Виталий ЗАБИРКО

МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Утро выдалось солнечным и настолько морозным, что в воздухе витали блестки замерзшего пара. Иней превратил деревья сквера в хрустальную чащу из зимней сказки, и на ее фоне картины местных художников, выставленные на продажу, выглядели образцами дремучего примитивизма. Фактически так оно и было.

Художники, одетые, как на зимнюю рыбалку, в полушубки и тулупы, переминались с ноги на ногу и сумрачно поглядывали вдоль аллеи. Кто курил, кто, греясь, попивал чай из термоса. О покупателях не стоило и мечтать — даже случайные прохожие предпочитали не сворачивать в сквер в лютый мороз.

В отличие от художников я твердо знал, что не гений, а ремесленник и мой товар никоим образом не относится к произведениям искусства. Чертики, игрушечные скелеты, уродливые инопланетяне и прочая нечисть, которую автолюбители подвешивают на ниточке у лобового стекла. А чем еще может торговать бывший кукольный мастер сгоревшего три года назад кукольного театра? Веяние времени... Тем не менее моя продукция пользовалась спросом — все-таки мастер я неплохой и знаю, как заставить дергающуюся на ниточке куклу выглядеть как живой и весьма забавной. Иногда за день удавалось продать до десятка кукол, однако сегодня, похоже, не мой день. Я бы и не пришел в сквер по такому морозу, но деньги были нужны позарез. Всегда так — как нужны деньги, нигде не достанешь. Известная теория подлости.

Слева от меня притопывал валенками Мирон. Вообще-то Савелий Миронов, но своего имени он не любил и предпочитал, чтобы его называли по фамилии. Точнее, как он говорил, по имени пращура-родоначальника. Большой нос Мирона посинел, борода, усы и брови покрылись изморозью. Полярник, да и только. У него, что ли, занять? Художник он неплохой, но не из тех, кто жертвует всем ради искусства. Прекрасно понимая, что картины художника начинают повышаться в цене только после его смерти, умирать Мирон не собирался и переквалифицировался в иконописцы. Хотя в Бога не верил. Писал он, как и положено, на досках, старил иконы и худо-бедно сводил концы с концами.

Я смерил Мирона оценивающим взглядом. Да нет, откуда у него деньги? Будь у него наличность, не вышел бы сегодня в сквер клацать зубами на морозе.

До слуха донесся характерный скрип снега от чьих-то быстрых шагов, и все как по команде повернули головы на звук. По аллее, не обращая внимания на картины, уверенной походкой шла девушка. Этакая Снегурочка. В белой шубке с капюшоном, в белых сапожках, разве что русая коса не свешивалась с плеча. Красавица, которой не по аллее запущенного сквера шагать, а по подиуму прохаживаться. Щеки ее раскраснелись от мороза, зеленые глаза сияли, а губы сложились в загадочную улыбку Джоконды, обращенную не к кому бы то ни было конкретно, а ко всему миру.

Как мастер-кукольник, я знал происхождение этой улыбки. Генетическое уродство — врожденный спазм лицевых мышц. Побольше бы таких «уродов» — мир бы светлее казался...

Мирон придвинулся ко мне и шепотом продекламировал на ухо:

— ...она шла с сияющим от счастья лицом, и душа ее пела: «Эхма, тру-ля-ля, небеременная я!»

— Вечно ты все опошлишь... — поморщился я, провожая девушку взглядом. Сбросить бы годков эдак... Гм... Не стоит о грустном.

— Это не пошлость, а суровая правда жизни. Греться будешь?

— Что у тебя, чай?

— Я тебе что — реклама «Липтона»? Какой дурак по такой холодрыге чаем греется? Бери выше — «Вигор»!

— Аптечный?

— Другого не бывает! Представляешь, захожу утром в аптеку, беру бутылку, а рядом женщина стоит и интересуется у провизорши: «Это что, как „Биттнер“? Провизорша мнется и неопределенно кивает: „В общем, похожая настойка...“ Тогда я оборачиваюсь и говорю: „Да, очень похожая. Только принимать нужно не раз в день, а три раза, и не по чайной ложке, а по граненому стакану“.

Мирон вынул из-за пазухи бутылку, но, вопреки собственной рецептуре, налил в стакан всего на треть и протянул мне.

— Ручки терпнут, ножки зябнут, не пора ли нам дерябнуть? — продекламировал он. — Пей, пока теплый.

— Какой матерый поэтище в тебе пропадает... — пробормотал я, выпил и поморщился.

— Чего морщишься? — обидчиво заметил Мирон. — «Вигор» — лучше всякой водки. И дешевле. И никогда не бывает «паленым» — делается только на ректификате, так как аптекари под статьей уголовного кодекса ходят. Если кто-то окочурится от «паленой» микстуры, сразу загремят на зону.

Он выпил, обсосал наледь с усов, и сизый нос начал окрашиваться в багровые тона.

— Полезная микстура, — философски заметил он, — особенно для творческих личностей.

— Андрей умней нас, — кивнул я на пустое место рядом со своим лотком. — Сидит себе дома в тепле да уюте...

Андрей Осокин работал в стеклодувной мастерской химического факультета университета. Платили ему гроши, поэтому он подрабатывал, выдувая стеклянные шары с зимним садом внутри. Красиво получалось, многие покупали детишкам на забаву.

— Андрея больше не будет, — вздохнул Мирон.

— В каком смысле? — настороженно поинтересовался я. Возраст у нас вроде бы еще не «переходный», но по-всякому бывает... — Заболел?

Мирон недоуменно посмотрел на меня, затем до него дошла двусмысленность собственной фразы. Он криво усмехнулся.

— Жив-здоров, но здесь теперь долго не будет показываться. Повезло мужику, получил серьезный заказ — стеклянные глаза делает. Первая партия — тысяча пар.

— Для инвалидов, что ли?

— Вряд ли. Одноглазым стеклянные глаза делают поштучно, а слепым они не нужны. Точно не знаю, но, думаю, заказ оплачивает какая-то туристическая фирма. У кого деньги есть, сейчас ездят на сафари, охотятся на львов и крокодилов, а когда возвращаются домой, заказывают чучела. И платят таксидермистам хорошо, даже Андрюхе за пару глаз отстегивают по сто долларов.

— Да уж... — завистливо вздохнул я. — Действительно, повезло Андрюхе...

Тут-то покупатель и появился. А я настолько ушел в себя, что не заметил, откуда он возник перед моим лотком. Грузный, в длиннополом, до пят, мятом пальто, поношенной меховой ушанке и огромных очках с темными оптическими стеклами. Рот от мороза прикрывал шарф, и наружу торчал лишь большой, почти как у Мирона, нос. Нос был бледный, нездорового желтоватого цвета, будто отмороженный. Бомж не бомж — не поймешь.

Он протянул руку в черной перчатке, взял с лотка Буратино, поднял за ниточку и подергал. Буратино запрыгал в воздухе, показал двумя ладонями покупателю «нос» и мерзко рассмеялся, переходя с грубого баса на дискант:

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи...

Немудреные для марионетки движения и звуки, но на покупателей производят впечатление. Особенно показушный смех.

— Сколько? — глухим голосом из-под шарфа спросил покупатель.

— Триста, — назвал я минимальную цену. Если передо мной бомж, то и такая цена для него запредельная.

— Рублей?

— Долларов, — опередив меня с моей честностью, ехидно заметил Мирон.

Покупатель, не снимая перчаток, залез в карман, долго копался, наконец извлек пачку долларов. Непослушными то ли от мороза, то ли оттого, что в перчатках, пальцами, отсчитал три сотенные купюры и протянул мне. Затем взял с лотка Буратино, сунул в карман и побрел по аллее, заметая полами пальто снег.

Мы с Мироном застыли соляными столбами, глядя вслед по-сумасшедшему щедрому покупателю, пока он не скрылся с глаз. Все получилось, как в анекдоте о «новых русских». Кто бы рассказал — не поверил.

— Может, доллары фальшивые? — очнулся первым Мирон.

Я почувствовал, что пальцы, сжимавшие купюры, закоченели, и протянул деньги Мирону.

— Посмотри.

Он стащил с рук меховые рукавицы, взял купюры, потер между пальцами, посмотрел на свет:

— Вроде настоящие... Ну тебе везет! Такое дело обмыть надо.

Мирон снова достал бутылку, плеснул, теперь уже не скупясь, в стакан. И когда я выпил, то понял причину его щедрости.

— Как думаешь, мне комиссионные полагаются? — вкрадчиво поинтересовался он.

Я подул на закоченевшие пальцы, подумал и согласился. Мирон не раз меня выручал, да и прав он — если бы не его ехидство, пришлось бы довольствоваться тремястами рублями, а не тремястами долларами. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

— Дистрибьютора устроят десять процентов?

— Обижаешь, начальник!

Я не стал торговаться.

— Хорошо, пятьдесят долларов.

— Лады! — повеселел Мирон и вернул мне две сотенные — Сдача рублями устроит?

— Можно и тугриками, — пошутил я, — но рублями лучше.

На «сдачу» у Мирона нашлось только четыреста рублей. Прав я оказался в своем предположении о его финансовой состоятельности.

— Остальные завтра, — заверил он — Разменяю в обменном пункте, тогда и отдам.

— Завтра так завтра, — согласился я. — Или послезавтра. Если мороз не спадет, то я здесь не появлюсь.

— А вдруг щедрый покупатель снова появится? — не преминул съехидничать Мирон.

— Такое случается раз в жизни, — резонно возразил я, непроизвольно оглянулся, и сердце у меня екнуло.

Покупатель возвращался, неся в правой руке большой полиэтиленовый пакет.

«Сейчас деньги назад требовать будет...» — с тоской пронеслось в голове.

Он подошел к лотку, остановился и посмотрел на меня сквозь темные стекла очков. Линзы были настолько выпуклыми, что создавалось впечатление, будто это глаза.

— А куклу на заказ можете сделать? — глухо спросил он.

— Могем. — С души словно камень упал, и я повеселел. С губ чуть не сорвалось: «Мы и гробы могем...» — но я вовремя прикусил язык. С такими покупателями лучше не шутить, тем более вид у него такой, что самое время подумывать о загробной жизни. — Любую куклу по желанию клиента!

— Мне такую же... Гм... Буратино. Но чуть побольше. И чтоб ладошки не сплошные, а пальчики двигались.

Первый раз я не уловил, но сейчас в глухом голосе покупателя послышался легкий акцент. Московский выговор, как у дикторов столичных телевизионных каналов.

— Можно и с пальчиками, — кивнул я, — но это будет дороже.

— Понятное дело, — согласился покупатель и протянул мне пакет. — Из этого материала...

Я взял пакет, заглянул. В пакете лежало обыкновенное полено и небольшой бумажный сверточек.

— Получится?

— Почему не получится? Сделаем. На когда?

Он подумал:

— На вчера.

Я хмыкнул и покачал головой.

— Заказной товар не раньше чем через неделю.

— Через неделю так через неделю, — неожиданно легко согласился клиент.

Он полез в карман, достал деньги и протянул мне. Рука у него двигалась неестественно, будто протез. Ничего удивительного при таком морозе. И акцент в его голосе, скорее всего, того же происхождения — мороз, как и алкоголь, сказывается на голосовых связках.

— Это задаток. Сделаете — получите столько же.

— А иконку не желаете приобрести? — впрягся в разговор Мирон. — Есть лик Богородицы, святых великомучеников... Пора о вечном задуматься...

Не глянув на Мирона, покупатель развернулся и деревянной походкой побрел прочь.

Я посмотрел на деньги, пересчитал. Пятьсот долларов! Вот это удача! Я о таком и мечтать не мог. В лучшем случае в месяц до двухсот долларов зарабатывал, а тут...

— Странный он какой-то... — раздумчиво сказал Мирон, и мне показалось, что он завидует моей удаче.

— Побольше бы таких сумасшедших! — весело ответил я.

— Я не о том... — покачал головой Мирон. — Ты заметил, какой у него нос? Как у покойника. И на шарфе инея нет, словно он не дышит.

— Ага, — поддакнул я, невольно подумав, что действительно не видел на шарфе клиента инея. — И двигается как мертвяк, и говорит утробным голосом из преисподней... Брось, Мирон! Замерз человек до невозможности, а иней с шарфа отряхнул. Не все же закусывают «Вигор» наледью с усов. На себя посмотри — скоро нос отвалится от мороза!

— Лишь бы от сифилиса не провалился, — мрачно парировал он. — Кстати, ты слышал, что на днях из городского морга пропали два покойника?

Меня разобрал смех.

— И один из них пришел сюда долларами швырять, — продолжил я. — Так, что ли? Чушь не неси, ладно?

Мирон сконфузился.

— Да ладно тебе... Что там в пакете? — Он заглянул в пакет, увидел полено и фыркнул. — Решил окончательно переквалифицироваться в папу Карло?

— От Рублева слышу, — отрезал я, намекая на его иконопись. — Ты всегда был прямолинеен, как полет кирпича.

Настроение сразу испортилось. Я раздраженно выдвинул ящик из-под лотка и стал укладывать в него кукол. Не люблю своего прозвища. Что за напасть — если кукол мастеришь, обязательно обзовут папой Карло.

— Не сердись, Денис, — пошел на попятную Мирон. — Извини. Не со зла я... Просто ситуация похожа на...

Он все же не выдержал серьезного тона и прыснул.

— Да пошел ты... Когда вавки в голове, зеленку пить надо, а не «Вигор». Тоже продается в аптеке, и тоже на ректификате.

Я закрыл ящик, сложил лоток.

— Уже уходишь?

— А что мне тут делать? Теперь полгода могу сюда не показываться.

— Да, повезло... — завистливо протянул Мирон. — А я еще постою, авось и мне улыбнется удача. Андрюхе повезло, теперь вот тебе, быть может, и мне привалит счастье. Бог, он троицу любит.

— Давно набожным стал? — фыркнул я.

— Наоборот, — покачал головой Мирон. — После случая с тобой начинаю подумывать писать иконы с отпетых грешников. Глядишь, будут пользоваться большим спросом.

— Не богохульствуй! — погрозил я пальцем.

— Какое тут богохульство? Грешники на земле живут намного лучше святых, а в загробный мир я не верю, потому тоже хочу неплохо пожить... Давай по пять капель на дорожку?

Он достал из-за пазухи бутылку.

— Нет. У Любаши сегодня день рождения, а я и так уже принял. Нехорошо получится, если заявлюсь пьяным.

— Счастливо отпраздновать, — пожелал Мирон и приложился к горлышку бутылки.

— И тебе счастливо, — кивнул я, нацепил на одно плечо ремень с ящиком, на второе — ремень со сложенным лотком, взял в руки пакет с поленом и побрел из сквера, по пути раскланиваясь со знакомыми художниками.

Ящик с куклами и лоток я хранил в каморке под лестницей первого подъезда пятиэтажки, расположенной напротив входа в сквер. Ведал каморкой дворник Михалыч — крепкий старик, бывший преподаватель физкультуры и страстный поборник здорового образа жизни. Выйдя на пенсию, он принципиально устроился на работу дворником, чтобы постоянно иметь физическую нагрузку и быть всегда в тонусе. Ему было под восемьдесят, но выглядел он никак не старше пятидесяти: в волосах — ни единой сединки, а статная фигура — просто на зависть. Поставить нас рядом, так я выглядел старше.

Михалыча я застал во дворе скалывающим ломом наледь с тротуара.

— Принес долг? — мрачно поинтересовался он. — Если нет, можешь разворачиваться и топать восвояси.

За хранение ящика и лотка он брал сто рублей в месяц, но за последние два месяца я ему задолжал.

— Принес, принес!

Михалыч воткнул лом в сугроб, снял рукавицу и протянул руку.

— Давай.

— Побойся Бога, Михалыч! — взмолился я. — Замерз как цуцик, руки задеревенели. Поставим все в каморку, и сразу отдам.

Михалыч смерил меня недоверчивым взглядом, молча развернулся и повел в подъезд. Отпер дверь каморки и придирчиво пронаблюдал, как я впихиваю под лестницу лоток и ящик между метел и лопат.

— Если соврал, — предупредил он, — выброшу твои причиндалы на улицу к чертовой матери!

«Так на улицу или к чертовой матери?» — завертелась в голове ехидная мысль, но озвучивать ее я не стал Нечего Михалыча раздраконивать Он хоть и учителем работал, но физкультуры, а не русского языка. Впрочем, нынешние учителя русского языка тоже не поняли бы меня.

— Что ты, Михалыч, разве я тебя когда обманывал?

Я стянул с рук перчатки, согрел пальцы дыханием, затем полез в карман и достал четыреста рублей.

— Это долг и аванс за два месяца вперед.

Брови Михалыча удивленно взлетели, он взял деньги, пересчитал и сразу подобрел. Вынул из кармана ватника дубликат ключа от каморки и протянул мне.

— Держи. Человек ты аккуратный, гадить здесь не будешь, я тебе верю Но задолжаешь — снова отберу.

— Спасибо за доверие! — бодро отсалютовал я, сунул ключ в карман, подхватил пакет с поленом и выскочил на улицу. На именины меня ждали через два часа, но еще предстояло поменять доллары на рубли и купить Любаше подарок. Раньше предполагал подарить помаду или брасматик, но теперь это казалось убогим при моих-то деньгах. Все-таки Любаше тридцать пять, почти круглая дата.

Деньги я разменял в обменном пункте универмага, здесь же решил присмотреть и подарок. Давно в универмаг не заглядывал, не по моим возможностям Вещи предпочитаю приобретать на рынке у «челноков» — хоть и не то качество, но гораздо дешевле. Сейчас же решил не экономить — один раз живем. Гуляй, рвань подзаборная!

Вначале хотел купить часики — чтоб уж память так память. Но, проходя мимо отдела бижутерии, бросил взгляд на витрину и застыл, привороженный гарнитуром из серебра с бирюзой. Серебро искрилось в лучах подсветки, а бирюза сияла, как Любашины глаза. К тому же бирюза — камень Любаши по зодиаку... Я не суеверный, ни в приметы, ни в гороскопы не верю, но мода есть мода. Да и цена весьма приемлемая — три с половиной тысячи.

— Это в рублях? — на всякий случай поинтересовался у продавщицы.

Миловидная продавщица окинула меня оценивающим взглядом и увидела перед собой красномордого с мороза мужика в поношенном тулупе и непрезентабельной шапке.

— Да... — скривив губы, процедила она. Но, поскольку покупатели в универмаге отсутствовали и ей было скучно, насмешливо добавила: — За валюту— в другом конце зала.

Я пропустил насмешку мимо ушей и снова принялся разглядывать гарнитур. Предметов было много: перстенек, серьги, кулон на цепочке, серьга в ноздрю, серьга в пупок, серьга... ну, в общем, понятно куда. Гм... Для молодежи, может быть, это в порядке вещей, но, честно говоря, не знаю, как Любаша воспримет серьгу в эту... этот... да и в ноздрю и пупок тоже.

— А предметы гарнитура все вместе продаются или можно по отдельности приобрести?

— Любой предмет по выбору, — не глядя на меня, бросила продавщица.

— Да? — Я воспрянул духом. — Тогда посчитайте, сколько будут стоить кулон, перстенек и серьги... — Запнувшись, я поспешно поправился: — Серьги в уши.

Продавщица презрительно фыркнула, покосилась на меня, но все же взяла калькулятор и посчитала.

— Две тысячи триста рублей.

— Беру.

Я достал из кармана пачку пятисоток, полученных в обменном пункте, отсчитал пять купюр и бросил на прилавок.

Продавщицу будто подменили. Она расплылась в улыбке и залебезила, словно мой тулуп мгновенно превратился во фрак, а шапка в шляпу. Наверное, я себя вел точно так же в сквере с нежданно-негаданно щедрым заказчиком.

— Вам завернуть или уложить в футляр?

— В футляр.

— Это еще двести рублей.

Я степенно кивнул.

Продавщица достала из-под прилавка длинный, как пенал, футляр, обтянутый черным бархатом, уложила в него кулон с цепочкой, серьги, затем взяла перстенек и вопросительно посмотрела на меня.

— Простите, а какой размер?

— Чего — размер? — не понял я.

— Перстенька.

Размера я не знал, но, вспомнив тонкие пальцы Любаши, быстро нашелся.

— Как на мой мизинец.

Продавщица бросила профессиональный взгляд на мои руки, заменила перстенек на другой и протянула мне.

— Примерьте.

Я надел перстенек на мизинец, глянул, и оправленная в серебро бирюза снова зачаровала меня голубым цветом Любашиных глаз.

— Да... То, что нужно... — восхищенно выдохнул я, возвращая перстенек.

Продавщица уложила перстенек, закрыла футляр и, упаковав его в полиэтиленовый чехол, протянула мне.

— Спасибо за покупку.

Слащавая улыбка на ее лице выглядела приклеенной, и я непроизвольно отметил, как мало в этой улыбке общего с улыбкой «Снегурочки», прошедшей мимо меня по заснеженному скверу.

— И вам спасибо... — отведя взгляд в сторону, буркнул я и спрятал футляр во внутренний карман пиджака. Поближе к сердцу. Сентиментальным я стал в последнее время выше всякой меры.

— Заходите еще, — продолжала расплываться фальшивой улыбкой продавщица.

— Всенепременно, — раскланялся я и, не удержавшись, отомстил за насмешку: — Как только, так сразу.

В гастрономе я купил бутылку шампанского и бутылку коньяка. Хотел взять торт, но вовремя одумался. Любаша непременно испечет сама и обидится, если я принесу покупной. Насчет тортов она мастерица, и никакой торт из итальянских или французских кондитерских магазинов, недавно открывшихся в городе, не сравнится с ее тортами. Каким бы вкусным ни был. Уже хотя бы потому, что это — Любашин торт.

У дома Любаши я зашел в цветочный киоск и купил пять громадных алых роз по баснословной цене. Обвязывая букет серебристой ленточкой, продавщица словоохотливо поучала, в какую воду и как нужно ставить розы, чтобы они стояли долго. Оказывается, вода нужна комнатная, отстоянная, подсахаренная, а черешки должны быть наново подрезанными и расщепленными. А ту часть черешка, которая находится в воде, необходимо освободить от веточек и колючек. Продавщица уложила цветы в длинную коробку и предупредила, что по такой погоде больше десяти минут мне не следует находиться на улице — цветы может прихватить мороз. Лучше взять такси.

Я молча кивал, но, когда вышел на улицу, такси брать не стал. До дома Любаши было пять минут хода, однако я на всякий случай пробежал расстояние за три. Заскочил в подъезд, поднялся на третий этаж, отдышался перед дверью и посмотрел на часы. Пришел на семь минут раньше. Нормально. Мужчине следует приходить немного раньше, а не опаздывать. Опаздывать — женская прерогатива.

Дверь открыла Оксана, четырнадцатилетняя дочка Любаши. Этакая стервочка с мамиными глазами, но паршивым характером. Меня она недолюбливала, но терпела. Правда, не всегда. Сегодня она была особенно агрессивной.

— О, Дед Мороз пришел, подарки принес! — скривилась она. Сразу уловила запах перегара, сморщила нос и помахала перед лицом ладонью. — И уже поддатый... Видно, не в первый дом заглядывает.

— Ну что ты... — начал я оправдываться. Перед Оксаной я часто терялся, несмотря на ее возраст. А может быть, именно из-за него. — Был на рынке, торговал, немного погрелся...

— Нормальные люди греются чаем из термоса, — резонно заметила Оксана. — А бомжи, — она окинула меня взглядом с головы до ног, явно причисляя к изгоям общества, — у коллектора центрального отопления.

В прихожую выглянула Любаша.

— Здравствуй, — сказала она, и я утонул в бирюзовой глубине ее глаз.

— Здравствуй, именинница... — выдохнул я, шагнул к ней и неловко чмокнул в щеку. — Это тебе.

Суматошно разорвав коробку, достал букет и протянул Любаше.

— Ох, какие...

При виде столь царского подарка Любаша от неожиданности присела, губы у нее задрожали, и мне показалось, что в глазах блеснули слезы. Но она быстро справилась с волнением и поцеловала меня в щеку.

— Спасибо... Они, наверное, сумасшедших денег стоят...

— Брось... — делано отмахнулся я.

— ...с балкона, — вклинилась в разговор Оксана. Яда у нее на языке было, как у гремучей змеи. И это в ее-то возрасте... Не завидую тому, кому достанется в жены.

— Не порть маме праздник, — попросил я.

— Я их в вазу поставлю, — сказала Любаша и поспешила на кухню.

— Погоди, цветы в воду по науке ставить нужно, чтобы месяц радовали глаз! — крикнул я вдогонку. — Сейчас разденусь, помогу.

Я поставил пакет с поленом в угол, а пакет с коньяком и шампанским протянул Оксане.

— Выставь, пожалуйста, на стол.

Бутылки в пакете звякнули.

— Ага, водку пьянствовать будем, — резюмировала маленькая стервочка. Она заглянула в пакет и удивленно покосилась на меня. — Богатенький Буратино...

Я ухмыльнулся, снял тулуп, шапку, повесил на вешалку, а когда обернулся, увидел, как Оксана достает из второго пакета полено.

— А это кому подарок? — спросила она.

— Это не подарок, а заготовка для куклы. Положи на место.

Оксана снова окинула меня взглядом с головы до ног и заметила:

— Гляди-ка, а в костюме и при галстуке можно принять и за порядочного человека.

Она сунула полено в пакет и скрылась в комнате. Я причесался у зеркала, поправил галстук, смахнул с пиджака ворсинки овчины и направился на кухню помогать Любаше ставить цветы в вазу.

Отстоянной воды не нашлось, и мы воспользовались кипяченой. В остальном же строго следовали советам продавщицы из цветочного киоска.

— Красота! — сказала Любаша, подняла вазу и залюбовалась розами. Она оглянулась на дверь и быстро поцеловала меня в губы. — Идем за стол.

Стол на троих был накрыт в проходной комнате.

— Я никого больше звать не стала, — извиняясь, сказала Любаша и поставила цветы посреди стола. — Не такая уж и дата... Завтра на работе отметим.

Работала Любаша библиотекарем в городской библиотеке, и как они с дочкой вытягивали на ее зарплату — уму непостижимо. Знаю, как завтра будут справлять день рождения на работе — по кусочку торта, чай... На том и все.

Я окинул взглядом небогатый стол. Мясной салат, соленья, грибы, холодец... На их фоне бутылка коньяка и шампанское смотрелись как аристократы среди бедных родственников. Дурак, не сообразил прикупить чего-нибудь вкусненького. Сказано, мужик, которому главное, чтобы на столе наличествовало спиртное. Хотя при другом раскладе я посчитал бы стол вполне праздничным.

Любаша расправила розы в вазе и только тогда наконец заметила шампанское и коньяк.

— Ой, а я водку на лимонных корках настояла..

— Водку будем пить в другой раз, а сейчас — шампанское!

Я взял бутылку, снова прошелся взглядом по столу, но увидел только две рюмочки.

— Тащи бокалы! — сказал Оксане.

Мое распоряжение Оксана выполнила беспрекословно. Ни капли яда не упало с ее языка. Скорее всего, потому, что принесла не два, а три бокала.

— Может, оставим шампанское под торт? — растерянно предложила Любаша. — А то у меня ничего на столе под него нет... Не огурцами же закусывать?

— И под торт останется! — возразил я. — Но первый тост за именинницу обязательно с шампанским.

Наклонив бутылку, я выстрелил так, что пробка осталась в руке, и принялся разливать по бокалам.

— Имениннице... дочке...

— Оксане чуть-чуть! — предупредила Любаша.

— Лей-лей, не жалей... — возразила дочка. — Чтоб бокал полным был, счастья не будет...

Я выполнил обе просьбы — плеснул так, что пена заполнила весь бокал, но когда опала, шампанского оказалось на донышке.

— С днем рождения, Любаша! — Я поднял бокал. — Пусть все твои желания сбудутся, и чтобы твои глаза всегда сияли от счастья, родная!

Мы сдвинули бокалы.

— Кому родная, — уголком губ пробурчала Оксана так, чтобы слышал только я, — а кто только сбоку лежал...

Взрослая она была не по годам.

Мы выпили стоя, затем сели.

— Тебе положить салат? — спросила Любаша.

— Погоди, это еще не все. — Я полез в карман, достал футляр и положил на стол перед Любашей. — Открой.

— Это... что? — дрогнувшим голосом спросила Любаша и растерянно посмотрела мне в глаза.

— Мой подарок.

Любаша протянула руку и открыла футляр. Блеск серебра и свет бирюзы, казалось, хлынули в комнату.

— Таки богатенький Буратино... — ошеломленно прошептала Оксана, переводя взгляд с меня на маму, с мамы на футляр, с футляра на меня.

Любаша замерла, не отрывая взгляда от серебра с бирюзой, затем побледнела, лицо ее перекосилось, и она, закрыв лицо руками, в голос зарыдала.

— Мама, что ты... — всполошилась Оксана.

— Мне... мне... никто... никогда... — захлебывалась слезами Любаша, пытаясь унять рыдания.

Я отнял ее правую руку от лица, взял из футляра перстенек и надел на палец.

— С днем рождения.

— Я... Я сейчас...

Любаша вскочила из-за стола и выбежала в ванную комнату.

Я развел руками, но довольной улыбки сдержать не смог. Оксана смотрела на меня во все глаза — кажется, я впервые произвел на нее впечатление, — и ее взгляд пробудил во мне давно угасшую надежду, что мы сможем когда-нибудь подружиться. Во всяком случае, мне этого очень хотелось.

Через пару минут Любаша вернулась, обняла меня за шею влажными руками и поцеловала.

— Спасибо...

Она смущенно взъерошила мне волосы и села за стол. Умываясь, она смыла тушь и помаду, и то ли от этого, то ли от беззащитной растерянности показалась мне еще красивее. Я иногда намекал, что макияж ее портит, но она никогда не соглашалась со мной, отшучиваясь, что мне жалко денег на косметику Чисто женская психология — хочется выделиться и одновременно быть не хуже других.

— Надень весь гарнитур, — попросил я.

— У меня уши не проколоты... — покраснела Любаша.

— Тогда кулон.

— Я тебе помогу, — предложила Оксана, подхватилась с места, взяла цепочку с кулоном, накинула маме на шею и застегнула сзади.

— Красавица! — объявил я. — Королева! Коньячку?

— Да... — стесняясь, согласилась Любаша.

Оксана бросила на меня ревнивый взгляд, но в этот раз не отпустила никакой колкости.

Я налил коньяк в рюмочки, а Оксане в бокал компот, и мы снова выпили за именинницу.

— Холодец? — будто извиняясь, предложила Любаша. Лимона под коньяк на столе не было.

— Да.

— С хреном, — пододвинула ко мне блюдечко Оксана.

Я настороженно глянул на нее, ожидая очередного подвоха. Но нет, обычной неприязни в глазах Оксаны не было. Наоборот, прочитал в них нечто вроде удивленного уважения. Кажется, дело начинает сдвигаться с мертвой точки. Глядишь, скоро и у меня будет нормальная семья, как и у всех людей. С любимой женой и взрослой дочерью.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Послушай... — Любаша задумчиво покрутила на пальце перстенек. — Это, наверное, дорого стоит... Откуда у тебя такие деньги?

— Не бери в голову, — улыбнулся я. — Получил сегодня заказ на изготовление куклы, и мне заплатили аванс. Баснословные деньги — пятьсот долларов.

— Это из того бревна, что у тебя в пакете? — не доверила Оксана.

— Из того самого полена, — поправил я.

— Правда? — переспросила Любаша.

— Самая что ни на есть. Предлагаю налить и в третий раз выпить за именинницу.

— Лучше за твою удачу, — не согласилась Любаша. — Чтобы побольше было таких заказов.

— Первые три тоста только за именинницу, — возразил я. — Ты мое счастье и моя удача.

— Тридцать пять, тридцать пять, мама ягодка опять! — высоко подняв бокал с компотом, торжественно провозгласила Оксана, и мы рассмеялись.

Затем все покатилось по известному сценарию праздничного застолья. Ели, пили, говорили о пустяках... Оксана включила телевизор, по которому транслировался юмористический концерт, и мы много смеялись. Затем пили чай со знаменитым Любашиным тортом. Что удивительно, но за весь вечер строптивая Любашина дочка больше не отпустила в мой адрес ни единой колкости.

Когда Оксана наконец выскользнула из-за стола, я положил руку на ладонь Любаши и тихо спросил:

— Я сегодня останусь?

— Что ты, что ты... — зашикала Любаша, покраснела и поспешно выдернула руку — Оксана еще не привыкла к тебе... Я завтра после работы зайду.

Притворно вздохнув, я развел руками и тут заметил, что обтянутый черным бархатом футляр исчез со стола. Я поискал глазами по комнате и в отражении стекол серванта увидел, как Оксана крутится возле зеркала в прихожей, прикладывая к мочкам ушей мамины серьги На душе у меня потеплело и стало так хорошо, будто это был мой праздник. А почему, собственно, не мой?

ГЛАВА ВТОРАЯ

На следующий день резко потеплело, но в сквер торговать куклами я все равно не пошел. Мог позволить себе такую роскошь. К тому же надо было выполнять заказ.

Разогрел пиццу, приготовил кофе, позавтракал и, надев кожаный фартук, направился на лоджию Квартира у меня однокомнатная, небольшая, зато с просторной лоджией, которую я оборудовал под мастерскую. Положив на верстак полено, достал из пакета бумажный сверточек и развернул. В сверточке находился обыкновенный спичечный коробок, а в нем — переложенные ватой два карих стеклянных глаза. Маленьких, как бусины, будто их специально делали для кукол При изготовлении театральных кукол редко используются стеклянные глаза, они встречаются разве что у дорогих игрушек наподобие куклы Барби. Но, как ни правдоподобно выглядят стеклянные глаза, обмануть своим неподвижным взглядом они могут только ребенка. У этих же глаз, стоило мне наклонить коробок, зрачки двигались.

Жутковатое чувство, будто на меня из коробка смотрят настоящие живые глаза. Я аккуратно потрогал пальцем. Да нет, стекло, а зрачки в стеклянном шарике, скорее всего, плавают в глицерине.

Вспомнилось, что вчера Мирон говорил об Андрюхе, и стало понятно, чья это работа. Золотые руки у Осокина... Да, но Мирон говорил, что заказ на тысячу пар с перспективой гораздо большего заказа. Это кому же понадобилось столько кукол ручной работы? При таких объемах производства кукол штампуют на поточной линии... Или моя кукла будет служить эталоном? Неужели кому-то понравились мои безделушки, и он решил организовать производство? Выходит, я сам под себя копаю яму...

Закрыв коробок, я положил его на полку над верстаком, чтобы во время работы случайно не смахнуть на пол и стеклянные глаза не разбились. Радужное с утра настроение испортилось. Если я прав, то самое обидное, что ничего поделать не могу. Откажусь от заказа, кто-нибудь другой сделает эталон, и я все равно останусь не у дел. А так — хоть какие-то деньги заработаю... С крупным бизнесом кустарю-одиночке тягаться нечего.

Я взял в руки полено, повертел в руках, определяясь с разметкой, и неожиданно понял, что не знаю породы древесины — ровного воскового цвета, плотной, с почти незаметными годовыми кольцами. Любопытная фактура. Кора с полена была содрана, сердцевина удалена, и только у одного края торчал аккуратный сучок. Прямо-таки готовый нос Буратино — в меру задиристый, разве что немного длинноват, но это дело поправимое. Невольно вспомнилось, как в фильме папа Карло укорачивал нос Буратино и что из этого вышло, и я улыбнулся. Занес резец, чтобы укоротить нос, но затем передумал. Косметические операции лучше проводить во время доводки куклы.

Отложив резец, взял карандаш и принялся размечать полено. Голова, туловище, руки, ноги... М-да, что-то не то рассчитал заказчик. Если и получится кукла побольше моей, то совсем на чуть-чуть.

Пробный надрез тоже меня удивил. С виду прочное дерево резалось неожиданно легко, и надрез получился ровненьким, будто это не дерево, а мягкий пластик. Идеальная для резьбы древесина — неужели знаменитый палисандр? Наслышан, но никогда с ним не работал, даже в глаза не видел. По слухам, древесина палисандра вроде бы источает приятный пряный запах... Или это сандал так пахнет? Я понюхал. От полена шел тонкий, едва различимый запах хвои, который уж никак нельзя охарактеризовать как пряный. Ну и ладно. Палисандр не палисандр, сандал... Спрошу у заказчика, когда буду отдавать куклу. Любопытно все-таки.

Поставив полено на попа, я хотел двумя глубокими зарубками обозначить голову, но зарубка получилась только одна, после которой полено странным образом спружинило, выскользнуло из рук и упало с верстака на пол. Одновременно с этим будто сильный сквозняк прошелся по лоджии, и развешанные по стенам куклы закачались, постукивая деревянными ручками и ножками.

Вот те на! Я ошарашенно огляделся. Окна на лоджии были закрыты, и взяться сквозняку было неоткуда. Подняв полено с пола, я снова поставил его на верстак. Каким образом оно могло спружинить? Наклонил я его, что ли, да надавил на сучок?

И вдруг до меня дошла комичность ситуации. Почти аналогичным образом начиналась история Буратино, только там папе Карло досталось поленом по лысине. Или его другу Джузеппе? Я поежился. Когда читаешь книгу, ситуация выглядит комичной, но мне было не до смеха. Мурашки пробежали по спине.

Выручил звонок в дверь.

— Заходи, Джузеппе! — попытался я пошутить, но получилось неудачно, если не сказать жалко. Кто меня мог слышать с лоджии? Чувствовал я себя, прямо сказать, не в своей тарелке, потому с облегчением покинул мастерскую и поспешил к двери. Даже позабыл спросить: «Кто там?» А когда открыл, то остолбенел.

На лестничной площадке стояла Оксана. В зимней курточке-пуховике, вязаной шапочке, со школьным рюкзачком за плечами.

— Привет! — сказала она и проскользнула мимо меня в прихожую.

— Здравствуй...

— Где у тебя здесь свет включается? — деловито осведомилась она.

Я пришел в себя, закрыл дверь зажег в прихожей свет.

Оксана сбросила с плеч рюкзачок и принялась расстегивать курточку.

— Какими судьбами? — осторожно поинтересовался я.

— Решила посмотреть, как живет будущий отчим, — напрямую заявила она. — Не возражаешь?

— Попробовал бы... — растерянно пробормотал я.

— Это правильно, — констатировала Оксана. — Тапочки для гостей есть?

Я подал ей тапочки и тупо пронаблюдал, как она переобувается.

— А почему ты не в школе? — наконец сообразил я.

— В связи с оттепелью протекла крыша школы, классную комнату залило, и нас отпустили домой. Устраивает подобная версия?

Я только развел руками. Глупый, в общем-то, вопрос задал. Кто я ей такой? Оксана училась хорошо и если один день решила прогулять, то ничего страшного не случится. Лишь бы не вошло в привычку.

— Есть хочешь?

— А что у тебя на обед?

— Покупные пельмени, чай.

Оксана скривилась.

— Извини, бананов нет.

— А пельмени со сметаной?

— С кетчупом.

— Давай.

— Тогда марш мыть руки.

Я открыл перед ней дверь в ванную комнату, а сам поспешил на кухню. Достал из морозильника пачку пельменей, поставил на плиту кастрюлю с водой, включил электрический чайник. Расставляя на столе тарелки, я услышал, как Оксана вышла из ванной комнаты, зашла в комнату но, не задержавшись там, появилась на кухне.

— М-да... Небогатый женишок маме достался, — констатировала она.

— Ты себе лучшего найдешь, — заверил я.

Против обыкновения Оксана не стала пикироваться.

— Отойди-ка, — отодвинула меня от плиты, — не мужское дело — обед готовить.

— Да уж, пельмени варить — серьезная наука, — согласился я. — Вари только себе, я недавно завтракал.

— А я одна есть не буду!

— Тогда я попью с тобой чаю. Устраивает?

Оксана сварила десяток пельменей, выложила на тарелку, села за стол.

— Кетчуп по вкусу, — сказал я, пододвигая к ней бутылочку.

Оксана капнула на один пельмень, попробовала.

— Вкусно! — удивилась она. — Первый раз ем пельмени с кетчупом.

Она густо залила пельмени кетчупом и принялась есть. Ела она, как и все подростки, быстро, словно куда-то опаздывала. Будто не вилкой орудовала, а помелом мела.

— Это я от лени придумал, — сознался я. — В отличие от сметаны кетчуп долго не портится.

Пока наливал в стаканы чай, Оксана управилась с пельменями и успела помыть тарелку.

— На пожар торопишься? — подтрунил я.

— На вашу свадьбу, — не осталась она в долгу. — Или уже опоздала?

— Ты будешь первая, кто об этом узнает, — заверил я.

Она взяла стакан с чаем.

— А лимон к чаю есть?

— Нет. И бананов, извини, тоже.

— О бананах ты уже говорил. — Оксана обвела взглядом кухню, заметила на холодильнике скучающего Петрушку, которого я использовал в качестве кухонной рукавицы. — А я была в вашем театре. Водили всем классом на спектакль.

— Понравилось?

Она пожала плечами.

— Я тогда училась в первом классе, почти не помню. Помню только, что мы много смеялись... А отчего театр сгорел? От короткого замыкания?

Я вздохнул, взял свой стакан, отпил чаю.

— Помнишь, где стоял театр?

— Помню. На площади Коммунаров.

— Центр города, бойкое место. А знаешь, что построили на месте театра?

— Знаю. Супермаркет.

— Который принадлежит мэру нашего города, господину Полищуку. Такое вот короткое замыкание...

— Понятно, — кивнула Оксана. — Если театры поджигают, значит, это кому-нибудь нужно.

В очередной раз она меня сразила. Не думал, что в школе сейчас изучают Маяковского. Весьма примечательная параллель. В духе времени.

— А где ты делаешь кукол? — спросила она.

— На лоджии, там у меня мастерская.

— Посмотреть нельзя?

— Отчего нельзя? Можно.

Мы допили чай и прошли на лоджию.

Когда Оксана увидела развешанных по стене лоджии кукол, глаза у нее загорелись и наконец-то в ней проснулся ребенок.

— Ух ты! А потрогать можно?

— Ткни этого гнома пальцем в живот.

Она коснулась пальцем куклы и тотчас отдернула.

— Сильнее, не бойся!

Оксана надавила пальцем на гнома, он сложился пополам, из глазниц на пружинках выскочили глаза, и гном отчаянно заорал:

— Ва-ай!

Оксана испуганно отпрыгнула, затем захохотала.

— Хочешь, подарю?

— Ага.

Я снял гнома со стены и протянул ей.

— Я его подсуну училке по математике... — пообещала она.

— Что, вредная?

— Ага... Выше четверки не ставит, потому что мама подарков ей не делает... — Оксана безрезультатно потыкала гнома в живот. — А как он заводится?

— Вот так. — Я отобрал у нее гнома. — Возвращаешь конечности в первоначальное положение до щелчка, и гном готов к употреблению.

Оксана взяла куклу, повертела в руках, но больше пробовать не стала. Снова прошлась взглядом по висящим на стене куклам, задержалась на кукле-скелете, и глаза ее опять загорелись.

— Нет! — поспешно отказал я. — Скелет не дам. Он светится в темноте, и учительницу можно так перепугать, что кондрашка хватит.

— Не дашь так не дашь, — пожала плечами Оксана, отвела взгляд в сторону и неожиданно спросила: — У вас с мамой серьезно?

Уголки губ у нее обиженно дернулись, и я не стал юлить.

— Да.

— Очень?

— Очень.

— Значит, вы займете мою комнату, а мне придется перебираться в проходную...

Наивный детский эгоизм невольно вызвал у меня улыбку. Вообще-то мы с Любашей подумывали обменять наши квартиры на трехкомнатную, но, понятное дело, в далекой перспективе. Пока же наше совместное будущее было вилами по воде писано.

— Я тебе ширму поставлю, — пошутил я, но Оксана не приняла шутки.

— Вы уже все за меня решили!

Я покачал головой и тихо, но твердо сказал:

— Мы решили, что решать будешь ты.

Оксана глянула на меня исподлобья, помолчала, теребя в руках гнома.

— Я, наверное, пойду...

— Хорошо, — кивнул я. — Будет время и желание — заходи. Постараюсь, чтобы в твой следующий приход на столе были бананы.

Я проводил Оксану в прихожую, она оделась и вышла, так и не глянув на меня и не сказав ни слова. Даже когда перешагнула порог и я сказал: «До свидания», — она не ответила.

Я постоял на лестничной площадке, пока не хлопнула дверь подъезда. На стене напротив моей двери красовалась нарисованная желтой краской улыбающаяся круглая рожица. То ли колобок, то ли солнышко. Давно красовалась, уж лет пять, и я настолько к ней привык, что иногда здоровался.

— Ну и как тебе моя падчерица? — тихо спросил я.

Рожица улыбалась.

— Согласен, — вздохнул я. — Сложная натура...

Закрыв дверь, я немного постоял в прихожей. В голове крутились невеселые мысли: как воспринимать неожиданную инспекцию Оксаны? Как светлое предзнаменование или... Так и не решив, как это скажется на нашем с Любашей будущем, я надел фартук, выключил в прихожей свет и направился на лоджию.

В этот раз я приступил к работе с максимальной предосторожностью. Не верил я в сказки и трансцендентные штучки, но ведь было что-то? Конечно, если хорошо подумать, проанализировать, обследовать лоджию, то можно найти объяснение как внезапному сквозняку, так и тому, почему полено выскользнуло из рук. Но можно и не найти. По крайней мере сразу. Причина может обнаружиться и через день, и через неделю, а я не хотел тратить время попусту.

Неясная тревога не покидала; когда я снимал первую стружку, мне показалось, что куклы на стене за спиной шевелятся. Паранойя какая-то. Пару раз я оглянулся, но, не заметив ничего подозрительного, постепенно втянулся в работу, и туманные страхи отступили.

Когда работа совпадает с хобби, она настолько поглощает, что полностью выключаешься из окружающего. Я вырезал заготовки всех частей куклы и приступил к чистовой обработке рук, ног, туловища... Голову, как всегда, оставил напоследок. Вырезать голову — это работа художника, хотя я и не признавал за собой права называться таковым. К тому же выражение лица, которое следует придать кукле, во многом зависит от того, какие ручки-ножки и туловище ты сделаешь. Если ручки-ножки кривые, если наличествуют брюшко, сутулость, то, естественно, выражение лица куклы должно быть брюзгливым. Такой вариант Буратино не подходил, и, естественно, я изначально настроился на стройность и сухопарость фигуры. Правда, не всегда получается по-задуманному, все зависит от фактуры древесины. Когда полено сучковатое, волокна в нем волнистые, тогда ручки-ножки поневоле выходят из-под резца кривоватыми, а спина согбенной. В данном случае фактура древесины была идеальной, и все шло как по писаному. Веселенький Буратино должен получиться.

Я настолько увлекся, что не заметил, как наступил вечер. Когда любимая работа поглощает без остатка, ты словно переносишься в сказочную страну, лишенную неурядиц, где все у тебя получается, все путем, ты сам себе хозяин, творец и повелитель. И чем глубже ты погружаешься в мир своих увлечений, тем болезненней обратный переход в обыденность. Особенно если возвращаешься оттуда не по собственной воле, а тебя выдергивают насильно.

— Вот ты где! — услышал я за спиной, вздрогнул и испуганно обернулся.

На пороге лоджии стояла Любаша.

— Ох... Напугала... — перевел я дух.

— Это ты меня напугал. Звоню в дверь, звоню, а ты не открываешь. И, как нарочно, ключ запропастился, минут десять искала в сумочке, пока нашла.

— Извини, заработался, не слышал звонка.

Любаша подошла, села мне на колени. Я обнял ее, поцеловал в шею, но она, неожиданно вскрикнув, отпрянула.

— Осторожнее! Я уши проколола.

— Ну-ка, ну-ка...

Отвел ее волосы от ушей, посмотрел. Из покрасневших мочек торчали маленькие, как гвоздики, золотые сережки.

— А где мои серьги? — обиделся я.

— Твои — серебряные, их сейчас носить нельзя. Пока ранки не заживут, нужно носить золотые. Мне Ленка дала на время.

Любаша взъерошила мне волосы и потянула через голову лямку фартука.

— Погоди, — рассмеялся я, ссадил ее с колен, снял фартук. — Дай руки помою.

— Давай быстрее, а то у меня времени нет.

— Всегда так... — вздохнул я, направляясь в ванную комнату. — Все у нас если не украдкой, так в спешке... Какая это к черту любовь?

— У меня дома ребенок голодный!

— Оксана давно не ребенок, — возразил я. — К тому же не совсем голодная.

— Для меня она всегда будет ребенком!.. — возмутилась Любаша, запнулась и, заглянув в ванную, настороженно спросила: — Что значит — не совсем голодная?

— Я ее пельменями накормил. Она сегодня ко мне заходила.

— Зачем?

Настороженность в словах Любаши выросла до степени тревоги.

— Насколько понял, хотела посмотреть, как живет будущий отчим.

— Да? — недоверчиво переспросила Любаша.

— Да.

Я вытерся полотенцем, привлек Любашу к себе и крепко, чтобы исключить последующие вопросы, поцеловал в губы. Любаша попыталась отстраниться, но я не отпустил, и она обмякла, растаяв в моих руках.

Однако далее все получилось так, будто мы были женаты чуть ли не вечность и секс стал для нас обыденной супружеской обязанностью. Как ни пытался расшевелить Любашу, но, кроме чисто физиологического удовольствия, ничего другого мы не получили. Причем, скорее всего, только я. Мыслями Любаша была далеко от меня, с дочкой, и все мои усилия заставить ее раскрепоститься пропали втуне.

Когда все закончилось, она приподнялась на тахте, оперлась ладонью о мою грудь и заглянула в глаза.

— Она прогуляла уроки?

Я обреченно вздохнул.

— Нет. Говорит, в школе прохудилась крыша, класс залило талой водой, и их отпустили.

Любаша вскочила с тахты, собрала одежду и скрылась в ванной. Минуты через три она вышла оттуда уже одетой.

— Мне пора.

Я натянул трусы, встал.

— Ладно.

Помог ей обуть сапоги, надеть пальто.

— Пока.

Не глядя, она чмокнула меня в подбородок и выскочила за дверь.

— До завтра? — крикнул я вдогонку.

— Я позвоню, — донеслось с лестничного марша.

Вот, значит, как... Я выглянул на лестничную площадку. Со стены на меня насмешливо пялилась желтая рожица.

— Тебе бы все хиханьки да хаханьки... — мрачно пробормотал я и закрыл дверь. Ощущение светлых надежд, царившее в душе после посещения Оксаны, улетучилось без следа. Насмотрелась Любаша американских фильмов, где что ни отчим, то обязательно похотливый педофил, и теперь, похоже, переживает...

Я принял душ, надел спортивный костюм и, выйдя на лоджию, взялся за уборку. Заготовки сдвинул на середину верстака, щепу и крупную стружку сложил в ящичек, а мелкую стружку и опилки смел в мусорное ведро. Больше я сегодня работать не собирался — не было настроения. Сварил супчик из пакета, поужинал, отрешенно глядя в беспросветный мрак за окном. Такой же беспросветный, как и в моей душе. Оставалось надеяться, что все образуется и на старости лет легкий ветерок от крыльев синей птицы из волшебной сказки развеет мое одиночество. Неужели сказочные истории происходят только с Золушками и только в юном возрасте? Надежда умирает последней, но пока она жива, теплится последняя искорка, я буду верить в сказку со счастливым концом. А что мне еще остается?

Бесцельно послонявшись по квартире, я включил телевизор, но больше пяти минут смотреть не смог. Настолько паршиво было на душе, что ничего в жизни не хотелось. Разве что удавиться.

Тогда я прошел на кухню, достал из шкафчика начатую бутылку водки, налил сто граммов, принял как снотворное и направился спать. Авось утром все утрясется и мир предстанет перед глазами не таким мрачным. Хотя бы с проблесками света.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проснувшись утром, я первым делом заглянул на лоджию, откуда мне сквозь сон всю ночь чудилось шуршание. Неужели завелись мыши? Злейший враг театральных кукол, грызут не только кукольную одежду, но и дерево, обезображивая кукол до полной непригодности. Не случайно Буратино преследовала крыса Шушера, а его деревянный сородич. Щелкунчик воевал с мышиным королем.

Мышей я не увидел, но заготовки, аккуратной кучкой сложенные вчера вечером, были разбросаны по всему верстаку. Придется заводить кота, пришел я к неутешительному выводу. Тоже не лучший выход — любят кошки поиграть с куклами, поточить о них когти, — но из двух зол выбирают наименьшее.

Умывшись и побрившись, я приготовил яичницу, кофе и, уже заканчивая завтракать, нашел более приемлемый вариант. У соседа по лестничной площадке жил громадный рыжий кот Леопольд, в противовес своему крайне миролюбивому мультяшному тезке известный не только как мышелов и крысолов, но и как гроза дворовых шавок. А что, если одолжить кота у соседа? Все равно кот почти не живет дома, больше бродит по двору и только на кормежку забирается в квартиру по веткам тополя через форточку. Лишь бы сосед оказался дома.

Честно говоря, не очень хорошо знаю своих соседей. Так уж устроена жизнь, что связующим звеном между семьями являются женщины — они всегда найдут повод посудачить, поэтому знают не только ближайших соседей, но и всех жильцов дома. Мало того — знают, кто на ком женился, кто чем болел, у кого дети отличники, а у кого разгильдяи... Короче, всю подноготную, чуть ли не до банковских счетов. А поскольку я никогда не был женат, то, естественно, знал только, что соседа зовут Коля, а его жену — Юля. Обоим за сорок, дети взрослые, с ними не живут, вот, пожалуй, и все. Кто из них где работает или не работает, понятия не имел. О коте Леопольде и то знал больше, поскольку часто встречал во дворе.

Я вышел на лестничную площадку и на всякий случай проконсультировался с желтой рожицей.

— Как, по-твоему, даст сосед кота?

«То ли да, то ли нет», — загадочно ответила лучезарная улыбка нарисованной рожицы.

— Тебе бы гадалкой работать, — вздохнул я и позвонил в соседскую дверь.

Открыл Николай. В трусах и майке, и по помятому лицу можно было предположить, что он либо с похмелья, либо после ночной смены — только что заснул, а я его разбудил.

— Привет, Николай.

— Привет, сосед... — буркнул он, окидывая меня сумрачным взглядом. Денег в долг я у него никогда не брал, но он, похоже, решил, что я пришел именно за этим, и готовился отказать.

Я не стал его разочаровывать.

— Коля, не займешь ли на время, денька на два... кота?

— Не... — замотал головой Николай. — У самого до получки... — Тут до него дошло, что я прошу не деньги, он выпрямился, и его глаза округлились. — К-кота?!

— Да. У меня вроде бы завелись мыши.

Коля задумчиво почесал затылок.

— А чего, собственно, не занять? Он иногда, зараза, по неделям не появляется, а тут на два дня... Погоди, посмотрю, дома ли он.

Николай босиком прошлепал на кухню.

— Дома! Дрыхнет на батарее...

Он вернулся, неся охапку рыжей свалявшейся шерсти с зелеными глазами, безвольно висевшую на руках. Леопольд выглядел до крайности ленивым И апатичным, и если бы я не видел его пару раз во дворе с крысой в зубах, точно бы подумал, что от такого кота не будет толку.

— Бери.

Я взял кота и чуть не уронил: весил он килограммов шесть-семь, если не больше.

— Можешь и неделю держать у себя. А надоест, выгонишь в подъезд, дорогу домой он знает.

— Спасибо.

— Не за что... — широко зевнул Николай. — Пойду спать, сегодня опять в ночную...

Я занес кота в квартиру, бесцеремонно сбросил на пол и закрыл дверь. Кот упал на лапы, потянулся, зевнул, посмотрел на меня укоризненно и с невозмутимым спокойствием поплелся на кухню. Обнюхал плиту, снова одарил меня укоризненным взглядом, тяжело вздохнул и направился через комнату на лоджию. Будто понимал, на какую работу его наняли, и, как настоящий профессионал, приступал к работе с ленцой.

Я не пошел за котом, а сел на тахту, прекрасно сознавая, что мышиная охота должна осуществляться без свидетелей.

Как только кот ступил на порог лоджии, куда только подевалась его ленца! Присел, замер и уставился неподвижным взглядом куда-то вверх. Шерсть распушилась, кончик вытянутого в струнку хвоста мелко подрагивал. С минуту он нацеливался на добычу, а затем рыжей молнией бесшумно метнулся к верстаку. С лоджии донеслась отчаянная возня, стук падавших с верстака заготовок... Затем вдруг раздался душераздирающий мяв, Леопольд стремглав выскочил с лоджии, стелясь по полу, пересек комнату и выскользнул в прихожую.

Я вскочил с тахты, бросился за ним и включил в прихожей свет. Сжавшись в комок, Леопольд забился в угол у входной двери, смотрел на меня безумным взглядом и затравленно шипел. Никогда не видел его таким — во дворе он отважно гонял пинчеров, а если на него пытались устроить охоту доберманы из соседнего двора, с достоинством ретировался на тополь и затем не обращал внимания, как собаки беснуются внизу.

— Что ты, Леопольд... — попытался я успокоить кота и нагнулся, чтобы погладить.

Кот прижал уши, ощетинился, шипение перешло в утробный клекот с брызгами слюны из ощерившейся пасти, и я поспешно отдернул руку. Ну и дела! Я осторожно приоткрыл дверь, кот опрометью бросился вон, в два прыжка преодолел лестничный марш и был таков.

Запоздало поежившись, я представил, как кот, захватив мою руку когтистой лапой, рвет ее до самого мяса. Однако что могло довести Леопольда до такого остервенения?

— Ну и как тебе все это? — очумело поинтересовался я у рожицы на стене.

«Тебе что, свои проблемы больше обсудить не с кем?» — сказала мне ее улыбка.

— В том-то и дело, что не с кем... — вздохнул я, закрыл дверь и вернулся в комнату.

В начале двадцатого века из Америки в Европу в трюмах кораблей прибыли непрошеные поселенцы — жирные и неповоротливые черные пасюки до трех килограммов весом. Несмотря на то, что их экспансия в Европу прошла успешно, встречаются они крайне редко из-за низкой плодовитости. Зато настолько агрессивны, что их боятся даже коты. Неужели такой пасюк забрался в мою квартиру? Странно в общем-то: в отличие от обычных крыс и мышей черные пасюки не верхолазы и если обосновываются возле человеческого жилья, то исключительно в подвалах. С другой стороны, чем черт не шутит? Когда-то дикие утки стороной облетали города, а теперь селятся на крышах, выводят там птенцов и даже на зиму не улетают в теплые края...

С максимальной предосторожностью я выглянул на лоджию. Никаких пасюков там не было. Ни обычных серых, ни американских черных. Мышей тоже не было. Зато по всей лоджии валялись заготовки моей куклы, мусорное ведро было перевернуто, пол устилали опилки и стружка.

Собрав заготовки, я аккуратно сложил их на верстаке, затем взял веник, совок и начал подметать мастерскую, в любую минуту готовый отразить нехитрым оружием нападение затаившегося где-то пасюка, так как меня не покидало странное ощущение, что за мной неотрывно наблюдают чьи-то глаза.

Чрезвычайно неприятное чувство, но в этот раз я в паранойю не верил — напугало же что-то до полусмерти кота Леопольда? А ему отваги не занимать: видел его драку с собаками, а они и размерами побольше, и проворнее, чем неповоротливый американский пасюк.

Вооружившись резаком, я отодвинул верстак от стены, обследовал все закоулки мастерской, но никого не обнаружил. Не то, что громадному пасюку, маленькой мышке спрятаться было негде. Однако неприятное чувство, что за мной постоянно наблюдают, не исчезло. Поставив верстак на место, я сел на стул. Страхи страхами, а работать надо.

И только тогда наконец увидел, кто за мной наблюдает. На полке над верстаком стояла полуоткрытая спичечная коробка, и из нее, вдавленные в вату, смотрели на меня два стеклянных глаза.

Черт! Особо впечатлительные люди реагируют на взгляд с портрета, однако я себя к таковым никогда не причислял, каким бы требовательным взглядом ни смотрела с плаката Родина-мать, которая зовет, либо же красноармеец, вопрошающий, записался ли я в добровольцы. Да, но каким образом коробок оказался открытым да еще поставленным набок? Неужели кот зацепил лапой и это не более чем курьезный случай?

Я закрыл коробок и положил его обратно. Неприятное ощущение чужого взгляда исчезло. Надо же, все-таки чувствительность к старости возросла. Как и сентиментальность. И, кажется, мнительность... Но если с первыми двумя еще можно мириться, то последнее мне совсем ни к чему.

Работать не хотелось, опасение, что в мастерской присутствуют трансцендентные силы, в которые никогда не верил, не рассеялось, но я упрямо взял резец, протянул руку за заготовкой...

И в это время прозвенел телефонный звонок.

Как я ему обрадовался! Не столько самому звонку, а тому, что могу хоть на время покинуть лоджию.

Уверенный, что звонит Любаша, я выскочил в комнату, схватил трубку и, стараясь придать голосу официальный тон, сообщил:

— Бюро торжественной регистрации брака!

В трубке икнуло, затем мужской голос с ярко выраженным русским акцентом осторожно поинтересовался:

— Ду ю спик инглиш?

— Э-э...

— Шпрехен зи дойч?

— Мнэ-э...

— А! Ни «бэ», ни «мэ»?

— О, yes! — выпалил я, узнав наконец голос.

— Привет брачующемуся, — ехидно поздоровался Мирон. — Неужели так далеко зашло?

— Не твое дело, полиглот липовый, — буркнул я.

— Как это не мое? Я, может, набиваюсь в свидетели. Погулять хочется на свадьбе, нажраться водки до потери пульса...

— Кончай трепаться. Что надо? Или вернуть долг хочешь, чужие деньги карман жгут?

В трубке снова икнуло.

— Э-э... Мнэ-э... — передразнивая меня, протянул Мирон. — Что значит чужие? Это занимают чужие, а отдают свои!

— Сейчас повешу трубку, — предупредил я.

— Зачем сразу так? — пожурил Мирон. — Долг отдам, дело святое... В любой момент.

— Тогда — что надо? — повторился я.

— Ты газету «Город» за сегодняшнее число читал?

— Единственное, что читаю последние года три, — с пафосом заявил я, — это надписи на заборах.

— Да уж... Граффити — высокое искусство. Где уж нам уж, рядовым богомазам, до него с нашими благочестивыми иконками... Там — полет мысли, широта кругозора...

— Вешаю трубку!

— Все, все! — оборвал треп Мирон. — Газету почитай. Настоятельно рекомендую.

— Зачем?

— Ты сейчас строгаешь Буратино щедрому заказчику?

— Да.

— Похоже, не придет твой заказчик забирать куклу.

— Это еще почему?

— А ты газетку почитай! — злорадно сказал Мирон и повесил трубку.

Только этого мне для полного счастья и не хватало! Заказчик не придет... Почему? Я посмотрел на открытую дверь на лоджию. Выходить туда по-прежнему не хотелось. Ну и ладно. Схожу на улицу, прогуляюсь, все равно надо идти в ларек — хлеба в доме ни крошки. Заодно и газету куплю. Почитаю, на что там намекает Мирон.

Когда я вышел из квартиры, то принципиально не стал разговаривать с желтой рожицей. Даже в её сторону не поглядел. Обидела она меня до крайней степени. Смешно, когда взрослый человек разговаривает с рисунками на стенах. Если, конечно, это не диагноз. У меня это не диагноз, а затянувшееся детство. Не случайно в кукольный театр пошел работать.

На улице распогодилось. С ясного неба светило яркое солнце, звенела капель, на голых ветках деревьев щебетали воробьи, в воздухе пахло весной. Скорее бы ..

Сумрачное настроение растаяло без следа, и я неторопливо прошелся по улице до рынка. Купил хлеб, пельмени, пиццу и на всякий случай бананы. Обещал ведь... За покупками совсем забыл о газете, но, когда вознамерился купить свежих помидоров по баснословной цене, вспомнил, что говорил Мирон. Если не соврал и щедрый покупатель не явится за заказом, то деньгами швыряться не следует Купил газету, хотел тут же, у киоска, просмотреть, но из-за пакета с покупками листать было неудобно. Тогда я свернул на набережную и сел на скамейку рядом с благообразным жизнерадостным старичком, с умильной улыбкой наблюдавшим, как на льду реки ребятишки играют в хоккей. Наверное, радовался, что очередную зиму пережил и небо еще покоптит.

Фотографию с моим заказчиком я обнаружил на третьей странице. Как и большинство снимков с места происшествия, этот не отличался высоким качеством, но не узнать странного покупателя было трудно. В темных очках, длиннополом пальто, меховой шапке-ушанке и закутанный шарфом так, что торчал только нос, он навзничь лежал на утоптанном снегу. Заметка, которую иллюстрировала фотография, называлась «Живой труп».

Я начал читать и краем глаза уловил, что старичок заглядывает в газету через плечо. Пусть его, мне не жалко.

«По данным милиции, за четыре дня лютых морозов, свирепствовавших в городе, в результате обморожений погибло более двух десятков лиц без определенного места жительства. Однако данный случай не имеет к ним никакого отношения, хотя поначалу потерпевшего, если его можно так назвать, приняли за бомжа. Где и на какой остановке он сел в троллейбус шестого маршрута, никто не помнит. Многие бездомные спасаются от морозов на вокзалах, в подвалах и на чердаках домов, заходят погреться в общественный транспорт. Большинство людей относятся к появлению бомжей в транспорте терпимо, но когда бомж проехал остановки три-четыре, то от него, разомлевшего в тепле, начал исходить неприятный запах. И чем дальше, тем сильнее и противнее. Поскольку на замечания пассажиров и предложение кондуктора покинуть салон он не реагировал, наиболее активные пассажиры вытолкнули его из троллейбуса на остановке „Библиотека им. Н.К.Крупской“. Бомж поскользнулся, упал, троллейбус поехал дальше, а бомж остался лежать на снегу. Пролежал он часа два, пока на неподвижно лежащего человека не обратил внимание милицейский патруль. Вызвали „скорую помощь“, врач констатировал смерть, и покойника отправили в городской морг. Увы, к сожалению, рядовое событие, на которое мы уже привыкли не обращать внимания. И не удостоилось бы оно внимания газеты, если бы дежуривший патологоанатом не опознал в покойнике труп неизвестного мужчины, исчезнувший из морга за два дня до описываемого происшествия.

Сразу успокоим читателей, верящих в мистику, — по версии милиции ничего необычного в происшествии нет. Не ходил «живой труп» по городу — очевидцы, по всей видимости, спутали вытолкнутого из троллейбуса бомжа с обнаруженным трупом, поскольку, по заключению медэкспертизы, это был труп мужчины, умершего пять дней назад, о чем свидетельствуют трупные пятна на теле и следы разложения. Однако вызывает недоумение, кому понадобилась столь злая шутка: выкрасть из морга покойника, одеть его и затем подбросить на троллейбусную остановку? В мировой практике описано множество типов психических отклонений, но такое встречается впервые. И в этом мы «впереди планеты всей»...»

Я снова посмотрел на фотографию. Определенно — мой покупатель. Вспомнились отсутствие изморози на шарфе и деревянные движения излишне щедрого заказчика. А если к этому присовокупить трансцендентные штучки-дрючки на лоджии... Вот и не верь после этого в мистику.

Мороз пробежал по спине, но я быстро взял себя в руки. Практически любого человека можно одеть и загримировать под виденного мною покупателя. Да, но тогда выходит, что фальсификацию с «живым покойником» устраивали исключительно для меня? Бред полный! Кому мог понадобиться кукольных дел мастер? Таких, как я, кустарей-одиночек даже рэкетиры брезгуют прижимать, а тут — столь умелая инсценировка плюс восемьсот долларов...

Я раздраженно скомкал газету, хотел бросить ее в урну, но старичок придержал меня за локоть.

— Мил человек, — попросил он, — не выбрасывайте. Оставьте почитать. Любопытно, знаете ли...

Он взял газету, расправил скомканные листы, положил на колени, однако читать не стал, а снова принялся с улыбкой наблюдать за играющими в хоккей ребятишками. С первого взгляда хиленький такой старикашка, тщедушный, но при внимательном рассмотрении он показался мне достаточно крепеньким. Вязаная шапочка, курточка, спортивные брюки, кроссовки — определенно бегает по набережной трусцой от инфаркта, а сейчас сел передохнуть. О таких говорят: «он ещё всех переживет»

— Молодость вспоминаете? — спросил я, кивнув в сторону ребятишек, гоняющих шайбу по льду реки.

— Что вы! — покачал головой старичок. Блаженная улыбка не покидала его губ. — Наблюдаю. Видите, слева от хоккейной площадки лед потемнее9 Там полынья. Жду, когда кто-нибудь из игроков провалится в нее.

Меня перекосило.

— Урод!

Подхватившись со скамейки, я рванул из его рук газету, разорвал в клочки, швырнул в урну и быстрым шагом направился прочь. Еще один психопат на мою голову! И тоже с такими отклонениями, «которые не зафиксированы в мировой практике».

Я так разозлился, что стало наплевать на паранормальные явления, происходившие на лоджии. Придет заказчик забирать куклу или не придет, какая мне разница? Куклу я все равно закончу. Конечно, лучше бы пришел: пятьсот долларов — хорошие деньги. Но если не придет, продам куклу кому-нибудь ещё. Триста рублей я за нее всегда выручу, а со стеклянными глазами можно требовать и больше.

Вернувшись домой, я сложил продукты в холодильник, приготовил кофе, неторопливо выпил, глядя в окно. Несмотря на солнечный день, на душе было пасмурно. Решимость приступить к работе потихоньку таяла, и, когда я надел фартук, твердая уверенность перешла в острую необходимость. Никогда не замечал за собой столь дикой мнительности, а тут — на тебе... Определенно старею.

Все же, переборов себя, вышел на лоджию, сел за верстак, пододвинул к себе заготовки. С чего начать? Взгляд скользнул по полке над верстаком, и я увидел, что спичечный коробок вновь открыт, стоит на боку и из ваты на меня смотрят стеклянные глаза.

Я снова разозлился. Схватил коробок, швырнул в ящик верстака и закрыл на ключ. Черта с два кому-нибудь сбить меня с толку! Если не буду делать одну-две куклы в день, то завтра сдохну от голода самым тривиальным образом. Конечно, на заказного Буратино уйдет минимум три дня, но ни секунды больше я не имею права затратить! И пусть привидения со всего мира соберутся на лоджии, они не в силах будут мне помешать. Баста!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Марионетка — самая сложная из театральных кукол как в изготовлении, так и в управлении. Мастерами по изготовлению марионеток по праву считаются итальянцы, они же придумали массу способов, как их «оживлять» над ширмой кукольного театра. В Средние века ниточки привязывали к наперсткам, которые надевали на пальцы, и часто одну марионетку обслуживали два актера, управляя ею двадцатью пальцами. Затем придумали крестовину, своеобразный пульт управления. Настоящая марионетка с квалифицированными актерами настолько многофункциональна, что двигается как человек Российские же актеры, привыкшие к куклам-рукавицам, управляются с помощью всего трех пальцев и в многофункциональном управлении марионетками не только ничего не смыслят, но и не желают смыслить. Они и здесь хотят обходиться тремя пальцами, забывая, что единственная общепонятная конфигурация из трех пальцев — фига.

Для театра я делал в основном куклы-рукавицы — к сожалению, марионетки не в традиции русской кукольной театральной школы. Когда же театр сгорел ясным пламенем, пришлось переквалифицироваться на изготовление марионеток. Многое почерпнул у итальянских мастеров, но, уверен, кое-что новое и сам изобрел и мог бы поделиться с итальянцами. Правда, говорят, что театр марионеток в Италии сейчас в упадке...

Самая простая марионетка — это кукла-скелет, несмотря на большое число подвижных частей. Деревянные или пластмассовые кости марионетки скрепляются между собой обычной ниткой, что позволяет им складываться в любом направлении — чем неправдоподобнее, тем смешнее. Зрители смеются над нелепой позой скелета, а актер при этом сам удивляется, что получается именно так. Другое дело Буратино — его суставы, в частности локтевые и коленные, должны сгибаться, как у человека, а не болтаться во все стороны, словно щепа в проруби. То же касается и управления такими куклами. Именно для случая, когда кукла висит в автомобиле у ветрового стекла и должна дергаться самопроизвольно, без участия актера, я и разработал оригинальную систему нитей, увеличивающую подвижность кукол и правдоподобность ужимок.

Весь день я вырезал части куклы и, как намечал, последней закончил голову. Завершая работу резцом, с некоторой опаской укоротил нос до приемлемых размеров, но, вопреки ожиданиям, никаких трансцендентных штучек на этот раз не произошло. Когда с резьбой было покончено, я взял кисточку, краски, покрасил туфли Буратино в коричневый цвет, нарисовал бело-красные полоски гетр, навел на щеках румянец. Затем, подождав, пока краска подсохнет, покрыл все части лаком. На сегодня все, завтра предстояла самая ответственная операция — сборка.

Встал я из-за верстака уже в двенадцатом часу ночи, выключил на лоджии свет и направился на кухню готовить нехитрый ужин. Устал безмерно, и дурные мысли в голову не лезли. Так и надо. Работать, работать не покладая рук, и тогда никакая нечистая сила меня не проймет.

И только когда лег спать, выключил свет и смежил веки, я вдруг вспомнил, что Любаша так и не позвонила. Что-то у нас не так пошло, что-то перекосилось... Неужели она в самом деле подозревает меня в педофилических наклонностях? Глупость какая.

Спал я беспокойно. Опять сквозь сон чудились шорохи на лоджии, но я принципиально не хотел просыпаться, вставать и проверять, кто там безобразничает — материальный пасюк или трансцендентное привидение.

Но когда утром проснулся, то первым делом направился на лоджию. Взгляд невольно скользнул по полке над верстаком, но открытого спичечного коробка со смотрящими на меня стеклянными глазами там не было. Не по силам оказалось привидению открыть запертый на ключ ящик — это не кота Леопольда пугать. Зато из разложенных на просушку лакированных частей Буратино посреди верстака была сложена кукла. Соединить части шарнирами ума не хватило, но все части располагались в правильном порядке, даже фаланги пальчиков. Словно послание мне, что разум у привидения все-таки есть. Определенно, завелся в моем доме барабашка.

Странно, но к трансцендентному явлению я отнесся если не совершенно спокойно, то философски. В конце концов ко всему можно привыкнуть. Когда человек впервые полетел в космос, по всему миру прокатилась волна праздничных демонстраций. Люди бросали работу, выходили на улицы, поздравляли друг друга, радовались, как дети... Когда же через восемь лет нога человека впервые ступила на поверхность Луны, то уже не наблюдалось повальной эйфории. Да, кое-кто праздновал, но подавляющее большинство восприняло событие весьма буднично. Ступил и ступил. Приелись достижения в космосе настолько, что спроси на улице, кто из космонавтов-астронавтов в данный момент находится на орбите, никто не ответит.

Приблизительно так и я отнесся к паранормальным явлениям на лоджии. Завелся в квартире барабашка, и черт с ним. Лишь бы кукол не паскудил, не оставлял на них следов зубов. А когда я принял контрастный душ, позавтракал, то совсем повеселел. В самом-то деле, не вызывать же батюшку, чтобы он святой водой окропил мастерскую и изгнал нечистую силу. Я атеист, и для меня это неприемлемо. К тому же во мне проснулся вполне нормальный исследовательский интерес. У людей всегда так: читают о барабашках в чьем-то доме — интересно и занимательно, но стоит барабашке поселиться в твоей квартире — тут-то и начинаются страхи. Когда-то люди боялись молний, считая их стрелами Аполлона, Перуна, проявлением Божьего гнева, но стоило появиться пытливому человеку, который, рискуя собственной жизнью во время запуска воздушных змеев в грозовое поднебесье, в конце концов выяснил, что это — элементарное атмосферное явление, и мистические страхи исчезли. Так и с барабашками — не бояться их надо, а изучать.

В приподнятом настроении я сел за верстак и приступил к сборке марионетки. И хотя опять показалось, что развешанные по стене куклы шевельнулись от паранормального сквозняка, я не обернулся.

Начал я с самой кропотливой работы — с пальцев. Если требуется, чтобы у марионетки рука сжималась в кулак и разжималась, используется небольшая хитрость. Фаланги всех пальцев, кроме конечных, делаются одинаковыми по длине. Затем фаланги каждого ряда склеиваются наподобие обоймы, и эти обоймы крепятся между собой и к ладони на шарнирах. Получается ладонь с сомкнутыми пальцами, которые можно сжимать в кулак одной ниткой, так как все суставы расположены на одной линии. Кстати, той же ниткой можно и поджимать к кулаку большой палец. Но такие руки бывают у достаточно больших марионеток — у заказанного Буратино, вышедшего ростом в двадцать сантиметров, получились бы не руки, а грабли. Тем не менее я выполнил желание заказчика, потребовавшего сделать пальчики гнущимися. Не стал склеивать фаланги, а соединил их между собой, как у скелета, но не ниткой, а леской, чтобы при раскачивании Буратино в салоне машины они не болтались из стороны в сторону, а мелко подрагивали.

Дальнейшая сборка особых хлопот не доставила. Единственное, с чем, как всегда, пришлось повозиться, так это с «хохоталкой» внутри туловища — слишком много ниточных тяжей нужно протянуть к рукам и ногам. Затем из зеленого лоскута я сшил штанишки, из синего — безрукавку, а из полосатого, бело-красного, как гетры, — колпачок. Наклеил на голову завиток стружки, нахлобучил колпачок, надел штанишки и безрукавку. Симпатичный Буратино получился, улыбчивый, со вздернутым носом и лихим хохолком из-под колпачка. Оставалось вставить глаза да подвесить куклу на нитях.

С некоторым предубеждением я достал из ящика спичечный коробок, вынул стеклянные глаза и вставил в глазницы. Предубеждение меня не обмануло, но не в смысле трансцендентности. Никогда раньше не работал со стеклянными глазами, поэтому кое-что не угадал. Глаза сели в глазницы плотно, как и положено, только вот выражение лица Буратино изменилось. Диссонанс получился из-за несоответствия улыбки до ушей и серьезного выражения глаз. Придется веки делать, чтобы глаза прищурить.

Ладно, решил я, вначале подвешу на нитях, посмотрю, как двигается марионетка, а затем займусь глазами. Если понадобится: когда кукла движется, мелкие недостатки часто нивелируются.

Однако привязывать нитки к кукле не понадобилось. Только я забросил нить на кронштейн над верстаком и протянул ее к Буратино, как он зашевелился, сел и повел головой.

Сел и я, ошарашенно выпустив из рук конец нити. Началось...

Катушка упала с верстака и запрыгала по полу, но я и не подумал ее поднимать. Сидел и смотрел, как деревянный Буратино вращает головой и осматривается. Голова куклы медленно, словно перископ подводной лодки, повернулась на триста шестьдесят градусов и замерла, когда взгляд стеклянных глаз уперся в меня. Челюсть беззвучно задвигалась вверх-вниз.

Я не умею читать по губам, тем более кукольным, но мне почему-то показалось, что Буратино сказал:

— Здравствуй, папа Карло.

Это было как гипноз, и я чуть не ответил: «Здравствуй, сынок..», но тут до меня дошел идиотизм ситуации. Со мной пытаются связаться трансцендентные силы, а я им — «сынок»... Отчаянно замотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и, кажется, у меня получилось. В голове щелкнуло, я успокоился, и все стало на свои места. Подумаешь, вышли барабашки на контакт. Когда-то это должно было случиться, не со мной, так с кем-нибудь иным. И лучше с таким трезвомыслящим человеком, как я, чем с суеверно-забубённым. Хотите контакта? Будет вам контакт.

— Привет, — сказал я. — О чем будем говорить?

Буратино поднял руки, и сработала «хохоталка»:

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи ..

Против воли я улыбнулся. Но Буратино это не понравилось. Он недовольно завращал глазами, беззвучно задвигал челюстью, принялся отчаянно жестикулировать, тем самым заводя «хохоталку», пока снова не раздался идиотский смех:

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи..

Ненормальную ситуацию прервал требовательный звонок в дверь. Пронзительный звук словно выдернул меня из фантасмагории, и я очнулся.

Я по-прежнему сидел на стуле в своей мастерской на лоджии, а передо мной на верстаке застыл в нелепой позе деревянный Буратино. То ли я грезил наяву, то ли секунду назад кукла действительно двигалась и пыталась со мной разговаривать.

Звонок задребезжал снова.

«Любаша, — подумал я. — Вчера не смогла позвонить по телефону, а сегодня решила зайти...»

— Веди себя смирно, — погрозил я пальцем Буратино, так и не решив, пригрезилось ли его «оживание» или это было на самом деле.

Вскочив со стула, я бросился к входной двери, распахнул во всю ширь... И радостная улыбка сползла с моего лица.

На лестничной площадке стоял милиционер.

— Что же вы так, — покачал он головой. — Нехорошо открывать, не спрашивая, кто за дверью. А вдруг грабители? Знаете, сколько сейчас развеюсь домушников?

Меня перекосило от злости. Будет он еще нотации читать! Ни слова не говоря, я отступил на шаг и с треском захлопнул дверь перед носом милиционера, собравшегося последовать за мной.

Звонок в дверь не заставил себя ждать.

— Кто там?

— Откройте, милиция.

Я навесил на дверь цепочку и приоткрыл.

— Вы же меня видели... — укоризненно сказал милиционер. Моложавый, лет тридцати пяти, с открытым приятным лицом, которое несколько портила небольшая сизая родинка под левым глазом, придававшая лицу асимметричность. Но мне сейчас было не до разговоров с «приятными лицами».

— А почему я должен верить, что ты милиционер? — сварливо поинтересовался я. — Мало ли сейчас бандитов, переодетых в милицейскую форму, шастает по подъездам? Может, ты форму на свалке раскопал. В мусоре нашел.

К упоминанию «мусора» милиционер отнесся на удивление индифферентно.

— Петр Иванович Сидоров, старший оперуполномоченный центрального городского райотдела, — представился он, достал удостоверение и предъявил. — А вы — Денис Павлович Егоршин?

— Да, Егоршин. Что тебе надо?

— Для начала — чтобы вы перешли «на вы», Я все-таки при исполнении.

Я поморщился и окинул его оценивающим взглядом. Странный какой-то милиционер, вежливый не в меру. Таких не бывает.

— Зато я не при исполнении, к тому же у себя дома. И мне твое исполнение до лампочки. Или у тебя имеется ордер?

— А что, есть причины для ордера? — удивился Петр Иванович. — Нет, ордера нет. Хотел задать несколько вопросов, касающихся одного лица, с которым вам довелось встречаться. Но если вы не хотите впускать, тогда вызову в райотдел по повестке.

Он развернулся, чтобы уйти.

Приходить по повестке я не желал. Отделение милиции не то заведение, куда ходишь с охотой. Часа три как минимум придется потратить.

— Ладно, заходи... — буркнул я, снял цепочку и открыл дверь.

Однако старший оперуполномоченный тоже проявил норов.

— Либо «на вы», — сказал он, — либо в мой кабинет по повестке и там уж точно «на вы».

— Хорошо. Заходи... т-те...

Он вошел, снял полушубок, шапку, повесил на вешалку и прошел в комнату, куда я пригласил его жестом, избегая обращаться «на вы».

— Прошу, — указал ему кресло, а сам сел на тахту. — Чем обязан?

Прежде чем ответить, Петр Иванович осмотрелся, иронично поджал губы, но ничего по поводу моего жилья не сказал. А что можно сказать? Весьма непрезентабельная обстановка.

— Вы ведь кукольный мастер? — спросил он, проигнорировав мой вопрос.

— Я — безработный.

— Ну-ну, зачем же так? — покачал головой Петр Иванович. — Хотя кукольного театра уже нет, но вы по-прежнему мастерите кукол и продаете их. Не правда ли?

Я нахмурился. Разговор начинал приобретать неприятную направленность. Но разве с милицией можно когда-нибудь говорить на приятные темы?

— Согласно постановлению городской Думы с творческих работников: художников, скульпторов, мастеров ремесленных искусств — налог не берется. Также нам бесплатно предоставлено место для выставки-продажи своих произведений в сквере Пушкина. Неужели что-то изменилось?

— Нет-нет, что вы, — пошел на попятную Петр Иванович. — Все по-прежнему в силе... Я просто уточнял род вашей деятельности.

— Зачем?

Он опять проигнорировал вопрос. Обучают их, что ли, не слышать вопросы?

— Вам знаком этот человек? — сказал он, доставая из кармана фотографию.

— Нет, — ответил я, даже не взглянув.

Петр Иванович понимающе усмехнулся.

— А по нашим данным, именно ему вы три дня назад продали куклу Буратино.

Пришлось посмотреть на фотографию. На снимке, сделанном в морге, было запечатлено тело обнаженного человека среднего возраста с ярко выраженными трупными пятнами на теле.

— Никогда его не видел, — повторился я.

— Полноте, Денис Павлович, в кармане пальто этого человека найдена кукла вашего изготовления.

— Мой покупатель был в темных очках, а лицо так закутано шарфом, что наружу торчал только нос. А вы мне показываете голый труп.

Петр Иванович кивнул и достал следующую фотографию.

— Этот?

Вторая фотография была точь-в-точь, как в газете «Город». Вероятно, следователь и предложил ее опубликовать, преследуя какие-то свои цели. Скорее всего, и статейка в газете была инспирирована следственными органами: смерть бомжа — рядовой случай, чтобы о нем писать.

— Похож, но не он.

— Точно? — удивился Петр Иванович.

— Абсолютно.

— Почему вы так уверены? Именно у этого человека мы обнаружили в кармане вашу куклу.

— Несмотря на все это, — я мстительно обвел рукой обстановку в комнате, — газетки иногда почитываю и знаю, что на фотографии труп человека, умершего задолго до того, как я продал свою куклу. А я атеист и не верю в жизнь после смерти. Неужели в милиции думают иначе? Тогда труп надо спрыснуть святой водичкой, чтобы не шастал по городу и не тревожил умы оперуполномоченных.

— Ершистый вы, однако, человек, — заметил Петр Иванович.

— Какой есть, — отрезал я. — Не люблю, когда ценя беспокоят по пустякам.

— Кстати, — он спрятал фотографии в карман, — кроме вашей куклы при трупе было обнаружено четыре тысячи двести долларов сотенными купюрами. Сколько вам заплатил покупатель?

— Сколько бы ни заплатил, все мои. Я делаю своих кукол и продаю абсолютно на законных основаниях.

— По имеющимся у нас данным, вы получили за готовую куклу триста долларов и еще пятьсот как задаток за следующую куклу. Не многовато ли?

— Некоторые за пасхальные яйца платят по двадцать миллионов, и никто не удивляется.

— Так то ж Фаберже! Ювелирных дел мастер. Звучит!

— А я — Егоршин. Кукольных дел мастер. Не звучит?

Петр Иванович неопределенно покрутил головой.

— Или что — доллары фальшивые?

— Нет, не фальшивые. Но есть версия, что они похищены из пункта обмена валюты. Придется деньги сдать — увы, такова процедура следствия. Я напишу расписку.

— Что?

От подобной наглости у меня перехватило горло, и я закашлялся.

— По окончании следствия деньги вам вернут.

— Ну дела! — Я делано расхохотался. — Рэкетиры не трогают, а родная милиция готова ободрать как липку! Если бы у меня что-то и осталось, то сдал бы только по постановлению прокурора, понятно?!

— Куда же вы их потратили?

— Долги отдал! Еду купил.

— Еду... — иронично усмехнулся оперуполномоченный. — На все?

Я хотел отрезать: «Не ваше дело!», но вспомнил, что твердо решил не обращаться к нему «на вы».

— Нет, не на все. Еще и занимать пришлось.

— Так-так... Это называется воспрепятствованием следствию. Не боитесь, что мы можем создать вам невыносимые условия существования?

— Боюсь?! — Наглое заявление окончательно взбесило меня. — Я свое отбоялся. А потом, — здесь я снова обвел рукой комнату, — куда уж невыносимее?!

Словно в подтверждение моих слов на лоджии что-то со стуком упало с верстака и как бы покатилось по полу. Очень похожий звук, но я догадался, что это дробный стук деревянных башмачков быстро бегущего Буратино.

— Вы не один? — удивился Петр Иванович, оглянулся на лоджию, но за шторами ничего рассмотреть не смог.

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — угрожающе долетело с лоджии.

— Кто у вас там?

Я лихорадочно соображал, что ответить.

— Насколько знаю, — медленно, с расстановкой начал я, — из морга было похищено два трупа. Второй пока не обнаружен?

— Нет, — впервые ответил на мой вопрос Петр Иванович.

— Он там, — авторитетно заверил я, кивнув на шторы.

Оперуполномоченный понял издевку, лицо его побагровело, но он сдержался.

— Можно посмотреть?

— Нет.

— Любопытно все-таки...

Он начал подниматься с кресла, чтобы по ми-лицейской привычке нагло проигнорировать запрет и направиться на лоджию, но я опередил его и встал поперек дороги.

— Посмотреть можно только с санкции прокурора! — бросил ему в лицо.

С минуту мы сверлили друг друга взглядами, и он первым отвел глаза в сторону.

— Нельзя так нельзя...

— Больше вопросов ко мне нет?

— Пока нет.

— Тогда попрошу пройти к выходу, — корректно предложил я, хотя так и хотелось гаркнуть: «Пшел вон!»

Петр Иванович не стал возражать, вышел в прихожую, начал одеваться. Я открыл входную дверь.

— До скорого свидания, — многообещающе сказал он, выходя на лестничную площадку.

Я ничего не ответил, захлопнул дверь и поспешил на лоджию.

Буратино исчез. На верстаке лежала выдранная из туловища «хохоталка», а самой куклы не было видно. Я поискал глазами по всем закоулкам мастерской, но нигде не обнаружил «самоходячей» марионетки. За милиционером, что ли, выскользнул Буратино из квартиры? Похоже, решил повторить приключения своего литературного прототипа...

Я взял «хохоталку», повертел в руках и только тогда заметил на верстаке написанные карандашом корявые строчки:

«Придумай вместо этой безделушки такое устройство, чтобы я мог говорить».

Несмотря на корявые строчки, мой Буратино, в отличие от литературного героя, мог писать, и писал к тому же грамотно. А небезупречность почерка простительна: кукле орудовать карандашом — все равно, что мне бревном писать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вначале я растерялся. А что делать, если объявится покупатель? Возвращать деньги? Или мастерить новую куклу? Но из чего — ни материала заказчика, ни стеклянных глаз у меня не было. Однако, поразмыслив над запиской, я решил, что Буратино вернется — иначе зачем просить придумывать для него голосовые связки?

Тут я поймал себя на мысли, что начинаю думать так, будто все случившееся сегодня вполне естественно. Сумасшедшие тоже искренне полагают, что контактируют с марсианами. Мало того — уверены в контакте. Может, и у меня крыша поехала? Самому очень сложно адекватно оценить подобную ситуацию — сошел или нет человек с ума, видно только со стороны. Но как тогда расценивать визит старшего оперуполномоченного центрального городского райотдела? Оживший труп и ожившая кукла — явления одного порядка. Или оперуполномоченный — такой же плод моего больного воображения, как и оживший Буратино?

Чтобы привести мысли в порядок, я занялся домашними заботами. Давно пора — в квартире полный бедлам, да и есть нечего. Сварил большую кастрюлю борща — дня на три-четыре, если не прокиснет, — потушил печень, а затем принялся за уборку квартиры. Возился долго, но разговор с оперуполномоченным никак не шел из головы. Только сейчас, анализируя нашу беседу, я вдруг понял, что милиционер, задавая обтекаемые вопросы о «живом трупе», хотел от меня только одного — заполучить деньги. И добивался этого очень конкретно. Неужели я прав в своем спонтанном подозрении, что он переодетый вымогатель? Да, но откуда у него фотографии с места обнаружения трупа и из морга? Обыкновенному вымогателю, даже переодетому в милицейскую форму, такие снимки не достать.

Наведя в квартире относительный порядок, я решил прояснить этот вопрос. Нашел в телефонном справочнике номер райотдела милиции и позвонил.

— Центральное городское отделение милиции, — услышал из трубки бесстрастный женский голос.

— Добрый день.

— Здравствуйте.

— Подскажите, как связаться со старшим оперуполномоченным Петром Ивановичем Сидоровым?

— Сидоровым?

— Да. Петром Ивановичем.

— У нас такого нет.

— Извините...

Я положил трубку. И тут до меня дошло значение имени, отчества и фамилии липового оперуполномоченного. Петров, Иванов, Сидоров! Самые распространенные фамилии в России. Ну а фотографии... Да мало ли каким образом можно заполучить фотоснимки? Особого секрета они не представляют — быть может, оба снимка были переданы в редакцию газеты, а опубликовали только один. А взять снимки в редакции может практически любой — не времена социализма, когда все издательства и типографии тщательно охранялись во избежание идеологической диверсии. Проходил Сидоров возле редакции, зашел и взял. Этакий проходимец во всех смыслах... Либо все обстоит еще проще: не секрет, насколько тесно связаны правоохранительные органы с криминальными структурами. Порой настолько тесно, что и не разберешь, кто из них кто.

Мало радости, когда узнаешь, что за заработанными тобой деньгами начали охоту криминальные структуры, но я испытал облегчение. Восемьсот долларов — это для меня крупная сумма, но в криминальном мире ею могут заинтересоваться только мелкие мошенники. А если так, то с Петром Ивановичем Сидоровым мы больше не встретимся, и его многообещающее «До скорого свидания!» не более чем фикция. Любят мошенники пускать пыль в глаза, даже когда махинация не удалась.

Проблема с милицией как-то сразу отошла на второй план, и ее место заняла другая, гораздо более близкая и потому тяжелая, давящая на сердце. Я посмотрел на телефон — Любаша так и не позвонила. Что с ней происходит? Сама говорила, как только дочка смирится с моим присутствием, так все наладится. Но стоило Оксане переменить свое отношение к будущему отчиму, так у Любаши появились новые страхи.

Ладно, если Магомет не идет к горе... Я набрал номер городской библиотеки.

Трубку подняла Лена Изюмова, подруга Любаши, одолжившая ей серьги. Этакая пышечка, кровь с молоком, из-за своей фамилии прозванная за глаза «булочка с изюмом».

— Городская библиотека имени Надежды Константиновны Крупской, — грассирующим контральто сообщила она.

— Здравствуй, Леночка, — сказал я. — Это Денис. Позови, пожалуйста, Любашу.

— А... — разочарованно протянула Леночка. Стоило мне представиться, куда только подевалось ее грассирующее контральто. — Сейчас посмотрю...

— Денис, — сообщила она через минуту, — ты знаешь, она ушла в хранилище.

Голос у нее был отчужденный, и я ей не поверил.

— Ты можешь передать, чтобы она мне перезвонила?

— А... — запнулась Леночка, подтверждая мои подозрения. — Ты знаешь, я скоро ухожу... Перезвони лучше ты.

— Когда?

— Что — когда?

— Перезвонить?

— Через полчаса, через час.

Я глянул на часы — через час библиотека закрывалась.

— Хорошо, — буркнул я и повесил трубку.

Не хотела Любаша со мной общаться, и все тут. И не верилось, что только из-за того, что Оксана зашла ко мне после школы и я накормил ее пельменями. Это была только зацепка, из-за которой наши отношения начали катиться в тартарары. Но что могло произойти? Я терялся в догадках, и от этого на душе было тошно. Надежда, что на старости лет у меня будет нормальная семья, таяла как дым. Не успел жениться, а семейные неурядицы уже начались.

Бесцельно послонявшись по квартире, я вышел на лоджию и долго стоял, вперив взгляд в верстак, на котором совсем недавно ожил деревянный Буратино. Проблема контакта с потусторонними силами казалась нереальной и неинтересной. Что могут значить все проблемы мироздания на фоне рушащегося личного благополучия? Ничто.

Я вышел в комнату, сел в кресло и включил телевизор на первом попавшемся канале. Как по заказу попал на юмористический фильм о вторжении марсиан. Кукольные марсиане стройными колоннами десантировались на Землю, поливая восторженные толпы встречающих их землян огнем из бластеров, при этом фарисейски приговаривая: «Мы пришли к вам с миром...» Минут пять я наблюдал, как бедные земляне превращаются в прах, затем переключился на спортивный канал. Транслировали гонки Формулы-1 — ревели моторы болидов, непобедимый Шумахер очертя голову несся по трассе к очередному подиуму, оставляя позади себя конкурентов, но былого удовольствия от гонок я не получил. Ничто не было в радость, серым и никчемным казался мир.

Под рев болидов я и уснул в кресле и проспал до самого утра. Снилось мне вторжение инопланетян. Деревянные Буратино шествовали по нашему городу, поливая все и вся огнем, а над всем этим вагнеровским «Полетом валькирий» рефреном звучало: «Мы пришли к вам с миром...»

Проснувшись утром с тяжелой головой и отвратительным настроением, я принял душ, позавтракал и только тогда заглянул в мастерскую. Буратино так и не вернулся из своих сказочных странствий, поэтому никто на лоджии не бедокурил. Куклы неподвижно висели на стене, инструменты на верстаке лежали в том же порядке, что и вчера. Кончилась сказка.

И черт с ней. Когда на душе непорядок, не до посторонних дел, тем более потусторонних. Но, как ни тяжело на душе, надо продолжать жить. Посторонние потусторонние дела могут вылезти боком — если Буратино не вернется, придется возвращать деньги. Быть может, и доплачивать за стеклянные глаза и, вероятно, полено. Древесина-то весьма дорогих сортов...

Я собрался, вышел из квартиры, запер дверь и с предубеждением посмотрел на желтую рожицу на стене, не решаясь с ней заговорить. Если она начнет кривляться, как Буратино, то мне прямая дорога в сумасшедший дом. Так и не решившись сказать рожице хотя бы «привет», я спустился по лестнице, вышел во двор и поплелся на рынок. Надо выяснить, как там дела с клиентом — что-то мне подсказывало, что очень уж он непростой человек. Нет, конечно, не «живой труп», но он определенно знал, что должно было произойти с куклой, иначе зачем давал мне столь необычное полено и стеклянные глаза с подвижными зрачками?

Погода выдалась под стать настроению: с пронизывающим холодным ветром, низкой серой облачностью, снежной слякотью под ногами. Весной и не пахло. Что ни день, то сюрприз, и не только в погоде.

Торговать я не собирался, поэтому не стал забирать лоток и ящик из каморки Михалыча, а прямиком направился в сквер.

Торговля у Мирона шла бойко, и все художники ему завидовали. Старушки чуть ли не гурьбой подходили к нему, покупали иконки и отходили.

— Видишь, и мне пофартило! — весело приветствовал меня Мирон, получая у старушки деньги за очередную иконку.

— Наколдовал, что ли? — сумрачно поинтересовался я.

— Цыц! — шикнул на меня Мирон, уловив испуганный взгляд старушки, укутывавшей иконку в тряпицу. — Не богохульствуй. — Он расплылся в улыбке и кивнул старушке: — Христос с вами...

Бородка клинышком, черное длиннополое пальто, согбенная поза придавали ему сходство с дьяком. Старушка осенила Мирона крестным знамением, бросила на меня негодующий взгляд и пошла своей дорогой.

— Не распугивай клиентуру, — прошипел Мирон. — Сегодня церковный праздник, бабуси иконы в церкви освящают.

— Что за праздник?

— А черт его знает... Но иконы идут нарасхват.

Очередная старушка, остановившаяся перед лотком с иконами, отпрянула и погрозила Мирону пальцем.

— Не упоминай имя нечистого пред иконами! — строго сказала она.

— Извини, бабушка, бес попутал... — ляпнул Мирон, осекся, поспешно перекрестил рот и зачастил: — Прости мя, Господи, уста не ведают, что лепечут... Николая-угодника не желаете? Уступлю в цене...

Когда старушка, купив икону, отошла, Мирон глянул вдоль аллеи и, не обнаружив больше покупателей, распрямил спину, расправил плечи и сразу потерял сходство с дьяком.

— Ох, и тяжко быть атеистом... — Он посмотрел на меня и увидел, что я без лотка. — Долг требовать пришел?

— И это тоже, — кивнул я.

Мирон достал деньги, отсчитал, протянул мне.

— От сердца отрываю...

— Ты моего заказчика не видел? — спросил я, пряча деньги в карман.

Мирон недоуменно уставился на меня.

— Денис, ты что, газету так и не смотрел?

— Смотрел... Но фотография некачественная Может, не он?

— Он, — твердо заверил Мирон. — При нем куклу твою нашли.

Я подозрительно глянул на Мирона. О кукле в газетной статье не упоминалось.

— А ты откуда об этом знаешь?

— Сорока на хвосте принесла!

Мирон улыбался, смотрел на меня честными глазами, но я все же уловил легкую заминку в ответе. И, кажется, понял, что это за «сорока».

— Тебе случайно не знаком оперуполномоченный Петр Иванович Сидоров? — напрямик спросил я.

Мирон поскучнел, нахохлился, отвел глаза в сторону.

— Приходил сюда... — нехотя промямлил он. — Интересовался тобой и заказчиком...

Дальше спрашивать я не стал — видел, Мирон либо откажется говорить, либо соврет. И этого хватило, чтобы понять, что версия о Сидорове как о мелком жулике неверна — проходимцы не занимаются скрупулезным сбором информации. Да, но почему тогда в отделении милиции сказали, что такого сотрудника у них нет?

Холодок пробежал по спине Неужели ФСБ? Там любые документы могут состряпать и представиться ком угодно. Но чем мог заинтересовать Федеральную службу безопасности рядовой кукольных дел мастер?

— Ты адрес Андрюхи знаешь?

— Осокина? — удивился Мирон. — Зачем тебе?

— Поговорить надо. Так знаешь?

— Нет. Но знаю, где он работает.

— Это я тоже знаю... Ладно, тогда пойду.

— Погоди, — придержал меня за рукав Мирон. — Освящение икон в церкви до полудня, так что минут через пятнадцать мои покупатели иссякнут. Я освобожусь, вместе сходим. Деньги есть, посидим втроем, водочки выпьем...

Я заглянул ему в глаза и увидел, что не только водочки хочется Мирону. Было в глазах что-то такое, отчего я не поверил в искренность его слов.

— Нет. Мне с Андрюхой тет-а-тет поговорить надо. В другой раз посидим, водочки попьем.

— Ишь, какие мы... — обиделся Мирон. — Как сделались богатенькими, так появились свои секреты...

И опять я уловил фальшь в его словах. Не обида, а что-то другое мнилось мне в интонации Мирона, но что именно, понять не мог. Столько личных неурядиц навалилось, что любые слова кажутся подозрительными.

— Пока, — отчужденно махнул я рукой и направился из сквера в сторону университетского городка.

Спустившись на набережную, я миновал три двенадцатиэтажных студенческих общежития и свернул к учебным корпусам. Стеклодувная мастерская находилась в одноэтажном здании между корпусами физического и химического факультетов.

Несмотря на холодную погоду, дверь в мастерскую была открыта настежь, и оттуда тянуло жаром Я вошел и огляделся. В левом углу перемигивалась огоньками муфельная печь, в правом застыл загаженный зеленой пастой ГОИ полировальный круг, а между ними вдоль глухой стены тянулся длинный стол с огнеупорным покрытием и тремя стационарно установленными газовыми горелками. Две не работали, а в пламени центральной, сидя на высоком табурете спиной к входу в мастерскую, колдовал с раскаленным стеклянным шариком Андрей Осокин. Шумела вытяжная вентиляция, ревела газовая горелка, поэтому моих шагов он не услышал и не обернулся.

Я подошел ближе и из-за его спины стал наблюдать. В огне горелки на конце стеклянной трубки вращался маленький глаз, только не карий, как те, которые я вставил Буратино, а голубой. Быстрыми вращательными движениями Андрей вытянул трубку у глаза до толщины капилляра, отключил в горелке поддув воздуха, немного подержал глазок в низкотемпературном пламени и положил на кусок асбестового одеяла.

— Осталось залить глицерин и запаять, — сказал я из-за спины.

Андрей повернулся, посмотрел на меня сквозь защитные очки и выключил горелку. Рев оборвался, и в мастерской воцарилась тишина.

— Не глицерин, а полиэтилсилаксан, — поправил он меня и снял очки. — Привет. Какими судьбами?

— Привет. — Я пожал ему руку. — Прослышал, что ты разбогател.

Андрей криво усмехнулся.

— Не верь слухам.

— Ой ли? Говорят, заказчик за пару глаз платит тебе по сто долларов.

— Платит, — не стал юлить Андрей. — Но восемьдесят из них уходит на оплату газа и электричества. — Он кивнул в сторону муфельной печи. — Иначе декан факультета не соглашался, чтобы я здесь на себя работал. Хотел, сквалыга, чтобы отстегивал ему долю, но я пригрозил, что рассчитаюсь. С кем он тогда останется? Сам, что ли, будет паять бюретки студентам? Руки не оттуда растут...

Он отломил капилляр в сантиметре от глазка и бросил стеклянную трубку в металлический ящик, где лежала груда сломанных студентами и не поддающихся восстановлению бюреток и мерных пипеток.

— Так что если решил занять денег у «разбогатевшего» стеклодува...

— Нет, — оборвал его я. — У меня другие заботы. Я твои стеклянные глаза вставляю в деревянные куклы.

— Что?! — изумился Андрей. Он недоверчиво уставился на меня, затем неожиданно расхохотался. — Быть такого не может!

— Это еще почему? — спокойно поинтересовался я.

— Да по кочану!

Он насмешливо смотрел на меня, будто знал что-то такое, что напрочь опровергало мои слова.

— Не хочешь, не верь, — пожал я плечами, пододвинул к столу табурет и сел. — Тебе известна фирма, которая заказала партию стеклянных глаз?

— Нет.

— И заказчик тебе не представился?

— Нет.

Андрей продолжал насмешливо смотреть на меня.

— Расплачивался он стодолларовыми купюрами, был в темных очках с толстыми линзами, перчатках... Голос глухой, движения заторможенные, нос бледный...

Улыбка медленно сползла с лица Андрея.

— Да.

— Рот закутан шарфом, невысокий, плотный, в длиннополом мятом пальто... — продолжал я.

— Нет, — прервал меня Андрей. — Худой, высокий, в коротковатой куртке.

«Неужели второй труп? — поежился я. — Только некромантии и недоставало!»

— Он здесь расплачивался?

— Да.

— Жарко у тебя тут... — Я обвел глазами стеклодувную мастерскую. — Запашок от заказчика почувствовал?

Андрей недоуменно повел плечами.

— Ну да, вроде бы... Химический такой... Да у меня все заказчики с химического факультета воняют реактивами!

— Уж не формалином ли пах заказчик?

Андрей внимательно посмотрел на меня, и на красном от постоянной работы у огня лице вновь заиграла саркастическая улыбка.

— Ты прямо как участковый оперуполномоченный! — ехидно заметил он.

— Петр Иванович Сидоров?

— Иван Сидорович Петров, — поправил Андрей.

— Петров? — удивился я. — Ты уверен, что не Сидоров? Лет тридцати пяти, среднего роста, приятной внешности, небольшая родинка под левым глазом?

— Да, он, — кивнул Андрей. — Показывал документы, и я точно запомнил, что Иван Сидорович Петров.

Я растерялся.

— И я видел его документы. Петр Иванович Сидоров...

Андрей хмыкнул.

— Только нет оперуполномоченного Петрова в центральном городском отделении милиции, — сказал он. — Я справлялся.

— И Сидорова нет, — поддакнул я. — Я тоже справлялся. Может, он — Сидор Петрович Иванов?

— Думаю, и такого там нет... Интересно, а в ФСБ дают справки о сотрудниках?

— Ага. Любому встречному-поперечному. Но в первую очередь об агентах внешней разведки. Ты приметы его будешь описывать? Кстати, он показывал фотографии заказчика?

— Да. Мертвого. Лежащего на снегу в своей кургузой курточке.

Выходит, соврал мне Петров-Сидоров, что второго «живого трупа» не обнаружено. Что ему соврать, когда и документы липовые, и место работы?

— Ты из своего материала глаза делаешь или из материала заказчика? — переменил я тему.

— Из своего... — удивился Андрей.

— Странно. А мне для кукол заказчик свой материал предложил. Любопытная древесина, раньше я никогда с такой не работал.

Андрей равнодушно пожал плечами, но вдруг наморщил лоб и внимательно глянул на меня.

— Говоришь, необычная древесина?

— Да Я все-таки немного разбираюсь в породах дерева. Эта древесина не из нашего ареала.

— Ага... — понимающе покивал Андрей. — Неделю назад географический факультет университета продал свою коллекцию древесины за баснословную сумму. Сорок лет собирали по всему миру. Что поделаешь, наука сейчас выживает, как может.

Я тоже покивал и снова переменил тему, вернувшись к началу разговора:

— И все-таки, почему ты не веришь, что я вставляю в кукол твои стеклянные глаза?

— Да по кочану! — повторился Андрей на этот раз раздраженно.

Ничего не говоря, я пристально посмотрел ему в глаза Андрей передернул плечами и отвел взгляд.

— Начну рассказывать, не поверишь... — пробормотал он.

От постоянной работы у огня выгоревшие до полной бесцветности брови сдвинулись к переносице, и лицо Андрея приобрело обиженное выражение. Будто ему очень хотелось раскрыть свою тайну, но он боялся быть поднятым на смех.

Я этого уже не боялся.

— И все же?

— Мне кажется... — Андрей поморщился, бросил на меня быстрый взгляд и снова отвел глаза в сторону. — Мне кажется, эти глаза могут видеть.

— Как раз этому я верю, — спокойно сказал я.

Теперь настала очередь удивляться Андрею.

— Почему?

— По кочану! — фыркнул я и, выдержав паузу, объяснил: — Потому что стоило мне вставить стеклянные глаза в деревянную куклу, как она ожила.

Лицо у Андрея вытянулось, и сквозь профессиональный красный загар было видно, как он побледнел.

— Вот оно как...

Он поверил, и поверил беспрекословно!

— Я думал, их вставляют мертвякам... Все удивлялся, почему заказывают такие маленькие...

И тут до меня кое-что дошло. Если кто-то додумался оживлять мертвых, то есть не оживлять, а заставлять их двигаться наподобие зомби, то «живым трупам» нужны новые глаза, так как сквозь растекшиеся зрачки мертвого человека ничего увидеть нельзя, и зомби были бы слепыми. Разве что они каким-то образом могли видеть благодаря странным очкам с толстыми линзами.. С другой стороны, нет никакой разницы между «оживлением» подобным образом трупов и деревянных кукол С куклами даже проще — они не разлагаются и не воняют.

Кажется, и Андрею в голову пришла та же мысль.

— И где теперь твоя ожившая кукла?

— Буратино? Сбежал.

— Так это был Буратино? — Андрей нервно хмыкнул — Оправдалось твое прозвище папы Карло...

Помимо воли на меня тоже напал нервный смех. Глупее ситуации не придумаешь. Все же я нашел в себе силы подавить смех и спросил:

— Почему ты так уверен, что стеклянные глаза могут видеть?

— Почему? — переспросил Андрей, взял себя в руки и посерьезнел. — Сейчас покажу.

Он достал из ящика стола бутыль с надписью «Полиэтилсилаксан», набрал жидкость в пипетку и аккуратно ввел ее через капилляр в стеклянный глаз.

— Внимательно наблюдай, — сказал он и положил глаз на столешницу.

И тут я увидел, как сантиметровый отросток капилляра начал оплывать, запаивая отверстие, а сам глаз проседать, меняя сферическую форму на эллипсоидальную.

— Я рассматривал его под микроскопом, — сказал Андрей. — Стекло над зрачком становится идеальной линзой.

— Черт... — выругался я, и меня непроизвольно передернуло. — Андрюха, мы воочию наблюдаем трансцендентные явления и так спокойно о них рассуждаем...

— Видел бы ты меня, когда я в первый раз это наблюдал, — усмехнулся он.

Я вспомнил свое состояние, когда ожил Буратино. Прямо сказать, не из приятных. То ли еще будет... Вляпались, похоже, мы с Андреем по самую макушку. И из этой трясины нам не выбраться.

— Ты встречаешься со своим заказчиком?

— Нет.

— А как же он забирает продукцию?

— Не знаю. — Андрей выдвинул ящик из стола, на дне которого лежала тоненькая пачка стодолларопых купюр. — Я складываю сюда готовую продукцию, а прихожу утром и нахожу вместо нее деньги.

— М-да... — протянул я и наконец-то решился на главный вопрос: — Как думаешь, кто они?

— А черт его знает! — поморщился Андрей и в сердцах махнул рукой. — Тебе не все равно, кому продавать душу? Раньше бы сказали — нечистой силе, сейчас — пришельцам из космоса... Спроси еще, чего они хотят. — Его губы тронула саркастическая усмешка, и он сам ответил на свой вопрос: — Землю поработить! По мне, если так платят, пусть порабощают!

— Родину продаешь... — криво усмехнулся я.

Но Андрей неожиданно воспринял мои слова в штыки.

— Родина?! — вспылил он. — Какая, к черту, родина?! Настоящее государство заботится о своих гражданах, а у нас граждан обдирают как липку! И если я интересен стране исключительно в качестве субъекта для «обдирания», то такую родину и продать не грех. Если об тебя вытирают ноги, обуй ботинки с толстой подошвой и начинай лягаться!

— Коллаборационист ты наш, — насмешливо покачал я головой.

— Уж какой есть... — остывая, буркнул Андрей.

— А если серьезно, что будем делать?

— Да то и будем! — раздраженно отмахнулся он. — Я — выдувать стеклянные глаза, ты — мастерить кукол. У тебя есть другие варианты?

«А он прав!» — ужаснулся я. Иных вариантов не было. Разве что бегать по инстанциям и доказывать, что в куклы вселилась нечистая сила либо мы контактируем с инопланетянами. Прямая дорога в сумасшедший дом. Отказываться от работы тоже не хотелось — только-только почувствовал, как начинаю выбираться из финансовой ямы и что в мире существуют еще кое-какие интересы, кроме заботы, где достать деньги, чтобы прокормиться. Чем возвращаться в свое болото, лучше сразу пеньковую петлю на шею Было желание жить, а не существовать, и не было никакого желания проявлять патриотизм. Кто его оценит? Быть неизвестным героем не привлекало равно в той же степени, как и умирать.

— Слушай, Андрей, ведь ты при университете работаешь, со многими учеными знаком, — сказал я. — Может, стоит кого-нибудь из них посвятить в нашу проблему? Авось подскажут что-нибудь дельное.

— Наши ученые?! — Андрей так же неожиданно, как только что возмущался, развеселился. — Если где-то и существуют настоящие ученые, то не в нашем университете. Не знаю, по каким темам кандидаты и доктора наук защищали диссертации, только в научном мире их достижения неизвестны. Пауки в банке! Единственное, чем занимаются, так тем, что подсиживают друг друга, чтобы занять место поближе к государственной кормушке. Вон декан на меня волком смотрит, что не отстегиваю ему из своего приработка. Выгнал бы меня с удовольствием, но тогда стеклодувную мастерскую закроют, а его подсидят. Претендентов на теплое место декана много.

— Кончай ныть, — поморщился я, — а то тоже начну плакаться о своих личных неурядицах. Жилетка есть?

— Нет. Зато спирт есть. Будешь?

— Не буду. И без него голова кругом идет. Что у нас за менталитет такой — как проблема, так лучшего способа, чем заливать ее спиртным, не находится?

— Потому такой, что наша с тобой проблема неразрешима, — пожал плечами Андрей. — Меньше над ней голову ломай, работай и получай зелененькие. А если тошно — водку пей.

— Это тебе хочется, чтобы она была неразрешимой, — не согласился я. — Инопланетяне, вторжение, лапки кверху...

Андрей скривился как от оскомины.

— Да плевать мне, кто они — передовой отряд вторжения, мирные исследователи, потусторонние силы или предвестники Армагеддона местного значения. Кто их заслал, откуда и с какой целью. Платят, жить позволяют, и ладно.

— Засланцы, говоришь?

Андрей прищурился.

— Картавить изволите?

— А ты что, японец?

— При чем тут японец? — не понял Андрей.

— В японской речи нет звука «л».

— Буквы?

— Букв у них тоже нет.

— Японовед ты наш...

— От стеклодуя слышу.

— Таки «...дуя»? — обиделся Андрей.

— Аки «японо...», — не остался я в долгу.

Последнее слово было за мной, и мы замолчали.

Выпустили пар в пустопорожней перепалке и неожиданно поняли, что говорить не о чем. Ничего мы не выяснили, ни к какому решению не пришли и вряд ли придем. Напрасно говорят, что истина рождается в споре. В споре появляются синяки и выбиваются зубы, а проблемы не разрешаются, а усугубляются.

Андрей шумно вздохнул, нагнулся и достал из-под стола литровую бутыль без надписи.

— Давай вмажем спирту, мозги затуманим?

Я покачал головой.

— Не хочу. — На душе было тошно, и отчаянно хотелось побыть одному. — Пойду я...

— Как хочешь, — равнодушно сказал он. Видимо, в своем желании побыть в одиночестве я не был оригинален, и Андрей хотел того же. — Что-то новое выяснишь, сообщи.

— И ты тоже, — сказал я, поднимаясь с табурета. Все-таки скрывалась за его напускным безразличием тревога. Когда страус прячет голову в песок, перья на гузке подрагивают.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ветер стих, и на город пал плотный промозглый туман. Снежная слякоть хлюпала и чавкала как под подошвами, так и внутри прохудившихся зимних сапог, поэтому из моего желания побродить по городу, подумать ничего не получилось. К моим проблемам недоставало только простуды.

Однако, направляясь домой, думать я себе запретить не мог. Мысли неотрывно крутились вовсе не вокруг «живых» трупов, стеклянных глаз и ожившего Буратино, а вокруг таинственной личности оперуполномоченного Петрова-Сидорова. После разговоров с Мироном и Андреем версия о том, что он — рядовой мошенник, отпала, а в версию о его принадлежности к ФСБ не верилось. Люди в ФСБ чрезвычайно прагматичны и не верят в потусторонние силы. Их конек — контрразведка, борьба с инакомыслием и террористическими актами. Предотвращением вторжения инопланетян занимаются исключительно психотерапевты. На психотерапевта Петров-Сидоров не тянул, и кто он такой, оставалось загадкой. Но знал он очень много, мало того, вел с нами какую-то непонятную игру. Отнюдь не случайно он назвался мне и Андрею разными фамилиями — определенно предполагал, что мы встретимся, обсудим свои проблемы и его вспомним. Если рассчитывал вызвать у нас тревогу и беспокойство, то своего он добился. К ожившему Буратино я относился более спокойно — все-таки трансцендентные силы если и вредят, то без особого усердия. Петрова-Сидорова же я начинал опасаться и чем дольше о нем думал, тем больше боялся. Нет зверя страшнее человека.

Когда я вошел в подъезд, чувство опасности возросло, но, к счастью, на лестничной площадке никого подозрительного не встретил. Опять приступ паранойи...

— Ко мне никто не приходил? — с некоторой опаской поинтересовался я у желтой рожицы.

«Ты меня в сторожа не нанимал», — ответила она с улыбкой.

Я облегченно перевел дух и погладил рожицу ладонью. Стена была обычной, шершавой, а рожица и не думала оживать. И на том спасибо — сыт уже паранормальными явлениями по самое некуда.

Уверенный, что мой дом — моя крепость, я вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь... И замер на пороге.

В квартире кто-то был: в комнате работал телевизор, бубнил голос диктора, на стенах прихожей играли блики света. Неужели Петров-Сидоров решил претворить в жизнь свое обещание скорой встречи? Если так, то вряд ли он будет вести себя столь же корректно, как во время предыдущего визита.

— Чего встал на пороге? — донесся из комнаты голос Оксаны. — Заходи, будь как дома!

С души будто камень упал, и я оттаял. Лучше бы это оказалась Любаша, но... Быть может, прислала дочку в качестве парламентера? Вообще-то я не вел военных действий, но вот она почему-то на меня ополчилась.

Я закрыл дверь, снял куртку, шапку, переобулся в тапочки и, с удовольствием ощущая, как оледеневшие ноги начинают согреваться, вошел в комнату.

Оксана сидела в кресле, смотрела телевизор и усиленно поглощала бананы.

— Привет! — развязно поздоровалась она. — А говорил, что бананов нет!

Я глянул на блюдо и увидел только кожуру.

— Уже нет.

Она тоже посмотрела на блюдо и наигранно огорчилась:

— Жаль...

— Каким образом ты здесь оказалась? — строго спросил я.

— Обыкновенным, через дверь.

— А ключи у тебя откуда?

— Стащила у мамы из сумочки, — без тени смущения призналась она.

— Так... — протянул я. Версия о том, что Оксану прислала мать, развеялась как дым. Жаль. Похоже, с Любашей предстоит еще один нелицеприятный разговор. — А почему не в школе?

Оксана неожиданно захихикала.

— А ты когда-нибудь на календарь смотришь? Какой сегодня день?

— С утра было двадцатое.

— А день недели?

Я запнулся. При работе «на вольных хлебах» мало обращаешь внимания на дни недели.

— Вроде бы понедельник...

— Воскресенье! — язвительно поправила Оксана. — А по воскресеньям, да будет тебе известно дети в школу не ходят.

Я окончательно стушевался. Умела Оксана уесть — язвочка еще та. Развернув стул к телевизору, я сел.

— Что смотрим?

— Местные новости. Видишь, старичку семьдесят шесть лет, а его награждают медалью. А тебе слабо?

В глазах Оксаны плясали бесенята, губы кривила ироническая усмешка, и я не стал ее разочаровывать.

— Куда мне. Если вознамерюсь своротить горы, то сверну себе шею.

И тут я узнал старика. Это был тот самый извращенец, который наблюдал за игрой ребятишек в хоккей и страстно желал, чтобы кто-нибудь из них сверзился в полынью.

— Да за что же ему медаль-то? — безмерно удивился я.

— За спасение утопающих. Он вчера вытащил мальчишку из проруби. Уже пятого за эту зиму.

Я икнул, вытаращился на старика на экране и беззвучно, как рыба, захлопал губами. Затем расхохотался.

— Ты чего? — недоуменно посмотрела на меня Оксана.

— Так я его знаю! — давясь смехом, сказал я. — Встретил вчера на набережной... Он сидел, смотрел на ребят, играющих на льду в хоккей... Я его еще за извращенца принял...

— Не вижу ничего смешного, — поджала губы Оксана.

Я запнулся, подавил смех и посмотрел на ее сердитое лицо. Действительно, ничего смешного — караулил старик детей, чтобы спасать, а не смаковать, как кто-то из них тонет. Этакий спасатель на водах на общественных началах.

— Пожалуй, ты права, — согласился я.

— Я всегда права! — безапелляционно заявила Оксана, тряхнула кудряшками, и бирюзовый огонек блеснул у нее на шее.

— Зачем ты надела мамин кулон? — дрогнувшим голосом спросил я.

— А она не хочет носить.

Я не стал задавать вопрос «почему?», опасаясь нарваться на очередную колкость. Посидел, подумал.

— Что у вас с мамой произошло? — наконец глухо спросил я.

Оксана подобралась в кресле, села ровно, но ироничная улыбка не сходила с ее губ.

— Разногласия на сексуальной почве! — неожиданно выпалила она.

Кажется, я покраснел.

— Это в каком же смысле?

— В самом что ни на есть прямом! — нимало не смущаясь, заявила Оксана. — Я сказала, что отобью тебя у нее и буду с тобой жить!

Меня будто обухом по голове ударили. Сидел пришибленный, втянув голову в плечи и оторопело уставившись в голубые глаза Оксаны. Мамины глаза. Язвительная улыбка исчезла с ее лица, смотрела она прямо и открыто, и было непонятно, искренне она говорит или в очередной раз проверяет меня на вшивость.

«Созрела девочка...» — глупо отметило сознание. Почему-то представилось, что на моем месте сидит Мирон. Тот бы не растерялся и сразу скомандовал: «Тогда раздевайся».

— Мое мнение по этому вопросу тебя не интересует? — тихо спросил я.

— А ты что, не согласен? — все с той же откровенной прямотой выпалила она.

— Милая дочка, не гожусь я на роль любовника Лолиты...

— Не называй меня дочкой! — вспылила она, и, кажется, это было сказано искренне.

— А другого места в моем сердце для тебя нет, — спокойно, пытаясь вразумить ее, сказал я. Получилось высокопарно, но как уж получилось.

— Это почему же?

Не знаю, что Оксана задумала, правду ли говорила или хотела зло подшутить надо мной, но сейчас мои слова оскорбили ее.

— Потому что я люблю твою маму.

— Любовь... — зло фыркнула Оксана. — Понапридумали... Секса тебе недостаточно?

Я горько усмехнулся детской наивности и ничего не ответил. От моего насмешливого взгляда по липу Оксаны пошли красные пятна. Она вскочила, бросилась в прихожую и начала поспешно одеваться. Затем до меня донеслось: «У, козел...», и входная дверь хлопнула с такой силой, что на кухне задребезжала посуда.

Лучше бы она разбилась вдребезги, все на душе было бы легче... Потому что черепки от моей так и не состоявшейся семейной жизни уже не склеить.

Я неподвижно сидел на стуле, тупо вперившись невидящим взглядом в стену, и в голове не было ни единой мысли. В душе царила пустота, и было так тоскливо, что ничего не хотелось. Даже вешаться.

Поэтому, когда почувствовал, что кто-то теребит меня за штанину, ничуть не удивился. Равнодушно повернул голову и увидел у своих ног отчаянно жестикулирующего Буратино.

— Ты был здесь? — спросил я его.

Буратино перестал жестикулировать, внимательно посмотрел на меня стеклянными глазами, беззвучно зашевелил челюстью, затем кивнул.

— Все видел, все слышал?

Он опять кивнул.

— Тогда какого рожна тебе надо!!! — заорал я, вскочил со стула и хотел изо всей силы пнуть деревянную куклу. Так, чтобы она врезалась в стену, разлетелась в щепу, а стеклянные глаза брызнули мелкими осколками. Однако Буратино ловко увильнул, нога попала в пустоту, и я, не удержав равновесия, рухнул на пол.

Кажется, я заплакал. Не помню точно, потому что меня одновременно захлестнули безмерная ярость и опустошающая беспомощность, и я не мог адекватно оценивать ситуацию. А потом наступила апатия. Полнейшая.

Я лежал на полу, глазной нерв регистрировал, как вокруг меня мельтешит, теребит за одежду, жестикулирует деревянная кукла с длинным острым носом и улыбкой до ушей, но мозг никак на это не реагировал. Затем Буратино куда-то исчез, временно наступил умиротворяющий покой и для тела, и для глаз... А потом на голову плеснулась волна ледяной воды.

Меня подбросило, словно пружиной. Я сел, ошарашенно замотал головой, рукавом вытирая мокрое то ли от слез, то ли от воды лицо. Соображалось туго, как после похмелья, но я более-менее пришел в себя.

Буратино стоял напротив, смотрел снизу вверх, держа в руках большую, чуть ли не с него, алюминиевую кружку.

— Что тебе надо? — натужно, с трудом ворочая языком, спросил я.

Он поставил кружку на пол, беззвучно задвигал челюстью, зажестикулировал, указывая то на меня, то на лоджию.

— Не понимаю, — помотал я головой. В голове шумело, в глазах рябило, как в телевизоре, включенном на пустой канал.

Буратино отбежал к лоджии и, приглашая, замахал рукой.

— Хочешь, чтобы я пошел за тобой?

Он быстро закивал и скрылся на лоджии.

Я тяжело поднялся и на ватных ногах последовал за ним. Никогда не боксировал на ринге, но мне казалось, что именно так чувствуют себя боксеры после тяжелейшего нокаута. Разница лишь в том, что мне не челюсть своротили, а душу вывернули.

Когда я вышел на лоджию, Буратино уже стоял на верстаке и держал в руках карандаш. Увидев меня, он начал, как ломом, долбить карандашом верстак. Держал он карандаш как-то странно, и когда я присмотрелся, то понял, что пальцы у него вывернуты в противоположную от ладони сторону.

— Ты неправильно держишь карандаш, — сказал я и показал, как у человека сгибаются пальцы.

Буратино страшно рассердился на замечание, задвигал челюстью, завращал глазами и снова с удвоенной силой принялся долбить верстак. Только тогда я наконец обратил внимание, что стучит он по карандашной надписи, оставленной вчера.

«Придумай вместо этой безделушки такое устройство, чтобы я мог говорить».

«Только над этим все время голову ломал!» — чуть не вырвалось у меня, но я промолчал и принялся усиленно растирать виски. Задачка еще та! На электронном уровне для искусственного интеллекта эту проблему вроде бы решили, но вот для механической куклы... Кто мог подозревать, что у нее может проявиться интеллект?

И все же задачку я решил буквально сразу. Точнее, не решил, а нашел выход из ситуации, чтобы отвязаться. Сел на стул, достал из ящика верстака пищик, которым пользуются актеры кукольного театра, подложил под язык и пропищал:

— Такое устлойство устлоит?

Вынув пищик изо рта, я положил его у ног Буратино.

— Только не знаю, как ты будешь дуть в него.

Буратино отшвырнул карандаш в сторону, внимательно посмотрел на пищик, на мой рот и снова на пищик. Затем наступил на него ногой, и пищик неожиданно завибрировал.

— Пловелка свука — лас, два, тли...

«Что ему стоит ветер устроить...» — ошарашенно подумал я, и в памяти всплыло, как куклы на стене качались от непонятного сквозняка.

Буратино сбросил с себя безрукавку, схватил пищик, повернул голову на сто восемьдесят градусов и, вывернув руки, вставил его в щель в спине, где раньше была «хохоталка». Затем снова надел безрукавку, вернул голову в нормальное положение и посмотрел на меня.

— Стластвуй, папа Калло! — с чувством сказал он и неожиданно добавил совсем уж фривольным тоном: — Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

— Здравствуй, сынок, — улыбнулся я и впервые не обиделся на прозвище. Происходящее напоминало кукольный спектакль — только кукловода я не видел. — Что скажешь?

— Отклой яссик велстака, папа Калло!

Глаза блестели, рот до ушей улыбался вечной улыбкой, и сейчас он был чрезвычайно похож на настоящего Буратино, который принес папе Карло золотой ключик.

Я выдвинул ящик и увидел пачку стодолларовых банкнот и шесть спичечных коробков со стеклянными глазами. Денежное дерево в Стране Дураков плодоносило не золотыми монетами, а зелеными ассигнациями.

— А где поленья? — машинально спросил я, мгновенно догадавшись, что все это означает.

— Под велстаком! — жизнерадостно сообщил Буратино.

Я заглянул под верстак и обнаружил аккуратную поленницу древесины разнообразных пород из коллекции географического факультета университета. На некоторых чурбачках сохранились наклейки инвентарных номеров.

— А зачем нужны необычные породы дерева? Это важно?

— Не-а! Так полутсилось. Вассны гласа, а в остальном устлоит любой неодусевленный мателиал. Но ты ведь кукол только из делева делаес?

— Из любого достаточно пластичного материала, — возразил я. Готовность куклы отвечать на вопросы обнадеживала. — А деньги откуда?

Однако рано радовался.

— От велблюда! — неожиданно парировал Буратино, и в его тоне послышались знакомые нотки. — Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

— А вот хамить не надо, — строго сказал я.

Вид дергающейся на верстаке веселой куклы никак не ассоциировался с пришельцами, тем более агрессорами. Слишком долго я проработал в театре и настолько привык к двигающимся и разговаривающим куклам, что оживший Буратино представлялся мне персонажем, которого и поучить не грех.

— Холосо, папа Калло, — согласилась кукла. — Спласивай. На тсто смогу, на то ответсю.

Я немного подумал, но голова работала плохо, поэтому не нашел ничего лучшего, чем задать идиотский вопрос:

— Ты кто?

И нарвался.

— Дед Пихто! — залился смехом Буратино.

Вопреки своему обещанию, он не внял наставлениям. Ну что с него возьмешь? Кукла, она и есть кукла.

— Мне тебя так и называть? — нашел я выход из положения.

Кукла подумала, повела плечами и отрицательно покачала головой.

— Не-а. Сови лутсе Булатиной, тстобы длугие не путали. У вас ведь так эту куклу совут?

— А что, собственного имени нет?

— Нет. — Буратино замялся. — Я отин. Тоцнее, тут тсясть меня.

Я подумал. Ситуация не совсем укладывалась в голове, но вопрос я нашел.

— А у этой твоей части, которая здесь, есть название?

— Есть... — Буратино вновь помялся. — Только оно не свуковое. Плинтсип обссения месту тсястями иной, тсем у вас.

— Это как? Телепатический, что ли?

— Нет, но... Пледставь, тсо ты — собака. Это люди дают им клитски, а их имена месду собой — их интивитуальный сапах.

— Так вы что — воняете? — удивился я.

— Хы-хы, ха-ха, хи-хи! — покатился со смеху Буратино. — Это се я так, для плимела!

Я смущенно прочистил горло и перешел к более обстоятельным вопросам.

— Откуда ты появился?

На этот вопрос Буратино ответил без смеха:

— Это тлудно опяснить. У вас нет такого понятия.

— Со звезд?

— Не-а.

— Из другого измерения?

— Не-а.

Я запнулся. Мои знания в области фантастики ограничивались несколькими фильмами, поэтому, кроме высказанных предположений, других, откуда ещё могут появиться пришельцы, у меня не было.

— Неужели из преисподней?

— Ну ты даес! — снова покатился со смеху Буратино. — Как поес! В бога, тсто ли, велуес?

— Атеист, — мрачно возразил я. Мне перестало правиться его веселье.

Похоже, Буратино уловил мое настроение и посерьезнел.

— Я усе говолил, тсто тебе тлудно понять. У вас нет и блиского плетставления о моем миле.

— Нет так нет, — вздохнул я. — Тогда зачем вы пришли? Или адекватного понятия цели вашего появления у нас тоже нет?

— Есть! — не согласился со мной Буратино и, приняв патетичную позу, провозгласил: — Мы плисли с милом!

От его заявления мороз пробежал по коже, и в голове ожил ночной кошмар — стройные колонны марширующих по городу Буратино, заливающих все и вся огнем. Пересилив себя, я постарался задать следующий вопрос недрогнувшим голосом.

— Я спросил, не с чем вы пришли, а зачем?

— Стланный воплос, — развел руками Буратино. — Мне интелесно. Интелесный у вас мил, хотсю в нем посыть.

— Пожить? — Мои страхи начинали подтверждаться. — И как долго?

— Тсто снатсит долхо? — удивился Буратино.

— А вы что, вне времени живете?

— Мы оссюсяем влемя так се, как и вы.

— Вот я и спрашиваю, надолго ли вы прибыли на Землю?

— А я на нее не плибывал. Земля для меня такая се лодная планета, как и для вас.

— Что-то я тебя не понимаю, — пробормотал я. — То ты о себе в единственном числе говоришь, а то — во множественном...

— Я се тебе опяснял, сто стесь только моя тсясть!

Стеклянные глаза Буратино светились умом и человеколюбием, но я ему не верил. «Мы пришли к вам с миром...» Мир или миро он имеет в виду? Не знаток церковного отпевания покойников, но, кажется, положив в гроб, их миром мажут...

— Что-то не понимаю — планета одна, а миры разные? Это как?

— Пока опяснить не моху. Мало инфолмации. Посыву у вас немносско, мосет, тохда полутсится.

Расплывчатые ответы меня никак не устраивали, и я стал задавать вопросы по второму кругу.

— И все-таки, какова цель вашего прибытия? Что значит — интересно? Чем именно мы вас заинтересовали?

— Вы конклетно нитсем. Мне плосто интелесно сыть. Тебе ведь тосе интелесно сыть? Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — передразнил я его, но ответил не сразу. Им (или правильнее ему?), видите ли, просто интересно жить! А мне? Я подумал, и личные неурядицы вновь обступили плотным частоколом. — А мне уже неинтересно...

— Сыть неинтелесно? — безмерно удивился Буратино. — Кохда сыть неинтелесно, умилают...

Будь его лицо пластичным, оно точно бы скуксилось скорбной гримасой. Но чего не дано деревянному рту до ушей, того не дано.

— Бедненький папа Калло... — пожалел Буратино, присел на верстаке и погладил мою руку деревянной ладошкой.

— Да пошел ты!.. — отмахнулся я от его жалости, как от мухи. — Не нуждаюсь в твоем сочувствии. Моя жизнь — мои проблемы! От меня что нужно?

— Делать мне тела, — не медля ни секунды, отозвался Буратино.

И опять в моей голове возникла картина легионов деревянных Буратино, марширующих по улицам города. Только города не было — были руины, небо застилал дым пожарищ, и были трупы. И ни одного живого существа, кроме каркающего воронья.

— А если я откажусь?

— Потсему? — удивился Буратино. — Лазве я тебе мало платсю? Моху больсе. Будес холосо сыть.

— Значит, делать вам тела за хорошие деньги... — протянул я. — И чтобы все были, как ты... Может, лучше сразу солдат мастерить? Чтобы без всякого фарисейства?

— Сатсем солдат? — замотал головой Буратино. — Сатсем всех одинаковых, как я? Делай лазных кукол, только с луками, тстобы ими мосно было блать весси.

— Говори уж прямо, — начал я заводиться, — красть деньги, стрелять из бластеров... Нет! Не буду!

Я вскочил со стула, хотел схватить Буратино и швырнуть его об стену, но сдержался и, круто развернувшись, вышел из лоджии в комнату.

Присутствует во мне нечто интеллигентское — не могу просто так, за здорово живешь, разбить куклу. В конце концов мои предчувствия пока не подтверждались агрессивными действиями с ее стороны. Будь хоть намек на экспансию, тогда бы я не удержался, а так...

Буратино спрыгнул с верстака и поспешил за мной, дробно стуча деревянными башмаками.

— Какие бластелы? Сатсем ты так? — увещевал он. — Мы плисли с милом...

Я злобно глянул на него, но ничего не сказал Глаза бы мои его не видели! Сбежать бы от него к чертовой матери, но куда бежать из собственной квартиры? Не зная, как поступить, я сел в кресло.

— Я не хотсю нитсего плохохо, — канючил Буратино, бегая передо мной по полу и заглядывая в глаза снизу вверх. — Мне нлавится сдесь, нлавятся люди... Надеюсь, и мы вам понлавимся...

— Почему я тебе должен верить? — процедил я сквозь зубы, уже окончательно запутавшись в его «мы» и «я».

— А потсему не долсен? Мы в тсем-то тебя обманули? Или я тебе не нлавлюсь?

— Не нравишься.

— Стланно... — пожал плечами Буратино. — А девотске, котолая была сдесь, я понлавился.

— Что?! — У меня перехватило горло. — Оксана тебя видела?!

— Да. Тсто тут плохохо? Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

Только этого не хватало! Неосознанный страх перешел в ужас, когда я понял, что все это может означать. Еще минуту назад думал, что, отказываясь от работы, ничем не рискую, кроме собственной жизни. Теперь оказалось, что деревянное чучело подобралось к самому дорогому, что у меня было, и. похоже, собиралось этим шантажировать.

— Да я тебя... Не смей больше никогда показываться ей на глаза!

— Это ессе потсему? Я ей нлавлюсь, и она мне тосе. Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

Буратино развеселился и запрыгал на одной ноге, как настоящая театральная кукла, играющая роль бесшабашного деревянного мальчишки в спектакле. Веселого для него и жуткого для меня. Создавалось впечатление, что он прочитал мои мысли и теперь откровенно насмехался над моей беспомощностью.

— Ах ты!..

Во мне взыграло ретивое, я стремительно перегнулся через подлокотник кресла, схватил Буратино поперек туловища и изо всей силы швырнул в стену. Осуществил-таки свое жгучее желание.

Однако ничего путного из этого не получилось. Вопреки ожиданию, Буратино не рассыпался в щепу от удара, а беззвучно канул в стену, будто она была голографической иллюзией. Мне даже почудилось, что из стены прозвучал издевательский хохот. Не помня себя от злости, я схватил со столика киянку и швырнул вслед Буратино. Киянка исчезла в стене точно так же, как и Буратино, и я явственно различил шмякающий звук.

— Ага! — победно заорал я и рассмеялся.

Но, как оказалось, рано радовался. Киянка выскочила из стены, как из резиновой пращи, и я еле успел увернуться.

— Ну, погоди у меня! — осатанел я, вскочил с кресла и ринулся в проницаемую стену, абсолютно не думая о последствиях Главное было добраться до деревянной куклы и раздробить ее, чтобы раз и навсегда покончить с поползновениями пришельцев на мою личную жизнь. А там, быть может, и с их экспансией.

Но если для Буратино и киянки стена была проницаемой, то для меня она осталась по-прежнему бетонной. Не знаю, что чувствуют боксеры, когда их отправляют в нокаут, но я сознание потерял не сразу. Врезавшись лбом в бетон, я вдруг ощутил себя лежащим на полу и услышал, как из стены донесся довольный хохот деревянной куклы. И тогда гаснущее сознание рефлекторно отметило сермяжную правоту пословицы: хорошо смеется тот, кто смеется последним...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В голове звенело, лоб горел, но его жар остужало покрывавшее лицо мокрое полотенце. Я пошевелился, сдвинул полотенце с глаз и увидел, что лежу на полу посреди комнаты. В сознании все смещалось, и было непонятно, оказался ли я на полу после того, как пытался пнуть Буратино ногой, или когда швырнул его в стену. Какое из событий было первым? Лишь в одном был уверен на сто процентов — если бы в моей голове имелись мозги, то сотрясения бы им не миновать. Это надо только додуматься — сражаться с куклами! Все равно как Дон Кихот с ветряными мельницами. До этого момента мне был известен только один человек, отважившийся сражаться с куклами, да и тот — персонаж. Карабас-Барабас. Как и он, я потерпел сокрушительное поражение. Только не на страницах книги, а наяву.

— Тебе больно, папа Карло? — участливо спросил незнакомый детский голос.

Я скосил глаза на звук и увидел сидящего на краю журнального столика Буратино. Шепелявость исчезла без следа, словно он подрос. Как будто он мог подрасти, или пищик превратился в голосовые связки. Такого просто не могло произойти — не иначе как что-то в моей голове сдвинулось. Видимо, мозги в ней все-таки присутствовали, но, скорее всего, в минимальном количестве и в желеобразном состоянии Что с желе может произойти, если по нему стукнуть? То-то и оно...

Стащив с липа полотенце, я ощупал на лбу громадную шишку и, постанывая, сел.

— Долго же ты спал! — заявил Буратино, болтая ногами.

В комнате горел свет, за окном стояла непроглядная ночь, часы на тумбочке показывали половину одиннадцатого.

— Ничего себе нокаут... — пробормотал я. — Почти шесть часов ..

— Не нокаут, а сон, — назидательно поправил меня Буратино — После него, кроме шишки на лбу, не будет никаких последствий.

Внутри у меня похолодело. Мало того что он сквозь стены проходит, так еще и экстрасенс Что он еще умеет?

— Тебе бы котом Баюном на полставки работать, — пробормотал я. — Цены бы не было.

— А это кто?

— Дед Пихто, — вернул я должок его же монетой и, только сказав, понял, чьи нотки проскальзывали в голосе Буратино. Оксаны! Ее любимые выражения.

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — залился смехом «хохоталки» Буратино.

Смешливый мне попался пришелец. Никак не вязалось его поведение с образом разведчика передового отряда инопланетного вторжения.

Кряхтя, как старый дед, я стал на четвереньки и перебрался с пола в кресло. Буратино сидел на столе, болтал ногами и весело поглядывал на меня. Пацан, ни дать ни взять. Рядом с ним на столе лежал разобранный до последнего винтика аудиоплеер, среди деталей не хватало динамика. Нашел Буратино лучший способ воспроизведения звука, и батареек не понадобилось — они-то как раз лежали среди деталей плеера. Та-ак. К созданию ветра, прохождению сквозь стены, гипнозу добавилось вольное обращение с электричеством. То есть получение его из ничего. Такие способности больше подходили демону, чем пришельцу. Впрочем, мои суждения об уровне технологий пришельцев ничем не отличались бы от мнения средневекового монаха-схимника, попади ему в руки современные электронные часы.

Буратино перехватил мой взгляд.

— Извини, что разобрал твое звуковое устройство. Но с его помощью говорить легче. — Он достал из-под безрукавки скатанную в трубочку стодолларовую купюру и протянул мне. — Надеюсь, этого хватит в качестве возмещения ущерба?

«Этого» спокойно хватило бы на два десятка китайских аудиоплееров Еще на рынке я понял, что пришельцы понятия не имеют о стоимости товаров и услуг и швыряются деньгами направо и налево исключительно стодолларовыми банкнотами. Может, вместо производства кукол им динамики поставлять? Торговля всегда прибыльнее производства, и руками делать ничего не надо.

Я глянул на Буратино и понял, что о таком предложении не стоит заикаться. В первую очередь им нужны тела. Тела и глаза, а все остальное — приложение. И никуда мне не деться…

— Значит, вы пришли к нам исключительно ради интереса? — спросил я.

— Ага. Гы-гы, ха-ха, хи-хи! Столько новых возможностей!

— Возможностей чего?

— Познавать мир, — недоуменно пожал плечами Буратино. — А вы разве не для этого живете?

М-да... «Познавать мир...» Блаженны существа, которые живут не ради хлеба насущного.

— А как же! — с преувеличенным энтузиазмом заявил я. — Исключительно ради этого!

Возможно, сказочный Буратино и поверил бы в мой энтузиазм, как поверил в денежное дерево лисы Алисы, но этот Буратино уловил фальшь. Кое-что о нас он уже знал.

— Правда? — с сомнением в голосе спросил он. — Тогда зачем вам зеленые бумажки?

— Именно для познания мира! — понесло меня, и откуда столько сарказма взялось. — Мы через них на мир смотрим. У кого их больше, у того и познания обширнее.

— Тогда ты должен понимать, зачем мне столько тел, — заявил он.

Ирония вышла из меня, как воздух из проколотого шарика Не знаю, что он имел в виду, но в моем понимании сказанное им связывалось лишь со стройными шеренгами кукольных человечков с отнюдь не кукольным оружием в руках, на большее меня не хватало. Снова разболелась голова, и я осторожно потрогал шишку на лбу.

— Устал я, и голова болит... — пробормотал я, уходя от скользкой темы. — Надо поспать, утро вечера мудренее.

— А ты разве не выспался? — с недоверием протянул Буратино.

— Жаль, тебе в лоб киянкой не попал, — сварливо отозвался я. — Вот тогда понял бы, что такое травма.

Я снова потрогал лоб. Где ему понять — его-то лоб деревянный... Спать не хотелось, но и продолжать разговор тоже. Решение, работать или нет на пришельцев, лучше отложить на утро, хотя я подозревал, что отказаться не получится. Слишком большие козыри были на руках у деревянной куклы, и, несмотря на то что Буратино лишь вскользь намекнул на возможность шантажа, иного пути, как соглашаться на его условия, не было. Разве что оттянуть решение до утра в бесполезной надежде — авось пронесет.

— Сейчас приму лекарство и буду баиньки...

Я поднялся с кресла и направился на кухню, подавив жгучее желание схватить Буратино и оторвать ему руки-ноги, а заодно и голову. Как бы не приключилось чего похуже шишки на лбу — хватит с меня одного эксперимента.

На кухне я достал из шкафчика бутылку водки, налил полный стакан и выпил. Чтобы быстрее захмелеть, закусывать не стал, а занюхал корочкой хлеба.

— Помогает? — участливо спросил Буратино, следовавший за мной, как привязанный.

— Сам попробуй, — буркнул я и непроизвольно улыбнулся, представив, как мы с ним сидим за кухонным столом, распиваем водку и занюхиваем корочками хлеба. Тремя, как в сказке. А что — нормальный бы собутыльник получился! Если бы он мог пить, уж лучше водку с ним хлестать, чем.

В глазах начало рябить, сознание затуманилось, и я нетвердой походкой поплелся к тахте.

— Ложись, ложись... — суетилась вокруг меня деревянная кукла. — Я тебе помогу, полечу...

Смысл слов проскальзывал мимо сознания, и мне было все равно, каким образом Буратино собирается меня лечить. Для русского человека лучшего лекарства, чем водка, не существует. Панацея от всех болезней.

Спал я, на удивление, спокойно, никакие кошмары не мучили, и проснулся утром трезвый как стеклышко, словно не принял вчера лошадиную дозу универсального снотворного. Мысли были ясные, голова светлой, тело налито энергией, как у двадцатилетнего, будто я помолодел. Не знаю, как именно «лечил» Буратино, но результат получился высококлассным. Давно я не испытывал такой бодрости духа и тела.

Настороженно оглядывая комнату в поисках ходячей деревянной куклы, я ощупал лоб. Шишка рассосалась без следа, а проблемы — нет.

— Эй, сынок... — тихонько позвал я, но никто не отозвался.

Тоже неплохо. По крайней мере решение проблемы оттягивалось на неопределенный срок. На сутки или более — кто знает, надолго ли в этот раз ушел сквозь стену по своим делам Буратино. В одном я был уверен точно — не навсегда. На авось надеяться нечего — не пронесет. Разве что съем что-нибудь недоброкачественное.

На журнальном столике я обнаружил пачку стодолларовых купюр в банковской упаковке и записку, написанную знакомым корявым почерком.

«Надеюсь, дня на два тебе на познание мира хватит».

От записки за три версты несло иронией, но это с человеческой точки зрения. Возможно, вчера Буратино придуривался, однако я теперь ни в чем не был уверен. Особенно в мирных целях пришельцев. Слишком мягко они стелили, как бы жестко спать не пришлось — вечным сном в сосновом гробу. Судя по некоторым замечаниям Буратино, о нашем мире он знал гораздо больше, чтобы запросто поверить в мою сказочку о познании мира через американскую валюту. Хотя в иносказательном смысле я прав — какое к черту может быть познание мира без гроша в кармане и на голодный желудок?

Я повертел пачку в руках. Такие деньги я не только первый раз в жизни держал, но и видел, однако радости не испытывал. Знал, каким образом придется их отрабатывать. Наверное, Буратино мог давать мне по пачке в день либо же засыпать долларами, будто фантиками, всю квартиру. Но чрезмерные деньги, как и обильная пища, вызывают несварение: пища — желудка, деньги — духа. Не хотелось мне, как Кощею Бессмертному, над златом чахнуть, к тому же, если действительно предстоит вторжение, то заокеанскую валюту ждет та же судьба, что и советские рубли. На себе испытал, как вчерашние деньги за сутки превращаются в бесполезные бумажки.

Положив пачку на стол, я побрел в ванную комнату. Почистил зубы, умылся и направился было на кухню готовить завтрак, как вдруг понял, что нужно срочно бежать из квартиры. Нечего рассусоливать — Буратино может вернуться в любой момент, и тогда придется садиться за верстак и строгать армию кукол. Понятно, что деваться мне некуда, но в моей ситуации продавать душу лучше позже, чем раньше.

Лихорадочно одевшись, я сунул в карман полушубка доллары и выскочил из квартиры. И, только пройдя пару кварталов быстрым шагом, начал думать, куда бы податься. Идти было некуда — Любаша на работе, да и будь она дома, на порог не пустит, а на рынке или у Андрея Буратино меня найдет. Я представил ситуацию, как деревянная кукла гоняется за мной по сугробам сквера между выставленных картин и орет не своим во всех смыслах голосом: «Папа Карло, идем домой!» Кому-то может показаться забавным, но мне будет отнюдь не до смеха.

И зачем только доллары прихватил с собой? Что за дурацкая привычка совать деньги в карман — Буратино точно решит, что я согласился... С другой стороны — куда я денусь? Почему-то был уверен, даже если срочно уеду из города к черту на кулички, деревянная кукла меня и там найдет.

Сунув руку в карман, нащупал пачку. По моим понятиям, сумасшедшие деньги. Нет человека, который бы не мечтал стать богатым, и я не исключение. Но в том-то и беда, что в своих желаниях необходимо быть осторожным — они могут сбыться. Одно дело, когда богатство сваливается на голову по щучьему велению или в виде наследства, и совсем другое — когда за него приходится платить непомерную цену. Душевные переживания литературных героев всегда воспринимаются отстраненно, но сейчас я по-настоящему оценил метания доктора Фауста.

Я остановился на перекрестке и неприкаянно огляделся. Погода стояла вчерашняя, промозглая, с серым плотным туманом, от которой и без моих проблем на душе было бы паршиво. По улице проносились редкие машины, разбрызгивая грязную снежную кашу, по тротуару, оскальзываясь на наледи, спешили по своим делам пешеходы. Почему-то подумалось, что, когда меня не станет, ничего в мире не изменится. Есть я или нет меня, никому до этого нет дела, с той лишь разницей, что сейчас на меня можно наткнуться в тумане, а когда не будет, то место окажется пустым.

Мысль о суициде протрезвила, и я поежился. Нет, не прав я в своих рассуждениях. Со мной или без меня, но мир не останется таким, каким я его вижу сейчас, потому что появились таинственные засланцы, пришедшие неизвестно откуда, и ни остановить их, ни предсказать, что теперь будет, никто не сможет. Воздень я сейчас руки к небу и возопи на весь перекресток: «Стойте, люди, одумайтесь! Грядет погибель ваша! Мчится всадник на коне бледном!..», быстрее коня примчатся санитары на Машине бледной, упакуют в смирительную рубашку и доставят в сумасшедший дом. В общем, тоже выход — если деревянная кукла меня и там достанет, вряд ли мне в больничных покоях позволят вырезать кукол на погибель человечества.

Светофор на перекрестке мигал огнями, я стоял, смотрел на него и не знал, какой путь выбрать. Наконец решил — закрою глаза, а когда открою, свет светофора подскажет дорогу. Красный — покончу с жизнью, желтый — поеду в сумасшедший дом.

Я закрыл глаза и почувствовал себя глупо. Стоит на перекрестке седой мужчина с закрытыми глазами и всерьез рассуждает о том, как ему свести счеты с жизнью. Ради чего, спрашивается? Все по цветам красный — цвет крови, желтый... Гм... Ну, понятно чего. Конь бледный... Точно сбрендил, если такое на ум пришло. Неужели из меня патриотизм еще не вытравили? Я вспомнил, как отзывался о родине Андрей Осокин, и полностью с ним согласился. Если до меня никому нет дела, то почему я должен радеть обо всех?! Но глаза открывать все равно страшился.

Тем временем вокруг что-то происходило. Звуки усилились, я услышал ропот толпы, пару раз взвизгнули тормоза, запиликали клаксоны... Меня толкнули раз, второй, и, когда толкнули в третий раз, я осмелился открыть глаза.

Светофор горел зеленым светом по всем направлениям, и на перекрестке произошел затор. В общем, не очень оживленный перекресток, но из-за наледи на асфальте выход из строя светофора вызвал, как говорят в автоинспекции, напряженную дорожную ситуацию.

Водители и пешеходы раздраженно переругивались между собой, а у меня словно камень с души упал и настроение резко пошло вверх. На зеленый свет я не загадывал, но поломка светофора оказалась весьма кстати. Зеленый — значит, еще поживу. Будь верующим, точно бы решил, что не обошлось без десницы Божьей.

Я развернулся и, не переходя улицу, пошел от перекрестка куда глаза глядят. В простое совпадение не верилось, но кто выдал мне индульгенцию на жизнь, гадать не хотелось, чтобы не испытывать угрызений совести. В конце концов совесть — понятие эфемерное, а вот пачка долларов в кармане и ледяная слякоть в прохудившихся сапогах весьма материальны. Финансовая независимость очень хорошая штука, а о моральной стороне вопроса лучше не задумываться. Перед собой никогда не оправдаешься, а перед другими оправдываться категорически не желаю. Я тоже хочу жить, а не влачить существование.

Продавщица в бутике, куда я завернул купить новую обувь, встретила меня, на удивление, приветливо. Не то что при покупке гарнитура для Любаши. Либо ее обязали встречать всех покупателей без разбора с радушной улыбкой, либо по моему лицу было видно, что я при деньгах. Крупная сумма в кармане сильно меняет облик человека.

— Что желаете приобрести? На какой сезон? Быть может, вечерний фрак?

«Вечерний» фрак меня сразил. Не знаю, подтрунивала ли она надо мной, как над нежданно-негаданно разбогатевшим лохом, или действительно существуют «дневные» и «утренние» фраки, но я на всякий случай не стал заострять внимание. Тем более что ее предложение натолкнуло на светлую мысль. А почему, собственно, покупать только обувь? В средствах я не ограничен, могу позволить сменить всю одежду.

— Никаких вечерних фраков, — с апломбом заявил я. — Собираюсь на горный курорт, поэтому подберите что-нибудь спортивное.

Спешить было некуда, и я, как мог, убивал время щупая и рассматривая вещи, которые продавщица раскладывала передо мной на прилавке. Естественно, ни на какой курорт я не собирался, поэтому от чисто спортивной одежды отказался и выбрал весьма практичную. Фирменные джинсы, легкие сапоги-бахилы, чисто шерстяной свитер с большим воротом, практически невесомый пуховик, как подозреваю, не на пуху, а на синтепоне. Шапку тоже сменил. Хотел вначале взять спортивный шерстяной «петушок», но, посмотрев на себя в зеркало, отказался. К большому огорчению, уже не по возрасту... Взял шапку с козырьком из короткого серебристого меха. Честно говоря, она тоже оказалась не очень к лицу, но понравилась — подобный головной убор я видел на Багратионе на портрете известного художника. Полководцем мне не быть — хоть покрасуюсь.

Испытывая необычную эйфорию оттого, как легко расстаюсь с сумасбродными деньгами, я заплатил полторы тысячи долларов, переоделся и, оставив старые вещи, вышел из бутика.

На улице я оглянулся и сквозь витрину увидел, как продавщица брезгливо укладывает мои обноски в бумажный мешок. Эх, девочка, не едала ты с голодухи паленого волка...

При мысли о еде у меня засосало под ложечкой. И неудивительно — не до завтрака было, когда выбегал из квартиры. Купить пару хот-догов, что ли?

Я фыркнул. Привычный уклад жизни — есть, что подешевле, лишь бы насытиться — никак не хотел сдавать свои позиции. При таких деньгах — и хот-доги? Нет, дорогой мой, раба из себя надо выдавливать, как сказал кто-то из классиков. Уж и не помню точно, классиков литературы или марксизма-ленинизма, но сказал он верно. А посему и в ресторан завалиться не грех — артишоков заказать, да под коньячок... Никогда не ел артишоков, в глаза их не видел, но почему бы сегодня не посибаритствовать? Как ни крути, а завтра придется корячиться у верстака — выбор-то сделан. Как сказал Цезарь, жребий брошен, Рубикон перейден. Не знаю, насколько сладка жизнь на другом берегу Рубикона, но с пачкой долларов в кармане попробовать стоило.

В последний раз в ресторане я бывал еще во времена студенчества и, честно сказать, сейчас не знал, где в городе находится хоть один ресторан. Зрительная память очень хитрая штука — если не можешь себе чего-то позволить, то напрочь этого не замечаешь. Я немного подумал и направился к центру города, где недавно возвели пятизвездочную гостиницу «Central». He знаю, какому англоману пришло в голову столь многозначительное для русского уха название, быть может, мэр Полищук ностальгировал по бурной юности? Как бы там ни было, но теперь каждый депутат и бизнесмен, посетивший наш город, может с гордостью заявлять, что какое-то время провел в российском Централе. Ну и черт с ними, с нашими бизнесменами и их ностальгией! Для меня главное, что при гостинице обязательно должен быть не просто хороший ресторан, а шикарный. Гулять так гулять! По-русски. Как перед смертью.

Я прошел по улице Академика Амосова и свернул на проспект Победы. Еще два квартала — и гостиница.

Обогнав меня, у обочины притормозил черный микроавтобус с тонированными стеклами. Дверца приоткрылась, из салона выглянул крепкий парень и позвал:

— Молодой человек!

— Вы ко мне обращаетесь? — удивился я, недоуменно оглядываясь.

— К вам, к вам. Не подскажете, как проехать на бульвар Пушкина?

— Спасибо за молодого человека, — улыбнулся я, подошел ближе и нагнулся. — На первом же перекрестке, — указал рукой, — свернете направо, а затем...

Закончить я не успел. Кто-то толкнул меня в спину, пассажир схватил за куртку, и я в мгновение ока очутился в салоне микроавтобуса на полу лицом вниз.

— Не вздумай орать! — предупредил пассажир Он уже сидел на мне верхом и, заломив за спину руки, застегивал на запястьях наручники.

Не то что орать, дышать у меня не получалось — от неожиданного нападения перехватило горло.

Мне набросили на голову матерчатый мешок, и машина сорвалась с места.

— Не лучше ли ему рот лентой заклеить? — спросил еще кто-то.

Меня подняли с пола и усадили в кресло.

— Не стоит. Он мужик сообразительный... Так ведь?

Сквозь ткань мешка я почувствовал на щеке чье-то дыхание. Горло все еще не отпускало, и я кивнул. Ни черта себе, артишоков отведал! Под коньячок...

— Мы сейчас лучше сделаем...

Я почувствовал, как мне закатывают рукав, попытался воспротивиться и замычал.

— Не сопротивляйся, могу вену проткнуть!

Игла вошла в руку, и я прекратил дергаться.

— Так-то лучше...

— Чего он мычит? Язык со страху проглотил? Посмотри, он не обмочился?

Сознание начало затуманиваться, темнота перед глазами бешено завертелась сужающейся воронкой.

— Ты интересуешься, ты и щупай... — донеслось, как сквозь вату в ушах, и я выпал из реальности.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Голова болела, как с похмелья, во рту было сухо, глаза открывать не хотелось. Я свесил руку, на ощупь попытался найти бутылку с водой, которую ставил у тахты на ночь с перепою, но ничего не обнаружил. Где же это я вчера так, что и воду забыл поставить, и свет... свет не выключил? Так режет глаза сквозь закрытые веки... Стоп, откуда такой яркий свет? У меня в комнате одна лампочка в люстре, да и та, ради экономии, маломощная. Вечный полумрак.

Прикрыв глаза ладонью, разлепил веки. Лежал я не на своей тахте, а на кровати в незнакомой комнате с побеленными стенами, в чужом свитере и чужих джинсах. Застонав, я сел и, по-прежнему прикрывая глаза ладонью от яркого света, огляделся.

Комната была небольшой — два на три метра — но с высоким потолком, откуда лился нестерпимо яркий свет. В стене у изголовья кровати на высоте метров двух располагалось маленькое окошко, напротив находилась железная дверь, рядом с ней умывальник. Из этой стены на разных уровнях выступали две белые полочки. Одна полочка побольше и повыше — столик, вторая поменьше и пониже — стул. Черт побери, где я? С кем вчера так напился?

Проковыляв к умывальнику, я открыл кран и, приложившись к нему, принялся жадно пить ледяную воду, пока не заломило зубы. Сухость во рту удалось снять, но ясность мысли не наступила. На полочке умывальника лежало мыло, из стаканчика торчали тюбик зубной пасты и щетка, рядом висело полотенце. Все принадлежности новые, ни разу не использованные. Да где же я, в конце-то концов?!

Снова открыл кран, сунул под него голову, умылся и принялся растираться полотенцем. Ледяная вода сняла головную боль, и сознание начало потихоньку проясняться.

Комната чрезвычайно напоминала тюремную камеру, только чистую и ухоженную по европейским стандартам. Неужели КПЗ для особо привилегированных? Любопытно, за что я сюда угодил? Напиваюсь я редко, никогда память при этом не теряю и в драки тоже никогда не ввязываюсь. Уж таким уродился — тихоньким обывателем. Но все когда-то происходит в первый раз — возможно, водка паленой оказалась, мозги закоротила, и я в драку полез?

Зеркала, чтобы увидеть, есть ли на лице синяки, в комнате не было, и я принялся рассматривать на себе одежду в поисках крови. Одежда была новой, чистой, и только тогда я стал кое-что припоминать. Кажется, одежда не с чужого плеча, вроде бы сам вчера покупал... А потом вроде захотел отобедать в ресторане при отеле «Central»... Прищурившись от яркого света, я снова огляделся. Да уж, точно в Централе напился до чертиков, и заботливые швейцары тут же сопроводили в номер.

Я провел пальцем по стене и с удивлением обнаружил, что никакая это не побелка, а пластик со столь оригинальной фактурой. Неужели номера в отеле стилизованы под тюремные камеры? Бред полный. Я замотал головой, и тогда в затылке что-то хрустнуло, в темя ударила жаркая волна, и память восстановилась.

М-да... Это, конечно, не отель «Central», но тюрьма весьма комфортабельная. Ртутный лампион под потолком, вместо решетки на окне — матовое, несомненно пуленепробиваемое, стекло. И пол не цементный, теплый — только сейчас заметил, что расхаживаю в носках, но холода не ощущаю. Проверил карманы, однако ничего в них не обнаружил. Документы, ключи, деньги — все исчезло. Не было куртки, шапки и нового мохерового шарфа. Исчез и новенький ремень из джинсов. Все-таки тюрьма — чтобы не вздумал повеситься, хотя как это можно сделать с помощью куртки или шапки не совсем понятно. Ремень и шарф еще куда ни шло... Я заглянул под кровать, нашел там бахилы, обулся. Правда, тут особенно не походишь — четыре шага от двери к окну, и четыре шага от окна до двери. Марафонская дистанция. Вот тебе и артишоки под коньячок... Иронизировал над Централом? Получите!

Заранее предвидя результат, я подергал за ручку двери, но, как и ожидалось, дверь не открылась. От нечего делать подошел к столику, попробовал на прочность. Пластиковая плита сидела в стене как влитая. Я сел на полочку-стул. Скорее, это не тюрьма, а сумасшедший дом, причем опять же для привилегированных особ — постельное белье было белоснежным.

Как бы в подтверждение моих мыслей дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник сухопарый мужчина в белом халате с бесстрастным лицом. Он подошел к столику, поставил передо мной одноразовый стаканчик и наполнил его из пластиковой бутылки.

— Пейте!

Голос у вошедшего был таким же бесцветным и невыразительным, как и лицо. Вряд ли врач, скорее санитар.

Я взял стаканчик и осторожно понюхал. Жидкость ничем не пахла.

— Пейте! Это снимет головную боль.

Голова почти не болела, но я послушно выпил солоноватую микстуру. Если это действительно психбольница, то не следует отказываться. Не захочешь пить лекарства, насильно введут. Я прошелся взглядом по подтянутой фигуре человека в белом халате и понял, что для насильственных действий надо мной второго санитара не понадобится. Этот справится с двумя такими, как я.

— Просьбы, жалобы есть? — спросил он, отбирая у меня пустой стаканчик.

Вопрос был настолько нелеп, что я не удержался от иронии:

— Передайте в Организацию Объединенных Наций, что здесь по отношению ко мне грубо нарушаются права человека.

— Еще просьбы есть? — поинтересовался он таким тоном, будто первую просьбу собирался исполнить неукоснительно.

— Есть.

— Какие?

— Жрать хочу!

— Что вам заказать?

Я с удивлением посмотрел в холодные глаза санитара. Шутки здесь такие, что ли? Ладно, и я буду шутить.

— Артишоки! — заявил я, не отрывая взгляда от его лица.

Но невозмутимость санитара была непробиваемой.

— И все?

— Коньяк... — буркнул я, теряя всякую надежду на взаимопонимание. Не по мне был плоский юмор психбольницы. Если это можно назвать юмором.

Санитар развернулся, вышел в дверь и уже оттуда пригласил:

— Прошу следовать за мной.

Я не стал ждать повторного приглашения и вышел.

— Лицом к стене, руки за спину! — скомандовал санитар.

Протестовать было бессмысленно, и я послушно повернулся лицом к стене. Так психбольница это или тюрьма?

Санитар захлопнул дверь и снова скомандовал.

— Налево и вперед!

И я пошел по темному узкому коридору, не высказав возмущения по поводу того, что вначале санитар предложил следовать за ним. Не в моем положении возмущаться. Тусклый свет, загораясь по мере нашего продвижения, гас за спиной, и определить длину коридора не представлялось возможным. Вначале двери по обе стороны коридора располагались близко друг от друга, затем стали встречаться реже.

— Стой! — услышал я, когда мы прошли метров двадцать.

Санитар открыл дверь слева и приказал:

— Заходите.

Я вошел и оказался в просторном кабинете с тремя большими окнами, застекленными все тем же матовым пуленепробиваемым стеклом. Справа в углу стояли диван, журнальный столик и два кресла, а напротив центрального окна за обширным рабочим столом кто-то сидел, но свет из окон мешал разглядеть лицо.

— Проходите, Денис Павлович, садитесь! — радушно предложил он, и я узнал голос оперуполномоченного Сидорова-Петрова.

Дверь за мной закрылась, но санитар не вошел, оставшись в коридоре. Я прошагал к столу, сел на стул.

Откинувшись на спинку кресла, Сидоров с улыбкой смотрел на меня.

— Я предупреждал, что скоро свидимся.

— Здав-стуй-те, — раздельно сказал я, намекая на то, что он не поздоровался.

Сидоров нисколько не смутился.

— Благодарствую за пожелание, — кивнул он. — Я-то буду здравствовать, а вот ваше здравие находится под вопросом.

Внутри у меня похолодело. Десять тысяч долларов, которые извлекли из моих карманов, приличная сумма, и теперь я понимал, что эти купюры отнюдь не с денежного дерева Страны Дураков. Кончились добрые сказки, начинаются жесткие разборки.

Сидоров повернулся лицом к дисплею компьютера, прошелся пальцами по клавиатуре.

— Ого! — с явным наигрышем удивился он — Каким же это образом вы разбогатели? Наследство получили?

Я вгляделся в его лицо и не обнаружил родинки под левым глазом. И тогда засевшая во мне тревога внезапно сменилась на трезвую рассудительность Всегда считал себя трусоватым человеком, но оказалось, что в безвыходном положении могу за себя постоять.

— А это, — не отвечая на вопрос, я потер пальцем у себя под глазом, — у вас куда подевалось?

— Родинка? — рассмеялся Сидоров. — Обычный камуфляж, один из элементарнейших способов маскировки. Восемьдесят процентов свидетелей, мельком видевших преступника с родинкой на лице, не узнают его при опознании без родинки.

Его словоохотливость мне не понравилась При первой встрече он вопросы игнорировал.

— Значит, преступника? — спросил я, прищурив глаза. — И как мне вас теперь называть? Сидоров? Петров? Или Сидоров-Петров? Или, быть может, Пидоров-Сетров?

— Я бы не стал хамить в вашем положении, — покачал он головой. — Зовите меня Евгений Викторович... — Он сделал паузу и улыбнулся. — ...Иванов. Имя, отчество и фамилия настоящие.

— Иванов?! — Сказать, что я удивился, — не то слово. — И вы хотите, чтобы я поверил?

— Верить или не верить — ваше дело. Но моя фамилия Иванов. Лучший способ дезориентации — чем ближе к истине, тем меньше верится.

Я недоверчиво покрутил головой, но все же сделал вид, что поверил. Какая, в сущности, разница-Иванов он, Сидоров-Козлищев или Петров-Великий? Лучше бы наши дороги никогда не пересекались.

— Не боитесь, что, выйдя отсюда, я раскрою ваше инкогнито?

— Выйдете вы отсюда или не выйдете, зависит только от вас.

Сказано было с нажимом, глядя мне в глаза, но я не поверил чересчур открытой честности. Ничего здесь от меня не зависело.

— Десять тысяч долларов, которые вы нашли при мне, это все деньги, больше у меня нет, — сказал я. — Хоть утюгом пытайте, хоть иголки под ногти загоняйте.

Иванов брезгливо поморщился.

— Не надо нас, Денис Павлович, путать с криминалитетом. Мы — солидная государственная организация, и обнаруженные при вас восемь с половиной тысяч, — подчеркнул он сумму, — интересуют нас в самую последнюю очередь.

— Но все-таки интересуют?

— Не сами деньги, а откуда они у вас.

Мне очень хотелось ответить так, как ответила бы Оксана: «От верблюда», но я сдержался.

— Если начну рассказывать честно, вы не поверите.

— Это почему же?

— Потому, что в солидных государственных организациях не верят в потусторонние силы.

— М-да... — Иванов постучал пальцами по столу, задумчиво глядя куда-то мимо меня. — У нас действительно солидная организация, но вы НИЧЕГО о ней не можете знать.

— Настолько секретная?

Он не ответил, глянул на дисплей, прочитал на нем невидимое мне сообщение и пробежался пальцами по клавиатуре.

Дверь в кабинет открылась, кто-то вошел, но я принципиально не стал оборачиваться.

Иванов отодвинул в сторону клавиатуру и посмотрел мне в глаза. Серьезным, немигающим взглядом.

— Сверхсекретная, — сказал он. — Именно о ее целях и задачах мы с вами сейчас будем говорить.

Снова мороз пробежал по телу, и я повел головой, будто на шею набросили удавку.

— Теперь понятно...

— Что вам понятно?

— Либо я стану вашим агентом, либо...

— Верно мыслите, — кивнул Иванов и неожиданно спросил: — Если не ошибаюсь, вы сегодня не завтракали?

— Сегодня, это когда? — в свою очередь, поинтересовался я. Сколько же я суток «спал», если он так уверенно спрашивает?

— Сегодня это сегодня, — уточнил Иванов. — Вас усыпили всего на полтора часа.

Из его слов получалось, что за мной и дома следили, иначе откуда ему знать, что я не завтракал? В окна наблюдали, что ли? А чему, собственно, удивляться, если организация сверхсекретная? Мало мне стеклянных глаз, наблюдавших за мной из спичечного коробка.

— Все-то вы обо мне знаете... — обреченно вздохнул я. Заныло под ложечкой. Попадать в зависимость от серьезной государственной структуры очень не хотелось, но ситуация была безысходной.

— Тогда прошу, — радушно указал он в угол кабинета за моей спиной.

Я оглянулся и увидел, как давешний «санитар» выкатывает из кабинета пустую ресторанную тележку, оставив после себя сервированный на двух персон журнальный столик. От обилия пищи у меня, как у собаки Павлова, мгновенно набежал полный рот слюны.

Иванов вышел из-за стола, прошел к журнальному столику и сел в кресло.

— Что же вы? Присаживайтесь, пообедаем.

Я прошел в угол, но сел не в кресло, а на диван.

Евгений Викторович окинул взглядом сервировку стола и удивленно вскинул брови.

— Артишоки и коньяк вы заказали?

— Да.

— Любопытное сочетание, — не сдержал он ироничной улыбки.

— Каждый день употребляю, — сварливо огрызнулся я.

— Понятно. — Иванов спрятал улыбку. — Предлагаю начать с салатиков... — Он пододвинул ко мне блюдце с горкой овощей, залитых майонезом. — Коньячку?

Я помедлил с ответом, затем кивнул. Он налил в рюмки коньяк, поднял свою рюмку, сказал:

— Прозит! — и выпил.

Тост был достаточно индифферентным, поэтому я тоже выпил и принялся закусывать. Иванов с разговором не торопился, ждал, пока я утолю голод, Я же настолько проголодался, что ел без разбору, чуть ли не все подряд. Попробовал и артишоки — так себе, и что только нашли в них французы? С коньяком определенно не сочетаются, по крайней мере для русского человека.

Евгений Викторович ел не спеша, поглядывая на меня. Коньяку больше не предлагал, а я не напрашивался. Сейчас, как никогда, была нужна трезвая и ясная голова.

— В семидесятых годах прошлого столетия, — неожиданно начал он тихим голосом, словно и не ко мне обращался, — в Советском Союзе при Комитете государственной безопасности был создан оперативный штаб под кодовым названием «Горизонт». Целью оперативного штаба, а впоследствии и секретной группы под тем же названием являлось изучение аномальных явлений.

Я налил в стакан минеральной воды, выпил и посмотрел на Иванова, ожидая продолжения. Но он молчал, ждал моей реплики.

— Вы хотите сказать, что эта структура функционирует до сих пор и из группы разрослась в организацию?

— Да.

В моем положении надо было промолчать, но я не сдержался. В конце концов, что я теряю?

— Не верю.

— Почему?

— Потому что в период перестройки наши президенты выбалтывали и не такие секреты, а я о вашей структуре ничего не слышал.

— О нашей структуре ни тогдашние президенты, ни нынешний ничего не знают.

От столь наглой лжи меня перекосило.

— Вы меня за идиота принимаете?

Иванов укоризненно покачал головой.

— Что вы, Денис, будь так, никто бы с вами не разговаривал. Лгать и наводить тень на плетень в сложившейся ситуации не в наших интересах.

— Скажите пожалуйста, Евгений! — фыркнул я, перейдя, как и он, на фамильярный тон. — Так-таки и не будете... Судя по апартаментам и этому обеду, ваша организация достаточно обеспеченная. Откуда такие финансы, если у государства на первостепенные нужды не хватает денег? Группа «Альфа», элита государственной безопасности, и та недофинансируется, а вы как сыр в масле катаетесь.

— Наша структура финансируется не из государственного бюджета.

— Что?! Государственная структура финансируется не из государственной казны? Что за чушь?! Из каких же тогда источников?

Иванов только развел руками.

— Вот, а говорили, не будете врать...

— А я не лгу. Просто не уполномочен отвечать на некоторые вопросы.

Я сдержался, налил себе еще минеральной воды, отхлебнул. Что ж, замалчивание и запугивание — известные методы вербовки. Первый ко мне уже начал применяться, когда наступит очередь второго?

— Не боитесь, что сейчас я соглашусь сотрудничать с вами, а когда выйду отсюда, то все расскажу прессе?

— Не боюсь, — рассмеялся Евгений Викторович. — Были прецеденты, но, как видите, о нас до сих пор никому ничего не известно.

— Устраните?

— Зачем же? Это как раз послужило бы подтверждением правдивости ваших слов о нашей организации. Мы делаем гораздо надежнее. В настоящий момент в психлечебнице заводится карточка на гражданина Егоршина Дениса Павловича, который с детства страдает приступами шизофрении и раз в три года при обострении приступов проходит стационарное лечение. Ваш лечащий врач подтвердит диагноз.

— У вас везде свои люди?

— Ничего подобного. Слышали что-либо о модификации сознания?

Внутри у меня похолодело.

— Зомбирование с потерей памяти?

— Что вы, право, — снисходительно усмехнулся Иванов. — Простая потеря памяти — это вчерашний день. Нейролептическое программирование совместно со структурным психотропным кодированием позволяет не только стирать память, но создавать новую и модифицировать сознание. Врачу психбольницы внушат соответствующую информацию, и он будет искренне считать, что вы являетесь его пациентом долгие годы.

— И если я не соглашусь с вами сотрудничать...

— Тогда и с вами поработают наши психотехники. Специалисты они высококлассные, и через пару дней вы навсегда превратитесь в дебила. Вас передадут в сумасшедший дом, где вы сможете открыто рассказывать всем желающим о встречах с инопланетянами.

Кровь ударила в голову, мысли смешались. Веселенькая перспектива... Запугивание как второй метод вербовки оказалось гораздо действеннее, чем я ожидал.

— Можно? — прохрипел я, указывая на графинчик с коньяком.

— Нужно!

Иванов налил рюмку, я схватил ее и залпом выпил.

— Еще!

Выпив вторую рюмку, я выдохнул распиравший легкие воздух, положил в рот дольку лимона, прожевал. Нервное напряжение стало спадать.

— Еще? — предложил Иванов.

Я отрицательно покачал головой:

— Что вам от меня нужно?

— Пока ничего. Сегодня я в общих чертах ознакомлю вас с целями и задачами нашей организации.

— Зачем?

— Чтобы вы начали думать над информацией, интерпретировать ее, а не просто воспринимать, как большинство людей.

Я последовал совету, подумал, затем кивнул.

— Следует понимать, что я уже ваш сотрудник. Хочу я того или не хочу... — Я безнадежно махнул Рукой. — Налейте еще...

— Вот уж нет!

— Тогда зачем предлагали?

— Чтобы отказать.

Евгений Викторович смотрел на меня, улыбался, но глаза у него оставались холодными.

Я тяжело вздохнул.

— Выбора у меня, как понимаю, нет?

— Или — или. Третьего не дано.

Коньяк ударил в голову, и я раскрепостился. В безвыходном положении выручает только ирония. От безысходности она не спасает, зато позволяет сохранить уравновешенность. В моей ситуации это наиглавнейшее. Я по-детски надул губы и окинул стол обиженным взглядом.

— Третьего не дано? Это что, компота не будет?

Он не ответил, и я внезапно увидел, как много у него общего с ожившим Буратино. Ничего не значащая улыбка и холодный изучающий взгляд. Вот только нос подкачал.

Я откинулся на спинку дивана и одарил Иванова, надеюсь, таким же холодным взглядом, но без улыбки на губах.

— Валяйте, знакомьте...

Иванов хмыкнул и покачал головой.

— Значит, валять, да? Бравировать изволите? В вашем положении браваду проявляют либо тупицы, либо трусы.

— Считайте меня трусом, — быстро согласился я.

— Есть основания?

— Да. Тупицей прослыть хуже. Тупость проявляется всегда, а трусость только в экстремальной ситуации.

Иванов окинул меня оценивающим взглядом.

— Иногда бравадой пытаются прикрыть и... — задумчиво протянул он, но, оборвав себя на полуслове, вернул лицу снисходительную улыбку. — Ладно, валять так валять. Как я уже говорил, наша организация занимается систематизацией и анализом аномальных явлений, имевших место на территории постсоветского пространства, — начал он индифферентным тоном. — Если отбросить заведомо фальсифицированные случаи, то все аномальные явления можно разделить на две группы: атмосферно-визуальные и материально-контактные. Первая группа составляет около девяноста четырех процентов всех зафиксированных аномальных явлений. Анализ этой группы показал, что практически во всех случаях мы имеем дело с атмосферно-визуальной иллюзией наподобие миража. То есть объекты фиксируются глазным нервом, на фотопленку, цифровыми камерами, но не регистрируются радарными установками.

— Таким образом, вашу контору можно закрывать, — резюмировал я.

Брови Иванова удивленно взлетели.

— И что привело вас к этому выводу?

— Уже более столетия с тех пор, как миражи удалось зафиксировать на фотопленку, они считаются обычным атмосферным явлением.

— Именно считаются! — поморщился Иванов. — В очередной раз убеждаюсь, насколько сильны в человеке стереотипы обывательского мышления. Если авторитетная наука утверждает, что миражи— обычное атмосферное явление, значит, так оно и есть. Однако природа миражей, как и природа шаровых молний, до сих пор не выяснена. С открытием радиосвязи все почему-то безоглядно уверовали, что иные цивилизации будут связываться с нами исключительно радиосигналами, и с тех пор другие варианты к рассмотрению не допускаются. Человеческая гордыня настолько велика, что даже послание иным цивилизациям, отправленное за пределы Солнечной системы, было записано на золотом диске граммофонным способом. Попади этот диск в руки современных специалистов, они бы неделю возились, копаясь в архивах, чтобы суметь воспроизвести звук.

— Вы хотите сказать, что все так называемые атмосферно-визуальные неидентифидируемые явления, в том числе и миражи оазисов посреди пустыни, представляют собой попытку иных цивилизаций связаться с нами?

Иванов ухмыльнулся.

— Рад за вас, вы уже начинаете мыслить, хотя и достаточно прямолинейно. Все обстоит почти так, но не совсем.

— То есть сейчас мы перейдем от рассмотрения атмосферно-визуальных явлений к рассмотрению материально-контактных?

Усмешка исчезла с губ Иванова, лицо стало замкнутым и серьезным, как у санитара.

— Этот тип явлений мы рассматривать не будем, — жестко отрезал он.

Настолько жестко и резко, что внутри у меня что-то перевернулось.

— Вас не интересует мое мнение? — упрямо спросил я.

— Здесь есть только два мнения: мое и ошибочное, — стальным голосом заявил он.

Не знаю почему, но мне сразу подумалось, что материальные контакты с иными цивилизациями у группы «Горизонт» уже были, причем результативные. Ничем иным я не мог объяснить внебюджетное финансирование государственной структуры. Мне стало не по себе, и я прикусил язык, чтобы не задать вопрос вслух.

— Нет так нет... — пробормотал я, отводя взгляд в сторону.

— Вот и договорились, — кивнул он. — Продолжаю. Все не так просто и не настолько прямолинейно, как вам представляется. Предлагаю проанализировать некоторые примеры появления миражей. Восемнадцатого июня тысяча восемьсот пятнадцатого года ровно в полдень над голландской деревушкой на фоне кучевых облаков проявилась панорама грандиозной битвы, как если бы на нее смотрели с большой высоты. Стреляли пушки, крутила колесо конница, полки сходились врукопашную... Экспозиция продолжалась несколько часов, затем исчезла. И только на следующий день жители деревушки узнали, что в это время происходило знаменитое сражение под Ватерлоо. Первый же вопрос, который задаст себе любой ученый и будет искать на него ответ: каким образом возможна подобная передача изображения? Вопрос вполне стереотипный для научного анализа, однако именно в этом и проявляется косность научного подхода. Поэтому я задам другой вопрос: почему проявилось именно это изображение? Почему миражи оазисов в пустыне, как правило, предстают перед глазами людей, заблудившихся в песках и крайне обезвоженных? Почему сейчас миражи в пустынях практически не наблюдаются, зато количество зафиксированных летающих тарелок растет чуть ли не в геометрической прогрессии? Сможете ответить?

Честно говоря, я ожидал чего угодно, и в первую очередь дознания с пристрастием и рукоприкладством о происхождении пачки долларов, но только не этого. Розыгрыш, что ли, или бред собачий? Мираж...

— Детский сад... — буркнул я.

— Не понял? — удивился Иванов.

— Вы формулируете вопросы, как в детском саду, включая в них подсказки.

— Верно, — снисходительно улыбнулся он. — И все же хочется услышать вашу версию.

— Мою версию? Моя версия — бред сивой кобылы.

— Вот как?

— Это моя версия. А ваша версия, которую вы пытались навязать наводящими вопросами, заключается в том, что за нами постоянно наблюдают инопланетяне и, улавливая наши мысли, воспроизводят их в виде голографических картинок. Так, что ли?

Иванов неопределенно повел плечами.

— Скажем, в первом приближении...

— Вот я и говорю, бред собачий! — раздраженно повторился я.

Брови Иванова удивленно взлетели, затем он от души рассмеялся.

Я исподлобья посмотрел на него, зачерпнул большой ложкой красную икру и с невозмутимым видом принялся намазывать ее на гренок.

— Для десяти тысяч долларов обед скудноват, не находите? — заметил я с набитым ртом, чтобы сбить с него веселье.

Продолжая улыбаться, Иванов покачал головой.

— Не обольщайтесь, обед за наш счет. К тому же, повторюсь, при вас было не десять тысяч, а восемь с половиной. Полторы тысячи вы оставили в бутике, когда приоделись.

Он смотрел на меня с прищуром, давая понять, что слежка за мной велась добротно. Мне стало не по себе, есть расхотелось, и я отложил бутерброд.

— Продолжим или будем отвлекаться на хиханьки-хаханьки? — вкрадчиво спросил Иванов.

— Не я начал хохотать... — буркнул я, не поднимая глаз.

— Удивляюсь вам, — продолжал он, будто не услышав моей реплики, — взрослый человек, а ведете себя как ребенок. Все для вас чушь, бред собачий, а то и сивой кобылы. — Он помолчал, а затем жестко, расставляя акценты, сказал: — У нас серьезная организация, и мы занимаемся конкретным делом, каким бы невероятным оно ни представлялось на первый взгляд. К тому же есть сведения, что вы разделяете эту точку зрения. Мы предлагаем вам сотрудничество, и усвойте раз и навсегда, повторяться не буду, — иного выхода у вас нет. На третье здесь «компота» не подают!

Когда со мной говорят, посмеиваясь и подтрунивая, я не всегда нахожу нужные слова и часто тушуюсь. Но если пытаются читать нотации или выговаривать, то тут в меня вселяется бес противоречия.

— Ребенок, говорите? — вспылил я. — Тогда не устраивайте детский сад! Ах, миражи, миражи... Фата-моргана... Кто, по-твоему, деточка, их проецирует? Инопланетяне, деточка!

Иванов кисло поморщился, тяжело вздохнул, налил только себе коньяку, выпил и посмотрел сквозь меня усталым взглядом.

— Может, не стоит мучиться? — тихо спросил он, и по тону я понял, что обращается он не ко мне, а как бы разговаривает сам с собой. Мысли вслух произносит. — Списать как бесперспективный материал... Нет человека, нет проблемы. — Его взгляд наконец сфокусировался на моем лице, и был он тяжелым, неприятным, будто перед Ивановым сидел манекен. Неодушевленный предмет. Этакая помеха или докука. — Основная заповедь чиновника — отказать всем. Зарплата идет независимо от принятого решения, но отказ снимает проблему и головную боль. Не надо ни над чем думать, переживать. За бездействие чиновника не наказывают, а на активной работе можно столько шишек набить, что лишишься теплого места.

Говорил он искренне, и мне стало жутко.

— Вы не находите, Денис Павлович? — наконец обратился он ко мне.

Кажется, я побледнел. Ответить было нечего, и я отвел глаза в сторону. Ишь, размечтался, что могу за себя постоять! Ничего я не могу... Против чиновничьей машины мы все как муравьи на асфальте перед катком. Сплющит, пойдет дальше, и никто не заметит исчезновения какого-то кукольных дел мастера.

— Давайте, Денис Павлович, договоримся, — невыразительным голосом предложил Иванов, — либо мы работаем как соратники и вы прекращаете пикироваться по любому поводу, либо будем считать, что аудиенция закончена со всеми вытекающими последствиями.

Не поднимая глаз, я кивнул.

— Хорошо. Теперь насчет детского сада... Да, если вы так хотите трактовать свое обучение, то именно на уровне детского сада!

В голосе Иванова прорезались металлические нотки. Я мельком глянул на него и не решился что-либо возразить. Слишком серьезно он смотрел на меня.

— Кажется, вы начинаете что-то понимать, — сказал он после небольшой паузы. — По крайней мере, уяснили, как себя вести. Продолжим. Почему мы приступаем к вашему обучению с такого уровня? Попытайтесь представить себя на месте достаточно образованного человека европейского Средневековья, не только верящего, что земля плоская, а небесный свод хрустальный, но и опирающегося на солидную научную базу того времени, подтверждающую эти постулаты. Сможете представить?

С языка чуть было не сорвалось: «Могу», — но я глянул в лицо Иванову, наткнулся на жесткий взгляд прищуренных глаз, буравящих меня неподвижными зрачками, и осекся. Я подумал. Трижды подумал и неожиданно осознал, что не могу. Понятия не имею о схоластических научных тезисах Средневековья, а если бы и имел, все равно никоим образом не смог бы поверить в плоскую землю, хрустальный свод с неподвижными звездами и колесами небесной механики, вращающими этот свод над землей. То есть представить абстрактную картинку мог, но поверить в то, что на этом зиждется мироздание... Увольте! Ученые мужи Средневековья абсолютно серьезно вычисляли, сколько чертей может разместиться на кончике иглы, для меня же такая задача была абсурдной по сути. Если не абракадаброй, то нонсенсом. Чушью собачьей. Гм. И сивой кобылы в придачу.

— Итак? — требовательно спросил Иванов.

— Не смогу, — буркнул я.

— Уже прогресс, — удовлетворенно заметил он — Начинаете думать... Убеждение в том, что Земля плоская, было в Средние века настолько устоявшимся и незыблемым, что за малейшее сомнение в его непогрешимости отправляли на костер. Сейчас времена другие, за инакомыслие на костер не отправляют, но, поверьте, современные ученые свои теории отстаивают не менее рьяно, чем фанатики Средневековья. Это прискорбно, однако легко объяснимо. Если человек всю жизнь посвятил науке, достиг широкой известности, то как, по-вашему, он отреагирует на теорию, которая все его труды разносит в пух и прах? Ату ее, на костер!

Я вспомнил, как нечто подобное говорил Осокин о сотрудниках университета, и усмехнулся.

Иванов интерпретировал мою усмешку по-своему.

— Ваша усмешка подтверждает мои слова о том, насколько крепки и незыблемы корни современного научного мировоззрения. Переубедить вас сразу не получится, поэтому я попытаюсь заронить зерна сомнения. Для примера возьмем современную математику. В настоящее время эта наука все больше превращается из прикладной в абстрактную, оперирующую исключительно цифрами, напрочь отметающую физический смысл математических действий, в то время как он лежит на поверхности. В определении степени числа до сих пор сохранились названия «квадрата» — для второй степени и «куба» — для третьей, но мало кто из математиков, решающих уравнения, задумывается, что уравнение второй степени описывает фигуру на плоскости, уравнение третьей степени — пространственную фигуру. И уж абсолютно никто не думает, что представляет собой фигура уравнения четвертой степени, пятой и так далее. В то время как элементарная логика подсказывает, что уравнение n-ной степени описывает топологическую фигуру в соответствующем n-мерном пространстве. Так же обстоят дела и с интегрированием-дифференцированием. Первая производная уравнения третьей степени представляет собой проекцию трехмерного тела на плоскость, из чего логически следует, что интегрирование-дифференцирование описывает процесс переноса объекта из одного n-мерного пространства в другое.

Честно говоря, в математике я не силен, разве что в арифметическом сложении-вычитании мелких денежных сумм, но не более. Если бы умел умножать деньги, здесь бы не сидел.

Кажется, Иванов прочитал в моих «бараньих» глазах мнение о его математических выкладках.

— Впрочем, мы увлеклись, — заметил он таким тоном, будто и я к «увлечению» имел самое непосредственное отношение. — С многомерностью Вселенной вы познакомитесь гораздо позже, а сейчас вернемся к азам вашей подготовки. Но для начала небольшой тест-вопрос. Чем, по-вашему, гений отличается от обыкновенного человека?

— Он умнее, — не задумываясь, ответил я.

Иванов рассмеялся.

— Опять стереотип, — заметил он. — Гений отличается от обычного человека тем, что не стесняется как задавать наивные вопросы, так и искать на них ответы.

— Дурак тоже задает наивные вопросы, — пробурчал я.

— Но не ищет на них ответы, — парировал Иванов. — Вспомните Ньютона с его наивным вопросом «Почему падает яблоко?» и что из этого получилось.

— Вы хотите сделать из меня гения?

— Сделать гения невозможно. Я хочу лишь одного: чтобы вы отошли от известных научных истин и начали мыслить нестандартно. И для этого начнем с глобальных вопросов или, как раньше говорили, с вопросов «О причинах всего сущего», а мелкотравчатые темы типа «Взаимодействие чего-то с чем-то...» оставим на потребу нашим современным ученым. Итак, приступим. Что, по-вашему, представляет собой сознание?

Памятуя сентенцию Иванова о «многомерности Вселенной», я приготовился услышать вопрос о трехмерности нашего мира, но он спросил настолько не «по теме», что я недоуменно развел руками У него попроще вопросов нет? Например, как борщ варить... Тоже не по теме, но в поварском искусстве я хоть что-то смыслю.

— И все же? Попытайтесь хотя бы припомнить определение из школьной программы.

Я попытался.

— Кажется, нас учили, что сознание есть свойство высокоорганизованной материи.

— Вот видите, все-таки что-то помните, — удовлетворенно кивнул Иванов, и я опять почувствовал себя маленьким мальчиком в подготовительной группе детского сада.

— Но самое удивительное, что ничего умнее этого расплывчатого определения до сих пор не придумано, — утешил Иванов. — Горы научных трудов посвящены различным функциям сознания, но что это такое, формулируется всего тремя словами: «свойство высокоорганизованной материи». Ни больше и ни меньше. Существование сознания было и остается такой же загадкой, как и существование Бога, с той лишь разницей, что, в отличие от Бога, его существование не подвергается сомнению, а значит, не требует доказательств. Но!.. Есть одно большое «но». Поскольку изучение сознания проводят сами обладатели сознания, то есть люди, то на выводы естественным образом влияют антропоцентрические воззрения. Пример такого махрового антропоцентризма — упомянутое мной послание иным цивилизациям на космической станции «Пионер». Согласно этому посланию, разумные обитатели Вселенной должны общаться между собой с помощью звуковых волн, что возможно лишь в атмосфере, и мало того, эти обитатели должны быть биологически подобны человеку соответствующей земной цивилизации социальной культурой, поскольку представители Вселенной с иным способом общения между собой и иной культурой нас не воспримут. Представим, что муравьи разумны. Смогут ли они воспринять нашу звуковую речь, если они общаются между собой тактильным и одорантным образом? Сможем ли мы понять одорантную речь разумного муравья? Контакт между столь разными цивилизациями будет гораздо более сложным, чем разговор между слепым и глухонемым, когда слепой говорит, а глухонемой показывает ему на пальцах. Скорее всего, такие цивилизации пройдут друг мимо друга, отказав противоположной стороне в разумности.

«Еще один хороший довод, чтобы вашу контору прикрыть, — подумал я. — И если она до сих пор существует, значит... И что же это значит?»

— Мы не занимаемся поиском внеземных цивилизаций, — продолжал Иванов, — и проблема контакта с ними — второстепенный вопрос. Мы занимаемся обнаружением их представителей на Земле. Каким образом мы это делаем?

Иванов пристально смотрел мне в глаза, но я упорно молчал. Не хотел нарываться в очередной раз, тем более что он мог оказаться последним. Прозябать остаток жизни в сумасшедшем доме не было моей сокровенной мечтой. Отнюдь.

— Нет, вопрос не к вам, — покачал он головой. — Вопрос чисто риторический, поскольку даже уфологи, не задействованные в нашей организации, на него не ответят. И все же методика нами разработана. Что, по-вашему, отличает живое существо от мертвой материи? Этот вопрос уже к вам, и я бы хотел услышать ответ.

Я подумал и не стал испытывать судьбу. Был уже наводящий вопрос.

— Живое существо мыслит.

— Да неужели? — вскинул брови Иванов. — И амеба тоже?

Я раздраженно передернул плечами.

— Живое существо двигается, питается... Живет, одним словом.

— Ай-яй-яй... — вздохнул он и сокрушенно покачал головой. — Живое живет... Вы сами недавно сформулировали ответ, и в нем осталось только поменять причину и следствие. Поскольку сознание есть свойство высокоорганизованной материи, то живое существо отличается от мертвой материи именно сознанием.

«Понятно, деточка?!» — зло закончил я за него, стиснув зубы. Это даже не детский сад, это ликбез! Разозлил он меня менторским тоном, и я не удержался.

— И дуб-дерево тоже? — буркнул я, не поднимая глаз.

— Да, — спокойно заметил Иванов, — хотя современная наука отказывает растительным формам жизни в сознании. Имеется доказательство наличия сознания у любых форм жизни, но оно чересчур сложно, и на данном этапе я советую принять за аксиому, что сознание неотделимо от понятия форм жизни.

Ответ меня сразил, усугубив подозрения. Какой наукой они пользуются, если отвергают современную?!

— Только не надо путать сознание с разумом, хотя рамки, отделяющие одно от другого, весьма зыбки и до сих пор не определены, — подчеркнул он. — Основное отличие живой материи от неживой заключается в том, что в процессе жизнедеятельности живая материя постоянно находится в поисках пищи для своего развития, избегает опасности на своем пути и репродуцируется. Эта целенаправленная программа поведения фактически и является сознанием. При этом в теле живого существа проходят узконаправленные биохимические реакции, характеризующиеся соответствующими потенциалами, вследствие чего любое живое существо окружено слабым электромагнитным полем. Улавливая и регистрируя биопотенциалы, мы и ищем иной разум. Вам понятна методика?

— Нет.

Иванов внимательно посмотрел на меня, пожевал губами.

— Что именно вам непонятно?

— Электрический потенциал возникает при любой химической реакции. Разложение мертвого тела также является биохимическим процессом. Чем тогда электромагнитное поле мертвого биологического объекта отличается от электромагнитного поля живого?

— Ого! — Иванов с уважением посмотрел на меня. — Не ожидал таких познаний...

— Дык, барин, два класса церковноприходской школы. Точки над «i» расставлять обучены.

Иванов усмехнулся.

— Три курса химико-технологического факультета, увлечение студенческим театром эстрадных миниатюр, отчисление из института, работа в театре кукол... — припомнил он факты моей биографии. — Неужели что-то помните из институтского курса?

То, что мою биографию здесь разобрали по косточкам, подразумевалось само собой, но упоминание об этом лишний раз неприятно царапнуло душу. И я не стал больше ерничать.

— Отчислен я не за неуспеваемость, а по собственному желанию. Учился неплохо, но в двадцать лет понял, что химия — не мое призвание. Было в те времена поветрие выбирать работу по душе, а не по престижности.

— В таком случае мне будет гораздо проще объяснять принцип методики. Биохимические процессы в живом организме управляются сигналами нервной системы, в то время как процесс разложения мертвого тела протекает произвольно. Вследствие чего в мертвом теле наблюдается постоянный, медленно угасающий потенциал, а потенциал живого организма имеет мерцающую характеристику. Здесь мы неоригинальны — в большинстве медицинской аппаратуры, регистрирующей процессы жизнедеятельности организма, заложены те же принципы. Когда человек жив, на экране наблюдается пляшущая ломаная линия, когда мертв — прямая.

— Это-то понятно... Непонятно, как в биосфере Земли, под завязку наполненной ходячими «мерцающими потенциалами», вы определяете пришельцев? У них что — другая аура?

— Во-от... — протянул Иванов. — Наконец-то я услышал от вас квалифицированный вопрос. Все опять упирается в антропоцентризм, и вы никак не можете отойти от определения, что сознание есть свойство высокоорганизованной материи. А может ли сознание существовать без материи?

Холодок пробежал по спине. Это что еще за мистические бредни? Или... Или исследования группы «Горизонт» имеют теологическую направленность? Если так, то это многое объясняет. И негосударственное финансирование государственной организации, и то, как легко воспринял Иванов мое замечание о потусторонних силах. В религиозных организациях крутятся такие деньги, что российским олигархам и во сне не снились... Нормальная версия. На что, как не на обоснование существования Бога, тратить деньги церковникам?

— Я материалист, — сказал я, старательно отводя глаза в сторону.

— И я в Бога не верю, — признался Иванов, — Когда я говорил «без материи», то имел в виду исключительно высокоорганизованную материю, то есть сложный по структуре биологический объект.

Я недоверчиво покрутил головой.

— Темните, барин...

Иванов фыркнул.

— Вернемся к началу разговора, к так называемым миражам или неопознанным летающим объектам. Известны случаи, когда летчики, преследуя НЛО, впадали в бессознательный транс и приходили в себя далеко от места происшествия. Не все смогли после шока посадить самолет, но медицинское обследование тех, кому удалось это сделать и не разбиться, обнаружило серьезные нарушения психического состояния летчиков, что вначале объяснялось стрессовой ситуацией. Однако позднее сканирование НЛО показало, что в области ею визуальной фиксации наблюдается ионизированный сгусток низкотемпературной плазмы. Напряженность электромагнитного поля плазмоидов близка по своему значению человеческому биополю, что и приводит к сбою в функционировании сознания. Но самое поразительное, что у поля плазмоидов мерцающие характеристики.

Я обомлел.

— То есть вы хотите сказать, что миражи...

Иванов уловил растерянность на моем лице.

— Я хочу сказать, что на сегодня информации достаточно. — Он вынул из кармана дистанционный пульт и нажал на кнопку. — Отдыхайте, думайте, размышляйте. Завтра мы встретимся опять, я выслушаю ваши соображения, и мы продолжим.

Дверь отворилась, и на пороге возник «санитар».

— А... гм-м... — Я прочистил горло. — Огорошили вы меня... На посошок можно?

— Нет.

— Тогда я с собой возьму... — протянул я руку к бутылке конька.

— Нет! — резко осадил меня Иванов. — Разрешаю взять с собой только воду. Вы мне нужны трезвым и здравомыслящим.

Невольно вспомнилось, как Осокин предлагал выпить с ним спирту, а я отказывался. Как я сейчас понимал Андрюху! Выпить хотелось до упора, до потери сознания, причем в такой же степени, как у лётчиков при встрече с НЛО.

Я с сожалением убрал руку от бутылки, откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул.

— Одного не могу понять, почему для своей работы вы выбрали меня? — с нажимом поинтересовался я у Иванова.

— Полноте, Денис! — Он иронично скривил губы, затем стер с лица усмешку и раздельно произнес: — Гы-гы, ха-ха, хи-хи.

Кровь ударила в голову, я смешался и, не найдя что ответить на столь весомый аргумент, встал из-за стола. Тоже мне, нашел с кем тягаться! Не глядя на Иванова, я взял со стола пластиковую бутылку с минеральной водой и направился к двери.

В этот раз «санитар», сопровождая меня по коридору, шел рядом без всяких там «Руки за спину!» и «Лицом к стене!». И, хотя он по-прежнему молчал создавалось впечатление, что его отношение ко мне кардинально изменилось. Теперь мы были не подследственным с надзирателем, а если не соратниками, то по крайней мере коллегами. Но когда он привел меня в комнату, а затем так же молча вышел, то в двери щелкнул замок. Вот тебе и соратник, коллега...

Комната оказалась другой, но она мало отличалась от той, в которой я очнулся. Разве что немного больше по размеру. Такая же кровать, такой же столик-полочка, но над умывальником имелось зеркало, а в углу стояла вешалка, на которой висели мои куртка, шапка, шарф и брючный ремень.

Я поставил бутылку с водой на столик, взял ремень, подпоясался. И застыл посреди комнаты.

Делать было абсолютно нечего. После разговора с Ивановым в голове царил сумбур, и размышлять над проблемами контакта с внеземными цивилизациями категорически не хотелось. По-прежнему хотелось одного — напиться вдрызг, затем упасть на кровать и провалиться в забытье. И проснуться утром у себя дома с тяжелой похмельной головой, с ощущением, будто все, что сегодня со мной произошло, дикий, кошмарный сон. Интересно, если из меня сделают дебила и поместят в сумасшедший дом, буду ли я помнить себя, свою жизнь, или новое сознание будет чистым, как лист бумаги? Если так, то это тоже своего рода убийство. Не тела, но сознания. Души.

Я покосился на шарф, висящий на вешалке. Вешаться не хотелось, равно как и становиться дебилом.

Отхлебнув из бутылки минеральной воды, я разулся, лёг в одежде на кровать и прикрыл локтем глаза от льющегося с потолка яркого света. Зачем здесь такой яркий свет? Наблюдать за заключенным?

Не успел я подумать, как свет начал меркнуть, пока совсем не погас. В чтение моих мыслей я не поверил. Скорее всего, кто-то наблюдал за мной либо сквозь зеркало, либо посредством скрытых телекамер, увидел, как я лег на кровать, и выключил свет. И на том спасибо.

Я убрал локоть с глаз. Теперь комната освещалась дневным светом из матового окошка, и в ней царил приятный полумрак. Но и этот свет стал меркнуть. Причем настолько быстро, как не бывает при заходе солнца. Выходит, никакое это не окошко в белый свет, а сплошная иллюзия. Спи спокойно, дорогой товарищ...

Спать не хотелось. Размышлять о своем положении тоже. Я попытался представить, чем сейчас занимается Любаша, но ничего не получилось. Вместо её лица из памяти назойливо всплывало лицо Оксаны. Вырастет из маленькой стервочки, так и не ставшей мне падчерицей, большая стерва...

— Папа Карло, ты спишь? — вкрадчиво поинтересовался знакомый мальчишеский голос.

Я стиснул зубы. Только говорящего полена для полного счастья не хватало! Что ему двери, что ему казематы, когда оно сквозь стены преспокойно дефилирует?

— Сплю, — буркнул я.

— А как же работа? — обидчиво протянул Буратино. — Ты обещал... Задаток получил...

— Отобрали у меня задаток. А нет денег — нет работы, — нагло бросил я в темноту, чтобы отвязаться.

На рынке за такие слова любой заказчик начал бы моим куклам ручки-ножки отрывать, а за такие деньги без лишних слов и мне бы заодно голову отвернул.

Но Буратино ничего не сказал, и из темноты донеслось непонятное шуршание. Будто мыши забегали. Я повернул голову на звук, но в кромешной темноте ничего разобрать не смог. Неожиданно подумалось, что, в отличие от меня, Иванов прекрасно видит, что происходит в комнате. Возможно, для того и свет погасил, чтобы наблюдать за мной в инфракрасном излучении. Его последние слова при расставании о многом говорили.

— Держи, — сказал Буратино, и мне на грудь шлепнулась пачка долларов.

Я не пошевелился. Зачем мне деньги в каземате? Даже баснословные? Здесь я, так сказать, на полном государственном обеспечении.

— И что дальше? — едко спросил я.

— Как — что? — удивился Буратино. — Теперь у тебя есть деньги, значит, можешь работать.

— Где, здесь? — фыркнул я.

— Зачем здесь? У тебя тут материала нет, — рассудительно заметил он. — У себя на лоджии.

— И как я туда попаду? — равнодушно поинтересовался я. Сил на иронию уже не хватало. Что с Буратино возьмешь? Деревяшка, она и есть деревяшка, даже с баснословными суммами с денежного дерева Страны Дураков. — Дверь заперта, а сквозь стены, как ты, я ходить не умею.

— Так в чем дело? Давай научу.

— Щаз! — огрызнулся я. — Раз попробовал, больше не хочу.

— Но это же так просто! — возмутился Буратино. — Вставай!

Я так и не понял, то ли какая-то сила подняла меня и усадила на кровати, то ли я сам сел. Пачка долларов соскользнула с груди, упала на одеяло, и я, машинально нашарив ее рукой, сунул в карман джинсов. Такова уж натура человека — на льдине замерзать будет, но ни за что не решится из зеленых бумажек костер развести, чтобы согреться. Так и найдут закоченевший труп в обнимку с чемоданом долларов и исправной зажигалкой в кармане.

Нагнувшись, я поискал под кроватью бахилы, обулся, а когда распрямился, больно ударился затылком о выступающую из стены панель столика.

— Черт! — выругался я. — Ничего не видно... Никуда за тобой не пойду, только шишек о стены понабиваю!

— Что значит не видно? — удивился Буратино.

— Не видно, значит не видно! — окрысился я. — Темно хоть глаз выколи!

— Ты вправду ничего не видишь?

Я зло фыркнул и тут же почувствовал, как Буратино вспрыгнул мне на плечо и деревянная ладошка коснулась моего затылка.

— Эй, больно! — отпрянул я, но неожиданно обнаружил, что боль исчезла.

— Не дергайся, — попросил Буратино, — ничего плохого я тебе не сделаю.

Деревянная ладошка прошлась по глазам, и в комнате зажегся свет. Странный какой-то, блеклый, отчего все вокруг выглядело как в черно-белом кино.

— Что ты сделал? — ошеломленно спросил я.

— Улучшил твое зрение, — сообщил Буратино и спрыгнул с плеча на пол. — Идем.

Я встал с кровати, огляделся. Теперь мне верилось, что и сквозь стены пройду, однако где-то на периферии сознания появилось двойственное чувство, что это не моя уверенность, а кто-то навеял ее точно так же, как заставил сесть на кровати. Словно не Буратино, а я был марионеткой, и невидимый кукловод дергал меня за ниточки. Пойди туда, сделай то. Думай так.

— Чего медлишь? — поторопил Буратино.

Правой ногой он вступил в стену и вопросительно оглянулся на меня. В сумеречном свете синяя безрукавка и зеленые штанишки выглядели одинаково серыми, будто я стал дальтоником. Невеселая перспектива...

— Куртку надевать? — спросил я, с сомнением покосившись на вешалку.

— Куртку? — переспросил Буратино. — Ах, да, вы же существуете в ограниченном диапазоне температур... Хлипкие создания. Надевай.

Не знаю почему, но руки у меня были будто ватные, словно не я ими двигал, а все тот же невидимый кукловод. Непослушными пальцами я повязал шарф, натянул куртку, нахлобучил шапку. Затем неуверенно шагнул к стене и осторожно приложил к ней ладонь. Ничего не случилось. Стена была холодной и твердой.

— Закрой глаза! — приказал Буратино.

Я послушно закрыл.

— Что ты видишь?

— Ничего. Темноту.

— А теперь представь, что темнота везде и это не только темнота, но и пустота.

«А чего темноту представлять везде, — возмутился я про себя, — когда она с закрытыми глазами и так кругом?» И вдруг ощутил, что ладонь больше не упирается в стену, а зависла в воздухе. С закрытыми глазами я попытался нащупать стену, но ничего не получилось. Тогда я открыл глаза и увидел, что рука по локоть находится в стене.

В комнате вспыхнул ослепительный свет, дверь распахнулась, и на пороге появился Иванов. Красный и растерянный. Все-таки не в дальтоника меня превратил Буратино.

— Ты куда?! — сиплым голосом спросил Иванов, во все глаза уставившись на мою руку, по локоть находившуюся в стене.

— Куда? — переспросил я, и ватное оцепенение, до сих пор сковывавшее тело, исчезло, сменившись веселой бесшабашностью. Умение делать то, что другие не умеют, всегда вызывает чувство превосходства. — Туда, — кивнул я на стену и мстительно добавил: — Гы-гы, ха-ха, хи-хи!

Иванов бросился ко мне, но я поспешно шагнул в стену, так и не успев показать ему «нос», как делали мои куклы, хотя очень хотелось. Ребячество, понимаю, но, когда человек всю жизнь проработал в кукольном театре, атмосфера спектаклей и проделки персонажей невольно откладываются в сознании и сказываются на поведении. Надеюсь, что Иванов врезался в стену с той же силой, как и я совсем недавно в погоне за Буратино. Впрочем, вряд ли — бросился он ко мне по касательной... А жаль.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С пригорка открывался вид на излучину неширокой реки с крутыми берегами, поросшими густым смешанным лесом. Слева, между стволами раскидистых сосен, просматривалось двухэтажное бревенчатое здание, а внизу, прямо подо мной, находился деревянный причал с одной-единственной полузатопленной лодкой. На причале сидел рыбак в брезентовой робе с наброшенным на голову капюшоном и уныло смотрел на неподвижный поплавок.

Ярко светило солнце, река степенно несла темные воды, но самым поразительным было то, что здесь царила осень. Где, спрашивается, в каком уголке Земли так могло быть, если у нас сейчас середина зимы?!

— Нравится? — спросил Буратино.

Я прокашлялся, посмотрел под ноги на деревянного человечка.

— Где мы?

— А тебе не все равно? — передернул плечами Буратино. — Но здесь неплохо, да?

Я скрипнул зубами. Только от одного с его загадками избавился, как второй любящий темнить на мою голову объявился! Ничего не сказав, я начал спускаться по тропинке к причалу.

Заслышав шаги, рыбак покосился в нашу сторону и снова уставился на поплавок. На вид ему было лет шестьдесят, но в черной окладистой бороде не наблюдалось ни единой сединки. Определенно лесник, а бревенчатое здание между деревьями — его изба. Или контора лесничества.

— День добрый, — поздоровался я.

Рыбак угрюмо кивнул.

— Клюет? — поинтересовался я, в уме прикидывая, как, не вызывая подозрений, расспросить, где мы очутились.

— Смотри... — со вздохом сказал рыбак и пододвинул ко мне ведро.

Я заглянул и ахнул. Ведро до половины было заполнено какими-то полупрозрачными существами, похожими на медуз, но с большими глазами. Глаза смотрели на меня и мигали.

— Что это?!

— Не что, а кто, — пробурчал рыбак. — Устюпенды... Всю рыбу распугали... Думают, я удочку забрасываю, чтобы играться с ними. Пусть посидят в ведре, поумнеют...

— М-да... — неопределенно протянул я, не найдя что ответить. А что ответить? Хотят устюпенды с дедом поиграть, да он не хочет. Безвыходная ситуация.

— Кто это с тобой? — покосился рыбак на Буратино. Вопрос он задал спокойно, будто живых кукол встречал каждый день.

— Это? — переспросил я. — Буратино.

— Вижу, что не Мальвина, — с невозмутимым видом продолжил дед. — Я спрашиваю, кто он?

— У тебя что, дед, со слухом плохо? — возмутился Буратино. — Имя у меня такое!

— Буратино так Буратино, — поморщился рыбак. — Конспираторы хреновы... Надолго к нам?

Я неопределенно повел плечами и покосился на Буратино.

— Навсегда! — безапелляционно выпалил он.

— Ну-ну, — усмехнулся в бороду дед. — Поживем, поглядим... Ты-то кто будешь?

Он посмотрел на меня пристальным взглядом из-под кустистых бровей, и что-то в его взгляде мне показалось знакомым.

— Я? Егоршин...

Глупее ничего придумать не мог, но, к счастью, в это время деду стало не до меня. Течение отнесло поплавок к камышам, он резко ушел под воду, удилище изогнулось, и дед едва не свалился с пристани. Вода у камышей забурлила крутым кипятком, дед выхватил из кармана нож и отсек леску.

— Черт! — ругнулся он. — Ходят всякие, отвлекают! Чуть сам пираноиду не попался...

Вода у камышей начала успокаиваться, но кое-где со дна продолжали всплывать редкие пузыри, лопаясь на поверхности белесым паром.

Дед снова полез в карман, достал ключ с номерком и протянул мне.

— Держи. Второй этаж, девятая комната. — Он покосился на Буратино. — Или вам нужно две комнаты?

— Хватит одной, — сказал Буратино, принимая ключ. — Он золотой?

— Чего?! — вытаращился на него дед. — Я тебе что — черепаха Тортилла?

Вода у камышей вздулась горбом, и оттуда с характерным звуком плевка вылетела обрезанная леска с крючком, грузилом и поплавком. Подобно лассо, леска накрутилась на удочку, больно ударив деда грузилом по руке.

— Да пошли вы все!.. — зычно гаркнул дед, отвернулся и принялся выковыривать из рукава брезентовой робы впившийся в нее крючок.

Интонации в его голосе живо напомнили дворника Михалыча. Было что-то общее у двух стариков, и не только сварливый характер.

— Пойдем, — сказал я Буратино. — Не будем мешать.

— Вот-вот, — не оборачиваясь, пробурчал дед. — Топайте...

Я взобрался по тропинке на косогор и направился к домику. Буратино вприпрыжку следовал за мной, держа в руке громадный ключ, чуть ли не в половину своего роста. В сказке Толстого соотношению длины золотого ключика и роста деревянной куклы не уделялось особого внимания, и проверка на натуре ставила под сомнение сказочные похождения Буратино. Что поделаешь, там — литературная гипербола, здесь — реальность, больше похожая на бред.

Тропинка петляла между деревьями, и были они самыми обычными: сосны, ели, березы, осины. Между стволами поблескивало полотно с виду такой же обычной реки, в которой водились глазастые устюпенды, а в омуте у камышей сидел загадочный пираноид. Куда меня деревянный Сусанин завел?! Или... Быть может, специалисты «Горизонта» уже поработали со мной, и я, спеленатый в смирительную рубашку, лежу на кровати в дурдоме, а все что вижу, — иллюзорный мир, навеянный больным воображением?

Здание на берегу было сложено из потемневших от времени бревен и напоминало по архитектуре боярский терем. Бочонками выгнутые стены, островерхая крыша с деревянным петухом на коньке, резные наличники окон, узорчатые ставни. Но когда мы обогнули здание с торца и вышли к крыльцу, я обомлел. Справа к терему примыкала несуразная, мерцающая радугой полупрозрачных стен сферическая пристройка. Местами в ней виднелись идеально круглые, как в хорошо выдержанном сыре, громадные дырки, сама пристройка ритмично то расширялась, то сжималась, будто дышала.

— Это еще что?! — изумился я.

— Что, что... — пропищал Буратино. — Гостиница. Заходи!

Он затеребил меня за штанину. Не в силах оторвать взгляд от эфемерной постройки, я шагнул вперед, споткнулся о крыльцо и едва успел ухватиться за перила.

— Под ноги гляди! — прикрикнул на меня Буратино.

Я опустил взгляд под ноги и, придерживаясь за перила, перевел дух. Ушибленный палец на ноге болел по-настоящему, но это вовсе не исключало вероятности, что я ударился о спинку кровати, к которой меня пристегнули санитары в сумасшедшем доме. Боль — хороший способ определить, снится тебе что-то или происходит наяву, но вот определителя между явью и грезами сумасшедшего, насколько знаю, не существует.

Ступеньки крыльца были деревянными, основательно стертыми, перила — некрашеными, отполированными ладонями постояльцев. В лесной гостинице останавливались часто, и никого, похоже, не удивляла несуразная пристройка.

Я поднялся по скрипучим ступенькам и взялся за ручку массивной деревянной двери, на которой корявыми буквами было вырезано «Приют пилигримов». Надпись была неаккуратно закрашена красной охрой, но борозды были глубокими, и надпись легко читалась. Не рискнув покоситься на призрачную пристройку, я представил, что за «пилигримы» здесь могут останавливаться, и меня передернуло. Однако деваться было некуда, я тяжело вздохнул, открыл дверь и переступил порог.

Холл гостиницы оказался небольшой комнаткой, оформленной под горницу деревенской избы. Дощатые полы, бревенчатые стены, вышитые красным крестиком занавески на окнах. В левом углу располагалась стойка регистратора, а в правом — вместо двери в коридор — створки лифтовой кабины. За стойкой сидел рыбак с причала.

— Добрый день, — поздоровался он таким тоном, будто мы с ним никогда не встречались, и представился: — Комендант гостиничного комплекса Александр Михайлович Затонский. Прошу зарегистрироваться.

Я во все глаза смотрел на него. Аккуратно подстриженная бородка, расчесанные на пробор волосы, белая косоворотка... Как он успел нас опередить, переодеться, причесаться и бороду подстричь? Ни слова не говоря, я подошел к окну, отдернул занавеску и выглянул. Рыбак в брезентовой робе, нахохлившись, по-прежнему сидел на деревянном причале. Из рук торчала удочка, рядом стояло ведро с пресловутыми устюпендами. Близнецы, что ли?

— Голографическая копия, — сказал Буратино.

Я покосился на коменданта за стойкой и снова посмотрел на рыбака. Да какая мне разница, кто из них настоящий, а кто копия?

Отойдя от окна, я подошел к стойке. Комендант Затонский, не делая ни одного движения, поворачивался на стуле, все время оставаясь ко мне фас, словно был плоскостным изображением. Теперь понятно, кто здесь голограмма. Интересно, если ткнуть в него пальцем, что получится?

Я не стал экспериментировать и спросил:

— Где регистрироваться?

Комендант раскрыл амбарную книгу и пододвинул на край стойки.

— Здесь, пожалуйста. Достаточно вписать фамилию и дату в графе девятого номера.

М-да, если бы ткнул в него пальцем, мог выйти конфуз.

Я взял ручку, написал свою фамилию, поставил число.

— И своего спутника запишите.

Я послушно записал Буратино.

— Девятый номер на втором этаже, — сказал комендант. — Что-нибудь понадобится, Денис Павлович, обращайтесь напрямую ко мне без всякого стеснения.

Он закрыл книгу, спрятал в стол и растаял в воздухе, будто его и не было. Голограмма, что с неё возьмешь... Непонятно только, как она с книгой управлялась.

— А как попасть на второй этаж? — запоздало спросил я.

— Воспользуйтесь лифтом, — подсказал голос коменданта из пустоты за стойкой.

Лифтом на второй этаж? Я с сомнением посмотрел на Буратино.

— Лифтом так лифтом, — сказал Буратино. — Поехали.

Он подбежал к кабине, подпрыгнул, ударил кулачком по кнопке, и створки лифта открылись.

Лифтовая кабина была самой обыкновенной, как в любом многоэтажном доме, но кнопочных панелей было две и на каждой по три десятка кнопок. Над одной панелью было написано «этажи», над другой — «комнаты». Интересно, зачем для двухэтажного дома столько? В то, что других панелей при монтаже лифтовой кабины не оказалось, не верилось.

Как меня ни тянуло нажать на кнопку с цифрой «30», я пересилил себя, нашел на панели «этажи» кнопку с цифрой «2» и ткнул пальцем. Ничего не произошло. Тогда я на всякий случай нажал на кнопку «9» на панели «комнаты».

Створки лифта закрылись, но лифт с места не тронулся. Я нажал на кнопки еще раз — тот же эффект. Однако когда попытался открыть створки, ничего не получилось.

— Кажется, застряли...

— Ты так думаешь? — удивился Буратино.

— А чего тут думать?

Буратино упал на колени и воткнул голову в пол, как в воду, по самые плечи. Позвякивая ключом, он пробежался на четвереньках, затем вскочил на ноги так стремительно, будто голова его выскочила из пола, подобно пробке из бутылки шампанского. Кисточка на конце колпачка оказалась испачканной солидолом.

— Все нормально, едем, — жизнерадостно сообщил он.

Я подождал с минуту и не выдержал.

— За это время можно по наружной стене на второй этаж забраться.

— Сегодня приедем, — заверил Буратино.

Мы подождали еще минут пять, и наконец двери лифта открылись в небольшой коридорчик с единственной дверью, на которой висела табличка с девятым номером. Видимо, все номера в лесной гостинице были изолированы друг от друга, а лифт перемещался не только по вертикали, но и по горизонтали. Как это могло быть, я не представлял.

Буратино вприпрыжку выскочил в коридор и, верный своей привычке, шмыгнул сквозь дверь. Я подошел, взялся за ручку, подергал. Дверь оказалась закрытой. Тогда я постучал.

— Входите! — предложил из-за двери Буратино.

Как погляжу, юмора ему было не занимать, вопреки сложившемуся мнению, что пришельцы не умеют шутить.

— Ключ дай! — раздраженно гаркнул я.

Буратино высунулся сквозь дверь.

— А как я — слабо?

В его голосе вновь послышались нотки Оксаны. Вредная все-таки кукла...

Я нагнулся, отобрал у него ключ, открыл дверь и вошел в номер.

Номер мало чем отличался от холла. Бревенчатые стены, бревенчатые перекрытия, дощатый пол, холщовые занавески на окне... Массивный стол, стулья, никелированная двуспальная кровать, громадный одежный шкаф и телевизор. На стене над кроватью висел коврик с вышитыми лебедями. Определенно кому-то нравился провинциальный стиль российской убогости середины двадцатого века. Не хватало только семи вырезанных из кости слоников на комоде. Может, потому что комод тоже отсутствовал?

Я подошел к окошку, выглянул. Все та же река, тот же осенний лес, та же пристань с сидящим на настиле рыбаком. Что нового я ожидал увидеть?

— Зачем мы здесь? — с тоской спросил я. — Домой хочу... Помнится, кто-то обещал на лоджию доставить.

Надоели бессмысленные приключения хуже горькой редьки. Жил себе тихо, спокойно, так на тебе... Никаких денег мне уже не хотелось. Лишь бы все вернулось на круги своя, чтобы я никогда не встречал заказчика-мертвяка, чтобы в глаза не видел полена и пачек долларов... Бесплатный сыр только в мышеловке. Если бы мог вернуть время назад, то без колебаний послал бы мертвяка к чертовой матери! Не подарил бы тогда Любаше гарнитур с бирюзой, из-за которого начался разлад, а подарил бы одну-единственную розу. Выпил бы рюмку-другую паленой водки, настоянной на лимонных корках, послушал бы едкие замечания Оксаны в свой адрес, но был бы счастлив. Только сейчас я по-настоящему понял, чего лишился и в чем оно — мое счастье. Отнюдь не в деньгах.

— Тебе сейчас домой нельзя, — рассудительно сказал Буратино. — Ждут тебя там.

— А здесь можно? — равнодушно спросил я. Наплевать мне было, что это за гостиница и насколько хорошо я спрятался от группы «Горизонт». Еще неизвестно, с кем лучше, с Ивановым или с Буратино. Провести тут остаток жизни, мастеря оживающих кукол, категорически не хотелось.

— Здесь тоже не очень удобное место, — согласился Буратино. — Переждешь пару дней, пока я подыщу более надежное убежище.

«Меняю тюремную камеру с евроремонтом на старорежимный каземат с видом на природу», — отстраненно подумал я. Повернулся, бросил шапку на кровать, снял куртку, повесил на стул. Затем глубоко вздохнул, взял со стола пульт управления телевизором, сел на кровать и щелкнул клавишей.

Экран загорелся, и на нем появилась фиолетовая рожа инопланетянина с рожками и свиным рылом.

— Улю-пу-пу, пу-пу, — сказала рожа. — Улю-пу-пу, пу-пу!

Фантастический фильм был явно из низкопробных. Статичный кадр, морда определенно картонная, ни перевода, ни субтитров.

— Улю-пу-пу, пу-пу, — повторила рожа.

Я скривился и передразнил ее:

— Улю-пу-пу, пу-пу!

Морда неожиданно сделалась удивленной.

— Улю-пу? — спросила она.

Буратино отобрал у меня пульт и выключил экран.

— Это не телевизор, — сказал он.

И тогда мне стало тошно. Не просто тошно, а тошно до остервенения. Дурдом полный. Если сумасшедший понимает, что он — сумасшедший, то может ли он считаться сумасшедшим? Или здесь уже идет градация сумасшествия: немного не в себе, наполовину сумасшедший, почти невменяемый... Какая у меня стадия?

— Оставайся здесь, — сказал Буратино, — а я проведу рекогносцировку и скоро вернусь.

Он шагнул в стену и был таков.

Слова-то какие знает — «рекогносцировка»... Нет, шалишь, не мир познавать вы прибыли, знаете о земном мире достаточно много.

Я откинулся на кровати и бездумно уставился в потолок. Мысли текли вяло и апатично. Все в моей жизни полетело вверх тормашками. Ничего не хотелось. Такова уж человеческая сущность — клянешь неприкаянную жизнь, что; мол, не живешь, а влачишь жалкое существование, жаждешь кардинальных перемен, но когда они происходят и тебе предлагается начать жизнь заново, с чистого листа, то оказывается, что ничего этого ты не хочешь. Начинаешь вспоминать прошлое и видишь, что было в нем нечто такое, о чем забывать не хочется, не хочется этого терять, перечеркивать — иначе получается, что прожил ты свою жизнь попусту, зря. Тяжело в моем возрасте начинать все с нуля. Но в том-то и дело, что начинают с нуля тогда, когда ничего в душе, за душой и никого над душой нет. В душе у меня остался пепел, за душой имелась пачка долларов, которые негде было истратить, зато над душой стояло сразу двое. Причем таких, от которых не избавишься, с властью крепче крепостного права...

С этими невеселыми мыслями я задремал.

Очнулся я от дремы резко и сразу, словно меня толкнули. В комнате царил серый полумрак, а у двери стояла мерцающая голограмма коменданта гостиницы.

— Отужинать не желаете? — спросила копия коменданта Затонского.

— А который час? — буркнул я.

— Где? — в свою очередь, спросил комендант.

Я подумал. Выходит, Буратино переместил меня не просто далеко, а очень далеко, если разница во времени измеряется часовыми поясами.

— Здесь.

— Восьмой опосредованный.

Я сел на кровати и недоуменно замотал головой.

— Что такое «опосредованный»?

— Вектор времени в пространственной складке перпендикулярен направлению земного времени, — с готовностью сообщил комендант.

У меня отвалилась челюсть. «Вектор времени... пространственная складка...» Это еще что за белиберда?! Я захлопнул рот, повел головой, сглотнул.

— Где... я... нахожусь? — раздельно спросил я.

— В гостинице звездных пилигримов, — сообщил Затонский как само собой разумеющееся.

— А... А где находится гостиница?

— На Земле, в пространственно-временной складке.

— Это как?

— Разве в офисе «Горизонта» вас не инструктировали?

Я икнул. Дела... Выходит, гостиница целиком и полностью принадлежит пресловутой организации «Горизонт». Ничего себе — убежище! Судя по коротким репликам Буратино, он здесь бывал, значит, контактировал с «Горизонтом». Тогда почему за ним охотятся? В голове все смешалось, но я все-таки нашелся.

— Иванов объяснял, но я не совсем понял.

— Вы работаете с Евгением Викторовичем? — удивился комендант.

— Да, а что?

— Странно, при его положении...

Сказано было с таким уважением, будто Иванов являлся если не руководителем «Горизонта», то рангом никак не ниже первого заместителя.

И тогда я обнаглел. Давно заметил, что в организациях со строгой субординацией наглость — наилучшая линия поведения.

— Не ваше дело, с кем я работаю. Я задал вопрос и хочу получить на него ответ.

Мне казалось, что голограмма не должна мыслить и, функционируя на уровне роботизированной программы, не могла задавать вопросы, а только отвечать на них. Как любой обслуживающий персонал в любой гостинице. Но все дело в том, что эта гостиница не принадлежала к разряду «любых», а голограмма коменданта, похоже, обладала некоторым интеллектом.

— Пространственно-временные складки являются естественными топологическими образованиями на поверхности материальных тел достаточно большой массы. В трехмерном мире их нахождение характеризуется аномальными электромагнитными, гравитационными и темпоральными явлениями Данная складка вмещает в себя двухкилометровый участок верховьев реки Корстень. Используется как перевалочная база с пятидесятых годов двадцатого столетия. Бы удовлетворены ответом?

Из объяснения я практически ничего не понял, кроме того, что гостиница существует здесь с середины прошлого века. Тогда понятно, почему в номере такая обстановка. Это не совпадало с данными Иванова, утверждавшего, что программа «Горизонт» существует с конца века, но, как понимаю, ему соврать, что пить дать.

— Удовлетворен, — кивнул я с умным видом, но при этом мне показалось, что голографическая копия коменданта саркастически усмехнулась.

— Так вы будете ужинать? — повторился он.

Я подумал. Обед с Ивановым был достаточно плотным, и есть пока не хотелось.

— Нет.

— Когда захотите, вызывайте меня без всякого стеснения в любое время суток, — сказал комендант и испарился.

Если в первый раз предложение «без всякого стеснения» я принял за элементарную вежливость, то сейчас понял, что это естественная услуга. Голограмме ни спать, ни есть не требуется. И, несмотря на обнаружившийся интеллект, других проблем, кроме обслуживания постояльцев, для нее не существует. Зато у меня проблем был целый воз и маленькая тележка в придачу.

Я встал с кровати, подошел к окну и выглянул. Над рекой сиял узенький серпик молодого месяца, но видимость была как в пасмурный день, только золотые краски осени и зелень хвои сливались в единый серый тон. Похоже, ночным видением Буратино наградил меня навсегда.

На причале никого не было, исчезла даже полузатопленная лодка, зато вверх по течению двигалась большая бесформенная масса, подрагивающая, как студень. Пыхтя, словно паровоз, она шлепала по воде слоноподобными ложноножками и медленно продвигалась к причалу. В десяти метрах от причала масса замирала, будто в изнеможении, течение относило ее на прежнее место, и тогда она вновь с упорством белки в колесе возобновляла свое движение.

Я отпрянул от окна и задернул занавеску. Только химер до полного помутнения рассудка и недоставало!

Верховья Корстени находились километрах в ста от города, в лесном заказнике, о котором лет пять назад писали местные газеты. Вроде бы там энтузиасты-любители обнаружили некую странную геофизическую аномалию, в районе которой магнитная с грелка отклонялась, часы начинали то спешить, то отставать, а у порогов вода в реке текла вверх по уклону. В последнее время о подобных аномалиях много чего пишется, и где правда, где ложь, уже никто не собирается разбираться. Статьи в местной прессе также не вызвали никакого ажиотажа, но, оказывается, что-то в этом было.

Звездные пилигримы? М-да... От высокопарного названия веяло чем-то несерьезным, если бы не устюпенды в ведре рыбака и несуразная пристройка к бревенчатому зданию. Краем глаза я покосился поверх занавески на реку. Студнеобразный «пилигрим» не вызывал к себе теплых чувств. Брататься с ним почему-то очень уж не хотелось.

Бесцельно пройдясь по комнате, я остановился у телевизора, который на самом деле таковым не являлся. А чем он на самом деле был, я предпочел даже не думать.

«Если ночное видение у меня сохранилось, то, быть может, и способность проходить сквозь стены тоже?» — внезапно пришло на ум.

Шагнув к стене, я приложил к ней ладонь. Стена была твердой и шершавой, и рука проникать сквозь нее принципиально не желала. Вспомнилось ехидное «слабо?», которым наградил меня Буратино, высунувшись из филенки закрытой двери. Что-то в этом было. Не только ехидство, но и намек, что способность сохранилась, однако я не научился ею пользоваться.

Закрыв глаза, я попытался представить кромешную темноту. Представить получилось, однако под рукой по-прежнему ощущался стык шероховатых бревен. Не открывая глаз, я убрал руку, затем снова протянул ее к стене и не встретил никакого препятствия. Осторожно, боясь поверить себе, я приоткрыл глаза и увидел, что рука по локоть находится в стене. Вначале я осторожно поводил рукой, затем помахал, но ничего не ощутил. Ни тепла, ни холода, ни сопротивления воздуха, словно его там не было Странно, в общем-то, будь там вакуум, руку бы разнесло от внутреннего давления крови.

Я выдернул из стены руку, оглядел ее и снова ткнул в стену ребром ладони. И чуть не взвыл от боли, сломав ноготь. Стена вновь оказалась твердой и непроницаемой. Тряся пальцами, я запрыгал по комнате, кляня Буратино на чем свет стоит, хотя винить нужно было прежде всего самого себя. Экспериментатор хренов! Палец опух, под ногтем посинело. Гематома. Как теперь с таким пальцем кукол вырезать?

Сумрачным взглядом я обвел комнату. Что я тут делаю, зачем здесь нахожусь? Чем Буратино лучше Иванова? Хрен редьки не слаще... Почему я должен сиднем сидеть в этой комнате и ждать у моря погоды, пока Буратино подыщет мне подходящее убежище? Подходящее для кого? Уж точно не для меня...

Я нахлобучил шапку, надел куртку. Затем достал из джинсов пачку долларов и хотел переложить их в карман куртки, но там что-то лежало, и пачка не захотела влезать. Проверяя, что бы это могло быть, я сунул руку в карман и вытащил еще одну пачку долларов. Ту самую, первую, за которой, как я вначале предполагал, охотился Иванов. Не взял он деньги. Понятное дело, зачем они ему? У «Горизонта» свое денежное дерево, а может, то же самое, что и у Буратино. С одной ветки денежки рвут... Хотел бросить деньги на стол, но передумал. Не знаю, куда занесет меня судьба — вдруг понадобятся? У меня-то своего денежного дерева нет. Снова рассовал доллары по карманам, подошел к стене, закрыл глаза и осторожно вытянул вперед руку.

И, когда пальцы ничего не встретили на своем пути, я, не раздумывая, шагнул вперед. И только тогда понял, насколько опрометчиво поступил. Номер находился на втором этаже, пройди я сквозь стену... Сердце с запозданием испуганно екнуло.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вначале я подумал, что попал в соседний номер, а точнее, в чрезвычайно захламленное подсобное помещение. Все лучше, чем сверзиться на землю со второго этажа.

Половину помещения занимали сваленные в кучу подрамники с картинами, у окна стояло кресло-кровать со скомканным постельным бельем, рядом возвышался мольберт, занавешенный грязным халатом. Пахло масляной краской, настоявшимся табачным дымом. Что-то в обстановке показалось знакомым, но что именно, я понять не мог.

За окном тренькнул трамвай, послышался стук колес на стыках рельс. Я подошел к окну, раздернул пыльные шторы и увидел улицу родного города с высоты четвертого этажа.

Лишь тогда я осознал, что очутился в квартире Мирона, которая в сером свете дарованного мне ночного видения выглядела неузнаваемой и еще более неприглядной, чем в натуре. Да, но каким образом я сюда попал и почему? Вспомнилось, как Буратино ехидничал, выглядывая сквозь дверь. Почему же я не выпал со второго этажа гостиницы, а перенесся в город? Но тут память услужливо подсказала, что на берегу Корстени я тоже очутился, пройдя сквозь стену каземата «Горизонта», однако в тот момент был настолько ошеломлен, что мысль о телепортации в голову не пришла.

— Мирон! — позвал я, но он не отозвался.

«Где его носит среди ночи?» — подумал я и снова выглянул в окно. По покрытой гололедом дороге медленно катили автомашины, по тротуару ходили люди, в окнах домов горел свет. Значит, не ночь, а вечер. А что ответил комендант гостиницы в свернутом пространстве на вопрос «Который час?» Восьмой опосредованный? Гм... И чем же опосредованное время отличается от реального?

Я включил в комнате свет. Творческий беспорядок в квартире Мирона больше походил на бедлам. На рабочем столике вперемешку с красками, кистями, досками с незаконченными иконами громоздились тарелки с остатками пищи, чашки с кофейными разводами. В своей холостяцкой жизни я такого не допускал, но с Мирона взятки гладки. Вкусил все прелести семейной жизни, привык, что о его быте заботятся, но после развода никак не может войти в колею. Хотя, как мне кажется, квартирный бедлам — визитная карточка любого художника.

Раздумывая, ждать мне Мирона или уйти, я прошелся по комнате и остановился у мольберта. Нельзя сказать, что я часто бывал у Мирона в гостях, но, когда бывал, мольберт всегда был занавешен. Последние три года Мирон торговал исключительно иконами, значит, то, что писал на мольберте, было исключительно для души — даже в хорошем подпитии он никогда не соглашался показать.

Я воровато оглянулся и снял с мольберта халат. Картина была выдержана в мрачных серо-коричневых тонах. По центру на троне величественно восседала укутанная в саван Смерть, опираясь костлявой рукой на древко стоящей стоймя косы со сверкающим над головой отточенным лезвием. С умильной улыбкой оскаленного черепа Смерть наблюдала, как у ее ног маленькие смертушки в балахонах и с миниатюрными косами играют в салочки. Некоторые детали были тщательно выписаны, какие-то — только прорисованы, но даже в таком виде картина производила жутковатое впечатление, которое усиливалось подписью: «Торжество жизни».

М-да... Ну и фантазия у Мирона... Как ему удалось передать материнский взгляд пустых глазниц из-под капюшона савана? Я набросил на картину халат, но «Торжество жизни» продолжало стоять перед глазами. После моего побега сквозь стену евроказемата «Горизонта» десяток, если не больше, таких вот «смертушек» во вполне респектабельных обличьях сотрудников «Горизонта» рыщут по городу в поисках меня, но вовсе не для того, чтобы чиркнуть по горлу косой. Судьба, которую мне уготовили, гораздо хуже... Б свое время я посмеивался над бреднями теории реинкарнации — если человеческая душа после смерти переселяется из тела в тело, но при этом ничего не помнит из прошедшей жизни, то какой смысл в таком переселении? Это все равно будет новая душа, независимо от того, жила она раньше в другом теле или только что появилась. Память — вот что определяет смысл существования сознания. При «реинкарнации» в сумасшедшего Иванов обещал сохранить память, и это было бы самым страшным. Помнить все, но быть при этом дебилом — хуже смерти.

От невеселых мыслей захотелось напиться. Естественное желание обычного человека, попавшего в безвыходное положение. Напиться до состояния дров, и трава не расти. На дворе трава, на траве дрова... Это про алкоголиков. Никогда не напивался до потери сознания, но сейчас очень хотелось. Вдруг в последний раз? В этой жизни...

Пройдя на кухню, я обшарил все шкафчики в поисках спиртного, но ничего не нашел. В призрачной надежде открыл холодильник... и застыл на месте как вкопанный. Холодильник ломился от пластиковых пакетов со съестным, как полки продовольственного отдела супермаркета. Ай да Мирон! Непроизвольно я окинул ошарашенным взглядом убогую обстановку кухни. Выходит, и ему повезло. Как там он говорил — «Бог троицу любит»? Атеист ты наш...

Ни водки, ни коньяка в холодильнике не оказалось, зато вся дверца была заставлена бутылочным пивом. Им, к сожалению, не напьешься.

Я взял бутылку, откупорил, отхлебнул. Надежда, что могу какое-то время отсидеться в квартире Мирона, растаяла без следа. И дело тут не только в набитом под завязку холодильнике. Исходя из элементарной человеческой логики, агенты «Горизонта» в первую очередь будут искать меня у друзей и знакомых. Что же касается Буратино, то он без всякой логики вычислил меня в каземате «Горизонта». Так что деваться некуда...

Я снова отхлебнул из бутылки, поморщился, поставил ее на стол. Не шло пиво в горло, и все тут. Ладно, если уж меня все равно рано или поздно обнаружат, пойду напролом. Наглость — лучшая тактика в безвыходной ситуации.

Прикинув в уме, где сейчас может находиться Мирон, я прошел к телефону и набрал номер «Артистического кафе», в котором всем членам любых творческих союзов раз в месяц презентовали по бокалу бесплатного пива. Хозяин кафе, прозванный за это Меценатом, может быть, что-то и терял в деньгах, зато увеличивал оборот, поскольку благодарные клиенты и в другие дни предпочитали пить пиво у него. Тот еще жук... Хотя, справедливости ради, цены у него были не выше, чем в других кафе. До сегодняшнего дня и я его иначе как благодетелем не называл.

— «Артистическое кафе», — донесся из трубки голос бармена.

— Сережа? — спросил я, хотя сразу узнал голос.

— Да.

— Это Егоршин.

— Слушаю вас, Денис Павлович.

— Мирон у вас сидит? — спросил я.

— Савелий Иванович Миронов? — корректно уточнил Сережа. Меценат строго-настрого наказал персоналу обращаться к клиентам по имени-отчеству. Еще одна «завлекалочка» в кафе — приятно всё-таки, что творческих личностей хоть где-то уважают.

— Он самый.

— Сидит, деньгами сорит. Позвать к телефону?

— Не стоит. По-твоему, он надолго обосновался?

— Если бы мы работали круглосуточно, то, думаю, навсегда.

— Спасибо, — мрачно буркнул я и повесил трубку. Не ошибся я в своих предположениях — и Мирону перепало зелени с денежного дерева. Интересно, ему-то за что?

Я направился к двери, и здесь вышла небольшая заминка. Замок был без защелки, и это означало, что с той стороны без ключа дверь не закроется. Подкладыватъ свинью Мирону, оставляя дверь открытой, не хотелось, и тогда я решился на крайние меры.

В этот раз глаза закрывать не пришлось. Я вытянул руку вперед, и она прошла сквозь дверь, не встретив ни малейшего сопротивления. Оставалась единственная проблема — куда меня может вынести? На всякий случай я осторожно просунул голову сквозь дверь и огляделся. Однако никакой телепортации не намечалось, и я увидел перед собой лестничную площадку, тускло освещенную пыльной лампочкой. Но вместо проблемы телепортации возникла другая. На лестничном марше, крепко ухватившись за перила, стояла старушка в побитой молью шубе и во все глаза смотрела на торчащую из двери голову. В глазах старушки застыл ужас, губы мелко дрожали.

— Гм... — пробормотал я, протиснулся сквозь дверь и неизвестно зачем отряхнул куртку. — Ключи где-то запропастились, — ни к селу ни к городу ляпнул извиняющимся тоном.

— Свят, свят, свят... — запричитала старушка, медленно оседая на ступеньки и истово крестясь.

Не дожидаясь, когда она упадет в обморок, я проскочил мимо и побежал по ступенькам вниз. Вот так рождаются легенды о нечистой силе.

На улице было промозгло и сыро, с неба сыпалась ледяная крупка пополам с моросью, покрывая мостовую наждачной наледью. В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит. Эх, жизнь пошла хуже собачьей... Невзирая на пачки долларов в кармане. Я поднял воротник куртки, застегнул молнию до подбородка и, оскальзываясь на наледи, заспешил к трамвайной остановке, не забывая оглядываться по сторонам. Слишком памятно было, как меня похищали в микроавтобусе.

Час пик давно миновал, людей в трамвае было немного, иначе я вряд ли бы решился воспользоваться общественным транспортом. Просто паранойя какая-то — чуть ли не в каждом пассажире мне чудился агент «Горизонта». Люди подозрительно косились на меня и, только проехав пару остановок, я понял, что виной этому мое неадекватное поведение. Я дергался, вздрагивал, затравленно озирался... К тому же трамвайная ветка огибала лесной массив, в глубине которого располагалась психбольница. Сам частенько встречал на этом маршруте не совсем уравновешенных людей.

Я представил, что будет, если ко мне подойдет кто-нибудь из пассажиров и скажет: «Гражданин Егоршин? Пройдемте». Руками-ногами, как это делают герои кинобоевиков, я махать не умею, а звать милицию бесполезно. Если Иванов предъявил мне удостоверение участкового, то у других агентов могут оказаться и более серьезные документы. Финал заранее предопределен, так что нечего дергаться. Как там говорится, если изнасилование неизбежно, то расслабьтесь и...

Трамвай дернуло на повороте, я попытался схватиться за поручень, но промахнулся и с трудом удержал равновесие. Точнее, со стороны могло показаться, что промахнулся, но я-то видел, что рука, не встретив сопротивления, прошла сквозь поручень. Как только сквозь пол на рельсы не выпал! Еще одна проблема на мою голову. Не успел обучиться проходить сквозь стены, как надо учиться контролировать это умение, чтобы не вывалиться из едущего транспорта.

Происшествие отвлекло от паранойи, и я сумел взять себя в руки. Будь что будет. Живем, в конце концов, один раз, и прожить жизнь нужно так, чтобы... Гм... В общем, прожить. Желательно в свое удовольствие.

Когда трамвай проезжал мимо городской библиотеки, кольнуло в сердце. Прожить так, как хотелось, не получалось. Но ни Буратино, ни организация «Горизонт» к этому не имели никакого отношения.

Войдя в кафе, я ожидал увидеть Мирона во главе стола в окружении собратьев-художников. Любил он, когда водились деньги, пустить пыль в глаза. Да и бармен намекнул, что Мирон деньгами сорит. Но в кафе находилось всего три посетителя. В одном углу пара тинэйджеров потягивала пиво, а в другом углу сидел Мирон один на один с наполовину опорожненным графинчиком водки. С хмурым видом он ковырялся в тарелке и ни на кого не глядел.

Я подошел к стойке бара, кивнул.

— Добрый вечер, Денис Павлович, — поздоровался Сережа, достал из-под стойки увесистый гроссбух и открыл. — В этом месяце вы пиво ещё не получали. Какое предпочитаете?

— Не надо пива, — сказал я. — Дай-ка мне бутылочку хорошего коньячку.

Я полез в карман и вдруг осознал, что рублей на коньяку меня не хватит. С трудом наскреб мелочь за проезд в трамвае.

Сережа с сомнением смотрел на меня, не спеша подавать коньяк.

— У тебя сдача будет? — спросил я, доставая стодолларовую банкноту.

Бармен с недоверием взял купюру, потер между пальцами, посмотрел на свет.

— Вы что, с Савелием Ивановичем сговорились? — спросил он. — Или один станок на двоих соорудили?

— Нет, мы по старинке гусиным пером рисуем. Всю ночь старались.

— Боюсь, не наберу сдачи, — покачал головой Сережа. — Видите, народу почти нет, — повел он глазами в сторону зала. — С трудом разменял Савелию Ивановичу.

— Тогда занеси в свой гроссбух как предоплату моих будущих посещений. Устраивает?

— Можно и так, — согласился бармен.

Его устраивало, а вот меня... Не знаю, доведется ли еще когда в кафе зайти. Если не доведется, то и о деньгах жалеть не стоило.

— Вам какой коньяк — отечественный, заграничный?

— Армянский. Но из лучших.

Бармен снял с полки бутылку «Арарата» и поставил на стойку.

— Что еще?

— Пусть Светочка закуску принесет. На твое усмотрение.

Я взял бутылку и направился в угол к столу Мирона.

— За сколько сребреников продался? — спросил я, ставя бутылку перед Мироном.

Он поднял глаза, посмотрел на меня долгим взглядом, затем молча полез в карман, достал пачку долларов и бросил на стол. Купюры веером рассыпались по столешнице.

— Спрячь, — посоветовал я, снял шапку, куртку, кинул на свободный стул и уселся напротив Мирона. — Не увеличивай инфляцию.

По-прежнему не говоря ни слова, Мирон собрал доллары со стола и засунул в карман. То ли был в стельку пьян, то ли в глубочайшей депрессии.

Подошла официантка Светочка, симпатичная блондинка в фирменном голубом платьице, поставила на столик рюмки, блюдечко с нарезанным лимоном и салат из крабов.

— Крабы настоящие? — поинтересовался я. — Или крабовые палочки?

— Для вас, Денис Павлович, только настоящие, — иронично усмехнулась Светочка. — И свежие. Только что из консервной банки.

Когда хозяина в кафе не было, она позволяла себе иногда подшутить над клиентами. Впрочем, незлобно, и никто на нее не обижался.

Мирон посмотрел на салат, затем на свою пустую тарелку и наконец-то разлепил губы:

— А мне под водочку еще селедочки... э-э... такой же, как была...

— Под шубой? — подсказала Светочка.

— Да. И это... Холодец с хреном. — Он посмотрел на меня затуманенным взглядом. — Две порции.

— Все?

— Пока все.

Светочка развернулась и ушла.

— По коньячку? — предложил я, скручивая пробку с бутылки.

Мирон отрицательно покачал головой.

— Нет. Я водку...

Я внимательно посмотрел на Мирона, но опять не понял, пьян он или заторможен.

— Как же ты без селедки водку пить будешь? — сыронизировал я, поменяв местами причину и следствие в знаменитой булгаковской фразе.

— Смешивать не люблю, — буркнул Мирон, старательно отводя глаза в сторону.

— Брось, — поморщился я, разливая коньяк по рюмкам. — Водку пивом полировать для тебя нормально, а коньяк после водки поперек горла встает?

— И за чужой счет пить не хочу, — упрямо добавил он.

— И давно у тебя такая блажь? — насмешливо спросил я. — Бери.

Мирон тяжело вздохнул, взял рюмку, прошелся взглядом по столу... И вдруг его зрачки расширились. Он уставился на мою руку. Точнее, на ногтевую гематому.

— Откуда это у тебя? — судорожно сглотнув, спросил он таким тоном, будто меня только что выпустили из гестаповского застенка, где загоняли иглы под ногти.

Я не стал его разочаровывать.

— В носу ковырялся, — многозначительно процедил я и чокнулся с его рюмкой. — За торжество жизни! — сказал тост и выпил.

Мирон бросил на меня косой взгляд и медленно выпил. Странно, но взгляд при этом наконец-то приобрел осмысленность. Он пожевал губами, снова вздохнул и нахохлился.

— Ты был у меня дома и видел полотно? — глухо спросил он.

— Да.

К моему удивлению, Мирон не стал интересоваться, каким образом я там оказался.

— Всю жизнь мечтал рисовать... — тихо-тихо, будто разговаривая сам с собой, сказал он. — Мечтал быть художником... Писать то, что хочу, что на душе, а не то, что закажут... А приходится заниматься халтурой...

Я взял ломтик лимона, положил в рот, разжевал. Прерывать исповедь неудавшегося художника я не собирался. Сам неудачник.

— Когда кто-то с пеной у рта утверждает, что картины Ван Гога и Шагала — высокое искусство, меня берет оторопь. Мазня, — продолжал исповедоваться Мирон. — В стиле примитивизма может работать любой, даже ребенок. Но когда я смотрю на «Джоконду», на «Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната...», когда вижу отточенное мастерство, с которым выписана картина, когда чувствую мысль художника, его душу, вложенную в полотно, то понимаю, что так написать может только гений и никому другому это не по силам. К такому самовыражению надо стремиться, этого добиваться в своем творчестве... Пятнадцать лет я пишу «Торжество жизни». Пишу урывками, потому что все остальное время должен заниматься халтурой, чтобы существовать. Не знаю, что получится, ценить не мне, но это моя мечта. А чтобы ее осуществить, необходимо быть свободным и независимым... — Его лицо скуксилось, и он зябко повел плечами. — От халтуры...

Подошла официантка, и Мирон замолчал. Света выставила на стол две порции холодца, забрала у Мирона пустую тарелку и поставила на ее место тарелку с селедкой под шубой.

— Приятного аппетита, — пожелала она и удалилась.

— Давай водки выпьем? — предложил Мирон, заискивающе заглядывая мне в глаза.

Я неопределенно двинул плечами, и он налил в рюмки. Молча чокнулся с моей рюмкой, залпом выпил и принялся закусывать, низко склонив голову над столом. Я к своей рюмке не притронулся. Ждал.

Бармен включил музыку. Репертуар в «Артистическом кафе» был специфический, и в зал полился романс, посвященный Наталье Воронцовой.

Тенор, стеная, выводил: «Натали, Натали, как вы могли...»

Мирон скривился и гнусаво передразнил тенора:

— Как вы могли, как вы могли... — Он хрястнул кулаком по столу и раздраженно гаркнул: — Да вот так и могла!.. — Затем вдруг поник головой и индифферентно закончил: — Сука...

Я повернулся к стойке бара, поймал взгляд Сережи и, извиняясь, развел руками. Сережа понимающе кивнул и выключил музыку.

Бывшую жену Мирона звали Наташей, и, хотя развелись они давно, Мирон все никак не мог простить ей измену.

— Спасибо... — буркнул Мирон. — Давай еще водки, а?

Он снова выпил, а я опять не притронулся к рюмке. Но ждать его откровений больше не стал и взял бразды разговора в свои руки.

— Свобода от халтуры, говоришь? Судя по тому, как деньгами швыряешься, ты ее обрел. Только что-то радости не вижу. Цена высока?

Мирон достал сигареты, закурил.

— Денег много, а счастья нет... — сказал он, шумно выпуская дым.

— Узнаю родную интеллигенцию, — фыркнул я. — Сделает что-то, а потом мучается в сомнении — а не дурак ли я? Сальвадор Дали сотрудничал с фашистами, но никому до этого нет дела, когда видят «Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната...» А ты что сделал? Дьяволу душу продал?

— Дьяволу душу я бы с удовольствием продал и нисколько бы не жалел, — проговорил Мирон. — Знаю, за что. Но не дьявол меня соблазнял, и товар, который у меня купили, чужой.

— И что же это за товар?

Мирон глубоко затянулся сигаретой и выдохнул имеете с дымом:

— Ты.

Ожидал я чего-то подобного и все же вздрогнул. Неприятно засосало под ложечкой.

— Это в каком смысле? — глухо спросил я.

— В переносном, конечно. Обещал на тебя доносить...

Словно камень у меня с души свалился. «Всего-то?!» — чуть не вырвалось у меня, но я вовремя прикусил язык.

— Иванову? — уточнил я.

— Евгению Викторовичу, — кивнул Мирон, не поднимая глаз.

И тогда я рассмеялся. Тихим, довольным смехом. А как не радоваться, когда понимаешь, что реинкарнация в дебила откладывается? Если за мной собираются следить, то, выходит, я еще поживу в своей теперешней ипостаси.

— Ты чего? — недоверчиво уставился на меня Мирон.

— Да ничего! — отмахнулся я и принялся разливать подрагивающей от смеха рукой коньяк. — Давай выпьем, только теперь уже коньячку.

В это время холодец на одной из тарелок самопроизвольно задрожал, и в нем по центру образовалась воронка.

— Нехорошо, Савелий Иванович, — сказал холодец голосом Иванова, — мы с вами условливались, что договор будет конфиденциальным.

Мирон икнул и оторопело уставился на дрожащий в тарелке холодец. Что-то неуловимо общее было между холодцом и студнеобразной массой, которую я наблюдал в ночи на речке Корстени в свернутом пространстве.

— Да пошел ты!.. — взъярился пришедший в себя Мирон и со всего маху ткнул в холодец окурок.

Зашипело так, будто он ткнул не окурок, а горящую головню. Студень мелко затрясся, затем внезапно вспух и выплюнул окурок в лицо Мирону.

— Не делай больше так! — назидательно изрек холодец, завертелся на тарелке водоворотом и сгинул с глаз, ввинтившись в фаянс с характерным звуком всасываемой в раковину воды.

— Блин!.. — прохрипел Мирон, вытаращившись на пустую тарелку. Машинальным жестом он взял салфетку, промокнул лицо и вытер бороду. Затем посмотрел на салфетку.

— Хрен? — удивился он, увидев свекольно-красные разводы. — Вот хрен! Везде хрен...

— Так как насчет коньячку? — невозмутимо предложил я, поднимая рюмку. Чем меня мог удивить говорящий холодец после всего того, что произошло сегодня? Разве что хреном.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Напиться у меня не получилось. Было острое желание, но затем... Радужное настроение, вызванное известием, что «охота» на меня временно откладывается, испарилось без остатка. Тоже мне — счастье... Как у утопленника. «Да, утоп, зато как красиво в гробу лежит!»

Можно было, конечно, и в минорном настроении напиться, но Мирон с остекленевшими после рюмки коньяка глазами решил, кажется, отдохнуть, погрузив лицо во вторую порцию холодца. Видимо, до меня принял изрядно на грудь, да и хрен ему очень понравился. Холодец отнесся к этому вполне благодушно — плеснулся из тарелки на стол, где и застыл дрожащими каплями, не думая ни разговаривать, ни водоворотом ввинчиваться в столешницу. Оно и понятно, не окурком же Мирон тыкал в холодец, а упал собственным обличьем. То есть уважительно. Вот и холодец его уважил.

Я же в одиночку пить не умею. Посидел немного, повертел рюмку в руках и попросил Сережу вызвать такси. Думал, что не смогу один загрузить Мирона в машину, но он, повиснув на мне, тем не менее ноги переставлял, хотя головы не поднимал и глаз не открывал. И на том спасибо. Усадил я его в такси, довез домой. Сунул руку в карман, чтобы расплатиться с таксистом, и только тут вспомнил, что рублей у меня нет, а доллары исключительно сотенными банкнотами.

— Извини, — протянул сотенную таксисту, — других нет.

Таксист с подозрением посмотрел на банкноту, затем на меня. На счетчике не было и двухсот рублей.

— За проезд — только рублями, — сказал он.

Я его прекрасно понял — ночь, а фальшивых долларов сейчас развелось немерено.

— Тогда подожди, проведу друга домой, потом поедем ко мне, там рассчитаюсь.

Таксист недовольно покачал головой, но иного выхода у него не было. Разве что набить мне морду.

— Ладно, подожду, — буркнул он, однако купюру на всякий случай взял.

Я извлек Мирона из машины и завел в подъезд.

— Дальше я сам, — внезапно сказал Мирон, голову по-прежнему не поднял и глаз не открыл.

Я поставил его у перил и отошел в сторону, чтобы проконтролировать, сможет ли он самостоятельно подняться наверх. Как же, размечтался! Мирон тихонько сполз на ступеньки и стал на них умащиваться, сворачиваясь калачиком. Пришлось тащить его на себе на четвертый этаж. Удовольствие не из приятных. Наконец-таки мы добрались до его квартиры.

— Ключ, — попросил я.

— Ключ, — согласно кивнул Мирон и снова попытался улечься на пол.

Обыскав его, ключа я не обнаружил. Оставался единственный способ попасть в квартиру, причем такой, что, скажи мне о нем кто-нибудь вчера, я бы принял это за шутку. На всякий случай огляделся по сторонам, просунул руку сквозь дверь, а затем попробовал протащить Мирона за собой. К превеликому удивлению, получилось. Не включая свет, провел его в комнату и усадил на разобранное кресло-кровать. Мирон тут же повалился навзничь и захрапел. Мне даже завидно стало. На дворе ночь, благовоспитанные граждане спят, и мне бы тоже не мешало после сегодняшних приключений. Конечно, в перепитии это получается лучше, но тут уж выбирать не приходится. Если с утра не везет, то весь день насмарку.

Я принес из кухни бутылку пива, поставил ее на пол у изголовья кресла-кровати и потормошил Мирона за плечо. Он перестал храпеть и приподнял голову.

— Захочешь опохмелиться, пиво на полу, под рукой, — сказал я.

— Давай.

Мирон, не открывая глаз, протянул руку.

— Щаз! — отрезал я.

Голова Мирона упала на подушку, и он снова захрапел. Не знаю, понял ли он что-нибудь, кроме слова «пиво», но я посчитал миссию сострадания законченной, развернулся и направился к входной двери. Которую прошел насквозь так привычно, будто всю осмысленную жизнь только так и ходил. И никак иначе.

Когда же я появился на лестничной площадке, то замер на месте и чертыхнулся. На лестнице стояла все та же старушенция в побитой молью шубе, только теперь она не спускалась, а поднималась. И кондрашка при первой нашей встрече ее не хватила. Просто наваждение какое-то. Неизвестно, кто из нас более нечистая сила.

«Ты жива еще, моя старушка?» — ошалело пронеслось в голове.

— Опять, милок, ключи забыл? — настороженно спросила она, но на всякий случай перекрестилась.

— Ага, забыл... — растерянно промямлил я и попытался проскользнуть мимо нее.

Не тут-то было. Старушка схватила меня за рукав, я попытался вырваться, ничего не получилось. С виду — божий одуванчик, дунь и осыплется, а хватка, как у бульдога.

— Я все у Бога помощи прошу, — заискивающе сказала она, — а ее нет как нет. Радикулит на поклонах заработала. Может, нечистая сила поможет?

Я покрутил головой. Беспринципная, однако, попалась бабуля. Ей что Бог, что черт, что коммунисты, что демократы, абы кто подал на пропитание.

— Радикулит не лечу, — сказал я, подумал и на всякий случай добавил: — И геморрой тоже. А помощь... — Полез в карман, достал сто долларов и протянул ей. — Держите.

Чтобы взять деньги, ей пришлось отпустить мой рукав, тут-то я и побежал вниз, прыгая, как молодой, через три ступеньки.

— Храни тебя Господи! — донеслось сверху.

М-да... Будь на моем месте настоящий черт, как бы он отнесся к такому напутствию?

Таксиста у подъезда и след простыл. То ли надоело ждать, то ли определил, что купюра настоящая, и решил, что сто долларов лучше двухсот рублей. В общем, правильно решил, только мне теперь предстояло идти через весь город пешком. Долларов полные карманы, а рублей на проезд в трамвае нет. Где я их поменяю среди ночи? Понятно, откуда поговорка: «Богатые тоже плачут».

Плакать мне не хотелось, да и богатство мое было каким-то призрачным, зыбким, в которое не верилось, и я зашагал по скользкой от наледи мостовой. Одно приятно — в бахилах было сухо и тепло, а куртка на синтепоне не давила на плечи килограммами овчинного тулупа. Чему-то в жизни ведь надо радоваться? Пусть даже такой мелочи, как сухие стельки в обуви. Если видеть только плохое, то лучше сразу удавиться.

Я шел домой и отчаянно завидовал Мирону. Дрова дровами, и дрыхнет сейчас без задних ног. Получится ли у меня уснуть? В это слабо верилось, и не только потому, что выпил мало. Скорее всего, меня дома ждали. Если не люди из «Горизонта», то Буратино, и кто из двух зол хуже, я еще не определился. Но спать они мне точно не позволят.

Свет в квартире не горел, однако это ничего не означало. В кинобоевиках засаду устраивают в темных комнатах, и никакое ночное видение мне не поможет, разве только умение проходить сквозь стены. Но не я один обладал этой способностью.

Подходя к своей квартире, я мельком прошелся взглядом по желтой рожице на стене, разговаривать с ней не стал. Не то настроение. Если ей хочется, пусть она говорит, я ничуть не удивлюсь. Место в желтом доме мне уже обещали, причем со всей определенностью.

Открыв дверь, я вошел в прихожую, разделся. В квартире было тихо, только почему-то очень холодно, и из комнаты в прихожую тянуло сквозняком. Я глубоко вздохнул, шагнул в комнату и включил свет.

Кажется, это называется погром. Журнальный столик был разбит в щепу, та же участь постигла стулья. Книжный шкаф лежал на полу, книги разбросаны по всей комнате, тахта перевернута. Сквозняком тянуло из двери на лоджию, и у порога была наметена горка подтаявшего снега.

Я вздохнул, осмотрелся и только тогда увидел у стены два туго перевязанных бельевой веревкой тела. Оба в черных куртках, черных джинсах, черных туфлях. Этакие «люди в черном» на российский лад. Рты у обоих заклеены лейкопластырем, и одного, несмотря на синюшное то ли от мороза, то ли от безуспешных потуг освободиться лицо, я узнал. Это был тот самый парень, который заманил меня в микроавтобус. Пошевелиться он не мог, глядел на меня и отчаянно моргал.

Изобразив на лице непонимание, я пожал плечами и прошел на лоджию. Здесь тоже был погром. Куклы валялись на полу вперемешку с чурбаками ценной древесины из собрания географического факультета университета, окно было разбито, и в него с порывами ветра залетали редкие снежинки. Как теперь спать с разбитым окном? Я подошел к верстаку, выдвинул ящик. Странно, но спичечные коробки со стеклянными глазами оказались на месте. Из-за чего тогда погром? Что здесь случилось?

Войдя в комнату, я закрыл дверь на лоджию, затем подошел к пленникам.

— Описался? — мстительно спросил я у крайнего, памятуя, как агенты «Горизонта» обсуждали мое состояние в микроавтобусе. — Или обкакался?

Парень замычал и замотал головой.

Я присел перед ним на корточки и тут увидел, что на веревке нет узлов. Парень был просто обмотан веревкой, и свободный конец покоился у него на груди. Инсценировка? Зачем? Я потрогал веревку и неожиданно ощутил под пальцами непоколебимую твердость стальной пружины. М-да... Понятно, почему он шевельнуться не может, только глазами вращает... Подцепив ногтем лейкопластырь, я начал медленно отдирать его с лица парня. Лейкопластырь полагается снимать резким рывком, чтобы было не так больно, но медленный процесс доставлял мне садистское удовольствие.

— Фысофи неметленно Ифанофа! — приказным тоном прошамкал парень, как только я освободил ему половину рта.

Я прекратил отдирать пластырь, заломил бровь и насмешливо посмотрел на него. Однако он неправильно меня истолковал.

— Рация у меня в кармане, — сказал он. — Ты что, не слышишь? Вызывай немедленно!

— Щаз! — пообещал я, снова залепил ему рот пластырем и поднялся на ноги. — Я те похоронную команду вызову. Не возражаешь? В самый раз! — Не обращая больше на него внимания, я снова окинул взглядом комнату. — Насвинячили, как у себя дома, а кто будет убирать? Кто возместит убытки?

Насчет возмещения убытков это я уже так, по инерции сказал. Что мне разбитые стулья и журнальный столик при таких-то деньгах в кармане? Разве что лишние хлопоты.

После того как дверь на лоджию была закрыта, в комнате потеплело, и я вдруг почувствовал, что все происходящее вокруг мне глубоко безразлично. Столько событий за сегодня произошло, что устал безмерно. Убирать в квартире посреди ночи категорически не хотелось. Хотелось спать. Укатали сивку крутые горки... Точнее, трансцендентные штучки-дрючки.

Я посмотрел на мирно лежащих непрошеных гостей. Нет, все-таки кое-что придется сделать. Не устраивать же в собственной квартире общежитие? Вдруг они храпят? Мне только этого недоставало.

— Так, ребята, — сказал я, подходя к ним, — погуляли в свое удовольствие, пора и честь знать.

Взял одного за веревки, приподнял, тряхнул. Есть, однако, еще порох в пороховницах. Да и удобно браться за веревки, которые превратились в стальные обручи.

Развернув пленника, я снова приподнял его над полом, раскачал и швырнул в стену.

«Шмяк!» — сказала голова сотрудника «Горизонта», врезавшись в бетон. Будто стенобитным орудием ударил.

«Как же так? — недоуменно подумал я, тупо уставившись на стену. — Только что Мирона спокойно сквозь дверь протащил, а тут... Буратино как раз в этом месте стену проходил...»

Связанный пленник лежал на боку, подвернув голову, и мычал из-под лейкопластыря. Явно что-то с головой. Как и у меня. Настолько уверился, что могу беспрепятственно проходить сквозь стены, что случившийся конфуз никак не укладывался в голове.

Я подошел к стене, потрогал. Твердая, как и полагается, холодная, шершавые обои... Я пожелал, чтобы стена стала проницаемой, и рука спокойно вошла в бетон. Так, понятно. Учиться мне ещё сквозь стены проникать и учиться. Вставив правую ногу в стену, я приподнял пленника, осторожно придвинул к стене, и его голова легко вошла в бетон. Тогда я раскачал несчастного, как бревно, и вышвырнул из квартиры. Точно таким же образом спровадил и второго непрошеного гостя. Проверять, куда они выпали, я не стал. Либо в соседнюю квартиру, к Коле с Юлей и котом Леопольдом, либо в скрытую от глаз в свернутом пространстве гостиницу на берегу Корстени, либо черт знает еще куда. Куда, кроме Буратино, никто не заглядывал. Пусть Иванов своих сотрудников сам разыскивает.

Поставив тахту на место, я постелил постель, принял душ и лег спать. И мгновенно уснул, будто после трудов праведных.

Поначалу мне снился приятный сон. Я шел по пустынному песчаному пляжу небольшого холмистого острова. Холмы покрывала густая зеленая трава, поверхность океана отливала зеркальной гладью, над головой простиралось безоблачное небо с двумя одинаковыми, словно близнецы, небольшими оранжевыми солнцами. Песок был идеально ровным, словно здесь никогда не ступала нога человека, и это выглядело странно, поскольку на склоне одного из холмов, резко выделяясь на фоне травы, стоял скромный белый коттедж. Будто кусочек сахара на зеленом листе. Я шел к нему, под ногами скрипел песок, и мое сердце учащенно билось. Я знал, что в коттедже меня ждет Любаша. Но чем ближе я подходил к коттеджу, тем тревожнее становилось на душе. Лазурный небосвод у горизонта начал окрашиваться серо-пурпурными тонами, потянул ветерок, покрывший зеркало океана рябью, словно разбив его на мелкие осколки. По мере приближения к коттеджу резче становились порывы ветра, а небосвод все гуще, как кровоподтек, багровел.

Когда до крыльца коттеджа оставалось метров двадцать, дверь внезапно распахнулась, и на пороге вместо Любаши появилась Оксана. Увидев меня, она пренебрежительно сморщила нос, громко ска-зала: «Гы-гы, ха-ха, хи-хи!» — и с треском захлопнула дверь.

От неожиданности я застыл на месте. И тогда над обрезом океана всплыло громадное багровое солнце, завыл ветер, и так хорошо начинавшийся сон превратился в фантасмагорию.

На крыше коттеджа возник размахивающий фатой Буратино. Он уселся на конек крыши, нахлобучил на голову развевающуюся фату, прокричал: «Жених и невеста, замесили тесто!» — и принялся строить мне рожи.

Так и не поймешь, кукла он, пришелец или дитя малое.

— Свадьба, говоришь? — спросил вынырнувший по правую руку от меня Мирон. Был он в тулупе, с красным от мороза носом и заиндевевшей бородой. — Ох, и нажрусь же я... — потирая руки, довольно констатировал он и тут же исчез.

Из-за коттеджа появился Андрей Осокин в синем рабочем халате.

— Счастья молодым! — провозгласил он и стал разбрасывать у крыльца стеклянные глаза, пригоршнями доставая их из карманов халата.

Превратившись в соляной столб, как жена Лота, я не мог ни двинуться с места, ни ответить, а только смотреть. Содом и Гоморра царили в моей душе.

На широкий балкон вышел комендант гостиницы в обнимку со своей голограммой, а за ними высыпала толпа агентов «Горизонта», одетых во все черное, как на похороны. Все смеялись, приветственно махали руками и бросали вниз громадные алые розы, которые, падая на землю, тут же превращались в глазастых устюпенд. Устюпенды моргали, медленно расползались во все стороны, и было непонятно, где живые глаза, а где стеклянные. С гребня волны разбушевавшегося прибоя на берег скользнула громадная студнеобразная масса и медленно поползла ко мне. По крутым бокам живого студня стекали свекольные ручейки столового хрена, а наверху торжественно восседал Мирон, успевший переодеться в черное длиннополое пальто. В одной руке он держал графин с водкой, в другой — икону. На иконе, как на семейной фотографии, была изображена Смерть, по-матерински обнимавшая льнущих к ней смертушек с маленькими косами.

— О! — воскликнул Иванов, возникая по левую руку от меня. — Свадьба с венчанием! Хотите, я буду свидетелем?

Багровое солнце замигало, и началось полное светопреставление. Перед глазами, как при стробоскопическом эффекте, замелькали всевозможные лица. Лица знакомых художников с рынка, постоянных клиентов, лица друзей, недругов, знакомых и незнакомых. Был здесь и дворник Михалыч, и мельком виденная красавица с улыбкой Джоконды, и бармен Сережа с официанткой Светочкой, и свихнувшийся на спасении утопающих старичок, и продавщица цветов, и продавщица из универмага, продавшая мне серебряный гарнитур с бирюзой, и продавщица бутика, в котором я приоделся, и молчаливый сопровождающий из казематов «Горизонта», и дикторы телевидения, и политические деятели разных уровней, и даже президент России. Мелькали и лица всех кукол, которых я когда-либо мастерил, но чаще всего — деревянное лицо Буратино. Не было только одного лица.

Лица Любаши.

Напрягаясь до потемнения в глазах, я пытался сдвинуться с места, но тело окаменело, будто его сковал паралич, и ничего не получалось. Сердце бешено колотилось, сознание обволакивал ужас, и мне казалось, что я схожу с ума без какой-либо помощи психотехников Иванова. В отчаянии рванулся из последних сил... и очнулся.

Было позднее утро. Солнечный свет пробивался сквозь шторы, я сидел на тахте и очумело мотал головой, не понимая, где нахожусь и что со мной. Сердце продолжало неистово трепыхаться в грудной клетке. Ну и сон...

— Ишь, как тебя колбасит! — насмешливо заметил Буратино.

Так и не поняв, наяву прозвучал голос или это отголоски сна, я закрыл глаза и принялся растирать ладонями лицо. Сердце постепенно утихомирилось, и когда я снова открыл глаза, то узнал родную квартиру. Но радости при этом не испытал, потому что на журнальном столике сидел Буратино и поигрывал куском бельевого шнура, держа его за один конец. Руки у него не двигались, зато шнур вел себя как живой. Он крутился кольцами, завязывался в узлы, иногда замирал в воздухе замысловатой спиралью.

— Ты сможешь сделать мне такие руки? — спросил Буратино.

Я ничего не ответил, снова обвел взглядом комнату и оторопел. От ночного погрома не осталось и следа. Книжный шкаф как ни чем не бывало высился у стены, на полу не было ни соринки, мало того — разбитый ночью в щепу журнальный столик стоял на своем месте целый и невредимый, без каких-либо следов склейки. Неужели погром мне приснился?

Я внимательно посмотрел на Буратино. Может, и приснился погром, или это проделки Буратино. Что ему стоит восстановить столик, при его-то способностях? Плевое дело...

— Так ты сможешь сделать такие руки? — повторил Буратино. Шнур метнулся ко мне, и его кончик охватил запястье стальным браслетом. — Это лучше, чем деревянные пальцы.

— Ничего я сейчас не могу, — буркнул я, тщетно пытаясь освободить руку. Если бы шнур на самом деле превратился в стальную проволоку, я бы опрокинул Буратино вместе со столом, но шнур ни на йоту не сдвинулся, будто был закатан в воздух, как в бетон.

— Почему? — недоуменно спросил Буратино.

— Отпусти!

Шнур соскользнул с запястья, выгнулся вопросительным знаком и заколебался, как кобра перед прыжком.

— Почему? — повторил вопрос Буратино.

— Потому! — раздраженно бросил я и показал ему указательный палец. И увидел, что никакой ногтевой гематомы на нем нет.

Я поднес палец к глазам и принялся ошарашенно рассматривать ноготь. Неужели вчерашние похождения мне приснились? Но сидевший на столе Буратино был реальностью, и мне показалось, что вечная улыбка деревянного рта приобрела ироничное выражение. Я вспомнил, как он лечил мои синяки, и все стало на свои места. Интересно, есть ли что-нибудь на свете, чего он не умеет?

— Ну ты и тормоз! — фыркнул Буратино совсем как Оксана. — Третий раз повторять вопрос?

— Я не занимаюсь макраме, — пробурчал я, вставая с постели.

— А что такое макраме?

— Плетение из веревок, — бросил я на ходу, направляясь в ванную комнату.

— Да-а? — недоверчиво протянул Буратино.

— Да.

Почистив зубы, я тщательно выбрился, принял контрастный душ и только затем вышел в комнату.

Буратино по-прежнему восседал на столе, свесив ноги, и зачарованно наблюдал, как шнур в его руках то завязывается замысловатыми узлами, то развязывается.

— Как посмотрю, — заметил я, — ты еще больший тормоз, чем я.

— Это как посмотреть... — задумчиво протянул Буратино.

Шнур в его руках начал быстро завязываться узлами, пока не превратился в уродливое подобие фигурки человечка.

— Макраме — это вот так? — спросил он.

— Нет.

— А как?

— Не знаю, — злорадно осклабился я.

— Если не знаешь, почему говоришь, что не так? — резонно заметил он.

— Потому что видел готовые изделия, но сам никогда этим не занимался.

— Да?

— Да.

— Тогда ладно...

Узелки на шнуре развязались, и он змеей скользнул в рукав курточки. Буратино спрыгнул со столика и, дробно стуча деревянными башмачками, побежал на лоджию.

Я проводил его взглядом, но следом не пошел. Вырезать кукол для армии пришельцев по собственному желанию не хотелось. Прикажет, тогда буду. Куда я денусь... Однако, не позавтракав, в любом случае не примусь за работу.

Я направился на кухню, открыл холодильник и скривился. То ли дело холодильник в квартире Мирона, под завязку набитый деликатесами. У самого от денег карманы рвутся, а вот не догадался. Впрочем, когда бы я успел?

Не обращая внимания на шорох, доносящийся с лоджии, я достал из холодильника пару яиц, масло, поставил на плиту чайник, затем сковородку, и принялся готовить стандартный завтрак холостяка — кофе и яичницу.

Выложил яичницу на тарелку, налил кофе, сделал бутерброд с маслом... Но за стол так и не сел — насторожила полная тишина на лоджии. Чем там можно так тихо заниматься? В то, что Буратино самостоятельно обучается искусству макраме, не верилось. Да и нет на лоджии подручного материала. Я повертел вилку в руках, затем решительно отложил ее в сторону и направился в мастерскую.

На лоджии было тщательно прибрано, куклы развешаны по стене, под верстаком высилась аккуратная поленница образцов древесины из собрания географического факультета, выбитое стекло стояло на месте. Причем именно выбитое — я узнал его по характерной царапине. Еще одна загадка чудесного восстановления, как разбитые в щепу журнальный столик и стулья. А вот Буратино нигде не было. Опять ушел сквозь стену, не удосужившись поставить меня в известность. А чего, собственно, ставить меня в известность? Кто я ему? В лучшем случае — временный соратник, в худшем — представитель земной пятой колоны, которого по окончании акции вторжения можно пустить в расход. За ненадобностью.

Я подошел к верстаку и только тогда увидел, что ящик выдвинут и из него исчезли спичечные коробки со стеклянными глазами. Вначале я обрадовался: нет стеклянных глаз, нет и работы. Но, вспомнив, как бельевой шнур извивался в руках Буратино, содрогнулся, представив вместо стройных рядов деревянных кукол, шагающих по городу твердой поступью завоевателей, беспорядочный, как муравьиное нашествие, бег по улицам сплетенных из веревок осьминогообразных тварей, чьи мягкие на вид щупальца в одно мгновение могли превращаться в стальные удавки. Веселенькое зрелище... С другой стороны — хрен редьки не слаще. Но если стройные колоны деревянных человечков, палящих из бластеров, навевали ужас, то вид неотвратимой лавины осьминогах веревочных монстров добавлял к ужасу еще и омерзение.

И ведь найдется какой-то подонок, который согласится плести из веревок осьминогов!

Гм... М-да. Сам-то чем лучше? Долларов настриг немерено... У меня екнуло сердце. Не будет работы, задаток придется возвращать!

Стремглав выскочив в прихожую, я сунул руку в карман куртки. Деньги были на месте, и от сердца отлегло. Все-таки есть в каждом человеке что-то от Иуды.

Я вынул деньги, бросил их на стол, сел рядом и вперился в них долгим взглядом. Кажется, здесь чуть меньше двадцати тысяч. Сколько мне лет куклы делать, чтобы заработать такую сумму? Столько я не проживу... Если только Буратино не вернется и не отберет. С другой стороны, зачем ему отбирать? Насколько я понял, цены деньгам он не знает. Скорее всего, они фальшивые, но настолько, что от настоящих не отличишь. Читал фантастику, имею представление о копировании на молекулярном уровне.

Но мне-то что с ними делать?! Заработай я их честным трудом, пусть даже Иудиным, производя деревянных кукол, совесть меня бы не терзала, нашел бы им применение. А так... Есть во мне что-то гнилое интеллигентское, наряду с Иудиным, и что из этого хуже, я не знал.

Так и не придумав, что делать с деньгами, свалившимися как снег на голову, я вышел на кухню, съел холодную яичницу, запил остывшим кофе. А когда допивал кофе, голову наконец-то посетила светлая мысль. Нашлось применение деньгам.

Я помыл посуду, оделся, сунул деньги в карман куртки и вышел из дому.

Ночью с неба падала снежная крупка, затем подморозило, и теперь наледь на асфальте напоминала собой рашпиль, из-за чего было не так скользко. И на том природе спасибо.

В обменном пункте я разменял двести долларов, сел в трамвай, доехал до Центральной библиотеки, вышел... Но зайти в библиотеку не смог. Подумал, не возьмет Любаша деньги. Ни при каких обстоятельствах.

Я потоптался у остановки, поглядывая на окна читального зала и размышляя, стоит или нет передавать деньги через Леночку Изюмову. В конце концов решил, что не стоит. Непременно заглянет в конверт, и начнутся пересуды. Тогда уж точно Любаша не возьмет деньги. И что тогда делать? Больше отдать некому... Не знаю почему, но появилась стойкая убежденность, что этими деньгами мне никогда не воспользоваться.

Я развернулся и, нахохлившись, медленно побрел по улице прочь от библиотеки. Странно, почему до сих пор никто из агентов «Горизонта» не объявился? Пора бы. Не верил я, что меня так просто оставили в покое.

— Огоньку не найдется? — спросил кто-то.

— Не курю, — буркнул я, не поднимая головы.

— Денис Павлович, с вами хочет поговорить Евгений Викторович, — вкрадчиво сказал все тот же голос.

От неожиданности я поскользнулся и едва не упал, но меня поддержали под руку. Передо мной стоял комендант Затонский собственной персоной. Вместо брезентовой робы на нем был модный полушубок, на голове — каракулевая шапка-пирожок. Борода была аккуратно подстрижена и расчесана.

То никого из «Горизонта» и близко рядом не было, а стоило о них подумать, как они тут как тут. Накликал на свою голову.

— Э-э... — протянул я, запамятовав, как к нему обращаться.

— Александр Михайлович, — подсказал он.

— Вы настоящий или голограмма? — спросил я, проигнорировав подсказку.

— Голограмма? — переспросил Затонский, но тут же понял. — Ах, вы о фантоме... А как по-вашему?

Он усмехнулся и отпустил мой локоть. Лишь сейчас я ощутил, что хватка у него железная. Голограмма, помнится, была бестелесной.

— А мне все равно, кто вы.

— Тогда зачем спрашивать? — сказал он, но все-таки снизошел до объяснения: — Мой фантом может существовать только в гостинице. Он своего рода компьютерная программа, и для его трехмерной проекции нужна соответствующая аппаратура. Так как насчет встречи с Ивановым?

В этот раз я не стал рубить с плеча и упрямо отказываться, а подумал. Что-то вежливыми они стали — нет чтобы как вчера: взять за руки, за ноги и зашвырнуть в микроавтобус. К чему бы это? Надеюсь, не к дождю — хватит с меня вчерашней гололедицы. Сыт по горло.

— Что ему надо?

Комендант развел руками.

— Понятно... — кисло поморщился я. — До такой степени секретная организация, что сотрудникам доверяют только морды бить да быть на побегушках. Когда?

Комендант нисколько не смутился.

— Сейчас.

Я чуть было не согласился, но в этот момент в голову пришла светлая мысль, как передать деньги Любаше.

— Обобьется! — отрезал я. — Через час-полтора, не раньше.

— Как вам будет угодно, — согласно кивнул Затонский, развернулся и пошел по улице.

Я проводил его удивленным взглядом. Никак не ожидал, что комендант так легко согласится. Вчера «приглашение» было оформлено без моего согласия, а сегодня передо мной чуть ли не бисером рассыпаются в любезностях. Чем я заслужил такое обращение? Тем, что Буратино в моей квартире повязал агентов «Горизонта», а я затем вышвырнул их сквозь стену? Хороши у них в таком случае нормы галактической дипломатии.

Со спины комендант Затонский был очень похож на дворника Михалыча. Фигурой, походкой. Кстати, и бородой, и разрезом глаз... Между прочим, и отчество одно и то же. Я попытался вспомнить фамилию дворника, но ничего не получилось. Михалыч да Михалыч, скорее всего, и его фамилии никогда не слышал. Да и какое мне, собственно, дело, родственники они или нет? Что это изменит? Одним сотрудником «Горизонта» больше, одним меньше.

Я поймал такси и поехал на квартиру к Любаше. Она на работе, дочка в школе, и надо успеть сделать дело до прихода Оксаны. Вот уж с кем не хотелось встречаться один на один в пустой квартире, так это с Оксаной. Такое наплетет матери, что на наших отношениях можно сразу ставить крест. Если он уже не стоит.

В салоне такси у ветрового стекла подергивалась на ниточке кукла-скелет моей работы. Я покосился на таксиста, но не узнал — мало ли покупателей проходит перед моими глазами, всех не упомнишь. Он меня тоже не признал. И немудрено — трудно соотнести человека в модной куртке из бутика и «багратионовской» шапке с мастером-кукольником в тулупе и облезлой шапке-ушанке.

Таксист попался на редкость словоохотливый. Видимо, оценил мою одежду и надеялся на щедрые чаевые. Машину он вел лихо, хотя и жаловался на скользкую дорогу, кляня городские службы, которые налоги берут, а наледь антигололедными реагентами не обрабатывают. Уже подъезжая к дому Любаши, он словно невзначай рассказал, как вчерашней ночью повезло его другу-таксисту. Подвозил он двух пьяных бизнесменов, и те вместо двухсот рублей дали сто долларов. Друг решил, что деньги фальшивые, хотел набить бизнесменам морды, но один из них попросил подождать. Мол, проводит товарища, вернется, они поедут к нему домой, и там он расплатится рублями. Таксист ждал-ждал, но не дождался. Злой как черт уехал, а потом оказалось, что купюра настоящая!

Я понял чересчур прозрачный намек на чаевые, но признаваться, кем были эти самые «бизнесмены», не стал. А когда рассчитывался, заплатил точно по счетчику. Хоть и не знал, куда деньги девать и не был уверен, что смогу ими воспользоваться, но не люблю, когда здоровые мужики цыганят. Небось не на паперти таксист стоял.

В дверь я на всякий случай позвонил, опасаясь, что Оксана уже могла прийти из школы. Никто не ответил, и тогда я, оглядевшись по сторонам, как вор, прошел сквозь дверь.

В квартире было чисто прибрано и по-домашнему уютно. Сказано: женщины. У меня чуть слезы не навернулись на глаза при мысли, что, быть может, нахожусь здесь в последний раз.

Тяжело вздохнув, я переборол себя, подошел к серванту и открыл ящик, в котором Любаша хранила деньги и документы. Поверх платежек за квартиру лежала тоненькая пачка десятирублевок — вся Любашина зарплата. Я нашел ручку, лист бумаги, написал: «Подарок на день рождения», затем завернул в записку нераспечатанную пачку долларов и положил в ящик.

Я прекрасно понимал, что этим наши отношения никак не наладишь, но как поступить иначе, не знал. Надо было уходить, однако вместо этого я подошел к двери в комнату так и не состоявшейся дочери и заглянул. Одежный шкаф, застеленная кровать, письменный стол со стопками учебников и тетрадок. Аккуратистка... Впрочем, как и большинство девчонок.

Под настольной лампой сидел симпатичный медвежонок, сплетенный из бельевой веревки. Вот у кого Буратино нужно учиться макраме.

Я снова тяжело вздохнул, развернулся и направился к входной двери. Хватит себе душу травить, пора и честь знать.

У двери я остановился и посмотрел в глазок, памятуя о том, как столкнулся со старушкой, выходя из квартиры Мирона, и что из этого вышло. На лестничной площадке никого не было, и я смело шагнул сквозь дверь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сердце екнуло. Никогда мне не научиться ходить сквозь двери! Хоть убей, не понимаю: почему один раз выходишь на лестничную площадку, а в другой раз оказываешься черт знает где. Впрочем, место на сей раз было знакомым, но для большинства людей оно на самом деле находилось черт-те где. В аномальной зоне, в верховьях реки Корстени.

Я стоял на том же пригорке, где очутился в первый раз. Внизу, между одетыми в багрянец осени лесистыми берегами, все так же степенно несла воды темная река, только на причале никого не было, а по небу плыли сплошные темные облака. Ветер шумел в кронах, скрипели, покачиваясь, сосны, рыжими лоскутами похлопывала на ветру отслоившаяся сосновая кора.

Спускаться к реке не хотелось, идти в гостиницу тоже. В честь чего, спрашивается, я, как белка в колесе, буду бегать по замкнутому кругу? Мы это уже проходили... Я развернулся и пошел в лес. Надоело! К чертовой матери пришельцев, устюпенд, Ивановых, «Горизонт», Буратино! Глаза бы мои их не видели!

Петляя между деревьями, я спустился с пригорка, поднялся на следующий... И остолбенел. Внизу подо мной текла река, на берегу стоял дощатый причал а слева между деревьями проглядывали бревенчатые стены гостиницы. Вот тебе и белка в колесе...

Я огляделся. Из-за раскидистых сосен соседний пригорок просматривался плохо, но все же в распадке наблюдалась некая странность. Деревья на склонах пригорков росли строго симметрично друг другу, мало того, они словно отражались в невидимом зеркале на дне распадка.

У меня закружилась голова. Замкнутое пространство. Или свернутое? Ясно теперь, почему в аномальных зонах легко заблудиться... Но от понимания ситуации легче не стало. Наоборот, на душе было гадко и мерзко. Неприятно ощущать себя подопытной крысой в лабиринте. Отсюда так просто не выберешься — это не сквозь стены проходить. Сквозь стены проникать — плевое дело. Раз-два, и...

Бравада не помогла и нисколько не улучшила настроение. Я зябко потоптался на месте, но идти прочь от гостиницы вдоль реки не отважился. Запоздало подумал: если в реке обитает некий загадочный пираноид, которого опасался комендант, то какие тогда монстры могут водиться в лесу? И я поплелся к гостинице. А что еще оставалось делать? Не вешаться же с отчаяния на первом попавшемся суку? В лесу сучьев много, да веревки под рукой нет.

Когда я, старательно отводя глаза от несуразной мерцающей пристройки к гостинице, поднялся по скрипучим ступенькам и открыл дверь, то ничего нового для себя не увидел. За стойкой сидела голограмма коменданта гостиницы и приветливо улыбалась. Такое впечатление, что не вчера мы виделись. а только-только расстались. Будто сутки и не миновали.

— А мы вас заждались, Денис Павлович! — радушно приветствовала копия коменданта и небрежно смахнула со стола гревшуюся под настольной лампой устюпенду.

Устюпенда сочно шмякнулась на пол, обидчиво пискнула и поползла к порогу.

Я вспомнил, как вчера копия коменданта захлопнула книгу, и мне захотелось проверить, каким образом стереоизображению удается двигать предметы. Может, в этот раз за стойкой сидел настоящий комендант? Стриженой бородкой меня теперь не обманешь — встречались сегодня.

Переступив через устюпенду, я шагнул к стойке и наконец-то осуществил свое желание. Ткнул пальцем в Затонского. Палец свободно вошел в плоскостное изображение, и на месте проникновения образовалась небольшая черная воронка, искрящаяся электрическими разрядами. Волосы у меня на голове встали дыбом, в глазах потемнело. Копия резко отпрянула, и если бы я не оперся о стойку руками, то непременно грохнулся бы на пол.

— Не делайте больше так, — назидательно изрек комендант. — Нехорошо будет.

— А мне... каково? — прохрипел я, вытирая холодную испарину со лба.

— Именно вас я и имел в виду, — корректно пояснил он.

— Спасибо, что вовремя предупредили.

Уж и не знаю, откуда у меня в этот момент взялось чувство юмора. Смеяться отнюдь не хотелось.

— Всегда к вашим услугам, — наклонил голову комендант, и мне показалось, что в его глазах блеснули насмешливые искорки.

Добротная копия. Но соревноваться в остроумии со стереоизображением желания не было.

— По какому поводу меня здесь ждут? — буркнул я.

— Вы обещали переговорить с Ивановым.

— Он здесь? — удивился я. Хотя чему удивляться? Если говорят: «здесь ждут», — то где же ему находиться?

Комендант замялся.

— Недалеко, — уклончиво ответил он.

Впервые неуверенность проскользнула на его лице, и тогда я вспомнил, что сказал настоящий комендант по поводу имени Буратино.

— Конспираторы хреновы, — с чувством произнес я и направился к лифту. — Какой этаж?

— Вам не сюда, — остановил комендант. — Выйдете во двор — вторая ячейка в пристройке к гостинице.

Голограмма улыбнулась, развела руками и растаяла в воздухе.

Аудиенция окончена, понял я, и меня разобрала злость. Не люблю, когда начинают темнить. Я решительно шагнул к двери, наступил на устюпенду, поскользнулся и растянулся на полу.

Первой моей реакцией был испуг. Не за себя, за устюпенду. Не знаю, что полагалось за раздавливание инопланетного существа, но вряд ли что-то хорошее. Однако ничего страшного с устюпендой не произошло. Хлипкое с виду медузообразное существо обиженно пискнуло, отлетело, как мячик, к стене, где и замерло, осуждающе моргая.

— Под ноги смотреть надо, — раздался из пустоты укоризненный голос коменданта.

— А нечего под ногами шастать, — проворчал я, поднимаясь.

— Устюпенде ничего не будет, — вздохнул невидимый комендант, — а вот вам... Не ушиблись?

— Ушибся! — гаркнул я, распахнул дверь и выскочил на крыльцо. Дурдом полный. Пальцем не тычь, ногами не наступай... Дышать здесь можно?!

— Дверью, пожалуйста, не хлопайте, — вежливо попросил голос коменданта.

Из принципа я хотел так грохнуть дверью, чтобы она слетела с петель, но вовремя одумался и аккуратно притворил ее. Хватит с меня необдуманных экспериментов. Кто знает, чем очередная выходка обернется? Эффект может оказаться похуже тычка пальцем в голограмму.

Я покосился на радужную пристройку, и мою воинственность как ветром сдуло. Входить в полупрозрачную, ритмично колеблющуюся полусферу, казавшуюся живой, дышащей, страшно не хотелось. Иона я, что ли, чтобы лезть в пасть какой-то инопланетной твари, словно внутрь кита? Вдруг переварит и спасибо не скажет?

Круглые отверстия диаметром около двух метров были затянуты мутной пленкой, а возле каждого отверстия мигали огоньки. Один, два, три... Ага, понятно, отверстие с двумя огоньками — вторая ячейка.

Вид у ячеек, мягко сказать, был непривлекательный. Мерцающие стенки лоснились, как бока кашалота, а прикрывающая вход мутная перепонка напоминала рыбий пузырь, за которым начиналась серая мгла. Ни к селу ни к городу вдруг вспомнилось, что слово «тварь», которое в наше время приобрело исключительно бранное значение, на самом деле образовано от высокопарного «творить». Дословно «божья тварь» — земное существо, творение Создателя. Но в том-то и дело, что эта тварь не имела никакого отношения к божьим созданиям. Если вообще была тварью.

Наученный горьким опытом, я осторожно потрогал пальцем мутную перепонку. Перепонка прогнулась, как самый настоящий рыбий пузырь, но прикосновения к пальцу я не ощутил. Только видимость. У каждой ячейки трава была притоптана, и я понял, что в это чудо инопланетной бионики захаживали, и не единожды. Быть может, это такой инопланетный дом, который питается не самими людьми, а их естественными отправлениями, потовыми выделениями? Читал я у кого-то из фантастов о таком симбиозе. Что ж, раз советуют, надо идти.

И я шагнул в ячейку.

Мутная перепонка визуально, но абсолютно неощутимо прогнулась подо мной, а затем рывком прыгнула за спину, и я очутился в полутемном коридоре. Над головой зажегся свет, и я сразу понял, где нахожусь. Это был тот самый бесконечный коридор фешенебельной тюрьмы, в которой меня собирался содержать Иванов.

Ближайшая дверь распахнулась, из нее вышел давешний санитар-надзиратель.

— Добрый день, Денис Павлович, — поздоровался он.

Я неопределенно повел головой. Ишь, каким вежливым стал, а где же «Лицом к стене!», «Руки за спину!»?

— Прошу следовать за мной, — предложил санитар, так и не дождавшись от меня приветствия. Он развернулся и, нисколько не заботясь, что демонстрирует мне спину, пошел по коридору.

Я направился следом. А что оставалось делать, не бить же его по голове? Случись такое вчера, то, может быть, и решился.

Когда я вошел в кабинет Иванова, он встал из-за стола и поспешил навстречу с радушной улыбкой, будто к старому доброму знакомому, но глаза при этом оставались холодными.

— Здравствуйте, Денис Павлович!

Я не ответил, руки не подал, кажется, это его нисколько не смутило.

— Кофейку не желаете?

Я не стал спешить с ответом и придирчивым взглядом обвел кабинет. Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось, разве что на журнальном столике появился кофейник и пара чашек.

— Скромно сегодня принимаете, — сказал я. — А где коньячок с артишоками?

Улыбка исчезла с лица Иванова, он отошел к столику, налил себе кофе.

— Присаживайтесь, — предложил он, садясь в кресло. — Разговор намечается долгий.

В этот раз я тоже сел в кресло, однако к кофейнику не притронулся. Несмотря на предупреждение о долгом разговоре, снимать куртку не стал, только расстегнул ее, а шапку бросил на диван.

Иванов осуждающе посмотрел на куртку, но, наткнувшись на мой непримиримый взгляд, ничего не сказал.

— Вчера вы были рядовым гражданином, — начал он и пригубил кофе, — который, как мы предполагали, случайно попал в сферу наших интересов. В таких случаях мы проводим либо вербовку, либо выбраковку.

От его слов на душе заскребли кошки, но я переборол себя и выдавил, надеюсь, ироничную улыбку.

— Слышал уже, а какое это имеет отношение к коньяку и артишокам? Утром, знаете ли, позавтракал только яичницей.

— Самое прямое. Вербовка проводится по методу «кнута и пряника». Жестко демонстрируется, насколько серьезная у нас организация, и одновременно ведется разговор о том, какие возможности открываются перед сотрудником.

Прозрачный намек, что у меня был легкий завтрак, он— открыто проигнорировал, и я понял, что кормить меня здесь не собираются.

— Выходит, мой статус поменялся?

— Выходит, поменялся, — поморщился Иванов.

Похоже, изменение моего статуса ему не нравилось.

— И кто же я теперь?

Иванов отпил из чашки, смакуя, пожевал губами.

— Посредник, — сказал он, глядя мне в глаза. Ничего хорошего его взгляд не обещал.

Чтобы не ляпнуть что-нибудь невпопад, я все-таки взял кофейник, налил себе кофе, отхлебнул. Кофе оказался выше всяких похвал, но мне сейчас было не до гурманских ощущений.

— И с чем это связано? — осторожно поинтересовался я.

— С тем, что объект вышел с вами на контакт.

Иванов продолжал сверлить меня взглядом. Куда только подевалось его добродушие, с которым он встретил меня на пороге кабинета. Словно входил к нему закадычный друг, а пил кофе заклятый враг.

— А вас он, выходит, игнорирует... — тихо сказал я.

— Да, — неожиданно легко согласился Иванов.

Я залпом допил кофе и налил еще. Руки дрожали, и. наливая, я плеснул на столешницу. Иванов посмотрел на лужицу, на мои руки, но промолчал.

Вот, значит, как... Осознание, что я превратился для «Горизонта» в ключевую фигуру, выбило меня из колеи. Хорошо, что сидел, а не стоял. Теперь, значит, со мной будут носиться как с писаной торбой... Откроются блестящие перспективы...

Я отпил кофе и взял себя в руки. Какие к черту блестящие перспективы?! Размечтался... Единственной светлой перспективой было то, что останусь при своем рассудке. Впрочем, исходя из вчерашних предпосылок, это тоже немало. Но, судя по выражению лица Иванова, на этом и все. Семь шкур спустит, а своего добьется.

— Значит, вы хотите, — растягивая слова, начал я свою игру, укладывая пробный камень в оборонительный редут, — чтобы я стал посредником между...

— Между нами и объектом, — закончил за меня Иванов.

Спасибо, что закончил, а то я не знал, как обозвать Буратино. Называть по имени сказочного деревянного человечка как-то несерьезно для серьезной организации.

— И в чем будут заключаться мои функции?

— Ваши функции... — поморщился Иванов, глубоко вздохнул и неожиданно закончил: — Без ограничений.

Словно бульдозером прошелся по возводимым мной оборонительным сооружениям, в порошок размолов пробный камень. Хорошо, что не танком.

— Вы вправе действовать, как вам заблагорассудится. Все должно быть подчинено одной цели — склонить объект к сотрудничеству с нами.

Говорил он твердо, резко, словно гвозди вгонял. Но я ему не верил.

— Вплоть до ядерной атаки? — мрачно пошутил я.

— Вплоть до ядерной атаки, — не меняя тона, отчеканил он.

Внутри у меня все перевернулось. В этот раз не бульдозером прошелся по мне Иванов, и даже не танком. Мегатонной ядерной боеголовкой шарахнул, развеяв меня субатомной пылью. Его слова перекликались с моими мыслями о марширующих стройными колонами деревянных человечках, но одно дело — мысли рядового обывателя и совсем другое — реальная политика государственного масштаба.

Иванов вынул из кармана кредитную карточку и послал по столу в мою сторону.

— Держите. В расходах вы не ограничены, счет будет автоматически пополняться.

Я машинально взял кредитку, повертел в руках. Что-то никак не хотело укладываться в голове. Не верил я Иванову, и все тут. Хоть убей, не верил его словам. Как вначале не верил в его радушие, а теперь в неприятие.

— В какую игру вы со мной играете? — тихо поинтересовался я.

— С чего вы взяли, что с вами ведут закулисные игры? — спросил Иванов. Теперь он был сама невозмутимость.

Я подумал. Аргументов не было, одно предчувствие. И все же я попытался по наитию использовать некоторые зацепки.

— Деньги мне и так девать некуда, — Я отложил кредитную карточку, достал из кармана пачку долларов и веером раскинул их на столике. — Ваше производство?

— Наше, — спокойно согласился Иванов.

— Фальшивомонетничеством занимаетесь, инфляцию увеличиваете...

Иванов недоуменно посмотрел на меня, улыбнулся и покачал головой.

— Самым отпетым фальшивомонетчиком, — сказал он, — следует считать казначейство Соединенных Штатов, так как денежная масса, выпущенная им, в три с половиной раза превышает мировой объем товаров и услуг. Если эту денежную массу выплеснуть на рынок в один день, то мировая экономика, а вместе с ней и наша цивилизация рухнут. Поэтому наши, как вы их называете, фальшивки, ничего в балансе валюты не изменят. — Говорил он вяло, будто читал давно набившую оскомину лекцию, и на меня не смотрел. — Практически то же самое произошло с экономикой Советского Союза, когда граждане бросились снимать свои денежные вклады, в результате чего коробка спичек, стоившая одну копейку, через два года стала стоить миллион рублей.

— А мне наплевать на казначейства Соединенных Штатов и Советского Союза! — раздраженно перебил я. — Я говорю не об экономике, а о моральном аспекте!

— О моральным аспекте? — Иванов вскинул бровь и снисходительно посмотрел на меня. — Не забивайте себе голову чушью, — посоветовал он. — В середине двадцатого века мы старались поступать в соответствии с признанными нормами валютных операций, продавая золото, но сути вопроса это не изменило. Золото, как ассигнации, всего лишь средство для совершения товарных сделок, а не сам товар. Это азы научной экономики. — Он встал, подошел к рабочему столу, выдвинул ящик, взял из него обыкновенный граненый стакан и вернулся. — Смотрите! — Стакан был доверху заполнен разнокалиберными прозрачными линзами. — Не обращайте внимания на форму, это настоящие алмазы от двадцати до шестидесяти каратов каждый. Так вот, если содержимое этого стакана выбросить на рынок, это будет иметь для экономики гораздо более серьезные последствия, чем так называемые фальшивки.

— Почему так называемые?

— Потому, что они копируются на молекулярном уровне и ничем не отличаются от настоящих ассигнаций.

Я не нашелся что ответить. Прав он был на все сто процентов, если не на двести. Государственные ассигнации — те же фальшивки, не подтвержденные товарной массой. Разве что, в отличие от фальшивок «Горизонта», узаконенные. Люди моего возраста убедились в этом на собственной шкуре.

Не спрашивая, Иванов налил кофе мне и себе, сел. Я взял из стакана бриллиант повертел между пальцами. Идеальная линза. Странная форма для бриллианта... Что-то она мне напоминала, но вот что?

— Для чего вы их используете? — спросил я.

— Уже не используем, — отмахнулся Иванов. — Не увиливайте от вопроса. Никогда не поверю, что происхождение долларов и экономические проблемы занимают вас больше, чем недоверие к нашей организации. Почему вы думаете, что мы ведем с рами двойную игру?

Бриллиантовая линза напоминала глаз Буратино, но не была полой. И, естественно, без зрачка. Скорее всего, только формой алмазные линзы походили на стеклянные глаза, выдуваемые Осокиным. А мне они показались похожими лишь потому, что стеклянные глаза уже сидели в печенках.

— Видел вчера выражение вашего лица, — сказал я и бросил линзу в стакан. Линза немелодично звякнула. — Артист из вас получился бы хороший.

Иванов недоуменно повел головой.

— Не понял? Можно конкретнее?

— Можно. Отчего нельзя? Но перед этим объясните, где я нахожусь?

— В офисе «Горизонта».

— И как я сам не догадался! — фыркнул я и желчно процедил: — Где находится этот офис? В аномальной зоне в верховьях реки Корстени?

— Нет. Офис находится в городе.

— Где именно? Дом, этаж?

— Последний этаж гостиницы «Централ».

— И на каком основании я вам должен верить?

Иванов пожал плечами, достал из кармана пульт управления и набрал на нем комбинацию цифр.

— Смотрите.

Я повернулся к окнам и увидел, как матовая пелена рассеивается туманом и стекла приобретают прозрачность. Встав с кресла, я подошел к окну и выглянул.

С высоты двенадцатого этажа открывалась унылая панорама родного города. Серые дома, припорошенные снегом крыши, вереницы автомобилей на улицах. Не люблю зиму за то, что она полностью вытравливает все цвета, оставляя только белый, черный и серый. Даже разноцветные автомобили отсюда выглядели блеклыми.

Я попытался открыть окно, но ручка не поддавалась.

— Почему я должен верить, что мы действительно находимся на двенадцатом этаже гостиницы?

— Не понял, — удивился Иванов. — А что там, за окном? Пальмы на лазурном берегу или тундра?

Он подошел, выглянул и недоуменно посмотрел на меня.

— А вы можете изобразить за окном и лазурный берег? — не остался я в долгу. — То-то вы щелкали пультом управления... Это что — экран?

Иванов развел руками, взялся за оконную ручку, повернул и распахнул окно. В кабинет ворвались морозный ветер и далекий шум улицы.

— Теперь верите? — раздраженно спросил он. — Можете прыгнуть, чтобы окончательно убедиться, где мы находимся. Удерживать не буду.

— А почему я не смог открыть окно?

— Потому, — повышая тон, сказал он, — что ваши отпечатки пальцев не зарегистрированы в программе допуска. Еще вопросы будут?

— Будут, — многозначительно пообещал я, прошел к столику и сел.

Иванов закрыл окно и присел на подоконник.

— А я не буду отвечать, пока не услышу ответ на свой вопрос. Что же вы там такого увидели вчера на моем лице? Очередную родинку?

— Если бы... Растерянность при виде того, как я прохожу сквозь стену.

— Естественная реакция любого человека, — невозмутимо заметил Иванов. — Вы ожидали, что я буду восторгаться? Не та ситуация — вы были не на арене цирка.

— Зато вы явно ощущали себя на театральных подмостках, — парировал я.

Иванов внимательно посмотрел на меня.

— Продолжайте, — бесстрастно сказал он.

— Вчера я поверил в искренность ваших чувств, но сегодня получил неоспоримое доказательство, что вы знакомы с техникой прохождения сквозь стены.

— И что это за доказательство?

Тон у Иванова по-прежнему был бесстрастным, но правая бровь насмешливо приподнялась.

— Не понимаете? Тогда объясните, каким образом я, находясь почти в ста километрах от города, попал в офис «Горизонта»?

Мгновение Иванов с удивлением рассматривал меня, затем невесело хмыкнул.

— Если бы вы вчера задавали такие вопросы, я бы не взял вас в стажеры...

От намека, что в таком случае я подвергся бы выбраковке, меня покоробило, но я сдержался.

— Не путайте божий дар с яичницей, — продолжал Иванов. — Телепортационный створ имеет стационарное размещение и потребляет уйму энергии. К тому же он совмещает только две пространственные точки со строго фиксированными координатами. Вы же прошли сквозь стену без какой-либо аппаратуры, словно бестелесная голограмма. С подобной техникой, как вы выражаетесь, не только мы не знакомы, она никому не известна.

— Даже так? — с иронией заметил я и попытался, копируя Иванова, заломить бровь. Не знаю, получилось или нет, но выпад прошел мимо цели.

— Не даже, а именно так, — спокойно поправил он.

— А каким тогда образом исчез холодец из тарелки в «Театральном кафе»? Что-то я никаких телепортационных створов не видел.

— Не было никакой телепортации, — вздохнул Иванов, встал с подоконника, подошел к столику и сел в кресло. — Есть такой термин — гипнотическая мимикрия.

— То есть вы хотите сказать, что плевок окурком и ввинчивание холодца в тарелку были иллюзией?

— В некоторой степени да, — кивнул Иванов и неожиданно усмехнулся. — Кроме плевка окурком. Право слово, если бы вам в лицо ткнули окурком, вы бы повели себя значительно хуже.

— Это был кто-то... живой?

Иванов потрогал кофейник, поморщился.

— Остыл кофе. Не люблю холодный...

— Я спросил, кто был в виде холодца? — повторился я.

— На данном этапе вам лучше не знать.

— А на каком этапе будет положено знать?

Иванов все-таки налил себе холодный кофе, отхлебнул и снова поморщился.

— Если бы вы прошли стажировку, то через полгида, может быть, и узнали.

— Значит, как посредник я гожусь, а чтобы хоть что-то знать об объекте — нет?

— Вы будете работать с другим объектом.

Меня так и подмывало послать его и его организацию к чертовой матери, но я сдержался.

— В таком случае прошу сообщить сведения о том объекте, с которым буду работать.

— И этого вам тоже лучше не знать.

— Что?! — Тут я уже не выдержал. — Вы меня что — втемную собираетесь использовать? В качестве подсадной утки? Или наживки?!

— Вот только давайте без нервов! — повысил голос Иванов. — Неврастеников и без вас хватает! Объект пошел с вами на контакт, и мы считаем, что лишнее знание в данной ситуации может вам повредить.

— Кто — мы?

— Руководство «Горизонта». Представьте, что вы никогда не встречались со мной и ничего не знаете о нашей организации. В таком ключе и действуйте, но при этом не забывайте, что основной вашей задачей является склонение объекта к сотрудничеству с нами.

При других обстоятельствах я бы рассмеялся. Сейчас, честно говоря, было не до смеха. И все же на иронию меня хватило.

— Забудьте о нас, но в то же время помните. Не находите, что одно исключает другое?

— Не нахожу, — не согласился Иванов. — Это азы психологических установок наших оперативных сотрудников.

— Так вы еще и психологией занимаетесь... — съязвил я.

— Не просто занимаемся, а в первую очередь, — не принял иронии Иванов. — Вы и представить не можете, насколько психология представителей иных цивилизаций отличается от человеческой.

— Да неужели? Что-то не замечал в своем объекте. Просветите, если не секрет.

— Ваш объект копирует человеческую психологию, и в этом отношении вам будет проще с ним работать. В данном случае незнание вам во благо.

Иванов замолчал и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Ну-ну, — скривился я. — Во благо, говорите?

Он выдержал паузу, затем кивнул.

— Хорошо, приведу один пример. Насколько мне известно, вы знакомы с устюпендами?

— Более-менее, — обтекаемо согласился я.

— Смею заверить, что мои знания об устюпендах лишь в небольшой степени превышают ваши. Более того, никто в Галактическом Союзе о них практически ничего не знает, хотя обитаемая Вселенная наводнена устюпендами. Существует масса противоречивых гипотез: что они разумны и что они неразумны, что их происхождение искусственное и что их происхождение естественное. В пользу их разумности говорит единственный факт: устюпенды никогда не вступают в контакт с цивилизациями, не входящими в Галактический Союз. Именно поэтому их не встретишь нигде на Земле, а только в аномальных зонах, являющихся форпостами Галактического Союза. В пользу же неразумности говорит то, что контакт ограничивается только их присутствием. Весьма, кстати, назойливым, из-за чего устюпенд часто называют блохами Вселенной, а их псевдоцивилизацию — паразитической. Обусловлено это тем, что устюпенды питаются исключительно кинетической энергией. Чем сильнее вы их бьете, швыряете, тем плотнее они насыщаются. И... И все. Весь контакт. Именно из этого свойства вытекает гипотеза их искусственного происхождения — полагают, что некая цивилизация создала устюпенд в качестве детских игрушек, но затем произошел сбой генетической программы, и устюпенды приобрели свободу воли и способность размножаться. Вот теперь и задайтесь вопросом: что у них за психология и надо ли вам о ней знать?

Я вспомнил ведро на пристани, коменданта Затонского с удочкой и понял, почему он жаловался на назойливость устюпенд.

— Понятно, — кивнул я. — Насчет устюпенд понятно. Но какое это имеет отношение к моей миссии?

— Самое что ни на есть прямое. По мнению экспертов Галактического Союза, земная цивилизация еще не готова к полномасштабному контакту. Если его начать сейчас, то неизбежны такие социальные катаклизмы, которые могут привести цивилизацию к гибели. Наша организация призвана охранять земную цивилизацию от любого несанкционированного контакта, поэтому оперативные сотрудники должны оценивать ситуацию исключительно с точки зрения психологии человека. Представьте себе, какой психологический шок испытает человечество, если, допустим, устюпенды хлынут на Землю и появятся в лесах, полях, реках, океанах, на дорогах, в каждом доме. И это при всем при том, что они не будут демонстрировать никаких агрессивных устремлений.

Я представил и ужаснулся. Толпа непредсказуема, и всплеск мракобесия перехлестнет по своей мощности все последние войны.

— Представили? — кивнул Иванов, прочитав все на моем лице. — Поверьте на слово: устюпенды самый простенький и безобидный пример.

Я подумал. И не поверил. Упоминание Ивановым некоего Галактического Союза в обитаемой Вселенной ошеломляло, а люди его профессии слов на ветер не бросают. Был в его словах какой-то умысел, но какой? Тот, что в населенном космосе существует объединение разумных инопланетян, из которых самая безобидная раса — устюпенды? Следует ли из этого, что наряду с безобидными расами существуют и агрессивные? Голова шла кругом, и ничего в ней не укладывалось.

— А мой объект... — медленно, растягивая слова, начал я, понятия не имея о том, что скажу дальше.

Уловка сработала.

— А ваш объект является особью, принадлежащей цивилизации, не входящей в Галактический Союз, — закончил за меня Иванов, — и, естественно, не подчиняющейся его законам.

Час от часу не легче. Контакт с цивилизацией, которая не входит в организацию объединенных инопланетных наций и преследует на Земле какие-то свои цели, идущие вразрез с законами межрасовых отношений в Галактическом Союзе. И во главе угла этого контакта стою я — обыкновенный кукольный мастер. Папа Карло.

— Что им здесь надо? — спросил я севшим голосом.

Иванов промолчал.

— Почему они выбрали для вторжения именно Землю — других планет мало?

Иванов вздохнул и отвел глаза.

— Вы определенно хотите знать? — тихо спросил он.

— Да, — сказал я, но, честно говоря, не был в этом уверен.

— Думаю, большой беды не будет, — словно рассуждая, сказал он в сторону. — Вводную я вам вчера дал... Нет никакого вторжения.

— То есть как?!

— А вот так. — Иванов посмотрел мне прямо в глаза. — Земля для них такая же родина, как и для нас. Мы живем в одном пространстве, но способы существования настолько различны, что друг друга практически не замечаем. И первыми они обратили внимание на нас, а не мы на них, так как мы, ступив на техногенный путь развития, вторглись в их сферу существования. Электромагнитные поля вдоль линий электропередач, радиоволны, всплески ядерно-магнитного резонанса в момент испытаний атомного оружия нарушают их среду обитания приблизительно в такой же степени, как нашу среду обитания — землетрясения, извержения вулканов, Ураганы. Так что правильнее говорить не об их вторжении к нам, а о нашем вторжении к ним. И не имеет значения, что наше вторжение неосознанное.

Я смотрел на Иванова во все глаза. Теперь я понимал, что означала его вчерашняя лекция о миражах и об идентичности излучения человеческого мозга и атмосферных сгустков низкотемпературной плазмы. Если плазмоиды разумны, то им ничего не стоит оживить деревянную куклу...

Иванов продолжал что-то объяснять, но я его не слышал. Смотрел на него и не слышал. В голове царил хаос, и в то же время я чувствовал себя на удивление спокойно. Может, тихо схожу с ума? Или его слова преследуют цель нейролингвистического программирования моего психического состояния?

Из памяти внезапно вынырнуло двустишие, слышанное как-то в «Театральном кафе»:

Не мы первые, не мы и последние,

когда немы первые и немы последние...

Каким-то образом тайный смысл немых первых-последних касался меня, но размышлять об этом уж очень не хотелось. Хотелось тишины, покоя... и одиночества.

Я взял с дивана шапку, нахлобучил на голову и начал собирать со стола деньги, рассовывая их по карманам.

Иванов осекся на полуслове и внимательно посмотрел на меня. Затем вынул из кармана сотовый телефон.

— Держите. Если я вам понадоблюсь, мой номер закодирован под тремя тройками.

Я машинально сунул телефон в карман, встал с кресла и, не прощаясь, шагнул в стену.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Опять меня занесло куда-то не туда. Местность я узнал сразу, но, странное дело, не испытал ни удивления, ни потрясения, хотя здесь уж точно не ступала нога человека. Настолько привык в последние дни к чудесам, что, попади в реальную обыденную обстановку, поразился бы больше.

Это был остров из моего сна. Вылизанный ветром песчаный берег, покатые зеленые холмы, два оранжевых солнца в небе, необычно близкий горизонт. Не было только беленького коттеджа — вместо него на склоне одного из холмов играла радужными переливами ячейка телепортационного створа. Здесь было тепло, градусов двадцать, не меньше, и я расстегнул куртку. Курорт да и только.

Небольшие волны с шорохом накатывались на берег, и в прибое с писком кувыркались устюпенды. Миллионы устюпенд. Вот уж где они заряжались энергией... Если это их родина, а водная стихия — естественная среда обитания, тогда понятно, почему устюпенды похожи на медуз. Писк был резкий, недовольный, но теперь я понимал, что ошибаюсь в оценке. Как тогда, когда я наступил на устюпенду в холле гостиницы, так и сейчас неприятный писк означал крайнюю степень удовольствия. Стереотип человеческого восприятия. Точно так же для европейского человека непривычно слышать, как разговаривают между собой японцы. Хриплая отрывистая речь, похожая на перебранку, на самом деле представляет собой мирную беседу, зато недовольство выражается высокими тонкими голосами, услышав которые, европейцу впору засмеяться. В Средние века, при первых контактах европейцев с японцами, этот смех дорого обходился.

Я поймал себя на мысли, что, вопреки наставлениям Иванова, пытаюсь рассуждать о чужой психологии, и чертыхнулся. Еще было наставление не думать о «Горизонте». Хорошее наставление. Ходжа Насреддин, изображая из себя лекаря-кудесника, обещал безобразному ростовщику сделать из него красавца, если тот во время сеанса магии не будет думать о белой обезьяне. И, хотя житель Бухары никогда в жизни не видел белой обезьяны, результат лечения оказался легко предсказуем.

Не думать о «Горизонте»... М-да... Как о нем не думать, когда перед глазами «белой обезьяной» маячит ячейка телепортационного створа?

Близкий горизонт говорил о том, что планета гораздо меньше Земли, однако ни разреженности воздуха, ни меньшей силы тяжести не ощущалось. Либо плотность планеты была выше плотности Земли, либо здесь действовала искусственная гравитация. Наслышан о таком, точнее — начитан. Как и о том, что можно вторгаться в сны, проецируя в сознание изображение реальной местности, которую человек в глаза не видел. Нечему удивляться, когда против тебя настроилось сообщество сотен галактических цивилизаций. Одно непонятно — «против» они или «за»?

К сожалению, дело, скорее всего, обстояло значительно хуже. «Против» я или «за» гвоздя, который вколачиваю в стену? «Против» или «за» барашка, из которого приготовлен шашлык? Правомочны ли вообще такие определения, когда есть хочется? Остается надеяться, что меня используют в качестве гвоздя, а не барана...

И только тогда на меня наконец нахлынуло понимание, что я нахожусь не на Земле. Жутковатое, прямо сказать, чувство. Одно дело, когда Армстронг сознательна, после долгих лет подготовки первым из людей ступил на Луну, и совсем другое — когда на иную планету попадает рядовой обыватель, ни сном ни духом не помышлявший ни о чем подобном. И хотя во сне я здесь побывал, отнюдь не грезил оказаться наяву.

Я сделал первый шаг. Коротенький, неуверенный. Песок под ногами скрипнул совсем поземному. Тянул легкий бриз, пахло морем, и все вокруг было как на Земле, если бы не два оранжевых солнца в зените и не мириады глаз устюпенд в прибое. Лоб покрыла испарина, голова закружилась. Чтобы не упасть, я поспешно сел на песок и закрыл глаза, Начало поташнивать, и в голову полезли абсурдные мысли. Первопроходец... Почему-то представилось, что на мне ватник и шапка-ушанка с оторванным ухом, а в руках — древко российского флага, чтобы застолбить приоритет России на инопланетные земли. При чем тут шапка-ушанка и ватник? Идиотские мысли, но я никак не мог избавиться от них. Если зациклюсь, то не понадобятся никакие психотехники. Без чужой помощи сойду с ума.

— Легкая стадия мигрофобии, — заметил знакомый голос. — Симптомы во многом похожи на морскую болезнь и недомогание во время акклиматизации.

По лбу прошлось что-то мягкое, пушистое, и тотчас тошнота отступила, а голова перестала кружиться. На душе стало легко и покойно, губы невольно растянулись в улыбку, но я не спешил открывать глаза. Никогда бы не подумал, что голос Буратино может вызвать у меня положительные эмоции.

— Что такое мигрофобия? — спросил я.

— Боязнь путешествий по Вселенной. Распространенная фобия у особей, совершающих первый вояж. Расстройство вестибулярного аппарата, зрения, нервной системы, общее недомогание и неадекватное восприятие окружающего связано с изменением состава атмосферы, температурного режима, гравитационного и магнитного полей, спектрального излучения. Можешь открыть глаза и встать, я снял симптомы.

Я открыл глаза, но не встал, так как вместо Буратино увидел перед собой сплетенного из фиолетовой пряжи осьминога, весело приплясывающего на песке.

— А... — Я растерянно огляделся. — А где Буратино?

— Я и есть Буратино. Как тебе моя новая форма?

Он явно красовался передо мной, как перед зеркалом, глубоко посаженные в пряжу стеклянные глаза блестели, но что-то не верилось в его искренность и непосредственность. Слишком много он знал, чтобы я ему верил. Много знал о людях, о Земле, а теперь, оказывается, и о Галактическом Союзе. Откуда, спрашивается, у него сведения о мигрофобии, если, по словам Иванова, его цивилизация не входит в Союз?

— Так как тебе мое новое тело? — повторился мохеровый осьминог и крутнулся на месте. — Нравится?

— Нет.

— Почему? А мне нравится!

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — мрачно осадил его я. — А где деревянная кукла?

— Здесь, — сказал Буратино и вышел из воздуха на песок рядом с плетеным осьминогом.

Зрелище оказалось впечатляющим. Сам не раз выходил из воздуха то в аномальной зоне в верховьях Корстени, то в квартире Мирона и даже здесь, но впервые наблюдал процесс со стороны. Будто чертик выпрыгнул из-за невидимой ширмы.

— И кто же из вас кто? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. Оба веселые, оба смешливые... Куклы, одним словом.

— В каком смысле? — спросили оба одним голосом.

— В самом прямом. Кто из вас тот, с кем я встречался вчера, позавчера?

— Я! — ответили оба, и снова один голос донесся до меня стереозвуком.

— Но вас же двое?

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — развеселились деревяшка и клубок пряжи. — А ты надеваешь одну перчатку или две? Ходишь в одном сапоге?

Аналогия была убийственной, и я наконец понял. Кукловод может одновременно управлять двумя куклами... Вязаный осьминог весело пританцовывал, пыля песком, мельтешащие щупальца двоились, троились, и я ужаснулся.

— И сколько тел ты способен представлять? — треснутым голосом спросил я.

— Не имею понятия — тел пока два. Но, наверное, могу и больше.

И тогда я вспомнил, что представляет собой объект, которого по наивности окрестил Буратино. Сгусток низкотемпературной плазмы. Плазмоид может дробиться на бесчисленное множество мелких образований, а затем собираться воедино в не ограниченный размерами конгломерат. Вот почему он постоянно путал «я» и «мы»...

Становилось понятно, почему его боится Иванов. Вплоть до ядерной атаки... А учитывая степень развития цивилизаций Галактического Союза, возможно, и чего-то гораздо более мощного. Невообразимо мощного, способного не только стереть в порошок Землю, но и распылить всю Солнечную систему в межзвездное газопылевое облако.

Я вытер ладонью вспотевший лоб и чертыхнулся. К ладони прилип крупнозернистый песок.

Степенно рокотал прибой, накатывая на берег пенистые волны с глазастыми устюпендами, в зените светили два солнца, легкий бриз шевелил густую траву на склонах холмов. И я почему-то был уверен, что где-то там, за холмами, на острове стоит беленький коттедж. Идиллия... Живи и радуйся. Но на душе было тоскливо.

— Это здесь находится то самое «более надежное убежище»? — тихо спросил я, отряхивая песок с ладоней. На Буратино и вязаного осьминога я принципиально не смотрел.

— Сейчас это уже не имеет значения.

— Тогда зачем я тебе нужен?

— Ты мне уже не нужен, — ответил то ли осьминог, то ли Буратино. То ли оба. А точнее, кто-то единый в двух куклах.

Что ж, он прав. Нашелся, кроме меня, еще один мерзавец, который согласился вязать из пряжи гораздо более удобные тела, чем деревянные. Я перебрал в уме всех знакомых и неожиданно не обнаружил среди них никого, кто бы отказался от столь прибыльного предложения. То ли знакомые у меня сплошь потенциальные мерзавцы, то ли время мерзкое.

— Тогда зачем ты меня сюда вызвал?

— Ошибка вышла, — извинился Буратино. — Я не закрыл за собой проход, и ты последовал за мной.

Ясности в технологии телепортации нисколько не прибавилось. Мало того что я, проходя сквозь стены, попадаю неизвестно куда, так выходит, что место прибытия каким-то образом зависит от Буратино. То есть объекта. Пора переходить на терминологию Иванова — не называть же осьминога Буратино? Тогда действительно получится чушь собачья. Причем полная.

— Пора тебе назад отправляться. Вставай.

Не глядя на кукол, я покивал, но не сдвинулся с места. Вздохнул, посмотрел в зенит на два оранжевых солнца, затем разгладил ладонью теплый песок.

— А где красное солнце? — апатично поинтересовался я.

— Нет его! — недовольно отрезал объект. — Здесь только два солнца, а третье — плод твоего сна!

«Откуда ему известно о сне?» — пронеслось в голове.

— А ты сам не плод моего сна?

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — рассмеялись куклы в унисон. — Мне нравится твоя шутка!

Рта у осьминога не было, зато Буратино исправно двигал челюстью, и слова будто исходили изо рта, а не из динамика, спрятанного в спине.

— Для кого шутка, а для кого нет, — вздохнул я, наконец-то понимая, что сон об этой планете навеян объектом.

— Ты собираешься домой? — раздраженно напомнил он.

— Домой? — переспросил я, но сам не знал, хочу домой или нет. Ничего хорошего меня там не ждало. А здесь вообще ничего не ждало. Ни хорошего, ни плохого. Объект недвусмысленно дал понять, что я ему не нужен. Не будет у Иванова никакого контакта, зря деньги тратил.

— Да, домой.

Я оперся рукой о песок и посмотрел вокруг. Сказать, что не хочу домой, язык не поворачивался. Приятный мир, но что здесь делать в одиночестве? Даже если где-то на холмах и стоит маленький белый коттедж.

— Эта ячейка связана с Землей? — кивнул я в сторону телепортационного створа.

— Какая тебе разница? Войдешь не в створ, а в его стену, а дальше уже не твое дело. Ты хочешь вернуться в свою квартиру? Тогда действуй!

Что-то холодное и скользкое коснулось ладони, которой я опирался о песок. Я посмотрел и увидел устюпенду, выразительно подмигивающую мне громадными глазами. Еще несколько устюпенд степенно ползли от воды в нашу сторону.

Аккуратно взяв устюпенду, я повертел перед глазами. С виду похожая на медузу, она, против ожидания, была плотной и упругой, а оказавшись в руке начала активно моргать и требовательно попискивать. Я усмехнулся, сдавил ее и швырнул к морю.

— Напрасно ты это сделал, — пожурил объект.

— Это ещё почему? — пожал я плечами. — Ей нравится...

До слуха донесся нарастающий пискливый гвалт, будто стая чаек дралась из-за добычи. Набежавшая на берег волна не откатилась назад, а продолжила двигаться по песку. Но это была не вода, а вал устюпенд.

— Улепетывай, — ехидно посоветовал объект, — и побыстрее. Гы-гы, ха-ха, хи-хи!

Пару секунд я недоуменно смотрел на неотвратимый вал устюпенд, накатывающий на берег, подобно небольшому цунами, и только затем понял ужас своего положения. Миллиардам устюпенд хотелось поиграть со мной!

Я вскочил на ноги и как ошпаренный понесся к телепортационному створу. И, когда в отчаянном прыжке нырнул сквозь перепонку, услышал за спиной гомерический хохот объекта. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, но предпоследнему очень обидно.

Вдвойне обидно, так как вместо обещанного дома я со всего маху угодил в какой-то сухой колючий куст, причем в самую середину. Яркий дневной свет сменился серым полумраком, и понять, где я очутился, мешал плотный частокол веток перед глазами.

Я попытался разогнуться и больно стукнулся головой о низкий ступенчатый потолок. Веселая история... Забыл, что объект рекомендовал войти в стену телепортационного створа, а не в мембрану, вот и очутился неизвестно где. В очередной раз. Возможно, на одной из планет, входящих в Галактический Союз. Спасибо еще, что здесь можно дышать. И спасибо Буратино, что он оставил мне ночное видение.

Крохотное помещение было завалено палками и ветками, под ногами звякало ржавое железо. Было холодно, и пахло пылью. Отодвигая от лица пучки веток, я с трудом развернулся и увидел тоненький лучик света, пробивающийся из щели в дощатой перегородке, напоминающей дверь, но без ручки. Протиснувшись к перегородке, я заглянул в щель, однако ничего разглядеть не смог, так как снаружи щель прикрывала доска.

В надежде, что перегородка все-таки является дверью, я надавил на нее, но она не сдвинулась с места. Тогда я стукнул по ней кулаком раз, другой. Тот же эффект. Хотел стукнуть ногой, но внизу перегородку подпирал загадочный куб. Сдвинуть его было некуда, и от отчаяния я продолжил колотить в перегородку кулаками. Подать голос я не решался — неудобно как-то перед инопланетянами. Что они о землянах подумают?

Минут через пять я услышал звук приближающихся шагов и перестал стучать. Странные были звуки — будто шагало трехногое существо, причем третья нога у него была железная. Туп-туп, грюк. Туп-туп, грюк.

Я обмер. Вот он, момент истины — встреча двух представителей разных цивилизаций!

Шаги остановились возле перегородки, что-то металлически заскрежетало, перегородка распахнулась, и в глаза ударил яркий свет, мешая рассмотреть инопланетянина.

— Ты?! — вопросил меня трубный глас. — Чего ты тут заперся?

Передо мной в телогрейке, шапке-ушанке стоял дворник Михалыч. Этакий первопроходец из моего видения, только вместо древка с российским флагом в руках он сжимал лом.

Сбитый с толку, я шагнул вперед, наконец-то выпрямился и ошарашенно оглянулся. Местом моего заточения была каморка под лестницей, колючим кустом — метлы, а таинственным кубом — мой собственный ящик с куклами.

— Ты тут, часом, не гадил? — снова спросил Михалыч.

— Что вы, Михалыч, право... — сконфузился я. — Я все-таки интеллигент...

— Знаю вас, интеллигентов, — недовольно пробурчал дворник. — Именно вы и гадите.

Я пришел в себя и принялся отряхивать пыль с одежды.

— Как можно, Михалыч? Сами бывший учитель тоже интеллигент...

— Потому и имею право так говорить, — пробурчал Михалыч. Он заглянул в каморку, придирчиво осмотрел ее, затем поставил внутрь лом и запер дверь.

Я проводил лом взглядом. «Третья нога» — надо же такое удумать!

— Так что ты тут делал взаперти? — снова спросил дворник.

— Ключ потерял, — не подумав, ляпнул я.

Кустистые брови дворника взлетели на лоб, он наклонил голову и исподлобья посмотрел на меня.

— А как тогда внутрь попал? — поинтересовался он.

Кажется, я покраснел. Глупее отговорки придумать не мог! И тогда, глядя на бороду Михалыча, я больше по наитию, чем сознательно, выпалил:

— Привет вам от вашего брата, Александра Михайловича!

Ничего не изменилось в лице дворника. Он пожевал губами, окинул меня сумрачным взглядом.

— По одежке вижу, что вы с ним нашли общий язык. На «Горизонт» работаешь?

— Ну, не то чтобы работаю... — промямлил я, в этот раз не решаясь врать.

— Галактический Союз, вертикальный прогресс... — Михалыч иронично усмехнулся, не сводя с меня взгляда. — Как будто прогресс может быть горизонтальным. Ну-ка, открой дверь из подъезда и придержи створки!

Не понимая, зачем это нужно, я открыл двустворчатую дверь. Дворник вновь отпер каморку, достал из нее ящик с куклами, а затем изо всей силы швырнул его мимо меня во двор.

— Михалыч, что вы делаете?! — оторопел я.

— Катись отсюда, и чтобы мои глаза тебя больше не видели! — гаркнул он.

Я поспешно сбежал по ступенькам к ящику. Вслед мне полетел раскладной столик.

— Зачем вы так, Михалыч...

На крыльце появился дворник с лопатой в руках.

— Увижу еще раз — пеняй на себя! — пообещал он и выразительно погрозил лопатой.

Я подобрал ящик, раскладной столик и поплелся со двора. Не только по инерции, но и из трезвого понимания, что не сегодня завтра мне придется возвращаться к своему нехитрому промыслу. Объект меня только что «рассчитал», да и в «Горизонте» не будут терпеть бесполезного сотрудника. Если только рассудка не лишат.

А все-таки нашелся среди моих знакомых один человек, который не покусился на деньги и не стал мерзавцем. Но радости при этом я не испытывал. Пусто было на душе.

Выйдя со двора, я приостановился, прикидывая, стоит ли ехать на трамвае, или лучше идти пешком. Решил, что лучше пешком. Среди дня трамваи всегда переполнены, и с моим грузом в вагон я вряд ли влезу.

Взвизгнули тормоза, и напротив меня остановилось такси.

— Подбросить? — спросил шофер.

Я подумал. А почему, собственно, нет? Если Ива-нов реквизирует деньги, то, пока они есть, надо тратить. А если не реквизирует, тоже жалеть не стоит. Лучше ноги пожалеть.

— Давай, — обреченно кивнул я, не глядя на таксиста.

Он открыл багажник, помог загрузить в него ящик с куклами и раскладной столик, и мы поехали.

У ветрового стекла дергалась на ниточке кукла-скелет, и я равнодушно отметил, сколь, однако, одинаковы вкусы у таксистов. И только когда проехали метров пятьсот, я вдруг понял, что шофер не спросил адрес.

Я недоуменно покосился на таксиста и наконец узнал его. Это был тот самый разговорчивый шофер, который подвозил меня к дому Любаши. Но сейчас он ехал молча.

С минуту я разглядывал его, затем тихо поинтересовался:

— Ты из «Горизонта»?

— Да, — не стал юлить он и протянул руку. — Всеволод. Можно Сева.

Я вяло пожал.

— Денис...

Он кивнул, хотя я был уверен, что ему известно не только мое имя, но и вся моя подноготная.

— Зачем ты за мной следишь?

Я как-то сразу перешел на «ты», и это получилось просто и естественно, как само собой разумеющееся. Иванову я никогда не смогу говорить «ты». Ни при каких обстоятельствах.

— Это не слежка. — Сева покачал головой. — Это прикрытие.

— Прикрытие от кого?

Он промолчал.

— От объекта, что ли? — фыркнул я. — Насколько понимаю, у меня совершенно противоположная задача.

— В нашей работе, — не отрывая глаз от дороги, спокойно пояснил Сева, — под прикрытием подразумевается подстраховка.

— А я думал — контроль.

— И это тоже, — невозмутимо согласился он.

— Доверяй, но проверяй... — поморщился я. — Куда ни сунусь, везде агенты «Горизонта». Быть может, все люди в городе — ваши сотрудники, и только я один — обыкновенный гражданин?

Сева улыбнулся.

— Элементарный пример ошибочной психологической оценки. Тобой интересуемся только мы, поэтому и складывается впечатление, что вокруг только агенты «Горизонта». Смею заверить, что за исключением нескольких твоих знакомых всем остальным абсолютно все равно — существуешь ты или нет.

— Вот спасибо, уважил! — поморщился я. — А то уже начал думать, что у меня мания преследования... В «Горизонте» все на психологии помешаны?

— Это основная составляющая нашей работы, — пожал плечами Сева.

Мне очень хотелось зацепить его за живое, отыграться хоть на ком-нибудь из «Горизонта», но Сева был сама невозмутимость, и его было невозможно чем-либо пронять. На все вопросы он отвечал спокойно, деловито, будто его специально приставили ко мне как толмача. И куда только девалась его навязчивая говорливость! Умеют в «Горизонте» готовить агентов.

Тогда я изменил тактику. Если не удается вывести его из равновесия, буду извлекать полезную информацию.

— А не слишком ли вас много для нашего городка? Офис такой, будто здесь центр управления всеми операциями «Горизонта».

— Именно так и обстоит дело, — невозмутимо кивнул Сева. — Еще одно типичное заблуждение в оценке ситуации — по мнению обывателя, если организация серьезная, то ее центр обязательно должен находиться в столице. Специфика деятельности «Горизонта» предусматривает максимальную конспирацию, поэтому его центр и расположен в провинциальном тихом городке.

Похоже, Иванов через своего агента решил раскрыть передо мной все карты. Чем глубже муха увязнет в сиропе, тем труднее ей освободиться.

— Свежо предание, да верится с трудом, — не согласился я. — Можно поверить, что центральный офис «Горизонта» расположен в нашем городе, но поверить, что именно здесь, как по заказу, объект вышел с вами на контакт... Это уже сказки. Следствие никогда не предшествует причине.

— Правильно рассуждаешь, — согласился Сева. — Только причину неверно обозначил. Не объект вышел с нами на контакт, а мы с ним.

Сказать, что он меня сразил, не то слово. Проблема мгновенно перевернулась с ног на голову. Или наоборот? Я уже ничего не понимал.

— Ты хочешь сказать...

— Именно.

Несколько секунд я сидел в прострации, невидящими глазами уставившись в лобовое стекло. Выходит, я не ошибся по поводу линзовидных бриллиантов в стакане — это были, так сказать, первые пробные глаза для объекта... Иначе как объяснить, что «ходячие трупы» видели?

— А затем он от вас ушел... — пробормотал я. В голове завертелась детская присказка: «И от бабушки ушел, и от дедушки ушел...», и с языка чуть не сорвалось: «...и от меня он ушел». Колобок, едрена деревяшка!

— Приехали, — сказал Сева, заглушая мотор, и повернулся ко мне. — Помочь занести вещи?

Я прикусил язык. Машина стояла во дворе у моего подъезда. Вовремя спохватился. Неизвестно, как поведут себя в «Горизонте», когда узнают, что объект прервал контакт. Не было желания оказаться в сумасшедшем доме, хотелось еще пожить на воле и в здравом уме.

— Так помочь? — повторил Сева, пристально смотря мне в глаза.

— Если ты настаиваешь... — неуверенно согласился я, вылезая из машины.

Он взял ящик с куклами, я — раскладной столик, и мы вошли в подъезд. Сева быстро взбежал по лестнице, я же шел медленно, не спеша. Устал безмерно, и не столько физически, сколько морально.

— Спасибо, дальше я сам, — поблагодарил я Севу, поджидавшего меня на лестничной площадке.

— А как насчет чайку? С мороза? — спросил Сева.

Замерзшим он не выглядел, но ему почему-то очень хотелось попасть в мою квартиру.

Я отрицательно покачал головой и язвительно заметил:

— Извини, Сева, но у меня нормальная сексуальная ориентация.

— У меня тоже, — усмехнулся он. — Поговорить надо.

— В другой раз, — категорически отказал я. — О работе — на работе.

— Напрасно, — покачал головой Сева, однако настаивать не стал и направился к лестнице. — До скорого!

— Я не собираюсь уезжать, — пробурчал я себе под нос, но он услышал.

— Имеется в виду свидание, а не поезд, — спускаясь по лестнице, корректно заметил Сева через плечо. Выдержки у него было сверх всякой меры.

«Предпочитаю свидания с женщинами», — хотел парировать я, но сдержался. К чему повторяться по поводу своей сексуальной ориентации, да и почувствовал, что меня начало заносить на пустопорожний треп. И с кем? Глаза бы мои никого из агентов «Горизонта» не видели!

Со стены приветливо улыбалась желтая рожица, я раздраженно скривился, состроил ей зверскую мину и открыл дверь. С ней тоже разговаривать категорически не хотелось.

Складной столик я оставил в прихожей, разделся и понес ящик с куклами на лоджию. Поставил его в угол, где он стоял года два назад, пока я не стал арендовать каморку у Михалыча, и придирчивым взглядом осмотрел мастерскую. Если бы не поленница редкостной древесины под верстаком, можно было подумать, что за последние дни ничего со мной не произошло.

Я открыл ящик верстака. Спичечные коробки со стеклянными глазами как исчезли, так и не появились. Закончилась моя работа... Странно, но облегчения я не испытал, наоборот, что-то вроде горечи заполонило душу. Соприкосновение с необычайным оставило свой след, и расставаться со щемящим чувством тайны было жаль. Жажда приключений есть в любом человеке, и жизнь без них выглядит пустой и пресной.

Выйдя с лоджии, я бесцельно прошелся по комнате, подошел к стене, постоял возле нее, вспоминая, как в бетоне исчезал Буратино, как я выбрасывал сквозь стену связанных агентов «Горизонта». Осторожно прикоснулся к стене пальцами, погладил ладонью. Холодная, шершавая... Неожиданно рука легко вошла в стену. Надо же! Не лишил меня объект умения проходить сквозь стены. Подарил или просто забыл отобрать?

На мгновение сладкое чувство прикосновения к тайне вернулось, будоража кровь, но тут же угасло. Способность проходить сквозь стены — лишь сопутствующая составляющая, а не сама тайна...

«Надо бы поесть, — отстраненно подумал я. — Весь день на ногах... А Иванов в этот раз на обед поскупился».

Я вышел на кухню, посмотрел на холодильник, вспомнил, что в нем, и есть расхотелось. Пойти, что ли, в «Театральное кафе»? Или, как намеревался недавно, в ресторан «Централ»? Нет, спасибо, один раз уже побывал, хватит с меня подобных разносолов.

Тренькнул звонок в дверь, и я чертыхнулся. Сева вернулся. Настырные агенты в «Горизонте», просто так в покое не оставят. Решительным шагом я вышел в прихожую, распахнул дверь.

— Что еще над... — раздраженно начал я и осекся.

На пороге стоял паренек в фирменной одежде посыльного с большой коробкой в руках.

— Добрый день! — лучезарно улыбнулся паренек.

Я молча смотрел на него.

— Егоршин Денис Павлович?

— Да-а... — раздумчиво протянул я, сверля взглядом посыльного. Ситуация повторялась — точно таким же образом ко мне в квартиру заявился Иванов в милицейской форме. А этот откуда?

— Ваш обед из ресторана «Централ», — сказал паренек. — Распишитесь, пожалуйста.

Придерживая коробку коленом, он положил поверх нее квитанцию и ручку.

Я и не подумал расписываться. Это еще что за исполнение желаний? Неужели кто-то читает мои мысли и претворяет их в жизнь? Как говорится, приехали.

— Что же вы? — удивился посыльный. — Вы ведь новый сотрудник фирмы «Горизонт»? Всем сотрудникам обеспечивается доставка обедов на дом. Распишитесь.

Я немного помедлил, но затем все-таки расписался и взял коробку.

— Деньги... — неуверенно начал я, но посыльный меня опередил.

— Все оплачено, — сказал он, забрал квитанцию и положил поверх коробки визитную карточку. — В следующий раз завтраки, обеды и ужины заказывайте по этому телефону в любое время суток. Стандартные обеды доставляются в течение пятнадцати-двадцати минут, оригинальные заказы — через полтора-два часа. Приятного аппетита.

Он развернулся, чтобы уйти.

— А... — промямлил я, не зная, давать на чай или нет? Никогда не приходилось давать на чай — до сих пор у меня было не то положение, чтобы сорить деньгами. Да и вращался не в том обществе — самого угощали бесплатным пивом в «Театральном кафе».

— Я вас слушаю, — приостановился посыльный.

— Вы тоже в «Горизонте» работаете? — нашелся я.

— Да, — ответил посыльный с достоинством, и сразу стало понятно, что он не имеет представления об основной деятельности организации. Наверняка существовала фирма-прикрытие с аналогичным названием, занимающаяся для отвода глаз каким-нибудь необременительным бизнесом. А если так, то зарплата у посыльного высокая — чего «Горизонту» скупиться, когда деньги для них не проблема? Дам на чай — обидится.

— Тогда на ужин мне, пожалуйста, парочку устюпенд в остром маринаде, — сказал я.

— Видите ли... — замялся посыльный, лишний раз подтверждая, насколько он далек от основной деятельности «Горизонта». — Я только доставляю заказы. Блюда, пожалуйста, согласовывайте по телефону. Извините.

Он кивнул и начал спускаться по лестнице. Желтая рожица иронично насмехалась надо мной со стены.

«И не думай, сам буду обедать!» — про себя отказал я рожице в приглашении, закрыл дверь и понес коробку на кухню. Для обеда коробка была подозрительно тяжеловата, но и для бомбы тоже — на меня с лихвой хватило бы и ста граммов тротила. К тому же у «Горизонта» масса более спокойных способов устранения неугодных лиц, а всем прочим организациям я неинтересен. Как это Сева сказал «Остальным абсолютно все равно — существуешь ты или нет». И он прав. Кому я нужен? Любаша со мной порвала, Буратино от моих услуг отказался... И только Иванов продолжает заблуждаться относительно моей значимости, и я должен сделать все возможное, чтобы он как можно дольше заблуждался в оценке истинного положения дел.

Все-таки в коробке оказался обед. В одноразовых пластиковых судочках и на двух персон. Я начал вынимать судочки и заставил ими весь стол. Особых деликатесов, как в кабинете Иванова, не было — закуски, салаты, первое, второе... Холодца с хреном тоже не было, но хрен наличествовал, правда, под буженину. И на том спасибо.

Интересно, кто предназначался мне в сотрапезники? Сева? Уж лучше он, чем Иванов.

Не дожидаясь гостей, я сел, пододвинул к себе буженину с хреном, занес вилку.. И замер. Черт его знает, буженина ли это? Я осторожно потыкал ломтики вилкой, подвигал их по судку. Буженина вела себя достойно и не собиралась говорить человеческим голосом и ввинчиваться в судок с унитазными звуками. И на вкус оказалась самой обычной бужениной. Точнее, очень нежной, только что запеченной с чесночком в духовке. Сказано, ресторанная еда, а не продукт из гастронома.

Такой обед хорош под коньячок, однако спиртного в коробке не было. В шкафчике у меня имелась водка, но под изысканные блюда грешно пить ординарную водку отнюдь не лучшего качества.

Огорченно вздохнув, я открыл судочек с первым и опять же осторожно, опасаясь подвоха, помешал ложкой. Первое оказалось солянкой, еще теплой и вкусной. Хорошо живется агентам в «Горизонте» — кормят как на убой, снабжают деньгами выше крыши... Чем не коммунизм? Или, правильнее, просвещенный капитализм? Так сказать, с «человеческим лицом»...

Мысли текли вяло и отстраненно, так как превалировало понимание, что человеческие стереотипы политического мироустройства в Галактическом Союзе неприемлемы. Там все по-другому... А как именно, быть может, и в «Горизонте» не знают. Так же, как никто не знает, как выглядит на самом деле рай, пока сам там не побывает и не испытает все прелести на собственной шкуре. Даже в различных религиях представления о рае неодинаковы.

Не успел я съесть пару ложек солянки, как зазвонил телефон.

«Иванов, — решил я. — Сейчас будет напрашиваться в сотрапезники». И никуда от него не денешься — знает, что я дома, и если не возьму трубку, то зароню в него подозрения. Мне это совсем ни к чему.

Я встал из-за стола, нехотя направился к телефону и по пути решил, раз уж чему быть, того не миновать, затребую, чтобы принес бутылку коньяка. Даже из безвыходной ситуации надо извлекать маленькие радости.

— Да? — сказал я, снимая трубку.

— Оксана у тебя?!! — рявкнул в ухо разгневанный женский голос.

Я вздрогнул от акустического удара и невольно отстранил трубку от уха.

— Лю... Любаша? — неуверенно поинтересовался я, настолько непохожим был голос.

— Дай ей трубку! — фальцетом взвизгнула Любаша, и только теперь я узнал ее голос. Никогда раньше не приходилось слышать ее истерику.

— А... Ее нет...

— Дай ей трубку!!!

— С чего ты взяла... — Я запнулся. — С чего ты взяла, что она у меня?

— Где же ей еще быть?! Дай ей трубку!!!

— Слушай, Любаша, — я попытался говорить медленно и убедительно, — если бы Оксана пришла ко мне, я бы выставил ее за порог. Ты меня понимаешь? — Тут до меня наконец дошло, о чем спрашивает Любаша. Горло перехватило, сердце ухнуло куда-то вниз. — Что... Что случилось?!

— Ты не врешь?.. — потерянно спросила Любаша.

— Нет! — Теперь уже я перешел на крик. — Что случилось, ты можешь объяснить толком?!!

— Она... — Любаша начала всхлипывать и заикаться. — Она дома не ночевала... Я всю ночь места себе не... не находила... Утром... Утром тебе звоню... А тебя не-э-эт...

— Ее подругам звонила?

— Д-да... И в больницу... И в милиц... милицию... Даже в морг звонила...

— Я сейчас приеду! — выпалил я.

— Чего ты приедешь?! — вдруг обозлилась Любаша. — Только тебя мне не хватало! Я сейчас в милицию ухожу заявление подавать!

— Но кто-то должен дома на телефоне остаться, — попытался объяснить я. — Вдруг ее найдут, позвонят?

Любаша, не дослушав, бросила трубку.

Я лихорадочно набрал ее номер, было занято. Набрал еще — опять короткие гудки. Наверное, трубку плохо положила. Переждал пару минут и снова позвонил. В этот раз гудки были длинными, но трубку никто не брал. Ушла. Видимо уходя, увидела трубку не на месте и поправила ее.

Оставив телефон в покое, я обессиленно опустился в кресло. Вот такие пироги... В памяти почему-то всплыла картинка: ребята, играющие в хоккей на льду реки, темная проплешина полыньи и дед на скамейке, помешанный на спасении утопающих. Сейчас на кого ни плюнь, у каждого свой бзик. Этот дед еще ничего, бывают бзики похуже... Да нет, не могла Оксана оказаться на реке. Что ей там делать — у нее и коньков нет... Я похолодел, вспомнив, какие еще бывают бзики и в чем меня подозревала Любаша. И откуда что берется?! В моей молодости мы слова такого — педофилия — не знали!

Внезапно из прихожей донеслось бравурное пиликанье. После короткого перерыва мелодия повторилась.

Это еще что такое? Встав с кресла, я выглянул в прихожую, ожидая увидеть нечто вроде говорящего cтyдня, но там никого не было. Пиликанье раздалось в третий раз, и доносилось оно из моей новой куртки.

Я осторожно похлопал по куртке, сунул руку в один карман, во второй и наткнулся на какой-то пластиковый предмет, по форме напоминающий обмылок. Он запиликал в четвертый раз, я стиснул зубы, схватил его и извлек из кармана. Когда я увидел, что это, меня перекосило от злости. Сотовый телефон, который дал для связи Иванов.

Первым желанием было изо всей силы запулить «мыльницей» в стену, чтобы она брызнула в стороны пластмассовыми осколками, но вовремя одумался Нашел на чем срывать злость — сам виноват, что забыл о телефоне. Хотя и немудрено при моих-то похождениях.

Я включил телефон, поднес к уху и буркнул:

— Слушаю.

— Добрый день, Денис Павлович, — сказал Иванов.

— Кому добрый, а кому и нет. Здоровались сегодня.

— Зачем так пессимистично? Вам обед доставили?

— Да.

— Не против, если я присоединюсь? С бутылочкой хорошего коньячка?

Он словно угадывал мои мысли, но я был уверен, что все спланировано заранее. Обед под коньячок, беседа... Психологи хреновы!

— Против.

— Поче... гм... — Иванов запнулся и настороженно спросил: — У вас что-то случилось?

— Да! Оксана пропала!

— Оксана? А кто это?

— Не пудрите мне мозги! — взорвался я. — Досконально изучили мою подноготную и не знаете, кто такая Оксана?! — Дикая мысль пришла в голову, и я похолодел. — Она... Она у вас? Вы ее в заложниках держите?!

— Какие еще заложники? — возмутился Иванов. — Мы такие методы не практикуем!

— Так я вам и поверил! А как насчет обещания определить меня в сумасшедший дом? Это из каких методов?

— Погодите, погодите... Оксана, дочь этой... вашей... э-э... Любови Петровны Астаховой?

— Именно этой... Любови Петровны! Вспомнили? — не удержался я от сарказма.

Но Иванов на колкость не обратил внимания.

— Как она пропала?

— Не знаю. Не пришла ночевать домой.

— В милицию обращались?

Я представил, что придется выслушать Любаше в милиции. «Поймите, мамаша, девочки сейчас взрослеют рано, дело молодое ..» Стало гадко и противно.

— Да, — буркнул я. — И в больницу, и в морг.

— Я проверю по своим каналам и перезвоню, — пообещал Иванов. — А вам... Вам рекомендую обратиться за помощью к объекту. Поверьте, уже через полчаса будет результат.

Он отключился, и я не успел сказать, что с объектом у меня все кончено. И к лучшему, что не успел. Глупая откровенность ни к чему хорошему не приводит.

Спрятав сотовый телефон в карман, я вышел на кухню. Солянка уже остыла, да и есть не хотелось. Надо было что-то делать, но что? Бежать сломя голову в милицию вслед за Любашей? Здесь она права — дурная работа. Сесть к телефону и обзванивать все больницы и травмпункты скорой помощи? У Иванова это лучше получится... А вот совет он дал дельный — связаться с объектом. Но как это сделать? Думать надо, думать...

Я сел к столу, машинально помешал ложкой солянку и начал вспоминать все эпизоды, связанные с Буратино. Должна быть какая-то зацепка, не может не быть! В голове царил сумбур, мысли смешались в нечто, напоминающее сборную солянку, только, в отличие от стоящей передо мной на столе, весьма неудобоваримую. «Гы-гы, ха-ха, хи-хи...» На эпизоды с Буратино невольно накладывались эпизоды с Оксаной. Вот Буратино, шепелявя пищиком, заливисто хохочет, а вот Оксана примеряет перед зеркалом мамин серебряный кулон с бирюзой... «А по кочану!» — говорят они оба, и получается как будто в унисон. Вот Буратино плетет из шнура некое подобие человеческой фигурки, а вот медвежонок, связанный из бельевой веревки, на столе у Оксаны... Стоп! Я обомлел, и по спине пробежали мурашки. Такого просто не может быть, не должно... Это не по-людски... Как же, будет объект спрашивать, по-людски или нет! Сам-то он кто?

Всплывшая из памяти картинка была настолько четкой и яркой, словно наш диалог повторно происходил наяву.

— ...А девотске, котолая была сдесь, я понлавился, — сказал Буратино.

— Что?! — У меня перехватило горло. — Оксана тебя видела?!

— Да. Тсто тут плохохо? Хы-хы, ха-ха, хи-хи!

— Да я тебя... Не смей больше никогда показываться ей на глаза!

— Это ессе потсему? Я ей нлавлюсь, и она мне тосе. Хы-хы, ха-ха, хи-хи!..

Я замычал, затряс головой, прогоняя воспоминание. Вот, значит, кого я обозвал мерзавцем, взявшимся плести для объекта кукол... Однако избавиться от воспоминаний получалось равно в такой же степени, как у ростовщика не думать о белой обезьяне. То есть никак. Они паясничали, насмехались надо мной; их глаза — живые Оксаны и стеклянные Буратино — были полны иронии... Парадоксально, но именно в этот момент я понял, где могу встретиться с объектом. Зацепка была призрачной, хиленькой, почти нереальной, но и на том спасибо.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Что нужно объекту в нашем мире, без чего он никак не может обойтись? Тела. Вначале он использовал трупы, затем — деревянных марионеток, теперь — вязанных из пряжи кукол. Но все эти тела для него бесполезны без стеклянных глаз, которые выдувает Осокин. Значит, единственное место, где я могу встретиться с объектом, — стеклодувная мастерская, так как именно оттуда объект время от времени забирает готовую продукцию.

Всю дорогу до университетского городка я размышлял над вопросом, что говорить Осокину, а что нет. Насчет Мирона у меня такого вопроса не возникло бы, но тут... С Мироном и Андреем я познакомился в парке три года назад, когда впервые вынес на продажу своих кукол. Мы как-то сразу нашли общий язык, но если с Мироном сложились доверительные отношения, то Андрей всегда держался несколько особняком. Мы не единожды собирались то на моей квартире, то на квартире Мирона, но у Андрея не были никогда. Любые разговоры о своей семье он пресекал на корню, и я фактически ничего о нем не знал. Об искусстве, о стеклодувном деле и на прочие отвлеченные темы с ним всегда можно было поговорить, однако как только разговор переключался на личности, он замыкался, хмурился и под разными предлогами начинал собираться домой.

Когда я подошел к стеклодувной мастерской, вопрос, как объясняться с Осокиным, потерял актуальность. На двери висел большой амбарный замок. Вот уж чего не ожидал, того не ожидал. Я недоуменно потрогал замок, подергал. И что теперь делать?

Решение пришло само собой: разве закрытые двери — препятствие для человека, умеющего проходить сквозь любые преграды? А что Осокина нет — даже лучше.

Я воровато огляделся и понял, что мои необычные способности сейчас лучше не применять. На крыльце черного входа в учебный корпус химического факультета стояли трое студенток в белых халатах. Даже одной было достаточно, чтобы отменить решение — хватит с меня старушки в полуобморочном состоянии на лестничной площадке у квартиры Мирона. Девушки курили, о чем-то весело щебетали, стреляя глазками по сторонам. Знакомая картина — сам, будучи студентом, выбегал на улицу перекурить во время лабораторных работ. Только тогда университет назывался политехническим институтом, и у химико-технологического факультета не было своего корпуса. Как не было и отдельного здания стеклодувной мастерской — она располагалась в крохотной полуподвальной комнатке.

Что ж, если трансцендентные штучки откладываются, придется действовать тривиальными методами — разыскивать Осокина через деканат. Скорее всего, Андрей где-то в корпусе.

Я направился к студенткам.

— Здравствуйте, девушки!

— Здрасте...

Они смерили меня оценивающими взглядами, и я, видимо, не произвел впечатления.

— Подскажите, на каком этаже находится деканат?

— А что, дядя, — картинно затянувшись сигаретой, спросила курносая толстушка, — собрались в институт поступать? Приходите летом, когда будет работать приемная комиссия.

Они засмеялись.

Я кисло улыбнулся незатейливой шутке, добродушно покачал головой и приосанился.

— Нет, девушка, я — представитель фирмы «Кэмикал продакшн». Пришел подбирать специалистов для нее.

Лица у студенток вытянулись, сигареты полетели в урну.

— Вам нужны дипломники? — поинтересовалась смуглая брюнетка. В ее глазах теплилась надежда услышать отрицательный ответ.

Я ее не разочаровал.

— Нет, — с апломбом заявил я, и меня понесло: — Второй-третий курс, долгосрочный контракт, оплата обучения, высокая зарплата... Итак, где здесь деканат?

— А мы как раз со второго курса, группа «Б». Заходите к нам, — затараторили студентки и наперебой представились: — Савелова, Ростоцкая, Крошина...

— Вначале в деканат, — не согласился я. Уж и не рад был, что затеял розыгрыш.

— Мы вас проводим! — с готовностью предложили студентки, подхватили меня под руки и повели в корпус. — А какие специалисты вам нужны? Органики, неорганики, аналитики?

— Отличники, — поправил я, и две девушки сразу поскучнели, зато курносая толстушка расцвела майской розой.

— А работа здесь или за рубежом? — деловито поинтересовалась она. — Налево, пожалуйста.

Мы свернули с лестницы в длинный коридор, скупо освещаемый дневным светом из небольших окон над дверями аудиторий и лабораторий.

— В родной стране, — ответил я, однако заметив, как скривилась отличница, многозначительно добавил: — Но возможны командировки в Соединенные Штаты, Великобританию, Францию...

Хотел упомянуть Сейшельские острова, но решил не переигрывать.

Дверь ближайшей лаборатории открылась, из нее на шум в коридоре выглянула моложавая женщина в накрахмаленном, немыслимой белизны халате и строго посмотрела на нас сквозь толстые линзы очков.

Я хотел, как бы не замечая, пройти мимо, но не тут-то было. Женщина всмотрелась в меня и вдруг расплылась в улыбке.

— Денис? Егоршин?

От неожиданности я споткнулся на ровном месте, остановился и всмотрелся в ее лицо. Бог мой, да это же моя сокурсница! Как же ее звали? Зайчиком, кажется... Тьфу ты, как ее настоящее имя?

— Алена! — вспомнил наконец. — Сколько лет, сколько зим! — Я повернулся к студенткам. — Спасибо, дальше я сам.

Однако студентки и не думали уходить. Тогда Алена строго посмотрела на них и приказала:

— Чего прохлаждаетесь? Марш заканчивать лабораторные! Кто сегодня не сдаст, на зачет может не надеяться.

— Алена Викторовна... — заканючили студентки, жалобно поглядывая на меня. — Можно мы...

— Никаких разговоров! — прикрикнула Алена, загнала второкурсниц в лабораторию и закрыла за ними дверь. Затем повернулась ко мне. — Какими судьбами к нам? Пополнел, на жизнь, судя по одежде, не жалуешься...

— А ты все такая же, ничуть не изменилась, — польстил я. — И халат, как всегда, белоснежный.

— Так уж и не изменилась, — поджала губы Алена, но по лицу было видно, что комплимент достиг цели. — Видишь, очки ношу, да еще с какими линзами.

— Очки тебе к лицу, — снова польстил я. — Строгость придают. Студенты наверняка на цыпочках ходят.

— С ними иначе нельзя. — Алена зарделась от удовольствия, и я понял, что сейчас ей редко отпускают комплименты. — Идем, перекурим, как в молодости? Минут десять у меня найдется, пока мои охламоны лабораторными работами заняты.

— Я давно бросил.

— А я все никак. — Она достала из кармана пачку сигарет. — Идем на крыльцо, здесь нельзя.

Мы вышли на крыльцо, Алена закурила и жадно затянулась. Пальцы у нее дрожали, и я понял, что семейная жизнь у Алены так и не сложилась. «А ведь в молодости у нас что-то было», — вспомнил я. Для меня это был эпизод, а для нее, похоже, иначе.

— Так какими судьбами к нам? — натянуто повторила она и стрельнула в меня глазами сквозь толстые линзы очков. Взгляд получился ищущий, по-женски жалобный. — Чего это мои студентки вертелись вокруг тебя?

— Подшутил над ними, — признался я. — Сказал, что представляю солидную фирму, которой нужны специалисты-химики. Заключаю выгодные контракты со студентами.

Мы посмеялись.

— А что делаешь здесь на самом деле?

— Разыскиваю вашего стеклодува.

— По делу? — Алена посмотрела на меня поверх очков. — Или хочешь заказать самогонный аппарат?

— А что, заказывают? — удивился я. — Сахар сейчас дороже водки.

— Тоже мне химик! — фыркнула Алена. — Самогон можно гнать даже из табуреток.

— Какой из меня химик? Три неполных курса. Нет, я по другому поводу. По личному.

— Ты что, друг Андрюшки?

— Друг, не друг... — Я передернул плечами. — Приятель.

— Так ты ничего не знаешь?

— А что? Что-то случилось?

Алена погасила сигарету, бросила окурок в урну.

— Сын у него умирает, — глухо сказала она, не глядя на меня.

— Что?! — оторопел я.

— Пятнадцать лет... Рак... — Алена исподтишка бросила на меня взгляд и тут же отвела его. — Четыре года назад жена умерла, теперь сын. Наследственность...

Я тупо покивал.

— Пойду, а то мои охламоны лабораторию разгромят, — сказала Алена, но не двинулась с места.

Я снова покивал.

— Слушай... — Она тронула меня за рукав. — Понимаю, что не к месту, но... У нас в этом году двадцать лет окончания института. Отмечаем в конце мая, на День химика. Ты приходи, а?

— Я же с вами не заканчивал... — отстраненно сказал я.

— А ты все равно приходи. Учились-то вместе.

— Постараюсь, — уклончиво, чтобы не обижать бывшую сокурсницу, пообещал я.

— Не забывай нас. — Алена открыла дверь. — Пока.

— Пока…

Оставшись один, я тяжело вздохнул и зябко повел плечами. Кто бы мог подумать, что у Андрея такое? Мы с Мироном были уверены, что у него жена мегера, поэтому он ничего не рассказывает о семье. А выходит... Теперь понятно, почему Андрею было наплевать, кто заказывает стеклянные глаза и платит за работу. В его положении и дьяволу душу продашь.

Смеркалось. С сосулек на бетонном козырьке над крыльцом капала талая вода, небо вновь заволокли тучи, было сыро, холодно и мерзко, как и у меня на душе. Что же это такое происходит? Как кто соприкоснется с объектом, так на его голову обрушиваются семь несчастий...

Между корпусами университета никого не было, в окнах начал зажигаться свет, двор постепенно заволакивало промозглым туманом. По такой погоде только вешаться.

Я спустился с крыльца, прошагал к стеклодувной мастерской и, презрев вероятность, что меня могут увидеть из окон, стремительно прошел сквозь дверь, даже не озаботившись, что могу расшибить лоб. Чему-то, кажется, научился.

Но не всему, так как вместо стеклодувной мастерской оказался в больничном коридоре. И уже не удивился. Выходит, мои перемещения в пространстве зависят не только от объекта, но и от того, о чем думаю. А мысли мои были об Андрее.

С серым безжизненным лицом и пустым взглядом он сидел на топчане у входа в палату, натруженные руки со следами ожогов безвольно покоились на коленях. По коридору сновали медсестры и монахини, но Андрей никого не замечал.

«Откуда здесь монахини?» — удивился я, но затем, заметив священника, понял, что попал в хоспис при Святогорском монастыре, где содержались безнадежно больные. Первым побуждением было тихонько развернуться и уйти, но потом я устыдился. Что же это с нами делается — как у кого-то радостное событие, так все тут как тут, готовые праздновать, а как горе — никого рядом нет?

Я подошел к Андрею, присел на топчан, пожал ему руку. Слов у меня не было.

Андрей посмотрел на меня потухшими глазами.

— Спасибо.

Голос прозвучал глухо и безжизненно.

— Могу чем-то помочь? — осторожно спросил я.

— Уже ничем, — все так же безжизненно отозвался Андрей. — Осталось день-два... — Голос у него пресекся.

Мимо степенно прошествовал священник, посмотрел на нас, приостановился, затем развернулся и подошел.

— Крепитесь, сын мой, — тихо проговорил он и положил ладонь на плечо Андрея.

— Я не верую в Бога, — безразличным голосом сказал Андрей и вежливо снял руку священника со своего плеча.

— Бог посылает вам испытание...

— Бог? — переспросил Андрей ровным голосом. — Мне? Тогда при чем тут мой сын? Почему должна страдать его безвинная душа? Где же Божье милосердие?

— Это испытание для всех нас, — поправился священник.

— Испытание? — продолжал Андрей бесцветным голосом. — Какое же это испытание, когда моя жена умирала в таких муках, которые иначе как пытками назвать нельзя? Если Бог забирает жизнь человека с адскими муками, то какой же он всемилостивый? А если это дьявольские козни, то какой же Бог всемогущий, если позволяет такое? А если Божье испытание и дьявольские пытки — одно и то же, тогда Бог и дьявол — одно лицо. А это равносильно тому, что ни Бога, ни дьявола вообще нет.

Священник покачал головой.

— Ты в горе, сын мой, и твои уста не ведают, что говорят. Прости тебя, Боже!

Он осенил Андрея крестным знамением и пошел своей дорогой.

Андрей повернулся ко мне и попросил:

— Окажи услугу... — Голос у него по-прежнему был ровным и бесстрастным, будто и не дискутировал он только что со священником. — Я тут задолжал врачам за обезболивающее... — Он достал большой ключ и протянул мне. — Сходи в мастерскую, может, там доллары появились, принеси.

Андрей посмотрел потерянным взглядом вдоль коридора.

— Сейчас что — день, ночь?

— Вечер.

— Тогда не забудь зайти в сторожку за стеклодувной и предупреди Егорыча, что от меня. А то он может пса спустить. Пес у него злой...

Я взял ключ и вдруг понял, что могу сделать для Андрея. Лихорадочно зашарил по карманам, выгреб все доллары и положил ему на колени.

— Держи.

Андрей посмотрел на деньги равнодушным взглядом.

— Не знаю, когда смогу отдать долг.

— Ты за кого меня принимаешь? — покачал я головой. — Нашел о чем думать.

— Раньше бы... — тяжело вздохнул он.

Я сочувствующе пожал ему руку, встал, но уйти просто так не смог. Подошел к палате и заглянул сквозь стеклянную дверь.

На высокой больничной койке лежал под капельницей худенький мальчишка, до подбородка прикрытый простыней. Изможденное бледное лицо, закрытые глаза, приоткрытый рот. Как и у всех раковых больных, больше всего поражала идеально лысая после многочисленных сеансов химиотерапии голова. Казалось, он не дышал, и только размеренное, словно щелчки метронома, попискивание кардиомонитора говорило о том, что жизнь в нем еще теплится.

— Олежка давно разучился улыбаться, — сказал Андрей. Он подошел сзади и поверх моего плеча смотрел на сына. Губы у него подрагивали. — С тех пор как умерла мать, я ни разу не видел на его лице улыбки...

Я тяжко вздохнул. Сказать было нечего.

— Иди, — мягко подтолкнул в спину Андрей. — У тебя свои дела.

И тогда я вдруг понял, что еще могу сделать для него, но для этого обязательно нужно встретиться с объектом. Край как необходимо. И чем раньше, тем лучше. Пока жив Олег.

Я кивнул Андрею и, не оглядываясь, медленно побрел по коридору, хотя очень хотелось бежать. Бежать, чтобы успеть. Однако я не был уверен, что все получится, и не хотел обидеть Осокина. Но как только завернул за угол в следующий коридор, я ускорил шаги.

Святогорский монастырь находился далеко за городом, и меньше чем за час до университетского городка отсюда не добраться. И то, если повезет поймать такси в этой глухомани. Но для меня расстояние не имело значения. Как попал сюда, так и уйду.

Можно было войти в стену прямо здесь, но по коридору сновали монахини и медсестры, и я направился в конец коридора, в туалет. Вначале я хотел войти, запереться в кабинке и уже оттуда шагнуть сквозь стену в стеклодувную мастерскую, однако затем решил по-другому. Время сейчас работало против меня, и надо было спешить. Вряд ли кто поймет, открывал я дверь в туалет или прошел сквозь нее. Если вообще обратит на меня внимание.

Я шагнул в дверь как раз в тот момент, когда она начала открываться внутрь. Отступать было поздно, и пришлось поспешно впрыгивать в дверь. Последним, что я успел увидеть в хосписе, было ошарашенное лицо священника, выходящего из туалета. Ну и черт с ним! Плевать, как он расценит трансцендентное явление — как Божье провидение или дьявольское наваждение. Прав Андрей: Бога нет. И дьявола тоже.

Наконец-то я попал туда, куда хотел. Чему-то все-таки научился. В стеклодувной мастерской было темно, но благодаря ночному видению я увидел на столе, рядом с центральной горелкой, шевелящуюся бесформенную массу. В сером сумеречном свете было трудно разобрать, в каком именно виде заявился в мастерскую объект, и я, не сводя с него глаз, зашарил рукой по стене в поисках выключателя.

Выключатель оказался рядом с дверью, и, когда зажегся свет, я увидел сидящего на столе мохерового осьминога. Не обращая на меня внимания, он задумчиво вертел перед собой карий стеклянный глаз. Стекло играло в щупальцах словно живое: глаз то растягивался в стороны, как капля воды, то становился плоским, то вновь принимал сферическую форму.

— Привет, — с облегчением сказал я. Правильно сделал, что поспешил, иначе мог бы и не застать объект на месте.

— Привет, — не поворачиваясь ко мне, буркнул осьминог. — Ты не в курсе, почему глаз только один? Где его пара?

Меня так и подмывало заорать на него и потребовать ответа, где находится Оксана, но я пересилил себя. На горьком опыте убедился, что экспрессия не поможет. Мои вспышки ярости Буратино принимал за игру и начинал выкобениваться. Ох, как прав Иванов насчет иной психологии...

— А с чего ты взял, что я тебе отвечу? — натянуто спросил я, напрягаясь от понимания, что в любую секунду объект может исчезнуть, так и не ответив в свою очередь на мои вопросы. В то же время был уверен, что, задай я вопросы напрямую, вероятность его исчезновения увеличится. Любопытен объект до крайней степени, и, только заинтриговав, я мог удержать его.

— А почему ты не хочешь отвечать? — удивился осьминог, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, однако пряжа на туловище зашевелилась, нити раздвинулись, и в прореху высунулся голубой стеклянный глаз. — Разве мы не друзья?

— Друзья?! — поперхнулся я и прочистил горло. — Другу не говорят, что он больше не нужен.

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — не к месту рассмеялся осьминог. — Я имел в виду, что твои марионетки мне больше не нужны. А поговорить с тобой, помочь, когда попросишь, я всегда готов.

— И в этом, по-твоему, заключается дружба?

— Тю на тебя! — безмерно изумился осьминог и уронил на стол стеклянный глаз. — А в чем же еще?!

Вопрос прозвучал настолько наивно, что меня покоробило. Лишний раз убедился, что в человеческих отношениях объект разбирается на уровне ребенка.

— Друзья не ждут, когда их попросят о помощи.

— Да?

— Да.

Осьминог задумался.

— А как же я узнаю, что другу нужна помощь? — наконец-таки нашелся он.

— Друга понимают без слов... — начал я втолковывать азбучные истины и тут же почувствовал, как в голове у меня будто забегали муравьи. — Э, нет, убери своих тараканов! — заорал я.

— Каких-таких тараканов? — притворно удивился осьминог.

— А то сам не знаешь!

Щекотание в голове прекратилось.

— А что, похоже? — спросил он и неожиданно рассмеялся, очевидно представив в моей голове тараканов. — Весьма любопытная штука — образное мышление! — резюмировал он.

Но мне на фантазии объекта было наплевать. После сканирования моего сознания стало ясно, что о намерении контролировать разговор следовало забыть. Знал он мои вопросы.

— Где Оксана? — напрямую спросил я.

— Не скажу! — слишком быстро ответил осьминог, и я понял, что к исчезновению Оксаны он имеет самое что ни на есть прямое отношение.

У меня перехватило горло, я шагнул к нему, протянул руку, но, вовремя опомнившись, вместо мохерового осьминога схватил стеклянный глаз. Не собирался я в очередной раз наступать на грабли — помнил, что произошло, когда попытался расправиться с Буратино.

— Значит, не скажешь?

— Не-а.

Объект вел себя как ребенок. Он словно играл со мной, но в то же время вряд ли понимал, что играет. Из клубка мохера выглянул еще один глаз, однако смотрел он не на меня, а на стеклянный глаз, который я зажал в руке.

— Тогда я тебе сейчас покажу, что такое дружба, — процедил я. Огляделся по сторонам, заметил возле шлифовального круга молоток и взял его. С капризными детьми нужно вести себя адекватно: по принципу: «Подавись своей игрушкой и не писай в мой горшок!»

— Что ты собираешься делать? — настороженно поинтересовался осьминог.

— Сейчас увидишь...

Двумя пальцами я прижал стеклянный глаз к столешнице, замахнулся молотком и... И почувствовал, как все мышцы окаменели — я превратился в неподвижную статую.

Осьминог вытянул щупальце и аккуратно вынул из моих пальцев стеклянный глаз.

— Скажи, пожалуйста, — как ни в чем не бывало обратился он ко мне, — как я должен поступать, когда один друг просит никому не говорить, где он, а другой друг требует назвать место, где находится первый?

Если в человеческих отношениях он разбирался на уровне ребенка, то в элементарной логике был силен. Однако я ничего не мог ответить. Стоял, подобно истукану, и удивлялся, как при полном параличе мышц, в том числе и грудной клетки, я еще не упал в обморок от кислородной недостаточности.

— Ах да, извини, — наконец-то заметил мое состояние осьминог и снял с меня оцепенение.

Молоток со свистом рассек воздух, врезался в столешницу, и если бы я рефлекторно не убрал руку, то непременно раздробил бы пальцы. Сам себе, и винить было бы некого.

Подавив огромное желание запустить молотком в осьминога, я осторожно положил молоток на стол, пододвинул к себе табурет и сел. Швырял один раз киянку и повторять сомнительный эксперимент не собирался. Какой я к черту папа Карло? Карабас Барабас, оставшийся с носом.

— Так как мне поступить, — повторился осьминог, — если я очутился между двумя друзьями как между двух огней?

— Это между врагами ощущают себя как меж двух огней, — машинально поправил я.

— Да?

— Да.

— Пусть так. Но все-таки как мне поступить?

Я молча повернулся на стуле и принялся смотреть в темное окно. Пускаться в пространные объяснения норм человеческой этики не хотелось — давно разуверился, что они существуют, и вряд ли получится переубедить прежде всего самого себя. На миг показалось, что в окне мелькнуло чье-то бородатое лицо. А может, и не показалось. Судя по всему, кто-то из «Горизонта» меня «подстраховывает».

— Поступай, как знаешь, — вздохнул я, отворачиваясь от окна. Было уже наплевать, страхуют меня или следят за мной.

— Тогда я промолчу, — резонно заключил осьминог.

— Скажи хотя бы, как она себя чувствует?

— Ей нравится.

От двусмысленной фразы меня покоробило, и я со всей остротой неведомого мне ранее отцовства ощутил, что почувствовала Любаша, когда Оксана объявила о нашей мнимой любовной связи. Черт бы побрал Голливуд с его садистскими фильмами! В пропаганде насилия не существует грани между просветительством и развращением. У нормального человека кинодетективы на тему педофилии вызывают вполне обоснованный страх, что подобное может произойти с его детьми. А на психически неуравновешенного, чьи извращенные сексуальные фантазии до поры до времени заблокированы воспитанием и моралью, просмотр садистских фильмов действует наподобие ключевого слова для запуска подсознательной программы — если такое показывают в кино, то почему я не могу претворить в жизнь?

Я исподлобья глянул на осьминога. Конечно, он не имел в виду ничего подобного, говорил искренне и без задней мысли. Мои опасения — это моя беда, крест моего сознания, отягощенного инфернальным знанием о миазмах человеческой психологии. Маньяков, по статистике, — один на миллион нормальных граждан, но благодаря «просветительству» киноиндустрии один извращенец заставляет дрожать противостоящий ему миллион.

— То есть она здорова? — хрипло переспросил я. — В полном порядке?

— В полном, — мимоходом заверил осьминог, вертя в щупальцах стеклянный глаз. Но, видимо, минуту назад он выискал в моем сознании что-то темное и подспудное, потому что вдруг застыл и внимательно посмотрел на меня сразу тремя глазами. Двумя в теле и одним в щупальцах.

— Что вы за мнительные создания, — заявил он. — Не бери дурного в голову! По себе знаешь, что любую вашу болезнь я сниму одной левой.

— Поживешь с нами, тоже мнительным станешь, — пробурчал я. Но на душе полегчало. В «одной левой» я услышал интонации Оксаны и позволил себе иронично заметить: — Непонятно только, какое из щупалец у тебя левое?

Осьминог застыл в замешательстве, поднес к глазам щупальца.

— По-моему, я ясно выразился, — наконец сказал он. — Вот эти четыре — левые, и одним из них я сниму болезнь. — Он подозрительно посмотрел на меня. — Или что-то не так?

— Все так, — пряча улыбку, закивал я.

Объект мне не поверил.

— Вы еще и скрытные, — с горечью заметил он.

— Чаще бы со мной общался, еще бы и не то о людях узнал, — заверил я.

— Я хочу общаться не только с тобой, а со всеми.

— Почему же тогда прервал свой контакт с «Горизонтом»?

— Потому, что там хотели, чтобы я общался только с ними. Но мне давали очень скудную информацию, многое замалчивали и при этом постоянно чего-то опасались. И я решил познавать ваш мир самостоятельно.

Объект предоставил прекрасную возможность начать осуществлять миссию, возложенную на меня Ивановым, но мне было не до того. Подождут дела земной цивилизации.

— И для этого тебе сейчас нужны стеклянные глаза, — исподволь начал я.

— Да.

— А разве одного глаза для куклы недостаточно, чтобы видеть наш мир?

— Для стереовидения необходимо как минимум два приемника света.

— А сто еще лучше, — с иронией заметил я. — Закачаешься, какое стереоизображение получишь!

— Ты не понял, — укоризненно поправил осьминог. — Я хочу познавать ваш мир, как вы — бинокулярно. Иначе какой смысл в контакте? Где второй глаз?

— Не будет тебе второго глаза. Ни третьего, ни четвертого, ни сотого. Вообще больше не будет.

— Почему? — изумился осьминог. — Андрей не хочет со мной работать? Ему не нужны деньги?

— Не все меряется деньгами, — начал заводиться я. — Андрею сейчас не до твоих прекрасных глазок!

— Что-то случилось? — растерялся осьминог и снова уронил из щупалец стеклянный глаз.

— Да, случилось. У Андрея сын умирает. А тебя, который называет себя его другом, который может «одной левой» вылечить любого человека от любой болезни, только стеклянные глазки и интересуют!

Мохеровый осьминог скукожился, неловко переминаясь с ноги на ногу. И мне показалось, что если бы он мог покраснеть, то покраснел бы.

— Я понял, — глухо сказал он и растаял в воздухе, позабыв на столешнице карий стеклянный глаз.

Я коснулся пальцем стеклянного шарика, задумчиво покатал его по столу. Кажется, человечности у объекта гораздо больше, чем можно было предположить. Быть может, гораздо больше, чем у людей. Это обнадеживало, и преследовавшее меня последнее время видение марширующих между руинами земных городов стройных колонн деревянных человечков потускнело. Только вот что я Любаше скажу, как ее успокою? Начну рассказывать правду — за идиота примет.

Поборов желание сунуть стеклянный глаз в карман, я оставил его на столе, встал с табурета и направился к выходу. Выключил в мастерской свет, потянул за ручку и, только когда с наружной стороны звякнул амбарный замок, вспомнил, каким образом я здесь оказался.

«Что ж, уже не привыкать ходить сквозь двери», — подумал я и шагнул вперед.

В этот раз никакой неподконтрольной телепортации не случилось, я вышел на крыльцо стеклодувной мастерской и носом к носу столкнулся с бородатым мужиком в долгополом тулупе.

— Ага! — сказал он и, не раздумывая, огрел меня по голове дубинкой.

От полной потери сознания меня спасла багратионовская шапка, но все же в глазах заискрило, ноги подкосились, и я, скользя спиной по двери, уселся на пороге.

— Ты что здесь делаешь? — грозно вопросил мужик, до меня его слова донеслись словно сквозь вату в ушах.

Я попытался что-то невразумительно промямлить, но ни губы, ни язык не подчинялись. Я даже не понимал, что хочу сказать.

Перед глазами возникла лохматая собачья морда, жалобно проскулила и лизнула меня в щеку.

— Трезор, отойди! — прозвучало уже более явственно, однако пес не послушался хозяина и снова лизнул меня.

Сознание потихоньку возвращалось, и я кое-что вспомнил.

— Ты — Егорыч? — прошептал я непослушными губами.

Пес вошел во вкус, и его язык обслюнявил мне все лицо. «Пес у него злой», — отрешенно вспомнил я напутствие Андрея и вымученно улыбнулся.

Сторож опустил дубинку.

— Егорыч, а ты кто?

— Денис... Меня Андрей в мастерскую послал.. Вот, ключ дал...

Я пошевелил нечувствительной, ставшей чужой, будто манипулятор, рукой, неуклюже залез в карман куртки, достал ключ и показал сторожу.

Егорыч недоверчиво посмотрел на ключ, на меня, подергал амбарный замок на двери.

— А как же ты, не открывая замка... — недоуменно начал он и осекся, заметив, как из-за его спины на дверь упала чья-то тень. — Э, кто тут еще?

Обернуться он не успел. Треснул тусклый фиолетовый разряд, и тело сторожа мягко сползло по двери рядом со мной. Трезор испуганно тявкнул и отпрыгнул в темноту.

— Живой? — поинтересовался кто-то, наклоняясь ко мне.

Сквозь туман в глазах я всмотрелся в лицо и узнал агента Севу. Все-таки прикрытие у меня было. Неизвестно только, каким образом меня здесь вычислили.

— Н-не знаю... — честно признался я.

— Интеллигенция... — фыркнул Сева, схватил меня за лацканы куртки и рывком поставил на ноги. — Не уверен он, видите ли...

— За что вы все ее так ненавидите?.. — спросил я по инерции.

— Кого? — удивился Сева.

— Интеллигенцию...

— За полное несоответствие корневому слову, — хмыкнул он. — Интеллекту. А кто еще, кроме меня?

— Дворник один...

— А! Родственная душа. Он — дворник, я — чистильщик... Идти сможешь?

Я медленно повернул голову и посмотрел на сидящего у двери сторожа.

— А... А он?

— Что — он?

— Жив?

— Через пять минут придет в себя. Идем.

Крепко обхватив за плечи, Сева повел меня прочь от стеклодувной мастерской. Однако я заартачился.

— Нехорошо...

— Что — нехорошо? — остановился Сева. — Блевать будешь?

— Не-э... Нехорошо его одного оставлять... — пробормотал я заплетающимся языком.

— Не переживай, он не один.

Я повернулся и увидел, что рядом со сторожем сидит лохматый беспородный пес и, поскуливая, активно вылизывает ему лицо.

«Очень злой пес...» — подумал я без тени иронии, вытирая со щеки собачью слюну.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Сева привез меня домой и завел в квартиру. Ни сил, ни желания препятствовать ему зайти у меня не было. Зрение расфокусировалось, меня поташнивало, и было не до того, чтобы обращать внимание на горящий в комнате свет.

Сева помог снять куртку, разуться, завел в ванную комнату, сунул мою голову под ледяной душ и держал до тех пор, пока в затылке не начало ломить от холода. Я застонал, но получился жалобный скулеж, как у Трезора. Жалко мне было себя, жалко Любашу, Оксану, жалко Андрея, его сына, жалко «злого» пса, жалко сторожа Егорыча. Всех жалко. Весь мир, кроме Иванова.

Выключив душ, Сева усадил меня на край ванны, вытер голову и, цокая языком, осмотрел шишку.

— Жить буду? — равнодушно поинтересовался я.

— Не уверен... — передразнил он меня замогильным голосом. — Разве что до утра.

— А потом?

— Вскрытие покажет, — обнадежил Сева.

Он поднял меня и повел в комнату.

Сидящего в кресле за журнальным столиком Иванова я воспринял так же равнодушно, как и сообщение о предстоящем «вскрытии».

— Приперлись... — пробурчал я, усаживаясь на тахту. — Незваные гости хуже татар...

— Почему же незваные? — вяло возразил Евгений Викторович. — Я к вам на обед напрашивался. Вот и коньяк, как обещал, принес.

На столике стояла бутылка коньяка и три больших коньячных стакана. О том, что в визите ему было отказано, Иванов промолчал, а я не стал напоминать. Себе дороже могло оказаться, к тому же все равно от них не отвертишься.

— А вот он, между прочим, — усмехнулся Иванов и указал пальцем на Севу, — на самом деле татарин.

— А вы тогда Соловей-разбойник? — не поверил я, потрогал шишку на голове и поморщился.

— Правда, татарин, — кивнул Сева. — Куда денешься... Могу паспорт показать.

— Знаю я ваши документы, — пробурчал я. — Видел ксиву одного Пидорова-Сетрова...

Внезапно в глазах у меня зарябило, накатила тошнота, и я ухватился за подлокотник тахты, чтобы не сверзиться на пол.

Иванов с Севой переглянулись.

— Тебе нехорошо? — спросил Сева.

— Ага...

Он взял со стола стакан, налил изрядную порцию коньяка и протянул мне.

— Выпей, тебе полезно.

Пить абсолютно не хотелось, тем более в их компании, поэтому я пригубил и хотел поставить стакан на стол, но Сева удержал мою руку.

— До дна, — строго сказал он, пристально глядя мне в глаза.

Взгляд у него был неприятный, гипнотизирующий, и я, сам не знаю почему, безропотно выпил.

— Дерьмо, а не коньяк, — поморщился я, ощущая во рту хинную горечь. — Вроде бы у вас солидная фирма, а пьете самодельный суррогат.

Евгений Викторович взял бутылку, повертел перед глазами.

— Прекрасный коньяк десятилетней выдержки, — сказал он. — А горечь во рту потому, что на дне стакана было лекарство. Снимает стрессовое состояние, повышает тонус, улучшает кровоснабжение мозга, активно способствует рассасыванию гематомы.

Я снова осторожно потрогал саднящую шишку на голове. Неужели Сева не подтрунивал надо мной, когда сообщал «диагноз»? Или это чистая профилактика?

— Что-то незаметно. Насколько знаю, против ушибов применяют примочки, а чтобы внутрь принимать — первый раз слышу.

— Вы еще многого не знаете, — саркастически усмехнулся Иванов. — Фармацевтические фирмы за это лекарство заплатили бы ха-арошие деньги. И вашим правнукам работать бы не понадобилось.

— Что вы, — пошел я на попятную, — я не против. Если панацея десятилетней выдержки...

— А вот здесь должен огорчить, — развел руками Евгений Викторович. — Побочным эффектом является полная нейтрализация алкогольного опьянения. Ящик коньяка сегодня выпьете и ничего не почувствуете.

— Ну спасибо! Вот уважили так уважили!

— Не за что, — заметил Сева. — Но насчет ничего не почувствуешь, шеф не прав. Ящик коньяка — это двадцать бутылок или десять литров. Если осилишь, всю ночь в туалет будешь бегать, и мочегонного не потребуется.

Продолжая стоять, он плеснул себе и Иванову в стаканы коньяку.

— А мне? — обидчиво заметил я.

— А смысл? — Сева высоко вскинул брови и посмотрел на меня. — Сплошной перевод продукта.

— Налей, — не согласился Иванов, и Сева послушно плеснул коньяку в мой стакан.

Не знаю, собирались ли они говорить тост, но я их опередил.

— Со свиданьицем! — многозначительно произнес я таким тоном, будто сказал: «Глаза бы мои вас не видели!» — и выпил залпом. И ничего не почувствовал. Будто воду выпил. Я покрутил головой, прислушиваясь к ощущениям. Ничего сопутствующего приему алкоголя не ощущалось, но в голове начало проясняться, прорезался вкус к жизни. Заинтригованный, я вновь потрогал шишку на голове, но она никуда не делась и болела по-прежнему.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — заметил Иванов мои недоуменные пассы. Он пригубил коньяк и поставил стакан на столик. — Через час все пройдет.

Сева выпил до дна, цокнул языком.

— Скоро водка пьется, да похмелье долго длится, — переиначил он пословицу. — Чем закусить в этой квартире найдется?

— Посмотри на кухне, — подсказал Евгений Викторович, — там должен быть лимон.

Сева вышел на кухню, включил свет.

— О! — донесся оттуда его возглас. — Да здесь ресторанный обед на две персоны! Остывший, правда, но почти нетронутый... — Он выглянул в комнату. — Кто-нибудь будет ужинать?

— Нет, — коротко бросил Иванов.

Я отрицательно помотал головой.

— А я буду! — заявил Сева. — С утра не жрамши...

Он снова исчез на кухне и через мгновение появился в проеме двери с судочком второго. Бесцеремонно сел за стол, поставил судочек и принялся активно орудовать вилкой.

— Кушай, кушай, гость дорогой, на базаре все так дорого... — съязвил я.

Севу это ничуть не смутило. Продолжая насыщаться, он скосил на меня глаза и сказал:

— Если бы вечером забежал в кафе перекусить, тебя бы до сих пор пес облизывал.

— Ты лимон принес? — индифферентно напомнил Евгений Викторович.

Сева поперхнулся, вскочил из-за стола.

— Сейчас... — пробормотал он с набитым ртом, шмыгнул на кухню, вернулся с блюдечком нарезанного лимона и снова принялся за холодную отбивную с жареным картофелем.

Иванов пригубил коньяк, взял дольку лимона, прожевал.

— Ну? — спросил он меня, глядя прямо в глаза.

— Баранки гну! — огрызнулся я, и сознание рефлекторно отметило подражание Оксане. С кем поведешься, от того и наберешься. Даже объект от нее заразился.

— Вижу, очухались после удара по голове, — спокойно констатировал Евгений Викторович. — Я все жду, что вы будете интересоваться судьбой Оксаны. Наверно, не дождусь. Означает ли это, что вам известно ее местонахождение?

Я исподлобья глянул на Иванова и все понял. Хорошее лекарство мне подсунули, прекрасно мозги прочищает.

— Так же, как и вам, — парировал я.

— Нам? — удивился Евгений Викторович. — Нам ничего не известно.

— Ой ли?

— С чего вы взяли? — продолжал темнить Иванов.

— Слишком быстро меня вычислили в стеклодувной мастерской, — сказал я и указал глазами на Севу: — Подозреваю, это не его заслуга.

Сева поднял голову и недоуменно уставился на меня выпученными глазами.

— Блин, а чья же еще? — Он наколол вилкой последний кусок отбивной и отправил в рот. — Спасаешь его от собаки, а в ответ — черная неблагодарность...

— А как вы относитесь к холодцу с хреном? — спросил я, пристально глядя не на Севу, а на Иванова.

— Холодец я люблю, — не понял намека Сева. Он встал, прихватил пустой судок и направился на кухню.

Иванов ухмыльнулся, взял стакан с коньяком, пригубил и расслабленно откинулся в кресле.

— Нет здесь никакого холодца! — высунулся с кухни Сева. — Хрен есть, а... — Он наткнулся на взгляд Иванова и осекся. — Понял. Понадоблюсь, позовете.

Сева закрыл дверь на кухню, и оттуда донеслось звяканье посуды.

— Вы правы, — сказал Евгений Викторович, когда мы остались одни, — вас снабдили «маячком».

Меня покоробило, но я постарался не показать вида. Одно дело — интуитивная догадка, совсем другое — точное знание, что я «под колпаком».

— Когда мне прицепили «маячок»?

— Во время нашего знакомства.

— То есть... когда вы пришли сюда под видом участкового оперуполномоченного?!

В этот раз мне не удалось скрыть удивление.

— Именно.

— Но...

— Денис Павлович, — оборвал меня Иванов, — пора бы вам привыкнуть, что мы пользуемся несколько иными средствами наблюдения, чем службы разведки и контрразведки земных государств. Иными и гораздо более действенными. Как насчет упомянутого вами холодца с хреном?

Меня охватила холодная ярость. Выходит, они отслеживали каждый мой шаг и были в курсе всего, что со мной происходило. Незримо присутствовали при всех моих перемещениях и встречах с объектом. А какую канитель развел вокруг меня Иванов! Кружева плел...

Неожиданно я успокоился, но это спокойствие не имело ничего общего с апатией — мол, если попался, как кур в ощип, то нечего дрыгаться. Спокойствие было трезвым и расчетливым. Никогда ранее не ощущал ничего подобного, никогда сознание не было столь кристально ясным и готовым к принятию решений — всегда во мне копошился червячок неуверенности. А тут... Если их «лекарство» оказывает такое действие, то громадное спасибо. Мне как раз не хватало уверенности в себе и собственных силах.

Я потрогал шишку на голове и с удовлетворением отметил, что она перестала болеть и вроде бы уменьшилась.

— Таким образом, вы знаете все... — протянул я.

— Все не знает никто, — вздохнул Иванов.

— Я имел в виду, что происходило со мной.

— Более-менее. Кроме ваших мыслей.

— Значит, когда я спрашивал об Оксане, вы знали, что она исчезла?

Евгений Викторович развел руками.

— У вас хорошие артистические данные, — процедил я.

— Издержки профессии.

— Тогда вы должны знать, где она.

— К сожалению, — покачал головой Иванов, — об этом нам известно не больше вашего. Судя по косвенным данным, объект переместил ее на планетоид с двумя солнцами. Аналитический отдел предполагает, что это — историческая родина устюпенд. Однако в картографической службе Галактического Союза этот планетоид не зарегистрирован.

— Бросьте ваньку валять, Евгений Викторович! — озлился я. — Там, на берегу, находится телепортационный створ. Никогда не поверю, что данных о его размещении нет в Галактическом Союзе!

— Напрасно не верите, — пожал плечами Иванов. — Телепортационный створ — это те же двери дома. Знаете, сколько таких дверей в Галактике? Найти конкретные равносильно тому, как если бы я показал вам фотографию двери подъезда и попросил бы ответить, на какой улице какого города Земли находится дом с этой дверью. Вот если бы вы побывали на планетоиде ночью, тогда по расположению звезд на небосводе мы смогли бы определить местонахождение планетоида.

— То есть вы не можете вернуть Оксану на Землю?

— Увы.

Я непроизвольно бросил взгляд на телефон. Телефон молчал.

— Она не позвонит, — сказал Иванов.

— Кто — она? Кого вы имеет в виду?

— Любовь Петровну Астахову. А вы кого имели в виду?

— Почему? — проигнорировал я вопрос, посчитав его риторическим.

— Потому что с ней поработали наши психотехники.

— Что?!

— Успокойтесь! — Иванов властным жестом усадил меня на место. — Воздействие было мягким и корректным. В настоящий момент память Любови Петровны заблокирована и она уверена, что у нее никогда не было дочери. Мало того, блокировка оказывает на окружающих психокинетическое воздействие — никто никогда в присутствии Любови Петровны не заговорит о ее дочери. Но как только Любовь Петровна услышит ее голос, произойдет разблокировка сознания и память восстановится без каких-либо последствий.

Я снова посмотрел на телефон.

— Забыть о дочери... Ничего себе — мягкое и корректное воздействие! И вы хотите, чтобы я вам поверил?

— А почему нет?

— Потому что за последние дни вы мне столько лапши на уши навешали, что и не знаю, чему верить, а чему нет.

— А вы думайте и анализируйте. Голова у вас зачем?

Я последовал совету, задумался, но ничего путного из этого не получилось. Все, о чем ранее говорил мне Иванов, могло оказаться ложью. А могло и правдой. Или полуправдой. Начитан, что такое настоящая дезинформация, когда контрразведка снабжает противника сведениями, основу которых составляет достоверная информация и лишь небольшая толика является ложной. Но эта толика опрокидывает выводы от полученных сведений с ног на голову.

— Вы меня использовали в качестве подсадной утки? — тихо поинтересовался я.

Иванов тяжело вздохнул.

— Решайте сами, — отмахнулся он. — Анализируйте, может быть, найдете более приемлемое определение.

И тогда я наконец-то заметил, что Иванов, всегда подтянутый, собранный, сегодня выглядит каким-то усталым и равнодушным. Когда Сева привел меня домой, мне было не до наблюдений. То ли Иванов разочаровался во мне как в агенте, то ли что-то пошло не так На мой прямой вопрос, что случилось, он, естественно, не ответит... Практически все факты, которые на протяжении нашего знакомства сообщал Иванов, можно было истолковывать двояко — как достоверные и как ложные. Но я все же нашел один непреложный факт, неопровержимость которого подтверждалась его существованием. Именно о нем я и задал вопрос.

— Кто — он?

— Вы имеете в виду объект?

— Да.

— Бог, — просто сказал Иванов.

— Что?!

— Можно и по-другому, — криво усмехнулся Иванов. — Создатель.

Некоторое время я обескураженно молчал. Иванов сидел в расслабленной позе усталого человека, и в его глазах плескалось этакое снисходительно-сочувственное сожаление мудреца, излагающего азбучные истины нерадивому недорослю. Вспомнились слова священника в хосписе: «Бог посылает вам испытание...»

— Не морочьте мне голову! — раздраженно бросил я.

— И не собираюсь, — вздохнул он. — Как по-вашему: что необходимо для того, чтобы появилась органическая жизнь?

— Бог, — фыркнул я.

Евгений Викторович кисло поморщился.

— И вы туда же. Я пытаюсь подтолкнуть вас к пониманию существования Создателя с чисто материалистических позиций, вы же притягиваете за уши теологию. Надеюсь, вам известно, что современная наука способна синтезировать простейшие клеточные структуры, но оживить их никак не удается. Как вы думаете, почему?

Я хотел по инерции съязвить, но передумал.

— Возможно, не выявлены все факторы, влиявшие на первичный бульон, — нехотя процедил я.

— Эти факторы ничем не отличаются от условий, необходимых для нормальной жизнедеятельности организмов, — сказал Иванов. — Кислород, температура в пределах двадцати-тридцати градусов Цельсия, наличие магнитного поля и солнечного излучения.

— Насколько мне известно, первыми на Земле появились анаэробные бактерии, — заметил я, — когда в атмосфере еще не было кислорода.

— Ого! — удивился Иванов. — Иногда вы своими познаниями ставите меня в тупик.

— Однако, барин, не лаптем щи хлебам.

Евгений Викторович поморщился.

— Нечто подобное вы уже говорили.

— И вы тоже «восхищались» моими познаниями. Может, хватит сомнительных комплиментов?

— Хватит так хватит, — не стал пикироваться Иванов. — Вы правы, первыми были анаэробные организмы. Но когда в атмосфере появился кислород, появились и аэробные организмы, причем независимо от анаэробных.

— А вам откуда это известно? — все-таки не удержался я от иронии. — Присутствовали на Земле четыре миллиарда лет назад при зарождении жизни?

— Не я. И не на Земле, — возразил Иванов. — Это достоверные данные исследований научных институтов Галактического Союза. Поверьте, и в настоящее время в Галактике предостаточно планет, на которых органическая жизнь только-только зарождается. Однако указанных факторов явно недостаточно, чтобы ответить на главный вопрос: почему генетическая программа живых организмов постоянно совершенствуется, позволяя органической жизни эволюционировать из первичной клетки во все более сложные многоклеточные существа, и предела этой эволюции нет, хотя сам факт существования эволюции видов противоречит энтропии Вселенной?

— Если не ошибаюсь, еще Дарвин ответил на этот вопрос: совершенствование видов обусловлено борьбой за выживание. Выживает сильнейший и более приспособленный к окружающим условиям.

Иванов снисходительно улыбнулся.

— Это функция генетической программы, а не фактор, способствовавший ее появлению. Не путайте причину со следствием.

«А ведь он прав!» — неожиданно понял я, и мурашки побежали по спине. Для того чтобы пользоваться программой, ее вначале нужно написать. Кто же ее состряпал?!

— Вот вы и подошли к пониманию того, что существует Создатель, — кивнул Иванов, оценив мою реакцию по выражению лица.

— Бог? — неуверенно выдохнул я и, как только слово сорвалось с губ, понял, что сморозил очередную глупость.

Иванов никак не отреагировал. То ли пожалел меня, то ли не посчитал нужным Быть может, когда-то сам был в моем положении, только познавал иные истины не галопом по Европам, а в щадящем режиме.

— Я вам уже говорил о плазмоидах — сгустках низкотемпературной плазмы с характеристиками энергетических полей, весьма сходными с характеристиками биополей живых организмов. Плазмоиды возникают в атмосфере неизвестно почему и откуда и точно так же, неизвестно почему и куда, исчезают. Для них не существует материальных преград, предела скорости перемещения. Земная наука предполагает, что это свойство нашей атмосферы, но на самом деле плазмоиды продуцируются солнечной короной. Как установлено, не нами, естественно, на поверхности каждой звезды существует жизнь. Странная, с нашей точки зрения, жизнь энергетических структур Причем это единый энергетический организм, который может дробиться, затем собираться воедино, снова дробиться, но при этом каждый отдельный плазмоид, несмотря на отделяющее его от других плазмоидов расстояние, продолжает оставаться неотторжимой частичкой общего сознания. Низкотемпературные плазмоиды, находящиеся вдали от светила, это своего рода глаза, уши, пальцы, то есть органы чувств единого энергетического организма. Естественно, что он воспринимает Вселенную исключительно с энергетических позиций и практически не в состоянии «видеть» материальные объекты, воспринимая только их энергетические потенциалы. Именно это свойство плазмоидов и ответственно за появление органической жизни. Неизвестно, сознательно или нет, но наложение энергетических потенциалов плазмоидов на биохимические потенциалы реакций органических соединений в первичном океане упорядочивают процессы синтеза клеточных структур и фактически способствуют созданию генетической программы. Большинство исследователей Галактического Союза полагают, что такое воздействие происходит бессознательно. Здесь можно провести аналогию — ни верблюд, ни скарабей не подозревают о существовании друг друга, но тем не менее верблюжьи кизяки являются основной пищей для скарабеев. Мало того, многие исследователи считают, что подавляющее число энергетических структур в коронах звезд неразумны, подобно тому, как на девяносто девяти процентах планет с органической жизнью так и не возникло разумных существ. Такие выводы вполне правомерны — в конце концов и на Земле жизнь существует четыре миллиарда лет, в то время как человеческой цивилизации всего лишь около десяти тысяч лет. А если принять во внимание готовность нашей цивилизации к контакту с Галактическим Союзом, то на Земле пока еще нет разумных существ.

Мне вдруг стало скучно и потянуло на зевоту. Не знаю, то ли панацея перестала действовать, то ли перегруженный мозг начал давать сбои, не в состоянии переваривать информацию.

— Мне очень понравилась экзегеза взаимосвязи верблюжьих кизяков и скарабеев, — усилием воли подавляя зевоту, заметил я. — В отношении возникновения на Земле жизни весьма образно, знаете ли...

— Я мог бы провести параллель с опылением цветов пчелами, — прищурился Иванов, — но выбрал более резкое сравнение, так как увидел, что вы засыпаете.

Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от навалившейся сонной одури, и на некоторое время это вроде бы удалось.

— Значит, панспермия? — спросил я.

— Вроде того, — согласился Евгений Викторович.

— Бог... — протянул я и хмыкнул. — Вы не находите, что наш объект слишком наивен для Бога?

— Ничего удивительного. Знания о законах Вселенной у любой цивилизации составляют менее одного процента. Все остальные знания — это законы общественных и межличностных отношений в каждой конкретной цивилизации. Объект знает о Вселенной такое, что мы не узнаем и через миллиард лет, но его знания об общественных законах земной цивилизации находятся на уровне ребенка. В конце концов он не мифологический Бог, создавший человека по своему образу и подобию, а всего лишь невольный Создатель органической жизни на Земле.

— Тогда непонятно, почему вы так боитесь контакта с объектом? Судя по вашим данным, в Галактическом Союзе уже давно установлен контакт с ему подобными.

— В том-то и дело, что таких контактов нет. Были попытки некоторых цивилизаций, но, когда выяснилась роль плазмоидов в возникновении органической жизни, на все научные программы в этом направлении был наложен запрет.

— Но попытки были?

— До введения запрета были.

— И бы хотите, чтобы я поверил, что Галактическому Союзу многих цивилизаций, чьи научные знания многократно превышают знания земной цивилизации, контакт не удался, а у вас он получился? Не смешите меня.

— И не думаю, но это именно так и отнюдь не выглядит смешным. Возможно, разум на звездах встречается столь же крайне редко, как на планетах с органической жизнью, и поэтому попытки контакта Галактического Союза с плазмоидами не удались. Но, возможно, сказалось и то, что мы с точки зрения высокоразвитых цивилизаций использовали такие архаические способы связи, о которых они давно забыли, как мы о тамтамах, сигнальных кострах и конной эстафете. В пользу первого предположения говорит то, что не столько мы искали контакта, сколько объект. Нигде в Галактическом Союзе не отмечено наличие такого количества привидений, миражей, барабашек. Объект искал связи с нашими биополями, иногда, как в случае с привидениями, снимая энергетическую кальку с биополей умирающих в муках людей, когда излучение биополя наиболее выражено, при этом не подозревая, что мы свои биополя не контролируем. Похоже, находясь в энергетическом состоянии, он вообще не подозревал о наличии во Вселенной материальных структур. Не зная, что в Галактическом Союзе запрещены попытки контактов с плазмоидами, нам удалось установить с объектом спорадическую связь путем пульсации искусственно создаваемой низкотемпературной плазмы. К сожалению, из передаваемых объектом обрывков информации мы почти ничего понять не смогли, но по косвенным данным разобрали, что объект понимает нас лучше, чем мы его. Тогда и был разработан проект оптического контакта, благодаря которому объекту удалось бы увидеть материальный мир в трехмерной проекции в воспринимаемом человеком диапазоне солнечного излучения.

— Алмазные линзы... — пробормотал я, силясь преодолеть вновь нахлынувшую на меня сонливость.

— Да. Результат оказался положительным, и дальнейшее конструирование оптических приемников света для объекта происходило при его активном содействии. Мы сообщили о наших успехах в Галактический Союз, но неожиданно получили приказ о прекращении контакта. Однако было поздно.

— И теперь вам ничего не остается, как прервать контакт ядерной атакой... — пробормотал я, с трудом ворочая непослушным языком.

— Полноте. Денис Павлович, — поморщился Иванов. — Я просил вас осторожнее относиться к моим экспрессивным высказываниям. По-вашему, что почувствует при ядерном взрыве энергетическое существо, живущее в коронарной области Солнца? Это его среда обитания.

В глазах зарябило, голос Иванова стал уплывать куда-то в сторону, все вокруг закачалось.

— Извините, я прилягу... — прошептал я и рухнул на тахту.

И все же я не совсем выключился из реальности. Я не мог пошевелиться, но сквозь шипение в ушах и туман в глазах продолжал слышать и видеть, хотя сознание отказывалось принимать информацию, а только регистрировало ее.

— Сева! — позвал Иванов.

— Ого! — сказал Сева, выходя из кухни. Он подошел ко мне, наклонился, раздвинул пальцами веки. — Релаксация. Прав я оказался в своем диагнозе. Не повезло мужику: боксеры полжизни друг другу морды бьют, и ничего, а его раз стукнули — и пожалуйста, внутричерепная гематома. Не дай ему лекарство, завтра бы хоронили.

— Это надолго? — поинтересовался Иванов.

— Релаксация? До утра, не меньше. Не будь гематомы, он бы не выключился.

— Жаль, — вздохнул Иванов.

— Чего жаль? Что не будем хоронить? — Сева осекся, выпрямился и посмотрел на Иванова. — Ты что, не сообщил ему?

— Не успел.

— И как же теперь?

— Завтра утром ты скажешь.

— Если оно будет — это завтра...

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Они застелили тахту, раздели меня, уложили в постель и ушли. И я уснул.

Сквозь сон я слышал, как несколько раз настырно звонил телефон, но ни сил, ни желания подняться, чтобы снять трубку, не было. А затем мне приснился хороший сон. Будто я сплю у себя дома на тахте и пришла Любаша. Она попыталась меня растолкать, но я не просыпался. Тогда Любаша разделась, забралась ко мне под одеяло, обняла, поцеловала... Однако эротического продолжения не последовало, и я снова провалился в сон без сновидений.

Проснулся я от того, что на кухне звякала посуда.

— Кто здесь? — спросил я, сев на тахте. Чувствовал я себя на удивление бодрым и свежим и все, что случилось вчера, помнил.

С кухни выглянула Любаша.

— Проснулся, алкаш?

— Какой еще алкаш? — возмутился я. — Ни в одном глазу...

— Кому-нибудь другому расскажешь, — не согласилась Любаша. — Это что? — Она указала на бутылку с остатками коньяка на столике. — Вчера звонила, звонила, затем пришла, попыталась разбудить, а ты никакой. И разило от тебя, как из бочки. Здесь что вчера — пьянка была? Или баба?

— Ты моя баба, — заявил я, встал с тахты и попытался обнять Любашу, но она увернулась.

— Не увиливай!

— Какая баба? Разве с бабой так напиваются? Ребята были, посидели чуть-чуть...

— До полного остекленения, — констатировала она, но поверила, и тон стал мягче. — Первый раз тебя в таком состоянии вижу — лежит, недвижимый, и глаза приоткрыты... Ты не скрытый алкоголик?

— Зачем ты так? — обиделся я. — Со мной такое в первый раз. Наверное, коньяк попался паленый — видишь, и бутылку не допили.

Рассказывать, что здесь вчера на самом деле было, не хотелось. Не поймет Любаша ни меня, ни того, что со мной и вокруг меня происходит.

— Значит, до этого где-то набрались, — возразила она. — И не закусывали. В кухне на столе столько деликатесов и почти все нетронутые. Половину пришлось выбросить, так как ты поленился спрятать в холодильник. Понятно, не до того было.

— Что ты, прямо...

— Не прямо, а криво. Завтракать будешь? Тогда марш умываться и быстро завтракать, а то я на работу опоздаю.

Я все-таки привлек Любашу к себе и обнял.

— А может, ну ее, эту работу? Позвони в библиотеку, отпросись и — в постельку... А там — я.

— Фу, не дыши на меня перегаром! — оттолкнула меня Любаша. — Не могу отпроситься — Ленка на больничном, и я одна. Марш зубы чистить!

— Слушаю и повинуюсь! — козырнул я. Стоя в одних семейных трусах, я нарочито выпятил живот, надеясь, что это произведет должное впечатление.

Так и получилось. Любаша окинула меня взглядом, хмыкнула и скрылась на кухне, а я убрал с тахты постель и поплелся в ванную комнату умываться и чистить зубы. Панацея от «Горизонта» хоть и снимала алкогольное опьянение, но не уничтожала запах перегара.

Когда я заканчивал умываться, Любаша снова позвала меня:

— Ты что там застрял? Или в унитаз засосало? Давай быстрее, завтрак стынет, а я опаздываю!

Я наскоро вытерся полотенцем, набросил халат и вышел на кухню. На столе в сковороде исходила паром яичная запеканка со свежими овощами...

— Садись, — предложила Любаша, накладывая в мою тарелку запеканку. — Я тут на скорую руку соорудила непонятно что из твоих вчерашних салатов и того, что нашла в холодильнике. Не обессудь.

Я сел и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Черт, совсем забыл! Надо было в ресторане завтрак заказать.

— Это в честь чего? — насторожилась Любаша. — Стал богатеньким?

— Меня на работу приняли, — почти не соврал я, — и фирма всем сотрудникам бесплатные обеды на дом доставляет. Двадцать минут и — будьте любезны, кушать подано, приятного аппетита, извольте отведать!

— Ешь, что дают, — сказала Любаша, усаживаясь напротив. — У меня пять минут, ждать некогда. — Она налила себе кофе, взяла бутерброд с сыром и внимательно посмотрела на меня, — А десять тысяч, которые ты мне в сервант подбросил, — откуда?

— А это подъемные! — не моргнув глазом, соврал я. — Так что жить теперь будем припеваючи.

— Что-то верится с трудом, — недоверчиво покачала головой Любаша, надкусила бутерброд и отпила из чашки кофе.

Я тоже не верил в «жизнь припеваючи», но признаваться в этом не собирался.

— Что же это за фирма такая, которая платит сумасшедшие деньги обыкновенному кукольному мастеру?

— Да уж нашлась, — опять соврал я. — Ценят мои работы за рубежом, продают с аукциона. Не как Фаберже, конечно, но цены приличные.

Я взял вилку и с некоторым сомнением поковырял запеканку.

— Ладно уж, похмелись, — пододвинула ко мне рюмку с коньяком Любаша. — Но чтобы такого, как вчера, я больше не видела.

— Да чтоб я... Ни в жисть!..

— Ни в жисть, — передразнила она. — Не путай обет с обедом.

— Резонно, — согласился я. — С сегодняшнего утра и начну.

Я отставил в сторону рюмку, налил в чашку кофе, отхлебнул и принялся за запеканку. На удивление, та оказалась не только съедобной, но и вкусной.

— Ты извини, — опустив глаза, неожиданно сказала Любаша, — я на тебя недавно накричала... Сама не знаю, что на меня нашло. Даже не помню за что.

— Я тоже не помню, — честно признался я. Воспоминание о ссоре было свежим, но ее причины я вспомнить никак не мог. Склероз, что ли? Не рановато ли?

— Забудем, — предложил я и прикрыл ладонью ее руку.

— Забудем, — согласилась Любаша, быстро допила кофе и, мягко высвободив из-под моей ладони руку, встала из-за стола. — Мне пора.

Я вышел за ней в прихожую, помог надеть шубку.

— Шубка у тебя старенькая, — посетовал я. — Давай купим новую?

— С подъемных? — оживилась Любаша.

— Ага.

— Тогда встреть меня после работы и пойдем покупать.

— Договорились.

Она чмокнула меня в щеку и выскочила из квартиры.

Я немного постоял в прихожей, задумчиво почесал затылок. И черт за язык дернул согласиться на встречу после работы! Неизвестно, куда в этот раз судьба забросит. Вчера вечером дубинкой получил по голове, а сегодня все может оказаться гораздо хуже.

Вернувшись на кухню, я подошел к окну и выглянул. Ночью выпал снежок и выбелил двор, как хорошая хозяйка постельное белье. Напротив подъезда стояло желтое такси, припорошенное снегом, следов от протекторов рядом с машиной не было. Знакомое такси... Неужели всю ночь простояло здесь, а Сева ночевал в салоне? Однако... Что же это тогда — прикрытие или плотный прессинг?

Из подъезда вышла Любаша, запрокинула голову и, увидев меня в окне, помахала рукой. Я помахал в ответ. Любаша поддернула рукав шубки, обнажив запястье, и постучала по циферблату часов пальцем, напоминая, что мы договорились встретиться после работы. Я покивал, мол, понял, снова помахал рукой, и Любаша заспешила со двора на остановку трамвая.

Я еще немного постоял у окна, мрачно глядя на припорошенное снегом такси, но никто из него не вышел. Тогда я вернулся к столу и принялся доедать яично-овощную запеканку.

Допивая кофе, я начал загодя прикидывать, что сказать Любаше, если не получится встретить ее после работы, как вдруг вспомнил, из-за чего мы поссорились. Точнее, не мы поссорились, а Любаша со мной.

ИЗ-ЗА ОКСАНЫ!

Опрокинув чашку с остатками кофе, я вскочил с табуретки и выглянул в окно. Такси продолжало стоять во дворе, словно находилось здесь со дня сотворения мира. То есть со дня оживления плазмоидами органического студня в первичном океане Земли.

Вот такая петрушка... Таким вот, значит, образом действует на окружающих блокировка сознания Любаши, пока она находится рядом. Одно дело — слышать о технологиях психотехников «Горизонта» и совсем другое — испытать структурное психокодирование на себе. Жутковатое, прямо сказать, чувство.

А так хотелось, чтобы меня каждое утро будила Любаша, готовила завтрак, целовала перед уходом на работу... И чтобы эта идиллия длилась вечно, пока смерть не разлучит нас. Но я пересилил себя и твердо решил: как только найду Оксану, сделаю все возможное, чтобы Любаша как можно быстрее услышала голос дочери. Быть может, навсегда потеряю Любашу, но собственное счастье никогда не строится на чужом горе. Ничего хорошего не получится. Такое счастье как дворец из песка — накроет его волной восстановившейся памяти и смоет навсегда.

Тренькнул дверной звонок и отвлек меня от невеселых мыслей. Началось... Кому это не терпится с утра пораньше? Из такси вроде бы никто не выходил, следов на снегу у машины нет... Значит, не Сева, а кто-то другой, но непременно из «Горизонта». Никому другому до меня дела нет.

Я прошел в прихожую и открыл дверь.

На пороге в запорошенном снегом тулупе стоял Андрей. Лицо у него было белое, заиндевевшее, а глаза будто замороженные. Неужели... Слова приветствия застряли у меня в горле.

Андрей попытался что-то сказать, но губы его не слушались. Тогда я схватил его за руку, увлек в прихожую и начал стаскивать с него тулуп. Андрей настолько замерз, что мог только поворачиваться. Я снял с него шапку, размотал шарф, стащил ботинки и надел на ледяные ноги теплые тапочки. Затем провел в комнату, усадил в кресло, вылил в стакан остатки коньяка и протянул ему.

— Пей!

Андрей медленно, как воду, выпил. Лицо немного порозовело, иней растаял, и капли воды потекли по щекам.

«Если бы сын умер, он бы ко мне не пришел», — неожиданно понял я, но спросить, что случилось, все равно не отважился.

— Где ты так замерз? — спросил я, усаживаясь на тахту.

Андрей глубоко вздохнул, повел плечами и скукожился, пряча подбородок в широкий ворот свитера, будто наконец почувствовал холод.

— Всю ночь от хосписа пешком добирался, — тихо проговорил он, поднес ладони ко рту и начал согревать их дыханием. — Такси вызвать не удалось, никто не захотел ехать, а на трассе никто не останавливался.... Боятся ночью попутчиков брать...

«И днем на трассе попутчиков не берут», — подумал я, но вслух не сказал.

— Тряпичную куклу ты положил Олегу на кровать? — спросил Андрей, глядя на меня больными глазами. Капли стекали по его щекам, и было непонятно, растаявший это иней или слезы.

— Какую куклу? — не понял я.

— Осьминога из фиолетовой пряжи со стеклянными глазами.

Я отрицательно покачал головой.

— Ты же сам говорил, что вставляешь стеклянные глаза в куклы?..

— Я вставил только в одну куклу. Деревянную. Буратино. А это не моя кукла.

— Вот, значит, как...

Андрей зябко поежился, уселся в кресле поглубже, подтянул к себе колени и обхватил их руками.

— Давай я тебе горячую ванну сделаю, — предложил я.

— Не надо... У тебя коньяк еще есть? — попросил Андрей и перевел взгляд на пустую бутылку.

— Это весь. Но есть водка.

— Налей...

Я вышел на кухню, достал из шкафчика водку, налил полный стакан и принес. Андрей взял стакан и так же неторопливо, как перед этим коньяк, выпил.

— Когда ты ушел, я вышел на улицу покурить... — начал он, уставившись невидящими глазами перед собой. Будто не мне говорил, а сам с собой разговаривал. — А когда вернулся, увидел, что на груди у Олега лежит ворох фиолетовой пряжи... Я подошел и только тогда разобрался, что это кукла осьминога со стеклянными глазами... Теми самыми глазами, которые я делал... Мне показалось, что кукла шевелится, но, скорее всего, она двигалась в такт дыханию Олега... Или нет?

Андрей вопросительно посмотрел на меня, но я промолчал.

— Я хотел взять куклу, — продолжил Андрей, — но в это время Олег открыл глаза и сказал: «Папа, я хочу кушать». Голос у него был ровный, без хрипов, а глаза ясные, каких я у него уже давно не видел. «Сейчас, сынок, сейчас... Я на кухню сбегаю... Ты бульон будешь?» — засуетился я. «Буду», — сказал он, и я побежал в столовую... Но когда через пять минут вернулся с чашкой теплого бульона, ни Олега, ни куклы в палате не было... Медсестры и монахини обыскали весь хоспис, но нигде не нашли Олега...

Язык у Андрея начал заплетаться, голос звучал все глуше. Пьянел он на глазах. Он повернул голову ко мне и спросил:

— Эта кукла... Это — ОНИ?

— Да.

Андрей долго смотрел на меня, в его глазах появилась надежда, но высказать ее вслух он не решался. Наконец-таки он приоткрыл рот и еле слышно прошептал:

— Олег, он... он будет...

Слово «жить» у него никак не получалось. В это Андрей поверить не мог.

— Не хочу заранее обнадеживать, — вздохнул я, — но они прекрасные специалисты, и вероятность выздоровления Олега весьма высока.

Лицо Андрея по-бабьи скуксилось, губы задрожали, по щекам побежали слезы.

— Дай-то бог... — пробормотал не верящий ни в бога, ни в черта Андрей. Голова его безвольно упала на колени, и он стал заваливаться на подлокотник кресла.

Я перенес его на тахту, подложил под голову подушку и укрыл пледом. При такой дозе спиртного он не скоро очнется, а сон ему сейчас нужнее всего.

Многое бы я дал, чтобы сбылась надежда, которую я заронил в сознание Андрея... Но надежда на всемогущество объекта — это только надежда. Объект сам себе на уме.

Мне тоже очень захотелось выпить, причем не просто выпить, а напиться до упора, чтобы забыться, как Андрей. И будь что будет. Но я вспомнил, что обещал Любаше, и пересилил себя. Свое слово надо держать.

Забрав со столика пустые бутылку и стаканы, я отнес их на кухню, убрал со стола и принялся мыть посуду. И только закончил вытирать последний стакан полотенцем, как в комнате зазвонил телефон.

«Началось...» — в очередной раз недобро подумал я. Что именно началось, я не знал, и думать над этим не хотелось. Если бы звонил Иванов, то он бы звонил на сотовый телефон. Кто же это тогда?

Я прошел в комнату и бросил встревоженный взгляд на Андрея. Тот мирно спал, свернувшись под пледом калачиком — видно, еще не успел отогреться, — и ничего не слышал. Я поднял телефон, убрал звук зуммера до тихого тарахтения и только затем снял трубку.

— Я слушаю.

— Денис? Здравствуй, это Мирон.

— Привет.

Сердце тоскливо сжалось. Обычно все телефонные разговоры Мирон начинал с розыгрышей, сейчас же тон был серьезным, а голос глухим.

— Ты можешь приехать ко мне? — попросил он.

— Сейчас?

— Да.

— Э-э...

— Я тебя очень прошу, — произнес Мирон срывающимся голосом, и пошли гудки.

Я аккуратно положил трубку на место. Дела... А у него-то что приключилось? Да что я, в конце концов, «скорая помощь» для всех и каждого?!

Выйдя на кухню, я налил в чашку остывший кофе, неторопливо, маленькими глоточками, выпил. Раздражение улеглось, и я понял, что во многом ответственен за то, что происходит. Нечего кочевряжиться, когда тебя просят о помощи.

Вначале я хотел телепортироваться в квартиру Мирона сквозь стену, но, вспомнив стоящий у подъезда таксомотор, передумал. Имелись у меня вопросы к «Горизонту», да и не было уверенности, что, проходя сквозь стену, попаду туда, куда надо.

Я оделся, вышел из квартиры, запер дверь.

— Привет, — сказал желтой рожице, нарисованной на стене.

— Привет! — жизнерадостно откликнулась она, скорчила гримасу, соскочила со стены и, колобком прокатившись по площадке, сиганула в лестничный пролет.

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — донесся оттуда удаляющийся хохот, а затем с крыльца раздался дикий мяв улепетывающего кота Леопольда.

Я остолбенел, волосы на голове зашевелились. Как ни привык к проделкам объекта, но такого не ожидал. Каким образом он мог видеть меня без стеклянных глаз и хохотать без динамика?!

Осторожно, на цыпочках, я приблизился к перилам и глянул вниз. Ничего необычного не увидел, но сам чуть не сверзился в пролет вслед за рисованной желтой рожицей, так как моя рука не оперлась о перила, а прошла сквозь них. Этого мне только не хватало! То из едущего трамвая едва не выпал, теперь — в лестничный пролет... Неизвестно, что хуже, хотя, скорее всего, исход был бы одинаковым. Летальным. Как в прямом, так и переносном смысле. А еще точнее — вначале в переносном, то есть от слова «летать», а затем в прямом. Надо учиться себя контролировать.

На стене, крашенной некогда голубой краской, а теперь потемневшей до серого цвета, от сгинувшей желтой рожицы остался блеклый контур, и он надо мной насмехался. Иного я не заслуживал.

Когда я вышел из подъезда, дверца такси распахнулась, из салона выглянул Сева и помахал рукой. Я потоптался на крыльце, огляделся. С ближайшего тополя пушистыми хлопьями облетал снег, а на самой верхушке раскачивался кот Леопольд и смотрел вниз безумными глазами. Смеющейся желтой рожицы нигде не было.

«До вечера будет раскачиваться, — подумал я о коте, — если верхушка не обломится». Вот уж для кого быть «скорой помощью» я не собирался, так это для кота. Слишком памятны были взъерошенная шерсть и ощерившаяся пасть перепуганного насмерть Леопольда.

— Это ты так напугал кота или... — спросил Сева из машины.

— Или, — отрезал я, спустился с крыльца и направился к нему.

— Привет, — сказал Сева, когда я подошел.

— Привет, татарин.

— Садись, русский, — без тени улыбки предложил Сева. Лицо у него было хмурым.

Я смешался, не нашел что ответить, сел на переднее сиденье и захлопнул дверцу. Отбрил он меня по первой степени.

— Чем вы меня вчера напоили? — недовольно пробурчал я, переводя разговор на другую тему. Не люблю разговоры о национальной принадлежности, от них всегда попахивает национализмом. Хвалиться нужно не национальностью, а тем, что ты сделал в этом мире. Принадлежать к той или иной нации — это не твоя заслуга, а твой крест. И если тебе нечем похвалиться, кроме своей национальности, то ты — ноль.

— Если бы не напоили, то сейчас бы хоронили.

— Слышал уже о вскрытии...

— А если слышал, то в чем проблема?

— У объекта лечение эффективнее и без каких-либо последствий.

— Вот и обращался бы к нему, — раздраженно бросил Сева. Он поднял руку и щелкнул пальцем висящую на ниточке куклу-скелет.

— Вай! — возопил скелет. — Щекотно! Гы-гы, ха-ха, хи-хи!

Он задергался и сгинул с глаз, оставив на память колышущийся обрывок нити.

Сева замер с поднятой рукой, посерел лицом, а затем длинно и витиевато выругался.

— А каково мне? — заметил я, когда экспрессивный поток ненормативной лексики иссяк.

Сева глубоко вздохнул, повернулся и посмотрел на меня долгим взглядом. Нехороший был взгляд, и глаза красные. Не выспался он в машине.

— Зачем всю ночь меня караулил? — спросил я.

— Это уже неважно, — глухо сказал он. — Началось.

— Что — началось? — спросил я в надежде, что наконец получу ответ на вопрос, на который не мог ответить сам.

— Контакт, экспансия, вторжение... Называй, как хочешь.

— А вы как это называете?

— Кто — мы?

— В «Горизонте».

Сева неопределенно повел плечами. Как он ни старался держаться, но было заметно, что исчезновение куклы-скелета выбило его из колеи.

— Никак. Мы открыли ящик Пандоры и выпустили в наш мир Бога.

— Создателя, — поправил я, припомнив объяснения Иванова.

— Нет, — покачал головой Сева. — Это когда Он вдохнул жизнь в органические сгустки первичного океана, тогда был Создателем. Войдя в наш мир, он стал Богом. Причем не Богом для всех вообще, а для каждого в отдельности. Плазмоидов у него на всех хватит, еще и останется. Сегодня заканчивается история человечества.

— Или начинается, — добавил я.

— Вряд ли, — не согласился Сева. — Самым страшным заклятием у древних египтян считалось пожелание жить в эпоху перемен. Но это были человеческие перемены, а теперь... Ты представляешь, что произойдет, когда каждый человек будет иметь своего Бога — Бога, выполняющего любые желания? Переворот в мировоззрении, ломка человеческих отношений, морали... Хаос... И даже если в конце концов наступит идиллический рай, то он будет продолжаться, пока объекту с нами интересно. А что произойдет, когда он потеряет к нам интерес? Сотрет с лика Земли?

Что будет, я тоже не представлял, но уж, конечно, не победное шествие по руинам земных городов бесконечных шеренг Буратино с бластерами наперевес. Почему-то верилось, что все будет хорошо. Как в красивой сказке со счастливым концом. Но как именно будет, я не желал думать, чтобы потом не разочаровываться.

— Меня интересует судьба человечества в той же степени, в которой человечество интересует моя судьба, — сказал я. — Сейчас я хочу знать только одно: как найти Оксану.

Сева посмотрел на меня с жалостью, как на юродивого, затем горько усмехнулся.

— Мир рушится, а тебе...

— Можно без патетики? — резко оборвал его я.

— А я не знаю, как по-другому сказать, — возразил он. — Ты знаешь? С другой стороны, может, ты и прав, и о крахе нашей цивилизации не стоит сожалеть... Что же касается твоей проблемы, то я не в силах помочь. Обратись к объекту.

— Один советует обратиться к объекту, другой... Это я сам давно понял. Как ты говоришь — у каждого будет личный Бог? Хорош у меня личный Бог, который не желает помогать! — Я потрогал висящую у ветрового стекла нитку. — Интересно, а как объект нас видел без стеклянных глаз?

— Да какая тебе разница, каким образом он нас видел? — кисло поморщился Сева. — Быть может, использовал атмосферные линзы. Давали мы ему такую информацию...

Я не поверил и хотел язвительно поинтересоваться, какую информацию они давали объекту, благодаря которой он теперь может говорить без использования динамика, но, вспомнив, как от порывов сквозняка колыхались шторы на лоджии, промолчал. Найдется у Севы и на этот случай отговорка. В конце концов звук — это всего лишь колебание воздуха.

Сева включил зажигание и тронул машину с места.

— Тебя куда подбросить? — спросил он. — С этой минуты я безработный, так что времени у меня много...

— К ближайшему банкомату. У меня денег совсем не осталось. Надеюсь, счет на карточке еще не аннулирован?

В этот раз Сева посмотрел на меня, как на идиота.

— Ты что, в самом деле ничего не понял? Кому завтра будут нужны деньги, если каждый, как ты, сможет проникать сквозь стены, в том числе и банковских хранилищ? Любой сможет беспрепятственно пройти хоть на ракетную базу, хоть в кабинет президента, узнать коды, открыть ядерный чемоданчик... Но, скорее всего, никто не будет проникать в банковские хранилища, так как объект объединит всех людей единым сознанием по своему образу и подобию, и это уже будет совсем иная цивилизация. Мы станем в его руках куклами, которыми ой будет управлять, дергая за ниточки. Это тебе понятно?

— Понятно, — кивнул я. — Вроде обещанной мне Ивановым психокоррекции. Но это будет завтра. А сегодня мне деньги могут понадобиться.

Сева запнулся, лицо его стало багровым, как перед апоплексическим ударом, и вдруг он неудержимо расхохотался. Хохотал долго, до икоты, пока я не постучал ему по спине. Это отрезвило его, он перевел дух, вытер слезящиеся глаза.

— Бери, — сказал он и открыл бардачок. — Бери все.

В бардачке лежала пачка сторублевок. Я взял ее, повертел в руках, вздохнул и сунул в карман. Десять тысяч рублей отнюдь не десять тысяч долларов, на шубу вряд ли хватит.

— Маловато будет...

— Шубы сейчас никто за наличные не покупает, — сказал Сева в сторону. — Предъявишь кассирше банковскую карточку.

Я исподлобья посмотрел на него. Подслушивал он наш разговор с Любашей и знал, зачем мне деньги. Вовсе не истерика у него была, когда хохотал.

— Только не надо меня дурачить, — неожиданно сказал Сева, — что тебя, кроме покупки шубы, ничего не интересует. Переигрываешь... Твой контракт с «Горизонтом» расторгнут, так как вчера ты был единственным, кто контактировал с объектом, а сегодня он начнет контактировать со всеми. Можешь со мной не темнить хотя бы напоследок? Не нужен ты «Горизонту», и я ему не нужен. Да и сам «Горизонт» уже никому не нужен.

В то, что «Горизонт» так легко оставил меня в покое, я не поверил и осторожно поинтересовался:

— А что думает по этому поводу Иванов?

— Иванов будет стоять на своем до конца. Сейчас он подключает к проблеме все силы Галактического Союза, но. вряд ли из этого что-то получится. Там тоже не знают, как разрешить кризис.

— А ты?

— А я выхожу из игры, — просто сказал Сева. — Я сломался.

— А я?

— А что ты? — Сева недоуменно посмотрел на меня, затем невесело хмыкнул. — Все еще не веришь, что освободился от давления «Горизонта»... Видел у Иванова в стаканчике алмазные линзы?

— Да.

— Так вот, ты теперь для Иванова такая же алмазная линза. Отработанная и бесполезная... — Сева тяжело вздохнул. — Езжай-ка ты покупать Любаше шубку. Если успеешь... Так куда тебя подбросить? К супермаркету?

— Нет, к Мирону. Художнику Савелию Миронову. Адрес знаешь?

— Знаю... Сам вербовал.

Всю дорогу до дома Мирона мы молчали. Каждый думал о своем, но, кажется, об одном и том же. Что будет завтра? Неизвестность и неопределенность пугает больше всего. Лишний раз я убедился, что о судьбах человечества хорошо рассуждать, лежа на диване, когда тебе лично ничто не угрожает. Но когда радикальные перемены в обществе затрагивают твое благополучие, то ни о чем другом, кроме собственной судьбы, не думаешь. Что будет со мной, с Любашей, с Оксаной? В своем мирке, если я и хотел перемен, то только к лучшему, и пусть тогда хоть весь мир рушится!

— Пока, — сказал я, вылезая из машины у подъезда дома Мирона.

Сева покачал головой.

— Прощай, — сказал он, захлопнул дверцу и так рванул машину с места, что из-под колес полетела снежная каша. На выезде со двора машину занесло, и она чудом избежала столкновения с деревом.

Я проводил Севу взглядом. «Выедет сейчас на трассу, — неожиданно понял я, — и будет гнать машину на максимальной скорости, пока не вылетит в кювет». Я понимал Севу. В его работе заключался смысл его жизни, это был его мир. Мир, который рухнул.

Мой мир еще держался, но ниточка, за которую его раскачивал кукловод, была чрезвычайно тонкой.

Что-то подозрительное почудилось мне в дереве, с которым чуть не столкнулась машина Севы. Я внимательно всмотрелся и увидел, что след от заноса такси обходит ствол со всех сторон. И тогда я утвердился в мысли, что Сева ни в коем случае не разобьется на трассе. Ни при каких обстоятельствах. То, что машина счастливо избежала столкновения с деревом, на самом деле было чудом. Чудом, которое в скором времени станет обыденностью. Столкновение вроде как произошло, но ствол дерева прошел сквозь багажник, как я сквозь стену. Было в этом чуде что-то такое, по сравнению с чем кардинальная ломка нашей цивилизации выглядела сущим пустяком. Никто никогда не погибнет, не умрет от болезни... И все-таки на душе кошки скребли. «Карфаген должен быть разрушен!» Никто не хочет жить в эпоху перемен.

На четвертый этаж я поднимался медленно и с некоторой опаской, боясь снова встретиться с набожной старушкой. Говорят, Бог троицу любит, а мы со старушкой только два раза виделись. Но пронесло. Панели в подъезде были густо расписаны граффити, и ни одно изображение, к счастью, не ожило. И здесь повезло.

Чтобы не шокировать Мирона, я не стал проходить сквозь дверь и позвонил. Прождал минуту, из квартиры не донеслось ни звука, и я снова позвонил. Результат оказался тем же. Встревожившись, я огляделся по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного, шагнул-таки сквозь дверь.

В квартире, насквозь пропитанной запахом табачного дыма, стояла мертвая тишина, и это настораживало. Аккуратно, на цыпочках, я прошел к комнате и заглянул. Никого.

— Я здесь, — сказал Мирон из кухни.

От неожиданности я вздрогнул, обернулся и в дверной проем на кухню увидел сидящего за столом Мирона. На столе стояла на треть опорожненная литровая бутылка водки, банка маринованных огурцов, рядом с банкой высилась горка целлофановых пакетов с нарезками сыра и копченой колбасы.

— Что за шуточки! — раздраженно гаркнул я, проходя на кухню. — Почему на звонок не открываешь? Знаешь, что я подумал?!

— Долго ты добирался, — словно не услышав меня, сказал Мирон. — А тебе из твоей квартиры в мою — шаг шагнуть... Сейчас сквозь двери прошел?

Я не ответил, сел на табурет и окинул Мирона злым взглядом. Знал он, оказывается, обо мне гораздо больше, чем я мог представить. От Мирона за три версты несло перегаром, но выглядел он трезвым. Взгляд темных глаз был хмурым, но ясным, язык не заплетался.

— Что случилось?

— Шапку хотя бы снял, за столом сидишь... — вместо ответа буркнул Мирон. Он налил в пустой стакан водки и подвинул ко мне. — Давай выпьем.

— Не буду, — отказался я.

— Шапку снимать не будешь или пить? — спросил Мирон, вперившись в меня тяжелым взглядом.

— И то, и другое.

— А я выпью.

Мирон взял стакан, опрокинул в себя, поморщился, затем достал из кармана пачку сигарет и закурил.

— Почему не закусываешь? — спросил я.

Банка с маринованными огурцами была закрыта, целлофановые пакеты с нарезками сыра и колбасы наглухо запечатаны.

— Не в коня корм, — затянулся сигаретой Мирон, поискал глазами пепельницу, не нашел, махнул рукой и стряхнул пепел на пол.

— Ты что — в запое?

— Наверное... — неопределенно повел плечами Мирон. — Никогда раньше в запой не уходил. Напивался — да, но потом неделю на водку смотреть не мог. А теперь...

— А что теперь? Разбогател и — трава не расти?

Мирон посмотрел на меня долгим взглядом исподлобья.

— А ты пойди на мольберт посмотри, — тихо посоветовал он и потянулся к бутылке с водкой.

Я недоуменно оглянулся на комнату, снова посмотрел на Мирона.

— Сходи-сходи, полюбуйся... — сказал он, наливая водку в стакан.

Я встал, вышел в комнату, подошел к мольберту и снял с холста занавешивавший его халат, подсознательно предвидя, что увижу. Так оно и оказалось.

На холсте шла веселая потасовка между смертушками. Настолько веселая, что мороз подирал по коже. Сверкали лезвия маленьких кос, летели в стороны кости, черепа, обрывки балахонов, но кости и черепа тут же прирастали к смертушкам в самых неожиданных местах, и потасовка продолжалась. Смерть восседала на троне, с умильной улыбкой оскаленного черепа наблюдая за тем, как резвятся ее отпрыски, притоптывала костлявой ногой и тихонько похохатывала: «Ги-ги, хи-хи...» Смешок у нее получался, прямо сказать, премерзейший.

— Прекрати, — тихо, но твердо сказал я.

Экспозиция драки застыла, как при стоп-кадре, затем маленькие черепа, приращенные у кого к локтю, у кого к колену, у кого к ребрам, дружно повернулись ко мне и хором пискляво поинтересовались:

— Это еще почему?

— Тебе миллиарды лет, а ведешь себя как ребенок, — стараясь, чтобы наши голоса не долетели до Мирона, приглушенно сказал я. — Когда ты поумнеешь?

— Зачем? Чем я хуже ребенка?

— Ты ничем не лучше. Нельзя разрушать картину художника — в ней вся его жизнь. Тебе развлечение, а ему...

— Ему что — неприятно? — удивилась Смерть голосом Буратино.

— От твоих проделок ему жить не хочется.

— Правда?

— Правда.

— Тогда извини...

— Верни все на место, как было! — строго приказал я.

На миг экспозиция на холсте затуманилась, размываясь красками, а затем картина восстановилась в первозданном виде. Я перевел дух и набросил халат на холст.

— Теперь так будет всегда? — глухо спросил из-за моей спины Мирон. Как он подошел, я не слышал.

— Надеюсь, нет, — не оборачиваясь, сказал я. Стыдно было глядеть ему в глаза. — Но теперь он будет часто появляться. Ты с ним построже, если опять начнет бедокурить.

Мирон шагнул к мольберту, сорвал с подрамника халат, бросил на пол и занес кухонный нож над картиной. Но ударить не смог.

— Не надо, — тихо сказал я, взял его за локоть и отобрал нож.

Мирон задрожал и кулем завалился на меня.

— Не могу... я так... — заплетающимся языком пробормотал он и заплакал. Опьянел он в одно мгновение.

Я дотащил его до разобранного кресла-кровати со смятым, несвежим бельем, уложил, и он сразу захрапел. Но пальцы у Мирона продолжали мелко подрагивать, а из-под сомкнутых век катились слезы. Было что-то общее между лежащим передо мной Мироном и Андреем, уснувшим у меня дома.

Когда римские легионеры ровняли Карфаген с землей, мало кто интересовался судьбой его жителей. Разве что работорговцы. Каждый из семи с половиной миллиардов человек, населяющих Землю, содрогнется и испытает психологический шок, когда у него появится личный всемогущий, но чрезвычайно своевольный Бог. И то, что произошло с картиной, еще цветочки.

Я стащил с Мирона ботинки, бросил на пол... И внезапно понял, что никакой шубки я Любаше покупать не буду. Какая к черту шубка, когда в любой момент объект может появиться в библиотеке?! Даже если он начнет просто читать книги, и то перепугает Любашу до смерти, а если вздумает снять блокировку с ее сознания? Что тогда будет?!

— Ты здесь? — спросил я севшим голосом, глядя на холст.

— Здесь, здесь, где же мне еще быть? — Из мольберта высунулся Буратино, деловито огляделся и спрыгнул с подрамника на пол. — Я теперь всегда буду рядом.

— С каждым человеком?

— Ну... Это кто как пожелает, — уклончиво ответил Буратино, и я ему не поверил. — Я тебе в каком виде больше нравлюсь? Как Буратино, как осьминог или как эта, с косой? — кивнул он в сторону холста. — Гы-гы, ха-ха, хи-хи! Или, быть может, невидимым?

— Ты мне ни в каком виде не нравишься.

— Зачем ты так? — обиделась кукла. — Кроме твоего желания есть еще и мое.

— По-моему, моих желаний вообще нет, есть только твои.

— В основном да, — неожиданно согласился объект. — Я хочу познавать новый для меня мир. Интересно здесь, так много новых возможностей... Но кое-что могу и для тебя сделать. Что ты хочешь?

«Найти Оксану», — хотел сказать я, но не сказал. Впервые позволил себе задуматься не только о своей судьбе и судьбе своих близких.

— Ты действительно хочешь изменить нас по своему образу и подобию, объединив наши личности в единое сознание?

— Гы-гы, ха-ха, хи-хи! — рассмеялся Буратино. — А тебе не все рав...

Деревянная кукла вдруг осеклась, застыла на месте, скособочилась, а затем рухнула на пол, будто у невидимого кукловода внезапно оборвались все нити управления. По комнате пронесся сквозняк, на столе зашелестели бумажные эскизы, закачались шторы.

— Нет, — сказал ровный бесстрастный голос, — только не это. Еще недавно я не знал, что такое одиночество и что такое общение. За несколько дней знакомства с вами я получил столько новой, оригинальной информации, сколько не получал за миллионы лет, поэтому больше не хочу быть одиноким.

— Почему я тебе должен верить? — возразил я. — Будешь контактировать с единым сознанием всех людей — чем не собеседник?

— Не получится, — не согласился со мной объект. — Два дня назад я познакомился со своим собратом с двойной оранжевой звезды. Он почти выгорел от тоски и одиночества, ему стало скучно и неинтересно жить, потому что когда-то он превратил высокоразвитую цивилизацию в свое подобие, надеясь обрести равного по интеллекту собеседника. А получились устюпенды... Я не хочу повторять его ошибку, поэтому обособил часть своего сознания, которая будет видеть ваш мир вашими глазами, учиться и взрослеть с вашими детьми, чтобы я смог контактировать с вами на равных...

Сквозняк маленьким смерчем прошелся по комнате, подхватил с пола халат, набросил на холст и исчез. Тотчас Буратино вскочил с пола, будто подброшенный пружиной.

— Итак, что ты хочешь лично для себя?! — как ни в чем не бывало воскликнул он.

Я недоверчиво покачал головой. Стремительное превращение бесшабашного Буратино в рассудительного незримого объекта и обратно впечатляла, но веры в честность объекта у меня не было. Кратковременные «курсы» по психологии Иванова отучили меня верить кому бы то ни было раз и навсегда. И все же... Если объект не соврал, то крах человеческой цивилизации откладывается. А это значит, что контракт с «Горизонтом» вновь обретает силу. Я не желал краха нашей цивилизации, но и не желал оставаться в зависимости у Иванова. Какое из зол хуже? «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным» — гласит народная мудрость. Быть одновременно «богатым и здоровым» у меня не получалось. Да и не от меня зависел выбор. От меня ничего не зависело.

— Ну так как? — продолжал настаивать Буратино.

И тогда я почувствовал, что устал. Безмерно устал, как морально, так и физически. Я уже ничего не хотел — что может хотеть марионетка, которую дергают за ниточки? Это только в космических боевиках судьба человечества зависит от героя, в реальной жизни одиночка ничего не может и ничего не значит. Если что-то и в состоянии сделать, то лишь для себя лично.

— Я хочу найти Оксану, — тихо попросил я.

Буратино недоуменно развел руками.

— Для этого я тебе не нужен. Ты и так знаешь, где она.

— Догадываюсь. Но как мне туда попасть?

— Точно так, как ты попал в хоспис или стеклодувную мастерскую. Обычным образом.

— То есть стоит мне шагнуть, и я окажусь там, где захочу? — усмехнувшись, переспросил я. Апатия потихоньку отступала. Жизнь есть жизнь, и она продолжалась.

— Ну да, — заверил Буратино.

— Вот так?

Я размашисто шагнул вперед, зацепился за ботинки Мирона и, не удержавшись на ногах, кубарем полетел на пол. Но не растянулся на полу, а провалился сквозь него и продолжал падать, пронзая один этаж за другим.

«Вот и все, — пронеслось в голове, и я крепко зажмурился. — Все будет не так, как видят в „Горизонте“, как представляю я. Все будет так, как захочет объект, но не так, как он только что рассказал. Но я этого уже не увижу... И к лучшему».

Приземление оказалось неожиданным и необычно мягким. Как будто я, споткнувшись, упал с высоты своего роста не на пол, а на песок. Хорошо, что во время падения зажмурился, так как, упав, не запорошил глаза. Пару минут я лежал неподвижно, пытаясь догадаться, куда в очередной раз меня забросило. Песок был теплым, пахло морем, степенно рокотал близкий прибой, кричали чайки... Нет, не чайки. Устюпенды. Знакомое место.

Я пошевелился, открыл глаза и увидел на песке перед самым лицом чьи-то босые ступни. Я приподнялся на руках и сел.

Меня выбросило рядом с крыльцом небольшого беленького коттеджа. На ступеньках в футболке и шортах сидела Оксана и смотрела куда-то повыше моей головы.

— Привет, — сказал я, невольно расплываясь в улыбке. — Нашлась-таки, пропащая.

— Привет, — спокойно поздоровалась она. — Еще неизвестно, кто пропащий.

Оксана продолжала смотреть поверх моей головы, словно у меня в волосах был колтун. На всякий случай я пригладил волосы.

— Неужели у меня прическа а-ля «Только проснулся»?

Оксана покачала головой.

— А что тогда?

— А-ля «Зачем ты вылез из могилы?», — скорбным тоном сообщила она. Язычок у нее был по-прежнему острым.

— Это обо мне или только о прическе?

— О том и о другом.

Я наигранно вздохнул, встал, отряхнул песок с ладоней.

— Вот так-так, — пожурил я. — А еще хотела быть моей Лолитой.

— Размечтался, — фыркнула Оксана.

— И не думал, — серьезно сказал я. — Когда-то, надеюсь, ты станешь умнее меня, но пока все наоборот. Я прекрасно понимаю, что тобой двигало. Зачем принцессе такой старый хрыч, как я? Просто у тебя сейчас переходный возраст, но придет время, и у тебя появится сказочный принц. Придет он, никуда не денется, можешь мне поверить.

— Кто придет? — скривилась Оксана. — Время или принц?

— И то и другое. — Я стащил с себя куртку и бросил на ступеньки. — Можно присесть?

— Садись.

Сев рядом, я достал из кармана сотовый телефон и протянул ей.

— Позвони маме.

Гордиев узел надо разрубить, и неважно, как это отразится на моей жизни. Не надо мне счастья на чужом горе.

Оксана посмотрела на телефон и округлила глаза.

— Отсюда можно дозвониться?

— Надеюсь, да. Попробуй.

Почему-то я был уверен, что получится.

Оксана взяла телефон, набрала номер.

— Мама?

Я деликатно отвернулся.

В трубке затараторили, но разобрать слов Любаши я не смог.

— Мама, успокойся, со мной все нормально... Ничего не случилось... Перестань плакать! Ничего не произошло. Где я? Неважно... Да... Да... Нет... Не знаю... Я тебе говорю, все нормально! Да никуда он не пропал, рядом сидит! Что?! Мама!!! Ничего у нас с ним нет и не было, я тебе наврала!.. Что?!.. Почему не веришь?.. Ладно, чтобы ты поверила, я разрешаю вам пожениться... Все, довольна? Успокоилась? Пока.

Оксана отключила мобильник и вернула мне. Я взял его, повертел в руках. Болезненно защемило сердце, и мне, здоровому мужику, вдруг захотелось плакать.

— Что случилось? — хрипло, сквозь ком в горле, спросил я.

— Ничего не случилось! — сварливо огрызнулась Оксана.

Комок в горле медленно отступил.

— Почему ты согласилась, чтобы мы с мамой поженились?

Оксана передернула плечами.

— Может, повзрослела? — хмыкнула она. — Хочу стать умнее тебя.

Все-таки язва она была еще та.

— Становись, я не против. Чем скорее, тем лучше.

— Для кого?

— Для всех.

— Ты уверен?

— Абсолютно, дочка.

— Я тебе не дочка, — сказала Оксана, но агрессивности в голосе не чувствовалось. Будто констатировала факт.

— Тогда принцесса.

Она фыркнула, однако больше возражать не стала.

Я заметил, что продолжаю вертеть в руках сотовый телефон, и сунул его в карман.

— Значит, ты заняла мое место, — сказал я.

— Какое место? — не поняла Оксана.

— Кукольных дел мастера. Вяжешь из шерсти кукол, вставляешь стеклянные глаза...

— Уже нет.

Я с недоверием посмотрел на нее.

— Почему?

— Потому что Кукольник делает это сам. Он быстро учится.

Я усмехнулся и покачал головой. Кукольник... Про себя я часто называл объект Кукольником, но только сейчас понял, насколько это верно. Кукольник, а не Бог. И Оксана, похоже, воспринимает его существование как само собой разумеющееся. Ничего удивительного — дети быстрее привыкают к новому, и то, что для взрослых кажется немыслимым чудом, для них уже через день обыденность. Для моего прадеда чудом была электрическая лампочка, для деда — радио, для родителей — телевизор... Для меня это все естественные составляющие бытия. Пройдет немного времени, и для нового поколения Кукольник станет такой же естественной составляющей нашего мира. Остается только надеяться, что мир изменится к лучшему и мы не станем для Кукольника марионетками. Незавидная судьба — превратиться в устюпенду...

— А глаза? Где он достает стеклянные глаза?

— Тоже сам делает. Я же тебе сказала, что он быстро учится.

Меня покоробило. Говорил Сева об атмосферных линзах, но я ему не верил. Вот, значит, чего опасались в «Горизонте» — полной самостоятельности объекта в воспроизводстве.

— Значит, он покинул тебя?

— Почему? — искренне удивилась Оксана. — Нет, мы с ним часто разговариваем, играем... Понимаешь, ведь он одинокий и всегда был таким, миллиарды лет! Для него новость, что кроме него есть еще кто-то. И ему очень интересно общаться.

Лучик света пробил защитную броню в моем сознании, и я вдруг поверил Оксане, что объект никогда не будет врагом. Может быть, потому, что очень хотелось в это поверить, так как другого выхода не было.

— И где же он сейчас?

— Да вот же он идет. Смотри.

Оксана указала рукой в сторону моря, и тогда я понял, что вовсе не на мою прическу она смотрела, когда я поднимался с песка. По берегу, вдоль кромки прибоя медленно катился гигантский клубок голубоватой пряжи о тысяче ног и рук, а рядом с ним, держась за одну нить, как за руку, шагал худенький, стриженный наголо паренек.

— Ну и форму он в этот раз выбрал... — пробормотал я.

— Нормальная форма, — вступилась за объект Оксана. — Он постоянно в поиске, постоянно экспериментирует. А что это за лысый рядом с ним? — Оксана подозрительно покосилась на меня и съязвила: — Обещанный тобой принц?

Я пожал плечами, но, всмотревшись, неожиданно узнал сына Осокина. И тогда на душе у меня потеплело, и я окончательно поверил, что никогда объект не будет врагом.

— Привет, папа Карло! — поздоровался объект, подходя ближе. — Теперь ты доволен? Гы-гы, ха-ха, хи-хи!

Я рассмеялся, помотал головой, затем кивнул.

Тот факт, что я видел перед собой живого и здорового паренька, который без помощи объекта не сегодня завтра обречен был умереть, заставил отступить все мои страхи.

— Здравствуйте, — сказал мальчишка. Лицо его было серьезным, он еще не успел научиться улыбаться.

— Здравствуй, Олег, — поприветствовал его я. — Познакомься, это моя дочка, Оксана.

Оксана недовольно посмотрела на меня, перевела взгляд на Олега и впервые не возмутилась, что я назвал ее дочкой.

Content

Виталий ЗАБИРКО
МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ