости Аркадия Семеныча, но подачку взяла и, как найти его, рассказала. А еще посоветовала обязательно сдать пальто в гардероб.

Воспользовавшись советом курящей толстухи, Павел сдал седому гардеробщику пальто. В обмен на шоколадку «для внуков» получил в аренду накрахмаленный белый халат.

Моложавый мужчина с букетом, в мешковатом халате, с отвислыми, удачно большими карманами, смотрелся вполне органически в больничном интерьере. Убери букет — и легко перепутаешь его с доктором.

Поднявшись на названный теткой у входа этаж, пройдясь по длинному коридору без окон, Павел легко нашел дверь с табличкой «Заведующий». Деликатно постучал, толкнул дверь. Павел вошел, закрыл за собою дверь, плотно закрыл и повернулся к столу у окна, прямо напротив. И улыбнулся уголком рта.

На столе ворохом валялись бумаги, за столом сидели — лысоватый дядя в белом, с кокетливой ниточкой усов над верхней губой, и на жестком стуле у торца столешницы пожилая дама в халате салатного цвета. Лысоватый и дама о чем-то спорили, и появление Павла с букетом их явно не обрадовало.

— Вы Аркадий Семенович? — обратился Павел к лысоватому, подходя к столу и протягивая мужчине букет желтых роз.

— Не видите разве? Я занят! — скорчив капризную мину, завотделением взглянул на букет брезгливо, а на Павла уничтожающе. Аркадий Семенович привык принимать благодарности в конвертах. И без посторонних. И от известных лиц. Хамов, врывающихся к нему в кабинет, он терпеть не мог. — Выйдите вон, молодой человек. Заберите это, свои цветы... Куда вы их кладете?! Вы что, с ума сошли?!. Уберите эту дрянь с моего стола!...

Павел освободился от букета, и его руки превратились в две молнии. Одна ударила ладонью о подбородок пожилой докторши, другая — встречным движением ударила по завиткам волос на виске. Голова женщины, не успевшей и глазом моргнуть, дернулась конвульсивно, тело обмякло и осело на стол. Мертвое лицо потонуло в желтых лепестках роз. А выражение праведного негодования на лице мужчины сменила маска животного ужаса.

— Отрадно, что вы не кричите, — кивнул Павел, доставая из-под халата трофейный «стечкин». — Для вас хорошо. Я, как видите, человек крайне решительный, что сейчас вам и продемонстрировал. От вас, Аркадий Семенович, мне нужен сущий пустяк, мелкая услуга. Проведите меня, пожалуйста, в персональную палату вашего тестя. От одного языкастого юноши, земля ему пухом, мне стало известно, что палату депутата сторожат бодигарды в коридоре. Скажите им, мол, ведете коллегу, специально приехавшего проконсультировать Анатолия Михайловича. Я бы смог обойтись и без вашей помощи, устранить бодигардов для меня не проблема, но тогда пришлось бы и Самсонова кончать наспех, без затей и разговоров. А спешить не хотелось бы. Есть у меня к нему пара вопросов. Охота, знаете ли, выяснить, что за контрабанду в девяносто первом он перевозил в Нагонию. Интерес праздный, и все же... Кстати, сердечко у него как? Крепенькое еще? Внезапным инфарктом миокарда он меня не разочарует, нет? Для Михалыча я придумал нечто особенное. Девять лет сочинял для него пытку. Аркадий Семенович, возьмите себя в руки! Довольно бледнеть и ронять слюни. Где ключ от этой комнаты? Надо ее закрыть, когда выйдем, чтобы никто не помешал дамочке остывать... Послушайте, а это правда, что у свежих покойников в умирающем мозгу рождаются разного рода галлюцинации? Я читал, что некоторые за секунды умирания как бы проживают другую жизнь, ту, которую должны были прожить, но не получилось, не повезло... Это правда? Нет?... Не желаете со мной разговаривать? И не надо! Малость развлек вас трепотней, лицо у вас почти нормальное стало. Ну-ка, изобразите деловую сосредоточенность и вставайте. Вставайте-вставайте. Про ключ не забудьте и помните о пистолете, который я спрячу в кармане халата. Помните о том, что в случае чего мой палец не дрогнет, устрою тир в вашем кефирном заведении, а уж вас-то, сами понимаете, да?...

13. Павел Лыков, мститель

Палата-люкс, куда зять поместил тестя-депутата, располагалась на так называемом коммерческом этаже и, по сути, являлась двухкомнатным гостиничным номером, малогабаритным, но со всеми удобствами.

Когда пациента Самсонова навещали посетители из мира условно здоровых — конечно же, предварительно договорившись о посещении по телефону, — азиат, назвавшийся Крысой, закрывался в комнате-спальне. Однако от медперсонала и обслуги «коммерческого этажа» азиат не прятался. Здешним вежливым служащим и личным телохранителям Самсонов представил узкоглазого как нового личного секретаря, каковой обязан быть всегда под рукой у Анатолия Михайловича, и днем и ночью.

Китаец явился к депутату Самсонову, — у которого, кстати, с сердцем было все в порядке, — три недели тому назад. Появлению китайца с малоаппетитным псевдонимом предшествовал конфиденциальный звонок «с самых верхов», от личности, которой никогда не отказывают. Китаец явился и сонным голосом «обрадовал», мол, вы, депутат Михалыч, обречены, но ваш потенциальный убийца предал «нашу Организацию», и «мы» выбрали вас, обреченного, в качестве приманки. Самсонов ничего не понял и получил разъяснения: ваш потенциальный убийца предал «Организацию» ради достижения своей ЦЕЛИ, его ЦЕЛЬ — вы, уважаемый, и еще трое известных вам персонажей, зовут вашу потенциальную гибель Павел Лыков, помните такого?

Сначала китаец бдел рядом с депутатом-приманкой у него, у депутата, дома. Самсонов сказался больным, из дома не выходил, а вооруженный китаец сутками сидел напротив двери на лестничную клетку. Спустя неделю Крыса узнал о должности депутатского зятя и посчитал целесообразным устроить засаду на Павла Лыкова в полукоммерческом кардиологическом корпусе...

Сейчас китаец сидел в кресле у оконного простенка прямо напротив дверей в коридор «коммерческого этажа». На коленях у него лежала развернутая газета «Московский комсомолец». Под газетой Крыса спрятал револьвер с цилиндром глушителя.

Китаец сидел спокойно и невозмутимо, а Самсонов метался, мерил шагами смежную комнату, спальню. Дверь в спальню была распахнута, периодически Михалыч замирал в дверном проеме, отпускал эмоциональную реплику и снова метался по комнате, пока китаец, не торопясь, ему отвечал.

— Мать вашу в лоб! — горячился депутат. — Ну почему?! Почему нельзя было предупредить еще хотя бы Сергея?! Почему, я вас спрашиваю?!

Про то, что убит уже и Ситников, Михалыч не знал. Смерть Алексея Ситникова еще не увязали с жутким убийством Сергей Сергеевича компетентные органы, ответственные за следственные мероприятия в Москве. Тем паче не знал и знать не мог депутат о «неприятностях» Евдокимова, ибо Валеру только-только нашли, беспамятного, истекающего кровью. Да и про насильственную гибель Сергей Сергеевича ему сообщили совсем недавно по телефону. С тех пор он и метался, обуреваемый настоящим штормом эмоций.

— Ответьте мне, отчего бы не расставить сразу четыре ловушки?! Ну хотя бы две! Хотя в еще одну, в офисе у Сергея?!

— А зачем? — лениво пожал плечами китаец. — Мы не «Красный Крест», и я не мать Тереза. В соответствии с неписаными правилами нашей организации, мне велено покарать предателя, а не спасать ваших знакомых. Мы выбрали вас, так как я думал, что Павел Лыков выберет именно вас, уважаемый, в качестве первой жертвы. Я ошибся, бывает. И я переживаю по поводу своей ошибки. Ведь устраняя остальных, Павел может столкнуться с целым рядом проблем и отложить визит к вам. Ожидание может затянуться на неопределенные сроки. Странно, что он выбрал не вас для почину. Ведь именно вашу фамилию он называл первой.

— Когда называл? Где? Кому?

— Называл мне. А где и когда — неважно, — китаец поправил газету на коленях. — Обидно. Павел поторопился. Он был не в курсе, что Россия попала в сферу интересов организации, которую я имею честь представлять. Если бы он чуть обождал и не дезертировал из рядов нашей организации, не превратился в предателя, то вскоре с нашей помощью оказался бы в Москве. И, возможно, ему бы позволили и даже помогли осуществить свою личную ЦЕЛЬ. Мы очень высоко ценили Павла.

— И вы мне вот так, запросто, говорите такое... такое... — у Самсонова не нашлось слов, чтобы сформулировать свое глубочайшее возмущение.

— Я говорю вам правду. Человеку, звонок которого нас свел, нашей организации и мне лично вы, уважаемый, неинтересны. А Павлу я отчасти обязан тем, что сейчас с вами разговариваю, и полностью тем, что говорю с вами по-русски. Я вынужден покарать Павла, долг для меня превыше всего, но мое отношение к Павлу убить невозможно. Более того, я... — китаец неожиданно замолчал, выпрямил спину, вытянул шею, повернул голову ухом к двери в коридор. — Спрячьтесь в спальне, Самсонов!

Дверь в спальню за собой закройте. Я слышу шаги в коридоре, они приближаются. Возможно, мы наконец-то дождались...

Зашуршала газета, большим пальцем китаец снял револьвер с предохранителя. Он слышал участившееся дыхание депутата за закрывшейся дверью в смежную комнату и четкие шаги в коридоре.

Шаги приблизились. Крыса услышал скрип стульев — это поднялись личные телохранители депутата, что дежурили в коридоре, охраняли вход в палату. Увидев впервые личных телохранителей Самсонова, китаец едва сдержал смех. Депутат нанял бугаев устрашающего вида с перекачанными мышцами и мордами дебилов. Подобных Франкенштейнов и Павел, и Крыса не раз ломали на тюремном ринге. Дилетанты — и сановные, и урки с бандитами — почему-то верили, что габариты человека прямо пропорциональны его бойцовским качествам.

Китаец напряг слух, расслышал голос депутатского зятя, и дверь в коридор открылась. Крыса увидел Аркадия Семеновича, за его плечом — Павла, а за Павлом виднелись две угрюмые рожи качков из охраны. Крыса нажал на спуск.

Первая пуля, пробив бок Аркадию Семеновичу, застряла в животе у Павла. Раненый заведующий отшатнулся к дверному косяку, и вторая пуля убила Павла Лыкова, попав ему точно в сердце. Следующими тремя беглыми выстрелами китаец прикончил бугаев-телохранителей и добил доктора.

Вот так, без всякой романтики в стиле гонконговских кинобоевиков, Мастер циньна убил пулей своего ученика, сравнявшегося с ним в мастерстве. Один Будда знает, чем бы закончилась их встреча, рискни Крыса наказать дезертира без помощи огнестрельного оружия, согласись и Павел схлестнуться с ним в рукопашной схватке без всяких запретов и компромиссов.

Самсонов, без сомнения, слышал, как падали расстрелянные на пороге его больничных апартаментов, и тишину после их падений, разбавленную скрипом кресла, шелестом газеты, шелестящими, торопливыми шагами Крысы. И Михалыч не выдержал — толкнул дверь, высунулся из спальни.

— Лови! — Крыса швырнул Самсонову свой револьвер с глушителем. Депутат рефлекторно, двумя руками, поймал оружие, неловко его облапив, смазав отпечатки пальцев китайца на рукоятке.

Крыса сидел на корточках подле трупа Павла, прижав ладонь к кулаку застреленного ученика, к кулаку, сжимавшему рукоять «стечкина», пристроив свой палец поверх указательного пальца Павла на спусковом крючке, направив ствол на Самсонова Анатолия Михайловича, некогда старпома с судна «Академик Келдыш».

— Ты!... Ты меня?... — округлил по-детски глаза Михалыч, удивляясь в последний раз, всей душой, подкупающе искренне. — Но почему?...

— В память о Павле Лыкове. Я ему обещал, — ответил Крыса, нажимая пальцем Павла на спуск.

14. Вместо эпилога

Это правда, что за секунду умирания некоторые переживают другую жизнь. Ту, которую должны были прожить, но не получилось, не хватило мужества или веры в Бога...

Павел вновь увидел себя в тюремном дворе, в тени, в отдалении от других заключенных. Он и Крыса сидели на сложенных вчетверо циновках, разговаривали.

— И твоя надежда умрет вскоре. У тебя нет выбора, русский. Ты, нынешний, не сможешь, оставаясь спокойным внутренне, ломать людям кости, рвать им мышцы, пережимать вены. Тебе придется убить себя, продать душу. Найди ЦЕЛЬ, которая стоит души.

— Невозможно. Извини, такую ЦЕЛЬ я не смогу придумать. Что бы ни случилось — не смогу.

— Тогда, считай, ты уже труп.

— Хм-м... — Павел улыбнулся. — Ты же сам сказал только что — чтобы выжить, мне придется убить себя нынешнего. Получается, что я труп в любом случае. Куда ни кинь — всюду клин. Се ля ви...

Content

Михаил Зайцев
Час крысы

1. Блок «Монте-Кристо»

2. Два часа спустя, плюс еще неизвестно сколько

3. Три мушкетера

4. Крыса

5. Первые дни в тюрьме

6. Шесть лет спустя

7. Миллениум

8. Несколько лет спустя

9. Сергей Сергеич, президент

10. Алексей Ситников, директор

11. Валерий Евдокимов, киллер

12. Анатолий Михайлович Самсонов, депутат

13. Павел Лыков, мститель

14. Вместо эпилога