Сергей ЗВЕРЕВ

ЖИГАН И БЫВШИЙ МЕНТ

Глава 1

На этот раз Константин не мог допустить ошибки. Он просчитывал каждый свой Шаг, словно сапер, идущий по минному полю.

Он должен найти этого выродка и уничтожить его. Константин прекрасно понимал, что в этом нет никакого смысла, что это ничего не изменит, но не мог остановить себя. Он должен отомстить.

Темные окна отдельно стоящего дома на окраине Москвы не обманывали его. Его враг там, внутри, он затаился и ждет его.

Ждет, когда Константин придет к нему сам, в этом и состоял его нечеловеческий замысел.

Мошнаускас рассчитал правильно. Константин не мог не прийти. Он не мог остановить свое стремление к этому человеку, он должен убить его, иначе никогда не найдет покоя его измученная постоянными потерями душа. Потерями, столь же неизбежными, как столкновение мчащихся друг другу навстречу автомобилей на узкой дороге, на которой не разъехаться и с которой не свернуть. А какие-либо тормоза у этих автомобилей и вовсе отсутствуют, тормоза просто не предусмотрены конструкцией.

Панфилов был спокоен. Он знал, что все произойдет именно так, как он представлял себе уже не раз с тех пор… С тех пор, как он остался один.

Он войдет и увидит направленный в свою грудь пистолет. Но и его пистолет будет смотреть в грудь врага. Кто из них двоих останется в живых? Этого Константин не; знал.

Но одно он знал точно, что жизнь Витольда Мошнаускаса сегодня ночью прекратится, через несколько минут он будет; убит. И убьет его Константин Панфилов.

И совершенно не имеет значения, останется ли он при этом сам в живых.

Густые кусты, росшие вокруг домика старинной постройки, наверное, еще прошлого века, позволяли подойти вплотную почти незаметно для того, кто находился внутри и мог наблюдать за улицей из окна.

Только оказавшись рядом с домом и подойдя вплотную к одному из окон, Константин понял, почему свет внутри выключен.

Мошнаускас его боялся. Боялся, что Константин выстрелит через стекло, увидев его в освещенной комнате. Поэтому и сидел без света, зная, что Панфилов не уйдет, пока не доберется до него. И тогда все будет зависеть от того, кто выстрелит первым.

Константин прижался спиной к стене и почувствовал, как сильно бьется в его груди сердце. Он волновался. Но это не было волнение страха.

Нет, он совсем не боялся быть убитым, ничто в этой жизни его не держало. Он боялся быть убитым прежде, чем успеет убить своего врага.

Мошнаускас был именно враг. Он ворвался в жизнь Константина неожиданно и случайно.

Что привело сегодняшней ночью Константина к невзрачному домику на окраине Москвы с пистолетом в руках и страстным желанием убить человека, о существовании которого еще совсем недавно он даже не подозревал?

Цепь случайностей? Рок? Судьба? Есть ли она вообще — судьба?

Иногда Панфилов думал, что все произошло и в самом деле случайно.

Он случайно наткнулся на объявление о том, что охранное агентство примет на работу зрелого мужчину, обладающего навыками стрельбы и рукопашного боя. Это было именно то, что нужно, то, что он искал, то, что могло дать ему покой и свободу, возможность «лечь на дно», и Константин отправился по объявлению не задумываясь.

Ничем иным, кроме случайности, не могло быть и его первое задание в агентстве — охранять загородный особняк известного в финансовых кругах человека, банкира и теневого политика Генриха Воловика.

Случайно он вступился за молоденькую проститутку, которую сын банкира привез в особняк и принялся избивать. Вступился, проучил молодого и наглого наследника одного из самых богатых людей России и тем самым привлек внимание самого банкира.

Случайно тот принял его за парламентера от противоположной политической группировки, пытающейся наладить тайные контакты со своими противниками накануне больших выборов в России…

Нет, пожалуй, это уже не было случайностью. Как не было случайностью и то, что он заступился за Риту и фактически спас ей жизнь.

Он бы не смог поступить иначе. Значит — никакая это неслучайность. Это его характер, его природная, врожденная натура, которая всегда, всю его жизнь втравливала его в истории, подобные этой.

:В истории, заканчивающиеся всегда одинаково, тем, что Константин Панфилов оставался один и становился с каждым разом. более одиноким, чем был прежде.

Судьба человека сосредоточена у него внутри, в его характере, вот что понял Константин, размышляя над своей жизнью.

Во всей этой истории, точку в которой он хотел сейчас поставить, чистой случайностью был только его первый шаг — когда он появился в агентстве Мошнаускаса, и тот взял его на работу, допустив ошибку, за которую скоро, очень скоро заплатит жизнью.

Константин оказался не только свидетелем чужой игры, но и невольным ее участником', одной из ее главных фигур. Он долго не мог разобраться, что за странные, на первый взгляд не имеющие никакого разумного объяснения, а порой и просто смысла, события происходят вокруг него.

Не он был причиной этих событий, напротив, он даже и не хотел ни во что вмешиваться. Но это уже от его желания или нежелания не зависело.

События уже развивались с неотвратимостью падающего в пропасть камня. И вовлекали Константина в себя, как мощный поток, — сбивая с ног, переворачивая, стуча о камни — и тащили за собой, ломая его сопротивление и желание оставаться на .месте.

…Вот и входная дверь. Она оказалась незапертой. Теперь уже у Константина не осталось никаких сомнений, что Мошнаускас его ждет.

Сидит в темной комнате, прижавшись спиной к глухой стене и переводит взгляд с темного окна на дверь в комнату и снова на окно. Пистолет в его руке стал влажным от пота, и время от времени Мошнаускас тщательно протирает платком его рукоятку.

Он ждет Константина. И знает, что ждать осталось уже немного.

Дверь не была заперта, но оказалась плотно прикрытой. И вновь Константин понял, что она намеренно оставлена незапертой, и, конечно же, понял, для чего Мошнаускас это сделал.

Панфилов был уверен, что стоит ему тронуть эту дверь, как она скрипом предупредит Мошнаускаса, что Константин вошел в дом.

И тот замрет в напряжении и теперь уже не будет смотреть на окно. Теперь Мошнаускас, забыв про окно, будет смотреть только на дверь, из-за которой должен появиться Константин.

Да, Мошнаускас ошибся, когда брал Константина на работу. Не понял и не оценил его по достоинству. Можно его оправдывать тем, что он не получил приказа вовремя, что его подвел человек, который должен был занять именно то место, на которое он поставил Константина и фактически сорвал всю тонко и тщательно подготовленную операцию.

Генрих Львович совершенно неожиданно для Мошнаускаса пошел на контакт прежде, чем операция была подготовлена.

Мошнаускас, хоть и не по своей вине, нарушил сроки подготовки и фактически сунул Константина в колесо, в котором должна была вертеться совсем другая «белка».

Это был очень серьезный промах с его стороны, и Глеб Абрамович Белоцерковский, на которого Мошнаускас работал и в чьих интересах была задумана вся операция по устранению с политической арены Генриха Воловика, — человек не менее влиятельный и не менее богатый, чем сам Генрих Львович, — не ограничился бы одним раздражением, узнав об этом промахе. ГБ, как привыкли называть Белоцерковского журналисты, ошибок такого уровня не прощал.

Контакт, неожиданно для Мошнаускаса, состоялся. Генрих Львович пошел на него прежде всего потому, что сам же этого хотел. Он сам и спровоцировал Белоцерковского на попытку себя дискредитировать, надеясь, что успеет перехватить у него инициативу и сможет дискредитировать его самого. Впрочем, до конца Генрих Львович еще не решил, может быть, он и откажется от поддержки своего нынешнего ставленника — московского мэра Дружкова — и переметнется в лагерь противника. Все будет зависеть от того, какие условия предложит ему Белоцерковский и можно ли будет обеспечить себе гарантии политической безопасности.

Предательство — это тоже бизнес, и порой очень доходный. Надо только знать точную цену, за сколько можно себя продать. Так, чтобы не продешевить.

Это политика, а она всегда связана с деньгами, всегда диктуется капиталом, что бы там ни говорилось с трибун на митингах.

Политика — это прежде всего грязь и; предательство, это деньги и еще раз деньги.

Деньги, которые дают власть, необходимую для того, чтобы делать новые деньги. И так — бесконечно.

Об интересах народа и судьбе России речь идет только в предвыборных программах и на встречах кандидатов в депутаты со своими избирателями. На самом-то деле в политике присутствует лишь один интерес — интерес денег, делающих новые деньги.

Но Мошнаускас ошибся не один раз.

Свою главную ошибку он сделал, когда решил, что сможет убрать Константина, как невольного, но совершенно ненужного свидетеля своего промаха. Человек, на которого работал Мошнаускас, ошибок не прощал.

Оставалось только одно — провести срочную чистку, убрать почти всех, кто имел отношение к несостоявшейся операции.

Воловик вступил в контакт, хотя парламентер от его политических противников так и не прибыл на встречу с ним. Но Воловик этого не подозревал и вступил в контакт с Константином, которого и принял за —, этого самого парламентера. За что поплатился жизнью.

Как ни сложно было тихо и незаметно убрать Воловика, слишком заметной фигурой тот был, но и это удалось Мошнаускасу.

Те, кто сделал это по приказу Мошнаускаса, сами прожили недолго после операции. Мошнаускас хорошо «прочистил» ряды людей, которые были в курсе этого дела.

И теперь только он один знал, почему осиротела империя Воловика.

Впрочем, знал это, еще и Константин, которому удалось разобраться в обстановке.

Теперь оставалось его убрать, и тайна Мошнаускаса станет абсолютной, то есть знать о ней будет только он один.

…Ничего не оставалось, как открыть дверь и войти. Константин даже не удивился, когда услышал дикий, громом раздавшийся в притихшем доме скрип.

Он послал своему врагу предупреждение о том, что вошел в дом.

Наиболее эффективно было бы для Мошнаускаса поджидать его появления именно за этой, за входной дверью. И стрелять сразу, как только Константин появится в дверном проеме. Но на этот раз Мошнаускас не отступил от элементарного правила профессионалов — минимум эффектности и максимум эффективности.

Витольд не мог забыть унижения, которое испытал, решив проверить, насколько соответствует действительности утверждение Константина о том, что он «неплохо» владеет приемами рукопашного боя. Мошнаускас решил уточнить, что означает это «неплохо», и спросил, скольких человек, имеющих профессиональную подготовку, сможет одолеть Константин без какого-либо оружия?

Панфилов пожал тогда плечами и сказал, что человек пять-шесть, наверное, точно он не знает. Это Мошнаускаса задело.

Он счел это чрезмерно развитым самомнением и пижонством и решил Константина проучить. Он привел Панфилова в тренировочный зал охранного агентства и предложил продемонстрировать свое умение на себе. Ни одному человеку из тех, кто у него работал, еще ни разу не удавалось победить его на тренировках.

Как ни пытался Витольд настроиться на очень серьезный уровень своего соперника, некоторая расслабленность, от которой он так и не смог до конца избавиться, сыграла с ним злую шутку.

Ровно через пятнадцать секунд он оказался на полу, а Константин успел наглядно продемонстрировать к тому времени три приема, которыми он мог Витольда убить, четко обозначил эти удары, но не завершил, естественно.

Самое обидное в этих ударах и заключалось — так поступают с зелеными «пацанами», когда хотят поставить их на место, которого они заслуживают, — на место сопливых учеников.

Мошнаускас не забыл этой обиды и теперь не мог просто убить Константина. Ему нужно было поставить того в безвыходную ситуацию, увидеть в его глазах растерянность, страх и только после этого всадить ему пулю в лоб. Или в сердце — это уже по желанию.

По коридору Константин даже не старался идти бесшумно. Он наступал на скрипучие половицы, не выбирая места, не замирал от их скрипа и не пытался скрыть то, что он приближается к закрытой двери комнаты, в которой его ждет Мошнаускас.

Константин точно знал, что ждут его именно за этой дверью, — остальные были заперты и заставлены старой мебелью: советских времен книжными канцелярскими шкафами, неустойчивыми пирамидами сломанных стульев, поставленными друг на друга письменными столами. Свободной оставалась единственная дверь в коридоре, к ней-то и приближался Константин.

Он шел, не скрывая своего движения, но делал это очень медленно, останавливаясь после каждого шага, и замирал, прислушиваясь, как по притихшему в ночи зданию пролетает резкий скрип половиц и тает среди хлама, заполняющего коридор.

Дождавшись полной тишины, он делал еще один медленный шаг, и все повторялось снова.

Константин делал это вполне осознанно, приучая Мошнаускаса к мысли, что за каждым шагом следует пауза в движении, во время которой он, Константин, остается неподвижным. Он хотел заставить готового к выстрелу Мошнаускаса постоянно ожидать этой паузы.

Коридор оказался длинным, очень длинным, хотя обычным шагом его можно было бы пройти за несколько секунд. Однако Константин подолгу застревал на одном месте, и временами ему казалось, что он стоит не меньше десяти минут после каждого шага, хотя на самом деле это были всего несколько секунд.

В эти моменты бесконечного, хотя и недолгого ожидания, в голове Константина сталкивались картины каких-то воспоминаний с обрывками его мыслей. Он вспомнил, например, как прощался последний раз с Ритой…

На этот раз ошибся Константин, и эта ошибка обошлась ему очень дорого.

Едва избавившись от людей Воловика, которые пытались его убить, Константин привел Маргариту к Татьяне, единственному, наверное, в Москве человеку, которому он мог доверять. Она когда-то любила его, он тоже думал, что ее любит, и они едва не начали жить вместе, едва не связали свои жизни навсегда.

Но оказалось, что это невозможно. Татьяна вовремя поняла, что для Константина близкие люди вовсе не дороже его дел, его борьбы с врагами, его денег, требующих всей его энергии и всего его внимания. Она отказалась от него, и со временем Константин и сам понял, что Татьяна поступила правильно.

Ведь он в конце концов и сам отказался от всего того, что раньше управляло его жизнью. Отказался даже от имени «Константин Панфилов», которое казалось ему наполненным каким-то непостижимым роковым смыслом, становилось причиной смерти всех, кто связывал с ним свои жизни.

Он оборвал все связи со своей прошлой жизнью, отказался от борьбы, от врагов, без которых не мог прежде обойтись и дня" от своих денег, которые ему не на кого было тратить и с помощью которых можно было только делать новые и новые деньги…

Зачем? Когда он задал себе этот вопрос, деньги перестали его интересовать.

Но понял он все это слишком поздно. Та хрупкая тонкая нить, которая протянулась от его души к душе Татьяны, уже порвалась и никаким узлом ее связать было теперь невозможно. У них остались бы, наверное, дружеские отношения. Возможно, со временем Константин даже начал бы приезжать к ней раз-два в месяц из своего Запрудного, где он был первым человеком в городе, и проводить у нее ночь.

Но ни он, ни она этого не хотели. Что-то особенное все же было между ними, чего они не хотели разрушать, пусть даже все это осталось только в прошлом и не имело никакой перспективы.

Константин больше не ездил к Татьяне, она ему не звонила.

Они расстались, но все еще оставались вместе, где-то там, в воспоминаниях, в глубине своей памяти.

Мысль обратиться к Татьяне за помощью, когда ему оказалось необходимым пристроить на несколько дней в Москве Маргариту, возникла у Константина только потому, что никакой другой вариант был уже невозможен.

По его следу шли буквально по пятам, он рисковал не только своей жизнью, но и ее тоже. А с него уже достаточно было смертей. Все, кто когда-то были близкими ему людьми, оказались мертвы. И он часто думал, что это произошло именно потому, что они связали свои жизни с ним, Константином Панфиловым.

Кроме того, Маргарита сковывала его возможности. Он не мог оставить ее одну, не мог и таскать с собой по Москве. Ей нужно было придумать надежное безопасное прибежище на несколько дней. И Константин вспомнил о Татьяне.

Конечно, она согласилась помочь ему.

Хотя и видела, что теперь уже Маргарита стала близким Константину человеком и фактически заняла место, когда-то принадлежавшее ей. А может быть, именно поэтому она и помогла этой нескладной еще девочке-подростку, попавшей в Москву с голубой мечтой покорить свет и мир и уже через несколько месяцев превратившейся в заурядную московскую проститутку, которой суждено было отработать на сутенера несколько лет, а потом закончить или передозировкой, или белой горячкой, или перерезанными венами.

Константин оставил их вдвоем и ушел совершенно спокойный за судьбу Маргариты. О судьбе Татьяны он не думал теперь никогда. Она жила своей жизнью, от него не зависящей, а значит, никакая исходящая от него опасность ей и не угрожала.

Вот это наивное, самодовольное ощущение избавления от ответственности за жизнь близкого ему человека и было ошибкой Константина.

Конечно, он не знал, не мог знать, что разыскивающий его как единственного человека, который знал о его промахе и который мог его подставить перед «хозяином», Мошнаускас, сумел узнать, что сегодняшнее имя Константина — не настоящее, что он не кто иной, как Константин Панфилов, личность достаточно известная, чтобы вычислить его возможные контакты в Москве.

И уже через час после того, как Константин покинул небольшой сквер в одном из переулков недалеко от Триумфальной площади, где расстался с Маргаритой и Татьяной, в тот же самый сквер вошел Витольд Мошнаускас, разыскивающий адрес, по которому, согласно имевшейся в компьютерном банке информации аналитического отдела его агентства, проживала бывшая любовница Константина Панфилова по имени Татьяна.

Для Мошнаускаса не составило труда вычислить, что обложенный почти со всех сторон Панфилов попытается пристроить свою теперешнюю подружку в спокойном и не бросающемся в глаза месте. Например, у своей бывшей любовницы.

Поэтому через несколько минут Витольд Мошнаускас уже стоял перед дверью в квартиру, в которой жила Татьяна, и нажимал кнопку звонка.

Он готов был внести свои коррективы в планы Константина Панфилова.

Глава 2

…Расставшись с Маргаритой и Татьяной, Константин решил выяснить наконец, в чьей игре он стал фигурой, которой не объяснили ее достоинства.

Москва была взбудоражена необъяснимым исчезновением Генриха Львовича Воловика. Газетчики и тележурналисты строили предположения, одно другого сногсшибательней.

Константин вновь и вновь вспоминал очень странный разговор с Воловиком в его особняке. За кого его принял тогда Воловик? Как ни старался Константин объяснить банкиру, что он случайно оказался на месте кого-то другого, что он не тот человек, за которого его принимают, Воловик не верил его объяснениям и считал их вполне естественной в сложившейся ситуации предосторожностью.

Он фактически раскрыл свои карты перед Константином, показав, что готов перейти в другой политический лагерь и финансировать другого кандидата на первую роль в России. И потребовал за это определенные условия для себя. Первое и пока единственное заключалось в том, что двое его людей должны получить какие-то высокие должности и контролировать соблюдение его интересов, прежде всего финансовых.

Константин, уже понявший к тому времени, что завяз в ситуации глубоко и уже не сможет из нее выбраться, набрался наглости пообещать это Воловику, тем самым согласившись с ролью, которую ему навязывали. Он понимал, что именно из-за этого он и стал теперь объектом охоты. Он обладал информацией о теневых контактах двух .враждующих политических лагерей, и информация эта была одинаково опасной для каждого из этих лагерей.

Одну сторону представлял, конечно, сам Генрих Львович Воловик, а вот о другой можно было только строить предположения.

Это мог быть кто угодно. Константин не настолько хорошо разбирался во взаимоотношениях между главными российскими политическими силами, чтобы понять это по туманным намекам, которые постоянно и даже настойчиво делал ему Воловик в том разговоре.

Расставаясь, Воловик передал ему имена тех своих двух людей, которых желал внедрить в ряды своих политических противников, и краткие досье на них. Константин так и не заглянул в конверты, которые передал ему Воловик, так и не поинтересовался содержащейся в них информацией. Теперь, когда он понял, что просто уйти в сторону ему не удастся, его просто не отпустят, поскольку он стал носителем опасной информации, он не видел иного способа разобраться в ситуации, как встретиться с этими людьми и заставить их говорить откровенно.

Исчезновение Воловика еще больше обострило ситуацию. Константин чувствовал, что его исчезновение прямо связано со всей этой запутанной историей, участником которой стал он сам.

И это сильно его беспокоило. Он ясно ощущал силу противостоящей Воловику политической группировки. Странное исчезновение Генриха Львовича сильно попахивало заказным убийством, хотя никаких намеков на это в СМИ не прозвучало.

Такое предположение сделал сам Константин. И это еще сильнее подогревало его желание разобраться в ситуации. Если убрали Воловика…

Что стоит людям, которые это сделали, убрать и Константина, а вместе с ним и Маргариту?

Сев за столик в открытом кафе, Константин достал из кармана два узких и длинных конверта и вытащил из каждого по листу бумаги.

Две фамилии, две краткие характеристики деловых и человеческих качеств, две краткие биографии и, наконец, два адреса.

Вот это и нужно Константину. Эти люди наверняка в курсе всей интриги, в которой они должны принимать самое активное участие. Константин найдет их и узнает полную правду.

Первый — управляющий «Импорт-банком», прочно держащимся в десятке крупнейших московских банков, Олег Кабанов, молодой, но уже достаточно опытный в банковском бизнесе человек. За его плечами работа в крупнейших банках России, естественно из той группы, которая контролировалась Воловиком, успешно проведенные операции на рынке ГКО, работа экспертом в парламентском бюджетном комитете.

Константин сразу понял, что встретиться с ним не очень-то просто. Его наверняка охраняют, а Константину уже смертельно надоели и стрельба, и драки, и погони с преследованиями.

Впрочем, в досье указан номер мобильного телефона Олега Кабанова. Это значительно облегчает дело.

Константин тут же решил позвонить ему.

Сначала он выслушал вежливый отказ в просьбе встретиться с ним. Но тут же прозвонил снова и прежде, чем Кабанов успел вновь сослаться на свою занятость и отказаться от встречи, сказал:

— У меня есть поручение лично для вас, — и, не дав своему собеседнику возмутиться, добавил:

— От Генриха Львовича…

— Вы знаете, где он? — тут же перебил его Кабанов. — Где?

Константин медленно покачал головой, словно его собеседник мог его увидеть.

— Не знаю, — ответил он. — Но поручение для вас у меня все же есть. Как я могу вас увидеть?

— Через час в «Импорт-банке», — ответил Кабанов. — Охрану я предупрежу.

Через час Константин уже сидел в глубоком кожаном кресле напротив расположившегося в точно таком же кресле Олега Кабанова. На низком столике между ними стояли перед каждым по бутылке лимонной «Перье», пепельница, лежала зипповская зажигалка и пачка «Парламента».

— Вы должны, конечно, знать, что Генрих Львович сделал на вас самую серьезную ставку, — первым заговорил Константин.

— Мы с вами находимся в неравных условиях, — осторожно сказал Кабанов. — Вы знаете, кто я, я же о вас ничего не знаю.

Не хотите представиться?

— Не хочу, — отрезал Константин. — Я пришел не в вежливости с вами состязаться и не биографию свою вам рассказывать. Обойдетесь и без подробностей моей жизни. Я всего лишь сообщаю вам, что мне, так же, вероятно, как и вам, известны намерения Генриха Львовича Воловика, касающиеся вашей дальнейшей карьеры.

Олег Кабанов долго и пристально рассматривал Константина, который закурил и спокойно дымил сигаретой, дожидаясь, пока его собеседник решится наконец разговаривать с ним серьезно.

— Когда вы видели Генриха Львовича? — спросил наконец управляющий банком.

— Это не имеет значения, — возразил Константин. — Видел. И он передал мне вот это…

Он вытащил из кармана конверт и положил его на столик, рядом с пепельницей.

— Это письмо адресовано мне? — спросил осторожно Кабанов.

— Это не письмо, — ответил Константин. — Это моя верительная грамота, если можно так выразиться. Выданная мне самим Воловиком.

Он достал из конверта лист бумаги и положил его перед Кабановым.

— Посмотрите, прошу вас, — сказал он. — Может быть, это заставит вас мне поверить…

Кабанов взял в руку лист, взглянул на него — и похолодел. На листе было напечатано краткое досье на него, Олега Кабанова.

Содержало оно, помимо всего прочего, такие сведения, о которых мог знать только сам Воловик и больше никто. Например, о его бывшей связи с женой Воловика — Лилечкой. Это была семейная тайна Воловика, о которой знали только трое. И вот на этом листе бумаги, который протянул ему сидящий напротив человек, не пожелавший назвать себя, черным по белому написано: «В разное время состоял в интимных отношениях с…» Далее следует перечисление всех его бывших любовниц, и где-то в середине списка значится имя Лилии Симоновой. Именно такую фамилию она носила до того, как вышла замуж за Генриха Воловика.

Он же, Олег, и познакомил их. И Лилька сразу нацелилась на то, чтобы поменять его на Генриха. И поменяла. Правда, ничего путного из этого брака не вышло. Ни большой и крепкой любви, ни детей. Генриху вполне достаточно было одного наследника, от брака с первой женой. А Лильке ничего, кроме его денег, вообще не нужно было.

Когда Воловик в этом разобрался, было уже поздно — Лилька уже управляла его жизнью. И он, чтобы избавиться от нее, отправил ее в Италию, разрешив ей купить там на свое имя старинный дворец.

Кажется, она и в самом деле что-то такое средневековое купила в Венеции.

Генрих Львович терпеть не мог никаких сплетен о его личной жизни и поэтому позаботился о том, чтобы прочно и навсегда забылся тот факт, что Лилечка Симонова, до того как выйти за него замуж, была любовницей одного из его подчиненных.

— Я не понимаю, — сказал Олег Кабанов. — Откуда все это у вас?

— Эту информацию мне передал Генрих Львович, — ответил Константин. — И просил на словах передать вам, что вы должны быть готовы к новой должности.

Кабанов смотрел на Константина молча, и тот никак не мог понять его реакции.

— Генрих Львович просил, кстати, поинтересоваться, вы не забыли, о какой должности идет речь? — спросил Константин.

— Председатель Центробанка, — ответил машинально Кабанов, но тут же спохватился и спросил:

— Кто вы? И зачем пришли ко мне?

Константин был очень удивлен, хотя постарался скрыть свое удивление. О какой же группировке идет речь? Если Генрих Воловик ставит кому-то условие, что его человек должен работать председателем Центробанка… Это значит, что на контакт с ним выходила группа Белоцерковского, или ГБ, как его чаще называют.

С врагами такого уровня Константин еще ни разу в своей жизни не сталкивался.

Приходилось ему вступать в драку с авторитетами воровского мира, приходилось отстаивать право на жизнь с откровенными отморозками, но с олигархами жизнь его столкнула впервые.

Впрочем, какое там столкнула! Оказался он как камешек между двумя жерновами, перемалывающими российскую жизнь в доллары. Вот значит, за чьего посланца принял его Генрих Львович Воловик, за полномочного представителя своего давнего противника, не менее крупного финансового магната Глеба Абрамовича Белоцерковского. Ничего хорошего эта ситуация для Константина не обещала.

Он вспомнил, что Олег Кабанов обратился к нему с каким-то вопросом, и вновь посмотрел на своего собеседника. Но теперь уже с усмешкой.

— Кто я? — переспросил он. — Я сам часто не могу ответить на этот вопрос. Кто бы я ни был, к вам это никакого отношения не имеет.

Константин встал.

— Листочек этот со справочкой на Олега Константиновича Кабанова можете оставить себе, — сказал он. — Он теперь вряд ли пригодится кому-нибудь другому.

Кабанов тут же взял со стола лист бумаги и положил его в стоящий у него за спиной сейф.

— Я все же не совсем понимаю цель вашего визита ко мне, — сказал он, несколько растерянно глядя на Константина.

Панфилов заметил, что рука Кабанова медленно продвигается к краю стола.

Что у него там, под крышкой стола? Пистолет или кнопка вызова охраны? Какая, собственно, разница? И то, и другое обещает бестолковую «разборку» и чью-то совершенно бессмысленную смерть. Да и есть ли в смерти вообще хоть какой-нибудь смысл?

— Я советую вам не делать глупостей, — Константин кивнул на крышку стола. — Не повторяйте ошибок Генриха Львовича.

Рука Кабанова остановилась.

— Вам что-то известно о нем, — сказал он, скорее утвердительно.

Константин покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я вам уже говорил… Но точно знаю, что Генрих Львович допустил недавно очень серьезную ошибку.

Из-за которой многое наверняка изменилось в его жизни. Впрочем, на вашей жизни это тоже скажется самым непосредственным образом. Думаю, вы никогда не станете председателем Центробанка.

Кабанов удивленно поднял на него взгляд, но промолчал. Им все больше овладевали сомнения: не сумасшедший ли этот человек? Слишком много в его словах было тумана и непонятных намеков, слишком мало здравого смысла.

Он чуть не нажал кнопку тревоги, когда Константин выходил из его кабинета. Его смутила последняя фраза Константина.

Нет, этот человек не был сумасшедшим, он что-то знал о странном исчезновении Воловика. Но вряд ли он скажет больше того, что уже сказал. Его не задерживать нужно, а проследить за ним.

Вполне возможно, что через него можно будет выйти на след исчезнувшего Генриха Львовича.

Олег Кабанов уже положил палец на кнопку, но в его голове всплыла еще одна услышанная им только что фраза: «…не повторяйте ошибок…» И еще что-то такое угрожающее…

В конце-то концов, кто заставляет его проявлять сейчас активность и разводить самодеятельность? Шефа нет, исчез, не оставив никаких инструкций.

Кабанов помнил, конечно, разговор с Воловиком, в котором тот предупредил его, что скоро, возможно, Олегу предстоит на некоторое время возглавить Центробанк.

Воловик сразу сказал тогда, что это будет очень недолгий взлет на вершину российского банковского «Олимпа» и что распорядиться возможностями, которые тогда представятся, нужно с умом и очень быстро.

Они детально разработали тогда схему обвала рубля, и Олег поразился масштабам аппетитов Воловика. Прибыль, которую тот рассчитывал положить в свой карман, показалась огромной даже Олегу, который давно уже привык к астрономическим суммам.

Но разговор этот был уже давно, пару месяцев назад, и с тех пор Генрих Львович к нему не возвращался, а Олег ни о чем не спрашивал, полагая, что в нужный момент его предупредят.

Может быть, это и было предупреждение? Только уж больно странное какое-то.

Если его сейчас и предупредили, то о чем-то другом.

И еще одна очень неприятная мысль шевельнулась в его голове.

"Хорошо, конечно, — подумал он, — если Генрих Львович сидит где-нибудь сейчас, попивает свое любимое полусладкое «Токайское» и ждет результатов очередной гениальной интриги. Хорошо, если этой интригой и объясняется его исчезновение.

Если же…"

Кабанов осторожно снял палец с кнопки, словно это была кнопка взрывателя мины, на которой он сидел, и положил руку на стол. Пальцы его слегка подрагивали, и он не мог успокоить эту дрожь.

Олег Константинович Кабанов очень не хотел повторять ошибок Генриха Львовича Воловика. Поэтому и не стал вызывать охрану, поэтому и отпустил Константина, не организовав за ним слежку.

* * *

Искать второго человека, адрес которого дал Панфилову Воловик, не имело уже никакого смысла. Что мог изменить разговор с ним? Только подтвердить информацию, полученную от Кабанова. Информацию о том, что Воловик принял Константина за представителя Белоцерковского. Принял и сдал ему своих людей. И вот этого самого Кабанова сдал, которого готовил для большой должности. Сдал, потому что это оказалось выгодным.

«Вот они — деньги, за которыми я гнался всю свою жизнь! — подумал Константин. — Они не признают ничего, кроме самих себя. Деньги рождают новые деньги и желание иметь еще большие деньги! И это желание становится самым главным для человека, постепенно, против его воли завладевает им и вытесняет все другие человеческие желания. И вся его жизнь становится подчинена только деньгам».

Разговор с Кабановым помог Константину найти последний кусочек для мозаики и сложить общую картину. Все становится совершенно ясным, если допустить, что Мошнаускас работает на ГБ. Неизвестно, в силу каких причин Мошнаускас послал Константина охранять этот злополучный особняк Воловика, когда на его место должен был отправиться другой человек — то ли ошибся, не получив вовремя инструкцию от своего шефа, то ли сам затеял какую-то игру.

В любом случае Мошнаускас должен убрать Константина, как весьма нежелательную для его собственной безопасности фигуру. А для того чтобы убрать, нужно сначала найти. Вот пусть и попробует найти в огромной Москве человека с вымышленным именем.

Константин набрал номер телефона Татьяны и долго прислушивался к длинным монотонным гудкам. Вероятно, Татьяна ушла, а Маргарита не брала трубку. Она и не должна была ее брать.

И все же какое-то смутное беспокойство шевельнулось внутри Константина.

Он купил бутылку пива и не спеша выпил ее на лавочке в сквере. Нужно было подумать о том, что делать дальше, но думать не давало все усиливающееся беспокойство, вызванное молчанием в телефонной трубке.

Константин позвонил еще раз.

— Алло! — ответил ему незнакомый мужской голос.

«Я опоздал!» — мелькнула в голове у Константина четкая мысль.

— Кто это? — крикнул он в трубку.

— Я буду ждать тебя, — сказал мужчина. — Слышишь, Костя? Адрес ты найдешь здесь. Я оставлю его на столе. И поспеши, если не хочешь, чтобы раньше тебя здесь оказалась милиция.

— Назови себя! — крикнул Константин. — Кто ты?

В ответ ему раздались короткие гудки отбоя.

Панфилов понял, что его ненавистная судьба вновь догнала его.

Он не думал, что он делает, он просто подчинялся какой-то внешней силе, влекущей его в переулок у Триумфальной площади, где он оставил двух женщин, которые были ему дороги.

Константин знал, что он опоздал, но не хотел в это верить. Он еще успеет вмешаться и спасти их — и Маргариту, и Татьяну.

Успеет расстаться с ними, исключить из своей жизни, из числа близких людей, потому что эта близость становится для них смертельно опасной.

Квартира Татьяны оказалась открытой.

Дверь была только плотно притворена, но не закрыта на замок. Последняя надежда Константина рухнула.

— Рита! Таня! — крикнул он, боясь войти в комнату и убедиться в том, что опоздал.

Константин медленно прошел по коридору и остановился на пороге комнаты.

Сердце, которое всю дорогу билось в его груди, словно собиралось выпрыгнуть из грудной клетки, остановилось и замерло.

Отброшенная выстрелом к стене, Татьяна сидела на полу. По светлому платью расползлось темно-красное кровавое пятно.

Голова ее свалилась набок и лежала на плече в неестественном положении.

— Таня, — прошептал Константин. — Прости меня, Таня…

Маргариту он увидел не сразу. Из-за стоящего посередине комнаты стола торчали только ее ноги, домашние тапочки слетели и валялись рядом. Константин обошел стол, на что-то еще надеясь и холодея от мысли, что его надежда напрасна.

Маргарита тоже была мертва. В этом не было никаких сомнений. Голова ее лежала в луже крови, которая все еще толчками выбивалась из глубокого разреза на ее шее, лицо исказила гримаса боли и ужаса.

Константину показалось, что она еще дышит, и он бросился к ней.

— Сейчас, Рита, сейчас я тебе помогу, — бормотал он, ища пульс и не находя его. — Как же так, птенец, как же так?

Наконец до Константина дошло, что пульса нет вообще. Да и какой пульс он искал, когда горло у нее было перерезано от уха до уха.

Панфилов впился зубами в руку, чтобы не закричать. Тот, кто убил этих двух беззащитных, ни в чем не виноватых женщин, не обладал никакими человеческими чувствами, он хладнокровно расправился с ними, словно живущий в джунглях хищник.

Впрочем, сказать так, значило бы оскорбить хищников. Хищник убивает только когда голоден, а нападения на себе подобных вообще редки, что у тигров, что у медведей, что у волков или любых других их собратьев. Тот, кто побывал здесь до Константина, — не зверь, он человек. Только человек способен на такую жестокость.

Только человек может использовать смерть в своих интересах, сделать ее своей помощницей, своей послушной служанкой…

Константин поднялся.

Кто бы он ни был, он заплатит за это своей жизнью. Константин убьет его сам, своими руками, он не может оставить его в живых.

Оглянувшись еще раз на тело Татьяны, Константин заметил лежащий на столе лист бумаги.

"Это и есть мое приглашение, — прочитал он. — Надеюсь, теперь ты не откажешься со мной встретиться и не удерешь сломя голову, как это было прошлый раз? Разговаривать нам, наверное, не о чем, хотя я и не отказался бы узнать, на кого ты работаешь, Костя Панфилов? Впрочем, если у тебя есть вопросы, готов ответить.

Жду тебя сегодня ночью в Алешкинском лесу. Это недалеко от метро «Планерная».

От перекрестка улицы Вилиса Лациса с Туристской улицей, примерно километр точно на север. Надеюсь, не заблудишься. Там есть такой небольшой домишко, на отшибе стоит. Нам никто не помешает разговаривать спокойно…"

Подписи не было, но это мог быть только Мошнаускас, Константин был уверен.

Намек на то, что совсем недавно Панфилов приходил в «Цербер» и едва успел оттуда выскочить живым, не оставлял сомнений в том, что автор записки — руководитель охранного предприятия «Цербер» Витольд Мошнаускас.

Но зачем? Почему он убил Маргариту и Татьяну? Только для того, чтобы быть уверенным, что Константин его теперь обязательно найдет, для того, чтобы рассчитаться с ним? Только для этого?

«Я пропитан смертью, как змея — ядом», — подумал Константин.

Он еще раз посмотрел на Маргариту, потом на Татьяну, потом скомкал лист бумаги и сунул его себе в карман. Нужно спешить. Скоро ночь, а он еще не готов к встрече с Мошнаускасом.

Ему нужен второй пистолет. И еще. Ему совершенно не нужно встретиться здесь с милицией. Это нарушит все его планы. Его, конечно, задержат, мало того, обвинят в убийстве, и ему вряд ли удастся оправдаться… А тогда Мошнаускас останется жив.

Он, наверное, подумает даже, что Константин струсил, что просто спрятался, решил затеряться в Москве, Впрочем, дело было не только в этом, Константина мало задело бы обвинение в трусости, он знал себе цену.

Но Константин не мог не встретиться с Мошнаускасом только по одной причине, потому что должен его сегодня убить.

И Константин его убьет.

Он не может его не убить. Потому что он поклялся в этом самому себе.

Глава 3

…До двери комнаты, в которой ждал его Мошнаускас, Константину оставалось сделать ровно один шаг. Последний. Можно было открывать дверь и вламываться, вбегать, входить, вползать — все, что угодно, в зависимости от того, хочешь ли ты убить своего противника или довольствуешься тем, что убьют тебя.

На этот раз Константин не стал делать паузы между своими шагами. Он не задержался перед дверью, как того уже ждал Мошнаускас, чутко прислушивавшийся к размеренному ритму его движения.

Последняя пауза сжалась в бесконечно малый отрезок времени, и Константин влетел в комнату, резко двинув дверь плечом и тут же упал на пол, ожидая вспышки выстрела. Ни на что другое он не мог ориентироваться в совершенно темной комнате.

Два выстрела раздались сразу же, едва Константин успел упасть и откатиться в сторону, задев по пути что-то из мебели, судя по легкости, с которой этот предмет отлетел в сторону, — стул.

Одна пуля грохнула в дверь на уровне груди стоящего человека, вторая ударила в пол, в то место, где за секунду до этого находился Константин. Обе вспышки он успел заметить и тоже послал две пули, одну за другой, в силуэт человека у противоположной стены.

Константину показалось, что он услышал короткий стон и едва слышное ругательство.

«Он ранен! — подумал Константин, охваченный азартом преследования врага. — Сейчас, сейчас! Я сейчас тебя добью, не расстраивайся сильно из-за своей раны».

Стрелять, ориентируясь по чуть слышным шорохам и вспышкам выстрелов противника, Константин научился еще в Афганистане, где скорость реакции и ответного выстрела не раз спасала ему жизнь.

И еще одно правило, усвоенное в Афгане, он всегда соблюдал неукоснительно. После того как нажал на курок, уходи с огневой позиции прежде, чем вылетит пуля из твоего ствола, если не хочешь стать покойником. В Афганистане все стреляли отлично. Особенно те, кто стрелял в Константина и его боевых друзей.

Выстрелив, он вновь откатился в сторону и оказался за каким-то углом, где Мошнаускас не смог бы его достать своим выстрелом. Это он понял по тому, что не увидел вспышки выстрела, который последовал через несколько секунд по тому месту, откуда он стрелял. Но и он не смог сделать ответный выстрел.

— Панфилов! — услышал он голос Мошнаускаса. — Ты еще жив?

— Я тебя убью! — вырвалось у Константина, едва он услышал голос человека, который зверски расправился с Маргаритой и Татьяной.

— Только если тебе это удастся, — услышал он короткий смешок Мошнаускаса. — Но я в этом сомневаюсь. Мне кажется, что ты просто присоединишься к своим бабам, составишь им, так сказать, компанию.

«Спокойно, Костя, спокойно, — сказал сам себе Панфилов. — Он просто хочет вывести меня из себя, разозлить, чтобы я начал дергаться и пороть горячку. Знакомый ход. Тот, кто приходит в ярость, всегда проигрывает хладнокровному противнику».

— Что же ты молчишь. Жиган? — крикнул Мошнаускас. — Такая, кажется, была у тебя когда-то кличка? Какой ты, на хрен, Жиган! Ты сявка болотная, а не Жиган! Двух бабенок не сумел защитить. Герой! Говнюк ты, а не герой! Знаешь, что кричала та, пострашнее и помоложе, когда я шлепнул ее старшую подружку? Она кричала: "Костя!

Костя!" Я ей так и сказал: «Говнюк твой Костя! Пидор мокрожопый! Я его шлепну не сегодня-завтра».

Константин молчал, хотя зубы его были сцеплены так, что еще чуть-чуть и они начали бы крошиться. Но он не давал себе прийти в ярость. Он знал, что должен оставаться спокойным и сосредоточенным, чтобы нетерпение не вызвало дрожи в руке и не сбило прицел.

Пусть Мошнаускас упражняется в злословии. Константин прекрасно понимал, что делает он это от невозможности справиться с Константином.

— Что же ты молчишь, говнюк? — продолжал кричать Мошнаускас. — Язык от страха проглотил? Хочу сказать тебе, что я одобряю твой выбор, — бабенки ничего, особенно младшая. Рожа у нее, конечно, немножко подкачала, глуповатая мордашка, но зато тело, — в самый раз. Да нет, я без брехни, я сам попробовал, пока мы втроем тебя ждали, а ты все не появлялся. Бабенки твои заскучали, начали упрашивать меня, чтобы я их отпустил. Соблазняли меня всем, что умеют… Умеют они, должен тебе сказать, много! Я давно так не трахался! Это был кайф! У меня прямо руки дрожали, когда я их кончал… Не в них кончал, это я раньше сделал, а когда я убивал их. Особенно младшенькую. Засомневался даже, может быть, себе оставить? Она обещала любить меня каждый день, сколько я захочу, только бы я ее в живых оставил. Ты слышишь меня, герой? Впрочем, можешь не дергаться, я отказался, не выношу баб с такими лошадиными рожами, как у нее. Но когда горло ей резал, рука все-таки дрогнула. Что-то в ней такое есть. Извини, было…

Теперь-то что в ней может быть? Только трупный запах.

— Ты слишком много говоришь, — перебил его Константин из своего угла, и сам поразился, насколько спокойно звучит его голос. — Наверное, это от страха.

Я даже знаю, чего ты боишься. Больше всего ты боишься не того, что я тебя убью.

Ты боишься, что я уйду отсюда, и ты не сумеешь меня убить. Потому что я знаю, куда идти, к кому. Как ты думаешь, что скажет Глеб Абрамович, когда я расскажу ему все, что знаю о твоих делах?

— Что ты можешь о них знать? — раздался смех Мошнаускаса. — Ты, мелочь пузатая, случайно попавшаяся мне под ноги!

Тебя ждет участь Воловика. Я тебя для этого сюда и пригласил. Но не надейся, что тебе окажут такие же почести и твой труп будет растворен в горячем металле. Или расплавлен? Да какая, черт возьми, разница. Генриха Львовича уже не существует, он никогда не вернется, не отыщется даже его труп, поскольку и трупа никакого уже давно нет. Я даже не знаю, по каким формам разлили металл, принявший его останки.

Впрочем, его биографы могут установить это по заводскому журналу готовой продукции. Меня это не интересует. Меня интересует только одно, рассказывал ты кому-нибудь о контактах со мной и Воловиком или нет. Но можешь и не отвечать, поскольку это никакого влияния на твою судьбу не окажет. У тебя на роду написано быть убитым. И непременно здесь, и непременно сейчас.

Константин машинально отметил, что точка, из которой доносится до него голос Мошнаускаса, медленно перемещается.

Тот явно рассчитывал, заговаривая зубы Панфилову, выйти на прямой выстрел и открыть огонь на поражение по источнику голоса.

«И этот номер не пройдет, — усмехнулся про себя Константин. — Скорее так сам себя подставишь, супермен хренов!»

Он повернулся спиной в ту сторону, где, по его предположению, находился Мошнаускас, и говорил теперь в стену, с таким расчетом, чтобы отраженные от стены звуки создавали ложное представление о том, где он находится. И сразу же заметил, как занервничал Мошнаускас.

— Что ты бегаешь от меня, как таракан, — воскликнул тот, сбитый с толку маневром Константина. — Я таких тараканов раздавил за свою жизнь… Не ты первый, ну, и сам понимаешь… Стреляй же, сука, чего ты ждешь? Стреляй! Не бойся! Умирать не так страшно, как кажется.

Константин стрелял в темноте на звук так же хорошо, как при ярком свете солнца.

Когда стоишь в дозоре темной безлунной ночью, палишь в каждый шорох, как в копеечку, натренируешься, дай бог каждому. Утром специально ходил проверять, что там шуршало по ночам. Чаще всего находил дохлых тушканчиков или соек, попадались застреленные удавчики, доводилось вот так, на слух, пару раз застрелить и гюрзу.

Были случаи, когда вместо очередного тушканчика между камней находили труп моджахеда, но чаще всего их уносили в горы те, кто приходил вместе с убитым ночью. Они редко оставляли трупы своих у наших застав…

— Прежде чем ты умрешь, — сказал Константин, — ответь мне на вопрос.

— А ты наглый парень, — отозвался Мошнаускас. — Думаешь, если я разрешил тебе один раз положить себя на лопатки…

Непобедимым себя считаешь?

— Заткнись! — оборвал его Панфилов. — Что я считаю, не твое собачье дело. Ответь на один только вопрос. Зачем ты их убил?

Чем они тебе мешали? Если тебе нужен я, — зачем ты убил двух женщин, до которых тебе не было никакого дела? Если бы ты не сделал этого, я бы оставил тебя в живых. Я тебя не понимаю…

— Зачем? — переспросил Мошнаускас. — Ты бы еще спросил, зачем по моему приказу убили Генриха Воловика! Так мне было нужно! Вот и весь ответ.

— Это все очень понятно, — перебил его Константин. — И Воловик. И то, что ты хочешь убить меня. Ты просто прикрываешь свои грехи и свою непрофессиональность перед хозяином. ГБ не понравится такой работник, как ты, такие становятся не нужны сразу же, как только их делишки вылазят наружу. Ты и так уже труп. Но убью тебя все же — я! Можешь считать, что легко еще отделался. Но на вопрос мне все же ответь, зачем ты убил Риту и Татьяну? Чем они-то тебе помешали, — две слабые женщины, которые не знали о твоих делах ничего, абсолютно ничего!

— Да, с мозгами у тебя туго, — ответил Мошнаускас, и Константин отметил, что источник голоса уже вышел из-за угла стены и теперь находится от него на дистанции прямого выстрела. — Мне нужен был ты! Я что же, гоняться за тобой по всей Москве должен? Я рассудил, что правильнее будет, если ты сам меня найдешь. И оставил тебе приглашение. Я был прав! Ты явился тотчас же. Я еще думал, — не выпустить ли им обеим кишки и не намотать ли их на люстру. Но оказалось, что ты и так, без особого приглашения, готов идти куда глаза глядят за каждой юбкой! Ты пришел, прибежал, стоило мне только свистнуть!

Когда он произносил последнее слово, Константин выстрелил. Стрелял он, стоя спиной к цели, только на голос, но был уверен, что попал.

— У, сука! — негромко выругался Мошнаускас.

Константин ждал ответного выстрела, но его не последовало. Панфилов недоумевал, но выстрела все не было. И Мошнаускас молчал, красноречие его неожиданно иссякло. Прислушавшись, Константин различил лишь едва слышный шорох с той стороны, куда он только что выстрелил. Все говорило за то, что Мошнаускас серьезно ранен и теперь ему не до Константина, ему бы ноги унести.

Но Константин знал, как легко принять желаемое за действительное в такие напряженные моменты, и не разрешал себе верить в легкую победу. Он хорошо знал, что легких побед не бывает, так же, как и легких смертей. Смерть может быть только быстрой, но не легкой. Умирать всегда тяжело, даже тогда, когда ты умираешь быстро.

Стараясь не шуметь, Константинснял с себя куртку и осторожно бросил ее метрах в двух от себя на пол. Едва она с тихим шорохом коснулась пола, как в нее тут же ударили две пули, а затем еще две. Мошнаускас, даже если он и был серьезно ранен, стрелять мог, и стрелял он по-прежнему отлично.

Но на этот раз он обманулся, полагая, что Константин купился на его возглас и последующее молчание, и решил покинуть свое убежище. Две пары пуль, которые он всадил, как ему казалось, в вышедшего из-за угла Константина, должны были закончить сегодняшний разговор. Мошнаускас ждал звука упавшего на пол тела.

Но вспышки ответных выстрелов высветились гораздо правее того места, в которое он стрелял. И Мошнаускас понял, что Константин его обманул. Но это было единственное в тот момент, о чем он успел подумать.

Первая пуля пробила ему пальцы правой руки и выбила из нее пистолет, вторая попала в живот, — стрелял Константин по классическим правилам, серией из трех выстрелов, сдвигая прицел на каждом ответном выстреле на миллиметр от точки. вспышки в сторону предполагаемого местонахождения тела противника, — третья раздробила левое бедро.

Мошнаускас тяжело упал на правое колено, но левую ногу он совершенно не чувствовал, она не слушалась, на нее невозможно было опереться, и он завалился на левый бок, громыхнув ногами о какой-то шкаф.

Самое плохое было не то, что его ранили, и даже не то, что пистолет выбит из его правой руки. Левая была совершенно здорова, да и правая, несмотря на боль, все еще слушалась, достать пистолет из подмышечной кобуры — дело нескольких секунд.

И даже не пуля в животе беспокоила его больше всего, хотя это было очень серьезно, но думать об этом он будет только после того, как покончит с этим Панфиловым, едва не угробившим его сейчас…

Хуже всего было то, что, падая и громыхая, он совершенно не слышал, что в это время делал Константин. И теперь просто не знал, где тот находится. Во время поднятого Мошнаускасом шума можно было переместиться в любой угол комнаты, можно было и вообще ее покинуть. А он не должен выпустить отсюда Константина Панфилова живым.

— Рано радуешься, урод! — сказал он, понимая, что теперь Константин считает себя хозяином положения, будет играть с ним, как кошка с мышкой, и не станет стрелять на голос в серьезно раненного противника. — Я еще жив, а значит, самое страшное для тебя — впереди. И ты это знаешь, потому что жмешься в темном углу, как трусливый заяц! Ты боишься даже смеяться откровенно, — знаешь, что я всажу пулю в твой смеющийся рот.

Боль в простреленном в нескольких местах теле мешала говорить, Мошнаускас чувствовал, как кровь горячими ручейками течет по ногам и по животу, чувствовал, как начинает кружиться голова, но он знал, что это не от потери крови, еще рано, это только от страшной боли, которую ему приходится терпеть и которую он хочет скрыть от стрелявшего в него человека.

— Ну, покажись мне, скотина! — крикнул он. — Ты же все равно покойник. Я даже могу рассказать тебе, как умер Воловик, все равно ты никуда отсюда не уйдешь и рассказать об этом никому не сможешь… Воловика сбросили в расплавленный металл вместе с его любовницей. От него не осталось ничего! Это сделал не я, но я сам это видел. В смысле, на пленке, в записи. Потому что я приказал не только убить его так, чтобы никто найти не мог его тело, но и снять все это на пленку. Да, именно для того, чтобы меня не обманули, чтобы быть уверенным… Тех, кто это сделал, я убрал сам. И о пленке с этой записью знал один я.

И буду знать только я один, потому что ты сейчас умрешь… Ну, где же ты прячешься, трусливый суслик! Покажись перед смертью.

Удар носком ботинка в висок оборвал его выкрики. Все это время Константин стоял рядом с ним, чуть сзади, он сразу же пошел на сближение после того, как убедился, что его выстрелы цели достигли, и услышал грохот падающего тела. Он едва не наступил на ворочающегося на полу Мошнаускаса и готов был выпустить себе под ноги всю обойму, но рисковал нарваться в ответ на выстрел.

Поэтому он слушал и все точнее ориентировался в относительном расположении их тел, чтобы нанести прицельный точный удар ногой. Удар, после которого противник теряет сознание. Проверенный удар, отработанный. Только наносился он сейчас в темноте, но и такое Константину приходилось порой делать.

Когда Мошнаускас сумел открыть глаза, в комнате горел свет. Витольд попытался поднять руку, но она уже не слушалась.

«Видно, крови потерял уже много, — подумал Мошнаускас и застонал от нахлынувшей боли. — Что с руками, черт возьми?!»

Руки оказались связанными, — это он обнаружил через минуту после того, как открыл глаза.

— Очухался? — услышал он голос Константина над собой. — Вот теперь можно тебя и кончить, не мог же я отправить на тот свет совершенно бесчувственное тело.

Нет, я хочу, чтобы ты понимал, что с тобой делают. И жалел о том, что родился на свет.

Он поднял с пола сбитый кем-то из них стул, поставил рядом с лежащим у стены Мошнаускасом и сел. Достал сигареты, закурил. Руки у него не дрожали. Он с некоторым удивлением прислушивался к себе, но не уловил даже признаков какого-нибудь волнения.

Несколько секунд Константин молчал.

Потом вздохнул и сказал, слегка шевельнув голову Мошнаускаса носком ботинка:

— Меня не интересует, что ты думал, когда убивал двух этих женщин. Я только хочу понять, почему они умерли? Почему умирают все, на чьем пути встречаюсь я.

Независимо от того, друзья это или враги.

Вот и ты скоро умрешь. Объясни мне, почему? Почему со мной так же опасно дружить, как и быть моим врагом? Почему меня нельзя любить? Объясни мне ты, тварь, что толкнуло тебя стать моим врагом? Тебе захотелось умереть? Или ты даже не думал об этом, когда я встретился на твоем пути?

Мошнаускас молчал. Он уже так ослабел от потери крови, что едва шевелил языком.

Он чувствовал, как кровь наполняет его брюшную полость, и понимал, что умрет в любом случае, пристрелит его Константин или нет. Сердце, обессиленное болевым шоком и постоянным, все увеличивающимся дефицитом крови, отказывалось работать и замирало на доли секунды. Билось неровно, судорожными толчками.

— Врача, — прохрипел из последних сил Мошнаускас. — Вызови «Скорую».

Константин зло рассмеялся.

— «Скорая» уже прибыла, — сказал он, резко оборвав смех. — Врач уже здесь и сейчас окажет тебе последнюю помощь. Сейчас тебе станет легко и свободно… Тебе станет никак.

Он поднял руку с пистолетом и выстрелил. На правом виске Мошнаускаса, в том месте, куда угодил ему носок панфиловского ботинка, появилось небольшое ровное отверстие, которое тут же затянулось кровью, выступившей над ним небольшим бугорком.

Константин вывернул карманы куртки Мошнаускаса, обнаружил записную книжку и сунул ее в карман. Затем он забрал пистолет из подмышечной кобуры, разыскал на полу второй пистолет, стер с него кровь и тоже сунул в карман.

Больше здесь делать было нечего. Панфилов выключил свет, прошел по длинному, заставленному старой конторской мебелью коридору до входной двери, вновь услышал ее оглушительный скрип и вышел на улицу.

Алешкинский лес молчал, и Константин не мог понять, что ему слышится в этом молчании, — сочувствие или осуждение.

Он пошел куда-то, не выбирая дороги, просто огибал деревья, перешагивал через маленькие кусты, продирался через большие, просто шел, не думая конкретно ни о чем и ничего не желая. Обрывки смутных мыслей теснились в его голове, они возникали сами и сами исчезали безо всякого усилия с его стороны.

Через час он вышел к транспортной развязке на Московской кольцевой дороге, недалеко от Новобутакова. Куда идти дальше, он не знал.

Константин вновь остался один. Теперь он был еще более одинок, чем раньше.

Глава 4

Боль не утихала. Она накатывала медленными волнами, сжигая Константина в пламени самоосуждения, и вновь не спеша отступала, давая ему возможность думать над своей жизнью.

Впрочем, жизнью его существование в Москве назвать было трудно. Он снял маленькую квартирку в старом доме на южной окраине Москвы, забился в нее, как в нору, и день за днем пытался забыть смерть двух доверившихся ему женщин. Поверивших в его силу.

Но забыть ничего не удавалось. Наоборот, в памяти всплывали все новые и новые картины его прошедшей жизни… Панфилов закрывал глаза и видел лица своих погибших друзей, мертвые лица.

Многих он похоронил. Но еще больше было таких, кого он никогда и не видел мертвыми, просто узнавал, что они погибли. Но и их он не мог вспомнить живыми.

Даже Игнат, брат, которого он помнил с детства и никогда не видел мертвым, представлялся ему лежащим на столе, со сложенными на груди руками и чуть ироничной улыбкой на бледном лице. Константин чувствовал, как сердце ему сжимает что-то безжалостное, что оно будет давить и дальше все сильнее и сильнее, пока его сердце не лопнет от напряжения.

И он открывал глаза и садился на постели, держась за грудь и хватая ртом воздух.

Когда глаза были открыты, становилось немного легче. Но тут же в голове начинали кружиться все те же вопросы, на которые он не знал ответа:

«Зачем погиб Игнат? Ради чего? Зачем умерли Татьяна и Маргарита? Чем оправданы их смерти?»

Он знал, что не сможет ответить на эти вопросы никогда, потому что их смерти не были оправданы ничем. Константин помнил, как умирали его друзья в Афганистане. Сколь ни бессмысленной казалась им уже тогда эта война, там было хоть какое-то оправдание смерти, — за твоей спиной стояли твои друзья и ты защищал их жизни ценой своей. Но все равно, когда убивали того, кто был с тобою рядом, горькое недоумение вставало и заслоняло всю кажущуюся целесообразность. «Что мы делаем в этих афганских горах? Ради чего мы сюда пришли?» Ответа на такие вопросы у Константина Панфилова тоже не было.

Выходил из квартиры Константин редко, только до ближайшего магазина, и, купив кое-какие продукты, тут же возвращался. Люди, которые попадались ему навстречу, его раздражали.

Он чувствовал, что остановись он и заговори с кем-нибудь из них, как тут же начнется то, что начинается всегда, — его начнут «взвешивать» и стараться приноровить, приспособить к каким-то неведомым и ненужным ему целям. Не его целям.

А есть ли цель у него самого? Что представляет для него ценность? Брат? Но он умер, и другого у него никогда не будет.

Женщины, которых любил? Они тоже мертвы, и больше Константин не хочет никакой любви. Любви, которая всегда кончается одним и тем же — потерей. А чем еще может кончиться любовь? Обязательно один из двоих умрет, и человек вновь останется один, только ему будет еще тяжелее, чем если бы он никогда и никого не любил.

Любовь — страшное и жестокое чувство И ведет оно только к смерти…

Друзья? Из них тоже никого не осталось в живых. Да и кого можно назвать другом?

Человека, который готов за тебя умереть?

Жизнь слишком часто проверяет дружбу на прочность, а друзей — на готовность умереть, и друзьям приходится умирать, если они настоящие друзья.

Но почему так происходит? Почему нельзя просто жить, просто любить и просто радоваться встрече с друзьями? Почему приходится прощаться со всем, что тебе дорого, отказываться от всего этого?

Когда все это началось? Наверное, с Афганистана… Там впервые смерть прицепилась к Константину, как репей, и повисла на нем, незамеченная, притаившаяся.

В Афгане он привык к смерти и, когда вернулся, воспринимал ее каждый раз хоть и тяжело, но как неизбежность.

Именно в Афгане он принял ее правила жизни — это было необходимо, если ты хотел вернуться в Россию живым. Наноси удар первым, пока его не нанесли тебе.

Против силы и хитрости есть только одно оружие — сила и хитрость. Выживает тот, кто сильнее, кто быстрее находит возможность ударить растерявшегося или беспечного противника. И еще… Смерть всегда рядом и всегда голодна — не накормишь ее ты, она проглотит тебя самого.

А когда вернулся в Россию, оказалось, что вся страна живет по таким правилам, по таким законам. Называй их как хочешь — житейская мудрость, или «понятия», или еще как-то, — само содержание их от этого сильно не изменится, останется прежним…

В Афгане было недоумение: зачем? Дома со всех сторон тебе предлагали ответ, и у всех он был одинаков. Чтобы «жить». Не просто коптить небо на гроши, еле сводя концы с концами, а покупать себе то, что хочешь, ездить туда, куда хочешь, наконец, есть и пить то, что хочешь, а не то, на что хватает денег. Именно это и называется в сегодняшней России «жить». Это значит — не отказывать себе ни в чем.

Самая большая ценность — твои желания. И плевать на все остальное. У тебя есть тело, у тела есть потребности, есть желания. Удовлетворение их и есть самая главная цель жизни.

И все сводится в конечном счете к одному: хочешь «жить» — борись за деньги. Добыть как можно больше денег — в этом состоит смысл твоей борьбы с врагами, за это гибнут твои друзья.

«Мерзость! — подумал Константин. — Кругом одна мерзость!»

Он устал терять тех, кто рядом с ним.

Избавившись от своего имени, спрятавшись за вымышленные имя и фамилию, Константин думал, что ему удалось обмануть свою судьбу. Но оказалось, сделать это не так просто. Он поменял имя, но не мог изменить свой характер, свою натуру. А она полностью соответствовала той системе ценностей, по которой он жил прежде.

Теперь Константин вообще никого не хотел видеть и слышать, ни с кем общаться.

Он спрятался в самом себе и потихоньку зализывал раны.

Но Константина оставили в покое. В охранном агентстве «Цезарь» никто, кроме Мошнаускаса, не интересовался Константином, поскольку только директор агентства получал задания от Белоцерковского, никто другой просто не был в курсе ситуации с Панфиловым.

Мошнаускаса обнаружили на четвертый день после смерти пацаны, забравшиеся в пустующее здание. Он лежал в луже крови, запашок в комнате стоял уже тяжелый, над ним вились крупные зеленые мухи, ползали по лицу, возились вокруг подсохшей дырки во лбу.

Пацаны пулей вылетели из дома и после недолгого совещания решили сообщить ментам. Мошнаускаса увезли и убийство объяснили для себя и для отчета его непрофессиональностью. Судя по документам, он являлся частным сыщиком, а дальше все ясно как божий день — следил за кем-то, судя по всему, за серьезным и опытным бандитом, но оказался неосторожен, был обнаружен и тут же убит. Смерть наступила от выстрела в голову, но ранение в живот тоже было смертельным и привело бы к тому же результату.

На вечернем совещании начальник УВД Северного округа обратил внимание собравшихся в его кабинете начальников отделов на необходимость более тщательной проверки находящихся на их территориях частных сыскных и охранных фирм. Еще раз проверить у всех разрешения на хранение и ношение оружия, еще раз просмотреть уставные документы, лицензии и разрешения на использование спецсредств.

А то развели, понимаешь, самодеятельность, пинкертоны хреновы. И если есть хоть малейшая зацепка, закрывать, на хрен, без всяких разговоров. Пусть жалуются.

А мы труп этот с дырой во лбу представим — наглядное пособие, так сказать, по технике безопасности для слишком резвых Шерлоков Холмсов.

Когда о смерти Мошнаускаса сообщили в «Цербер», это известие вызвало там легкую панику, сопровождавшуюся, впрочем, и вздохом облегчения. Бывшего директора агентства мало кто любил, и мало кто пожалел о том, что жизнь его закончилась преждевременно.

Белоцерковского тотчас же известили, он послал надежного человека, и тот облазил буквально все помещение конторы и квартиру Мошнаускаса, выгреб все документы, которые могли бы пролить свет на причину его убийства, и обнаружил небольшой домашний сейф, вделанный в стену квартиры. Не сумев его открыть, он просто выломал сейф из стены и увез с собой. В сейфе, кроме крупной суммы денег, были обнаружены документы, содержащие компрометирующие материалы на Глеба Абрамовича Белоцерковского, а также видеокассета. Сочтя, что и там компромат на ГБ, ее вместе с документами отправили Глебу Абрамовичу.

Когда у него дошли руки до этой пленки, Глеб Абрамович аж вспотел весь от неожиданности увиденных им кадров. Надо сказать, съемка была неплохая, с некоторым даже художественным изыском, который, впрочем, мог появиться и случайно.

Но многие кадры просто впечатляли.

Например, сам момент падения, полета: запрокинутое вверх, прямо в камеру, лицо Генриха Львовича Воловика, лицо, удаляющееся в кадре, уходящее вниз, туда, где, словно живой, глухо шевелился расплавленный металл. Или вспышка огня в тот момент, когда тела коснулись расплава! Это же настоящее искусство, это и на аудитории показать не стыдно, не хуже всяких там Голливудов!

Глеб Абрамович вспомнил выводы своих консультантов, которым он дал задание срочно изучить рынок кинопроизводства и кинопроката и оценить эффективность вложения средств в эту сферу бизнеса. Выводы оказались совершенно неутешительными для Генриха Абрамовича.

На производство любого мало-мальски приличного фильма требовались многие миллионы долларов — затраты просто ужасные, ужасные! Правда, эти деньги окупались, и даже с прибылью, но только в том случае, если фильм удавался. Бывали случаи, когда не удавалось собрать и десятой части того, что было истрачено.

«Нет, — подумал Глеб Абрамович, — это не для меня. Пусть так бездумно рискуют сумасшедшие люди. Я еще не потерял голову на своих плечах. Мы еще посмотрим, как всем вам удастся меня оттереть! Время еще есть. А теперь, когда Воловик столь эффектно.., э-э-э.., однако, слова даже не подберу… Столь эффектно „гикнулся“, так это, кажется, звучало?.. Как бы там ни было, Генриха Львовича теперь нет, и Дружков остался беспризорным. Он, конечно, срочно ищет замену Воловику, но ведь надо же понимать, разве найдешь за несколько дней замену человеку, с которым проработал несколько лет. Это надо обдумать. Почему именно Дружков? У него что, больше шансов, чем у остальных? Обдумать нужно не спеша».

Вопрос, кого из новых политических лидеров финансировать и вести к реальной власти в стране, был для Белоцерковского все еще не решен и по-прежнему оставался главным вопросом текущего момента.

Те, кто наверху сейчас, власть уступят, это ясно. Сейчас срочно готовится новая фигура, которой можно было бы передать все дела, все управление, но достаточно ли убедительной окажется эта фигура? Так можно и ошибиться, и очень серьезно ошибиться.

Стоит подумать и об альтернативах. Еще есть возможность связать свои деньги с любым именем, которое мелькает на российской политической сцене.

И вдруг шальная мысль шевельнулась в голове Белоцерковского: «А что, если — самому?»

Он даже вскочил и прошелся по кабинету, вернее, пробежался.

«Но нет, нет! — заворчал он на себя самого. — Зачем тебе это надо? Господи боже ж мой, разве мало желающих? Как голодных собак! Выбирай любого…»

И он опять надолго задумался, перебирая возможных кандидатов и размышляя, кого из них взять под свою финансовую опеку.

С ответом на один вопрос у Глеба Абрамовича не было абсолютно никаких колебаний: тайна смерти Генриха Львовича Воловика так и останется тайной.

Разве что потом, когда улягутся политические страсти и о существовании Генриха Львовича прочно забудут даже его близкие… Но сейчас?.. Ни в коем случае не следует раскрывать тайну его смерти. Сейчас Белоцерковскому гораздо выгоднее оставить за Воловиком сформированный ему газетчиками образ политического интригана и авантюриста, чем несчастной жертвы насилия.

«Достаточно того, что о его смерти знаю я, — решил Глеб Абрамович. — Надо, кстати, дать задание, чтобы повнимательнее присмотрелись к его активам, пройдет совсем немного времени, и все в его „империи“ пойдет по швам без его хозяйского присмотра. Можно очень неплохо заработать около всего этого».

Между тем оставшаяся без управления команда Воловика выдвинула из своей среды нового лидера. Лидер наиболее последовательно выражал идею передела оставшейся без присмотра собственности. Воловика нет и, возможно, не будет уже никогда.

Деньги, лишившиеся хозяина, становятся слишком привлекательными. Прекрасно понимая, что законным путем у замешкавшегося где-то Воловика ничего не отобрать, его управленцы начали просто тащить все, что плохо лежит.

Тащиловка захлестнула все уровни воловиковской структуры — сверху донизу. И те оперативники, которые охотились за Константином, рванулись за своей долей добычи. Что им какой-то придурок, которого никак не удается поймать, и приказ подтвердить некому, поскольку хозяин исчез неизвестно где.

Поэтому искать Константина перестали.

Мало того, те, кто успел хорошо хапнуть, стремились унести ноги, опасаясь, что Воловик все же вернется. Бардак в стройной прежде команде поднялся неописуемый.

Друг друга-то найти уже не могли, какой там, к черту, Константин?!

Никто Константином не интересовался, и сам он не интересовался никем.

Его интересовал теперь единственный в мире человек — он сам.

Глава 5

Иногда Панфилов начинал сомневаться.

Может быть, зря он все это? Может быть, нет никакой закономерности в смерти близких ему людей, может быть, это он сам все напридумывал? И в деньгах ничего нет мерзкого и жестокого. Тысячи, миллионы людей живут точно так же, как он жил еще недавно, — дерутся, интригуют, предают, рвут глотки друг другу ради того, чтобы увеличить свой капитал. И если посмотреть со стороны, только этим их жизнь и ограничена.

Но рядом с ними живут их жены и дети, их любят женщины и ничего особенно страшного из-за этого не происходит. Ну разве что семейные скандалы.

Во время таких вот сомнений в голову Константину пришла мысль посмотреть на свое «дело», которое он давно забросил, еще когда отправился в Дагестан разыскивать убийцу своего брата. Из Дагестана в Запрудный Константин Панфилов уже не вернулся.

Вряд ли он сейчас смог бы ответить самому себе, зачем это ему нужно. Но он просто купил билет на электричку и тихо сидел, дремал у окна, разглядывая изнанку московских улиц, хорошо видную из окна электрички.

Он не хотел, чтобы его узнали в Запрудном. А узнать его могли сотни людей, Константин Панфилов был слишком известным человеком в этом маленьком подмосковном городке. Он вырядился чуть ли не бомжем: засаленные брюки, слишком короткие для его роста, он разыскал в кладовке у хозяина квартиры, там же нашелся и пиджак, на котором было маловато пуговиц, зато дыр — хоть отбавляй.

Константин не думал, что его визит окажется таким трудным для него самого. Знакомые улицы вызывали воспоминания, одно другого болезненней. Он не нашел в себе силы посмотреть на тот дом, где прожил много лет вдвоем со своим братом, обошел его стороной.

К удивлению Константина, казино «Золотой дукат» работало, автостоянка была забита иномарками, в которых скучали водители и охранники. Из ресторана доносилась музыка, когда дверь на несколько секунд открывалась, чтобы принять новых посетителей.

Заведение работало на полную катушку.

Заходить внутрь и интересоваться, как поставлено дело, у Константина не было никакого желания, да и наряд не позволял.

Вряд ли прибыль поступала, как и прежде, на счета, открытые Константином Панфиловым, да и сами счета — существовали ли они сейчас? Сомнительно.

Но вот справедливого негодования не было. Это его даже несколько удивляло.

Какие-то мошенники присвоили его дело, гребут его деньги, а его это даже не возмущает.

Потому что он понимает: так и должно быть. Нельзя оставлять дело без присмотра, тотчас найдется много охотников прибрать его к рукам. Но никакого желания вновь вернуть все, что еще совсем недавно принадлежало ему, у Константина не было.

Ему стало интересно, кто же все-таки оказался таким предприимчивым и расторопным, — назначенный им же самим директором казино Леня Мурашко или кто-то другой. Может быть, братва отбила казино себе? Впрочем, зачем им этот геморрой, они просто доить хозяина будут, без мороки и головной боли, так намного легче для не привыкшей напрягать извилины братвы.

Константин зашел в рюмочную, расположенную на той же площади, что и казино. Это было заведение самое демократичное, то есть для тех, у кого денег хватало хотя бы на сто граммов водки.

Деньги на водку у Константина были, и не только на водку. Он купил сто граммов и притерся со своим стаканом к двум потрепанного вида мужчинам, уткнувшим носы в пустые стаканы.

Панфилов поставил стакан перед собой, но пить не спешил.

Он достал мятую пачку «Примы», размял сигарету, прикурил, потом посмотрел на своих унылых соседей, словно впервые их увидел, и протянул одному из них пачку. сигарет.

— Кури! — сказал он.

Мужчина не заставил долго себя упрашивать. Он вытащил две сигареты, сделав вид, что случайно зацепил вторую. Константин, в свою очередь, сделал вид, что не заметил. Он протянул пачку второму мужчине молча. Тот, тоже молча, взял сигарету.

Задымили. Тот, что стоял слева от Константина, сохранял остатки былой интеллигентности, у него был даже галстук, которым он время от времени вытирал потное лицо. Второй был абсолютно лысый, на голову ниже первого, и почему-то казалось, что прежде он был военным, голову, что ли, держал слишком прямо, словно выполняя нескончаемую команду «Смирно!».

Первого Константин тут же прозвал Интеллигентом, второго — Полковником.

— Гуляем? — спросил Интеллигент. — Бабки карманы жгут? Хорошо, видать, подхарчился.

Константин промолчал, посасывая сигарету.

— В Москве кормился? — спросил Полковник. — Я тебя здесь раньше что-то не видел. Недавно, видать, приехал в наши края?

Константин кивнул. Он заметил, как оба его соседа по столику быстро переглянулись между собой и тут же отвели глаза.

Интеллигент вновь уткнулся взглядом в дно своего пустого стакана, а Полковник с нескрываемым интересом посмотрел на Константина.

— Плеснул бы на радостях, — сказал он. — Втроем веселей деньги тратить.

— Это можно, — легко согласился Константин и положил на стол пару мятых десяток. — Возьмите себе беленькой по соточке.

— Вот это дело, мужик! — тут же оживился Интеллигент. — А то такая грусть, на тебя глядя, берет. У человека, понимаешь ли, праздник, а мы с Лысым компанию ему составить не можем.

Интеллигент отошел к стойке, пошепталея с барменом и принес стакану с водкой.

— Ты если не местный, если из Москвы, то держись за нас, мы тебе все места тут откроем, — сообщил Полковник. — Здесь не самое лучшее. В долг не наливают. Менты шарят то и дело. Казино это хреново, и не был в нем ни разу, а даже если рядом крутишься, замести могут. Это у код здесь плевое дело.

— За что ж это? — сделал удивленное лицо Константин. — Просто так, что ль?

— Просто, не просто… — проворчал Интеллигент, выпив и занюхав кулаком. — У нас тут все просто. И пятнадцать суток припаять проще простого. А то и побольше, если что поперек скажешь. Везде мусора одинаковые, словом. Не видел еще ни одного среди них, у которого хоть что-то человеческое в глазах было.

— Терпеть не могу этих козлов, — сообщил Константин. — Вот они где у меня!

Он показал ребром ладони, насколько сильно достала его московская милиция.

— Тогда ты зря здесь стоишь, — сообщил ему Полковник. — Нас каждый раз шмонают, когда здесь застукают. А у тебя, похоже, карманы не пустые. А где ты их наполнил, дело, конечно, не их, но спрашивать обязательно будут. Не производишь ты, брат, впечатление человека, у которого есть в кармане деньги. Но они у тебя есть — это уже установленный факт!

— Есть маленько, — согласился Константин. — Только не пойму я, что это у вас за казино такое, что даже рядом с ним постоять нельзя?

— Казино как казино, не лучше и не хуже, чем любое другое, — ответил Интеллигент. — Просто менты его к рукам прибрали. Ментовское это казино.

— Не понял, — удивился Константин. — Как это, ментовское? Им же не положено.

— А они положили на то, что им не положено, — усмехнулся Полковник. — Хозяин-то в бега ударился. Казино без присмотра осталось. А бабки с его, видать, хорошие идут, тут не только местная братва сшивается, гости тоже приезжают, из Фокина, из Химок, да и из Москвы бывают. Крупные люди приезжают, с охраной.

— А ты-то откуда знаешь, если ни разу в нем не был? — спросил недоверчиво Константин;

— Не был! — пожал плечами Полковник. — Ну и что? В Кремле я тоже ни разу не был, а что там делается, знаю. Люди рассказывают. Охранник вот на прошлой неделе зашел пропустить соточку, так он говорил, что там не только деньгами выигрыш получить можно. Есть там стол, говорит, где вместо выигрыша получаешь бабу на полчаса. И комнаты есть тут же. Так столик этот никогда не пустует, очередь выстраивается.

— Ну вот это уже точно брехня! — покачал головой Константин. — Никогда менты не станут так подставляться.

— А они сами и не подставляются, — засмеялся Полковник. — Они нашли пацана какого-то, который вроде бы наследником прежнему хозяину приходится, документы на него переоформили. Он и подставляется, а они тут ни при чем, если что.

— А чего ж они тут-то шастают? — спросил Константин. — Вас-то чего трясут.

— Так боятся же, что прежний хозяин объявится, — усмехнулся Интеллигент. — Тот крутой бы-ы-ыл… Жиганом звали.

Пропал куда-то, замочили, видно. Может, те же менты и замочили.

— Не гони! — перебил его Полковник. — Какие на хрен менты? Он на разборку куда-то поехал. У него брата в Чечню увезли, выкуп с Жигана потребовали. А он вместо денег взял десяток стволов, крепких ребят из местных пацанов набрал и туда — за братом. И все! Пропал! Ни самого, ни брата. Кончили его, видно, на пулю нарвался. И то сказать, давно он ее искал. Тут у нас порой целая война из-за этого Жигана случалась. Как начнут на него наезжать, только прятаться успевай, чтобы тебя случайно не замочили. Столько народу положили в этих разборках.

— Кому ты на хрен нужен, Лысый, — засмеялся Интеллигент. — А что менты шарят, это верняк! Но тут дело другое. Патрулю-то тоже кушать хочется. Бабки-то с казино начальство гребет, есть тут у нас один майор, недавно из Москвы прислали. А нас патруль шмонает: деньги найдут, конфискуют, а то и тебя с собой заберут, разбираться, откуда ты их взял. И то верно, откуда у нас деньги, если только украдешь где…

Или пьяный какой ночью попадется под руку.

— А ты, парень, еще по соточке нам взять не хочешь? — спросил Полковник, глядя из-под лысого лба на Константина. — Бабок-то, видать, у тебя хватает. Вдруг патруль набредет. Тебе же спокойнее с друзьями будет. Мы тогда ни слова, ни полслова…

А то, знаешь, стоит мигнуть только менту, он сразу все поймет. А ты оправдывайся потом, что деньги эти от своей тетки получил, которая в Сингапуре умерла.

— По соточке — это мало! — заявил Интеллигент, рассматривая Константина. — Он нам пару флаконов поставит. А то несправедливо как-то получается. В одиночку только последние суки празднуют. Русский человек компанию любит. Ну, чего застыл-то? Доставай кошель, а то нарвешься на ментов, все отберут, до последней копейки.

А нам с Лысым много не надо — мы ведь и на половину согласны. Верно, Лысый?

— Засохни! — огрызнулся Полковник.

Он огляделся по сторонам. Народу в рюмочной почти никого не было. Только у столика в углу стоял со стаканом мужчина в возрасте. Ну и бармен, конечно. Но ни тот, ни другой даже не смотрели в сторону Константина и его соседей.

— Ну, чего застыл? — тихо спросил Полковник. — Шевелись давай! Бабки доставай! Не томи понапрасну. Или тебе помочь?

Он сунул руку в карман, что-то там нашарил, вытащил и спрятал руку под столом.

Константин услышал характерный щелчок.

«Нож! — понял он. — С выбрасывающимся лезвием… Ерунда. Интеллигент вялый, а этого лысого урода с ножом я и голыми руками сделаю».

Сзади, за поясом чужих засаленных брюк, у Константина был пистолет, но он не хотел поднимать шум и стрельбу, он вообще не хотел связываться с кем бы то ни было. Но эти два урода сами нарываются.

— Что, козлы, жить надоело? — усмехнулся Константин. — Ну так я на тот свет только по записи отправляю, раз в неделю.

А сегодня у меня выходной. Сегодня приема нет, напрасно хлопочете!

— Смотри, Лысый, хамит! — воскликнул Интеллигент. — За «козлов» ответишь! Гони деньги, сука! Пока с тобой по-хорошему говорят.

Лысый неожиданно выдернул руку из-под стола и воткнул нож в стол. Он метил в руку Константина, лежащую на столе, но тот вовремя ее отдернул.

— Слышь, козлы, я вас предупреждал! — сказал Константин тихо, бросив окурок сигареты в так и не выпитую им водку.

"Деньги! — подумал он. — И тут деньги!

Опять я ввязываюсь в драку из-за денег.

А что же еще делать? Уступить этим пидорам и уйти, как побитая собака?"

Полковник был готов к ответному удару, но Константин сначала вырубил Интеллигента, припечатал его кулаком в скулу. Он свалил соседний столик и оказался под ногами у мужчины, стоявшего в углу.

Полковник замешкался, упустил момент. Кулак его ткнул Константина в плечо, но удар оказался слабым, помешал столик, стоящий между ними.

Константин поймал руку Полковника, вывернул ее и отвел в сторону, разворачивая его к себе боком.

Полковник не ожидал столь решительных действий со стороны Константина и растерялся. Нож торчал в столе, он слишком сильно всадил его — выдернуть было трудно.

— Убивают! — заорал неожиданно Полковник. — Милиция. Помогите!

Константин не стал его бить, только сильно толкнул ногой в зад, от чего тот пролетел через небольшой зал рюмочной и врезался головой в стойку, за которой суетился перепуганный бармен.

Панфилов вдруг почувствовал, как кто-то схватил его за руку.

«Интеллигент очухался!» — подумал он и не глядя ударил локтем назад, рассчитывая попасть в лицо тому, кто его схватил.

Но локоть его был мягко остановлен простейшим блоком, приемом, который известен любому, кто хоть немного занимался рукопашным боем. Обычно после такого блока следует ответный удар в голову, ближе к затылку, если устоишь на ногах, считай, повезло.

Чертыхнувшись про себя на то, что недооценил противника, Константин попробовал отвести голову немного правее, чтобы не дать нападавшему точно попасть в болевую точку за ухом.

Он приготовился уже падать и даже выбрал место между столиками, где было посвободнее и можно было быстро вскочить на ноги.

Но удара не последовало. Константин отпрыгнул в сторону, вырвав руку из захвата противника, и обернулся. Перед ним стоял не Интеллигент, а тот самый мужчина, который пил водку за угловым столиком, — Не надо! — сказал он спокойно. — Не надо пороть горячку. Бегите за мной, если не хотите нарваться на милицию. Она сейчас будет здесь.

И он показал рукой на бармена, который что-то быстро говорил по сотовому телефону, поглядывая на Константина.

— Он уже сообщил в дежурку, — продолжал мужчина. — Поэтому на улицу выходить не стоит. Я знаю тут выход во двор.

— Я тоже знаю, — сказал Константин и направился к двери в глубине зала.

Еще пацаном он знал выход из этой забегаловки, приходилось им пользоваться, когда пили тут портвейн с приятелями, а их разыскивали только что избитые ими парни с соседней улицы — с кусками арматуры и цепями в руках — собирались продолжить разборку. Тогда самое разумное было — сделать ноги.

Так же, наверное, как и сейчас.

Выйдя в знакомый двор, Константин тут же двинулся направо, где был проход на соседнюю улицу. Но мужчина вновь схватил его за руку.

— Куда вы? — спросил он с досадой.

— Там проходной двор, — ответил Константин.

— Там нет теперь прохода, поставили каменный забор, — сказал он. — Нам нужно в другую сторону. И давайте побыстрее.

Со стороны улицы, на которую выходила фасадом рюмочная, раздалась милицейская сирена. Встречаться с ментами у Константина не было ни малейшего желания.

Он молча последовал за своим избавителем.

Только когда они перемахнули невысокий деревянный забор и через заставленный грузовыми автомобилями двор какого-то предприятия вышли на соседнюю улицу, мужчина остановился и сказал:

— Ну все, можно не спешить. Чтобы сюда попасть, им надо весь квартал объезжать. Можно спокойно уйти, пока они будут сюда добираться. А может быть, и не захотят. Ленивые стали. Сейчас ввалят хорошо Лысому с его дружком и успокоятся на этом.

— Такое знание ментовской психологии, — сказал Константин. — Впору удивиться.

— Не стоит удивляться, — возразил мужчина. — Удивляться, пожалуй, стоит мне. Ведь я давно уже узнал вас, Константин Петрович, несмотря на весь этот дешевый маскарад…

Константин сдержал машинальное движение руки за пистолетом и только весь напрягся.

— И не надо хвататься за пушку, — продолжал мужчина. — Она у вас, кстати, выпирает, когда вы слегка сутулитесь. Мне от вас ничего не нужно. И вообще, наша встреча совершенно случайна. Кстати, если вы не против, стоит убраться отсюда все же куда-нибудь подальше… Мне просто не хотелось, чтобы вы попались на провокацию этих подонков. Они же стукачи, я даже таксу знаю — сто граммов водки в день. Бармен в курсе, он им наливает. Сообщают все, что попадет в их поле зрения и что удастся вынюхать. Иногда пытаются выпотрошить клиента сами, особенно приезжих. Ваше счастье, что они, кажется, вас не узнали…

Впрочем, прикид на вас сегодня оригинальный. И эта кепочка! Признаюсь, она-то и навела меня прежде всего на мысль, что вы хотите скрыть, кто вы. Сразу же видно, что вы надели ее впервые в жизни.

— Кто вы? — спросил Константин.

— Кто я? — усмехнулся мужчина. — Надеюсь, вы помните полковника Сапронова?

— Да уж… — усмехнулся Константин. — Помню, как не помнить!

— Он, кстати, умер, может быть, вы не знаете об этом, — сказал мужчина. — Повесился в камере, когда его начали трясти за все эти дела, которые он тут организовал.

Это-то, надеюсь, вам хорошо известно. Насколько я помню, с вашей подачи его и арестовали…

— Откуда вам все это известно? — насторожился Константин.

— Да не волнуйтесь особенно-то, — спокойно ответил мужчина. — Все это — дело прошлое. Дело Сапронова благополучно замяли и отправили в архив. Просто меня назначили на его место.

— Вас? — удивился Константин. — Вы — начальник Запрудненского УВД?

— Бывший начальник, — уточнил мужчина. — Поэтому мне и стали известны некоторые подробности деятельности моего предшественника, а также некоторые факты вашей биографии. Но я уже несколько месяцев не работаю в этой должности. Кому-то показалось, что я слишком тщательно занимаюсь разработкой старых связей полковника Сапронова. После первого же доклада по его делу меня вызвали в Москву и объяснили, что я сильно устал работать без отпуска вот уже который год, отправили в отпуск, а пока я отдыхал, подготовили все необходимые документы. И теперь, позвольте представиться, майор милиции в отставке Александр Владимирович Макеев.

Константин молчал, не зная, что и сказать. Он ясно видел, что майору ничего от него не надо, что встретились они и в самом деле случайно. И понял, что этот человек сможет рассказать ему подробно обо всем, что сейчас творится в Запрудном.

С его помощью он разберется в странной ситуации, которая сложилась вокруг казино «Золотой дукат». Что это еще за наследничек такой у него объявился?

— Интересно все же, — сказал Константин, — почему вы меня не спрашиваете, зачем я тут вообще появился? Вас же это интересует?

— А вы скорее всего не сможете ответить на этот вопрос, — спокойно ответил Макеев. — Мне иногда бывают очень понятны поступки людей, хотя они нередко и сами себя не понимают.

Он немного помолчал и зло добавил:

— И мне слишком часто совершенно непонятны действия моего бывшего начальства. Впрочем, не стоит об этом. Это мое, личное, вам это не интересно. Не буду вам навязывать свое общество. Мне кажется, что вы устаете от общения с людьми.

— Бывает, что очень сильно устаю, — согласился Константин. — Но не сейчас.

Сейчас мне все же кое-что очень интересно…

— Знаете, Константин Петрович, — ответил Макеев. — Если вам действительно интересно, что сейчас творится в Запрудном, разговор на улице у нас не получится.

К себе я вас пригласить не могу, я живу, знаете ли, с соседями, вернее, комнату у них снимаю. Боюсь, они тоже могут вас узнать. Если вас это мало волнует, то должен вас предупредить, что вы совершаете ошибку. Запрудный сейчас опасный для вас город, поверьте мне на слово.

— Вы меня сильно-то не пугайте, — усмехнулся Константин. — Особой ценности в своей жизни я не вижу. Хотя и помирать пока не собрался. Словом, спасибо за предупреждение. В таком случае, поехали ко мне, в Москву, — предложил он. — Я вижу, вы в этом городе — гость, не правда ли?

А живете скорее всего в Москве?

— Да, — ответил Макеев. — В Запрудном меня держит что-то самому мне непонятное. Я словно пытаюсь найти ответ на вопрос, который даже сформулировать не могу.

— Тогда поехали, — решительно сказал Константин. — У меня тоже вопросов хватает. Таких же, на которые нет ответа.

Глава 6

…Часа через два Константин с бывшим майором милиции сидел в квартире на южной окраине Москвы и пил с ним виски «Канадиен клаб» с содовой.

Макеев казался ему каким-то странным человеком. Ведь мент же! Из той же самой породы, что и полковник Сапронов. Но он говорил и рассуждал совсем как Константин, и Панфилову не составило труда найти с ним общий язык. Через десять минут они были уже на «ты», и Константину казалось, что он встретил давнего хорошего приятеля, которого знал всю жизнь.

О казино бывший майор Макеев заговорил сам, предполагал, наверное, что Константина именно этот вопрос больше всего интересует.

— Директора, которого ты поставил, убрали фокинские бандиты, — рассказывал он.

— Я тогда — самый первый бандит, — усмехнулся Константин. — Последнее время запрудненская братва подо мной была.

— Ну хорошо, пусть братва, а не бандиты, — согласился Макеев. — Как ни назови, а все равно организованная преступная группировка. Дело не в этом. Это все слова.

Короче, убили твоего директора прямо дома. Выследили и зарезали в подъезде. Он с охранником последнее время ездил, охранника тоже зарезали, не успел выстрелить ни разу. Злые они были на тебя, хорошо ты их достал, докладывали мне, вот на директоре твоем и отыгрались.

— Я-то думал, надолго прижал гадов! — сказал Константин. — Быстро они головы подняли. И опять из-за меня кого-то убили.

— Почему из-за тебя? — удивился Макеев. — Из-за денег, конечно, а не из-за тебя.

— Ну, не из-за меня, так из-за моих денег, — упрямо повторил Константин.

Макеев только пожал плечами.

— Надолго их прижать невозможно, — убежденно сказал Макеев. — Я этот вопрос специально изучал. У меня диссертация по ОПГ лежит незащищенная.

— Диссертация! — удивился Константин. — Я-то думал, что ты мент, а ты ученый, оказывается. Надо же, кандидат ментовских наук.

— Слушай, давай договоримся, — предложил Макеев. — Я буду называть членов организованных преступных группировок «братвой», а не «бандитами», а ты будешь называть работников правоохранительных служб «милиционерами», а не «ментами», «мусорами» или «легавыми».

— Да вас как только ни называй, вы от этого не меняетесь, — пробормотал Константин. — Ладно, не пыхти, договорились!

— И науки мои не ментовские, а юридические, — не мог успокоиться Макеев. — Захотел практикой свои теории проверить.

Сам сюда напросился. Только мои теории начальству не понравились.

— А что у тебя там за крамола такая была? — спросил Константин.

— Ничего особенного, — все еще обиженно проворчал Макеев. — Долго рассказывать… Да вот, хотя бы всего один пример.

Я там привел статистические данные по организованной преступности в Москве и Московской области и сравнил их с результатами наших внутренних расследований фактов коррупции в органах милиции. Зависимость оказалась прямо пропорциональная. Конечно, это никому у нас не понравилось и меня с радостью отпустили в Запрудный. Знали, сволочи, что здесь меня гораздо легче из органов выкинуть. Дорого мне этот эксперимент обошелся.

— А ты не расстраивайся — не велика потеря, — усмехнулся Константин. — Подумаешь, горе, из ментов выгнали. Радоваться надо.

Макеев недоуменно посмотрел на Панфилова, потер мгновенно покрывшийся капельками пота лоб ладонью, но готовую сорваться с языка фразу проглотил.

— Ладно, — сказал он, уже полностью беря себя в руки. — Замнем для ясности…

Так вот. Меня к тому времени отсюда уже сняли, вернее, я в отпуске был. А на моем месте уже новый начальник командовал, я даже и не знал еще, что меня уволить из рядов решили. Этот новый, майор Кондрашов, сразу сообразил, что можно хорошо руки погреть на твоей брошенной собственности. Если с умом подойти. Формально она тебе принадлежит, но тебя нет, и никаких вестей о себе ты не подаешь. Он решил какого-нибудь родственника твоего найти, и на него твою собственность оформить, ну, вроде как управляет он ею в твоих интересах.

— Родственника? — переспросил удивленный Константин. — Нет у меня никаких родственников. Не могли они никого найти.

— Вот и они с такой проблемой столкнулись, — подтвердил Макеев. — Но выпутались. Разыскали какого-то парнишку, молоко на губах не обсохло. И объявили его твоим сыном, мол, родила от тебя какая-то баба, — Сыном? — опять переспросил Константин. Он был явно растерян.

Макеев внимательно на него посмотрел.

— Ну, тебе виднее, кем он тебе доводится, — сказал он. — Только мальчишечке идея понравилась. Он какие-то документы разыскал, вроде бы письма твои к его матери. Долго с юристами шушукался, короче, оформили его опекуном твоего имущества.

Он и казино теперь опекает. А его опекает майор Кондрашов, Доходят до меня слухи, что девяносто процентов выручки не Андрею этому попадает, а в карман майора Кондрашова.

— Как ты его назвал? — спросил Константин. — Андрей? А мать его как зовут?

— Померла его мать недавно, — вздохнул Макеев. — Убил ее какой-то маньяк вместе с подружкой. Татьяной ее вроде бы звали…

— Значит, Андрей… — повторил Константин. — Вот оно, значит, как. Мать не захотела… А этот, видишь, в наследники мои решил… И что же он, этот Андрей-то, как он, вообще?..

Константин и сам, наверное, не мог бы объяснить, о чем он конкретно спрашивает, но Макееву и не нужно было объяснять.

Он умел отвечать на вопросы, которые трудно сформулировать.

— Завидует он тебе, — усмехнулся он. — Наследником Жигана себя считает. Братву в Запрудном прикармливать начал. Ну, те делают вид, что признают его. Но это все театр. Там сопливый еще мальчишечка.

У них там Егерь сейчас верха качает. Он деньги у этого сопляка берет, а за спиной у него смеется. Банк твой он закрыл — не понимает в этом ни уха ни рыла. Еще я слышал, свою команду какую-то набирает. Зачем, не знает никто. Такие же, как он, дохляки, тренируются целыми днями, железо нянчат. Живет он, кстати, в твоем же доме, где ты раньше жил. И на твоей машине, конечно, ездит.

Макеев замолчал, сделал небольшую паузу и спросил неожиданно:

— Так это сын твой, что ли?

Константин покачал головой.

— Нет, — сказал он медленно. — Не сын. Но мать его я любил.

Макеев пожал плечами.

— Ну, это дело, конечно, твое, — сказал он. — Но я так понимаю, раз уж ты в Запрудном появился, то хочешь, наверное, назад вернуть все, что у тебя раньше было?

Так, что ли?

Константин молчал. Воспоминание о погибшей по его вине Татьяне больно сдавило грудь. Он почти не слышал, что говорит Макеев.

А тот, потягивая виски, развивал только что высказанную им мысль.

— В принципе, конечно, это сделать можно. Но надо действовать очень осторожно и с умом. Прежде всего нужно вернуться с шумом, чтобы весь город знал, что Константин Панфилов вернулся. Иначе рискуешь опять пропасть без вести. И на этот раз уже навсегда. Майор Кондрашов такие дела умеет организовывать.

Макеев помрачнел и несколько секунд молчал, глядя в сторону.

— Потом с пацаном этим переговорить, — продолжал Макеев, справившись с какими-то своими мыслями. — Может, отступного ему пообещать, чтобы не упорствовал. Вот здесь шума, наоборот, никакого не нужно. А с пацаном договоришься, тогда уже все, никакой майор ничего сделать не сможет. Пацан про его дела все знает, тут только хорошая охрана нужна. Потому что, сам понимаешь, охота на тебя начнется. Но ты с братвой своей, я думаю, договоришься, они тебя должны помнить.

Константин неожиданно положил ему руку на плечо и сказал:

— Заткнись, философ! Не хочу я никакой охоты, никакой войны, никакой драки!

И деньги эти мне не нужны, у меня и без того денег хватит. Я один живу, мне много не надо. Если только угостить тебя вот иногда, но на это много денег не нужно.

— Подожди, подожди, — сказал Макеев, тоже слегка захмелевший. — Ты что же, не хочешь вернуть себе казино и грести деньгу лопатой? Я что-то тебя не понимаю… Ну, деньги тебе не нужны, это ладно. Мне вот они тоже не нужны. Но зачем же ты тогда в Запрудный приехал?

— Так сразу и не скажешь, — пробормотал Константин. — Для этого голова нужна трезвая. Налей-ка мне еще на два пальца и не разбавляй ничем. Мне нужно голову немного прочистить.

— Любопытный у тебя способ чистки мозгов, — сказал Макеев, наливая в стакан Константина виски. — Надо и мне попробовать.

Константин выпил, наклонился к Макееву и сказал очень ясным, совсем трезвым голосом:

— Я должен жить один. Понимаешь?

Там, где я, там драка и смерть. И все это из-за денег. Все из-за моих денег…

Но тут же он задумался и добавил:

— Впрочем, деньги тут ни при чем. Все из-за меня самого. Это… Это судьба. Знаешь такое слово? Это моя проклятая судьба.

Я могу жить только один. Чтобы никто из-за меня не умирал.

Макеев тоже выпил, болезненно сморщился и покрутил головой.

— Нет, — сказал он. — Не помогает. Не понимаю я, при чем здесь ты? Люди умирают потому, что они не могут жить вечно.

Они в любом случае умрут, независимо от того, встретишься ты на их пути или нет.

Потому, что они сами делают выбор, ввязываться в драку или нет. Скажи мне, если уж ты так считаешь, почему тебя самого до сих пор не убили? Раз уж смерть рядом с тобой ходит?

— А вот этого я не знаю, — развел руками Константин. — Наверное, проклятье какое-то на мне есть. Чтобы я оставался все время живым и смотрел, как умирают другие. Из-за меня.

— Проклятье! — засмеялся Макеев. — Характер твой — вот твое проклятье. А живой до сих пор, потому что жить хочешь.

Любить хочешь, детей своих растить… Ты мне скажи по-честному, ты кого-нибудь любил? Не так, чтобы ни то ни се, а по-настоящему, так, чтобы бросить все из-за бабы мог, все дела свои, все деньги, всех врагов простить, если она попросит об этом? Вот так ты любил когда-нибудь?

Константин хотел ответить «да», но не мог. Разве не думал он сам о том, что никогда бы не бросил свои дела ради женщины? Разве не ставил он своих врагов выше близких ему людей? Разве не считал он месть за обиды и оскорбления самым главным своим делом? Так оно и было. И прав этот бывший мент, когда говорит, что не было у Константина настоящей любви, не знает он, что это такое.

Константин так ничего и не ответил.

Макеев плеснул себе еще полстакана виски, проглотил, не поморщившись, и добавил:

— Не было у тебя любви, Жиган. Тебя, наверное, любили, раз на смерть из-за тебя шли. А ты не любил, конечно, никого.

Слишком цельная натура, слишком любишь независимость. Поэтому и за дела свои прятался, чтобы в зависимость не попасть от того, кого мог полюбить. Ведь мог же полюбить, а? Вспомни?

Константин зло посмотрел Макееву в глаза.

— Молчи, сволочь! — сказал он тихо. — И без тебя тошно. Не знаю я, было в моей жизни это или не было. И знать не хочу.

Знаю только одно, сейчас я никому не нужен. Никто мной не интересуется, никто меня не ищет. И слава богу, что не интересуется! И это самое лучшее, что может быть в моей жизни…

— Ты меня не сволочи, — упрямо стоял на своем Макеев. — Кто ты мне? Друг, сват, брат, чтобы мне тебе сопли вытирать и по головке гладить? Каждый сам за свою жизнь отвечает. Не нравится тебе, как ты живешь, сам в этом виноват, в жизни такой. Не судьба и не проклятье, а ты сам свою жизнь делаешь…

Он толкнул Константина, уставившегося в стол, рукой в плечо.

— Ты себя не жалей, вот что я тебе скажу, — сказал Макеев. — Когда жалеешь себя, злой становишься, начинаешь других обвинять, искать, кто виноват в твоих бедах. Перестаешь о других думать, только о себе… Ты, видно, мало любви от матери видел в детстве. Потому и жалеешь себя.

Брось, Костя! От души тебе советую, брось!

Это тупик. Выхода нет из этого чувства. Из чувства жалости к себе. Тебе ж и одиночество-то нравится только потому, что можно в жалость свою погружаться с головой и мучиться сладкой болью, которая ранит сердце, но тешит самолюбие. Это юношеская болезнь. Костя. Эх, рано ты, наверное, мужиком стал, рано себя сильным и взрослым почувствовал. Не успел пережить всю эту мутотень в юности… Это пройдет. Только не забывай, что человек среди людей живет, а не один, как волк в логове. Оклемаешься. И разговаривать тебе надо почаще.

Не носить в себе весь этот чувственный хлам, на других его выплескивай, их от этого не убудет, а тебе все легче.

Он встал, поднял бутылку, внимательно посмотрел на нее и поставил обратно на стол.

— Пустая, — сказал он с сожалением. — Значит, пора! Ты смотри тут, не раскисай!

Я зайду утром, лечиться будем, я по утрам болею, как последняя сволочь… Не умею совсем пить, а пью.

Он что-то еще бормотал в коридоре, но Константин его не слушал. Что ему наговорил этот странный человек? Жалость к себе?

Да нет! Он ошибается! Наоборот, Константин обвинял себя во всех смертях, которые произошли на его глазах. Какая уж тут, к чертям собачьим, жалость? Нет у него к себе никакой жалости! Тут ненавидеть себя впору.

Грохнула дверь, и Константин понял, что гость ушел. А он все продолжал сидеть и разглядывать свои руки, лежащие на столе. Руки, которым не было дела в этой жизни. Они никогда не будут больше ласкать женщину, не пожмут руку другу, не похлопают по плечу брата…

Никакая это не жалость, это самое настоящее проклятье. Какая-то сила управляет его жизнью и не дает ему распрямиться, нагружает виной за все новые и новые смерти. Скоро этот груз вины его просто раздавит, размажет, как ботинок дождевого червя.

И вдруг Константин понял, ему действительно очень себя жалко! Разве виноват он, что его жизнь сложилась так, как она сложилась?

Почему ему все это досталось? Чем он хуже других? Почему одни живут спокойно и любят тех, кто с ними рядом, почему он никого не любит?

Константин понял, что ему вовсе не хорошо от того, что никому он не нужен, что никто им не интересуется. Будь она проклята, такая жизнь, жизнь одиночки, который может только грызть себя за свои ошибки, которому не с кем разделить свою радость.

На его руку упала капля, сорвавшаяся со щеки. Сердце защемило, и к горлу подкатился какой-то дрожащий комок, который нельзя было проглотить, затолкать обратно.

Константин сидел неподвижно за столом, а капли со щеки продолжали капать на его руки.

Он плакал. Плакал над своей жизнью.

Глава 7

Константин Панфилов очень даже ошибался, когда думал, что никто в Москве им не интересуется, никто его не ищет. С ним стремились встретиться сразу два человека, одного из которых он мог бы вспомнить, если бы очень захотел, а вот второго, женщину, никогда не видел, хотя слышал о ней по меньшей мере дважды.

Ровно неделю назад в Москве появился вернувшийся из Италии сын Воловика, Владислав Генрихович. Его появление всколыхнуло погасший уже интерес к исчезновению самого Генриха Львовича.

Объяснялось это двумя обстоятельствами. Владислав на вопросы журналистов еще в аэропорту заявил, что отец в Италии не появлялся, с ним не встречался и ничего в Венецию о себе не сообщал, ни ему, ни своей жене. Владислав приехал в Москву, чтобы выяснить наконец судьбу своего исчезнувшего родителя.

Кроме того, в газетах появились рассуждения о сложностях, с которыми столкнется Воловик-младший, если захочет вступить в права наследства всем, что осталось после Воловика-старшего.

На этот раз журналисты попали в десятку. Многомиллионное наследство оказалось подвешенным в воздухе. «В случае моей смерти…» — говорилось в завещании Генриха Львовича. И далее — все движимое и недвижимое имущество, все средства, хранящиеся на счетах фирм Воловика-старшего переходили к Воловику-младшему.

Исключение было сделано лишь для недавно купленного на средства Генриха Львовича средневекового дворца в Венеции, оформленного на имя его молодой жены, Лилии Николаевны Симоновой.

Но факт смерти установить было невозможно. Никто не мог с уверенностью сказать, умер ли Генрих Львович, или просто скрылся в неизвестном направлении и теперь наблюдает из укромного уголка за суетой, поднявшейся в связи с его исчезновением. Мало ли какие причуды могут порой возникать у этих миллионеров!

Его душеприказчик не мог рисковать своим именем и репутацией фирмы и самовольно принимать решение о вступлении завещания в силу. Владислав Генрихович попал в идиотскую ситуацию. Он становился одним из самых богатых людей России, но именно становился и все никак не мог стать им. Он находился в ожидании наследства и очень опасался, что ожидание затянется до бесконечности.

Конечно, он вступил в оперативное управление имуществом отца, благо такой случай был предусмотрен юристами, составлявшими для Генриха Львовича учредительные документы. Он лично настаивал на этом пункте, предполагая со временем приобщить сына к серьезному бизнесу и время от времени бросать его, как говорится, в воду, оставляя на него все свои дела.

И наблюдать, как он будет барахтаться, пока не научится плавать так же хорошо, так и его отец. А он научится, иначе на кого же все оставить?

Но в тех же документах был оговорен и размер вознаграждения, которое сын будет получать за такую деятельность. Конечно, среднему российскому обывателю сумма, указанная в документе, показалась бы огромной, но все в этом мире относительно, и по сравнению с тем, что мог бы иметь Владислав Воловик, если бы вступил в полное наследование отцовскими компаниями, банками и предприятиями, эта сумма была мизерной.

Владислав Воловик матерился, бился головой о стену, когда был один, орал на своих, вернее, отцовских юристов, когда появлялся в офисе отца, но все было без толку. На голове оставались шишки от ударов о стену, юристы разводили руками, они добросовестно выполнили задание, данное им Генрихом Львовичем, и не оставили никаких лазеек, позволяющих изменить ситуацию. Да и не торопились они слишком усердствовать. Чем черт не шутит, вдруг вернется Воловик-старший.

Кто тогда будут отвечать перед ним? Вот то-то и оно! Такие дела спешки не терпят.

В конце концов, это не их проблема. Не терпится Владиславу Генриховичу стать полновластным хозяином отцовской «империи» — пусть он и ломает голову, как выпутаться из дурацкого положения. Пусть ищет своего папашу или доказывает факт его смерти. Юристы не сыщики, в конце концов.

Владислав этим, собственно, и занимался. Он сразу сообразил, что на юристов надежды нет. Не только отцовских. К кому бы он ни обращался, к самым лучшим, к звездам первой величины, те только разводили руками.

Приходили, правда, к нему какие-то неизвестные личности, называли себя адвокатами и предлагали решить его проблему, просили в виде гонорара заключить с ними договор на управление его активами. От их услуг он отказывался. Несмотря на свою молодость, он не верил в гениальных и безвестных, он все же носил фамилию Воловик, и хоть дурачился и куражился порой в силу своего возраста, но человеком был осторожным и прижимистым. В папу.

Поэтому он сразу же занялся поисками отца. Или хотя бы каких-то его следов. Но единственное, что удалось ему узнать, что Генрих Львович, выступив на совете директоров «Демократического банка» с концептуальной речью, определяющей стратегию банка на следующие пять лет, отсидел положенное приличием время на банкете по случаю шестидесятипятилетия управляющего этим самым банком, а затем отправился к своей любовнице в квартиру на Сивцевом Вражке. Двух охранников он предварительно отправил в ресторан «Золотой олень», на другой конец Москвы, с подробной инструкцией насчет заказа.

Охранники прибыли в ресторан, приказали метрдотелю сервировать обычный столик Генриха Львовича. После этого расположились у входа в ресторан ждать самого шефа или его указаний по телефону. Минут через двадцать позвонил Генрих Львович и приказал забрать все, что он заказывал, и привезти на Сивцев Вражек, в квартиру Ольги Юрьевны Ландсберг.

Такие случаи бывали и раньше, и охранники такому заданию ничуть не удивились.

Захватив упакованные в картонные коробки вина и в специальные термосы горячие блюда, они отправились через всю Москву по указанному шефом адресу, но, когда прибыли на место, Генриха Львовича там не нашли, а обнаружили только растерянного третьего охранника, который сопровождал господина Воловика непосредственно из банка в квартиру любовницы.

Он рассказал, что проводил Генриха Львовича к двери квартиры, в которой ему приходилось бывать и прежде. В квартиру охранник не заходил, так как Воловик приказал ему мотор в машине не глушить, потому что собирался, как он объяснил, ехать вместе с Ольгой Юрьевной в ресторан «Золотой олень».

Охранник только убедился, что в квартире никаких неожиданностей нет, услышал, как Воловик разговаривает с Ольгой Юрьевной, которая в этот момент принимала душ, и тотчас спустился к машине, проследив, чтобы дверь в квартиру была заперта.

Он ждал сообщения о том, что Генрих Львович со своей дамой готовы к поездке и ему необходимо вновь подняться наверх, чтобы проводить их к машине. Но от Генриха Львовича поступило совсем другое указание, он сказал, что в ресторан они не едут, остаются дома, а ему нужно срочно купить и доставить в квартиру две бутылки шампанского, он уже знал, что речь идет об «Асти Мондора», на Сивцевом Вражке Воловик пил только эту марку, к шампанскому — фрукты, конфеты, словом, по обычной программе. Напомнив шефу, что двое других охранников отсутствуют, и выслушав совет не совать нос не в свое дело, он на машине отправился в ближайший супермаркет, купил там все, что потребовал Генрих Львович, и тут же вернулся обратно.

Когда он поднялся на третий этаж, на его звонок дверь никто не открыл. Попытка связаться с Генрихом Львовичем по телефону тоже успеха не принесла. Воловик не отвечал. Отсутствовал охранник минут пятнадцать, не больше, и не мог никак сообразить, куда мог испариться за это время Генрих Львович.

Наконец он решился выбить дверь в квартиру, но это оказалось делом непростым. Побившись плечом в железную дверь и устроив настоящий переполох среди соседей, которые тут же вызвали милицию, охранник прекратил свои безрезультатные попытки и уселся на ступенях лестницы в полной растерянности. В таком виде его и застали двое других охранников, доставивших коробки с вином и металлические термосы — заказ из «Золотого оленя».

Они тоже поколотились плечами о железную дверь и сели рядом с первым охранником в такой же тревожной растерянности.

Прибывшая по вызову милиция сначала положила их на кафельный пол, потом, проверив у них документы и выслушав сначала фантастические предположения соседей Ольги Юрьевны, а затем растерянные и сбивчивые объяснения охранников, вызвала из ЖКО дежурного слесаря с помощью которого квартира была вскрыта.

Внутри, как уже известно, никого не обнаружили. Генрих Львович исчез самым таинственным образом вместе с Ольгой Юрьевной Ландсберг, состоявшей с ним в интимных отношениях. Все это наблюдали двое журналистов, кормящихся подобного рода сенсациями около милицейских опергрупп, и съемочная бригада «Дежурной части».

История с исчезновением попала и в газеты, и на экраны, сначала как курьез, затем — как повод для газетных борзописцев потренировать свое воображение. Больше никто и ничего об исчезновении Генриха Львовича Воловика не мог сказать.

Владислав Воловик тщательно изучил все предложенные газетчиками версии, объясняющие исчезновение его отца, и пришел к выводу, что все они полная, как он выразился, «лабуда». В том числе и версия, которой придерживалась ФСБ, о том, что Генрих Львович покинул Россию и отправился в Италию. Владислав еще в Венеции связался с Итальянской дирекцией национальной безопасности, и по его просьбе было установлено, что Генрих Львович Воловик границ Италии не пересекал, ни в одном, ни в другом направлении, то есть не въезжал в страну, ни выезжал из нее. Разве что мог воспользоваться чужим именем.

Особенно разозлило Владислава замечание о том, что его отец не покидал пределов Италии. Они его за идиота, что ли, считают?

Но главное он выяснил, отец не выезжал в Италию. Так же как не был в Нью-Йорке и не вел переговоров с «Манхэттен-банком», как о том сообщали с видом всезнаек некоторые комментаторы. Это он выяснил тоже абсолютно точно, позвонив управляющему нью-йоркским банком.

Владислав был уверен, что отец в России. Вернее, был в России, поскольку он совсем не был уверен в том, что он жив.

И эта неуверенность его довольно сильно пугала. Он не видел в себе силы справиться с отцовской финансовой махиной столь же мудро и эффективно, как справлялся с нею отец. Но хотел он смерти отца или не хотел, это не имело никакого значения.

Ситуацию нужно было как-то разрешать, а для этого нужно было найти отца или его тело.

Первые попытки разобраться с охранниками сразу же завели его в тупик. Мелькнувшую было версию о том, что это сами охранники куда-то увезли его отца, а потом разыграли спектакль для милиции, он сразу же отверг. У них не было никакого мотива для совершения этого преступления. Мало того, все трое в результате пострадали, поскольку были на следующий же день уволены и теперь за ними тянулся длинный хвост негативной репутации.

Людей, которые потеряли своего шефа, никто в аналогичные структуры брать не хотел.

Владислав проверил все отцовские квартиры, все дачи, все конторы дочерних фирм, в которых он мог бы появиться. Нигде и ничего. Единственное смутное подозрение мелькнуло у него, когда он осматривал загородный особняк, в который он привез проститутку перед тем, как отец отправил его в Италию.

Он тогда даже трахнуть ее не успел, потому что произошла какая-то странная история, — ворвались два типа с дубинками, набросились на нее и начали ее избивать самым жестоким образом. Владислав, правда, и сам ей тогда врезал несколько раз, потому что она, сука, заартачилась и отказалась делать минет, сказав, что от него воняет, как от грязной свиньи.

Когда он попытался выяснить у этих парней, какого черта они делают в доме его отца, один из них, длинноволосый громила, врезал ему дубинкой по плечу. Владислав отлетел метра на три и счел за лучшее притвориться трупом. Или шлангом, какая разница.

А они продолжали утюжить проститутку.

Как ее, кстати, звали? Марго? Кажется, именно так. А потом в комнату ворвался этот хам, которого отец взял охранником особняк сторожить. Он, правда, очень профессионально раскидал парней с дубинками, и они тут же смылись. Но потом он наехал на самого Владислава.

Он, понимаете ли, видел в окно, как Владислав бил эту шлюху. Да он ей деньги заплатил. Захотел, вот и бил. До смерти не забил бы. Так эта сволочь, когда Владислав попытался поставить его на соответствующее ему место, взял и оттаскал его за ухо, как нашкодившего щенка! Этого Владислав забыть не мог.

Это было страшное оскорбление, и он никогда не простит этого чертова охранника. А может быть, даже разыщет и накажет, обязательно разыщет и накажет, вот только с отцом сначала разберется…

Тут-то его и осенило. А ведь этот Александр, кажется, он что-то такое намекал, что это нападение каким-то образом связано с его отцом, Генрихом Львовичем Воловиком. Владислав, правда, не понял, каким же именно образом избиение проститутки может быть связано с его отцом, но фраза такая точно была!

Но позвольте, откуда же он это знает?

Есть только один ответ на этот вопрос, решил Владислав, только в том случае, если сам связан был с этими парнями. Что-то он слишком быстро с ними справился…

Да и девка с ним заодно была! Владислав точно припомнил, что она долго около него крутилась, из платья выпрыгивала, чтобы он на нее внимание обратил. Он и обратил.

Но она явно навязывалась ему тогда.

Ну что ж, выходит, что разыскать того охранника в любом случае необходимо. Он ответит на все вопросы и об отце, и о том, хорошо ли этот самоуверенный придурок знает свое место.

«Его место около параши», — повторял Владислав подцепленную где-то фразу, плохо себе, впрочем, представляя, что такое «параша».

Владислава не смущало, что он не представлял себе, какой мог быть мотив у этого оскорбившего его охранника, чтобы затевать весь тот спектакль в загородном особнячке. Да его и не тот случай теперь интересовал. Он был уже почти уверен, что исчезновение отца — опять дело рук той парочки, которая уже пыталась сделать какую-то пакость Генриху Львовичу в его особняке.

Тогда у них не вышло, и прежде всего потому, что им помешал он, Владислав Генрихович Воловик. Он их каким-то образом спугнул. Но теперь ему нужно найти того охранника.

Владислав ломал голову и терял аппетит.

И на еду, и на вино, и на женщин. Его занимали теперь только деньги, которыми он никак не мог завладеть, хотя они были уже фактически у него в руках.

Но не он один был озабочен поисками Воловика-старшего. С не меньшим рвением искала его и супруга Генриха Львовича, Лилия Николаевна Симонова-Воловик. Но если Владислав старался найти отца или получить достоверное подтверждение его смерти. То Лилечка Воловик была озабочена прямо противоположной проблемой.

Она никоим образом не была заинтересована, чтобы ситуация с исчезновением Генриха Львовича каким-то образом разрешилась. По завещанию ей не причиталось ровным счетом ничего от наследства Генриха Львовича.

Она это прекрасно знала, поскольку давно и успешно шпионила за сыном Воловика от первого брака — Владиславом.

У того была копия завещания, полученная им от отца. Владислав очень тщательно прятал завещание, не собираясь сообщать мачехе, что, кроме своих средневековых венецианских развалин, она ничего не получит. У него и без того с мачехой были весьма напряженные отношения. Но от Лилечки Симоновой скрыть что-либо было абсолютно невозможно, особенно когда ей очень нужно было то, что от нее пытались скрывать.

Воспользовавшись тем, что Генрих Львович отослал сына в Италию под ее негласный присмотр, о чем он просил ее в телефонном разговоре, она без особого труда выбрала момент, когда Владислав отправился с очередной итальянской пассией по римским ресторанам, проникла в его номер в гостинице и минут за десять обнаружила завещание. Одного взгляда на текст ей было достаточно, чтобы понять, что ее оставили с носом.

Гневу ее не было предела, но у нее хватило ума не позвонить Генриху в Москву и не высказать свое мнение по поводу мужчин вообще, еврейских мужчин в частности, и о нем самом конкретно. В конце концов, он выделял неплохую сумму на ее содержание.

На эти деньги она могла не только ни в чем себя не ограничивать, но даже делать ремонт замка, а это была просто какая-то чертова прорва. И конца ремонту еще не видно было. Но зато, когда все это закончится, у нее будет такое чудо, о котором она даже мечтать не могла, когда еще девчонкой-школьницей представляла себя женой миллионера. Действительность обещала превзойти ее девчоночью мечту.

И вот теперь нелепая смерть Генриха могла разом отменить эту мечту, не дать ей воплотиться в реальность. Ведь если Владислав вступит во владение наследством, он тут же лишит ее какого бы то ни было содержания. Она тщательно изучила текст завещания и не нашла ни строчки о своем содержании после смерти Генриха.

Видно, трезвомыслящий и по-житейски опытный старый еврей справедливо рассудил, что она вовсе не собирается годами носить траур по нему и, когда он умрет, тут же найдет ему замену. Она и при его жизни не слишком себя сдерживала, особенно в Венеции. Генриху регулярно поступали сообщения о ее романтических похождениях.

Это его волновало мало и совсем не вызывало у него ревности. Он только слегка ухмылялся, представляя момент, когда она после его смерти узнает, что ей от его денег не достанется ни копейки. Она, конечно, ловко обвела его вокруг пальца, женив его на себе, но в одном совершила очень серьезную ошибку — надо было сразу заключать брачный контракт.

Лилечка не рискнула поступить столь откровенно — и просчиталась.

Но жизнь повернула все так, как Генрих Львович не предполагал. Его смерть продолжала оставаться тайной, и завещание не могло вступить в силу. Лилечка быстро сообразила, что не в ее интересах, чтобы поиски Владиславом своего отца увенчались успехом.

И принялась следить за ним. Не сама, конечно. Она наняла очень хорошего частного сыщика, которого ей рекомендовали знающие люди из окружения Воловика, для которых она, несмотря ни на что, оставалась… Впрочем, они затруднялись решить, кем она оставалась, женой или вдовой Генриха Львовича? Но помочь советом, который не стоил им ни копейки, конечно, не отказались.

Соратники Генриха Львовича по бизнесу, рекомендовавшие ей частного детектива, предполагали, естественно, что она даст ему задание выяснить судьбу мужа. Но сыщик получил совсем другое задание — следить за Владиславом Генриховичем Воловиком, о каждом предпринятом им шаге сообщать немедленно ей, Лилечке, попытаться узнать его планы, и если уж есть возможность выяснить судьбу Генриха Львовича, то сделать это должна она, Лилечка, но никак не Владислав. До конца она частного детектива в свои планы не посвящала, но рассчитывала, что он не откажется ей помочь, когда нужный момент наступит.

Конечно, ему придется заплатить немало, ведь он будет иметь возможность ее шантажировать тем, что откроет тайну сыну Генриха, но… Это будет уже совсем другая проблема, попытаемся решить и ее.

Проблемы нужно решать по мере их появления, считала Лилечка, но никак не раньше. Да раньше и не получится.

Владислав Воловик искал Константина, хотя не знал его настоящего имени, а Лилечка Симонова следила за Владиславом и стремилась опередить его и нейтрализовать его усилия по поискам отца.

Судьба, на которую так сильно и болезненно обижался Константин Панфилов, готовила ему новые испытания, но он о них еще не подозревал.

Глава 8

Уверенность в том, что охранник из особняка причастен к исчезновению его отца, окончательно окрепла, когда Владислав вспомнил, где он подцепил ту проститутку. Конечно, это было в ресторане «Метрополь», где он выпил тогда лишнего и его потянуло на первое, что попадется на глаза. Иначе бы он и не взглянул на ту угловатую мымру, напоминавшую скорее подростка, чем женщину.

Он поморщился от собственной неразборчивости, но теперь уже жалеть о том, что сделано, было поздно. По крайней мере, это была ниточка для поисков, и он за нее ухватился, потому что хвататься больше было не за что.

Конечно, она не могла работать там сама, в одиночку, без сутенера. Не из тех она «девочек», это сразу видно. А раз так, то можно найти этого самого ее «пастуха». Он подскажет, как найти ее саму. А через нее можно и на того придурка выйти.

План Владиславу нравился хотя бы тем, что он был единственным и довольно четким. По крайней мере, в теории все получалось очень складно.

Он отправился в «Метрополь» и едва окунулся в знакомую атмосферу, как тут же ему захотелось расслабиться и покутить, как это он делал не раз прежде. Но мысль о деньгах отца, которыми он никак не может завладеть, отрезвила его и настроила на серьезный лад. Он заказал себе двести граммов сухого мартини «Экстра драй» и, потягивая сводящий скулы кислотой напиток, разглядывал работающих в зале девиц. Их было несложно вычислить. И по внешности, и по поведению; Они садились за столик в одиночестве и бросали по сторонам скучающие взгляды.

Выбрав «жертву», «охотница» чуть больше, чем того требовала обычная рассеянность, задерживала на ней взгляд, и частенько этого было достаточно. Внимание эффектной женщины льстило мужскому самолюбию. Мужчина любой взгляд воспринимает как некоторое обещание, особенно в ресторане, это Владислав знал по себе. Далее следовало приглашение на танец, потом еще на один, потом «охотница» перебиралась за столик к мужчинам или, наоборот, один из них подсаживался к ней.

А дальше шла уже индивидуальная обработка. Очень интенсивная и волнующая кровь. Это Владислав тоже помнил хорошо.

Здесь работали профессионалки высокого класса. За ночь с такой женщиной не жалко заплатить столько, сколько она скажет, тем более что они тоже не зарывались и называли суммы стандартные, не поражающие воображение, не обременительные для его кошелька.

Владислав опять вспомнил, зачем он сюда пришел, и взял себя в руки. Сейчас не только не до выпивки, но и не до баб.

Дело нужно делать. Дело, от которого зависит все его благосостояние, вся его жизнь.

Понимание этого наполнило Владислава ответственностью, и он начал смотреть на красивые тела, упакованные в эффектные тряпки, не ощущая привычного шевеления в брюках.

«Сутенер, конечно, не будет сидеть в зале, — решил он. — Скорее всего он контролирует своих „овечек“ на выходе. Каждую из них, когда она подцепит клиента и везет его на квартиру, сопровождает охранник, который следит, чтобы девочку не обидели и не „кинули“. Как это у них конкретно организовано, я, конечно, не знаю, но должны же они сдавать выручку своему сутенеру? А чтобы они его не обманули, он должен контролировать, у кого сколько было клиентов. Скорее всего он сидит в машине и наблюдает за теми, кто выходит из ресторана. Что ж, проверим».

Владислав дождался, когда одна из проституток направилась с клиентом к выходу, бросил на столик деньги для официанта и последовал за ними. Он сел в свою машину и проводил глазами парочку, которая отъехала от ресторана на машине клиента.

Следом за ними тронулась одна из машин, стоявших на стоянке возле ресторана.

Зная таксу и примерное время одного «сеанса», Владислав добросовестно проскучал в машине полтора часа, куря и разглядывая стоявшие на стоянке машины.

Но вот наконец показалась и та машина, которая тронулась следом за отъехавшей от ресторана парой. Владислав даже потер довольно руки, когда убедился, что не ошибся, — из нее вылез не только крепенький парень в кожаной жилетке, но и та самая проститутка, которая полтора часа назад покинула ресторан с клиентом. Владислав хорошо ее запомнил, он, кажется, снимал ее как-то раз, лицо показалось ему знакомым.

Она подошла к стоявшему на стоянке джипу и села на переднее сиденье. Что там происходило, Владиславу видно не было, да и мало его интересовало. Главное он узнал — в джипе, без всякого сомнения, сидел сутенер, перед которым отчитывалась проститутка после сеанса с клиентом. Дождавшись, когда она выйдет из машины и отправится вновь в ресторан, Владислав решительно вылез из своего «БМВ» и направился к джипу.

Но он не успел дойти до машины, как его перехватил тот самый крепыш, который только что привез проститутку.

— Чего хотел? — спросил он, крепко взяв Владислава за локоть.

Воловик-младший попытался выдернуть руку, но крепыш сжал пальцы, и Владислав прекратил свою и без того робкую попытку освободиться. Ему почему-то вспомнились два парня с резиновыми дубинками, которые ворвались в особняк той ночью. Воспоминание ему не понравилось, но отступать было никак нельзя.

— Мне ее хозяин нужен, — сказал он, стараясь придать своему голосу твердость, но с досадой замечая просительные интонации, отчетливо прозвучавшие в его словах. — На пару слов.

— Что, есть претензии? — спросил парень. — Если что подцепил, это не от наших, у нас девочки чистые, проверяем регулярно.

— Да нет! — поморщился Владислав. — При чем тут это? Я совсем по другому вопросу…

— По какому? — жестко спросил парень. — С вопросами в справочное бюро обращайся. Не стоит занятого человека от дела отрывать. Это я тебе пока советую, по-дружески. Как старому клиенту.

— А-а… Я не понял… — растерялся Владислав. — Ну да, конечно, вы меня запомнили. Все верно. Но у меня дело к нему…

— Ты, я смотрю, бестолковый, — угрожающе сказал парень.

Владислав тут же пожалел, что сам решил заниматься этим делом, надо было нанять какого-нибудь частного детектива, заплатил бы ему, и никаких хлопот. Нет, надо же, сам ввязался, идиот!

Дверь джипа неожиданно открылась, и парень тут же поменял тон.

— Ну, раз дело, заходи, — сказал он. — Если дело, конечно, не пустое.

— Нет-нет, важное дело, очень важное, — бормотал Владислав, ненавидя себя за свой страх.

Он подошел к джипу и заглянул в открытую дверь. На месте водителя сидел молодой парень, очень симпатичный, сразу напомнивший Владиславу кого-то из западных артистов кино. Но от нахлынувшего внезапно волнения он не мог сообразить, кого именно.

Парень смотрел на него со скукой на лице, но в глазах Владислав уловил настороженность, и это его еще сильнее разволновало.

— Всего два слова, — сказал он. — Я хотел узнать у вас…

Он запнулся, настолько не вязался юношеский вид парня с обращением на «вы».

— ..У тебя одну вещь.

— Садись, — кивнул головой симпатичный парень на сиденье рядом с собой.

Владислав сел, чувствуя себя очень неуютно.

«Как разведчик в тылу врага!» — мелькнула у него в голове совершенно идиотская мысль, и он окончательно расстроился от своей глупости, надо же, какая чушь лезет в голову, когда он делает очень серьезное дело! Что за детский сад, в самом деле!

— Ну, — сказал парень, не поворачивая к нему голову. — Слушаю.

— Я.., собственно… — замялся Владислав. — Я хотел бы найти одну вашу девушку.

— Зачем? — коротко спросил парень.

Еще когда Владислав шел к джипу, он был уверен, что это касается только его одного, зачем ему нужна девушка по имени Маргарита, но сейчас, услышав вопрос из уст ее «хозяина», он не смог не признать его резонности.

— Я не так давно взял у вас девушку на всю ночь, — сказал он неуверенно. — Ее, кажется, Марго звали. Да нет, не кажется, точно Марго! Правда, ничего из этого не получилось…

— У нас деньги назад не возвращаются, — перебил его парень. — У тебя не стоит, не получилось, мы здесь ни при чем.

— Да нет же! — воскликнул Владислав. — При чем здесь это? Я не об этом хотел… У меня все в порядке было. Нам просто один придурок помешал. Ну, охранником у нас в доме работал…

Воловик почувствовал, как насторожился парень, у него даже руки, лежащие на руле, напряглись. Но парень молчал и по-прежнему не смотрел на Владислава, которому это очень не нравилось.

— Так вот этот охранник нам и помешал, — продолжал Владислав. — Он вообще… Ну, словом, он меня оскорбил. Я его хочу найти. Но он пропал. Я думаю, что та девушка, Маргарита, она должна знать, где его можно найти. Потому что она осталась с ним, когда я оттуда ушел… Я хотел у нее узнать…

Парень наконец повернул голову к Владиславу. Тот был почему-то уверен, что у этого паренька голубые глаза. И был страшно доволен, когда убедился, что так оно и оказалось на самом деле.

— Сколько ты мне заплатишь? — спросил вдруг голубоглазый парень.

— Заплатишь? — растерялся Воловик. — А собственно… Сколько вы скажете! Разве это очень дорого стоит, поговорить с одной из ваших девушек? Я думал, что это можно и бесплатно…

— Ты мне дуру не гони, Славик, — сказал вдруг парень ласково, но у Владислава от его голоса мурашки по спине побежали. — Сам ты с ним не справишься. Да и связываться не стал бы из-за какой-то ерунды. Тебе его крепко прижать нужно.

Сам ты этого сделать не сможешь. Ты внимательно меня слушай, нить моих рассуждений не теряй… Предлагаю тебе договор — помогать тебе в этом деле буду я. Если откажешься, ничего про девку не узнаешь.

Если согласишься, найдем твоего охранника и все, что нужно, из него вытрясем. Но за это ты мне отстегнешь тридцать процентов от того, что получишь. Я понятно излагаю? Я чувствую, что тут хорошими деньгами пахнет.

Владислав был ошеломлен натиском и не знал, что отвечать. Можно, конечно, отказаться. Тридцать процентов! Он с ума сошел, это же огромные деньги. На них же можно… Да на них все, что угодно, можно!

Нет, это бред какой-то! Но если он откажется, и эта последняя ниточка разыскать хоть какие-то сведения об отце порвется.

И тогда у него не будет ни семидесяти процентов, ни одного даже. Только ежемесячное содержание, которое грозит стать его единственным источником дохода до конца его дней. Стоит ли выбирать себе такую жизнь?

Придется, наверное, согласиться, хоть это и грабительские условия. Впрочем, откуда этот голубоглазый парень может точно узнать, какую именно сумму составят эти названные им тридцать процентов? Тут можно сильно опустить его запросы, он и знать не будет. И самому не нужно будет заниматься всем этим. Он же все обещал сделать без участия Владислава…

Еще один момент немного смущал Владислава Воловика. Кажется, этот парень назвал его по имени? Но откуда оно ему известно? Как-то это подозрительно. Хотя он же довольно часто снимал его «девочек», те его хорошо помнят, некоторые здороваются с ним даже. А как же? Он для них — постоянный клиент, наверняка его имя известно не только самим девочкам, но и их хозяину. Нет-нет, это нормально, тут ничего подозрительного нет.

— Ну, вижу, что согласен, — хлопнул его по плечу парень.

Владиславу вдруг показалось, что парень, несмотря на свою мальчишескую внешность, старше его самого. Они словно поменялись ролями, Владислав чувствовал себя пацаном, разговаривающим со взрослым мужчиной. Странно только было видеть юношескую физиономию этого мужчины, особенно когда он говорил приятным мальчишеским голосом совсем не мальчишеские и вовсе уж не приятные слова.

— Я знал, что мы с тобой договоримся, — продолжал парень. — С девкой мы сами разберемся, это наша забота, наша девка, нам и разбираться с ней. Верно я говорю? Вижу, что ты со мной согласен. Да ты не волнуйся, я тебя в курсе держать буду.

Все равно же без тебя никаких денег не получим, верно? Ну и не волнуйся, никто тебя не кинет. А с тем мужиком ты без нас не разберешься. Это серьезный человек, с ним и разговаривать нужно серьезно. Ты способен на серьезный разговор?

Владислав думал, что тот полностью прав, конечно, один Владислав с тем придурком не разберется. Он, правда, и не собирался с ним сам разговаривать, рассчитывал нанять каких-нибудь крутых, умелых в подобных делах парней…

Словом, конкретно об этом он еще не думал. А тут все само уже, можно сказать, решилось, и нанимать никого не нужно. В общем-то, удачно все складывается. Нужно только позаботиться о том, чтобы этот голубоглазый не пронюхал, что речь идет о наследстве, и на какую сумму это наследство тянет.

Собственно, точно это оценить, наверное, и невозможно. Пытался Владислав прикинуть хотя бы приблизительно. Получилось у него больше ста миллионов долларов, а дальше запутался в долях собственности, принадлежавшей Генриху Львовичу Воловику в различных фирмах и предприятиях, и забросил это дело. Но это и не слишком существенно. Если и ошибся, меньше насчитал, так тем лучше.

— Найти меня можно здесь, — продолжал парень. — Впрочем, раз я твоим делом займусь, здесь мне некогда торчать будет.

Будешь звонить мне по сотовому телефону, вот моя визитка.

«Однако! — подумал Владислав. — Визитка у него! Я не успел обзавестись, а у него визитка! Строит тут из себя. Пацан!»

Владислав ошибся дважды. Конечно, тот, кто с ним разговаривал, пацаном не был, это становилось ясно любому, кто общался с ним больше десяти минут. Просто многих сбивала с толку его смазливая внешность и наивное выражение лица, за которым скрывались весьма не наивные мысли. И визитка была не совсем его. На ней было указано название фирмы, которую он зарегистрировал в качестве юридической крыши для своего нелегального бизнеса с девочками, и номер его сотового телефона. Визитки его девочки раздавали клиентам.

Воловик-младший взял протянутый ему клочок картона и прочел на нем всего одно слово «Ди Каприо». Оно было набрано поверх фотографии полуобнаженной девушки очень соблазнительного вида.

Ди Каприо! Ну конечно, вот кого напомнило ему это смазливое лицо, вот кого из артистов он никак не мог вспомнить.

— И кого мне спросить, когда я позвоню? — поинтересовался Владислав. — Леонардо?

— А у кого ты спрашивать-то собрался? — искренне удивился парень. — Кто еще тебе, кроме меня, ответит по моему телефону?

— Ну-у-у, — протянул Владислав. — Я не знаю. Мало ли что случается…

— Случается, если я хочу, чтобы оно случилось, — ответил парень. — Впрочем, чего тут конспирацию разводить? Меня Денисом зовут. Остальное тебя не касается. Теперь вот что. Работать я буду не один. Я же сказал, что мужик тот слишком серьезный человек. Со мной ребята мои работать будут. А им, сам понимаешь, платить нужно, они бесплатно не работают.

Владислав притаился, он молчал, понимая, что заплатить придется, и отталкивал от себя эту мысль с отвращением. Платить из своего кармана он терпеть не мог. У него вызывал органическое отвращение сам процесс передачи своих денег в другие руки.

Парень, назвавшийся Денисом, тоже молчал. Ждал, когда Воловик ответит.

— Что замолк? — не выдержал он. — Хорошо меня расслышал? Платить надо ребятам. Да ты не расстраивайся сильно, сумма небольшая, всего двести долларов в день.

Это не много, если учесть, что работать им приходится иной раз круглые сутки. И не каждому по двести зеленых, а всего двести на всех. Согласись, это немного. Впрочем, если тебя мои условия не устраивают…

Вздохнув, Владислав полез за бумажником, отсчитал двести долларов, протянул их Денису.

— Даю вам их без расписки, потому что надеюсь на вашу порядочность, — сказал он и тут же понял, что сморозил очередную глупость.

Чтобы загладить ее, он поспешил добавить:

— Расплачиваться я буду ежедневно. Для этого нам придется каждый день встречаться, вы будете держать меня в курсе событий.

— Меня это полностью устраивает, — согласился Денис. — Завтра в это же время позвони мне, сообщу тебе новости, если будут, конечно.

Владислав понял, что можно уходить, и облегченно вздохнул.

— Надеюсь, завтра у вас уже будут какие-то новости, — сказал он, вылезая из джипа.

В целом он был доволен разговором.

Раздражала только собственная нерешительность и какое-то подобострастие, которое перло из него, когда он разговаривал с этим смазливым пижоном. Какого черта, в самом деле, он обращался к нему на «вы»?

Глава 9

Денис Егоров, которого чаще называли «Ди Каприо» за отдаленное сходство с известным киноартистом, был доволен гораздо больше, чем только что вылезший из его машины Владислав Воловик. Как он сразу понял, тот оказался полным лохом, не выдерживающим элементарного «наезда».

С такими иметь дело — одно удовольствие.

Двести долларов в день, это, конечно, так, ерунда, только для отвода глаз. На хрен они ему сдались эти двести долларов. Ему девочки каждый день приносят в несколько раз больше. Дело тут было, конечно, не в этих грошах.

Прежде всего Денис сразу узнал Славика Воловика, когда тот только еще шел к его машине. Узнал и именно поэтому насторожился. С этим Славиком они уже вляпались однажды в полное дерьмо!

Операция была задумана отличная. И осуществить ее почти удалось. Вмешался какой-то хрен, взявшийся неизвестно откуда, и, спутал Денису все карты. Денис предварительно долго наблюдал за Славиком, изучил его вкусы, его образ жизни и понял, что можно на нем сыграть неплохую партию.

Причем сам Славик будет только пешкой в его игре. Противником должен был стать его папаша, миллионер Генрих Воловик, у которого денег было столько, что Денис даже не мог как-то оценить его состояние.

Сынок его был хлюпиком классическим, такого обработать — пара пустяков, но что с него самого возьмешь? Его пару раз накрывали для проверки парни из команды Дениса, но в карманах у того больше двух-трех сотен долларов никогда не было. Папаша не слишком щедро финансировал развлечения великовозрастного сынка.

Но через него можно было добраться до папашиных денег. Денис все тщательно продумал и подготовил. Он знал, что пьяный Славик бросается на все, что шевелится, поэтому решил пожертвовать самой неперспективной из своих «курочек» — Марго.

Фигурка и грудь у нее были вполне приличные, но вот мордашка явно подгуляла, страшненькая, словом, она была. Но выбрал ее он еще и по той причине, что она была не коренная москвичка, в Москве знакомых у нее практически никого не было, она совсем недавно приехала в Москву из Пензы. Дура наивная! Вылезла в Москву из своей Пензы, думала, ждут ее тут! На что только надеялась? Что отыщется принц из сказки, который клюнет на ее туповатую рожу?

Он таких с лета узнавал в толпе и тут же брал на заметку. Почти всегда удавалось зацепить, он знакомился, трахал, и через некоторое время они уже работали на него с клиентами.

Именно Марго он и решил подставить Славику. Объяснил ей, что она обязательно должна Славика снять в тот вечер. Пообещал даже, все, что клиент ей заплатит, оставить ей полностью. Он-то знал, что клиент на этот раз ни копейки ей не заплатит.

Марго, в общем, со своей задачей справилась. Один из его парней раскрутил в ресторане Славика и накачал его как следует. Маргарита рядом вилась. Дура, конечно, напролом лезла, деньги поманили, заработать хотела. Но он на нее внимание обратил, что от него и требовалось.

Дальше сам Славик внес небольшие изменения в разработанный Денисом план.

Маргарита должна была увезти его на квартиру, где все прошло бы гладко, как по писаному. Но этот пьяный козел решил сам за руль сесть, хотя уже лыка не вязал. Пижон!

А дура эта отговорить его не сумела. А может быть, подозревать что-то начала, догадалась? Да вряд ли! Если бы догадалась, вообще бы к нему не подошла. Ни хрена она не догадалась.

К тому, что Славик повезет Маргариту не в заранее подготовленную квартиру, а в другое место, Денис был, в общем-то, готов. Он знал все места, куда тот мог отвезти проститутку. Выбор был небольшой: две дачи в Подмосковье, но это слишком далеко, и загородный особняк рядом с Москвой. Ни в одну из городских квартир Славик ее не повез бы, отец не разрешал ему ими пользоваться, ключей не давал и вообще требовал, чтобы тот жил вместе с ним.

На глазах, так сказать. Славик вынужден был подчиняться его требованиям, деньги-то ему отец давал.

Славик с Маргаритой поехали в особняк. Это тоже вполне подходило. Особняк Денис совсем недавно проверял лично, ни души в нем не было, стоял под сигнализацией, никаких особых ценностей, — так, мебель, безделушки, картинки дешевенькие на стенах, — пожива для мелких воришек.

Маргарита роль выдержала до конца.

Как и было ей приказано, она сильно разозлила Славика, и он начал ее бить. Все!

Больше ничего и не нужно было! Славик был уже у него в руках, а вместе с ним и его богатый папаша. Эту сцену через окно уже снимали на видеокамеру. Достаточно было очень короткой съемки, чтобы зафиксировать, как Славик наносит Маргарите удары.

Дальше события должны были развиваться следующим образом. В особнячок врываются два его паренька с дубинками, быстренько прессуют Маргариту так, чтобы на ней живого места не осталось. Короче, башку ей дубинками раскалывают. А потом одну из дубинок заставляют взять Славика и удаляются. А Славик дубинку обязательно возьмет, после того, как ему пару раз по спине второй дубинкой приложат.

Потом Славик эту дубинку, конечно, выбросит, возможно, и отпечатки своих пальчиков догадается стереть, но это ему уже не поможет — его с дубинкой в руках тоже зафиксируют на пленку.

А кроме того, Денис подготовил двух «свидетелей», которые подтвердят, что видели, как Славик покупал эту дубинку у какого-то человека в милицейской форме.

И даже опишут внешность этого человека, отдельно друг от друга, но с точностью до деталей. Какие еще требуются ментам доказательства, что именно Славик убил разозлившую его проститутку?

Впрочем, Денис и не собирался впутывать в это дело ментов. Он с ума еще не сошел. Весь этот самодеятельный театр он затеял только для одного зрителя — для Генриха Львовича Воловика.

Пленка тут же должна была отправиться к Воловику-старшему вместе с сообщением, что от нанесенных его сыном ударов проститутка скончалась. Лепету Славика о том, что в особняк ворвались какие-то парни, что это они били девушку, не поверил бы даже его отец, не говоря уже о ментах.

Воловик-старший тут же сообразил бы, чем грозит его политической и деловой репутации эта история. Тут-то Денис и предложил бы ему свои услуги, от трупа проститутки он избавиться поможет и будет молчать, но., естественно, не бесплатно…

Генрих Львович должен был попасться на этот крючок. И доить его можно было бы долго, очень долго. И надои обещали быть очень неплохими.

Случилось же, однако, все не так. Откуда взялся этот чертов охранник? На хрен он вообще понадобился Воловику в этом особняке?

Тут какая-то непонятная история с этим охранником, в которой Денис разобраться не мог, поскольку ничего не знал о политических интригах Воловика, и что на месте обычного охранника должен был быть парламентер от партии его политических противников. Он счел появление охранника в особняке обычной случайностью, которая тем не менее нарушила его план.

И не только нарушила, а вообще превратила четкую операцию, обещавшую неплохую прибыль, в полное дерьмо! Патологическое невезение!

Едва ребята принялись за Маргариту, как появился этот придурок и раскидал их как котят. Мало того, он начал расспрашивать Маргариту, и Денис понял, что он, в отличие от Марго, все поймет. У Дениса могут возникнуть серьезные неприятности и с ментами, и с Воловиком-старшим, которого наверняка заинтересует эта история, если охранник поставит его в известность о случившемся.

От Маргариты нужно было избавиться, но сначала заставить ее рассказать, что она выдала этому громиле в охранной форме.

Денис послал двоих ребят к ней домой, но опять вмешался этот гад и замочил Якоря и Тихона, которые должны были замочить Маргариту.

На этом все, собственно, и закончилось.

Денис пытался отыскать этого мудака, чтобы всадить ему пулю в башку, но найти в Москве человека… Да и ради чего? Обидно, конечно, что не вышел номер с Воловиком.

Но даже если он убьет этого придурка, денег от этого не прибавится. И он не стал его искать. Плюнул на это дело.

Совсем другое дело сейчас. Сейчас стоит заняться его поисками, очень стоит.

Когда он увидел идущего к его машине Славика Воловика, первая мысль у него была, что тот начнет разборку по поводу той истории в особнячке. Так он продолжал думать и тогда, когда Воловик-младший заговорил вдруг о поисках Маргариты.

Но у Дениса самым естественным образом возникло недоумение, а за каким хреном Славику все это нужно? Он что, разобраться хочет с тем охранником по поводу того, что его за ухо оттаскали? Он что же, клинический идиот? Что-то не похоже.

Но пока он слушал Славика, ответ родился у него сам собой. Тут должны быть замешаны деньги! Какие именно, он не знал, да какое это имеет значение? Скорее всего деньги Воловика-старшего, пропавшего неизвестно куда. Возможно даже, Славик подозревает, что охраннику известно что-то о его отце.

Тем более Славика отпускать от себя никак нельзя. А еще лучше договориться с ним, чтобы он поручил ему свое дело. Не сам же он будет разбираться с тем громилой-охранником!

Тридцать процентов, о которых Денис говорил Славику Воловику, должны были успокоить того, не больше. Денис мог бы попросить себе и десять, и пять процентов, если бы не опасался, что Славик ему не поверит. Пусть будет тридцать. Пока тридцать.

На самом же деле Славику придется отдать все! У такого лоха не может быть больших денег. Они достанутся тому, кто первый до них доберется. И теперь нужно сделать все, чтобы первым оказался он, Денис Егоров. Это его шанс, и упускать его он не намерен.

Идея, которую подсказал ему Воловик-младший, искать Маргариту, а через нее — охранника, была, пожалуй, тем единственным, что можно было предпринять, чтобы разыскать Воловика-старшего.

Проблема была только в том, что и сама Маргарита пропала без следа. Денис несколько раз навещал ее квартиру сам, посылал ребят, никто там не появлялся, соседи девчонку не видели с тех самых пор, как в ее квартире произошло двойное убийство.

Денис решил обратиться в милицию. В конце концов, это их дело — разыскивать пропавших без вести людей. Назвавшись ее дальним родственником, он сделал, как полагается, запрос и был очень озадачен, получив официальное сообщение о том, что труп Маргариты Дмитриевны Курноскиной был обнаружен недавно в одной из квартир недалеко от Триумфальной площади со следами насильственной смерти. Денис попытался разузнать подробности и к еще большему своему удивлению узнал, что смерть наступила от глубокого разреза острым предметом на горле убитой.

Это была загадка. Кому помешала Марго, которую, кроме него самого да тех немногочисленных клиентов, с которыми она успела поработать, никто в Москве и не знал? Случайность? Ну да, горло ей случайно перерезали! Случайно можно под автомобиль на московской улице попасть, а горло случайно не режут.

Что же, однако, делать? Славик этот еще пристает со своими вопросами — когда да когда? Не терпится дураку под пресс попасть! Потерпит. Денису самому хотелось побыстрее добраться до воловиковских денег, пока его кто-нибудь не опередил.

Он еще раз расспросил всех своих ребят, кто хоть что-то помнил из того дня, вернее, ночи, когда была проведена неудачная операция в особняке. Его интересовали малейшие зацепки, малейшие детали. Он хорошо знал, что любая мелочь, любая незначительная деталь может подсказать идею, что делать дальше.

И один из тех, кто бил в ту ночь Маргариту резиновой дубинкой, невольно это подсказал. Когда охранник выкинул их из особняка, он не сразу пустился бежать, а еще некоторое время наблюдал в окно за тем, что происходит в гостиной.

О чем говорил охранник с Марго он, конечно, не слышал. Но Денис настаивал, чтобы он рассказывал буквально все, что видел, и тот принялся описывать, как охранник разговаривал с ней.

Денис долго представлял себе эту сцену и понял вдруг, что тот к Марго должен был питать какое-то отеческое чувство. Пожалел он ее. Значит, сентиментален. И ее смерть должна подействовать на него определенным образом. Как? Денис настраивал себя на непривычный для себя образ мыслей, даже отправлялся в Александровский сад и долго сидел на скамейке в совершенном одиночестве и ломал себя, заставляя быть сентиментальным.

Его эксперимент дал следующий результат. Наиболее вероятной реакцией на смерть Маргариты должна быть забота о ее оставшейся в Пензе матери, решил Денис. Это была классика сентиментальности. Он, конечно, не надеялся особенно-то на успех, на то, что угадал правильно, так что проверить не мешало.

Адрес матери Маргариты у него был.

Сама же Маргарита и назвала, когда он спросил, на что она собирается тратить деньги, которые он будет ей платить за работу. Сказала, что почти все матери будет посылать.

Пришлось тогда объяснить этой идиотке, что прежде всего она должна одеться и себя привести в соответствующий ее новой профессии вид. Маргарита уперлась: сначала матери — и все тут. Денис тогда плюнул, спорить не стал и сказал, что пошлет ей сто долларов. Маргарита назвала адрес матери.

Он на самом деле отослал деньги, правда, не сто долларов, а всего тридцать. Но адрес остался у него в записной книжке.

И сейчас очень пригодился.

Потребовав у Владислава Воловика плату за три дня вперед — на поездку якобы, а на самом деле просто для того, чтобы тот не дергался и думал, что поиски идут очень интенсивно и скоро будут успешно закончены, Денис сам отправился в Пензу.

Ошарашив одинокую пожилую женщину сообщением, что он жених Маргариты, Денис сказал, что он не может найти ее дочь, что она исчезла из Москвы, что последняя его надежда на мать, которой Маргарита могла сообщить, куда она отправилась.

Женщина сразу же принялась плакать, а потом показала ему точно такой же ответ из милиции, который он уже видел. Он тоже заставил себя прослезиться. Потом он обнимался со старушкой и расписывал ей, какая у нее была прекрасная дочь да как они планировали жить вместе. Денису даже забавно было играть эту роль, он давно подметил у себя некоторую склонность к актерству, но только не ради чистого искусства, а когда этого требовала ситуация.

Убитая горем мамаша поила его чаем с вареньем, показывала школьные и детские фотографии Маргариты и время от времени вновь принималась плакать.

Денис очень удивился, когда женщина начала его за что-то благодарить. И удивлялся до тех пор, пока не понял, что речь идет о деньгах, которые он якобы присылает ей каждый месяц из Москвы после смерти Маргариты. Раньше, мол, дочь сама присылала, а теперь вот он не оставляет в беде своей заботой осиротевшую женщину.

Сердце его радостно забилось. Верно угадал! Не зря он мучился, несколько дней примеряя на себя чужой образ мыслей, чужую психологию. Сентиментальным все же оказался мужик! Это была хорошая новость.

Дело начало сдвигаться с мертвой точки.

Дождавшись, когда женщина отправилась в погреб за солеными помидорчиками к жареной картошке и он остался в квартире один, Денис без труда отыскал в старомодном обшарпанном серванте квитанции почтовых переводов. Суммы были небольшие, но это его и не интересовало. Отправлены все переводы были из одного и того же почтового отделения и одного и того же числа каждого месяца. Это уже давало хорошую зацепку, чтобы вычислить отправителя.

Поужинав с матерью Маргариты жареной картошкой с солеными помидорами, которые оказались на редкость вкусными и отлично пошли бы под водочку, Денис распрощался с ней и, не теряя времени, отправился в аэропорт.

Рейс задерживался по случаю грозы где-то между Москвой и Пензой, но Дениса не слишком раздражала неожиданная задержка.

Он сидел в зале ожидания и придумывал, как можно найти того, кто посылает в Пензу деньги. Можно, конечно, купить ту почтовую мымру, которая сидит в окошке и принимает переводы. Это будет стоить не слишком дорого, но ему очень не хотелось расширять круг людей, которые знали бы о его интересе к этому делу.

Кто даст гарантию, что эта почтовая крыса не стукнет в ментовку о том, что он интересуется отправителями переводов?

Такой гарантии не было.

Проще будет, пожалуй, просто проследить за всеми, кто будет в назначенный день отправлять переводы. Посадить на почте парня, того самого, который наблюдал через окно, как охранник с Маргаритой разговаривал, и пусть смотрит. Он должен узнать того типа. А там уже сесть ему на «хвост» и посмотреть, куда он приведет.

Как только эта проблема приняла для него вид вполне разрешимый, Денисом тут же овладело нетерпение. Он начал испытывать раздражение на этот долбаный Аэрофлот, у которого вечно задержки рейса и нелетная погода. Он даже пошел к диспетчеру и поднял целый скандал по поводу того, что опаздывает на важное совещание, что слишком редко объявляют до которого часа продлевается вынужденная задержка, что не работает ресторан в аэропорту, что могли бы и в гостиницу пассажиров задержанного рейса отвезти.

На самом деле ни в ресторан, ни в гостиницу ему совершенно не хотелось. Денису хотелось теперь только одного — поскорее оказаться в Москве. Через три дня в Пензу должен был отправиться следующий почтовый перевод. Надо было еще разыскать это почтовое отделение, о котором Денис знал пока только, что оно расположено где-то в Южном округе Москвы, на самой окраине.

Наконец объявили посадку, и самолет поднялся в воздух. Денис был удовлетворен своей поездкой. Теперь он был гораздо ближе к своей цели — к большим, настоящим деньгам, с которыми можно делать большие, настоящие дела. И такой мелкой и пошлой показалась ему теперь его прежняя суета с девочками, обслуживающими похотливых мужиков, что он даже поморщился с досадой.

Он уже представлял себя крупным бизнесменом, имя которого произносят кто с завистью, кто с ненавистью, но и те, и другие — с уважением.

Потому что деньги, настоящие, крупные деньги, не уважать нельзя.

В этом Денис Егоров был абсолютно убежден.

Глава 10

Посадить в почтовом отделении своего человека Денису удалось очень легко. Он около часа поработал с ксероксом и сканером и к начальнику отделения отправился, имея на руках все документы, необходимые для того, чтобы поставить в помещении почты книжный лоток.

Оставалось только договориться на месте с начальницей почты. И это тоже оказалось не сложным, стоило только предложить ей продавать на том же лотке почтовые принадлежности, прибыль от которых будет идти в пользу почты, и пообещать десять процентов от продажи книг в качестве арендной платы.

Уже через час после его визита в зале сидел побритый наголо Джексон, тот самый парень, который видел Константина в особняке Воловика. Джексон пытался было возмущаться, когда Денис сообщил ему, что придется расстаться с предметом своей тайной гордости — пышной черной шевелюрой, но, получив короткое внушение, следы которого можно было обнаружить на лице Джексона под правым глазом, подставил голову под бритву.

Он сидел теперь в черных очках над небольшим столиком с книгами, впопыхах накупленными Денисом в книжном магазине на Тверской, и отчаянно скучал, торгуя только конвертами и почтовыми марками. Больше никто из посетителей ничего у него не брал, но именно это и нужно было Денису, чтобы Джексона не отвлекали от его главного занятия наблюдения за людьми, подходящими к окошечку с надписью «Прием почтовых отправлений».

Сам Денис сидел в своем джипе недалеко от почтового отделения и ждал сообщения по сотовому телефону от Джексона.

Владислава он взял с собой на всякий случай, чтобы и тот подтвердил, что Джексон не ошибся, что они нашли именно того, кого искали.

Что делать потом, Денис еще не думал.

Как минимум, проследить за охранником и вычислить, где он обитает. Программу-максимум он перед собой пока не ставил, но готов был к неожиданностям, если ситуация начнет разворачиваться по непредвиденному сценарию и потребует импровизации с его стороны.

Владислав сидел рядом с Денисом на переднем сиденье, сгорбившись и не отрывая взгляда от двери почты. Он заметно волновался. Денис же был спокоен. Повода для волнений, на его взгляд, пока не было. Все шло по заранее намеченному плану.

— Вот он! — неожиданно схватил его за руку Владислав, показывая на мужчину довольно крепкого телосложения, который подходил к дверям почты. — Это точно он.

Я его узнал! Только одет по-другому. Его надо сейчас брать, пока он не заметил нас и не ушел. Если мы его сейчас упустим, потом его вообще не найдешь!

Денис усмехнулся.

«Мы упустим! — подумал он. — Тоже мне, деятель! Бери, если сможешь! Посмотрю я на тебя, что ты сможешь сам, без меня. За ухо тебя еще раз оттаскают, как последнего сопливого поганца!»

— Сиди! — сказал он вслух. — Не дергайся. Разберемся.

Но Владислав спокойно сидеть не мог.

Человек, который знал тайну исчезновения его отца, — он в этом был уже уверен — совсем рядом, а он сидит сложа руки и не может ничего предпринять. Нет, сам он и не стал бы ничего предпринимать, но за что он платит этим бандитам и вымогателям по двести долларов в день?!

Если они думают, что за такие деньги можно не работать и водить его за нос, то сильно ошибаются. С ним такой номер не пройдет!

— Послушайте, — зашептал он, — нельзя упускать такой момент. Его нужно брать сейчас же. Пока он не заметил, что мы за ним следим. Что же вы сидите сложа руки?

Нужно действовать! Я плачу деньги, в конце концов! Что же вы, в самом деле!..

Владислав тут же пожалел, что заикнулся о деньгах. Потому что Денис тотчас повернулся к нему, и на его симпатичном лице появилась гримаса ярости. Это было очень неожиданно и потому еще страшнее.

Денис взял его правой рукой за узкий яркий галстук ценою в триста долларов и притянул к себе.

— Если ты будешь мне мешать, — произнес Денис ровным голосом, но в глазах его Владислав увидел пустоту, от которой повеяло таким холодом, что он тут же задрожал от озноба, — я удавлю тебя этой веревкой, которая болтается у тебя на шее.

Владислав хотел сказать, что он не будет больше вмешиваться, но вышло у него только какое-то нечленораздельное мычание.

Больше всего на свете он хотел теперь, чтобы его просто оставили в покое. Он будет сидеть молча и не будет ни во что вмешиваться. В конце концов, Денис и сам все должен понимать, он тоже заинтересован в успешном результате, все-таки тридцать процентов, на которые он рассчитывает, это, знаете ли, неплохая сумма.

Раздался вызов телефона, и Денис выпустил из руки галстук Воловика-младшего. Тот облегченно вздохнул и тут же принялся, торопясь и ломая свои длинные, обработанные ногти, развязывать галстук, словно тот был удавкой на его шее. Сдернув его, он скомкал яркую тряпку и спрятал ее в карман пиджака.

— Понял, — ответил Денис, услышав от Джексона условную фразу, означавшую, что тот узнал охранника. — Выйдешь следом за ним и сядешь в машину. Козлика нашего от себя ни на шаг не отпускай, надо будет, привяжи к машине! Он мне нужен будет! Понял меня?.. Все!

«Это он меня „козликом“ обозвал, — возмутился про себя Владислав. — Это ему даром не пройдет. Хрен он получит свои тридцать процентов! Максимум двадцать пять! Нет, хватит с него и двадцати! Будет знать „козлика“! Я ему такого „козлика“ устрою!»

Но на душе у Владислава было очень скверно. Где-то глубоко внутри шевелилась у него мысль, которую он не желал пускать в свою голову, отмахивался и отталкивался от нее. А мысль была элементарная и от того, что была очень проста, еще настойчивее ломилась в его сознание. Она выражена была всего одной короткой фразой, за которой стояло слишком многое.

"Он прав! Я — «козлик», — крутилось в голове у Владислава.

Он даже зажмурился, пытаясь отогнать от себя эту неприятную мысль. Но, закрыв глаза, он тут же понял, что эта мысль означает только то, что он совершенно напрасно связался с этим Денисом Ди Каприо и теперь неизвестно, что из всего этого выйдет. Дело может обернуться гораздо хуже, чем он себе представляет.

Надо, надо было обратиться в частную сыскную фирму! Какой же он набитый дурак, что не сделал этого, пошел сам разыскивать эту чертову проститутку. Очень нехорошим взглядом смотрел на него минуту назад Денис. Очень нехорошим. Нужно очень тщательно продумать, как им расстаться без серьезных последствий для кармана Воловика, да и для его жизни тоже.

— Сандро! — вспомнил вдруг Владислав и не смог не сказать об этом Денису. — Его звали Александром! Я это точно помню.

— Останешься здесь, — тихо сказал ему Денис и вылез из машины.

Из двери почты вышел тот, кого они выследили, и буквально следом за ним, даже задев приостановившегося на крыльце охранника, выскочил и Джексон. Он торопливо пошел к джипу, и Денис поспешил отойти от машины, чтобы не появляться в поле зрения того, за кем собирался следить, одновременно с Джексоном, который уже мозолил охраннику глаза на почте и вообще слишком суетился.

«Идиот! — выругался Денис. — С кем приходится работать! Уроды бестолковые!»

Он вышел вслед за объектом своей слежки на Варшавское шоссе неподалеку от Кольцевой автодороги. Повернув к центру, он шел за ним не торопясь, останавливаясь по любому поводу, который только подворачивался под руку: выпить стакан минералки или сока, купить газету, пачку сигарет или просто прикурить.

Охранник, которого, если верить Славику, звали Александром, шел медленно, по сторонам не смотрел и не оглядывался. И вообще вид у него был довольно смурной. Но Денис ни на секунду не забывал, что этот унылый сутулившийся мужчина угробил двух лучших бойцов из его группы — Тихона, у которого была молниеносная реакция, и Якоря, сильнее которого он никого не встречал в своей жизни. Поэтому он был очень осторожен.

Он чувствовал себя немного неуверенно от того, что плохо знал этот микрорайон Москвы. Он, конечно, не раз проезжал по Варшавскому шоссе в обоих направлениях, но представления не имел, что находится на расстоянии одного квартала от шоссе ни с одной его стороны, ни с другой.

Ближайшее место отсюда, где ему довелось побывать, — это Битцевский лесопарк, там ему пришлось однажды закопать одну из своих «девочек» — бунтовать вздумала, сука, деньги прикраивала и других подговаривала лыжи от него навострить.

Но после того, как он живьем ее здесь закопал, а всем остальным бабам, которые на него работали, намекнул об этом, они стали как шелковые.

Денис вспомнил вытаращенные глаза, заклеенный пластырем рот лежащей в яме связанной девицы, ее невнятное мычание, и поморщился.

Как ее звали? Настя? Наташа? Что-то такое простенькое, почти колхозное, несмотря на то, что внешность у нее была очень эффектная, и она, стерва, это знала.

Нюра, что ли? А, какая разница!..

Воспоминание было не из приятных.

Мысль о том, что теперь уже скоро он доберется до денег Воловика и сможет забросить свое прежнее сутенерство, вернее, продать девочек кому-нибудь из тех, кто сейчас ему завидует, хотя бы тому же Джексону, его отвлекла и заставила забыть о похороненной заживо девице.

Его беспокоило, что идущий впереди него человек свернет с шоссе в сторону и начнется блуждание между домов по улочкам и переулкам, которых он совершенно не знает.

Если тот заподозрит, что за ним следят, ему очень легко будет скрыться, ведь он-то здешний. Впрочем, если быть аккуратным, ничего он не сможет заподозрить.

Наверное, все удалось бы Денису при его осторожности и осмотрительности. Он хотел действовать наверняка и не подвергать успех операции ни малейшему риску.

Но опять вмешался Славик, который спутал все его карты и заставил принимать новое решение за считанные секунды. Хотя, может быть, это и к лучшему.

Оставшись в джипе вдвоем с Джексоном, которого он боялся гораздо меньше, чем Дениса, наверное, потому, что тот сам Дениса побаивался, Владислав тут же принялся излагать ему свои мысли по поводу того, как надо было организовать всю эту слежку и что вообще Денис делает совершенно не то, что нужно, совсем не то!

Не знавший всех подробностей договора Дениса с Владиславом, Джексон не подозревал об обещанных тридцати процентах, он вообще не знал, что речь идет о деньгах.

Он просто следил за тем, за кем ему было приказано. Денису виднее, зачем это нужно.

В конце концов, этот хмырь замочил двух их ребят, а этого прощать не стоит.

Джексон представлял себе дело так, что речь идет о том, чтобы этого оборзевшего придурка наказать.

А Славика Воловика он вообще воспринимал, как инородное тело, непонятно зачем затесавшееся в машину. Денис приказал не отпускать его от себя ни на шаг, он и не отпустит, а остальное — не его дело.

Джексон осторожно тронулся вслед за Денисом, как и было заранее условлено.

Денис предполагал, что машина может потребоваться в любой момент, и велел Джексону держаться у него за спиной и ни в коем случае не показываться на глаза тому, за кем он следит.

Задание было не бог весть какое сложное, и Джексон сначала даже забавлялся, ползя по шоссе с черепашьей скоростью.

Но очень скоро медлительность их движения стала его раздражать.

Славик метался по салону, всплескивая руками и стукаясь головой о стекло, и все твердил, что Денис потеряет след и тогда они потеряют все. Надо брать его, пока он не заметил слежку, вопил Славик, и его нервозность постепенно передалась и Джексону.

Нога его стала давить на педаль газа сильнее, чем это требовалось, и вскоре его машина ползла вплотную за спиной Дениса.

Когда впереди справа показалась автозаправочная станция, Джексон не выдержал.

Он решил, что не произойдет ничего страшного, если он воспользуется тем, что скорость движения у всей их кавалькады минимальная, немного обгонит Дениса и заправится до полного бака. Мало ли что ожидает их впереди, может быть, по всей Москве придется мотаться за этим таким флегматичным сейчас придурком.

А тот вскочит в машину и поминай как звали. А если бензина не хватит и заглохнем где-нибудь по дороге, Денис ему же первому голову и оторвет, Джексону, а не кому-нибудь другому.

Он резко увеличил скорость, чтобы оторваться вперед от Дениса и создать себе запас времени. В зеркальце заднего вида он увидел только устремленный на джип разъяренный взгляд Дениса, но останавливаться и поворачивать обратно было уже поздно.

«Еще спасибо мне скажет!» — подумал он, поворачивая с шоссе направо.

Когда его поднадзорный пассажир успел открыть стекло в дверце машины, он даже не заметил. Он увидел только, что Славик уперся взглядом в кого-то, с кем в этот момент поравнялась машина, и судорожно открывает и закрывает рот, стараясь что-то сказать.

— Ты чего? — спросил Джексон и нажал на тормоз. Машина остановилась, не закончив поворот направо и перегородив пешеходный проход.

Но Владислав молчал и только показывал пальцем на стоящего прямо перед ним на тротуаре человека. Джексон взглянул на него, и ему захотелось провалиться сквозь землю, потому что он тут же представил себе реакцию Дениса, который все это несомненно видит и уже готов наверняка свернуть Джексону шею.

Потому что на тротуаре стоял тот самый охранник, за которым следил сейчас Денис, и столь же внимательно смотрел на Славика, которого узнал наверняка. В этом Джексон не сомневался.

Он видел, как рука стоящего перед машиной человека начала движение к поясу брюк. Джексону не надо было объяснять, что это значило. Через мгновение в этой руке окажется пистолет.

И дальше выиграет тот, кто чаще умеет нажимать на курок, не теряя при этом линии прицела. Чем-чем, а таким умением Джексон похвастаться не мог. Но он тоже дернулся за пистолетом, лежащим в «бардачке», зная уже наверняка, что не успеет достать его вовремя.

А тут еще Славик ему помешал, неожиданно нагнувшись и пытаясь спрятаться от направленного на него взгляда за дверцей машины. Рука Джексона вместо «бардачка» ткнулась в плечо Славика.

«Приплыли! — мелькнуло в голове у Джексона. — Делаем ноги отсюда!»

Он мгновенно открыл дверцу со своей стороны и выпрыгнул из машины, уже успев удивиться, что не слышит еще выстрела. Он попытался оглянуться, не увидел перед собой небольшого бордюра и, споткнувшись об него, упал рядом с джипом.

Это, вероятно, и спасло его от грозившей ему самыми неблагоприятными, вплоть до летальных, последствиями разборки со своим шефом.

Потому что, упав, он успел, прежде чем вскочить на ноги, заметить, что за спиной падающего на землю мужчины, так и не успевшего выхватить пистолет, стоит Денис, и его руки с зажатым в них пистолетом опускаются вниз по инерции после удара.

— Сюда, Джексон! — услышал он напряженный голос Дениса. — В машину его!

Быстро! И сразу — ходу отсюда! Шевелись, сука, убью!

Джексон вскочил на ноги, обежал машину, и за пару секунд они с Денисом сумели закинуть бесчувственного мужчину в салон джипа. Джексон вновь метнулся за руль, и джип, с места взяв под восемьдесят, пошел с нарастающей скоростью в сторону центра.

— Не гони! — крикнул ему Денис. — Еще на гаишников не хватало нарваться.

Он спешил надеть на лежащего в салоне человека наручники, чтобы застраховать себя от всяких неожиданностей, когда тот придет в себя. Денис перевернул его на спину, согнул ноги в коленях и сцепил попарно левую ногу с левой рукой, а правую — с правой.

После этого он успокоился и даже, повеселел. Как бы там ни было, а все удалось как нельзя лучше. Лучше даже, чем он задумал сначала, — выслеживать, готовиться к захвату, потом брать…

Неизвестно еще, как бы все это прошло.

А тут — все произошло хоть и случайно, но очень удачно. Как нарочно этот идиот Джексон такую подлянку выкинул, убил бы гада, если не так удачно все получилось.

Хорошо еще, реакция у него не подкачала, как только увидел, что машина Джексона застряла поперек тротуара, рванул вперед, не успев подумать о том, что делать. И не помнит, как пистолет у него в руках оказался. Сам откуда-то взялся…

— Ты куда это рванул так сильно? — спросил Денис у Джексона, вспомнив, как тот выпрыгнул из джипа, когда Денис был уже в одном прыжке от цели.

— Да я это.., споткнулся, — сообщил Джексон, притворившись, что не понимает, о чем речь. — Бордюр там, мать его!

Денис хохотнул. Ему было весело. Все складывалось очень удачно.

— Бордюр, говоришь! — повторил он и выдохнул в спину уставившемуся на дорогу Джексону недоверчиво-презрительный смешок.

Овладевшее им веселье помешало ему обратить внимание на темно-синий «БМВ», повисший на «хвосте» у джипа и следовавший за ним на средней дистанции.

Глава 11

Константин очнулся в темноте. Тело его затекло от неудобного положения. Запястья болели, и он сразу же понял, что эта боль означает.

«Наручники! — подумал он. — Так. Кому я на этот раз понадобился?»

Он попробовал пошевелиться и понял,; что его левая рука пристегнута к левой ноге, правую руку тоже что-то держало, а вот правая нога была свободна. Он пошарил пальцами правой руки и нащупал влажную холодную трубу, шумящую и подрагивающую от текущей по ней воды.

Пахло какой-то плесенью и гнилью.

Привыкнув к темноте, он различил в тусклом свете, едва пробивающемся в забитые досками окна, голые стены подвала. Какая-то темная куча в отдалении от него была скорее всего грудой пустых ящиков. В дальнем углу подвала он заметил еще одну кучу, поменьше. От нее, как ему показалось, и исходил отвратительный кислый запах.

«Овощехранилище, — определил Константин. — К чему это они меня прицепили?»

Труба, к которой была наручниками пристегнута его правая рука, шла по низу стены на расстоянии сантиметров тридцати от бетонного пола, на котором он лежал, и была закреплена в стене на толстых металлических кронштейнах, вбитых в бетон так глубоко, что наружу торчали только изогнутые крюки на их концах.

Даже если бы у него была свободной левая рука, Константин не смог бы освободиться, это он понял отчетливо, — труба была миллиметров пятьдесят-шестьдесят в диаметре, ненамного тоньше его запястья.

Сломать такую нечего было и думать.

Она даже нисколько не прогибалась и не отходила от стены, когда Константин, уперевшись в стену правой ногой, пробовал тянуть трубу на себя. Труба была приделана к стене намертво.

Оставалось только ждать, когда появятся те, кто его сюда привез и бросил в подвал, и объяснят, что они от него хотят.

Кто — они? Одного он знал точно — испуганного до смерти сына Генриха Воловика он узнал сразу же, как только перед ним остановился этот джип. Тот смотрел на Константина в упор с каким-то ужасом в глазах, словно увидел привидение. Он узнал и лысую голову человека, сидящего за рулем машины, — это, без всякого сомнения, был тот самый продавец книг из почтового отделения, в которое Панфилов только что заходил, чтобы отослать в Пензу деньги матери погибшей по его вине Маргариты.

Если бы он успел выхватить пистолет из-за пояса, неизвестно еще, как бы оно все закончилось. Какая-то непонятная самому Константину нерешительность, шевельнувшаяся в нем в самый неподходящий момент, помешала действовать быстро и точно.

"Опять драка, — подумал он, увидев перед собой остановившийся на его пути джип. — Опять стрельба, кровь и смерть!

Зачем все это?"

Руки действовали сами, не дожидаясь ответа на этот вопрос. Но, наверное, действовали все же медленнее, чем в том случае, если бы никакого вопроса не было. И — не успели. Затылок взорвался ослепительной болью, в глазах от этой боли вспыхнуло солнце, затем наплыла темнота. Константин еще помнил, что он падает на асфальт, и все. Как он упал, Панфилов уже не помнил.

Ясно было, что те, кто его сюда привез, действуют заодно с младшим Воловиком.

Как, кстати, его зовут? Саша? Сережа? Маргарита называла его имя… Кажется, Слава, Славик. Не ясно только, какого черта ему от Константина нужно? Он понял бы еще, если бы им заинтересовался сам Генрих Львович. Ведь тот, по крайней мере, наговорил ему при их последней встрече слишком много лишнего. У того была причина не только похитить Константина, но и вообще избавиться от него. Его люди, кстати, уже не раз пытались расправиться с Константином.

Но все это было до Того, как исчез сам Генрих Львович. Неужели он объявился вновь, выполз из какого-то своего подполья, в котором по неизвестной для Константина причине отсиживался? Или же его все-таки убили и надежно спрятали труп, как это утверждал кто-то из телекомментаторов? Да черт его знает…

Ему-то, Константину, какое до всего этого дело? Разве мало он принес в жертву, ввязавшись в это дело? Ради чего?

Ответ Константин знал, и ответ этот поражал его своей безжалостностью: в смерти Маргариты и Татьяны не было абсолютно никакого смысла.

Да и какой вообще может быть смысл в смерти? Пусть даже в смерти твоего врага?

Враг существует только, пока он жив.

Константин попытался устроиться на полу поудобнее, чтобы дать отдохнуть левой руке, которую не мог ни согнуть, ни поднять. Тело болело от долгого пребывания в неестественном положении, и Константин время от времени принимался возиться, как большой червяк около трубы, к которой был прикован наручниками.

Он чувствовал под собой какую-то липкую вонючую грязь, но ничего не мог сделать и просто перестал обращать внимание и на вонь, и на грязь, и на боль во всем теле.

Он словно застыл, отключив все свои чувства и не разрешал себе даже думать, боясь, что за мыслями вернутся ощущения, тело вновь напомнит о себе и наполнится мучительной болью.

Он лежал с открытыми глазами в нелепой позе, без мыслей, не ощущая своего тела, с одним только стремлением дождаться момента, когда; с него снимут эти проклятые наручники…

Нет, не проклятые, просто наручники.

Если он начнет сейчас называть их «проклятыми», или «чертовыми», или еще как-нибудь покрепче, в нем проснется восприятие боли, и тогда он может просто не выдержать и закричать. От боли и от мерзкого чувства жалости к себе. Он вспомнил, с каким мучительным чувством очнулся он после первого разговора с Сашкой Макеевым, когда они приехали из Запрудного к Константину и пили виски.

Это было хуже любого похмелья. Да, наверное, это и было своего рода чувственное похмелье — реакция здоровой психики на отравляющее душу чувство жалости к самому себе. Хотелось или напиться до бесчувственного состояния, или разыскать бывшего майора милиции Александра Макеева и убить его. Это он, доморощенный психолог, ткнул носом тогда Константина в это мерзкое чувство.

И правильно, между прочим, сделал.

Иначе Константин так и не нашел бы в себе силы признаться самому себе, что очень себя жалеет и ищет кого-то, кто ответил бы за то, как сложилась его жизнь. Макеев заставил его тогда думать над самим собой, а не только над своей жизнью, над событиями, которые происходили с ним самим и вокруг него. И Константин, в конце концов, понял, что Макеев прав. Никто, кроме самого Константина, не виноват в том, как сложилась его жизнь. Сейчас этот вывод казался Панфилову даже банальным, но как, оказывается, трудно его сделать!

…Константин пролежал в темном подвале часов десять, наверное, не меньше. Так ему, по крайней мере, показалось, когда он попытался сообразить, сколько прошло времени с того момента, как он очнулся.

Часов на руке не было, наверное, сняли их, когда надевали на него наручники, чтобы не мешали.

Заскрежетала дверь в дальнем конце подвала. Он поднял голову.

К нему подошел кто-то, кто именно, Константин в темноте рассмотреть не смог, расцепил его левые конечности, сняв с них наручники, и Константин еле сдержался, чтобы не заорать от дикой боли, которая ворвалась в его разогнувшийся позвоночник. Он поднес левую руку к губам и укусил, но боли не почувствовал вообще никакой. Рука была ватной.

— Вставай! — прозвучал над ним глуховатый голос, но Константин не только встать, он просто пошевелиться не мог от боли в позвоночнике.

Стоящий над ним человек пнул его ногой и крикнул в раскрытую дверь подвала:

— Денис! Он встать не может! Чего делать-то? Волоком, что ль, наверх тащить?

Я один не осилю. Он тяжелый же, зараза!

"Денис! — отметил про себя Константин. — Это имя мне, кажется, знакомо! Не помню только, где я его слышал? В Запрудном? Нет, скорее в Москве. Но где именно?

Наверное, от Маргариты. Правильно! Это же ее сутенер, у него еще кличка какая-то дурацкая! Киношная какая-то… Луи де Фюнес? А, черт, — не помню!"

В дверях подвала появился еще один и тут же начал возмущаться:

— Ну почему я должен его тащить?

Я что, носильщик? Я плачу деньги, но делать почему-то я должен все сам! Это наглость просто какая-то.

— Хватит бухтеть, — сказал ему тот, что пришел первым. — Бери его слева под руку, и потащили потихоньку наверх.

Константин сразу же узнал голос Воловика-младшего. Это был он, без всякого сомнения. Славик подошел к Константину, ухватил его за ухо и начал тянуть вверх, шипя при этом:

— Я научу тебя, как надо разговаривать!

Я научу тебя, как надо…

— Э! Э! Ты что делаешь? Оборзел совсем?

Брось! — крикнул на него пришедший первым, и Славик тотчас отпустил Константина.

— Я сказал, под руку, а не за ухо! — продолжал первый. — И смотри у меня, чтобы не волынить. Я все равно тут же узнаю, что ты сачкуешь.

— Я не сачкую! — возразил Славик. — Я только хочу понять, почему я должен в этом говне возиться. Сам он мараться не хочет!

— Заткнись! — оборвал его обладатель глуховатого голоса. — И потащили.

Константина подхватили под руки и потащили по грязному полу. Он почувствовал, как начало колоть ноги иголками, и порадовался тому, что кровообращение восстанавливается. Но левая рука все еще была ватной и по-прежнему совершенно не слушалась.

Тусклый электрический свет после темного подвала показался Константину ослепительным. У него потемнело в глазах, и он их закрыл. Ноги начали стукаться о ступеньки, и Константин понял, что его волокут по лестнице, ведущей наверх.

Наконец его приволокли в какую-то комнату и бросили на пол. Когда он открыл глаза, то увидел прямо перед собой покачивающийся в воздухе черный ботинок с тупым квадратным носом.

— Джексон! Руки ему — за спину и надень наручники, — услышал он голос, показавшийся ему очень юным, почти детским, но в то же время не по-детски жестким. — Мне не нужны никакие сюрпризы.

Руки Константина кто-то завернул назад, и он наконец почувствовал, как начинает болеть левая рука. Боль накатывала какими-то волнами, и у Константина темнело в глазах, когда она достигала своего пика.

Боль в левой руке даже заставила его забыть на время о боли в позвоночнике.

— Поднимите его! — приказал все тот же мальчишеский голос.

Теперь Константин видел, что поднимали его Славик Воловик и тот лысый парень, который сидел за рулем джипа рядом со Славиком.

Константин огляделся. Комната, куда его притащили, была каким-то конторским помещением, наверное, бухгалтерией, у стен стояли четыре здоровенных шкафа, сплошь забитые папками с бумагами и истрепанными конторскими книгами. Перед ним за обшарпанным письменным столом сидел очень симпатичный парень.

Константин сразу же понял, кто это, поскольку вспомнил кличку, Ди Каприо.

Константин хорошо помнил, как выглядит этот артист, поскольку майки с его смазливым изображением встречались на спинах москвичей и грудях москвичек на каждом шагу.

— Давай поговорим, Саша! — сказал Денис, глядя на Константина в упор. — Надеюсь, ты не из породы молчунов? Печально, если я ошибаюсь. Очень не люблю, понимаешь ли, крови и криков, но иногда приходится терпеть и такое. А что прикажешь делать? Ты представить себе не можешь, насколько упрямые иногда встречаются люди… И как они потом жалеют о своем упрямстве.

Константин сообразил, что Денис обращается именно к нему, хотя называет его другим именем. Тем, которое он выбрал себе, вернувшись из Дагестана.

— Давай поговорим, — заставил себя ответить Константин. — Чего тебе от меня надо?

— Всего лишь взаимности, — ответил Денис. — Ты, Саша, кое-что должен мне рассказать…

Константин поморщился. Острая боль в левой руке прошла, теперь она болела ровно и глухо, это можно уже было терпеть спокойно.

— Кто ты? — спросил Панфилов. — И что тебе от меня нужно?

— Можешь называть меня Денисом, — ответил симпатичный парень. — А тебя, кажется, зовут Александром? Так? Фамилия у тебя есть?

— Это ты — Ди Каприо? — спросил Константин, не отвечая на обращенные к нему вопросы.

— Ты даже это знаешь? — удивился Денис, но тут же понимающе кивнул. — Марго рассказывала… Понятно. А вот этого господина знаешь?

Денис показал пальцем на застывшего на стуле у стены Славика Воловика. Но Константин опять не ответил. Он словно задумался, глядя в упор на Дениса, но, казалось, не видя его.

— я тебя убью, — после небольшой паузы сказал вдруг Константин.

— Ага! — кивнул головой Денис. — Обязательно! Без всякого сомнения! Просто оторвешь мне яйца и затолкаешь мне в глотку. Я подавлюсь и умру.., примерно так все будет выглядеть?

— Я тебя убью! — повторил Константин.

— Смотри-ка, какие у него, оказывается, кровожадные намерения! — усмехнулся Денис. — Только я что-то не пойму, я-то почему? Почему именно на мне ты остановил свой выбор? Давай кого-нибудь другого с тобой вместе грохнем, а? У меня тоже руки чешутся. Давай вот Славика замочим?

Как ты, согласен?

— Я не понимаю таких шуток! — взвизгнул Владислав на своем стуле. — Пусть лучше скажет…

— Заткнись! — заорал на него, перебивая, Денис. — Джексон, выведи его! Будет дергаться, к трубе прицепи! Он мне мешает.

— Пошли, крикун, — сказал Славику Джексон, поднимая его со стула за воротник. — Ты же слышал — мешаешь. Дело здесь серьезное, а ты кричишь, как пацан.

Нехорошо! Пошли, пошли!

Славик хотел возмутиться, но вспомнил темный вонючий подвал, из которого он только что помогал тащить человека, сидящего сейчас перед Денисом, и счел за лучшее промолчать. Надо научиться держать себя в руках. Ведь скоро он станет богатым и солидным человеком. Очень богатым.

А если поведет дело с умом и правильным расчетом, может стать и самым богатым человеком в России.

Он вздохнул и позволил Джексону вывести себя из комнаты в коридор. Константинс Денисом остались одни. Денис встал и прошелся за спиной у Константина, поигрывая кастетом. Константин молчал. Он не собирался обсуждать с этим подонком никакие вопросы. Все равно, в любом случае, Денис его убьет. Хотя бы за то, что Константин убил двух бойцов из его группы.

Денис остановился у него за спиной и сказал ровным, успокаивающим голосом:

— Предлагаю тебе подумать. Я бы мог сейчас раскроить кастетом тебе башку и бросить тут подыхать. Ты должен понимать, что ты в моих руках. И смерть Тихона и Якоря я тебе не простил. И никогда не прощу…

"Якорь, — вспомнил Константин. — Тот здоровенный громила, который зажал меня в угол и которого застрелила Маргарита.

Помню такого. Сильный мужик был. А кто такой Тихон? Черт его знает…"

— Я бы мог убить тебя еще вчера, — продолжал Денис. — Но не сделал этого.

И сейчас не сделаю. Мы еще успеем выяснить наши с тобой отношения когда-нибудь потом. Позже. В будущем. А сейчас предлагаю подумать о настоящем. Мы могли бы с тобой договориться…

"Не понял! — удивился Константин. — Он вроде бы не собирается меня убивать?

Чего же ему от меня нужно? О чем мне с ним договариваться? Заключать.., как это называется? Пакт о ненападении? Фу-ты, господи, какая чушь в голову лезет! Раз не убивает, значит, думает, что я могу чем-то ему помочь. Чем и в чем? Неплохо было бы узнать. На этом можно сыграть".

— О чем нам договариваться? — спросил Константин, уже почувствовавший, что сегодня он не умрет, а раз так, надо дожить до следующего утра, а там посмотрим, что будет дальше.

— Ты видел, кто сейчас сидел на этом стуле? — спросил Денис, показывая на стул у двери. — Ты знаешь этого человека?

— Знаю, — кивнул головой Константин. — Трусливый и жестокий сопляк, всю жизнь прятавшийся за отцовскую спину. Дерьмо!

— Я не об этом, — перебил его Денис. — Пусть он хоть за бабушку свою прятался, мне это по херу. Но его отец, Генрих Львович Воловик, умер. И теперь он должен получить все, что после него осталось.

"Значит, убили все-таки, — подумал Константин. — Ну, он к этому давно шел.

Банкир и миллионер — опасная профессия".

— Славик Воловик получит теперь миллионы, десятки миллионов долларов, а то и сотни, — возбужденно говорил Денис. — Но получит только в том случае, если мы с тобой ему поможем. Если ты ему поможешь. А Славик за помощь заплатит этими самыми миллионами долларов, которые он получит с твоей помощью.

«Что-то не пойму, при чем здесь я? — подумал Константин. — И какая им от меня помощь требуется, чтобы получить деньги Воловика-старшего?»

Но он не спешил ничего говорить, чтобы не дать Денису никакой информации. Константина опять делали одной из главных фигур в чьей-то игре, и нужно было сначала хорошо разобраться, как легли карты, прежде чем пойти с козыря.

Но спрашивать ни о чем впрямую, конечно, нельзя. Денис тут же догадается, что не знает Константин ничего такого, что им нужно. И тогда неизвестно, как поменяются его планы, останется ли в них место для живого Константина.

Поэтому он задал тот самый единственный вопрос, который должен был прозвучать наиболее естественно для Дениса, — о деньгах.

— Сколько он заплатит за мою помощь?

Денис оглянулся на плотно прикрытую дверь и сказал, понизив голос:

— Этот лох думает, что он отделается от меня тридцатью процентами своего наследства…

— Тридцать процентов! — присвистнул Константин, начиная понемногу входить в роль, которую ему навязывал Денис. — Это большие деньги. Генрих Львович был очень богатым человеком.

— Я отожму у него все полностью, — откровенничал Денис. — И предлагаю тебе половину всего, что получит этот олух. Пусть только оформит все на себя, иначе мы ничего не получим.

— Что ж, предложение весьма интересное, — сказал задумчиво Константин. — Есть о чем подумать. А что ты хочешь от меня?

— Одну незначительную услугу, — тут же ответил Денис. — Найти доказательства смерти Генриха Львовича Воловика. Больше от тебя ничего не требуется. Мы со Славиком изучили вопрос досконально. Никто, кроме тебя, не может знать, что случилось с его отцом. Но ты.., ты определенно это знаешь! Не можешь не знать! Договор, как видишь, элементарный: ты нам — доказательства, мы — тебе… Тебе заплатят столько, сколько ты скажешь. Можешь назвать сумму прямо сейчас. Любую сумму.

— И ты не боишься, что я тебя убью? — спросил Константин. — Убью сразу, как только представится такая возможность?

— Ну, это уж моя забота, чтобы она тебе не представилась, — засмеялся Денис. — Сумеешь — убивай. У меня претензий не будет.

— А если я пошлю сейчас тебя в жопу и скажу, что ничего об исчезновении Воловика мне не известно? Или что память мне отшибло после того, как ты меня пистолетом по затылку приложил? — спросил Константин. — Тогда что? Плакали ваши деньги?

Денис вновь засмеялся, но на этот раз нервно.

— Тогда ты будешь сидеть в этом подвале до тех пор, пока не вспомнишь, — сказал он. — И ты вспомнишь. Месяц будешь сидеть, два месяца, полгода просидишь, но вспомнишь! Ты гнить тут начнешь, но обязательно вспомнишь. И я найду способ освежить твою память!

— Так это уже не партнерское предложение, а ультиматум какой-то, — усмехнулся Константин. — Мне нужно подумать, стоит ли иметь с тобой дело и какие гарантии с тебя потребовать, чтобы ты меня не обманул.

Денис тут же успокоился. Когда Константин намекнул, что ничего не знает о Воловике-старшем, он просто испугался.

Это означало бы, что не остается Ни малейшей возможности помочь Славику вступить в права наследства. Придется вновь возвращаться к своему прежнему занятию — пасти девочек и стричь с них доллары.

Но он уже слишком привык к своему новому образу — богатого, независимого российского мультимиллионера. И ни в какой другой роли увидеть себя уже не мог.

Что такое заработки сутенера.., копейки!

Фраза Константина о гарантиях прозвучала для его ушей, словно райская музыка.

Если бы он ничего не знал, он не стал бы говорить о гарантиях.

Раз заговорил, значит, знает! А раз знает, скажет! Не может не сказать. Денис будет отрезать от него по кусочку и начнет его кормить его же телом, но заставит сказать все, что он знает.

Но это — в крайнем случае, в том случае, если он откажется быть партнером.

Хотя, с точки зрения здравого смысла, должен отказаться. Или выдумать себе какие-то гарантии безопасности. Понятно же, что жить он будет только до того момента, пока не расскажет, как найти убедительные, достаточные для нотариуса доказательства того, что Генрих Львович Воловик мертв.

После этого охранника с явно вымышленным именем Александр ждет пуля.

В этом будет заключаться все его вознаграждение.

— Думай, — согласился Денис. — Подумать никогда не вредно. Но недолго! Я долго ждать не умею. Извини, но гостиницы для тебя нет. Посидишь опять в подвале.

У тебя есть двенадцать часов. Если за это время ничего не придумаешь, будем думать вместе. Одна голова хорошо, две лучше.

Согласен? Ну давай, двигай!

— Джексон! — крикнул он, открыв дверь в коридор. — В подвал его. На то же место.

Оно ему еще не надоело. Подвал на замок, и ни шагу от двери, понял? Иначе будешь сидеть рядом с ним.

Лысый Джексон взялся за сцепленные за спиной руки Константина и поднял его со стула. Константин молча повиновался. Ничего другого ему не оставалось. Он получил двенадцать часов отсрочки.

Это время надо было использовать для того, чтобы хорошо продумать следующий разговор с Денисом и построить его с наибольшей выгодой для себя.

Оказавшись вновь в подвале, он не мог не отметить, насколько удобнее сидеть у стены, когда свободны обе ноги и вторая рука. Тело уже отдохнуло и нисколько не отвлекало теперь Константина от трудных размышлений о том, что делать дальше.

Молчать после того, как истечет срок, отпущенный ему Денисом, конечно, бессмысленно. Этот подонок всерьез заболел чужими деньгами и не отступится от своего. Молчанием его можно только спровоцировать на пытки, которые будут становиться тем более изощренными, чем дольше будет молчать Константин.

Нужно пойти на заключение соглашения, это ясно. Но не ясно, какие возможности к освобождению появляются при этом у Константина. Все зависит от того, на каких условиях он согласится помогать этому авантюристу.

Что вообще знает Константин о смерти Генриха Львовича Воловика? Только то, что его убили. Мошнаускас, выходит, не соврал, и Воловик действительно мертв. Денис тоже в этом уверен.

Значит, так оно и есть. Но Константин реально может только передать то, что сказал ему о смерти банкира Мошнаускас перед своей смертью, — Воловика убили по его приказу и тело его сбросили в расплавленный металл. Это значит, что оно уничтожено и разыскать его невозможно… Это и вся информация?

Да Денис придет в ярость, если поймет, что Константин ничего больше не знает.

"Подожди-ка! — сказал сам себе Константин. — Мошнаускас упоминал о какой-то пленке, на которой якобы зафиксировано, как убили Воловика? Точно, упоминал!

Говорил, что она хранится где-то у него.

Где у него? А черт его знает! Но раз она существует, значит, ее можно найти! Это уже кое-что. Пожалуй, можно им кое-что и рассказать, не все, конечно, иначе меня тут же шлепнут и бросят мой труп в этом подвале на съедение крысам".

Константин уже представлял, как он будет разговаривать с Денисом, когда тот придет за ответом. Больше ему думать ни о чем не хотелось, потому что каждая мысль рано или поздно упиралась в осознание его несвободы, в то, что он сидит в подвале, прикованный к трубе, и ничего не может предпринять для своего освобождения.

Он запретил себе думать о чем бы то ни было и принялся просто считать секунды.

Это давало ему ощущение движения во времени и приближения момента следующего разговора с Денисом.

Насчитав восемь тысяч двести пятьдесят шесть секунд, он заснул, сидя на бетонном полу, прислонив голову к стене и раскинув перед собой ноги.

Сидеть в подвале ему оставалось еще больше девяти часов.

Глава 12

Просидев в открытом кафе у метро «Пражская» минут сорок в ожидании Константина, но так его и не дождавшись, Макеев разозлился. Договаривались же посидеть, попить пива с воблой, поговорить. И на тебе — не пришел! Как-то это несерьезно с его стороны.

Пришлось пить пиво в одиночестве. Осилив пару бутылок «Портера», Макеев успокоился. Раздражение на Константина прошло, и вместо него появилась некоторая тревога. Раньше такого за Константином не замечалось, человек он на редкость обязательный. Если бы не смог прийти, обязательно позвонил бы, предупредил. Может быть, заболел, до телефона добраться не может?

Прихватив еще пару бутылок своего любимого «Портера», Макеев отправился к Панфилову пешком, благо жара на улице была не особенно сильной, с утра даже дождик моросил, а сейчас солнышко выглянуло, но все равно не сумело еще разогнать прохладу.

Поднявшись на шестой этаж, на котором была расположена квартира Панфилова, Макеев звонил, стучал, но никто дверь ему так и не открыл.

Расспросы соседей тоже ничего нового Макееву не сообщили, — никто не видел, выходил Константин из квартиры или нет.

Да и мало кто знал его, Константин жил там недавно, на улице появлялся редко и не успел еще примелькаться дворовым завсегдатаям-доминошникам и досужим пенсионеркам на лавочках у подъездов.

Все это Макееву очень не понравилось.

Он хорошо помнил рассказы Панфилова о том, что судьба, как тот называл происходящее с ним, часто подкидывает ему сюрпризы, и не всегда они оказываются приятными.

Макеев не всегда был теоретиком. Успел поработать на оперативной работе, даже одно время замом начальника угро в райотделе служить приходилось.

Поэтому знал и умел он немало, — и проследить за фигурантом, если требуется, и несанкционированный обыск провести, имелась у его и практика допросов, на которых не всегда он, надо сказать, ограничивался корректными методами, было на что пожаловаться надзирающему прокурору его подследственным. Но они никогда не жаловались, знали, что себе дороже выйдет.

Одним словом, мент он, по своей профессиональной подготовке, был стопроцентный, если судить по послужному списку. Клейма ставить негде было.

Но не все попадает в послужной список.

Не было там, например, отмечено, что из угрозыска Макеев ушел после того, как «причинил легкие телесные повреждения» следователю, который сначала запугал, а потом изнасиловал подследственную. Начальник отдела решил дело замять, а Макееву предложил уйти самому.

И немало еще в его биографии было подобных «курьезов», совершенно нетипичных для прожженного мента, за которого можно было его принять. С Запрудным тем же что получилось? Та же история…

Все дело в том, что у Макеева и у его начальства всегда, где бы он ни служил, какую бы должность ни занимал, были разные представления о профессиональных задачах и методах их решения.

Макеева в милиции считали сначала стукачом, но быстро убедились, что с высшим начальством он не контактирует, и стали считать просто романтическим дурачком, насмотревшимся фильмов о советской милиции во времена своего детства. И надо сказать, в чем-то этот образ соответствовал действительности.

Не был он, конечно, закоренелым патологическим романтиком, но идея социальной справедливости трансформировалась у него в голове весьма любопытным образом.

Он считал, что было бы справедливо, если бы каждый человек получил от жизни ровно столько, сколько он заслуживает, если исходить из его способностей. Из тех способностей, которые ему удается реализовать.

Поэтому любые интриги и подставы, конкуренция между сослуживцами и нечистые ходы в соревновании между теми, кто работает друг с другом, приводили его в дикое раздражение. Начальство на него тоже раздражалось гораздо чаще, чем на других.

Во что это раздражение выливалось, понятно, в очередной уход по собственному желанию.

Его столько раз ставили нос к носу с реальной действительностью, что он понял наконец, насколько его представления о ней расходятся с тем, что есть на самом деле. Это повлияло впоследствии и на его образ мыслей, — он стал сомневаться в том, что адекватно представляет себе ситуацию.

Вот и сейчас, сколько ни успокаивал он себя, что у Константина могли возникнуть какие-то неотложные дела, что ему пришлось срочно куда-то уехать и он не успел предупредить об этом Макеева, да и с какой стати, в конце концов, он стал бы его об этом предупреждать, — его не покидало какое-то беспокойство и ощущение, что на самом деле все обстоит совершенно иначе, что Константин попал в какую-то беду.

Поэтому его самого нисколько не удивило не правомерное действие, которое, несколько неожиданно для себя, он предпринял. Пошарив у себя дома в ящике с инструментами, он нашел набор простеньких отмычек, с которым не расставался, когда работал в уголовном розыске, и вновь появился у дверей квартиры Константина.

С замком он справился секунд за сорок, навыки, которые приобрел за годы работы в милиции, пришлись как нельзя кстати.

Оказавшись в квартире Константина и проведя ее поверхностный осмотр, он не обнаружил абсолютно ничего, что могло бы подсказать, куда исчез сам жилец. Все было в относительном порядке, следов борьбы или обыска он не нашел. И все же что-то ему не нравилось в этой холостяцкой обстановке, которую он сейчас разглядывал с профессиональным интересом, подогретым беспокойством за Константина.

Наконец он понял. Вобла!

Четыре отличные воблешки лежали на тумбочке в прихожей, явно приготовленные к тому, чтобы их прихватили с собой, когда будут выходить из дома.

Это могло означать только то, что Константин собрался идти на встречу с ним.

Поэтому и воблу положил под рукой, чтобы не забыть, когда будет выходить из дома.

И все же забыл.

Впрочем, не обязательно, забыл. Не взял почему-то — это другое дело. Должен был взять, но не взял. А забывчивостью Константин вроде бы не отличался.

И так и этак крутил в голове Макеев обнаруженный им факт, пока не пришел к единственному объяснению, которое показалось ему наиболее правдоподобным. По крайней мере, оно было внутренне не противоречиво.

Константин ушел из дома раньше, он собирался вернуться и тогда уже, прихватив с собой воблу, отправиться на встречу с Макеевым. Это, кроме всего прочего, говорило о том, что отправился он в сторону, противоположную метро «Пражская» — это раз. И случилось с ним что-то непредвиденное — это два.

С того момента, как они должны были встретиться, прошло уже часов шесть. Константин за это время дома не появлялся.

Сотовый телефон Макеева тоже молчал.

А Константин обязательно прозвонил бы, если что…

Макеев убежден был, что если Константин не звонит, значит, не может. Он начал беспокоиться всерьез.

Он, похоже, и впрямь не мог, не имел физической возможности связаться с Макеевым.

Что это значит в переводе с языка абстрактных рассуждений на язык реальных ситуаций? Вполне определенную вещь — Константина похитили и насильно где-то удерживают против его желания.

Когда впервые эта мысль у него в голове возникла, Макеев даже улыбнулся, почувствовав, как не правдоподобно прозвучала фраза — «Константина похитили». Константин на жертву киднеппинга не очень-то похож.

Но Макеев тут же стер улыбку со своего лица, сообразив, что опять принимает желаемое за действительность. Иной раз и самого опытного и умелого профессионала ловят на самой заурядной «мякине», словно желторотого птенца. Всякое в жизни бывает.

Теперь Макеев обвел квартиру уже совсем другим взглядом. Он вновь, и более придирчиво, изучил обстановку, окружавшую Константина, как потенциальный источник информации, которая могла бы подсказать, что же с ним случилось?

Но это ничего нового не дало. Макеев посидел за столом, покурил и принялся за осмотр еще более детальный. Это было знакомо и несложно — он делая это за свою жизнь тысячи раз.

Прежде всего места повышенной вероятности концентрации информации: почтовый ящик, письменный стол, книжный шкаф, коробки с документами и письмами, различного рода сумки и карманы в одежде.

Макеев спустился на площадку между первым и вторым этажами, проверил почтовый ящик и убедился, что он совершенно пуст.

Он вновь поднялся в квартиру.

Письменный стол тоже оказался абсолютно пуст. Хозяин квартиры, сдав ее Константину, все принадлежащие ему вещи вывез, оставив жильцу только мебель и постельные принадлежности, а у Константина не оказалось ничего такого, что можно было бы положить в ящики письменного стола.

Это, между прочим, говорило не только о том, что он недолго еще живет в этой квартире, но и о том, что человек он одинокий и что не очень любит вспоминать о своей прошлой жизни, скорее даже пытается забыть о ней. А жизнь настоящая еще не успела оставить никаких письменных, документальных свидетельств о себе.

"Есть ли она у него, жизнь в настоящем? — подумал Макеев о Константине. — При его настроении трудно ответить утвердительно. Может быть, и началась бы в скором времени, только-только мужик оживать начал. И опять что-то с ним случилось.

Вот ведь натура, как магнитом притягивает к себе всевозможные удары".

Никаких коробок с документами, альбомов с фотографиями у Константина не было. А на пустых книжных полках Макеев нашел только пачку старых газет. Он взял газеты и положил их на стол.

Это было уже кое-что, хоть и очень неявная, но все же информация. Можно было найти в газетах какие-то пометки, записанные номера телефонов, адреса, фамилии, помеченные рукой Константина объявления…

Макеев быстро перелистал все газеты, но ничего похожего не обнаружил.

Оставалась только одежда. В шкафу Макеев нашел засаленный пиджак, в котором впервые встретил Константина, и обнаружил в нем паспорт на имя Александра Гвоздева. Ему хорошо было известно, что это фамилия выдуманная, и он со вздохом бросил паспорт тоже на стол.

На письмо он наткнулся, когда проверял карманы комбинезона защитного цвета с грязноватыми разводами, в каких обычно ходят омоновцы, разного рода охранники, оперативники и прочие «физики».

На конверте ничего написано не было, а внутри Макеев нашел лист бумаги, на котором содержались довольно полные сведения о Кузине Викторе Пантелеймоновиче, главе фирмы «Транстраст», судя по названию, занимающейся какими-то финансовыми делами.

Сведения были подобраны весьма странно, на это Макеев сразу же обратил внимание. Помимо «послужного», так сказать, списка, указаны были увлечения Кузина (внимание Макеева привлекло сообщение о том, что Виктор Пантелеймонович склонен к сочинению фантастических рассказов в стиле фэнтези, он даже хмыкнул, прочитав об этом), перечислены его любовницы (женщины, с которыми Кузин поддерживал интимные отношения, значилось в списке), их адреса, домашний адрес самого Кузина, его матери-пенсионерки и живущего отдельно взрослого сына.

Последнее обстоятельство — адреса — сильно насторожило Макеева. Сам принцип составления документа говорил о том, что предназначался он для использования в оперативных целях, об этом свидетельствовал подбор информации.

Этого самого Кузина кто-то собирался держать или уже держал в руках, — иначе для чего бы перечислялись имена и адреса всех его близких людей? Только для того, чтобы воздействовать на него в каких-то целях и управлять им.

Как этот лист бумаги оказался у Константина и что он собирался с ним делать, вот в чем вопрос. Что-то за этим листочком, определенно, кроется.

С тех пор, как Макеев с Константином познакомился, тот ни разу комбинезон не надевал. Логично было предположить, что этот листок в конверте связан еще с прошлой жизнью Константина Панфилова, с той, которой он жил до знакомства с Макеевым Лист со сведениями о Кузине тоже отправился на письменный стол.

Дальнейшие поиски ничего больше не дали.

Макеев вновь уселся за стол, закурил и перелистал еще раз найденный им паспорт.

Нет, из него ничего не выжмешь — это чистая легенда, не имеющая к реальному Константину никакого отношения, наоборот, уводящая от него в сторону. Этакий «камень в кусты».

Макеев встал, засунул паспорт в тот же карман засаленного пиджака и вновь вернулся за стол.

Итак, он ничего не обнаружил, кроме этого странного конверта. Впрочем, нет, есть еще куча старых газет… Газеты… Что можно выжать из них?

Ну, прежде всего, числа, даты выхода.

Он быстро просмотрел газеты и убедился, что среди них нет ни одной свежей.

Самая «свежая» вышла больше месяца назад. Как раз накануне его знакомства с Константином И остальные — примерно в это же время, чуть раньше.

Значит, не просто газеты, а «старые газеты», газеты за определенный период времени. Значит, Константина что-то интересовало из их содержания, — какое-то событие, которое произошло именно в это время и которому пресса уделяла много внимания.

Макеев принялся просматривать газетные страницы более внимательно, стараясь выделить темы, на которые было больше всего публикаций, и пытаясь определить по степени измятости страниц, что в этих газетах могло бы привлечь внимание Константина.

Итак, о чем пишут все? Утверждение Думой нового премьера, новые назначения в правительстве, международные дела, это понятно, — Косово, НАТО, Комдессю и кредиты России и так далее Наиболее громкие происшествия — Чечня, Дагестан…

Стоп-стоп, что там в Дагестане? Константин же рассказывал, что в Москву подался прямо из Дагестана, хотя и не очень-то внятно объяснил, что он там делал. Теракт в Буйнакске? Что-то сомнительно.

Нет, скорее всего это не то, что нужно.

Поехали дальше. Так, приближающиеся выборы — ну, тут все отметились кто во что горазд. Хотя есть и общие темы — вот, например, нашумевшая, помнится, «утка» об объединении Жириновского с коммунистами. Лажа, конечно, но дня три не сходила со страниц газет и экранов телевизоров…

Но Константин-то тут при чем? Скорее всего — совершенно ни при чем.

Нет, его что-то другое интересовало.

Похоже, что читал он вот эти вот страницы, на них есть характерные следы от державших их пальцев. Возможно, еще и эту страницу он тоже читал, что тут?

Выступление на пресс-конференции Глеба Белоцерковского о своем решении баллотироваться в депутаты Государственной Думы, скандал Дружкова с налоговой полицией, исчезновение Генриха Воловика, версии журналистов по этому поводу, предположение о том, кто наследует его политическое влияние, жесткий контроль за выборами со стороны правоохранительных ведомств…

Да, тут сообразить что-либо трудновато.

Пожалуй, этот путь ни к чему не приведет — слишком много неоднозначной информации и слишком мало критериев ее отбора. С этим ничего не выйдет.

Что осталось? Остался только лист бумаги, повествующий о некоторых конфиденциальных сведениях из жизни некоего Кузина Виктора, как его по батюшке? Пантелеймоновича. Вот им и придется заняться.

Именно им. По одной простой причине — потому что это единственная возможность чем-нибудь заняться. Трудно сказать, что может дать версия о том, что этот Кузин имеет хоть какое-то отношение к исчезновению Константина, но отработать ее нужно.

Да и сделать это будет достаточно легко.

Вон сколько понаписано про этого Кузина.

Фотографии только не хватает.

Прежде всего нужно подумать, где его лучше всего навестить? В его офисе, не пойдет. Слишком долго и трудно придется пробиваться, удостоверение не покажешь, тут же скандал поднимется, начнут орать:

«Проверка! Проверка!» — а удостоверение у Макеева давно просроченное, вляпаться можно по самые уши.

Дома — это тоже не очень удачная мысль.

Наверняка редко он дома бывает — не указано, что женат, что ему дома делать? Зато вот баб у него!.. Да-а, впечатляющий списочек!

Постойте-ка, это что же получается, сейчас у него одновременно, если верить датам, которые тут указаны, — раз.., два… ну правильно, три бабы. Силен мужик! Гарем прямо-таки… Вот у одной из этих баб и нужно его навестить. Отлично кто-то поработал, адреса все указаны, телефоны тоже, очень удобно. Профессионал составлял, без всякого сомнения…

Приняв решение, Макеев не стал долго сидеть на одном месте. Нужно было пошевеливаться. Неизвестно, каково приходится сейчас Константину, и вообще, успеет ли Макеев разобраться со всем этим, а то ведь и опоздать можно.

И он решительно направился на улицу.

Добираться предстояло до центра Москвы.

Глава 13

Макеев действовал решительно, по старой ментовской привычке. Всего было три адреса, придется объехать их все, но это его не пугало, всего-то три адреса, да еще все — в центре.

Бывали у него ситуации, когда методом исключения ему приходилось отрабатывать сотни адресов, чтобы найти всего лишь одного человека, — в ментовской практике это самое обычное дело.

Плохо, что не указаны номера телефонов его любовниц. Можно было бы, конечно, разыскать их по справочной, но пока туда дозвонишься…

Оседлав свою «шестерку», он без особого труда нашел адрес первой из любовниц Кузина, недалеко от Пушкинской площади, на Большой Бронной. Здесь он управился очень быстро, — на его настойчивые звонки никто не открывал, он даже кулаком побарабанил по двери, — с тем же результатом. Скорее всего хозяйки не было дома.

Но раз так, то и самого Кузина здесь быть тоже не должно.

Второй адрес был рядом с Красными воротами, на Новой Басманной, прямо у железнодорожной линии. Позвонив в квартиру и представившись газовиком, заявившимся с профилактическим осмотром, Макеев проверил газовую плиту и всякие вентили под бдительным присмотром хозяйки, эффектной тридцатилетней дамочки, не выпускавшей из рук поводок, с которого рвалась к Макееву здоровенная злобная псина по кличке Долли.

Макеев так и не понял, почему, собственно, этого огромного дога так странно назвали, на «куколку» тот был похож не больше, чем на кошку, но зато отлично понял, что в квартире, кроме хозяйки, никого нет, а больше его ничто и не интересовало.

Оставался только один адрес, и Макеев был уверен, что на этот раз он найдет того, кто ему нужен. Зоя Алексеевна Быстрова жила на Якиманке, в угловом доме, выходящем одной стороной в Бродников переулок.

У подъезда, в котором находилась ее квартира, стояли несколько иномарок, и Макеев счел это за свидетельство, что на этот раз ему повезет, — одна из машин вполне могла принадлежать Виктору Пантелеймоновичу Кузину.

На его звонок ответил мужской голос, и Макеев удовлетворенно усмехнулся, не растерял он еще оперативных навыков.

— Кто? — спросил, не открывая двери, мужчина. — Валера, ты?

— Я не Валера, — ответил Макеев. — А если вы спрашиваете о своем охраннике, то он скорее всего спит в вашей машине.

— Кто вы? — спросил голос из-за двери. — Что вам нужно?

— Всего лишь задать вам несколько вопросов, — ответил Макеев. — Я ищу одного человека, и вы можете мне очень помочь.

— Отойдите на шаг от двери, я хочу вас рассмотреть, — сказал мужчина из-за двери.

Макеев отошел на шаг и предоставил возможность рассмотреть себя через дверной глазок. Он знал, что внешность у него самая безобидная, полноватый, неуклюжий мужчина лет пятидесяти пяти, спокойное доброжелательное лицо, большие залысины, густые черные брови и выражение безмятежной покорности судьбе.

Что поделать, такова уж его внешность.

Он считал себя очень не привлекательным для женщин, комплексовал из-за своей полноты, но ничего не мог с собой поделать. Сколько раз за свою жизнь пытался он знакомиться с женщинами, преодолевал свое смущение, но стоило ей окинуть его фигуру ироническим взглядом, как он сумбурно извинялся и поспешно ретировался.

Так и не удалось ему жениться. Уверенно он чувствовал себя только с проститутками, заплатив им, он совсем не думал о своей внешности. И все получалось здорово. Но стоило только представить какую-нибудь женщину в роли своей жены, как на него нападал столбняк и он не знал, куда деть свои руки.

Смеялся сам над собой не раз, раскладывал по полочкам свое поведение, показывал самому себе, что ведет себя глупо, но справиться с собой не мог. В следующий раз случалась та же история.

Зато у мужчин он вызывал расположение, какую-то неосознанную симпатию.

Почему — понять до конца не мог, но пользовался этим часто, даже на допросах ему иной раз удавалось смягчить озлобившегося подследственного, разговорить его и показать сослуживцам класс в ведении допроса.

Словом, он спокойно дал себя рассмотреть без всякого сомнения в том, что не вызовет ощущения опасности у человека за дверью.

— Как вы узнали, что я здесь, по этому адресу? — спросил мужчина, не торопясь открывать дверь. — Откуда вы вообще взяли этот адрес?

— Это объяснить довольно сложно, особенно если разговаривать через дверь, — сказал Макеев. — Почему бы вам не впустить меня? Я без оружия.

Дверь распахнулась.

— Зато я вооружен! — сказал появившийся на пороге человек, направив в живот Макееву пистолет марки, похоже, «беретта», который он очень неумело, Макеев это сразу отметил, держал в руке.

— Заходи в квартиру, — приказал мужчина, отступая назад. — И не делай резких движений. Учти, я могу выстрелить!

Если Макеева можно было назвать полноватым, то открывший ему дверь мужчина был в полном смысле этого слова — толстый.

Лицо у него было очень даже отталкивающего вида, Макеев мог бы назвать себя красавцем по сравнению с ним. И вот поди ж ты, три бабы у него было, а у Макеева — ни одной. Несправедливо как-то.

— Выстрелить вы при всем желании не сможете, — заметил Макеев, проходя в дверь, — потому что не сняли пистолет с предохранителя. Но это, наверное, к лучшему, при вашем умении стрелять вряд ли вы в меня даже попадете…

— Какого черта?! — воскликнул мужчина. — Кто вы такой и зачем ворвались в квартиру? И учтите, что я уже вызвал охрану.

— И опять вы несколько не точны, — усмехнулся Макеев. — Сами вы вызвать охрану не могли, потому что ваш телефон лежит, насколько мне видно отсюда, на столе в гостиной. Самое большее, что вы могли сделать, — это попросить вызвать охрану Зою Алексеевну. Но вы, Виктор Пантелеймонович, вряд ли стали бы ее об этом просить, слишком уж это не соответствует роли, которую вы хотите играть в ее глазах.

Кроме всего прочего, вы почему-то сильно волнуетесь, это очень заметно. А ведь я пока еще не давал вам никакого повода для волнения. И давать его не собираюсь.

Кузин вдруг рассмеялся. Спокойный, мягкий тон Макеева его успокоил. Виктор Пантелеймонович уже не думал, что от этого странного посетителя можно ожидать нападения.

— А вы, надо полагать, Эркюль Пуаро? — спросил он. — Назвать вас Холмсом у меня просто язык как-то не поворачивается, слишком уж мало вы похожи на англичанина. Точнее, совсем не похожи.

— Неужели я похож на француза? — искренне удивился Макеев.

— На бельгийца, а не на француза, — поправил его Кузин. — Я думал, что вы лучше знаете ваших литературных коллег.

— Простите, — склонил голову набок Макеев. — Не понял?

— Ну, так вы же наверняка частный сыщик? Я угадал? — вновь улыбнулся Кузин. — У вас вид типичного частного сыщика, детектива, так сказать, правда, не американского образца, а европейского…

Итак, чего же вы от меня хотите?

— Только помощи, — сказал Макеев, решив не разубеждать Кузина в его заблуждении. — Дело в том, что я ищу одного человека, который пропал слишком неожиданно и для меня, и для себя, и, к сожалению, не успел оставить мне своих новых координат.

— Я-то здесь при чем? — перебил его Кузин. — Я что, знаю этого человека?

— Вот это я и хотел бы выяснить, — вздохнул Макеев. — Очень хотел бы. Имя Константина Панфилова вам ничего не говорит?

Кузин покачал головой.

— Абсолютно, — сказал он убежденно. — Не знаю никакого Панфилова.

— Может быть, вы знаете Александра Гвоздева? — попытался еще раз Макеев.

— А кто это? — спросил Кузин.

— Не важно, — не стал ничего объяснять Макеев. — Знаете или нет?

— Нет, — покачал головой Кузин. — Это все ваши вопросы?

— Сейчас я покажу вам один документ, — сказал Макеев. — Можете не сомневаться, он вас очень заинтересует. Предупреждаю сразу, что он несколько необычен. Предвидя ваши вопросы, говорю сразу, что не могу сообщить, как он ко мне попал, скажу только, что это произошло случайно. Я хотел бы услышать именно ваше мнение по поводу этого небольшого досье.

Он протянул Кузину ксерокопию найденного в конверте листа. Едва тот взглянул на бумагу, как тут же выхватил листок из рук Макеева, скомкал его и сунул в карман спортивных штанов.

— Вы, наверное, не обратили внимания, это ксерокопия, — вежливо сказал Макеев. — Не стоило, наверное, ее мять. И напрасно вы нервничаете. Нам лучше поговорить спокойно.

— Откуда вы взяли это? — спросил его Кузин очень напряженным, сразу севшим голосом. — Этот лист бумаги? Кто вам дал это?

— Я не понимаю вашего волнения, — пожал плечами Макеев. — А что, собственно, особого и такого страшного в сведениях о вас, которые содержатся в этой справочке? Ну, подумаешь, велика беда, точно указано число ваших…

Кузин быстро оглянулся через плечо на открытую дверь в спальню, в конце коридора, и Макеев прекрасно понял его взгляд, не стоит подставлять мужика, женщины терпеть не могут в таких делах конкуренции.

— Ваших знакомых? — закончил он. — Или в вашей склонности к литературному творчеству? Неужели вы думаете, что это негативно скажется на деловой репутации?

Позвольте предположить, что скорее наоборот.

— Где он? — перебил его Кузин.

— Простите, кто? — не понял Макеев. — О ком вы говорите?

— Не притворяйтесь идиотом! — раздраженно ответил Кузин. — Вы прекрасно понимаете, кого именно я имею в виду. Этот документ вам мог передать только один человек. И его имя вам хорошо известно!

— Почему — только один? — спросил Макеев. — Впрочем, если вы правы, то это я должен вас спросить, — где он, этот человек? Поскольку именно этого-то человека я сейчас и ищу.

Кузин посмотрел на него недоуменно.

Потом глубоко вздохнул.

— Чтобы понимать друг друга, — сказал он, — давайте-ка будем с вами называть вещи и людей их именами.

— Вполне с вами согласен, — отозвался Макеев. — Но не пройти ли нам из коридора куда-нибудь? Например, на кухню?

И он вновь очень выразительно посмотрел на открытую дверь спальни.

— Да-да, — спохватился Кузин. — Проходите на кухню. Там лучше всего.

На кухне Кузин принялся тут же шарить в холодильнике. Он достал оттуда большое блюдо с остатками холодных мясных закусок и принялся, не обращая внимания на Макеева, бросать в рот куски ветчины и салями.

— Я не отказался бы от чашки кофе, — сообщил ему Макеев. — Раз уж у вас нет «Портера». Впрочем, я сегодня за рулем.

— Простите, — спохватился Кузин. — Пива действительно нет, кофе я сейчас сварю. А это у меня нервное. У меня появляется ужасный аппетит всякий раз, когда я начинаю нервничать.

«А нервничаешь ты часто, надо полагать», — подумал Макеев, посмотрев на его выпирающий из спортивных штанов живот.

Сварив кофе по-турецки и поставив перед Макеевым маленькую дымящуюся чашку, Кузин сел напротив и сказал, глядя ему в глаза:

— Эти сведения обо мне вы получили, надо полагать, от Генриха Львовича Воловика. Мне уже довелось видеть в точности такую же справку, мне показал ее один из моих коллег. Справка была и по содержанию, и по форме точно такая же. Коллега за пару секунд доказал мне, что составлена она была либо самим Генрихом Львовичем, либо по его указанию. Поэтому я и спрашиваю вас, где он? Говорите же, наконец!

— Так вы имеете в виду Генриха Львовича? — спросил, не совсем понимая, о чем речь, Макеев. — Он, стало быть, до сих пор не объявился?

— Постойте! Не морочьте мне голову, — воскликнул Кузин. — Вы от Воловика или нет, в конце концов? Отвечайте прямо!

— Нет! — очень твердо сказал Макеев. — Я только от самого себя. Майор Макеев, есть у вас такой в списках личного состава?

Кузин посмотрел на него недоверчиво.

— Этого просто не может быть, — сказал Виктор Пантелеймонович убежденно.

— Но это действительно так! — воскликнул Макеев, чувствуя себя полным идиотом, который не понимает, зачем он вообще начал этот разговор. — У меня пропал друг. У него в кармане я обнаружил это письмо или справку, называйте как вам угодно. Я думал, вам известно о нем хоть что-то, но вы уже сказали, что его не знаете. Впрочем, можете взглянуть на фотографию, может быть, он известен под другим именем? Посмотрите внимательно.

Кузин взял в руки паспорт Константина на имя Александра Гвоздева, открыл фотографию и долго в нее всматривался. Потом покачал головой.

— Нет, этого господина я не видел, это абсолютно точно, — сказал он. — Но справку обо мне, именно эту справку, мог дать только сам Генрих Львович или какой-нибудь человек, очень близкий к нему. Но я все же не понимаю, зачем вы ко мне пришли?

— Могу вас заверить, что я ровно ничего не знаю о Генрихе Львовиче Воловике, — сказал Макеев. — Разве что только то, что писали о нем газеты. Я разыскиваю совсем другого человека. Не скрою, что я надеялся на большее, но тем не менее вы мне очень помогли. За это я вам благодарен. А теперь разрешите откланяться.

— Вы же еще не выпили кофе, — показал на его чашку Кузин.

— Простите, но я вообще не пью кофе, — твердо сказал Макеев.

Кузин даже рот раскрыл.

Не дожидаясь, пока Кузин придет в себя и начнет задавать ему вопросы, Макеев поспешил к входной двери.

— Если вдруг вспомните хоть что-то о Панфилове Константине, — сказал Макеев выглянувшему в коридор из кухни Кузину, — звоните обязательно, вот номер моего сотового телефона.

На пороге двери он еще на пару секунд задержался и сказал:

— Так, говорите, Генрих Львович? Любопытный расклад получается — и непонятный пока, — вздохнул Макеев. — Но и на том спасибо.

И вышел из квартиры.

Он спешил, потому что вспомнил: одной из наиболее популярных тем, обнаруженных им в тех самых газетах, было исчезновение Генриха Львовича Воловика.

Два независимых друг от друга факта говорили об одном и том же. Этого было достаточно для того, чтобы принять в качестве рабочей версии идею о том, что исчезновение Константина как-то связано с именем пропавшего банкира Генриха Львовича Воловика.

Глава 14

За несколько дней общения с Денисом Владислав Воловик понял гораздо больше, чем за все время, которое он считал своей осознанной жизнью. Может быть, произошло это только потому, что теперь за его спиной не было папы, способного решить любую проблему и договориться с любым человеком. Он всегда считал, что люди пресмыкаются перед его отцом и стараются ему угодить только потому, что у него чертова уйма денег.

Не перед Генрихом Львовичем лебезят все его помощники и бизнесменчики средней руки, перед его деньгами. Славик с детства считал это в порядке вещей и на себя автоматически распространял отношение людей к своему отцу. Раз он прямой и единственный наследник этих денег, то и перед ним все должны заискивать и гнуть спины. И всегда очень злился, когда этого не происходило.

Его всегда удивляло, когда человек, только что заискивающе смотревший в глаза Генриху Львовичу, искавший его благосклонного взгляда, вдруг окатывал холодным презрением его, Владислава, спешащего к отцу за очередной порцией денег на карманные расходы. Ему казалось, что его просто не узнают, не догадываются, что он носит фамилию Воловик, что он сын того самого человека, от которого во многом зависит их судьба.

И Владислав часто устраивал скандалы, пытаясь требовать для себя того же, что люди давали его отцу: уважения, за которым чаще всего проглядывало самое натуральное подобострастие.

Но к нему чаще всего относились с презрением, истоки которого он понять не мог. Что он сделал всем этим людям, которые работают на его отца, зарабатывают деньги для него и для его семьи, в том числе и для Славика? Абсолютно ничего. Многих из них он даже не знал по имени и видел всего пару раз. Почему не уважают его — наследника состояния своего отца?

Денис спутал все его представления о том, как достигается уважение. Кем был этот странный мужчина, несмотря на свои немолодые уже годы, все еще похожий на юношу? Обычный бандит, каких немало в Москве, рядовой сутенер, не имеющий ни большого капитала, ни большого влияния в криминальных кругах.

Скорее всего он вообще не имел никакого влияния в этих самых кругах, держа в подчинении лишь нескольких мелких «шестерок» из своей группы. Наверняка он даже не пытался претендовать на расширение своей зоны, в которой работали его «курочки», довольствуясь тем, что у него есть.

Если сравнивать удельный вес, денежный разумеется, которым обладал этот Денис, и который получит Славик, когда доберется наконец до отцовского наследства, то это все равно что железо и пух, просто не может быть никакого сопоставления между ними.

Так почему же так странно распределились между ними роли, почему так непонятно выстроились отношения? Почему этот дешевый Денис позволяет себе орать на Владислава Воловика, который вскоре станет обладателем одного из самых крупных российских капиталов? Разве он не понимает своей ничтожности по сравнению со Славиком? Должен понимать. Но почему-то это понимание не добавляет этому ничтожеству уважения к Славику.

Если бы дело было только в том, как Денис относится к нему, Славик смог бы еще это пережить без особых переживаний — назвал бы про себя Дениса идиотом и на этом успокоился бы. Но гораздо больше его беспокоило свое отношение к Денису.

Как ни странно, но он уважал этого человека, которого уважать было совершенно не за что. Это было обидно, и еще обидней становилось от того, что Славик начал догадываться, почему так происходит. Все дело в характере, в способности человека «ставить» себя в отношениях с другими людьми. К своему стыду и разочарованию, Славик вынужден был признаться самому себе, что у него эта-способность полностью атрофирована.

Он не привык бороться за свое лидерство, он привык его просто требовать, как положенное ему от рождения. Судьба так распорядилась, что он родился в семье банкира, родился именно он, а не кто-нибудь другой. Судьба сразу, ни с кем не советуясь, поставила его выше всех остальных, и тот, кто не хочет этого признавать, идет против нее, против самого устройства жизни. Так думал Славик все свое детство и всю юность.

И лишь теперь, оставшись без отца и столкнувшись с жизнью самостоятельно, он начал понимать, что иметь право получить деньги — это еще не значит их получить. И точно так же, иметь право на уважение других людей — еще не значит действительно пользоваться их уважением.

Отца уважали не за его деньги, а за то, что он сумел эти деньги сделать, сколотить свое состояние и умел его удержать в руках, не растратить и не дать никому вырвать его, а желающих наверняка было очень много.

Генриха Львовича уважали за то, что он был тем, кем он был, а не за его социальный статус, которого он никогда бы не до бился, имей другой характер.

Владислав чувствовал, что попал в какую-то зависимость от Дениса, и не может освободиться от нее по своей воле. Вроде бы ничто не мешает ему просто послать к конкретной матери этого бандита и отказаться от его услуг.

Он несколько раз решался окончательно порвать с Денисом и даже пытался ему сказать об этом. Но стоило ему открыть рот, как слова застревали у него во рту и наружу вырывался лишь невнятный лепет.

Временами он заводился настолько, что буквально просто терпеть больше не мог положения, в которое попал. Он готов был убить Дениса, поскольку отдавал себе отчет, что никак иначе избавиться от него уже не сможет. Тот впился в него мертвой бульдожьей хваткой и не собирался разжимать свои цепкие челюсти.

Честно сказать, и тридцати процентов от своего наследства Владиславу было очень жалко. Зачем отдавать их в чужие руки, если Владислав и сам найдет достойное применение этим деньгам. По крайней мере, он был полностью уверен в том, что знает, как с умом распорядиться огромным отцовским состоянием.

Стремление Дениса оградить Владислава от контактов с человеком, который знал, где искать его отца, было настолько явным, что просто бесило Воловика-младшего.

Кроме того, его начала серьезно беспокоить психологическая зависимость от этого бандита, в которой он незаметно для себя оказался. Как это случилось, вряд ли он смог бы объяснить, но теперь Славик чувствовал себя очень неуверенно, когда рядом не было Дениса.

Он не верил, что ему удастся самостоятельно разыскать отца или хотя бы свидетельство о его смерти. Хотел этого, стремился к этому, но не верил, что сможет это сделать. Это уже совсем никуда не годилось.

Так он может и вообще всех своих денег лишиться, это он уже начал понимать.

Нужно было что-то решать, что-то делать, как-то избавляться от Дениса. Голова у Владислава пухла, но ничего путного, кроме единственной мысли, выраженной, как всегда, какой-то иронической цитатой, в голову ему не приходило.

— Убить упрямую тварь! — время от времени повторял он сам себе в каком-то ажиотаже, замолкал в испуге от того, что это придется сделать ему самому, и вновь незаметно для себя, машинально повторял и повторял то же самое:

— Убить упрямую тварь!

Славик, несмотря на то что последнее время его все чаще стали посещать очень неприятные мысли о собственной ничтожности, все же гораздо чаще думал о себе, как о безвестном, не открывшемся еще для людей супермене. Он вот только соберется с психологическими силами, заставит себя сделать первый шаг, и тогда его уже не остановить. Он станет круче своего отца, круче вообще всех, кого он знал. И в то же время с беспокойством думал, что если он не сделает этого сейчас, в ситуации с Денисом, то не сможет сделать уже никогда.

Все, что ему нужно было — это пистолет. Остальное он представлял себе довольно просто. Появляется Денис, Славик берет его на прицел и говорит… Ну, что-нибудь этакое говорит, вроде: «Боливар двоих не вынесет!» или «Мне очень жаль, но обстоятельства сильнее моего природного благородства!» И нажимает на курок. Джексона он не боится, тот просто «шестерка» по призванию. А мрачный мужик, что сидит в подвале, будет очень благодарен ему за освобождение и расскажет, что случилось с его отцом и где искать его труп, если его убили…

Отличный план! Славику казалось, что осуществить его настолько просто, что он не испытает даже никакого волнения, когда будет стрелять в Дениса.

Он закрыл глаза, представил себе эту картину, и губы его расплылись в улыбке.

Убить своего врага очень приятно, решил Владислав.

Пистолет у него был. Тот самый пистолет, который выпал из-за пояса схваченного ими человека, когда его везли в машине.

Пока Денис с Джексоном вытаскивали его из джипа и тащили в провал, Славик беспокойно ерзал в машине, не находя себе места, и случайно наткнулся взглядом на лежащий на полу машины пистолет. Он ничего в тот момент не думал и ничего еще не планировал. Он просто схватил оружие и тут же сунул его к себе в карман.

Денис позже перетряс всю машину и всю одежду человека, сидящего в подвале, но пистолета не нашел. Джексон высказал предположение, что пистолет выпал при погрузке в машину, и с этим предположением пришлось согласиться, поскольку ничего другого не оставалось.

Денису пистолет этого Александра нужен был для вполне определенной цели.

Он давно уже решил, что рано или поздно избавится от Славика, но не раньше, правда, чем получит юридическое право распоряжаться его деньгами. А вот потом, после этого, пистолет и послужит для того, чтобы отвести от него подозрения, когда Славика в один прекрасный день найдут застреленным. Само собой разумеется — из этого пистолета, на котором сохранятся отпечатки пальцев его прежнего владельца.

А от самого владельца тоже нужно будет вовремя избавиться, это, кстати, несложно.

Один укол, который отключит его на пару часов, и все, дело сделано. Милиция находит его труп со следами наезда машиной, а в кармане у него — пистолет, из которого застрелен Владислав Воловик. Идеальная схема!

Исчезновение пистолета полностью ее разрушило, но это не так уж и важно. Денис придумает что-нибудь еще, не менее эффективное.

Двенадцать часов, отпущенных Денисом Константину на размышление, истекали поздно вечером, часов в десять. На улице уже опустились сумерки, а в подвале было вообще абсолютно темно.

Денис приехал на джипе вместе с Владиславом и обнаружил Джексона спокойно спящим на письменном столе, который он притащил к двери подвала и поставил поперек прохода, подперев им дверь, и без того надежно закрытую на большой висячий амбарный замок.

Денис резко сдернул Джексона за ногу со стола, и тот нелепо замахал руками в воздухе, отбиваясь от невидимого противника, напавшего на него. Наконец, сообразив в чем дело, он поднялся и начал ворчать, не решаясь на более резкое сопротивление Денису:

— Он же не денется никуда! Я ж под дверью сплю, как этот… Собака сторожевая.

И ключ у меня. Он же к трубе прицеплен, куда он оттуда денется. С трубой, что ли, вместе убежит? Так ее только автогеном можно отрезать, так, голыми руками, ничего не выйдет, я же пробовал. Крепко держится, зараза.

— Я тебе сказал, следить! — орал на него Денис, понимавший, что просто вымещает на Джексоне свое раздражение, но продолжавший бушевать. — Я не говорил тебе, что ты можешь завалиться спать под дверью.

Если бы я имел в виду именно это, я бы так и сказал: «Ложись под дверью!», но я сказал, следить. Смотри у меня, Джексон, если он там сдох, ты займешь его место прямо сейчас же. И будешь сидеть, пока сам не сдохнешь! Открывай, скотина, что стоишь, как идиот?

Джексон кинулся оттаскивать стол и загремел замком. Дверь со скрежетом раскрылась, и в ноздри ударил кислый запах овощной гнили.

— Фу, сука, дышать нечем! — поморщился Денис. — Давай его наверх, Джексон, и не забудь, руки назад и наручники.

Береженого бог бережет.

Он посмотрел на стоящего рядом Славика.

— А ты со мной пойдешь, — сказал Денис тоном, не терпящим возражений. — Он сегодня должен расколоться. Помогать мне будешь.

«Я буду ему помогать! — возмутился Славик. — А может быть, наоборот? Он, кажется, совсем уже меня за человека не считает. Нет, нечего все это каждый день откладывать на завтра. Надо сейчас, а то потом уже слишком поздно будет. Сейчас или никогда!»

Идя по коридору сзади Дениса, он осторожно достал из кармана тяжелый пистолет. Едва они вошли в комнату, где Денис допрашивал Константина в первый раз, как Владислав прицелился в центр спины Дениса и, крепко зажмурившись, нажал на курок.

Раздался сухой негромкий щелчок, но выстрела не последовало.

Денис мгновенно обернулся. Его взгляд быстро скользнул по пистолету, по растерянному лицу Славика, и он сразу все понял.

— Так, — сказал он. — Избавиться от меня хочешь? Думаешь, что без моей помощи обойдешься? Тогда ты — дурак, самый обычный, пошлый, типичный дурак! Убить меня, значит, собрался? Ну, спасибо тебе за доброе отношение! Я взялся помогать тебе за какие-то гроши, а ты так оценил мою помощь. Убивать он меня собрался! А что ты без меня будешь делать? Об этом ты подумал? Кто за тебя будет делать грязную работу? Ты сам? Интересно, как ты это себе представляешь? Ненужных людей ты тоже сам будешь убирать? Ну, тогда убей меня!

Пистолет у тебя в руке, стреляй! Что же ты не стреляешь? Ты же не знаешь даже, что у пистолета есть предохранитель и что прежде чем выстрелить, нужно дослать патрон в патронник. Дай сюда! Убийца хренов!

Денис подошел к застывшему в двери Владиславу и взял пистолет из его руки. Он снял предохранитель, прицелился и вдребезги разнес выстрелом старый телефонный аппарат, стоявший на столе.

Славик испуганно подогнул ноги.

— На, держи, — сказал Денис. — Ты хотел меня убить? Убивай! Теперь тебе достаточно просто нажать на курок. Стреляй!

Славик стоял с пистолетом в руке перед Денисом и чувствовал, что не может заставить себя нажать на курок. Чего, казалось бы, проще, надавил на небольшой рычажок на рукоятке, и ненавистный тебе человек Джексон маялся, не решаясь что-то сказать. Это было очень странно, поскольку с Джексоном Денис работал довольно давно, не один год, и никогда не видел с его стороны никаких попыток к самостоятельности.

Были незначительные проколы, когда он пытался брать инициативу на себя, как тогда, в джипе, но это скорее от несдержанности характера, от глупости в конце концов, а не от настоящей самостоятельности.

А сейчас было очень похоже на то, что Денису придется наблюдать очень редкое явление, Джексон готовился к волеизлиянию.

— Я недавно узнал, что за все это будет хороший гонорар? — сказал Джексон неопределенным тоном, не то утвердительно, не то вопросительно. — Хотелось бы уточнить — сколько я получу?

— За что, за все за это? — сделал удивленное лицо Денис.

— Я знаю, за что! — отчаянно воскликнул Джексон, ринувшись вперед, как в омут головой. — Я знаю про тридцать процентов! Я хочу услышать, сколько процентов ты заплатишь мне?

"Ни хрена себе! — удивился Денис. — Как это он пронюхал, интересно? Надо же, процент ему подавай! Ты у меня сейчас получишь свой процент, урод безмозглый!

Мало не покажется!"

— Я когда-нибудь тебя обманывал? — спросил Денис, положив руку ему на шею. — Мне обидно даже слышать от тебя такое. Неужели ты думал, что я тебя обижу, когда мы достанем эти бабки? Прости, я, наверное, виноват, что еще раньше не поговорил с тобой об этом. Но я хотел разделить почти поровну. Себе — чуть больше. Это казалось мне справедливым, ведь придумал все это я. Но теперь я чувствую себя виноватым перед тобой. Я отдам тебе свою долю. Договорились?

— Денис, ты не подумай, — залепетал растерявшийся от такого поворота Джексон. — Я же ничего против тебя… Ты же всегда… Я понимаю! Я сам тебе всегда… Эх, да что там говорить! Это меня козел этот с толку сбил, пока я его сюда вел.

«Легко тебя с толку сбить, Джексон, — сказал про себя Денис. — Мне такие помощники не нужны, которых можно уговорить за несколько шагов по коридору. Ты всегда был идиотом!»

— Ладно-ладно, — сказал Денис, ободряюще хлопая его по плечу. — Пойдем.

Дело нужно делать, а не собачиться из-за мелочей.

Они вернулись в комнату, и Денис заметил, как метнулся Славик от сидящего на стуле человека. Тот продолжал усмехаться.

«Решил силами со мной помериться, козел! — подумал Денис про пленника. — Ну-ну, попробуй. Следующий ход мой. Посмотрим, как он тебе понравится».

Он сел напротив пленника за стол и положил перед собой пистолет. Сидящий напротив него человек на оружие никак не прореагировал.

А вот Славик заметно напрягся, даже дрожать, кажется, начал. Джексон радостно заулыбался.

— Встань, — сказал Денис. — И повтори при мне, что ты ему сказал?

Он показал рукой на Джексона.

Константин никак не реагировал на его слова. Он знал, что нужно всеми силами стремиться к тому, чтобы внести раскол в ряды противника, и действовал обдуманно.

Он знал, что ничто так не разъединяет людей, как деньги. Именно деньги он и ставил сейчас между своими противниками. Это должно было сработать, не могло не сработать.

— Ты думал, что серьезно мне навредишь, сбив с толку патологического идиота, у которого вместо головы чугунная болванка? — спросил Денис у Константина. — Ты, оказывается, тоже наивен. Вот уж не ожидал. Я думал, ты серьезнее. На что ты пытался его подбить? Чтобы он взбунтовался против меня? Кто? Мой Джексон? Этот тупица? И ты думаешь, я буду за него держаться? Я просто раздавлю его как таракана. И ты поймешь, что я человек серьезный, со мной такие номера не проходят.

И ты поймешь, и все, кто этого еще не понял до сих пор.

Денис говорил спокойно. Так же спокойно он взял пистолет со стола и, не целясь, выстрелил.

Славик взвизгнул, закрывшись руками, а Джексон, стоявший у двери, опрокинулся назад, ударившись спиной о стену, и сполз по ней на пол. По его лицу потекла струйка крови из пробитой пулей переносицы. Он пару раз дернул на полу ногами и затих.

Денис положил пистолет обратно на стол и посмотрел на Славика.

— Я обещал ему отдать свою долю, — сказал он. — Он ее получил.

Славик застыл в неподвижности, не решаясь выскочить в коридор и бежать куда глаза глядят. Он боялся, что Денис выстрелит ему в спину. Страх мешал ему сообразить, что Денис ни при каких обстоятельствах не может его убить, пока не получит доступа к деньгам.

— Ты хорошо стреляешь, — сказал Константин спокойно. — Правда, для того, чтобы застрелить человека почти в упор, особой меткости и не требуется.

Одна из его целей была достигнута, — противников стало меньше. Правда, его несколько смутило то спокойствие, с которым Денис застрелил этого Джексона. Но, как бы там ни было, теперь он остался один против двоих, а это уже неплохо. Можно даже сказать, что теперь они остались один на один с Денисом, Славика трудно было воспринимать всерьез. Он не способен был на борьбу, мог только совершить какую-нибудь глупость со страха.

— Боюсь, что твое умение метко стрелять вряд ли тебе теперь пригодится, — продолжал Константин. — Ни меня, ни его…

Он кивнул в сторону Владислава.

— ..ты убить пока не сможешь. Без меня ты никогда и ничего не узнаешь о его отце.

А без него вообще никаких денег не получишь. Тебе останется только забыть о них, а вот забыть об этом ты и не сможешь. Тебе надо еще позаботиться, чтобы он тебя не кинул. Ты же знаешь, что делается это элементарно. Сам, конечно, устраивал не раз для своих партнеров такие забавные сюрпризы. Однажды тебя просто находят с дыркой в башке.

Константин показал подбородком на лежащий у двери труп Джексона.

— Вот как его, например. У тебя сложное положение, Денис. Не обманывай себя тем, что я в твоих руках. Ты в плену у денег, которые засветились где-то у горизонта.

А получишь ты их или нет, зависит от меня.

Можешь держать меня здесь сколько угодно. У меня всегда есть выход, — я сдохну, но ничего тебе не скажу.

— Нет-нет, это не выход! — сразу же заволновался Славик, забывший обо всем на свете, как только до него дошла суть угрозы Константина. — Это плохой выход. Это же никому не выгодно. Так никто ничего не получит! Надо как-то по-другому!

— Вот видишь, — усмехнулся Константин. — Даже он понял, настолько это банально. Ты должен уговаривать меня на компромисс, на договор какой-то. Но как ты меня уговоришь? Ты же прекрасно понимаешь, что едва ты меня освободишь, как я просто сверну тебе шею, потому что мы со Славиком и без тебя прекрасно обойдемся.

Константин неожиданно рассмеялся.

— Вот, загнал ты себя в ситуацию! Ни вперед, ни назад, и на месте тоже сидеть нельзя! — сказал он сквозь смех. — На что ты надеешься? Собираешься просто выбить из меня то, что я знаю? Попробуй. Я думаю, что ты уже понял, что между мной и им…

Панфилов снова кивнул на слушающего с напряжением Славика.

— ..большая разница.

Константин замолчал. Было слышно, как Денис скрипит зубами. Но он молчал.

Константин был прав, ситуация складывалась не в его пользу.

— Давай, веди меня опять в подвал, — сказал Константин. — И думай, как тебе обеспечить свою безопасность. Я не соглашусь помогать вам до тех пор, пока ты меня не освободишь. Или убивай меня сразу. Но в этом случае забудь про деньги Воловика.

Константин встал и направился к двери.

— Пошли, — сказал он. — К трубе меня прицепишь. И еще один совет. За Славиком следи внимательно. Как бы он тебя не шлепнул неожиданно. Он прекрасно понял, что ты в этом деле лишний…

— Не умничай, — глухо отозвался Денис. — В подвале ты будешь сидеть, а не я.

Он говорил эти слова скорее для себя, чем для Константина. Как он ни отталкивал от себя эту мысль, но вынужден был признать, что тот, кого он считал своим пленником, прав.

Пленником был сам Денис. Пленником своего желания иметь большие деньги. Этот странный человек в наручниках понял, что творится у Дениса внутри, и перевернул всю ситуацию с ног на голову.

Действительно, в самом сложном положении находится сейчас он, Денис. Надо срочно что-то придумывать! Нельзя же так, стоять рядом со своей заветной целью и не иметь возможности сделать к ней последний, самый главный шаг. Так можно просто с ума сойти!

Одно он решил окончательно. Постоянно оглядываться на Славика он не собирается. Тот сегодня уже чуть было не выстрелил ему в спину.

Взгляда он не выдерживает, а стоит повернуться к нему спиной, тут же всадит пулю в затылок. На хрен Денису нужно такое удовольствие!

Ему нужно иметь возможность спокойно подумать, как гарантировать свою безопасность, когда он освободит своего пленника из подвала. А что сделать это придется, Денис уже понял и смирился с этой мыслью. И он придумает — как.

Но пока он будет думать, Славик тоже посидит в подвале. Так спокойнее будет.

— Пошли, — сказал он. — Оба!

Глава 15

Искать самого Воловика совершенно бессмысленно, это Макееву было ясно. Раз уж его не нашли его бывшие коллеги менты, которые обязательно должны были его искать, то нечего и надеяться, что ему повезет. Макеев хорошо понял, что ему и не нужен сам Воловик. А вот те люди, которые были заинтересованы в том, чтобы его найти, могли бы пролить свет на судьбу Константина.

Раз Константин оказался причастен к этой истории, то и следы его нужно искать среди таких же, как и он, причастных.

Сообразить, кто больше других заинтересован в выяснении судьбы пропавшего банкира, тоже не составляло большого труда. Конечно, те, кто претендует на оставшиеся без присмотра деньги, то есть родственники.

О том, какие родственники есть у Генриха Львовича, несложно было узнать из тех же газет, обнаруженных Макеевым в квартире Константина.

Родственников у банкира оказалось немало, но газетчики сделали за Макеева всю работу, связанную с анализом ситуации.

Все родственники были тщательно проанализированы с точки зрения шансов получения наследства. Содержание составленного Воловиком завещания газетчикам известно не было, но они прекрасно обошлись и без него, строя свои выводы по элементарной схеме, выделив среди родственников тех, с кем Генрих Львович общался чаще других.

Таких оказалось всего двое, они же являлись прямыми наследниками в отличие от всех остальных, которым ничего не светило, если они, конечно, не упомянуты в завещании. Но это было слишком маловероятно.

Стало быть, перед Макеевым стояла довольно простая задача: найти либо сына Генриха Львовича — великовозрастного оболтуса Владислава Генриховича Воловика-младшего, либо его законную супругу Лилию Николаевну Симонову, недавно, если верить газетным публикациям, вернувшуюся из Италии в Россию.

Макеев не зря все же много лет проработал в милиции. У него осталось много знакомых в этой системе, к которым всегда можно было обратиться за какой-нибудь незначительной консультацией. Это были, конечно, не друзья, но неплохие знакомые, и никогда не отказывали, когда это их ни к чему не обязывало.

Буквально через час после того как он покинул Кузина, Макеев уже знал, что Владислав Генрихович живет в особняке, возведенном Генрихом Львовичем на территории парка «Лосиный остров», а Лилия Николаевна — в роскошной квартире на Тверской.

Не то чтобы раздельное проживание близких родственников удивило Макеева, ему было известно, что не такие уж они и близкие — Владислав был ребенком Генриха Львовича от первого брака, — но оно хорошо иллюстрировало отношения между ними.

«Наверняка терпеть друг друга не могут! — подумал Макеев. — А причина этой неприязни скорее всего в завещании Воловика, содержание которого им-то, несомненно, известно».

Ехать в «Лосиный остров» и разыскивать там стоящий отдельно особняк, адрес которого точно указан не был, Макееву совершенно не улыбалось, и он решил начать посещение родственников с безутешной супруги.

Телефон Лилии Николаевны Макеев получил вместе с ее адресом и решил предварительно договориться о встрече, все-таки разговаривать предстояло с женщиной, причем с красивой женщиной. Макеев был несколько смущен: в газетах было слишком много комплиментов ее весьма незаурядной внешности.

Он едва успел выговорить свои туманные намеки на осведомленность о некоторых обстоятельствах, связанных с исчезновением Генриха Львовича, как Лилия Николаевна тут же назначила ему свидание.

И не где-нибудь, а у памятника Пушкину. Он, конечно, согласился, хотя и был несколько удивлен ее готовностью к контакту и тривиальностью ее мышления — назначать свидание на Пушкинской площади, это, знаете ли, подходит для провинциалов, плохо знающих столицу. Но, в конце концов, какая ему разница.

Припарковав машину на улице Чехова недалеко от театра Захарова, Макеев прошел к памятнику и был неприятно поражен обилием молодых людей, одетых, на его взгляд, вульгарно и вызывающе в одно и то же время.

Они щеголяли яркими рубашками с короткими рукавами, с какими-то вытачками спереди, что делало эти рубашки больше похожими на женские блузки, чем на мужскую одежду. И вообще, что-то странное было в этих юношах с нарумяненными щеками и крашеными волосами. Макеев почувствовал какую-то неприязнь к ним и уловил даже, что с их стороны исходит нечто подобное. На него поглядывали с удивлением, смешанным с презрением.

Решив не обращать на такие мелочи внимания, Макеев сообразил вдруг, что безутешная супруга запаздывает уже на десять минут. Он начал с беспокойством оглядываться и вдруг почувствовал себя словно под микроскопом. За ним явно кто-то наблюдал, и он готов был поклясться, что это сама Лилия Николаевна.

«Что ж, — подумал Макеев, — это нормально. Звонит, понимаешь ли, незнакомый мужик, что-то лепит про ее пропавшего мужа… Я бы на ее месте поступил точно так же. Понаблюдал бы сначала, кто и каков из себя».

Прикинув, что минут десять на его визуальное наблюдение супруге Воловика должно хватить, он спокойно уселся на лавочке, в уверенности, что скоро появится и сама наблюдательница.

Как ни был он подготовлен к тому, что ему предстоит увидеть, он испытал все же некоторый трепет, когда она появилась со стороны Цветного бульвара и начала приближаться к его лавочке. Значит, точно, наблюдала, решил он, и сочла возможным не опасаться никаких провокаций с его стороны.

— Нам придется отсюда уйти, — сказала она, остановившись перед лавочкой, на которой он сидел. — Здесь слишком не подходящее общество для приличных людей.

А вы, я вижу, приличный человек.

Макеев тут же вскочил, едва она подошла. Газеты не врали, делая комплименты ее внешности. Она была уже не очень молода, но отличалась невыразимым обаянием.

На Макеева она смотрела с интересом и даже каким-то обещанием, сквозившим в ее взгляде и едва заметной улыбке. Впрочем, Макеев тут же сообразил, что это отработанное выражение лица, которое к нему конкретно никакого отношения не имеет, и обещание, уловленное им, существует скорее лишь в его воображении. Ему сразу стало как-то легче.

Словно спала какая-то тяжесть, навалившаяся на него, как только он ее увидел.

— Давайте пройдем на Тверской бульвар,. — предложил он. — Там народу поменьше, можно будет поговорить спокойно.

И все же Макееву нужно было еще несколько минут привыкать к ее обществу, чтобы не чувствовать себя зажатым. Пока они добрались до Тверского бульвара, он уже окончательно оправился от своего первого впечатления и перестал представлять себе, какая она в постели и что вызывает у мужчины обладание ее телом.

Но стоило ему сообразить, что эта вводящая его в трепет женщина жила с Генрихом Львовичем Воловиком, внешность которого хорошо известна была каждому, кто постоянно смотрит информационные передачи, как он сразу же успокоился и почувствовал себя уверенно.

Чем, собственно, она лучше тех женщин, которым он платил за обладание их телом?

Просто она брала дороже — вот и вся разница.

— Вы что-то знаете о судьбе моего несчастного мужа? — спросила Лилия Николаевна, когда они не торопясь шли по Тверскому. — К сожалению, мне так ничего и не удалось узнать о нем после его странного исчезновения. Это просто ужасно.

— Вы слишком неверно меня поняли, если думаете, что я смогу помочь вам в его поисках, — осторожно ответил Макеев. — Дело совсем в другом. Я искренне надеюсь, что мы сможем быть друг другу полезны.

Меня трогает ваше стремление найти своего супруга, несмотря на столь долгое и необъяснимое его отсутствие.

— Послушайте, — перебила его Лидия Николаевна довольно неделикатно. — Не морочьте мне голову. Неужели вы не понимаете, в какую ужасную ситуацию я попала? Несмотря на завещание, которое оставил Генрих Львович, я не могу воспользоваться причитающимся мне наследством, так как никто не может констатировать факта его смерти! Вы понимаете? Я же так до старости буду ждать и ничего не дождусь! Это ужасно! Это просто мучение какое-то!

— Простите, — сказал Макеев, — но я действительно был не осведомлен о такого рода нюансах. Буду признателен, если вы поделитесь со мной подробностями ситуации.

— Я же говорю вам, что это просто бред какой-то! — продолжала жаловаться Лилия Николаевна. — Я куда только не обращалась со своей проблемой. Юристы руками разводят, милиционеры плечами пожимают, никому нет никакого дела до моих проблем.

— Я не хочу показаться невежливым, — сказал Макеев. — Но у Генриха Львовича, кажется, был еще сын, по-моему, от первого брака?

— Вы говорите о Славике? — спросила Лилия Николаевна, посмотрев на Макеева с интересом. — Действительно, он тоже упомянут в завещании. Но, понимаете ли, у Генриха с сыном были очень напряженные отношения. Они не ладили друг с другом.

Естественно, это сказалось на воле Генриха, когда он составлял завещание. Нет, вы не подумайте, отец не оставил его без средств к существованию. Он должен будет получить вполне приличную сумму, но только в том случае, если удастся документально подтвердить факт смерти Генриха Львовича.

— Я, честно говоря, на него тоже рассчитывал, — признался Макеев. — Суть моей проблемы такова, что я готов использовать любую возможность, чтобы найти решение своей проблемы.

— Кстати, вы так и не объяснили мне, что вас ко мне привело? — спросила Лилия Николаевна. — Вы, кажется, говорили, что мы можем оказаться полезными друг другу?

В чем же именно?

— Видите ли, — сказал Макеев, беря ее под локоть и сам не замечая, что не испытывает при этом никакого смущения, — дело в том, что я тоже ищу одного человека.

И у меня есть основания полагать, что его похитили. Кто — я не знаю. Но вполне вероятно, что это похищение связано с исчезновением вашего мужа.

— Вы меня интригуете и обнадеживаете, — взволнованно сказала Лилия Николаевна. — Вас, наверное, мне послала сама судьба!

— Я не стал бы этого утверждать наверняка, — усмехнулся Макеев. — Но был бы вам очень признателен, если бы вы мне сообщили хоть что-то о тех усилиях, которые вы уже предприняли для того, чтобы найти своего пропавшего без вести мужа.

— Ну-у-у, — протянула женщина, — вряд ли это вам поможет. К сожалению, мои личные поиски не принесли существенного результата. Это просто бессмысленная суета, как я теперь представляю.

Она вдруг схватила его за руку и даже остановилась. Макеев увидел перед собой широко раскрытые огромные глаза на прекрасном лице, которое побледнело от волнения, правда, какого-то слишком театрального, что ли, как показалось Макееву.

Впрочем, если она и играла, то актрисой была, без сомнения, талантливой.

«Красивая все же баба! — подумал Макеев. — Жаль, не купишь, дорогая!»

— Я знаю, кто вам нужен! — сказала она, сжимая в волнении его руку. — Вам нужен Владислав! Да, именно он, и вы сейчас поймете, почему.

Она наклонила к Макееву голову, так как была значительно выше его, особенно в шикарных итальянских туфлях с очень высокими каблуками, и заговорила, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Вы же понимаете, как это бывает, — произнесла она, оглянувшись зачем-то по сторонам. — Взаимное недоверие, подозрения и все такое прочее. Между родственниками вроде нас это обычное явление. Короче, вы уже поняли, что я за ним следила.

Макеев посмотрел на нее удивленно.

— Следили? Вы? — не поверил он. — Этого просто не может быть.

— Ну конечно, не сама, — улыбнулась она. — Ну что вы! Я наняла специалистов.

Сейчас, знаете ли, это не составляет проблемы.., частных детективов. Они последнее время следили за Владиславом. Я уверена, что и он за мной следил. Это было бы естественно. Вы же понимаете, что у того, кто первым что-то найдет, появляется некоторое преимущество перед другим. Он может диктовать другому свои условия. Так вот, Владислав явно напал на след. Он тоже обратился к специалистам, хотя, на мой взгляд, эти его специалисты не внушают никакого доверия. У них очень, как бы это сказать, неадекватные методы, знаете, этот мордобой, терпеть не могу! Потом, один из них связан с какими-то проститутками. Это просто ужас, к кому он обратился! Но мои люди проследили за ним. И я думаю, то, что им удалось выяснить, вас должно заинтересовать. Он зачем-то посылал одного из них, симпатичного юношу, в Пензу, представляете? Что можно искать в Пензе? Генриха? Это же нонсенс, Генрих в Пензе! Такого нарочно не придумаешь!

Макеев неопределенно пожал плечами.

Информация и в самом деле была странноватая. Владислав ищет кого-то или что-то в Пензе. Ладно. Но Константин-то здесь при чем? Ведь он последние дни был в Москве и ни в какую Пензу не ездил, Макеев был в этом уверен.

— Действительно странно, — невнятно пробормотал он, стараясь продемонстрировать Лилии Николаевне, что это сообщение не особенно его заинтересовало и что он ожидал от нее чего-то большего.

— Так это же далеко не все! — воскликнула женщина. — После этой поездки в Пензу его люди напали, просто как какие-то гангстеры, на какого-то мужчину, представляете, прямо среди белого дня! Разбили ему голову, бросили в машину и куда-то увезли.

— Простите, Лилия Николаевна, — перебил ее Макеев, чрезвычайно заинтересованный на этот раз ее сообщением. — Вы не знаете, где это произошло?

— Ну конечно, знаю! — воскликнула она. — Это было вчера на Варшавском шоссе, на самой окраине Москвы.

«Константин! — воскликнул про себя Макеев. — Точно, он! Наконец-то! Не зря я за него волновался. Опять в какую-то дурацкую историю попал, ну везет этому парню, как покойнику!»

— Я не поверю вам, если вы мне скажете, что ваши люди не проследили за той машиной, — сказал Макеев. — Куда его отвезли?

— Я и не собиралась вводить вас в заблуждение! — посмотрела она на него с недоумением. — Конечно, проследили, в конце концов, именно за это я плачу им деньги! Однако большего им выяснить не удалось. Единственное, что я могу вам еще сказать, похищенного мужчину держат на старой, заброшенной овощной базе, в Одинцове. И еще один странный факт, Владислав не появляется дома! Нет, это в его возрасте нормально, конечно. Но он же не у женщины, не в ресторанах пропадает, это бы я поняла. Он там же, на этой овощной базе! И не в качестве пленника. Я не представляю себе, что он там делает. У меня такое впечатление, что ему удалось напасть на какой-то след. Он что-то уже узнал про Генриха! Я просто места себе не нахожу! Но все мои усилия напрасны, больше ничего не известно.

— Адрес! — перебил ее Макеев. — Немедленно давайте адрес! Вы просто не представляете, как мне повезло, что я вас нашел!

Она вдруг посмотрела на него с подозрением.

— Обещайте мне, что расскажете все, что вам удастся узнать о Генрихе! — воскликнула она. — Иначе я вам ничего не скажу!

— Я расскажу вам все! — сказал он торопясь. — Давайте адрес. Вы мне очень помогли и поможете еще больше, когда скажете, где это овощехранилище находится. Я перед вами в долгу и постараюсь долг вам непременно вернуть. Можете во мне нисколько не сомневаться. Я никогда еще не обманывал женщин!

«Оно и видно невооруженным глазом, — подумала Лилечка Симонова. — Господи, ну и экземплярчик! А я-то еще, дура, думала, что переспать с ним придется! Слава богу, обошлось, я бы, наверное, не выдержала, расхохоталась бы, как последняя дура!»

— Я вам верю! — произнесла она вслух. — Вы производите впечатление благородного человека… Впрочем, я это, кажется, вам уже говорила…

Она открыла свою сумочку и начала в ней рыться.

— Где же это у меня? — бормотала она, перебирая свой обычный вздор, который можно обнаружить в каждой женской сумочке, — пудреницы, зеркальца, расчески, духи, губнушки, ключи, записочки и визитки и прочую дребедень. — Ах да, вот она где!

И Лилия Николаевна достала клочок бумаги, но не из сумочки, а из кармана легкого шелкового пиджака.

— Здесь записан адрес, который вас интересует, — сказала она. — Не забудьте свое обещание! Меня интересуют любые мелочи, любые детали. Каждая из них может навести на след Генриха Львовича и спасти меня, я надеюсь, вы сами это понимаете.

Макеев выхватил у нее из рук небольшую ровно обрезанную ножницами бумажку и тут же побежал обратно, к Пушкинской площади, проклиная себя за несообразительность. Угораздило же его поставить машину так далеко! Теперь, — пока он до нее доберется! А времени, судя по ее рассказу, остается совсем мало.

Может быть, его и вовсе не осталось.

Константина, как он понял по ее рассказу, держат в подвале, и уже довольно давно держат. У Владислава и его людей может лопнуть терпение, и они наделают глупостей. Ведь Константин никогда не согласится на их условия.

Макеев не знал, чего добиваются от Константина его похитители, но уверен был, что Панфилов не поддастся ни на какие угрозы. Запугать его невозможно, унижаться его тоже не заставишь. Там идет психологический поединок, кто кого «пережмет», переупрямит, кто окажется выдержаннее и терпеливее.

Макеев очень боялся, что упрямство Константина дорого ему обойдется.

Добравшись до своей машины, он включил зажигание, вырулил на Бульварное кольцо, чтобы потом у Арбатских ворот свернуть направо и по Новому Арбату выехать на Кутузовский проспект.

Проезжая вновь по Тверскому бульвару, он успел заметить Лилию Николаевну, которая стояла на том самом месте, где он ее так спешно покинул.

Она стояла не одна, рядом с нею находился широкоплечий мужчина спортивного вида, который слушал очень внимательно, что она ему говорила.

Мимолетное видение воловиковской супруги поразило Макеева полным несоответствием тому образу глуповатой пустой бабенки, который сложился у него за время недолгого общения с ней.

Но тормозить и разбираться в причинах охватившего его от этой картины недоумения он не стал. Не было времени заниматься пустяками.

И еще ему показалось, когда он в последний раз посмотрел на эту женщину в зеркальце заднего вида, что и она, и стоящий рядом с ней мужчина провожают его машину глазами. Мужчина при этом что-то энергично говорил по сотовому телефону.

Впрочем, все это настолько быстро мелькнуло перед глазами Макеева, что он не уверен был, что ему не показалось. Он прибавил газу и вскоре уже сворачивал с Никитского бульвара на Новый Арбат.

Глава 16

Лилечка Симонова все просчитала правильно. Это был очень удобный случай навсегда избавиться от этого идиота Владислава и решить одним махом все свои проблемы с грядущим безденежьем.

Все будет очень естественно. Этот странный пухленький человечек, который кого-то ищет, помчался в Одинцово, где Владислав со своими подручными держат в подвале человека, которого они похитили. Без всякого сомнения, этот толстячок ввяжется в драку с командой Славика. А больше от него ничего и не требуется.

Главное, чтобы драка была! И если во время драки Владислав Воловик вдруг упадет с простреленной головой, кто поверит объяснениям того, кто с ним только что дрался. Правда, никто этого не увидит, но это и к лучшему. Этот миниатюрный Пантагрюэльчик сам сообразит, что в милицию с этим убийством лучше не соваться. Ни один козел в милицейских погонах, пусть даже самый последний из козлов, не поверит, что убийство было совершено каким-то неведомым снайпером с далекого расстояния.

"Вы мне тут Джона Кеннеди не разводите! — наверняка скажет сержант. — Снайперы им, понимаешь ли, везде мерещатся!

Креститься надо, когда мерещится черт-те что! Не в Далласе живем! Сами и ухлопали мальчишку, а теперь на каких-то мифических снайперов сваливают. Подставляйте руки под браслеты!"

Никому потом ничего не объяснишь.

Мотив у обоих есть — одного Владислав в подвале держит, другой его выручать приехал…

Нет, такой случай упускать нельзя.

Поэтому, едва толстячок припустился от нее бегом, Лилечка сделала условный знак рукой, и около нее тут же оказался красавец Рустам, который все время держался поблизости — на всякий случай.

С Рустамом она уже обсуждала проблему устранения Владислава. Проблема заключалась в том, что если Славика обнаруживают мертвым, то первой подозреваемой оказывается она, вторая претендентка на наследство, у нее есть мощнейший мотив — деньги.

Еще вчера ночью в объятьях Рустама она сообразила вдруг, что Славика нужно убивать на этой самой базе, только обставить все это как попытку освободить схваченного Славиком пленника.

Продумать инсценировочку: на Владислава и его людей нападает какая-то группа вооруженных людей и пытается освободить пленника. Поднимается перестрелка, в которой Славик оказывается застрелен. Пленнику тоже не повезет, его заденет шальная пуля. Легко так заденет, но точно, — в висок. Видя такую незадачу, нападавшие на Славика скрываются, оставив трупы для милиции.

Никаких оснований подозревать Лилечку быть не может. Нужно только позаботиться о свидетелях перестрелки, а также о своем алиби.

Ну, это не проблема. Сложнее с тем, что своих ребят Рустам посылать не хотел, он ими слишком дорожил, чтобы так подставлять, его еще уговорить нужно. А нанимать других, — есть риск, что за теми давно менты наблюдают.

И тут появляется этот чудик! Это сама судьба ей помогала. Как он только сумел ее найти, это же счастливое стечение обстоятельств — он оказался другом того самого похищенного. Чудеса, да и только. Теперь никого искать не надо, достаточно одного человека с надежным пистолетом. Просто шлепнуть Славика при первом удобном случае и быстренько сматываться.

И больше она никогда уже не станет беспокоиться о том, что Славику удастся разыскать труп Генриха Львовича и она останется без средств к существованию. Славик уже никогда не получит свое наследство — это раз. Ее ежемесячное содержание будет выплачиваться ей постоянно и неизменно, из месяца в месяц, из года в год, согласно распоряжению Генриха Львовича.

Есть, наконец, и третье! Пожалуй, самое интересное из всей этой истории. Едва Славик окажется мертв, это будет означать, что наследника, указанного в завещании, больше нет, и наследство получат родственники первой степени, из которых осталась она одна. Вернее, останется одна, не надо торопить события.

И тогда она уже может спокойно искать труп Генриха, ведь как только она его найдет, все наследство Воловика перейдет к ней. Ради этого стоит рискнуть. Тем более что и риска-то нет никакого.

Рустам понял Лилечку с полуслова. Едва она ему принялась растолковывать посетившую ее превосходную идею, как он уже достал сотовый телефон и принялся вызывать дежурившего у овощехранилища в Одинцове Равиля, одновременно слушая Лилечку.

Едва она закрыла рот, как он тут же объяснил ситуацию Равилю и передал ему приказ «дождаться посетителя, затем зачистить вверенную его наблюдению территорию и снять пост наблюдения». Равиль не дурак, он все с лета понимает. Сделает все как надо.

Лилечка смотрела на Рустама с обожанием. Он был классный мужчина, не то что эти слюнявые итальяшки. Честное слово, за столом в них гораздо больше экспрессии, чем в постели. И так любят деньги! Ее просто шокировала, особенно в первое время, ситуация, когда она (!) платила мужчине за проведенное с ним в постели время. Ей казалось это каким-то уродством.

Потом она как-то с этим смирилась, но так и не привыкла. Да и за что платить-то?

За то, что он выполнит свою работу с максимальным старанием, потрудится над твоим телом, демонстрируя тебе все свои сексуальные таланты, явно рассчитывая на то, что тебе понравится его усердие и ты заплатишь больше? А сам он при этом удовольствия не получает…

О том, какое у нее тело и как реагируют на него мужчины, она прекрасно знала, и тут ее никто не смог бы ввести в заблуждение, никакие итальяшки.

Ей не жалко было денег. Стоит ли о них говорить, она платила за это копейки. Но каждый раз ей стоило больших трудов заставить себя это сделать.

Нет, Россия в этом отношении гораздо более цивилизованная страна. У нас совсем другое отношение к женщине. Мужики готовы не только платить, готовы жизнью рисковать, чтобы добиться от женщины благосклонности. И потом, эта внешняя сдержанность, за которой чувствуется скрытая мощная энергия! Нужно быть русской женщиной, чтобы почувствовать особое удовольствие в самом процессе извлечения из мужчины этой энергии.

Но когда он наконец полностью раскрепостится, когда отдаст себя во власть своих желаний, даже не желаний, а еще точнее, инстинктов, когда становится абсолютно свободен и начинает извергать на тебя, на твое тело эту свою скрытую энергию, ты и сама как бы растворяешься в своих желаниях и просто паришь в эти мгновения на каких-то совершенно неземных высотах.

И после всего этого давать мужчине деньги? До такого могли додуматься только итальянцы!

Нет, Рустам все-таки прелесть. Уже которые сутки она не отпускает его из своей постели, а он все еще ей не надоел. И на нее смотрит с восхищением. Вот это — любовь! Это за деньги не купишь.

Лилечка, цепко ухватив Рустама под руку, потащила его к себе, ей ужасно захотелось еще раз почувствовать преимущества наших, российских мужчин перед итальянскими.

* * *

Указанный на клочке бумаги адрес Макеев разыскал довольно быстро. Первая же встреченная им женщина объяснила ему, как попасть на улицу Чикина, которую он пару раз проехал из конца в конец, пока сообразил все же, где ему нужно свернуть в глубь довольно беспорядочно расположенного квартала.

Но дальше все было предельно ясно.

Нужное ему здание он увидел сразу, поскольку оно одно из всех соседних производило впечатление заброшенности — выбитые в половине окон стекла, облезлая краска, снятая с петель и прислоненная к стене входная дверь.

А когда он увидел наконец сделанную огромными, из-за чего он сразу их и не увидел, буквами надпись: «На слом!», сомнения его окончательно покинули, это была именно та овощная база, о которой шла речь.

Одноэтажное здание было обнесено жиденьким забором из сетки-рабицы, вокруг не было ни души, лишь у соседнего жилого дома стояли несколько легковых автомобилей. Они Макеева не беспокоили, с того места, где они стояли, вход в овощехранилище не просматривался, значит, и наблюдения оттуда никакого вести было нельзя Его внимание привлекла одиноко стоявшая машина с тонированными стеклами, торчавшая в совершенно неподходящем для стоянки месте, между домами, словно брошенная. Она стояла прямо напротив двери в интересующее его здание.

— Наблюдаете, ребятки? — пробормотал он. — Наблюдайте, наблюдайте.

Макеев достал из «бардачка» деловую папку для бумаг, вылез из машины, запер ее на ключ и направился прямо к открытой двери бывшей овощной базы.

Уже на пороге в нос ему ударил кислый запах овощной гнили. Макеев сморщил нос и непроизвольно передернул плечами.

Он терпеть не мог неприятных запахов и вообще всего, не правильного с его точки зрения. Наверное, поэтому и пошел в милицию, устанавливать торжество целесообразности и соответствия.

Макеев и не думал скрываться и подкрадываться к двери, да и возможности такой не было, все пространство вокруг одиноко стоящего здания просматривалось и снаружи, и изнутри, из окон.

К тому же у него не было оружия, и вступать в перестрелку ему очень не хотелось.

Потому что в перестрелке он мог участвовать только в качестве мишени. А крадущийся человек вызывает желание выстрелить в него, прежде чем появится желание узнать, чего он хочет.

Поэтому он шел уверенно и по-хозяйски, топая по коридору и хлопая дверями комнат. Он заглядывал в каждую комнату, чтобы быть уверенным, что никто не останется у него за спиной.

При этом бормотал какую-то чушь, исключительно для своих гипотетических наблюдателей. Макеев был уверен, что за ним наблюдают.

— Это черт знает, что такое! — возмущался он вполголоса, как человек, который говорит сам с собой. — Они же поуродовали все производственные мощности. Здесь же вполне можно разместить швейный цех.

Какого черта им понадобилось сдирать полы? Говорил я Гаврилову, надо еще раз посмотреть, прикинуть, нельзя ли все эти развалины сдать в аренду…

Он толкнул одну из дверей, но она распахнулась не полностью. Макеев просунул голову в образовавшуюся щель и увидел лежащего на полу человека.

Около его головы стояла лужица подсохшей крови. Лица видно не было, Макеев успел рассмотреть лысую, очевидно, бритую голову и тут же отпрянул обратно.

Афишировать свою находку не стоило.

«Так. Один труп, — подумал он. — Интересно, кто бы это мог быть? И кто это его так? Костя постарался? Или он вместе с Костей был? Но Панфилов никогда мне не говорил, что у него есть в Москве какие-то знакомые. Может быть, это и есть Воловик-младший?»

Надо было скрыть от того, кто прислушивается к его движению по коридору, свою находку. Поэтому Макеев осторожно, не суетясь, двинулся дальше и продолжил свои бормотанья, подготавливая тех, кто находился в здании, к неприятному для них известию.

— «На слом!» Сломать можно все, что угодно, — возмущенно говорил он вполголоса. — А ты попробуй извлеки пользу из этого дерьма! Завтра же пришлю человека, чтобы закрасил эту дурацкую надпись на стене. С такими лозунгами ни хрена мы эту базу никому не сдадим. Фу, черт, откуда вонища-то идет? Наверняка в подвале дерьмо какое-нибудь гниет. Эх, работнички, мать вашу!

Распахнув очередную дверь, Макеев сразу же заметил человека, сидящего за письменным столом у стены. Не ускользнуло от его внимания и быстрое движение его руки под крышку стола.

«Пистолет! — мелькнуло у Макеева в мозгу. — Осторожно, Саша. Не переигрывай, но из роли не выходи. Этот человек опасен».

Он сделал вид, что не сразу заметил сидящего за столом. Лишь скользнув по нему взглядом и почти уже отвернувшись, Макеев вдруг застыл, как бы в удивлении, и медленно повернул к нему голову.

— Позвольте! — сказал он в изумлении. — Что вы тут делаете?

— Тебе чего нужно, папаша? — спросил симпатичный парень неопределенного возраста, продолжая держать правую руку под крышкой стола. — Живу я здесь.. Так что проваливай подобру-поздорову!

— Но… — Макеев, казалось, был в полной растерянности. — Как это так, живете?

Это производственное помещение!

— Слушай, дед! — сказал парень. — Не мешай мне думать. Вали, откуда пришел!

«Ах ты, засранец! — подумал Макеев. — Нашел себе деда! Нет, внучек, так дело у нас не пойдет. Ты должен выбраться из-за стола. Там я тебя не достану. А пулю мне получать очень не хочется».

— Давайте без скандала, — предложил Макеев. — Можете, конечно, оставаться, объект все равно пока без присмотра. Но только до утра.

— Я не поняла — сказал парень. — Как это до утра? Ты, вообще, кто такой?

— Как это кто? — удивился Макеев. — Я главный инженер треста «Плодовощторг»

Макеев Александр Владимирович. Я вас предупреждаю, что завтра здесь будет ремонтная бригада. Через неделю здание сдается в аренду. И чтобы утром здесь никого не было. Вы здесь один? Впрочем, я это сам узнаю…

— Мать твою! — Парень встал из-за стола. — Ты охренел, дед? Ты куда?

Макеев сделал шаг к двери, но после того, как парень поднялся, остановился. От него до стола было всего метра три.

"Далековато! — подумал Макеев. — Ну давай, давай, голубчик, выходи. Ты же уже понял, что оставаться здесь до утра нельзя.

Ты же должен предупредить своего сообщника, пока я его не обнаружил".

— Я должен осмотреть все помещения, — сказал он. — Мне завтра нужно дать задание ремонтникам, определить фронт работ. Тут в одном подвале дел столько…

Только я не понимаю, почему вы, собственно, разговариваете со мной в таком тоне!

— Ты у меня сейчас все поймешь, — произнес парень, делая шаг к Макееву.

«Давай, давай, — думал в этот момент Макеев. — Еще чуть ближе! Я не могу рисковать. Давай, давай, шагай, ты же видишь, что я полный лох!»

В руке у парня действительно был пистолет. Макеев постарался принять вид самый жалкий — он не должен вызвать у этого бандита никакого чувства опасности.

Он выронил свою папку, из нее разлетелись листы бумаги, — это были черновики его диссертации, ничего больше под руку не попалось для реквизита, собирался впопыхах. Глаза Макеев раскрыл широко и смотрел на приближающегося парня растерянно. Губы его дрожали, он пытался выговорить что-то, но лишь беззвучно шевелил губами.

— Ты, придурок, — сказал парень, делая к нему еще шаг и на ходу засовывая пистолет за пояс, — встретишь утром свою бригаду прямо здесь. Так и быть, я смотаюсь отсюда. Но ты, дед, пожалеешь о том, что сюда пришел! Сильно пожалеешь!

— Я-а попросил бы вас все-таки!.. — пролепетал Макеев.

В это мгновение Макеев чувствовал удовлетворение от своего идиотского вида и жалкого состояния, которое должно вызвать у собирающегося на него напасть парня впечатление полной его беспомощности.

Откуда парню было знать, что Макеев на. самом деле очень четко фиксировал все его движения и ждал начала атаки. Самоуверенной, обреченной на неудачу атаки. Несмотря на свою кажущуюся растерянность, Макеев был предельно сосредоточен. Он ждал своего момента.

Макеев попятился, вынуждая парня сделать еще один шаг навстречу себе. Дистанция была критической, парню не хватало буквально нескольких сантиметров, чтобы нанести удар. Макеев поднял руки, по-женски загораживаясь от приближавшегося к нему парня.

Тот собирался без замаха легко пробить бестолково трепыхающиеся у груди руки Макеева и нанести сокрушительный удар в подбородок снизу. От такого удара Макеев отлетел бы к двери и вряд ли поднялся бы.

Макеев действовал четко, как на тренировке. Он настолько контролировал ситуацию, что сумел уловить смену выражения на смазливом лице парня, когда его казавшиеся такими беспомощными руки вдруг цепко поймали на взлете запястье наносящей удар руки и развернули руку вправо, давая ей выпрямиться по инерции, и слегка дернули кверху. Плечом он надавил на предплечье уже выпрямившейся руки парня, и тот, не удержавшись на ногах, врезался в пол лицом, не успев подставить свободную левую руку.

Мгновенье спустя Макеев привычным ментовским движением заломил ему руку, которую он так и не выпустил из своих ладоней, за спину парня и резко загнул ее кверху, к самому затылку.

Парень заорал благим матом. Он дрыгал ногами, дергал прижатой к полу головой, стараясь сбросить со спины навалившегося на него Макеева.

«Прости, внучек, но у меня совсем нет времени с тобой тут возиться!» — подумал Макеев и еще сильнее согнул ему руку.

Послышался характерный хруст, и тело парня обмякло. Макеев отпустил его руку и встал рядом с ним на колени. Рука так и осталась за спиной парня в совершенно невозможном положении, прикасаясь скрюченными пальцами к затылку. Орать он перестал и только обессиленно стонал и слегка подергивал ногами.

"Болевой шок, — определил Макеев. — Но с ним ничего страшного не случилось.

Даже руку, кажется, не сломал, всего лишь глубокий вывих".

Он вытащил пистолет у парня из-за пояса и, примерившись, ударил его рукояткой по затылку. Парень затих и перестал дергаться.

— Полежи, отдохни, — пробормотал Макеев, пару раз глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и, перешагнув через тело парня, отправился на поиски подвала, в котором должен сидеть Константин.

"Остался еще один, — рассуждал он, идя по длинному коридору и оглядываясь в поисках лестницы, ведущей вниз. — Это по крайней мере. И еще тот, в машине на улице. Он, возможно, подтянется на помощь.

Хотя не думаю, что мое появление его сильно обеспокоило. Но медлить не стоит, если я не хочу больше никаких неприятностей".

Лестницу в пять ступеней он обнаружил в самом конце коридора. Она упиралась в массивную, обитую железом дверь, закрытую на висячий амбарный замок. Открыть его нечего было и думать.

— Да-а, — протянул Макеев, потрогав замок руками. — Тут, по-моему, только один вариант.

Проверив пистолет, он тщательно прицелился и выстрелил в замок.

Грохот от выстрела, казалось, должен был переполошить все близлежащие дома, у Макеева даже уши заложило. Но он прекрасно понимал, что на улице выстрела скорее всего даже не слышно, просто стрелял он в небольшом тесном помещении перед входом в подвал, да еще по железной двери. Черт с ним, с грохотом, главное, замок развалился и отлетел в угол. Вход в подвал был открыт.

Макеев потянул дверь на себя, и она подалась, издавая скрежет, от которого у него мурашки по спине побежали.

— Не стреляйте! — раздался из вонючей темноты подвала чей-то голос, но явно не Константина. — Мы безоружны! Не стреляйте, прошу вас!

«Кто это мы? — спокойно подумал Макеев. — И сколько вас тут?»

— Костя! — крикнул он. — Ты здесь?

— Сашка! Макеев! — услышал он радостный возглас из дальнего угла. — Фу, черт! Нашел меня! Ну, ты настоящий ментяра!

Макеев даже внимания не обратил, что его назвали ненавистным ему словом. Потому что голос явно принадлежал Константину.

Радость от того, что успел вовремя, вытеснила все остальные чувства.

— Дьявол! Я фонарик не взял, — воскликнул Макеев. — Костя, подай голос, я тебя так найду. И спиче нет, как назло.

— Освободите меня! — раздался голос из другого угла. — У меня есть спички.

— Кто это, Костя? — спросил Макеев. — Нетерпеливый у тебя сосед.

— Из-за этого соседа я тут и сижу, — услышал Макеев. — Это Славик Воловик.

Надо еще подумать, забрать его отсюда или оставить?

— Меня обязательно нужно отсюда забрать! — тут же вклинился Славик. — Что вы такое говорите, Александр! Ну пожалуйста! Я вас очень прошу!

— Да не Александр я! — не выдержал Панфилов. — Забудь это имя. Ты же слышал, дурья башка, меня зовут Константином.

— Какая разница, как вас зовут, — волновался Славик. — Заберите меня отсюда.

Я не хочу оставаться один. Денис меня убьет, когда вернется. ;

— Денис? — переспросил Макеев. — Это такой смазливый паренек, что ли?

— — Иди сюда, Макеев, я здесь, — позвал его Константин. — Кстати, этот паренек ненамного моложе меня. Просто сохранил, ся получше.

— А, Костя, вот ты где, — сказал Макеев, споткнувшись о ногу Панфилова. — Что там, наручники? Это не беда, у меня ключик есть, специально прихватил.

Он расстегнул на ощупь наручник на руке Константина и помог ему подняться.

— Давай ключи, — сказал Константин. — Надо этого наследничка освободить.

Когда Константин вывел из подвала Владислава Воловика, на запястьях у того красовались наручники. Славик смотрел на них возмущенно, но молчал, понимая, что не время предъявлять претензии.

В конце концов, быть пленником у этого Александра-Константина было гораздо лучше, чем у Дениса. Константин теперь казался ему таким спокойным и уверенным.

— Надо отсюда сматываться, — сказал Константин. — Мне уже осточертел и этот запах и вообще надоело тут до смерти! Что с Денисом делать будем?

— А на хрена он нам нужен? — спросил Макеев. — Пусть здесь лежит. Все равно, когда очухается, у него один путь — в больницу.

— Нет, — покачал головой Константин, — его надо с собой забрать. Он опасен.

Он от своей идеи не отступится. Это как болезнь, я по себе знаю. Даже не думаешь, что и зачем делаешь. Ноги сами бегут, а руки сами стреляют. А голова уже потом начинает соображать.

— Ну так давай заберем, — пожал плечами Макеев. — Он там, в комнате.

.Однако Дениса в комнате не оказалось.

На полу у двери осталось небольшое пятно еще свежей крови, натекшей из разбитого носа.

— Вот дает! — искренне удивился Макеев. — Как это он сумел выбраться?

— Скорее всего через окно ушел, — сказал Константин. — В этой комнате, насколько я помню, все стекла целые были.

Он кивнул на окно, в котором не осталось ни одного стекла в обеих рамах, только снизу торчали острые осколки. Константин сплюнул.

— Ладно, хрен с ним! — сказал Макеев. — Надо скорее уходить. Он может в милицию стукнуть, а тут труп в соседней комнате.

Константин с сожалением посмотрел на окно, но возражать не стал. Уходить и в самом деле нужно было поскорее, не дожидаясь никаких неприятностей.

— Не стукнет, — сказал он только. — Он вообще сейчас рядом где-то. Он следить теперь за нами будет. И очень внимательно.

— Почему? — удивился Макеев. — У него же рука вывихнута!

— У него деньги из-под носа уплывают, — усмехнулся Константин. — Очень большие деньги. Так что никуда он от нас денется. Они его накрепко к нам привязали. Потом я тебе все объясню.

Они подошли к выходу, Макеев выглянул. Снаружи все было точно так же" как и раньше. Машина, которая показалась ему подозрительной, торчала на том самом месте. Из нее, похоже, никто не выходил, окна все так же были закрыты.

«Странно! — подумал Макеев. — Очень странно. Неужели я ошибся?»

Он не ошибся, но понял это только тогда, когда из дверей здания вышли Константин с Владиславом и направились к его старенькой «шестерке».

Макеев открывал дверь своей машины и немного отвлекся от наблюдения за странной машиной, которую все же старался не выпускать из вида.

Он отвернулся всего на, пару секунд. Но когда он, открыв дверь, взглянул на нее снова, тонированное стекло со стороны водителя было уже опущено и в их сторону торчал ствол автомата.

— Костя! Ложись! — крикнул Макеев, бросаясь к Панфилову и отталкивая застрявшего на его пути растерянного Славика.

Короткая очередь простучала в его мозгу жуткими ударами молотка по крышке гроба. Он услышал свист пуль, но в то же время характерный звук, этакое чмоканье попавшей в тело пули.

— Костя! — закричал он вновь. — Костя?

Звук мотора отъезжающей машины заставил его вскочить. С большим облегчением он увидел, что Константин уже на ногах.

— Я его видел! — сказал Панфилов. — Татарин!

— Кто? — переспросил Макеев, бросаясь к машине и включая зажигание.

— Я же сказал, татарин! — раздраженно повторил Константин. — Вылезай! Надо наследника погрузить. Его, кажется, подстрелили. Да быстрее же давай! Сейчас здесь менты будут. Влипнем тогда по уши!

Подхватив Славика и положив его на заднее сиденье, они сели в машину и успели покинуть территорию бывшей овощной базы раньше, чем туда прибыла оперативная милицейская группа, вызванная жильцами соседних домов.

Глава 17

В машине Константин пытался оказать Славику первую помощь. Но какая там к черту помощь! Пульса не было. Одна пуля прошла навылет через шею, вторая пробила грудную клетку — слева, в районе сердца.

Выходного отверстия Константин не обнаружил.

Кровь из раны на шее, которая вначале хлестала как из прорванной водопроводной трубы, успокоилась и еле сочилась. Это был конец.

— Саша, — сказал Константин. — Надо подумать, как нам от него избавиться. В Склифосовского его везти уже поздно.

Макеев молча переварил информацию.

"Хреново дело! — подумал он. — Труп в моей машине. Свидетелей скорее всего нет.

Ну а если кто видел из жильцов соседних домов… Меня только рады будут на крючок подцепить. А уж когда Костю расколят с его настоящим именем, тут у ментов вообще настоящий праздник будет. В Запрудный его отправят, и все, поминай как звали! Они на него много чего постараются списать. Фигура подходящая. Живым он оттуда не выберется. Надо срочно что-то придумывать".

— Есть у меня одна идея, — сказал он. — Рискованная, правда, но ничего другого предложить не могу. Похоже, придется нам посетить одну вдовушку.

Константин промолчал. Его идеи особой оригинальностью не отличались. Бросить труп где-нибудь в безлюдном месте — и вся проблема. И никто никогда не свяжет это убийство ни с ним, ни с Макеевым, даже если кто-то очень захочет это сделать.

Макеев, в отличие от него, помнил о предупреждении самого Константина, что сбежавший Денис будет за ними следить, и, поглядывая изредка в зеркальце, вскоре вычислил машину, севшую им на «хвост».

Он нарочно сделал несколько совершенно бессмысленных поворотов, загнув небольшой крюк, и убедился, что прицепившийся к ним сзади «Фольксваген» точно повторил все их нелепые маневры.

Поэтому он не рассчитывал, что можно будет избавиться от тела убитого Славика Воловика без свидетелей. И кто знает, чем все это может кончиться.

Пытаться же сбросить преследователя с «хвоста» он тоже не рисковал, для этого нужна была скорость и неизбежно пришлось бы нарушать правила дорожного движения, привлекать к себе внимание этих… Вот черт! Как же их теперь называть-то? «Гибэдэдэшников», что ли? Вот было же очень удобное и привычное слово — «гаишники». Надо было какому-то идиоту переименовать!

Макеев обратил внимание, что Константин снова притих. Куда-то пропали его оживление и радость, так откровенно выплеснувшиеся, когда он увидел вошедшего в подвал Макеева. Макеев даже не поверил, что это Константин подал голос, у него он был чаще всего мрачный, угрюмый. И вот опять он задумался.

Какому же это гаду понадобилось подстрелить этого придурка, который задрожал как осиновый лист, когда Константин припугнул его, что оставит в подвале? Панфилов наверняка думает сейчас, что вновь смерть ходит рядом с ним. Вновь себя винит, что кого-то из-за него убили, пусть не друга и не союзника, а скорее наоборот.

Все равно — опять мужика на мрачный лад настроили. Надо будет с ним поговорить, мозги прочистить. Вот только с трупом этим разделаемся…

План у него был простой. Они подъезжают к дому, в котором живет Лилия Николаевна, супруга Генриха Львовича Воловика и мачеха Владислава Генриховича, и, подняв труп Славика на лифте на ее этаж, оставляют около ее квартиры. А затем спускаются вниз, звонят ей по телефону и, не представившись, сообщают о сюрпризе.

А там уж она сама как хочет разбирается и с ним, и с ментами.

Пока она будет соображать, что к чему, они себе алиби организуют. Уж чего-чего, а алиби можно сделать элементарно, в любой из многочисленных московских забегаловок, где работают бывшие макеевские осведомители. Любой из них за очень небольшую сумму поклянется, что Константин с Макеевым просидели у них хоть трое суток подряд. Им не раз приходилось это делать во времена, когда Макеев занимался оперативной работой.

А заодно и с преследователем постараемся разобраться, если, конечно, не надоест ему за макеевской «шестеркой» по Москве мотаться.

Но во дворе дома, в котором жила Лилия Николаевна, Макеева поджидал сюрприз.

Когда он въехал во двор через ворота в чугунной ограде, его «шестерка» чуть ли не ткнулась в машину с затененными стеклами, из которой их обстреляли у овощной базы в Одинцове.

Макеев даже присвистнул от неожиданности.

Он остановился рядом и с замиранием сердца ждал, что сейчас распахнутся дверцы и вновь поднимется стрельба. Но ничего не случилось. В машине, судя по всему, никого не было.

Это был подарок. Макеев долго не размышлял.

— Костя, быстро! — крикнул он. — У нас всего одна минута. Машины вскрывать умеешь?

Макеев и сам справился бы с любой машиной, не раз приходилось ему разбираться и со случаями угонов, поэтому технологию проникновения в салон запертой машины он знал хорошо. Тем более что в данном случае салон его не особенно и интересовал.

Достаточно было и багажника. Константина он позвал больше для того, чтобы отвлечь того от его совершенно ненужных переживаний. Он даже и не догадывался, что у Константина тоже есть подобный опыт. Приходилось иногда в юности совершать такие вещи.

С багажником они справились минуты за полторы. Никто не поднял шум, никто не начал кричать из окна, никто не выбежал из подъезда. Да и темновато на улице уже было, тем более что машина стояла под деревьями, загораживающими ее от света фонарей.

Перебросить тело Славика из «шестерки» в багажник машины его убийцы было секундным делом. Не прошло и двух минут, как машина Макеева уже выруливала обратно из двора на улицу. Макеев увидел «Фольксваген», остановившийся напротив ворот.

«Черт с тобой! — решил он. — Давай поиграем в кошки-мышки».

Но у их преследователя были другие планы.

Макеев с удивлением увидел, как из «Фольксвагена» выбрался тот самый парень, которого он уложил на пол мордой вниз и которому вывихнул руку, и, придерживая правую руку левой, побежал во двор.

— Подожди, Костя, — сказал Макеев.

Он дал задний ход и вновь подъехал к воротам так, чтобы видно было, что происходит во дворе.

Парень подбежал к машине, в багажнике которой лежал труп Славика, поднял крышку багажника и наклонился над убитым.

— Что это он делает? — удивился Макеев.

— Прощается со своей мечтой, — отозвался вдруг Константин. — У него теперь жизнь смысл потеряла. Он нам этого не простит.

— А мы-то тут при чем? — недоуменно пожал плечами Макеев.

Он тронул машину, но продолжал думать о странном поведении парня с симпатичным лицом, которого Костя называл Денисом. Мысли были какие-то неопределенные, но тревожные. Скорее всего это было что-то вроде тревожного предчувствия.

— По-моему, он кандидат в покойники, — сказал Макеев и прикусил язык, сообразив, что ляпнул очень неудачно, не подумав.

Константин и так слишком большое значение придает смертям, которые случаются рядом с ним. Нет, с Костей нужно серьезно поговорить. Нельзя же себя постоянно этаким Абадонной чувствовать, ангелом смерти!

— Он уже выбрал для себя этот путь, — попытался как-то замазать свою мысль Макеев. — И совершенно неважно, кто именно исполнит его желание умереть и всадит ему пулю в голову. Возможно даже, это буду я. Или любой другой, кто угодно.

Константин ничего не ответил, и Макеев вновь расстроился.

«Нет! — решил он. — Тут без бутылки не обойдешься. — Сейчас домой приедем, помоемся, в порядок себя приведем, возьмем водочки, тогда и поговорим».

За каких-нибудь пятнадцать минут настроение Лилечки Симоновой менялось кардинальным образом трижды. Когда она услышала звонок в дверь и на пороге появился Равиль, правая рука ее Рустама, она задрожала от нетерпения и, выслушав краткий рассказ Равиля, пришла в дикий восторг. Все удалось именно так, как она планировала.

Славик мертв, этот увалень, с которым она встречалась на Тверском бульваре, ранен, и от трупа Славика ему быстро избавиться не удастся. Пусть теперь, голубчик, попробует отвертеться от обвинения в убийстве наследника Генриха Воловика.

Все ее проблемы решились в один миг.

Она тут же отправилась в спальню, где у нее стоял бар-холодильник, достала бутылку шампанского и, налив себе огромный фужер, с наслаждением выпила.

Это была полная победа! Теперь наследство Генриха перейдет к ней. Не сразу, конечно, но перейдет обязательно, она в этом уверена.

Рустам разыщет этого человека, которому известно о смерти Генриха, и выбьет из него показания. Ее Рустамчик может абсолютно все. Она в этом только что убедилась. Это настоящий мужчина, не то что какие-то итальянцы! И в постели, и вообще…

Лилечка тут же его захотела и даже задрожала от нетерпения. Сколько можно говорить, в самом деле! Сколько можно испытывать ее терпение!

— Рустам! — крикнула Лилечка. — Иди же ко мне! Я тебя жду!

Хлопнула входная дверь, и Рустам появился на пороге спальни.

— Все, радость моя! — сказал он. — Тебе нэ о чем бэспокоиться.

— Иди ко мне! — промурлыкала Лилечка, сбрасывая с себя халат. — Я устала ждать!

Рустам поднял ее на руки и начал, держа на весу, целовать ее грудь. Лилечка застонала от предвкушения сладкого мгновения.

Сейчас он бросит ее на кровать и грубо набросится на нее. О боже, как ей нравится эта его дикая восточная грубость!

Он издал короткое приглушенное рычание и швырнул ее на кровать. Одним движением он сбросил с себя халат, и Лилечка увидела, как он ее хочет!

Она закрыла глаза, ожидая, что Рустам сейчас рывком перевернет ее на живот, навалится сзади и начнет терзать ее тело.

Но в это время в прихожей опять раздался звонок в дверь.

Лилечка открыла глаза. Рустам уже тянулся за своим халатом.

— Что там еще такое!. — со злостью спросила Лилечка.

Рустам пожал плечами.

— Разберемся, — коротко, по своему обыкновению, сказал он и пошел открывать.

Лилечка услышала возбужденные голоса, секунд через тридцать дверь снова хлопнула и в спальню влетел взволнованный Рустам.

— Ну? — спросила Лилечка.

— У нас проблэмы, дорогая, — сказал Рустам.

Он уже был в джинсах и натягивал рубашку, торопясь и не попадая в рукава.

— Какие, к черту, проблемы? — зло воскликнула Лилечка. — Знаешь что, дорогой!

Засунь-ка ты свои проблемы себе в жопу!

— Это твои проблэмы, радость моя! — усмехнулся Рустам. — Славика подбросили в машину к Равилю. Понимаешь теперь, а?

— Да вы что, мать вашу… — и Лилечка загнула такой пассаж из русских народных выражений, что Рустам даже приостановился на пороге, заслушавшись, и уважительно покрутил головой.

«Вот это женщина! — подумал он, выходя из комнаты. — Разговаривает, как настоящий джигит!»

— Уроды! Ублюдки! — неслось ему вслед. — Всех выгоню на хрен! Тебя первого! Только трахаться и умеешь, безмозглый идиот! Прячьте его где хотите, но чтобы никто не знал, что я как-то с этим связана!

А Равиля твоего сама задушу, недоноска татарского! Пошли все вон отсюда!

Когда дверь за Рустамом захлопнулась, Лилечка ругалась еще целую минуту, пока вдруг не сообразила совершенно очевидную вещь. Ничего ведь, по сути дела, не поменялось. Славик, по-прежнему мертв. Она по-прежнему — единственная наследница.

Есть, правда, небольшое затруднение, состоящее в необходимости избавиться от тела и не навлечь при этом на нее подозрения. Но неужели Рустам не справится с такой ерундой? Разве долго бросить труп где-нибудь в скверике на безлюдной набережной? Или отвезти в Сокольники, в Измайловский парк. Да в Москве масса возможностей избавиться от трупа совершенно незаметно.

Мало ли трупов находят каждую ночь в столице? Будет одним больше, только и всего.

Она, Лилечка Симонова, по-прежнему имеет все права на огромные деньги, которые оставил Генрих. Да, он не любил ее. Но и она его не любила. Разве это что-нибудь значит? Все дело в том, что она очень везучая. Ей везло тысячи раз, и она имела все основания думать, что так будет продолжаться и дальше.

Кто бы мог подумать еще полгода назад, что с Генрихом случится эта странная история? Но ведь случилась же! Это чистое везение. Дальше, кто бы предположил, что его сын Владислав будет убит? Никто! Но ведь так именно и случилось!

Правда, к этому делу она руку приложила, тут о чистом везении говорить, наверное, трудно.

Так почему же ей не Верить в то, что ей повезет и еще раз? В то, что ей удастся разыскать доказательства смерти Генриха Львовича? Конечно, удастся, она в этом нисколько не сомневалась.

Она, Лилечка Симонова, из породы хозяев жизни! Да-да, есть, представьте себе, такая порода! Это люди, которые не довольствуются тем, что у них есть. Им нужно все, что они хотят! И немедленно!

Ну, в крайнем случае, скоро. Немного можно и подождать…

Откуда же ей было знать, что во дворе ее дома сидел на асфальте у стены измученный болью Денис и, слегка постанывая и покачивая левой рукой правую, наблюдал за суетой, поднявшейся вокруг лежащего в багажнике трупа несчастного Славика Воловика.

Не-е-ет! Он вовсе не отказался от своей мечты прибрать к рукам деньги Генриха Воловика. Денис умел держать удары. В том числе и удары судьбы. Ему не повезло, Славик оказался мертв.

Очень удобный, податливый Славик, с которым не было бы никаких хлопот. Которого так просто запугать и заставить отказаться от своих денег. Ну, оставить ему какую-нибудь мелочевку для утешения. Все планы Дениса, связанные со Славиком, рассыпались прахом.

Это он понял сразу, как только приложил пальцы к шее лежащего в багажнике Славика. Вернее, тела, которое совсем недавно было живым Славиком. Денису даже немного жаль стало этого бестолкового дурачка. Как нелепо он умер и, главное, как нелепо подставил своей смертью Дениса, убить за это мало!

Но Денис не опустил руки, не стал рвать на себе волосы. Он помнил, что остается мачеха Славика, о которой он знал очень мало, но разве это препятствие для него?

Ее можно прижать, поскольку этот гад, который изуродовал ему руку, привез труп именно к ее дому, и это неспроста. Около ее дома стояла машина, из окна которой раздалась автоматная очередь, срезавшая Славика. Это тоже не могло быть случайным совпадением. Да и бывают ли они вообще, случайные совпадения?

Значит, эта женщина имеет прямое отношение к его смерти. А раз так, ей придется поделиться. Пусть задача стала более трудной, его никогда не пугали трудности.

Главное, очень хотеть того, чего ты желаешь добиться. И все сбудется.

Через боль, кровь, смерть, через все, что угодно, он дойдет до своей цели. Возможно, через свою боль и через свою кровь, как сегодня, например. Но только не через свою смерть, через чужую.

Денис умирать нисколько не собирался.

Он собирался победить.

Глава 18

— Нет, Костя, я не согласен! — Макеев решительно поставил стакан на стол, так и не допив виски. — Ты пойми, я все же милиционер, хоть и бывший! А то, что ты предлагаешь, это беспредел какой-то!

— Ты, Саша, уже пробовал бороться с ними законно, — возразил Панфилов. — Я тоже пробовал, не законно…

Константин многозначительно выделил «не» и даже палец вверх поднял.

— Но и у меня ничего не вышло. Знаешь, почему? — Захмелевший Панфилов наклонился к Макееву и положил ему руку на плечо. — Потому, что я жил по понятиям. Слышал, надеюсь, такое выражение?

— Обязательно! — кивнул Макеев. — Ты, Костя, пойми, я же бывший мент!

— Ну да! — согласился Константин. — Ты бывший мент, а я бывший Жиган. Мы с тобой, Саша, бывшие! Ты хочешь быть бывшим? Я — не хочу!

Панфилов снова выделил голосом «не» и опять поднял палец. Макеев посмотрел на палец внимательно и неопределенно пожал плечами.

— Я тоже не хочу, — сказал он. — И никогда не хотел. Но меня никто ни разу не спросил, чего я хочу, а чего не хочу. Они меня просто подставили и выгнали из органов на хрен! А чего я хотел? Я хотел всего лишь, чтобы преступники понесли заслуженное наказание. Разве это много? Скажи мне, Костя, разве много?

Панфилов пьяно рассмеялся и разлил остатки «Канадиен клаб» по стаканам.

— Законы сочиняли такие же преступники, но не для себя, а для других преступников, — сказал он. — Но каждый представлял себя на месте подсудимого и оставлял лазейку, которой смог бы воспользоваться сам, случись с ним какая неприятность. Весь твой закон от таких лазеек дырявый, как решето. Попробуй вычерпать им море преступности! Это утопия, Сашенька! Поверь человеку, который сам нарушал этот закон без счета. Этих гадов надо просто давить, бить их так же, как они бьют всех остальных, не выбирая методов. Главное, результат. Я долго об этом думал, Саша, очень долго. И понял, что другого пути нет. Только их же оружием! Это для них — самое страшное, поверь мне, я видел их не меньше, чем ты — ментов!

Макеев молча выпил свое виски и вдруг посмотрел на Константина совершенно трезвым взглядом. Константин под этим взглядом тоже протрезвел. И вовремя, потому что Макеев задал ему сложный вопрос, а отвечать нужно было откровенно — не мог он врать или отшучиваться, когда вопросы ему задавал Макеев.

— Что-то с тобой случилось, Костя, — сказал Макеев. — Ты изменился, другим стал. Словно думал долго и наконец надумал. Ответ нашел на вопрос, который тебя мучил. Я даже не знаю, не могу сказать, к лучшему это или нет? Что случилось с тобой? Ты словно проснулся! Боюсь, как бы это; не я тебя разбудил, а, Костя? Может быть, и не стоило тебя будить? А то натворишь ты теперь такого! А я себя в твоих подвигах винить буду…

Константин выслушал внимательно и, когда Макеев замолчал, долго сидел, не отвечая. Макеев не торопил, ждал, дымя сигаретой.

— Я тебе, Сашка, все про себя рассказал, — ответил наконец Панфилов. — Ну, почти все. Может, что-то и утаил, так это не потому, что от тебя скрыть хотел, просто самому вспоминать больно… Ты знаешь, кем я был. Имя Константина Панфилова не только в Запрудном гремело. Меня и в Москве многие знали! Я одним из первых был, кто кооперативы организовал, из тех, кто с самого начала подниматься начал как на дрожжах. И сумел подняться тоже первым… У меня, Саша, все было: и дома, и машины, и банк свой был, и казино, и ресторан.., телекомпанию собирался покупать — чуть было не купил!.. И мэром в Запрудном тоже чуть было не стал. Меня уже выбрали, но те, кто с властью не хотел расставаться, результаты выборов отменили…

Я и нефтью занимался, и водкой — а это, как известно, самый доходный бизнес.

С наркотиками только никогда не связывался… Я огромными деньгами тогда ворочал, потому что первым успел развернуться, пока еще свободно в бизнесе было, не толкали друг друга локтями. Наверное, поэтому первым и понял, что калечу всех, кто рядом со мной. Друзей, женщин своих…

Брата. Я когда понял это, ну, что из-за денег всех своих близких потерял, я чуть с ума не сошел! Да за каким хреном они мне, думаю, нужны, деньги эти поганые? Чтобы сытую и красивую жизнь себе покупать и делать еще больше денег? А какой ценой?

Ценой жизни тех, кого я любил? Я даже всерьез подозревать стал, что я просто урод какой-то меченый! Что судьба у меня такая — подставлять тех, кто мне дорог…

Чуть не поверил в это!

Константин усмехнулся, словно ему теперь и самому смешно было вспоминать о том, как он представлял свою жизнь прежде.

— Спасибо тебе, Сашка, — это ты мне мозги выправил, — сказал Константин. — А то бы с ума сошел, так и стал бы себя каким-то проклятым считать.

Макеев согласно кивнул.

— Это не ты с ума сошел, Костя, — сказал он. — Это они.., все!

— Вот! — воскликнул Панфилов. — Вот и я это понял наконец. Они бешеные, Сашка, и их не вылечишь ничем! Их просто уничтожать надо. Всех, кто жизнь ставит дешевле денег, надо уничтожать, и нечего их жалеть… Не «шестерок», нет, — те просто не понимают ничего своими пустыми головами. Их с детства научили драться, жрать водку и глотать колеса, курить травку и трахать проституток.., их научили любить даровые деньги и презирать чужую жизнь!

На их глазах убивали людей легко, словно тараканов давили, и они научились этому тоже. Что с ними воевать? Уничтожать нужно тех, кто понимает… Кто видит свою жизнь со стороны. Лидеров, паханов, отдающих приказы, посылающих своих «братанов» на убийства. Я знаю, что говорю, поверь мне. Мне самому пришлось паханом у запрудненской братвы побыть, хотел их в более-менее человеческий вид привести.

И знаешь, кое-что мне удалось, неплохой отряд начал складываться, но… Не успел я.

Поехал в Дагестан за брата мстить гаду одному. А вернулся оттуда не скоро. Пока по прикаспийским пескам и болотам мотался, многое успел передумать, многое понять, ко многому, что раньше мне ценным казалось, успел вкус потерять. Тогда и пришли мне впервые в голову мысли, что надо с ними их же методами бороться, по-другому ничего не получится… А себя — ни в чем не вини. Вот поверь мне, если считаешь меня другом, шагу без твоего одобрения не сделаю! Если ты мне скажешь: «Ша, Костя!» — пальцем никого не трону! Спорить с тобой буду, ругаться, морду тебе могу набить, но пальцем не пошевельну, не трону никого, пока ты со мной полностью не согласишься.

— Почему? — спросил неожиданно Макеев.

Константин посмотрел на него растерянно. Потом взял пустую бутылку, перевернул ее вверх дном над своей ладонью, подержал и, с сожалением убедившись, что из бутылки не вытекло ни капли, поставил ее обратно на стол.

— Не знаю, почему, — сказал он. — Может быть, потому, что не хочу один опять оставаться. А может быть, еще почему. Не знаю, правда…

Он вдруг рассмеялся, хлопнул Макеева по плечу и сказал решительно:

— А тварей этих нужно бить и не жалеть их поганых жизней! Я одного пожалею, если тебя послушаю, а он потом десяток других убьет. А может, и тебя — тоже. Так почему же я его прощать должен? Что же они брата моего не простили? А ребят, друзей моих еще по Афгану, что со мной вместе всегда были, — и со стаканом в руке, и с автоматом? Что же их не пожалели?.. А Маргарита кому помешала, а? А Татьяна? Их за что? И я прощать должен всех?! Не-е-т, никогда!

— Костя, ты убил уже того подонка, который Риту с Таней… — сказал Макеев тихо. — Кому же теперь ты мстить собираешься?..

— А того подонка, который тебе горло, как Ритке, перережет, я тоже уже убил? — закричал Константин. — Пошел ты со своим гуманизмом! В задницу себе его засунь, законник хренов! Пока ты их по закону вылавливать будешь, они еще стольких поубивают! И спокойно причем поубивают, потому что не боятся ни хрена твоего закона, как я его никогда не боялся. А вот меня они будут бояться! Я им устрою всеобщую чистку, они у меня вспомнят тридцать седьмой год! Они забегают как тараканы, щели поуже искать начнут — где бы спрятаться. А я их оттуда, из щелей — крутым кипяточком, кипяточком!

Он задиристо посмотрел на Макеева и спросил:

— Ну, прав я или нет? Ну, давай, возражай! Доказывай мне, что они люди, что их по закону твоему судить нужно! Только где твой закон был, когда они моего брата живьем сожгли?! Когда друзей моих на куски рвали?! Когда за мной, как за волком поганым, охотились? Когда хладнокровно горло резали…

У него перехватило дыхание.

— ..Маргарите, — закончил он, судорожно сглотнув. — Я же любил ее, понимаешь ты это, Сашка?!

Макеев мрачнел все больше, слушая Панфилова. Но не оттого, что был не согласен и не мог его переубедить. Нет, напротив, он мрачнел потому, что Константин убедил его в своей правоте.

Мрачнел, потому что вспоминал, сколько лет без всякой, как он теперь понимал, надежды на успех, пытался бороться с этим злом, как чума распространившимся по России… Люди убивают себе подобных чаще всего из-за денег. Случается порой, что и просто не поделили между собой первое место, не доказали друг другу, кто круче.

Но это редко, очень редко. В основном, прав Панфилов, из-за денег. Из-за них забывают все на свете и всех — и родных, и близких, и чужих, и далеких.

Из-за денег можно все. И чего стоят все умные исследования, которые проводил Макеев, когда писал свою диссертацию об истоках преступности в России? Бесполезная, испачканная чернилами бумага, в которой нет ни одного правильного слова, ни одной истинной мысли!

Вот она, истина, только что прозвучала из уст Кости Панфилова — этим подонкам нет места в жизни! Зачем ждать, когда они убьют кого-то, чтобы потом, после убийства (!), их наказывать?

В этом нет уже никакого смысла! Убитого человека уже не оживишь, не вернешь, хоть расстреливай его убийцу, хоть четвертуй его, хоть растворяй в кислоте!.. Преступление необратимо. Самая большая ошибка в законе — это то, что наказание наступает после преступления. Эти понятия нужно поменять местами… Нет-нет, конечно, нельзя наказывать кого попало, утверждая, что любой может совершить преступление!..

Во-первых, не любой, а лишь немногие на это способны. А во-вторых, есть очень много людей, которые уже совершили преступление, и не одно, и остались безнаказанными только потому, что не удалось доказать их вину. Или, например, потому, что так и не удалось найти их и арестовать…

Вот таких нужно наказывать, без всякого сомнения. И не надо ничего доказывать.

Зачем доказывать, если они и сами прекрасно знают все свои грехи? На хрен эту абстрактную справедливость!

Пусть это не согласуется с законом — к черту этот закон! Он сам ни хрена не согласуется с жизнью! Этим подонкам закон не писан — они сами себе законы устанавливают!.. Вот и хорошо!

И мы с Костей себе закон установим, решил Макеев, у нас будет очень суровый закон, главным его постулатом будет такая мысль: «Перед смертью все равны!» Да-да, именно равны, и жертва, и убийца! И они все очень скоро это поймут, подонки!..

Макеев вдруг встрепенулся и с размаху хлопнул задумавшегося Константина по плечу.

— Все правильно, Костя, — сказал он. — Я с тобой. Этих ублюдков нужно наказывать! Чтобы они помнили, что наказание неотвратимо. Мы с тобой станем.., нет, не мстителями. Месть — это злоба, это ненависть к кому-то одному. Мы, Костя, станем карателями! Мы будем спокойно и хладнокровно наказывать всю эту сволочь. Это благородная задача — очистить эти авгиевы конюшни столицы.

Панфилов встал и потянул Макеева.

— Пойдем, Сашка! — сказал он.

— Куда ты? — встрепенулся тот. — Куда мы с тобой в таком виде? — Я же ствол не разгляжу. Куда мы сейчас годимся!

— Что ты плетешь, балда? — засмеялся Константин. — Я никогда не делаю ничего серьезного в пьяном виде… За бутылкой .пошли, чудак! Еще много чего обдумать надо, а без горючего мы с тобой через полчаса заглохнем. Надо допинг принять, чтобы с дистанции не сойти.

— Фу, блин! — шумно вздохнул Макеев. — Так бы сразу и сказал. Пошли!

* * *

…В ту ночь Панфилов с Макеевым еще долго обсуждали свои новые планы. Договорившись о главном, они принялись обсуждать детали, искать решение тут же возникающих проблем.

Макеев засомневался и высказал ренегатское предположение, что из их затеи ничего не выйдет, поскольку в каждом деле важно не только желание, но и подготовка.

Не личная, физическая подготовка — в этом Макеев особых проблем не видел, а организационное обеспечение: оружие, экипировка.., ну, и прочее.

К примеру, одной старенькой макеевской «шестерки» им явно будет недостаточно. Для того чтобы чувствовать себя свободно и не сковывать оперативных возможностей, необходимо иметь как минимум три, а то и четыре машины с гаражами в разных районах Москвы.

А средства связи?., а взрывчатка?., а бронежилеты, наконец?! Ведь надо же учитывать, что не с сопляками решили связаться, а с профессионалами. Случайная пуля в живот — и все, гаси свечки!

На все это нужны деньги, и немалые!

У Макеева личных сбережений немного, взяток за время работы ментом не брал, а из ментовской зарплаты много не накопишь… У Константина же и вовсе только на виски и сигареты деньги остались. Макеев вспомнил, что в Запрудном Панфилов бросил все, что ему раньше принадлежало.

Это был не очень удачный вариант, но попытаться вернуть хоть что-то из его прежней собственности можно было.

Сложность, конечно, состояла в том, что он сменил имя и фамилию, купив себе поддельные документы, и сейчас Константин Панфилов считался без вести пропавшим и находился в розыске.

Но обдумать возможность его возвращения в Запрудный, пусть даже нелегально, можно было. Не отказываться же совсем от всего?

Но, к удивлению Макеева, оказалось, что Панфилов сам уже все обдумал и первым вспомнил о варианте, который пришел в голову Макееву. Вспомнил, чтобы напрочь его отвергнуть, даже рукой махнул.

— Не могу я туда возвращаться, пойми ты! — горячился Константин. — Там для меня умерло все, и я в том числе… Там я опять хандрить начну, вспоминать…

— Но что же делать-то будем, предлагай! — не унимался Макеев.

— Есть идея! — Константин хитро улыбнулся. — Не такая уж простая для осуществления, но очень и очень перспективная.

— Ну давай, выкладывай, — сказал Макеев нетерпеливо.

— Помнишь, как ты меня неделю назад из подвала овощехранилища освобождал, куда меня — Славик, сынок пропавшего без вести банкира, посадил? Ему еще тип один помогал, смазливый такой, которому ты руку вывихнул? — спросил Панфилов.

— Как не помнить! — засмеялся Макеев. — Если б не я, сидел бы ты и сейчас, к трубе наручниками прикованный, крыс бы кормил.

— Теперь вспомни, почему меня в этом подвале держали, я рассказывал тебе…

— Это было что-то очень запутанное, — пробормотал Макеев, — не помню!

— Тогда вспомни ту бабу, которой мы тело убитого сыночка банкира подбросили, — сказал Панфилов, усмехнувшись. — Ну, ты еще говорил, что баба была — во!

— И сейчас могу повторить то же самое с полной ответственностью, — встрепенулся Макеев. — Дура, по-моему, набитая, но снаружи у нее все в порядке. Видел бы ее ты, сам бы со мной согласился.

— Дело не в ее бюсте, а в том, что она осталась единственной наследницей этого самого банкира, который пропал месяц назад. Я и сидел в подвале-то только потому, что слишком много знаю о его смерти.

— Это Воловика, что ли, миллионера? — вспомнил наконец Макеев.

— Я бы сказал, мультимиллионера, — ответил Панфилов. — Сына его, Славика, балбеса великовозрастного, на наших с тобой глазах убили в тот момент, когда мы из подвала выходили. Правильно, гады, рассчитали, труп у нас на руках остался, попробуй докажи, что мы не из подвала его вытащили. Это ты помнишь? Ты сразу сообразил, что, если мы от его тела не избавимся, нам с тобой крышка, никто не поверит, что это не мы его прикончили.

— Это я помню, — кивнул Макеев. — Стреляли из автомата, из окна машины, и стреляли именно в него, нас с тобой не зацепило даже.

— А знаешь, почему не зацепило? — спросил Панфилов. — Потому, что эта вдовушка как раз и заказала своего пасынка, а его убийство на нас хотела повесить, в первую очередь на тебя. Она же знала, что ты меня освобождать поехал, вот и послала своего человека. Нам еще повезло, что удалось эту машину разыскать и подбросить труп Славика тем, кто его убил. Представляю их физиономии, когда они обнаружили его в своем багажнике.

— Но, Костя, скажи мне наконец, — воскликнул Макеев. — Ну почему все красивые женщины так кровожадны?

— Не преувеличивай, — отмахнулся Панфилов, — не все, и не так уж беспричинно кровожадны. Лилечка — вдова Воловика, теперь, после того как Славика убили, все наследство ей достанется. Мне Славик в подвале подробно все про папашу своего рассказал и про взаимоотношения с мачехой, с Лилечкой этой крутобедрой.

Единственная проблема — никто не знает, куда подевался сам Воловик. Пропал — и все. Ни слуху ни духу. Испарился. Она не сможет вступить в права наследства, пока не будет доказано, что супруг умер. Они меня поэтому похитили тогда и в подвал посадили…

— Так ты и в самом деле знаешь, что случилось с этим Воловиком? — недоверчиво посмотрел на Константина Макеев. — А я-то думал, лажа все это.

— Знаю, — кивнул Константин. — Человек, который заказал его убийство, — Витольд Мошнаускас — перед своей смертью рассказал, как убили Воловика. Сложность в том, что труп его не нашли и найти его невозможно. Его сбросили в расплавленный металл. Можешь себе представить, что от него осталось… Но убийство было записано на пленку. Вот эта пленка и может служить доказательством смерти миллионера. Об этом Мошнаускас мне тоже рассказал за несколько секунд до того, как я его убил.

— Ну да, конечно, если такая запись есть, она может служить доказательством, — согласился Макеев, — если на ней, конечно, можно лицо Воловика разобрать. Но нам-то с тобой что от того, не мы же наследники.

— Но деньги-то нам нужны, — возразил Панфилов. — Ты же сам только что меня убеждал, что без толстого кошелька нечего и думать начинать нашу карательную экспедицию. Вот вдовушка и поможет нам — финансирует нашу кампанию по установлению в Москве справедливого правопорядка. Мы с тобой поможем безутешной вдове получить наследство, а она, в знак благодарности, поделится с нами своими миллионами. Думаю, много нам с тобой не потребуется?

— Ну, пару миллионов, — пожал плечами Макеев. — По одному на брата, чтобы почувствовать себя настоящими миллионерами.

— Согласится, без проблем! — уверенно сказал Константин. — Она получит этих миллионов не один десяток. Есть, правда, одна небольшая сложность. Не мы одни об этом знаем. У нас есть конкурент. Тот самый парень, которому ты руку вывихнул, когда меня из подвала освобождал. Его зовут Денис, а кличка какая-то дурацкая, киношная, Ди Каприо, что ли… Раньше он был заурядным московским сутенером, стриг доллары со своих «курочек» и мечтал «лохануть» очень богатого клиента, чтобы шантажировать его потом всю жизнь. А тут Славик в его поле зрения попал. Денис решил одну из своих «курочек» замочить, а убийство на Славика повесить, чтобы потом его папашу шантажировать… Ничего из этого не получилось, но за Славиком он с тех пор наблюдал. Такая вот предыстория.

А когда Славик озаботился поисками своего пропавшего папаши, он сам Дениса нашел и всю свою проблему ему выложил.

Они меня и выследили, захватили и в подвал засадили. Я с этим Денисом говорил, он все меня пытался уломать, чтобы я выложил все, что об убийстве Воловика знаю.

Он упертый, ему эти воловиковские деньги весь свет затмили. У него план точно такой же, только чуть покруче, чем у нас с тобой, помочь Лилечке Воловик получить деньги, а потом постепенно все их у нее отобрать.

Вот видишь, Сашка, насколько мы великодушнее к этой вдовушке, мы собираемся согласиться всего на пару миллионов.

— Ну, конкуренты меня никогда не пугали, — заметил Макеев. — Этот парень все равно должен на тебя выйти, раз, кроме тебя, никому больше ничего не известно.

Вопрос, стало быть, в том, чтобы забрать кассету из того тайника, где она сейчас хранится, и можно отправляться к вдовушке.

Заодно и полюбуешься на ее формы. А конкуренты пусть в отчаянии кусают локти.

— Если бы все было так просто, как ты изобразил! — усмехнулся Константин. — Проблема в том, что мне неизвестно, где спрятана эта кассета. Я знаю только, что она существует.

— Ну-у-у… — протянул Макеев. — Тоже мне — «хорошая идея»!.. Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что…

— Я прекрасно знаю, что мне нужно принести, — возразил Константин, не дав Макееву договорить. — Мало того, у меня есть некоторые соображения, где, вернее, у кого кассета может находиться.

— Это уже лучше, — оживился Макеев. — И у кого же она, по-твоему?

— Тебе, надеюсь, хоть немного знакомо такое имя.., вернее сказать, прозвище — ГБ? — спросил Панфилов.

— Кому же в России не знакомо имя Глеба Абрамовича Белоцерковского? — удивился Макеев. — Но только не говори мне, что кассета у него! Пусть лучше она окажется на Марсе… Мы поедем в США, проникнем в НАСА, захватим «Шаттл» и полетим на Марс за кассетой. В этом случае у нас хоть какие-то шансы есть ее получить. Если же она у ГБ, то у нас, по-моему, нет никаких шансов.

— Ты ныть-то подожди, — перебил его Константин. — У меня есть очень большие подозрения, что кассета именно у него. Доказательств нет, конечно, но разве мы на суде, чтобы доказывать каждое слово? Достаточно просто понять, что это так, верно?

Так вот — я просмотрел газеты за последнюю неделю и выяснил очень странный факт. Белоцерковский скупил тридцать процентов акций «Демократического банка», контрольным пакетом которого, как известно, управлял Воловик. Теперь ответь мне на вопрос, станет ли старый еврей покупать подконтрольный пакет акций банка, решающее слово в котором принадлежит другому еврею, его вечному противнику?

Макеев энергично покачал головой:

— Никогда в жизни! Это же все равно что отдать свои деньги в руки своему врагу.

Этого не может быть никогда!

— А вот здесь ты не прав! — воскликнул Константин. — Один вариант все же существует. Знаешь какой? Когда этот самый еврей уверен, что владелец контрольного пакета никогда не сможет высказать своего мнения ни по одному вопросу. Белоцерковский просто знает, что Воловик мертв, вот и решил потихоньку прибирать к рукам куски его бесхозной финансовой империи.

Если бы у него не было доказательств его смерти, ГБ никогда на такой риск не пошел бы. К тому же Мошнаускас работал именно на него, был его правой рукой во всех тайных операциях. Естественно предположить, что после смерти Мошнаускаса пленка, если была кем-то обнаружена — в его сейфе, например, — попала к Белоцерковскому.

— Черт возьми! — воскликнул Макеев. — Похоже на правду! Но даже если это так, он же никогда не отдаст нам кассету.

— Опять ты не прав! — возразил Панфилов. — Белоцерковский сам нам ее принесет. На блюдечке с голубой каемочкой.

И попросит забрать. Потому, что мы с тобой именно с него и начнем.

— Что начнем? — не понял Макеев. — Что мы с него начнем?

— Отстрел начнем, — сообщил ему Константин. — Увидишь, Белоцерковский сам нас искать будет. Но для начала мы его предупредим и покажем, что намерения наши самые серьезные.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Макеев.

— Я имею в виду очень простую вещь, — ответил Константин. — Мы с тобой не знаем, где он хранит кассету с записью. Но нам не составит большого труда вычислить пару-тройку негодяев, которые работают на Белоцерковского. Держу пари, что, после того как мы ликвидируем одного из его людей, он расколется и согласится на наши условия.

— Костя, — очень серьезно спросил Панфилова Макеев. — Ты уверен, что эти люди, о которых ты сейчас говорил, негодяи?

— Слушай, Макеев, — усмехнулся Константин. — Ты меня утомил. Сколько раз можно доказывать тебе одно и то же? Ты знаешь, сколько денег у Белоцерковского?

Хотя бы можешь приблизительно себе представить?

Макеев молча кивнул. На лице у него застряла растерянная улыбка.

— Я вижу, ты представил, — сказал Константин. — А теперь ответь на вопрос: можно без помощи негодяев столько заработать? Или хотя бы просто украсть, не убивая никого при этом?

Макеев покачал головой.

— Ну вот, — пожал плечами Панфилов, — что и требовалось доказать. Нам с тобой осталось только найти этих негодяев.

Но для начала напишем письмецо нашему главному объекту — поставим его в известность о наших условиях и намерениях.

Надо же ему дать шанс решить дело по доброму согласию…

* * *

Через час в адрес главного офиса Белоцерковского было отправлено письмо с пометкой на конверте: «Конфиденциально».

В графе «обратный адрес» Константин, секунду подумав, написал — «В. Мошнаускас». Он был уверен, что служащие офиса обратят внимание на известную в окружении ГБ фамилию человека, который был найден недавно убитым, и письмо попадет к адресату невскрытым..

Глава 19

Новый любовник Лилии Воловик, Рустам, на следующий же после убийства день позвонил в милицию — разумеется, звонок был анонимным — и сообщил, что обнаружил в Измайловском парке труп неизвестного молодого мужчины со следами огнестрельных ранений. Милиция, пользуясь указаниями не пожелавшего представиться информатора, нашла труп, исследовала содержимое карманов его одежды и по записной книжке, обнаруженной при нем, установила, что убитый имеет какое-то отношение к собственности исчезнувшего несколько месяцев назад Генриха Львовича Воловика.

Естественно, следователь обратился к Лилечке, и та без труда и без какого бы то ни было внутреннего трепета опознала в найденном покойнике сына Воловика, Владислава Генриховича. Покрутившись вокруг нее и обнюхав со всех сторон «железное» алиби, которое она предъявила, следователь отстал от нее и смирился с очередным «глухарем» на своем счету.

Но после этого полоса везения кончилась. Нужно было самой приступать к поискам того человека, за которым охотился Славик со своими подручными. Ирония судьбы заключалась в том, что Лилечка своими руками, как она потом сообразила, помогла этому человеку выбраться из подвала, в который его посадил Славик, ведь это же она сама все рассказала Макееву, обратившемуся к ней с расспросами о своем пропавшем друге. А теперь его нужно было разыскивать заново и уже от своего имени.

Сделать это нужно было обязательно. Потому что Рустаму, наблюдавшему за Славиком, удалось установить, что интерес Славика к этому человеку был вызван уверенностью, что тому что-то известно о смерти его отца, Генриха Львовича. Рустам с энтузиазмом взялся было за перспективное дело.

Но тут начались неприятности. Во-первых, бесследно пропал Рустам. Все попытки Лилечки его разыскать оказались бесполезными. Его люди ничего не могли сообщить о том, куда он подевался, и сами пребывали в полной растерянности. Через пару дней пропал и еще один человек из группировки Рустама, его «правая рука» Равиль, непосредственный исполнитель убийства Славика.

Лилечка пребывала в растерянности и тревоге. Она оказалась одна перед проблемой, которую ей самой невозможно было решить. Но если бы только это! Еще через несколько дней к ней заявился какой-то смазливый субъект с очень неприятным цепким взглядом. Он сказал ей, что может сообщить ей что-то о судьбе Рустама, и Лилечка немедленно согласилась его выслушать.

Возможно, это была еще одна ее ошибка. Но уже через несколько минут разговора с этим неприятным посетителем она поняла, что его визит был неотвратим и рано или поздно с ним пришлось бы встретиться.

Он сразу, в лоб, сообщил ей, что Рустам мертв, и предъявил в качестве доказательства его золотой медальон с ее фотографией в очень откровенном виде, который она же сама Рустаму подарила и с которым тот никогда не расставался.

Пока она переживала утрату своего пылкого любовника — впрочем, не так уж и долго, — отвратительный посетитель молчал, нагло ее рассматривал и чуть кривил в усмешке свои тонкие губы. Лилечка была в растерянности и не понимала, что происходит.

— Вы вернете мне эту вещь? — спросила она, рассматривая свое обнаженное тело на фотографии в медальоне. — Это мой подарок ему.

— Я думал, вас заинтересуют подробности его смерти, — усмехнулся пришедший к ней человек.

— Нет! — сразу же ответила Лилечка. — Я не хочу знать, как он умер. Я хочу, чтобы это…

Она показала ему медальон.

— ..осталось у меня.

— Вполне понятное желание, — сказал человек. — Тем более, у меня нет ни малейших причин оставлять его у себя на память о Рустаме или, скажем, о вас. Мои интересы несколько больше этого маленького кусочка золота. И я надеюсь, что и вы отнесетесь к моим желаниям с сочувствием, я на это вправе рассчитывать.

— Я вас не понимаю, — сказала Лилечка. — Кто вы? Что вам от меня нужно?

— Я мог бы оказаться совершенным пошляком, — сообщил ей посетитель, повторив знаменитую фразу Остапа про друга детства Колю Остенбакена, который добивался от женщины любви, — но я не пошляк и потому скажу откровенно, что я хочу от вас денег. Причем много денег. Не примите меня за обычного шантажиста — это было бы ошибкой. Я мог бы вам сообщить, что этого самого Рустама убил я, пригрозить вам, что разделите его участь, и потребовать от вас несколько тысяч долларов за вашу жизнь.

Но это было бы для меня слишком мелко.

И слишком глупо. Мне прекрасно известно, что от вас можно потребовать гораздо большего. Потому что вы можете иметь гораздо больше, чем имеете сейчас. Беда в том, что без моей помощи вы не сможете получить этих денег.

— Кто вы? — повторила Лилечка. — И откуда вам известно все это?..

— У всех есть свои маленькие секреты, — усмехнулся посетитель. — У вас, например. И у меня тоже. Поэтому я предлагаю вам сразу договориться об одной вещи.

Вы не будете задавать лишних вопросов, а я не стану интересоваться обстоятельствами смерти недавно умершего Владислава Генриховича Воловика. Вас это устроит?

Лилечка смотрела на него со страхом.

Этот человек знал о ее причастности к смерти Славика. Но какие у него могут быть доказательства, если Рустам мертв, как он утверждает? Кроме Рустама, никто не знал, что это Лилечкина идея — устранить Славика, воспользовавшись благоприятным моментом… И все же она не могла чувствовать себя спокойно. Разве может она быть до конца уверена в том, что у него нет веских доказательств?

А может быть, соблазнить его и заставить потом работать на себя? Так, как она сделала это с Рустамом? Не так уж и сложна технология всего этого… Но, посмотрев в безжизненные глаза сидящего напротив нее человека, она как-то сразу поняла, что у нее ничего не выйдет. Деньги он ставит выше женщин, даже таких, как она, — Хорошо, — сказала Лилечка. — Я не буду задавать лишних вопросов, хотя и не понимаю, какие лишние, а какие нет. Но как вас хотя бы зовут?

— Можете называть меня Денис, — ответил мужчина, и на лице у него отразилось удовлетворение, что первый этап разговора прошел именно так, как он и предполагал. — Вернемся к сути моего предложения…

— Я не услышала еще ничего, хотя бы отдаленно похожего на предложение, — перебила его Лилечка. — Кроме угроз, вы пока что ничего мне не предлагали!

— Не спешите, — возразил Денис. — Дело нам предстоит серьезное и даже опасное, судя по тому, что мне уже пришлось испытать. Предложение такое: я помогаю вам найти доказательства того, что Генрих Львович Воловик умер. Думаю, что такое предложение должно вас заинтересовать.

Сама вы никогда не найдете таких доказательств.

— Это только половина вашего предложения, — возразила Лилечка. — Я хотела бы услышать, что вы хотите получить за эту услугу.

— Не так уж и много, — усмехнулся Денис. — Учитывая, что вы полностью от меня зависите, я мог бы потребовать за свою услугу девяносто процентов того, что вы получите, когда я вам помогу. Но я человек не только скромный, но и деликатный. Не в моих правилах обижать слабую женщину, беззащитную вдову!

— Так Генрих мертв? — не удержалась от вопроса Лилечка.

— Без всякого сомнения! — ответил Денис. — Трудность только в том, что доказать это очень непросто. Даже для меня, не говоря уже о вас.

— Так сколько же вы хотите? — спросила Лилечка, соображая, соглашаться ли ей, если сумма окажется в пределах здравого смысла — ну, триста, ну, пятьсот тысяч долларов. Миллион, в конце концов! Все это было немного в сравнении с тем, что получила бы она.

— Всего лишь половину, — ответил Денис. — И напоминаю — я человек скромный.

— Вы представляете, сколько это — «половина»? — воскликнула Лилечка. — Вы с ума сошли!

— Это вы с ума сошли, если отказываетесь от помощи человека, который предлагает вам выход из безвыходного для вас положения. Без меня вы никогда не сможете получить ни копейки.

— Нет, — сказала она, — это слишком много! Это… Это несколько десятков миллионов долларов. Даже больше, пожалуй.

Это просто грабеж!

— Наверное, вы забываете об одном обстоятельстве, — спокойно возразил Денис. — Если милиции станет известно о вашей причастности к смерти наследника, указанного в завещании Генриха Львовича, вы вообще не только не получите ничего, но еще и сядете за решетку. Вам не приходилось бывать в российских тюрьмах?

Тогда вас ждет много неожиданностей, и не всегда приятных, смею вас уверить.

— Вы мне опять угрожаете? — возмущенно спросила Лилечка.

— А что мне остается делать? — пожал плечами Денис. — Горло вам резать? Мне это совершенно невыгодно, сами понимаете.

«Придется сделать вид, что я согласна! — подумала Лилечка. — Но ведь эта сволочь не остановится на том, что он с меня запросил. Он потребует еще и еще, пока все из меня не вытянет! Этот алчный огонь, который горит у шантажиста в глазах… Он не успокоится, пока не завладеет всем, что у меня есть! Но другого выхода у меня нет, я вынуждена буду согласиться…»

— Я согласна! — сказала она. — Но конкретные детали нашего договора мы обсудим позже, когда у вас будут на руках доказательства. Сейчас-то, извините, только одни слова и хвастливые обещания. Они не стоят и цента, не говоря уже о миллионах долларов.

— Вы меня не разочаровали, — широко заулыбался Денис. — И избавили от необходимости применять грубую физическую силу, чтобы добиться вашего согласия. Но я не вижу с вашей стороны никакой заинтересованности в успехе моего трудного дела.

— Что вы еще хотите? — раздраженно спросила Лилечка. — Вы собираетесь скатиться до уровня пошлого вымогательства?

— Но позвольте! — развел руками Денис. — Мне предстоят расходы, и немалые.

Я должен платить из своего кармана? Но это может сказаться на размерах того вознаграждения, на которое я рассчитываю по окончании работы! Кто знает, не запрошу ли я с вас в таком случае шестьдесят процентов или больше!

— Ну хорошо, хорошо! — сказала Лилечка брезгливо. — Вот вам триста долларов, на первое время достаточно. И учтите, я хочу быть в курсе всего, что вы делаете. Будете звонить мне каждый день и сообщать, как продвигаются ваши поиски.

— Непременно, — ответил Денис, беря у нее деньги. — В конце концов, нам нужно будет иногда и встречаться. Не думаете же вы, что этих денег мне хватит? Расходов предстоит много.

«Сволочь! — подумала Лилечка. — Вымогатель! Я этого так не оставлю!»

«Эта стерва наверняка думает, что сможет от меня избавиться, — подумал Денис. — Ну-ну, крошка, давай, тешь себя иллюзиями…»

— Надеюсь, что очень скоро смогу обрадовать вас хорошими новостями, — сказал Денис, поднимаясь. — И не забудьте приготовить мне еще пятьсот долларов на очередные расходы.

Лилечка промолчала, с трудом справляясь со своим негодованием. Еще пятьсот ему! У нее-то что останется? Копейки? Генрих был не слишком щедр, когда выделял ей сумму на ежемесячные расходы.

— Ну-ну, не нужно сердиться, — улыбнулся Денис, уже подойдя к двери. — Не забывайте, что мы союзники и стремимся к одному и тому же результату. Мы должны помогать друг другу.

«Да пошел ты! — подумала Лилечка, глядя, как за ним закрывается дверь. — Свалился на мою голову! Подонок!.. Нужно срочно что-то придумать! Этого так нельзя оставлять. Я должна от него избавиться!»

Она подошла к бару, ассортименту которого мог бы позавидовать любой ресторан на Арбате, и налила себе густого белого, тягучего ликера «Бейлиз». Лилечка питала страсть к сладким алкогольным напиткам.

Последнее время, особенно после смерти Славика, она позволяла себе выпить с самого утра. Это помогало успокоиться и почувствовать уверенность, что она справится со всеми своими неприятностями и проблемами.

Лилечка легла на свою огромную кровать — это было идеальное ложе для изощренного секса, поклонницей которого она была. Ликер приятно щекотал горло, по телу разливалась сладкая слабость.

Обычно в такие моменты Лилечке необходим был мужчина, желательно умелый в любовных ласках, но не брезговала она и девственниками, которых ей нравилось обучать тому, что знала и умела в постели она сама. Но сейчас мысли ее были заняты не мужчинами — она думала о деньгах Генриха Воловика, которых может лишиться, если не избавится от этого наглого вымогателя Дениса.

У нее мелькнуло смутное подозрение, что Денис — это тот самый человек, с которым в последнее время активно общался Славик и с которым он вел поиски того, кто владел информацией о смерти Генриха.

И тут же она вспомнила неуклюжего, полного человека, с которым она встречалась на Тверском бульваре.

Он тоже интересовался этой личностью и, кажется, говорил, что это его друг. А раз так, то он должен быть врагом этого Дениса.

Лилечка резко поднялась с кровати, расплескав ликер и даже не заметив этого.

Теперь она знает, кто может быть ее союзником. Осталось только придумать, как его найти. Но ничего, Москва не стог сена, а человек не иголка. Лилечка не сомневалась, что найдет того, кто ей нужен.

Это резко подняло ей настроение. Расстраивали ее только безвыходные ситуации.

А если выход существовал, пусть даже очень сложный и трудный, Лилечка не сомневалась, что сумеет им воспользоваться.

Не зря же, черт возьми, ей всю жизнь везет и она всегда добивается того, чего хочет! По крайней мере до сегодняшнего дня всего добивалась.

Она подлила себе ликеру и принялась сосредоточенно думать, как ей найти в Москве человека, о котором она практически ничего не знает. Ей понадобилось минут сорок и полбутылки ликера для того, чтобы это решение найти. Правда, и оно было довольно проблематичным. Но это было уже кое-что, и Лилечка не сомневалась в успехе, точно так же, как никогда ни в чем не сомневалась.

Она взялась за телефон, обзвонила редакции двух десятков самых популярных московских газет, которые печатают частные объявления, и в каждой из них поместила одно и то же объявление следующего содержания:

«Мужчине, обещавшему помочь мне в поисках мужа. Надеюсь, вы не забыли своего слова, данного мне на Тверском бульваре? Вы показались мне порядочным человеком. Жду вашего визита. Приходите с другом, которого вам удалось найти с моей помощью».

Лилечка осталась довольна текстом, который она сочинила. Достаточно расплывчато для человека, который не знает, о чем идет речь. Для Дениса, например. Если даже объявление попадется ему на глаза, он вряд ли догадается, что его автор — Лилия Николаевна Воловик. И в то же время, достаточно внятно для того, кому оно адресовано. И не только точно, но и очень психологично, как она считала. Тот толстый тюфяк, с которым она встретилась на Тверском, не сможет не почувствовать себя обязанным ей, ведь она и в самом деле подсказала ему, как решить его проблему. И он в самом деле обещал помочь ей в поисках Генриха.

А раз обещал, пусть выполняет. Как он тогда сказал?

Я еще никогда не обманывал женщин!" Вот идиот! Но такие идиоты как раз и нужны, когда хочешь чего-то добиться чужими руками.

Обзвонив газеты, Лилечка совсем успокоилась. Она вновь щедро налила себе ликера, сбросила халат и растянулась на своей кровати.

Поглаживая себя, она с удовольствием почувствовала, что к ней вновь вернулось привычное желание мужского тела. Лилечка тяжело вздохнула, допила ликер и, сжав одной рукой свою грудь, другую положила себе между ног и крепко сжала ее бедрами.

Придется на этот раз обойтись без мужчины…

Через мгновение она забыла о существовании Дениса, наследства Генриха и вообще всех своих проблем.

Ей не могло уже прийти в голову, что объявление может остаться непрочитанным тем человеком, кому оно адресовано.

Лилечка не сомневалась в успехе. Она привыкла все делать сама, своими руками.

Глава 20

Обнаружив на своем рабочем столе странный конверт — тот был подписан человеком, в смерти которого Глеб Абрамович не сомневался, — он счел это глупой шуткой и хотел было вызвать секретаря и устроить ему нагоняй за то, что тот не просматривает почту.

Глеб Абрамович уже протянул руку к звонку, но вдруг заметил, что конверт вскрыт. Это означало, что секретарь с письмом ознакомился и счел его содержание достойным внимания своего шефа. На тупость своего секретаря Белоцерковский не имел никаких оснований жаловаться. Ясно было, что письмо адресовано лично Глебу Абрамовичу…

С первых строк ему показалось, что это какой-то бред сумасшедшего. Но чем дальше он читал, тем больше сомневался, что писал это безумец. Слишком продуманным было это безумие, слишком много автору письма было известно такого, о чем знал один ГБ.

"Уважаемый Глеб Абрамович! — было написано на обыкновенном тетрадном листе. — Я мог бы потребовать у вас денег, но считаю, что деньги нужно заработать, а не просто отнять у другого. Поэтому ни о каких деньгах речи у нас с вами идти не будет.

У вас находится одна вещь, которую мне подарил, находясь при смерти, известный вам Витольд Мошнаускас. Подарил, но передать не успел, и она попала к вам. А вы, Глеб Абрамович, воспользовались этой вещью недобросовестно. Речь идет о кассете с записью, содержание которой вам хорошо известно. В этом нет сомнений, иначе вы не стали бы покупать акции «Демократического банка» — не такой уж вы клинический идиот, верно?

Очень серьезно вас предупреждаю: уничтожать кассету вы не должны ни в коем случае. Иначе… Иначе мне придется очень сильно осложнить вашу жизнь. Вы же не хотите бояться каждого куста, а, Глеб Абрамович?

Неужели вы думаете, что ваши деньги гарантируют вам неуязвимость?

Нет, я не верю, что вы можете быть столь наивны! Ваши деньги гарантируют вам только пышные похороны. Впрочем, и в этом нельзя быть уверенным. Вон Генрих Львович уж на что богатый был человек, а какие у него похороны случились? Срам, да и только!

Ну, достаточно болтовни! Давайте перейдем к делу. Я думаю, лучшим решением для вас будет взять эту самую кассету и пойти погулять по Сокольникам в полном одиночестве. Так и мне меньше возни с вашей охраной будет, и вам спокойнее, а то ненароком и зацепить могут.

Ах, да… Вы же не верите в серьезность моих намерений! Мне нужно еще доказать вам, что я человек, с которым можно иметь дело и лучше всего разговаривать вежливо и конструктивно. Вот незадача-то! Как же вас убедить-то? Какими весомыми аргументами?

Давайте сделаем вот что: вы предупредите своего.., ну, я не знаю, как вы его называете.., короче, человека, который занял место Мошнаускаса, — «главного головореза» или там «руководителя спецслужбы» — Юру Зверева, что я его в ближайшие дни убью.

Пусть бережется, хотя смею вас уверить, ему это не поможет. Не хотелось бы об него руки марать, да ваша несговорчивость заставляет.

Глеб Абрамович, а ведь когда вы узнаете, что он убит, как я вас и предупреждал, вы совсем по-другому будете обо мне думать…

С надеждой на взаимопонимание, ваш, не могу написать «друг», но пока и не враг".

Вот такое письмецо… Белоцерковского даже пот прошиб, когда он читал о Воловике и о Звереве. Откуда этой сволочи известно?! Ведь о кассете вообще ни одна живая душа не знает! Как только выяснилось, что Мошнаускас убит, все содержимое его сейфа тотчас было доставлено Белоцерковскому, в том числе и эта кассета.

И вот, оказывается, кто-то о ней знает.

За каким чертом кому-то понадобилась эта кассета? Кому она вообще может быть нужна? Ведь кому-то она нужна?

Глеб Абрамович вскочил со своего кресла и пробежался по кабинету. Делая второй круг, он вдруг остановился и хлопнул себя ладонью по лысине.

Ну конечно! Кому еще нужна эта кассета, как не наследнице Воловика, его до мозга костей развратной вдовушке? Генрих вовремя догадался отправить свою скандально популярную супругу в Италию и держать ее там, не пуская в Москву. Она же до сих пор находится в дурацком подвешенном состоянии, не имея возможности вступить в права наследства.

И это очень хорошо. Пока они рассматривают виноград, который достать не могут, Белоцерковский потихоньку приберет к рукам многое из того, что осталось без присмотра после исчезновения Генриха Львовича. Да какого там исчезновения, после смерти!

Уж ему-то это отлично известно. Он не раз просматривал кассету, пытаясь понять, нет ли тут какого-нибудь подвоха, не фальсификация ли это.

А кассета ему и самому нужна будет.

Когда придет время устраивать разборки между акционерами воловиковских банков, он в нужный момент обнародует эту кассету. И тогда решающий голос будет у него.

Но пока этого делать не следует, еще слишком рано.

Надо еще скупить все пакеты акций, которые остались без присмотра, без хозяйского глаза. Их владельцы уже начали забывать о Генрихе Львовиче Воловике и почувствовали самостоятельность. Теперь они готовы продавать без оглядки на «хозяина», поскольку хозяина нет и не предвидится.

А цену Глеб Абрамович Белоцерковский умеет давать хорошую, соблазнительную цену.

Однозначно: с кассетой он ни за что не расстанется! Это его тайное стратегическое оружие в борьбе за оставшееся без присмотра наследство Генриха Воловика.

Отдать ее какому-то сумасшедшему?..

Разве он, Глеб, похож на идиота?

Да… Но автор письма недвусмысленно угрожает. Ему угрожает, самому ГБ!

Вздор! Это же наверняка писала жена, вернее, вдова Воловика. Каких ждать от нее серьезных угроз? На пушку берут, только и всего. У Генриха, кажется, был еще и сын, но, говорят, недавно его нашли убитым. Там какая-то темная история с этим сыном…

Впрочем, надо принять меры предосторожности. Надо и в самом деле вызвать Зверева. Но не затем, чтобы предупредить его о возможном покушении на его жизнь.

Пусть найдет этих обнаглевших до последней степени наследничков и разберется с ними.

Это не слишком сложное поручение, если учесть, что Звереву приходилось заниматься делами и посложнее. Правда, под руководством Мошнаускаса, но и сам он не лыком шит, надо думать. Пусть займется.

Глеб Абрамович решительно снял телефонную трубку и набрал номер охранного агентства «Цербер».

Макеев точно вычислил реакцию Белоцерковского на письмо, которое они сочиняли вместе с Панфиловым. Константин шутил, что они похожи на персонажей известной картины Репина, сочинявших послание турецкому султану. Макеев злился и принимался убеждать, что это очень серьезное дело, что Белоцерковский — очень серьезный противник, что, если они будут разводить хиханьки и хаханьки, у них вообще ни хрена не получится!

Константин хмурился и мрачно заявлял, что он и сам очень серьезный противник.

— Ты, наверное, не понимаешь, с кем мы связались! — горячился Макеев. — У него же столько охраны, что нам нужно роту, чтобы сквозь нее пробиться!

— «Роту! Роту!» Что ты заладил, как попугай? — возражал Константин. — Мы же не армейскую операцию планируем. На хрен нам рота? Двух человек вполне хватит.

А он пусть дрожит от страха.

— Не будет он дрожать! — возразил Макеев.

— Когда мы уберем его главного специалиста по темным делам, — не сдавался Панфилов, — он задрожит. Потому что поймет, что мы не шутим.

— Но Костя! Он же тоже не дурак! — Макеев даже голос понизил до шепота, чтобы звучал убедительней. — Он же примет меры!

— Да знаю я, какие он меры примет, — отмахнулся Константин. — Ты же сам мне и растолковал. Пошлет своего головореза искать наследников Воловика — кому еще нужна эта кассета, как не им…

— Вот что, Костя… Прежде чем отправить письмо, мы должны навестить симпатичную вдовушку.

— Одно другому не мешает, — возразил Панфилов. — Письмо отправляй, чего тянуть. И Лиле этой позвони, или как ее там.

В конце концов, ее нужно поставить в известность о том, что мы затеяли. Хотя не думаю, что она станет сильно возражать.

Макеев взял телефон и набрал номер Лилии Николаевны Воловик.

— Алло! — услышал он знакомый женский голос. — Кто это? Что вы молчите? Это опять вы? Вы опять собираетесь мне угрожать?

— Я-а… — растерялся Макеев. — Я не собираюсь вам угрожать. С чего вы взяли?

Я, наоборот, думаю, что смогу помочь вам.

— Позвольте? — Голос в трубке из испуганно-взволнованного без всякого перехода превратился в заинтересованно-деловой. — Ваш голос мне кажется знакомым…

Не может быть! Ведь объявления еще, наверное, не успели выйти! Скажите мне, вы прочитали мое объявление?

Макеев отвернулся в сторону от трубки и сообщил Константину:

— Она меня узнала! Но несет какую-то чушь про объявления… Я ничего не понимаю!

— А чего тебе понимать? — пожал плечами Константин. — Предупреди, что мы к ней приедем. Или пусть встречу где-нибудь назначит. Завтра может быть поздно — почта в Москве хорошо работает.

— Лилия Николаевна! — сказал Макеев в трубку. — Будет лучше, если вы сейчас послушаете, что я скажу, а все свои вопросы зададите мне при встрече. И не перебивайте меня, пожалуйста. Нам с вами нужно обязательно встретиться. И сразу подумайте о том, где бы вам можно было несколько дней переждать. Так, чтобы вас никто не мог найти. Не перебивайте!.. Потому что вашей жизни угрожает опасность… Я же прошу, не перебивайте! Это совершенно не важно, откуда я это узнал. Я не могу говорить об этом по телефону. Если хотите, мы сейчас за вами заедем. Или давайте встретимся. В любом месте, где вам удобно.

Только прошу вас — не у памятника Пушкину…

— Фу-у… — вздохнул он, закончив разговор. — Тайфун, а не женщина… Вот уж не подозревал в ней столько энергии! Но, кажется, до нее дошло. Встречаемся с ней на Арбате, в кафе «Свидание»… Знаешь, Костя, мне все же кажется, что она непроходимая дура!

— Почему? — равнодушно поинтересовался Панфилов. Лилечка Воловик интересовала его лишь как необходимый элемент операции по добыванию денег.

— Нет, ты сам представь! — воскликнул Макеев. — Назначать встречу в кафе с названием «Свидание»!.. От этого несет каким-то пошлым провинциализмом!

— Тебе-то что? — возразил Панфилов. — Жениться, что ли, на ней хочешь?

— Дурак! — огрызнулся Макеев.

* * *

На Арбат пошли по всем правилам, — тандемом. Этот нехитрый прием позволяет очень эффективно обнаружить слежку, если она есть. Макеев шел впереди не спеша, чтобы не создавать лишних трудностей Панфилову — тот держался на предельном от него расстоянии, но смотрел не столько за товарищем, сколько по сторонам, пытаясь обнаружить «хвост».

Вообще-то Константин надеялся, что все обойдется и подобные меры предосторожности напрасны — вряд ли за ними могут сейчас следить…

Вдруг он заметил, что женщина средних лет неотступно следует за Макеевым, идет за ним буквально по пятам…

Панфилов уже хотел было передать Макееву условный знак, по которому тот должен был повернуть назад и двигаться навстречу Константину, внимательно следя за его действиями, а Константин должен был попытаться задержать того, кто преследовал Макеева, в данном случае эту самую женщину. Но тут женщина легко, совершенно естественно свернула в другую сторону и.., продолжила свой путь, так и не посмотрев ни разу в сторону Макеева.

«Фу-ты, черт! — вздохнул Константин. — Ну надо же, совпадение!»

И устремился вперед — рассказать Макееву, как чуть было не начал охоту за ничего не подозревающей женщиной. Вот было бы смеху!

Но Макеев вряд ли был расположен смеяться: они уже шли по Арбату и до кафе «Свидание» оставалось метров триста. Если за ними никакой слежки и не было, то за Лилией Николаевной вполне мог кто-то наблюдать — Макеев вспомнил, что в ее беспорядочных фразах по телефону упоминался какой-то угрожающий ей человек. Не хватало еще на первой же встрече с Лилечкой подцепить «хвост» и даже не подозревать об этом! Поэтому когда возбужденный недоразумением в пути Константин направился к своему напарнику, тот сделал на секунду совершенно зверское лицо и тут же отвернулся.

Серьезность Макеева подействовала на Константина отрезвляюще. Что это он, в самом деле? Разрезвился, как щенок! Они связались с очень серьезными людьми и поэтому сами должны быть предельно серьезны, если хотят остаться в живых. А вдруг за этой вдовушкой притащился «хвост»?..

Или она сама организовала за ними слежку?.. Зачем? А хрен ее знает, зачем!..

Кафе «Свидание» располагалось недалеко от Кривоарбатского переулка, его летняя площадка занимала почти половину ширины Арбата и мешала прохожим. Макеев окинул взглядом полупустые столики кафе и растерялся — Лилии Николаевны нигде не было.

Он сообразил, что, кроме летней, в «Свидании» есть еще и «стационарная» площадка. Он направился внутрь невысокого здания, на первом этаже которого располагалось кафе.

Лилия Николаевна была и на этот раз ослепительна, но на Макеева это уже не действовало так ошеломляюще, как во время первой их встречи на Тверском бульваре.

— Что же вы в такую жару забились внутрь? — спросил он, подходя к ней совершенно без всякого стеснения, которое всегда его преследовало, когда он общался с красивыми женщинами.

Макеев неожиданно для себя сделал то, на что раньше никогда бы не отважился: он прикоснулся губами к руке этой ослепительной женщины…

Лилия Николаевна была крайне удивлена. Она с интересом взглянула на Макеева и произнесла голосом гораздо более естественным, чем в прошлый раз:

— А вы теперь совершенно не похожи на того смущенного увальня, с которым я разговаривала на Тверском. Это просто удивительно!

— Вам здесь не душно? — повторил свой вопрос Макеев, не обращая внимания на ее слова. — Может быть, поговорим на улице?

— Нет! — покачала головой Лилия Николаевна. — Этого как раз делать не следует. За мной наблюдает один человек, которого вы, вероятно, знаете, раз сказали по телефону, что мне угрожает опасность.

— Кого вы имеете в виду? — удивился Макеев. — Вы не могли бы мне его показать?

— Он поджидает меня на улице, потому что я знаю его в лицо, — сообщила Лилия Николаевна. — Представьте себе, он приходил ко мне и требовал от меня денег!

— За что? — спросил ее Макеев. — Он вас шантажировал?

— Ну конечно! — воскликнула Лилечка и тут же обозвала себя дурой за несдержанность — не станет же она рассказывать, чем именно угрожал ей этот шантажист!

Макеев прищурился.

— Он грозился убить меня!

— Ну, это поправимо, — усмехнулся Макеев. — Вы его знаете в лицо и можете нам показать. А кто он такой, вы знаете?

— Ну да! — пожала плечами Лилия Николаевна. — Он какой-то сутенер, представляете? Я, Лилия Воловик, вынуждена общаться с какими-то сутенерами! Это же просто кошмар какой-то!

— Лилия Николаевна, — решил Макеев взять нить разговора в свои руки, видя, что получается сплошной сумбур. — Давайте вернемся к этой проблеме несколько позже, я думаю, что она разрешима. У нас есть к вам деловое предложение, которое мы сейчас должны с вами обсудить очень серьезно. Мы готовы действовать в ваших интересах, но, разумеется, не бесплатно.

— Я не поняла, — наморщила лоб Лилечка. — Вы хотите стать моими охранниками?

— Вовсе нет, — улыбнулся снисходительно Макеев. — Нам с Константином это вряд ли подходит. У нас к вам есть более интересное предложение.

— А кто это, Константин? — спросила Лилия Николаевна. — Я его знаю?

— Я сомневаюсь, — сказал Макеев. — Но он о вас слышал много.

— Это неудивительно, — кокетливо улыбнулась ему Лилия Николаевна. — Обо мне в последнее время в Москве много говорят.

— И не всегда приятные вещи, — заметил Макеев. — Например, о ваших отношениях с покойным Генрихом Львовичем.

«Хам!» — возмутилась Лилия Николаевна, но не успела открыть рот, чтобы произнести это слово вслух, как до нее дошло, что она только что услышала слово «покойный», отнесенное к ее мужу.

— Как вы сказали? — Она внимательно всмотрелась в невозмутимое лицо Макеева. — Я не ослышалась? Вы сказали — о моих отношениях с «покойным»?

Макеев молча кивнул, чувствуя, что клюнуло и сразу зацепилось.

— Почему вы так сказали? — совершенно серьезно, без всякой игры в светскую дурочку и даже раздраженно сказала Лилечка.

Стоило ей только представить, что казавшаяся неразрешимой проблема с наследством сейчас разрешится, как она мгновенно превратилась в гончую, делающую стойку при виде добычи.

— Видите ли, я точно знаю, что он мертв, — ответил Макеев. — А вы, как я понял, в этом сомневались.

— Какое вам дело, сомневалась я или нет! — зло воскликнула Лилечка. — У вас есть доказательства? Сколько вы за них хотите?

— Лилия Николаевна, — попытался смягчить ее резкость Макеев. — Не стоит так волноваться. Доказательства есть, но достать их очень трудно. Просто чрезвычайно трудно. Если бы вы только знали, у кого находятся доказательства смерти вашего супруга, вы сразу же и навсегда забыли бы о его наследстве.

— Что вы такое плетете?! — возмутилась Лилечка. — Вы меня дразните? Где эти ваши доказательства?!

— Я, конечно, не скажу вам, у кого они находятся, — улыбнулся Макеев. — И вовсе не из боязни, что вы можете добыть их без нашей помощи. Вовсе нет — сами вы их получить не сможете. Дело в том, что это может окончиться для вас печально.

— Вы пришли меня запугивать? — резко спросила Лилечка. — Меня сегодня уже пугали!

— Я же сказал, к этому мы еще, вернемся, — возразил Макеев. — Мне все же очень хотелось бы, чтобы вы дослушали наше предложение до конца.

Лилечка молчала, сосредоточенно уставившись на носы своих черных туфель.

— Мы предлагаем вам сделку. Мы поможем вам отыскать доказательства смерти вашего мужа, поскольку знаем, у кого они находятся. За эту услугу мы хотим…

Тут Лилечка расхохоталась. Макеев удивленно на нее посмотрел, налил в бокал минералки из стоящей на столе бутылки и предложил ей. Но она резко отстранила его руку. Так резко, что Макеев чуть бокал не уронил и облил минералкой себе брюки.

— Господи! Какие же вы все одинаковые! — сквозь смех воскликнула Лилечка. — Мне уже делали сегодня такое же точно предложение. Я могу продолжить ту фразу, которую вы не договорили. За свою услугу вы хотите получить от меня пятьдесят процентов от той суммы, которую я получу в качестве наследства! Верно? Или вы хотите шестьдесят шесть, поскольку вас двое, а всего нас таким образом трое? Или вам нужно еще больше? Не стесняйтесь!

Назначайте цену! Вы же знаете, что я не смогу отказаться! Иначе я вообще ничего не получу! Торгуйтесь, что же вы?!

Макеев понял, что это истерика. Он не торопясь, очень спокойно налил еще бокал воды и резким движением плеснул минералку женщине в лицо.

Лилечка взвизгнула и наконец замолчала. Она хватала ртом воздух, не в силах сказать ни слова. Глаза ее метали молнии, и Макеев уже давно обуглился бы, если бы ее молнии на него действовали.

— Наг… Наг-лец! — выдохнула наконец Лилечка. — Вы в своем уме?!

— Я хотел бы договорить, — спокойно сказал Макеев. — Вы перебили меня, а это, учитывая, что я гораздо старше вас, невежливо, по меньшей мере.

Лилечка, как ни была возмущена, сумела взять себя в руки.

— Я все же хотел бы договорить, — усмехнулся Макеев. — За эту услугу мы хотим получить от вас два миллиона долларов.

Макеев замолчал и посмотрел на застывшую в напряженном ожидании женщину.

Она тоже молчала, ожидая дальнейших условий.

— Ну! — сказала она наконец, не выдержав молчания. — Что еще? Что же вы замолчали? Договаривайте! Что еще вам от меня нужно?

— Больше, в общем-то, ничего, — ответил Макеев.

До Лилечки вроде бы стал доходить смысл того, что она только что услышала.

— Вы хотите всего два миллиона? — переспросила она.

— И больше вам ничего не нужно?

— Ну наконец-то вы поняли, — с облегчением вздохнул Макеев.

— И вы поможете мне получить наследство? — вновь уточнила Лилечка.

— Да, — пожал плечами Макеев. — Я же с этого начал. Если мы вам не поможем, как же вы сможете заплатить нам два миллиона долларов!

— Я согласна! — быстро сказала Лилечка. — Конечно, я согласна. Я готова оформить с вами договор или что там еще, в любой форме, чтобы вы не сомневались, что я вас могу обмануть.

— Можно и оформить, — улыбнулся Макеев. — Но это не обязательно.

— Нет-нет, я все же настаиваю, — вновь заторопилась Лилечка, — чтобы все было надлежащим образом оформлено у нотариуса.

— Ну хорошо, — сдался Макеев. — Пусть будет оформлено. Но это мы сделаем позже, когда доказательства будут уже в руках у нас. Сейчас в этом нет ни малейшей необходимости. Пока мы не сделаем нашу работу, вы все равно ничего заплатить не сможете.

— Вы уверены, что у вас получится? — спросила Лилечка.

Макеев поразился — она как-то вдруг перестала быть красивой. Глаза горели отталкивающим хищным огнем, казалось, что это гигантская птица, которая только что заметила добычу далеко внизу, на земле, и готовится спикировать на нее.

При взгляде на такую Лилечку сразу же возникало желание держаться от этой женщины подальше.

— Куда вы намерены уехать, пока мы будем добывать доказательства? — спросил он. — Нам нужен ваш адрес, чтобы поддерживать с вами связь.

— Я обязательно должна уехать куда-то? — недовольным тоном спросила Лилечка.

— Это дело, конечно, ваше, — пожал плечами Макеев. — Но я буду настаивать, чтобы вы Москву покинули. Иначе я не получу от вас свой миллион, и мой напарник тоже ничего не получит.

— Почему? — резко спросила Лилечка.

— Потому что вас убьют, — спокойно ответил Макеев. — И все мы останемся с носом.

— Я поняла. Я уеду в Италию. У меня там не закончен ремонт моего палаццо с окнами на залив.

— Нет, — возразил Макеев. — Этот вариант отпадает. Там вас слишком легко найти. Когда вас начнут искать, первая мысль будет об Италии, где вы купили этот дворец. О вашей покупке раструбили в газетах и тем оказали вам медвежью услугу. А искать вас начнут уже завтра и очень быстро найдут, можете мне поверить.

— Почему завтра? — спросила Лилечка, понявшая, что спорить и настаивать на Италии не стоит — разговор идет слишком серьезный.

— Потому что завтра человек, который сейчас владеет доказательствами, получит наше письмо с просьбой передать их нам, — ответил Макеев и совершенно поразил ее несоответствием своего вежливого тона и своего же требования хорошо спрятаться. — Этот человек сразу же начнет искать вас, поскольку, убив вас, он мгновенно решит все свои проблемы. Доказательства больше никому нужны не будут, прямых наследников больше нет, а остальные ничего искать не станут, они слишком далеки от всей этой истории.

— Хорошо, — тихо сказала Лилечка и на глазах у Макеева опять превратилась в Лилию Николаевну, но на этот раз она была женщиной тихой, озабоченной житейскими обстоятельствами и вовсе не кокетливой. Макеев поразился искусству женского перевоплощения.

— Я уеду во Францию. Дайте мне адрес, по которому я смогу сообщить вам свой номер телефона.

— Главпочтамт, до востребования, — улыбнулся Макеев. — Это будет самый надежный вариант. На имя Макеева Александра Станиславовича.

Лилия Николаевна кивнула, записывая его имя на салфетке.

— Теперь давайте перейдем к вашим так называемым проблемам, — сказал Макеев. — Вы говорили, что за вами следили — раз, вас пытались шантажировать — два, и кто-то уже делал вам предложение подобное нашему — три. Не хотите ли сообщить мне подробности по каждому из перечисленных мною трех пунктов?

— Это не три пункта, а всего лишь один, — сказала Лилия Николаевна, неожидание для Макеева обнаружив трезвость ума и ясное понимание ситуации. — В каждом из этих случаев речь идет об одном и том же человеке. Это он угрожал мне и шантажировал меня.

— Вот как? — сказал Макеев, сразу почувствовавший, что дело серьезнее, чем он себе его представлял. — В таком случае, вам нельзя покидать Москву, пока мы не разберемся с вашим преследователем. И сделать это нужно уже сегодня, поскольку время не терпит. Пойдемте, вы мне покажете его. Вы же говорили, будто бы он ждет вас на улице? Интересно было бы взглянуть.

Лилия Николаевна встала и направилась к выходу. Макеев поспешил за ней, вновь поймав себя на том, что совершенно бессознательно любуется ее фигурой.

— Вот он! — воскликнула Лилия Николаевна, едва они вышли из кафе, и указала на крайний столик, за которым сидел человек, показавшийся Макееву очень знакомым.

Услышав голос Лилии Николаевны, человек повернул голову в их сторону — и Макеев сразу же узнал того самого типа, который держал Константина в подвале и которому он, Макеев, вывихнул руку, когда освобождал Панфилова.

— Так это же мой старый знакомый! — воскликнул он. — Вот неожиданная встреча!..

Увидев Макеева, человек вскочил и бросился бежать к Кривоарбатскому переулку.

Глава 21

Скрыться беглецу не удалось — навстречу ему из переулка появился Константин.

Еще подходя к кафе и держась на приличном расстоянии от Макеева, он обратил внимание на знакомую фигуру человека, который тщательно прятал свое лицо, когда Макеев осматривал столики в поисках назначившей ему встречу вдовы.

Панфилов счел за лучшее не показываться ему на глаза, спокойно отошел немного назад и скрылся за углом, образованным Арбатом и Кривоарбатским переулком.

Здесь ему пришлось проторчать довольно долго, не предпринимая ничего, так как Макеев вошел в кафе и застрял там — разговор с вдовой Воловика затягивался. Зато Константин получил возможность хорошо рассмотреть человека, показавшегося ему знакомым.

Проводив глазами Макеева, человек встал и, не входя в кафе, быстро заглянул в дверь, видимо, хотел узнать, с кем встретился Макеев.

Удовлетворив свое любопытство, он вернулся на свой наблюдательный пункт за одним из столиков — и тут Константин увидел его лицо.

Не узнать его было невозможно — лицо было слишком красивым и очень контрастировало с фигурой.

«Денис! — мелькнуло в голове у Константина. — Ди Каприс, так, кажется, называла Маргарита этого мерзкого типа? Ну что ж, дружок, настало время вернуться к нашему разговору. Но теперь я не в наручниках и не прикован к трубе. И разговаривать с тобой буду, соответственно, по-другому».

Но ему пришлось выжидать еще долгих полчаса, когда из дверей кафе появится Макеев. Константин не мог поднимать сейчас шума. Переговоры с вдовой неизбежно сорвались бы, и, кроме того, он подставил бы Макеева, который не заметил слежки за вдовой и мог попасть в неприятную ситуацию, неожиданно для себя став участником скандала и скорее всего драки.

Когда в двери кафе показалась очень эффектная блондинка, а за нею Макеев, блондинка указала пальцем на сидящего за столиком Дениса, и Константин понял, что пора ему вмешаться.

Тяжеловатый Макеев не сможет догнать быстрого и энергичного Дениса, который к тому же намного его моложе. А отпускать его тоже было нельзя: он мог сильно помешать осуществлению их с Макеевым плана.

Константин бросился бежать в сторону кафе практически одновременно с Денисом, который сорвался с места и помчался прямо навстречу Константину.

Панфилов рассчитывал сбить его с ног элементарным приемом, едва парень поравняется с ним. Но Денис заметил его раньше и сумел затормозить. Константину оставалось до него три прыжка, когда он увидел, что Денис уже остановился и выхватил из кармана пистолет.

Следующий прыжок Константин совершенно инстинктивно сделал в сторону.

Пуля взвизгнула рядом с его головой и унеслась в конец Кривоарбатского переулка. Одновременно завизжали две женщины с разных сторон от Константина — одна из них, кажется, была Лилия Николаевна.

.Сзади к Денису уже подбегал Макеев.

Константин увидел, что Денис, держа пистолет в вытянутых руках, разворачивается всем корпусом и через мгновение Макеев окажется на линии выстрела.

— Сашка! — закричал Константин и прыгнул вперед, вытянув перед собой руки с одной только мыслью в голове — долететь до него прежде, чем Денис успеет развернуться и выстрелить.

Это ему удалось. Денис выстрелил, но Константин на долю секунды раньше коснулся его тела руками и сбил прицел. Пуля ударила в асфальт рядом с ногой Макеева и рикошетом отлетела в витрину кафе, сделав в ней аккуратную круглую дырочку.

Выстрелить еще раз Денис не успел. Он вообще ничего больше не успел — в него врезался Константин и сбил его с ног. Но он вскочил и снова побежал, и, промчавшись мимо Макеева, врезался в витринное стекло. Стекло обрушилось дождем осколков. Денис упал и остался лежать головой в окне.

Сам Константин тоже упал и покатился по асфальту, раздирая себе локти и колени.

Макеев принялся поднимать товарища.

Константин взглянул в сторону окна, в котором лежал Денис, и оттолкнул Макеева.

— Его! — закричал он. — Вытащи его!

Но было поздно.

Застрявшая в раме верхняя часть стекла, размером примерно метр на полтора, дрогнула и обрушилась вниз, словно нож гильотины. Стекло попало ребром в голову Денису, разрубив ему левое ухо, нос и пройдя через его голову до асфальта. Верхняя часть черепа, отделенная ударом стекла, отвалилась, и хлынула кровь.

Константин резко вскочил на ноги. С его локтей свисали лохмотья кожи, джинсы на коленях были разодраны, и сквозь дыры были видны ссадины, но он был цел — ни одного перелома, даже серьезных ушибов не было. Панфилов сразу сообразил, чем ему грозит эта случайная, в общем-то, смерть.

— Уходим! — крикнул он Макееву и бросился опять в переулок, из которого только что выскочил.

Но Макеев сначала вернулся ко входу в кафе. Спокойно взял Лилию Николаевну за руку и, сам себе удивляясь, произнес твердым голосом:

— Вот видите, одна ваша проблема уже решена. Ни угрожать вам, ни шантажировать вас теперь уже не будут. Уезжайте, как и договорились. Дня через три я схожу на Главпочтамт. Постарайтесь к этому времени сообщить свой телефон. Возможно, у нас будут новости. А теперь, извините, мне пора. Не хочу попадаться на глаза милиции.

И он спокойно направился в сторону Садового кольца. Скрывшись из вида за спинами начавших подтягиваться к месту происшествия любопытных прохожих, он повернул в Плотников переулок и, немного пройдя по нему, остановился на углу Кривоарбатского.

Они с Константином не договаривались здесь встретиться. Но тем не менее встреча произошла. Это была одна из тех случайностей, от которых сильно отдает закономерностью.

* * *

Пока добирались до квартиры Константина — а путь был неблизкий, на окраину Москвы, — Макеев успел пересказать разговор с Лилией Николаевной, умолчав лишь о своем открытии по поводу странности характера этой женщины. Да Константина это вряд ли бы и заинтересовало: он радовался согласию вдовы на их условия.

Теперь Им с Макеевым можно было начинать. Правда, письмо они только-только отослали и сегодня еще придется подождать, но завтра, едва почтальоны разнесут утреннюю почту, можно приниматься за работу.

Работа предстояла сложная, ведь Константин и написал, что они обязательно убьют Зверева, возглавлявшего сейчас фирму «Цербер». Впрочем, кажется, эту фразу вставил не он, а Макеев. Да и какая разница, кто какую фразу сочинил! Их двое, цель у них одна. Поэтому можно считать, что смертный приговор Звереву подписан. Осталось только привести его в исполнение.

У Макеева же были некоторые сомнения по поводу того, заслуживает ли Зверев участи, которую они для него определили. Как-никак, а они брали на себя немалую ответственность, определяя, кого казнить.

Вернее, не казнить, а карать, Макееву это слово больше нравилось. Он не был настолько уверен в правильности принятого ими решения, как Панфилов. Вообще Макеев сомневался гораздо больше и чаще, чем Константин. Может быть, судьба не так сильно его била и калечила, как Панфилова? Он чувствовал, что дело, которое они на себя взвалили, — карать преступников, против которых закон бессилен, — слишком тяжелое для ума, привыкшего к рефлексии.

Нужно однажды принять решение и больше не сомневаться в том, правильно ли ты поступаешь, не слишком ли много на себя берешь, претендуя распоряжаться судьбами людей наподобие господа бога.

Впрочем, люди ли это, те, которых они приговорили к смерти? И не они ли сами, эти люди, узурпировали права бога, отнимая у других право на жизнь? Если уж, как Пушкин сказал, художника нужно судить по законам, им самим для себя установленным, то уж убийцу — и подавно. Если ты отнимаешь жизнь у других, будь готов к тому, что кто-то захочет отнять ее и у тебя…

Макеев это прекрасно понимал ив принципе был к этому готов. Панфилов, похоже, об этом даже и не думал. У него натура была более цельной и менее подверженной сомнениям. Он долго шел к какому-то решению, но, приняв его, уже не сомневался в том, правильно ли оно.

Стоило Макееву заикнуться насчет своих сомнений по поводу Зверева, как Панфилов в два счета доказал ему несостоятельность этих сомнений. Он был в настоящее время директором охранного агентства «Цербер», которое называлось охранным лишь для отвода глаз. На самом же деле «Цербер» проводил все тайные операции, в которых был заинтересован Глеб Абрамович Белоцерковский — именно на его деньги был открыт «Цербер». Его первым директором был Витольд Мошнаускас, который раскрылся перед Константином до такой степени, что после этого одному из них оставалось только умереть.

Константин остался жив, поскольку оказался не только удачливее, но и профессиональнее Мошнаускаса. А кроме того, разница была и в том, что Мошнаускас просто выполнял работу, за которую ему платил ГБ, а Константин отстаивал свое право на существование, на жизнь. Панфилов не чувствовал угрызений совести: не место на земле таким тварям, как Мошнаускас!

И Зверев, пришедший на смену Мошнаускасу, точно такой же, как и он! Пока за «Цербером» стоит его прежний хозяин — ГБ, можно не сомневаться, что руководить этим агентством будет такой же законченный подонок, как и его предшественники.

На Макеева подействовала убежденность Панфилова. Макеев был человеком вообще не очень в себе уверенным, поэтому в правильности каждого своего решения ему надо было себя убедить или позволить другому убедить себя. Панфилову же убеждаться ни в чем не нужно было. Он просто слепо верил в свою правоту, поскольку чувствовал ее инстинктивно, не ломая голову над нюансами, а ухватывая сразу главное и уже не отступая от него.

А потом, существовал элементарный способ проверки. Достаточно устроить засаду на квартире Лилечки Воловик, и они сами убедятся, насколько Зверев заслуживает казни. Если он придет туда как убийца, он тем самым сам засвидетельствует против себя. Это был для Макеева очень убедительный аргумент.

Панфилов же был уверен, что Зверев должен появиться в квартире Лилии Николаевны Воловик рано или поздно. И он появился…

Глава 22

Зверев должен был появиться в этой квартире рано или поздно. И он появился.

Расчет Макеева оказался точен. Учитывая сверхсекретность своего задания, Зверев не мог перепоручить его никому другому. О том, что известный в России финансист Белоцерковский посылает наемных убийц к вдове одного из своих бывших конкурентов по бизнесу, должны были знать минимум двое: сам Белоцерковский и тот, кому он это дело поручил.

Но Глеб Абрамович Белоцерковский или ГБ, как чаще его называли газетчики и тележурналисты, ошибся. Макеев сумел увеличить это число до четырех, — он просчитал, что, едва ГБ поймет, что на наследство Генриха Воловика, которое он решил прибрать к своим рукам, у вдовы погибшего банкира появились реальные шансы, тут же отдаст приказ ее ликвидировать.

И теперь он вместе с Панфиловым поджидал Зверева в квартире Лилии Николаевны Воловик, отправив ее саму подальше от Москвы. Это был сюрприз для Зверева, и нельзя сказать, что приятный сюрприз.

Естественно, они не знали, какой именно способ убийства предпочтет Зверев на этот раз. Логично было предположить, что он не захочет поднимать лишнего шума, значит, это исключало взрывы и автоматную стрельбу. Поскольку Лилия Николаевна сама отсутствовала в Москве, ее невозможно было подкараулить на улице. Человеку, получившему задание ее убить, необходимо было проникнуть в ее квартиру.

Панфилов высказал предположение, что, прежде чем явиться в ее роскошную квартиру на Тверской недалеко от Пушкинской площади, Зверев непременно попытается выяснить по телефону, дома ли хозяйка. Макеев согласился, что это более чем вероятно, и они тут же приняли меры, чтобы ввести убийцу в заблуждение.

Перед ее отъездом из Москвы Макеев заставил Лилию Николаевну наговорить на автоответчик простенький текст. И после этого лично проводил в аэропорт, тщательно проверив, не наблюдает ли кто за ними.

И вот он с Константином обосновался в ее квартире. По их расчетам, наиболее удобный способ проникновения в квартиру, расположенную на десятом этаже десятиэтажного дома, через окно.

Спуститься с крыши на просторный балкон, а затем проникнуть в квартиру особого труда для профессионала не составит. Естественно, что лучшее время для такой операции — ночь.

Они сидели в квартире уже третьи сутки, и это им порядком осточертело. Спали по очереди, сдавая друг другу вахту на восемь часов.

Скучно было смертельно. Макеев пытался отвлечься фильмами, которых у Лилии Воловик было немало на видеокассетах, но, к своему изумлению, обнаружил, что все они относятся к одной и той же не слишком занимающей его категории — порнографическим.

Посмотрев пару из них, он покопался в остальных, вздохнул, переключил телевизор на MTV и принялся добросовестно изучать современные клипы Макеев все и всегда делал основательно.

Панфилов телевизор не смотрел — он, когда наступало время его отдыха, ложился на роскошную Лилечкину кровать, надевал наушники и погружался в мир джазовой музыки, упершись взглядом в потолок и думая неизвестно о чем и вспоминая неизвестно кого.

Звонок телефона раздался вечером третьего дня. Панфилов оказался прав: после того как он включил автоответчик, в трубке не раздалось ни слова.

Голос Лилечки пару раз произнес: «Алло!», потом добавил: «Вас не слышно, перезвоните» — ив трубке послышались гудки отбоя.

Естественно, после телефонного звонка бодрствовали вдвоем. В квартире была чертова уйма окон (она была шестикомнатной), и за всеми предстояло следить очень внимательно, чтобы не пропустить момент, когда Зверев проникнет в квартиру.

Сложность состояла еще и в том, что все окна пришлось завесить шторами, чтобы иметь возможность свободно передвигаться по квартире — разве у них могла быть уверенность, что за окнами не ведется наблюдение с близлежащих зданий? Но из-за этого им самим не было видно, что происходит по ту сторону стекол.

Вся надежда была на слух. Невозможно открыть окно совершенно бесшумно. На это Макеев с Панфиловым и рассчитывали.

Часов до двенадцати они сидели в полной тишине в Лилечкиной гостиной и вслушивались в шум, доносящийся из соседних квартир и с Тверской.

После двенадцати Панфилов сообразил, что можно облегчить себе задачу. Контролировать нужно всего две комнаты, — гостиную, из которой есть выход на большой балкон, и одну из двух спален, из которой можно было выйти на маленький балкончик.

Двери остальных четырех комнат можно просто закрыть и приспособить к ним элементарные «сторожа», — прислонить к двери какую-нибудь палку и пристроить на нее стеклянную банку, которая должна будет упасть от малейшего толчка. Открыть дверь и не сбить при этом банку невозможно. Таким образом, остается только сидеть и прислушиваться. Главное же — контролировать два наиболее перспективных направления, через балконы.

Так и сделали. Для связи между собой Макеев предложил использовать старую детскую игрушку, «телефон». За пару минут он соорудил из двух спичечных коробков и нитки «телефонную» связь. Договорились сигнал подавать только в одном-единственном случае: сигналить будет тот, кто первым заметит Зверева.

В половине третьего Панфилов, не сводивший взгляда со штор, занавешивающих окно, насторожился, поскольку ему послышался какой-то легкий шум снаружи. Дождавшись, когда шум повторится, и убедившись, что это ему не кажется, он слегка потянул за нитку «связи».

Макеев появился на пороге большой гостиной, в которой сидел Константин, секунд через пять. В гостиной горел ночник — он всегда горел всю ночь, если Лилечка ночевала дома.

Макеев остался в коридоре, встав так, чтобы ему видно было в зеркало дверь на балкон. Панфилов скорчился за спинкой кресла с таким расчетом, чтобы оказаться за спиной у проникшего в квартиру человека, едва тот сделает три шага от балконной двери.

Они были готовы к встрече.

Дверь на балкон специально оставили не запертой на шпингалеты, только плотно ее прикрыли. Пусть Зверев думает, что ему повезло.

Сидя за креслом, Панфилов услышал, как со стороны балкона донесся едва различимый звук открываемой двери. Со своей позиции он мог отлично наблюдать за нижним краем шторы, которая даже не шелохнулась, хотя дверь на балкон наверняка уже была приоткрыта настолько, чтобы в нее мог пробраться человек.

Прошла долгая минута после услышанного им звука, прежде чем штора шевельнулась и Панфилов увидел кроссовки…

Константин приготовился бесшумно подняться и сразу вслед за тем прыгнуть на спину проникшему в квартиру человеку.

Панфилов был на сто процентов уверен, что это Зверев. Константин, затаив дыхание, следил, как тот очень медленно и абсолютно бесшумно двигался, — как индеец на тропе войны. Константин успел вспомнить первые фильмы про индейцев, сам еще пацаном был, когда они шли, — с югославом в главной роли. Глупые в принципе фильмы, а как тогда этот самый Гойко Митич мальчишкам души будоражил…

Панфилов слегка сдвинулся вправо и чуть выглянул из-за кресла.

Спасла его быстрота реакции.

Она у Константина оказалась развита лучше, нежели у того, кто залез в квартиру с балкона. Панфилов сразу заметил ствол пистолета, смотрящий прямо ему в лицо, и инстинктивно дернулся назад.

В ту же секунду раздался негромкий щелчок — и кресло вздрогнуло от удара пули.

Несмотря на свою полноту, Макеев успел разогнаться до приличной скорости, прежде чем стрелявший обернулся. Макеев сшиб противника с ног и упал на него сверху — груз в сто десять килограммов буквально припечатал Зверева к полу. Удар получился нешуточный, Панфилов даже слегка испугался, что противник отдаст концы раньше, чем это было ими запланировано.

Панфилов с Макеевым не собирались убивать его в этой квартире.

Одним прыжком Панфилов выскочил из-за кресла и бросился помогать Макееву, который никак не мог подняться и барахтался на человеке, лежащем под ним.

Константин отбросил ногой вылетевший из руки Зверева пистолет с глушителем, оттолкнул в сторону приятеля и круто завернул Звереву руки за спину. Тот взвыл и замер, перестав барахтаться.

— Пусти, тварь! — прохрипел Зверев. — Пусти, больно же!

— Я тебе кровь скоро пущу! — пообещал Панфилов, надевая на его завернутые сзади руки наручники. — Не ожидал такого приема? Думал порезвиться тут с симпатичной вдовушкой, прежде чем пулю ей в затылок пустить? Ты у меня теперь порезвишься!

Макеев, кряхтя, поднялся с пола.

— Как я, однако, быстро.., бежал! — удивлялся он. — Не ожидал даже от себя.

— Найди там у хозяйки халатик какой-нибудь, — сказал ему Панфилов. — На плечи нашему гостю набросить, чтоб не простудился перед смертью, пока мы его в машину вести будем…

— Чего вы от меня хотите? — спросил чутко прислушивающийся к разговору Зверев. — Денег? Сколько вам нужно? Сколько?

— Нет, дорогой мой, на хрен нам твои деньги не нужны, — ответил Панфилов. — Мы заберем у тебя единственное, что у тебя осталось, — твою поганую жизнь. Больше нам от тебя ничего не надо.

— Сколько вы хотите? — вновь спросил лежащий на полу Зверев. — Я заплачу по пятьдесят тысяч каждому из вас. Это хорошие деньги, подумайте!

— Подойдет? — неуверенно спросил появившийся в дверях гостиной Макеев — в руках у него был длинный махровый халат Лилии Николаевны.

— А мы сейчас примерим, — сказал Панфилов и пнул Зверева ногой. — А ну, поднимайся, кандидат в покойники! Примеряй обновку. С чужого плеча, но, я думаю, ты не в претензии.

— По сто… По сто пятьдесят тысяч долларов каждому, — тяжело сказал Зверев, с трудом поднимаясь на ноги. — Больше у меня нет…

— Оставь себе, — бросил Панфилов. — Архангелу Михаилу предложишь, чтобы не слишком внимательно считал, сколько душ у тебя на совести. Ты, между прочим, благодарен нам должен быть, что сегодня тебе не дали еще один грех совершить. Тебе ж скоро ответ держать придется за все, что ты успел натворить.

— Придурки! — процедил сквозь зубы Зверев. — Вы хоть понимаете, с кем вы связались? Вы хотя бы знаете, кто за мной стоит?! Вы за меня заплатите, и очень дорого заплатите. Это я вам обещаю!

— Иди, не баклань! — толкнул его в спину Панфилов. — Наслаждайся жизнью, пока есть возможность, недолго осталось…

Зверева вывели в пустынный ночной московский двор, сунули в старенький макеевский «жигуленок». Макеев включил зажигание.

Пленник сидел в машине тихо, не пытаясь больше торговаться за свою жизнь.

Скорее всего он понял, что надеяться ему больше не на что. Безвыходность его положения и страх перед неизбежностью того, что скоро должно произойти, действовали на него парализующе. Зверев замкнулся и сидел молча, и в мозгу у него билась одна мысль: «Все! Конец! Зачем все это? Зачем?..»

Ехали недолго. Макеев загнал машину в один из обширных скверов недалеко от Каретного ряда. В три часа ночи здесь не было ни души. Более подходящие декорации для последнего акта ночной драмы, затеянной Макеевым и Панфиловым, придумать было трудно.

— Выходи, — тихо сказал Звереву Панфилов. — Пришло время платить!

Зверев выбрался из машины. Его слегка пошатывало, голос противно дрожал, хотелось упасть на колени и просить о пощаде.

Но он с ужасающей четкостью понимал, что это бесполезно.

— Ребята, — тихо сказал он. — Не надо…

— Надо, Юра, надо, — ответил Панфилов. — Платить за свои дела всегда надо…

Сейчас ты умрешь. Но перед тем, как это случится, я хочу, чтобы ты вспомнил всех, кого ты убил… Всех, начиная с самого первого. Надеюсь, его ты помнишь?

— Я же не сам… — пробормотал Зверев. — Я человек подневольный. Мне приказали — я сделал… Это моя работа, я не выбираю, кого…

— Кого убивать! — закончил за него Панфилов. — А я выбираю. И сегодня выбрал тебя.

— А ты, дружок, врешь, что от тебя так уж ничего и не зависит, — вмешался Макеев. — От тебя и только от тебя зависит самое главное — возьмешь ты в руки пистолет, чтобы убить кого-то за деньги, или не возьмешь. Так что ты нам мозги-то не морочь!

— Ты вспомнил? — спросил Панфилов. — Первого, кого ты убил, вспомнил?!

Зверев молча кивнул.

— Тогда ответь, если вспомнил, — продолжал Панфилов. — Обязательно было его тогда убивать или можно было обойтись и без этого? Ты убил его для того, чтобы спасти свою жизнь?

Зверев отрицательно покачал головой.

— Так зачем же? Зачем? — допытывался Панфилов. — Ради денег?

Зверев замотал головой еще сильнее.

— Ты убил его только для того, чтобы подняться в глазах остальных, которые стояли и смотрели, как ты его убиваешь…

Панфилов уже не спрашивал. Он говорил, словно сам отвечал за Зверева на свой же вопрос. Зверев склонял голову все ниже с каждым словом Панфилова и как-то съеживался все сильнее и сильнее.

— Да! — выкрикнул он вдруг. — Да, я его убил для того, чтобы остальные меня боялись и уважали! Если бы я этого тогда не сделал, я никогда не сумел бы стать тем, кем я стал…

В его словах зазвучала гордость за то, кем он в итоге стал.

— Я помню этого слизняка, которого я зарезал, когда мне было еще только пятнадцать! — продолжал возбужденно говорить Зверев. — Если бы его не убил я, его все равно кто-нибудь прикончил бы, потому, что он был самым слабым среди нас! Он был обречен!.. Я понял это раньше других и прикончил его, чтобы выделиться из всех них! И меня стали уважать! Со мной боялись связываться, потому что знали, что я могу убить. И я мог убить, я это доказал им всем и самому себе тоже!..

— Что ты доказал? — с презрением сказал Панфилов. — Что тебя трудно испугать?

Или что тебя трудно убить? Посмотри на себя! Ты сейчас боишься нас так, как никого еще не боялся в своей жизни… И убить тебя очень легко, достаточно лишь нажать на курок этой твоей игрушки с глушителем.

Негромкий хлопок — и нет Юры Зверева, который считал себя выше других точно таких же подонков, как и он. А оказался таким же слизняком, как и все остальные, перед кем он выделывался, чтобы взять верх над ними…

Зверев съежился, стоял молча и не поднимал глаз на Панфилова.

— Костя, — тронул того за руку Макеев. — Нужно поскорее. Что мы тут маячим!

Да и шумим слишком много. Зачем нам неприятности?..

— Ребята… — пробормотал Зверев и замолчал.

— Что? — спросил Панфилов. — Ты вспомнил еще кого-то из тех, кого ты убил?

Зверев ничего не ответил.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал ему Панфилов. — Сейчас ты умрешь. Отнесись к этой мысли спокойно, потому что это неизбежно, ничего не изменишь. Но перед тем как умереть, ты скажешь несколько слов в адрес того человека, который послал тебя сегодня убить Лилию Николаевну Воловик. Ты меня слышишь?

Начнешь говорить с фразы: "Сейчас я умру.

Мне выстрелят в затылок..

Дальше говори все, что тебе захочется сказать твоему хозяину Единственная просьба к тебе, не забудь сообщить Глебу Абрамовичу, что мы очень серьезные люди и требуем к себе такого же очень серьезного отношения. Ты все понял? Пока ты говоришь, я буду слушать. Когда замолчишь…

Панфилов не договорил, но Зверев и так все понял. Он наклонился к протянутому ему Макеевым диктофону, прижался к нему губами и заговорил невнятной скороговоркой, которая постепенно замедлялась и вскоре превратилась в протяжный речитатив:

— Глеб Абрамович! Сейчас я умру!

Мне…

Зверев споткнулся на следующем слове, оглянулся на Панфилова и тут же продолжил:

— ..выстрелят в затылок. Я был идиотом, Глеб Абрамович, когда согласился на вас работать. Нужно было послать вас…

Зверев опять судорожно оглянулся на Панфилова и спросил:

— Можно матом?

— Как душа просит, — сказал тот, — так и говори. Душа-то хоть какая-то есть у тебя? Вот и вспомни о ней. Самое время…

— Нужно было послать вас на х.., вместе с вашими деньгами! — продолжил Зверев. — Сам бы пробился, без вас!.. Это из-за вас мне пришлось встретиться с этими сумасшедшими! Спешу вам доложить, задание ваше я не выполнил, Лилия Воловик жива и не знаю даже, где она находится, я ее не видел. Кроме двух уродов, которые меня сейчас убьют, я никого не видел…

Я ничего не смог с ними сделать. Глеб Абрамович, это очень серьезные люди. С ними лучше вообще не связываться, а если уж связались, то лучше выполнить все их требования, поверьте мне, покойнику…

— Молодец, — сказал Панфилов и выстрелил Звереву в затылок. — Очень хорошо все сказал. Лучше, наверное, и не скажешь.

Сняв с убитого наручники, Макеев с Панфиловым поместили тело на одну из лавочек. Издали казалось, что человек просто присел отдохнуть и задумался. Только когда подойдешь вплотную и посмотришь на обезображенное выстрелом лицо, поймешь, что задумался он навечно.

— Все, Костя, — сказал Макеев, засунув диктофон в карман и усаживаясь за руль своей «шестерки». — Дело сделано. С исполнителем разобрались. Теперь нужно отправить его предсмертное послание заказчику. Пора бы и с Глебом Абрамовичем выяснить отношения.

— Давай-ка сейчас домой, Сашка, — сказал помрачневший вдруг Панфилов и сплюнул в окно. — Противно все это. Ассенизатором себя чувствуешь. Словно дерьмо лопатой разгребаешь.

— Пока есть дерьмо, — усмехнулся Макеев, — кому-то приходится его разгребать.

Мы сами с тобой это выбрали. Нечего жаловаться.

— Я и не жалуюсь, — буркнул Панфилов. — Противно просто…

По дороге молчали. О чем каждый из них думал, второй не знал, но скорее всего думали они об одном и том же, как все это началось. Как они пришли к сегодняшней ночи, к этому убийству, которое и тот, и другой считали не убийством, а возмездием.

А началось все это с того самого разговора за бутылкой виски, можно сказать, случайно началось. Но слишком многое в этой жизни, начавшись случайно, становится потом судьбой…

Глава 23

"…Я помню этого слизняка, которого я зарезал, когда мне было еще только пятнадцать, — вспомнил Макеев слова Зверева, которые тот сказал перед смертью, перед тем, как Панфилов выстрелил ему в затылок. — Если бы его не убил я, его все равно кто-нибудь прикончил бы, потому что он был самым слабым среди нас… Я понял это раньше других и прикончил его, чтобы выделиться из всех них. И меня стали уважать!

Со мной боялись связываться, потому что знали, что я могу убить. И я мог убить, я это доказал им всем и самому себе тоже…"

У Александра было смутное подозрение, что Панфилов именно для него, для сомневающегося Макеева заставил Зверева вспоминать свое первое убийство. И правильно, между прочим, сделал. Потому что после этого никаких сомнений у Макеева уже не осталось.

Они поступили верно, убив этого подонка. Они сделали благое дело, очистили землю от мрази. И огорчало теперь Макеева лишь то, как много еще осталось в живых таких законченных негодяев, как Зверев.

Но это временно. Именно для того они с Панфиловым и объединились сейчас, чтобы сократить их число, чтобы объявить им кровавый террор.

Макеев вспомнил свои сложные статистические выкладки, свои рассуждения о росте преступности в России и о мерах, которые должно принять государство, чтобы хоть как-то замедлить этот рост. Можно написать десятки, сотни диссертаций — и ничего не сделать реального для того', чтобы уровень преступности снизился. А все, оказывается, очень просто…

Метод лечения открыт, оказывается, еще древними медиками тысячи лет назад. «Подобное лечится подобным!» — знаменитый принцип гомеопатии, который они с Панфиловым решили применить к криминальному миру. Если он работает в медицине, то должен сработать и в борьбе с преступниками. Можно сформулировать и по-другому, если кому-то не нравится аналогия с медициной.

Например, так: против силы нет другого аргумента, кроме еще большей силы. В более простом варианте этот принцип давно существует и в менталитете тех, против кого они сейчас борются. «Против лома нет приема, — говорят у них, — второго лома…»

Теперь они с Панфиловым этот «лом» отыскали, — убийство. Самый сильный аргумент для любого человека, — это угроза его жизни.

Дома Макеев сразу отправился в душ, а Панфилов решил не откладывать дело в долгий ящик и подготовил диктофонную пленку для пересылки Белоцерковскому.

Он не стал упражняться в остроумии, а написал просто и предельно ясно: «Мы свое слово держим… Ждем вас сегодня вечером в Сокольниках на пересечении Митьковского полукольца со вторым Лучевым просеком…»

Об убийстве Зверева Глеб Абрамович узнал за час до получения кассеты с записью его предсмертного письма. Он был просто взбешен. Какие-то ублюдки посмели бросить вызов самому ГБ!

Как ни иронично относился Глеб Абрамович к своему образу, нарисованному журналистами, но он прекрасно понимал, что имеет вес не только в глазах российских обывателей, но и у людей серьезных пользуется уважением.

Что же случилось со Зверевым? Задание, которое он от Белоцерковского получил, сложным не назовешь — ликвидировать вдову Генриха Львовича Воловика, женщину скандальную и вздорную. Что могло случиться со столь опытным во всякого рода вооруженных разборках человеком, как Юрий Зверев? Он сообщает в этом своем идиотском письме, что его захватили какие-то, как он выразился, «очень серьезные люди»…

Как будто сам Глеб Абрамович Белоцерковский недостаточно серьезен! Ему какие-то придурки будут толковать о своей серьезности!.. Да он их!.. Да пусть только попробуют еще высунуться и предпринять что-нибудь против Белоцерковского! Он их в порошок сотрет!

Да… Но проблема в том, что ему совершенно неизвестно, что это за люди и кого они представляют? Может быть, это провокация со стороны его давнего противника, мэра Москвы Дружкова?

Хотя… За каким ему дьяволом нужно было бы ссориться со столь влиятельным человеком, как Белоцерковский? Совершенно незачем.

Нет, это какие-то «левые» ребята, ни на одну из известных Белоцерковскому политических сил они, конечно, не работают. В российском политическом пространстве вряд ли найдется человек, который рискнет обострять отношения с самим Глебом Абрамовичем. У этих же тон удивительно смелый, точнее сказать, даже наглый!

Наверное, их все же следует проучить.

Может быть, и не стоит такому уважающему себя человеку, как Глеб Абрамович, связываться со всякой шушерой, но их надо вернуть в рамки приличия.

Убивать его непосредственных помощников — это уже переходит всяческие разумные границы! Он устроит им сегодня вечером встречу в Сокольниках! Они сегодня получат у него кассету! Будут в следующий раз думать, к кому обращаются со своими угрозами.

Глеб Абрамович нажал кнопку вызова своего помощника, и тот появился ровно через три секунды в его просторном кабинете.

— Срочно разыщите мне исполнительного директора.

Заметив некоторую растерянность на его лице, Глеб Абрамович нервно зашагал по кабинету, на ходу выбрасывая из себя отрывистые фразы.

— Срочно! Пусть бросает все дела! И не надо ничего говорить! Я сам все знаю! Если он сорвет переговоры с австралийцами, назначенные на сегодня, мы потеряем всего лишь выгодный контракт на продажу нефти — найдет, кому продать, не проблема!.. А вот если он не появится здесь у меня через пятнадцать минут, то проблемы у него будут! Он потеряет работу! Вы все поняли?!

Помощник кивнул и мгновенно исчез из кабинета. Он знал, что выполнять поручения Глеба Абрамовича надо не теряя времени, он слов на ветер не бросает, обещал уволить, уволит…

Ровно через пятнадцать минут исполнительный директор московской банковской ассоциации «Профит» Эрнст Федорович Козлов получил от председателя ассоциации Глеба Абрамовича Белоцерковского конфиденциальное поручение, выполнять которое отправился буквально сразу же, поскольку день уже заканчивался, а дело было достаточно сложное и требовало осмотрительности.

Позвонив в «Цербер» и приказав выслать в Сокольники пятерых вооруженных охранников для обеспечения его личной безопасности, Эрнст Федорович поручил специалисту-пиротехнику подготовить и доставить туда же, в Сокольники, «прощальное письмо», как он выразился. Впрочем, специалист из «Цербера» его отлично понял, поскольку выполнять подобные поручения ему приходилось.

Еще через полчаса Козлов встретился с пиротехником, забрал у него запечатанный конверт из плотной бумаги и отправился в Сокольники, где его уже поджидали пятеро крепких ребят в мягких кожаных куртках.

Проведя краткий, но внушительный инструктаж, заключающийся прежде всего в требовании стрелять в любого, кто будет угрожать его жизни, Эрнст Федорович приказал охранникам рассредоточиться в районе пересечения Митьковского полукольца со Вторым Лучевым просеком и брать под наблюдение каждого, кто попытается вступить с ним в контакт.

Сам же он направился на указанный в записке перекресток и, выбрав лавочку на самом видном месте, уселся на ней, демонстративно держа письмо в руках перед собой.

Он нервно поглядывал на часы, вертелся и оглядывался, всем своим видом демонстрируя, что ждет кого-то, с кем у него назначена встреча. Но прошло не меньше получаса, а никто к нему так и не подошел.

Эрнст Федорович устал нервничать и немного скис.

Ему пришло в голову, что люди, требовавшие присутствия в Сокольниках Белоцерковского, ждали именно его самого, а не одного из его подчиненных. Ему придется просидеть здесь не один час, а все может так и закончиться, — ничем. К нему просто никто не подойдет.

Белоцерковский категорически потребовал, чтобы в Сокольники поехал он вместо него — Козлов, естественно, подчинился воле ГБ, как привык подчиняться ей всегда.

Но, выходя из его кабинета, Козлов не предполагал, что задание может оказаться не столько опасным, как думал Белоцерковский, но и утомительно безрезультатным.

Ребята-охранники тоже изнывали от скуки, не понимая даже, что они делают в пятницу вечером в этих чахлых кустах?

Какой-то идиотский уик-энд им устроили, даже не объяснив ничего толком. Какой смысл охранять Козла, когда к нему никто не подходит? Идиотизм какой-то!

Козлов просидел полтора часа, напряженно всматриваясь в редких прохожих и разглядывая осточертевший ему за это время пейзаж.

Мимо него прошли четверо мужчин разного возраста, причем ни один из них даже не посмотрел в его сторону, проехали два подростка на роликах и проковыляла старуха с огромным полиэтиленовым пакетом.

Одна ручка у набитого овощами пакета порвалась, и старуха поддерживала его снизу рукой, чуть не падая от тяжести. Походка от этого у нее была стремительной и не совсем старушечьей.

Когда она поравнялась с лавочкой, на которой сидел Козлов, у пакета порвалась вторая ручка и пакет упал на асфальт, из него высыпались недозрелые сморщенные помидоры и рассыпались под ногами старухи. Она заохала и принялась, кряхтя и ворчливо матерясь, собирать их обратно, хотя ясно было, что нести пакет с обеими рваными ручками она уже не сможет.

Нагибалась она с заметным усилием, подбирала одну помидорину и, почти не разгибаясь, несла ее к пакету. Затем, кряхтя, отправлялась за следующей.

Козлов довольно долго за ней наблюдал, пока ему не надоело смотреть на ее мучения. Он встал с лавки, подошел к старухе и, глядя снисходительно на ее сгорбленную спину, проворчал:

— А ну-ка, мать, дай я соберу…

— Кассету принес? — произнесла вдруг старуха грубым голосом и посмотрела на Козлова снизу вверх твердым мужским взглядом.

У старухи оказалось гладко выбритое мужское лицо и крупные мускулистые руки, одной из которых она тут же выхватила письмо из рук Козлова и, не обращая внимания на рассыпавшиеся по асфальту помидоры, подхватила свою полупустую теперь сумку и продолжила свой путь, удаляясь от Козлова, значительно быстрее, чем приближалась.

Козлов несколько секунд стоял, раскрыв рот, с помидором в руке, а потом, опомнившись от неожиданной встречи, бросился в другую сторону.

Охранники, увидя его бегущим по Второму Лучевому просеку к центру парка, ничего не поняли и растерялись. На ковыляющую с сумкой старуху никто из них не обратил внимания. Секунду поразмыслив, они бросились за Козловым, в конце концов, он им приказывал охранять себя.

А как его охранять, если он убегает? Охрана пустилась вдогонку…

Старуха тем временем, доковыляв до группы деревьев, которая скрыла ее от Козлова, отшвырнула в сторону сумку с помидорами и выпрямилась, обнаружив довольно стройную мужскую фигуру, широкие плечи и немалый рост. Ряженый сдернул с головы темно-синий шерстяной платок, из-под которого показалась короткая мужская стрижка.

Выхваченный у Козлова конверт он держал в руках и разглядывал его со всех сторон. Ясно было, что через несколько секунд человек его вскроет.

Внезапно из-за соседних деревьев к нему выскочил среднего роста полный мужчина.

Размахивая руками, он мчался и кричал на ходу:

— Не открывай! Выбрось его! Не открывай, Костя! Выброси!

— Ты чего кричишь? — спросил Панфилов вполголоса, хотя понимал, что Макеев его не услышит. — Белоцерковский письмецо нам передал — давно пора начать с ними переговоры. Придурка какого-то прислал с письмом, сам не пришел. Да ну и хрен с ним…

— Брось письмо! — надрывался на бегу Макеев, тоже понимая, что кричит недостаточно громко, чтобы быть услышанным Панфиловым.

Макеев сразу догадался, что в полученном Константином конверте — взрывное устройство. Конверт начинен пластиковой взрывчаткой, и взрыв произойдет, едва Константин попытается его вскрыть.

Видя, что Панфилов его не понимает, но конверт держит в руке и не делает попыток его вскрыть, Макеев неожиданно для самого себя увеличил скорость в два раза. Налетев на Константина словно курьерский поезд, Макеев одним движением выхватил конверт из его рук и отшвырнул его далеко в сторону.

Панфилов на ногах не удержался, и они оба покатились по траве.

Конверт упал на куст растущего неподалеку орешника и застрял в ветках. Взрыва не последовало.

— Ты чего? Ошалел, что ль?! — вскакивая на ноги, накинулся на товарища Панфилов, но тот вместо ответа схватил его за руку и потащил к ближайшим деревьям.

— Куда ты меня тащишь? Что случилось? — возмущался Константин.

— Ничего! — ответил тот, запыхавшись. — Ты не заметил, как он дернул после того, как конверт тебе передал? Только пятки сверкали!.. Теперь понял, какое письмецо нам Глеб Абрамович передал?

— Пластит? — спросил Панфилов. — Ясно теперь, почему он сам на встречу не явился. Сюрприз нам решил устроить. Значит, случай со Зверевым его ничему не научил… Ладно, пообщаемся с Глебом Абрамовичем еще разок, чтобы до него дошло все как следует. Пошли, Сашка!

— Подожди, а с этим что? — Макеев показал рукой на застрявший в ветках конверт. — Так и оставим? Найдет кто-нибудь…

— Фу, черт! — отозвался Константин. — Придется обезвредить.

Панфилов уже содрал с себя старушечий балахон, под которым оказался обычный джинсовый костюм. Он достал из-под мышки пистолет, огляделся по сторонам и, убедившись, что в радиусе пятидесяти метров от куста орешника никого не видно, прицелился, держа пистолет в вытянутой вперед правой руке, и выстрелил.

Взрыв, который вслед за этим последовал, нельзя было назвать слишком сильным. Он был точно рассчитан на ликвидацию одного человека, того, кто вскроет конверт. Пиротехник из «Цербера» хорошо знал свое дело. Он приготовил устройство именно для ликвидации, а не для устрашения. От куста орешника почти ничего не осталось, да и соседние кусты сильно тряхнуло взрывной волной.

Панфилов с Макеевым уже бежали вправо от Второго Лучевого к Путяевскому пруду, откуда рассчитывали по Четвертому Лучевому добраться до платформы «Маленковская» и оттуда на электричке — до Ярославского вокзала. Этот не слишком близкий путь отхода был более безопасным.

До платформы «Москва III» было гораздо ближе, но именно оттуда, по их предположениям, должен был появиться милицейский наряд, привлеченный звуком взрыва.

Входить в контакт с милицией никак не входило в их планы…

Глава 24

Константин злился.

Белоцерковский отреагировал на убийство своего главного головореза совсем не так, как они ожидали. Что дальше?

Макеев, у которого сохранились давние каналы в областном управлении внутренних дел, по которым он добывал не предназначенную для широкой огласки информацию для своей диссертации, навел справки о группе, работающей на Белоцерковского.

Как сообщили ему за приличное вознаграждение, на ГБ работал не только «Цербер», но и еще две нелегальные силовые группы. Через «Цербер» осуществлялась лишь часть операций, в основном только на территории Москвы. Однако к услугам ГБ была еще и мобильная группа, работающая в субъектах федерации.

Она базировалась недалеко от Москвы, в Обнинске, под вывеской научно-исследовательского ядерного центра с очень высокой, естественно, степенью секретности.

На ее счету были удачно проведенные операции во многих городах на территории России, от Петрозаводска до Петропавловска-Камчатского. Работать группе приходилось и в Чечне, и в Дагестане, но, конечно, не в одно время с федеральными войсками, а чуть раньше.

В результате ненужные ГБ люди исчезали; некоторые объекты, в существовании которых он не был заинтересован, сгорали или взрывались, как, например, махачкалинское территориальное геологическое управление, начальник которого отказывался подписывать документы на приватизацию полутора десятков нефтяных скважин на Каспии. Кто станет обращать внимание на взрыв какого-то офиса, когда город наполнен слухами об угрозах боевиков и уже осуществленных ими терактах?

Каждый день что-нибудь взрывается…

Еще одна группа базировалась в Турции — в Анталии — и работала в странах дальнего зарубежья. Она была не слишком многочисленна, и заданиями ГБ ее не перегружал, хотя случалось ему разыскивать и наказывать людей в совсем уж нецивилизованных местах, например, в забытой богом и международными инвесторами Эфиопии… Все его партнеры знали, что скрываться от Глеба Абрамовича бесполезно, достанет…

В «Цербере» после убийства Зверева царила какая-то растерянность. Явного лидера, который мог бы взять все дела в свои руки, не было. Эрнст Федорович, которому непосредственно подчинялся директор «Цербера», решения о преемнике Зверева еще не принял.

На смерть рядового «церберовца» Белоцерковский скорее всего не отреагирует, он ее просто не заметит. Нужна фигура покрупнее, чтобы привлечь его внимание.

Панфилов с Макеевым после недолгого раздумья отправили Белоцерковскому еще одно послание, которое было намного короче первого "Мы думали, ты более сообразителен, — написали они. — Но, видно, не дал бог…

Последнее предупреждение: следующим будет тот хмырь, который передал нам от тебя письмо с сюрпризом. А после него готовься ты сам. Больше предупреждать не будем.

И не тешь себя иллюзиями — убить тебя гораздо проще, чем ты думаешь.

У тебя есть единственная возможность остаться в живых — передать нам кассету с интересующей нас записью. Отправишь ее бандеролью на Главпочтамт до востребования на имя Гвоздева Александра Сергеевича. Только после этого можешь спать спокойно".

Отправив письмо, Макеев сразу же занялся сбором информации об исполнительном директоре «Профита» Эрнсте Федоровиче Козлове.

Без особого труда ему удалось выяснить, что Козлов появился на службе у Белоцерковского лет пять назад, что за плечами у него руководство той самой «внешней оперативной группой», что базируется в Анталии, что Козлов — его настоящая фамилия, хотя зовут его не Эрнст, а Василий. Эрнстом его начал величать сам ГБ, которого раздражали чисто русские имена.

Но это все была информация, фактически бесполезная для дела. Интерес представляли сведения о месте жительства Эрнста Козлова и его режиме работы. Он давно уже был занесен в компьютер ФСБ как фигура, которую не выпускают из поля зрения, хотя нет достаточно твердых доказательств его личного участия в ликвидациях и терактах. Козлов умел прятать концы в воду, причем чаще всего делал это, избавляясь от людей, которые знали о нем слишком много.

Словом, у Макеева не возникло никаких сомнений, что Козлов — вполне подходящая фигура для того, чтобы продолжить «разговор» с Глебом Абрамовичем Белоцерковским, и Панфилов с ним вполне согласился.

Во время рабочего дня «достать» Эрнста Федоровича было очень сложно. Во-первых, он постоянно мотался по Москве, выполняя поручения Белоцерковского — знать о них заранее Макеев с Панфиловым не могли; во-вторых, после их предупреждающего письма Глебу Абрамовичу Козлов не выходил из офиса без пятерых охранников. Его охраняли весь день, сопровождая повсюду и не выпуская из виду ни на минуту.

Несколько часов наблюдения за Козловым подтвердили справедливость вывода о том, что нечего и думать достать его в течение дня. Оставались еще ночные часы, которые Козлов, в отличие от Белоцерковского, отнесшийся гораздо серьезнее к угрозе, проводил теперь исключительно дома, в своей квартире. Ее тоже охраняли, но по ночам охрана ограничивалась тремя головорезами из «Цербера», один из которых находился в квартире Козлова, а двое других дежурили снаружи — один в подъезде, другой в машине напротив входа в десятиэтажку, на восьмом этаже которой находилась квартира Козлова.

Вариант ночной ликвидации был наиболее приемлем с точки зрения обоих «карателей». Не только потому, что ночью охрана была малочисленнее. Ночью объект находился на одном месте, что давало возможность более тщательно подготовиться к операции и провести ее более эффективно.

Устрашающий эффект, которого они добивались, заключался в абсолютной неизбежности выполнения их угроз. Уверенный в своей защищенности Глеб Абрамович Белоцерковский должен был полностью поверить в то, что они действительно очень серьезные люди, у которых слова никогда не расходятся с делом. И если ему сообщили, что третьим по счету будет он сам, то…

День ушел на рекогносцировку местности, которую проводил Панфилов, поскольку ему предстояла наиболее важная роль в выполнении операции. Константин обследовал подъезд и пришел к выводу, что этот путь совершенно неперспективен для того, чего они добивались. Охранник, дежуривший в подъезде, даже если его удастся убрать без особого шума, успеет сообщить по телефону об опасности двум другим. Даже если удастся нейтрализовать того, что дежурит в машине внизу (еще одно если!), третий, который охраняет Козлова в квартире, будет готов встретить непрошеных гостей.

В результате вся операция окажется смазанной и неэффективной. У Козлова будут очень большие шансы остаться в живых.

Оставался еще один путь — через окно.

В этом случае контакт с охранниками сужался до единственного столкновения — с тем, что дежурит в квартире. Но и вломиться в квартиру через окно, не произведя при этом довольно заметного шума, трудно, если приняты меры против такого вторжения. И все же этот путь казался более предпочтительным.

Однако на следующее утро Макеев, в свою очередь отправившись для знакомства с местом предстоящей операции, принес весьма обескураживающее известие: на окнах квартиры бригада рабочих устанавливает решетки!

Вид у Макеева был растерянный, когда он сообщал об этом Панфилову.

Панфилов потратил еще целый день, бродя вокруг дома, в котором жил Козлов, и ломая голову над тем, как его «достать».

Под вечер он вернулся возбужденным и тут же сообщил Макееву, что сегодняшней ночью они проведут задуманную ими операцию.

Макеев потребовал подробностей.

— Стройка! — многозначительно сказал ему Панфилов. — Строительная площадка рядом с домом, в котором живет этот; самый Эрнст Федорович Козлов. Как это сразу не пришло мне в голову!

— Стройка? — недоуменно переспросил Макеев. — Ну и что?

— Там же уже восьмой этаж делают! Ты видел подъемный кран рядом с недостроенным зданием?

— Подъемный кран! — сообразил тут же Макеев. — Это идея!

— Это не идея! — воскликнул Панфилов. — Это решение проблемы! Вспомни, на каком расстоянии от козловского дома стоит кран. Далеко? Кажется, что далеко.

Но если он развернет стрелу в обратную сторону, на каком расстоянии от конца стрелы окажутся окна квартиры Козлова? Ну-ка, напряги свою память!

— Метров пятьдесят, наверное… — неуверенно ответил Макеев.

— И ты думаешь, что я с такого расстояния не попаду в человека? — спросил Панфилов. — Единственная проблема в том, чтобы он окна не занавесил. А решетки для выстрела — не преграда.

— Из гранатомета бы его садануть? — почесал затылок Макеев. — Это было бы надежно!

— Ты меня обижаешь! — ответил Константин. — Если он подойдет к окну, я не промахнусь. Успею выпустить три-четыре пули, пока он среагирует.

— Он обязательно подойдет к окну! — воскликнул Макеев. — Решетки поставили только сегодня. Должен же он полюбоваться на них.

— Вот и я об этом подумал, — ответил Константин. — Поэтому операцию проводить нужно именно сегодня. Потом может просто ничего не получиться.

— А пути отхода ты продумал? — забеспокоился Макеев. — Ты, как я понимаю, будешь стрелять — для этого тебе нужно находиться на конце стрелы. Мне придется управлять краном. После того как ты убьешь Козлова, это сразу же заметит охранник, который находится в квартире, даже если использовать пистолет с глушителем. Он сообщит двум остальным, и мы окажемся под перекрестным огнем трех человек, — с восьмого этажа и снизу.

— На кране они тебя не достанут, — возразил Панфилов. — А меня ты не на крюке будешь поднимать, так что меня достать тоже не так просто будет. Словом, не волнуйся. Сейчас едем на место, продумаем все еще раз, чтобы потом никаких накладок не было.

…Дождавшись, когда стройка опустела, Макеев с Панфиловым отправились на поиски сторожа, которого нужно было как-то нейтрализовать, чтобы он не помешал выполнению их операции. Действовать они решили традиционно.

Вместо сторожа они наткнулись на собаку, которая подняла неистовый лай, однако сторож не выглянул из стоящей под краном бендежки — убогого сарая на колесах. Связываться с собакой было еще рано. Макеев с Панфиловым отступили и принялись дожидаться сторожа.

Минут через сорок появился мужчина лет пятидесяти, худой и небритый, но с вполне интеллигентным лицом. Он был уже пьян и, кроме того, имел в каждой руке еще по бутылке дешевого красного вина.

— Эй, друг! — окликнул его Константин. — Выручай! Ждем тебя уже полчаса, где ты ходишь?

— Здесь опасная зона! — заявил сторож, показывая на кран. — Не стой под стрелой!

Майна! Вира! Не влезай, убьет!.. Впрочем, это из другого репертуара. Чего надо? Находиться на территории охраняемого объекта никак не положено!

— Да ты не кипятись, — примирительно сказал Константин. — Нам с корешом выпить негде. Не на улице же с закуской устраиваться, ментов дразнить. А у тебя, я гляжу, такие апартаменты! Опять же, и третьего нам не хватает. Примешь гостей?

Сторож с сомнением посмотрел на две бутылки «Анапы» в своих руках. Он явно не очень внимательно слушал, что ему говорят, да и понимал то, что все же слышал, наверное, уже с трудом.

— Выпить? — переспросил он. — На троих? Тут только губы помочить…

— Об этом не волнуйся, — успокоил его Панфилов. У нас все, как у людей.

И он достал из висевшей у него на плече сумки бутылку водки. Сторож сразу же оживился. Кажется, он даже трезвее стал при виде дарового спиртного.

— Это другой разговор! — удовлетворенно заявил он. — Заходите, ребята!

И он широким жестом показал им на свой вагон на колесах, из-под которого выглядывала и недовольно ворчала внушительного вида псина.

— Убрал бы собачку-то, — сказал Макеев. — Она у тебя негостеприимная какая-то…

— Кадет! — скомандовал сторож. — На место! И молчать, мать твою! Это свои, не видишь, что ли… Сколько я тебя учу своих от чужих отличать, а ты все гавкаешь на кого ни попадя…

Ухватив упирающегося пса за ошейник, он потащил его к соседнему сарайчику, который отличался от первого только тем, что был без колес, и, открыв висящий на нем замок, затолкал в него собаку.

— Заходите, ребята! — крикнул он Макееву с Константином. — Все в порядке.

Внутри вагончика стоял запах прелого тряпья вперемешку с ароматом мазута.

Панфилов сбросил со стоящего у одной из стен верстака груду железок и поставил водку.

— Давай стаканы, хозяин! — объявил он. — Сашка, доставай закуску. Первый стакан — за знакомство! Как тебя зовут?

Борей? Давай, Боря! Ты первый, как хозяин этого гостеприимного заведения. И не тяни, освобождай тару. Другие тоже выпить хотят. Не томи душу.

— Быстрые вы ребята! — восхитился сторож Боря. — Но это правильно! Быстрота и натиск, как сказал Суворов. А он в выпивке толк понимал.

— И не только в выпивке, — подхватил Константин, глядя, как сторож опорожняет наполненный до краев стакан. — Вот и молодец!

— Крепкая, зараза, — пробормотал сторож. — По мозгам бьет.

— Ложись, отдыхай, — скомандовал Макеев. — Все равно сейчас свалишься.

— Это точно, — согласился сторож Боря. — Только вы здесь, ребята, без баловства, не подожгите меня. Я лицо ответственное, при исполнении.

— Вот и исполняй, — кивнул Панфилов. — А то нам пора уже. Стемнеет скоро.

Сторож бесчувственно повалился на свой топчан, и буквально через минуту вагончик заполнился его оглушительным разливистым храпом.

— Не много ты ему всыпал? — спросил Константин. — Концы не отдаст?

— Да всего таблеток пять, — возразил Макеев. — Он и без снотворного со стакана водки отрубился бы. Он уже хороший пришел — Ну все, хватит лясы точить, — сказал Панфилов. — Давай за дело!

Оставив сторожа в вагончике, они вышли наружу, и Макеев сразу же полез на кран, вспоминая по пути, приходилось ли ему когда-либо иметь дело с подобными механизмами. Константин принялся бродить по стройке, разыскивая пустую бадью из-под раствора.

Минут через двадцать кран дрогнул и начал поворачивать стрелу.

Панфилов с тревогой следил, как раскачивающийся на конце стрелы крюк приближается к стене строящегося дома. Если Макеев не справится с управлением, он сейчас тут такого натворит!

И стену на Панфилова может обрушить, да и сам гробануться вместе с краном. Машинист хренов! «Разберусь!» Разберешься, если успеешь раньше, чем кран в дом врежется, сообразить, за какой рычаг дернуть…

Что-то наверху заскрипело и затрещало, и стрела остановилась. Крюк в очередной раз качнулся и, слегка коснувшись стены на уровне пятого этажа, пошел в другую сторону. Константин с облегчением вздохнул. Кажется, разобрался Макеев с управлением. А то доверься такому крановщику.

Вывалит тебя с высоты десятого этажа…

Вновь заработала лебедка наверху, и крюк начал опускаться вниз. Панфилов метнулся в подъезд недостроенного дома. И вовремя — крюк со свистом пролетел над тем самым местом, где он сидел, наблюдая за экспериментами Макеева, и врезался в кучу песка.

Панфилов выбрался наружу и начал показывать жестами Макееву, что крюк надо немного приподнять и подвести к стоящей метрах в тридцати большой бадье из-под раствора, которую приглядел для себя Константин.

Потренировавшись минут пять с подъемом и спуском, Макеев, по-видимому, приноровился к скорости движения крюка, и получалось теперь у него довольно сносно. Но все равно он иногда дергал крюк слишком резко, и Панфилову нужно было постоянно следить, как бы ему неожиданно не снесло голову этой огромной железякой.

Прицепив стропы к бадье и проверив их крепление на крюке, Константин забрался внутрь и не без некоторого опасения приказал Макееву: «Майна!» Бадья пошла вверх и остановилась на уровне восьмого этажа. Панфилову было еще видно в сумерках, как Макеев то и дело выглядывает из кабины управления и вновь скрывается из вида.

Накануне они раз двадцать обсудили всю последовательность действий, чтобы обойтись, по возможности, без сигналов.

Жестами в темноте не попереговариваешься, а кричать или подавать сигналы фонариком было опасно, можно было привлечь внимание охранников и, подставившись раньше времени, провалить всю операцию.

Макеев примерился наконец и начал разворачивать стрелу.

Он дернул слишком резко, и Панфилов почувствовал, как его начало раскачивать на высоте восьмого этажа. Он матерился, но ничего сделать не мог. Оставалось теперь только надеяться на искусство крановщика Макеева и на свою удачливую судьбу.

Стрела наконец перестала двигаться, и Панфилов, качаясь в бадье, видел, как Макеев энергично показывает ему что-то руками. Рад, наверное, что с управлением справился.

— Какого черта? — пробормотал Панфилов и выглянул из бадьи.

Он висел как раз напротив окон квартиры Козлова. Если бы не раскачивание, то это была бы идеальная позиция для стрельбы. Главное, чтобы Макеев не ошибся в уровне, когда будет поднимать его во второй раз.

Константин подал Макееву знак, чтобы тот его опускал вниз, и вновь спрятался на дне бадьи. Было еще достаточно светло, его мог заметить кто-то из жильцов дома, например, и забеспокоиться. Один звонок в милицию, и все их дело будет сорвано.

По данным предварительного наблюдения, Козлов появлялся дома не раньше одиннадцати часов вечера. К этому времени, слава богу, уже достаточно темно. Макеев, как и договорились, спускаться с крана не стал, а наблюдал за подъездом, в котором жил Козлов. С высоты крана он очень хорошо просматривался.

Панфилов устроился внизу, прилег на какие-то доски и курил сигареты одну за другой, ожидая условного сигнала от Макеева.

Уже стемнело, и Панфилов начал ощущать нетерпение, словно охотник перед зорькой, сидящий в кустах с ружьем в руках.

Наконец раздалось громыхание жести по земле. Панфилов вскочил на ноги. Это Макеев, как и было условлено заранее, сбросил сверху пустое ведро — подал Константину условный знак" что машина с Козловым — у подъезда.

Константин еще раз проверил стропы на бадье и залез в нее, не мешкая ни секунды.

Бадья тут же вздрогнула и закачалась в воздухе — Макеев начал подъем. Константин вцепился в ее острые металлические края.

Панфилов удивился даже, насколько осторожнее Макеев поднимал его на этот раз, бадья почти не раскачивалась: Макеев не спешил и не рвал рычаги с судорожной нервозностью.

Выглянув из-за края большого железного корыта прямоугольной формы, которое представляла собой бадья для раствора, Панфилов наблюдал, как он стремительно поднимается к цели своего воздушного путешествия — на огневой рубеж, находящийся метрах в сорока-пятидесяти от окон стоящего напротив стройки жилого дома.

Когда Макеев поднял его на нужную высоту и развернул стрелу крана в сторону Козловского дома, Панфилов с удовлетворением отметил, что его бадья почти не раскачивается, хотя и совершает небольшие колебания. Он примерился, удобно ли ему будет целиться, и остался доволен. Окна квартиры Козлова находились точно напротив него, чуть ниже по уровню. Идеальная мишень — как в тире!

Константин достал пистолет и застыл в ожидании. Теперь все зависело от того, не ошиблись ли они с Макеевым в своих расчетах, правильно ли просчитали психологическую реакцию человека, озабоченного тревогой за свою жизнь. Если он действительно озабочен этим, он обязательно проверит, что за решетки поставили на окна его квартиры. Так уж устроено большинство людей — привыкли проверять все лично, не доверяя никому.

Через пару минут прямо напротив Константина в квартире Козлова зажегся свет.

Он сразу же отметил, что шторы на окнах не задернуты.

Лучше всего с места, на котором находился Константин, просматривалась спальня, с выходом на лоджию. Видна была и почти вся гостиная — лишь угол ее загораживала стена, еще в одной комнате Константину виден был лишь небольшой клочок пространства.

Он нисколько не волновался. Что волноваться, если пока еще ничего не случилось? До тех пор, пока он не выстрелит, все будет тихо и спокойно. А уж потом… Ну что ж, поживем — увидим.

Охранника Константин так в квартире и не увидел, вероятно, он лишь прошел по коридору, заглянул в комнаты и, не обнаружив в них ничего подозрительного, отправился на кухню — варить кофе или перекусить, а то и выпить, черт его знает…

Впрочем, это нисколько не интересовало Панфилова.

Его больше беспокоило то, что он не видит ни в одной из комнат самого Эрнста Федоровича. Но Константин тут же подавил в себе это беспокойство, убедив себя, что охранники не могли приехать одни.

А привозить, кроме самого хозяина, им было некого — тот жил один, не имел ни жены, ни детей; любовниц же он перестал возить к себе с того самого дня, как Макеев отправил Белоцерковскому последнее послание.

Видно, все желания у мужика напрочь отшибло после полученной им угрозы.

Эрнст Федорович скорее всего принимает душ, переодевается — мало ли какие могут быть у человека дома дела? Курит, может быть, сидя в сортире… Появится, куда он денется…

«Внимание! — скомандовал вскоре Панфилов себе. — Вот и он, голубчик!»

Константин взял пистолет в обе руки и приготовился целиться. Панфилову нужна была всего секунда, чтобы поймать на прицел жертву. Нужно было только не делать резких движений, чтобы не раскачать бадью, если это случится, возможность промаха возрастет раза в три.

Козлов появился в своей спальне в длиннополом халате. Он держал в одной руке бутылку — Константин не мог разглядеть, какую именно, в другой — фужер.

Время от времени он наливал себе и выпивал, так и не расставаясь со своей бутылкой.

Вот Эрнст Федорович включил в спальне телевизор, бросил на кровать пульт и повернулся к окну. Константин понял, что первым его желанием было — задернуть штору на окне. Но тут он, конечно, вспомнил, что ему буквально сегодня поставили на окна решетки. И поэтому он взялся прежде всего не за штору, а за ручку двери на лоджию. Дверь тоже была оборудована металлической решеткой.

В принципе Константин мог бы уже выстрелить. Он не сомневался, что попадет в человека, фигуру которого хорошо было видно через застекленную дверь. Но недвусмысленное намерение объекта выйти на лоджию заставило его немного помедлить.

Он дождался, пока Эрнст Федорович распахнет дверь и окажется прямо перед ним, не отгороженный от прямого выстрела решеткой и стеклом.

Панфилов дал ему сделать по лоджии только один шаг. Константин быстро, но плавно приподнялся на полусогнутых ногах и, вытянув руки с зажатым в них пистолетом вперед, поймал на мушку голову Козлова.

Уже нажимая на курок, Панфилов увидел, что Эрнст Федорович оглянулся в его сторону. На полутемной лоджии, свет на которую падал из квартиры, трудно было разглядеть выражение его лица, но Константин был уверен, что последнее выражение, которое застынет через мгновение на лице Козлова, будет выражение испуга.

Выстрел грохнул в ночной тишине, нарушаемой отдаленным гудением машин по Садовому кольцу, как резкий удар хлыста.

И следом за ним тотчас прозвучали еще два, словно двойное эхо первого выстрела.

Четвертый раз стрелять Панфилов не стал. Он прекрасно видел, как разлетелись в стороны осколки черепа стоящего на лоджии человека. Да и времени терять было нельзя. Нужно было позаботиться об охранниках, в первую очередь о том, что остался на улице, в машине.

Едва отзвучали выстрелы, — как лебедка крана заурчала и бадья, вздрогнув, пошла вниз и в сторону. Панфилов убедил Макеева в банальной, по сути, мысли, что лучшая защита — это нападение, и в первую очередь не удирать нужно после того, как они расправятся с Козловым, а нейтрализовать охранников.

Переместив стрелу на несколько десятков метров вправо, Макеев опустил бадью пониже, и Панфилов, выглянув из своей металлической засады, увидел, как выскочил из подъезда охранник и бросился к машине. Он услышал выстрелы и помчался узнавать, в чем дело.

Панфилов выстрелил по нему всего два раза и понял, что попал, охранник, не добежав до машины, упал и, откатившись на несколько метров в сторону, попытался укрыться под большим деревом. Константину хорошо было видно, что его правая рука висит, что он схватился за правое плечо левой и, кроме того, чтобы спрятаться от выстрелов, источник которых ему, похоже, так и не удалось определить, ни о чем не думает.

Но тут эту идеальную картину испортил второй охранник, который выскочил из машины и, укрывшись за ней, выпустил по Константину очередь из автомата. Пули частой дробью застучали по днищу бадьи, и этот стук заставил Константина отпрянуть назад и поспешно спрятаться за низким металлическим бортиком.

Бадья вдруг начала резкое движение, и Константин даже выругался с досады. Они не договаривались с Макеевым заранее, что тот будет трогать бадью с места до тех пор, пока Константин не разделается с обоими охранниками. О том, что ему это не удастся, не было даже и речи… Почему же Сашка Макеев начал пороть какую-то отсебятину?! Своей самодеятельностью он мог запросто подставить Панфилова под выстрел или грохнуть его об землю.

Панфилов взглянул на башню крана и даже погрозил Макееву кулаком, хотя был уверен, что тот ничего не сможет разглядеть.

Бадья резко опускалась вниз и, похоже, набрала неплохую скорость. Константин рискнул выглянуть и в то же мгновение понял, что сделал это очень вовремя.

Совершенно, похоже, одуревший от собственной пассивности, Макеев вознамерился двинуть бадьей по машине, и, надо сказать, прицелился он довольно точно.

Летящая на крюке бадья направлялась точно на крышу стоящей напротив подъезда автомашины.

Панфилов представил, удар какой силы ему придется сейчас пережить, сидя в этой самой бадье, и у него потемнело в глазах.

Он закричал что-то невообразимо дикое и встал на ноги, примериваясь, как бы успеть выпрыгнуть из бадьи в последний момент, перед ударом. Ему хорошо было видно, как отшатнулся от машины охранник, поняв, что сейчас его машину вместе с ним просто снесет летящим прямо на него металлическим снарядом.

Охранник выстрелил еще раз по Константину, не попал в спешке — нервы у него не выдержали, и бросился бежать.

И тут Константин с удивлением заметил, что бадья замедлила свое движение.

Вот она почти зависла в воздухе метрах в двух от крыши машины. Константин тут же взял себя в руки и решил не пороть горячку. Он спокойно выстрелил в спину убегавшего охранника и, дождавшись, когда бадья стала неподвижной, выпрыгнул из нее.

Лететь до асфальта пришлось метра три.

Он приземлился, слегка подвернув ногу.

Прокатившись по асфальту, Константин вскочил и тут же бросился в сторону, вновь прокатился по асфальту, так как раздалось подряд три выстрела, пули выбили крошки асфальта в метре от него.

Укрывшись за деревом, Константин осмотрелся и сразу сообразил, что стреляют не с земли, а с восьмого этажа. Он усмехнулся и прикинул, сколько ему потребуется времени, чтобы добраться до крана. Минуты три-четыре. Только бы Макеев просидел эти четыре минуты наверху и не пытался спуститься без прикрытия! Подстрелят же, как в тире, — его видно будет как на ладони, начни он спускаться с крана по лестнице.

Не обращая больше внимания на выстрелы, Константин бросился на стройплощадку. Бежал он зигзагом, не давая возможности охраннику с восьмого этажа произвести прицельный выстрел.

Пули пару раз взвизгнули совсем рядом с его головой, но Панфилов не снижал скорости и мчался к забору, отделявшему стройплощадку от двора дома. Чем быстрее движется цель, тем труднее в нее попасть, — истина, известная каждому охотнику и киллеру. Поэтому, убегая от выстрелов, не стоит медлить и дожидаться, когда тебя возьмут на прицел.

Перемахнув забор, Панфилов стал недосягаем для выстрелов и под прикрытием забора бросился в сторону крана. Макеев должен был его видеть. Они заранее договорились, что Панфилов будет прикрывать Макеева, пока тот будет спускаться с крана.

Укрывшись за штабелем каких-то бочек и ящиков с плиткой для наружной облицовки, он осторожно выглянул и поймал на прицел окно на восьмом этаже, в котором, как ему показалось, мелькнула чья-то голова. Панфилов выстрелил, не рассчитывая попасть, ему нужно было лишь подать сигнал Макееву, что он готов его прикрывать.

На восьмом этаже зазвенели стекла, и раздался ответный выстрел. Стреляли по Константину. Он видел вспышку от выстрела и, не раздумывая, рефлекторно, выстрелил на нее. Потом еще раз и еще. В ответ уже не стреляли. Жизнь, видимо, показалась охраннику дороже.

«Вот и отлично! — подумал Панфилов. — Ну давай, Макеев, ползи вниз! Давай!»

Он не мог видеть, услышал ли Макеев его безмолвный призыв, все его внимание было сосредоточено на окнах восьмого этажа.

Панфилов не хотел давать своему противнику передышки и стрелял по окнам с интервалом секунд в тридцать — вряд ли охранник рискнет высунуться… Теперь, когда Козлов был ликвидирован, неприятности им по службе были обеспечены, но нарываться на еще большие неприятности в виде ранения мог разве что законченный идиот! Панфилов предполагал именно такой ход мыслей в голове охранника.

Именно так должен был думать нормальный человек, дорожащий своей жизнью.

Неизвестно, был ли Константин прав, но с восьмого этажа больше не стреляли, и Панфилов решил, что несущественно, о чем именно думает в этот момент охранник. Главное, он теперь не стреляет, и у Макеева есть возможность благополучно спуститься.

— Костя! Я здесь, внизу! — послышался наконец сзади приглушенный голос Макеева. — Уходим! Скорее! Я видел сверху милицейскую машину. Через минуту будет здесь, а то и раньше.

Выстрелив еще пару раз по окнам на восьмом этаже, Панфилов побежал вслед за Макеевым к другому концу строящегося здания, где находилась бендежка сторожа.

Там, неподалеку от стройплощадки, на соседней улице была припаркована «шестерка» Макеева.

За спиной у них раздавались сирены приближающихся милицейских машин.

Глава 25

Убийство Козлова испугало Белоцерковского. Когда он получил сообщение о нем, ему сделалось плохо. Глеб Абрамович упал в кресло, и сил у него хватило только на то, чтобы дотянуться до стоящего рядом с его столом небольшого бара и ухватить бутылку, оказавшуюся ближе к нему.

Белоцерковский посмотрел на этикетку.

Это оказалось виски «Johnny Walker» с черной наклейкой, «Черный Джонни». Глеб Абрамович терпеть не мог это виски. Слишком крепкое и резкое, оно сразу било по мозгам, и ноги от него становились ватными.

Но выбирать что-нибудь другое он сейчас не мог, для этого пришлось бы встать и сделать пару шагов, а у него не осталось сил даже шевелиться. Он даже не сумел заставить себя сделать самое элементарное движение — протянуть руку и взять со стола пустой стакан, из которого минут десять назад пил минеральную воду.

Глеб Абрамович Белоцерковский, от одного имени которого у многих в России появлялись признаки предынфарктного состояния, сам сейчас выглядел жалким и напуганным. У него хватило сил только на то, чтобы поднять бутылку и поднести ее к губам.

«Какая к черту язва! — думал он, вспоминая запрет своего личного врача на употребление любых напитков крепче шампанского. — Язва! А как всадят мне в голову три пули, на хрен мне тогда думать о язве?»

Выпив треть бутылки, он оторвался наконец от горлышка и, задохнувшись, закашлялся. Острая струя алкоголя воткнулась в отвыкший от крепких напитков желудок, словно осиновый кол. Глеба Абрамовича скрутило, и он, согнувшись и схватившись за живот, с трудом сдерживал приступы острой дурноты. Он сполз с кресла и свалился на пол, скрючившись на ковре.

"Нет! — думал он лихорадочно, пытаясь отвлечься и от тошноты, и от боли в желудке, и от картины своих мозгов, разбрызганных по этому же самому ковру, на котором он сейчас лежал. — Нет! Я не хочу этого!

В конце концов, я не пропаду и без денег Воловика… У меня и без того хватит на все, что я задумал. Ох, как мутит! Меня сейчас наизнанку вывернет!.. Боже, как мне дурно!

Клянусь, что, если сейчас перестанет тошнить, я отдам им кассету""

Стоило ему это произнести про себя, как тут же Глебу Абрамовичу стало казаться, что его тошнит уже чуточку меньше. А вот боль в желудке почти совсем прошла. Вместо осинового кола теперь там разливалось приятное тепло, от которого проходила и дурнота.

Пролежав еще минуту, Глеб Абрамович представил вдруг, как в кабинет входит его помощник, видит его лежащим на полу…

Ему сделалось ужасно стыдно. Он начал подниматься, но едва оторвав голову от пола, заметил, что пол кабинета потерял устойчивость и слегка покачивается, словно палуба большого океанского корабля во время небольшого шторма.

Словно матрос на палубе, он поднялся и на широко расставленных ногах подошел к своему бару. Глеб Абрамович покопался среди бутылок, выбирая, что бы такое еще выпить, но вдруг махнул рукой и вновь приложился к горлышку бутылки с черной наклейкой.

Но этот раз виски не вызвало такую реакцию отторжения, и Глеб Абрамович не без некоторой гордости взглянул на бутылку, над которой ему удалось одержать маленькую победу. В голове приятно шумело, и Белоцерковскому стало гораздо спокойнее.

Картина с разбрызганными по ковру мозгами подернулась какой-то серой дымкой и стала едва различимой Вновь подало свой голос его самолюбие.

"Я верну кассету, раз обещал самому себе, — решил Глеб Абрамович, решительно пройдясь по кабинету. — Господи, что же качает-то так? Я что, уже напился? Как мне, оказывается, мало надо… Я верну кассету. Но сначала сниму с нее копию — это раз. На всякий случай, вдруг пригодится.

А она может еще и пригодиться. А два .

Я верну кассету. Но не уверен, что эти бандиты сумеют ею воспользоваться… Как они там писали, послать на Главпочтамт, до востребования? Извольте, господа. Как вам будет угодно! Но только потом не обижайтесь, если что-то окажется не совсем так, как вы предполагали…"

Самым сложным в его размышлениях было решить, кому поручить переписать кассету… В принципе это можно было поручить любому из своих людей. Проблема только в том, что Глеб Абрамович ни одному из них по-настоящему не доверял. Все продажные твари! Готовы бежать за всяким, кто заплатит больше.

Разве может он быть уверен, что с этой кассеты не будет снята еще одна копия?

А ему очень не хотелось посвящать в эту историю слишком много людей, а уж тем более передавать кому-то доказательства смерти Генриха Львовича Воловика. У всех у них голодные взгляды и цепкие пальцы.

Стоит только дать ухватиться, не вырвешь потом…

Наконец ему в голову пришла гениальная мысль. Он сам сделает эту чертову копию! Лично! Самому себе он еще пока доверял.

Он вызвал помощника и приказал срочно принести ему в кабинет видеомагнитофон. Помощник осведомился, что Глеб Абрамович собирается делать? Не нужно ли подключить этот видеомагнитофон к телевизору?

Белоцерковский посоветовал помощнику катиться ко всем чертям со своими вопросами и ответил, что как-нибудь и сам сообразит, как на видеомагнитофоне сделать копию записи. Невелика проблема!

Помощник вопросов больше не задавал и минут через десять притащил в кабинет два видеомагнитофона, а не один, и чистую кассету. Соединив их между собой, он удалился, не сказав ни слова.

Глеб Абрамович долго смотрел на стоящую на его столе аппаратуру, но, сделав над собой усилие, сообразил, куда поставить кассету с записью, а куда — чистую. Включив оба магнитофона, он устало откинулся в кресле и внимательно уставился на сменяющиеся цифры на индикаторе. Через две минуты внимательного наблюдения он уже дремал, иногда вздрагивая, когда голова его начинала клониться вниз, и вновь ловя взглядом цифры на табло.

Белоцерковский проспал полтора часа, переписав не только тот кусок пленки, на котором была запись, но и всю ее полностью, до конца. Проснулся он с мерзким ощущением тошноты и рези в желудке Но он хорошо помнил принятое полтора часа назад решение.

Одну из кассет он сунул обратно в свой сейф, а вторую — в карман своего пиджака.

Помощнику он сообщил, что ему нужно срочно ехать, тот вызвал машину, и Глеб Абрамович, спустившись вниз, приказал шоферу везти себя в ближайшее почтовое отделение. Шофер сильно удивился столь странному приказу, но виду не подал.

Минут через десять Глеб Абрамович уже выводил своим «Паркером» на плотной серой оберточной бумаге, в которую приемщица бандеролей упаковала кассету:

«Москва. Главпочтамт. До востребования…»

Он покопался в памяти и без особого труда вытащил из нее нужную фамилию — на свою память Глеб Абрамович никогда не жаловался.

«Гвоздеву Александру Сергеевичу», — надписал он.

* * *

Через пять дней после ликвидации Козлова Константин Панфилов отправился на Главпочтамт, чтобы проверить, не отреагировал ли Глеб Абрамович на их последнее предупреждение? Ведь они с Макеевым обещали, что следующей их жертвой будет он, Белоцерковский.

Неужели ему настолько не дорога его жизнь, что он готов игнорировать подобные предупреждения и столь безрассудно ею рисковать? Не похож Глеб Абрамович на такого человека, не похож…

Вот пакость какую-нибудь он устроить постарается. Поэтому нужно быть очень осмотрительным. Не успеешь оглянуться, как получишь пулю в затылок.

Прежде чем подойти к окошечку с надписью «Выдача корреспонденции», Панфилов минут пятнадцать болтался по залу, внимательно приглядываясь к посетителям Главпочтамта. Никто из них не вызвал его подозрения. Люди как люди, озабоченные своими мелкими житейскими проблемами.

Никто из них не проявлял особого интереса к очереди в окошко, куда предстояло подойти Панфилову.

И только позже, уже держа в руках извещение о том, что на имя Александра Гвоздева, паспорт которого со своей фотографией предъявил Панфилов, пришла бандероль, он сообразил, что никто не станет нападать на него сейчас. Самый опасный момент настанет тогда, когда он придет получать пришедшее на его имя почтовое отправление, эту бандероль. Здесь за ним только наблюдают, причем наблюдают скорее всего по монитору.

У Глеба Абрамовича достаточно возможностей и денег, чтобы организовать такое наблюдение. Впрочем, это совсем не сложно проверить.

Отойдя от окошка с извещением в руке, Панфилов обвел взглядом потолок над операционистками и увидел именно то, что и ожидал увидеть, — телекамеру, направленную именно на окошко с надписью «Выдача корреспонденции». И тотчас чувство чужого взгляда, устремленного ему в спину, заставило Константина передернуть плечами. Он терпеть не мог, когда за ним наблюдают.

Теперь ясно! Глеб Абрамович не собирается поддаваться на угрозы и проигрывать эту партию. Он просто переменил тактику.

Он хочет усыпить бдительность противника, заставить их, с Макеевым расслабиться, а потом взять «голыми руками».

Константина его люди уже наверняка зафиксировали и теперь выжидают, когда тот отправится получать свою бандероль.

Возможно, ему даже разрешат ее получить.

Наверняка даже разрешат! Ведь после ликвидации Козлова Белоцерковскому стало известно, что против него действуют, как минимум, два человека.

Он не может приказать ликвидировать лишь одного из них. Второй, оставшись в живых, может начать мстить за того, кто окажется убитым. Глеб Абрамович в этом случае только усугубит свое положение.

Значит, на почтамте они ограничатся только наблюдением. Это уже неплохо. По крайней мере, нет необходимости пороть горячку и принимать какие-то срочные меры. Просто сейчас не следует получать эту самую бандероль, только и всего. Нужно как следует подготовиться к этой операции, продумать ее досконально. Обидно было бы проиграть, почти добившись желаемого результата.

Константин сунул извещение в карман и вышел из здания Главпочтамта.

А вот если они надеются, что он приведет их к своему сообщнику, то это напрасно. Слишком наивным или самонадеянным в таком случае они его считают. Макеев давно уже ждет его звонка по телефону.

Этот вопрос они с ним продумали заранее: прежде всего Панфилов сообщит Макееву, есть ли положительный результат; потом сбросит «хвост», который за ним непременно увяжется, и только после этого они с Макеевым встретятся, чтобы обсудить следующий этап операции.

Отзвонив Макееву и обрадовав того сообщением, что Глеб Абрамович поддался на «уговоры», Константин направился в метро и сел в первый попавшийся поезд, даже не обратив внимания на направление.

Сбивать преследователей со следа лучше всего, считал Панфилов, в метро. Когда-то очень давно, еще совсем зеленым мальчишкой, Константин специально ездил с пацанами в Москву — играть в «сыщиков и шпионов». Они делились на две команды, сыщики отправлялись за мороженым и в течение пятнадцати минут давали «шпионам» оторваться от них. Затем начинались поиски.

«Сыщику» достаточно было просто увидеть «шпиона» и заорать об этом погромче — тот считался уже обнаруженным и выходил из игры. Играли честно. Внезапной глухоты ни на кого не нападало. Понимали, что если начнешь ловчить, самому станет не интересно.

Прятаться можно было везде, даже в тоннеле, но этим никто не увлекался после того, как одного запрудненского пацана задавил поезд во время такой игры. Тоннелей старались избегать, предпочитая путать следы на переходах с одной линии на другую. Существовало одно очень строгое условие — из-под земли не выходить ни в коем случае. Если кого в этом уличали, били морду. Обнаруженные «шпионы» переходили в противоположную команду и сами становились «сыщиками».

Поэтому чем дольше шла игра, тем труднее было уходить от преследователей.

Победители определялись очень просто.

Если в течение пяти часов с начала игры в московской подземке оставался хоть один не пойманный «шпион», «сыщики» считались проигравшими.

Костя Панфилов всегда почему-то попадал в команду «шпионов». Он выучил тогда все самые удобные переходы с линии на линию, приблизительно помнил даже, сколько минут идет поезд с одной станции до другой, знал все ловушки, вроде концевых станций на линиях, где тебя могли блокировать и никуда ты деться уже не мог, лучше было выходить самому и сдаваться.

Панфилов не раз оказывался победителем, причем иногда он оставался единственным не пойманным «шпионом» из всей их первоначальной «шпионской команды».

Это, кстати, сильно помогло ему завоевать авторитет в своей компании, а потом — и в лидеры выдвинуться…

Поэтому Панфилов не сомневался, что ему удастся без особого труда уйти от преследователей в московском метро. Как ни давно были все эти игры, но память о них засела у него где-то очень глубоко. Может быть, именно потому, что это была всего лишь детская игра, в которой не было крови и боли… Почти не было — одного пацана все же переехало поездом. Но он сам был виноват — не захотел сдаваться и решил рискнуть. Рискнул…

Панфилов так глупо предпочитал не рисковать. Он прокатился по кругу, мороча своим преследователям мозги и словно предупреждая, что заметил слежку и сейчас примет меры против них. А сам всю дорогу вспоминал все свои «фирменные» приемы, с помощью которых он выигрывал в детстве.

Наконец он вспомнил именно то, что ему нужно было сейчас. Выбравшись из вагона на одной из станций, он отправился к переходу на другую линию, чутко прислушиваясь к гудению отходящих и подходящих электропоездов. Он шел не спеша, поджидая момент, когда появится электропоезд.

Метров за пятьдесят до спуска в зал он уловил характерный шум двух одновременно подъехавших поездов, шедших в противоположных направлениях. Панфилов резко увеличил скорость, побежал, отсчитывая секунды, чтобы успеть.

В зал он ворвался за две секунды до того, как двери вагонов должны были закрыться.

«…закрываются!» — услышал он конец фразы, бросаясь налево и ныряя в уже почти сомкнувшиеся двери. Поезд начал набирать ход. Константин был уверен, что его преследователи не только не успели сесть вслед за ним, но даже не знают теперь, в каком из двух противоположных направлений он поехал, в какой из двух поездов он сел.

Словом, эту игру он вновь выиграл.

Осталось получить бандероль и обмануть при этом тех, кто его непременно будет поджидать. Теперь, когда Константин продемонстрировал, что заметил слежку, они, возможно, будут действовать по-другому, более жестко… Но кто мешает им с Макеевым тоже действовать по-другому, не ломиться в ловушку, а поискать обходных путей?

…С извещением на получение бандероли так никто на Главпочтамт и не обратился. Глебу Абрамовичу доложили, что Гвоздев явился на Главпочтамт и его зафиксировали. Услышав же о том, что Гвоздеву удалось уйти из-под наблюдения, Белоцерковский сильно разгневался.

Он наорал на своего нового исполнительного директора, предсказывая ему точно такую же судьбу, как и у его предшественника, с той только разницей, что порешит он его сам, своими руками. Тот пятился под напором шефа, разводил руками и твердил, что наблюдение за почтамтом ведется круглосуточно, но Александр Гвоздев больше не появляется, за бандеролью не идет.

Это раздражало Белоцерковского больше всего. Он не понимал логики поведения противника и поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. Он привык анализировать и просчитывать ходы противника заранее.

А тут просчитывать было абсолютно нечего, потому что противник не давал о себе никакой информации.

Злился Глеб Абрамович несколько дней, пока не сообразил. Мысль, которая пришла ему в голову, была элементарной, и он даже дыхание затаил в страхе. Немедленно вызвав исполнительного директора, он приказал ему отозвать бандероль и принести ее ему лично.

С замиранием сердца он ждал результата.

И дождался. Именно того, чего и опасался, — сообщения о том, что отправленная им бандероль на Главпочтамте не обнаружена. Почтовики разводят руками, матерятся, но бандероль найти не могут.

Такое иногда бывало, признавались почтовики, народу много работает, иной раз в лицо друг друга не знаешь. Мог кто и чужой под этой маркой в хранилище проникнуть.

А если похитителю был известен номер извещения, он без особого труда мог найти, что его интересовало…

Глеб Абрамович заскрипел зубами и тяжело упал в свое кресло.

Он понял, что проиграл.

Глава 26

Получив кассету, Панфилов с Макеевым позволили себе отпраздновать это событие.

Позвонив в Париж Лилечке Воловик, Макеев заявился в свою квартиру, звякая бутылками и распространяя запахи копченых закусок и соленой рыбы.

Выпить Константин не отказался, а вот предложение Макеева посмотреть, что, собственно, на той кассете, которую они с таким трудом добыли, он проигнорировал.

Никакого желания смотреть сцену убийства, заказанного человеком, которого Панфилов ненавидел даже после того, как сам его убил, у него не было. Тем более что с Генрихом Львовичем, жестокое убийство которого здесь было запечатлено, Константину приходилось встречаться и разговаривать…

Нет, он не хотел ворошить прошлое в своей памяти, ничего хорошего это Константину не обещало. Он начал привыкать чувствовать себя человеком без прошлого и не хотел отвлекаться от этого чувства.

Макеев уединился в соседней комнате перед телевизором.

До Константина доносилось только какое-то непонятное сопение, словно Макеев вдруг простудился и стал дышать в десять раз громче. Но через какое-то время до Панфилова дошло, что он слышит сопение вовсе не Макеева. Это была звуковая дорожка на записи, которую смотрел пьяный Макеев, включивший звук на полную громкость.

Кроме этого сопения, почти ничего не было слышно, иногда только раздавались какие-то приглушенные звуки вроде шаркающих шагов.

Вдруг хриплый мужской голос оглушительно громко произнес:

— Толкните его! Да не тяните же резину, толкайте!

Панфилов хотел пойти в соседнюю комнату и дать Макееву в глаз, но больше никаких фраз и криков не последовало. Лишь сопение снова участилось, а потом замерло, словно кто-то задержал дыхание.

Потом послышался тяжелый вздох и характерный ровный шум чистой пленки без записи. Стало понятно, что запись кончилась.

Макеев появился в комнате бледный и совершенно трезвый. Он сел напротив Панфилова, не глядя на него, налил себе стакан водки и залпом выпил.

— Ну? — спросил Панфилов. — Не зря мы за ней гонялись?

— Там есть крупный план лица этого человека.., которого сбросили вниз, — пробормотал Макеев. — Его трудно будет не узнать, хотя,..

— Что? — спросил Панфилов. Он понял, почему Макеев споткнулся на этой фразе.

— Хотя таким его, наверное, никто прежде не видел… — закончил Макеев.

— И еще там, оказывается, была женщина, — добавил он после некоторой паузы. — Она сама прыгнула… Вместе с ним.

Их никто не толкал. Это она его туда.., в этот расплавленный металл. Она его уговорила, словно мать ребенка. И — вместе с ним…

— А-а-а, — саркастически протянул Панфилов, у которого этот разговор вызывал почему-то лишь раздражение. — Это любовница Генриха Львовича. Она пропала одновременно с ним.

Он посмотрел на Макеева с нескрываемой иронией и добавил:

— А на тебя, я вижу, эта маленькая документальная повесть произвела сильное впечатление… Вот уж не думал, что ты такой впечатлительный… Может быть, нам отказаться от своей затеи, пока не поздно? А то потом от впечатлений некуда деться будет!

— Пошел ты! — обиженно ответил Макеев, налил себе еще стакан водки и опять залпом его выпил, забыв о закуске и лишь занюхав своим кулаком.

Ему хотелось захмелеть и забыть сцену, которую он только что видел на экране телевизора. Но голова оставалась слишком ясной, а искаженное ужасом лицо Воловика со взглядом, устремленным на стоящую рядом с ним женщину с глазами испуганного младенца, не забывалось, вновь и вновь возникая перед глазами.

Он налил себе еще стакан, но пить не стал, а только уставился на него недоуменным взглядом, пытаясь понять, почему водка на него не действует.

* * *

…Лилечка Воловик примчалась из Парижа так скоро, что можно было подумать, будто Париж — это ближнее Подмосковье.

Она вцепилась в кассету мертвой хваткой и не хотела ни на секунду выпускать ее из рук Панфилов хотел ее отпустить, поскольку она ничего не могла говорить и думала только о том, как она будет сейчас разговаривать со своими юристами и сколько времени уйдет на оформление всех необходимых документов по наследству.

Константин был уверен, что Лилечка их не обманет и расплатится за сделанную для нее работу. Пусть только не сдержит слова — уж он найдет аргументы, чтобы заставить ее платить! Деликатничать с этой озверевшей от предвкушения огромных денег самкой он бы не стал. Уж он напомнил бы Лилечке, как хладнокровно она приказала отправить на тот свет своего пасынка!..

Но Макеев оказался предусмотрительнее Панфилова. Он не отпустил ее до тех пор, пока она не написала ему расписку на обещанные два миллиона долларов.

Никто и никогда не сможет ответить, что повлияло на Лилию Николаевну Воловик-Симонову, то ли туманные намеки Макеева на методы, которыми была добыта пленка с записью, то ли содержание самой записи на этой пленке, но Лилечка выплатила половину обещанной Макееву с Панфиловым суммы намного раньше, чем вступила в права наследования всем, что оставил после себя Генрих Львович. Ровно через неделю она принесла им чек на один миллион долларов, радостно сообщив, что едва разнесся слух о том, что она все-таки получит зависшее было наследство, как ей повсюду открылся необычайно свободный кредит. Все, буквально все, были готовы теперь помочь ей деньгами, причем в любых размерах.

Вот и этот миллион долларов любезно предоставил ей один из самых старых и самых верных, как он ей сказал со слезами на глазах, друзей Генриха Львовича, Глеб Абрамович Белоцерковский — весьма и весьма приятный мужчина, очень энергичный и очень подвижный.

Макеев усмехнулся, услышав о дружбе Воловика с ГБ, но промолчал. Ей-то, в самом деле, что до того, какие отношения были на самом деле у ее покойного мужа с Глебом Абрамовичем?..

Посовещавшись, они решили, что нет никакого смысла дожидаться от Лилечки второго миллиона. Им и один-то девать некуда.

Теперь перед ними стояла довольно простая, но очень ответственная задача: экипироваться таким образом, чтобы обеспечить себе максимальную безопасность, а своим боевым усилиям — максимальную эффективность. От того, как они эту задачу решат, зависит, как долго смогут они заниматься тем, чем они решили заниматься, уничтожением тех, чья профессия — убийство, а жизненная норма — насилие и жестокость.

Они объявляли серьезную войну, и подготовиться к ней нужно было очень тщательно.

Потому что проиграть в ней было нельзя.

Content

Сергей ЗВЕРЕВ
ЖИГАН И БЫВШИЙ МЕНТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26