Александр Звягинцев

Сармат. Смерть поправший

Пакистан. Пешавар.

21 февраля 1990 года

Наступал тайный час. Ранние утренние сумерки сползали с фиолетового неба. Они постепенно освобождали из ночного плена заснеженные вершины гор, затягивали перламутрово-сизым туманом каменистые каньоны и зеленые долины.

И вот уже первый розовый отблеск занимающейся зари коснулся островерхих каменных исполинов. Самый высокий из них поначалу робко зарделся, а через несколько минут внезапно полыхнул, как драгоценный алмаз, всеми своими ледяными гранями и запылал долгожданным маяком надежды.

Князь тьмы отступал.

Струившийся рассветный зефир, вдоволь наигравшись с туманом, стремительно ворвался в цветущий на склоне долины сад. Принеся с собой свежесть высокогорных ледников и весенний аромат соцветий, он заглушил монотонный треск цикад и смело впорхнул сквозь открытое зарешеченное окно в крохотную каморку на втором этаже просторного дома. Обдав знобким холодком спящего на узкой металлической кровати бритого наголо мужчину, заставил его протяжно застонать и шевельнуться. По обнаженному, покрытому рваными шрамами телу человека пробежала крупная дрожь, воспаленные веки стали медленно приоткрываться. Потрескавшимися губами мужчина жадно втянул в себя свежий воздух и тут же зашелся в удушливом кашле. Когда через несколько минут приступ прекратился, его мутные, наполненные нечеловеческой болью глаза стали постепенно приобретать осмысленное выражение.

Несмотря на адскую боль в голове, страдалец уловил едва различимые голоса и далекий лай собак. В его глазах мелькнула неосознанная тревога. Он напрягся и, преодолевая парализующую слабость, спустил с кровати худые высохшие ноги и попытался встать. Однако сделать это удалось только после нескольких неудачных попыток. Опираясь на спинку стула, мужчина подтянул непослушное тело к железной решетке окна и стал вглядываться в предрассветную мглу.

Его удивленному взору открылись добротной каменной кладки стены, с колючей проволокой поверху, охватывающие по периметру большой двор. За ними угадывалось восточное селение: с домами, спрятанными за высокими дувалами, с мечетью и шпилем минарета, над которыми нависали размытые молочным туманом, остроконечные пики заснеженных гор.

Вдыхая ароматы цветущих фруктовых деревьев, мужчина с жадностью взирал на открывшийся перед ним мир. Сквозь умиротворенный покой окутанного рассветной мглой сада он расслышат плеск воды и разглядел за деревьями выложенный диким камнем бассейн с фонтаном, вокруг которого, нахохлившись, дремали грациозные павлины. В глубине сада угадывалась ажурная, в мавританском стиле беседка.

Где-то совсем близко снова послышались голоса. Мужчина напрягся и, выглянув из окна, посмотрел вниз. Прямо под ним сидели на корточках двое вооруженных людей в тюрбанах — один грузный, с пышной седой бородой, другой совсем юный, почти подросток, и вели неторопливый разговор на непонятном гортанном наречии.

— Больше года колода колодой, хоть бы Аллах забрал его, — провел ладонями по седой бороде грузный. — Но, видно, у Аллаха и без него забот хватает...

— Керим-ага, от кого мы охраняем русского гяура? — опасливо оглянувшись по сторонам, спросил юноша.

— С чего ты взял, что гяур — русский? — рассердился седобородый.

— Хазареец Рахимджат на прошлой неделе слышал, как гяур выкрикивал в бреду грязные русские слова. Рахимджат говорит, что такие слова доносились из окопов шурави под Хостом.

— Тс-с-с!.. Без языков останетесь ты и твой хазареец!

— А я так думаю, уважаемый Керим-ага, — не унимался юноша, — если наш хозяин прячет гяура от чужих глаз и заставляет охранять его днем и ночью, как не охраняют даже гарем падишаха, значит нечестивый гяур, да укоротит Аллах его дни, стоит того...

— Аллах ему судья, а не мы с тобой, глупец!

— Керим-ага, Сайд хотел лишь сказать, что наш хозяин Аюб-хан и его братец Али-хан очень любят зеленые американские доллары...

— Все их любят, да не всем они к рукам липнут... Но к чему ты клонишь?

— К тому, что нечестивые шакалы хотят вылечить гяура и получить за него с шурави большой выкуп.

— Молчи, молчи, ишак!.. — зажал рот молодому стражнику Керим-ага и бросил испуганный взгляд на раскрытое окно второго этажа, где, как ему показалось, мелькнула чья-то тень. — Молчи, если не хочешь заживо сгнить у них в зиндане!

Молодой стражник провел ладонями по лицу и простер к небу руки:

— О, Аллах Всемогущий, защити глупого маленького Саида от гнева нечестивых шакалов Аюб-хана и Али-хана!..

Из-за стены, со шпиля минарета, донесся пронзительный голос муэдзина. Заполошно захлопав пестрыми крыльями, скрипуче заголосили ему в ответ потревоженные павлины. Охранники быстро расстелили коврики и, опустившись на колени, лицами к разгорающейся на востоке полосе зари, приступили к утреннему намазу.

Хотя мужчина не знал языка, на котором разговаривали охранники, ему почему-то было ясно, что разговор шел о нем. Он еще раз с удивлением оглядел комнату, в которой кроме кровати, стула, умывальника и трюмо больше ничего не было.

«Где это я? — преодолевая головную боль, подумал он. — Что это за комната?.. Пахнет карболкой и лекарствами, как в...»

Он попытался вспомнить, где так пахнет, но вспомнить почему-то не смог. Случайно взгляд его упал на трюмо и он в испуге отшатнулся: на него смотрел незнакомый ему человек с бледным, перепаханным шрамами лицом, обрамленным жесткой полуседой щетиной и запавшими мутными глазами. «Ну и рожа! — опасливо подумал он. — С таким типом надо быть осторожнее...»

Мужчина поднял руку — и Тот тоже поднял руку. Он прикрыл лицо ладонью, продолжая сквозь пальцы следить за Тем, но и Тот, прикрывая ладонью лицо, настороженно следил сквозь пальцы за ним.

«Зеркало!.. — мелькнула догадка у мужчины. — В таком случае, омерзительная страхолюдина — это я! — преодолевая нарастающий шум в ушах, попытался рассуждать он. — Но почему я не узнал своего лица?.. Если тот тип — я, то у меня должно быть имя, но почему я не помню его?.. Что это за комната и зачем на ее окне решетка?.. А те вооруженные люди под окном, кто они — друзья или враги?..»

Держась за стену, он добрался до двери и осторожно приоткрыл ее. В тесном холле под настольной лампой горбился над книгой человек в белом халате, с растрепанным тюрбаном на голове. Услышав скрип двери, человек вскочил, будто укушенный змеей, и выхватил пистолет, но, увидев бессильно привалившегося к дверному косяку мужчину, издал удивленный вопль.

— О, Аллах, что видят мои глаза?! — затараторил он на фарси. — Невероятно!.. О, Аллах Всемогущий!.. О, чудо!.. О, чудо из чудес!..

— Не понимаю твоего языка, — прохрипел мужчина, сползая по дверному косяку на пол.

Человек в белом халате бережно подхватил его и довел до кровати.

— Кто ты? — отдышавшись, спросил мужчина по-русски, напряженно всматриваясь в его черные, как ночь, глаза.

— Я лечащий врач сахиба, доктор Юсуф, — ответил тот также по-русски, но с заметным восточным акцентом. — Почти полтора года я провожу дни и ночи у твоей постели. Недостойный Юсуф всегда верил, что Всемогущий Аллах будет милостив к сахибу и продолжит его жизнь в подлунном мире.

— Где я нахожусь?

— В больнице, сахиб... В частной клинике доктора Аюб-хана, в Пешаваре.

— Что такое Пешавар?

— Милостью Аллаха город в исламской республике Пакистан, — ответил доктор Юсуф и бросил на больного встревоженный взгляд.

— Какое сегодня число? — спросил тот.

— Двадцать первое февраля.

— А год?

— Тысяча девятьсот девяностый, — с нарастающей тревогой ответил доктор. — Полтора года ты был между жизнью земной и жизнью вечной, но теперь сахиб будет жить, да продлит Аллах твои дни и не оставит без своей защиты.

— Кто такой Аллах?

У доктора Юсуфа от удивления округлились глаза:

— Э... э... э... Бог... Создатель всего сущего на земле.

— А кто я?.. Как меня зовут?

— Э... э... э... Разве ты не помнишь, кто ты?

— Не помню... Как я попал в эту клинику?..

— Сахиба привез Али-хан, да не оставит Аллах его без своего благословения.

— Кто этот Али-хан?..

— Али-хан, он... э... э... Он очень большой набоб — начальник, по-русски. Сахиб находится под его покровительством.

— Откуда он привез меня?

— Откуда? — в замешательстве переспросил доктор. — Э... О, сахиб, я слишком маленький человек в клинике знаменитого профессора Аюб-хана, родного брата Али-хана, знать об этом мне не положено.

— Я ничего не понял из сказанного тобой, — прохрипел мужчина. — У меня болит голова...

Увидев его состояние, доктор Юсуф опрометью бросился в коридор и через минуту вернулся со шприцем, наполненным какой-то жидкостью. После укола больному стало несколько легче: пришел в относительную норму пульс и спала с лица смертельная бледность.

— Спать!.. Спать!.. Спать!.. — глядя ему прямо в глаза, скомандовал доктор.

Мужчина послушно закрыл глаза и сразу же провалился в засасывающую, как омут, черную бездну...

Распадаясь на части и наслаиваясь друг на друга, в его памяти возникли фрагменты каких-то событий. Лица действующих в них людей он хорошо знал, он даже вспомнил обрывки некоторых разговоров, но никак не мог понять смысл их поступков и вспомнить их имен. Неожиданно бездна загромыхала взрывами, пулеметными и автоматными очередями. Откуда-то возник пылающий восточный дом, взлетающий от взрыва на воздух. Затем из мрака выплыли горящие церковными свечками глаза шакалов и их леденящий душу вой. Желтые глаза зверей сменили крутые пики заснеженных гор и нестерпимо яркое, раскачивающееся, как маятник, солнце, из объятий которого неожиданно вырвался грохочущий черный вертолет и, спикировав, как коршун на добычу, выпустил дымные огненные стрелы. Пронзив его, они тут же превратились в тысячи прыгающих огненных шаров, сжигающих его плоть.

От острой боли мужчина рванулся и закричал, но какие-то люди навалились на него и привязали ремнями к кровати его руки и ноги. На борьбу с ними он истратил остатки сил, и стоило ему закрыть глаза, как опять вплотную подступила ревущая и взрывающаяся черная бездна. Через некоторое время она замерцала мириадами ярких звезд. Самая яркая из них вдруг сорвалась со своей орбиты и устремилась к нему. Приблизившись вплотную, она окуталась мерцающим пламенем, из которого шагнула красивая молодая женщина с длинными белокурыми волосами...

— Что бы ни случилось с нами, помни, Сармат, — мы с тобой одной крови! Одной... Помни... Помни... — шептали губы женщины, и тихим скорбным светом светились ее синие, как северное небо, заплаканные глаза.

— Кто это? — пытался вспомнить мужчина, но как он ни старался, вспомнить не мог.

Скоро лицо женщины поглотило мерцающее пламя, а ненасытная черная бездна окрасилась в кроваво-красный цвет, превратившись в кратер вулкана. Он быстро наполнялся клокочущей раскаленной магмой, которая вырвалась из бездны и обдала мужчину нестерпимым жаром.

Страдалец больше не слышал причитаний доктора Юсуфа, суетящегося с шприцем у его постели, не слышал разговора склонившихся над ним двух, удивительно похожих друг на друга, людей, несмотря на то, что один из них был одет в белый халат врача, а другой — в мундир офицера пакистанской армии.

— Говорил же я тебе, дорогой брат Аюб, что эти русские собаки фантастически выносливы и живучи, — с превосходством старшего произнес офицер. — Мне рассказывали, что они в их ледяной Сибири, выпив целую бутылку водки, могут без последствий для здоровья провести ночь в сугробе.

— Вынужден это признать, брат Али-хан, — развел руками тот, что был одет в белый халат врача. — Я совершенно не рассчитывал, что гяур когда-нибудь выйдет из комы, но, как видишь, Аллах почему-то простер свою безграничную милость и на него.

— Я сегодня же сообщу об этом полковнику Метлоу, — радостно потер ладонями Али-хан. — Хотя признаться, брат, мне непонятно горячее участие ЦРУ в его судьбе.

— Янки — прагматики... Они не станут вкладывать деньги в курицу, от которой не рассчитывают получить золотые яйца.

— Ты хочешь сказать, что если он выздоровеет, то принесет им гораздо больше долларов, чем они потратили на его лечение?

— Вот именно...

— Хм-м... В таком случае, стоит сообщить Метлоу новую цену за пребывание гяура в нашей клинике, — отозвался Али-хан и самодовольно хохотнул. — Я назову такую цену в его зеленых долларах, что он лопнет от злости!

— Не забудь включить в нее компенсацию за риск, которому мы подвергались из-за его русского целых полтора года, — заволновался Аюб-хан, и на его лоснящихся смуглых щеках заиграл густой румянец.

— Не забуду! — снова хохотнул Али-хан.

Когда братья выходили из комнаты, доктор Юсуф бросил им вслед презрительный взгляд и тут же спрятал его за густыми ресницами черных глаз.

* * *

Пакистан. Пешавар.

5 марта 1990 года

Прильнув к решетке, мужчина с жадностью вдохнул весенний воздух и подставил солнцу изможденное, обезображенное шрамами лицо. Охранники за окном, увидев его, приветливо заулыбались, а седобородый Керим-ага, встав на металлическую лестницу, просунул сквозь решетку руку й протянул ему шепотку какого-то бурого вещества. Больной подозрительно понюхал вещество, не понимая его назначения.

— Терьяк... Еще его зовут — гашиш, или чаре, — оглянувшись по сторонам, пояснил охранник. — Это снадобье шайтана на некоторое время дает блаженство душе и отдых телу... Похоже, гяур, ты сейчас нуждаешься как раз в этом...

Щепотку бурого вещества Керим-ага сунул себе под язык и, закатив глаза, с наслаждением зацокал языком. Мужчина последовал его примеру, но его едва не стошнило.

— Какая гадость! — с отвращением выплюнул он.

— Гяур не знает вкуса терьяка, — презрительно засмеялся Саид. — Я вчера дал ему кусочек шербета, но он и его выплюнул. Неужели в его нечестивой стране люди не знают вкуса терьяка и шербета?

— Привратник Муса мне сказал по секрету, что гяур совсем потерял память, — оглянувшись, вздохнул Керим-ага. — Он не помнит своего имени и даже имени своего бога. Я много думал, но так и не додумался, зачем Аллаху сохранять гяуру жизнь, если эта жизнь — без памяти. Человек без памяти лишь оболочка человека. Любой может его пнуть ногой, как последнюю собаку.

— Может, Аллах взял память гяура потому, что в его жизни было что-то такое, о чем ему лучше не помнить, — предположил Сайд.

— Смертным непостижимы поступки Творца, — бросив сочувственный взгляд на изуродованного человека в окне, вздохнул Керим-ага.

— Говорят, что память иногда возвращается к таким людям...

— На все воля Аллаха! — провел ладонями по бороде Керим-ага. — Захочет Всемогущий, и нищего дервиша сделает падишахом, а падишаха в единый миг превратит в презренного погонщика ослов...

Увидев подъехавшие к подъезду клиники два джипа, он неодобрительно качнул тюрбаном.

Из одного джипа показались вооруженные американские морские пехотинцы, а из другого вышел крепкий широкоплечий европеец в элегантном светлом костюме.

— Американец с Али-ханом опять прикатили! — проворчал Керим-ага. — Вах, вах, вах, опять будут мучить несчастного гяура и будить его уснувшую память!

— Эй, русский! — склонился над лежащим мужчиной европеец. — Ты помнишь меня, русский?

Тот сморщил от напряжения лоб и отрицательно покачал головой.

— Не помнит! — с сожалением констатировал по-английски европеец и повернулся к Аюб-хану.

— Док Аюб, есть ли хоть малая надежда, что память вернется к этому человеку?

— Сильнейшая контузия, сэр, задета центральная нервная система, — ответил по-английски тот. — Из памяти больного вычеркнуто все, что было с ним до момента травмы. Мы называем это ретроградной амнезией. Такие больные помнят все, но только от момента травмы, и могут ориентироваться лишь в настоящем. Иногда они помнят навыки своей профессии, а также языки своей страны и языки, которыми владели до травмы. Могут даже вспомнить гипертрофированные фрагменты прошлого, но они не в силах составить из них целостной картины прежней жизни. Вследствие этого больные не могут выстроить адекватного поведения в окружающем их мире и начинают стремительно деградировать. Боюсь, сэр, что вы напрасно потратили деньги на его лечение.

— Док, разве я просил тебя считать мои деньги? — резко прервал европеец Аюб-хана. — Я хочу услышать — есть ли у больного надежда?

— Дело в том, сэр, что при краткосрочной и долгосрочной памяти в человеческом мозге происходят разные процессы, — смутился доктор от его тона. — При краткосрочной идет циркуляция импульсов в клетках мозга, а при долгосрочной — химические связи в них... Они у пациента полностью нарушены. Но все в руках Аллаха, сэр...

— Не понимаю, Метлоу, твоего интереса к этому русскому офицеру, — подал голос Али-хан.

— Прибереги красноречие, Али-хан, оно тебе скоро пригодится! — бесцеремонно повернулся к нему спиной европеец и снова обратился к Аюб-хану: — Вы все еще не ответили на мой вопрос, док.

— Видите ли, при травме мозга химические связи нарушаются, а восстановятся ли они когда-нибудь у нашего пациента, увы, определенно я сказать не могу, — развел руками тот.

— А кто может сказать определенно?

— Думаю — никто.

Внезапно больной дотронулся до руки европейца.

— Мне знакомо твое лицо, но я не могу вспомнить, кто ты, — морща лоб, произнес он по-английски. — Еще я никак не могу вспомнить, кто — я. Может быть, ты это знаешь?..

— Видите, Метлоу, он помнит английский, но совершенно не помнит, кто он, — вставил Али-хан. — Все за то, что возиться с ним дальше не имеет смысла...

Европеец смерил его ледяным взглядом и повернулся к больному:

— Имя Джордж Ив Метлоу тебе ничего не говорит? Метлоу. Слышишь, Метлоу?.. Это меня зовут Джордж Метлоу... Помнишь меня?..

— Не помню...

Метлоу властным жестом показал братьям на дверь.

— Прошу прощения, господа, у меня конфиденциальные вопросы к больному.

Когда те вышли, он плотно закрыл дверь и пустил из крана умывальника шумную струю воды.

— А имя Алан?.. Алан Хаутов тебе знакомо? — спросил он по-русски.

— Не знакомо, — так же, по-русски, ответил больной.

— А Ваня Бурлак?.. Сашка Силин?..

— Не помню...

— А капитана Савелова помнишь?

— Савелова? — наморщил лоб больной и бессильно откинулся на подушку. — Нет... Не помню такого капитана...

— Майора Сармата, Игоря Сарматова, помнишь?..

— Кто это?..

— Ты!.. Ты, русский майор Сарматов!..

— Что такое — русский?..

— Национальность. Ты майор Игорь Сарматов, русский по национальности.

— Я не понимаю твоих слов! — прошептал тот.

— Ну, Сармат, вспомни!.. Ну-у, вспомни свою Россию! Вспомни синее небо, белоствольные березы!.. Тихий Дон твой вспомни!..

Но Сарматов, как ни пытался, вспомнить ничего не смог. Слабым от неимоверного напряжения голосом он прошептал:

— Я ничего не могу вспомнить. Даже того, как я сюда попал.

— Твоя страна Россия послала тебя воевать в другую страну.

— Воевать?.. Зачем?..

— Сложно объяснить... Но та война уже закончилась, и русские войска ушли в свою страну.

— Кишлак... Разрушенный кишлак помню... Стреляет что-то черное с неба — помню... Люди на тропе, падают — помню... Какую-то грязную пещеру — помню...

— А людей в пещере? — вскинулся Метлоу. — Пленного американского полковника помнишь?..

— Не помню! — прошептал Сарматов и, роняя со стоном отрывистые слова, сжал голову руками: — Какие-то обрывки... Очень яркое качающееся солнце... Огненный шар на струях воды помню... Белобородого старика... Еще одного старика. Но он в крови?.. Почему он в крови?.. Ну, ответь же мне!..

— Вспоминай, вспоминай сам, Игорь! — тряс его за плечи Метлоу. — Что тебе сказал белобородый старик? Ну, ну, вспоминай?

— Да, да, белобородый старик что-то такое сказал... Что-то очень важное. Не могу вспомнить, что... Шакалов в темноте помню... Шакальи глаза... Женщину с белыми волосами и синими глазами помню, но не помню, кто она, — с отчаяньем прошептал Сарматов и бессильно упал на подушку.

Метлоу с состраданием провел ладонью по его отрастающим волосам, скрывающим следы страшных ран на голове.

— Оставьте меня, — прохрипел тот сквозь стиснутые зубы. — Оставьте...

* * *

Не скрывая огорчения от их разговора, Метлоу прошел в кабинет Аюб-хана, где кроме самого доктора находился и Али-хан.

— Док Аюб, есть ли смысл пациенту продолжать лечение в вашей клинике? — спросил он от порога. — Прошу ответить прямо.

— Мне жаль ваших денег, полковник, но русский майор безнадежен, — вместо Аюб-хана ответил Али-хан. — Разумеется, мы можем оставить его при клинике. Он будет выполнять какую-нибудь черную работу по хозяйству и тем самым отрабатывать свою миску чечевичной похлебки. Кстати, нашим собакам она очень нравится, — засмеялся он. — Представь себе, полковник, они даже грызутся из-за нее.

— Это все, что вы можете ему предложить? — смерил его гневным взглядом Метлоу.

— Сочувствую, сэр, тем более, что теперь его лечение будет обходиться вам в гораздо большую сумму, чем та, которую мы получили от вас. Кроме того, есть необходимость обговорить с вами другие проблемы...

— Яснее, пожалуйста, — поднял на него глаза Метлоу.

— Вы должны понимать, что риск, которому мы с братом подвергались, скрывая русского офицера в нашей клинике, также должен быть вознагражден.

— Во сколько вы его оцениваете?

— Э-э-э... По крайней мере, сумма, разумеется в долларах, должна быть не меньше той, которую мы с вас получили за полтора года...

— Не меньше? — переспросил Метлоу и усмехнулся. — Это я могу понять, а вот твоей радости по поводу того, что мой подопечный безнадежен, не понимаю.

— В Коране сказано: «Если Аллах хочет наказать грешника больнее, то отнимает у него память», — растянул в злой улыбке тонкие губы Али-хан. — Я не люблю русских, коллега.

— А вот в Библии христиан сказано: «Если Бог хочет наказать грешника, то отнимает у него разум», — оборвал его Метлоу. — Разве пакистанской разведке неизвестно, что я тоже русский?

— О, полковник! — поплыли маслом глаза Али-хана. — Вы — другое дело, вы родились в Штатах, а я о русских из России — красных русских.

— О красных русских мы поговорим позже, а сейчас я хочу услышать наконец от доктора Аюб-хана, есть ли у пациента хоть ничтожный шанс обрести память?

— Сожалею, сожалею, господин Метлоу, что не оправдал вашего доверия, — склонился в подобострастном поклоне Аюб-хан. — Однако уверяю в полном моем почтении к вам и к вашей великой стране...

— Отвечайте прямо, черт подери вашу восточную церемонность!

— Я всего лишь провинциальный врач, — смешался от резкого тона Метлоу Аюб-хан. — Но уверяю вас, что современная медицина в данном случае бессильна...

— В одном английском журнале я как-то прочитал, что японский профессор Осира добивается поразительных результатов с подобными пациентами. Вы не слышали о нем? — внимательно посмотрел на него Метлоу.

— Профессор Осира? — переспросил Аюб-хан. — Никогда не слышал о таком. Каковы же его методы?

— Психические и гипнотические воздействия на мозг больного и тайные восточные знахарства, не признаваемые европейской медициной.

— Восток всегда кишел шарлатанами, — отмахнулся пухлой ладошкой Аюб-хан. — Кстати, этот ваш Осира, он практикует в Японии?

— Советую и тебе, док, стать его пациентом, — не удержался от саркастической усмешки полковник. — Как же можно было забыть, что пять лет назад ты два месяца стажировался у профессора Осира в Гонконге?.. А ведь, по моим сведениям, он щедро делился с тобой эскулапскими тайнами Юго-Восточной Азии, не так ли?

— О-о, сэр!.. — Смуглое лицо Аюб-хана пошло красными пятнами. — Вот вы о ком!.. О том сумасшедшем... Я, признаться, думал, что старого самурая давно нет в живых.

Метлоу смерил его насмешливым взглядом и повернулся к Али-хану:

— Итак, коллега, не мог бы твой забывчивый родственник совершить еще одно путешествие в Гонконге интересующим меня пациентом? Разумеется, за хороший гонорар в долларах.

— Мы с братом обсудим эту проблему, — важно ответил Али-хан, несмотря на протестующие знаки сразу побледневшего Аюб-хана.

— Господин полковник! — панически выкрикнул доктор. — У меня большая семья... На мне клиника... Больные... Ко всему прочему, я собираюсь баллотироваться в парламент нашей страны...

— Вы серьезно? — повернулся к нему американец.

— Вы должны меня понять! — умоляюще протянул к нему ладошки Аюб-хан. — Если моим соперникам по выборам станет известно, что я тайно связан с русским офицером, то я пропал...

— Согласно нашей договоренности, коллега, то, что пациент русский офицер, не должен был знать никто, — обратился полковник к Али-хану. — Откуда вашему родственнику известно, что он русский?

— Об этом доложил доктор Юсуф, — совершенно не смутился тот. — Он полтора года был лечащим врачом пациента. Можно сказать, дни и ночи проводил у его постели, а тот в бреду кричал и матерился по-русски, извините, как грязная свинья.

— Понятно, — кивнул Метлоу. — Давайте начистоту: кто еще кроме вас двоих и вашего Юсуфа знает, что пациент — русский?

— Пуштуны-охранники знают, — пролепетал Аюб-хан. — Они тоже слышали его крики... Но, сэр, я готов поклясться на Коране, что они будут молчать как рыбы.

— Ой ли?..

— Зиндан на Востоке — не ваша американская тюрьма с телевизором и ванной, — усмехнулся Али-хан. — Хвала Аллаху, дорогой полковник, в нашей стране пока не привились лживые химеры вашей демократии типа прав человека, неприкосновенности личности, свободы слова и прочей чепухи... Болтливые у меня в зиндане расстаются с языками раньше, чем надумают произнести лишнее слово...

О казематах пакистанской контрразведки полковник Метлоу имел полную и достоверную информацию, а дискутировать с самодовольным индюком Али-ханом о демократии не имело никакого смысла. Он снова обратился к Аюб-хану:

— Если не ты, док Аюб, то кто еще из врачей вашей клиники мог бы сопровождать больного в Гонконг, разумеется, на условиях неразглашения сведений о нем?

— В сложившейся ситуации только доктор Юсуф, — поспешил с ответом тот. — Судите сами: если доктор Юсуф молчал до сих пор, что наш тайный пациент — русский офицер, он будет молчать и дальше... Потом, как мне показалось, Юсуф симпатизирует русскому.

— Откуда ваш Юсуф знает русский язык?

— Тараки послал его учиться в Советский Союз. Он получил диплом врача в Москве, в институте для иностранцев. Могу свидетельствовать, что там неплохо учат некоторым медицинским специальностям, мистер Метлоу.

— О'кей! — подумав, кивнул полковник и обратился к Али-хану: — Мне нужна подробная информация о доке Юсуфе. Выкладывай-ка, коллега, всю его подноготную.

— Юсуф из Мазари-шерифа, это провинция на самом севере Афганистана, — неохотно начал Али-хан.

— Где и какая провинция в Афганистане, я знаю, — оборвал его американец. — Таджик он или узбек?

— Родился Юсуф в высокогорном кишлаке на границе с Советским Союзом, в таджикской семье. Шестой ребенок... Дед его в тридцатые годы был на Памире и в Ферганской долине известным курбаши. Его расстреляли большевики...

— После защиты диплома в России Юсуф еще три года стажировался в Турции, — добавил Аюб-хан. — При Кармале, сразу, как только Юсуф возвратился из Турции в Афганистан, он был призван в нечестивую правительственную армию.

— Служил военврачом в главном госпитале афганской ХАД, — с непонятной усмешкой дополнил Али-хан.

— Как Юсуф оказался у вас?

— В восемьдесят шестом он попал в плен к одному из пуштунских полевых командиров, — небрежно бросил Али-хан. — Но, сэр, не много ли мы уделяем внимания этому ничтожному голодранцу Юсуфу? Он и без того сделает все, что мы ему прикажем.

— У тебя плохо с ушами, коллега? — повысил голос Метлоу. — Я просил выкладывать о нем все.

Али-хан побагровел и демонстративно отвернулся к окну.

— Сэр, кровожадные пуштуны хотели Юсуфа расстрелять, но у моего брата доброе сердце — он выкупил у моджахедов его жизнь за большие деньги и тайными тропами переправил его сюда, — поспешил разрядить ситуацию Аюб-хан. — В моей клинике доктор Юсуф проявил себя как талантливый нейрохирург, специализирующийся на черепно-мозговых травмах.

— Какой политической партии или движению он сочувствует?

— Доктор Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, не интересуется политикой. Облегчая участь больных, дни и ночи он проводит в клинике или молится в соседней мечети.

— Так набожен?

— Как все горные таджики... Ни один намаз не пропустит, может часами распевать суры из Корана.

— Док Аюб, рекомендуя Юсуфа для поездки в Гонконг, твоя клиника теряет талантливого врача, я правильно понимаю?

— Да, это для нас большая потеря, — горестно всплеснул руками Аюб-хан.

— Но при определенной компенсации эта проблема вполне разрешима, — взял на себя инициативу Али-хан. — Думаю, это не сильно обременит бюджет Лэнгли, полковник.

— О'кей! — кивнул Метлоу. — Разумеется, вы вправе рассчитывать на компенсацию, но тогда я должен буду указать в финансовом отчете, что деньги американских налогоплательщиков потрачены на выкуп... раба.

— Отдаете себе отчет, полковник! — вспыхнул Али-хан. — Как прикажете понимать ваши слова?

— Именно — раба! — повысил голос Метлоу. — Или, господа, вы будете отрицать статус доктора Юсуфа в вашей клинике?

— Не забывайтесь! — взорвался Али-хан. — На Востоке свои обычаи, и не американцам отменять их.

— Остынь и оцени ситуацию, — смерил его насмешливым взглядом Метлоу. — Талантливый врач-нейрохирург выкуплен у афганских моджахедов из плена резидентом пакистанской разведки и передан в рабство своему брату — владельцу частной клиники, который к тому же баллотируется в парламент страны. Это ли не находка для журналистов? Я уж не говорю о соперниках дока Аюба на парламентских выборах.

На побледневшем лице Аюб-хана выступили капли холодного пота.

— Кстати, замять такой скандал, даже за очень крупную взятку, руководству пакистанской разведки вряд ли удастся, — в упор посмотрел на Али-хана Метлоу.

Тот ответил ему взглядом, полным бессильной ярости.

— На жаргоне нью-йоркских клоак это, кажется, называется — дамп, или, попросту говоря, — надуть партнера по сделке, кинуть, — прошипел он. — Так с союзниками не поступают! Не докладывая полтора года моему руководству о русском офицере, разве я не оказал услугу вам лично?

— Кто кого кинул, мы выясним позже, — поднялся Метлоу. — О'кей, док Аюб!.. Готовь пациента к путешествию в Гонконг и не забудь дать доку Юсуфу рекомендательное письмо к профессору Осире.

— Непременно, непременно! — всплеснул ручками Аюб-хан. — Но, сэр, могу ли я быть уверенным, что конфиденциальная информация о докторе Юсуфе не попадет к моим соперникам и на страницы газет?

— Не обещаю, — отрезал Метлоу и показал на Али-хана. — Все будет зависеть от умения вашего родственника не делать резких движений.

Братья недоуменно переглянулись.

— Что вы имеете в виду? — пролепетал Аюб-хан.

— Только то, что ваш братец законченный мерзавец.

— Не делайте из меня врага, полковник! — взорвался Али-хан. — Сожалею, что вы втравили меня в грязное дело с русским гяуром!

Смерив его презрительным взглядом, Метлоу стремительно покинул кабинет. Братья вновь переглянулись.

— Говорил я тебе, что ни одному янки нельзя верить! — воскликнул потрясенный Аюб-хан. — Полтора года дрожать от страха — и такой результат!

— Какая муха его укусила? — пробормотал обескураженный Али-хан. — Ты пока сообщи Юсуфу о поездке в Гонконг, а я, несмотря на нанесенное мне оскорбление, попробую вызвать глупого янки на откровенность, — добавил он и, забыв о своей солидности, опрометью бросился вслед за Метлоу.

* * *

Башни древней мечети Махабат-хана неприступно возвышались над пыльными и узкими улочками старого города. Просторную площадь перед входом в мечеть занимал восточный базар. Здесь можно было купить все: от верблюда до грациозного арабского скакуна, от ржавого советского трактора «Беларусь» до сверкающего свежим лаком «Мерседеса», от обожаемого Востоком «Калашникова» до американской зенитной ракеты «Стингер».

По обочинам площади, за грязным арыком, оборванные и изможденные люди предлагали кустарные поделки, домашнюю снедь, зелень и какое-то тряпье, но состоятельных покупателей вокруг их жалких лотков не наблюдалось, и продавцы с восточной отрешенностью лениво перебрасывались в нарды, или, после очередной дозы гашиша, дремали на корточках в тени деревьев. Едва Метлоу вырулил на примыкающую к базару улочку, как его джип оказался в плотном окружении юных оборванцев, тянущих худые, грязные руки за подаянием.

— Прочь, свинячье племя! — замахнулся на них Али-хан. — Дети афганских беженцев! — раздраженно пояснил он. — Русские ушли, но из-за грызни между их группировками мы по-прежнему вынуждены терпеть этих голодранцев в нашей благословенной стране!

— Хватит болтать! — повысил голос Метлоу. — Напомню тебе восточную мудрость: «Из щенков шакалов вырастают шакалы, а из детей обиженных народов отважные мамелюки».

— Увы, мистер Метлоу, — скрывая за улыбкой ярость, возвел руки к небу Али-хан. — Отважные мамелюки — это всего лишь блистательное прошлое Востока, и не более того...

— Вот как! — насмешливо отозвался американец. — А скажи-ка мне по секрету, коллега, когда натасканные вами афганские талибы-мамелюки установят угодный вам режим в ущельях Гиндукуша, в какую следующую страну вы направите их умирать под зелеными знаменами ислама?

— Аллах акбар! На все его воля! — усмехнулся Али-хан. — Но не на американские ли доллары вскормлены в Афганистане полчища мамелюков и разве не ваши инструкторы который год натаскивают их?

— Недоумков и у нас хватает. Ты не ответил на мой вопрос.

— Интересуетесь, не пошлем ли мы афганских мамелюков в Россию? — бросил на него косой взгляд Али-хан. — Иншалла!.. Все, все в руках Аллаха, а смертным не дано знать его помыслы. Кстати, полковник, если русский пехотный майор когда-нибудь выздоровеет, я же не спрашиваю, куда вы его пошлете умирать под вашим полосатым флагом?

— Коллега, мы в ЦРУ не любим, когда суют нос в наши дела, — оборвал его Метлоу и, выждав паузу, добавил: — Но раз уж тебе не терпится поговорить о русских, давай говорить о русских.

Али-хан пожал плечами:

— Что о них говорить... Аллаху было угодно, чтобы они ушли из Афганистана, — они ушли. Уползли в свои северные леса, как побитые собаки.

— Неужели ты не догадываешься о теме нашего разговора?

— Нет. Но в чем дело?

— В том, коллега, что в мае и июне позапрошлого года наши спутники почти каждый день фиксировали интенсивные радиообмены между ставкой Хекматеара и Лубянкой.

— Я всегда подозревал, что Хекматеар за моей спиной ведет тайные переговоры с русскими, — равнодушно отозвался Али-хан. — Шакалы ничем не лучше гиен, мистер Метлоу...

— Радиообмен шел на неизвестной нам аппаратуре моментального сброса огромного количества закодированной информации, — бросив на него взгляд, продолжил тот. — Наши парни в Лэнгли с год ломали мозги, расшифровывая беседы парней из КГБ с неким Каракуртом.

— Расшифровали?

— Признаться, было нелегко, но потраченные ими доллары стоили того.

— Каракурт — псевдоним русского агента?

— И агентурная кличка, и его позывные.

— О чем они беседовали?

— Помимо прочего, о грызне полевых командиров моджахедов, о дислокации и численности их отрядов, о маршрутах караванов с нашими «Стингерами», которые потом в пух и прах разносила русская авиация.

— Я помню это, — усмехнулся Али-хан. — Деньги американских налогоплательщиков летели тогда, как в бездонную трубу.

— Но самое интересное, коллега, — покосился на него Метлоу, — содержится в майских расшифровках восемьдесят восьмого года. Например, второго мая Каракурт сообщил Лубянке место и день сбора афганского коалиционного правительства. Того самого правительства, которое она ликвидировала девятого мая до последнего министра, ровно за день до его официального появления на политической сцене.

— А полковника ЦРУ Джорджа Метлоу, с таким трудом сколотившего это правительство, крутые парни из КГБ уволокли с собой на цепи, как шелудивого пса, — засмеялся Али-хан. — Примите, сэр, долг за «мерзавца»...

На скулах Метлоу заиграли желваки.

— Кошмарный провал вашей разведки, полковник, — продолжал веселиться Али-хан. — Но хвала Аллаху, лично для вас, сэр, все тогда закончилось о'кей. И, как помните, не без моего участия.

— Не без твоего... Но продолжим о русских...

— Послушайте, мистер Метлоу, — бросил на него косой взгляд Али-хан. — Русские из Гиндукуша уползли в свои северные леса — не пора ли всю информацию, связанную с ними, сдать в архив?

— И информацию о русском пехотном майоре, который помог шелудивому псу из ЦРУ вырваться из лап КГБ, тоже?..

— Иншалла!.. Не обижайтесь на мою шутку, Метлоу, но так будет лучше для всех...

— Лубянка приказала Каракурту немедленно ликвидировать того пехотного майора, но он не выполнил ее приказ, — с трудом сдерживая гнев, продолжил Метлоу. — Что ты думаешь об этом, коллега?

— Боялся разоблачения, или что-то помешало, — с равнодушием пожал плечами Али-хан.

— Или Каракурту за жизнь пехотного майора кто-то заплатил больше?

— Кто, в конце концов, этот сын шакала? — вскинул руки к небу Али-хан. — Скажи, я тут же вылечу к Хекматеару и сам выпотрошу из предателя всю информацию.

— Не торопись, коллега, — остудил его Метлоу. — Он, по моим сведениям, находится сейчас рядом, в твоем паршивом пыльном городишке.

На мокром лбу Али-хана тревожно запульсировала вена.

— Имя сукиного сына? — впился он взглядом в американца.

— Имя сукиного сына — Али-хан. Помнится, такое имя дали тебе родители.

— Шутите, сэр, или у меня, в самом деле, проблема с ушами? — выжал из себя смешок Али-хан.

— Ты не ослышался, — жестко подтвердил Метлоу. — Агент КГБ Каракурт и Али-хан — резидент пакистанской разведки и советник Хекматиара — одно и то же лицо. Уразумел, почему полчаса назад я назвал тебя мерзавцем?

— Остановите машину, — потребовал Али-хан. Метлоу подогнал машину к берегу реки Бара. Неподалеку остановился открытый джип.

Али-хан сделал несколько шагов к береговой кромке и повернул к нему искаженное злобой лицо.

— Шизофренический бред! Провокация ЦРУ! — выкрикнул он. — Для такого обвинения требуются доказательства!

— Плохо держишь удар, Каракурт, — усмехнулся Метлоу. — А доказательства, изволь: единственным человеком, знавшим, что русский майор — именно, пехотный майор, был тогда ты и никто другой.

Али-хан скривил побелевшие губы, и рука его непроизвольно потянулась к карману.

— Оглянись, Каракурт. — Метлоу кивнул на джип с морскими пехотинцами, прильнувшими к оптическим прицелам. — Еще одно движение — и мои парни всадят в твою задницу хороший заряд свинца.

— Непростительная ошибка, что я тогда не пристрелил тебя и твоего «пехотного» майора! — отдернув руку от кармана, прошипел тот.

— Разумеется, у Каракурта была возможность пристрелить меня и того майора, — бесцеремонно хлопнул его по плечу американец. — Но тогда за спасение жизни полковника ЦРУ он не получил бы солидного вознаграждения и внеочередного звания. Но главное, он никогда бы не вошел в «круг избранных» вашей разведки. Или я ошибаюсь, Каракурт?

— На все воля Аллаха...

— Так ты все еще хочешь получить с меня солидную компенсацию за риск или оспорить, что ты редкостный мерзавец?

— Проклятые янки, суете нос в дела, которые вас не касаются! — прошипел Али-хан. — В радиоигре с русскими из ставки Хекматеара я выполнял приказы своего правительства. У моей страны есть собственные национальные интересы, и они не всегда совпадают с вашими!

— Что ж, Каракурт, значит, твоему правительству придется объяснить моему госдепу, в чем ваши национальные интересы в Афганистане совпадали с национальными интересами русских...

— Полковник, никто тебя в Карачи не услышит... — глотая, как рыба, раскаленный воздух, прохрипел Али-хан. — Зато там сразу услышат, что ЦРУ скрывает на территории Пакистана майора КГБ...

Метлоу хорошо понимал, что в словах Али-хана есть доля правды, поэтому решил сменить тактику:

— Интересно, Каракурт, услышат ли в Карачи, что некоторые ваши ядерные секреты выданы тобой Лубянке?

— Как вы докажете это? — впился тот затравленным взглядом в Метлоу.

— Наивный Каракурт! — не удержался от иронии тот. — Этого мне не придется доказывать... в связи со скоропостижной смертью подозреваемого от инфаркта или в автокатастрофе. Чему у вас в ИСЙ отдается предпочтение, а?..

— О, мои бедные дети! — сжав голову руками, простонал Али-хан. — Ваш бедный отец должен застрелиться!

— Мне тебя не будет жаль, — бросил Метлоу. — Не будет, Каракурт, несмотря на то, что ты теперь относишься к «кругу избранных» вашей разведки. Признаться. Лэнгли было нелегко ввести тебя в этот круг.

— О, Аллах, такой удар и быка собьет с ног!.. Так это с вашей подачи? — дошло до опешившего Али-хана.

— Ты бы предпочел — с подачи Лубянки? — Бледный Али-хан, тяжело дыша, смотрел на Метлоу в полном смятении. Тот протянул ему таблетку со словами:

— Проглоти, Каракурт, а то тебя и впрямь инфаркт хватит.

Али-хан со злостью взял таблетку из его руки и прохрипел:

— Вы блефуете, Метлоу, что ввели меня в «круг»!

— Обычный ход разведок при вербовке, — пожал плечами тот.

— Что хочет от меня ЦРУ?

— Несмотря на мое жгучее желание утопить тебя в сортире, ЦРУ хочет, чтобы Каракурт в ваших «национальных интересах» продолжал работать на русских, разумеется, под нашим контролем.

Али-хан бросил на Метлоу ошалелый взгляд.

— Не прикидывайся идиотом, Каракурт! Работа на русских даст нам возможность постоянно держать тебя, как шелудивого пса, на строгом ошейнике. Но это для нас не главное...

— Что, наконец, вам надо от меня? — простонал Али-хан.

— Глупый вопрос для профессионала, — жестко сказал Метлоу. — Разумеется, информация о ваших национальных интересах. Особенно в части их несовпадения с нашими интересами...

— Конкретнее, полковник?

— Ваши игры с китайцами... Но в первую очередь нас интересует то же, что и русских, — информация о ваших успехах в создании ядерного оружия. А также точная и полная информация об иностранных фирмах, задействованных в вашем ядерном проекте.

— Для этого надо вращаться в правительственных сферах, а я лишь...

— А ты лишь сын разорившегося пенджабского набоба, с детства познавший запах и вкус нищеты. У меня могло бы вызвать сочувствие, как ты всеми способами оберегаешь от нее своих детей, но способы твои уж очень сомнительны. Продажа всех и вся... перепродажа наркоты и нашего оружия, физическое устранение конкурентов и тех, кто догадывается о твоих делишках. И даже, как выяснилось, продажа людей в рабство. Напомнить, сколько ты содрал с родного брата за дока Юсуфа?

— У ЦРУ досье на меня? — удивился Али-хан. — С каких пор?

— С тех пор, как русские накрыли тебя с наркотой на их памирской границе. Но, признаться, тогда мы не придали этому факту особого значения, да и неопровержимых доказательств твоего контакта с русскими не было. Вначале досье было заведено по департаменту борьбы с наркомафией, это потом уж открылись и другие твои пакости...

— В Афганистане многие мои коллеги грели руки на наркотиках, — раздраженно отмахнулся Али-хан. — Стояла задача дестабилизации политической ситуации в мусульманских республиках Советов...

— Согласен: наркотой в Афганистане зарабатывали многие офицеры пакистанской разведки, но не многие из них согласились работать на КГБ, — грубо оборвал его Метлоу. — У вонючего паука Каракурта есть лишь два выхода: или он, сохраняя свою жизнь, работает на нас, или...

— Или?..

— Не позднее чем завтра ваш премьер-министр получит от нашего госдепа ноту протеста, и на его стол ляжет досье со всеми твоими пакостями. А о зиндане вашей контрразведки ты знаешь не понаслышке...

— Вы не даете мне времени подумать, полковник, — обескураженно пробормотал Али-хан.

— Не рассчитывай на мою сентиментальность, Каракурт.

— Понимаю, у меня нет выхода, но есть маленькое условие...

— Ты в полном дерьме, чтобы ставить условия.

— Отдайте мне вашего «пехотного майора».

— Вонючий паук хочет за него содрать с русских кругленькую сумму, — повысил голос американец. — Ну и мразь этот Каракурт!

Поняв, что русского майора ему не заполучить, Али-хан решил больше не испытывать судьбу и подавленно проговорил:

— Лубянка, по крайней мере, мне неплохо платила...

— Тебе ли не знать, что стоящую информацию все разведки неплохо оплачивают?

— Ответь, Метлоу, кто будет знать о...

— О том, что ты работаешь на нас?

— Я это имел в виду.

— Мой шеф в Лэнгли и я.

— Какие гарантии, что...

— Что расшифровки радиосеансов Каракурта с Лубянкой не лягут на стол шефа ИСИ? Единственные гарантии — инициативная работа на нас и твой паучий инстинкт самосохранения.

— Иншалла!.. Значит, такова воля Аллаха! — вздохнул Али-хан и покосился на американца. — Вы сообщите Хекматеару об агенте КГБ в его ставке?

— Будет лучше, если ему сообщит об этом сам Али-хан и лично найдет Каракурта в его близком окружении, — не удержался от саркастической усмешки тот и добавил: — Причем ссылка на информацию, полученную от ЦРУ, необязательна...

— Спасибо! — прижал руку к сердцу Али-хан. — Вас будет интересовать тот, кто... кто...

— Кто в ставке Хекматеара окажется Каракуртом? — подсказал Метлоу. — Нет. «Умножая познания, мы умножаем скорбь».

— О, Аллах Всемогущий! — провел ладонями по лицу Али-хан. — Вы выиграли и эту партию, полковник.

— Да, Али-хан. А проигравший, как известно, платит...

Али-хан вопросительно посмотрел на него.

— Твоя ИСИ обожает совать нос в наши операции, из-за чего у нас порой возникают проблемы.

— Какие проблемы?

— Для начала: паспорт, водительские права, визы на имя подданного британской короны, уроженца Пакистана, предположим, Джона Ли Карпентера, законного отпрыска английского колониального чиновника. Кроме того, все необходимые документы рабу Юсуфу, включая и диплом врача.

Али-хан кивнул и для наглядности потер друг о друга кончиками пухлых пальцев.

— "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись!" — процитировал Киплинга Метлоу и, не скрывая брезгливости, протянул ему конверт с деньгами. — Признаться, я еще не встречал такой патологической алчности, как у тебя, коллега!

— Зато документы будут вне подозрений, — не смутился тот.

— О'кей! В интересах Каракурта все документы должны быть вне подозрений. И не забудьте оплатить Юсуфу за все пять лет рабства, плюс командировочные и представительские расходы на год вперед.

— Но, сэр, это грабеж! — по лицу Али-хана пошли красные пятна. — Я выложил большие деньги за его выкуп из плена.

— Из твоего досье следует, что ты не выложил за Юсуфа и цента, — остудил его Метлоу. — И впредь запомни: Каракурт должен быть целомудреннее жены самого Цезаря. Только при этом условии он может рассчитывать на доходное место в правительственных сферах его страны...

В глазах Али-хана полыхнули алчные огоньки.

— На все воля Аллаха! — торопливо провел он ладонями по лицу и вкрадчиво, перейдя на «ты», добавил: — В восемьдесят восьмом году я тоже сделал тебе одолжение, полковник...

— Помню... За десять тысяч баксов.

— Я не о том... На приказ Лубянки ликвидировать пехотного майора Каракурт тогда сообщил, что тот умер от ран, не приходя в сознание.

— В КГБ работают не идиоты. Они перепроверили твое сообщение.

— Шутишь?..

— В октябре прошлого года наш резидент в Москве установил, что следствие по делу об измене этого майора Родине советской военной юстицией всего лишь приостановлено, за отсутствием достоверной информации о местонахождении лица. — Вах, вах, вах! — закатил глаза Али-хан. — Теперь мне понятно участие американского полковника в судьбе русского майора.

— Пришло время и Каракурту принять участие в его судьбе, если, конечно, он не хочет, чтобы его собственной судьбой занялась служба внутренней безопасности ИСИ.

— Иншала!.. — воздел руки к небу Али-хан. — Не беспокойтесь, сэр... Если Аллаху угодно, чтобы Али-хан служил Америке, он будет служить Америке. Вы будете довольны сотрудничеством со мной в деле продвижения на мусульманский Восток американских идеалов свободы и демократии.

— Иначе и быть не может, в противном случае я просто утоплю тебя в сортире, — включая двигатель, пробормотал Метлоу.

— Какой смысл, полковник? — зло засмеялся Али-хан. — Жизнь и так зловонная выгребная яма. Твои соплеменники в России однажды отважились откачать ее содержимое. И что? Откачали в преисподнюю не один миллион жизней, а теперь их социализм дышит на ладан и смердит так же, как ваша хваленая американская демократия.

— Каракурт — философ, это занятно! — усмехнулся Метлоу. — Почему же он соглашается работать на нее?

— Шакалы ничем не хуже гиенных собак, мистер Метлоу, — ответил Али-хан и чему-то усмехнулся.

* * *

Пакистан. Пешавар.

22 марта 1990 года

Серебристый микроавтобус «Тойота» с красными крестами на дверях выехал из ворот частной клиники доктора Аюб-хана. Охранники, увидев за стеклами одетого в европейский костюм доктора Юсуфа и бледное лицо Сарматова, также облаченного в добротный европейский наряд, махнули им на прощанье и наглухо закрыли ворота.

— Так мы и не узнали, Керим-ага, кем был наш гяур! — с сожалением протянул Сайд. — И видно никогда уже не узнаем, вернет ли Аллах ему память или навсегда оставит его человеком без прошлого?

— Аллах акбар! — провел ладонями по бороде степенный Керим-ага. — Конечно, нам нет дела до несчастного гяура, но хотя бы порадуемся, юноша, за доктора Юсуфа, которого Всемогущий Аллах вырвал из рук нечестивых Аюб-хана и его братца Али-хана!

— Да, да, Керим-ага, — качнул тюрбаном Сайд. — Доктор Юсуф вылечил глаза моего отца от трахомы и даже не взял за это барана.

— Да не обойдет его Аллах своей милостью! — опять провел ладонями по седой бороде Керим-ага.

* * *

Навстречу серебристому микроавтобусу бежали узкие улочки Пешавара с их глухими глинобитными дувалами, как и тысячу лет назад скрывающими от чужих глаз гаремы и повседневные тайны правоверных мусульман. На противоположной стороне мутной реки Бара огромной каменной глыбой над городом нависала древняя крепость Бала-Хиссар, повидавшая под своими стенами многих завоевателей: от персидского Дария до Александра Македонского, от орд монголов и хромоногого Тамерлана до колониальных полков английской короны.

Из-за поворота выплыла пыльная площадь перед мечетью Махабат-хана.

К сверкающей свежей краской «Тойоте» потянулись за подаянием руки изможденных босоногих детей, но бдительные полицейские быстро отогнали их дубинками.

— О, несчастные мои соплеменники! — воскликнул доктор Юсуф. — Когда же Аллах Всемогущий обратит на вас свой взор и вы снова вернетесь к родным очагам!

— А где их очаги? — спросил Сарматов.

— В прекрасной стране, которую их предки называли «страной, где обитают феи»! — ответил Юсуф, и в его черных глазах сверкнули слезы. — Но в той стране, которую теперь зовут Афганистаном, более десяти лет все живое пожирает война.

— Говоришь, Афганистаном зовут ту страну? — морща лоб, переспросил Сарматов и огорченно вздохнул. — Нет, Юсуф, не помню я страны с таким названием.

— Я верю, ты когда-нибудь вспомнишь, — сжал его руку Юсуф и жарко зашептал на ухо: — К закату солнца мы будем в Исламабаде, а оттуда — несколько часов полета, и мы не будем больше рабами, сахиб. О, Аллах, не дай сердцу глупого Юсуфа разорваться от счастья!

— Что такое раб?

— Это... э... э... человек, помещенный в клетку.

— Я не был в клетке...

— Разве твоя комната в клинике Аюб-хана не была клеткой, сахиб? Разве ты в ней не чувствовал себя птицей с перебитыми крыльями?

Сарматов недоуменно пожал плечами:

— Не понимаю, дорогой Юсуф, о чем ты...

— Придет время, и сахиб все поймет, — загадочно улыбнулся тот.

* * *

Поколесив по пыльным улочкам Пешавара, «Тойота» свернула на пустынное загородное шоссе, на котором ее поджидал в открытом армейском джипе Метлоу. Когда Сарматов и Юсуф по его приглашению перебрались в джип, здоровенный негр в форме морского пехотинца армии США погнал машину к селению, прилепившемуся к горному отрогу. Там над низкими глинобитными домами возвышалась мечеть с величественным минаретом.

— Сэр! — заволновался Юсуф. — Куда мы едем?.. Разве сахиб и Юсуф не летят в Гонконг?..

— Мы заедем в мечеть к моему другу мулле Нагматулле и там все решим, — неопределенно ответил Метлоу.

— Что такое мечеть? — спросил Сарматов.

— Дом Аллаха, в котором нельзя лгать, — кинув взгляд на Юсуфа, пояснил Метлоу.

— Лгать нельзя нигде! — еще больше заволновался тот.

* * *

Седобородый мулла Нагматулла, ступая по ковру босыми ногами, вынес из бокового придела мечети испещренный затейливой арабской вязью старинный Коран и положил его на низкий столик перед стоящим на коленях Юсуфом.

Кивнув стоящему в стороне американцу, мулла простер над головой Юсуфа руки.

— Аллах акбар! — нараспев произнес он.

— Аллах акбар! — откликнулся Юсуф.

— Раскрываю тебе великую тайну, Юсуф, сын Рахмона, — торжественно сообщил старый мулла. — Этот Коран во времена хромоногого завоевателя народов Тамерлана был привезен из Мекки, священного города Пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует.

— Да благословит его Аллах и приветствует! — вторил ему Юсуф в величайшем волнении.

— Готов ли ты, Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, поклясться на этой священной книге, что не оставишь в беде поручаемого тебе жаждущего исцеления человека?

— Да, да, я готов! — затряс головой тот.

— Что станешь его поводырем на суетном и нечестивом людском торжище до той поры, пока болезнь не покинет его тело и мозг?

— Буду его поводырем...

— Что не предашь этого человека и не воспользуешься его беспомощностью ему во зло, не воспользуешься его деньгами в своих корыстных целях?

— Не предам и не воспользуюсь его деньгами.

— Если Аллаху будет угодно прекратить земной путь его, то ты, Юсуф, как правоверный мусульманин, предашь ли земле его прах?

— Предам земле прах.

— Готов ли ты поклясться в этом на священной книге мусульман?

— Все сказанное тобой, уважаемый Нагматулла, почту за честь исполнить и готов подтвердить это клятвой на священном Коране из Мекки...

— Не спеши с ответом, Юсуф, сын Рахмона, — суровым взглядом смерил Юсуфа мулла. — Неторопливость в принятии ответственных решений свидетельствует о глубине и чистоте помыслов правоверного мусульманина. Помни заветы Востока: «Не спеши подниматься на вершину, пока не оценишь ее крутизну», «Не торопись утолить жажду из священного источника, сначала очисть от скверны душу». Подумай, Юсуф, сын Рахмона, о тяжести груза, который ты возложишь на свои плечи.

Юсуф перевел взгляд на Метлоу и под его пристальным взглядом решительно положил ладонь на Коран.

— Аллах акбар! — торжественно произнес он. — На священном Коране, привезенном из Мекки во времена хромоногого Тамерлана, именем Пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, все сказанное тобой, почтенный мулла Нагматулла, я, Юсуф, сын Рахмона, клянусь исполнить, как подобает истинно правоверному мусульманину, — громко, нараспев произнес он. — И если я нарушу клятву, данную на этой священной книге, пусть меня испепелит гнев Аллаха, пусть ляжет проклятье и позор на весь мой род.

— Аллах акбар! — помедлив несколько секунд, произнес мулла и, бережно взяв Коран, направился к боковому приделу мечети.

— Уважаемый Нагматулла, — остановил его Метлоу. — Юсуф — врач, а у людей этой профессии зачастую сложные отношения с религией. Но теперь у меня, пожалуй, не осталось сомнений в искренности его веры и намерений.

— Будем надеяться, что Аллах Всемогущий не оставит твоего друга без своей зашиты и покровительства, — уклончиво ответил мулла.

На обратном пути джип долго кружил по городу. Сжавшись в комок на заднем сиденье. Юсуф сосредоточенно молчал. Когда автомобиль выезжал на базарную площадь, с мечети Махабат-хана донесся усиленный динамиками голос муэдзина, призывающего правоверных к очередному намазу. Юсуф, опомнившийся от своих дум, достал из саквояжа коврик и попросил водителя остановиться. Тот по кивку Метлоу выполнил его просьбу. Юсуф бросил в придорожную пыль коврик и, сев липом к Востоку, погрузился в молитву.

Расстилающаяся внизу базарная площадь была сплошь покрыта сидящими на коленях в пыли бедно одетыми молящимися людьми. Согбенные спины, спины, спины...

— Фу-у, дикари! — выплюнув жвачку, фыркнул водитель. — Верят, что у их Аллаха дела с ушами обстоят лучше, чем у христианского бога.

— Бог един, — оборвал его Метлоу. — А что до дикарей, высокомерный сын Алабамы, то их культура на несколько тысячелетий старше твоей, американской.

— Оно и видно! — ухмыльнулся водитель. — По мне пляшущие масаи из африканских саванн или эскимосы Гренландии лучше, чем эти мусульманские святоши. Никогда не поймешь, что у них под чердаком. Улыбаются, сволочи, в лицо, а за пазухой всегда кривой кинжал держат.

Метлоу дождался конца намаза, и, когда Юсуф убрал в саквояж коврик, протянул ему кипу бумаг.

— Документы, док! — сказал он. — Паспорта: на тебя и на Джона Ли Карпентера — англичанина, сына офицера английских колониальных войск, родившегося в Пакистане... Вот чек на сто пятьдесят тысяч американских долларов — в китайском банке «Белый лотос» в Гонконге... Живите скромно, так как неизвестны расходы на лечение Джона...

— Понимаю, сэр! — с готовностью откликнулся Юсуф. — Я буду искать работу.

— Не сомневаюсь, док! — Метлоу протянул ему визитку с золотым тиснением: — Мои телефоны в Пешаваре и Оклахоме.

Ставь меня в известность о состоянии больного, чтобы я мог вовремя прийти вам на помощь... Остальное, док, будем решать, по результатам лечения... И еще: не советую тебе возвращаться назад в рабство к Аюб-хану. Мир огромен и прекрасен: найдется в нем место для тебя и для Джона, а он стоящий парень, поверь мне, док!..

— Юсуф верит, сэр! — прижал руку к груди Юсуф. — Спасибо, сэр, за свободу и крылья!..

— Крылья?..

— Которые, милостью Аллаха, непременно вырастут у меня, сэр!..

На дороге показалась серебристая «Тойота» с красным крестом на двери.

— Удачи, док! — хлопнул Юсуфа по плечу Метлоу, когда джип остановился у «Тойоты».

Юсуф торопливой ящерицей, будто боясь, что его остановят, выскользнул из автомобиля и, прижав ладони к груди, поклонился американцу.

— Да не оставит Аллах тебя без своей милости и защиты, великодушный мистер Метлоу!

— У меня свой бог, док, Иисус Христос...

— У многих свой бог, — согласился Юсуф и полез в «Тойоту».

Сарматова Метлоу задержал в джипе.

— Запомни, Сармат, тебя зовут теперь Джон Ли Карпентер.

— Запомнил, — без особого энтузиазма кивнул тот. — Джон так Джон... Какая мне разница, я же совсем не помню человека с именем Сармат.

— О том, что ты Сармат, никто не должен знать.

— Значит, никто не будет знать.

— Главное запомни — ты англичанин, родившийся в Пакистане. Твой отец — офицер английской колониальной армии, погиб в джунглях, охотясь на бенгальских тигров.

— Кто такие бенгальские тигры?

— Полосатые дикие кошки. Большие и очень красивые. Когда их настигают пули охотников, они уползают в джунгли и там в полном одиночестве молча умирают. Смертным криком кричат лишь их глаза, Джон.

— Обещаю: когда мне будет плохо, я не буду кричать.

— Да хранит тебя наш казачий заступник Георгий Победоносец! — вырвалось у Метлоу.

— Попроси его вернуть мне память.

— Непременно попрошу и верю, что он поможет тебе. А теперь в добрый путь, старина!

Сжав в последний раз вялую, безжизненную руку Сарматова, полковник решительно захлопнул дверцу «Тойоты».

«Странные все же кульбиты откалывает жизнь, — глядя ей вслед, подумал он. — Не так давно с майором КГБ Сарматовым мы были смертными врагами, а сегодня я, полковник ЦРУ Соединенных Штатов, молю Бога о его спасении. Старею, видно, теряю осторожность и беспощадность волка, которых требует моя профессия. А может, это моя русская кровь проделывает со мной такую непонятную штуку?.. Но как бы там ни было, мне хочется, чтобы этому парню повезло в Гонконге. В чьих окопах он будет потом, так ли уж важно, да и проклятая „холодная война“, слава богу, кажется, заканчивается».

* * *

Будто жалуясь на что-то, гнусавым голосом тянул восточную песню водитель, качал пестрым тюрбаном в такт однообразной тягучей мелодии. Проплывали по обе стороны шоссе редкие селения с непременными узкими улочками, со скрытыми за дувалами двориками и устремленными ввысь острыми стрелами минаретов. С грохотом проносились мимо встречные, исписанные арабскими письменами, грузовики, мелькали легковые «Форды» и «Тойоты». С презрительным безразличием ко всему шествовали тяжело груженные верблюжьи караваны, семенили ушастые ослики.

Кидая частые взгляды на бледное лицо дремлющего Сарматова, доктор Юсуф озабоченно хмурил сросшиеся на переносице брови... Проверяя пульс на его безвольной руке, цокал языком и горестно качал головой.

Летела под колеса дорога.

А высоко-высоко в выбеленном солнцем азиатском поднебесье черными крестами кружились грифы...

На закате «Тойота» подкатила к автостоянке перед современным зданием аэропорта Исламабада. Сидящий в «Мерседесе» с затененными окнами Али-хан, увидев машину, что-то крикнул троим мужчинам в европейских костюмах, прохаживающимся у автостоянки.

Попрощавшись с водителем, доктор Юсуф и Сарматов через толпу пассажиров направились к стеклянной коробке аэровокзала. Трое мужчин на некотором расстоянии последовали за ними. Пассажиры удивленно оглядывались на высоченного европейца с изуродованным шрамами лицом и на маленького азиата, бережно поддерживающего его под локоть.

Внезапно с закатного неба обрушился грохот и из-за стеклянной коробки вырвались два истребителя Ф-16.

— Мордой в землю, славяне! — по-русски заорал высокий европеец и, сбив с ног, вжат маленького азиата лицом в асфальт.

От его крика пассажиры шарахнулись в стороны. К распростертым на асфальте бросились несколько полицейских, но на пути у них встали трое мужчин в европейских костюмах. Они показали полицейским какие-то документы. Те с недовольным видом повернули назад.

— Тебе хочется попасть в пакистанскую тюрьму? — шипел на Сарматова Юсуф, увлекая его в здание аэровокзала. — Скорее, скорее, с глаз нечестивых фараонов!

Скорее тот не мог. Часто дыша, как выброшенная на берег рыба, он еле передвигал непослушные ноги.

Офицер-пограничник внимательно перелистал их паспорта. Видимо, его что-то смущало в Сарматове, и он долго вглядывался в его заросшее бородой лицо. Но не найдя, к чему, придраться, офицер нехотя поставил в паспорте штамп пограничного контроля:

— Приятного полета, мистер Карпентер! Приятного полета, господин Рахмон ибн Юсуф!

— Юсуф ибн Рахмон, — поправил его тот.

— Очень хорошо, что вы помните свое имя, — ухмыльнулся офицер.

Через полчаса «Боинг-747» оторвался от взлетной полосы и круто ушел в тревожные всполохи закатного неба.

Один из троих мужчин, не дожидаясь, когда самолет скроется за красными закатными облаками, поднес к губам портативную рацию.

— Все прошло без осложнений, брат. Наши друзья уже в небе.

— Благодарю, брат! — откликнулся из «Мерседеса» Али-хан. — Когда мне снова понадобится ваша помощь, я найду вас, а пока живите в своих семьях и строго исполняйте предписания Корана.

— Располагайте нами в любое время, брат, — донеслось из рации. — Да свершится то, что должно свершиться!..

— Да свершится то, что должно свершиться! — откликнулся Али-хан и набрал номер на телефоне мобильной связи.

— Караван с гуманитарным грузом ушел безопасной тропой, сэр, — почтительно произнес он по-английски. — Груз и сопровождающие его документы, хвала Всемогущему Аллаху, в полном порядке. Примите уверения в моем искреннем почтении... Всегда к вашим услугам, сэр!

Все время полета от Исламабада до Гонконга Сарматов спал. Перед посадкой Юсуф растолкал его и, не скрывая радости, кивнул на иллюминатор:

— Гонконг. Островок нечестивой британской короны в безбрежном китайском море. Мы наконец на свободе!..

Сарматов принял это сообщение с полным равнодушием, а Юсуф напористо продолжал шептать ему на ухо:

— Запомни, русских одинаково не любят в Европе и в Азии. Ты — англичанин. Ты понял?.. Иначе нам не избежать большой беды.

— Я согласен, Юсуф, но какая беда нам может угрожать, если мы никому не сделали ничего плохого?

— Ты же знаешь, что мы с тобой не те, за кого себя выдаем, а глаза и уши есть и у стен. Об этом никогда не забывай, Джон.

Сарматов в ответ только пожал плечами.

Гонконгский рассвет встретил их ужасающей жарой и влажностью. Одежда моментально стала мокрой, а по лицам заструился ручьями пот.

Через несколько минут Сарматову показалось, будто его голову стиснули сыромятными ремнями. Он, вероятно, грохнулся бы на мокрый бетон, если бы Юсуф вовремя не подхватил его. У таможенной стойки офицер-китаец с приклеенной к лицу улыбкой перелистал их документы, хотел было что-то спросить у Сарматова, но, увидев его состояние, проштамповал без единого слова паспорта и показал рукой на выход.

Через кишащий людской муравейник Юсуф и Сарматов кое-как добрались до выхода из здания аэропорта. В припаркованной поодаль машине, увидев их, напряглись четверо арабов.

— Он? — спросил араб в надвинутом на глаза бурнусе.

— Да, это брат Юсуф, — оскалив в хищной улыбке крепкие зубы, ответил его молодой сосед.

— Хвала божественной Кали — наконец-то тигр вырвался из капкана! — засмеялся араб в бурнусе и распахнул дверцу машины.

— Не торопись, брат Иса! — остановил его пожилой араб и показал на двух китайцев. — Пусть меня покарает Черная Кали, но у них на хвосте легавые из Королевской полиции!

— Прикажи, брат, и мы без труда переселим косоглазых в ад, — сверкнул глазами тот. — Да свершится то, что должно свершиться!..

— При первых каплях дождя лучше укрыться в пещере, брат Иса, чтобы выйти из нее сухим, когда дождь пройдет, — охладил его пыл араб в бурнусе. — Разумно ли из-за одного тигра наводить охотников на всю стаю?

Юсуф крутил во все стороны головой, но, убедившись, что их никто не встречает, замахал руками. Разбрызгивая лужи, подкатила машина с надписью «такси». Он втиснул Сарматова на заднее сиденье и сказал водителю-китайцу по-английски:

— В какой-нибудь недорогой отель.

Тот покосился на двух китайцев, которые с невозмутимыми физиономиями направлялись к припаркованной неподалеку машине, и бесстрастно кивнул.

В зеркале заднего обзора, сменяя друг друга, постоянно маячили две машины: одна с двумя китайцами и вторая с четырьмя арабами. На одном из поворотов машина с арабами попыталась прижать такси к обочине, но водитель, резко затормозив, избежал расставленной ему ловушки и тут же кому-то сообщил по рации о преследователях. Когда через несколько минут на трассе показалась полицейская машина, автомобиль с арабами свернул в ближайший переулок, но вторая машина с китайцами как привязанная следовала за такси, что явно выводило Юсуфа из себя.

Через час блуждания по рассветным улицам такси остановилось у двухэтажного дома в викторианском стиле. Метрах в пятидесяти от него остановилась и машина с китайцами.

— Отель «Приют флибустьера», — сказал водитель и помог Юсуфу довести еле живого Сарматова до подъезда.

В крошечном номере отеля Игорь сразу погрузился в глубокий и черный, как ночь, и засасывающий, как омут, сон. И на него снова навалились бессвязные обрывки каких-то воспоминаний: взрывы в горящих джунглях, нестерпимо яркое солнце и качающиеся горы, извергающие огонь грохочущие вертолеты. Наконец все это опять заслонило красивое лицо молодой женщины с распущенными по плечам белокурыми волосами и с глазами, полными слез.

— Что бы ни случилось, Сармат, помни — мы с тобой одной крови. Помни об этом, помни! — шептали ее губы.

Юсуф внимательно вслушивался в бессвязную речь своего подопечного, и когда бред и судорожные метания больного по постели усилились, он достал из саквояжа шприц и сделал ему инъекцию в набухшую на руке вену. Скоро бред больного прекратился, а дыхание стало глубоким и ровным.

* * *

Юго-Восточная Азия. Гонконг.

26 марта 1990 года

Несколько дней после приезда в Гонконг Сарматов провел в постели из-за чудовищных болей в затылке и слабости, сковывающей все тело. Находясь в полуобморочном состоянии, он не замечал ни частых исчезновений из номера Юсуфа, ни того, что у вернувшегося откуда-то доктора по нескольку раз на дню подозрительно менялось настроение: от состояния беспросветного уныния до бурной радости. Однако через неделю Сарматову стало несколько легче. Он уже мог самостоятельно передвигаться по номеру и даже пытался делать по утрам гимнастику. Еще через неделю он настолько окреп, что настоял на прогулке по городу.

В холле отеля «Приют флибустьера», принимая ключи от номера, пожилая китаянка-портье настойчиво рекомендовала им быть на улицах города внимательнее и, во избежание проблем, не вступать в разговоры с незнакомыми людьми, особенно с арабами и фараонами.

— Чем вам так не нравятся арабы? — завелся Юсуф.

— Нравятся, господин, — потупилась китаянка. — Но, к сожалению, среди них часто встречаются отпетые мошенники.

— Старая карга! — проворчал Юсуф. — Впрочем, она не так уж и не права...

Как только постояльцы скрылись за дверью, китаянка торопливо набрала телефонный номер:

— Мистер Корвилл, интересующие вас англичанин и магометанин только что покинули отель. Кажется, они направляются на прогулку в сторону порта.

Они действительно направились в сторону морского порта. Сразу же у порога отеля их подхватила разноязыкая уличная толпа Гонконга, по-китайски, Сянганя, — этого полуевропейского, полуазиатского города на берегу теплого Южно-Китайского моря, бывшего на протяжении нескольких веков прибежищем пиратов, авантюристов и разномастного сброда из Старого и Нового Света.

Облепленные рекламой известных мировых фирм, корпораций и банков, суперсовременные небоскребы-космополиты из стекла и бетона причудливо соседствовали с готическими соборами. Изысканные здания позднего французского барокко стояли рядом с массивными домами-крепостями колониальной викторианской эпохи. Легкие дворцы в мавританском стиле конкурировали с вычурными зданиями модерн.

Будто драгоценные жемчужины, в архитектурную эклектику Европы были вкраплены загадочные строения в стиле традиционной китайской архитектуры. И все это каким-то чудом уживалось и гармонировало в едином пространстве удивительного города.

По его залитым жарким солнцем улицам и тенистым переулкам торжественно текли потоки шикарных автомобилей, усердно крутили педали велосипедов китайцы в белоснежных рубашках, а бронзовые от загара рикши, как и сто лет назад, катили свои коляски, на которых восседали вальяжные господа, в основном — пожилые европейцы. За порядком на улицах города надзирали английские и китайские полицейские, и в самом деле невозмутимостью и важным видом похожие на фараонов, как их назвала старая китаянка из отеля «Приют флибустьера».

Доктор Юсуф между тем настойчиво тянул оглушенного уличным столпотворением Сарматова за собой. Они даже не заметили двух китайцев в кепках-бейсболках, появившихся за их спинами. Впрочем, выделить из толпы этих ничем не примечательных парней было невозможно, ибо и Юсуфу и Сарматову все китайцы пока казались на одно лицо и одного возраста.

Скоро они вышли к набережной, с которой открывалась изумительная панорама порта с белоснежными океанскими лайнерами на рейде и с размытыми в голубой дымке пролива островками.

— Джон, ты до этого видел море? — спросил Юсуф.

— Если я не удивился, значит, уже видел, — рассудительно ответил тот. — Я попробую вспомнить, когда и где я его мог видеть.

Но мучительная попытка что-либо вспомнить ничего ему не дала, кроме очередного приступа острой головной боли.

Полюбовавшись на океанские корабли и надышавшись свежим бризом, Юсуф потянул Сарматова в узкий проход между рекламными щитами, за которыми открывалось заполненное сизым дымом, гомонящее на всех наречиях торжище южно-азиатского рынка.

У прилавков с грудами диковинных морепродуктов, у лавчонок с ювелирными украшениями, с поделками из слоновой кости и предметами буддистского культа и бог еще знает с чем толклись увешанные фотоаппаратами и видеокамерами туристы — европейцы, китайцы, японцы, индусы, малайцы, негры. Толстые китаянки тут же жарили и парили на очагах янтарный рис, фасоль, кукурузу. В закопченных котлах жарились креветки, лангусты и какая-то коричневая масса из червей и экзотических насекомых.

Стоило им остановиться у одного из котлов, как продавец-китаец сунул в руку Сарматова пакет с необыкновенным кушаньем и тот без долгих раздумий принялся с аппетитом его поглощать.

— Попробуй, док, вкусно! — поймав испуганный взгляд Юсуфа, сказал Сарматов, протягивая ему пакет.

Но Юсуф, зажав ладонью рот, опрометью бросился за лавчонку... Через некоторое время он вернулся и решительно потянул Сарматова прочь с рынка, к тесно прижавшимся друг к другу павильонам в китайском стиле. У первого же из них на Сарматове буквально повисли две ярко накрашенные, вызывающе одетые китаянки.

— Что им надо, док? — растерялся Игорь. Юсуф разразился бранью и стал пинками гнать китаянок прочь. Обиженные девицы с пронзительным визгом бросились к павильону. Через минуту из его двери выскочили несколько молодых китайцев. Выкрикивая угрозы, они попытались сбить Юсуфа с ног, но доктор с поразительным для его щуплого телосложения мастерством отразил все их удары. Получив отпор, рассвирепевшие не на шутку молодчики бросились к сильно озадаченному таким оборотом Сарматову. Откуда-то сбоку выскочила еще одна группа галдящих китайцев, вооруженных бамбуковыми пачками и велосипедными цепями. Часть из них окружила Юсуфа, а часть взяла в плотное кольцо Сарматова. Тот явно не понимал, что хотят от них эти маленькие свирепые люди.

Из-за рекламного щита на противоположной стороне улицы двое китайцев в бейсболках с интересом наблюдали за происходящим.

— Может, вмешаемся? — предложил один из них. — Как бы парни из триады не изуродовали наших подопечных.

— Зачем? — усмехнулся другой. — Нам с тобой платят за службу в полиции, а парни из триады зарабатывают на жизнь, охраняя проституток.

Юсуф между тем сражался, как лев. От его молниеносных выпадов два китайца уже корчились на асфальте. Но силы были неравны, в конце концов, одному из китайцев удалось нанести удар увесистой бамбуковой палкой по его тюрбану, и он как подкошенный рухнул на асфальт.

При виде поверженного Юсуфа словно пружина сорвалась в душе Сарматова. На его теле моментально взбугрились мышцы, брови сошлись в одну гневную линию. В несколько прыжков он оказался в гуще китайцев. Трое из них сразу легли снопами на асфальт. Один, пролетев по воздуху несколько метров, ткнулся головой в фонарный столб. Остальные, увидев обезображенное шрамами яростное лицо рослого европейца, в страхе попятились назад. Однако их главарь признавать поражения не захотел и выхватил нож. Его лезвие просвистело у самого уха уклонившегося Сарматова и вонзилось в предплечье одного из китайцев. Сарматов настиг главаря и, подняв его над головой, с яростью бросил на асфальт. Ошеломленные чудовищной силой европейца, китайцы в панике ретировались, оставив лежать на земле поверженного вожака.

— Бьюсь об заклад, что этот английский дылда об искусстве рукопашного боя знает не понаслышке, — изумился такому обороту дела один из китайцев в бейсболке. — Не хотел бы я оказаться против него на татами...

— Я тоже, — протянул второй. — Но не думаю, что парни из триады просто так смирятся со своим позорным поражением.

— Посмотрим...

Оставшись один на поле брани, Сарматов подошел к стонущему Юсуфу и, вытерев на его лице кровь, спросил:

— Док, что мы сделали плохого этим маленьким злым людям?

— Мы отвергли их продажных блудниц. Те китайские женщины — источник скверны и разврата! — прохрипел тот. — Видишь, у дверей их домов висят красные фонари?.. Мы должны обходить стороной все дома с красными фонарями. Запомни это!

Сарматов помог Юсуфу подняться на ноги, и они продолжили путь. Но не успели они пройти и десяти метров, как раздался нарастающий вой сирен. Три полицейских джипа на полной скорости вывернули из переулка и остановились рядом с ними.

— Кто эти люди? — встревожился Сарматов, когда из джипов, как горох, посыпались перетянутые белыми портупеями китайцы.

— Фараоны, — лязгая зубами, ответил Юсуф. — Они сейчас заберут нас в тюрьму.

— Что такое «в тюрьму»?

— Это... э... э... в железную клетку, — просипел Юсуф.

— Я не хочу в клетку...

— Мы обязаны им подчиниться, иначе они пристрелят нас.

Полицейские, не мешкая, защелкнули на руках Сарматова и Юсуфа металлические браслеты и грубо затолкали их в джипы.

— Все ясно, здесь парни из триады давно снюхались с полицией, — глядя вслед джипам, зло протянул китаец в бейсболке. — Я думаю, нашему шефу будет интересно узнать про это...

— Тебе-то какое дело, кто с кем снюхался! — раздраженно оборвал его напарник. — Нам было приказано установить контакты клиентов, а дела триады нас не касаются.

— Так не пойдет, сержант Сюй, — взялся за рацию первый китаец. — Ты, видно, забыл, что шеф приказал немедленно и напрямую докладывать ему о всех подозрительных контактах клиентов. Кроме того, сержант Сюй, я хочу содержать свою семью на сянганские доллары, честно заработанные в королевской полиции.

* * *

В Управлении полиции офицер-китаец внес фамилии Юсуфа и Сарматова в компьютер и торжественно, будто о монаршей милости, объявил по-английски:

— Гражданин Пакистана Юсуф ибн Рахмон за дебош в общественном месте подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов.

— Разве в Гонконге определяют наказание полицейские, а не судьи? — вырвалось у Юсуфа.

— Гони деньги, мусульманская собака, и не гавкай, иначе никогда не увидишь своего грязного Пакистана! — прошипел офицер.

— В-в-вы н-н-не с-с-сме-ете! — побледнел Юсуф. — Я б-бежал из-з-з р-р-раб-бс-ства в с-с-свободную с-стр-рану!.. Я т-тре-бую ад-д-двоката!..

— Это ваши проблемы, мистер Юсуф ибн Рахмон! — ощерился офицер и повернулся к Сарматову:

— Мистер Джон Ли Карпентер, подданный Ее величества королевы Англии, за дебош в общественном месте и причинение тяжких телесных повреждений пяти полицейским при исполнении ими служебных обязанностей подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов и заключению в тюрьму сроком на полгода. Благодарите судьбу, мистер Карпентер, если бы вы не были подданным Ее величества королевы Англии, наказание могло быть более суровым.

— Кто такая королева Англии? — спросил Сарматов.

Офицер покрутил пальцем у виска.

— Почему вы не хотите мне ответить? — гневно шагнул к нему Сарматов.

Тот в страхе попятился, а заполнившие комнату полицейские с остервенением обрушили на Сарматова и Юсуфа резиновые дубинки.

— В-в-вы не смеете этого делать, кяфыры! — вырываясь из рук полицейских, отчаянно орал Юсуф. — М-м-мистер Карпентер болен!.. Я б-б-буду жаловаться английскому губернатору!..

— Жалуйся, бешеный пакистанский пес! — ощерился офицер и ударил в его пах носком ботинка.

Юсуф как подкошенный рухнул на пол.

И опять будто пружина сорвалась внутри Сарматова. Зарычав, словно разъяренный зверь, он разорвал браслеты на руках и бросился к закатившему глаза Юсуфу. Офицер выхватил пистолет, но Сарматов ногой выбил пистолет из его руки и в несколько секунд разметал повисших на нем полицейских.

— Что за шум? — гаркнул стремительно появившийся в распахнутой двери рослый офицер-англичанин с орденской колодкой на щегольском мундире.

Увидев разбросанных по углам комнаты стонущих китайцев, он присвистнул и бросил появившемуся за его плечами здоровенному рыжему детине:

— Сержант Бейли, кажется, мы появились как раз вовремя.

Тот положил тяжелую, в рыжих веснушках лапищу на плечо Сарматова.

— Неплохо ты их отделал, парень. Совсем, можно сказать, неплохо, но думаю, это удовольствие тебе обойдется года в три тюряги!..

— Что такое тюряга, кто-нибудь мне ответит наконец? — сбросил его лапищу Сарматов. — Почему мне все время ей угрожают?

— Ха-ха-ха!.. У тебя все дома, парень?..

— Сахиб, у мистера Карпентера в самом деле не все дома! — отдышавшись, произнес Юсуф.

— Что вы натворили? — строго спросил офицер-англичанин. — Надеюсь, не ограбили какой-нибудь гонконгский банк?

— Клянусь, мы не сделали ничего плохого, сахиб! — вскинул руки Юсуф. — Мы не захотели иметь дела с блудницами из домов с красными фонарями, только и всего.

— Будьте любезны рассказать о себе подробнее.

— Я доктор Юсуф, гражданин Афганистана. Меня захватили в плен и сделали в Пакистане рабом, сахиб. Клянусь Аллахом Всевидящим и Милосердным, я бежал из рабства!

— Почему в Гонконг?

— Я должен помочь мистеру Карпентеру определиться на лечение к практикующему здесь профессору Осире.

— Так ты англичанин, парень? — отбросив напускную суровость, спросил рыжий сержант Сарматова. — Откуда родом?..

— Меня зовут Джон Карпентер. Я — англичанин, родившийся в Пакистане. Мой отец был офицером английской колониальной армии. Он погиб, охотясь на бенгальских тигров, — заученно ответил Сарматов.

— Мой отец тоже был офицером английской колониальной армии! Его звали Эд Корвилл, а я, стало быть — комиссар Королевской полиции Гонконга Рич Корвилл! — дружески хлопнул его по плечу офицер и поинтересовался: — Кстати, какие проблемы с твоим чердаком?..

— Мистер Карпентер воевал с русскими в Афганистане и получил контузию головы во время налета их авиации, — мешая английские слова с арабскими, торопливо пояснил Юсуф. — Он полностью потерял память и не может отвечать за свои поступки, да продлит Аллах его дни, уважаемый сахиб!

— Так вы прилетели в Гонконг, чтобы мистер Карпентер, воевавший с комми в Афганистане, смог пройти курс лечения у известного профессора Осира, я правильно понял ваш дрянной английский, парни? — переспросил комиссар.

— Больше Джону не на кого надеяться, сахиб. Тяжелая форма ретроградной амнезии...

Полицейские-китайцы со страхом и любопытством уставились на Сарматова.

— Ты сказал про это косоглазым копам? — кивнул на них рыжий Бейли.

— Сказал. Кроме того, в отобранных у нас документах есть история болезни мистера Карпентера, — сглотнул кровь Юсуф. — Но прочитав ее, нечестивые кяфыры почему-то долго смеялись, а потом стали бить мистера Карпентера дубинками по голове.

Полицейский комиссар Корвилл смерил съежившегося офицера-китайца тяжелым взглядом и кивнул рыжему сержанту. Тот всей своей огромной тушей наклонился над офицером и прорычал, наливаясь яростью:

— Значит, ты, расфуфыренная обезьяна, приказал своим косоглазым ублюдкам избить больного англичанина, или я что-то не так понял? Ну, ну, Чен, вынимай язык из задницы!

— Но, мистер Бейли, они приставали к женщинам-китаянкам. — Чен ткнул пальцем в Сарматова. — А этот горилла переломал ребра вступившимся за их честь пятерым юношам-китайцам!

— Где это произошло? — рыжий Бейли повернулся к Юсуфу.

— Там, где у каждого дома висят красные фонари, — пролепетал тот.

— Ха-ха-ха! — вдруг зашелся в хохоте комиссар Корвилл. — Это для меня что-то новое, господин Чен.

— Что вы имеете в виду?

— Честь гонконгских проституток...

— Для полиции не имеет значения род занятий подданных Ее королевского...

— Сукин сын! — рявкнул Корвилл. — Я лично позабочусь, чтобы ты сам сменил род занятий!

— Я действовал по инструкции....

— Да хоть бы мистер Карпентер переломал ребра всем проституткам Гонконга и их сутенерам из триады, ты, косоглазая обезьяна, пальцем не можешь дотронуться до подданных Ее величества! — прорычал рыжий Бейли и вжал офицера в кресло. — Запомни, ублюдок, через семь лет, когда мы уйдем отсюда, будут ваши порядки, а пока они наши — колониальные...

— Я подам жалобу в Управление Королевской колониальной полиции на ваши действия! — взвизгнул китаец.

— Сидеть, коли обделался, сукин сын! — рявкнул сержант, когда возмущенный Чен попытался освободиться от его лапищи.

— А ну-ка и вы, господа, потрудитесь объяснить, как все произошло? — официальным тоном обратился комиссар Корвилл к струхнувшим полицейским.

Но те лишь таращили глаза, демонстрируя, что не понимают вопроса. Рыжий Бейли снова обратился к Юсуфу:

— Придется тебе, парень, объяснить что к чему.

— У дома с красным фонарем к нам привязались две нечестивые китайские женщины, — заторопился Юсуф. — Согласно закону моей религии я отказался от их услуг, но из дома выбежали злые молодые люди и стали драться... Потом приехали кяфыры и...

— Вас вызвали сутенеры из бардака, не так ли? — Рыжий Бейли грозно завис над молодым китайцем-полицейским. — Ты тоже намерен держать язык в заднице, маленький Чжан?

— Нет, сэр, — смешался тот под его грозным взглядом.

— Сколько они вам заплатили?

— Они платят господину Чену в конце каждой недели, — пролепетал маленький Чжан и по-собачьи заглянул рыжему Бейли в глаза: — Пожалуйста, мистер Бейли, не увольняйте меня со службы. На моих руках два младших брата. Они не смогут закончить колледж, если у меня не будет работы, мистер Бейли!

— Пожалуй, из этого гадюшника я тебя заберу в свою группу, маленький Чжан, ты всегда мне казался толковым малым.

— Вы очень добры, мистер Бейли! — сверкнули радостью раскосые глаза молодого полицейского.

— Господин Чен, тебе, вероятно, неизвестно, что королевская полиция не находится на содержании у китайской триады, контролирующей бардаки Гонконга? — поинтересовался Корвилл у красного как рак офицера.

— Известно, сэр, — ответил тот.

— Сомневаюсь, господин Чен. Я вынужден ставить вопрос не только о твоем соответствии занимаемой должности, но и непременно начну служебное расследование о твоих связях с преступным сообществом Гонконга.

— Как вы это докажете? — озлобился Чен.

— Легкомысленное заявление, — усмехнулся Корвилл. — Ты совершил слишком серьезные проступки, господин Чен, чтобы они остались без последствий.

— Что такое проступки? — спросил Сарматов.

— Это когда косоглазые и черномазые много себе позволяют, — проворчал рыжий Бейли.

— Кстати, ты до сих пор не принес извинения и не вернул им документы, — напомнил Чену комиссар Корвилл. — А заодно, господин Чен, сейчас же при мне уберите из компьютера их данные, как полученные незаконным путем.

— Разрешите это сделать мне? — вызвался маленький Чжан и, получив разрешение Корвилла, стер с монитора данные Юсуфа и Сарматова, за что удостоился презрительного взгляда Чена.

— Уважаемые господа, произошло досадное недоразумение. — Через силу улыбаясь, Чен протянул Юсуфу документы. — От имени королевской полиции Гонконга приношу вам извинения. Вы свободны, господа!

— О, Всемогущий Аллах, ты услышал просьбу недостойного Юсуфа! — воскликнул доктор и припал губами к веснушчатой руке смутившегося Бейли.

— Слышал, ты свободен, парень! — подтолкнул тот Сарматова к выходу. — Да поможет тебе Господь и старый японец Осира навести порядок на твоем чердаке!

— Я надеюсь на них, сэр.

— У меня во Вьетнаме был приятель Майк, по прозвищу Крутой Крек, — произнес комиссар Корвилл. — Под Данангом ошметок мины косоглазых комми здорово разворотил ему крышу и вчистую отшиб память... Семь лет старина Майк был полным идиотом, но старый японец Осира снова сделал из него Крутого Крека...

— Сэр, вы хотите сказать, что память вернулась к вашему другу? — вскинулся Юсуф.

— И память вернулась, и то, что между ног болтается! — захохотал рыжий Бейли. — С тех пор старина Майк трахает смазливых китаянок по сотне в месяц.

— Что такое трахает?

— Да, ты, смотрю, совсем плох, парень! — согнал с лица улыбку рыжий Бейли.

— В знак братства тех, кто нюхал порох в боях с коммунистами, я как-нибудь навещу тебя, Джон, — пожимая руку Сарматова, сказал на прощание комиссар Корвилл и склонился к его уху: — К тому же меня просили по возможности помогать тебе с проблемами...

— Кто просил?

— Наш общий друг Джордж Метлоу.

— Вы знакомы с Джорджем? — обрадовался Сарматов.

— Еще со времен войны с Вьетконгом. Джордж был командиром нашей роты болотных коммандос и, уверяю тебя, — хорошим парнем. Однако сегодня вам здорово повезло, что мы успели вовремя.

— Но как вы узнали, что мы попали в лапы к кяфырам? — удивился Юсуф.

— Моя профессия, док, вовремя узнавать обо всем, — усмехнулся Корвилл и повернулся к Сарматову. — Кстати, Джон, по просьбе Джорджа я связался с профессором Осирой. Он готов познакомиться с тобой уже сегодня.

У доктора Юсуфа от удивления открылся рот.

— Старый Осира практикует за городом, в синтоистском монастыре, — подал голос сержант Бейли. — Чтобы вы снова не вляпались в какое-нибудь дерьмо, парни, надеюсь, не будете против, если рыжий Бейли прямо сейчас подбросит вас туда.

— О, сахиб! — вознес руки к небу Юсуф.

* * *

Покружив по крутым пригородным автострадам, полицейский «Форд» остановился перед металлическим забором, за которым среди цветущей сакуры проглядывали несколько строений в старом японском стиле, окруженных резными деревянными колоннами, поддерживающими вздернутые углы темных черепичных крыш. От созерцания монастыря, будто сошедшего с картины древнего японского художника, Сарматова оторвал рокочущий бас рыжего Бейли:

— Мистер Карпентер, Патрик Бейли, по прозвищу Бешеный коп Бейли, будет рад когда-нибудь увидеть тебя в полном здравии. А если у тебя возникнут проблемы, спроси обо мне или мистере Корвилле в любом китайском борделе или портовом притоне, и там всегда подскажут, где нас найти.

— Что такое притон?

— Это там, где тусуются наркоманы, карточные шулера, проститутки, гомики, убийцы, воры, садисты и прочая пакость, мистер Карпентер.

— Я не помню, что это такое, но, наверное, что-то очень нехорошее...

— Упаси тебя бог, парень, вляпаться в их компанию, как когда-то вляпался в это дерьмо друг комиссара Корвилла Майк, по прозвищу Крутой Крек!.. — сжав веснушчатой лапой руку Сарматова, пробасил полицейский сержант.

По лицу седого старика-японца, сидящего на циновке, блуждала загадочная, доброжелательная улыбка. Временами он бросал на сидящих напротив Сарматова и доктора Юсуфа цепкие взгляды и тут же отводил раскосые глаза в сторону. Сарматов участия в разговоре не принимал. Он внимательно изучал такономе — нишу с икебаной, имеющуюся в каждом японском доме, и какомоно — картину с традиционным японским пейзажем.

Выслушав от Юсуфа историю злоключений Сарматова, старик вздохнул и отвернулся к окну, за которым опадали с отцветающей сакуры нежно-розовые лепестки.

— "Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни... Даже тогда..." — с грустью процитировал он средневекового японского поэта и, выдержав долгую паузу, добавил: — За долгие годы жизни старый бродячий самурай Осира сделал лишь один правильный вывод: нам не дано изменить наш мир, но мы можем ценой жертвенного служения долгу изменить себя, и тогда, возможно, в мире будет меньше горя и слез.

— Истинно так, — поспешил согласиться Юсуф.

— Нет сомнений, уважаемый коллега, — повернулся старик к нему, — ваш друг обладает очень сильным характером и волей. Его лицо напоминает мне маску... Маску мицухире — японского героя-воина. В его жизни, вероятно, были страдания и проблемы при исполнении долга, но я вижу, что они не ожесточили его душу. Смирение, с каким он переносит выпавшие на его долю испытания, вызывает у старого Осира восхищение, ведь смирение и покорность судьбе — отличительная черта моих соплеменников, коллега. Я рад, что эти качества свойственны и другим народам.

— Уважаемый сенсей, да продлит Аллах ваши дни, у моего друга есть надежда, что память когда-нибудь вернется к нему?

— Старый Осира не может пока ответить положительно на этот вопрос. Сознание пациента все еще полностью разъято с его подсознательной основой.

— Значит, ответ сенсея — отрицательный?

— Старый Осира не может дать и отрицательного ответа, — бросив на Юсуфа короткий взгляд, скупо улыбнулся японец.

Не по-стариковски легко поднявшись с циновки, он кивком головы пригласил Юсуфа следовать за ним в ухоженный японский дворик.

Углубившись в созерцание такономе, Сарматов, не заметив их ухода, остался сидеть на циновке.

— "Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни... Даже тогда..." — созерцая деревце сакуры, повторил во дворике Осира-сан. — Ваш друг лишен памяти и вследствие этого — национальности, образования, тепла близких людей. Но главное: он лишен собственного "я". Он чистый лист бумаги, на котором теперь любой может написать иероглифы добра и, увы, иероглифы зла...

— Мне нечего возразить, уважаемый сенсей, — отозвался Юсуф. — Я лишь осмеливаюсь просить уважаемого сенсея, чтобы он начертал хотя бы несколько иероглифов добра на белом листе жизни несчастного, чтобы в последующей его жизни было меньше иероглифов зла...

— Вы угадываете извилистый путь моих мыслей! — улыбнулся Осира. — Но осознать свое "я" он должен сам. Я могу лишь направить его по верному пути и предостеречь от соблазнов и ошибок, да и то в том лишь случае, если больной полностью доверится мне...

— Что вы имеете в виду, уважаемый Осира-сан?

— В моей клинике я помогаю пациентам постигать сущность бытия и избавляться от психических недугов при помощи древнего искусства японцев дзен в традициях школы Риндзай по методике коанов. Тренировки по этой системе и по методике дзадзен способствуют самососредоточению, наблюдательности, бдительности, путем выключения рационального сознания. В процессе медитации и интенсивных тренировок больной может воссоединить свое сознание с подсознательной основой, но при условии полного доверия к своему учителю.

— Осмелюсь спросить, профессор, что такое методика коанов?

— Коаны — это задачи, через решение которых в процессе медитации человек переходит к другому виду мышления, дающему возможность познавать тайны бытия и по-новому видеть события в его жизни. Решение коана сопровождается вспышками психической энергии в виде импульсов, высветляющих память, и приливами сверхчувствительности, которые можно назвать озарением. Японцы называют это состояние сатори. При сатори к человеку приходит понимание подлинной сути вещей и событий, а через это — осознание своего "я" в окружающем его мире. В процессе достижения сатори излечиваются многие хронические недуги и нарушения в центральной нервной системе, что ведет к общему улучшению памяти.

— Сколько времени займет такое лечение, уважаемый профессор? — скрывая тревогу, спросил Юсуф.

— На овладение искусством дзен европейцу требуются многие годы, а иногда и вся жизнь.

Тренировки пациента проходят под руководством учителя и опытных наставников по борьбе каратэ, по стрельбе из лука кюдо, по фехтованию кендо и многому другому, — пояснил тот и, кинув на Юсуфа взгляд, усмехнулся. — Насколько я понимаю, коллегу интересует плата за лечение его друга?..

— Вы читаете мои мысли, уважаемый Осира-сан, — смутился Юсуф. — Мы располагаем некоторой суммой, но хватит ли ее на долгие годы пребывания мистера Карпентера в вашем монастыре?..

— К несчастью, финансовое положение моей клиники оставляет желать лучшего. Но давайте договоримся, что этот вопрос мы с вами обсудим через год, когда будут видны первые результаты лечения, — прервал Юсуфа старик и внимательно посмотрел в его черные глаза. — Но есть более деликатный вопрос, коллега...

— Недостойный Юсуф весь внимание, уважаемый профессор!

— По неписаным правилам человек добровольно посвящает себя искусству дзен, но ваш друг недееспособен, и нам придется решать за него. Старый Осира спрашивает себя: имеет ли он на это право?..

— Да сделает Аллах счастливым каждый ваш день, Осира-сан! — с жаром воскликнул Юсуф. — Но если мы оставим его один на один с жестоким миром, зло может заполнить одними черными иероглифами белый лист его души!

— Почему вы принимаете такое участие в судьбе этого человека? — внимательно посмотрел на него старик.

— Я поклялся на древнем Коране, привезенном из Мекки, что не оставлю этого человека до часа его выздоровления или... или смерти! — несколько смутившись от его взгляда, ответил тот. — Юсуф не может нарушить клятвы, уважаемый Осира-сан.

— Поистине: «Бог живет в честном сердце», — улыбнулся старый японец. — Лечение вашего друга будет происходить в филиале моей клиники — уединенном монастыре «Перелетных диких гусей». Это недалеко от города, на берегу моря. Там ваш друг под присмотром наставников — монахов, в совершенстве владеющих методикой дзен-тренировок — обретет покой и душевное равновесие.

— Да продлит ваши дни Аллах! — вскинул руки Юсуф. — Я могу изредка навешать моего друга?

— Старый Осира просит коллегу об этом, — поклонился старик и, подумав, добавил: — В монастыре по ускоренной методике овладевают искусством дзен богатые европейские и американские бездельники... Коллега может оказывать им медицинскую помощь по европейским стандартам.

— О, Аллах Всемогущий! — закатил глаза к небу Юсуф. — Значит, я смогу увидеть на практике то, о чем еще студентом читал у Юнга и Фромма!

Скупая улыбка тронула губы старика:

— Эти Юнг и Фромм большие путаники, но они кое-что сделали для сближения восточной и европейской медицины.

Когда Осира и Юсуф вернулись в дом, они застали Сарматова сидящим в той же расслабленной позе и созерцающим такономе.

— Мне кажется, что я был там! — показал он на картину с изображением дерева, вцепившегося корнями в нависающую над рекой отвесную скалу. — Но никак не могу вспомнить, где это и когда я там был...

— Значит, этот пейзаж живет в твоей отзывчивой на красоту душе. Но душа твоя больна, потому ты и не можешь вспомнить, откуда он тебе знаком, — садясь напротив него на татами, мягко сказал Осира. — Согласен ли ты поехать в монастырь «Перелетных диких гусей», чтобы лечить там свою душу?

— Чтобы вылечиться, я согласен ехать куда угодно.

— Согласен ли ты, чтобы на трудном пути выздоровления у тебя был сенсей?

— Сенсей, кажется, это — учитель? — наморщил лоб Сарматов.

— Скорее, поводырь для тела и души воина. Согласен ли ты, Джон Ли Карпентер, чтобы твоим сенсеем стал старый японский самурай Осира, сидящий сейчас перед тобой?

— Согласен. Я буду во всем подчиняться требованиям моего сенсея.

— Чтобы скрасить твое одиночество в монастыре, магометанин Юсуф будет часто навещать тебя.

— Аригато дзондзимас, сенсей! — вытянув вперед руки и касаясь лбом циновки, благодарно воскликнул Сарматов.

— Что он сказал? — с удивлением спросил Юсуф.

— Он поблагодарил меня на старом японском языке! — ответил не менее удивленный Осира и пристально посмотрел на Сарматова. — Откуда ты знаешь эти слова?

— Не помню, сенсей.

— Странно! — задумчиво протянул старик. — Похоже, на листе его жизни кем-то уже написаны несколько красивых иероглифов древнего искусства самураев — дзен.

— Защищайся! — легко поднявшись с татами, вдруг отрывисто крикнул он и сделал выпад ногой в стоящего на коленях Сарматова.

Тот уклонился от выпада и, вскочив на ноги, встал в позу защиты. Снова последовал стремительный выпад старого самурая, и снова Сарматов ловко ушел в сторону. Следующая атака старика сопровождалась характерным для каратэ криком на выдохе. Сарматов и на сей раз удачно нейтрализовал ее, и сам с таким же криком неожиданно перешел в наступление, от которого не ожидавшему такого отпора старому самураю пришлось бы плохо, если бы он не перешел к глухой обороне.

— Старого Осира не обманула маска героя-воина мицухире на лице вашего друга, коллега! — ошеломленно сказал старик, возвращаясь на циновку. — Когда-то он постигал искусство дзен по правилам школы Риндзай и достиг невероятных для европейца высот... Душа забыла о том, но его мышцы и тело все помнят. Старый самурай Осира не может гарантировать ему возврат памяти, но он может помочь его душе снова вернуться на путь воина — бусидо!

— Разве может быть воин без памяти?

— Память для воина — обоюдоострый самурайский меч, — задумчиво сказал старик. — Память о прожитой жизни может укрепить его дух в сражении, но может и смутить его, сделать нетвердой руку... Для лейтенанта Японской Императорской армии Осиры такое когда-то закончилось шестью годами русского плена...

— Осира-сан хочет сказать, что воину не нужна память? — недоверчиво переспросил Юсуф.

— Я хочу сказать, что в бою память надо прятать как можно глубже, — склонил седую голову Осира. — В сорок пятом году на Сахалине на мою пулеметную роту обрушились русские парашютисты. В конце боя я не вовремя вспомнил, как в родном Нагасаки меня провожала на войну жена с двумя моими сыновьями на руках. Моя рука дрогнула от воспоминаний о близких и не успела выхватить самурайский меч, чтобы сделать харакири...

— Стали ли сыновья утешением вашей жизни? — осмелился спросить Юсуф.

— В Нагасаки по ним каждый день звонит колокол, — тихо ответил Осира и отвернулся, чтобы скрыть увлажнившиеся глаза.

Вспоминая унесенную американским ядерным смерчем семью и свой горький плен на ледяных сибирских просторах, старик надолго замолчал.

— Кто помогает больному, тот долго живет! — наконец решительно произнес он. — Оставляйте его на мое попечительство, коллега, и возвращайтесь к своим делам.

— О, Аллах Всемогущий! — воскликнул Юсуф, скрывая за глубоким поклоном блеск глаз. — Благодарю, благодарю вас, Осира-сан! Недостойный Юсуф запомнит все, что услышал от вас!..

Проводив его до резных ворот монастыря, старый Осира пристально посмотрел в его черные глаза и сказал:

— Запомните, у всех народов жизнь воина — дорога, у которой есть начало и нет конца, но это только в том случае, если воин, ступая по ней, никогда не расставался с честью, не ведал греха корысти и предательства.

Юсуф в знак согласия затряс тюрбаном.

— В родном моем памирском кишлаке я часто слышал об этом от седобородых аксакалов, — сказал он. — Благодарю, благодарю, уважаемый профессор, за ваше желание исцелить моего друга!

Он даже преклонил колени, чтобы поцеловать у старика руку.

— Моя машина направляется сейчас в Сянган, — остановил его Осира. — Монах-водитель может завезти вас в отель, коллега.

— О нет! — с жаром воскликнул Юсуф. — Я пешком... Хочу вдоволь вдохнуть воздух свободы.

Осира долго провожал взглядом уходящую за изгиб дороги щуплую фигурку. Что-то в восторженном магометанине встревожило старого самурая, но он никак не мог понять, что... «Может, то, что за черными как ночь глазами магометанина я совершенно не рассмотрел его душу? — спросил он себя. — Ответ на мою тревогу даст время. Однако надо попросить старшего монаха Ямаситу внимательно присмотреться к нему».

* * *

В километре от монастыря дорогу беззаботно шагающему Юсуфу перегородила легковая машина с затененными стеклами. Из нее шумной толпой вывалились несколько арабов и с раскрытыми объятиями бросились к доктору.

— Удалось ли, уважаемый брат Юсуф, пристроить гяура к старому японцу? — когда стих радостный гул взаимных приветствий, спросил его араб в пестром бедуинском бурнусе.

— Вполне, брат Махмуд! — воскликнул тот. — Оказалось, что какой-то полицейский комиссар по фамилии Корвилл заранее договорился со старым самураем о лечении моего русского гяура.

— Значит, люди этого комиссара сорвали нашу встречу в аэропорту, когда вы с гяуром прилетели из Исламабада? — вмиг сошла улыбка со смуглого лица Махмуда. — Плохой знак, брат Юсуф!.. Люди триады от легавого Корвилла и его помощника рыжего Бейли стараются держаться подальше...

— Неужели фараоны засекли нас в аэропорту? — не на шутку встревожился молодой араб, скрывающий глаза за темными стеклами модных очков.

— Ха-ха-ха!.. У страха глаза велики! — сквозь смех ответил Юсуф. — Не стоит волноваться, братья. Комиссар Корвилл и покровитель потерявшего память гяура в Пешаваре полковник ЦРУ Метлоу оказались сослуживцами на вьетнамской войне. Метлоу из Пешавара попросил Корвилла встретить нас в аэропорту.

— Азиатский тигр, — обратился к Юсуфу пожилой араб. — Мы не знаем, что думать, ты две недели избегал встречи с нами.

— Метлоу не пронюхал о моем статусе в клинике Аюб-хана, — опять засмеялся Юсуф. — Но он мог попросить Корвилла сесть мне на хвост. Чтобы не засветить братьев перед его фараонами, я не стал сразу выходить с вами на связь. Но я не терял времени даром — за эти две недели успел оформить лицензию на частную медицинскую практику и теперь могу даже пользовать богатых клиентов клиники сумасшедшего Осиры, предпочитающих сочетать его шарлатанство с достижениями европейской медицины.

— За русского гяура теперь в ответе японец Осира, а не ты... Не так ли, Азиатский тигр? — спросил его араб в бурнусе.

— Так, — насторожился тот. — Но почему это интересует тебя, брат Махмуд?

— Чтобы гяур не достался ЦРУ, он должен исчезнуть, — провел рукой по горлу араб в бурнусе. — Наш дорогой брат Али-хан настаивает на этом.

— Али-хан настаивает! — В черных глазах Юсуфа полыхнула ярость. — Запомните все: гяур принадлежит мне, а не ЦРУ и Али-хану с его грязной пакистанской разведкой.

— Разве гяур не был его товаром? — закипел араб в черных очках. — У нас принято уважать собственность братьев.

— Гяур — мой! — крикнул Юсуф и, молниеносным движением выхватив из-за пояса араба в бурнусе кривой кинжал, прижал лезвие к его горлу. — Не для того я полтора года вырывал его из когтей смерти, чтобы отдать на растерзание Али-хану!

— Опомнись, Азиатский тигр! — выпучил от страха глаза араб. — Али-хан наш брат...

— Брат?! — заклокотал Юсуф. — Жирная свинья втерлась к вам в доверие, чтобы его поганая ИСИ направляла разящие лезвия ваших кинжалов в нужную ей сторону. Глупцы, неужели вы этого не понимаете?

— Мы примем мнение Азиатского тигра к сведению, — отстраняя кинжал от своего горла, сухо сказал Махмуд. — Но как объяснить остальным братьям, зачем тебе гяур?

— Разве нам не нужны воины, брат Махмуд?

— Какой воин из человека без памяти? — удивился араб в темных очках.

— Старый самурай Осира уверяет, что люди, не помнящие прошлого, самые лучшие воины, — выкрикнул Юсуф. — Разве нам не пригодятся биороботы, не знающие страха и пощады к нашим врагам?

— Брат Юсуф, проведи нас по лабиринту твоих мыслей, — вежливо обратился к Юсуфу другой араб, не принимающий участия в разговоре.

— Рано, брат Энвер, — качнул тюрбаном Юсуф. — Пусть пока гяур постигает у старого Осиры самурайские науки, они ему очень пригодятся для исполнения наших планов.

— А если японский профессор сумеет вернуть ему память? — засомневался пожилой араб.

— Брат Энвер, — с раздражением бросил ему Юсуф. — Ты забыл, что я — врач. Амнезию такой тяжести вылечить еще никому не удавалось.

— Да свершится то, что должно свершиться! — вслед за пожилым арабом в один голос повторили все остальные арабы и вместе с ними Юсуф.

* * *

Москва.

17 июня 1990 года

Адъютант генерала Толмачева бросил сонный взгляд на вошедшего в приемную офицера и молча показал ему на дверь кабинета.

— Товарищ генерал-лейтенант, старший лейтенант Шальнов по вашему приказанию прибыл! — доложил в кабинете офицер генералу Толмачеву.

— Садись! — кивнул тот на стул. — Значит, выздоровел?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

— Но, говоришь, погоны старшего лейтенанта на плечи давят?

— Так точно, давят.

— Давай, старлей, начистоту — чем вызван твой рапорт о переводе в резерв?

— Личными мотивами, товарищ генерал-лейтенант.

— Поясни?

— Зачем, товарищ генерал-лейтенант? Изменить уже ничего нельзя.

— О чем ты, старлей?

— О наказании невиновных и награждении непричастных, товарищ генерал-лейтенант.

— Вот ты о чем! — вскинул брови генерал. — Считаешь, что, наградив подполковника Савелова Золотой Звездой Героя, правительство неправильно оценило его вклад в выполнение задания особой государственной важности?

— Я не даю оценок действиям начальства, товарищ генерал-лейтенант, и не имею ничего против награждения кап... виноват, подполковника Савелова.

— Тогда в чем дело, черт возьми?

— Не могу согласиться с уголовным делом, возбужденным по факту измены Родине майором Сарматовым. Мои показания полностью игнорируются военной прокуратурой.

— Все шагают не в ногу, а старлей Шальнов — в ногу! — крутанул желваками генерал. — Что молчишь?..

— Майор Сарматов учил нас, что генеральские кабинеты не предназначены для дискуссий.

— Хочешь уйти в отставку без дискуссий?

— Так точно!

— А ты в курсе, что майору Сарматову не нужны ничьи показания. В живых твой майор больше не значится!

* * *

— Я еще значусь, товарищ генерал-лейтенант!.. И я знаю, что в уголовном деле моего командира, светлой памяти майора Сарматова, все — неправда.

— Ишь ты!.. А гибель твоих товарищей по группе тоже неправда?

— Я недавно прочитал у одного писателя: есть медные пятаки многих правд, товарищ генерал-лейтенант, и есть одно — чистое золото правды...

— Философ, понимаешь, а не старший лейтенант! А знаешь ли, философ, сколько дерьма надо перелопатить, чтоб добраться до твоего чистого золота? Что наглотаешься его и вымажешься в нем, пока доберешься. Знаешь, а?..

— "Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе!" — выдавил кривую улыбку Шальнов. — Следую этому совету, товарищ генерал-лейтенант. Прошу подписать мой рапорт.

— Я ему про Фому, а он мне про Ерему! — усмехнулся генерал. — А скажи-ка, сокол ясный, на гражданке в милицию пойдешь служить, или в ресторанные вышибалы?

— Отец у меня — мастером на ЗИЛе, учеником автослесаря к нему пойду.

Генерал побарабанил пальцами по столу, потом достал из ящика папку.

— Подполковник Савелов в приемной, товарищ генерал, — сообщил по внутренней связи адъютант. — Он только что из Берлина и просит срочно принять его по важному делу.

— Зови, — пробасил генерал и протянул папку Шальнову. — Заполни в приемной, правдоискатель хренов.

— Что заполнить, товарищ генерал?

— Анкету установленного образца. Нарисуй там подробную автобиографию и все такое... Но о тех афганских гастролях ни-ни, упаси бог!.. Не пришло еще время, понимаешь.

— Для увольнения в резерв анкеты не требуется.

— А для направления на учебу в Академию КГБ СССР требуется.

— Но, товарищ генерал...

— "Но" отставить, а про «чистое золото правды» как-нибудь на досуге еще потолкуем, философ.

— Но я...

— Готовиться к приемным экзаменам, шагом марш!

— Есть готовиться к приемным экзаменам! — отчеканил Шальнов и, развернувшись, едва не наткнулся на вошедшего в кабинет подполковника Савелова.

— С возвращением в строй, Андрей! — протянул тот ему руку. — Не представляешь, как я рад тебя видеть в полном здравии...

И без очков было видно, что Савелов действительно рад их нечаянной встрече. Но Шальнов, будто не заметив его протянутой руки, холодно отчеканил: — Здравия желаю, товарищ подполковник! — и быстрым шагом вышел из генеральского кабинета.

— Зачем так, Андрей?! — крикнул ему в спину вспыхнувший Савелов, но Шальнов уже скрылся за дверью.

— Не бери в голову, Вадим, на каждый чих не накрестишься, — показал на стул генерал. — Какой-то мудозвон из военной прокуратуры познакомил его с некоторыми деталями по уголовному делу Сарматова, а порода казачья, вот и пошел вразнос сокол ясный. Рапорт об отставке, понимаешь ли, подал в знак протеста. Я этот его «протест» под сукно, а ему направление на учебу в Академию КГБ. Пусть в стольном граде двойню свою тетешкает, да на наших глазах ума-разума набирается.

— С умом у него все в порядке, — хмуро заметил Савелов и, чтобы сменить тему неприятного разговора, протянул пачку фотографий. — Вот полюбуйтесь, Сергей Иванович...

Водрузив на нос очки, генерал Толмачев принялся с интересом рассматривать виды средневекового замка.

Увитые плющом и диким виноградом древние стены и башни замка угрюмо возвышались над уходящими к горизонту лесистыми горами и долиной, которую прорезали извилистая лента реки и прямой, как штык, автобан, пронзающий небольшое селение с аккуратными немецкими домами и средневековым готическим собором.

— Цитадель! — хмыкнул генерал, отложив фотографию замка. — Во сколько она нам влетела?

— В пару миллионов дойчмарок. Турки работали день и ночь. Внешний вид привели в порядок в соответствии с немецкими требованиями. Министерство культуры Германии дало высокую оценку наружным реставрационным работам.

— Немчура-а!.. Умеют рыбку съесть и не уколоться. Купите, мол, за одну марку, отреставрируете за пару миллионов, а потом налоги да бешеные деньги за аренду земли платите. А про то, что земля их немецкая нашей русской кровью пропитана, про то молчок... Нам бы научиться такими хитрожопыми быть!

— Не научимся, — покачал головой Савелов. — Немцам, говорят, мозги бог на аптекарских весах отвешивает, а нам пригоршней без весу в башку бросает...

Генерал усмехнулся и положил руку на трубку телефона правительственной связи, но прежде чем снять ее, спросил с опаской:

— Наследники баронов фон Фрицев сию цитадель назад не потребуют?

— "Проверено — мин нет", — заверил его подполковник. — Наследники баронского гнезда погибли в Дрездене в сорок пятом под американскими авиабомбами. Оставался, правда, один, но... о нем в свое время позаботились люди из «Штази».

Генерал хмыкнул и набрал номер на телефонном диске:

— Алло!.. Это я, Павел... Не узнал брата родного?.. О-о-о, значит, богатым буду... Мне тут репродукции с картин старых немецких мастеров принесли — нет желания полюбоваться?.. Дело, говоришь, ко мне есть?.. На дачу через два часа?.. Добро, через два часа буду.

— Со мной поедешь, Вадим, — положив трубку, сказал генерал. — Сам «баронское гнездо» ему покажешь и объяснишь что к чему, если вопросы возникнут.

Навстречу генеральской «Волге» в завесе дождя унылой чередой плыли подмосковные деревни с отцветающей сиренью, поля с ударившими в рост зеленями и задумчивые березовые перелески.

Генерал с переднего сиденья искоса посматривал в боковое зеркало, в котором отражалось хмурое лицо сидящего сзади Савелова.

«Переживает... Умыл, умыл его старлей, — подумал генерал, вспомнив, как Шальнов не заметил протянутую руку новоиспеченного подполковника. — А что переживать-то?.. Золотую Звезду и подполков-ничьи погоны Савелов на паркетах не выпрашивал, принял то, что на него упало. На что уж майор Сарматов на дух его не переносил, однако в посмертном донесении из того проклятого афганского рейда собственноручно подтвердил, что капитан Савелов в бою труса не играл. Но не прост сынок академика, ой не прост... Сам-то академик еще тот говорун. Половину Африки и Латинской Америки уговорил в социализм уверовать, зато сынок — молчун. А за его молчанием пойми, то ли он всех вокруг за быдло держит, то ли в своей интеллигентской душе совковой лопатой копается...»

— Вадим, ты сам-то что думаешь об уголовном деле покойного Сарматова? — повернулся генерал к хмурому Савелову.

— Чушь собачья! — нехотя отозвался тот. — Из Сарматова изменник Родины, как из меня эфиопская принцесса. Но понять несложно, кому и зачем это «дело» понадобилось.

— Полегче, полегче, подполковник! — громыхнул генерал. — Группа-то ваша накрылась...

— На мертвых во все времена списывали грехи живых, — будто не услышав генеральского грома, продолжал Савелов. — Мертвые сраму не имут... А о близких, о детях их подумать у нас, как водится, всегда забывали. Расти, мол, юная поросль, не ведая, что все твои настоящие и будущие анкеты давно проштампованы черным клеймом за дела матерей и отцов, якобы изменников, шпионов и врагов народа.

Чтобы скрыть горькую усмешку, Савелов отвернулся к окну, по которому шариками серебристой ртути стекали дождевые капли.

«Эк его несет! — подумал генерал. — Как-нибудь на досуге вправлю ему мозги».

Но в душе он вынужден был признать, что не так уж и не прав сынок академика. Сколько их, детей «врагов народа», проштампованных черным клеймом его «Конторы», несмотря на образованные светлые головы, не поднялись выше прораба на стройке или эмэнэса в научном институте. Скольким номенклатурным чинушам эти проштампованные эмэнэсики сотворили кандидатских и докторских диссертаций — не сосчитать. Взять хотя бы тестя Савелова, атоммашевского Николая Степановича Пылаева. Пронырливый пермяк вряд ли отличит атомную бомбу от коровьей лепехи, а поди ж ты, доктором физических наук заделался и, говорят, теперь в академики метит. Проштампованных эмэнэсов на век пермяка хватит — любую научную тему по его заказу раскрутят, а когда на того ордена и премии посыпятся, эмэнэсы, памятуя о злой судьбе родителей, будут молчать в тряпочку и даже аплодировать пермяку.

— Лето в этом году опять гнилое, — отгоняя дурные мысли, вздохнул генерал. — Весь хлеб на корню пропадет.

— Так уж испокон, Сергей Иванович, — хмуро отозвался Савелов. — То понос у нас, то золотуха...

Генерал хотел было грубо осадить его, но сдержался и даже подстроился под его тон:

— Это точно, Вадим, то пьем, не зная меры, то с похмелья голову суем в прорубь. Такая она, Русь наша святая, да другой у нас нет.

Савелов лишь криво усмехнулся в ответ.

* * *

Дача Павла Ивановича Толмачева в номенклатурном дачном поселке стояла подальше от любопытных глаз, в лесу. Была она окружена высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху и стеной из высоченных голубых елей.

Молчаливый офицер охраны, проверив документы, провел гостей на веранду, заставленную плетеной дачной мебелью и кадками с экзотическими растениями. На веранде их встретил сам хозяин.

Савелова поразила абсолютная непохожесть братьев. Если его шеф, Сергей Иванович Толмачев, кряжист, как дуб, с широкими татарскими скулами и темно-синими глазами, скрытыми под кустистыми бровями, то Павел Иванович Толмачев был высок, поджар, на мошной шее борца надменно покоилась крупная голова с коротким ежиком седых волос. Правильной формы нос, резко очерченные губы и волевой подбородок дополняли портрет старшего Толмачева. «Похож на древнего римлянина», — подумал Савелов. Но особенно его поразили лишенные ресниц немигающие стальные глаза небожителя. Казалось, они насквозь пронизывают все, на чем останавливаются: и предметы, и людей. От этих глаз Савелову стало как-то не по себе.

Между тем, Павел Иванович властным движением подбородка отослал офицера охраны и широким жестом пригласил гостей к столу. Несмотря на то, что он радушно улыбался, стальные глаза его оставались холодными и непроницаемыми.

— Говорят, в Германии ты славно потрудился, подполковник? — кинул он короткий взгляд на Савелова.

— Судить вам, Павел Иванович, — сдержанно ответил тот и протянул ему пакет с фотографиями. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Павел Иванович взглянул на фотографии и, не выказав своего отношения к немецкому замку, спросил:

— Сколько понадобится времени на начинку этой горы камней самыми современными средствами коммуникаций?

— Полгода, — ответил Савелов. — Я консультировался с инженерами и строителями.

— Нет у меня полгода! — Павел Иванович в упор посмотрел на брата. — Три месяца, Сергей, самое большее.

— Ты думаешь? — встревоженно вскинул брови тот и покосился на Савелова.

— Времени думать и гадать больше нет, брат, — усмехнулся Павел Иванович. — С отменой статьи шестой Конституции все покатилось к чертовой матери. Возможно развитие событий по румынскому варианту.

— Как вспомню трупы Чаушесок на снегу, мороз по коже! — зябко передернул плечами генерал. — Но у нас, слава богу, развития событий по румынскому варианту не предвидится.

— Ой ли?! — скривил губы Павел Иванович. — Но, как говорится, нет худа без добра! Трупы четы Чаушеску многих наших гробокопателей отрезвили и нас заставили форсировать эвакуацию...

— Эвакуация — упорядоченное отступление из зоны боевых действий...

— Упорядоченное отступление быстро перерастает в паническое бегство, — перебил генерала Павел Иванович. — Будто ты в своей «Конторе» не знаешь, какие деньги в последнее время потекли рекой из России на закодированные именные счета в английские и швейцарские банки?

— Опять ты о своем! — скривился, как от зубной боли, генерал и бросил выразительный взгляд на Савелова.

— Разрешите подождать в машине, товарищ генерал-лейтенант? — поднялся тот.

— Сиди, подполковник! — вперил в него взгляд Павел Иванович. — Сиди и мотай на ус... Я всегда считал, что в мерзкую харю реальности надо смотреть прямо. К тому же, при том, что скоро грядет, ничего другого вам, чекистам, и не остается.

— Да что уж такого грядет-то?! — вскинул руки к потолку уязвленный генерал. — Бобик сдохнет, или небо, что ли, обрушится?

— Обрушится очередное пришествие Хама, — жестко ответил ему Павел Иванович. — Вселенский Хам скоро подпишет смертный приговор империи Союз Советских Социалистических Республик. Запомни, брат: приговор будет окончательный и обжалованию у богини истории Клио не подлежащий.

— Почто шаманишь, брат?! — громыхнул генерал.

— Все уже свершилось, Сергей, — тихо уронил Павел Иванович, и стальные его глаза будто лютая поземка замела. — Пусть так... Пусть через национальный позор и новый наш разор, но заканчивается наконец эпоха Великого самообмана, — выдохнул он жестяными губами.

От его слов у Савелова огнем полыхнуло под лопатками. Воцарилась гробовая тишина.

— Ты о каком деле по телефону толковал, брат? — первым нарушил тягостное молчание генерал. — Опять свербит втянуть меня в какое-нибудь дерьмо?

— Свербит... Есть дело, которое может принести народу примерно пять миллиардов в твердой валюте.

— Ты серьезно?..

— Вполне. Посол одной из ближневосточных нефтедобывающих стран на днях, на приеме в Кремле, завел со мной крайне любопытный разговор... Его страна готова платить за современное оружие и за срочность его поставки любые деньги, не торгуясь и сразу.

— Пусть посол обратится к Хозяину и решит вопрос, — пожал плечами генерал.

— Хозяин без консультаций с заморскими «партнерами», сколько бы мы ему ни пели в уши о наших национальных интересах, этот вопрос решать не будет. А что ему насоветуют заморские гости, мечтающие об уничтожении этой страны и ее лидеров, угадать несложно.

— А как я могу решить?

— Я слышал, что кое-что из того, что требуется послу, законсервировано у вас на резервных складах.

— То — «нз». Я к нему отношения не имею.

— Так что там затырено на черный день? — не сдавался Павел Иванович. — Скажи брату по секрету!

— Мелочевка... На случай внутренних волнений...

— И все же?..

— Ну-у, стрелковое вооружение, гранатометы, амуниция...

— А артиллерийские установки залпового огня, зенитные комплексы на случай «внутренних волнений» у вас там случайно не завалялись?..

Генерал покосился на дверь.

— Есть, конечно, кое-что... На южных направлениях есть законсервированные танки, — вполголоса сказал он. — Но то давно устаревшая, как говорится, рухлядь.

А вот в вотчине Егора Кузьмича, в Сибири, целые танковые армии из машин последнего поколения ржавеют под открытым небом...

— То, что послу требуется! — оживился Павел Иванович. — Да и убрать это железо из страны на случай реальных, а не гипотетических волнений не грех... Твоя служба отправку ее морем может обеспечить?

Генерал зябко повел плечами.

— Что молчишь, или клиент не кажется серьезным?..

— На клиента мне плевать. Цена его дюже серьезная...

— Пойми, Сергей, непримиримость того государства, назовем его "Z", к гегемонии Соединенных Штатов, пока готовится наша планомерная эвакуация, нам как подарок Господа Бога, и мыслю, долго будет на руку в нашем неясном будущем. Или я не прав?..

Генерал Толмачев прошелся по веранде, потом со злостью грохнул кулаком по столу.

— Умеешь ты, Пашка, за горло брать, мать твою!

— Мать у нас, брат, общая! — напомнил тот. — Аппетиты князьков и царьков из братских республик на новоогаревских переговорах растут не по дням, а по часам. Из-за бесхребетности Хозяина теперь их уже не устраивают ранее достигнутые договоренности. Мы не можем остановить последний акт трагедии великого драматурга Истории — распад Империи, но мы можем сделать распад менее болезненным для униженных и оскорбленных русских людей, а для этого нужны большие деньги.

Я исхожу из сермяжной правды наших дней...

— Хм-м! Сегодня один старлей меня просветил, — хмыкнул генерал. — Говорит, мол, есть чистое золото правды, и есть медные пятаки разных правд. Из какого кармана твоя правда, Павел?..

— От философии твоего старлея в карманах у нищих медных пятаков не прибавится. — В стальных глазах Павла Ивановича сверкнул гнев. — А моя правда, изволь: пользуясь тем, что партийные массы и голодный народ отчуждены от руководства партией и государством, обуржуазившиеся правители, в союзе с коррумпированными чиновниками и организованным уголовным криминалом, хищнически захватывают в частное владение созданную трудом многих поколений экономику страны и ее недра. Как это ни горько, но приходится признать, что казарменный коммунизм русского розлива на данном этапе исторического развития оказался несостоятельным. Вот моя правда, брат.

— Не поспоришь, — вздохнул генерал. — Но предлагаемая тобой операция требует тщательной подготовки и полнейшей секретности, не то выйдет боком, как с АНТом... Я не представляю, как тут обойтись без санкций заинтересованных лиц в правительстве.

— Санкции заинтересованных лиц в правительстве — моя забота. Но ты должен понимать, что в случае провала операции этих лиц днем с огнем не сыщешь, а длань правосудия придется принимать на свои ребра.

— На мои ребра! — уточнил генерал. — С должности, как бобика, попрут, а то и в Лефортовскую тюрьму закатают. А уж пишущая шваль об меня ноги вытрет...

— Что вы имеете в виду под провалом операции? — вдруг спросил Савелов.

— То, что многие чиновники живут по формуле: чем хуже стране — тем лучше для их шкурных интересов, — устремил на него стальные глаза Павел Иванович. — Если жирный пирог проплывает мимо их рта, сразу начинаются уголовные дела, депутатские запросы и заказные газетные полоскания. А клиенту из страны "Z" засвечиваться к чему?.. И долго ждать он не будет. Купит оружие через третьи страны у тех же американцев. Вот это и будет провалом, со всеми вытекающими оргвыводами для генерала Толмачева...

— Дело даже не в том, что меня попрут, а главное... — начал было генерал, но, кинув опасливый взгляд на Савелова, замолчал.

— Накроется операция «Тамплиер»? — вперил в него взгляд Павел Иванович. — Риск огромен, согласен.

— Мои люди выявили сотни объектов собственности СССР за рубежом и уже занялись ее инвентаризацией...

— Разумеется, в расчете на ее прихватизацию?

— Чему смеешься? — уловил иронию в вопросе брата генерал. — Приватизация собственности за рубежом нашими людьми, пока до нее не дотянулись орды сановных прохиндеев, это шанс сохранить эту собственность для государства и сохранить наши профессиональные кадры, полезные для России при любом политическом раскладе. А ты — ха-ха-ха!

— Риск операции по поставкам бронетехники клиенту можно свести к минимуму, — заметил Савелов.

— Сладко поешь, подполковник, продолжай, — устремил на него стальной взгляд Павел Иванович.

— Надо склишировать АНТовскую операцию...

— То есть?..

— Создать компанию, которая на законных основаниях получит лицензию на поставки за рубеж сельхозтехники или какой-то другой мирной рухляди... Руководителем компании поставить малоизвестного, но абсолютно преданного офицера из нашего Управления, который заключит договора с клиентом из страны "Z" и организует отправку бронетехники за рубеж морем, под видом комбайнов «Дон» или тракторов «ЧТЗ». В случае провала этот офицер признается, что воспользовался для аферы служебным положением, то есть переложит всю вину на себя.

— Второй раз наступить на грабли АНТа? — поморщился генерал. — Я думал, у тебя что-то серьезное...

— Подожди, Сергей, — остановил его Павел Иванович и опять уперся немигающими глазами в Савелова.

— Дело АНТа всем в зубах навязло и практически заглохло, — невозмутимо продолжил тот. — В случае провала эти два дела, наложившись друг на друга, сольются в одно «заглохшее» дело, и все, даже самые борзые журналисты, отмахнутся от него, как от надоевшей осенней мухи...

— А если в скандале, пусть и косвенно, будут замешаны члены правительства, то пожар раздувать никто не будет, а праведный гнев общественности можно будет направить на коммерсантов, готовых отечество с молотка пустить, что является сущей правдой, — развил мысль Савелова Павел Иванович. — Таков твой расчет, подполковник?

— Так точно. Генерала Толмачева тогда можно будет лишь обвинить в плохом подборе кадров на периферийные должности, а за это, как известно, погоны не снимают.

— А как быть с преданным офицером на должность руководителя липовой компании? — криво усмехнулся генерал. — Дураки, добровольно сующие голову под гильотину, ныне перевелись, а приказать тут — не прикажешь...

— Чтобы не посвящать в суть операции лишних людей, при определенных условиях этим офицером могу быть я, — уронил Савелов.

— Каких условиях? — оживился Павел Иванович.

— Жену с сыном заранее переправить за рубеж и обеспечивать их проживание там столько, сколько понадобится. А в случае моей гибели или... тюрьмы определить им содержание для достойной жизни, — ответил Савелов.

— И все? — удивился Павел Иванович.

— Все.

— Почему идешь на это?

— Как говорят французы: «Когда цель оправдывает средства, не приходится выбирать между гильотиной и Бастилией», — вздохнул Савелов.

— Хороший ответ, — оценил Павел Иванович. — Что скажешь, брат?

— Боюсь я простых решений, — выдавил генерал. — Но если подполковник Савелов для себя все обдумал, то можно, думаю, приступить к разработке операции... Кстати, дадим ей кодовое название «Рухлядь».

— Есть приступить к разработке операции под кодовым названием «Рухлядь» — отчеканил Савелов и, чтобы дать пообщаться братьям наедине, попросил: — Разрешите подождать вас в машине, товарищ генерал?

— Валяй, — кивнул генерал и хмуро посмотрел ему вслед.

— Предложение его дельное, и делу он предан, а все же чую я в нем какую-то червоточину, — вздохнул он. — Убей — чую, что какой-то не наш он. Потому и с согласием на твое предложение ломался. Исполнителей, понимаешь, в башке прокручивал... Эх, был бы жив майор Сарматов!.. Но, как говорится: на безрыбье и рак рыба. Рискнуть можно...

— Да, есть в этом сынке академика что-то не наше, — согласился Павел Иванович. — Но с другой стороны, как без них, интеллигентов-головастиков, в нашем деле обойтись? Вон он ситуацию быстро прокачал и, как компьютер, результат выдал.

— До результата дожить еще надо, — криво усмехнулся генерал. — И памятника нам с тобой за тот результат не поставят.

— Что не поставят, так это точно, — кивнул Павел Иванович и, потеплев глазами, спросил: — Как там родительница наша?

— Смотрит съезды депутатов и голову пеплом посыпает. Проведал бы ее, а то наступит скорбный час — и проститься не успеешь.

— Что, к тому идет?..

— Все под богом ходим, — уклонился от прямого ответа генерал. — В родной костромской деревне лежать наша матушка желает, и все тут...

— А где нам с тобой лежать придется, Сергей? — вырвалось у Павла Ивановича.

— На все воля божья. Куда-нибудь кривая кляча истории вывезет, — тряхнул сединой генерал. — Хотя, на тюремном погосте все же не хотелось бы.

— Мы с тобой — люди казенные, брат. И присягали мы не шушере партийно-хозяйственной, а нашим русским мужикам и бабам.

— Было бы не так, не влезал бы я в твои авантюры, — перебил генерал и протянул руку для прощания. — Буду держать тебя в курсе операции. Бывай, брат!

— Бывай, Сергей. И обеспечь прикрытие подполковнику и... и полный контроль над его действиями.

— По мере моих возможностей, брат, — от порога бросил генерал. — Полагаешь, что академический сынок может обернуться двустволкой?

— Береженого и бог бережет, — усмехнулся Павел Иванович.

И снова стелется под колеса генеральской «Волги» мокрое шоссе и заливает лобовое стекло занудливый дождь. Отделившись от водителя стеклянной перегородкой, генерал Толмачев и подполковник Савелов вели на заднем сиденье нелегкий разговор.

— Вадим, ты хоть понимаешь, с чем столкнешься? — хмуро спросил генерал.

— Поначалу с трудностями: по скрытому ночному перегону эшелонов с танками из Сибири на ближние промежуточные склады, поближе к какому-нибудь портовому городу, например к Новороссийску.

— Это не трудности! — отмахнулся генерал. — Американские спутники враз засекут перегон, но мы его оправдаем плановым ремонтом бронетехники и заменой устаревшего вооружения. Но почему ты предлагаешь Новороссийск?

— Кому придет в голову, что под носом у турок через Босфор и Дарданеллы мы решимся гнать корабли, набитые танками?

— А ежели придет в голову?.. Ладно, Вадим, — вздохнул генерал. — Турки турками, но меня больше беспокоят не они и даже не цэрэушники, а смежники из нашей родной «Конторы». Это тебе не турецкие погранцы, на бакшиш не клюнут...

— Сергей Иванович, — наклонился к нему Савелов. — Кроме того в Архангельске и Мурманске необходимо имитировать параллельные операции, отвлекающие от основной. Танки там надо перевооружать, подкрашивать, а потом, особо не таясь, грузить на корабли и по Севморпути гнать обратно на Дальний Восток. Исполнители, разумеется, об основной операции не должны догадываться.

— Подсадные утки? — хмыкнул генерал. — Это мысль, но надо подумать, надо подумать... Когда-то похожий трюк нам удался с переправкой ракет на Кубу. Но и ЦРУ с тех пор, не без нашей помощи, многому научилось...

* * *

Вся сознательная жизнь генерала Толмачева прошла в противоборстве с ЦРУ и разведками стран НАТО. Это было и его судьбой, и его служебным долгом. Во многих странах планеты, где насмерть схлестывались интересы США и СССР, тайно действовали боевые группы генерала. Они состояли из самых отборных бойцов, говорящих на нескольких языках, умеющих выполнять боевые задания против любого противника и любым оружием: на земле, в воздухе, на воде и под водой, в тропиках, пустынях и арктических льдах. Но главное: его люди в любых условиях умели умирать молча, унося с собой доверенные им тайны.

Даже высокопоставленные руководители КГБ в деталях не знали методов подготовки его групп и особенностей проведения ими дерзких, порой граничащих с безумием, операций.

Людей в эти спецподразделения Толмачев отбирал сам лично: одного из тысячи безусых лейтенантов во всех родах войск. Предпочтение отдавал выходцам из устойчивых офицерских династий и потомственных казачьих семей, справедливо полагая, что они в своем генном коде унаследовали от предков тысячелетний опыт жесточайших войн.

Фамилии отобранных сразу изымались из всех актов гражданского и военного состояния. Они навсегда переставали существовать для общества, а многие и для своих близких. Их последующая боевая, интеллектуальная и психологическая подготовка занимала пять-шесть лет, что являлось залогом минимальных потерь при выполнении ими боевых заданий.

Исключением были только несколько особых групп. Их костяк составляли офицеры, вдохнувшие трупный смрад и кислый тротиловый запах в ангольских и мозамбикских джунглях, в никарагуанских москитных болотах, в горах Ливана и пустынях Сирии. Тем не менее подготовка таких групп на засекреченных таежных и пустынных полигонах занимала не менее трех лет, после чего на их долю выпадали самые неблагодарные и рисковые задания государства.

В прошлом году при выполнении задания особой государственной важности группа майора Сарматова — одна из таких групп — фактически была предана политическим руководством страны, и вся, кроме капитана Савелова и старшего лейтенанта Шальнова, погибла в горах Гиндукуша. Это была самая тяжелая потеря за все годы существования тайного департамента генерала Толмачева. Могильным камнем лежала погибшая группа на душе генерала. По строгой инструкции фамилии и боевые дела погибших при выполнении заданий не расшифровывались и уходили в полное небытие. Таковы были правила их жестокой мужской работы во имя интересов государства.

В последние три года генерал Толмачев не хуже своего брата понял, что развал великой Империи под названием Советский Союз неотвратим, если срочно не принять экстраординарных спасительных мер. Но кремлевские стратеги, провозгласившие «Новое мышление», высокомерно отмахивались от предупреждений руководителей Лубянки, в частности и о том, что доллары ЦРУ, словно зараза, разлагают партийно-хозяйственную верхушку союзных республик, что в них, как на дрожжах, растет пробудившееся националистическое подполье, открыто провозгласившее махровую русофобию и отделение от России.

Не менее тревожная обстановка, по его мнению, складывалась и в самой России. Тяжкий груз прошлых ошибок и преступлений, бессовестные демагогия и вранье, неспособность КПСС к самореформированию и полное отсутствие политической воли у руководителей государства предопределяли теперь трагическое развитие событий.

Заполнившие в последние годы кремлевские и министерские коридоры, под личиной экономических и иных советников, кадровые американские и английские разведчики, несмотря на протесты Лубянки, свободно перемешались по всей стране и даже получили неограниченный доступ ко многой засекреченной оборонной и технологической информации. Уже не таясь, обещаниями о райской жизни «советники» переманивали в Штаты и в Европу ведущих ученых-оборонщиков, аспирантов технических вузов и даже подающих надежды студентов. С подачи «советников» телевидение и средства массовой информации, под прикрытием принятого съездом народных депутатов закона о свободе слова, буквально культивировали ненависть к армии и к КГБ, и в то же время совершенно замалчивали их роль в предотвращении многих событий, грозящих непредсказуемыми, кровавыми последствиями, не только для нашей страны, но и для всего мира. «Ослабленного болезнью льва стремится лягнуть даже облезлый осел», — читая прессу нового Смутного времени, с горечью вспоминал генерал восточную мудрость.

Понимая, что в поединке с ЦРУ счет теперь не в пользу КГБ, тем не менее сам генерал Толмачев сдаваться на милость «советников» не собирался. Он считал, что каким бы ни было будущее России и какие бы взгляды ни исповедовали ее вожди, выживать ей придется в жестоком мире, который с развалом последней Империи станет еще более безумным и непредсказуемым. Значит, России и впредь будут необходимы профессионалы, ставящие ее безопасность выше своих личных интересов и даже выше своей жизни.

И еще: привыкший за многие годы работать на опережение противника, генерал Толмачев понимал, что на безопасность будущего государства надо начинать работать сейчас, немедленно, пользуясь грызней новой элиты за власть и собственность да неразберихой смутного времени. Неожиданное предложение брата о тайной поставке оружия во враждебную Америке ближневосточную страну соответствовало собственным планам генерала. Привыкший тщательно обдумывать свои решения, он, хоть и не без колебаний, принял его, полагая, что в случае успеха будет заложен первый камень в здание безопасности будущего государства Российского. Кроме того, операция «Рухлядь» была как бы очередным раундом его личного поединка с ЦРУ. Поединка длиною в почти всю его сознательную жизнь.

Когда за окнами машины замелькаш дома Кутузовского проспекта, генерал повернулся к молчащему Савелову:

— Главную линию операции, Вадим, считай, мы с тобой прокачали... Хоть нам и запрещено проводить акции на собственной территории, но без прикрытия ее нашими людьми тут не получится. Особенно на заключительной стадии. Учти это при разработке плана.

Савелов посмотрел на генерала с удивлением.

— Но, Сергей Иванович, тогда в случае провала вам будет невозможно доказать свою непричастность к ней.

— Раз идет такая пьянка, режь последний огурец! — зло усмехнулся генерал и добавил: — Кроме того, слушай сюда, подполковник Савелов, руководство операцией «Тамплиер» я с тебя не снимаю. По тем же соображениям — чтобы не привлекать лишних людей. Через наших агентов в Германии параллельно форсируй отделку баронского гнезда, и пусть они там не жалеют денег на самые новейшие средства связи. Думаю, тебе стало понятным из нашего разговора с братом, что операции «Тамплиер» и «Рухлядь» можно считать вытекающими одна из другой?

— Я понял это, товарищ генерал. Если удастся сохранить голову, приложу все усилия...

— Думай, крепко думай, подполковник, как ее сохранить.

— В группе Сарматова у старлея Бурлакова поговорка была: «Рожденный быть повешенным не умрет от перепоя», — усмехнулся Савелов.

— Нет Сарматова! — резко вскинул голову генерал. — Приказываю вычеркнуть его из памяти.

— Не требуйте от меня, Сергей Иванович, большего, чем могу, — уронил Савелов и отвернулся к стеклу.

— Не заматерел ты еще! — покачал головой генерал. — В нашем с тобой поганом деле всех Сарматовых и Бурлаковых ни-ни, как крест, на душу брать. К земле тот крест придавит, не разогнешься!

Савелов лишь вздохнул в ответ.

«Что и говорить, груз, который он на себя добровольно взваливает, не легче сарматовского, — покосился на него генерал. — Может, сказать ему о странной информации, поступившей из Юго-Восточной Азии, — подумал он, но остановил себя: — Пусть пока спит спокойно...»

* * *

Москва.

29 сентября 1990 года

Недели две назад дешифровщики положили на стол генерал-лейтенанта Толмачева донесение от пакистанского агента Каракурта, посланное им по передатчику моментального сброса информации. Полтора года молчавший Каракурт вдруг ни с того ни с сего заговорил. Он сообщал, что год находился в служебной командировке и не мог без риска разоблачения выходить на связь. Кроме того, он информировал, что повышен по службе в пакистанской разведке ИСА и отныне имеет доступ к ядерным секретам своего государства. В конце донесения Каракурт сообщал, что неким офицером ЦРУ, по агентурной кличке Ястреб Востока, ведется активная разработка неизвестного человека, являющегося, предположительно, бывшим офицером КГБ. В настоящее время этот неизвестный под именем Джон Ли Карпентер находится на излечении в монастыре «Перелетных диких гусей» в пригороде Гонконга.

Чем болен неизвестный и каковы успехи Ястреба Востока по его вербовке, Каракурт не докладывал. Толмачев знал, что за последние годы до конца не выяснены судьбы лишь трех офицеров, и все они, как назло, из его, генерала Толмачёва, Управления: старшего лейтенанта Бурлакова, капитана Хаутова и майора Сарматова. Есть веские основания считать всех троих погибшими в Афганистане.

Генерал хорошо понимал, что если кто-то из троицы чудом выжил в том афганском аду и попал в разработку к американцам, то это — провал. Самый крупный провал за все время работы. Хоть все трое — народ не слабый, но в ЦРУ владеют самыми современными методами развязывания языков. Если так, то они бы давно подняли визг о грязных операциях КГБ за рубежом, но они молчат, значит не все у них так просто.

Толмачев никогда не доверял своему агенту Каракурту, готовому работать за деньги на любую разведку мира. «Мразь продажная, понимает, что мы ему не доверяем, но с какой-то паскудной целью настырно пытается возобновить контакты с нами. С какой целью?» — спрашивал он себя.

Генерал интуитивно чувствовал, что выход агента на связь и его информация о вербовке бывшего офицера КГБ американской разведкой каким-то образом связаны между собой, но каким?.. И наконец, кто из моих троих мужиков в разработке у того, кто в ЦРУ скрывается за кличкой Ястреб Востока? Ответы на эти вопросы найти было необходимо. Кроме того, сообщение, что Каракурт получил доступ к ядерной программе Пакистана, несмотря на недоверие к самому агенту, все же представляло исключительный интерес.

В тот же день из Москвы ушли две шифровки: одна резиденту в Пакистане с приказом проверить доступ Каракурта к ядерной программе его государства, другая резиденту в Гонконге с заданием — раздобыть всю возможную информацию о некоем буддистском монахе Джоне Ли Карпентере. Помимо этого резиденту поручалось, по возможности, заполучить его фото и отпечатки пальцев.

Собрать какую-либо информацию о человеке по имени Джон Ли Карпентер, находящемся на лечении в монастыре «Перелетных диких гусей», резиденту не удалось, по причине полной закрытости монастыря от посторонних глаз и ушей и отсутствия сведений о нем в полиции Гонконга. Но несмотря на это его люди под видом бизнесменов из Европы, интересующихся методами традиционной восточной медицины, все же проникли в монастырь. Через неделю фотография и отпечатки пальцев фигуранта прибыли с дипломатической почтой в Москву.

На добротном цветном снимке, на фоне традиционной буддистской пагоды стоял в расслабленной позе мужчина-европеец в желтом монашеском кимоно, с самурайским мечом в руках. Обрамленное короткой бородой с сильной проседью лицо мужчины было изуродовано страшными шрамами.

— Что дала экспертиза? — вскинул генерал глаза на полковника — начальника криминалистического отдела.

— Лицо этого монаха так перепахано рубцами, будто он побывал в мясорубке, — ответил тот. — Шрамы на надбровных дугах, переходящие на щеки и виски, не дают нам возможности даже идентифицировать его национальность по разрезу глаз и строению ушных раковин. Но, в любом случае, это не Хаутов и не Бурлаков.

— Яснее?..

— Хаутов — ярко выраженный алано-кипчакский тип, с черными как смоль глазами. Старший лейтенант Бурлаков — скуластый, тюркского типа, с выдвинутой вперед нижней челюстью. А этот, который на снимке, можно сказать — ариец, белокурая бестия...

— Остается майор Сарматов? — потер ладонью в области сердца генерал.

— Не могу сказать ничего определенного, — пожал плечами криминалист.

— А пальчики?..

— Пока не поддаются идентификации, товарищ генерал... Или они у фигуранта специально стравлены, или побывали в огне. Но со временем они все равно восстановятся. Полной уверенности у меня нет, но есть еще довод против того, что он Сарматов, — возраст. Человеку на снимке не менее пятидесяти пяти — пятидесяти семи, а Сарматову только под сорок.

— Думаешь, значит, что наш Федот — не тот? — с некоторым облегчением переспросил генерал.

Криминалист развел руками.

После его ухода генерал приказал адъютанту вызвать к нему подполковника Савелова и старшего лейтенанта Шальнова.

Шальнов явился в полдень.

— Набираешься уму-разуму, старлей? — шутливым тоном спросил генерал.

— Я думаю, что ум дается богом, товарищ генерал-лейтенант, — ответил тот и нахально добавил: — Если его нет, то никакая академия не поможет...

— Не ершись, не ершись, старлей, а взгляни-ка на этого человека, — осадил его генерал и протянул фото. — Похож этот гомо сапиенс на горячо любимого тобой майора Сарматова?

Шальнов впился глазами в фотографию, но через минуту разочарованно протянул ее назад:

— Разыгрываете, товарищ генерал-лейтенант? Ни малейшего сходства!..

— Разыгрываю, разыгрываю, — добродушно проворчал тот. — Вызвал, чтобы ты доложил про успехи в учебе.

— Вы хотели сказать — про успехи на колхозном поле?..

— Ах, да!.. Совсем забыл, что твою Академию тоже на уборку картошки гоняют. Что скажешь про нынешний урожай?

— Плохой, товарищ генерал. Лето гнилое было.

— Ну, а как твоя двойня?

— Растет, как положено.

— Помощь с квартирой или еще с чем таким требуется?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.

— На нет и суда нет... Больше не задерживаю. Если что — заходи, потолкуем за жизнь, философ.

— Разрешите идти?

— Иди, иди, Андрюха два уха.

Подполковник Савелов явился ближе к вечеру.

— Вадим, тебе никого не напоминает этот человек? — положил перед ним фотографию генерал.

— Никого, — пожал плечами тот. — А в чем дело, Сергей Иванович?

— Один наш зарубежный информатор утверждает, что монах, изображенный на фотографии и проживающий в настоящее время в монастыре «Перелетных диких гусей» в Гонконге, находится в разработке у некоего, неизвестного нам, офицера ЦРУ по агентурной кличке Ястреб Востока.

— Не слышал о таком...

— Не о Ястребе речь. Есть мнение, что вот этот буддистский монах не кто иной, как наш майор Сарматов.

Савелов снова, до рези в глазах, всмотрелся в лицо человека на фотографии.

— Лапша на уши! — наконец, разочарованно выдохнул он. — Во-первых, этот человек — не Сарматов. Во-вторых, в ЦРУ не идиоты — вербовать человека с такой вот... с такой исключительной внешностью!..

— Логично, — кивнул генерал. — Но почему ты уверен, что он — не Сарматов?

— Уменьшенную копию Игоря Сарматова я каждый день вижу у себя дома, — усмехнулся Савелов и отвел глаза в сторону.

— Не понял?..

— Я имею в виду его сына Платона, — нехотя пояснил он.

Толмачев поспешил переменить тему разговора:

— Как развивается операция «Рухлядь»?

— Последний эшелон с танками без происшествий прибыл из Сибири на нашу ремонтную базу под Саратовом. Приступаем к их перекраске и замене устаревшего вооружения и средств связи. Если с флотом будет порядок, то недели через три можно будет гнать эшелоны с модернизированной «рухлядью» прямо в Новороссийск. Такая же картина в Мурманске и Архангельске. Правда, туда под разными предлогами зачастили западные дипломаты и журналисты. Было бы полезно для тумана время от времени шугать их оттуда или, на худой конец, снабжать дезой.

— Подумаю, подумаю... А что скажешь про «баронское гнездо»?

— Работы по его оснащению средствами связи будут закончены через две недели и законный владелец может получить ключи от всех башен замка.

— Кстати, — спохватился генерал перед уходом Савелова. — Мне тут размножили фотографии мистера Карпентера...

— Какого Карпентера?..

— Так, якобы, зовут этого человека, — пояснил генерал, вкладывая в руку Савелова фотографию. — Я слышал, что жена у тебя пластической хирургией, вроде бы, занимается?

— Кандидатскую готовит...

— Вот, пусть и прикинет на досуге, как из рожи этого страхолюдины сделать что-нибудь похожее на человеческое лицо. Но кто он и где обретается, знать ей, понимаешь, не положено. То — служебная тайна.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — сухо кивнул Савелов, пряча в кейс фотографию. — Разрешите быть свободным?

— Будь свободным, — протянул ему руку Толмачев.

Козырнув, Савелов вышел из кабинета. Он не был в восторге от просьбы генерала показать фотографию Рите, хотя и понимал, что тот прав. В разведке мелочей не бывает, а за каждый твой, даже на первый взгляд незначительный, промах, спровоцированный умным противником, потом расплачиваются жизнями многие люди...

Злополучную фотографию Савелов как бы невзначай показал Рите после ужина, когда угомонился в детской комнате маленький Тошка.

— Маргош, тут по твоей хирургическо-пластической части... Можно ли из лица этого Квазимоды сделать что-нибудь такое, чтобы люди от него не шарахались?

Рита взглянула на фотографию и пожала плечами:

— Случай интересный, но Алена Делона из него не получится... Присылайте его в нашу клинику, посмотрим, чем ему можно помочь.

— Не к спеху. Квазимодо обитает пока где-то за бугром, но сие есть — тайна великая...

— Где его так разукрасили?

— И сия тайна мраком покрыта, — развел руками Савелов. — Кстати, он тебе случайно никого не напоминает?

— Мне? — удивилась Рита. — А кого он должен мне напоминать?

— Шучу! — засмеялся Савелов. — Пора спать, дорогая.

«Забугорный информатор, выдавая какого-то изуродованного монаха за Сарматова, вешает нашей „Конторе» лапшу на уши, — думал он, лежа в постели рядом с Ритой. — Ну, в его-то играх, подполковник Савелов, без тебя разберутся, а тебе в своих разобраться бы, — в недобром предчувствии подумал он. — Еще неизвестно, какие сюрпризы ждут тебя на последней стадии операции «Рухлядь», черт бы ее побрал!.."

Не спала и Рита, вздыхала порой о чем-то своем, неведомом ему.

— Маргош, а ты готовишься к отъезду в Неметчину? — поинтересовался он.

— Готовлюсь... — неохотно отозвалась жена. — Все хотела поговорить... Мне бы пока обойтись без Неметчины, а, Вадим? На носу защита диссертации...

— Не получится, родная, — вздохнул Савелов и провел ладонью по ее шелковистой коже. — С работой по твоему пластическому профилю наши люди там уже договорились... Клиника известного профессора Хенке. Думаю, договоримся и о защите диссертации...

— "И да последует жена повсюду за мужем своим и не оставит его в горестях, нищете и болезнях", — пробормотала Рита, отворачиваясь.

«Ты моя и я тебя никому не отдам, — с нежностью думал он. — Никому другому, кто посмеет ворваться в нашу с тобой жизнь. И даже Сарматову, если он тогда не погиб... Но он погиб. Не подумай чего, родная, в том нет моей вины. Так распорядилась судьба-индейка. Сам Сарматов звал судьбу кошкой драной», — вспомнилось вдруг Савелову.

* * *

— Бока у кошки драные, да зубы с когтями острые, — сказал однажды Савелову Игорь. — С кем-то она пушистым котенком играется, а на кого-то тигром лютым бросается...

А Рите, делающей вид, что спит, вспоминался, в который раз, яростный ночной бой на берегах тропической реки, разделяющей два маленьких латиноамериканских государства. В глубине кофейных плантаций на одной стороне реки полыхали постройки, и зловещие языки пламени лизали мешки с кофе. Черная стена сельвы на противоположном берегу озарялась яркими всполохами, а на этом берегу с трескучим грохотом рвались мины и гранаты. Трассирующие пулеметные и автоматные очереди, отражаясь в черной воде, кромсали огненными стрелами землю. Потом в звуки боя вплелись мощные раскаты грома, и скоро весь противоположный берег и кофейные плантации скрылись за проливным тропическим ливнем, который сбил пламя на мешках с кофе и смыл кровь с лиц убитых бойцов. А над ними в скорбном молчании стояли с непокрытыми головами русские солдаты во главе с Сарматовым.

Потом ей снилась дневная сельва и берег полноводной никарагуанской реки. К ней, такой же голой, как и ее подруги, вдруг шагнул из сумеречной сельвы кто-то высокий, в черном резиновом костюме, и, зажав ей рот, прокричал в ухо что-то по-мужицки грубое. С трудом она узнала в нем Сарматова, хотела было ответить грубостью на грубость, но когда увидела перед собой его печальные глаза, то какая-то доселе неведомая ей колдовская сила вдруг закружила ее, будто в водовороте, и увлекла в их бездонную скорбную глубину. И странно: она совсем не чувствовала стыда за свою наготу.

Даже напротив: ей нравилось, что он смотрит на нее печальными глазами, а грубыми солдатскими ладонями касается трепещущего от сладкой истомы тела.

Рита вспомнила, как он оторвал от нее руки, и с десятка полтора человек в черных резиновых костюмах как привидения появились из сельвы и вслед за ним ушли в черную глубину реки, кишащую аллигаторами и еще какой-то незнакомой тропической нечистью.

Всю ту ночь, терзаемая нехорошим предчувствием, она с подругами до боли в глазах всматривалась в сельву на противоположном берегу, озаряемую заревом далекого пожара. Подруги не могли увести ее даже тогда, когда на сельву обрушился стеной тропический ливень.

На следующий полдень люди-привидения неожиданно появились из речных водоворотов и вытянули на болотистый берег чье-то безжизненное тело. Она сразу поняла, что беда случилась именно с тем, кто сжимал ее вчера в своих жестких ладонях, и закричала лютым криком, каким кричит в заснеженных русских лесах волчица перед разоренным охотниками, окровавленным логовом, в котором не увидеть ей больше своих щенков-несмышленышей.

* * *

От сдавленного вскрика жены Савелов приподнял от подушки голову, но она успокоила его прикосновением руки, и он снова погрузился в крепкий предутренний сон. Отгоняя тяжелые, удушливые воспоминания, Рита еще с полчаса металась по мокрой от слез подушке и, боясь их повторения, накинула халат и направилась в ванную комнату.

В детстве Рита мечтала стать художником-портретистом или скульптором и даже закончила при одном из московских высших художественных училищ элитную детскую школу, в которой маститые педагоги прочили ей великое богемное будущее. Но ее номенклатурные родители сочли, что вольнодумная и расхристанная богема не место для их, без того не в меру строптивой дочери, и настояли на медицинском образовании. О чем, впрочем, Рита потом никогда не пожалела.

На последних курсах медицинского института Рита неожиданно для всех и даже для себя увлеклась пластической хирургией. После защиты диплома она, по протекции отца, получила направление в строго засекреченную медицинскую лабораторию, которая была в исключительном ведении «боевого отряда партии»... Немногие люди, которые знали о существовании сей лаборатории, шепотом называли ее между собой «Фабрикой грез», и к этому были все основания.

Здесь за несколько недель могли превратить грубую деревенскую бабу в утонченную аристократку и светскую львицу, девчонку с пыльных московских окраин — одарить внешностью знаменитой американской кинодивы, чтобы, при удобном случае, подложить ее в постель зарубежному дипломату или фирмачу. Светила сей лаборатории умели делать двойников стареющим лидерам своей родной и лидерам «братских» партий. Кроме того, они умели до такой степени изменять внешность провалившимся за рубежом разведчикам, что их потом можно было спокойно внедрять в разведслужбы тех государств, которые годами безуспешно разыскивали их по всему миру.

Провалов «Фабрика грез» за все свое долгое существование не знала. Имена и биографии ее клиентов являлись строжайшей государственной тайной. Сотрудникам категорически запрещалось вступать с ними в личный контакт, а также разглашать медицинский профиль их «Фабрики». Работа с клиентом на «Фабрике грез» начиналась с его фотографий и с серии портретных зарисовок, выполняемых профессионалами-рисовальщиками. Затем они утверждались где-то в «сферах». Дальнейшая работа хирургов-пластиков шла по этим утвержденным материалам.

Таким образом природный дар Риты к рисованию и полученные ею в художественной школе навыки скульптора пригодились на «Фабрике грез» в полном объеме. Услуги штатных художников-профессионалов ей не требовались — после ряда удачно проведенных ею операций, отмеченных в «сферах», она работала исключительно по собственным портретным наброскам.

Выйдя после холодного душа на кухню, Рита несколько минут постояла перед раскрытым окном, вслушиваясь в звуки просыпающегося города и сонное переругивание дворников, вылизывающих до блеска двор их элитного дома. Потом взгляд ее упал на фотографию человека с изуродованной внешностью, оставленную вчера мужем на кухонном столе.

«Интересно, в каких жерновах побывал этот бедолага? — подумала она. — Судя по выправке — военный. Может, в танке горел или в самолете. А может, просто пьяный заснул в постели с сигаретой?»

Приготовив кофе, она уселась в кресло-качалку перед раскрытой дверью на балкон и попыталась читать газету с речами депутатов очередного съезда. Трескучая болтовня и апломб депутатов скоро надоели, и она стала наблюдать за хлопотами ласточек, то и дело подлетавших к гнезду, прилепившемуся под потолком лоджии. Из гнезда несся отчаянный писк птенцов.

Однако человек на фотографии все больше и больше притягивал ее внимание. Она снова вгляделась в снимок. И чем больше всматривалась в изуродованное лицо человека, тем больше ей хотелось увидеть его без ужасающих шрамов, в его природном, первозданном виде.

Не в силах бороться с искушением, Рита принесла из кабинета карандаши, краски, рабочий блокнот, и десятым чувством понимая, что вступает на заминированную полосу, принялась за работу. Подобно реставратору, освобождающему от наслоений чужой краски полотно великого мастера, она штрих за штрихом восстанавливала облик неизвестного мужчины, избавляя его от шрамов и глубоких морщин, в соответствии с характером мышц лица прорисовывала брови, глаза, губы.

Когда через час работа была закончена, Рита прислонила полученный рисунок к спинке стула и, отойдя на несколько шагов, с трудом подавила вырвавшийся из груди крик. С листа белого ватмана на нее смотрел Сарматов, но не тот, которого она знала пять лет назад, а другой, со скорбными складками по краям жестких губ и с каким-то беспомощным взглядом: то ли ребенка, то ли смертельно больного человека. И был он так похож на спящего сейчас в детской комнате ее сына, что она в суеверном страхе перекрестилась.

«Дуреха! — придя в себя, разозлилась она. — С того света не возвращаются, а он тебе, как живой, мерещится в метро, в подземных переходах, в окнах троллейбусов... Вот почему ты его выписала, психопатка несчастная. Чем психовать, лучше повтори рисунок», — приказала она себе и, стараясь как можно точнее следовать анатомическому строению лица и головы человека с фотографии, снова лихорадочно погрузилась в работу. Однако, как ни старалась Рита абстрагироваться от воспоминаний, они снова навалились на нее. Снова из потаенных закоулков памяти выплыла их ливневая никарагуанская ночь со страстными объятиями и жаркими поцелуями. И почему-то вспомнился ей на сей раз рассказанный Игорем Сарматовым той грозовой ночью странный эпизод из его станичного детства.

* * *

Деда его, Платона Григорьевича, однажды по студеному ноябрьскому чернотропу просквозил в степи разбойный улан — ветер. Скрутила старого казака в одночасье поясничная лихоманка, а тут как назло не вернулась к ночи на баз щедрая их кормилица — безрогая пятнистая корова Комолка. Пьяница пастух, из тамбовских переселенцев, что-то мыкал-икал, но объяснить толком пропажу коровы не мог.

— Эх-ма, растуды его, пьянчугу, в качель, сгинет добрая животина! — кряхтел на печи дед. — Чи зеленей объестся, чи таборное цыганье зараз нашу кормилицу обратает, аль, неровен час, в степу лютую смерть от бирючей примет.

Не сказав ничего деду, бросился тогда восьмилетний пацаненок Игореша к колхозному конюху Кондрату Евграфычу и, размазывая по мордахе слезы с соплями вперемешку, выпросил у него председательского аргамака Чертушку, с которым на ночных табунных выпасах дружбу сердечную водил, последним сиротским сухарем делился.

Той ветреной, промозглой ночью обскакал Игореша на Чертушке всю окрестную озимь, прибрежные левады и овраги, но комолая корова как сквозь землю провалилась. Порой ему казалось, что она вон за тем бугром, вон ее силуэт у замета соломы маячит, а то блазнилось, будто порывистый низовой ветер доносит ее мычание из мелового лога, и он гнал Чертушку к тому замету и к тому логу. Но все было напрасно.

А в полночь-заполночь огляделся он по сторонам с вершины старого скифского кургана и, не увидев нигде огоньков человечьего жилья, понял, что заблудился в промозглой степной глухомани.

— Куда ж нам теперь, Чертушка? — в страхе спросил он коня.

Чертушка лишь виновато покосился лиловым глазом, в котором отражались луна и раздерганные, зловещие облака.

После долгих бесплодных блужданий по ночной степи бросил Игореша повод на луку седла и залился горькими слезами. Не представлял он, как с дедом теперь выживать будут без комолой кормилицы. Работать в колхозе дед не мог, потому что шел ему уже девятый десяток, да и на колхозные трудодни-палочки как прокормиться?.. Надеяться на обычную для казаков заботу о стариках, вдовах и сиротах теперь не приходилось — почитай половину куреней в станице, взамен сгинувших на войне да сосланных в Сибирь казачьих семей, занимали ныне злыдни-переселенцы из Украины, с Рязанщины и Тамбовщины — от них особой помощи не жди! Колхозное начальство само в голодранцах ходит, а к коммунистам на поклон дед не пойдет... По сей день он для них — царский золотопогонник и контра белогвардейская. Давно бы они схарчили его в подвалах НКВД, но из-за авторитета есаула Платона Сарматова власти опасались бунта казачьего. А тут перед войной сам Сталин стал заигрывать с казаками, даже отдельные воинские части казачьи учредил. Пять сыновей есаула Сарматова призваны были в те части, и все пять головы свои буйные на войне геройски сложили. Последний сын, отец Игорешки, пройдя всю Вторую Германскую от звонка до звонка, сложил голову на чужой, на корейской войне. Подумал пацаненок об отце, которого никогда не видел, и еще сильнее полились из его глаз слезы.

Между тем, предоставленный самому себе конь вынес его к какому-то жнивью с длинными скирдами соломы.

— Куда нас занесло, Чертушка? — всхлипнул Игореша.

А конь в ответ тревожно заржал и закрутился на месте. Из чернеющего за скирдами оврага порыв ветра донес хриплое коровье мычание. Привстав на стременах, вгляделся пацаненок в ту сторону — и захолонула душонка его от липкого страха: между скирдами пластались над жнивьем стремительные тени...

— Волки! — понял он. — Комолку обкладывают, бирючи проклятущие! На помощь, выручай, Чертушко! — заорал Игореша, направляя коня к оврагу.

Аргамак, словно забыв вековечный лошадиный страх перед серыми хищниками, без понуканий застелился в бешеном намете им наперерез.

Тем временем волчье семейство прижало в овраге безрогую корову к сплошной стене колючего терновника, и молодые волки в охотничьем азарте разбойными наскоками полосовали ее бока. Отец семейства — матерый подпалый волк, чтобы показать молодняку, как надо одним махом резать коровье горло, готовился к последнему, роковому прыжку. Услышав нарастающий конский топот, подпалый отступил от коровы и злобно оскалил клыки для схватки с человеком.

Он уже спружинил сильное свое тело для прыжка, чтобы пластануть на лету клыками по сонной артерии на конской шее, но, увидев в седле ребенка, всего лишь на секунду замедлил с прыжком, однако ее хватило Чертушке, чтобы на полном скаку крутануться и садануть задними копытами в волчий бок. Подпалый отлетел в терновник и захрипел, выталкивая из развороченной грудины пенистую кровь.

С рыком метнулась к шее Чертушки мать-волчица, но аргамак взвился в свечку и с такой чудовищной силой всадил копыто в ее хребтину, что та враз хрустнула и переломилась, как сухостойная осина. Пацаненок, не ожидавший свечки, перелетел через голову коня и повис на кусте терновника рядом с хрипящим подпалым. Бросились было к легкой добыче два молодых поярковых волка, но и им пришлось отведать копыт разъяренного Чертушки. Оставляя на колючках шерсть, молодые поярковые волки с тремя еще не заматеревшими прибылыми волчатами метнулись наверх. Там они, враз лишившиеся обоих родителей, сбились в полукруг и застыли на фоне раздерганных, подсвеченных луной облаков черными пнями-обрубками.

Поначалу в темноте Игореша принял глаза подпалого волка за сизо-черные терновые плоды, но когда облака открыли луну и овраг озарился зыбким зеленым светом, он, помертвев от страха, будто завороженный, не мог отвести своих глаз от подернутых кровавой мутью глаз издыхающего зверя. Ему показалось вдруг, в этой мути заметались сполохами две церковные свечки, и подпалый, прежде чем испустить дух, хочет сказать ему своим мутным взглядом что-то очень важное, самое важное из того, что он, вожак стаи, постиг за всю свою волчью жизнь. Десятым чувством пацаненок понимал, что надо немедленно отвести глаза от проникающих в самую его душу волчьих глаз, но сил на это почему-то не было. Глаза волка гипнотизировали его и лишали воли к действию. Но вот из пасти подпалого вырвался тяжелый предсмертный стон, и зверь, обнажив клыки, вывалил наружу окровавленный, подрагивающий язык. Полыхнув в последний раз ярким светом, угасли в его глазах мерцающие свечки, а зрачки, устремленные прямо в захолонувшую душу пацаненка, стали покрываться белесым налетом. Рванулся пацаненок, как чумной, от мертвых волчьих глаз и даже не почувствовал, как разодрал наискось левое надбровье об острый терновый шип.

Стараясь не смотреть в сторону мертвого подпалого, он один конец веревки, догадливо сунутой дедом Кондратом в переметную суму, накинул на коровью шею, другой привязал к луке седла, но вскарабкаться потом на высоченного коня так и не смог. Ноги и руки от пережитого страха стали ватными, кружилась голова, к тому же из разодранного надбровья хлестала кровь, застилая темной пеленой глаза. Содрогаясь от жалости к самому себе, Игореша без сил опустился к конским копытам. Он знал, что если сейчас потеряет сознание, то молодые волки, сторожащие с овражьего угора каждое его движение, враз сведут с ним счеты за своих мертвых родителей.

— Боженька, спаси и помилуй меня грешного! Спаси и помилуй! Спаси и помилуй! — прижимаясь к нависающей конской голове, взмолился он, вспомнив слова, с которыми в трудную минуту обращалась к Богу умершая по весне его бабушка Фекла.

С верха оврага долетел протяжный вой — это молодые волки, задрав к лунному диску острые морды, завели по родителям поминальную волчью песню. От надсадного воя задрожала осиновым листом комолая корова и даже по захрапевшему Чертушке волнами побежала знобкая дрожь.

И тут свершилось чудо... Уняв дрожь, Чертушка ткнулся теплыми мягкими губами в шею пацаненка и, встав перед ним на передние колени, наклонил к земле косматую гриву.

— Ссспасибо!.. Ты услышал меня, Боженька! — всхлипывал пацаненок, перекатываясь с конской гривы в седло.

Овраг остался далеко позади, но протяжный, с тоскливыми переливами вой осиротевшей волчьей стаи колотился то совсем рядом, за спиной, то впереди, то звучал из темноты откуда-то сбоку.

— По следу идут, бирючи проклятущие! — понял пацаненок. — Не отстанут, пока своего не добьются.

Перепуганную корову волчий вой подстегивал, как пастух кнутом, она бежала во всю коровью прыть и, если вой раздавался рядом, жалась к Чертушке вздрагивающим боком и путалась у него под копытами.

Пацаненок время от времени собирался с силами и, привстав на стременах, в надежде увидеть огоньки жилья, до рези в глазах вглядывался в темень. Но вокруг простиралась лишь глухая степь, освещенная тусклым лунным светом. Скоро на лунный диск наползла рваная черная туча и стеной повалил мокрый снег. Косые полосы снежных зарядов в считанные секунды одели в белый саван степь, корову, лошадь и маленького всадника.

Чтобы не вылететь из седла от порывов ураганного ветра, пришлось Игореше завязать повод на луке седла и вцепиться двумя руками в конскую гриву, полностью поручив свою судьбу Чертушке.

Почувствовав свободу, конь трепещущими ноздрями втянул в себя воздух и крутанулся на месте, вслушиваясь в завывания ветра. Потом, круто изменив направление движения, уверенно шагнул навстречу борею и постепенно перешел на размашистую рысь. Корова старалась не отставать от него.

Уткнувшийся в конскую гриву, закоченевший пацаненок хоть и не отдавал себе отчета в происходящем, но догадывался, что ему надо полностью довериться умному животному. И еще он понимал, что если сейчас заснет, то свалится с коня и неминуемо погибнет в этой ревущей ураганной ночи.

А под утро, когда силы совсем уже оставили его и поплыли перед глазами цветные круги с немигающими волчьими глазами, Чертушка вдруг резко осадил на месте и призывно заржал. Из снежной круговерти донеслось еле слышимое ответное ржание. Ошалелым мычанием откликнулась на него корова и, оборвав веревку, бросилась в ту сторону. Скоро из занимающихся рассветных сумерек показались несколько всадников с дымными факелами в руках.

Позже пацаненок узнал, что это конюх Кондрат Евграфыч, встревоженный его долгим отсутствием, сгуртовал молодых казаков на его поиски.

При виде всадников цветные круги перед глазами пацаненка закрутились с бешеной скоростью и вдруг рассыпались на множество волчьих глаз, полыхающих церковными свечками. В наступившем сразу же беспамятстве, похожем на падение в глубокий черный колодец, опять в упор смотрели на него собравшиеся из осколков желтые глаза издыхающего подпалого, и не было у него более сил уклониться от них. Подскочившие казаки, растерев его снегом, влили в рот какую-то обжигающую, дурно пахнущую жидкость и завернули с головой в мохнатую горскую бурку.

— Гли-ка, у коровы шкура лоскутьями!.. Неуж как с бирючами комолая встренулась... — слышались удивленные возгласы спасителей.

— Хвать брехать, с бирючами встренулась — не разошлась бы, тварь безрогая...

— Ан разошлась как-то!..

— Казаки, выходит, сарматовский малец отбил безрогую у волков-то, а?!

— Выходит, отбил... Добрый казак из пацана получится!

— В сарматовскую, крепкую породу, в сарматовскую! — одобрительно заметил Кондрат Евграфыч и, словно очнувшись, ударил себя по коленям: — Чем я думал, старый пень, когда в ночь искать скотину мальца наладил. Бог дал, обошлось, а зарезали в волки его аль жеребца колхозного — опять бы шкандыбать старому Кондрату по гребаному колымскому этапу...

— Все путем теперича, Кондрат Евграфыч, не причитай дюже! — ощерился калмыцкой стати молодой казак.

— Дюже не дюже, казаче, а нагайка Платона Григорьевича по моей дубленой шкуре, чую, зараз погуляет.

Так и вышло. Когда казаки внесли бредящего пацаненка к Платону Григорьевичу в курень, тот выслушал Кондрата Евграфыча и наотмашь полоснул по его горбатой спине нагайкой.

— Эх, мать твою! — сквозь зубы выругался он. — Коммунячьи тюрьмы, видать, научили тебя, Кондрат, кровь людскую дешевше коровьей ставить?..

— Ох, научили! — ухмыльнулся в прокуренные усы конюх. — Шаг вправо, шаг влево, Платон Григорьевич, и красная юшка зараз хлестанет из лба и из всех твоих остальных дырок... Итит в их партию мать! — люто скрипнул он гнилыми зубами.

Однако под застолье с самогоном, устроенное Платоном Григорьевичем по случаю спасения внука, конфликт между стариками был полностью исчерпан.

В тот же день Кондрат Евграфович привез на санях из тернового оврага двух матерых мертвых бирючей — подпалого с вываленным наружу языком и рыжую с проседью волчицу.

— Выдублю шкуры, Платон Григорьевич, и кожушок тебе из них сроблю, — пообещал он. — Волчья шерсть страсть как от позвоночного скрыпу помогает.

— Не кличь беду на мой курень, Кондрат, увози бирючей с база! — решительно потребовал Платон Григорьевич.

— Тю-ю, старый казачня, неужли волчачьей мести испужался! — удивился Кондрат Евграфович. — Теперича без папки и мамки поярковые с прибылыми бирючатами зараз за Волгу или к калмыцким кочевьям подадутся...

— Плохо ты волчью породу знаешь, Кондрат! — строго оборвал его старый есаул и для острастки хлестанул нагайкой по сапогу. — Увози, не доводи меня до греха!.. Чем языком молоть, вези с конюшни на мой баз теплого конского навозу, а на ночь глядя накрой Чертушку кошмой и гоняй его до белой пены. Как кошма зараз конским потом пропитается, не мешкая вези ее сюда.

— Знамо дело, — закивал Кондрат Евграфович. — Обложить навозом, опосля завернуть в кошму, конским потом пропитанную, — первое лекарство при лихоманке.

Всю неделю, пока внук не пришел в сознание, Платон Григорьевич не отходил от его постели. Обкладывал его теплыми лошадиными «яблоками», два раза на дню заворачивал в пропитанную конским потом кошму, вливал сквозь стиснутые зубы горькие степные настои. А когда тот оклемался малость, старик потрогал красную полосу на его рассеченном надбровье и первым делом спросил:

— Ты это в беспамятстве про какие-то глаза все гуторил, внуче... А ну сказывай, как на духу, что там между тобой и бирючом стряслось?

— Когда бирюч умирал, он мне все в глаза смотрел, деду, — обкусав коросту на тубах, ответил тот.

— А ты ему? — вскинулся дед.

— И я ему в глаза смотрел...

— От-то, беда на долю сиротскую — хуже полыни горькой! — затосковал сразу дед. — Отвести очи-то от бирюча надо было, да тебе ли, несмышленышу, ведать о том...

— О чем ты, деду?

— Истинную правду тебе скажу, Игореха, а ты во все уши слушай, — перекрестился на передний угол Платон Григорьевич. — В старину, когда, значит, на войну казаки шли, то походного атамана зараз себе выби рали. «Любо», стал быть, на майдане ему кричали. Опосля, если воля на то его атаманская была, молодые казаки затравливали в степу матерого бирюча. Пока тот бирюч кончался, атаман в глаза его неотрывно смотрел...

— Зачем?

— Стал быть, по древнему казачьему поверью, кончаясь, бирюч душу свою волчью передает тому, кто последний раз в его очи глянет.

— Брехня то, деду!..

— Брехня не брехня, а тот атаман царю-батюшке победу на конце клинка подносил. Нахрапом в бою он брал, хитростью волчьей да коварством, а поперва всего, внуче, тем, что ни к своим братьям-казакам, ни к супротивнику-басурману пощады и жалости он не ведал. Война тому атаману, что мать родна делалась. Худо в том, внуче, что для жизни станишной, мирной он потом совсем пропащий был, хуже каторжанина. Потому по возврату с войны на том же самом майдане, стал быть, казаки зарубали таких атаманов, а потом в мешке в Дон-батюшку с крутояри бросали.

— 3-з-зачем?.. — округлил глаза пацаненок.

— Чтоб они опосля одной войны на другую войну и всяческие безобразия народ станишный не баламутили, как зимовей-ские атаманы Стенька Разин да Емелька Пугачев, да еще атаман бахмутский Кондрашка Булавин.

— 3-з-значит, когда я вырасту, у меня душа будет в-в-волчья?! — залился горючими слезами пацаненок. — Тогда мне зараз жить не мож-ж-жно, деду!

— Про душу волчью може то и впрямь брешут, — провел натруженными пальцами по его рассеченному надбровью дед и тихо добавил: — Все ж наказ мой тебе таков: что в овраге промеж вас с бирючом сгоношилось, при станишниках языком не мели, а вот про то, что зараз я тебе тут гуторил, как в года войдешь, чаще вспоминай, внуче.

— 3-з-зачем?..

— Штоб никогда над твоей человечьей душой волчья душа верха взять не смогла, — вздохнул дед и, подойдя к переднему углу, стал истово молиться иконе святого Георгия.

— Святой Егорий, казачий заступник, спаси и сохрани внука моего, Игоря Сарматова, на путях-дорогах его земных... — доносился до потрясенного пацаненка его сбивчивый шепот. — Не дай ему одиноким волком-бирючом прожить средь людей... Не дай ему быть волком к детям своим и чужим и к жене, Богом ему данной... А коли выпадет на долю ему труд кровавый, ратный, не дай, святой Георгий, сердцу его озлобиться злобой волчьей к врагам его смертным и супротивникам.

Через месяц Платон Григорьевич достал из сундука потраченный молью, выцветший от времени есаульский мундир. Облачившись в него, после некоторого размышления надел он все свои Георгиевские кресты и повез пацаненка в город Тверь, где и постучался в высокие кованые ворота Суворовского училища. Генерал — начальник училища — с уважением отнесся к его «егориям» и его есаульскому мундиру. Через два часа пацаненка вывели к Петру Григорьевичу в полной суворовской форме с алыми погонами на плечах. Обратный путь в свою степную станицу старый есаул проделал на подножке товарного вагона по причине полного отсутствия денег на билет. Через месяц простудившийся в дороге Платон Григорьевич умер на руках Кондрата Евграфыча. Игорехе Сарматову больше не пришлось свидеться с дедом, но он, как бы ни ломала его потом судьба, никогда не забывал деда и того дедовского наказа...

* * *

Рита хорошо помнила горизонтальный шрам над левой бровью Игоря Сарматова, полученный им в детстве в ночном, заросшем терновником овраге. Вот он, этот шрам, на фотографии. Правда, теперь его прерывает свежая глубокая полоса, но он снова пробивается через нее и круто уходит к виску. Не доверяя глазам, она взяла лупу. Да, это был тот шрам, который душными никарагуанскими ночами разглаживала она своими дрожащими от неутолимого желания пальцами. А вот и начало второго шрама, уходящего под обводом желтого монашеского халата от шеи к ключице. Ей ли не помнить этот шрам?..

Когда люди в аквалангах вытащили полуживого Сарматова из кишащей аллигаторами тропической реки, она сама сделала его скальпелем, чтобы достать застрявший под ключицей Сарматова осколок, потому что военврач отряда погиб накануне и сделать это больше было некому. И потом она много раз разглаживала пальцами и заклеивала этот затягивающийся шрам пластырем.

Между тем штрих за штрихом ложился на лист бумаги, и будто на проявляющейся фотографии снова появлялось лицо Сарматова... Поделать с этим Рита ничего не могла, как и не могла поверить, что это он, ее похороненный всеми Сармат. Он и никто другой.

Рисунок был почти готов, осталось лишь усилить растушевкой светотени, когда на кухню вошел проснувшийся Савелов. Как у застигнутой врасплох нашкодившей школьницы, первой ее реакцией было спрятать рисунок за спину, но Вадим, успев бросить взгляд на него, остановил ее руку.

— Глазам не верю!.. Не может быть, Маргоша!.. — изумленно воскликнул он. — Этот Квазимодо — Сарматов?

— Ничего не понимаю, Вадим, — растерялась она. — Вероятно, со мной произошло то, что в психиатрии зовется фантомной памятью. Наваждение какое-то, мистика...

Он поставил рисунок жены рядом с фотографией человека со шрамами и, не найдя между ними ни малейшего сходства, облегченно засмеялся:

— Ха-ха! В Германии тебе действительно стоит показаться психиатру, дорогая. Без очков видно, что у человека на фотографии нет и малейшего сходства с твоими рисунками. Кстати, наши эксперты тоже не идентифицировали его с Сарматовым, а там народ дотошный...

— Я ничего не утверждаю, Вадим...

— Ну и хорошо! Давай пить кофе... Больше на эту тему не было сказано ни слова. Они молча выпили кофе, и Савелов отправился на службу.

В машине, на подъезде к Ясеневу, у него вдруг возникли сомнения в том, что карандашом Риты водила исключительно ее «фантомная память», но усилием воли он подавил их.

Хоть она и профессионал, но, если трезво смотреть, выжить в том аду у Сарматова шанса не было. «Ни одного, даже малого шанса, — подумал он, но сразу от другой, пронзившей его мысли, сжалось сердце: — Господи, она ждет его и будет ждать всю жизнь!.. Тебе, подполковник Савелов, придется смириться с этим, как смиряются люди перед стихийными бедствиями или болезнями».

В полдень его вызвал к себе генерал Толмачев. На вопросительный взгляд генерала Савелов положил на стол фотографию человека со шрамами и покачал головой:

— Моя жена сделала с этой фотографии несколько карандашных набросков по методике, принятой на ее «Фабрике грез» — все результаты отрицательные, товарищ генерал.

Тот, как показалось Савелову, удовлетворенно кивнул и убрал фотографию в стол.

— О нашем эксперименте никому ни-ни...

— Есть, товарищ генерал.

— Тебя интересовал флот под «рухлядь» в Новороссийске? — резко поменял он тему разговора.

— Пора определяться с деталями операции.

— Знаю, знаю. Корабли будут через десять дней. Я уже отдал приказ о командировании туда групп прикрытия. Народ в них все огни и медные трубы прошел. А ты завтра выезжай в Саратов и сразу начинай грузить «рухлядь» на эшелоны.

— К заключительной стадии операции на отправных документах должны быть соответствующие визы людей из правительства, — напомнил Савелов.

— Павел Толмачев человек точный и слов на ветер не бросает, — отрезал генерал. — Визы получены, но не обольщайся, Вадим, — цена им копейка в базарный день. Коли запахнет жареным, «люди из правительства» не то что от своей визы, от матери родной открестятся.

* * *

Саратов.

24 октября 1990 года

Глухомань ночи разорвали быстро приближающиеся размытые косым осенним дождем прожектора тепловоза. Тусклые лучи скользнули по виткам колючей проволоки, натянутой по верху высокого бетонного забора, и уперлись в металлические ворота с белой надписью: «Не приближаться — запретная зона. Стреляем без предупреждения!» Тепловоз три раза простуженно просипел, ворота разошлись и пропустили за бетонный забор длинный железнодорожный состав.

— Сорок восемь платформ, Эдди, — прислушиваясь к затихающему за забором шуму вагонных колесных пар, сказал худосочный молодой человек в дождевике, подойдя к раскрытой двери стоящей за кустами белой «Нивы». — Я снял, как он входил в ворота. Клевый снимок для разворота...

— Мы не знать, Аркашья, откуда есть поезд и что на него будут грузит, — остудил его из «Нивы» голос с сильным акцентом.

— Фома Неверующий!.. Говорю же тебе — танки...

— Один раз видет, а не сто раз слышат...

— Рассветет — через дырки в заборе увидишь.

— Рассветет — я должен быт очен далеко отсюда... Я не имей разрешения на выезд из Москва в Саратов...

— Тогда остается мой вариант, Эд, — почему-то хохотнул худосочный. — Отсюда рукой подать, а дождь нам лишь на руку...

— О'кэй, Аркашья!

Мазнув фарами ближнего света по белым березовым стволам, «Нива» углубилась в лесополосу и скоро остановилась неподалеку от бетонного забора под раскидистым кустом орешника. Худосочный, укрыв дождевиком висевшие на груди фотоаппараты и видеокамеру, вылез из-за баранки и прислушался к реву танковых двигателей за забором. — Как пить, керосинки грузят!.. «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете...» — пропел он и показал на щель в заборе: — Мы пацанами вон через ту дыру лазили на их долбаный объект и яблони у них подчистую обтрясали.

— Аркашья, ти уверен проникать за забор? — с сомнением спросил пассажир — высокий белобрысый мужчина в кожаной куртке с надвинутым на глаза капюшоном. — Часовой стреляй, Лубянка международный скандал делай...

— Не дрейфь, Эд! — снисходительно усмехнулся худосочный. — Даже если они там видюшники поставили, то все равно в таком дожде хрен что заметят.

— О'кэй! — кивнул пассажир и, приготовив фотоаппарат к съемке, вслед за худосочным шагнул к дыре в заборе.

* * *

Струи дождя заливали линзы прожекторов на вышках, высвечивающих площадку с двумя мощными погрузочными кранами «КАТО». Из бетонных подземных ангаров в сизом выхлопном дыму один за другим выползали окрашенные в желто-коричневые цвета пустыни приземистые танки и на полном ходу подкатывали к кранам. Такелажники сноровисто цепляли их крюками и давали крановщикам отмашку:

— Мало-помалу вира!..

Повисев несколько минут на тросах, танки с лязгом опускались в полувагоны с металлическими бортами, которые бригада плотников тут же наращивала досками-горбылинами. После этой операции, промокшие до нитки солдаты-танкисты укрывали вагоны полотнищами мокрого каляного брезента. Громыхнув буферами, состав осаживал назад, и очередные пустые вагоны скрывали за своими бортами грозные приземистые машины...

— Охота тебе, командир, ночь торчать под дождем! — крикнул в ухо наблюдающему за погрузкой Савелову полный человек в брезентовом плаще, катающийся, как шар, по погрузочной площадке. — Я технику по всей форме сдал, ты по всей форме принял, подписи и печати на месте, так что иди в мой кабинет и придави до утра.

— Ничего, Иван Митрофанович, к дождям и морозам я привыкший, — улыбнулся Савелов. — Чего не интересуешься, куда твоя техника предназначена?

— А мне зачем?.. Мне чтоб подписи и печати были, а там хоть в Африку ее, хоть в переплавку...

— Успеть загрузить бы до утра.

— Чин-чинарем погрузим и соломкой укроем, чтоб не простудились... Ха-ха-ха!.. На запасных путях подержим до вечера, а там забирай ее куда тебе надо... Сколько этих цыплят желтобрюхих мои орелики отсюда к вам в Афган отгрузили, не упомнить!..

— Там она до сих пор по ущельям разбросана...

Договорить Савелов не успел — со стороны ангаров донесся резкий вой сирены, потом, совсем близко, раздался топот солдатских сапог и отчаянный крик:

— Стой!.. Стой!.. Стрелять буду!.. Темноту в стороне забора разорвали стрелы трассирующей автоматной очереди, и скоро появился наряд солдат, толкающих перед собой человека в дождевике, с нахлобученным на глаза капюшоном.

— В кустах, сука, сидел, тащ полковник. Фотографировал, тащ полковник. По вспышке засекли, — доложил старший наряда — скуластый сержант полному человеку. — Мы ему, стой, а он, мол, не имеете права, и слово еще какое-то... Совки, мол, вы зачуханные, тащ полковник...

— Двое их было, — добавил второй солдат. — Второй, как козел, через забор сиганул и в лесополосу, а этот в кустах запутался...

— Обыскать! — рявкнул полковник.

Из-под дождевика задержанного солдаты извлекли два фотоаппарата со вспышка — ми и любительскую видеокамеру. Полковник, передавая Савелову аппаратуру, наткнулся на его хмурый взгляд:

— Отродясь в «Запретку» никто не проникал! — виновато пробормотал он. — Мне, блин, перед пенсией «несоответствия должности», блин, как раз не хватало...

Из нагрудного кармана задержанного солдаты вытянули паспорт и журналистское удостверение. Проглядев документы, Савелов резко спросил:

— С какой целью вы оказались в запретной зоне?

— Я фоторепортер Аркадий Колышкин! — с апломбом выкрикнул задержанный. — У меня задание редакции!

— Какой редакции?

— В командировочном удостоверении сказано какой!.. Столичной!

Мать его, мне для полного счастья полосканья в его сраной газете не хватало! — чертыхнулся полковник. — Ты уж полегче с ним, — попросил он Савелова. — А то распишет семь верст до небес, не отмоешься...

— Кто был второй? — шагнул к задержанному тот.

— Отказываюсь отвечать! Я буду жаловаться на самоуправство! Общественность имеет право знать, куда вы отсюда военную технику гоните. Цензура отменена. Не слыхали: гласность теперь в Совдепии...

— Хорошо подумал... про гласность и общественность? — приблизившись к нему вплотную, с закипающей злостью спросил Савелов. — Кто был второй, ну-у, говнюк?..

— Отвечу в милиции! — сорвался на истерику задержанный. — Требую милицию! Милицию!.. Милицию!..

— Ах, ты Милицию захотел?! — Савелов показал на гусеницы разворачивающегося на месте танка, — Сейчас куском мяса станешь, не понял еще, придурок, а для милиции будет составлен акт о том, что фоторепортер Тютькин, выполняя задание редакции, при погрузке военной техники в запретной для гражданских лиц зоне, проявил неосторожность, и все такое...

Я Колышкин... А что «все такое»?

— А такое: заказывайте, коллеги, венки от месткома и парткома и про духовой оркестр не забудьте... Кто был второй, отвечай?

— А этого не видел! — фоторепортер кинул к носу Савелова согнутую в локте руку. — Аркаша Колышкин не какой-нибудь лох, а лауреат международных премий.

Савелов подмигнул полковнику.

— Под танк его, орелики! — сообразил старый служака.

По его кивку сержант с солдатом заломили руки отчаянно сопротивляющемуся репортеру и толкнули его к гусеницам, выворачивающим пласты чернозема.

— Что вы делаете! — заорал тот и повернул бледное лицо к Савелову. — Эй, как вас там, вы в своем уме?!

— Прикажешь с тобой как с торбой писаной носиться? — усмехнулся тот. — Засунь лауреатский апломб в задницу и отвечай, кто с тобой был?

Крутанувшись в клубах сизого дыма, гусеницы танка бросили в лицо фоторепортера шмотья жирной грязи.

— Говори! — наклонился над ним Савелов.

— Я снимал для агенства «Рейтер»! — глотая слова, заторопился репортер. — Со мной был один американец. Оч-ч-чень хор-роший мужик, их м-м-московский корреспондент.

Полковник от его слов охнул и схватился за сердце.

— Имя американца? — заорал Савелов.

— Эдди Клосс. Его визитка в паспорте. — Савелов бросил взгляд на визитку и, не снижая напора, спросил съежившегося репортера:

— Давно его знаешь?

— Пять... Четыре дня.

— Как познакомились?

— Главный редактор газеты меня ему порекомендовал. Мне деньги позарез нужны.

— Где в Саратове остановился американец?

— Он не получил разрешения на поездку в Саратов. Мы из Москвы на машине, и сразу после съемки должны были вернуться.

— Марка и номер машины?

— Иномарка. Номер не помню, кажется, дипломатический.

— Ну-у-у, быстрей вспоминай, лауреат! — повысил голос Савелов.

— Не помню...

— Что нужно было американцу на объекте?

— Хотел убедиться, что танки отсюда идут в переплавку по договору о сокращении обычных вооружений в Европе.

— Понимаешь, лауреат, что тебе светит статья за измену Родине?

— Статья за измену? Какой Родине? — вытаращился репортер. — Ну-у вы, крутые ребята, нашли лоха!..

— Лох взят сотрудниками КГБ на месте с поличным в момент совершения преступления, а в его фотобебихах все доказательства этого. Кроме того, лох помог агенту зарубежной разведки проникнуть на оборонный объект повышенной секретности.

Репортер, покрываясь смертельной бледностью, лихорадочно переводил затравленный взгляд с одного лица на другое.

— Разыгрываете, да?.. Кто ж знал, что он агент!..

— Номер машины американца, быстро, придурок! — потерял терпение Савелов.

— Не помню я.

— Сейчас вспомнишь...

По кивку Савелова солдаты снова толкнули репортера к танковым гусеницам.

— Машина моя, — глотнув едкого солярочного дыма, просипел тот. — Белая «Нива», МТ 68-39! Подарок тестя к свадьбе... Ее конфискуют, да?

— Как выглядит американец, во что одет?

— Белобрысый, высокий... Одет в кожаную куртку с капюшоном.

— Как в запретную зону проникли? — встрял с вопросом полковник.

— Я из этих мест — с детства все дырки в вашем заборе знаю.

— Кухарчук, сгною! — покрывая танковый грохот, заорал полковник. — Заткнуть, твою мать, все дырки в заборе!

— Есть заткнуть, твою мать, дырки в заборе! — кинул руку к фуражке подскочивший прапорщик и с двумя солдатами скрылся за пеленой дождя.

— Ох, неспроста этот щенок и американец в зону проникли, — предчувствуя неприятности по службе, кряхтел, как от радикулитной боли, полковник. — Навел кто-то, мать-перемать, с их перестройкой и гласностью!

— Иван Митрофанович, закончите погрузку, эшелон тщательно замаскируйте и под усиленной охраной отгоните на запасную ветку. Держите гам на парах до дальнейших указаний из Москвы! — протянул ему руку Савелов.

— Понял, не дурак. А вы куда в дождь-то?

— В нее, Первопрестольную!

— Эх, жалкую! — вырвалось у полковника. — Моя Настась Терентьевна, поди, пельмешки накатала да ушицу сподобила.

— В другой раз, Иван Митрофанович, — садясь за руль серой «Волги», пообещал Савелов и кивнул на репортера: — Документы и его бебихи я забираю — проверим, что он там нащелкал... Самого, под мою ответственность, спрячь у себя так, чтоб никто о нем недели три не пронюхал. Повторяю, никто.

— Нешто не понимаю! — козырнул полковник и поднес к губам рацию: — Первый пост, выпусти с территории серую «Волгу».

— Эх-ма! — глядя вслед рванувшей с места машине, вздохнул полковник. — И ночь, и дождь, а службу казенную справляй, не сачкуй! Эй, Фролов, мать-перемать, легче стрелой майнуй, легче — троса порвешь! — вскинулся он, увидев закрутившуюся на стропах стальную громадину.

— А что мне будет, батя? — подал голос репортер. — Я неделю назад женился!..

— Он женился, говнюк мокрогубый!.. Родину за доллары!.. — сорвался полковник и, по-мужицки, ударом в ухо опрокинул его в грязь. — Дырка в заборе!.. Обосрал перед пенсией на все войска! Мать-перемать, ты у меня еще пожалеешь, что на свет родился!.. Прапорщик Чернуха, в подвал второго ангара его, и чтоб о нем глухо было, как в танке!

— Есть как в танке! — козырнул подскочивший двухметровый прапорщик и, схватив репортера за шкирку, как щенка, поставил на ноги. — Шире шаг, чмо позорное, а то откоммуниздю так, что твоя голощелка мимо пройдет — не узнает...

* * *

С трудом справляясь с заносами на разбитой грунтовке, Савелов гнал «Волгу» к перемещающимся по горизонту огням трассы. Перед самой трассой он остановился на обочине и поменял у машины номерной знак. Старый знак забросил в затянутое мазутом озерцо.

Разрывая фарами исходящую проливным дождем ночную темень, серая «Волга» на бешеной скорости выскочила на трассу Москва — Саратов и понеслась мимо спящих деревень и небольших городков, обдавая на обгонах веерами грязной воды попутные машины, заставляя шарахаться к обочине встречные грузовики и легковушки.

Савелов понимал, что американский журналист такой же журналист, как сам он — Папа Римский. Обычный прием спецслужб всего мира: разведчик-профессионал, действующий под крышей информационного агентства. Однако для профессионала их агент сработал почему-то слишком грубо, — недоумевал Савелов. — Почему?.. По-видимому, в ЦРУ все же заподозрили, что идущая ни шатко ни валко модернизация бронетехники в Архангельске и Мурманске — отвлекающий маневр от основной операции. Про Саратов они пронюхали, по-видимому, слишком поздно, вот и решились действовать внаглую, ковбойским наскоком... Черт нас еще дернул красить танки в цвета пустыни! — скрипнул зубами Савелов. — Тут не надо быть разведчиком-профи, чтобы понять, куда и кому они предназначены.

Он хорошо понимал: если американцу удастся добраться до филиала своего агентства в Москве, до американского или какого-либо другого западного посольства, то тщательно подготовленная и далеко зашедшая операция «Рухлядь» провалится с треском, похоронив под собой не только братьев Толмачевых и подполковника Савелова, но и многих других, чьих имен и чинов он, слава богу, не знает и, по-видимому, никогда уже не узнает. А визг, который поднимут на съезде Верховного Совета доморощенные демократы из «Межрегиональной группы», представить не трудно — дело кооператоров из АНТа всем покажется просто детским лепетом.

Устав от монотонного движения щеток и секущих лобовое стекло дождевых потоков, Савелов нажал на панель магнитофона. Салон «Волги» заполнился стрекотаньем автоматных очередей, рокочущим грозным басом ДШК, отзвуками дальних снарядных разрывов... В звуки боя неожиданно вплелись звон стаканов, смех и грубоватые голоса мужского застолья. Потом сквозь них пробились переборы гитарных струн и негромкий, но выразительный голос майора Сарматова:

...За хребтом Гиндукуш обняла нас война,

Свой отмерила каждому срок.

Там на знойных отрогах и в ущельях без дна,

Пробивалась трава сквозь горячий песок.

Впереди замаячила в дожде светлая «Нива». У Савелова, как перед боем, застучало в висках. Включив дальний свет фар и увеличив скорость, он попытался прочитать ее забрызганный грязью номер, но, поняв, что это не удастся, решительно пошел на обгон. «Волга» на бешеной скорости настигла «Ниву» и, с размаху ухнувшись в дорожную лужу, обдала ее грязью до самой крыши. Из «Нивы» высунулись рассвирепевшие от такой наглости сыны Кавказа. Размахивая кулаками, они устремились в погоню, но откуда им было знать, что под капотом на вид серийной «Волги» работал двухсотсильный двигатель от «Мерседеса». Поняв, впрочем, тщетность своих усилий, преследователи быстро отстали.

Летела навстречу дорога, смахивая дождевые потоки и грязь, ритмично ходили перед глазами Савелова, всматривающегося в черноту ночи, автомобильные щетки. Звучал из магнитофона голос Сарматова:

Пробивалась трава и чиста и горька.

Уносила в Россию солдатские сны.

Пробивалась трава и чиста и горька.

Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.

И вдруг в лобовом стекле, в струях дождя померещилось Савелову и лицо самого майора Сарматова. Он смотрел на него из промозглой черноты печальными и мудрыми глазами, как смотрят старики ветераны на зеленых лейтенантов, впервые примеряющих к мальчишеским плечам золотые погоны.

Хлестанувшие по стеклу брызги от колес встречной машины на некоторое время размыли изображение Сарматова, но по-прежнему продолжал звучать из магнитофона его голос:

То военный приказ, офицерская честь,

Нас позвали в жестокий бой.

О бесстрашии нашем весть

К вам придет с той полынь-травой...

С той полынь-травой и травой-бедой,

С той печаль-травой.

С травой памяти и забвения.

Отзвучали последние аккорды гитары, справились щетки с грязью на лобовом стекле, и вновь за ним померещился Савелову майор Сарматов.

— Ты был на войне, как у себя дома, Сармат, — боясь, что он исчезнет, заторопился Савелов. — Ты знал, как на ней остаться человеком?

— Знал от своего деда, казачьего есаула, — ответил из дождевых струй Сарматов. — Если в бою есть хоть малая возможность не убивать — не убивай, — учил меня дед. — И тем неубиением ты спасешь не только чужую жизнь, но и свою человечью душу.

— А если нет этой малой возможности?

— Тогда... Тогда не я судья тебе, капитан Савелов.

— А кто тогда мне судья?

— Ты сам!

— Ты вовремя погиб, Сармат... Ты не познал позора безоговорочной капитуляции Великой нашей Державы в Европе. Тебе не пришлось служить верой мародерам и политическим прохвостам, подло, без боя сдающим ее теперь на погибель заклятым врагам.

— Вина за то на живых и на мертвых.

— Мертвые сраму не имут.

— Имут, Савелов. Живые — перед живыми. Мертвые — перед Историей, а История всегда пишется большой кровью, и всегда так было: виноваты у нее — подло преданные и побежденные.

— Что нам, преданным и побежденным, до Истории, Сармат!.. Мы каждый день видим ветеранов Второй мировой, копающихся в мусорных баках в поисках куска хлеба, искалеченных солдат-афганцев, под бренчание гитар выпрашивающих милостыню в грязных подземных переходах.

— Предъявите счет за них тем, кто на их крови и увечьях сделал себе карьеру и баснословные деньги.

— У таких власть, они раздавят любого, кто осмелится пойти против них... А мне надо еще успеть воспитать сына — твоего сына, Сармат...

— Суров удел русского воина, Савелов, — самой жизнью, израненным, искалеченным телом, унижающей нищетой оплачивать настоящее и будущее многострадального Отечества, не получая от него ничего взамен. Так было всегда и так есть... Я не о подонках и трусах, капитан, я о тех, кого женщины для сохранения рода и государства нашего еще рожают мужчинами.

— А надо ли, командир, отдавая наши жизни, сохранять то, что, может, сохранять не следует?.. В конце концов, чем мы с тобой обязаны этому государству?

— Это решает каждый сам для себя... Снова грязный веер воды хлестанул по лобовому стеклу машины и смыл изображение Сарматова.

— Кажется, я схожу с ума от того, что мне предстоит сделать!.. — подумал Савелов. — Опять начались галлюцинации...

До рези в глазах всматривался он в исходящую проливным дождем темень, но Сарматов из нее больше не появился.

«Жаль! — подумал Савелов. — Мне о многом еще надо было спросить тебя, командир!.. Черт, куда же запропастилась паскудная белая „Нива“ с блондинистым американцем! — чертыхнулся он. — Хорошо, если янки сейчас кормит клопов в какой-нибудь оставшейся позади захолустной гостинице, а если, путая след, прорывается в Москву неведомыми проселками, то лучшим способом отмыться от дерьма для тебя, новоиспеченный подполковник Савелов, будет пуля в лоб. В этом случае хоть похоронят по-людски...»

Дождь закончился под утро. Синие осенние сумерки постепенно выявили беспредельные степные перекаты со стогами сена и золотистой соломы, ровные квадраты защитных лесополос. С речных пойм, заросших камышом и красноталом, потянулись на дорогу ватными хлопьями туманы. Разрывая их, серая «Волга» продолжала упрямо наматывать на колеса бесконечные русские версты.

Когда стали слипаться от усталости глаза, Савелов остановил машину на обочине и достал термос. Он приготовился к долгому ожиданию, но едва успел сделать глоток горячего кофе, как сзади из тумана выскочила белая «Нива» и не сбавляя скорости пронеслась мимо. Номера Савелов не успел прочитать, но успел рассмотреть сидящего за рулем белобрысого мужчину в кожаной куртке с капюшоном.

«Янки! — понял он. — Где-то в кустах или в стогу сена до рассвета отсиживался. Побоялся мистер-твистер гнать скифской дождливой ночью по жуткому рашенбану!»

Оставив на обочине смазанные следы протекторов, серая «Волга» устремилась в погоню за белой «Нивой».

Промелькнули за окном встречные грузовики, доверху наполненные сизыми вилками капусты, потом группа доярок на велосипедах, направляющаяся к утопающей в бурьянах молочной ферме. А тут, как назло, выполз на дорогу трактор «Кировец», тянущий прицеп с силосом, и Савелову, чтобы уклониться от лобового столкновения с ним, пришлось нырнуть в кювет и потом с трудом по раскисшему чернозему выбираться из него... Но вот через час бешеной гонки впереди наконец снова замаячила белая «Нива». Савелов выжал из своей «Волги» все, что можно было из нее выжать, и скоро уже смог прочитать номерной знак «Нивы»: МТ 68-39.

«Сам я, конечно, такие пакостные дела не делал, но знаю: главное в них — не наматывать сопли на кулак, не думать о последствиях, а на чистом голубом глазу просечь, в какой момент дело сделать», — вспомнил Савелов совет бывалого капитана Бардака — инструктора из дивизии ОМСДОН, в которой он вместе с Сарматовым начинал тянуть лейтенантскую лямку.

— Последую твоему совету, Иван Лукич, — решил Савелов и, сбавив скорость, пристроился «Ниве» в хвост. Километров через пять показался мост через затянутую молочным туманом довольно широкую реку. По обе стороны моста тянулся невысокий металлический парапет.

«В самый раз, — решил Савелов. — Трасса пустая, населенных пунктов не просматривается...»

«Волга» взревела двигателем и пошла на обгон. Когда она поравнялась на параллельных курсах с «Нивой», Савелов разглядел за ее рулем удивленное лицо заросшего щетиной белобрысого мужчины. Пропуская «Волгу», тот покрутил пальцем у виска, потом бросил свою машину на крайнюю правую полосу.

На середине моста «Волга», корпуса на четыре обогнавшая «Ниву», нырнула вправо и резко тормознула. Раздался визг тормозов... В зеркале заднего обзора Савелов видел, как «Ниву» крутануло на мокром асфальте и с размаху бросило на ограждение моста Проломив его, она перевернулась и боком рухнула в реку, взметнув над мостом каскад брызг. Савелов бросился к пролому... Место падения «Нивы» обозначилось мутным масляным пятном, шлейфом крови и пузырями воздуха.

«Можешь поздравить себя, Савелов, — без особой радости подумал он. — Пуля в лоб пока откладывается...»

Он хотел было уже отойти от пролома, но, к его удивлению, среди пузырей воздуха показалась голова человека. Оглянувшись по сторонам, выплывший из глубины человек, загребая одной рукой, медленно поплыл к склонившимся над рекой прибрежным ивам. Савелов оцепенело наблюдал за ним с моста.

Он понял, что ему сейчас надо решиться на самое страшное...

Сняв с предохранителя пистолет, он прицелился было, но вовремя вспомнил еще один совет бывалого капитана Бардака: «Сам я, конечно, таких пакостных дел отродясь не делал, но знаю, что следов в них в виде пули или ножа оставлять нам никак нельзя. Руки-то нашему брату для чего дадены?»

Сбросив оцепенение и больше не раздумывая, как ему поступить, Савелов сбросил на асфальт пальто и прыгнул в реку. Обжигающего холода воды он сразу не почувствовал, но зато вскоре почувствовал на своем горле пальцы пловца.

«Янки — не промах!.. После такого полета и сразу — за горло, — отрывая его сильные пальцы, подумал Савелов. — Но нас тоже кой-чему учил бывалый капитан Бардак. Посмотрим, мистер-твистер, кто кого...»

В своих силах он был уверен, так как много лет занимался водным поло. Почувствовав серьезность противника, о нападении пловец больше не помышлял. Вынырнув на поверхность, он сразу устремился к берегу. Савелов обогнал его и, набрав полные легкие воздуха, снова ушел в глубину. Когда перед его глазами мелькнули ноги пловца, он вцепился в них мертвой хваткой и увлек их хозяина в роковую глубину. Белобрысый отчаянно вырывался, но Савелов тянул его за собой до тех пор, пока не прижал голову своей жертвы к илистому дну реки.

Американец еще с десяток секунд отчаянно пытался вырваться из его рук, но скоро сопротивление стало ослабевать. Зажав в скрюченных руках пучки водорослей, он еще несколько раз дернулся и затих. Убедившись, что в его легких не осталось больше воздуха, Савелов вынырнул на поверхность и поплыл к склонившимся над берегом ветлам. Со ствола ближнего дерева огляделся по сторонам. С трассы не доносилось ни звука, лишь где-то далеко-далеко в полях стучал с перебоями движок трактора. Из лощин и от реки на окрестные поля ползли клочья сизого тумана.

С трудом он заставил себя взглянуть на реку: над местом, где упокоился на дне американец, кружились, похожие на золотых рыбок, желтые ивовые листья. И вдруг Савелов вспомнил другую реку — великую северную, по которой на белой льдине уплывал в океан раскинувший по сторонам руки, застреленный им человек в зэковской одежде.

«Он был похож на черный крест, — вспомнил Савелов. — Тогда Сарматов, Алан Хаутов и Ваня Бурлак смотрели на меня, как на прокаженного, будто они не знали, что зэк так и так был приговорен к „вышке“. Не мог же я сказать им тогда, что мне, потомственному интеллигенту в нескольких поколениях, сыну известного академика, мне, вопреки всем семейным традициям выбравшему военную карьеру, необходимо было понять: для меня ли она. Ведь предназначение офицера — война, значит — убийство... Я тогда не понял, почему для ребят сразу стал изгоем? Лишив только что в этой реке, которой я не знаю даже названия, жизни человека, я только сейчас, кажется, начинаю понимать, как они тогда были правы...»

Бесшумно падали с ветел узкие, как рыбки-уклейки, золотые листья и кружились в кровавом шлейфе, поднимающемся с речного дна. И Савелову вдруг показалось, что тот черный северный крест, раскручиваясь в речном омуте, вдруг становится золотым. Ему хотелось, чтобы пучина быстрее поглотила его, но крест продолжал, с методичностью заезженной пластинки, кружиться по краям воронки.

«Тот мой крест уплыл в Ледовитый океан, куда уплывет этот? — с тоской думал Савелов. — Где начато и конец этой реки, в какое море уносит она своих утопленников?»

В чувство Савелова привел прогрохотавший по шоссе грузовик.

«Хватит наматывать на кулак сопли! — разозлился он. — Янки вором пробрался на твою среднерусскую равнину и убил ты его в бою. Это был тот самый случай, когда выбора у тебя не было...»

От вида крови, поднимаемой течением из глубины, Савелова передернуло. Он отвернулся и опрометью бросился на мост. Схватив пальто, поспешил за баранку «Волги», и та сразу сорвалась с места.

Через километра два от моста трасса круто уходила на бугор. На самом его верху Савелов остановился и снова огляделся — в обе стороны до самого горизонта дорога была по-прежнему пустынна.

— Теперь быстрее дранг нах Москау! — лязгая зубами от сковывающего холода, скомандовал он себе.

Километров через десять попалась деревня с подслеповатыми домами под соломенными крышами, заросшая бузиной и древними ветлами. На ее узких проулках гоготали стаи гусей, уток и индеек, а на площадках колхозных мастерских заспанные механизаторы в промасленных телогрейках готовили трактора к осенней вспашке зяби. По обочине шоссе, беззлобно матерясь и щелкая кнутом, пастух гнал на выпас стадо. Согнав коров с обочины, чтобы дать проехать «Волге», он приподнял мятую кепчонку и приветливо улыбнулся Савелову щербатым ртом.

— Здоровьичка, человек хороший!.. Зорька, Зорька, туды тебя растуды, куды в чужой огород, как в колхозный клуб прешься!

Шкодливая пегая корова, смешно подбрасывая зад, выскочила откуда-то сбоку и заплясала прямо перед «Волгой», пока пастуший кнут не заставил ее свернуть на обочину.

«Живут люди! — с завистью подумал Савелов. — Свое святое место на земле знают... Живут, как исстари жили, и нет им дела до хитроумно-могильных игр циничных политиков и их развращенных лакеев, таких как ты, Савелов...»

За деревней он ощутил, что онемевшие от холода руки, скованные мокрой одеждой, отказываются держать баранку, а ноги не чувствуют педали управления. «Разобьюсь, — подумал Савелов. — Надо от греха свернуть в первый же проселок и добраться до какого-нибудь леска, чтобы просушить одежду».

Дым костра поднимался вертикально вверх, к голым веткам берез, и в их переплетении смешивался с наползающим из лесной чащобы туманом. Трещали сучья, исходила паром развешенная над костром мокрая одежда. Завернувшись по горло в пальто, Савелов отрешенно смотрел на огонь. Если бы кто-то из знакомых сейчас увидел, то не узнал бы его — у костра сейчас сидел не самоуверенный, полный жизненных сил подполковник Савелов, а горбатился заросший седой щетиной старик с провалившимися в глазницы воспаленными глазами.

Но вот Савелов вскинулся, будто бы кого-то увидел, и, лязгая зубами, хрипло спросил:

— Ты опять явился, Сармат?

— Не зови, тогда не буду являться к тебе ни наяву, ни в твоих снах, — ответил тот, и Савелов удивился, что был Сарматов почему-то в одежде, изодранной на гиндукушских скалистых отрогах, и при полном боевом снаряжении.

— Я не звал...

— Не обманывай себя.

— Неужели ты живой?..

— Спроси об этом у своей жены...

— Она не знает.

— Знает... Мы с ней одной крови...

— Твои портреты, написанные ею, — лишь ее фантомная память...

— Не лукавь, ты же знаешь, что это не так...

— Знаю... Объясни мне, Сармат: после того, что сегодня произошло в реке, как мне теперь не бояться самого себя!

— Не я властен над твоими страхами и совестью...

— Совесть, как говорят умные философы, это — химера и не более того...

— Коли она для тебя — химера, значит, Савелов, говорить мне с тобой не о чем, — решительно поднялся Сарматов и, привычно закинув за плечо «Калашников», направился к затянутой туманом чащобе, не оставляя на заблестевшей от первых лучей солнца росной траве следов.

— Подожди, командир!.. Подожди!!! — боясь, что он сейчас исчезнет, громко закричал Савелов. — Где мне искать тебя?

Сарматов остановился и показал рукой на небо, по которому, между подсвеченных низким солнцем розовых облаков, с тоскливыми криками плыли к югу дикие гуси.

— Там, куда улетают на зиму дикие гуси? — догадался Савелов и хотел еще спросить его о чем-то, но Сарматова уже поглотил туман, растворил в белоствольно-золотой кипени осенних берез.

Савелов проводил взглядом улетающих птиц и надолго застыл, глядя отрешенно в огонь костра. Очнулся он, когда солнце уже поднялось над чащобой. Натянув на себя кое-как просохшую одежду, он сразу бросился за руль машины. И снова его серая «Волга» пошла на бешеной скорости наматывать на колеса бесконечные русские версты, пока не замелькали за ее окном московские пригороды. Но прежде чем въехать в город, Савелов еще раз поменял у машины номерные знаки. Трое парней из невзрачного бежевого «жигуля», припаркованного у чахлых кустов пыльного сквера, не сводили глаз с обшарпанного жилого дома постройки начала века. Через некоторое время они увидели, как к одному из подъездов этого дома подкатила черная «Волга». Из нее вышли два человека и внимательно осмотрелись по сторонам, заглянули в оба подъезда дома и только после этого сделали отмашку в сторону машины. Генерал Толмачев неторопливо вышел из нее и проследовал в один из подъездов.

— "...Все смешалось в доме Облонских!" — выключая видеокамеру, вздохнул в бежевом «жигуленке» один из парней. — Своих генералов пасем, как когда-то прыщавую фарцу пасли.

— Ныне та фарца в хозяева жизни выбилась! Бизнесмены-кооператоры, мать их, доллары лопатами гребут!.. — скрипнул зубами второй парень. — А мы как были топтунами, так и остались. Пивка бы щас, да в кармане блоха на аркане.

— Времена не выбирают, — меланхолично изрек его сосед. — Дадут команду «фас» — за пару дней всю эту сволочь передушим.

* * *

В подъезде дома генерала Толмачева встретили двое молодых людей, отменную офицерскую выправку которых не могли скрыть штатские костюмы. Они провели генерала на третий этаж и показали на облезлую дверь.

— Здесь.

— Гость, говорите, оклемался малость? — кивнул на дверь Толмачев.

— Оклемался, — утвердительно кивнул один из них.

— Но когда появился на явке, лица на нем не было, — вставил другой. — Мы вначале даже не узнали его — за два дня состарился лет на двадцать.

Раздевшись в прихожей, Толмачев проследовал в комнату.

— Товарищ генерал, разрешите доложить... — шагнул к нему не совсем скинувший с себя сон Савелов.

— Ну и видок у тебя, Вадим, краше в гроб кладут, — остановил его Толмачев и, прикрыв за собой дверь в прихожую, махнул рукой: — Ладно тянуться, как салажонок!.. Присядем вот тут рядком и поговорим о твоих делах ладком.

— О наших делах, — уточнил Савелов.

— О наших, наших, — согласился Толмачев.

* * *

Один из парней в бежевых «Жигулях», пощелкав тумблерами на панели усилителя, со злостью сорвал с головы наушники. Из них несся лишь беспорядочный треск.

— Сделали они нас, как пацанов!.. Защиту от прослушки поставили, козлы!

— А ты ждал, что они валенки сибирские? — вновь меланхолично пожал плечами парень за рулем. — Там народ ушлый, по заграницам тертый-протертый. Это у нас одни старперы сидят.

— Не получим прослушку — шеф, как два пальца об асфальт, раком на ковре поставит, — обреченно уронил радист.

— Похоже, не успеет! — покачал головой меланхолик и показал на две «Волги», вынырнувшие из переулка.

— Давай назад в переулок! — заорал радист. — Рвем когти!

— Не-е, не успеем! — бросив взгляд в зеркало заднего обзора, констатировал меланхолик.

И в самом деле: сзади раздался визг тормозов — микроавтобус «РАФ» с затененными окнами отрезал «жигулю» путь к переулку, а в его передний бампер целилась никелированная морда «Волги».

— Во-о, что я говорил! — констатировал меланхолик. — Увидят эту бандуру, — кивнул он на видеокамеру, — оттрахают с оттягом, а фамилию не спросят... И правильно сделают: мыслимо ли, самому генералу Толмачеву на хвост садиться.

— Ха-ха, чего икру метать, мужики — ворон ворону глаз не выклюет! — захорохорился радист, но, оценив компанию вышедших из «Волги» здоровенных мужиков, разом скукожился и затих.

— Глаз-то, может, не выклюют, — подал голос с заднего сиденья оператор, не знающий, куда спрятать злополучную видеокамеру. А если в деревянный бушлат оденут и выбросят на какой-нибудь подмосковной свалке?

Радист, выдав зубами чечетку, потянулся было к рации, но распахнувший дверь «жигуленка» хмурый бугай профессионально вырубил его кулаком под темечко.

— Стволы, ребята, — кинув взгляд на видеокамеру и аппаратуру прослушки, сказал он остальным.

— Мужики, может, договоримся — из одной кастрюли щи хлебаем? — предложил меланхолик обступившим жигуленок мужикам в одинаковых темно-серых пиджаках.

— Зато в сортиры разные ходим, — ответил кто-то из них.

Под дулами пистолетов топтуны не стали искушать судьбу и послушно расстались со служебными «пээмами».

Генерал Толмачев из окна третьего этажа проводил взглядом отъехавший от сквера микроавтобус и повернулся к Савелову:

— По всему выходит: цэрэушники, коли журналюгу своего не пожалели и в запретную зону направили, выходит, пронюхали что-то про нашу «Рухлядь».

— Выходит, пронюхали, Сергей Иванович... Я ушам не поверил, когда фотограф брякнул про американца. Кроме того, он утверждает, что его самого рекомендовал американскому журналисту не кто иной, как главный редактор самой принципиальной коммунистической газеты... Они там в газете с ума посходили, что ли — наводить американцев на наши секретные склады?..

— Это-то как раз понятно, — криво усмехнулся генерал. — Налицо совпадение шкурных интересов... Для американцев политика политикой, а бизнес бизнесом. Они через третьих лиц, сами мылятся поставить оружие в ту страну, хоть она им — кость в горле. А у наших коммунистов свой... предвыборный интерес. Общенародную собственность, мол, бяки-кооператоры толкают за границу с молотка... Ату бяк-кооператоров, ату — гидру частной собственности, а мы, мол, единственные, кто стоит на страже государственных интересов, потому и голосуйте только за нас.

— Одним махом семерых побивахом.

— Вот, вот, мы с тобой в дерьме, а они, понимаешь, в белом фраке... Кстати, как зовут того американца? — спохватился генерал.

— Эдди Клосс, судя по визитке. — Толмачев потянулся к телефону.

— Ты, Иван Павлович? — пробасил он в трубку. — Толмачев на проводе... Да, да, заверну я к тебе как-нибудь, заверну, а пока ответь-ка мне по старой дружбе: корреспондент Эдди Клосс из «Рейтер» случайно не под колпаком у тебя ходит?.. Что ты мне за эту птицу скажешь?.. Так, так, говоришь, дюже серьезная птица... Вот еще что, Иван Павлович: я тебя за него не спрашивал, а ты мне ничего за него не говорил, договорились?.. Ну, бывай здоров, старина.

Закончив телефонный разговор, генерал поднял на Савелова хмурый взгляд.

— Крути не крути, а придется свертывать операцию «Рухлядь», — скрипнул он зубами. — Клосс, как и следовало ожидать, матерый цэрэушник. Пакостил нам под журналистской крышей в ГДР и Польше, а теперь вот и у нас объявился. Контрразведка давно на хвосте у него сидит, да схватить с поличным за этот хвост никак не может. Боятся...

— С каких пор они пугливыми стали?

— Этот техасский сучонок во все наши верхи вхож...

— Больше им нечего бояться, Сергей Иванович...

Генерал удивленно вскинул брови.

— Каким бы матерым техасским волком не был тот Клосс — со дна реки ему не выплыть...

— Какой реки?

— Названия, к сожалению, не запомнил. Его «Нива» улетела с моста как раз над ее серединой...

— Выплыл?

— Выплыл, — кивнул Савелов. — А вот доплыть до берега пришлось ему помешать. Сожалею, но выбора просто не было...

— Хм-м, это меняет дело! — оживился генерал. — Где, где, говоришь, это произошло?

— Километров сто до Воронежа оставалось...

— Свидетели были?

— Свидетелей не наблюдалось... Мокрое шоссе... После ночного дождя, густой туман...

— Я-то, думаю, чего это так скрутило тебя, а оно вон в чем дело! Переживаешь, стал быть?

— У техасских ковбоев кровь того же цвета, что и у нас с вами...

— Не лезь в бутылку! — отмахнулся генерал и прошелся по комнате. — Худо, понимаешь, то, что смежники через день-другой тебя вычислят.

— Не сомневаюсь.

— Хм-м, для них прекрасный случай на законных основаниях пошарить у соседа за пазухой.

— Вы имеете в виду шантаже целью выяснения деталей операции?

— Угу-у. Языки развязывать они умеют.

— А американцы, конечно, визг поднимут.

— Запрос в МИД направят, но визга особого не будет — рыло у них в пуху. Их человек без спроса сунулся туда, куда соваться ему было не положено.

— Но еще остается фотограф...

— Этого-то паренька нашим, скажем так, оппонентам раскрутить раз плюнуть. Щенок мокрогубый, жить бы ему и жить...

— Как жить бы и жить? — невольно вырвалось у Савелова. — Совсем же пацан...

— Пацан, понимаешь, а петлю сам себе намылил, — отрезал генерал, но, взглянув на Савелова, смягчил тон. — Я, понимаешь, не говорю, что ему жить противопоказано... Но, как ты говоришь, тут как раз тот случай, когда выбор у нас лишь между гильотиной и Бастилией...

— Это так, — вынужден был согласиться Савелов. — Сергей Иванович, вы, кажется, как-то назвали майора Сарматова любовником войны?..

— Было. Сармат с этой б.., как говорится, на «ты» был. Она его из самых немыслимых передряг почему-то живым отпускала...

— Просто он знал, что на любой войне нужно оставаться человеком.

— Нельзя в нашем поганом деле остаться в полном смысле человеком, Вадим.

Лично, я не знаю, кому это удалось... Мутации происходят с мозгами, с психикой, но главное: понижается порог восприятия чужой боли.

— Если есть хоть малая возможность не убивать — не убивай, — будто не слыша генерала, тусклым голосом продолжал Савелов. — И не только чужую жизнь тем спасешь, а свою душу, сказал мне однажды майор Сарматов.

— Сарматов, Сарматов!.. Смотрю, Вадим, он в тебе как заноза сидит.

— А в вас? — посмотрел на генерала Савелов.

— Ну, не до такой же степени, — нехотя кивнул тот и бросил на Вадима встревоженный взгляд.

— Нет, нет, психика у меня в норме! — по-своему истолковал его Савелов. — Просто с Сарматовым из жизни ушло что-то такое... И дело не в том, что так переплелись наши судьбы... Дело в другом, более важном, чего я никак не могу сформулировать.

— Я, кажется, смог, — поднял на него сумрачный взгляд генерал. — Понимаешь, с Сарматовым, будь он неладен, от меня ушло понимание правоты и необходимости дела, которому я всю жизнь служил.

— И как же вы теперь? — спросил Савелов, не ожидавший от генерала подобного признания. — Как без такого понимания, Сергей Иванович?

И тот не ожидал от подполковника такого вопроса.

— Теперь личные судьбы не в счет, — помедлив, уронил генерал. — Наша с тобой страна смертельно больна, Вадим. Свернуть сейчас операцию «Рухлядь» — все равно что умирающей матери перед ее последним вздохом не подать стакана воды.

Савелов согласно кивнул и перевел разговор в другое русло:

— Корабли будут ждать эшелоны из Саратова, как определено планом операции, в Новороссийске? — спросил он.

— Коллеги по цеху, черт бы их побрал, будут их ждать там же, — вздохнул генерал.

— Думаете, операция ими раскрыта?

— Если информация об операции есть у редактора коммунистической газеты, значит, она есть и у них. Но деталей операции они, судя по всему, пока не знают, а это для нас — шанс...

— Не понимаю?..

— Береженого бог бережет, — подмигнул генерал. — Слушай сюда, Вадим, — шепотом сказал он в ухо Савелову. — Пару эшелонов мы на днях погрузим на корабли в Архангельске, пару — в Мурманске, еще пару с «рухлядью» Второй мировой погрузим на корабли в Новороссийске. Дальше Севастополя они не уйдут... Там смежники, понимаешь, кооператоров за руку крепко схватят, а журналисты всего мира такой шум поднимут, хоть святых выноси... Но то дело — не твое... Твое — пока шум да гам, в славном городе Феодосии швырять танки в трюмы кораблей, синхронно подваливающих к пирсу. Прямо с колес саратовских эшелонов швырять.

— А турки? — так же шепотом спросил Савелов. — Где гарантии, что после шума и гама на весь мир они пропустят наш груз через Босфор и Дарданеллы?..

— Турки есть турки, — усмехнулся генерал. — За хороший бакшиш они мать родную с ночного горшка собьют. А за очень хороший — ослепнут и оглохнут, но то тоже не твое дело, а заказчика.

— Разрешите отбыть в Феодосию, товарищ генерал? — с некоторым облегчением спросил Савелов.

Генерал кинул на него хмурый взгляд.

— После погрузки тебе нельзя появляться в Москве, Вадим, — произнес он. — В Феодосии получишь ключи от зарегистрированного в Германии «Мерседеса». Гони на нем под видом путешествующего бюргера, гони, не задерживаясь, прямо в Мюнхен. Наши люди обеспечат тебя документами и всем остальным. Они же прикроют до польской границы, а там до Германии рукой подать. Яволь?..

— Яволь! — кивнул Савелов. — А жена с... сыном?

— Должны отбыть завтра же, от греха подальше. О них позаботятся, ты на них, понимаешь, не отвлекайся. Сейчас тебя отвезут домой: выспись, подготовь к отъезду супругу, а с рассветом — за баранку.

— Есть с рассветом за баранку! — шагнул к двери Савелов, но какая-то сила заставила его остановиться и спросить: — Сергей Иванович, мы когда-нибудь встретимся?

— Хочешь знать, вернешься ли ты когда-нибудь в Россию? — поднял на него сумрачный взгляд генерал. — В ближайшие годы вряд ли... Если тебе подфартит добраться до Гамбурга живым и невредимым, будешь продолжать операцию «Тамплиер».

— А что будет с вами лично?

— Не знаю! — помедлив, уронил генерал. — Потому что не знаю, куда ведут наше государство его слепые поводыри.

— Спасибо за честный ответ, Сергей Иванович!

— Удачи, подполковник! И... И не суди себя слишком строго за техасского янки. Уж он-то и его хозяева знали, на что шли.

* * *

Прислушиваясь к звукам лифта на лестничной клетке, Савелов кидал без разбора в два больших кожаных чемодана носильные вещи. Скоро в шифоньере остался висеть лишь один парадный мундир с погонами подполковника и с Золотой Звездой на груди. Там, куда ему надлежало отправиться завтра утром, мундир был совсем неуместен. Под руки попался семейный фотоальбом, и Вадим, бросив его в чемодан, направился в детскую комнату. К его удивлению, в ней царил непривычный беспорядок: игрушки разбросаны, шкаф с Тошкиными вещами пуст. «Маргоша готовится к отъезду, — подумал он. — Умница».

Взгляд Савелова упал на стену и увиденное там заставило забиться его сердце в тревожном предчувствии — на стене, рядом с цветным фотопортретом Тошки, висел обрамленный в раму портрет Игоря Сарматова. Тот самый, написанный накануне Ритой с фотографии изуродованного человека из буддистского монастыря. И были отец и сын так похожи друг на друга, что у Савелова невольно вырвался стон.

— Неужели Маргоша открыла ребенку, кто его отец? — подумал он, но тут же прогнал эту мысль. — Не дура же набитая она... Если Сарматов жив, то для «Конторы» он — предатель и невозвращенец, работающий на американскую разведку. Зная характер Маргоши, можно предположить, что она кинется искать по белу свету несчастного страдальца Сарматова. Найдет, предположим, а что дальше?.. Связав себя с таким человеком, изломает не только свою судьбу, но и судьбу ни в чем не повинного ребенка. Она не может не понимать, как отразится эта «история с географией» на карьере ее отца — небожителя из Атоммаша. А тот номенклатурный хитрован, каких поискать, — нажмет на все тайные и явные пружины, чтобы тень предателя и невозвращенца не коснулась ни его самого, ни членов его семьи.

От невеселых мыслей Савелова отвлек телефонный звонок.

— Алло... А-а, мама... Все нормально, мамуля... Хотел сегодня заехать, но, видно, не получится... Да, да, опять командировка... Свитер и теплое белье взял, не беспокойся. Есть, есть у меня деньги!.. Пламенный привет папе!..

Обдумывая ситуацию, складывающуюся в его семье, Савелов несколько приободрился. При здравом размышлении она выглядела не так безнадежно. Главное сейчас — увезти Риту и Платона в Германию... Новая обстановка, новые знакомства и забота об обустройстве их нового дома отодвинут все остальные проблемы на задний план. Главное: увезти их в Германию...

Как только на лестничной клетке остановился лифт, Савелов бросился в прихожую.

— Маргоша, заждался, наконец-то! А где Тошка?

— У родителей, — уклонилась она от поцелуя. — Ты рано вернулся, что-то случилось?

— Случилось, Маргошенька! Переодевайся, а поговорим за столом.

Через некоторое время зайдя в столовую и увидев празднично сервированный стол, она рассеянно спросила:

— По какому поводу торжество?..

— По поводу прощания с нашим домом, — ответил он, разливая в хрустальные бокалы ее любимое «Киндзмараули». — Должен сказать тебе, майне либе Маргоша, что это был не самый худший дом в Москве. Но, увы, — рога трубят...

— Хочешь сказать, что надо срочно уезжать в Германию?..

— Срочно, родная... Завтра в полдень за тобой и Тошкой приедут вежливые и аккуратные люди... Без всяких досмотров и формальностей они подвезут вас прямо к трапу самолета на Мюнхен. Там тебя ждет шикарная квартира в самом-пресамом буржуйском районе. А сюда мы, судя по всему, в ближайшие несколько лет не вернемся. За этой квартирой пока присмотрят мои старики, а потом видно будет.

Сообщение о срочном отъезде в Германию не вызвало у Риты особых эмоций.

Она поднесла бокал к торшеру и долго смотрела на вспыхивающее багровыми отблесками вино.

— Оно похоже на кровь. На густую, липкую кровь, — вздохнула она и, не пригубив, поставила бокал на стол.

— На кровь?.. — смешался вдруг Савелов. — При чем тут густая и липкая кровь?

Вскинув голову, Рита посмотрела ему в глаза:

— Вадим, ответь честно: тебе надо от кого-то или от чего-то срочно скрыться за границей, ведь так?

— Почему скрыться? — отвел он глаза. — Обычное дело в нашем Управлении — откомандировали на ответственную работу в Германию.

— Но почему такая спешка?

— На этот вопрос, майне либе Маргоша, может ответить лишь мое начальство, но у нас не принято задавать ему частные вопросы. Сознавайся, ты сегодня чем-то расстроена?

— Устала.

— Если за мое отсутствие у тебя возникли проблемы с защитой диссертации, то теперь они не имеют никакого значения...

Рита неопределенно пожала плечами и чему-то своему усмехнулась.

— Не журись, майне либе, с защитой твоей ужасно умной диссертации в Неметчине мы в два счета все уладим, — сбитый с толку ее настроением, заторопился Савелов. — Там у тебя будет неизмеримо больше возможностей по части исследований в пластической хирургии, но, главное: Платоша получит образование в классической немецкой гимназии. Он способный мальчик — вот увидишь, через год будет шпрехать не хуже немчиков...

— Не хуже немчиков, — отчужденно повторила Рита и решительно тряхнула головой. — Не знаю, поймешь ли ты, Вадим, но мы с Тошкой ни в какую Германию не поедем. И дело не в моей диссертации.

— Не поедете? — шепотом переспросил он и сразу сорвался на крик: — Черт подери, почему не поедете? Порученец генерала Толмачева уже привез вам билеты, паспорта, деньги...

— Не кричи! — повысила голос и она. — Так будет лучше... Тебе будет лучше, Вадим. Мне давно надо было поставить все точки над "и", но после Афганистана ты постоянно находился в стрессовом состоянии и я не сочла возможным сразу пойти на это...

— На что пойти, скажи же, наконец? — выдохнул он.

Она опустила голову и отвернулась к окну. Он посмотрел на ее напряженную спину и понял вдруг, какие слова он сейчас от нее услышит — они будут означать приговор их семье и всей их совместной жизни. Приговор, не подлежащий пересмотру и обжалованию.

— Я подала на развод, — глухо, будто издалека, донесся ее голос.

— На развод?..

— Вчера подала... Думала, наберусь смелости и сообщу тебе через несколько дней, когда ты вернешься из командировки, но ты вернулся раньше и застал меня врасплох.

— Ты в своем уме, Маргоша? Почему сразу — на развод?

— Можно было бы и не сразу, но тебе надо уезжать...

— В чем, в чем, черт побери, в чем дело, объясни мне наконец?

— Ты не догадываешься?..

— Не верю, что у тебя появился другой мужчина.

— Другой мужчина, конечно, не появился, но я теперь точно знаю, что из всех одиночеств самое страшное — одиночество вдвоем. В Германии, среди чужих людей, оно просто раздавит нас. Пожалуйста, пойми это и не удерживай меня!

— Маргоша, ты подумала, что ждет тебя и Платона в богом проклятой России? — справившись с комом в горле, хрипло спросил он.

Рита пожала плечами.

— Хаос, распад государства... Теперь уже слепому ясно, что социализм казарменного образца не выдержал проверку историей. Те, кто придет через год-другой к власти, спустят на твоего номенклатурного отца, заодно и на вас с Платоном, всех бешеных собак. Спившийся «гегемон» и нищая интеллигенция, думаешь, простят вам былое благополучие?

— Я не думала об этом, Вадим. Но... наверное, ты прав — в том, что грядет, может быть, нам не найдется места. Может, нам придется пройти через такое, о чем сейчас страшно думать... Но что это меняет в наших с тобой отношениях? Даже если ты сейчас уговоришь меня, а я — баба слабая... Ну, не состоялась у нас любовь, Вадим, не случилась, и тут хоть ты волком вой, а я реви белугой.

Савелов сжал руками голову и с горечью вытолкнул сквозь стиснутые зубы:

— Господи, господи, за что нам такое?

— Я одна во всем виновата, Вадим.

— Я... Я не отдам тебе Тошку! — опрокинув стул, резко вскочил он. — Не отдам — и все!.. Там, на Гиндукуше, с Игорем... с Сарматовым Игорем мы перед боем договорились, что Тошку воспитает тот, кому выпадет жить. Я тогда ему все сказал про нас с тобой и про то, что Тошка его сын.

— Сказал?.. — еле слышно переспросила Рита, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги. — Но скрывал от меня это?

— Ты не можешь мне простить, что он погиб, а я остался жить, да?.. Всем святым, что было у нас с тобой, всем святым клянусь, не виновен я в его гибели!

— Вадим, кто винит тебя?.. Еще встретится тебе та, для которой ты будешь единственным, а меня больше не неволь. Закончим разговор на эту тему.

Он схватил ее за плечи и затряс, срываясь на крик:

— Не виноват я, что жить выпало мне, а не ему. Можешь ты, кукла бессердечная, понять это?!

— Игорь жив! — крикнула Рита. — Не знаю, что с ним случилось, но знаю: случилось что-то ужасное. Еще знаю, что сейчас ему нужна моя помощь.

— Господи! — схватился за голову Савелов. — Живой он стоял между нами и даже мертвый стоит! Пойми — мертвый он, мертвый!

— Мертвый? — шепотом переспросила она, и в ее глазах сверкнул гнев. — А зачем против мертвого возбуждать уголовное дело, ответь мне?.. Затем, что доказательств его гибели нет. Нет, понял ты, не-е-ет доказательств!!!

— Какое, к черту, дело?.. Оно давно военной прокуратурой приостановлено...

— "За неустановлением местонахождения обвиняемого", так мне ответил на прошлой неделе следователь военной прокуратуры.

— Ты там была?

— Я имею право знать о судьбе отца моего ребенка.

— Имеешь, — согласился Савелов и опять схватил ее за плечи. — Пойми, Маргошенька, этим уголовным делом они гибель группы на него, на него, мертвого, списывают, и не более того.

— Игорь жив! — с гневом выкрикнула Рита и оттолкнула его от себя. — Не трать время, Савелов, тебе и твоему генералу Толмачеву не удастся убедить меня в обратном!

— Ну, предположим, что он жив, а как ты сможешь связать с ним свою жизнь, ты подумала?..

— Главное, чтобы он был жив.

— Ха-ха! Твой папочка будет счастлив допустить такого... такого в свое семейство, ха-ха-ха!

— Договаривай: какого такого?

— А ты подумала, какое клеймо с самого детства будет лежать на Платоне?.. Сын невозвращенца и предателя, он даже не сможет получить высшего образования.

Ладонь вспыхнувшей от гнева Риты с размаху впечаталась в его щеку, оставив на ней косой багровый след.

— Быстро же ты, Савелов, забыл, что носишь на своей груди золотую цацку, облитую его кровью. Платон — сын русского офицера, а не предателя или холопа, как некоторые в вашей «Конторе».

Савелов, побелев, как мел, отшатнулся от нее к черному провалу окна.

— Я не забыл... Я знаю истинную цену той золотой цацке, — выдохнул он. — Но почему ты так жестока ко мне, Маргоша?

— А ты ко мне?..

Он не нашелся с ответом и предпочел отвернуться от ее гневных глаз.

— Игорь жив, — услышал он за спиной. — Запомни, Савелов: он жив — без твоего пакостного «предположим».

В ее голосе была такая уверенность, что у Савелова зашлось сердце. «Вдруг она права, — подумал он. — Что бы там не говорили, но мертвым Сарматова и в самом деле никто не видел. Даже генерал Толмачев, похоже, до конца не уверен в его смерти, иначе не подсунул бы мне ту проклятую фотографию».

Прижавшись щекой к холодному стеклу окна, он долго и молча смотрел на заваленный мокрой листвой переулок. На память пришли строчки, прочитанные им у какого-то поэта:

...Разве в этом кто-то виноват,

Что с деревьев листья облетели?

Через несколько минут, с большим трудом подавив боль и душившую его обиду, Савелов попытался посмотреть на внезапно обрушившуюся на него беду как бы со стороны.

«Ничего не поделаешь — она права, — вынужден был согласиться с ее доводами он. — Одиночество вдвоем раздавит нас в Германии... Она права и еще в одном: жив или нет Сарматов, в наших с ней семейных отношениях это ничего не может изменить».

— Что ж, вольному — воля, спасенному — рай, — с горечью уронил он и, не глядя на Риту, вышел из столовой.

В гостиной от пережитого потрясения Савелов долго не мог взять себя в руки.

— И ничего тут не поделаешь — не стерпелось, не слюбилось! — меряя шагами гостиную, повторял он. — «...В мерзкую харю реальности надо смотреть прямо», — вспомнились ему слова Павла Толмачева. — Что ж, если смотреть прямо, то придется признать, что рано или поздно это все равно бы случилось. Все равно бы случилось! — скрипнул он зубами и после минутного размышления склонился над листом бумаги.

Закончив писать, он кинул в чемодан несколько фотографий из семейного альбома, затем подошел к шкафу и после недолгого раздумья, по-военному быстро, облачился в мундир с Золотой Звездой.

Когда он снова появился в столовой, то застал Риту в той же отрешенной позе, у плачущего осенним дождем окна. От любви и жалости к ней у Савелова опять зашлось сердце. Он бережно развернул ее за плечи и кивнул на дверь в гостиную:

— Я там оставил согласие на развод. И еще... Хоть и не имею на то права, но я выдам тебе служебную тайну, потому что очень хочу, чтобы счастье не обошло тебя и Платошу стороной. Говорят умные люди, Маргошенька, что счастье хоть и редко, но все еще встречается на земле...

— О чем ты, Вадим? — подняла она заплаканные глаза.

И увидев его в форме, премного удивилась и хотела что-то спросить, но Савелов перебил ее:

— Тот изуродованный мужчина с фотографии... он в настоящее время находится на лечении в Гонконге, в каком-то буддистском монастыре. Кажется, он называется монастырем «Перелетных диких гусей». Есть подозрения, что тот человек — невозвращенец, служивший когда-то в нашей «Конторе». Сарматов он или не Сарматов, чем он болен, клянусь, не знаю. Но если он действительно окажется Сарматовым, то я хочу предостеречь тебя от еще большей беды для... в первую очередь для него — большей. Понимаю, как трудно будет пойти на это, но пока тебе надо набраться терпения и воздержаться от его поисков. Если в нашей «Конторе» каким-то образом получат информацию, что тот человек не кто иной, как Игорь Сарматов, сто шансов из ста — его немедленно ликвидируют. У «Конторы», Маргошенька, очень длинные руки, очень...

— Игорь совершил преступление против государства? — сжавшись в комок, спросила она, ошеломленная его словами. — Ответь же, Вадим!

Савелов зло усмехнулся.

— Его преступление в том, что он родился на век позже... В наше подлое время его архаичные понятия об офицерской чести и долге перед Отечеством, вкупе с его казачьей доблестью, некоторым генералам от сохи могут помешать спрятать концы в воду, то есть помешают скрыть обстоятельства, связанные с гибелью нашей спецгруппы по их вине. Несмотря на то, что афганская война закончилась, начальство боится, что он выставит их в истинном обличье. Надеюсь, Маргоша, что ты примешь всерьез мою информацию и не сделаешь непоправимых для вас троих поступков.

— Спасибо, Вадим, за совет. — Рита повернула к нему полыхнувшее жаром лицо. — Во всяком случае, я не использую его тебе во вред.

— Что ж... — криво улыбнулся Савелов. — Коли так, прости меня за все. «За все, в чем был и не был виноват». Как умел, так и любил... Всегда буду помнить Пла-тошку и тебя. Не поминайте и вы меня лихом...

— Ночь же за окном, Вадим, — сказала она сквозь слезы. — Куда ты теперь?

— Долг, — усмехнулся он и добавил с горечью: — Знать бы только — перед прошлым или перед будущим Отечеством мой долг...

— Ты сообщишь, куда тебе писать, звонить?..

Не ответив, он поцеловал ее руку и, подхватив чемодан, четким шагом направился к выходу. Но, прежде чем закрыть за собой дверь, будто подводя черту под их совместной жизнью, он оставил в прихожей свои ключи от квартиры. После его ухода Рита машинально погасила в столовой свет и, не отдавая себе отчета, распахнула балконную дверь. Под балконом, заливая переулок мертвенно-синим светом, раскачивался под ветром уличный фонарь. Разбойный ветер бросил прямо ей под ноги охапку мокрых кленовых листьев. Скоро со двора донесся звук заработавшего мотора. Когда красные габаритные огни серой «Волги», мигнув в последний раз, скрылись в переулке, Рита, зажав ладонью рвущийся из горла крик, упала на пол, на буро-коричневые разводы из мокрых кленовых листьев, и зашлась в рыданиях...

Летели навстречу серой «Волге» московские улицы, пустынные площади и переулки. Бешеной скоростью Савелов пытался успокоить себя, но это плохо у него получалось. «Вот и все!.. — с горечью думал он, — Прав тот поэт, который написал: „...Разве в этом кто-то виноват, что с деревьев листья улетели...“ Листья улетели... Господи, не помню имени того поэта, но он прав. Повторилась в мире неизбежность...»

Сквозь ритмичную маету щеток, смахивающих с лобового стекла капли дождя и мокрые листья, вдруг снова возникло перед ним лицо Сарматова.

— Опять ты! — со злостью крикнул Савелов. — Сегодня я не звал тебя!

— Я пришел без твоего зова.

— Не верит она, что тебя больше нет...

— А ты сам веришь в то, Савелов?

— Для меня было лучше, если бы ты был жив, а я остался там, за Гиндукушем.

— Опять кривишь душой, — усмехнулся Сарматов. — К тому же грех свой на земле ты еще не искупил.

— О чем ты?

— Помнишь зэка, того, что уплыл в Ледовитый океан на белой льдине, как черный крест?

— Помню...

— То навсегда твой крест, Савелов.

— Знаю... И всех ребят, погребенных под памирской лавиной, тоже на свою душу принимаю.

— А американца, которому ты не дал шанса доплыть до берега?..

— У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть, — откликнулся Сарматов и скрылся за листьями, залепившими лобовое стекло машины.

— Выбор между гильотиной и Бастилией? — крикнул Савелов.

— Не самый худший выбор, — донеслось из-за листьев.

За своими невеселыми мыслями Савелов не сразу заметил, что сбоку к его машине пристроился милицейский «жигуль». В просторечии: «Раковая шейка». Усиленный мегафоном властный голос привел его в себя:

— Серая «Волга», немедленно прижмись к тротуару! Прижмись к тротуару, оглох, что ли!!!

— В чем дело, начальник? — остановив машину, раздраженно спросил Савелов подошедшего вальяжной барской походкой красномордого гаишника.

— Прохреначил на красный, скорость — за сто с гаком, а ишо, мудила, спрашивать, в чем дело?! — заорал гаишник и схватил его за плечо. — Выходь из машины, мать твою! Я те покажу, в чем дело!.. Документ гони!

— Руки и мат отставить! — налился вдруг злобой Савелов. — Ты у меня, хамло тамбовское, завтра же отправишься в свой колхоз коровам хвосты крутить...

Опешивший милиционер, не привычный к такому отпору, отступил на шаг. Его спрятанные под низким лбом глаза округлились от удивления, а свисающие на воротник щеки стали наливаться свекольным цветом.

— На кого дрочишь? — прошипел он. — На советскую власть дрочишь, вша поганая... Ишо, выходит, в ментовке раком не стоял, пидарас?.. Гони, говорю, документ! — схватился он за белую кобуру на боку.

Савелов распахнул плащ, чтобы достать из бокового кармана удостоверение. Увидев блеснувшую у него на мундире Золотую Звезду и погоны подполковника, милиционер из пунцового в один миг стал серым. Глотая воздух, как вытащенный из воды карп, он кинул дрожащую руку к козырьку фуражки и с выпученными оловянными глазами застыл по стойке смирно.

— Лопух деревенский!..

— Виноват, тащ Герой Советского Союза.

— Ладно, будем считать, что инцидент исчерпан, — заставил подавить в себе злость Савелов.

Поняв, что гроза миновала, милиционер ловко натянул на свою толстую морду привычную холуйскую маску.

— Просим прощеньица, таш Герой Советского Союза! Вы уж поосторожнее, поберегли бы себя. Колдобины на дороге и листьями все завалило — закрутит на повороте, не приведи бог!..

— Спасибо за совет! — кивнул Савелов, садясь за руль.

— А те мужики, значит, охрана ваша? — наклонившись к окошку, кивнул милиционер на прижатую к тротуару черную «Волгу», с водителем которой направлялись выяснять отношения два его напарника.

— С чего ты взял?

— Они, тащ подполковник, от Цветного бульвара за вами как привязанные!

Савелов вгляделся в троих пассажиров в салоне черной «Волги» и подмигнул милиционеру.

— То муж одной бабенки, с приятелями... Хочет, видно, выяснить у меня, почему у него рога на лбу выросли...

Милиционер угодливо прыснул в кулак.

— Вот что, лейтенант, задержи-ка эту компанию минуток на пяток? — вложил в его перчатку зеленую купюру Савелов.

— Бу сделано, тащ подполковник! — оценив по достоинству величину и цвет купюры, козырнул тот и, забыв о своей вальяжности, бегом бросился к черной «Волге».

«Однако топтуны плотно сидят у меня на хвосте. Главное, не навести их теперь на Феодосию», — направляя машину на Садовое кольцо, подумал Савелов. С Садового кольца он повернул на Старый Арбат, а с него юркнул в какой-то переулок.

Убедившись, что черная «Волга» больше не маячит позади, свернул с переулка во двор неприметного обшарпанного дома. Поставив машину в тени кустов, проходными дворами он вышел на улицу Грановского, к облицованному гранитными плитами угрюмому зданию с множеством мемориальных барельефов по фронтону.

— Вы к кому на ночь глядя? — преградил ему путь незнакомый дежурный милиционер в подъезде дома.

— К академику Савелову, — махнул он красной книжицей перед его глазами. — Академик ждет!

* * *

На его звонок массивную, обитую кожей дверь открыл одетый в стеганый домашний халат полный старик со склеротическими жилками на фиолетовом носу и с прядями седых волос на мощном черепе.

— Вадька! — радостно воскликнул он. — Вот так уважил родителя!

— Мама спит? — спросил Савелов, снимая в прихожей плащ.

— Говорит, на дачу поеду, гладиолусы, мол, к зиме готовить. Сдались они ей, эти гладиолусы!.. К адмиральше Кашехлебовой укатила на всю ночь наша Дора Донатовна. Будет с артистами и торгашами-аферистами до утра в преферанс резаться!

Увидев на парадном мундире сына звезду Героя, старик растянул в насмешливой улыбке губы.

— А ну-ка, покажись отцу, покажись, сынку... Первый раз тебя в форме вижу. Ба, який ты гарный, сынку!.. Жалкую, однако, что по презренному жандармскому ведомству лыцарь, — съехидничал он.

— Твой любимый Тургенев по тому же «презренному ведомству» числился, — напомнил уязвленный сын. — Поэт Волошин и художник Рерих-старший, говорят, тоже по нему отметились...

— Чушь собачья, — возмущенно хлопнул руками по бедрам старик. — Бредни русофобов и некрофилов, и ты, мой сын, туда же!..

— Пошутил, папа!

— Шутки у вас, товарищ Герой Советского Союза! — сердито ткнул тот сына в спину. — Не стой пнем, а проходи в кабинет. «Гертруду» мою в честь твоего прибытия позволь великодушно не надевать — от двух Героев в глазах рябить будет.

— Изволь, — улыбнулся сын.

* * *

Старинной резной работы шкафы в огромном кабинете академика Савелова были заполнены старинными фолиантами в кожаных переплетах и книгами по всем отраслям знаний. Задрапированные китайским шелком стены украшали средневековые пейзажи в дорогих рамах, портреты знаменитых ученых и государственных деятелей всех времен и народов. В просветах между картинами умещалась обширная коллекция боевых щитов и холодного оружия: от кривых турецких ятаганов до тяжелых мечей крестоносцев. Но центром и украшением кабинета все же был оправленный в кованую бронзу камин.

Савелов устало опустился на лежащую перед камином шкуру снежного барса и сразу погрузился в зыбкое и тревожное забытье. Сполохи от жаркого огня в камине тревожными бликами высветили его осунувшееся за эти два дня лицо.

— Что будем пить, сынку? — появляясь с подносом, уставленным бутылками и графинчиками, спросил отец.

— Я пас, папа, — через пару часов за баранку, — сбрасывая сонливость, ответил тот.

— Жизнь у академика Савелова: выпить и то не с кем! — проворчал старик. — Куда тебя несет на этот раз, если не секрет?

— В Крым, но это — секрет.

— Когда обратно ждать?

— Лет через пять-десять.

— Шутишь над родителем, сынку?

— Нет, папа. Из Крыма я прямиком в Германию, в город славный Мюнхен. Заехал сказать тебе с мамой последнее прости.

— А ты нас с Дорой Донатовной раньше времени не хорони, не хорони! — сверкнул глазами старик. — Прощать нам тебя не за что — ты всегда был хорошим сыном, не то что я, охламон, по отношению к твоему деду. Сноха с внуком сразу отбывают с тобой или потом?

— У тебя, папа, больше нет снохи и внука, — отвел глаза в сторону сын.

Савелов-отец задрожавшей рукой опрокинул на пол лафитник с водкой.

— На машине разбились, на самолете? Ну-у?.. Ну, не тяни, пощади меня, старого!..

— Они, слава богу, живы-здоровы. Просто мы разошлись с Маргошей, папа.

— Просто, видите ли, они разошлись!.. С женами расходятся, а с сыновьями — такого не бывает! — выкрикнул старик и с силой стукнул лафитником по столу. — Что значит, у меня больше нет внука?

— Только то, что отец Платона, родной его отец, — не я...

— Ха-ха!.. Не ты отец Платошки, окстись!

— Не будем об этом, папа!

— Вот как!.. Приперся в полночь-заполночь, оглоушил отца и «не будем об этом»! — разозлился тот и снова приложился к лафитнику. — Совесть-то у тебя есть, сын?

— Пока есть, но обсуждать эту тему не хочется, не обижайся...

— "...Какая скучная забота пусканье мыльных пузырей!" — насмешливо процитировал старик своего любимого Гумилева.

— "...Ну так и кажется, что кто-то нам карты сдал без козырей", — не отводя взгляда от огня в камине, подхватил сын.

— Кто его отец? — грозно сверкнул глазами старик. — Кто тот подлец?

— Тот, кто в Афганистане во второй раз подарил жизнь твоему сыну, папа. И... и эта Золотая Звезда должна была принадлежать не мне, а майору Сарматову, родному отцу Платоши.

— Почему же она принадлежит тебе?

— Потому, что он не вернулся из Афганистана.

— Как на духу, Вадька, — на тебе его крови нет?

— С ума сошел! — вскинул голову сын. — Как ты мог такое подумать?..

— Э-э-э, сынку, я породу нашу савеловскую знаю. Хотим-то мы, Савеловы, всегда по-божески, да все выходит у нас через задницу!

— Ты как всегда преувеличиваешь, папа.

— Как бы не так! — стукнул тот себя по черепу. — Твой дед — марксист ленинского розлива и твой отец, то бишь я, академик Савелов, живота не щадя, всю жизнь подводили теорию под Царство Вселенского Хама, презрев свое старинное столбовое дворянство, а что вышло, сынку?.. Преувеличиваю...

Сын, стараясь не встречаться с ним взглядом, пожал плечами.

— А ведь понимали, Вадька, еще как понимали, что добром Царство Хама не кончится. Аз воздам! Ха-ха-ха! — саркастически хохотнул старик и, оборвав смех, погрозил кулаком в черноту окна. — Аз воздам, сукины дети!..

— Нехорошо как-то смеешься ты, папа...

— Смеюсь нехорошо? — вскинулся тот. — А угадай, Вадька, над кем смеюсь и чему радуюсь?

Сын опять неопределенно пожал плечами.

— Я, Вадька, всю жизнь доказывал преимущество нашего образа жизни. Внедрял его чуть ли не силком в Африке, в Азии. Даже до Латинской Америки добрался. Ха-ха-ха!.. Смеюсь, сынку, потому что внедрять его больше некому. И негры, и азиаты, и даже чумазые латинос, как по команде, все вдруг поумнели и социализма на дух не хотят... Каково, а?.. Аз воздам!.. Ха-ха-ха!

— Что верно, то верно...

— Нет на тебе, сынку, крови того майора, и слава богу, — круто поменял тему разговора отец и потянулся к лафитнику. — Царство ему, как говорится, небесное. Скажи лучше, зачем тебя к немцам посылают: капитализм их изучать или шпионить?

— Просто работать.

— Легалом, значит?

— Легалом...

— Поезжай, коли так. А с Маргошкой твоей — дело житейское, образуется. Как здесь вселенский бардак разверзнется, а из ее папашки огородное пугало сделают, сама, цаца, к тебе приползет и в ножки бухнется. Ты сто раз тогда подумай, прежде чем назад ее принять.

— Не приползет и не бухнется, — криво усмехнулся сын и тоже поменял тему разговора. — И все же не понимаю твоей хандры, папа... Твой личный итог дай бог каждому: депутат Верховного Совета, лауреат всех премий, Герой Соцтруда. Наконец, ты — всемирно известный академик.

— А-а, брось, Вадька! — отмахнулся отец. — Все мы незаменимые, да хрен нам цена в базарный день. Не из меня — так из кого другого свадебного генерала сделали бы.

— И академика из другого сделали бы?..

— Сомневаешься?.. Да у нас в Академии наук есть «академики» с церковно-приходской школой.

— Я не о них, а о тебе!

— Как я дошел до жизни такой, что ли? — щелкнул себя по горлу отец. — Потом как-нибудь обсудим эту тему.

— Прости, но может так случиться, что разговор этот у нас — последний...

— Коли так, изволь! — нахмурился отец. — Как до бутылки академик Савелов дошел?.. А так дошел, что своим бутербродом с икрой он еще смолоду делиться ни с кем не хотел. А от кого и за что его получать, думал, на празднике жизни принципиального значения не имеет — жизнь-то дается один раз.

— О чем ты, папа?

— Пока я социализм толкал по всему миру и свой бутерброд жевал, не замечал как-то, что меж родных осин творится.

— А что меж них творится такого уж?..

— "У лучших заветных сокровищ, что предки сокрыли для нас, стоят легионы чудовищ с горящей веселостью глаз..." — процитировал отец. — Вот ты, Вадька, свой бутерброд получаешь от жандармского презренного ведомства, я — от Академии наук, а наш мордатый сосед, милицейский полковник, — от воровского общака! Ха-ха-ха!

— Каждому по делам его.

— По мордасам, сынку, по мордасам! И отцу твоему по мордасам потому, что «всемирно известный академик» лишь под старость лет понял копеечную истину: нынешних-то чудовищ «с горящей веселостью глаз» он сам породил и воспитал... Воспитал без Бога, без морали и любви. Уж они-то, детки мои развеселые, дом родительский по бревнышку раскатают — сомневаться не приходится. Как же мне не радоваться приходу своих-то деточек ненаглядных? От радости полны штаны.

— Не ты, папа... Невежество наше вечное их породило.

Савелов-старший усмехнулся и потянулся к графину с водкой.

— Хватит, папа! — попытался остановить его сын.

Тот отмахнулся с пьяной обидой:

— Думаешь, полоумный у тебя родитель?

— Не думаю. Своего отца я знаю...

— А я, представь, всегда подозревал в себе коктейль: из этакого паяца Смердякова с Ванькой Каином. Ха-ха-ха!

— Зачем ты так, папа?

— Кстати, по моему наблюдению, сей коктейль присутствует у многих теоретиков научного коммунизма, а что уж говорить об их деточках, этих «с горящей веселостью глаз». А в себе ты такой пакостной смеси не замечал, сынку?

— Не время об этом, папа...

— А другого времени у нас может не быть, Вадька. Смекаю, что ты по прошлой весне в Афганистан напросился, чтобы сжечь там свои наследные комплексы, а?

— Возможно, — смутился сын.

— Я так и подумал, когда твоя мамаша Дора Донатовна расписала мне в красках подробности твоего вояжа на Гималаи!

— На Гиндукуш.

— Один хрен! — отмахнулся отец. — Прошел, сынку, там «чистилище»?..

— Пожалуй, да...

— Значит, могу быть за тебя спокойным — ты с обрыва не прыгнешь?

— С обрыва?

— Мы-то, марксисты, давно уже всех в свинячье стадо сбили, а эти, «с горящей веселостью глаз», ныне стадо к обрыву кнутом гонят — прыгайте, мать вашу, прыгайте!.. Аз воздам!.. Прыгнут, куда денутся...

А они-то, попомни: на берегу останутся, и «с горящей веселостью глаз» деточек себе нарожают. И все пойдет по новому кругу... Грустно, сын!..

— Грустно, папа...

— Грустно. И не потому, что жизнь прошла в доказывании, что дважды два — восемь, не в том дело. Оскотинил нас Вселенский Хам дальше некуда. И мы, грешные, и деточки мои «с горящей веселостью глаз» не скоро еще облик человеческий примем.

— Мне кажется, что дела не так уж плохи, папа... В конце концов, мы страна поголовной грамотности, у нас мощная наука, древняя культура. Наша интеллигенция не даст...

— Даст! Эта грязная шлюха кому угодно даст! — стукнул кулаком по столу отец. — Ленин когда еще подметил, что русская интеллигенция — говно! Интеллигенция, она столетиями из всех сословий прорастает. Без сеятеля, сама, как редкостная ковыль-трава. Ее и так крохи на Руси были, а к тридцать седьмому под корень эти крохи выкосили, чтоб они, не дай бог, непредсказуемо в народе не проросли. А о той, о которой ты толкуешь, рабоче-крестьянской, то она... Сурепка она скороспелая в поле ржи. Сорняк зловредный. Вчера в ЧК друг на дружку стучали, потом в КПСС наперегонки перли, а нынче, глянь-ка — кульбит без разбегу и доллару осанну хором выводят. А чтоб люди добрые не унюхали, как смердят оне, так про «общечеловеческие ценности» туману подпустили.

— Что в них плохого?

— А-а! — отмахнулся старик. — Под кисло-сладким соусом все тот же «Интернационал» бесовский... Вчера мы его штыками да тюрьмами навязывали, сегодня — этими самыми «ценностями». А смысл, сынку, все тот же — не дать русскому человеку с коленей подняться и начать своим умом жить. Знаешь, почему у нас с социализмом пшик вышел? — спросил он свистящим шепотом.

— Хотелось бы услышать от академика Савелова.

— Рецепт социализма наша интеллигенция списала у Европы, списать-то списала, а съедобного блюда по нему сварганить не сумела. Уж как старалась, а все отдает кислыми щами. У той старой, разночинной, интеллигенции и твоей, рабоче-крестьянской, один родовой признак имеется: как вглядится она в лик России, так от него, аки черт от ладана. Боится она ее лика и духом ее животворящим брезгует. Светом в окошке для нас со времен царя Петра был немецкий бюргер, потом французский буржуа, а теперь вот американский ковбой, у которого «кольт» и одна извилина напополам с лошадью.

— Суров ты, папа! — улыбнулся сын.

— А ты посмотри, Вадька, с какой прытью нынешние борцы за права человека внушают русским комплекс неполноценности и вселенской вины, как обливают помоями их историю?.. Она, видите ли, у русских кровью писана. А у Европы и Америки медом, что ли?.. История кровь нашу славянскую густо разбавила половецкой да угро-финской, а наши интеллигенты от такого родства в ужасе вопиют: чур нас, чур! Ах, мы непредсказуемые, ах, морды у нас косоротые и какие-то неумытые!.. Царь Петр, дабы облагородить неумытых, косоротых, как прочитал прожженного циника Макиавелли, так сразу поперся к прощелыге Лейбницу. Научи, мол, старый плут, как нам твой немецкий «орднунг» обрести. Обрели «орднунг», да за два века он интеллигенции приелся, и она от него, спьяну, видать, в ноги к еврейскому лавочнику Марксу бухнулась. Научи, мол, бородатый, как нам твой кибуц в наших снегах сотворить. А теперь вот от его кибуца к «мировому правительству» на карачках ползем. Причешите, мол, хоть вы нас, нечесаных. А уж оно причешет!.. Дай бог, миллионов двадцать косоротого народонаселения для самых черных работ оставит. Все, сынку, к тому идет...

— Сгущаешь краски, родитель.

— "...Ум человеческий смущен, в его глубинах — черный страх, как стая траурных ворон на обессиленных полях", — вновь процитировал тот Гумилева.

— Таков ход истории и не вина интеллигенции в том.

— Вина! — стукнул кулаком по столу отец. — Деда твоего вина, моя, сынку, вина. Ты, мой сын, слава богу, по военной линии пошел — на тебе вины нет. Твой прадед, предводитель Шацкого уездного дворянства, когда прочитал в «Губернских ведомостях», что интеллигенты Гриневицкий сотоварищи царя-освободителя Александра Второго бомбой разорвали, заплакал и изрек: «Долго теперь не отцепятся слуги сатаны от России. Долго ей, матушке светозарной, пребывать в корчах адских». Так что, сынку, — ему одному наша интеллигенция служила и служить будет. Ему одному, понял?..

— Кому — ему?..

— Не понял, что ли — лукавому! — отрезал отец. — Интеллигенции твоей всегда было плевать с высокой колокольни, из чьих рук бутерброд свой получать, лишь бы слой икры на нем толще был.

Опрокинув в рот очередной лафитник, старик круто сменил тему разговора:

— Пророков нет в своем отечестве, сынку, — поищи их в чужом. За нас с Донатовной не беспокойся, а себя береги.

— Пап, почему ты всегда смеешься, когда называешь маму Дорой Донатовной?

— Ха-ха! — развеселился тот. — Если я дражайшую мою половину настоящим ее именем назову, она лысину мою враз чумичкой погладит. Мамаша твоя, как ты знаешь, из премудрого хохлацкого городка Кобыляки. Звали там ее в девках Калькой, то бишь, Калерией Ивановной. А как я при Хрущеве в профессора выбился, имя природное ее смущать почему-то стало, ну и, не долго думая, назвалась она Дорой Донатовной. Почему Дорой и почему в папаши себе какого-то Доната выбрала, сия тайна для меня мраком покрытая. Слава богу, что не Клеопатрой Дормидонтовной, ха-ха-ха!..

— Господи, как же ты одинок у меня, папа! — вырвалось у сына.

Он хотел обнять отца, но тот сердито отстранился.

— С наполненными ветром парусами и горящим взором рвется из гавани в открытый океан юноша. С рваными парусами и потухшими глазами тащится из океана в родную гавань старик... Так, кажется, сказал великий Гёте, мой мальчик, — и отхлебнув из лафитника, старик бесшабашно махнул рукой: — За меня не беспокойся, сынку. В компании с зеленым змием я всегда могу утешиться вечной истиной: по помойке, именуемой жизнью, каждый из нас, смертных, бредет в полном одиночестве.

— Да, истина не нова.

— А я вот смотрю на тебя, а глаза-то у тебя, сынку, волчачьи, затравленные... Похоже, у тебя на душе кошки чернее моих скребутся?

— С чего ты взял?

— Думаешь, не донесли мне, что ты в госпитале вены себе резал? Не говори мне только, что от взбрыкиваний сумасшедшей Маргошки черные твои кошки.

— "...Летящей горою за мною несется Вчера, а Завтра меня впереди ожидает, как бездна. Иду... но когда-нибудь в бездну сорвется гора, я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна" — вместо ответа сын опять процитировал Гумилева. Из глаз отца выкатились слезы.

— Прости меня за пьяную старческую болтовню!.. — всхлипнул он. — Аз воздам!.. За дедовский и мой грех верноподданического служения лукавому, неужто, счет тебе будет предъявлен к оплате, сынку!..

— Не бери в голову, папа, — у твоего сына своих грехов хватает, — поднялся Вадим. — Однако мне пора.

— Да пощадит тебя Бог, мой мальчик! — глухо уронил отец. — Никогда в церкви не был, а тут пойду и на коленях буду вымаливать тебя у Бога.

Сын вышел из кабинета, а он остался сидеть, уставясь мокрыми глазами на догорающие головешки в камине.

Открыв старый, знакомый еще с раннего детства, большой четырехдверный шкаф, Савелов оглядел взором свои вещи. Заботливо вычищенные и выглаженные матерью, они, хотя и напоминали ему экспонаты музея, но являли собой зрелище куда более приятное, нежели их с Ритой семейный шкаф, в который одежда была буквально напихана, как сельди в бочку. Конечно, не от прихоти и не в укор жене, часть своего гардероба Савелов держал у родителей. Просто его квартира была значительно меньше, и разместить дополнительно еще один громоздкий шкаф, при этом не ухудшив, по мнению Риты, интерьер, было невозможно.

Переодевшись в цивильное, Савелов снова заглянул в кабинет. Отец сидел в той же позе.

— Прощай, папа! Если в эти дни кто-то будет интересоваться мной — ты ничего обо мне не знаешь. Я у тебя сегодня не был, и связи со мной у тебя нет.

— Ты в чем-то нехорошем замешан, скажи отцу, Вадим? — не на шутку взволновался старый. — Если с тобой что-то случится, я не перенесу этого, сынку.

— Такова моя служба, папа... Не надо наводить обо мне справки. Придет время, я сам дам о себе знать и, скорее всего, заберу тебя и маму в Германию.

— Нет, сынку! — покачал головой тот. — Доре Донатовне самой за себя решать, а твой полоумный отец хочет вскорости на Ваганькове, в семейной могиле упокоиться.

Сына пронзила вдруг острая жалость к старику отцу. Прижав на секунду его голову к своей груди и боясь, что сейчас на его глазах разрыдается, как мальчишка, он, торопливо и не оглядываясь, покинул родительский дом.

Стараясь ступать бесшумно, Савелов спустился по парадной лестнице до площадки второго этажа и осторожно заглянул вниз — перед входной дверью на первом этаже, развалившись в кресле и надвинув на глаза козырек фуражки, дремал дежурный милиционер. Из замочной скважины над его головой свисала целая гроздь ключей, а в расслабленной ладони исходила хрипом портативная рация. Савелов замер и прислушался.

— Климушкин, Климушкин, заснул што ль? — разобрал он сквозь хрипы. — Отзовись майору Чуркину, мерин колхозный!

Прием...

— Климушкин слухает, — не поднимая козырька с глаз, наконец сонным голосом отозвался милиционер. — Че, че, ты меня кажную минуту достаешь, Чуркин!.. Че опять стряслося?.. Прием...

— Объект на месте, Климушкин?

Прием...

— А куда он, на хрен, мимо поста денется?.. Дрыхнуть, видать, до утра будет.

— А «конторские», че они, Климушкин?

— Топтуны, што ли?.. У подъезда, под кустами мокнут. Я им: че, блин, под кустами-то, идите погрейтесь, лепят, мол, не положено у них... Прием...

— Ежели объект нарисуется, Климушкин, пусть сами с ним разбираются — нам их дела по хрену. Ментам их «конторских» бабок не плотют. Прием...

— Понял — не дурак, — отозвался Климушкин и, отключив рацию, опять погрузился в дремоту.

«Значит, просекли все же, куда я мог от их хвоста оторваться. Коли они решились на выяснение отношений, то это скорее всего означает, что детали и география операции им неизвестны, — замерев за лифтовой шахтой, лихорадочно размышлял Савелов. — Прав оказался Толмачев: они слышат близкий звон, да не знают, откуда он. Главное, — опять подумал он, — не навести их на Феодосию и не угодить в их натруженные лапы. Легко сказать, а как?.. Мимо „мерина колхозного“ не проскочишь. Постучаться в квартиру на втором этаже и выпрыгнуть из нее в окно? Жильцы с перепугу шум до Кремля поднимут. Стоп, стоп, Савелов, — плохо с памятью стало!.. Через чердак на крышу, а с нее на пожарную лестницу. Лестница в торце дома — шанс есть».

Осторожно ступая по парадной лестнице, Савелов быстро преодолел семь этажей и оказался перед чердачной дверью, заклеенной полоской бумаги с круглыми милицейскими печатями. Закрыта дверь была на обычный амбарный замок.

Надо же, со школьных времен прошло столько лет, а замок все тот же! — обрадовался ему, как старому знакомому, Савелов. Тогда они его открывали просто гвоздем.

В шальные школьные годы Савелов с приятелями не раз пробирались на крышу дома, чтобы там без взрослых глаз затянуться папиросой, позагорать на весеннем солнышке или, затырясь за вентиляционными кубами, распить бутылку-другую «бормотухи» — портвейна, более похожего на чернила, чем на вино.

С их крыши хорошо было наблюдать за военными парадами и демонстрациями на Красной площади, до которой рукой подать, и смотреть на расцветающие над Кремлем разноцветные грозди праздничного салюта. Бывало, что ребятню на крыше засекала с земли милиция или дворники-татары, и тогда приходилось отрываться от них по винтовой пожарной лестнице.

Сорвав с двери бумагу с печатями, Савелов потянул замок на себя — в замочных петлях осталась висеть только дужка. Теперь и гвоздя не надо! — усмехнулся он. — Как все в стране, с виду монолит, а ткнешь пальцем — труха одна...

Чердак освещала тусклая лампочка. При появлении человека, испуганно пискнув, шмыгнула под перекрытие крыса да с шумом взлетели со стропил голуби, но скоро они успокоились, лишь настороженно следили за человеком круглыми бусинками глаз. На одной из деревянных стропил у выхода на крышу Савелов увидел угловатые, неровные буквы, вырезанные когда-то финкой с красивой наборной ручкой другом его детства Женькой Горлатым, внуком знаменитого комиссара гражданской войны, и имевшие отношение непосредственно к нему, Савелову: «ВАДЬКА + МАРГОША = ЛЮБОВЬ».

С внезапно подступившим к горлу комом провел он по буквам ладонью, будто стирая пыль десятилетий, а услужливая память тут же вырвала из забвения: пронизанный весенним солнцем переулок, с ветхой церквушкой у перекрестка, и плывущую в облаке тополиного пуха длинноногую синеглазую девчонку — Риту из соседнего подъезда их строго номенклатурного дома.

Давно эмигрировал в Израиль запойный пьяница и неугомонный хохмач Женька Горлатый. Говорят, что, излечившись в Земле Обетованной от алкоголизма, он там отрекся даже от своей знаменитой комиссарской фамилии.

И было так угодно судьбе, что та длинноногая девчонка Рита пронеслась, то ли благодатным весенним ливнем, то ли опустошительным смерчем по жизни Савелова, чтобы оставить теперь ему лишь могильный холод отчаяния, неверия в себя и вообще ни во что на свете...

«Глаза-то у тебя, сынку, волчачьи, затравленные», — с горечью вспомнил он слова отца.

Вспомнил и усилием воли заставил себя разозлиться: «Обложили, сволочи, как волка, но попробуйте еще затравить его. Я не лох вам, ребята! Я через такое в Афгане прошел, чего вам в угарных пьяных снах не приснится...»

И вот уже скрипят под ногами Савелова ржавые ступеньки винтовой лестницы, намертво впившейся в глухой торец дома. И хорошо проглядывается отсюда кусок пустынной в этот ночной час улицы. Сумасшедший порывистый ветер обивает с деревьев мокрую листву и буквально до костей пронизывает Савелова.

«Я сделаю вас всех, сволочи! — крутится заезженной пластинкой в его мозгу. — Мне никак нельзя в ваши лапы! Я еще кресты, что висят на мне, не отмолил у Бога...»

Но вот и последняя ступенька метрах в трех от мокрой, заваленной листьями земли. Спрыгнув с нее, он сразу метнулся в тень и прислушался. Никаких посторонних звуков, только тоскливый вой ветра да громыхание жестяной кровли на крышах соседних домов.

Однако, пройдя вдоль темной гранитной стены до угла и выглянув на улицу, Савелову пришлось снова вжаться в стену — напротив, под аркой трехэтажного дома, маячили четыре мужских силуэта. Холодный осенний ветер донес их сиплые голоса:

— Ну, блин, ночка, как у цыгана дочка!

— Дернем по граммульке, авось согреемся?

— Из горла, без закуси?..

— В подъезде у мента стаканом и закусью разживемся.

— А если объект там нарисуется? Упустим, блин!

— Не бзди — пока мы тут топчемся, он, поди, в теплой постели девятый сон досматривает.

Судя по всему, топтуны сговорились. Через некоторое время, горбатясь от пронизывающего ветра и прикрываясь газетами от дождя, четверо неприметных мужичков перебежали улицу и скрылись под аркой номенклатурного дома. Когда стихли их шаги, Савелов оторвался от спасительной стены и метнулся в соседний двор. Из него проходными, исхоженными в детстве дворами он добрался до своей «Волги».

— Ищите теперь ветра в поле!.. — не обнаружив засады в кустах, довольно усмехнулся он.

Промозглый рассвет застал его «Волгу» далеко за Тулой. Когда вдали на подъеме показалась дорога, пересекающая основную трассу, Савелов свернул на обочину и достал из кармана аккуратно сложенную карту с грифом: «Совершенно секретно».

Так и есть — стратегическая бетонка, — убедился он, сверившись с картой. — Только бы в дожде не напороться лоб в лоб на какой-нибудь ракетовоз с солдатиком-первогодком за рулем.

На перекрестке Савелов уверенно свернул на указанную дорогу, которую днем с огнем не отыщешь на обычных картах, и выжал из своей «Волги» все, на что был способен ее двухсотсильный мерседесовский двигатель.

Он понимал, что его преследователи, опростоволосившись на московских улицах, будут пытаться, во что бы им ни стало, перехватить его в пути. Еще он знал, что сегодня спозаранку в квартиру отца вломится под благовидным предлогом «конторский» топтун в ментовской форме и, отрекомендовавшись, вероятнее всего, новым участковым, заглянет во все потаенные углы квартиры, и не обнаружив того, кого ищет, он устроит старику форменный допрос с угрозами и матюками. Впрочем, на матерщину академик Савелов может ответить такими трехэтажными форшлагами, что у «участкового» уши завянут. А потом они со злости начнут, если уже не начали, такой трезвон по всей стране, что телефонные аппараты и радиопередатчики задымятся...

Перво-наперво его оппоненты возьмут под контроль все основные магистрали, ведущие к Черному морю. Все, но вряд ли они догадаются искать его на стратегических дорогах ракетных войск, которые под покровом густых хвойных лесов, незаметно соединяясь друг с другом, покрывают квадратами почти всю европейскую часть страны. Разумеется, в век спутников и радаров для потенциального противника эти дороги — секрет Полишинеля, но внутри страны распространяться о них было не принято. Способ исчезновения подполковника Савелова из Москвы по этому маршруту разработал и подготовил сам, многоопытный в тайных делах, генерал Толмачев.

После получаса бешеной гонки по пустынной бетонке Савелов свернул на заваленную палой листвой незаметную фунтовую дорогу, петляющую под раскидистыми лапами вековых елей. Грунтовка вывела его к отвесному косогору, под которым простиралась до горизонта заросшая камышом и чахлым березняком болотина.

— Приехали! — сказал вслух Савелов, увидев между елей, неподалеку от косогора, стожок осенней отавы.

Под ним он обнаружил то, что там должно было быть — серую «девятку» с форсированным двигателем, с пятью канистрами бензина в багажнике и со спецпропуском в запретную зону под лобовым стеклом. Перегрузив в «жигуль» из «Волги» инструмент и свои вещи, Савелов разогнал ее на прямом участке грунтовки и, резко крутанув руль вправо, выбросился в мокрую густую траву. «Волга» взлетела над косогором и, перевернувшись, тяжко ухнулась в болото, метрах восьми от берега. Пока Савелов глотал горячий кофе из термоса, топь поглотила машину.

Профессионально работают люди Толмачева, оценил он, заглянув под косогор. Место выбрали, что надо, и даже глубину болотины не поленились промерить.

Допив кофе, он решил не задерживаться для отдыха, предусмотренного планом операции, и сразу погнал серую «девятку» к бетонке. Теперь ей предстояла очень долгая дорога.

Несколько раз пустынную дорогу перегораживали шлагбаумы военных КПП, но солдаты-регулировщики, увидев на лобовом стекле машины спецпропуск, сразу бросали руки к каскам и, не проверяя остальные документы, молча поднимали полосатые штанги.

«Да-а, фирма генерал-лейтенанта Толмачева веников не вяжет! — вынужден был признать Савелов. — Все предусмотрел старый чекистский волкодав», — думал он, всматриваясь из-за баранки в покрытую изморосью дорогу, разрезающую хвойные чащобы. Из них можно было ждать в любую минуту появления кабаньего выводка или рогатого лосиного стада.

— Чур меня, чур! — сказал он вслух. — Не до охоты мне, ребята... Это за мной нынче идет охота, как за бешеным волком.

Ближе к вечеру, на одном из участков бетонки, проложенном строго на юг, его «девятка» догнала стаю диких гусей. Они летели так низко, что казалось, вот-вот коснутся усталыми крыльями верхушек елей.

Кто знает, может, судьба приведет и меня в ту страну, в которую улетают дикие перелетные гуси. И из которой для меня уже не будет возврата, — зябко повел плечами Савелов. — Аз воздам! Как говорит раздавленный осознанием греха и одиночеством мой старый отец... Интересно, встречу ли я в той стране Игоря Сарматова и всех наших ребят, оставшихся на отрогах и в ущельях Гиндукуша? — пришло ему в голову. — Встретить-то встречу, а вот примут ли они меня в свою компанию, вопрос!

* * *

Гонконг.

5 ноября 1990 года

Усталый клин перелетных гусей с тревожными криками описал круг над озером неподалеку от затаившегося среди зарослей монастыря и тяжело опустился на водную гладь, смахнув с нее отражение облаков, подсвеченных сполохами утренней зари. Когда первые солнечные лучи коснулись темно-серых черепичных крыш монастыря и затянутых рисовой бумагой окон, зазвучал мелодичный колокольный звон, и сразу на монастырском подворье закипела жизнь. Будто по чьей-то команде засновали по своим делам озабоченные монахи и служки, потянуло дымом и запахом пищи, а из ворот монастыря выбежали гурьбой с десятка три мужчин в черных кимоно и рысцой направились к берегу недалекого моря. Среди них заметно выделялся ростом европеец с изуродованным шрамами лицом и с полуседыми волосами, забранными на затылке в тугой пучок.

У кромки прибоя вся группа опустилась на колени и, приняв позу «лотоса», устремила неподвижные взоры к красному солнечному шару, торжественно выплывающему из штормового моря. Когда солнечный шар поднялся над волнами, высокий европеец, оставив на берегу кимоно, взбежал на скалу и бросился с нее в бурлящие пенные буруны.

Вынырнув на поверхность, он проследил глазами за удаляющимся клином отдохнувших на монастырском озере перелетных гусей и поплыл вслед за ними в сумеречный морской простор.

Отплыв на значительное расстояние от скал, он лег на спину и полностью отдался воле пенистых волн. Когда сквозь их монотонное шипение его уши уловили звук работающего судового двигателя, он словно очнулся от сна и поплыл на этот звук. Скоро на фоне зависшего над волнами солнечного шара появился силуэт катера пограничной охраны. Поднятой вверх рукой человек приветствовал людей на его палубе.

— Сэр, опять тот сумасшедший купальщик! — сказал капитану-англичанину вахтенный матрос-китаец. — За бортом шторм в пять баллов и вода плюс десять, а ему нипочем!

— Этот парень из клиники профессора-японца, — отозвался капитан. — Мы его каждое утро встречаем! Даже шторм ему не шторм, — оторвался от экрана локатора капитан. — За это его стоит поприветствовать, Маленький Сюй!

— Слушаюсь, сэр!

Над пенистыми валами понеслись три протяжных корабельных гудка.

Пловец в ответ поднял в приветствии руку. Потом до людей на катере донесся его протяжный крик, состоящий из одних гласных звуков.

— И-и-и-о-о-о-а-а-а-у-у-у-и-и-и-о-о-о-у-у-у-у-у-у-у!

— Похоже, он зовет на помощь, сэр? — заволновался матрос.

— Наша помощь ему не нужна, — загадочно улыбнулся капитан.

— Сэр, его не видно на поверхности, — заволновался Маленький Сюй. — Он утонул, сэр, или на него напали акулы!..

Погрузившись в темную морскую пучину, человек тем временем достиг дна и поплыл среди колышащихся водорослей к темнеющим впереди скальным разломам. Когда у разломов мелькнуло в мерцающем сумраке несколько стремительных силуэтов, человек быстро всплыл на поверхность. Там его уже встречали любопытные дельфиньи физиономии.

— А-а-а-у-у-у-э-э-э-а-а-а-у-у-у-э-э-э-а-а-а! — протяжным криком приветствовал он загадочных и грациозных обитателей морских пучин, и те, словно по команде, затеяли вокруг него веселую игру с выпрыгиванием из воды, с нырянием и внезапным появлением из глубины у самой головы купальщика. Человек безбоязненно касался их гладкой кожи, отражающей рассветное небо, хватался за плавники, уходил на дельфиньих спинах в пучину, чтобы через некоторое время вместе с ними снова появиться на поверхности.

* * *

Отдраенный до блеска джип промчался по гулким предрассветным улицам Гонконга и скоро вырвался на шоссе, ведущее к монастырю «Перелетных диких гусей». Совсем рядом с мокрой лентой асфальта едва угадываемое в промозглых сумерках начинающегося дня рокотало штормовое море.

— Остановись-ка, сержант! Время есть — подышим свежим воздухом, — посмотрев на часы, кивнул Метлоу водителю.

Тот подогнал джип вплотную к береговым камням, о которые с шипением и брызгами разбивались накатные волны.

Слушать рокот волн — вечную и грозную музыку моря — было для Джорджа лучшим лекарством и отдыхом. Привычку эту он приобрел давно, еще в юности, когда молодым офицером — выпускником академии Вест-Пойнт был направлен для прохождения службы в разведподразделение «зеленых беретов» на американской военной базе Гуантанамо, отрезанной от бурлящей революционной Кубы глухим бетонным забором и многими рядами колючей проволоки.

В те годы не столько кубинская революция напугала американцев, сколько внезапно объявившиеся в их джунглях и в горах Сьерра Маэстра советские воинские части с ракетами, оснащенными ядерными боеголовками и нацеленными на близкие Флориду, Майами и Техас. Американцы, впервые осознавшие жестокие реалии ракетно-ядерного века и уязвимость своей территории, буквально пришли в шок. К тому же, пропагандистский маховик «холодной войны», представляющий русских не иначе как исчадиями ада, раскручивался с такой бешеной скоростью, что психические срывы и истерики стали обычным делом для населения Соединенных Штатов.

Георг Мятлефф, как звался в ту пору Джордж Метлоу, сразу почувствовал это на себе. Стоило ему после служебной вахты в засекреченной радиорубке войти в бар, как он начинал ощущать на себе настороженные взгляды посетителей. Сослуживцы с некоторых пор смотрели на него с затаенным вниманием, как смотрят в зоопарке на диковинного зверя.

— Раша-а-а!.. — прокатывался иногда шепот между барными стойками.

Однажды один из сослуживцев, причислявший себя к коренным американцам-патриотам, перебрав виски с содовой, даже пытался разрешить проблему личной неприязни к «раша» кулаками. Но молоденький лейтенант «зеленых беретов» был не из тех христиан, кто, получив удар по одной щеке, подставляет другую.

После этого инцидента, закончившегося для «патриота» глубоким нокаутом и сломанной челюстью, командование базы категорически запретило лейтенанту посещение бара, а в служебных документах распорядилось впредь именовать его исключительно на английский лад. Так, помимо своей воли, он стал Джорджем Ивом Метлоу. В гневе от того, что его лишают родовой фамилии, он подал рапорт об отставке, но получил категорический отказ — Пентагону был нужен точный, с мельчайшими нюансами, перевод радиоперехватов русских ракетчиков, базирующихся в горах Сьерра Маэстра. Лейтенанту Метлоу не оставалось ничего другого, как подчиниться. Свободное время он коротал теперь не за барной стойкой с банкой пива, а в полном одиночестве на берегу Карибского моря постигал божественную музыку волн.

Впрочем, в одиночестве была своя прелесть. Под глухой рокот прибоя можно было, не сдерживая фантазии, вообразить себя лихим пиратом на каперах Моргана и Дрейка. Можно было без помех предаться несбыточным мечтам о будущем и анализировать начальную стадию военной службы во славу полосатого американского флага.

Иногда по горизонту проходили корабли под красными флагами, но особых эмоций они у него не вызывали. Его Родиной была Америка, и все его личные помыслы были связаны только с ней. А Россия — она лишь историческая родина. Как известно, у всех американцев где-нибудь есть своя историческая Родина...

Чтобы не терять времени зря, он принялся за изучение арабского и персидского языков. Тогда же взялся за труды русских философов: Бердяева, Розанова, Ильина и даже прочитал в подлиннике многие произведения Пушкина, Толстого, Достоевского, до которых у него все не доходили руки. Но особенно Метлоу увлекла поэзия русского Серебряного века. Он буквально упивался стихами и поэмами Блока, Хлебникова, Гумилева, белоэмигрантского казачьего поэта Николая Туроверова, судьба которого была зеркальным отражением судьбы его родного деда Егора Ивановича Мятлева — бывшего офицера Оренбургского казачьего войска. И хотя молодому лейтенанту совершенно была непонятна тоска деда по всему русскому и даже порой раздражала его, но чеканные строки Николая Туроверова почему-то заставляли тревожно сжиматься и его сердце:

Мы шли в сухой и пыльной мгле

По раскаленной крымской глине,

Бахчисарай, как хан в седле,

Дремал в глубокой котловине.

И в этот лень в Чуфуткале,

Сорвав бессмертники сухие,

Я нацарапал на скале:

Двадцатый год — прощай, Россия.

Временами ему даже виделось, что это он сам, испытавший горечь военного поражения в своей прошлой жизни, перед вечным изгнанием нацарапал в крымской крепости эти последние строки. Незнакомая Россия становилась тогда для него более враждебной и зловещей, к смертельной схватке с которой необходимо было готовиться. Как и большинству американцев, русские по-прежнему казались ему загадочным и непредсказуемым народом, от которого его Штатам не приходится ждать чего-либо хорошего, а история российской государственности показалась ему сумбурной, лишенной гуманистического и рационального начала.

Книжные знания воспитанному с детства в закрытом американском военном колледже и закончившему элитную военную академию лейтенанту Метлоу мало чем помогали в постижении русского национального характера, который, прежде всего, интересовал его в связи с бушующей в мире «холодной войной», в любую минуту грозящей сорваться в бездонную пропасть ядерной войны. Когда через некоторое время отец Метлоу, фермерствующий в Оклахоме, сообщил телеграммой, что из Австрии прилетел его любимый дед, лейтенант обрадовался: вот кто сможет ответить на вопросы о русской ментальности!.. Отец сообщал, что дед прилетел, чтобы повидаться с родственниками перед тяжелой операцией. Ему много лет не давал житья засевший под сердцем осколок немецкой мины, полученный в рождественскую ночь сорок первого года в Северной Африке, в боях с армией Роммеля. Рождественский гусь от нацистской свиньи — шутил никогда не унывающий дед.

В двадцатом году с остатками армии атамана Дутова суровые ветры гражданской войны вымели его из российских пределов на чужбину. Как только потом не гнула и куда не бросала судьба лихого оренбургского казака... Лишь однажды в галлиполийских лагерях Врангеля она преподнесла ему единственный и бесценный дар — кареглазую Христину, дочь расстрелянного большевиками казачьего полковника. Через год у них родился сын, нареченный при православном крещении Иваном. Чтобы содержать семью, Егор Мятлев пошел служить в русский офицерский корпус при итальянской армии, который вскоре Муссолини бросил на завоевание Абиссинии. Не утратившие на чужбине понятий чести и веры, русские офицеры наотрез отказались стрелять в безоружных православных эфиопов. Итальянские пушки три дня и три ночи били прямой наводкой по обнесенному колючей проволокой лагерю русского корпуса. На исходе третьей ночи под покровом разыгравшейся песчаной бури Егору Мятлеву с десятком самых отчаянных офицеров чудом удалось подползти по-пластунски к конной итальянской батарее. Перерезав кинжалами пушкарей, они вырвались на их лошадях из этого ада.

С той поры фашизм стал для Егора Мятлева не абстрактной идеологией, а конкретным вселенским злом. Когда в Испании грянул франкистский путч, он переправил жену с сыном в Америку, а сам вступил в антифашистскую Интербригаду. Испанию он покидал с последними интер-бригадовцами и на французской границе был сразу интернирован в концлагерь. Когда полчища фашистского вермахта вторглись во Францию, Егор Мятлев бежал из концлагеря, чтобы вступить во французский Иностранный легион, в котором и провоевал до последнего дня Второй мировой войны.

По окончании войны, расторгнув контракт с легионом, дед осел в маленьком провинциальном городке у подножия австрийских Альп.

— Еще генералиссимус Суворов сказывал, что с Альп вся Россия как на ладони, — объяснил он внуку, приехавшему к нему однажды на каникулы.

На новом месте не признающий праздности дед сразу завел свое дело — штучное изготовление амуниции для верховой выездки. Заказать седло и остальные элементы сбруи у «рашен казак Мятлефф» считалось престижным у самых богатых людей Европы, снова почувствовавших вкус к роскоши. Сколотив капитал на их заказах, Егор Мятлев первым делом купил в Америке ферму с большим земельным наделом своему сыну Ивану, батрачившему вместе с женой, такой же оренбургской казачкой, на сезонных работах в Оклахоме.

Практичный Иван на купленной земле сразу занялся выращиванием кукурузы для крахмало-паточного производства и ячменя для соседнего пивного завода. Дела у него, благодаря природной смекалке и трудолюбию, пошли настолько успешно, что вскоре он смог прикупить еще землю под плантации хмеля, построить дом и даже послать своего сына учиться в элитном военном колледже...

Командование по предъявленной телеграмме от отца предоставило лейтенанту Метлоу недельный отпуск. Уже на следующий день он стоял с дедом и отцом на ухоженном фермерском кладбище у могилы своей бабушки Христины, умершей десять лет назад. Потом они объезжали на «Форде» их семейные владения, на которых трудились с десятка два латиноамериканцев. Старику понравились и ухоженные поля сына, и двухэтажный фермерский дом с добротными хозяйственными постройками, но внук чувствовал, что мысли деда витают где-то далеко от их семейного гнезда.

— Похоже, дед не верит в успех операции, — шепнул он отцу.

— Не в том проблема, — ответил тот. — Он хотел перед операцией проститься с оренбургской степью, но большевики отказали ему в визе.

— Старческая сентиментальность! — снисходительно усмехнулся лейтенант. — Чем наша Оклахома хуже его степи? Всю жизнь был лихим воякой — и такая блажь...

— Доживи до его лет, переживи то, что он пережил, тогда суди его блажь! — рассердился на его слова отец.

Особой гордостью их семьи была конюшня с полдюжиной чистопородных арабских скакунов: две гнедые кобылы и четыре вороных жеребца. Чтобы отвлечь старика от невеселых мыслей, отец вывел их на лужайку перед домом. Тот при виде красавцев-коней и в самом деле оживился, даже глаза заблестели.

— Справные арапчата! — похвалил он. — Но жирок с них согнать не лишнее. Конь, как и человек, всегда должен быть в кондиции. А покажите-ка мне их до-спех? — потребовал он, заметив опытным взглядом у двух коней потертости на хребтинах.

В конюшне дед тщательно осмотрел всю конскую упряжь и, обнаружив на войлоке подседельников вздутости, сел по-азиатски на солому и сразу принялся разминать их сапожным рашпилем.

Внук решил, что сейчас самое время поделиться со стариком своими мыслями о русских и их истории. Бывший хорунжий Оренбургского казачьего войска от его слов буквально пришел в ярость.

— Непредсказуемые русские, говоришь, внук? — гневно сверкнул он глазами. — А себя, надо понимать, ты считаешь предсказуемым полноценным американцем, так?

— В обратном меня никто не убедит.

— Вот, вот! — вскидывался дед. — И Гитлера никто не убедил... Силу, которую он собрал со всех стран Европы и обрушил на русских, ни один народ не выдержал бы, ни один, запомни! А они, «неполноценные», выдержали и, в конце концов, к чертям собачьим разнесли их Третий рейх.

— Третий рейх к чертям собачьим разнесли Эйзенхауэр и маршал Монтгомери! — поправил его внук.

— Ты из Вест-Пойнта вынес такой бред? — еще больше взъярился старик. — Уж родному деду можешь поверить — бесстыдное вранье!.. Немчура под Арденнами твоих Монтгомери с Эйзенхауэром зажала в стальные тиски и, как пить, перетопила бы союзничков в Атлантике, как котят, кабы русские, в ответ на их слезную мольбу, не перешли в Восточной Пруссии в наступление по всему фронту. Не слышал о том в своем пойнте, внук?.. А я не только слышал, аж до сих пор на своей шее чувствую ту стальную немецкую удавку.

— В академическом курсе, кажется, было про то что-то вскользь, — смутился молодой лейтенант.

— Вот, вот!.. Вскользь да умолчать — и есть самое бесстыдное вранье. И Пентагон твой хорош, знает, а врет, не краснея!..

— Зачем ему врать? — обиделся внук.

— Для поддержания боевого духа янки, зачем же еще! — ухмыльнулся дед. — Глянь-ка, неполноценные русские спутник в космос вывели и гжатского парня первыми вокруг земли два раза обернули. А стоило с десятка два их ракет на Карибах объявиться, как вы в Штатах с перепугу в штаны наложили.

— Браво, батя!.. У большевиков ты бы сорвал аплодисменты! — сказал появившийся в конюшне отец лейтенанта. — Будто не они тебя из России выперли?

— Они, — повернулся к нему дед. — Однако, Иван, с годами многое по-другому видится...

— Неужто простил Совдепию? — удивился тот.

— Простил-не простил... Разве это что-то меняет?

— Для него меняет, — кивнул отец на лейтенанта. — И мне интересно узнать, что ты нового в большевиках узрел?

— Ты вот, Ванька, все — большевики и Совдепия... Да, положа руку на сердце, хрен бы Ленину с картавой гоп-компанией далась в семнадцатом году Россия!.. Пока мы, серошинельные, на германских и турецких фронтах в окопах вшей кормили, в столицах-то разворовывали ее «временные» Керенского, обдирали страдалицу как липку, а православный народ, чтобы их воровства не углядел, забалтывали на революционных шабашах. Власть-то при них, «временных», как пьяная шлюха, в грязи валялась. Большевики лишь раньше других догадались поднять ее из грязи.

— Чтобы потом в еще большей грязи вывалять, — зло усмехнулся сын.

— Эх, Ванька, Ванька! — осуждающе качнул головой старик. — Знаю, ты мне будешь о потерях в войнах, о миллионах каторжан в сталинских концлагерях... Оправдать — упаси Господи, во веки веков!.. Жутко!.. Но подумай, сын, что это за народ «неполноценный» такой — русские? Приняв немыслимую смертную Голгофу, которой еще ни один народ не принимал, исхитриться снова возродить из пепла свою державу, перед мощью которой даже вашей наглой Америке приходится теперь гнуться. Длинную жизнь я прожил, Ванька, а не понимаю, как это возможно стало. Не понимаю, хоть убей! Видать, сам Господь за большевиков был, а?.. — смахнув мокреть с вислых казачьих усов, смущенно посмотрел он на сына. — Может и прозрел бы твой горемычный отец, ежели ему хоть раз довелось бы сердешно погуторить с русскими из-за железного занавеса. Не учли большевики, что я пять лет с нацистами бился насмерть. За Францию я, что ли?.. За нее, Расею-матушку. А она мне от ворот поворот... Не тешу себя, что поймете вы мою стариковскую боль.

— Почему же не поймем, батя? — обиделся отец.

— Американцы вы... Пуповиной с моей оренбургской степью никак не связанные.

— Не раскисай, дед! — обнял старика за плечи внук.

Тот сердито отстранился:

— Ты, Егор, мою фамилию и имя мое носишь?..

— Как же иначе? — смутился тот.

— Вот и попытайся за меня додумать и понять то, чего сам я понять не смог. Считай — наказ тебе.

— Обещаю, если случай представится, — отвел глаза в сторону внук.

Сказать деду, что у него теперь фамилия и имя на английский лад произносятся, он не посмел.

Но тогда он даже не предполагал, как скоро ему представится такой случай — сразу по возвращению на базу Гуантанамо.

Какой-то незадачливый русский морской пехотинец, из охраны ракетных установок, в ночной тропический ливень заплутал в кубинских джунглях и напоролся на колючую проволоку, окружающую американскую базу. Командование приказало Метлоу допросить его по полной программе.

— Осторожнее с ним. Русский — просто крези, лейтенант, — предупредил Метлоу командир патруля, захватившего русского на колючей проволоке. — При задержании он одному моему парню свернул шею, а еще троим ребра переломал.

Перед Метлоу предстал широкоплечий скуластый парень примерно его возраста, с сильными крестьянскими руками, скованными стальными наручниками. На его изодранной черной гимнастерке топорщились погоны с тремя лычками, а под гимнастеркой светилась полосатая тельняшка.

— Имя, возраст, номер и место дислокации воинской части? — задал дежурные вопросы Метлоу, стараясь не смотреть на его окровавленное лицо.

Тот будто не слышал вопросов.

— Не советую упрямиться, сержант, — попытался внушить ему Метлоу. — За информацию, интересующую нас, перед тобой откроются двери свободного мира. В нем много колбасы и красивых вещей, потому что у нас нет колхозов и коммунистических начальников.

Смысл его слов, видимо, дошел до морпеха.

— Говоришь по-нашему правильно, — смерил он его угрюмым взглядом. — Русский, что ли?

— Русский, — доброжелательно улыбнулся Метлоу. — В Штатах много русских. У тебя, как и у всех нас, будет семья, дом и много долларов...

— Были бы свободны руки, придушил бы тебя, как крысенка, чмо бандеровское! — с ненавистью выдохнул морпех и влепил в его лицо кровавый сгусток.

Рука лейтенанта Метлоу от этого оскорбления непроизвольно сжалась в кулак, и, потеряв контроль над собой, он бросил его в лицо пленника. Трое негров-охранников тут же набросились на морпеха, как голодные псы на дичь. Однако им пришлось изрядно потрудиться, чтобы сбить его с ног. Вбежавший на шум пожилой офицер военной полиции молча вышвырнул охранников из комнаты и с презрением бросил Метлоу:

— Садизмом к русским пленным отличались нацисты! Ты, похоже, из их племени, лейтенант?

— Я из его племени, — снова вспыхнул тот. — Между русскими свои счеты. Не советую совать в них нос, капитан.

Офицер выругался и вышел, громко хлопнув дверью.

Через несколько дней после напряженной смены в радиорубке, чтобы унять головную боль и звон в ушах, Метлоу, по привычке, отправился слушать музыку моря. На подходе к берегу его внимание привлекла стая чаек, мельтешащая с тревожными криками над пенной кромкой прибоя. Подойдя ближе, он остолбенел — накатные волны били о камни бездыханное человеческое тело. На утопленнике угадывались остатки полосатой тельняшки. Кисти его раздувшихся рук сжимали стальные наручники.

«Русский морпех, — догадался Метлоу. — Охранники забили, а труп выбросили в море, сволочи черномазые!»

По его сообщению за трупом прибыли как раз те самые «черномазые сволочи», под началом того самого пожилого полицейского офицера.

— Из него можно было выжать важную информацию, — показал Метлоу на труп. — Садист не я, а ты, капитан.

— О чем ты? — не понял тот.

— Не думайте, что вам и вашим черномазым убийство пленного сойдет с рук!

— А-а-а, вот о чем, — дошло до того. — Мои черномазые после твоего допроса пальцем не дотронулись до русского, но парни из ЦРУ решили забрать его на авианосец, подальше от твоих кулаков, лейтенант. Когда выволокли беднягу из вертолета на палубу, он смел всех с дороги и бросился за борт. В наручниках сразу пошел на дно. Так сказать, самоликвидировался... Что же стоишь, лейтенант, иди допроси соплеменника...

Осознание своей вины в случившейся трагедии пронзило молнией все существо Метлоу.

— Но почему он так поступил, сэр? — пролепетал он.

— Кто поймет этих русских, — хмуро ответил тот. — Я в войну с английскими морскими конвоями ходил в Мурманск... До острова Кильдин конвои охраняли союзники, а дальше нас подхватывали русские. Сразу за островом люфтваффе набрасывалась на наши изувеченные корабли взбесившейся волчьей стаей. Можешь не верить, лейтенант, но я видел своими глазами, как русские летчики, расстреляв боекомплект, шли на самолеты нацистов в лоб и тараном опрокидывали их в преисподнюю.

— А сами спасались на парашютах?

— Арктика не Карибы, парень, — удивился наивности Метлоу полицейский. — Минуту в ледяных волнах не продержишься...

— Простите, сэр.

— Но самое непонятное даже не это было, — продолжил тот. — Половина наших экипажей от нацистских налетов приходила в Мурманск, можно сказать, полумертвыми... Русские старики, женщины — сами едва ноги волочат от голодухи, под глазами круги, лица синюшные, а с ночи выстраивались перед госпиталями в длинные очереди, чтобы бесплатно отдать нашим израненным парням свою кровь или поделиться с нами последним глотком спирта.

— Шутите, сэр?.. — прошептал потрясенный Метлоу.

— Если бы... Но мы с тобой тему русских не обсуждали, — сухо предупредил полицейский офицер. — В Америке, сам знаешь, они теперь не в моде, а мне, парень, хочется дослужиться до пенсии за выслугу лет.

— О'кей, сэр!.. — поспешил заверить его Метлоу.

Но «тема русских» не выходила из его головы, как и не уходило острое чувство вины за смерть соплеменника из-за железного занавеса.

Под влиянием этого чувства лейтенант «зеленых беретов» обложился в гарнизонной библиотеке книгами по русской военной истории. Впервые тогда он узнал о русской трагедии сорок первого года, о жертвах в блокадном Ленинграде и о многом другом, о чем доселе не имел понятия... О Сталинградской битве, перемоловшей в своих жерновах отборные дивизии немецкого вермахта, к своему стыду, он узнал тоже впервые...

Но особенно его поразили масштабы партизанского движения в тылу нацистских армий, о котором он никогда не слышал. Операция партизан «Рельсовая война» накануне Курского сражения в сорок третьем году явилась для молодого лейтенанта открытием незнакомой ему военно-диверсионной тактики. Она заинтересовала его настолько, что он стал дотошно анализировать основные тактические приемы партизан. Анализ привел его к пониманию их общей тактики, как то: активные действия мобильных диверсионных групп на флангах противника и его тыловых коммуникациях, сковывающие наступательный порыв основных ударных сил вражеской армии и подрывающие моральный дух ее личного состава, нарушение путей снабжения вражеских войск, но главное: самоотверженное отвлечение их на себя во время вынужденных отступлений и накануне наступательных операций регулярной армии.

Углубляясь дальше в изучение русской военной истории, он с удивлением обнаружил, что методы партизанской тактики русских со времен Золотой орды мало изменились: действия рязанских ратников сотника Евпатия Коловрата против Батыя, народного ополчения князя Пожарского против поляков гетмана Вишневецкого, действия отрядов иррегулярной конницы Дениса Давыдова, Дохтурова, донских казаков, атамана Платова и многочисленных отрядов крепостных крестьян против французов Наполеона. И наконец, партизанские операции против нацистов отрядов Федорова, Ковпака, Мазурова, Судоплатова и многих других имели общие закономерности. В основе их лежали: генетическая способность русских к быстрой военной самоорганизации, жертвенность во имя общего правого дела, неприятие коллаборационизма и конформизма в любых их проявлениях, высокий моральный дух, никак не объяснимый, в контексте вековечного деспотизма их государственного устройства.

И чем больше углублялся он в изучение народа, к которому принадлежал сам, тем меньше этот народ становился для него понятным. Психология русских никак не укладывалась в прокрустово ложе западного индивидуализма, который с младых ногтей впитал в себя выпускник Вест-Пойнта. Тем не менее, лейтенант Джордж Метлоу считал своим долгом не оставлять усилий по изучению потенциального противника — русских и их военной и разведывательно-диверсионной тактики. Со временем к нему пришло, хоть пока и смутное, понимание мотивов самоликвидации того русского морпеха. Знал он теперь, что означало брошенное ему морпехом: «чмо бандеровское». Тактику бандеровцев и «прибалтийских лесных» братьев он также не поленился скрупулезно проработать, но она его не впечатлила, так как была направлена не на сопротивление оккупационным войскам противника, а на террор против представителей гражданской власти и мирных жителей.

Жизнь еще не раз сводила Джорджа Метлоу с соплеменниками из-за железного занавеса, но до сердечного разговора с ними, как завещал дед, у него не доходило, так как видел он их, в основном, через оптический прицел снайперской винтовки. А вот чувство вины за смерть морпеха из своей юности почему-то не оставляло его никогда — лишь с годами притуплялось.

Когда в Афганистане раненый Метлоу неожиданно оказался в плену у русской диверсионной группы, он был просто поражен внешним сходством того морпеха с командиром этой группы майором Сарматовым. Такие же широкие плечи, скуластое лицо, сильные крестьянские руки и спокойный, презирающий смерть взгляд темно-серых глаз. «Сын? — мелькнуло у Метлоу. — Но майор не намного моложе меня... Тогда брат?.. Впрочем, — разозлился он на себя, — брат он того морпеха или сват, не имеет значения. Он коммунист из-за железного занавеса, значит — мой враг».

Полковник Метлоу и не предполагал тогда, что именно с этим русским майором ему удастся наконец «погутарить по душам», как ему завещал сделать ныне покойный дед. Майор Сарматов открыл ему глаза на многое и многое, не понятное в их стране. Когда наступила самая критическая фаза их одиссеи по отрогам Гиндукуша, полковник ЦРУ Джордж Метлоу, понимая, что майора ждет трагическая участь русского морпеха из своей юности, не нашел в себе моральных сил отдать его на растерзание озлобленным афганским моджахедам. «Отдать им Сарматова — значит растоптать память деда и честь нашего казачьего рода, которая для деда была превыше всего, — понял тогда Метлоу и твердо сказал себе: — Этому не бывать, даже если боссы в ЦРУ не захотят понять меня...»

Интерес лейтенанта «зеленых беретов» Джорджа Метлоу к постижению разведывательно-диверсионной тактики потенциального противника — русских — был сразу замечен людьми из ЦРУ на базе Гуантанамо, что, в конце концов, привело его к ним на службу. Но произошло это только после войны во Вьетнаме.

Там, во вьетнамских джунглях, он на своей шкуре убедился, что командиры вьетнамских партизан, обученные в военных академиях Советского Союза, пользуются именно русской партизанской тактикой, нигде и никогда не давая американцам чувствовать себя в безопасности. Знание тактики противника помогло Метлоу избежать больших потерь в своей разведроте. Но жестокость и бессмысленность той войны ввергла его душу в глубокую и продолжительную депрессию, названную психиатрами «вьетнамским синдромом».

«Все на земле тлен, — погружаясь с головой в божественную музыку волн Тонкинского залива, часто размышлял в те годы Джордж Метлоу. — Давно исчезли с лица земли динозавры и мамонты, обратились в песок и прах многие, предшествующие нашей, цивилизации, но неизменной осталась кровожадность рода людского». Да еще остались волны... Они как накатывались на эти камни в доисторические времена, так и накатываются поныне. Нет им дела до грозных авианосцев, барражирующих у вьетнамских берегов. Нет дела до проблем американской небоскребной цивилизации, до хитросплетений в беспощадной войне разведок за глобальные интересы государств, а чаше всего за шкурные интересы отдельных политических групп, цинично маскирующих личные амбиции и алчность под борьбу идеологий или, как стало модным в последние десятилетия говорить, — под защиту прав человека. Волны, волны — равнодушные свидетели низменных страстей и высоких человеческих помыслов, они являют собой апассионарное связующее звено между нами и теми, кто жил до нас. Много веков назад, прорубившись кривыми гуннскими мечами через необозримое людское море Поднебесной империи, докатились до этих берегов, неукротимые в непонятной ярости, волны орд Чингисхана. Не найдя тут вожделенного берега «последнего моря», монголы решительно направили копыта своих косматых коней на Запад. И кому теперь дело до того, что центрально-азиатские пустыни, славянские степи и леса за три века укротили их ярость и поглотили их несметную силу?.. Увы, ни один из последующих завоевателей мира не сделал из этого вывод. Как не сделала его ошалевшая от осознания своего могущества Америка.

Поступившее после вьетнамской войны предложение перейти на службу в ЦРУ Метлоу принял без особых колебаний, так как понимал, что его используют на русском направлении и он снова сможет вернуться к постижению национальных особенностей соплеменников.

Катятся и катятся размеренной чередой на берег волны. Ударив с размаху в береговые камни, с недовольным шипением откатываются назад, чтобы влиться в очередную, изготовившуюся к прыжку волну.

— Сэр, пора ехать, — оторвал Метлоу от тягучих мыслей солдат-водитель.

— Успеем, — нехотя откликнулся он и прислушался к еле различимому колокольному звону со стороны зажатого меж холмов монастыря «Перелетных диких гусей». — Когда еще удастся выбраться из пандшерской дыры к морю.

* * *

На серпантине извилистой прибрежной дороги появилась обшарпанная машина.

— Сенсей, вон тот, кто интересуется тобой, — сказал профессору Осире сидящий за ее рулем буддистский монах и показал на стоящий у самой кромки прибоя джип и одинокую фигуру сидящего на камне поодаль человека.

— Напомни, Ямасита, его имя?

— Джордж Ив Метлоу.

— Что ему надо от меня?

— Ямасита не знает, сенсей.

Метлоу повернулся на шум подъехавшей машины. Старый японец из окна машины настороженно обратился к нему:

— Мне передали, что вы интересовались профессором Осирой, мистер э-э-э...

— Метлоу. Джордж Ив Метлоу...

— Простите мою уходящую память, мистер Метлоу! Что надо вам от такого старого пня, как я?

— Ничего особенного не надо, — заверил его Метлоу. — Хотелось бы лишь узнать, как идут дела у моего друга, англичанина Джона Карпентера?

Осира вышел из машины и, вглядевшись в штормовые волны, удовлетворенно улыбнулся:

— Так я и думал. Взгляните, у Джона рандеву с дельфинами. Даже наступившие холода не мешают их ежедневным совместным прогулкам по бухте, на что, мистер Метлоу, признаться, я не рассчитывал.

— Но это же очень опасно! — вырвалось у полковника, когда он увидел на горизонте пловца.

— Опасно. Но, по-видимому, ваш друг родился под непрерывный грохот канонады — он не боится орудийных залпов... Кстати, не могли бы вы сказать — где его родина?

— Вы сомневаетесь в его английском происхождении? — насторожился Метлоу.

Осира улыбнулся одними глазами:

— Я знаю, мистер Метлоу, по документам он — англичанин Джон Ли Карпентер, родившийся и выросший в жарком Пакистане...

— Вы хотите сказать, что в Пакистане он не мог приобрести привычку к холодным процедурам... Вынужден согласиться с вами, но кто же он, по вашему мнению?

— Он?.. Безусловно, не немец, не француз и не швед, хотя шведы спокойно переносят холодные морские ванны. Он славянин. Скорее всего — русский.

— Русский? — еще больше насторожился Метлоу. — У вас уже были пациенты-русские?

— Нет, — уловив настороженность собеседника, улыбнулся Осира. — Но после Второй мировой войны я несколько лет провел у них в плену. Не теряя времени даром, я изучал язык, быт, психологию и этнические особенности этого загадочного народа.

— Разве русские отличаются от других народов?

— Каждый народ неповторим, мистер Метлоу... Например, сэр, мы, японцы, созерцая природу, обожествляем ее, восхищаемся ею, порой до слез, принимаем каждый ее уголок за картину, вышедшую из-под гениальной кисти Творца. Мы считаем, что человек не достоин вмешиваться в его творческий замысел.

— Хотите сказать, что японцы смотрят на природу со стороны?

— Да! — кивнул старый профессор. — Кроме того, мистер Метлоу, японцы неисправимые фаталисты. Мы считаем, что все в нашей жизни предопределено судьбой, потому нет смысла сопротивляться: жизненным невзгодам, землетрясениям, пожарам, цунами, которые регулярно обрушиваются на нас.

— А европейцы?

— Немцы, французы, англичане, американцы — жестокие прагматики. Вы существуете как бы параллельно с природой и используете ее, как, впрочем, все, до чего вы можете дотянуться, в чисто утилитарных, потребительских целях...

— А русские не так? — спросил озадаченный Метлоу.

— Русских, как и японцев, отличает беспримерная терпеливость в жизненных невзгодах и в выпавших на их долю страданиях... Но в отличие от японцев они не созерцатели и не фаталисты. Русские обладают даром растворяться в природе, становиться составной и неотъемлемой ее частью. Гроза, ураган, ужасные снега, морозы, дикая мощь и первозданность необжитых мест, которых так много в их стране, в отличие от европейцев и японцев, совершенно не пугают их. Даже, напротив, мощь и экстремальные состояния природы вызывают у них прилив жизненных сил, восторг, схожий с религиозным экстазом.

— Пожалуй, я соглашусь с вами, профессор, — кивнул удивленный Метлоу, не ожидавший от профессора Осиры суждений на тему, волнующую его самого уже много лет. — Я тоже много лет занимаюсь психологией этого народа, но, признаться, мне не приходило в голову посмотреть на русских с этой стороны.

Профессор присел на камень и жестом показал полковнику на место рядом с собой:

— Однажды в плену, мистер Метлоу, я наблюдал картину, поразившую меня буквально до слез: на станцию Даурия под Читой пришел эшелон с русскими заключенными. Когда закончилась их выгрузка из теплушек, небо вдруг стало иссиня-черным. Через минуту началась страшная гроза, и буквально стеной обрушился град. Конвоиры прикладами винтовок стали загонять узников назад в теплушки, но те отказывались укрываться в них. Более того, несколько сотен узников стали срывать с себя всю одежду. Не обращая внимания на удары прикладами и кровавые полосы от града на их обнаженных телах, они, к нашему удивлению, внезапно пустились в какую-то немыслимо странную и восторженную пляску, все убыстряя ее и доводя себя до полного экстаза. То был танец их единения друг с другом, единения с небом, громом, молниями и градом. Конвоиры растерялись, но скоро и они, составив в козлы винтовки, стали срывать с себя одежду и присоединяться к пляшущим узникам. Под секущим до крови градом, узники кружились в одной бешеной пляске со своими мучителями, как с родными братьями. Сквозь шум града до наших теплушек доносились разбойничьи выкрики пляшущих и буйный свист, в котором слышался мужественный вызов силам природы и даже самому небу. Когда град закончился и уползла в монгольские степи черная туча, у заключенных и у конвоиров были одинаково просветленные липа, как у людей, переживших глубочайший коллективный катарсис... Могу уверить вас, мистер Метлоу, что увиденное нами, японцами, на станции Даурия многим моим товарищам по несчастью помогло выдержать все тяготы плена.

— Интересное наблюдение, — согласился пораженный Метлоу. — Значит, у русских коллективизм и стремление к единению с природой — устойчивый стереотип национального поведения?

— Необычайно, сэр!.. Я наблюдал его у всех социальных групп. Но, к сожалению, русские очень расточительны в общении с природой и порой наносят ей глубокие раны...

Метлоу вгляделся в морской простор, в котором среди резвящихся дельфинов показалась голова пловца, и засмеялся:

— В подтверждение ваших наблюдений, Осира-сан, ваш пациент демонстрирует нам свое единение с морской стихией и ее обитателями. Сейчас Америка помешана на теории реинкарнации — может, Джон в прошлой своей жизни был русским? — не без иронии спросил он.

Осира улыбнулся одними глазами.

— Рождают характер, но не тело, — заметил он. — Вопрос его национальной принадлежности, сэр, интересует меня исключительно в целях определения методики лечения и... и его безопасности. До всего остального старому бродячему самураю нет дела.

— Его безопасности что-то угрожает? — насторожился Метлоу.

— Не могу сказать определенно, мистер Метлоу... Но с некоторых пор доктор Юсуф стал привозить к нему в монастырь подозрительных арабов.

— Что было подозрительного в них?

— Глаза, — ответил Осира. — Блеск их глаз. Это не тот блеск, что бывает в глазах фанатиков-мусульман или иезуитов... Похоже, они принадлежат к какой-то мистической секте, которых пруд пруди на Востоке, но, возможно, старый Осира ошибается. Однако, опасаясь, что змея рано или поздно выползет из своей шкуры, я отказал Юсуфу в праве пользовать методами европейской медицины пациентов моей клиники и запретил ему появляться в монастыре. Но, кажется, он не сильно огорчился этому.

Неприязнь Осиры к Юсуфу Метлоу отнес к вечной неприязни адептов разных направлений медицины друг к другу.

— О'кей, уважаемый Осира-сан, — почтительно поклонился он. — Я наведу справки об этих арабах.

— Но больше всего, мистер Метлоу, меня обеспокоили даже не арабы, а русские...

— Джона навешали русские?

— Похоже на то, — кивнул старик. — Но под видом богатых туристов из Австрии. Несмотря на запрет старшего монаха, они сфотографировали Джона. Пытались даже получить у него автограф и интересовались, не знаком ли он с неким русским по фамилии Сарматов.

— Что им ответил Джон? — напрягся Метлоу. Осира, уловив в голосе Метлоу тревогу, поспешил его успокоить.

— Ответил, что он англичанин Джон Ли Карпентер, родившийся в Пакистане, а человека по фамилии Сарматов не помнит.

— На каком языке они разговаривали?

— Они о чем-то спросили его по-немецки, но Джон ответил, что не понимает этого языка. Дальнейший разговор шел по-английски.

— Почему вы решили, что они русские?

— Когда они покинули монастырь, — Осира кивнул на скучающего за рулем монаха, — Ямасита, старший монах монастыря и верный спутник в моих скитаниях, послал за ними двух монахов. Не находите ли странным, мистер Метлоу, что австрийские туристы по дороге разговаривали по-русски и завершили ее у дверей русской торговой миссии в Гонконге?

— Нахожу, — согласился тот. — И думаю, уважаемый Осира-сан, мне придется несколько задержаться на территории, временно опекаемой английской короной.

Осира-сан, вновь улыбнувшись одними глазами, процитировал поэта семнадцатого века Басе:

Там, куда улетает

Крик предрассветной кукушки,

Что там? — Далекий остров.

— Вы правы, стоит узнать, куда улетает крик предрассветной кукушки, дорогой профессор, — согласился Метлоу. — Однако ваше мнение: вернется ли память к Джону прежде, чем он попадет на свой «Далекий остров»?

Японец развел руками:

— Фрагменты прошлого, которые все чаще исторгает его память, стали более продолжительны и устойчивы, хотя еще далеки от того, чтобы из их мозаики составить какой-либо рисунок его прошлой жизни. Но старый Осира надеется и торопит события, что не в его правилах...

— Что вас вынуждает к этому?

Улыбнувшись, Осира опять процитировал поэта Басе:

Лист летит на лист.

Все осыпались, и дождь

Хлещет по дождю.

— Возраст? — догадался Метлоу. Поколебавшись, он достал из кейса запечатанный конверт.

— Здесь некоторая информация о вашем пациенте, — сказал он. — Можете воспользоваться ею для уточнения методики лечения, а Джону сообщить только то, что сочтете возможным.

— Информация о прошлой жизни может вызвать у пациента стресс и навсегда похоронить слабые надежды на возврат его памяти, — вздохнул Осира.

— Вероятно, вы правы, — вынужден был согласиться Метлоу.

— Хотя она может пригодиться, — подумав, нерешительно произнес старик. — Но только в случае...

— В каком случае?

— В случае неожиданного наступления последнего земного дня, отпущенного Творцом бродячему самураю Осире.

— Я буду молиться Богу, чтобы этот день не скоро наступил, — поднялся с камня Метлоу. — Я надеюсь, что информацией о происхождении Джона Карпентера никто и никогда не воспользуется в дурных целях.

— Бродячий самурай Осира никогда не предавал своих учеников, — бесстрастно произнес старик. — Предаст ли он последнего и самого лучшего из всех, вы это хотите знать, сэр?

— Простите мою бестактность, уважаемый Осира-сан, — смутился Метлоу и с облегчением подумал: «На слово этого старика можно положиться».

С моря донесся протяжный призывный крик. Осира вгляделся в волны и, найдя в них голову Сарматова, бесстрастно продолжил:

— Англичанин он или русский Иван, не имеет значения. Он неимоверно быстро добился поразительных успехов в овладении искусством дзен. Ямасита, его непосредственный наставник, может подтвердить это. Поистине: рождают не тело, а характер, мистер Метлоу.

* * *

Звук монастырского колокола, принесенный порывом ветра с суши, заставил Сарматова оставить дельфинов и вернуться на берег. Растерев тело жестким полотенцем, он легко преодолел крутизну прибрежных скал и бегом направился к воротам монастыря, у которых его ожидали Осира и Метлоу.

— Доброе утро, сенсей! — почтительно приветствовал он сначала Осиру.

Тот кивнул на Метлоу:

— Мистер Метлоу хочет побеседовать с тобой. Я разрешаю пропустить утреннюю медитацию.

— Спасибо, сенсей! — склонил голову Сарматов и крепко пожал руку Метлоу. — Рад тебя видеть, Джордж!

— Как тебе тут живется, Джон? Скукотища, наверное, смертная?

— Нет, Джордж! Постижение искусства школы дзен, которое сенсей положил в основу моего лечения, не оставляет времени для скуки. Кроме того, я много занимаюсь философией, поэзией и литературой.

— Вот как!.. Чья литература тебе ближе всего?

— Французская и русская... Поэзия — русская и японская... Но самый любимый писатель мой и сенсея, — Сарматов кивнул на согбенный силуэт Осиры, уходящего в монастырские ворота — русский писатель по имени Федор Достоевский. Сенсей говорит, что японцы относятся к Достоевскому с почтением, потому что он объясняет природу страстей, бушующих в самых потаенных глубинах человеческих душ.

Боковым зрением разведчика Метлоу уловил, что один из монахов и служка, занимающиеся хозяйственной работой во дворе монастыря, прислушиваются к их разговору.

— У моря можно говорить без посторонних глаз и ушей, — сказал Метлоу, взяв Сарматова под локоть.

— Разве нам что-то угрожает? — удивился тот.

— Нет, но я бы хотел обсудить с тобой эту проблему подробнее.

* * *

Штормовые волны, докатившись до прибрежного мелководья, с шипением подползали к их ногам. Шум моря прорезали крики чаек, с остервенением рвущих друг у друга добычу. Метлоу, кивнув на них, передернулся:

— Глупые и жадные создания... В море хватит рыбы для всех, а, тем не менее, сильные птицы подло отбирают ее у слабых... Впрочем, люди живут по тем же правилам. Ты этого не находишь? — спросил он.

— Сенсей говорил мне о таком поведении людей, — ответил тот.

— Старик интересный человек, не так ли?

— Сенсей очень добр ко мне, — улыбнулся Сарматов. — Я благодарен тебе, что имею возможность лечиться у него. Но, Джордж, я не представляю, как я смогу вернуть ему долг.

— Что ты имеешь в виду?..

— Монахи упрекают меня, что сенсей тратится на мое содержание.

— Ты ничего не путаешь? — предчувствуя новую проблему, переспросил Метлоу.

— Не-ет, — покачал головой Сарматов. — Я слышал, что финансовые дела у монастыря сейчас не самые блестящие...

— Ладно, эту проблему мы обсудим после, — прервал его Метлоу. — А сейчас скажи-ка мне, как поживает док Юсуф?

По лицу Сарматова пробежала тень.

— Юсуф очень изменился с некоторых пор...

— С каких пор?

— Сразу после нашего прилета из Пакистана к нему пришли какие-то арабы...

— Какие арабы?

— Мне трудно о них судить... Они курят гашиш и называют друг друга братьями, а когда приходят в чем-то к согласию, то хором произносят: «Да свершится то, что должно свершиться!» Несмотря на то, что на них мусульманские одежды, мне кажется, что они совершенно равнодушны к вере в Аллаха... Однажды вместе с арабами меня навестил Али-хан.

— Какой Али-хан? — опешил Метлоу.

— Тот самый, из Пешавара.

— Ты не спутал его с кем-то другим?

— Не спутал, — мотнул головой Сарматов. — Он интересовался моим здоровьем. Его увидел Ямасита и доложил сенсею. Тот распорядился закрыть двери монастыря для Юсуфа, Али-хана и всех арабов.

— А что ты еще можешь рассказать о Юсуфе?

— Раньше Юсуф жил при монастыре, но монахи говорят, что теперь у него своя врачебная практика в городе. Один наш монах слышал от китайцев, что он купил в Гонконге дом и женился на китаянке, — ответил Сарматов и, подумав, добавил: — Когда он приезжал в монастырь с арабами, мне показалось, что он у них начальник. Арабы и даже надутый петух Али-хан, которому в Пешаваре Юсуф кланялся до земли, теперь перечить ему не смели. Но я не показал им своего удивления. Кроме того...

— Что, кроме того?

— Юсуф сказал, что мне не надо лечиться у сенсея.

— Интересно!

— Арабы, которые были с ним, сказали, что могут дать мне работу. Они уверяли, что эта работа не требует памяти и может сделать меня богатым. Тогда я смог бы расплатиться с сенсеем и даже продолжить лечение.

— Что за работа?

— Они сказали лишь, что потребуется владение секретами кюдо, таэквондо и особенно холодным оружием — кендо. Вероятно, обучать кого-то тому, чему я научился у сенсея...

— А что хотели от тебя русские?

— Какие русские? — удивился Сарматов.

— Те, которые фотографировали тебя и интересовались Сарматовым...

— А-а!.. Те были австрийцы.

— Нет, Игорь, то были русские! Почему ты сказал им, что не знаешь Сарматова и не стал разговаривать с ними на русском языке?

— Ты же сказал мне в Пешаваре, что фамилию Сарматов я должен забыть.

— О'кей! — удовлетворился ответом Метлоу. — Однако я хотел бы предостеречь тебя от общения с русскими.

— Почему, Джордж? Разве не ты говорил мне, что я тоже русский? — в голосе Сарматова Метлоу уловил волнение.

— Это истинная правда, Игорь, — подтвердил он.

— Я нашел Россию на карте, но память пока не возвращает меня в нее. Я даже не знаю, есть ли там у меня близкие. При медитации ко мне приходят фрагменты каких-то событий. А чаще всего лицо белокурой женщины, которая почему-то просит меня помнить, что мы с ней одной крови. Я никак не могу вспомнить, кто она мне, не могу!.. Иногда в моих воспоминаниях присутствуешь ты, Джордж, но почему-то это всегда связано с войной, с кровью и чьими-то смертями...

— Немудрено, — вздохнул Метлоу. — Война много лет была моей профессией. И ты и я, мы с тобой — люди войны, Сармат.

— Кто-то мне уже говорил эти слова, — наморщил лоб тот. — Но кто, когда?.. Я не могу восстановить ни одного события из моей жизни. Ни одного, понимаешь!..

— Ты очень страдаешь от этого?

— Я помню твой рассказ, Джордж, про то, каким страшным криком кричат глаза умирающих бенгальских тигров. Я никому не показываю крика моих глаз, даже сенсею. Может, ты можешь что-то рассказать мне о том человеке, которого звали Сарматовым?

Метлоу перевел взгляд на чаек, вырывающих друг у друга добычу, и вздохнул:

— К сожалению, не многое... Я не уверен даже, что зовут тебя Игорем Сарматовым...

— Почему?

— Потому что таким, как мы с тобой, обычно дают чужие имена и они прилипают к нам иногда на всю жизнь. Осира-сан просил меня не рассказывать ничего, что может помешать твоему выздоровлению. Ты сам должен вспомнить все. Он верит, что однажды это произойдет, поэтому ты ни под каким видом не должен прекращать лечения и соглашаться на работу у арабов.

— Спасибо! — кивнул Сарматов. — Я во всем подчиняюсь сенсею и тебе, Джордж. Но если память никогда ко мне не вернется?

— Тогда тебе лучше навсегда остаться Джоном Карпентером. Поверь, Игорь, мне нелегко говорить тебе это.

— В любом случае я возвращусь в Россию. И мне, в этом случае, пригодилась бы хоть самая малая исходная информация о моей прошлой жизни.

— Успокойся, Игорь! — положил руку на его плечо Метлоу. — Всю информацию, которой владею, я передал профессору Осира и он сообщит тебе ее, когда сочтет необходимым.

— Хорошо... Но объясни: почему я не могу общаться с русскими, с теми, которые приходили под видом австрийцев?

— Потому что у России была и пока осталась дурная привычка отказываться от самых верных ее сыновей, — с горечью ответил Метлоу. — Когда-то она отказалась от моих деда и отца, значит, отказалась и от меня...

— И от меня она отказалась? — пристально посмотрел на него Сарматов.

— Поверь, мне больно говорить это, но в России тебя посадят в тюрьму, из которой выбраться у тебя будет мало шансов.

— В тюрьму? — недоверчиво переспросил Сарматов. — Значит, я совершил какое-то преступление?

Метлоу поднял на него глаза:

— К сожалению, я твой единственный свидетель, Сармат, но в силу разных причин я не могу быть им в вашем суде. Одно ты должен запомнить: майор Сарматов до конца выполнил свой воинский долг и не совершил никакого преступления против своего Отечества. Будут уверять тебя в обратном — посылай всех в задницу, майор Сарматов!

Тот, не скрывая своего потрясения, прошептал:

— Продолжай, Джордж, прошу тебя!

— Твои шефы в России не уверены, что ты погиб в Афганистане. Они ищут тебя по всему свету, поэтому я советую быть осторожнее со всеми, кто будет приходить к тебе под видом австрийцев, немцев, чехов и прочих оборотней... Это все, что я хотел сказать, Сармат.

— Для этого ты прилетел из Пакистана?

— Меня встревожило, что док Юсуф перестал ставить меня в известность о твоих делах. К тому же появилась возможность повидаться с моим старым боевым другом, ныне — полицейским комиссаром Ричем Корвиллом, с которым ты уже знаком. Кстати, Игорь, у тебя есть адрес Юсуфа в Гонконге?

— Монахи узнали его адрес. У сенсея он должен быть.

— О'кей! — недобро усмехнулся Метлоу. — Надеюсь, у старого бродячего самурая нет причины скрывать его от меня.

Простившись с Сарматовым, Метлоу направился к небоскребам мегаполиса. Однако на полдороге он приказал водителю снова свернуть к морскому побережью. Информация, полученная от профессора Осиры и Сарматова, требовала тщательного анализа, к тому же после знойных пакистанских пейзажей его снова неудержимо влекло к морю.

— Итак, что мы имеем? — устроившись у кромки прибоя, начал он приводить в порядок свои мысли. — У смиренного агнца Юсуфа в Гонконге оказались непонятные связи с арабами. Осира предполагает, что арабы принадлежат к какой-то мистической восточной секте. Старик мудр и знает Восток изнутри, вряд ли он ошибается. Возможно, те арабы — агентура пакистанской разведки ИСА, которую Али-хан, уже полтора года работающий на ЦРУ, утаил от нас.

За время, прошедшее со дня последнего серьезного разговора с Али-ханом, тот с помощью неведомых покровителей перебрался из Пешавара в главную резиденцию ИСИ в Исламабаде, где стал одним из кураторов ядерной программы, конечной целью которой было ускоренное создание ядерного оружия. Над этой программой в поте лица трудились некоторые известные европейские физики-ядершики. Их фамилии, благодаря Каракурту, были теперь известны шефам ЦРУ. Кроме того, им были известны и европейские фирмы, которые в обход договора о нераспространении ядерного оружия и ядерных технологий, тайно, через третьи страны, поставляли Пакистану новейшие ядерные технологии и наукоемкое оборудование. Учитывая важность работы Каракурта в этом направлении и опасаясь, что тот может параллельно сливать эту информацию КГБ, что неминуемо вызовет колоссальный международный скандал, руководство ЦРУ приняло решение о полной консервации его старых связей. Каракурт был вполне удовлетворен этим, тем более, что гонорар в «зеленых» ему был утроен. Но, несмотря на тотальный контроль за ним, осуществляемый агентами Метлоу, поручиться, что тот не ведет двойную или даже тройную игру, было нельзя.

И вот сегодня, посетив синтоистский монастырь Осиры, Метлоу получил подтверждение своим подозрениям. Нет сомнений, что у КГБ теперь есть информация о местопребывании Сарматова, а также о его нелегальном имени. Получить информацию о нем Лубянка могла только от Каракурта или от доктора Юсуфа, который мог быть завербован КГБ во время его учебы в Москве. Однако, поразмыслив, Метлоу отбросил эту мысль: если Юсуф — агент КГБ, то информация о Сарматове давно поступила бы на Лубянку. Приходится делать вывод: Каракурт не прекратил работать на КГБ. Русские, приходившие к Сарматову под видом австрийских туристов, без всякого сомнения, агенты Лубянки. Но можно сделать и утешительный вывод: Лубянка не доверяет Каракурту и перепроверяет его информацию.

А тут еще Сарматовым почему-то интересуются арабы — члены мистической секты, к которой якобы имеют отношение как сам Каракурт, так и доктор Юсуф. Они предлагают ему высокооплачиваемую работу, не требующую памяти... Если понятно, зачем Сарматов нужен КГБ, но что надо арабам и Каракурту от Сарматова?.. Учитывая, что Каракурт завязан на пакистанской ядерной программе, логично предположить, что они хотят задействовать его в этом направлении. «Чушь! — отбросил эту мысль Метлоу. — Как можно задействовать в серьезной ядерной программе не имеющего памяти человека? А что если они, учитывая уникальную военную подготовку Сарматова, хотят использовать его в качестве биоробота для добывания ядерных материалов на территориях ядерных держав?..»

Ответить на этот вопрос Метлоу не мог, но чутьем разведчика он вдруг почувствовал, что ответ находится где-то близко. Необходимо найти его как можно скорее и не только в целях безопасности изувеченного русского офицера, волею случая вошедшего в его личную жизнь... От Каракурта мало чего добьешься впрямую, — продолжал рассуждать Метлоу. — Хитрый и коварный азиатский лис будет изворачиваться и, в конце концов, объяснит свой интерес к Сарматову гуманитарными мотивами. Чтобы еще крепче привязать Каракурта к ЦРУ и навсегда отбить у него охоту к шашням с КГБ, сначала надо доказательно раскрыть его замыслы, а уж потом зажать в мертвый капкан, да так зажать, чтобы он не мог вырваться из него до конца жизни. "Серьезность проблемы такова, что мне необходимо поставить в известность шефа, — решил Метлоу. — И, думаю, не лишним будет вызвать в Гонконг моего приятеля Нагматуллу, перед которым мерзавец Юсуф клялся на древнем Коране, привезенном из Мекки во времена кровожадного завоевателя мира хромоногого Тамерлана. Интересно увидеть, как подлец будет крутиться и изворачиваться под грозным взглядом одного из авторитетных и честнейших иерархов мусульманского мира. Может быть, тогда мне удастся понять что-то в психологии и религиозной сущности коварных азиатов.

* * *

Крым. Феодосия.

13 ноября 1990 года

Острый луч пограничного прожектора вспорол, как кинжалом, осеннюю ночь и беспокойно зарыскал по пенным гребням штормовых волн. Потом он прополз по пустынному в этот полночный час берегу и уперся в увешанный гирляндами автомобильных шин длинный причал, заливая мерцающим голубым светом крыши портовых зданий и стрелы портальных кранов. С них он снова перескочил на волны. С волн на корабли, болтающиеся на рейде, и, будто заблудившись среди них, стал медленно угасать.

И как только луч совсем поглотила ночная мгла, три океанских сухогруза снялись на рейде с якорей и, не зажигая топовых огней, взяли курс на портовый причал.

Первый из них подвалил бортом к причальной стенке с автомобильными шинами, и сразу из темноты появился длинный железнодорожный состав из полувагонов, укрытых брезентом. Постукивая колесами на стыках рельсов, состав медленно втянулся в распахнувшиеся ворота порта и, громыхнув буферами, замер под шеренгой могучих портальных кранов, под высоченными бортами быстро швартующихся сухогрузов.

Выйдя из холла гостиницы «Астория» на привокзальную площадь, Савелов зябко поежился от пронизывающего ветра с мелким дождем и, зайдя за ствол каштана, настороженно огляделся по сторонам. Не обнаружив слежки, он накинул на голову капюшон плаща и в обход привокзальной площади быстро направился к проходной порта, за которой уже пришли в хаотичное движение стрелы портальных кранов.

Уже третью ночь Савелов руководил погрузкой на корабли артиллерийской и бронетанковой техники, прибывающей с законсервированных тайных баз страны. Заполнив под завязку трюмы грузом, обозначенным в накладных и других сопроводительных документах сельскохозяйственной экспортной техникой, огромные океанские корабли тут же уходили в нейтральные воды, где, согласно утвержденному плану операции «Рухлядь», сразу поднимали на мачтах иностранные флаги Либерии или Панамы.

В первые две ночи, несмотря на все усилия такелажников и моряков, вместо десяти эшелонов с техникой удалось разгрузить только семь, поэтому заключительный этап операции вместо двух ночей, предусмотренных планом, перекинулся на третью ночь. И выдалась она, как назло, штормовой и дождливой. К тому же сегодня предстояла загрузка на корабли тяжелых танков Т-82, что еще больше заставляло тревожиться подполковника Савелова.

Но более всего его волновало то, что не было никаких известий о прохождении кораблей через контролируемые турками проливы Босфор и Дарданеллы. Савелов понимал, что это самая уязвимая часть разработанной им операции. Он считал, что этого как раз и недооценивает в Москве генерал Толмачев, осуществляющий общее руководство акцией. Днем Савелов несколько раз смотрел информационные передачи по телевидению, со страхом ожидая услышать о разразившемся в мире грандиозном скандале, но никаких сообщений не было. Это еще больше усиливало его тревогу. Кроме того, за последние дни никак не проявляли себя «топтуны». Савелов не мог поверить, что, упустив его в Москве, они прекратили охоту.

Неподалеку от проходной порта навстречу Савелову шагнул из темноты широкоплечий мужчина в летной кожаной куртке.

— Пока все по плану, командир, — доложил он вполголоса. — Только сегодня мы, на всякий пожарный случай, вывели из строя городскую АТС. Жалко, конечно, связистов — промудохаются с ее ремонтом с денек.

— А без этого нельзя было обойтись?

— Наверное, можно было, но из Москвы поступил приказ генерала Толмачева.

Значит, Толмачев ни с кем не договорился, если приказал группе прикрытия отрезать Феодосию от внешнего мира, — понял Савелов, чувствуя, как запрыгало в груди сердце. — Идиоты, город они отрезали, но есть еще военная связь и полностью автономная железнодорожная радиосвязь — их как отрежешь?

— Не волнуйся, командир, мои мужики работают не оставляя следов, — по-своему поняв его молчание, заверил мужчина. — Они для отмазки по нескольку дохлых крыс везде оставили. По опыту знаю — срабатывает...

— Что у тебя сегодня с прикрытием? — спросил Савелов, стараясь не выдать собеседнику охватившего его волнения.

— Как и раньше: одна группа блокирует гостиницу, две — вокзал и порт, а я со своими мужиками — на подстраховке у лайбы. Связь в случае кипеша по рации. Мои позывные с сегодняшнего дня и до польской границы — «Купавна», твои — «Щербинка».

— Хорошо, — кивнул Савелов. — Дал бы нам бог обойтись сегодня без кипеша и доехать все ж до польской границы. А ты чего нынче такой смурной, «Купавна»?

— Будешь смурной, «Щербинка»... За всю службу на спецухе у Толмачева впервой с мужиками на своей земле такие кружева плетем. А своя она, какая-никакая — своя, — ответил мужчина и, растроенно махнув рукой, растворился в темноте, будто и не было его вовсе.

— Начальник, давай кидать, что ли, твоих лягушек в трюмы, а то опять до утра не успеем? — сказал подошедшему к составу Савелову кряжистый, с вислыми запорожскими усами бригадир такелажников.

— Давай, Иван! — поднес тот к глазам часы. — Нынче к шести по нулям кровь из носу, управиться надо... Перекидаете к этому сроку, по сотне накину каждому за ударный социалистический труд и сверх того три ящика сорокаградусной на всю бригаду.

— Во-о, бляха-муха, халява поперла! — пробасил сразу повеселевший бригадир. — Уважил, начальник, в нашем городе люди километровые очереди у водочных магазинов еще до рассвета занимают... А нельзя ли, коль такое дело, моим хлопцам зараз по стопарю для сугрева?

— Первый эшелон разгрузите, тогда можно...

— Добре! — согласился бригадир и, поднеся к губам портативную рацию, заорал во все горло, перекрывая рокот моря, шум дождя и вой ветра: — Наваливайся, бляха-муха, на лягушек, хлопцы, чтоб к шести по нулям закупорить их, бляха-муха, как тараканов в трюмах. Кооператоры тройным наличняком капусту отстегивают, а сверху по два пузыря на рыло. Есть смысл корячиться, хлопцы.

— Иван, груз прожекторами не особо свети, — тронул его за плечо Савелов. — И еще... кто посторонний будет интересоваться, куда, мол, груз и откуда, кто бы он ни был, хоть сам апостол Гавриил, сразу дай знать мне или моим ребятам.

— С понятием, начальник, — дело государственное, — пробасил тот.

— Правильно — государственное! — многозначительно поднял палец к небу Савелов. — Еще, бугор, скажи своим хлопцам: пока последняя лайба не выйдет в нейтральные воды, никого из них мои люди с территории порта не выпустят.

— Добре, — хмуро кивнул тот и бросился расставлять людей по рабочим местам.

Повинуясь его командам, забегали вдоль вагонов дюжие мужики-такелажники в строительных касках, завизжали в небе поворотные башни портальных кранов, а над вагонами нависли долговязые стрелы с полутонными раскачивающимися крюками на металлических стропах.

Чумазые солдаты-танкисты под забористую матерщину офицеров разносили кувалдами деревянный камуфляж на полувагонах и сдирали с танковых башен и пушек каляный, набухший влагой брезент. Вслед за ними такелажники заводили под танки стропы и цепляли их крюками. По несуетливой сноровистости такелажников можно было понять, что с подобным грузом они сталкиваются не впервой.

— Майна! — коротко крикнул крановщику по рации бригадир, и первая многотонная, раскрашенная в рыжие цвета пустыни стальная махина приподнялась над полувагоном и, раскачиваясь в стропах, поплыла к трюмному зеву корабля. Едва она скрылась в нем, как следом зависла над трюмом следующая махина.

Когда танки один за другим опустились на броневые плиты трюмной палубы, к ним сразу бросились танкисты и, включив двигатели, своим ходом развели их по трюмному пространству размером с футбольное поле. За двумя первыми танки стали опускаться в трюм с интервалом в три-четыре минуты.

Несмотря на то, что вовсю крутились лопасти вентиляторов вытяжки, скоро танкисты в трюме от солярочных выхлопов не могли рассмотреть друг друга даже на расстоянии пяти шагов. Сизый дым разъедал людям горло и глаза. По приказу старшего офицера танкисты вынуждены были надеть противогазы и каски с фонарями, став похожими в них на монстров из голливудских фильмов ужасов.

Савелов наблюдал за началом погрузки с промежуточной площадки портального крана. Здесь его и нашел седой, с тоскливыми глазами таможенник.

— Давай проштампую твои бумаги, товарищ председатель кооператива, — сказал он, глядя мимо него. — Начальство мое таможенное с твоим начальством, итит их мать, все согласовало и мне строго-настрого приказало в твой груз длинного носа моего не совать. А кто я против твоего и моего начальства?.. Тьфу, червяк!.. Хотя нюхом чую — дело тут, парень, не экспортной сельхозтехникой пахнет, а вышкой или годками пятнадцатью колымской отсидки...

— В России от сумы да от тюрьмы, как говорится, не зарекаются... — усмехнулся в ответ Савелов, наблюдая с волнением, как влипает в листки накладных круглая массивная печать.

— То-то и оно! — вздохнул таможенник. — Вас, ушлых кооператоров, теперь развелось, как у нас в Судаке на виноградниках нонешним летом филлоксеры. И поди ж ты, все вы, поганцы, с мохнатой кремлевской лапой. Мне, старику, против вас переть дурнее, чем ссать против ветра. Эхма, куда катимся?!

— Куда-нибудь прикатимся...

— Прикатимся, прикатимся... А все ж, как в кино говорится, за державу больно обидно, — опять вздохнул он, не выпуская из прокуренных пальцев последней кипы проштампованных накладных.

Оглянувшись по сторонам, Савелов вложил в эти пальцы по-банковски запечатанную пачку сторублевых купюр. Тот, хмыкнув, скривился будто от зубной боли, однако опустил пачку в оттопыренный карман форменного плаща.

— Ухмыляешься, кооператор?.. — уронил он. — Лепит, мол, служивый за державу, а сам, итит его мать, карман оттопыренным держит. Попробовал бы я послать тебя с твоими погаными деньгами, меня бы через день с таможни поперли. Нынче жизнь везде, как в волчьей стае: все воют и ты вой, коли не хочешь, чтобы тебя за твою правильность загрызли. Ночь стариковская, парень, длинная: подумаю нынче до утра, к лицу ли мне в моих годах со всеми вместе выть, может, лучше на покой рапорт написать от греха тяжкого такого.

Не глядя Савелову в глаза, таможенник сунул ему накладные и заторопился в промозглую мглу, выражая своей сутулой фигурой и шаркающей стариковской походкой полное презрение к сошедшей с прямого пути жизни, к ухмыляющемуся московскому кооператору Савелову и ко всему тому, что сейчас творится у эшелона с танками и в трюмах уходящих за кордон сухогрузов.

«Видно, душу у старика мой груз наизнанку вывернул, — глядя ему вслед, подумал Савелов. — Аз воздам по грехам вашим!.. Только почему за грехи воздается в нашей взбесившейся жизни все не тем и не по тому адресу?..»

Его размышления прервал зуммер рации.

— Тащ «Щербинка», у нас на первой лайбе в трюме ЧП!.. Срочно требуется ваше присутствие, — сообщил чей-то незнакомый взволнованный голос.

— Иду, — отозвался Савелов, унимая внезапно охватившую его дрожь. Не иначе, как в суматохе танком кого-нибудь раздавило... И нужно, по закону, вызывать милицию и «скорую», составлять акт о происшествии. Без этого пограничники наверняка заартачатся давать добро на выход судна из порта... Если так, «тащ Щербинка», то вся операция «Рухлядь» горит синим пламенем... К утру, как пить, в порт нагрянут очухавшиеся смежники и будут всех шерстить направо и налево, а за ними нарисуются сволочи журналюги и начнут своим поросячьим визгом формировать общественное мнение от Парижа до Нью-Йорка. Тогда, «таш Щербинка», без вопросов, светит тебе не уютный Мюнхен, а промерзлая колымская тундра. По прикидке старого таможенника — на ближайшие пятнадцать лет.

— Осторожно, товарищ кооператор, здесь узкий трап, — протянул руку Савелову чумазый офицер в танковом шлеме. — Мои хлопцы полезли в танк, а оттуда как шибанет, виноват, говном... Смотрят, а он из башни белыми глазами лупает...

— По порядку, старлей. Кто глазами лупает?

— Пацан какой-то... Лупает белыми глазами, а сам весь, виноват, в говне. Видать, в танковой башне с неделю просидел, а сортира в ней нету...

«Похоже, что провал операции „Рухлядь“ пока отменяется», — с облегчением перевел дыхание Савелов, спускаясь вслед за танкистом в трюм.

— Вон тот пацан, — показал офицер на сидящего у танковой гусеницы худющего молодого человека с испитым бледным лицом и с отрешенными белыми глазами.

— Час от часу не легче, — чертыхнулся Савелов. — Это же репортер, которого должны были держать на саратовской базе до особого распоряжения.

— Опять ты, придурок, под моими ногами путаешься! — схватил он его за воротник куртки и отшатнулся от исходившей от него вони.

— Старлей, вон у борта пожарный шланг, приведите этого обормота в божеский вид, — приказал он танкисту.

— Есть, товарищ кооператор! — нехотя отозвался тот и показал солдатам на шланг. — Устройте чмошнику постирушку.

От ледяной струи белые глаза репортера быстро приобрели осмысленное выражение. Сердобольные танкисты после жестокой экзекуции облачили его в сухой комбинезон и накинули на плечи теплый солдатский бушлат.

— Ж-ж-жрать!.. Брат-т-тцы, ж-ж-жрать! — лязгая зубами, взмолился репортер.

Откуда-то мигом появился котелок с горячей солдатской кашей, а у офицера нашлась даже фляжка с водкой. Не дожидаясь, пока белоглазое чмо утолит голод, Савелов с ходу приступил к допросу:

— Как ты оказался здесь?

— Где здесь, в стране Лимонии и в городе Кенгуру, что ли? — основательно хлебнув из фляжки, нахально поинтересовался репортер.

— Не корчи идиота, плохо кончится! — еле подавил охватившую его ярость Савелов. — Слышишь, в борт волны бьют.

— Понял — не дурак, — заглянув в его глаза, кивнул тот. — Вы сами во всем виноваты, не знаю, какая у вас там кликуха... Зачем было в Саратове вешать на меня статью за измену родине... Я подумал, на хрена козе баян, и в ту же ночь дал деру из их подвала.

— Как дал деру?

— Как в кино, попросился в нужник. По дороге сопровождающему салаге-первогодку погладил крышу кирпичом — и в кусты. Через забор лезть побоялся — пристрелят еще, козлы, впотьмах, и через их КПП ломиться — дохлый номер... Слышу, собаки лают. С перепугу я, как заяц, сиганул на платформу и в танке затырился. Кто знал, что перед отправкой башенные люки снаружи задраивают. Эшелон тронулся — я туда-сюда — и все мимо... Поискал штатный инструмент, чтоб гайки у нижнего люка открутить, а его, видать, кто-то из пузатых прапоров скоммуниздил. Еду, еду в какую-то страну Лимонию и чувствую себя, как последний фрайер без жратвы и без сортира...

— Что теперь делать с тобой прикажешь? — заорал Савелов.

Тот, хмелея на глазах, ухмыльнулся и развел руками:

— Говорил тебе, начальник, что с Арка-шей Колышкиным связываться себе дороже выйдет.

— Чмо ты малохольное, а не Аркаша Колышкин. Неужели еще не дошло, что в дерьмо по уши ты вляпался! — и отвернувшись в ярости, Савелов поднес к губам рацию: — «Купавна», «Купавна», я «Щербинка»... Срочно ко мне в трюм, «Купавна».

«Купавна» появился через несколько минут. Савелов, пояснив ему ситуацию, озабоченно спросил:

— Посоветуй, «Купавна», как избавиться от говнюка — не в море же его топить?

— Топить грешно и отпустить — лажа выйдет, — задумался тот. — Репортеры — народ ушлый. Доберется до связи с Москвой, считай — вся операция псу под хвост.

Пусть уж лучше уплывает, говнюк, подальше от земли нашей грешной.

— Ты в своем уме?.. Он же за бугром хай поднимет.

— Той стране, которой груз адресован, не с руки будет его хай... Мои мужики в пути ему популярно объяснят, что к чему. Ежели поймет, глядишь, через месячишка два мужики ему ксиву нарисуют и на обратную дорогу билет купят.

— А если не поймет?

— Извини, «Щербинка», тогда выбора у них не будет...

— Спасибо, «Купавна»! — протянул руку Савелов. — Камень с души снял.

— А-а! — отмахнулся тот. — У самого растет такой же недоумок — все ковбоями и прериями бредит.

Через несколько минут в трюме появились неулыбчивые мужики в одинаковых черных куртках. Они молча запихнули орущего благим матом, захмелевшего Аркашу Колышкина в башню танка и затолкали туда рюкзак с сухим пайком.

— Ведро с крышкой не забудьте ему поставить вместо параши, — напомнил Савелов и протянул одному из них бутылку водки. — Способ варварский, но, как известно, память отшибает.

Тот понимающе кивнул и, не обращая внимания на бурные протесты Аркаши Колышкина, влил в его горло всю бутылку, без остатка. Через несколько минут, в жестком кресле пушкаря-наводчика, Аркаша спал сном праведника.

— Если крыша в этой мышеловке у пацана не поедет, в конечный пункт мы его доставим без проблем, а там не взыщите — по обстоятельствам, — сказал Савелову мужик, после того как спустил в танк ведро с крышкой и задраил люк башни.

Выбравшись из трюма корабля, Савелов направился к эшелону, из которого стрелы трех портальных кранов один за другим выдергивали танки. У эшелона его чуть не сбил с ног взволнованный бригадир такелажников.

— Ищу, ищу, начальник, а ты как сквозь землю! — заорал он. — Моим ребятам, бляха-муха, четверо каких-то крутых стволы в нос суют. Куда, мол, груз и кто отправитель, говори, мол, бляха-муха, а то порешим на месте?

— Говоришь, четверо их?

— Ага, бляха-муха. Еще четверо за проходной в машине кантуются. Знай я такое дело, ни в жисть, бляха-муха, с твоим грузом не связался бы, начальник.

— Ты их раньше когда-нибудь видел?

— Не-а. По говору и по номерам на машинах — не наши. Мабудь, зараз рэкетиры на порт наехали, мать их Клавдю, суку неумытую!

— Задержи, Иван, гостей у вагонов минуты три, сейчас моя служба узнает, кто они и откуда, — попросил Савелов, хватаясь за рацию.

— Лады! — без особого энтузиазма согласился тот. — Только, начальник, скажи своей службе, чтобы по-черному их не му-дохали. Вы уедете, а нам жить тут и, почитай, у каждого ребятишки малые.

— "Купавна", «Купавна», я «Щербинка», откликнись, прием, — повернувшись спиной к ветру, заорал Савелов в рацию.

— Я «Купавна», что стряслось, «Щербинка»?

— Гости пожаловали, «Купавна», со стволами... Принимай меры.

— Сколько их?

— Четверо у вагонов и четверо в машине за проходной.

— Понял, «Щербинка». Конец связи.

* * *

Трое в штатском заломили бригадиру руки и прижали его к буферу между вагонами, а четвертый, видимо, старший из них, наотмашь ударив в лицо, заорал ему в ухо:

— Кто отправитель и кто получатель груза, отвечай, козлятина?

— А я почем знаю, — рвался от них тот.

— Наряд на погрузку бронетехники от кого получал?

— Узнай в конторе, начальник! Мое дело, бляха-муха, грузить, а на остальное клал я с прибором.

Старший всадил ему в живот кулак.

— Отвечай, сука, не тяни время!

— Убива-а-а-ают!.. Помогите-е-е-е!!! — заорал бригадир, увидев заплывающим взглядом выползающую из темноты «вахтовку».

— Закинчуй базар, козел! — зажал ему рот один из державших. — Якшо мудацьки мозги нэ варять, зараз Мыкола влупыть тоби и будэшь всэ остання життя кровью ссаты.

Вислоносый амбал Мыкола для острастки сплюнул в кулак, но замахнуться не успел — сзади на его голову опустился приклад автомата. Закатив глаза, Мыкола спелым снопом рухнул на шпалы, а выпрыгнувшие из «вахтовки» люди в черных масках наставили на остальных кургузые «АКСы», потом, развернув их к вагонному борту, выхватили из их подмышечных кобур табельные «Макаровы».

— Урою, суки! — не унимался старший. — Утром в ИВС вы у меня на коленях ползать будете, свое говно жрать, долбаные отморозки!

Широкоплечий человек в маске и летной кожаной куртке хмыкнул и коротким посылом кулака впечатал его лицо в металлический угол вагона. Бригадир отшатнулся от упавшего ему под ноги человека и в страхе попятился.

— Вы чо, мужики, по полной программе мудохаете-то?.. Может, они и впрямь, бляха-муха, из «Конторы»?..

— Рэкет, — бросил ему подошедший Савелов. — Обыкновенное бандитское говно, Иван, а говно учить надо. Что с остальными за проходной? — спросил он человека в маске.

— Отдыхают на дебаркадере, — ответил тот спокойным голосом.

— Вам видней, но на бандюков они не похожи! — повернулся к Савелову совсем ошалевший бригадир, увидев, что люди в масках тащат обидчиков к вахтовке. — Бляха-муха, куда они их?

— На кудыкину гору, — жестко бросил Савелов. — Не трясись, бугор, в твоем городе они больше не появятся. Время поджимает, — посмотрев на часы, озабоченно добавил он. — До рассвета кровь из носу успеть надо.

— Этот состав, почитай, разгружен, — ответил тот. — Гони следующий, начальник.

Разгруженный состав с погашенными огнями уполз в тупик, а на его место сразу же вполз следующий. И снова с треском стали отваливаться от вагонов доски-горбылины и грозные боевые машины одна за другой, раскачиваясь в стропах, поплыли в ночном воздухе, чтобы через несколько минут скрыться в трюмах корабля.

В его рубке, напичканной под завязку навигационной аппаратурой, Савелов протянул хмурому пограничному офицеру кипу проштампованных таможенником накладных. Бегло ознакомившись с ними, офицер кинул руку к козырьку зеленой фуражки и повернулся к капитану сухогруза.

— Посторонних людей и грузов на вверенном вам судне пограничным нарядом не обнаружено, — сказал он, не глядя ему в глаза. — Документы на груз в порядке — можете выходить в море, товарищ капитан. Семь футов под килем вам и попутного ветра!

— Спасибо, майор! — кивнул тот и склонился над переговорным устройством.

— Палубной команде авра-а-ал! Всем стоять согласно швартовому расписанию! Команде занять свои места! Приготовиться к выходу в море! — разнесся его хриплый голос над затянутой сизым дымом палубой сухогруза.

Савелов проводил пограничника до трапа и, убедившись, что остальные его подчиненные уже покинули причал, сунул в карман офицера запечатанную пачку долларов.

— Приказано, майор, передать вам это.

— Мать твою, так и знал! — выдохнул тот, и со злостью вложил пачку обратно в руку Савелова. — Мне приказали, гражданин кооператор — я перепутал комбайны «Нива» с танками Т-84. Тупой, понимаешь, я. Тупой, как сибирский валенок. Не могу отличить тяжелую бронетехнику с боевыми комплектами от сенокосилок и культиваторов... Не могу, блин, и все — хоть режьте меня, хоть ешьте меня!..

— Не выкобенивайся, майор...

— Мне приказали не отличить — не отличил. Приказали молчать — буду молчать, как пионер на допросе, как карась в пруду. Что еще надо от меня?

— Мне тоже приказали...

— Пошел ты!.. — совсем вышел из себя майор. — У музея Айвазовского болтается на приколе ресторан — шхуна «Алые паруса», спусти там на московских проституток свои сраные баксы.

— Спасибо.

— За что?..

— За московских проституток спасибо.

— Честь имею! — козырнув, бросил пограничник и сбежал по трапу на причал.

К Савелову, оставшемуся стоять у борта, подошел капитан корабля.

— Пора отваливать, господин хороший, — просипел он простуженным голосом. — Будь ласка, покинь к ядреней фене борт.

— В нейтральных водах, капитан, сразу поднимите либерийский флаг, — не обращая внимания на его отчужденный, почти враждебный тон, напомнил Савелов и показал на поднимающихся по трапу семерых мужчин в черных куртках с тяжеленными рюкзаками за спинами. — Нравится вам или нет, капитан, но мои люди будут сопровождать груз до самого порта назначения.

— Кто бы мне еще назвал его...

— Скоро назовут. Но учтите: в случае нештатной ситуации, грозящей осложнением международной обстановки, мои люди имеют приказ на немедленное уничтожение судна. И не сомневайтесь, капитан, — они выполнят его.

— Блин, обязательно вляпаюсь то в компартию, то в говно! В Анголу, в коробках из-под сухого молока взрывчатку возил — знал, что, куда и зачем возил. В Ирак ракетные комплексы таскал — знал, куда и зачем таскал, но до такого маразма, чтобы лайбу на дно пускать, еще не доходило!.. Интересно, кому это в головку стукнуло: танки с боекомплектами за сенокосилки и комбайны выдавать?

— Морской волк, разве вам не объяснили, что забывать, куда и что вы таскали, входит в ваши служебные обязанности? — оборвал его Савелов и, не дожидаясь ответа, направился к трапу.

— Вахтенным стоять на местах! — разнесся над причалом сиплый голос взбешенного капитана. — Трап поднять!.. Носовые и кормовые отдать!

Заработавшие на полные обороты винты буксира подняли из глубины буруны грязно-масляной воды. Толстый канат, связывающий его с носом осевшего по ватерлинию сухогруза, натянулся, и под тоскливые крики разбуженных чаек его борт стал медленно удаляться от причальных кнехтов. Скоро топовые огни буксира описали круг по левому борту сухогруза и стали снова приближаться к причалу.

Не включая огней и не давая прощальных гудков, громадный сухогруз быстро скрылся в ночном штормовом просторе. Следом за ним буксиры потянули от причала в открытое море два других, загруженных по ватерлинию, корабля.

— Начальник, а ты сомневался, что до шести по нулям не управимся, — сказал смотрящему им вслед Савелову подошедший бригадир такелажников и выразительно потер пальцы друг об друга. — Я это... насчет картошки, дрова поджарить...

Савелов протянул ему несколько плотных пачек в банковских упаковках.

— Здесь на всех «картошки» с лихвой хватит, Иван, можешь не считать, а три ящика водки у вахтера на проходной.

— Каждую смену, бляха-муха, такую бы пруху! — вяло отозвался тот и подмигнул подбитым глазом: — Начальник, не побрезгуй с гегемоном с устатку по стопарику, а?

— Не могу, Иван, — служба.

— Лажовая твоя служба, начальник, — сунул пятерню бригадир. — Нынче грудь в крестах, а завтра, бляха-муха, эти кресты, глядишь, к земле тебя придавят...

— Это ты о... о картошке, дрова поджарить?

— Не-а. О халявном куске сыра в мышеловке, начальник, — оглянувшись, сказал бригадир. — Еще о том, что за водокачкой доска в заборе на одном гвозде держится.

— Думаешь, мне она пригодится?

— За проходной опять крутые нарисовались, бляха-муха, тобой дюже интересуются.

— Коли так, бывай, Иван.

— Бывай, начальник.

Дойдя до забора, отделяющего территорию порта от железной дороги, Савелов на ощупь нашел болтающуюся на одном гвозде доску и отвел ее в сторону. Протиснувшись сквозь узкую дыру, он оказался в полутора метрах от железнодорожной платформы. Путь до привокзальной площади пришлось проделать под платформой на четвереньках. «Привокзалка», укрытая налетевшими за ночь мокрыми листьями, была совершенно безлюдна. Держась ближе к стволам облетевших каштанов, Савельев направился к гостинице «Астория», неприступным утесом возвышающейся за площадью.

Осторожно заглянув через стекло двери в холл, он отшатнулся — у стойки бара горбатились над бутылками пива несколько человек в похожих темно-серых плащах.

Под прикрытием кустов жасмина, отделяющих тротуар перед гостиницей от проезжей части, Савелов на четвереньках добрался до ее угла, потом, вжимаясь спиной в стену, короткими перебежками — до захламленного ресторанного двора и, перемахнув через бетонный забор, попал на заросшую старыми липами параллельную улицу. У одного из безликих домов Савелов нашел под кустами бузины отливающий черной эмалью «Мерседес». Но прежде чем сесть за его баранку, он поднес к пересохшим губам рацию:

— "Купавна", я «Щербинка», отзовись!

— "Купавна" слушает «Щербинку»! — раздался из рации спокойный голос «Купавны», и его спокойствие почему-то сразу передалось Савелову.

— "Купавна", я снова под колпаком.

— У кого?

— Я их не знаю.

— Понял, «Щербинка».

— Действую по плану. Добрался до немецкого сувенира. Ухожу на Север, прикрой, «Купавна».

— Понял... Держи со мной связь, «Щербинка», прикрываю...

* * *

Промелькнула окраина Феодосии, растворилось слева в предутренней сумеречи серое штормовое море, потянулись сразу за городом невысокие горы, и скоро за стеклом «Мерседеса» слились в одну рваную линию башни и мощные стены Генуэзской крепости и придорожные дома Судака.

За Судаком «Мерседес» неожиданно врезался в стену косого дождя. Потекли по лобовому стеклу холодные прозрачные струи. Из них прорисовывалось размытое лицо Сарматова и под негромкий перебор гитарных струн опять зазвучал его голос:

...Командирский приказ, офицерская честь.

Нас позвали в жестокий бой.

О судьбе нашей скорбная весть

К вам дойдет с той полынь-травой.

С той разрыв-травой, с той травой-бедой,

С травой памяти и забвения...

— Подожди, командир! — ткнув в кнопку магнитофона, остановил перебор струн Савелов. — Вот ты об офицерской чести... А что она такое — офицерская честь? Архаизм «времен очаковских и покоренья Крыма». В наш век она — поплавок для недоумков и солдафонов, и не более того.

— Каждый ее на свои плечи примеряет, — печально ответил из дождевых струй Сарматов. — Но лишь немногим тяжесть ее по силам...

— Так что же она такое, ответь?

— До креста могильного, до звезды фанерной служить Отечеству, которому присягал. Отечеству служить, слышишь, Савелов, а не идеологиям и старшим по званию.

— И все?..

— Не все... Трусостью, глупостью и хамством не позорить честь Отечества, честь его оружия и тем самым честь своих погон.

— Увы, я знал только одного такого офицера — тебя, Сармат.

— А Ваня Бурлаков?.. Алан Хаутов?.. А Шальнов Андрей?.. И даже минер Сашка Силин, по прозвищу Громыхала.

— Силин — сволочь! Если бы он не предал нас тогда, может быть, все ребята и ты, командир, были бы сейчас живы.

— Не предавал нас Сашка... Его рассудок просто не выдержал всего того. Старшему лейтенанту Силину судья — только Бог.

— Только Бог?.. А мне, в стране, им проклятой, каково с офицерской честью в нынешнем дерьме копаться?..

— В дерьме ли ты или в белом фраке, а честь или есть, или нет ее. Если есть — дерьмо не пристанет.

— Еще как пристанет!..

— Тогда... кровь смыть все должна. Так у русских испокон было...

— Чья кровь?

— Твоя.

— Жизнь в России — такое дерьмо, Сармат!.. Карамазовщина в обнимку со смердяковщиной, как говорит мой отец... Не хотим убивать, а убиваем. Грешить не хотим, а грешим мелко, пакостно, как блудливые мартовские коты... и задницу у сильных мира сего вылизываем усердней крепостных холопов.

— По себе всех меришь, Савелов?

— Все по себе мерят. Скажешь, комплекс неполноценности профессорского сынка, с пеленок уверовавшего в свою исключительность и не выдержавшего ни одного экзамена, устроенного жизнью? Все гораздо хуже, командир.

Из-за струй на несколько мгновений снова появилось лицо Сарматова.

— В Афгане было проще, капитан? — спросил он.

— Проще. Там был ты, командир! — Сарматов печально покачал головой, и его изображение постепенно размыли струи усилившегося дождя.

Осеннее солнце высветило отвесную гряду белесых скал у небольшого крымского городка Белогорска. От подножья гряды тянулись к горизонту обезображенные бульдозерами плантации виноградников. Устав от многочасовой гонки по крымским проселкам, Савелов свернул с основной дороги на каменистый проселок и остановил машину у одной из плантаций, вернее, у того, что от нее осталось. Бульдозеры тут старались вовсю. В косых лучах солнца виноградник теперь напоминал поле битвы гигантских чудовищ, оставивших после себя на благодатном крымском черноземе перемолотую в труху лозу. Громадные стаи тревожно галдящих ворон лишь усиливали сходство этого места со скорбным полем недавнего сражения.

— Пейзаж после битвы идиотов с дебилами! — вырвалось вслух у Савелова. — Ненавижу!.. Какие все они сволочи!..

Неподалеку послышалось овечье блеянье, беззлобный собачий лай, и через минуту из кустов терновника вышел опирающийся на посох старик-татарин с десятком овец и со старым добродушным псом. Старик остановился в нескольких шагах от Савелова и, опершись на суковатый посох, с детским недоуменным выражением на морщинистом скуластом лице стал вглядываться слезящимися глазами в месиво, бывшее, по-видимому, когда-то опытной виноградной плантацией, о чем свидетельствовали воткнутые в землю надписанные таблички.

Кое-где по краю плантации поверженным лозам каким-то чудом удалось сохранить по несколько грузных, подернутых сизым налетом иссиня-черных кистей. Ступая с опаской по изувеченной земле, будто по минному полю, старик поднял из травы одну из кистей и протянул ее Савелову.

— "Черный принц" зовут, — по-деревенски смущаясь незнакомого человека, сказал он. — Якши! Кушай, урус, якши!

— Спасибо, апа! — принял виноградную кисть из его натруженных рук Савелов.

— Коняз Потемкин-паша сапсем маломало «Черный принц» у франков покупал. Гирей-хан пять лет мала-мала лоза сажал, потом много-много сажал... Джигит-татар тоже лоза сажал — в набег сапсем забыл ходить... Прадед Ахметка и дед Ахметка, я сам тоже, Ахметка, — стукнул старик в грудь высохшим кулаком. — Всю жизнь лоза сажал, маладой вино, сладкий, как урус девка, делал, гость много ждал... Москва сказал — нет лоза. Нет лоза — нет гость. Зачем, урус, теперь жить Ахметка?..

— Дураков не сеют — они сами родятся, апа, — горько усмехнулся Савелов, чувствуя почему-то вину перед старым виноградарем.

— Лоза сажать — виноград вырастет, радость вырастет, — вздохнул тот. — Сапсем не сажать, у татара, хохла, уруса душа емшан-трава зарастет, беда вырастет... Балшой беда скоро вырастет, урус.

— Согласен, апа, — уронил Савелов. — На разоренном поле вырастает только чертополох.

Старик покосился на него и перевел взгляд на стаю галдящих ворон:

— Ворон шибко кричит, собака нос в трава прячет — Аллах завтра снег дает. Цоб, цоб, цобе! — прикрикнул он на овец и, не прощаясь, ушел по тропинке, шаркая по камням резиновыми галошами с загнутыми носами.

— Цоб, цоб, цобе! — еще долго доносилось из зарослей терновника, обсыпанного крупными, как слива, черными плодами.

После его ухода Савелов позволил себе часовой сон.

В доме за высоким забором на одной из окраинных улочек тихого Белогорска при появлении «Мерседеса» двое мужчин, одетых по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу, раскрыли глухие металлические ворота. Савелова здесь явно ждали. Он приветливо кивнул мужчинам и въехал во внутренний двор, крышей которому служили переплетенные на решетках побеги виноградных лоз.

— Все в порядке, товарищ подполковник! — доложил ему вышедший из дома поджарый мужчина в темно-сером «номенклатурно-комсомольском» костюме и показал на двухместный гараж, в котором сиял никелированный бампер белого «БМВ». — Москва почему-то в последний момент поменяла вам машину. Вон на ту «бээмвуху». Заправлена под завязку. Еще четыре канистры бензина в багажнике, продукты в салоне. Салон опечатан.

— Кем?

— Сотрудниками, которых по приказу Москвы сменила наша группа. Документы на тачку они передали фрау, виноват, вашему сотруднику...

— Она в дорогу готова? — перебил сухопарого Савелов, почувствовавший неприязнь к этому человеку.

— Который день сидит наседкой на чемоданах...

— Как ее зовут?

— Марика. Немка она... Наша — крымская.

— Значит, вы все тут — крымские?

— Так точно, — почему-то смутился сухопарый и поспешил вернуться к прежней теме. — А пацана ее зовут Курт. Ему три года, а по-немецки шпарит, как настоящий фриц.

— Скажите фрау Марике: на сборы десять минут. Форма одежды элегантная, спортивная. Макияж — европейский.

— Есть десять минут! — отчеканил сухопарый и, подойдя к открытому окну, что-то крикнул в глубину дома.

— Она уже готова, — сообщил он. — Пойду место в гараже освобожу, чтобы вы, товарищ подполковник, не мозоля глаза соседям, поменяли тачку.

Через несколько минут он махнул из ворот гаража:

— Загоняйте!

Савелов поставил «Мерседес» впритирку к «БМВ» и, сорвав с замков дверей пломбы, пересел за его руль. Сухопарый наклонился к нему.

— Вы отсюда прямо в Москву? — вкрадчиво спросил он. — Як тому, что если в Крыму хотите задержаться, отдохнуть, так сказать... Мы можем номер-люкс в любой гостинице Ялты организовать. У нас в Крыму с номерами, чтоб по европейскому разряду, дефицит, так сказать.

— Что вы имеете в виду под европейским разрядом?

Сухопарый ухмыльнулся и изобразил руками женский бюст.

— Ах, это! — отмахнулся Савелов. — Нет, телки не требуются, а за заботу спасибо.

— Всегда рады помочь москвичам.

— Однако гулять, так гулять! — подмигнул ему Савелов. — Сначала махнем с фрау Марикой, если она, конечно, не крокодил какой, дня на три в Ялту Там у моей тетушки по отцу прямо на берегу моря шикарная фазенда. А по дороге еще заскочим к татарам шашлычка поесть и кумыса попить. Уважаешь кумыс, коллега?..

— Не-а, мы больше по пиву, — брезгливо поморщился тот и кинул неспокойный взгляд на вход в гараж.

Скоро в зеркале заднего обзора Савелов увидел стройную рыжеволосую женщину лет двадцати восьми со спящим малышом на руках. Следом за ней двое молодых людей, в серых костюмах в полоску, тащили два объемистых кожаных чемодана.

Отчужденно поздоровавшись с Савеловым, женщина уложила малыша на заднее сиденье «БМВ», а молодые люди тем временем затолкали в багажник ее чемоданы. Потом они, настороженно оглядев через забор улицу, распахнули ворота, и Савелов поспешил покинуть двор. Когда белый «БМВ» с зарубежными номерами скрылся за углом переулка, сухопарый поглядел на часы и достал портативную рацию.

— Первый, первый, я сосед, — сказал он приглушенным голосом.

— Чего нового, сосед? — донеслось из рации.

— Ваш объект выехал от меня в ноль сорок две. Сначала куда-то к татарам намылился, кумыс пить, а потом, говорит, на три дня в Ялту. Тетку там навестить.

— Какую телку?

— Тетку, тетку, а не телку...

— Адрес тетки в Ялте?

— Может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?

— Ладно, сосед, не фырчи!.. Утюжок на месте?

— Фирма веников не вяжет.

— В долгу не останемся, сосед... Отбой.

* * *

По тихим сонным улочкам Белогорска, украшенным переливающимися на солнце перламутровыми нитями паутины, Савелов погнал машину в сторону нависающей над городком скалистой гряды. Марика, повернув к нему лицо, хотела что-то сказать, но Савелов прижал палец к губам. Когда городок остался за грядой, он остановил машину и кивком попросил ее отойти с ним в сторону.

— Кто были люди в том доме? — спросил он.

— Я их не знаю, — шепотом ответила она. — Сначала были другие, но их вчера отозвали и вместо них приехали эти...

— Они местные?

— Похоже, но я их до этого никогда не видела.

— Посидите в машине, — попросил ее Савелов.

— "Купавна", «Купавна», ответь «Щербинке». Прием, — отойдя в сторону от «БМВ», сказал он в микрофон рации.

— Наконец-то, «Щербинка»! — раздался из передатчика густой уверенный голос «Купавны». — Пассажирам из соседнего купе малость не повезло... Под Джанкоем сам увидишь... Скатерть вроде бы чистая, но небеса почему-то посылают не на три, а на пять букв... Как понял, отзовись, «Щербинка»? Прием.

— Понял, «Купавна», небеса посылают на пять букв... Скажи лучше: почему самогонный аппарат поменяли?

— Перестраховались, видно. Прием.

— Портреты получились классными, не знаешь?.. Прием.

— Гарантирую, «Щербинка»! Фотограф у нас — талант. И прицеп с тележкой тоже о'кей вышли!

— Спасибо.

— "Щербинка", «Щербинка», а новый аппарат обнюхай со всех сторон. Береженого и бог бережет. Прием.

— Понял, «Купавна»! Прием.

— Значит, назначаем рандеву на конце плеча, у старых камней. У тех, что с новыми дырками... Понял меня, «Щербинка»? Прием.

— Понял. У старых камней с новыми дырками... Отбой, «Купавна». До встречи.

Закончив разговор, Савелов подошел к машине и, взяв спящего малыша на руки, кивком головы приказал женщине следовать за ним.

— Вместо Чопа нам приказывают пересечь границу в Бресте и назначают рандеву у стен Брестской крепости, не знаете почему? — спросил он у Марики, когда они оказались за камнями, в метрах ста от машины.

— Не знаю, — удивилась женщина.

— Этот «БМВ» кто пригнал на явку?

— Москвичи. Их отозвали вчера утром. Они сказали: поступила информация, что ваш «Мерседес» засвечен. Они же привезли два чемодана и носильные вещи, подобранные в соответствии с нашей легендой. Я сама уложила веши в чемоданы, а ключи от них всегда были при мне. Так мне они приказали.

— Они не доверяли сменщикам?

— Мне показалось, что так. Иначе зачем им опечатывать машину?

— Сменщики не пытались снимать пломбы с дверей и багажника?

— Москвичи запретили им даже подходить к ней, но...

— Но?.. Договаривайте.

— Ночью меня разбудил Курт, и мне показалось, что в гараже горит свет.

— Ждать тут! — в нехорошем предчувствии приказал он и, положив малыша на свой плащ, вернулся к машине.

Заглянув под ее днище, Савелов покрылся с головы до ног липким холодным потом: в углублении, за выхлопной трубой, отливал вороненой поверхностью похожий на утюг плоский металлический предмет, с вмонтированным в его корпус окошечком таймера.

Кое-как справившись с парализовавшим его страхом, Савелов бросился к багажнику — под руку попались монтировка и домкрат... Приподняв машину на всю высоту штанги домкрата, он, тем не менее, с трудом протиснулся под ее днище. Подсунув заостренный конец монтировки в небольшой зазор между «утюгом» и удерживающим его металлом, он с силой нажал на другой конец монтировки. Мина едва сдвинулась с места. Еще нажим, и удерживаемый магнитными присосками утюг скользнул несколько сантиметров по плоскости днища... Еще нажим — и он отлетел прямо под ноги женщины, подошедшей, вопреки его приказу, к машине. Савелов с нарастающим ужасом смотрел из-под днища автомобиля на часто замигавший красным светом глазок на боку мины и на цифры, быстро замелькавшие на циферблате таймера.

— Где сказано тебе ждать?! — наконец, просипел он сдавленным шепотом и сильно оттолкнул ногой Марику от машины.

— Майн готт! — вскрикнула упавшая в придорожную пыль женщина. — Что вы делаете?

Ее голос привел Савелова в чувство.

— Идиотка, твою мать!.. Магнитная мина, не видишь, что ли?! — заорал он и рывком выпростал свое тело из-под днища машины.

Не обращая внимания на Марику, Савелов схватил одеревеневшими руками мину и бросился к кустам у обочины, за которыми проглядывал сквозь бурьян ржавый корпус разбитого, отслужившего свой век грузовика. Положив «утюг» под его искореженную раму, он опрометью бросился к спящему малышу и, подхватив его на руки, побежал назад к автомобилю. Устроив безмятежно спящего малыша на заднем сиденье, он поднял из пыли женщину и подтолкнул ее к машине.

— Сидеть тут и не дергаться!

Потом, выхватив из багажника канистру, он снова бросился к грузовику, разливая перед собой бензин.

Бросив канистру под раму грузовика, Савелов бегом возвратился к машине и принялся лихорадочно обшаривать ее. То, что он искал, находилось сбоку от молочно-белого капота автомобиля, под основанием радиоантенны.

Отжав антенну монтировкой, он выбил из-под ее основания небольшой черный квадрат с тоненькими проводками, уходящими под днище.

— Вас ист дас? — спросила высунувшаяся из двери женщина.

— Что это? — вымученно переспросил он, обрывая со злостью проводки. — Это, милая фрау, спутниковый радиомаяк, который позволял плохим дядям следить за нами, слушать наши разговоры и в любой момент разнести нас на куски, где бы мы ни находились.

Прежде чем тронуть машину с места, Савелов бросил на пропитанную бензином землю горящую зажигалку. Огненная полоса с шипением устремилась к разбитому грузовику. Отъехав с полкилометра, Савелов остановил автомобиль, и они, не сговариваясь, посмотрели в сторону горящего грузовика.

Звуки двух взрывов — от полупустой канистры с бензином и сдетонировавшей мины, слившихся в один взрыв, будто молотом ударили в отвесную скалу. В воздух взлетели искореженные обломки грузовика и клубы пламени, а когда они опали, над местом взрыва остался висеть столб ржавого дыма.

«Эхо от взрыва вряд ли долетит до городка, — подумал Савелов. — Знаменитая белогорская скала должна поглотить его. Но если долетит — не избежать следующих сюрпризов от „любителей пива“. Тогда вся надежда на „Купавну“...»

— Майн готт!.. — не сводя глаз с ржавого облака, прошептала побледневшая женщина и крепко прижала к груди проснувшегося малыша. — Майн готт, мой мальчик мог умереть!

— За компанию! — зло отозвался Савелов. — Признаюсь, милая фрау, на такое свинство я просто не рассчитывал.

— Но зачем нас убивать? — вырвалось у нее. — Разве мы представляем для кого-то опасность?

— Вы вряд ли, — отозвался он и взглянул на часы. — Пора отсюда сматываться, фрау... Кстати, какая у нас с вами новая фамилия?

— Зильбербард.

— Как? — почувствовав в ушах набатный колокол, переспросил Савелов.

— Согласно нашим германским паспортам, мы с вами супруги Эдвард и Урсула фон Зильбербард и с нами наш сын Зигфрид фон Зильбербард, — удивилась его непонятливости женщина.

— Мамочка, хочу домой, к бабушке Магде! — затеребил женщину проснувшийся малыш, но она, не отрывая глаз от окутанного перламутровой дымкой тихого южного городка, лишь сильнее прижала его к груди.

— Фрау Марика, для вас еще не поздно вернуться... к бабушке Магде, — сказал Савелов. — Вы уже имели возможность убедиться, что наше путешествие связано со смертельным риском.

— Называйте меня, пожалуйста, фрау Урсула, чтобы мне и вам, Эдвард, быстрее привыкнуть к нашим новым именам, — ответила она и показала на скалистую гряду: — Вон там снимали фильм «Всадник без головы». Мы, девчонки, прогуливали уроки, чтобы из кустов подглядывать за киноактером Олегом Видовым. Мне он показался тогда самовлюбленным Нарциссом... Вообще, у нас тут часто снимают фильмы про Дикий Запад... А давно, при царе еще, художник Иванов здесь написал картину «Явление Христа народу». Я ее в Третьяковке прошлой зимой видела. Такое впечатление, что Христос явился не к иудеям, а вышел из раскаленной пустыни к русским людям... Это, наверное, потому, что художнику позировали местные жители.

— Ошибся художник! — Савелов со злостью захлопнул дверь. — Не в этой стране, не к этому народу явился Христос, фрау Урсула.

— Зачем вы так? — усаживая на колени малыша, с упреком отозвалась она. — Думаю, мне лично в Фатерлянде будет не хватать России.

— Если нам удастся вырваться из ее ласковых объятий, — усмехнулся он. — Скажите, кто-либо из сменщиков на явке видел наши германские паспорта и другие наши документы?

— Нет, — уверенно ответила она и, отвернувшись, вынула из-под лифчика пакет. — Тот, кто передал мне этот пакет с документами, строго предупредил, чтобы я держала его всегда при себе и отдала только лично вам в руки. А сменщики с явочной квартиры, уверена, знают меня лишь под настоящим именем, под которым знает меня с детства весь Белогорск, — Марика, Марика Шпрингфельд. Помните, у одного старого киноактера была такая фамилия? Мама считала его нашим дальним родственником.

— Вы молодчина, фрау Урсула! — перевел дух Савелов. — И свет ночью в гараже увидели, и ксивы наши забугорные не засветили. Похоже, с вами можно ходить в разведку.

Урсула неожиданно покраснела.

Стелется под колеса машины серая лента шоссе, летит в лобовое стекло приготовившаяся к зимним холодам раздольная крымская степь, тянутся над ней запоздалые стаи перелетных птиц. Лишь редкие встречные автомобили нарушают монотонность движения.

Но вот впереди, в сизом тумане проглянули строения крупного селения, а на обочине шоссе перед ним показались милицейские машины и трактор «Кировец», вытягивающий из кювета искореженную черную «Волгу».

— Джанкой, — сообщил Савелов. — Скоро Сиваш, а за ним, милая фрау Урсула, еще сто дорог и сто тревог...

— Чья-то жизнь, единственная и неповторимая, оборвалась, — кивнула женщина на разбитую «Волгу». — Жаль!

— Жаль, что не наша? — усмехнулся Савелов.

— Юмор у вас какой-то странный, герр Зильбербард! — вскинула она длинные светлые ресницы.

На окраине Джанкоя, у места аварии, на середину трассы вышел с поднятым жезлом гаишник.

— Говорить только на немецком! — предупредил Савелов.

— Яволь, герр Зильбербард! — отозвалась Урсула.

Но гаишник, увидев иностранные номера машины, махнул жезлом, и «БМВ», не останавливаясь, пролетел мимо него.

И снова наматывалась на колеса серая лента шоссе.

Урсула, бросив короткий взгляд на молчащего Савелова, спросила:

— Вы сильно рисковали, взрывая мину... Почему вы не бросили ее в кювет и не уехали?

— А если бы на нее напоролись случайные люди?

Урсула покосилась на него и отвернулась к окну.

— Кстати, вас, молодую и красивую, как на такую рисковую игру подбили?

Урсула промолчала, будто не услышала вопроса.

— Вас хотя бы посвятили в суть вашего задания?

— В общих чертах, — неохотно ответила она. — Под видом немецкой супружеской пары выехать из СССР и остаться работать на Западе, поступив там в распоряжение некоего подполковника Савелова. Я согласилась, не потому что это был приказ. Мой Зигфрид сможет расти в немецкой среде и в полной мере освоить немецкий язык и культуру. К тому же меня уверили, что никак не буду связана с...

— Связана с чем?

— Со шпионажем против Фатерлянда.

— Неисповедимы пути Господни...

— Это так, — согласилась она. — Но не хотелось бы...

— Ваша гражданская профессия?

— Программист международных банковских систем.

— Наверное, вы правильно сделали, что согласились поступить в распоряжение «некоего» подполковника, — нашел в себе силы улыбнуться Савелов. — Но пусть это будет семейной тайной путешествующих по России супругов Эдварда и Урсулы фон Зильбербард.

— Гут, Эдвард! — с серьезным лицом кивнула она. — Да поможет нам Бог!

* * *

Белыми соляными проплешинами на серой водной глади замелькал за окнами машины Сиваш. Запахло йодом и разлагающимися морскими водорослями. Приникнув носом к стеклу, пытливо вглядывался в морскую даль маленький Зигфрид фон Зильбербард и напевал вполголоса какую-то детскую немецкую песенку.

— Зигфрид очень дисциплинированный ребенок, не капризничает, не хнычет, — заметил Савелов.

— Как все немецкие дети, — пожала плечами Урсула и, покраснев, опустила глаза. — Он прекрасный ребенок, но ему очень не хватает отца.

— Простите за любопытство, а где его отец?

— Его вертолет сбили в Афганистане... Похоронен на кладбище в Белогорске.

— Простите...

— Вы должны были задать этот вопрос.

— Он был русский?..

— Немец по национальности и русский офицер. Очень гордился этим.

— Зачем немцу русское офицерство? — кинул на нее взгляд Савелов. — В наше подлое время русских-то этот крест к земле гнет, а для немца он точно смерть.

— Пауль Герк считал Россию своим Отечеством так же, как наши отцы, деды и прадеды. Они поселились в Крыму еще при императрице Екатерине. Занимались виноградарством, торговлей винами, зерном, кожей...

— Простите за дурацкий вопрос, фрау Урсула.

— Пожалуйста, герр Зильбербард! Вы странный...

— Чем?

— Кажется, от вас в любую секунду может ударить током.

— Боитесь меня?

— Пожалуй...

— Не знаю, что сказать... Разве только то, что вы очень красивая.

— Я рыжая. А на рыжих, товарищ подполковник, все горшки падают.

— Если так записано на небесных скрижалях, куда денешься от падающих горшков, товарищ старший лейтенант?

Она бросила на него внимательный взгляд из-под белесых ресниц и, покраснев, отвернулась к окну.

Когда они проехали Сиваш, впереди показалась будка ГАИ с перекрывающим дорогу полосатым шлагбаумом. На посту скучал перепоясанный белой портупеей грузный милиционер. От нечего делать он лениво переругивался с возчиками гужевых подвод, нагруженных свежим сеном.

— Нэ положэно возыты сино по дэржавному шляху! — вразумлял их милиционер. Один из возчиков что-то сунул в его широкую, как лопата, ладонь, и конфликт сразу пошел на убыль. Пропустив подводы и увидев приближающуюся иномарку, милиционер перекрыл дорогу шлагбаумом.

— Фрау Урсула, тараторь с малышом по-немецки и старайся держаться непринужденней, — приказал Савелов, взводя пистолет. — Похоже на обычную проверку, но, если что, — на пол машины и лежать тихо, как мыши.

Милиционер вспотел от натуги, читая немецкие документы четы фон Зильбербард. Савелов пришел ему на помощь.

— Я ест дойче турист фон Зильбербард! — пояснил он на ломаном русском. — Дизе ест майне фрау, дизе майн кинд. Ми приехал в Крым из Германия, Кельн.

— Куды зараз путь? — оглядывая машину, хмурил лоб милиционер.

— Что ест путь? — бормотал Савелов, листая потрепанный русско-немецкий разговорник.

— Дорога, мабуть шлях, — пояснил милиционер.

— Яволь!.. Майне дорога Кельн. Яволь?..

— Яволь, яволь, немчура бисова, а агрэгат чумазый, як порося у колгоспи! Ездють, ездють по нам...

— Не понимайт, — полез в разговорник Савелов.

Милиционер провел пальцем по запыленному крылу «БМВ» и показал жезлом на залепленный грязью номерной знак.

— Штраф, герр, як тоби?.. Тьфу, язык зверзнэтся!.. Фон Забарбад! Штраф плати, чого вылупився, як баран на нови ворота? — повысил он голос.

— О-о-о, понимайт, штраф! — воскликнул Савелов, доставая бумажник.

Из протянутых нескольких купюр милиционер выбрал одну, в пятьдесят марок, и, будто боясь заразиться, осторожно взял ее двумя пальцами и воровато спрятал в карман.

— Данке! Данке шён! — источал признательность Савелов, проезжая под открывшийся шлагбаум.

И едва белый «БМВ» отъехал на полкилометра, как к милицейской будке подкатила черная «Волга» с синим проблесковым маячком на крыше.

— Кто такие? — показав милиционеру красную книжицу, кивнул на удаляющийся «БМВ» один из четырех крепких парней в штатском, выскочивших из черной «Волги».

— Та нимци, будь воны... На наший мови нэ бум-бум, — флегматично ответил тот.

— Номера эти? — показал бумажку крепкий парень, по виду главный из них.

— Ни, ни, — отмахнулся милиционер. — То булы инши.

— Фамилия «нимцев»?

— Хер фон... Язык зверзнешь, як его бисову душу?.. Зибера... Залбара... Забарбадж, з мисту Кельн.

— Вот этот? — показал старший фотографию Савелова. — Лет сорока, высокий, глаза карие.

— Ни-и, — мотнул головой милиционер. — Вин дуже старый, а очи блакитни, як Чорнэ морэ пид Одэссою. Турыст вин, та дытына з жинкой. Гарна така жинка, ни яка тоби москальска гоплыха.

— Придется ждать, когда наш кадр появится, — бросил остальным старший и, скривившись, потер виски. — Вчера у соседа оттянулся на дне рождения, а сегодня в мозгу звон Бухенвальда.

Парни переглянулись между собой и посмотрели на милиционера, склонившегося с тоненькой ручкой в натруженных крестьянских пальцах над школьной тетрадью.

— Так зараз рэгыстрируэмо, — бормотал тот. — Забарбадж з миста Кельн, шо в Нимэтчине.

— Как тебя зовут? — спросил его главный.

— Сэржант Трохим Опанасько, — с деревенской степенностью ответил милиционер. — Мэнэ тут уси селяны дядько Трохи-мом кличут, хлопчики.

— Вот ты, дядько Трохим, марки с немчика содрал, а квитанцию забыл, небось, выписать?.. А если мы телегу на тебя спустим: так и так, мол, сержант ваш ментовской Опанасько валюту с иностранцев дерет и квитков не выписывает? По валютной развеселой статье нет желания загреметь, а, дядько Трохим?

— Яки марки, яка валюта? — лицо милиционера наливалось на глазах буряковым цветом. — Брэхня цэ! Брэхня!!!

— Органы никогда не «брэшут», сержант Опанасько! — ледяным тоном обрезал его старший. — За злостную клевету на органы тоже статья имеется.

— Та нэ дурыты, хлопци! — простонал милиционер.

Один из приезжих неожиданно крепко обнял его за плечи, а другой, тем временем, ловко выудил из кармана милицейской куртки, вместе с измятыми трояками, пятерками и червонцами, злополучные пятьдесят немецких марок.

— Это что? — скривил тонкие губы старший. — Валюта, дядько Трохим.

— Цэ ж дытыни прэзэнт на морозиво! — едва не заплакал тот.

Ответом ему было ледяное презрительное молчание приезжих, от которого у милиционера под курткой загулял сибирский мороз.

— А не поменять ли нам, дядько Трохим, к обоюдной выгоде твой «прэзэнт» на горилку с салом? — предложил один из приезжих.

— Цэ нэ можно, у магазини горилки нэма, — уныло ответил милиционер и, спотыкаясь на ватных ногах, направился к мотоциклу, стоящему за будкой. — Пойду, хлопцы, до села, може, у бабкы Ганны зараз самогону нашукаю. Гарный будэ самогон.

— Поезжай, поезжай, — согласился старший и выхватил из его рук жезл. — А палку оставь нам, на всякий случай.

— Який случай? — вскричал тот. — Бэз мэнэ, хлопци, нэ можно!

— Не ментовской жопе «Контору» учить! — толкнул его в спину главный. — Езжай, езжай и без самогону не возвращайся!

Мотоцикл милицейского сержанта разразился громкой пулеметной дробью, и, когда она затихла за бугром, старший взялся за рацию:

— Первый, докладывает пятый. Объект не появлялся. Нет, нет, инспектор ГАИ регистрирует все машины с зарубежными номерами и фамилии их владельцев.

— Пятый, я первый, по сложившейся обстановке задача усложняется: в случае появления у тебя красной «девятки» КИА 26-36, проследи направление ее движения.

— Понял, первый!

— Исполняй, пятый.

— Есть исполнять, первый!

* * *

Летит и стелется под колеса машины асфальтовая дорога. Желтые краски степной крымской осени быстро сменяются желто-серыми красками щетинящегося на угорах, разбеленного сизой изморосью жнивья. Нависшие над дорогой рваные низкие облака гонят впереди себя из северных краев запоздалые стаи перелетных птиц и грозятся вот-вот опрокинуться на землю первым снегом.

В салоне машины непрерывно звучит немецкая классическая музыка: Баха сменяет Гендель, потом Бетховен и Вагнер.

— Постарались ребята! — отметил Савелов. — Подобрали по легенде все немецкое, комар носа не подточит. А вы, милая фрау, какую музыку предпочитаете? — кинул он взгляд на Урсулу, баюкающую на коленях малыша.

— Мы с Зишкой предпочитаем Грига — «Пер Гюнт».

— С кем, с кем?..

— Зигфридом. А по-домашнему я его буду звать Зишка.

— А-а-а! — улыбнулся Савелов и, подавляя внезапно навалившуюся тоску по Платошке, тряхнул головой: — «Весна пройдет, зима придет, увянут все цветы, но ты ко мне вернешься, но ты ко мне вернешься, мне сердце говорит...» Нет, милая фрау, для меня Григ слишком сладок... Мне подавай Бетховена, на худой конец, Мусоргского или Шостаковича.

— У вас трагический склад характера?

— Вряд ли... Просто есть понимание хрупкости человеческой жизни при тектонических разломах истории.

— К сожалению, это так, — согласилась Урсула. — Ни в чем не повинным русским немцам пришлось платить безумную цену за безумие нацистов и Гитлера в Германии. А тектонические разломы русской истории... От них-то я хочу навсегда увести сына на его историческую родину. Вы осуждаете меня за это?

— Не осуждаю. И чем смогу помогу вам в этом мероприятии.

— А я вам... Чем смогу...

— Как вас угораздило попасть в «Контору»?!

— Понимаю, начальник хочет все знать о подчиненном?

— Не все. В женщине всегда должна оставаться тайна.

Она улыбнулась, оценив его слова, и ровным тоном ответила на вопрос:

— Еще на первом курсе Донецкого университета увлеклась компьютерным программированием. Пауль тогда служил в Севастополе, после защиты диплома уехала к нему. Поженились. Появился сын. Зарплаты Пауля не хватало. Ребята из «Конторы», школьные друзья Пауля, предложили работу по специальности у них. По совместительству еще освоила профессию шифровальщика.

— Работа была интересной?

— В роковые тайны меня не посвящали, да и роль Мата Хари не для меня...

— А в моральном плане?

— В моральном?.. Мы, немцы, — прагматики: есть государство — должны быть и институты защиты его безопасности...

— А мораль этих институтов такова, какова мораль государства, — зло продолжил Савелов.

— Нечестно мораль коррумпированных правителей государства переносить на мораль его народа.

— О, да вы действительно патриотка России!..

— У вас будет возможность убедиться в этом.

«Занятная особа, — подумал Савелов. — То ли, обладая актерским даром, хорошо овладела амплуа патриотки, то ли получила приказ Толмачева охмурить меня, чтобы потом контролировать каждый мой шаг в ее чертовом фатерлянде. Если так, то аплодирую выбору Толмачева — в шарме, воспитанности и наблюдательности его рыжей красотке не откажешь».

Мелькнул перекресток с указателем поворотов на Мелитополь и Одессу, и сразу за ним «БМВ» врезался в стену густого снегопада. Предсказание старого татарина-виноградаря полностью сбылось. Хлопья пушистого снега моментально забили стекла машины так, что щетки не успевали его смахивать. Сколько бы не всматривался Савелов в снежную замять, дорога становилась почти неразличимой.

— Свалимся в кювет, — прижала к себе малыша Урсула. — Может, переждем на обочине?

— На обочине в нас кто-нибудь врежется. К тому же, я уверен, что нас уже ищут по всему Крыму и прилегающим к нему территориям, — вглядываясь в сплошную снежную круговерть, возразил Савелов.

— Кто нас может искать?

— Те, кто поставили в машину мину и радиоантенну. Не получая от спутника информацию о нашем маршруте, они, как тараканы, уже шныряют по всем дорогам.

Однако снегопад все усиливался. Положение становилось безвыходным. Заметив уходящий в сторону от трассы грунтовый съезд, Савелову ничего не оставалось, как направить в него машину. За поворотом грунтовки тянулась сплошная стена неубранной кукурузы. Развернувшись, он вплотную прижал к ней машину и выключил габаритные огни.

— Поспите, — посоветовала Урсула. — Снегопад закончится, я разбужу вас.

Он кивнул и, прежде чем закрыть глаза, успел заметить, что на трассе в мельтешении снега промелькнул быстро удаляющийся тусклый свет автомобильных фар.

— Сумасшедший! — поежилась Урсула. — Гонит, будто жить надоело!..

Через несколько минут на трассе вновь промелькнули фары и синие проблесковые маяки трех идущих в том же направлении машин.

«Наверное, какая-нибудь обкомовская шишка в сопровождении милиции в Киев на совещание торопится, — закрывая глаза, подумал Савелов и скомандовал себе: — Ввиду нештатной ситуации, спать, спать!»

Сон навалился сразу. И был вначале он даже не сном, а жестоким выплеском памяти, зафиксировавшей с фотографической точностью эпизод из его прежней жизни, который Савелов хотел бы навсегда вычеркнуть из нее, но сделать это было невозможно.

* * *

...Великая северная река несет к океану несметные полчища льдин. На одной из них выплывает из-за скалистого утеса нескладная длинная фигура в черной зэковской одежде. Савелов вскидывает автомат. Белыми, остановившимися от ужаса глазами смотрит в его сторону зэк и пытается заслониться от автоматной очереди непропорционально длинными, худосочными руками.

— Не стреляй, Савелов, не стреляй! — кричат бегущие по скалистому берегу Игорь Сарматов, Иван Бурлаков и Алан Хаутов. — Не стреляй!

Выплевывает огонь ствол автомата Савелова. Раскидывая по сторонам руки, человеческая фигура покорно валится на белую поверхность льдины и черным крестом уплывает в ледовое крошево. Смотрят на уплывающий крест подбежавшие к обрыву Сарматов, Бурлаков, Хаутов. А из-под обрыва щелкает камерой мальчишка-фотограф и смотрит на Савелова рыжий американец... Савелов отступает от обрыва и наталкивается на одетого в нелепое рубище отца, а из-за его плеча с печальным укором смотрит на Савелова женщина в черном, с распущенными белокурыми волосами. Потом она спускается с обрыва и, ступив босыми ногами на льдину, уходит по ней за уплывающим к океану крестом.

— Маргоша, не уходи! — кричит Савелов. — Не оставляй меня одного, Маргоша-а-а-а! Я люблю тебя!.. Люблю тебя-я-я-я!..

От его крика срывается с вершины скалы снежная лавина и обрушивается на группу оборванных вооруженных людей.

Лавина подхватывает Савелова и несет куда-то, будто в преисподнюю. Эта преисподняя оказывается ледяной памирской пустыней.

По ее поверхности, залитой мертвенно-синим лунным светом, прямо на Савелова идет похожий на привидение обледенелый человек.

— Никто ничего не узнает, Шальнов! — кричит Савелов и жмет на гашетку автомата.

Обледенелый человек с презрительной улыбкой на белых губах вырывает заклинивший автомат и толкает его в колодец. Бесконечно долго ударяясь об осклизлые каменные стены, летит Савелов вниз, пока не уходит с головой в ледяную воду.

Сверху, из светлого квадрата неба, склонившись над колодцем, смотрит на Савелова женщина с ребенком на руках. Она что-то кричит барахтающемуся в ледяной воде Савелову, но что — не понять, так же как не разглядеть ее лица. Наконец женщина исчезает из светлого квадрата, а вместо нее появляется «Купавна» и начинает спускать к нему в колодец громыхающее ведро. Оно уже достигает половину глубины колодца, но стальная цепь, удерживающая его, рвется и, заслоняя собой квадрат неба, громадное ведро с нарастающим грохотом летит прямо на Савелова...

* * *

— Да проснитесь же, товарищ подполковник! Проснитесь! — Урсула отчаянно трясет Савелова за плечи.

— А-а-а? Что случилось? — сбрасывая с себя страшный сон, вскинулся он.

— Вас вызывают на связь! — показала она на издающий писк радиопередатчик, торчащий из бокового кармана его плаща.

Вадим смахнул с лица холодный пот и лихорадочно щелкнул тумблером — будто в продолжение его страшного сна салон наполнился звуками близких автоматных очередей, криками и стонами, через которые настойчиво прорывался густой мужской голос:

— "Щербинка", «Щербинка», слушай «Купавну»! Слушай «Купавну»! Нас хотят взять! Слышишь, хотят взять нас, но мы не дадимся!.. За морем житье не худо... Уходи в свободный полет, «Щербинка»! Уходи в свободный полет! Повторяю: за морем житье не худо...

Раздалось еще несколько близких очередей — голос «Купавны» накрыл грохот нескольких взрывов и скрежет раздираемого чудовищной силой металла.

— Майн готт! — осенила себя католическим крестом Урсула и рывком прижала к груди малыша.

Ударили из гранатомета... Потом рванули бензобак и канистры с бензином в багажнике машины, — понял Савелов.

— Люди «Купавны» прикрывали нас. Сейчас они сгорают в железной коробке заживо. Заживо! Заживо! — в бессильной тоске сказал он вслух.

Чтобы не напугать ребенка рвущимся из горла криком, Савелов стиснул до ломоты зубы. Можно было таким образом сдержать крик, но как сдержать мысли, набатом колотившиеся в голове. «Аз воздам!.. Аз воздам!.. Еще один черный крест лег на твои плечи, подполковник Савелов, — с внезапным спокойствием обреченного подумал он. — Опять ты, Савелов, доказывая свою интеллигентскую исключительность, как и тогда в Афгане, погубил людей, хотя, разрабатывая операцию „Рухлядь“, ты хотел только блага для своей страны. Разве ты не понимал, что „благо“ это будет замешано на большой крови и что всякими рвущимися к власти политиканами и „самостийниками“, в конечном счете, все это может быть использовано против КГБ? Сейчас ты, Савелов, как последний подонок, ставишь под удар еще двоих — женщину и ни в чем не повинного ребенка».

Он выключил хрипящий радиопередатчик и, чтобы не встречаться с глазами женщины, перевел взгляд на снежную круговерть за лобовым стеклом машины.

— Дорогая Урсула, сейчас я довезу вас до ближайшего населенного пункта и там вы, за любые деньги, наймете машину и немедленно вернетесь домой, к вашей бабушке Магде, — через долгую паузу, глухо произнес он.

— А как же вы? — с русской бабьей жалостью вырвалось у нее.

— Я? — переспросил он и, смахнув ладонью слезу с ее щеки, пропел вполголоса: — «И нельзя мне вправо, и нельзя мне влево — можно только неба кусок, только сны!» Впрочем, со снами тоже проблема. Мой ангел-хранитель «Купавна», погибая, успел предупредить меня, что вся западная граница Советского Союза для нас перекрыта. Мне остается лишь свободный полет в преисподнюю, в которую тебе, милая девочка, со мной на пару не стоит торопиться...

— Зачем же так драматично? Может, все и обойдется.

— Может, и обойдется, но, как говорил у нас, в Афгане, старлей Ваня Бурлаков: «Рожденный быть повешенным не умрет от перепоя», — выруливая на трассу, хрипло засмеялся Савелов.

— Послушайте, товарищ подполковник, — дотронулась Урсула до его руки. — У меня в Днепропетровске есть родственники. Спрячем в их гараже машину и, пока не утихнет сыр-бор, отсидимся в их частном доме. — Савелов покачал головой.

— Это очень опасно для ваших родственников и... и для вас с сыном. Больше я не хочу никого тянуть за собой.

Вскинув на него зеленые глаза, Урсула как-то уверенно и очень твердо произнесла: — Поехали, чего же мы ждем?..

Пронзая фарами завесу из беснующегося снега, они миновали развилку на трассе с указателем направления на Мелитополь и Одессу.

— Стойте!.. Что означают слова «Купавны» «За морем житье не худо?» — вдруг задумалась Урсула.

— То и означают, — усмехнулся Савелов. — За морем люди живут без наших тектонических разломов и с уверенностью смотрят в свой завтрашний день.

— Подождите: в минуту смертельной опасности он два раза говорит нам о житье за морем... За морем, за морем... За морем? — сжав лицо в ладонях, упрямо повторяла Урсула, стремясь проникнуть в скрытый смысл слов «Купавны».

— Майн готт! — в внезапном прозрении воскликнула она. — Ваш друг твердил нам не о житье за морем, а просто о море. О Черном море, понимаете?

— Нет.

— Паром Одесса — Варна...

— Аплодирую, милая фрау! — резко нажал на тормоз Савелов и полицейским разворотом на месте решительно крутанул машину на одесскую трассу. — Признаюсь, мне такое не пришло в голову.

— Это направление на откупе у местного КГБ, — волнуясь, продолжала Урсула. — В крупные московские игры их не посвящают, потому что некоторые из их сотрудников разделяют националистические взгляды украинских самостийников. И на это раз шановни самостийники вряд ли будут задействованы в ваших поисках.

— У вас аналитический ум профессионала-разведчика, — оценил Савелов ее доводы.

— Профессионала-шифровальщика, — поправила она. — Кроме того, по роду службы я иногда знакомилась с закрытыми материалами по националистическому подполью юга Украины. И... думаю, пришла пора сменить номера у машины.

Савелов непонимающе посмотрел на нее.

— В багажнике, под двойным дном чемодана, есть другие номера, и, соответственно, другие документы на машину, зарегистрированные в Мюнхене, — пояснила Урсула. — По инструкции мы должны воспользоваться ими после пересечения границы, а если на этой стороне, то только в случае критической ситуации.

— Сценарием перехода границы другие номера не были предусмотрены, — насторожился Савелов.

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник, те, кто хотел взорвать нас, ничего о них не знают. Кроме того, номера и документы покрыты особым составом, исключающим их обнаружение при пограничном просвечивании.

И опять Савелов вынужден был признать, что генерал Толмачев с особой тщательностью отработал сценарий его ухода за границу, даже предусмотрел несколько его вариантов, взаимозаменяемых по ходу развития ситуации. Ему также стало ясно, что одним из вариантов была предусмотрена даже гибель группы «Купавны». Что ж, у братьев Толмачевых есть личный резон в моем благополучном уходе за рубеж, — с нарастающей злостью подумал он и покосился на Урсулу. В их планах, без сомнения, особая роль отводится этой красивой рыжеватой особе. Без сомнения, что она прошла хорошую выучку в тайных боевых группах генерала, хотя изо всех сил старается выдать себя за провинциальную ура-патриотку. Скорее всего, она даже не немка Марика, а какая-нибудь русская Ксения или Светлана, которую много лет готовили к внедрению в Германию. Впрочем, подполковник Савелов, то уже не твоего ума дело, — выруливая на обочину, прервал он свои размышления. — Тебе бы только унести из родной страны свою обмороженную шкуру.

На смену номеров у машины и приведение в надлежащий вид раскуроченного чемодана ушло минут двадцать. За это время по трассе проскочили мимо несколько машин, но ни одна из них не показалась Савелову подозрительной. Урсула, будто угадав его мысли, засмеялась:

— Держу пари, что охотники упустили дичь!..

— Они скоро поймут это, — садясь за руль, охладил ее Савелов. — А когда поймут, то обложат весь лес, не считаясь с амбициями шановных самостийников.

Километров через пятьдесят, когда снег несколько ослабел, стремясь наверстать упущенное время, Савелов погнал машину на предельной скорости. Урсула, чтобы он не отвлекался от скользкой дороги, через зеркало заднего обзора постоянно проверяла наличие преследователей за спиной. Но преследователей не было, и это внушало им надежду.

Проснувшийся Зигфрид пролепетал по-русски:

— Мамуля, я хочу кушать.

— Покорми малыша. В холодильной камере продукты, — посоветовал Савелов. — Там все немецкое: салями, шнапс, консервированные сосиски. Но, может, предусмотрели и что-нибудь детское.

Нашелся баварский йогурт. Прежде чем дать его Зигфриду, Урсула, к удивлению Савелова, высыпала в него белый порошок.

— Что это?

— Легкое снотворное, чтобы малыш не наговорил пограничникам лишнего.

— Это напрасно... В пригороде Одессы мы расстанемся. До Крыма доберетесь морем.

— А если пограничников при пересечении вами границы заинтересует, куда путешествующий герр фон Зильбербард дел жену и ребенка? Вы подумали?..

— Я не буду пока торопиться с ними на встречу. Пока залягу в Одессе на дно, а там видно будет.

— Надеетесь на помощь московского Центра? — усмехнулась Урсула. — Едва выйдете на связь с ним, как вас вычислят, со всеми вытекающими из этого... Если уходить за флажки, то надо сразу, пока охотники не опомнились. Другого шанса у вас не будет, Вадим, простите, герр Эдвард фон Зильбербард. Я ценю, что вы не хотите подвергать смертельной опасности нас с Зигфридом, но...

— Никаких но...

— Но, как говорит моя мама Магда: человек, однажды взваливший на себя крест, обязан нести его до конца. Отказавшийся от своего креста — конченый человек. Может, это глупо, но я не хочу быть конченой женщиной, вам все ясно, герр Эдвард?

— Ничего не ясно.

— Я хочу быть рядом с вами.

Были в ее словах логика и какая-то, неведомая Савелову, женская сила, которая заставила его поверить в ее искренность и, отбросив ненавистную ему его интеллигентность, мгновенно переосмыслить ситуацию.

— У вас, милая фрау Урсула, поистине «характер твердый — нордический», — пошутил он. — Но о непорочности ваших связей я лучше умолчу...

— Не возражаю, — засмеялась она. — У меня тоже нет доказательств непорочности герра фон Зильбербарда.

В полусотне километров до Одессы им наконец удалось вырваться из зоны снежных зарядов. Яркое солнце на выбеленном безоблачном небе висело прямо над дорогой и ослепляло глаза. Урсула оглянулась на иссиня-черное небо, оставшееся за спиной, и зябко поежилась:

— Туча позади черная, как ночь, а там, впереди, все белое, белое, как саван. Такова реальность нашей жизни...

— Полагаете, что у жизни только два измерения — черное и белое?

— К сожалению, мне часто приходится делать выбор лишь между этими двумя красками, герр Зильбербард.

— И каждый раз он оказывается выбором между гильотиной и Бастилией, не так ли, милая фрау?

— К сожалению...

— Тоскливо, но, похоже, мы — родственные души, — улыбнулся Савелов, но улыбка его была невеселой.

— Проблема в том, что даже самим себе мы не всегда можем объяснить свой выбор, — задумчиво произнесла Урсула и отвернулась к окну.

Больше она не проронила ни слова до самой Одессы.

У поста ГАИ перед въездом в город милиционер поднял было жезл перед иномаркой, но, увидев немецкие регистрационные номера, дал отмашку.

— Уф-ф, пронесло! — выдохнул Савелов.

— Возьмите себя в руки, Вадим, — положила ладонь на его руку Урсула. — Бог не оставит нас...

У причала Ильичевского порта покачивались на швартовах два белоснежных пассажирских теплохода, и тяжелой черной глыбой возвышалась корма готового к отплытию парома Одесса — Варна. Перед КПП стояли в очереди на таможенно-пограничный контроль с десятка два автомобилей. Перед дверью таможни возбужденно тусовалась большая толпа челноков с необъятными баулами, сумками и чемоданами. В стороне от челноков гуртовались, будто окруженные невидимой запретной зоной, люди с отрешенными лицами и печальными глазами — молдавские местечковые евреи, навсегда покидающие страну.

— Нэ гуртуйтэся, громодяны мешочники, шо я казав, усим миста хватыть! — наседал на толпу таможенный чиновник. — В пэршу чэргу прошу громодян, видбувающих на ПМЖ у Израиль. Ваш тэплохид видбувае пэршим. Будь ласка, громодяны, дайтэ прохид.

— Капиталисты, блин, как и местечковые, тоже обслуживаются без очереди, — громко констатировал кто-то, и внимание озлобленной толпы перекинулось на подкативший к контрольно-пропускному пункту белый «БМВ» с иностранными номерами, перед которым сразу раскрылись створки ворот и безропотно расступились владельцы автомобилей с советскими номерными знаками.

Пока таможенники и солдаты-пограничники осматривали машину, офицер в щегольской пограничной форме внимательно изучал документы сияющих бюргерской добропорядочностью супругов Эдварда и Урсулы фон Зильбербард. От этого занятия офицера оторвал телефонный звонок в будке дежурного по контрольно-пропускному пункту.

— Что, что?.. Повторите фамилию? — послушав голос в трубке, крикнул он. — Трещит все, говорите громче!

Савелов, услышав через раскрытую дверь будки его слова, с беззаботным видом взял на руки заплакавшего Зигфрида и запел ему немецкую шутливую песенку. Но малыш не хотел успокаиваться и на немецком языке требовал скорее доставить его к бабушке Магде.

— Забарбадж? — переспросил офицер, морщась от детского плача. — Турки что ли?.. Что, что?.. Не слышу ни хрена!.. С такой фамилией у меня не было. Не было, говорю, глухие, что ли?.. Чего, чего? Повторяю: не было у меня никого с такой фамилией, и машины с такими номерами нет.

В это время Зигфрид зашелся в таком отчаянном плаче, что лицо офицера приняло страдальческое выражение. Он дунул в трубку и, послушав, раздраженно бросил ее на рычаг.

— Ни хрена не разобрать, кого эти опера ищут! — сказал он подошедшему сержанту-пограничнику.

— В машине ничего запрещенного к вывозу не обнаружено, товарищ капитан, — доложил тот. — Из нашего барахла сувениры: матрешки, неваляшки и все такая хренотень.

— А из «их» барахла?

— Пиво, — смутился сержант. — Баварское. Классное...

— Я те дам — классное!..

— Фрау сама три банки открыла... И вам от империалистов перепало, товарищ капитан, — подмигнул сержант и сунул в рукав офицерской шинели бутылку виски.

— Да-а, пивка с воблой сейчас бы в самый бы раз, — смягчился тот и кинул тоскливый взгляд на челноков, сгрудившихся за ограждением. — Начинайте шмонать шелупонь, сержант, но без этого самого, чтоб отплытие не задерживать.

— Есть шмонать шелупонь! — без энтузиазма козырнул тот.

Маленького Зигфрида песенка Савелова не успокоила, и он, не переставая реветь, по-прежнему требовал отвезти его к бабушке Магде. Тщетно пыталась успокоить его и подоспевшая Урсула.

Морщась от детского крика, как от звука бормашины, офицер торопливо проштамповал их паспорта и показал на горловину паромного трюма:

— Битте, герр Зильбербард, битте. Ауфвидерзеен.

Долго уговоривать Савелова не пришлось. Но лишь загнав «БМВ» в трюм парома, не вылезая из салона машины, он смог наконец перевести дух.

— Не знаю, кого благодарить, — вымученно улыбнулся он. — То ли бардак советский, то ли Зигфрида. Вовремя он разревелся, и главное: исключительно на немецком языке.

— На вас лица нет, — с тревогой посмотрела на него Урсула. — Как только выйдем в море, возьмем каюту и хорошенько выспимся.

— А пока не помешала бы чашка горячего кофе.

— Чашка кофе убойные стрессы сегодняшнего дня не снимет. Признаться, герр Эдвард, я бы предпочла сейчас чего-нибудь покрепче.

— Гениальная идея! — согласился Савелов и вытянул из холодильной сумки бутылку бренди.

— За успех нашего безнадежного дела! — разлив бренди в пластиковые стаканчики, найденные в бардачке, предложил он.

— Странно!.. — выпив залпом обжигающую жидкость, задумчиво произнесла Урсула. — Кажется, я знаю вас сто лет, Вадим, хотя мы познакомились только сегодня утром.

— И теперь не боитесь меня?

— Боюсь еще больше, — ответила она и вспыхнула до корней рыжих волос.

Снеговые тучи тем временем достигли берегов Черного моря и обрушили на них первый залп. Уже через несколько минут все сущее: море, причалы порта и жилые кварталы Ильичевска окрасились одной белой краской.

В сплошной беснующейся мгле буксир вытащил паром из акватории порта и отвалил в сторону. Савелов, Урсула и маленький Зигфрид с верхней палубы тщетно вглядывались в сторону берега. За белесой пеленой не только не было видно города, но было даже трудно понять, где проходит граница между небом и морем. Казалось, что стальная громадина плывет не по воде, а бесшумно скользит в неземном, нереально белом пространстве. Со всех сторон только снег, снег, снег. Лишь несколько ошалелых чаек, будто утверждая земную реальность, с тоскливыми криками метались над кормой набирающего скорость парома.

— Смотрите! — вдруг воскликнула Урсула и показала рукой на стаю обессиленных диких гусей, которая, борясь изо всех сил со снежными зарядами и встречным шквальным ветром, показалась по правому борту судна. Несколько минут гуси летели параллельно, на уровне корабельной рубки. Порывы ветра прижимали птиц все ниже и ниже к волнам. Людям с верхней палубы парома казалось, что еще немного — и свинцовые волны сомнут и поглотят их.

Но вот вожак последним напряжением сил взмыл вверх и, тормозя широко распахнутыми крыльями, завис над палубой. Не обращая внимания на людей, столпившихся у бортов, он издал троекратный клекот и упал грудью в пушистый снег, заваливший палубу. Через несколько секунд, повинуясь его призывному крику, на палубу опустились все остальные гуси.

Некоторое время птицы, вытянув длинные шеи, неподвижно лежали по всей палубе и лишь тихонько гоготали, будто о чем-то переговаривались, пока вожак сердитым шипением и ударами клюва не сбил их в тесный круг у кормы. Но один из гусей, упавший на середину палубы, подняться на ноги уже не смог. Напрасно шипел и гоготал на него сердитый вожак. После нескольких безуспешных попыток оторвать тело от палубы гусь, закрыв глаза, вытянул шею, и в тот же миг несколько капель алой крови окрасили снег под его клювом.

— Как долго длится этот проклятый день! — глядя на обессиленную птицу, тихо сказал Савелов.

— Он еще не закончился, — отозвалась Урсула. — Но, кажется, произошло невероятное — нам удалось уйти от погони, герр Зильбербард.

— Не будем забывать о том, что нескольким мужчинам, у которых есть семьи и дети, это стоило жизни.

— Это навсегда останется в нас, — кивнула она и прислонила голову к его плечу.

На палубе появился корабельный стюард.

— Господа интуристы, каюта-люкс ждет вас. Ваши чемоданы мы уже перенесли туда, — сообщил он на плохом немецком и взял на руки очарованного дикими гусями и сказочным снегопадом Зигфрида. — Битте. Пойдемте, я провожу вас.

Пока добирались по длинным коридорам до места, Зигфрид успел заснуть, и стюарду не осталось ничего другого, как положить его на диван в одной из трех комнат каюты. Получив щедрые чаевые, он удалился.

Оставшись наедине, Савелов и Урсула прежде всего осмотрели все комнаты. Не найдя ничего подозрительного, они перевели дух и одновременно бросили взгляды на широкую кровать. Урсула залилась краской.

— Не беспокойтесь, фрау Зильбербард, — положил руку на ее плечо Савелов. — Я устроюсь в кресле.

Женщина тряхнула роскошными рыжими волосами и, посмотрев в его глаза зеленым затуманенным взглядом, прошептала:

— У нас сегодня был страшный день, Вадим, но я почему-то не хочу, чтобы он так заканчивался...

Прочитав в его взгляде ответ на ее не произнесенный вслух запретный вопрос, она всем своим молодым страстным телом прижалась к нему и, обвив шею руками, нашла губами его губы. Он приник к ним, как жаждущий к роднику, как голодный к куску хлеба. Не отрывая губ от губ, они стали срывать друг с друга одежду, чтобы до утра следующего дня с неистовой первобытной страстью ласкать и терзать неутоленную плоть друг друга...

Снегопад не унимался. Над морем сгущалась ночная мгла. В непрерывном тревожном ожидании крутились над рубкой корабля мощные антенны. У зеленых мерцающих экранов локаторов несли вахту штурман и его помощники. В глубокой шахте трюма, не отрываясь от эхолотов и наушников, напряженно вслушивались в шумы моря слухачи-акустики. А на мостике, не доверяя самым современным приборам, всматривался в непроглядную мглу старый опытный капитан, уводящий стальную громадину в штормовую ночь, все дальше и дальше от родных неласковых берегов.

Эту ночь стая диких перелетных гусей провела, крыло к крылу, на верхней палубе у кормы парома. Пассажиры и матросы, обслуживающие судно, оберегали покой птиц и не приближались к ним.

Снегопад прекратился только перед рассветом. Когда над очистившимся от снеговых туч морем заиграли первые краски утренней зари, стая гусей, подчинясь призывному клекоту вожака, снова встала на крыло. На заснеженной палубе остался лежать лишь один их серый собрат. Кружась над паромом, гуси долго звали его пронзительными и скорбными криками. А он, ослабевший, напрасно растрачивая последние силы, кричал и бился крыльями в окровавленный снег. Взлететь в небо ему было уже не суждено, и, видимо, поняв это, гусь покорно смирился со своей участью. Раскинув по снегу обломанные о палубу крылья и вытянув вперед шею, он смежил глаза и перестал отвечать на призывные крики. Сделав над палубой еще несколько кругов, вожак выстроил стаю в клин и повел его навстречу заигравшей над морем заре.

* * *

Проснулся Савелов в полдень и долго не мог прийти в себя от страшного сна, который все еще заставлял биться в бешеном ритме его сердце и сжимал гортань.

В его сне великая северная река опять уносила на льдине раскинувшего крестом руки, застреленного им зэка. Под крутым берегом льдину закрутила огромная воронка черной воды, и она раскололась на мелкие осколки, в которых закружилась, неумолимо приближаясь к центру водоворота, похожая на крест фигура зэка. «Еще чуть-чуть — и ревущая пасть воронки поглотит этот крест», — подумал Савелов, прыгая с обрывистого берега ему на помощь. Черная вода подхватила его и закружила с безумной скоростью среди ледового крошева. Он никак не мог дотянуться до раскинутых в стороны рук застреленного им человека. Зэк подмигивал ему белыми глазами и скалил в жутком смехе сгнившие, цинготные зубы. В конце концов Савелову удалось каким-то образом схватиться за его скрюченные пальцы, но они почему-то вдруг налились силой и оказались окровавленными пальцами американского разведчика Эдди Клосса. Тот сомкнул их на горле Савелова и потянул его за собой в жерло водоворота, в котором исчезали большие льдины вместе с людьми, стоящими на их поверхности. В этих людях Савелов узнал «Купавну» с незнакомыми ему четырьмя мужчинами в масках, Ваню Бурлакова, Алана Хаутова, капитанов Прохорова и Морозова, старлея Харченко — всех тех, кто остался в горах и предгорьях Гиндукуша. Майора Сарматова почему-то среди них он не увидел, но зато увидел своего отца, академика Савелова. Тот, перед тем как навсегда исчезнуть в зияющей черной пасти, погрозил ему кулаком и прокричал сквозь нарастающий рев воды: Аз воздам!.. Помни, Вадька!.. Аз воздам!!!

От этих слов отца Савелов проснулся. Он не сразу сообразил, что находится в каюте корабля, увозящего его к чужим берегам. А когда сообразил и вспомнил все события вчерашнего дня, то застонал от подкатившей к сердцу невыносимой тоски. «Обратной дороги нет для тебя отныне, Савелов! — с предельной ясностью понял он. — Нет, хоть ты волком вой».

Происшедшее этой ночью между ним и очаровательной рыжей немочкой вызвало у него злость и на самого себя, и на нее.

Урсула, неожиданно появившаяся из душевой комнаты, застала его врасплох. Не стесняясь своей вызывающей наготы, она обвила влажными после душа руками его шею и ласковой кошкой потерлась щекой о его небритую щеку.

— Гутен таг, герр Зильбербард! — шутливо промурлыкала она — Вам кофе в постель, мой господин, или сначала примете душ?

— Что, уже день? — холодно отстранился он и, взглянув на часы, потянулся к стоящему на тумбочке радиоприемнику. — Послушаем по «Маяку» новости из Москвы, фрау.

Накинув на себя халатик, обиженная исходящим от него холодом Урсула ушла в другую комнату готовить кофе и бутерброды из консервированной ветчины. В двери она повернулась и смущенно сообщила:

— Учти, мой господин, киндер Зишка проспит еще целый час.

— Опять снотворное?

— Пришлось, — кивнула она. — По утрам уборщики убирают каюты.

Диктор между тем бесстрастно перечислил все основные новости из далекой, оставшейся за морем, заснеженной Москвы, но новостей, которых ждал и боялся Савелов, он не услышал. Не было их и в сообщениях корреспондентов из других стран.

«Слава богу! — с облегчением подумал он, и сразу улетучилась злость на Урсулу. — Коли не гремит скандал на всю вселенную, значит, корабли прошли через Босфор и Дарданеллы. Значит, не все еще потеряно... К тому же, рыженький агент Толмачева — экстра-класс: что ноги, что грудь, что все прочее», — невольно залюбовался он Урсулой, вошедшей с подносом в руках.

— Битте, герр Зильбербард, — перехватив его жадный взгляд, вспыхнула и инстинктивно запахнула халатик Урсула. Потом она протянула ему поднос с кофе и бутербродами. — Кушай — тебе понадобится еще очень много сил, чтобы...

— Чтобы любить тебя? — засмеялся он. — Да-а, чтобы любить тебя каждую ночь, действительно, милая фрау, надо много сил.

Она покраснела и улыбнулась беззащитной улыбкой:

— Не смейся, пожалуйста, надо мной, Вадим. Я очень долго не была с мужчиной. Ни с одним, понимаешь, после Пауля.

— Прости за пошлость, — смутился он. — Я не хотел тебя обидеть.

— Хотел, — покачала она головой. — Теперь, когда опасность позади, ты, вероятно, ломаешь голову, как избавиться от нас с Зигфридом?

— Зачем мне избавляться от вас?

— Кто мы тебе — чужие. А силы тебе и мне понадобятся, чтобы из огня не угодить бы в полымя.

— О чем ты?

— Мы казенные люди, Вадим, давай назовем вещи своими именами... Ты, конечно, понимаешь, что нашу добропорядочную немецкую семью «контора глубокого бурения» образовала еще и для того, чтобы ты всегда был у нее как на ладони.

— Таковы правила игры...

— После сегодняшней ночи я не хочу быть просто твоей тенью... Тенью на долгие годы...

— Ты уверена, что на долгие годы?

— Так мне сказали...

— Кто, конкретно?

— Лично генерал Толмачев.

«Если так, значит, судьба ревнивого мавра подполковнику Савелову в ближайшем будущем не планируется, — мелькнуло у него, и сразу будто гора с плеч свалилась. — Зря я на Толмачева грешил. Зря!» — подумал Савелов, коря себя за излишнюю подозрительность.

— Вадим, — после долгой паузы подняла она на него глаза. — Скажи правду — ты женат?

— Разбежались неделю тому. Ей не нужна Германия, а я, признаться, никогда не был ей нужен.

— Она красивая?

— Не помню. Еще есть вопросы?

— У матросов нет вопросов! — засмеялась она и, запустив в него подушкой, закрутила колесо настройки радиоприемника. — Хочу музыки! Хочу танцевать, герр Зильбербард!

Сквозь треск и хрипы эфира ей наконец удалось поймать мелодию из «Шербурских зонтиков». Но едва она закружилась по каюте в плавном, не имеющем названия танце, как эфир опять наполнился треском и прозрачную мелодию «Шербурских зонтиков» вытеснил информационный выпуск какой-то русскоязычной радиостанции.

«...сегодня ночью в Москве на семьдесят восьмом году жизни скоропостижно скончался от обширного инфаркта миокарда выдающийся советский ученый, философ-марксист, лауреат Ленинской и двух Государственных премий, Герой Социалистического Труда, академик Академии наук СССР Савелов...» — и опять эфир заполнил сплошной треск, через который голос диктора прорывался лишь на несколько секунд и опять тонул в сплошном треске: «...внесший большой вклад в развитие теории и практики марксистско-ленинской науки. ...жизнь академика Савелова была отдана Коммунистической партии и советскому народу. ...ЦК КПСС и советское правительство выражают глубокое соболезнование родным и близким покойного. ...некролог подписали руководители партии и правительства».

— О боже! — вырвалось из стиснутых зубов Савелова.

— Что с тобой? — увидев его лицо, вскрикнула Урсула. — Тебе плохо, Вадим?

— Оставь меня! — простонал он и скрылся в душевой комнате.

Полоснувшую, будто ножом, боль в груди Савелову не помог заглушить даже ледяной душ. Заглянувшая через несколько минут в душевую Урсула увидела его спину, содрогающуюся от рыданий. Она испуганно прильнула к ней губами и осталась стоять вместе с ним под ледяными струями. А когда он понемногу успокоился, она набралась храбрости и спросила:

— Прости, я не все разобрала. Кто он тебе, тот академик?

Савелов рывком прижал ее к груди, будто хотел заслонить собой от кого-то или от чего-то очень страшного.

— Отец, — прошептал он. — Десять дней назад он сказал мне, что по помойке, именуемой жизнью, каждый из нас, смертных, бредет в одиночку. Мой умный, мой нелепый старикан, понимаешь, он и ушел от меня — в одиночку. Только я один виноват в его уходе...

— Не вини себя, Вадим.

— Виноват... Понимаешь, вчера они упустили нас на дороге в Москву. Сегодня ночью пришли к нему за нами, на улицу Грановского. Матерились, хамили... Во время обыска все перевернули в доме...

— У него были проблемы с сердцем?

— Проблемы были с душой. Что поделаешь — тектонические сдвиги истории... Сердце моего мудрого отца разорвалось от страха за меня.

— Мужайся, Вадим. К сожалению, мы ничего не можем изменить...

В дверь громко постучали, и в коридоре кто-то громко объявил:

— На горизонте — Варна. Трэба сдаты каюты, громодяны.

Через час, под пронзительные крики чаек паром огромным утюгом устало вполз в затянутую голубой дымкой бухту Варны. Над ней нависал золотой подковой расцвеченный буйными красками южной осени древний город.

Приветливые болгарские пограничники довольно быстро проштамповали паспорта путешествующих немецких супругов Урсулы и Эдварда фон Зильбербард и посоветовали им непременно увезти с собой в Германию бочонок-другой местного вина из винограда урожая этого года.

За двое следующих суток немецкая супружеская чета фон Зильбербард с сыном Зигфридом без особых треволнений пересекла на белом «БМВ» горящие осенней позолотой Румынию и Австрию, чтобы наконец поужинать сосисками с капустой в приграничном немецком городке и выпить в уютном придорожном ресторанчике по кружке доброго баварского пива.

За ужином Савелов бегло просмотрел немецкую прессу. Некоторые публикации сообщали о кончине в Москве известного русского философа-марксиста Савелова и даже доброжелательно отзывались о его научных трудах. Но о скандале, связанном с прохождением через турецкие проливы крупнейшей партии бронетанковой техники из СССР, не было ни в одном издании.

* * *

Германия. Мюнхен.

4 апреля 1991 года

Зима для семьи Зильбербард начиналась с полной неопределенности. Время шло, но подтверждений Центра о продолжении операции «Тамплиер», как то было условлено с генералом Толмачевым, не поступало, что заставляло Савелова нервничать и даже порой впадать в депрессию. Лишь в рождественские праздники на него вышел связник, но ничего утешительного не сообщил. Центр лишь рекомендовал «Щербинке», таким оставалось агентурное имя Савелова, обзавестись собственным домом и ждать дальнейших указаний.

— А на какие шиши обзаводиться домом и когда будут «дальнейшие указания», они не сказали? — спросил он связника, с виду более похожего на эстрадного артиста.

Тот ухмыльнулся и, тряхнув длинными, до плеч, волосами, ответил:

— Не сказали... Думаю, по причине того, что в «Конторе Никанора» давно уже не понимают, что делает их левая рука и чем занята правая.

— Хотите сказать, что в Центре такой же бардак, как и во всей стране?

— Ничего не хочу сказать, — ухмыльнулся связник. — Но советую не надеяться на Центр и переходить на подножный корм.

Связник оказался прав. Шли дни за днями, но Центр словно забыл о них.

Некоторое разнообразие в монотонную зимнюю жизнь семьи Зильбербард внесли покупка и обустройство дома в пригороде Мюнхена, на что, правда, ушли почти все деньги. «Из-за политического бардака в России Центру пока не до нас, — успокаивал себя и Урсулу Савелов. — Бывает, что разведчики ждут своего часа „икс“ десятилетиями».

— Бывает, — соглашалась Урсула. — Мне неудобно про это говорить, Эдвард, но хочу напомнить, что у нас не на что ждать этого часа, к тому же, какие мы с тобой разведчики? Извини, но мы попали в эту скверную историю, как куры в ощип. Как говорил мой покойный муж Пауль, «если мавр сделал свое дело, кому потом дело до этого мавра?..»

— Ты можешь предложить что-то путное? — резко обрывал он. — А если нет, то помолчи лучше, милая фрау. Зачем зря затевать этот разговор?

Урсула вспыхивала до корней рыжих волос и сразу замыкалась в своей комнате, а он уходил излома и часами бесцельно слонялся по городу.

Однажды в февральскую слякоть Савелов зашел в «Хофбраухаус» — шумную пивную в центре Мюнхена, в которой он часто коротал время за кружкой «Левенбрау». На этот раз его внимание сразу привлек пожилой мужик в мятом пиджаке с красными рачьими глазами. Мужик из литровой кружки потягивал пиво и со смаком, как это делают только русские, заедал сушеной воблой.

«Интересно, этот тип из Москвы или Тамбова? — неприязненно подумал Савелов, присаживаясь за соседний столик. — Во всяком случае, на зарубежного агента КГБ и русского коммерсанта он не тянет».

Мужик перехватил взгляд Савелова на воблу и великодушно протянул ему очищенную тушку.

— Попробуй, немчура. На закуску к водке ничего нет лучше соленого огурца, а к пиву, альзохен вей, нет ничего лучше воблы, — добродушно проворчал он по-русски. — Давай, давай, попробуй, фриц недобитый...

— Сам ты недобитый, — по-русски огрызнулся Савелов, но воблу взял.

— Русский? — совсем не удивился мужик и, не дожидаясь ответа, протянул руку. — Мишка Кригер — фартовый еврей, по погонялу Страшена.

— Почему Страшена?

— До того, как удалось свалить на землю обетованную, пришлось пять лет кантоваться на добровольно-принудительном поселении в Страшенах. Мерзкий городишко, должен сказать. Молдавский Мухосранск... Представляешь, там в кранах вода течет с керосином. Фу-у, гадость!.. А ты из каких?..

— Эдвард Зильбербард. Из южноафриканских немцев.

— Надо же... А по-русски шпрехаешь, будто из поволжских...

— Бабка русская была.

— А-а, бабка из поволжских...

— Из петербургских...

— Ну и хрен с ней, с твоей петербургской бабкой!.. Мишку Кригера сейчас другие бабки интересуют...

— На мели? — спросил Савелов, предчувствуя, что тот сейчас изложит какую-нибудь душещипательную историю про козни немецких эмигрантских властей, потом начнет цыганить у него дойчмарки.

— Можно сказать, даже на рифе, — ухмыльнулся Кригер. — А какой гешефт можно было поиметь!

— Ну и в чем дело? — заинтересовался Савелов.

— Ни в чем, а в ком — в бандитах... В обыкновенных «одноруких бандитах»... Гешефт — пальчики оближешь!

— Я мало смыслю в подобных делах, — сразу потерял к нему интерес Савелов, кляня себя за то, что ввязался в разговор с мерзким уголовным типом.

— Зато я смыслю, — опять ухмыльнулся Кригер. — Старухе Европе игровые автоматы приелись, а в белокаменной Москве они аборигенам еще внове. На любую цацку из западного загнивания они там бросаются, как мухи на говно. На одну марку, вложенную здесь, там навар — десять марок. А я тут еще с одной бельгийской фирмочкой договорился о поставке в Россию партии бэушных «бандитов». С бэушных-то гешефт был бы еще шикарней.

— И в чем ваша проблема?

— Ха, он еще спрашивает! — выдохнул Кригер. — Я прошлой осенью, за энную сумму в зеленых, уговорил двух лампасных пузанков из Западной группировки войск списать с их резервных складов аховую партию противогазов. Все свои бабки пустил на это дело... В земле обетованной меня свели с двумя посредниками, которые взялись толкнуть мои противогазы в Иран...

— Толкнули?

— Ага, толкнули и в перед и в зад, а потом растворились с моими бабками, как дым в галактическом пространстве. Обули, потцы, фартового еврея Мишку Страшену, как последнего лоха на одесском Привозе. Он теперь не может внести бельгийцам копеечную предоплату за их, траченных молью, «одноруких бандитов». А ты еще спрашиваешь, в чем проблема!

— Сочувствую, — усмехнулся Савелов. — Но помочь вряд ли могу.

— Можешь, еще как можешь, — подмигнул Кригер и тихо, будто невзначай, спросил: — Кстати, герр Зильбербард, как думаешь, в Альпах уже зацвели эдельвейсы?

Савелов даже вздрогнул от неожиданности, потому что Кригер с невинным выражением в рачьих глазах произнес долгожданные слова особого запасного пароля, который дал ему генерал Толмачев для опознания его личного связника.

— Эдельвейсы в горах только зацветают и будут цвести, по крайней мере, до августа, — осторожно ответил он.

— Верно, будут цвести до августа, — нахально подмигнул Кригер и показал красными рачьими глазами на выход. — Ждите меня на автостоянке перед ратушей.

Едва Савелов добрался до указанного места, как подкатил на роскошном «Мерседесе» и сам ухмыляющийся Кригер. После получаса блуждания по затененным окраинам Мюнхена и убедившись, что за ними нет хвоста, он протянул Савелову дискету:

— В ней инструкции по второй части операции «Тамплиер». На словах просили поздравить «Щербинку» с успешным выполнением первой ее части.

— Красноглазый идиот! — прошипел Савелов. — Какого дьявола ты мне полчаса вешал лапшу на уши про «одноруких бандитов»?

— Вовсе нет, герр Зильбербард, — не смутился тот. — Сейчас с казенной службы много ли на жизнь наскребешь?.. А в реальной жизни, как говорится, служба службой, а табачок, робята, тоже курить хоца. Поверь уж прожженному цинику Кригеру, герр Зильбербард, и соглашайся на мое деловое предложение.

— Не поверю! — отмахнулся Савелов. — К тому же у меня в кармане блоха на аркане.

— Разрази меня гром, если у вас нет солидного счета в Дойчебанке на ваше имя...

— Почему ты решил, что у меня должен быть солидный счет?

— Просветил меня в общих чертах один из серьезных людей. Операция, мол, связана с крутым бизнесом. Думаю, что после моего визита твои финансовые дела пойдут вверх, а на раскрутку, в этом разе, всегда полагается некоторый оборотный капитал. Сечешь, «Щербинка»?..

— Ты уверен?

— Скорее всего. Но «однорукие бандиты», это, так сказать, личная моя инициатива, — наклонился Кригер к Савелову. — Советую для начала войти в дело с однорукими... Заодно поймете, что это за зверь такой зубастый — капиталистический бизнес.

— Вы это серьезно? — перешел на «вы» Савелов, тем самым дистанцируясь от очень неожиданного коммерческого предложения.

— Вполне, герр Зильбербард. Даже советовался в Москве с теми серьезными людьми из очень, ну очень серьезного дома. Понимаете, о ком я?..

— Возможно...

— Они дают вам добро на приручение того зверя.

— Не лечите меня! — опять взбеленился Савелов. — Порете какую-то чушь... К тому же у меня совсем нет уверенности, что немецкая БНД не сечет каждый ваш шаг. А может, вы давно «двустволка», ради гешефта служите нашим и вашим...

— Для БНД я всего лишь бывший советский еврей, пострадавший от репрессий тоталитарного строя. С такими, как я, они, боясь базара в Тель-Авиве, дела не имеют.

— Если вы вхожи в тот серьезный дом, то какого черта разложились в пивной с русской воблой?

— Ха!.. Да в ГУЛАГе каждый затруханный баклан знает, что при шмоне вертухаи не найдут лишь то, что лежит на виду. А ваш покорный слуга, герр Зильбербард, — Кригер ткнул себя в грудь, — имел честь родиться под вой пурги в колымской зоне, в эпоху, так сказать, беспощадной борьбы интернационалистов с безродными космополитами...

— В таком случае вам и в самом деле больше подошел бы климат Израиля, а не Германии с Россией, — не удержался от колкости Савелов.

— Я тоже так когда-то думал, но там оказалось евреев на один квадратный километр слишком много, — засмеялся Кригер, останавливая машину перед новым домом Савелова. — Вот мой телефон, — вложил он визитку в руку Савелова. — Жду звонка, герр Зильбербард.

— Не надейтесь, что позвоню, — выходя из машины, бросил тот. — Вы свое дело сделали, а теперь, как говорится, адью навсегда, господин хороший.

* * *

И действительно, после встречи с Кригером Центр улучшил финансирование, и Савелов, чтобы не чувствовать себя нахлебником, решил заняться бизнесом. Он снял деньги со счета и позвонил Кригеру. Сумма, полученная им еще через неделю от Кригера, в один день сбывшего в Москве оптом огромную партию «одноруких бандитов», превзошла ожидания Савелова и сразу разрешила все их с Урсулой финансовые проблемы, а с ними и семейные. Кригер, вдохновленный посещением Москвы и полученным там гешефтом, любезно представил ему полный отчет и бухгалтерские документы о состоявшейся сделке.

В дальнейшем Кригер оказался незаменимым и в претворении в жизнь второй части операции «Тамплиер». По его наводке, разумеется, опять за определенный гешефт, Савелов выходил на нужных людей и после их дотошной проверки Центром открывал в оффшорных зонах на их имена подставные фирмы, на счета которых сразу потекли огромные суммы от сделок с российской зарубежной собственностью. Разумеется, что-то от этих сумм ложилось и на счет самого Савелова.

Кроме того, в предприимчивой голове Кригера родилось еще несколько хитроумных коммерческих проектов, связанных с продажей в страны третьего мира разнообразного современного оружия и боеприпасов, оставшихся на складах уходящей на родину Западной группировки войск. Благо, с тыловиками из этой группировки, сбывшими ему когда-то партию противогазов, дальновидный Кригер окончательно не порвал отношений. Были такие связи, по старой службе в Германии, и у самого Савелова.

Договориться с интендантами не представляло особой сложности. Те понимали, что в лучшем случае в России их семьи ждут лишь служебные квартиры с казенной мебелью. И самые отчаянные готовы были загнать с войсковых складов что угодно, сколько угодно, и главное, кому угодно, лишь бы платили «зелеными» в запечатанных пачках, а они, как известно, не пахнут.

Вскоре Савелов решил принять долевое участие и в этих проектах Кригера. «Что мне терять? — спросил себя он однажды и сам себе ответил: — Все, что мне было дорого, я уже потерял: Родину, офицерскую честь, отца, любимую жену и даже самого себя...». А сомнительность сделок с оружием?.. Так ли они сомнительны по сравнению с тем, что творится в родном отечестве?.. К тому же, в России сейчас, как и предсказывал Павел Иванович Толмачев, упорядоченная эвакуация стремительно переходила в фазу беззастенчивого мародерства: все, кому не лень, «с грозящей веселостью глаз», не обременяя себя сомнениями, наперегонки потащили общенародную, а с их точки зрения — ничейную, собственность в свои крысиные лабазы".

— Я не лучше, но и не хуже вас, господа-товарищи! — сказал Савелов самому себе. — В конце концов, в эпоху передела собственности что позволено Юпитеру, может быть позволено и Быку...

Впрочем, у подполковника Савелова все же иногда еще что-то скребло в груди. Бывало, что он с содроганием вспоминал отцовское: «Аз воздам!.. Аз воздам, Вадька!..» Но первая же сумма, полученная ими с Кригером за несколько дивизионов систем залпового огня, проданных на Ближний Восток, заглушила все его сомнения.

И еще: за последнее время, к полному недоумению Савелова, к нему совсем перестал являться Сарматов. Сколько бы он ни пытался вызвать его образ, тот, даже в снах, никогда больше не приходил к нему из своего таинственного небытия.

* * *

Гонконг.

7 апреля 1991 года

С первыми лучами весеннего солнца окутанные туманом склоны холмов за стенами монастыря, как по мановению палочки волшебника, окрасились в глубокий перламутровый цвет. Князь тьмы отступал...

Профессор Осира из распахнутого окна кабинета полюбовался цветущими во дворе деревьями и позвонил в серебряный колокольчик. Появившийся на пороге монах приветствовал его поклоном.

— Все ли в порядке в монастыре, Яма-сита? — строго спросил профессор.

— Происшествий нет, сенсей. Два послушника-грека, отпущенные с вечера на моленье в русский храм, возвратились час назад и немедля приступили к медитации.

— Они молились всю ночь? — вскинул брови профессор.

— Молились. У православных сегодня главный праздник — Пасха, он посвящен воскресению их бога Иисуса...

— Я много лет провел среди русских и знаю значение православных праздников, — остановил монаха Осира и задумался. — И русские, и японцы говорят: «В родном доме и стены помогают». Так оно и есть... Возможно, это единственный шанс для Джона Карпентера?..

— Вряд ли, сенсей, — с сомнением отозвался Ямасита. — Когда греки позвали Джона с собой, он не вспомнил этого праздника.

— С нами поедут еще два монаха, — приказал Осира. — Выезжаем немедленно.

Обшарпанный джип еле тащился по забитым нескончаемым автомобильным потоком улицам мегаполиса. Сарматов, впервые покинувший стены монастыря, с интересом наблюдал за кипучей городской жизнью. Она ему нравилась.

— Куда мы едем, сенсей? — повернулся он к профессору Осире.

— Сегодня хорошая погода, — уклончиво ответил тот и процитировал коан средневекового японского поэта Фугая: — «В пустынных горах монах в созерцании. И ночью и днем — одинокий и тихий. Когда я покидаю чистые скалы, мир меня посещает — уносит покой».

— Тот мир, — Сарматов кивнул за окно автомобиля, — мне больше не противопоказан, и покой монастыря «Перелетных диких гусей» больше мне не на пользу. Я правильно понял коан поэта, сенсей?

— Правильно, — скупо улыбнулся старый профессор. — Во всяком случае, Джон, твой сенсей очень надеется на это...

Свернув с многополосной трассы и поплутав по узким тенистым улочкам, джип остановился на набережной. Отсюда открывался изумительный вид на затянутый нежной голубой дымкой залив, который бороздили во всех направлениях джонки китайских рыбаков. С высоты набережной из-за распушенных косых парусов джонки казались бабочками, легко порхающими в пронизанной солнцем небесной лазури.

— Можешь полюбоваться, Джон, — показал на залив Осира. — В молодости я часто медитировал на этом месте и предавался сладким воспоминаниям о моих близких и друзьях.

Сарматов устроился на бетонном парапете и с наслаждением подставил обезображенное шрамами лицо жаркому тропическому солнцу. Внезапно его слух уловил какие-то мелодичные звуки. Они доносились со стороны узенькой улочки, выходящей к заливу. Какая-то неведомая сила заставила его подняться и, забыв о спутниках, решительно направиться навстречу падающим сквозь зеленые кроны деревьев, чарующим и странно знакомым звукам.

Глядя вслед уходящему Сарматову, старый профессор Осира покачал седой головой и задумчиво сказал:

— Ухо человека слышит много голосов. Откуда они? Из безмолвной глубины начала начал.

А звуки все ширились и нарастали, пока не превратились в праздничную многоголосую симфонию. Симфонию торжества жизни над смертью, торжества любви над безверием и жестокостью сего мира.

Улочка закончилась небольшой площадью, на которой взметнула к весеннему небу златоглавые купола православная церковь. Вековые колокола на ее звоннице исторгали ту торжественную и победную мелодию, которая с неведомой силой повлекла к себе Сарматова, заставила непривычно трепетать и сжиматься в тревожном предчувствии его исстрадавшееся в многолетних скитаниях сердце.

Толпившиеся у церковной паперти празднично одетые люди удивленно расступились перед решительно шагающим монахом, облаченным в желтый халат-дэли. А тот, не доходя до паперти, размашисто, по-православному, троекратно перекрестился, поднял к золотым куполам наполненные слезами глаза и застыл словно в столбняке...

* * *

Из края в край над весенней донской степью торжественно плывет ликующий колокольный звон. Буйная грива хлещет по щекам прижавшегося к конской шее пацаненка. Свежий ветер свистит в его ушах и высекает слезы из глаз. Сминая копытами лазоревый первоцвет, темно-гнедой Чертушка несет его, как на крыльях, к вершине заросшего цветущей сиренью холма, который венчает белая лебедушка-церковь. От стен ее навстречу маленькому всаднику тянутся в белых ситцевых платочках старушки и бегут стайки звонкоголосой станичной ребятни. По шляху мимо синеглазых озерцов, оставшихся от половодья, мимо древнего кургана с каменной скифской бабой, степенно вышагивают к пасхальной вечерне старые, повидавшие лиха на своем веку казаки. Среди них выделяется не утраченными с возрастом могучим ростом и статью дед пацаненка — Платон Григорьевич Сарматов.

— Не шибко гони, бала-а-а! — кричит он, обернувшись на нарастающий конский топот. — Не шибко-о-о!.. Коня загонишь, стервец эдакий!..

А «стервец эдакий» с разбойным свистом, упершись босыми ногами в стремена, проносится мимо бешеным наметом.

— Христос воскресе, деду-у-у-у! — доносится до старика его звонкий ликующий голос.

— Воистину воскресе, внуче! — размашисто крестится он.

— Христос воскресе! — крестятся вслед за ним старые казаки.

Глядя вслед ускакавшему пацаненку, теплеют суровые глаза Платона Григорьевича. Он останавливается и осеняет уносящегося внука и его коня крестным знамением.

— Храни тебя Бог, внуче, на шляхах-дорогах твоих, — шепчут дрожащие губы старого казачины, и навертываются слезы на его выцветшие во многих войнах глаза.

У церковной ограды пацаненок на полном скаку осаживает верного Чертушку и, не привязывая его, торопится в таинственный церковный придел, откуда несутся слова молитвы, которым вторит церковный хор.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» — вслед за облаченным в золотую рясу священником повторяет молитву мальчуган и, подражая взрослым станичникам, крестится щепотью. С церковных икон смотрят на него православные святые. Под их строгими взглядами пацаненок робеет и, прошмыгнув ужом между молящимися земляками, торопится на колокольню.

С высоты звонницы открывается ему бескрайний простор: зацветающая степь, утонувшая в вишенном и грушевом цветении станица и широкая излучина паводкового Дона-батюшки, сливающегося у горизонта с голубым небом. От этой земной красоты зашлось пацанье сердечко, а одноногий пономарь в выцветшей солдатской гимнастерке сует ему концы веревок от двух малых колоколов:

— Ишь, рот раззявил! — шамкает он беззубыми устами. — Накось, накось, малец, пособи маненько на подголосках...

— Боммм... Биммм... Баммм... Боммм... — торжественно гудит большой колокол.

— Биммм... Боммм... Биммм... — вторит ему средний.

— Траммм... Тарараммм... Тииимм... Тиммм... Траммм... Таммм... — послушные пацаненку, заливаются малые колокола.

В перерыве пономарь вытирает с морщинистого лица и клочковатой бороды пот и, постукивая деревяшкой ноги, растягивает в довольной улыбке губы.

— Уши у тебя слухастые, паря. Быть тебе первым станишным гармонистом, али в городе пальцами в роялю тыкать, — шамкает он...

* * *

— Боже мой, я все вспомнил!.. Все... Боже мой, все... Эх, дед Тереха, жаль только, что не сбылось твое предсказание!.. Не сбылось!.. Не сбылось!.. — глядя на золотые купола, сверкающие нестерпимым блеском под жаркими лучами южного солнца, со звериной тоской прошептал Сарматов.

Он троекратно перекрестился на невесть как оказавшуюся здесь, на берегу Южно-Китайского моря, православную церковь и, еще раз в пояс поклонившись ей, быстрым и решительным шагом направился в сторону набережной.

— Я все вспомнил, сенсей, — радостно сообщил он подошедшему Осире.

— О-о-о! — воскликнул тот. — Я очень рад за тебя, Джон!

— Я не Джон, сенсей, — решительно рубанул рукой воздух Сарматов. — Казак я! Русский я!.. Русский!!!

Content

Александр Звягинцев
Сармат. Смерть поправший