Марсель Монтечино

Высокая ставка

Регене, которую не встречал

Юле, которую не забуду

Пролог

Февраль — Гольфстрим-парк — Халлендейл, Флорида

Анджел натянул поводья и подался всем телом вперед, прижавшись к шее жеребца. «Ага, и ты волнуешься, — подумал он, ощутив напряжение животного, — с тобой все будет в порядке, а меня в порошок сотрут».

Минуты на старте, пока подводили и готовили других лошадей, всегда казались Анджелу бесконечными — словно время остановилось. Игроки на трибуне двигались, как при замедленной съемке: куртки жокеев казались еще ярче на жарком солнце Флориды, а крики толпы отдаленными.

С крайним жеребцом у помощников судьи не ладилось.

Жокей с ним едва справлялся.

Анджел был отличным наездником и всегда приходил к финишу одним из первых. А лошадью правил так, что хозяева лишь многозначительно переглядывались:

— Этот Анджел Вальдес знает, как совладать с животиной, если, надо, удила порвет.

Поэтому он сейчас и сидел на Трансформере, здоровенном жеребце. Сидел как на иголках — он должен с ним сладить.

Жеребец нервно гарцевал, и Анджел, уже в который раз, вспоминал свою Ла Белл, полную, белотелую блондинку, фермершу из Алабамы. Кто-то из жокеев-американцев назвал ее голубой мечтой латиноса, но Анджел нисколько не рассердился. Обнимая ее роскошное пышное тело, он чувствовал себя словно в седле, или на пуховой подушке, которую взбивал его смуглый торс, или на облаке, плывущем по небу.

Целыми днями она валялась в постели, слушая записи Рэнди Тревиса или уставившись в телевизор на шоу Опры Уинфри. Поначалу его возбуждала мысль о совершенно голой, готовой на все Ла Белл. Придя домой, он еще в гостиной спускал брюки до щиколоток, неуклюже ковылял в спальню и заставал ее раскинувшейся на розовом покрывале. В этот момент она очень напоминала прилипшую к языку пастилу. Ни слова не говоря, он смотрел на нее, помахивая пенисом перед ее носом, а она, хихикнув, брала его в рот.

Но однажды два колумбийца пригласили его на обед в Халлендейл и все ему объяснили. Оказалось, Ла Белл тайком от него брала в долг кокаин и задолжала двадцать пять тысяч. Боже мой, Ла Белл! Но деньги их не интересовали. Небольшие услуги с его стороны время от времени — и долг окупится, о нем просто забудут.

Чтоб ты сдохла, Ла Белл! Из-за этой дуры он влип.

Анджел вернулся домой в тихой ярости, и Ла Белл, увидев его, все поняла. Она убежала и спряталась в шкаф, зарывшись в кучу туфель, ремешков и сумочек. Он сломал дверь и поколотил нашкодившую супругу, сжавшуюся в комок. Здоровенные кулаки Анджела буквально утопали в мягкой белой плоти, вопли жены его нисколько не трогали. Он уселся в кресло с рюмкой текилы и устремил взгляд в пустоту. Ла Белл выбралась из шкафа и приползла в спальню с полными мольбы, заплаканными глазами. Он даже не взглянул на нее. Она продолжала ползти.

— Прости свою женушку, Анджел, не бей ее больше, малыш.

На ее белом теле резко выделялись синяки. Она обхватила его ноги.

— Пожалей меня, малыш, не гони!

Анджел посмотрел в ее мокрые от слез голубые глаза, вспухшее лицо, и сердце его не выдержало. Он поднял Ла Белл, усадил на колени, погладил ее плечи.

— Прости, папочка Анджел, прости свою Ла Белл.

* * *

Помощники судьи ничего не могли сделать со строптивым жеребцом — тот ни в какую не желал выходить на старт. В заезде участвовали семь лошадей, все доходяги, кроме Трансформера, он был фаворитом со ставками шесть к пяти, и Вильмас Боя; любители острых ощущений ставили на него двенадцать к одному. На трех предыдущих стартах Вильмас Бой приходил одним из последних, но Анджел видел на тренировках, что возможности его неограниченны. Трансформер, выигравший во всех трех предыдущих стартах, был фаворитом. В паддоке прошел слушок, будто хозяин жеребца специально выставляет его на несложные заезды, чтобы подготовить к более ответственным стартам. Возможно, так оно и было, но Анджел думал иначе.

Судьи наконец справились с упрямым жеребцом, стартовые ворота закрылись, включился предупредительный сигнал. Анджелу показалось, что прошла целая вечность, словно ипподром, трибуна, паддок, сделав глубокий вдох, задержали дыхание, и недостаток кислорода замедлил ход жизни.

Анджел ещё крепче натянул поводья и еще больше подался вперед, прижавшись к гриве животного, вдыхая его резкий запах. Шум толпы перешел в жужжанье — будто оса попала в бутылку. Солнце жгло спину.

Не все ли равно, кто победит, думал Анджел, главное, сам он должен проиграть.

А ведь он мечтал о победе. Только о победе. Ни о чем другом. Ради нее был готов на все. Но до него добрались через Ла Белл и сорвали все его планы. Откажись он, и колумбийцы снова придут, уж в этом он не сомневался. Или сицилийцы. Кто-нибудь обязательно объявится. И этому не будет конца. Вас будут использовать, пока не выжмут все соки. И оставят в покое, когда уже нечего будет брать.

Владельцы Трансформера, фирма «Голден Оукс Фарм», Анджел не сомневался, уверены в победе. И когда все закончится против ожидания и лошади придут к финишу не в том порядке, тренер Трансформера скажет хозяйке-миллионерше, что Анджел — отличный наездник, великолепно управляется с лошадьми, никогда не проигрывает нарочно, ни за какие деньги. Но всякое может случиться.

Скажет, а потом, спасая свою шкуру, посадит на лучших жеребцов другого жокея. И будут говорить, что Анджелу Вальдесу нельзя доверять, что он может кого угодно пустить по миру. И придется ему ездить на хилых лошадях, а может быть, и на хромых доходягах. Вот и закончится, так Толком и не начавшись, его карьера. Уехать бы и начать все сначала. Конечно, не обратно в Венесуэлу, а в Акведук, в Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Может быть, Ла Белл завяжет, если увезти ее из Флориды.

Стартовые ворота открылись, и жеребец рванулся вперед. Анджел чувствовал под собой его невероятную мощь. Второго такого не было.

Уже через несколько секунд Трансформер опередил остальных лошадей, переместившись на внутреннюю дорожку. У поворота перед судейскими камерами Анджел сделал вид, что хлещет животное, хотя сам едва лишь касался его хлыстом. Но проклятый зверь все равно среагировал. Никогда еще Анджел не управлял такой лошадью. Он чувствовал себя чемпионом.

Вскоре Трансформер вырвался вперед на два корпуса. Толпа одобрительно загудела, а Анджел слегка натянул поводья. Это надо было делать постепенно, очень умело, чтобы лошадь все поняла, а толпа — ничего. Не дай Бог, жеребцу понести, рвать удила, а главное — не споткнуться.

После финиша судьи примутся внимательно просматривать видеозапись. Анджел медленно повторил приказ, требуя замедлить ход. Поводья, словно телеграфные провода, передавали сопротивление — полный сил жеребец рвался к победе.

Не сегодня, мрачно подумал Анджел. Не сегодня. Приближаясь к последнему повороту, Анджел услышал рев на трибуне. Одна лошадь отделилась от основной группы и начала к нему приближаться. Трансформер, видимо, почуял это и еще больше напрягся. Руки Анджела нестерпимо ныли, он с трудом сдерживал жеребца. Сдерживать лошадь, весом в тонну, если у самого всего пятьдесят килограммов, можно лишь при условии полной покорности животного. Анджел пригнулся и встал на стременах, рассекая воздух хлыстом, чтобы создать видимость гонки, а сам тянул и тянул на себя поводья. Краешком глаза он заметил контуры бегущей справа от него лошади, оглянулся: его догонял Вильмас Бой.

Давай, Вильмас Бой. Миновав шестнадцатую отметку. Анджел опустился в седло и еще сильнее натянул поводья. Лошадь сопротивлялась каждым своим движением, сил у нее было в избытке. Она хотела победить.

Никогда еще Анджел не испытывал такого страха: Трансформер не даст ему проиграть.

— Нет! — закричал Анджел, но голос его утонул в шуме ветра. — Нет! — снова закричал он и снова натянул поводья и уздечку в нежных лошадиных губах. Каждый скачок жеребца отражал волну боли, поднимался от копыт к измученной шее. Жокей-панамец нещадно хлестал Вильмаса Боя, подбадривал его криками. Теперь шли ноздря в ноздрю Трансформер и Вильмас Бой, Вильмас Бой и Трансформер. Все на трибуне повскакали на ноги и во все горло орали. Два человека, две лошади, голова к голове, шея к шее мчались к финишу, скрипела упряжь, стучали копыта, мускулы напряглись, дыхание сбилось.

Книга первая

Февраль — Нью-Орлеан

«Нет! Нет! Неееееет!»

Дождь лил как из ведра. Казалось, Сент-Чарльз-авеню покрыли вторым слоем асфальта, толщиной в шесть дюймов. В баре «Спортивная жизнь» было тепло и сухо. Телевизор с выключенным звуком показывал, как Лэрри Берд обвел трех защитников, а по радио комментатор с заметным британским акцентом абсолютно беспристрастным голосом лениво рассказывал о скачках, проходящих за пятьсот миль отсюда.

— Вильмас Бой вырывается вперед...

«Нет! Нееет!»

— ...Трансформер идет вторым...

«Ну, давай же, Трансформер, чтоб тебя...»

Снаружи сверкнула молния, проливной дождь, образовав сплошную завесу, загонял редких прохожих в укрытия, барабанил по крыше, стекая потоками по окну.

Лэрри Берд перехватил мяч и пошел в нападение.

— Вильмас Бой вышел вперед на полтора корпуса...

«Ах, чтоб тебя! Ну...»

— ...Вильмас Бой приближается к финишу...

«Нет!»

— ...Вильмас Бой увеличивает отрыв...

«Трансформер!»

— ...Вильмас Бой...

«Где этот чертов Трансформер!»

— ...Вильмас...

«Какого черта...»

— ...опередив ближайшего противника на три корпуса, побеждает Вильмас Бой, на втором месте Трансформер, на третьем Аксиоматик...

Лэрри Берд промахнулся, снова и снова, затем своим коронным броском со средней линии все-таки забросил мяч в корзину, поднял победно кулак.

Сэл уже не слушал радио. Он слышал только свое дыхание, как человек в камере или зверь в ловушке.

Часы над стойкой показывали 2.37. Сэл осмотрел пустой бар, будто никогда его не видел, словно только что хватанул порцию отменного косяка[1]. Все было призрачным, странным. Лошадь на освещенной рекламе пива «Будвейзер» походила на динозавра. Неоновые лампы вокруг бара, казалось, шипели от перегрева. Красные кожаные сиденья напоминали окровавленные куски мяса.

За окном снова сверкнула молния, осветив на миг мокрую Сент-Чарльз-авеню. И снова стало темно, хотя был день. Дождь не утихал.

Сэл знал, что с этого момента его жизнь должна измениться.

Он стоял за стойкой, тупо уставившись в беззвучный экран телевизора, в то время как диктор по радио решил его участь:

— Вильмас Бой приносит двадцать шесть к одному... ...Это самый важный момент в его жизни. Теперь он смотрел на мир совсем другими глазами". Будто заново родился. Этот миг, этот бар, это дождливое воскресенье — он шел к ним все последние годы. Гнев, сомнения, освобождение, страх переполняли его, будто прорвавшаяся в плотину вода.

Он достал из бара бутылку «Джек Дэниелз», налил себе двойную порцию, осушил залпом стакан. Глаза заволокло туманом, будто обожгло. Он снова наполнил стакан и, вздрогнув от неожиданности, расплескал содержимое, когда на стойке бара зазвонил телефон.

— Да, — ответил он и не узнал собственный голос.

— Это Тони Зет. Три сотни на Комбэка в пятом заезде в Гольфстриме.

Лэрри Берд бросал со штрафной черты. Ему это раз плюнуть. Сэл наблюдал, как брошенный мяч отскочил от стеклянного щита и провалился в корзину.

— Эй, слышишь? Мы с Тони Зетом хотим поставить на Комбэка в пятом заезде в Гольфстриме.

— Понял. — Сэл положил трубку и записал ставку и номер заезда в блокнот, лежавший рядом с телефоном. Листок с записью он оторвал и отнес в маленький обшарпанный кабинет по другую сторону бара, чтобы приклеить в одну из ячеек на старомодном столе с убирающейся крышкой. Над столом висел календарь с рекламой виски «Блэк Лэйбл» и измятый листок с фотографией томной блондинки. Дождь барабанил в высокое мрачное окно.

Сэл растерянно оглядел свой захламленный кабинет, соображая, что делать дальше.

В баре снова зазвонил телефон, и Сэлу пришлось вернуться туда.

— Это мисс Рэйчел Силверстайн, но никаких фамилий по телефону. Полторы тысячи на Орейли в третьем заезде в Санта-Аните. На выигрыш.

— Понял.

Сэл опустил трубку на рычаг, но вдруг поднял снова и положил рядом с аппаратом, глядя на телефонный шнур, словно на змею. Отсоединенный телефон в конторе букмекера! Это просто кощунство. Если бы Малыш Джонни увидел, убил бы. Все равно убьет, мелькнуло в голове. От этой мысли мозг его прояснился.

Он вспомнил, что сказал ему однажды отец, когда проиграл все деньги на скачках, а потом его загребли за распитие дешевого виски с таксистами на улице Фэйр-Граундс. Сэл тащил его домой в их хибару на Сент-Клауд-стрит, и этот ободранный пропойца сказал: «Не сердись на отца, Сэлли. Нам, игрокам-дегенератам, надо радоваться поражениям».

Сэл вернулся в кабинет и сел на заваленный всяким хламом стол. Из нагрудного кармана рубашки он достал маленький красный блокнот, аккуратно раскрыл его и положил перед собой на грязную промокашку. Он просмотрел тщательно записанные в столбик имена и цифры, затем перевернул несколько страниц и нашел последнюю запись, обведенную кружком, 79,542. Вот что у него было утром, всего несколько часов назад. Почти восемьдесят тысяч в кармане. Он мог остановиться, он должен был остановиться, и тогда имел бы кучу денег. Семь тысяч вернул бы наконец Малышу Джонни, тысячу восемьсот отдал бы в налоговую инспекцию. Он мог сделать демонстрационную запись своих песен, доехать с ней в Лос-Анджелес или Нью-Йорк, с помощью опытного юриста продать за хорошую цену, хватило бы и на поездку первым классом. Он провел несколько бессонных ночей, мысленно подбирая себе музыкантов. Конечно, нью-орлеанские пижоны. Во всей стране таких больше нет. Он собирался записываться на этом новом оборудовании, сорок восемь дорожек. Две по двадцать четыре, объединенные вместе! Черт возьми! У них там еще новейший электронный синтезатор. Этот проклятый инструмент мог звучать как симфонический оркестр, сам записывал все на кассету и выдавал такие басы, каких никто никогда не слышал.

Всю ночь Сэл строил планы. Последние две недели ему необычайно везло, накануне он вернулся домой с выигрышем в восемьдесят тысяч долларов. Нет, он не сорвал ни одного выигрыша, он планировал схему сделки с одним подонком за десять, может быть, даже пятнадцать процентов с прибыли. Два Джека, так звали подонка, находясь в Нью-Йорке, вмиг мог вычислить, что Сэл не является официальным маклером, а все деньги забирает себе, тогда Малыш Джонни послал бы кого-нибудь для разборки, прежде чем Два Джека выдаст Сэла. А может, и раньше. Этот чертов Два Джека ненавидел Малыша Джонни. Так что Два Джека мог взять себе его деньги, затаиться на пару месяцев, а потом встретить Сэла Д'Аморе.

Так он все распланировал. Всего несколько часов назад. Всего одну ставку назад.

Сэл склонился над красным блокнотиком, потер виски пальцами. Он был невысоким, смуглым, тридцати восьми лет, с густыми черными волосами и поразительно красивым лицом. И еще он был по уши в дерьме.

Он включил счетную машинку. Она щелкнула, загудела, и на голубом поле появился ноль. Он набрал сегодняшние суммы и нажал на клавишу итога. Появились цифры. Один — семь — девять — два — два — два. Сто семьдесят девять тысяч двести двадцать два. Доллара. Минус. МИНУС. Сто семьдесят девять тысяч двести двадцать два.

«Нам, игрокам-дегенератам, надо радоваться поражениям».

Сто семьдесят девять тысяч двести двадцать два доллара.

В никуда.

В никуда, как в могилу.

«В этот раз я сорву куш».

К горлу подступила тошнота, и он испугался, что его сейчас вырвет.

Он пошел к бару, налил себе из бочки имбирного эля. Пил медленно, перед беззвучным телевизором. Баскетбол кончился. Рисованная собака обращалась к своим невидимым зрителям. Дождь не утихал.

Сэл снова уселся за стол. Экран счетной машинки все еще показывал 179,222.

Рассеянно, забыв о реальности, Сэл переписал сумму на листок бумаги. Он зарабатывал триста долларов в неделю, когда был тапером в баре «Кинг Луи». Все, что он скопил в этом баре и здесь, принимая ставки, добавилось к сумме, которую он задолжал Малышу Джонни. Он мог бы зарабатывать на сотню больше, играя на свадьбах или в ночных клубах. Скажем, четыреста пятьдесят в неделю. Переехал бы к отцу, ел бы четыре раза в неделю бобы — ах да, налоговая инспекция! Чтоб ей пусто было. Расходует он на жизнь сто — сто двадцать пять долларов в неделю, платил бы Малышу Джонни триста пятьдесят, и за год накопилось бы сто восемьдесят тысяч. Боже! Это значит, еще десять лет вести жизнь неудачника, есть из консервных банок, ездить только автобусом. Не тратить ни гроша на одежду и уж конечно на запись. Минутку! О чем он? Что значит три с половиной сотни в месяц в сравнении с долгом сто восемьдесят тысяч?

Всю жизнь он будет платить кредиторам и все больше и больше залезать в долги. Всю свою собачью жизнь.

Но это бы еще ладно. Гораздо хуже было то, что в любой момент у него могли отнять жизнь.

Он достал сигареты. Он никак не мог бросить курить, хотя за последние годы голос у него сел и он теперь не мог брать высокие ноты. Однако сейчас он меньше всего думал об этом.

Думал он о другом. О ста восьмидесяти тысячах. К неприятностям Сэл приготовился еще месяц назад, когда его взяли в этот бар на работу. Это было все равно что поручить лисе охранять курятник. За первые две недели он не выиграл на скачках ни разу и начал ставить на баскетбольные матчи, матчи НХЛ, но и тут ему не везло. На кого бы он ни поставил — все проигрывали. И он задолжал нескольким букмекерским конторам около семи тысяч долларов. Семь тысяч, которых у него не было. И его старик пошел к Малышу Джонни, Малышу Джонни Венезия, потому что они с Малышом Джонни учились в незапамятные времена в одной итальянской школе Святой Марии, а потом Малыш Джонни выбился в люди. Заплатил Все долги, хоронил неугодных, побывал в Анголе и стал вторым человеком в городе и окрестностях, правой рукой Большого Босса, владеющего двумя кабаками на Бурбон-стрит, забегаловкой на Сент-Джоне и тремя барами в районе Джефферсон, был крупнейшим букмекером в юго-восточной Луизиане. Малыш Джонни уладил проблемы с долгами Сэла, например, в банке «Ирландия», заплатил конкурирующим конторам — половину суммы он должен был самому Джонни. И когда Сэл признался, что ему будет трудно выплачивать еженедельно по двести десять долларов, Малыш Джонни пристроил его на работу здесь, в баре «Спортивная жизнь», пока не подыщет ему место в собственном клубе в качестве певца и музыканта. В обязанности Сэла входило следить за дневной работой бара, когда его посещали хозяева, что случалось нечасто, принимать ставки по телефону, что случалось гораздо чаще, и тогда Малыш Джонни должен был брать с него на сотню в неделю меньше. А так как работа настоящего бармена стоила бы ему пятьдесят долларов в день, Малыш Джонни был весьма доволен. Основная сумма долга в семь тысяч долларов оставалась неизменной.

Малыш Джонни смотрел на него как удав на кролика и говорил: «Когда преуспеешь в своем шоу-бизнесе, тогда и отдашь долг».

А потом седой коротышка, ростом почти с Сэла, смеялся своим знаменитым резким смешком.

Все это время Сэл работал на него задаром, весь день, словно раб, отдавая Малышу Джонни треть того, что зарабатывал как тапер в музыкальном клубе.

Ну и жизнь!

Теперь, глядя на цифры на экране счетной машинки, Сэл понимал, что все не так уж и плохо.

Первую неделю он осваивал свою не очень сложную работу. Отвечал на телефонные звонки, изредка разливал пиво и записывал ставки. О всех суммах свыше двух тысяч пятисот долларов следовало сообщать Питу Карандашу, главному бухгалтеру Малыша Джонни, работающему в Джефферсоне. Район Джефферсон был оплотом Малыша Джонни, так о нем написал журнал «Тайм», и никому в Джефферсоне не могло бы прийти в голову наехать на Малыша Джонни Венезия. Каждый раз, когда делалась большая ставка, Сэл звонил Питу Карандашу, а тот перекидывал часть этой ставки в другие букмекерские конторы, чтобы никому не было обидно.

Бар и гостиница «Спортивная жизнь» были главным источником дохода Малыша Джонни. Бизнесмены из Международного Торгового Центра и известные юристы останавливались здесь по пути домой пропустить пару стаканчиков и сыграть на тотализаторе. Захаживали сюда и богатые евреи, сделать ставку именно у Джонни. Им льстило иметь дело с Малышом Джонни Венезия, убийцей, королем Мафии, правой рукой Самого. Это же испытывали преподаватели колледжа в Тулане и священники из Лойолы. А Малыш Джонни требовал строгого подчинения от старых итальянцев и игроков, начиная с бульвара Канал до Французского квартала, — по крайней мере от тех, кто там остался, а не переехал подальше от черномазых. Малыш Джонни был из этих мест, и его люди просто обожали его. Множество новоиспеченных влиятельных черных политиков играли на его тотализаторе, это было так же обязательно, как белый секретарь и белая любовница. К тому же Джонни всегда аккуратно выплачивал деньги победителям, чего нельзя сказать о черных букмекерах.

Внимательно, почти машинально, Сэл переписал шесть цифр в свой красный блокнотик: 179,222. Он не верил своим глазам.

Он начал не сразу. Когда в третье воскресенье его работы миссис Романо позвонила из своего мясного магазина и поставила, как всегда, сто долларов на верный проигрыш — она выбирала лошадей по красивым именам, — Сэл увидел, что Баттон-и-Бауз, лошадь, рожденная для того, чтобы на нее поставила миссис Романо, имела шансы три к одному. Вместо того чтобы записать ставку Романо с ее личным кодом и сообщить о ней Питу Карандашу, чтобы тот занес ее в компьютер вечером, Сэл записал ставку с кодом другого постоянного клиента и, вспомнив, как он обманывал своего пьяного отца, поставил на кобылу, которая в девяти предыдущих заездах приходила в числе призеров. Лошадь пришла первой. Судьба Сэла была предрешена.

Две недели у него была полоса удач. Нет, он не выигрывал каждый заезд — это было невозможно, — но каждый день после работы он изучал поток цифр, быструю смену победителей и побежденных, места и заезды, и каждую ночь он становился богаче. Иногда, придя поздно ночью после выступления в баре «Кинг Луи», он просиживал с этими цифрами до следующего вечера, рассчитывая и мечтая, складывая и отделяя. И с каждым днем он все больше запутывался в своих махинациях. Чью ставку украсть? На чье имя поставить? Кто выиграл сегодня? Кто проиграет завтра? Но у него все получалось, сердце пело от радости до вчерашнего вечера, когда он получил выигрыш за две недели, почти восемьдесят тысяч. ВОСЕМЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ! И он решил остановиться. Взять наличными и смыться.

А теперь сто восемьдесят тысяч долга.

И все из-за одной ставки, одного телефонного звонка.

Большая ставка. К черту эту ставку!

— У меня для вас много денег, — сказал Альберт Кастилья своим высоким, приторным голосом. — Вильмас Бой в третьем заезде в Гольфстриме. — Он помолчал. — Двадцать штук.

Сэл лихорадочно соображал: «Вильмас Бой? Вильмас Бой? Какой еще Вильмас Бой?»

— Хорошо? — спросил Альберт Кастилья.

«Третий в Гольфстриме? Кто там еще заявлен?» — Сэл уже достал список участников.

— Вы приняли ставку? — поинтересовался Кастилья.

— Э... м... — Сэл запнулся. — Если я не перезвоню вам через пять минут, ставка принята.

— Пять минут?

— Да.

— Хорошо.

Он схватил списки участников и листал страницы, пока не нашел третий заезд в Гольфстриме. Он просмотрел его.

«Какой еще Вильмас Бой? — подумал он. — Эта кляча ни за что не выиграет. Победит Трансформер». Сэлу было ясно, что даже если не он, Вильмас Бой не войдет в число призеров. Ни за что. У шести остальных участников шансы были как у Вильмас Боя.

Сэл чувствовал, как учащенно забился пульс.

Одну минуту! Одну минуту! В его ушах звучал голос его сицилийской бабушки: «Сальваторе. Помни. Не то, что ты ЗНАЕШЬ. Не то, кого ты ЗНАЕШЬ. А то, ЧТО ты знаешь. И то, КОГО ты знаешь. Помни».

Альберт Кастилья никогда не делал больших ставок. Почему вдруг сегодня? Почему на этот заезд? Почему на эту лошадь?

Сэл вспомнил — он слышал, что Альберт Кастилья ездил в прошлом году в Майами на кого-то работать. Вернулся с девушкой-колумбийкой. И когда та забеременела, женился на ней.

Может это что-то значить? И если да, то что? Вдруг этот Альберт Кастилья что-то знает о заезде?

«К черту, — сказал себе Сэл, — не может такого быть».

Он снял трубку, набрал номер Пита Карандаша. Слушая гудки, старался не смотреть на лежавшие перед ним списки участников.

— Да, — ответил Пит Карандаш.

— Это Сэл. Одна на двадцать тысяч. Третий в Гольфстриме.

— Да? Кто?

Сэл не мог говорить.

— Какая лошадь? — повторил Пит Карандаш. — Ну что с тобой? Что?..

— Трансформер, — услышал Сэл собственный голос. — Двадцать тысяч на Трансформера в третьем заезде в Гольфстриме.

«Да! Да!»

— На победу?

— Да, — сказал Сэл. — На победу. Победить их всех. Победить всех ублюдков.

Пит Карандаш шуршал бумагами на том конце провода.

— Хорошо, — ответил он наконец. — Записано.

За окном сверкнула молния, над вымокшим городом прогремел гром.

Сэл оказался в безвыходном положении.

Что ему делать?

Бросил взгляд на испещренные пометками списки участников скачек. Потом на состав следующих заездов. Просмотрел заявленных на старт лошадей. Может, выбрать фаворита? Беспроигрышный вариант, еще один победитель. Или обмануть Пита Карандаша ставкой на двадцать тысяч?

Часы на стене показывали 3.32. Через час во Флориде. Минутку. Сознание его прояснилось, он услышал по радио голос с британским акцентом. Слишком поздно. Он снова помрачнел. Ничего нет скучнее на свете для Сэла Д'Аморе, чем спортивное состязание, на которое он не сделал ставки. Оно как телерепортаж об арабах, убивающих друг друга. Кому до этого дело?

Вот пятый заезд — кровь бросилась Сэлу в голову, — до боли знакомое ощущение. Нотсомачэзапип бежал в пятом заезде по центральной дорожке. Сэм любил эту лошадь, всего две недели назад она принесла ему три тысячи. Трижды победила в семи последних заездах. Отличная лошадь. Кто жокей? Черт! Анджел Вальдес. Классный наездник. К тому же его должник. Как он допустил, чтобы Трансформер проиграл? Как? Но это было тогда, а сейчас совсем другое. Сэл чувствовал растущее напряжение. Он выиграет. Наверняка. Какие ставки перед стартом на эту заразу? Он быстро посмотрел в списках участников: 5 против 2. К моменту старта будет, вероятно, 2 против 1, но не все ли равно, ему просто нужно удвоить сумму. Он не хотел ИГРАТЬ, Боже мой, ему нужна только победа, и эта лошадь с Вальдесом в седле — верный выигрыш. Стопроцентная победа. Ему только оставалось придумать, как сделать ставку. Боже, кричал его внутренний голос, двести тысяч не положить никак.

«Я должен», — произнес вслух Сэл. Вариант беспроигрышный. Нотсомачэзапип? Черт. Эта лошадь просто не умеет проигрывать. Возможно, после этого заезда он сможет со всеми рассчитаться и у него даже появятся деньги на отличную профессиональную запись. Четыре-пять песен, а то и целый альбом. Он подпишет контракт со звукозаписывающей фирмой и забудет обо всем этом ужасе.

Сэл вернулся в бар. Мультфильм закончился, и теперь шел старый черно-белый фильм. Богарт и Робинсон, в своих обычных, будто с чужого плеча, костюмах, переругивались.

Неожиданно, в тот самый момент, когда Сэл снял трубку, дверь распахнулась, и в бар ворвались семеро.

Мысль о ставке тотчас улетучилась из головы Сэла. Что он натворил! Страх хлестнул по его лицу, навалился на него всей своей тяжестью.

Все семеро, три женщины и четверо мужчин, насквозь промокшие под дождем, смеясь и чертыхаясь, встряхивали свои плащи, распространяя исходивший от них запах вина. Женщины — лет тридцати, хорошо сложенные, с усталым видом и печальными глазами, типичные проститутки, лишенные каких бы то ни было индивидуальных черт. Мужчины — все люди Малыша Джонни. Джимми Вэн, городской воришка и сутенер, выросший с сыновьями Малыша Джонни. Джуниор Венезия, один из младших сыновей Джонни, жестокий и капризный недоумок. Говорили, что он постоянно носит с собой особый молоток и не задумываясь пускает его в ход. Самый старый из них шестидесятичетырехлетний Даго Ред Ла Рокка, ровесник Малыша Джонни, не один год добивался сближения с коротышкой. Пять лет отсидел в тюрьме Луизианы, обеспечив себе таким образом постоянное место в организации Малыша Джонни. Даго Ред считал себя полностью зависимым, везде бегал с мальчиками Джонни, приворовывал, продавая кокаин итальянцам и героин неграм, играл в карты, давал деньги в долг под проценты и даже занимался сутенерством на стороне, что забавляло его дружков. Если Малышу Джонни надо было кого-то убрать, он поручал это Даго Ред Ла Рокка.

Сэл проглотил этот факт, но переварить не мог никак. Не менее опасен был и четвертый из семерых. При его появлении Сэл никак не мог унять дрожь в руках и все время их прятал.

Ники Венезия по документам числился племянником Малыша Джонни, сыном его младшей сестры Розы. Все в городе знали, что он незаконнорожденный сын Малыша Джонни, но молчали об этом. Никто и пикнуть не смел. Настоящей матерью Ники была молодая, пышнотелая стриптизерша мексикано-гавайского происхождения. В начале пятидесятых она каким-то образом оказалась в Нью-Орлеане, в одном из злачных мест, принадлежащих Малышу Джонни. Тот сразу оценил ее смуглую, но не темную кожу. Когда она забеременела, Венезия, уже несколько лет не имевший детей, ни законных, ни незаконных, поселил девушку в роскошной квартире, куда приносил ей жирную сицилийскую пищу, приготовленную по рецептам его матери. Он называл это детским питанием. Через три дня после рождения ребенка Малыш Джонни передал его на попечение своей бездетной сестре. В ту же ночь один из его людей отвез мать ребенка в публичный дом в Батон-Руже, где мужчины щедро платили за возможность припасть к ее огромной молочной груди, потом продал в другой публичный дом в Техасе, там она и сгинула.

Ники, как говорили, был любимым племянником и обожаемым сыном Малыша Джонни. Даже четверо его сыновей любили этого сорванца, и Ники с детства привык к мысли о том, что любое его желание в семье будет выполнено. Именно по этой причине многие держались подальше от Ники.

— Чертов дождь! — сказал Даго Ред Ла Рокка высоким, с хрипотцой голосом, снимая плащ и стряхивая с него воду. — Чертов дождь! Надо бы отменить сегодняшний парад.

— Нет, Ред, — запротестовала одна из проституток, крепкая румяная блондинка, с тягучим техасским произношением. — Я никогда не видела парад «Марди Грас»[2]. Думаешь, его отменят?

— Дождь не утихает. — Голос Даго был звуковым аналогом наждачной бумаги. Поговаривали, что его голосовые связки были повреждены. Когда-то кто-то давным-давно пытался его отравить. Здорово рискнул бедняга — первое, что приходило всем в голову. С такими, как Ред Ла Рокка, лучше не проделывать подобных вещей.

— Сэл! — поприветствовал его Джимми Вэн, вешая плащ на высокий стул у стойки бара. — Как ты?

— Ничего, — ответил Сэл тихо.

— Красавчик Сэлли, — Даго Ред заметил Сэла. — Красавчик Сэлли. Поцелуй нас, малыш. — Даго Ред засмеялся, и это было похоже на скрежет железа.

Все семеро уселись у стойки: мальчик, девочка, мальчик, девочка.

— Ну, Сэл, — вкрадчивым голосом начал Ники Венезия, — ты ведь бережешь деньги Малыша Джонни?

Сэл не понял, был вопрос риторическим или Ники хотел услышать ответ. Вранье лишь усугубило бы его вину. И Сэл решил промолчать.

— Ты поставил? — спросил Ники.

— Что?

Ники смотрел на него в упор. Смешение разных кровей в Ники сказалось на его внешности: смуглые миндалевидные глаза, смуглая кожа. Ему страстно хотелось быть сицилийцем, в большей степени, чем его родственники. Взгляд его темных глаз был мягким и в то же время холодным, как и голос.

— Ты сделал ставку? — Он кивнул на телефонную трубку, которую Сэл держал в руке.

— Да, — сказал Сэл, положив трубку на место.

— Значит, ты бережешь деньги Малыша Джонни? — Губы его улыбались, но глаза были ледяными, как река в феврале.

Сэл через силу улыбнулся.

— Стараюсь.

— Да, — просипел Даго Ред со смехом, — ты уж старайся, а то я тебе, Сэлли, кое-что отрежу, и будешь ты моей барышней. Ха! Ха! Ха! — Смех его напомнил грохот камней в пустой пивной банке.

Ники тоже засмеялся, а потом сказал:

— Хорошо бы выпить, а то что-то здесь скучно.

— Так ведь холодно на улице, — просипел Даго Ред.

— Всем выпивку, — приказал Ники.

— Вина моим солдатам и сена кобылицам, — пошутил Джимми Вэн, и все засмеялись.

Сэл быстро достал бутылку «Краун Ройал». Напиток крутых нью-орлеанских парней.

— Всем? — спросил Сэл, разливая по стаканам.

— Ой, нет! — сказала одна из проституток, симпатичная темноволосая женщина с голубыми глазами и веснушками на носу. — Ненавижу эту дрянь. Сделай мне ром с кока-колой.

— Уже делаю, — ответил Сэл.

Вдруг зазвонил телефон.

— Эй, следи получше за папочкиными деньгами! — Суровый Джуниор Венезия впервые за все время раскрыл рот, и все опять засмеялись. Джуниор был невысок и кряжист, как бочонок. Глаза бегали под нависшими бровями, словно у зверя.

Снова зазвонил телефон.

— Ты будешь отвечать или нет? — спросил Ники.

— Сейчас, — Сэл поднял трубку.

— Моя лошадь выиграла, — услышал он голос Альберта Кастильи.

— Одну минуту, я перейду в кабинет.

Сэл нажал на кнопку и принялся за коктейль, пытаясь выиграть время.

— Ред, ты правда думаешь, что парад перенесут? — протянула желтоволосая девица.

— Парад под дождем не бывает, девочка.

— Вот черт!

Джимми Вэн, сидящий по другую сторону стойки, сказал:

— Его уже два раза переносили. Если дождь затихнет, парад состоится.

— Ты думаешь, Джимми? — допытывалась блондинка из Техаса.

— Да, пусть только дождь поутихнет.

Сэл закончил последний коктейль и пошел в кабинет, вытирая руки о полотенце.

— Охота было выходить на улицу из-за этого дурацкого парада, — заметил Ники. — Толпа разодетых телок еле тащится.

Джуниор Венезия, как обычно, залпом выпил свою порцию и, хрустя кубиками льда, сказал:

— Я видел по телику: ВМФ может запросто остановить дождь, когда захочет.

— Да ты что? — удивилась симпатичная проститутка с веснушками.

— А я ни разу не видела парад «Марди Грас», — пожаловалась блондинка.

— Да, — продолжал Джуниор, — у них есть такая бомба, стоит бросить — и ураган затихает.

— А это ураган? — спросила блондинка, покосившись на барабанящие по окну капли дождя. — Я никогда не видела урагана.

Сэл вошел в кабинет и взял трубку.

— Моя лошадь выиграла, — сказал Альберт Кастилья.

— Да, я знаю.

— Когда можно приехать за деньгами?

— Видите ли, Малыш Джонни сказал, что сейчас нет такой суммы и потребуется время, чтобы ее собрать.

— Черт! — рассердился Альберт Кастилья. — И долго я буду ждать?

— Ну, сегодня воскресенье...

— К черту. Передай Малышу Джонни: мне нужны деньги сегодня.

Сэл на секунду задумался. Теперь это уже не имело значения.

— Приходите вечером после десяти.

— Приду, и не один. — Он повесил трубку.

— Ты не видела в Техасе ураганов? — удивился Даго Ред. — Я знаю, в Техасе бывают ураганы.

— Но не в Амарильо, душка. Я ничего такого в Амарильо не видела.

Голубые цифры все еще светились на экране счетной машинки. Сэл выключил ее, положил в карман красный блокнот. Большая ставка. Он вернулся в бар.

— Сэл, где ты теперь играешь? — спросил Джимми Вэн, подтянутый мужчина лет тридцати пяти, с большими залысинами и в роговых очках. С виду бухгалтер, он виртуозно управлялся с отмычками. Без пота, как говорят воры. — Может, послушаем тебя вечером, потанцуем. Так где ты играешь?

— Музыкальный клуб в баре «Кинг Луи».

— Работаете по воскресеньям?

— Отдыхаем по понедельникам. Но у меня больше нет группы, Джимми.

— У тебя больше нет группы?

Блондинка, подошедшая к музыкальному автомату, стуча высокими каблуками, повернулась к ним и закричала:

— Ред, милый, пусть дождь кончится! Я хочу посмотреть парад «Марди Грас»!

— Говорю тебе, Сандра, забудь о параде. Его опять отменят к чертям. К тому же шлюхам нечего по парадам шляться, шлюхам надо работать. Все отели переполнены.

— Ах, Ред, это все семьи с детьми приехали на парад. — Она опускала в автомат монеты.

— Черт, верно, — вздохнул Даго Ред. — В этих отелях, должно быть, полно легавых. Только поэтому сюда и приезжают.

Блондинка выбирала мелодию.

— Ах, Ред, я шесть недель не выходила из дому, с того дня, как с тобой познакомилась.

Даго Ред весело зарычал.

— Я пропущу самое веселое, Ред. Из-за этого проклятого дождя они все отменят.

Ники Венезия закурил.

— Самый дождливый карнавальный сезон в моей жизни, — сказал он, покусывая кончик сигареты, — дождь льет каждый день.

Заработал музыкальный автомат. Из него понеслись звуки старинного вальса, исполняемого на фортепиано.

— Эй, Сандра, — заревел Даго Ред, — ты опять за свое? — Торс Даго был постоянно наклонен вперед, как у гориллы. Прозвище Ред[3] он получил еще в молодости, когда сидел в тюрьме и был ярко-рыжим. Сейчас волосы его побелели, а лицо приобрело нездоровый серый оттенок. — Надоело это слушать.

Кенни Роджерс пел:

В баре в Толедо невзначай

Кольцо потеряла, когда пила чай...

— Душка, Ред, Ники говорит, что они все отменят из-за дождя.

— У ВМФ есть против него средство, — заявил Джуниор Венезия. — Разгонят навсегда.

— Приготовь нам еще, Сэлли, — обратился Джимми Вэн к Сэлу и положил сотню на стойку бара. — И о себе не забудь.

Сэл принялся смешивать коктейли.

— Спасибо, Джимми, один выпью.

— Значит, у тебя больше нет группы, Сэлли?

— Это ненадолго, Джимми.

Не умею смеяться, разучился шутить.

Значит, уже недолго мне жить...

— Это же была лучшая группа, когда вы играли в «Касабланке», лучшая нью-орлеанская группа...

— Так вот где я тебя видела, красавчик.

Она говорила хрипло, с пошлым бруклинским акцентом, гундосила, но бледное лицо с тонкими чертами было ангельским, стянутые на затылке рыжие волосы заплетены в тяжелую косу. Она была новой девкой Ники и тесно к нему прижималась.

— Ты Сэл Д'Аморе. Моя сестра училась с тобой в Николсе.

— В Николсе, — взревел Джуниор Венезия, словно горилла при виде банана. — Там теперь одни негры. Они повесили сына Куза Алмерико за ноги из окна. Мальчишка даже обмочился со страху.

— Ты помнишь Милдред О'Рурке?

Сэл помолчал, держа бутылку над стаканом, уставившись на рыжеволосую женщину и тщетно пытаясь вести себя непринужденно.

— Такой же нос, ростом чуть ниже тебя. Волосы немного темнее?

Проститутка улыбнулась.

— Она, а я ее младшая сестра. — Она отодвинулась от Ники, выпрямилась и протянула Сэлу руку. — Меня зовут Хеди О'Рурке.

— Ты только посмотри на нее, — сказал Ники презрительно. — Шлюха пожимает руку. Эй, тебе за это не заплатят.

Джуниор залпом выпил свой бурбон и принялся грызть лед.

— Мальчишка целый год не обедал. Эти проклятые негры выколачивали из него все деньги, которые ему давали на обед.

— Слышал, что с Разу случилось? — вмешался Даго Ред.

Ники повернул голову.

— Нет, а что? На следующую неделю у нас с ним кое-что запланировано.

— Не рассчитывай на него. И это надолго. Его замели в доме судьи Лабурдетта с набором отмычек, носками на руках и кольтом в кармане.

— Идиот, он что, поперся с пушкой в дом к судье?

— Говорю же тебе. Они запросили залог в четверть миллиона.

— О, Боже!

— А я что говорю.

Хеди, рыжая проститутка, наклонилась через стойку к Сэлу, который продолжал готовить коктейли, только бы быть чем-то занятым.

— Я окончила школу в семьдесят девятом. Ваша группа играла на выпускном вечере. На катере «Президент»?

Сэл пожал плечами.

— На «Президенте» было много выпускных вечеров.

— Да, но тогда два пижона прыгнули с верхней палубы в воду, помнишь?

Сэл заставил себя улыбнуться.

— Да, помню.

— Какая была ночь, — засмеялась Хеди. — Никогда не забуду. Я танцевала под вашу музыку до трех или четырех утра.

— Да, мы играли в два раза дольше.

— Никогда не забуду ту ночь. — Она улыбнулась ему. — Меня к тебе тянуло. Ты был для меня самым красивым мужчиной. Я всю ночь вертелась перед сценой. Хотела наброситься на тебя и твой орган. — Ее глаза сверкнули, когда она поняла свою случайную шутку. — На твой орган! — Она громко рассмеялась.

— Налей нам еще, Сэл. — Джимми кивнул на бутылки в баре. Джимми сорил деньгами, особенно когда бывал пьян, и остальные тоже. — И о себе не забудь, Сэлли.

«Какого черта, — подумал Сэл, — мне надо напиться. По крайней мере, не почувствую боли, когда мне будут ноги ломать».

Не будь идиотом, возразил внутренний голос. Ноги тебе переломали бы за двадцать тысяч. Но тебе перережут глотку. Ты сам себе вырыл яму.

Ники снова закурил.

— Разу не понимает, что на этот раз ему не выкрутиться? Что его ждут нары?

Даго Ред посмотрел на Ники.

— Ники, его замели в доме судьи, с оружием.

Ники кивнул и крепко сжал губы. В минуты гнева лицо его, казалось, темнело.

— И как только он додумался переться к судье домой? — Ред повернулся и положил локти на кожаную обивку бара, тянувшуюся по краю стойки.

— Это все сын судьи подстроил.

— Спятил?

— Ничего я не спятил. Мальчишка ходит в школу в Тулане, и они с ребятами покупали у Разу кокаин. Он-то все и придумал. Дал Разу ключи, схему расположения комнат и секретный код тайника.

— Господи Боже!

— Ну, а я что говорю?

— Эй! — кликнул Джимми Вэн Сэла и указал на висевшую в баре фотографию рыбака с пойманной рыбиной. — Дай мне эту картинку. — Он положил на стойку бара пакетик, на четверть наполненный кокаином. — Повеселимся.

— Повеселимся, — поддакнула симпатичная проститутка с веснушками.

За окном сверкнула молния. Даго Ред, глядя в зеркало за стойкой, причесывал свои седые волосы.

— Разу сказал, что если ему светит от пяти до десяти...

— Ред, — громко пожаловалась проститутка из Техаса, — ты видишь, какая молния, не видать мне парада.

Ники Венезия положил руку на плечо старика.

— Ты зачем позволяешь своей шлюхе перебивать тебя?

Даго Ред уставился на Ники и только хотел повернуться к своей желтоволосой подружке, как снова заиграл музыкальный автомат.

— Эй, Сандра! — воскликнул Даго Ред, отвернувшись от Ники. — Опять эта дрянь, — он театрально закатил глаза, — ты же знаешь, как я это ненавижу.

— Ред, — засмеялась Сандра, поддразнивая его.

Ники Венезия спрыгнул с высокого стула, подошел к автомату, взял его с обеих сторон за голубой корпус, наклонил к себе и ударил о стенку. Игла царапнула пластинку, и пластинка встала обратно. Присутствующие не сводили с него глаз. А он, стоя ко всем спиной, ждал. Когда пластинка перевернулась и снова заиграла музыка кантри, Ники проделал то же самое. А затем снова и снова, пока автомат наконец не замолчал. Ники повернулся и обвел всех взглядом. Его лицо потемнело. Глаза стали колючими и в то же время затуманенными, холодными и жгучими. Он шагнул к бару и посмотрел на Сэла.

— Дай несколько монет.

Сэл быстро открыл кассу и взял горсть красных полированных жетонов для автомата. Протянул их Ники, избегая смотреть ему в глаза. Ники вернулся к автомату и медленно, один за другим, опустил туда все жетоны. Затем нажал на кнопки. Зазвучал веселый рок-н-ролл, но когда провалился последний жетон, раздался популярный в пятидесятых блюз, песня Ли Дорси.

Ники снова повернулся к компании. Теперь уже с улыбкой и веселым блеском в глазах, словно утихомирившийся ребенок. Он прихлопывал в такт.

— Вот это другое дело. — Он широко улыбнулся и пустился танцевать, скверно, но с энтузиазмом, скользя по черно-белому кафельному полу.

— Давай, техаска, — обратился он к желтоволосой проститутке, — станцуй со мной.

Та уже снова сидела у бара. Она нервно улыбнулась, было заметно ее смущение и испуг. Она взглянула на Даго Реда.

— Давай, Сандра, потанцуй с мужиком, — проскрипел Даго Ред и слегка шлепнул ее.

Сандра пожала плечами, застенчиво улыбнулась, провела рукой по копне крашеных волос, затем спрыгнула со своего места и подошла к танцующему Ники.

— Ну-ка, деревня, — засмеялся Ники, — покажи, на что ты способна. — Они закружились в танце.

Остальные наблюдали за ними, на их лицах было написано облегчение; они повернулись к бару и продолжали выпивать.

«Боже, — подумал Сэл, — даже эти пижоны его боятся».

В темном небе сверкнула молния, по крыше прокатился гром.

Джуниор Венезия разгрыз кусок льда и уставился в потолок:

— Этот ВМФ может все прекратить, если захочет.

* * *

Сэл Д'Аморе впервые увидел Ники Венеция, когда им было по двенадцать лет. Сэл с матерью переехали с Сент-Клод-авеню в квартирку над прачечной на Элизиан-Филдс. В конце квартала жил старик итальянец, торгующий живыми цыплятами. Клетки были выставлены прямо на тротуаре. Безжалостные пальцы чернокожих, французских, итальянских домохозяек щупали и мяли их, пытаясь определить цыпленка пожирнее. Выбрав наконец, несли его на кухню, отрезали голову, потрошили, обваривали кипятком, чистили, ощипывали. Мать Сэла дала ему две мятые долларовые купюры и велела купить цыпленка для жарки. Сэл ненавидел щупать эти шевелящиеся пушистые комки и, вместо того чтобы изучить товар внимательно, как это делала мать, ткнул пальцем в первого попавшегося. Спустя несколько минут он уже шел домой с теплой тушкой, завернутой в вощеную бумагу, мурлыча под нос хит Рэя Чарльза «Отправляйся в путь, Джек». Неожиданно прямо перед его носом распахнулась дверь парикмахерской, и худенький парнишка, чуть повыше его ростом, важно вышел на улицу. На нем были высоко подпоясанные свободные джинсы, белая майка и тщательно вычищенные кожаные ботинки с узким носком.

— Ублюдок! — орал мальчишка, и Сэл подумал, что это он кричит ему, но тот кивнул на парикмахерскую. — Сволочь! Ты что со мной сделал? Башку тебе за это открутить надо!

Застыв на месте, Сэл рассмотрел его стрижку. Коротковато, но ровно.

— Козел, — не унимался мальчишка, кипя от ярости, и таращил глаза. Даже руки у него дрожали. — Да я тебя убью! — Мальчишка подобрал с земли булыжник, которым парикмахер подпирал дверь в жаркую погоду, чтобы не закрывалась, и поднял его над головой, с трудом удерживая.

— Все стекла перебью, — орал он. У него был типичный нью-орлеанский акцент, и межзубные звуки он не выговаривал. — Как тебе это понравится, старый чурбан?

Сэл заметил, что парикмахер, мистер Викари, невысокий мужчина-лет пятидесяти, отнюдь не робкого десятка, прижался, действительно прижался к стене дома, а рядом с ним — два работника и один посетитель с простыней на шее.

— Посмотри на меня, паразит. Посмотри, что ты со мной сделал!

Сэл словно прирос к тротуару и стоял разинув рот, держа за ноги еще теплого цыпленка. Чтобы мальчишка разговаривал так со взрослыми! Для Сэла это было как ледяной душ. Сердце его сильно стучало.

— Козел, — заорал снова мальчишка.

Куриная тушка выскользнула из рук Сэла, шлепнулась на землю. Только сейчас разъяренный подросток заметил его. От сверкающего взгляда у Сэла задрожали колени.

— Чего уставился?

Сэл испугался, еще запустит в него булыжником.

— Чего ждешь? В свидетели рвешься? Вали отсюда!

Сэл не заставил, просить себя дважды, поднял цыпленка и побежал домой. Он еще долго слышал, как мальчишка поносил парикмахера:

— Сволочь! Сейчас как швырну каменюкой в окно кретин! Что ты со мной сделал?

Таким было первое знакомство Сэла Д'Аморе с Ники Венезия.

Спустя три дня Сэл играл в бейсбол на школьном дворе. Он уже тогда нравился девочкам, и они с интересом наблюдали за ним. Вдруг Сэл обернулся и, заслонившись от солнца рукой, увидел Ники Венезия и еще двух парней. Как потом он узнал, это были Джуниор и Рокко, двоюродные братья Ники. Они направлялись прямо к нему.

Вот черт, подумал Сэл, но убегать не стал. Что толку? В бедняцком квартале все знали друг друга, как в феодальном поместье. Купи он билет на Аляску, может, и убежал бы. Может быть.

— Эй, ты! Фраер! — В свои двенадцать лет Ники уже пользовался тюремным жаргоном. — Фраер носатый!

Сэл снял бейсбольную перчатку, затолкал в, карман. Парни выстроились перед ним в ряд.

— Ну и носяра у тебя. И суешь его куда не надо.

Сэл решил промолчать. Может быть, удастся избежать неприятностей. Может быть.

— Слушай, дорогуша! — Ники приблизился к Сэлу, ткнул его пальцем в грудь. — Здесь наша территория. Ясно? Увидишь что-нибудь — развернешься и пойдешь в другую сторону.

Сэл кивнул:

— Я не стукач.

— Ого! — протянул Ники под громкий смех братьев. — Да у нас тут, похоже, крутой парень.

Сэл опять не ответил. Он старался держаться независимо, не выпендриваться.

— Как тебя зовут, эй, ты?

— Сэл Д'Аморе.

— Итальянец, что ли?

— Да, — ответил Сэл. Может, обойдется, появилась надежда.

— А твоя мать, козел? — ухмыльнулся Ники, и надежда исчезла. — Я слышал, она из Оклахомы.

Сэл сжал кулаки. Он ждал первого пинка, это было неизбежно.

— Не трогай его, Ники! — крикнула одна из девочек. — Что он тебе сделал?

Ее слова подлили масла в огонь. Теперь Ники знал, что у него есть публика. И улыбнулся.

— Еще я слышал, что твоя оклахомская мамочка спит с неграми. Это правда?

Хорошо бы вмазать этому Ники. Но руки не слушались. Дрожали колени, в висках стучало.

— Ну что, спит твоя мамочка с неграми? — продолжал издеваться Ники.

Сэл не решался ударить первым, но сказал:

— А твоя мамочка, я слышал, была...

Ники наотмашь ударил его по лицу. За этим не очень сильным ударом посыпался град других. Сэл попытался защититься и поднял руки, но Ники повалил его на траву, прыгнул ему на грудь и принялся избивать кулаками под пронзительный визг девочек и подбадривающие крики братьев Ники. В голове у Сэла гудело: только бы не заплакать, только бы Ники не забил его до смерти. Но он скорее даст себя убить, чем прольет хоть единую слезу.

Вскоре Ники устал, оставил Сэла в покое и, не произнеся ни слова, вместе с братьями пошел прочь. Господство было установлено. Высочайшая воля «наследного принца» исполнена.

Девочки, плача, бросились к Сэлу, пытаясь ему помочь. Одна из них ойкнула, когда он перевернулся на живот и его стошнило. Проведя рукой по распухшему лицу, Сэл почувствовал, что оно в крови. Он оттолкнул девочек, с трудом поднялся с земли. Он уже пересек поле, когда из глаз потекли слезы, перемешиваясь с кровью и рвотой...

* * *

— Эй, Сэлли, попробуй разок, — предложил Джимми Вэн.

Сэл взглянул на кокаин. Какого черта. Последняя ночь приговоренного к смерти.

Он склонился над полоской белого порошка, насыпанного Джимми на стекло, приложил к ней соломинку для коктейля, зажал одну ноздрю и глубоко вдохнул. Порошок исчез. Блаженство.

* * *

Когда Сэл наконец почти на ощупь добрался до своей квартирки над прачечной, его мать все поняла. Не говоря ни слова, взяла его за руку и отвела в ванную. Без лишних расспросов промыла и смазала раны марганцовкой. До своего замужества с рядовым Д'Аморе, чей полк стоял неподалеку от Тулсы, как раз накануне корейской войны, она была единственной белой девочкой в отдаленном уголке Оклахомы, окруженном со всех сторон резервацией индейцев племени широки, и хорошо понимала неизбежность ритуальных стычек подростков.

После этой чисто случайной встречи Ники не беспокоил Сэла. Его превосходство было установлено, и Сэл не собирался вызывать его на ответный бой. В школьных коридорах и на дворе Ники не обращал на Сэла никакого внимания. На следующий год Сэл пошел в школу Джуниор Хай, а Ники поместили в исправительную колонию после целой серии ночных краж во Французском квартале. Он помогал людям Малыша Джонни под предводительством Реда Ла Рокка чистить квартиры. Маленький, худенький Ники пролезал через вентиляционные шахты, карабкался по стенам, даже проникал в трубы, которые в Нью-Орлеане были чисто декоративными, и отпирал двери своим взрослым компаньонам. Ники поймали, когда он застрял между витыми решетками на веранде третьего этажа, и привезли в участок на Рэмпарт-стрит. На допросе он плевал в лицо полицейским, сыпал проклятьями, поминал их предков и смеялся, когда ему сломали нос. Полицейским ничего не оставалось, как отправить его в колонию. Будь он совершеннолетним, за него тотчас же внесли бы залог. Малыш Джонни и Даго Ред Ла Рокка ушам своим не верили, слушая настоящие легенды о смелости и стойкости Ники, и очень гордились этим чертенком. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы стать главарем колонии? Законные сыновья Малыша Джонни понимали, что недаром Ники — любимец отца. Им же было запрещено идти на рискованные преступления. По крайней мере пока. Говоря по правде, Джонни лелеял слабую надежду на то, что его сыновья станут адвокатами и политиками, которых он считал настоящими ворами. Но как заставить мальчишек учиться? Малыш Джонни преуспел, но благодаря нахальству и предательству, а не американской рабочей политике. Если есть руки, чтобы украсть, и мозги, чтобы не попасться, — кради. К черту работу. Она для ослов. И будет сказано к чести братьев Венезия, они хорошо понимали, что могут стать только преступниками, потому что для другого слишком тупы. И еще, что Ники будет их главарем.

* * *

После пластинки Ли Дорси зазвучала следующая:

Я нашел тебя на черничном холме,

На черничном холме, как во сне.

— Здорово! — воскликнул Ники, танцуя вокруг Сандры, проститутки из Техаса.

— Давай, толстяк!

Он хлопал в ладоши и покачивал бедрами.

Джимми Вэн насыпал на стеклянной поверхности десяток полосок кокаина прямо перед Джуниором Венезия.

Джуниор покачал головой:

— У меня простуда.

— Ну и что?

Джуниор пожал плечами:

— Можешь подцепить.

Джимми Вэн подумал секунду, посмотрел на Даго Реда, а тот в ответ улыбнулся.

— Джуниор, — сказал Джимми, — как это мы подцепим твою простуду?

Даго Ред наклонился к проститутке с веснушками и похлопал Джуниора по спине:

— Ты разве не знаешь, что кокаин убивает бактерии?

Джуниор метнул на него быстрый взгляд:

— Врешь, Ред.

— Ничего не вру! Убивает.

— Ну ладно, — Джуниор склонился над кокаином, вдохнул и сказал: — А знаешь, ведь в любой момент сюда могут нагрянуть.

— Нет, — с притворным ужасом крикнул Ники, продолжая танцевать с Сандрой, — только не сыщики!

— Не волнуйся, Джуниор, — успокоил его Джимми Вэн, — мы их убьем и закопаем на заднем дворе.

Джуниор послюнявил палец, провел им по стеклянной поверхности, где был кокаин, и потер десны:

— Здесь нет заднего двора.

Даго Ред Ла Рокка поднял пустой стакан, дав понять, что пора его наполнить.

— В жизни не видел, чтобы какой-нибудь постовой бродил в такую погоду по улицам. — Ла Рокка, как и все старые люди, частенько употреблял слова типа «постовой».

— Да, — отозвался Ники, — в такую погоду только на дело идти. Этот дождь настоящий подарок.

— Так ведь воскресенье, Ник, все по домам сидят у телевизоров. — С этими словами Даго Ред повернулся к телевизору: — Эй, это же Эдвард Джей.

— Сэл! — Джимми Вэн, смеясь, передавал кокаин миловидной темноволосой проститутке с веснушками. — Как себя чувствуешь?

Сэл попытался улыбнуться:

— Как никогда, Джимми.

* * *

Сэл нечасто встречал Ники до того времени, когда ему исполнилось девятнадцать и он начал работать в клубах на Бурбон-стрит. Ники тогда вертелся повсюду: был вышибалой в стриптизных заведениях Малыша Джонни, доставлял проституток клиентам, продавал музыкантам наркотики, забирался в дома, не находившиеся под покровительством Малыша Джонни. Сэл играл в клубе «Касабланка» в конце квартала на скрещении улиц Бурбон и Ибервиль и уже становился местной знаменитостью. Он собрал хорошую группу, и каждую ночь, с девяти до трех, они исполняли нью-орлеанскую музыку. По выходным толпа буквально ломилась в клуб, дело даже доходило до драк. А девушки! Они осаждали сцену, визжали от восторга, слушая коронные песни Сэла. А когда он опускался со сцены передохнуть, угощали его выпивкой, вытирали пот со лба, гладили по густым волосам и что-то нашептывали. Что ни ночь, то у него другая девушка, а то и две. Он водил их в складское помещение бара. И Ники Венезия это заметил. Он лениво заходил в клуб, прислонялся к стенке и, почти незаметный в тусклом свете, жадными глазами опытного сутенера смотрел на толпу девушек, окружавших Сэла. Встретившись с ним глазами, Сэл начинал петь громче: выводил невообразимые рулады, заглушая восторженный визг женщин, и торжествовал: «Ну что, ублюдок?»

А Ники мрачно смотрел на него.

* * *

— Ну точно, Эдвард Джей, — сказал Даго Ред, слизывая с пальца остатки кокаина, — нравится он мне.

Телефон непрерывно звонил, и Сэл то и дело бегал в кабинет, принимая ставки.

— Кто? — спросила проститутка с веснушками.

Рыжая Хеди О'Рурке крикнула Сэлу:

— Моя сестра Милдред постоянно ходила в «Касабланку», когда ты там играл. А долго это было?

Сэл вышел из кабинета.

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю: ты долго работал в «Касабланке»? — Она держала между пальцами незажженную сигарету, и перед ней на стойке бара лежала золотая зажигалка.

— Эта дама в полосатом платье не знает, кто такой Эдвард Джей, — произнес Даго Ред.

— Этот уродец? — поинтересовалась проститутка с веснушками. — Кто он такой?

— Боже, — всплеснул руками Даго Ред. — Вы что, с луны свалились?

— Почти шесть лет, — ответил Сэл рыжей Хеди О'Рурке, и она, улыбаясь, поднесла сигарету к огню.

— Моя сестра Милдред иногда брала меня с собой. Боже, мне и пятнадцати не было. Мы с Милли стояли у самой сцены и, честное слово, страшно тебя хотели! — Она опять улыбнулась. — Ты мог поиметь нас двоих, если бы захотел. — Она сделала глубокую затяжку.

Как раз в этот момент, когда Хеди О'Рурке выпустила дым в потолок, сверкнула молния — словно оборвалась линия электропередачи.

— Ты записал пластинку, да?

— Пару синглов.

— Они были у меня. — Она постучала пальцем по стойке бара. — Как они назывались?

Он подливал всем в стаканы.

— Самая лучшая называлась «Она — единственная моя».

— Точно! — Теперь она ударила по стойке рукой. — Я ее обожала. Милли говорила, ты сам ее написал?

Сэл кивнул.

— Ну и что с этой песней?

Сэл пожал плечами:

— Ничего.

Она ждала более вразумительного ответа.

Он бросил в ее стакан несколько кубиков льда.

— Ее не распространяли. Ни здесь, ни где-либо еще. Вторичный рынок отживает свое.

Она уставилась на него:

— Что все это значит?

Сэл пожал плечами:

— Я где-то вычитал, что нужно подписать контракт с одной из крупных звукозаписывающих фирм: «Коламбия», «Эпик» или «А&М».

— Ага, — сказала она и спросила: — И сейчас сочиняешь песни?

— Последнее время руки не доходили. Здесь целыми днями, по ночам — в «Кинг Луи». Так что месяца два вообще ничего не сочиняю.

— А зря! У тебя здорово получается.

Он улыбнулся. Даже сейчас, в состоянии паники, он не мог не обрадоваться признанию своего таланта.

Она тоже улыбнулась.

Пластинка кончилась. Ники и Сандра, смеясь, вернулись к бару. На лбу у Ники выступил пот.

— Техас получает пять, — сказал он, когда Сандра водрузила свой впечатляющий зад на стул. Она засмеялась.

— Хорошо смотришься в танце, Сандра. — Даго Ред прижался к ней, пытаясь вновь утвердить за собой роль ее спутника. Для ухаживания он был слишком стар.

Она обмахивалась пачкой салфеток:

— Ты посмотри, какой день! Парад наверняка отменят.

— Забудь о параде, его не будет.

Ники снял и повесил на спинку стула пиджак. Он любил дорогие заграничные вещи от Джорджио Армани. Когда-то его научил одеваться один фраер, втершийся в высшее общество, и теперь Ники, казалось, сошел с картинки модного журнала, чего не скажешь о других трех мужчинах, предпочитавших темные тона и обилие золотых украшений.

Зазвучала песня в исполнении Ирмы Томас.

— Классно! — Ники радостно захлопал в ладоши. Все в баре заулыбались. Ники Венезия был всеобщим любимцем.

— Ну, как дела, Хеди? — спросил он рыжую проститутку, прижимая ее к своей впалой груди.

— Ники, ты слышал пластинки Сэла?

Ники посмотрел на Сэла так, словно только сейчас заметил его.

— Сэл Д'Аморе, чертов музыкант, ты следишь за деньгами моего папочки Джонни?

— Стараюсь, как могу. — Сэл взял у Ники стакан, чтобы наполнить, пытаясь изо всех сил унять бившую его дрожь.

— Да, чертов красавчик. — Он засмеялся. — Эй, Ред, как ты думаешь, были бы у малыша Сэла проблемы в тюрьме?

Ла Рокка хмыкнул. Вопрос показался ему забавным.

— Да тебя растерзали бы там на части. В тюряге — новая девочка. Может, тебе и понравилось бы. — Он подмигнул Сэлу.

Мужчины буквально затряслись от нервного смеха. Чаще всего в тюрьме им заменяла женщину собственная рука, но ни для кого не было секретом, что Ред Ла Рокка обычно находил себе молоденького заключенного. К этой его маленькой слабости относились спокойно, потому что в остальном он всех устраивал.

— Знаешь что, Сэл, — сказал Ники, — если попадешь когда-нибудь в тюрьму, в первый же день встань с гордым видом посреди камеры и скажи: «Где тут у вас самый здоровый мужик, покажите его мне». И тебе приведут детину метра в два ростом с оторванным ухом, татуировкой на руках и шрамами на лице. «Ну, чего надо?» — спросит он. — Последние слова Ники произнес басом и, поглядывая на остальных, сказал уже нормальным голосом: — Прыгни ему на колени, крикни: «Папа», — и тогда никто тебя пальцем не тронет.

Эти слова были встречены хохотом. Даже женщины не удержались. Громче всех гоготал Даго Ред.

— Ники прав, — проскрежетал он, — слишком ты для тюрьмы красивый.

— И очень милый, — тихо добавила Хеди.

Ники пристально посмотрел на нее.

— Видишь, Ники, Эдвард Джей, — сказал Даго Ред. кивнув на экран телевизора. — Ты будешь в тюрьме страшным и злым. Эдвард Джей — классный мужик.

— Он — еврей, — заметил Ники тихо и жестко, наблюдая, как его проститутка смотрит на Сэла.

«Зачем мне все это? — думал Сэл. — Надо сматываться отсюда».

— Нет! — Даго Ред выпучил глаза. — Эдвард Джей Робинсон — еврей?

Ники кивнул:

— Ну да. Мойша из Канзаса.

Ла Рокка был потрясен:

— Еврей. Что-то не верится.

Джуниор Венезия покачал головой:

— А я только что слышал, что он умер.

Ники поглаживал Хеди по спине. Она улыбнулась и прижалась к нему. Ники тоже улыбнулся, достал из кармана коробок спичек, перегнувшись через стойку, зачерпнул им кокаин. Втянул в одну ноздрю, потом в другую. И объявил:

— Схожу в туалет. От кокаина меня несет. Пойдем со мной. Джимми. — Ники, который большую часть жизни провел в тюрьмах и колониях, привык оправляться в компании.

— Что, опять? Нет, не хочу нюхать твою вонь, Ники, да еще в это время болтать.

— А я думал, тебе нравится.

Под общий хохот Ники отправился в уборную.

Джуниор взглянул на вспышку молнии за окном и разгрыз очередной кубик льда.

— Когда я сидел, один козел в камере рисовал дерьмом.

— Какая гадость, — поморщилась Сандра.

— Всякие там пейзажи, деревья.

— Прекрати!

— И кое-что получалось довольно прилично.

— Джуниор!

Джимми Вэн высыпал еще горстку кокаина и принялся делить на мелкие порции.

— Значит, Сэл, теперь у тебя нет группы? — наклонившись к стойке, с улыбкой спросила Хеди.

Сэл нервничал. Перемывал чистые стаканы, протирал сухие, только бы не сидеть без дела, в то время как мысли его были далеко на авеню Сент-Чарльз.

— Уже лет пять или шесть.

Хеди покачала головой:

— Напрасно, Сэл. Музыка у тебя просто классная.

Сэл пожал плечами и взглянул на часы: 3.27. Только через три часа его сменит ночной бармен. Как долго. Он этого не вынесет.

— Но ты сказал, что продолжаешь сочинять.

— Что?

— Ты говорил, что месяца два назад сочинил какую-то песню.

— Ах, да!

— О чем?

— О чем? — Он как-то глупо хихикнул.

Хеди засмеялась. Смех у нее был низкий, гортанный, типичный смех проститутки.

— О чем же песня, Сэл, скажи!

— Не стоит об этом.

— Пожалуйста, Сэл. Спой мне, — не отставала Хеди, продолжая смеяться и царапнув своими длинными ногтями его по запястью, — ну, пожалуйста, Сэл.

Он всплеснул руками:

— Но здесь нет фортепиано, а без аккомпанемента я не могу.

— Почему не можешь? Ну немножко. Мне хочется послушать.

— Но мне мешает музыкальный автомат.

— Пластинка кончается. Давай скорее, пока следующая не началась. Ну спой для меня, пожалуйста.

Он не мог сказать: оставь меня в покое, не приставай к покойнику. Он не посмел обидеть новую подружку Ники Венезия. Больше всего ему сейчас хотелось перепрыгнуть через стойку, выбить дверь и убежать за тысячу миль.

— Давай, Сэл. Для Хеди!

Сэл заметил, что все взгляды устремлены на него. Но не с интересом. Скорее с любопытством. Дождь по-прежнему барабанил в окно.

Сэл откашлялся.

— Как называется? — быстро спросила Хеди.

— Что?

— Как называется песня?

Какое-то время Сэл смотрел на Хеди, она казалась ему существом с другой планеты, другой галактики, другой жизни. Мягкие черты лица, припудренный носик, яркая синева глаз. Он боялся ее.

— "Ты — весь мир для меня".

— Ух ты, здорово! Очень даже. Спой мне.

Охваченный страхом, Сэл чувствовал себя обезьянкой среди тигров.

Ты — весь мир для меня:

Луна, звезды, цветы, море.

Без тебя не прожить мне и дня,

Без тебя одно только горе...

Сэл пел приятным тенором в стиле блюз. Влияние раннего Стиви Уандера было очевидно.

— Как замечательно, Сэл! Просто великолепно.

Сэл умолк: он забыл следующую строку и смотрел на Хеди, часто моргая.

— Забыл дальше слова.

— Ну, Сэл.

— Я сочинил не до конца.

— Сэл, пожалуйста!

— Ну, ладно. — Морща лоб, он пытался вспомнить.

Ты мой сон и мой стон,

Ты — весь мир для меня.

Снова заиграл автомат, запел «Доктор Джон» в сопровождении фортепиано и контрабаса.

— Сэл! — воскликнула Хеди. Она была в восторге. — Это классно. Классно! Мне так нравится. Это же настоящий хит.

Сэл пожал плечами:

— Возможно.

— Нет, Сэл, правда. Это замечательная песня. Спой до конца.

— Это все.

— Сэл!

— У меня пока нет припева.

— Тогда повтори первый куплет.

Из коридора появился сияющий Ники.

— Это же «Доктор Джон». Моя любимая группа. — Ники положил руку на бедро и прошелся танцующей походкой, будто на карнавальном шествии. — Ред, кто продавал героин его группе?

Даго Ред хрюкнул прямо в стакан, который держал.

— Я продавал его всем музыкантам до самого Хьюстона. Трем поколениям этих козлов.

— Ну же, Сэл, — ныла Хеди, — спой еще.

— Не могу. Музыка мешает, — раздраженно отмахнулся Сэл.

— Отличная пластинка. — Ники хлопал в ладоши и покачивал бедрами в такт.

— Ну, спой, пожалуйста, ты. же можешь! — упрашивала Хеди.

— Не могу.

— Умоляю.

Сэлу хотелось закрыть глаза и представить, что сейчас прошлый год, прошлая неделя, позавчерашний день, и маленькие светящиеся цифры не сменили плюс на минус, жизнь на смерть.

— Сэл!

Ники положил руку на плечо Хеди и улыбнулся:

— Потанцуй со мной.

Она сбросила его руку, зашикала:

— Сейчас Сэл споет свою песню.

Все затаили дыхание и ждали, что будет.

Блеск исчез из глаз Ники. Они стали холодными, словно льдинки. Это не ускользнуло от Сэла, и он подумал: «Зачем мне все это, зачем?»

Хеди между тем улыбалась, желая подбодрить Сэла.

— Спой еще раз первый куплет. Давай!

Ники, стоя за спиной своей подружки, намотал ее косу себе на кулак. Но она не заметила.

— Спой, Сэл, еще разок...

Ники дернул за косу. Хеди испуганно ухватилась за стойку, чтобы не потерять равновесия, и выронила стакан, но не удержалась на стуле и плюхнулась на пол, сильно ушибив спину.

— Ники! — В глазах женщины отразились боль и страх.

Ники склонился над ней, снова намотал ее косу на руку и потащил, осыпая пинками, на место для танцев. Там он поставил ее на ноги и дернул за волосы, как марионетку за веревочку, сказав в тихом бешенстве:

— Потанцуем.

Слезы размазали краску по лицу Хеди, и она стала похожа на размалеванную куклу.

— Ники, за что...

Ники наотмашь ударил ее по щеке, и она невольно запрокинула голову. Колени ее дрожали.

— Заткнись, — заорал Ники, — не смей разговаривать! И танцуй, шлюха, пока я не прикажу тебе остановиться!

На губах Хеди выступила кровь. Она не поднимала глаз. Ники, пританцовывая, ходил вокруг нее, прищелкивая пальцами и злобно шипя:

— Танцуй, шлюха!

Всхлипывая, Хеди стала медленно двигаться в такт мелодии.

— То-то же, сучка! Ты ведь любишь музыку. — Он бросил взгляд на Сэла. — Верно?

По лицу Хеди текли слезы, смешиваясь с кровью.

— Верно? — уже более жестко повторил Ники.

Она быстро кивнула, едва сдерживая рыдания и переставляя ноги. Ники улыбнулся. Он повернулся к ней спиной и стал ритмично толкать ее бедра своими. При каждом его прикосновении женщина вздрагивала.

Ники смеялся и хлопал в ладоши.

— Давай, «Доктор Джон», наяривай! — Ники стал подпевать. Мелодия постепенно затихала. Медленно, казалось, ей не будет конца.

Ники зааплодировал и подбежал к бару. Сэл быстро налил, но Ники оттолкнул стакан.

— Кокаин давай.

Даго Ред подвинул ему несколько порций. Хеди между тем все еще всхлипывала, стоя в центре зала.

— Сэл, когда эта пластинка была популярна? — спросил Ники, втягивая через соломинку порошок.

— Кажется, в семьдесят первом. А может, в семьдесят втором.

Ники втянул еще дозу кокаина. Откинулся на стуле, запрокинул голову и сделал глубокий вдох. Затем посмотрел на Сэла:

— Тебе нравятся песни «Доктора Джона»?

Хеди нашла в себе силы прошептать:

— Ники...

— Еще бы, — Сэл через силу улыбнулся, — кому же не нравится? Мэк Ребеннак? Классный мужик.

— Точно классный! — Ники отпил из стакана.

— Ники, Ники, можно мне сходить в уборную?

Ники ткнул Сэла пальцем в грудь. Как дулом пистолета.

— А мог бы ты стать знаменитым, как группа «Доктор Джон»?

— Ники...

На секунду Сэл задержал на нем взгляд, потом отвел глаза:

— Когда-нибудь, возможно.

Ники засмеялся:

— Возможно? Да, я тоже надеюсь. Тогда, может быть, ты отыграл бы Малышу Джонни свой долг.

Эти слова были встречены дружным хохотом. А Сэл подумал: «Вряд ли это случится».

— Ники, прошу тебя, — хныкала Хеди.

Пристально глядя на Сэла, Ники крикнул:

— Иди умойся, шлюха, кто тебя купит, такую сопливую?

Хеди закрыла лицо руками и выбежала в коридор. Ее подружка даже не взглянула на нее.

На мгновение воцарилась тишина. Порывистый ветер усиливал стук дождя, барабанившего в дверь и окна. Казалось, кто-то невидимый, огромный пытается ворваться внутрь. Напряженную тишину нарушила песня «Гордая походка Сисси».

— Боже! — воскликнул Даго Ред. — В этом агрегате одно старье и негры. Хоть бы Синатру или Тони Беннета послушать!

— Какого Тони? — поинтересовалась Сандра.

Даго Ред нахмурился и покачал головой.

«Надо сматываться», — подумал Сэл.

— Сэл, — пьяным голосом крикнул Джимми Вэн, — налей нам еще. — Он раскуривал сигару.

— Эй! Смотрите! — Ред Ла Рокка повернулся к телевизору. — В этом фильме Эдвард Джей сбрасывает старушку в инвалидной коляске с лестницы.

— Не Эдвард Джей, а Ричард Уидмарк. И в другом фильме.

Даго Ред втянул голову в плечи и поднял руки вверх ладонями.

— Какого черта? Ты даже не знаешь, что он умер, а изображаешь из себя знатока его фильмов.

Джуниор Венезия надулся.

— Я точно знаю, это Ричард Уидмарк сбросил старушку с лестницы. Потому что ее сын всех закладывал.

Ники расхохотался:

— И правильно сделал.

Сэл весь напрягся. Склонившись над стойкой, он теребил в руках полотенце.

— Можно поговорить с тобой, Ники? Только не здесь.

Ники в упор посмотрел на Сэла, но вызова в его глазах не увидел, и взгляд его немного смягчился, тогда он ответил:

— Почему бы и нет? — Он слез со стула, взял свой стакан и прошел в кабинет.

— У тебя нет лишних презервативов? — спросила у Сандры симпатичная проститутка с веснушками.

— Конечно, дорогуша. — Сандра потянулась за лежавшей на полу сумочкой.

— Смотри! — сказал Даго Ред. — Сейчас он ее сбросит... Ах, черт, реклама!

Джуниор разгрыз очередной кубик льда и кивнул:

— Ричард Уидмарк.

— Ну, что у тебя? — холодно спросил Ники у Сэла, когда они остались вдвоем. И без того маленький кабинет показался Сэлу еще теснее.

— Хочу попросить тебя о любезности, Ники.

Ники промолчал, только смотрел на Сэла. «Надо сматываться отсюда», — кричал внутренний голос Сэла. Он с трудом подбирал слова:

— Джорджи придет только в шесть тридцать, а у меня важное дело. Вы с Джуниором, кажется, никуда не спешите, может, подмените? В такой дождь никто не придет, и телефонных звонков немного, не знаю почему...

— У тебя свидание?

— Что?

— Встреча с женщиной? — усмехнулся Ники. — Наставляешь рога соседу?

Сэл заставил себя улыбнуться:

— Тебя не обманешь, Ники.

Ники плюхнулся в холодное кожаное кресло, закинул руку на спинку и покачался на старых пружинах, глядя на Сэла из-под тяжелых век.

— Знаешь, Сэл, что меня всегда удивляло. — Он уселся поглубже в кресло, откинулся и положил ноги на стол, продемонстрировав импортные ботинки со скромными кисточками. Никто в квартале не одевался, как он. — Что за тобой, не имевшим ничего, кроме долгов, всегда бегали женщины.

«Если бы ты только знал, — мелькнула мысль, а за ней следующая: — Впрочем, скоро узнаешь!»

А Ники продолжал:

— Тебе и невдомек, что ты золотая жила. Был, во всяком случае. Мог быть. Слышал, как визжали девчонки, когда ты пел. Они на все готовы ради тебя. Мог бы заработать на них миллион долларов. Никогда не пойму. почему ты не воспользовался такой возможностью.

Сэл пожал плечами. Он не знал, как ответить, чтобы не обидеть Ники. Наконец нашелся:

— Я не делал этого, потому что не знал, как нужно.

Какое-то время Ники молча смотрел на него.

— Пожалуй, ты прав, — сказал наконец. — Сутенер должен быть мастером своего дела. Как проповедник, или фальшивомонетчик, или жокей, или... или...

— Или музыкант.

Ники покачал головой и сдержанно улыбнулся:

— Нет уж. Быть музыкантом — как СПИД. А делать ставки и петь, — он ткнул пальцем в Сэла, — вообще последнее дело.

«Это уж точно», — подумал Сэл.

Ники спустил ноги на пол.

— Именно поэтому кто-то теряет, — он холодно улыбнулся, — а кто-то находит.

— Возможно, ты прав, босс. — Сэл рассмеялся.

Ники уперся руками в колени.

— Жаль мне тебя. Ты так никогда и не узнаешь, как приятно заставить женщину продаваться ради тебя. — Он посмотрел на Сэла. — А еще приятнее вмазать мужику по морде и забрать все деньги, видя, как он сдрейфил.

Сэл ничего не сказал.

— И то и другое доставляет мне огромное удовольствие. — С этими словами Ники пошел к дверям. Сэл за ним. Вдруг Ники остановился и положил Сэлу руку на плечо. — Но приятнее всего прикончить какого-нибудь ублюдка, которого ты терпеть не можешь. — Он сжал плечо Сэла. — Ничего не может быть лучше. Ничего. — Он еще крепче сдавил плечо. — Ничего.

Зловещая улыбка появилась на его мрачном лице.

— Убивать того, кто тебе не по душе, очень приятно. — Смех Ники был и заразительным, и леденящим душу.

«Он просто дьявол, этот подонок, — думал Сэл, — настоящий дьявол».

— Эй, Ники, — донесся из бара голос Даго Реда. — Иди смотри! Разве не в этом фильме Эдвард Джей сбрасывает с лестницы мамашу стукача?

Выходя из кабинета, Ники бросил через плечо:

— Мотай отсюда, музыкант. Все равно ты, здесь никому не нужен.

Сэл уже держал в руках плащ.

— Спасибо, Ники, придет Джорджи и разложит все ставки.

Ники остановился у стойки и обернулся.

— Есть крупные выигрыши? О чем первым делом сообщить Малышу Джонни?

У Сэла голова пошла кругом.

— Ничего особенного, Ники.

— Это из-за дождя. — Ники стал усаживаться на свой стул. — Кому охота играть в такую погоду?

Сэл вышел из кабинета в плаще с поднятым воротником. Хеди даже не взглянула на него. Она сидела на своем прежнем месте, держа обеими руками стакан.

— Эй, Сэл, — закричал Джимми Вэн, — ты куда собрался?

— У него важная деловая встреча, — усмехнулся Ники, — с мистером Развлечение.

— А кто за баром будет следить? — спросил Джуниор.

— Ты, — рассмеялся Ники, а вслед за ним Джимми и Даго Ред.

Сэл вышел из-за стойки и мягко опустил за собой перекладину. Дверь к свободе была в нескольких метрах.

— Еще раз спасибо, Ники, — весело произнес Сэл, застегивая плащ на ходу.

— Вали ко всем чертям, музыкант! — Ники махнул рукой.

— Смотри, смотри! — Даго Ред ткнул пальцем в телеэкран. — Вот этот самый момент.

— Да это совсем другой фильм, — стоял на своем Джуниор.

— Смотри!!!

Зазвонил телефон. Похолодев, Сэл обернулся и увидел, что Ники снял трубку. Сэл с трудом удержал дверь, которую едва не вырвал порыв ледяного ветра.

— Боже, вы только посмотрите, как льет, — сказал Джимми Вэн.

— Вот черт! — выругалась желтоволосая Сандра. — В такую погоду парада наверняка не будет, да, Ред?

Джуниор Венезия отправил в рот очередной кубик льда и перекатывал его за щекой.

— ВМФ, если бы захотели, запросто остановили бы дождь.

* * *

Ветер с реки ударил Сэлу в лицо, капли дождя казались картечью. Сэл втянул голову в плечи и быстро пошел по Сент-Чарльз-авеню. Дождь лил за воротник, струйками стекал по спине. Сэл проголосовал, но промчавшееся мимо такси было занято, и шофер даже не взглянул на него. Трамвай в конце квартала, медленно удалялся, печально звеня колокольчиком. Сэл перешел на другую сторону улицы. Он вымок весь до ботинок, ноги онемели от холода. Под навесом сгоревшего кинотеатра Сэл закурил. Рука со спичкой дрожала. Затянулся несколько раз, но не ощутил вкуса, сунул руки в рукава плаща и пошел по блестевшей от дождя улице. Голова слегка кружилась. Он выбрался из бара живым и чувствовал себя словно зверь, выпущенный из клетки. Но что делать теперь? Какие у него возможности? Какой выбор? До восьми, максимум до девяти часов ему надо найти сто восемьдесят, какие-то несчастные сто восемьдесят тысяч долларов. Подумаешь, так просто смешно. Сегодня даже банк не ограбишь — воскресенье. «Все нормально, — успокаивал он себя. — Главное — не терять чувства юмора. Выход найдется».

Сэл подержал во рту безвкусный окурок, понаблюдал, как дождь пытается затопить Чарльз-авеню. Что же все-таки делать? Куда идут вечные должники, чтобы заработать сто восемьдесят штук? И чего вообще стоит жизнь неудачника? Совсем немного. Так что терять ему нечего... Кроме еще одной неудачной ставки.

В черно-сером небе сверкнула молния, Сэл вздрогнул и испуганно вскрикнул. Что это с ним? Над вымокшим, холодным городом прокатился гром. Сэл смотрел на потоки грязной, мутной воды и думал о том, что у него не хватит сил выбраться из западни, в которую он сам себя загнал. Он любовник, а не борец. Но в ближайшие часы придется побороться, если он хочет увидеть восход над Миссисипи.

Из-за стены дождя, словно привидение, появился еще один трамвай, скользя по рельсам, как в немом кино.

Сэл щелчком выбросил зажженную сигарету, и она превратилась в липкую массу еще до того, как упала на землю. Сэл застегнул верхнюю пуговицу, поднял воротник, тяжело вздохнул и под дождем побежал к трамваю.

* * *

Ванда Максуэлл накладывала макияж, когда в дверь позвонили.

— Вот черт! — воскликнула она с досадой, продолжая осторожно подводить глаза мягким фиолетовым карандашом. Косметикой Ванда стала пользоваться с тринадцати лет, назло своей набожной матери, и с тех пор по крайней мере полтора часа в день румянилась, что-то выщипывала, подводила, выделяла, подкрашивала, пудрила, тонировалась, придавая блеск тому, что ей было дано от природы. Если бы Ванду спросили, что, собственно, она сделала в жизни, кроме того, что вышла замуж за Чарли Максуэлла и развелась с ним очень вовремя, то есть до того, как его магазин по продаже роскошных автомобилей вылетел в трубу, если бы поинтересовались, чему ее научила жизнь, — она ответила бы, что искусству макияжа. Им она овладела в совершенстве. И чем старше становилась, тем больше навыков приобретала, поскольку с каждым годом на это уходило все больше и больше времени. В дверь снова позвонили.

— Черт! Черт! Черт! — Ванда в сердцах швырнула карандаш на предмет ее гордости — туалетный столик. В Понтшартен-Тауэрз был привратник; за десять тысяч в год он должен был звонить по телефону и предупреждать о посетителях, чтобы они не стучали в каждую дверь, слоняясь по коридорам. Поднявшись с кресла, Ванда снова посмотрела в зеркало и стала вытирать салфеткой под левым глазом.

Опять звонок в дверь.

— Черт! — Теперь Ванда разозлилась не на шутку. Стерпел бы такое Пикассо, будь он на ее месте? — Ладно, ладно. Иду!

Еще эти Карверсы, Стейнеры, Дуплессы. Они должны привести с собой очаровательного молодого человека, оформляющего их домик на озере в Ковингтоне. Того самого, на которого Ванда — Джанин это видела — смотрела голодными глазами, когда гостила у них в прошлое воскресенье. Нью-орлеанцы всегда хороши. Не без недостатков, конечно, зато к развращенности вполне терпимы. А теперь еще звонок в дверь. Боже мой! Кто звонит в дверь? И этот кто-то за это поплатится. Тут Ванда похолодела. А вдруг это Дуплессы? Не перепутала ли Джанин время? Может быть, тот неотразимый молодой архитектор стоит здесь, за дверью, а она еще не успела наложить макияж! Господи! Который час? Начало пятого. Неужели она приглашала Джанин к пяти или началу шестого? Конечно...

— Ванда! — услышала она голос за дверью. — Ванда!

Через мгновение она узнала его и со вздохом спросила:

— Сальваторе! Это ты, Сальваторе?

Когда-то, еще будучи замужем за Чарли, она провела лето в Риме и брала с собой любовника-итальянца Сэла Сальваторе, чтобы он был под рукой, как она шутила. Совсем еще юный, высокомерный, он говорил с акцентом, но она принимала его итальянский за настоящий и провела без хлопот то лето, когда была на пятнадцать лет моложе. С тех пор второсортного музыканта с Бурбон-стрит окружал ореол романтичности, даже экзотики. Ванда взялась за ручку, но не открывала.

— Сальваторе?

— Ванда! Открой! Ради Бога! Нам надо поговорить.

— Ох, любовничек, ты не вовремя.

— Ты ничего не знаешь, — упрашивал Сэл.

— Я жду гостей, дорогой.

— Открой, это очень важно.

Она посмотрела в глазок и вскрикнула. Вода стекала с Сэла прямо на ковер, и уже образовалась лужа.

— Тебя что, в реку бросили?

— С каких это пор у тебя мозги отшибло? — Он мрачно посмотрел на нее и прошел внутрь. Она побежала за ним.

— Куда ты? Весь ковер залил водой. И чего тебе в такую погоду не сидится дома!

Он повернулся к ней.

— Ванда, я попал в беду.

Она помолчала, потом нервно рассмеялась.

— Только не говори, что проигрался, дорогой.

— Ванда!

— Пойдем в спальню, милый.

Она уже была там.

— По-моему, ты в прошлый раз оставил что-то из одежды. Знаешь, я не успела наложить макияж.

Сэл последовал за ней, на ходу стягивая плащ.

— Через минуту ты должен уйти. Я даже не подвела глаза. — Она смотрела, как он раздевается, то и дело поглядывая в зеркало. — Ты нагрянул так неожиданно. И очень некстати. Я жду друзей, они приехали на парад «Марди Грас». Меньше чем через час будут здесь. К тому времени ты должен уйти.

Сэл снял тяжелые от влаги трусы и теперь стоял голый, держа в руках одежду и беспомощно озираясь.

— Давай сюда, — сказала она с нотками раздражения в голосе. — Боже мой, Сальваторе, все насквозь мокрое.

Она отнесла его одежду в маленькую ванную. Когда вернулась, Сэл сидел на кровати и курил сигарету. Она в упор посмотрела на него, принесла сухое полотенце, джинсы и теплую рубашку, которые он когда-то у нее оставил, и бросила на кровать.

— Одевайся и уходи, любовничек! — сказала она, усевшись на стул перед зеркалом и принимаясь за макияж — дело всей ее жизни.

Но он и не думал ни одеваться, ни уходить и глубже затянулся, устремив взгляд в пространство.

— Сальваторе... — Она посмотрела на его отражение в зеркале, и карандаш для глаз застыл в руке. Она глубоко вздохнула, продолжая заниматься своим делом. — Послушай, любовничек, может, поговорим в другой раз...

— Нет.

— Мне надо привести в порядок лицо.

— В другой раз нельзя.

— И одеться...

— Нам надо поговорить...

— ...придут гости.

— Только сейчас, Ванда.

— Не глупи. С минуту на минуту ко мне придут.

Вдруг она заметила, что он плачет. Сидит голый на краешке кровати и тихо плачет. «Боже мой, — подумала она, — мужчины — как дети». Так говорила ее подруга Джанет в Чикаго. Мужчины — это маленькие дети. Или большие подлецы. Джанет из Чикаго нажила состояние с одним большим подлецом. Ванда подошла к Сэлу, обняла его, прижала к себе. Он распахнул кимоно, прижался лицом к ее мягкой пышной груди и плакал.

— Любовничек, ну что случилось? — ласково спросила Ванда, стараясь успокоить его.

Он еще крепче прижался к ней, покачал головой, тихо всхлипывая. Ванда погладила его по темным влажным волосам и бросила взгляд на часы.

— Не паникуй, любовничек, расскажи все своей Ванде. И побыстрее.

Сэл поднял на нее глаза полные слез, которые стекали по его небритым щекам.

— Ванда, у меня серьезные неприятности.

Пушистым голубым полотенцем она нежно вытирала его плечи и грудь. Ей нравилось его тело. Не нравились только мозги. Их явно ему не хватало.

— Не так уж все плохо. Ты преувеличиваешь.

Сэл отобрал у нее полотенце и взял ее руки в свои.

— Плохо.

— Рассказывай, Сальваторе.

Он пристально посмотрел ей в глаза:

— Ванда, мне нужны деньги.

Она не переменила выражения лица, даже глазом не моргнула. Она сама доброта и участие, но внутри что-то оборвалось, что-то давило на грудь.

— Мне нужны деньги. Много денег, Ванда.

Она провела по лицу кончиками пальцев и улыбнулась. Потом отошла к окну, раздвинула шторы, выглянула в огромное, во всю стену окно и принялась рассматривать городской пейзаж. Отсюда, с двадцать седьмого этажа, Нью-Орлеан казался городом Старого Света, аккуратно разделенный на кварталы, округа, жилые массивы. Черное и белое. Старое и новое, бедное и богатое. Кэнал-стрит, Вье-Каре, Гарден-Дистрикт. Дождь на какое-то время почти прекратился, и остаток дня был холодным и серым, как обычно в Нью-Орлеане зимой.

У Джанет была присказка на каждый случай жизни, и этот не был исключением. В конечном итоге, говорила ей Джанет, все без исключения красавцы клянчат деньги. Но от этого Ванде легче не стало. Сейчас ей важнее всего заняться своим лицом. Она повернулась и посмотрела на Сэла, широко и ласково улыбаясь.

— У меня нет денег, любовничек.

Сэл молчал, глядя на нее. Наконец сказал:

— Ванда, это очень серьезно.

— Я не могу дать тебе то, чего у меня нет.

— Послушай, это вопрос жизни и смерти.

— Сальваторе, ты же знаешь, что в прошлом году я проигралась на бирже. У меня нет ни гроша. Я же тебе говорила.

Сэл, теребя покрывало, вздохнул:

— Ванда, ты просто не знаешь, как мне нужны деньги...

Ванда смотрела на Сэла, сидящего на ее стеганом покрывале, стряхивающего пепел с ее сигареты, и вдруг заметила, какого он маленького роста. Не исключено, впрочем, что она замечала это и раньше. Она скользнула взглядом по его смуглому волосатому телу, и тошнота подступила к горлу. Какой-то он бесформенный. На талии уже наметилось то, что Джанет называла «поясом интеллекта». Маленький, необразованный, ничтожный. Он просил у нее денег только потому, что спал с ней. Она презирала Сэла и ненавидела себя. До сих пор ей удавалось избегать вот таких дешевых драматических сцен. Сама мысль о них ее ужасала. Будь ей за пятьдесят, дело другое. Но ей нет еще сорока пяти, а перед ней этот жалкий, всхлипывающий донжуанчик! Еще одна иллюзия молодости развеяна.

Ванда быстро завязала пояс на кимоно, затянув покрепче, отвернулась и покачала головой:

— У меня нет денег, совсем ничего нет. — Она решительно направилась к туалетному столику, предмету своей гордости, села, вооружилась карандашом для глаз. — Тебе придется уйти, Сальваторе. Ко мне действительно сейчас придут.

— Сто восемьдесят тысяч, — быстро произнес Сэл, глядя на ее отражение в зеркале.

«Что это? Что происходит? Это банальное вымогательство».

— Если я не найду денег, меня убьют.

Она волновалась все больше и больше. Сто восемьдесят тысяч долларов. Зачем? Как вообще может этот латинос говорить о таких деньгах? Что еще взбредет ему в голову? Способен ли он на насилие? Боже мой, все так банально, так дешево, так... по нью-орлеански. Была бы здесь Джанет Хэнди из Чикаго, она подсказала бы Ванде, как вести себя. Джанет никогда не одобряла Ванду, когда та оставалась на зиму в этом городе. «Ну, если тебе непременно хочется уехать, поезжай в Палм-Спрингс, или в Ки-Весет, или хоть в Хаф-Мун-Бей. Только не в Нью-Орлеан. Бога ради! Что там делать?»

— Я не шучу, Ванда. Если не достану денег, меня убьют к чертям собачьим.

Ванда даже не взглянула на него, поглощенная своим левым глазом. Она слышала, как тикают у кровати часы.

— Ванда, прошу тебя.

— Ты не получишь от меня таких денег, ни в коем случае, — произнесла она, продолжая работать карандашом.

Сэл подскочил на кровати.

— Ладно, дай сколько можешь. — В голосе его звучала надежда.

Ванда вздохнула, осторожно положила карандаш, повернулась на вращающемся стуле и холодно посмотрела на Сэла.

— Может, я уговорю их подождать, если... — пробормотал он.

— Я не собираюсь давать тебе деньги...

— Ванда, ты не понимаешь...

— ...ни доллара...

— Они же убьют меня! — заорал Сэл.

«Надо что-то делать, — мелькнула мысль. — Что бы сделала Джанет? Господи, да он орет на меня. Сохраняй присутствие духа, — твердила она. — Пусть не думает, что он с тобой на равных. Хоть он и кончал тебе в рот много раз».

— Я думаю, вам лучше уйти, мистер Д'Аморе, — сказала она спокойным тоном, каким разговаривают с прислугой.

— Ванда, — умолял Сэл, — ты не можешь так поступить. Ты должна мне помочь.

«Боже мой, — Ванду вдруг осенило, — он надеется возбудить меня и потому сидит голый. Как же низко я пала».

— Я вас не приглашала, мистер Д'Аморе. Ко мне сейчас придут гости. Одевайтесь и уходите. Немедленно. Я требую. — «Убедись, что он понял». — Я настаиваю, чтобы вы сейчас же ушли. — «Надо проявить сострадание». — Я не хочу сцен.

Неожиданно он подошел, приблизил к ней свое лицо.

— Это в долг, Ванда. Только чтобы они перестали за мной охотиться. Через месяц я все отдам, а может, и раньше.

Она покачала головой. «Сколько патетики. Этот псих не зарабатывает и четырнадцати тысяч в год. Даже по заниженным нью-орлеанским стандартам он голодранец».

— Это невозможно.

Он молча смотрел на нее.

«Подумать только, — размышляла Ванда. — Он рассуждает как ребенок. И что только я в нем нашла? Красивое лицо? Мужскую силу? Любовником, конечно, он был хорошим, но сейчас уже не так молод. Меньше пить надо. Вечно из-за этого влипаю в истории».

— Сальваторе, не надо...

— Слушай, — сказал Сэл возбужденно. — Я буду отдавать тебе половину того, что заработаю своей музыкой. — Видимо, эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

Она удивленно уставилась на него. Он решил, что предложение ее заинтересовало.

— Да, именно так мы и сделаем. — Он стал быстро натягивать джинсы. — Читал, многие композиторы поступали так в самом начале, когда еще не были знамениты. Хорошего в этом мало, я хочу сказать... ты знаешь, как важны для меня мои песни, но, черт, я увяз по уши, Ванда, и если ты дашь мне сто восемьдесят тысяч, перепишу на тебя половину всего, что заработаю в будущем.

Он замолчал, тяжело дыша, глаза взволнованно бегали.

Она с трудом сдерживала смех. Забавная ситуация. Этот коротышка, стареющий мальчик, мокрый и полуголый, стоит в ее спальне и предлагает продать половину несуществующего Бруклинского моста. Надо быть осторожной, осторожной и внимательной. А главное — решительной и резкой.

— Сэл, — сказала она, устав от итальянского притворства. — Тебе же ничего не светит.

— Ванда...

— Ты ресторанный тапер.

— ...послушай...

— И даже не лучший.

— А мои песни, мой голос? Мы столько ночей провели здесь... — Он показал на открытую дверь в гостиную, где стоял рояль «Стенвей». — Я играл для тебя, и ты говорила, что это замечательно, что тебе нравится моя музыка; ты собиралась помочь мне, вложить в меня деньги, стать моим менеджером, отвезти меня в Нью-Йорк.

— Сэл...

— Или в Лос-Анджелес. Ты что, все врала? — Он говорил громко, негодующе.

«Это уже слишком», — подумала Ванда.

— Разве тебе не нравились мои песни? Ты говорила, что обожаешь их. Обманывала меня?

«Какая наглость, — злилась Ванда, — какая наглость!»

— Ты говорила, что скопишь денег и будешь продюсером моих пластинок.

— Я говорила, что ты талантлив, и все, — она едва сдерживала ярость. — Говорила, что мы можем что-то вместе сделать.

Сэл обиженно посмотрел на нее, как ребенок, оставленный без сладкого.

— Ну и...

Терпение ее было на пределе. Гнев вырвался наружу, как кровь из пореза.

— Господи! Все это была болтовня. Мы занимались любовью, пили вино, курили травку, ты играл мне свою дурацкую музыку при луне, я говорила, что ты красив, — все очень мило. — Она стала медленно к нему приближаться и казалась очень высокой на каблуках. Осточертел весь этот фарс. Женщину, разорившую Чарли Максуэлла, отобравшую у него три четверти состояния, хочет провести какой-то музыкантишка из Нью-Орлеана. — Боже мой, я, кажется, говорила тебе, что ты отличный любовник, — она перешла на крик, — ты тоже поверил? Секс с тобой был едва выше среднего. Впрочем, как и твое пение.

— Ах ты, сука, — произнес он едва слышно.

— Неужели ты надеялся, что я дам тебе денег, стану выручать из какой-то там беды? Ты что, опять проигрался? Месяц или два назад выпрашивал семь тысяч, чтобы выпутаться из этого... как его... джекпота, но ничего от меня не получил. Разве я не просила тогда больше не клянчить у меня денег? А теперь просишь сто восемьдесят тысяч.

— Ничего я у тебя не клянчу! — заорал Сэл. — Мы подпишем договор, прямо здесь, сейчас, и я буду отчислять тебе половину всего, что заработаю музыкой за всю оставшуюся жизнь.

Она печально улыбнулась и покачала головой. Потом сказала:

— Какой же ты дурак, Сэл!

— Ванда, мне не к кому больше идти! — Сэл был в отчаянье.

— Иди вон туда. — Она указала на дверь. — Вон туда. С минуты на минуту придут гости, а я...

Как по заказу, раздался звонок в дверь.

— Нет, Господи! — Она зло сверкнула глазами. — Я так и не успела привести в порядок лицо. — Это был упрек в адрес Сэла. — Ради Бога, Сэл, уходи скорее. — Она вытолкнула его в коридор, потом на кухню. В дверь снова позвонили.

— Черт! Черт! — шипела она. Затем крикнула очень любезно: — Уже иду.

Здесь в кухне они однажды занимались любовью, пока в микроволновой печи готовилась пицца.

— Убирайся из моего дома, — в бешенстве повторяла Ванда. — Убирайся.

Сэл схватил ее за плечи, привлек к себе:

— Если ты не дашь мне хоть немного денег, чтобы откупиться, клянусь Иисусом Христом, они убьют меня. И убивать будут долго. Понимаешь?

— Сэл, — резко сказала она, глаза ее стали как две льдинки, — мне нет до этого дела.

— Ванда, — донесся голос из-за входной двери.

— Мне некуда идти, я никого не знаю с такими деньгами.

— Ванда, — снова раздался веселый женский голос, — угадай, кто пришел и кого я привела...

Ванда улыбнулась и, повернувшись к двери, пропела:

— Одну минутку, Джанин, уже иду. — Затем с перекошенным от злости лицом опять повернулась к Сэлу. — Убирайся, вон из моего дома!

— Ванда, ради Бога, я ведь тебе не чужой. Мы много значили друг для друга. — Он нежно посмотрел на нее. — Я и сейчас тебя люблю.

— Так ты, — вскипела она, — скотина, настоящая скотина, думаешь, я настолько стара и одинока, что растаю от этих слов и в лепешку для тебя расшибусь?

— Эй, долго ты нас здесь будешь держать?

Она улыбнулась Сэлу, провела рукой по его влажным волосам.

— Я тоже люблю тебя, Сальваторе. — Ванда прижалась губами к его губам, пощекотала во рту языком. Затем резко отстранилась, подвела Сэла к черному ходу, ведущему к пожарной лестнице. — Сейчас, любовничек.

Она взяла со шкафчика сумку, достала несколько купюр, сунула Сэлу в руку и вывела его в холодный коридор, где вдоль стен стояли мусорные баки. Здесь она чмокнула Сэла в щеку, вернулась в квартиру и со словами:

— Береги себя, любовничек! — захлопнула перед его носом дверь. Щелкнул замок, и вслед за этим раздался голос Ванды: — Иду, Джанин, иду! — Боже, даже не успела накраситься.

Сэл стоял на холоде и смотрел на мятые купюры в руке. Потом медленно развернул, пересчитал. Из квартиры доносились радостные возгласы, низкий мужской голос, громкий беззаботный смех. Сто тридцать два доллара. Сэл зачем-то снова пересчитал их. Три двадцатки, пять десяток, четыре пятерки и две купюры по одному доллару. Опять смех. Мужской голос, но уже другой, молодой:

— Как это вам удалось еще похорошеть? Выглядите просто великолепно.

И снова смех. И ласковое мурлыканье Ванды:

— Дорогой, не приготовить ли нам выпить. Мне это необходимо.

Сэл сунул деньги в карман, поднял над головой мусорный бак и хватил им о дверь. Потом еще и еще. Воцарившаяся тишина казалась звенящей. Сэл слышал собственное дыхание. Затем он заорал:

— Сука, старая самовлюбленная сука! Спать с тобой все равно что с собственной бабкой. Меня от тебя тошнило. — Сэл замолчал, прислушался. Из-за двери не доносилось ни единого звука.

«Что я делаю, — спросил себя Сэл. — Зачем? Они убьют меня, а ведь она могла мне помочь. Но не сделала этого. Теперь я покойник».

— Боже мой, Ванда, — услышал он женский голос. — Кто бы это...

— Чтоб ты сдохла! — заорал Сэл, снова хватил баком об изуродованную дверь, пробежал короткий захламленный коридор, открыл тяжелую дверь черного хода и побежал по бетонной лестнице. Он пробежал почти десять пролетов, прежде чем заставил себя остановиться. Бежать, бежать, куда угодно, это единственное, что ему остается. Эта мысль вытеснила из головы остальные. Прислонившись к холодной, влажной стене, он почувствовал, как стучит кровь. Смешно, не знал, что у покойников бывает пульс. «Отлично, так и надо. Не теряй чувства юмора. Оно тебе пригодится. Доброе слово — великая сила, говорил придурковатый клоун из „Шо-бара“ и еще: теперь ему необходима изрядная доля юмора... и сто восемьдесят тысяч. Об этом надо забыть, — размышлял Сэл, — уж лучше пистолет с одним патроном. Нет, только не это. Не будь дураком». Он сел на ступени и закрыл лицо руками, заметив, как сильно они дрожат. А ведь было не так уж холодно. «Ну и что теперь ему делать? — Он пропел это про себя на мотив песенки „Куда, куда сбежал мой щенок?“. — Ребята на заднем ряду, подпевайте». Сэл понимал, что теряет самообладание. Как потерял уже все остальное. Он уже не мог противиться страху. А ведь сейчас, он взглянул на часы, всего четверть седьмого, что же будет к десяти часам? Боже, что делать? Вся его жизнь! Вся его жизнь летит ко всем чертям! Почему? Почему он должен страдать из-за всяких подонков?! Почему одни, извалявшись в дерьме, пахнут розами, а другие, такие, как он, неудачники, едва сводят концы с концами? Господи! Господи! Ведь еще утром, несколько часов назад, ему чертовски везло. Семьдесят пять, восемьдесят тысяч прибыли. Он объелся за завтраком в «Монталбано» на Бурбон-стрит и дал Терезе сто долларов на чай. Из своего выигрыша. «Отличное воскресенье, — сказал он ей. — Жаль, что нам с тобой приходится по воскресеньям работать». На ее широком черном лице появилась ослепительная улыбка: «Похоже, ты принял сегодня пару удачных ставок, Сэл». Он улыбнулся: «Пару? Целую кучу». Оба весело рассмеялись. «А теперь что, — с горечью думал Сэл, — одна неверная ставка — и все пошло прахом. Пришлось клянчить деньги у страшной старухи! Вот я и скрываюсь на лестнице для прислуги...»

Этажом ниже открылась дверь, и кто-то вышел на лестницу. Сэл прижался к стене. Наверняка служба безопасности. Ванда их вызвала. Заявила, что какой-то псих ломится в квартиру с черного хода. Сэл буквально вжался в стенку и затаил дыхание. До него донесся звук тяжелых шагов по лестнице. А вдруг это не полицейские, а братья Венезия? Вдруг они шли за ним от самого бара? Сэл перестал дышать, в висках стучало. Еще шаги на лестнице. «За мной охотятся». На стене обозначилась узкая вытянутая тень. Словно чудовище из фильмов ужасов тридцатых годов. Тень остановилась. Наверняка прислушивается. Сэл замер. Мгновения показались ему вечностью. Наконец тень повернулась и стала спускаться с лестницы. Хлопнула массивная дверь. Сэл подождал еще с полминуты. «Боже праведный! Кто же это мог быть? Кто? Я теряю над собой контроль. Я просто разваливаюсь. Я на грани срыва. Не волнуйся. Если ты сделал что-то не так, братья Венезия все исправят. Так-то, подлец. Сохраняй чувство юмора. Тебе оно пригодится. Очень пригодится». Он оторвался от стены и пошел вниз, застегивая рубашку.

* * *

Дождь прекратился. Стояла глубокая ночь. Ветер стих, но было серо и холодно. В свете фонарей переливались фиолетовым и золотым декорации для парада «Марди Грас». Рабочие в защитных касках и утепленных куртках тянули кабель вдоль тротуара, ежась от холода. Сэл наблюдал за ними. Изо рта у него шел пар. «Значит, парад все-таки состоится. То-то Сандра обрадуется! — с горечью подумал Сэл. Эта мысль встряхнула его. — Надо что-то делать. Нельзя просто так стоять здесь и мерзнуть, теряя драгоценное время. Уже шесть двадцать семь. Через каких-то три с половиной часа Альберт Кастилья вломится в бар и потребует свои деньги. Больше четверти миллиона. Представляю, в каком они будут шоке».

Сэл пересек улицу и направился к центру, высматривая такси. За три с половиной часа надо найти сто восемьдесят тысяч. Не так уж много для парня, не имевшего за всю свою жизнь и двух пар ботинок одновременно. Сто восемьдесят тысяч долларов! — неотвязно вертелось у него в голове, как заклинание: «ммм ю ринг хе ко», которое постоянно напевала одна калифорнийская певица, с которой он тусовался, «ммм ю ринг хе ко». Сто восемьдесят тысяч. «Ммм ю ринг хе ко». Сто восемьдесят тысяч. Может, это станет его молитвой.

Сэл вспомнил свою тетю Лилиан, на коленях у изображения святых, в отблеске зажженных свечей, в спальне с занавешенными окнами. С самого вечера девятого дня она возносила молитвы Святому Иосифу и потом гордо демонстрировала израненные, в синяках колени. А через неделю с улыбкой сообщала, что молитва ее услышана. «Я не скажу, о чем молилась, иначе нарушу навену, а это очень скверный знак». Может, последовать ее примеру? Каждую минуту, три с половиной оставшиеся часа повторять «сто восемьдесят тысяч», и тогда, возможно, он найдет деньги или деньги найдут его. Да, приятель, сказал он себе, с тобой все ясно. Ты безнадежен. Уповаешь на чудо. Вот до чего докатился. Господи. В этот момент на Дофин-стрит, узкой и длинной, как коридор, налетел резкий порыв ветра. Сэл поежился, стуча зубами, и ускорил шаг. Сейчас он находился в районе Квотер. В самом сердце территории семьи Венезия. Место далеко не безопасное для Сальваторе Кристофера Д'Аморе. Пожалуй, даже гиблое. Сэл поднял воротник рубашки и, дрожа от холода, пошел дальше мимо двух— и трехэтажных домов по обе стороны темной улицы. Ребенком он играл здесь, потерял невинность в узком переулке, таком, как этот, выкурил первый косяк на трехэтажной веранде с железной решеткой, такой, как на этих зданиях. Эти узкие односторонние улицы были для него родным домом все тридцать восемь лет его жизни. Он мог по пальцам пересчитать те случаи, когда выезжал из города на концерты, да и то не дальше пятидесяти — ста миль. Сегодня холодный ветер гулял на этих старинных улицах, предназначенных для кабриолетов и телег, редкие пешеходы торопились домой из местных увеселительных заведений, куда все ходят по воскресеньям, из каждого бара на пути Сэла сочилась музыка, и Сэл чувствовал себя потерянным, пришельцем из иного мира, случайно попавшим в этот город в этот вечер двадцатого века. Это было немного похоже на то, что он испытал днем, когда вместе с лошадью Трансформер проиграл беспроигрышный забег. Когда все стало для него иным, изменившимся и пугающим. Он получал некий импульс от мостовой, почти физически ощущал сквозь подметки, что он здесь чужой, аутсайдер, пришелец. Он здесь больше не дома. Он ощущал это с такой силой, как не ощущал ничего никогда. Теперь это не его дом, а значит, у него нет дома, потому что он не знал других мест, он никогда нигде не был.

Разбрызгивая жуткую грязь, появилось такси. Сэл отошел в сторону, но тут заметил, что такси свободно, а таксист на него поглядывает. Сэл проголосовал, такси резко остановилось, въехав на тротуар. Дверца открылась, и Сэл сел в машину и захлопнул дверцу.

— Ну и холод, — сказал таксист с карибским акцентом.

Сэл потер руки и почувствовал, как его обволокло теплом.

— Да уж.

— Воспаление легких подхватишь, если будешь в одной рубашке разгуливать.

Сэл взглянул на него и кивнул. «Где я? — думал он. — Где я?»

— Хорошо, что хоть дождь кончился, — произнес таксист, съезжая на дорогу. Машина медленно двинулась по Дофин-стрит.

— Куда едем, приятель? — Водитель взглянул на Сэла в зеркало заднего вида.

«Куда? Куда? Куда я еду? Куда я могу ехать?»

Из зеркала на него смотрели черные глаза таксиста.

— Определи направление, братец.

«Куда? — думал Сэл. — Кто мне поможет?»

— Будешь просто ка... — Шофер не договорил.

— Эспланаде и Декатур, — выпалил Сэл. — Выбросишь меня на углу Эспланаде и Декатур.

Таксист улыбнулся. Люди не могут жить без команд.

— Отлично, братец, отлично.

* * *

— Сэл! — воскликнула Кэти Пекораро, открывая дверь. — Почему же ты не предупредил, что зайдешь? Санто! — крикнула она, обернувшись. — И все остальные! Сэлли пришел! Хоть бы предупредил, — обратилась она к Сэлу. — Что это ты без пальто разгуливаешь?

Кэти взяла его за руку и провела в комнату. Квартира располагалась на первом этаже одного из старинных трехэтажных зданий, тянувшихся вдоль Эспланаде-авеню от реки до Сити-парка. Она остановилась в крохотной прихожей.

— Надо предупреждать, Сэл. Ты голоден? Съешь что-нибудь? Эй! Ребята! — Она повернулась в сторону комнаты, из которой неслись звуки телевизора. — Слышите, что я вам говорю? Сэл пришел.

Тотчас раздался топот детских ног, и к Сэлу подбежали трое мальчишек лет десяти. Они висли на его ногах, дергали за рукава.

— Дядя Сэл, как ты?

— Как жизнь?

— Как ты, дядя Сэл?

Сэл обычно любил повозиться с детьми, но сегодня только и мог выдавить из себя:

— Привет, ребята, как дела? Вы растете не по дням, а по часам.

— Это так кажется, потому что ты редко приходишь к нам, — заявил Доминик, старший.

Кэти посмотрела на Сэла с укоризной, словно хотела сказать: «Меня не слушаешь, послушай хоть детей».

«Не сейчас, Кэти», — тоже, одними глазами ответил Сэл.

Вместе с Кэти и мальчиками Сэл прошел через столовую на кухню. Весь стол был уставлен пустыми стаканами, тарелками, перемазанными томатным соусом, по квартире разносился знакомый, любимый чесночный запах американо-сицилийской кухни.

— Я приготовлю тебе поесть, — как-то таинственно произнесла Кэти.

— Кэти, не надо, я...

Мальчишки вбежали в соседнюю комнату с криком:

— Папа, дядя Сэл пришел!

— Ну, — кокетливо улыбнулась ему Кэти, — ты даже не заметил мою новую прическу. Значит, тебе не нравится. — Она взъерошила свои платиновые, не очень длинные волосы.

— Извини, Кэти. Я как раз собирался тебе сказать. Ты выглядишь замечательно, ну просто великолепно.

Она покачала головой с лукавой и в то же время печальной улыбкой.

— Тебе не нравится, потому ты и не сказал.

С Кэти Беккер Пекораро Сэл познакомился лет семнадцать назад, когда она работала в гостинице «Фулз Раш» на Бурбон-стрит, в стриптизе. Начинала она как исполнительница чечетки, но ценители этого жанра перевелись еще в сороковых годах, и к семидесятым их почти не осталось. И Кэти, внимательно изучив свое тело в большом портняжном зеркале матери, нашла его вполне подходящим для «экзотичных танцев». Она купила за триста долларов подержанное платье, украшенное бисером, и отправилась искать соответствующую работу. Поиски ее увенчались успехом. К немалому своему удивлению, Кэти обнаружила, что ей приятно раздеваться перед мужчинами, готовыми ради нее на все в те пятнадцать минут, пока она порхает по сцене, что это льстит ее женскому самолюбию. Страшный сон феминистки — быть объектом сексуальных желаний. Но только на сцене, во время выступления. После работы она снова превращалась в Деву Марию, как ее называли остальные девушки, не отдавалась крутым парням, курящим марихуану, не напивалась в баре, не ходила в номера к похотливым туристам, присылавшим ей в гримерку официантов с пятидесятидолларовыми купюрами и нацарапанными номерами комнат. Женщинами она тоже не увлекалась. Единственная на всей улице стриптизерша не лесбиянка и даже не бисексуалка. Прямолинейная, честная, за ней увивались музыканты и бармены, слетавшиеся как мухи на мед, ее водили в рестораны, задаривали подарками. Тогда-то она и встретила Санто, в то время еще барабанщика. Он играл в последнем женском ансамбле на Бурбон-стрит и занимался ангажементом артистов, в этой самой квартире, днем, когда был свободен.

Он еще не развелся с Глорией, его первой женой, но весь город знал, что она не в себе. Это было единственное, что Санто хотел слышать о ней, потому что страстно желал Кэт Балу — сценический псевдоним Кэти, с того самого момента, как увидел ее. Он ухаживал за ней целых три года — дарил ей свои любимые пластинки, подбирал выгодные контракты и отказывался от комиссионных, водил в гости к родственникам, и наконец, несмотря на разницу в возрасте, Кэти смягчилась, бросила всех своих любовников и переехала к Санто. К этому времени первую жену Санто поместили в сумасшедший дом в Мэндвилле. Иногда по воскресеньям Кэти и Санто ее навещали, привозили с собой обед. По сей день они пытались добиться признания этого брака недействительным, чтобы вернуть себе право посещать церковь.

— Санто, смотри, кого к нам занесло.

Они стояли в дверях, оглядывая маленькую комнатушку, освещенную только телевизором. Дети снова уселись на пол перед экраном. На старом диване у противоположной стены сидел крупный мужчина в халате и тапочках. Он посмотрел на Сэла с тем же выражением укоризны, что и жена минуту-другую назад.

— Ты опоздал к ужину, — сказал он своим низким голосом, как бы между прочим, — позвонил бы.

Кэти согласно кивнула.

— Я ему так и сказала. Так и сказала.

— Да ладно вам, ребята, я не голоден.

Пропустив эту фразу мимо ушей, Кэти, глядя на мужа, бросила:

— Что-нибудь ему приготовлю.

Санто кивнул. Лицо у него было широкое и мясистое, на нем совершенно не к месту торчала седая жидкая бороденка.

— Садись, — сказал Санто, указав бороденкой на телевизор, — я взял «Топ Ган». Ты смотрел?

— Он его терпеть не может, — сообщила Кэти, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — На дух не переносит. — Женщина произнесла это с какой-то непонятной гордостью.

— Секса маловато, — заметил Санто.

Кэти кивнула и улыбнулась.

— А зачем он, секс?

Санто закинул ногу на ногу и театрально взмахнул рукой.

— Я люблю фильмы, где много секса. Где мужики трахают красивых женщин. И хочу, чтобы эти сопляки смотрели. — Он указал бородкой на своих сыновей. — Пусть знают, что им делать, когда вырастут.

Кэти усмехнулась и взглянула на Сэла.

— И ты ему веришь?

— Ты что, — сказал Санто. — Мы ведь живем во Французском квартале. Здесь на квадратный метр гомосеков больше, чем во всей стране, кроме Сан-Франциско. Не хочу, чтобы дети являлись домой с разодранными задницами только потому, что отец не объяснил им, что хорошо, а что плохо.

Трое мальчишек поболтали ногами в воздухе и, смеясь, поглядывали на Сэла, словно говоря: «И ты этому веришь?»

Кэти шикнула на детей, хотя глаза ее светились весельем и счастьем.

— Надоела вся эта ерунда. Пойду приготовлю Сэлу поесть.

— И мне тоже, малышка, — попросил Санто.

Она уставилась на него и сказала с упреком:

— Ты же только что ужинал.

— Знаю. Знаю. Ноне наелся.

— Кэт... — попытался было возразить Сэл, но она уже ушла на кухню.

— Садись, Сэл. — Санто подсунул ему под спину подушку. — Досмотрим эту дрянь.

— Санто...

— Кругом СПИД и все прочее. Когда моим соплякам исполнится тринадцать, я куплю каждому проститутку. Ночью, накануне их дня рождения, пусть покажет им, что да как.

— Да, конечно, — откликнулся старший, Доминик, — от проституток тоже можно СПИД подхватить.

Санто повернулся к Сэлу:

— Ты посмотри на них. Молоко на губах не обсохло, а уже все знают.

— Санто, нам нужно поговорить.

— Да посиди ты, ради Бога. Подожди, пока кино кончится.

Сэл наклонился к Санто.

— У меня нет времени.

Санто внимательно на него посмотрел и после долгого молчания тихо сказал:

— Ах ты, кретин, опять играл?

— Санто...

— И не выиграл...

— Санто, давай поговорим.

Не отрывая глаз от телевизора, Санто вздохнул и покачал головой:

— Сэлли, Сэлли, Сэлли. — Затем уперся кулаками в диван, с трудом поднялся на ноги. — Если покажут что-нибудь сексуальное, смотрите внимательно, может, узнаете что-нибудь новенькое.

Мальчишки улыбнулись Сэлу: «Ты веришь в эту ерунду?»

Санто завязал пояс халата на своем толстом животе, мясистой рукой обнял Сэла за плечи.

— Пойдем в кабинет, поговорим, — сказал он и обернулся к сыновьям. — Когда мама вернется, скажете, где мы.

Кабинет Санто находился в квартире напротив. К ней вел холодный, узкий коридор с высоким потолком. В кабинете стоял большой рабочий стол, весь захламленный. Несколько книжных шкафов и таких же старых, обветшалых стульев. Над мягким креслом, в которое плюхнулся Санто, висела огромная, почти в натуральную величину фотография молодого боксера в боевой стойке. Черные ботинки и свободные трусы указывали на то, что фотография относится к тридцатым — началу сороковых годов. Это был покойный отец Санто — Карло. По непонятной Сэлу причине он выступал под именем Билли О'Банниона. В 1929 году Карло проиграл по очкам претенденту на звание чемпиона, которого однажды нокаутировал Макс Баер. В жадном до спортивных зрелищ Нью-Орлеане Карло Пекораро был настоящей легендой. Когда он умер в 1957 году, все известные боксеры, и Роки Марсиано, и Джо Льюис, и Джек Демпси, прислали телеграммы с соболезнованиями. На противоположной стене висела фотография чуть меньших размеров. На ней был изображен молодой Санто в белом пиджаке, с ослепительной улыбкой, сидящий за набором барабанов. Он держал барабанные палочки на уровне груди, а на самом большом барабане кривыми буквами было написано его имя. Еще две стены были сплошь увешаны фотографиями различных артистов, с которыми Санто работал все эти годы. Певцы, фокусники, акробаты, клоуны, комики, актрисы стриптиза и, конечно, фотография Кэти, лукаво улыбавшейся из-за большого мяча, диксиленды, рок-н-ролльные группы, танцевальные ансамбли, певцы и певицы стиля соул, конца пятидесятых — начала шестидесятых, когда небольшая звукозаписывающая фирма Санто выпустила за четыре года несколько национальных хитов. Сэл заметил, что с того времени, когда он был здесь в последний раз, к этим фотографиям прибавилось несколько снимков диск-жокеев, приобретавших на рынке все большую популярность. Входя в кабинет, Сэл, как всегда, поискал глазами и увидел слева от фотографии Карло свою собственную, где ему всего семнадцать лет, в дурацком пиджаке а-ля Неру. Санто не менял ее, хотя у него были более поздние снимки Сэла, хранившиеся в шкафу.

Санто развалился в скрипучем кресле и, раскуривая сигару, смотрел на Сэла.

— Чем ты сейчас занимаешься? — спросил он наконец. Сэл не садился, стоял рядом. Он просто не в силах был сесть, словно не имел на это права.

— Который час?

Санто посмотрел ему в глаза:

— Хочешь, чтобы я угадал?

* * *

Санто Пекораро был первым менеджером Сэла, который тогда еще учился в школе. Впервые Санто услышал его на танцах в клубе «Священное сердце», подошел к сцене и вручил Сэлу свою визитную карточку. В ту же ночь Сэл потерял ее где-то между подушками заднего сиденья своего «шевроле», когда занимался любовью с младшей сестрой Папа Вертола. Он так и не узнал ее имени, просто «младшая сестра Папа Вертола». Целых три недели Сэл не вспоминал о ней, пока вдруг не увидел Санто. Они тогда играли в школе «Де Ла Салле», и во втором антракте вся его группа «Гангстеры» набилась в старый грузовик, а их барабанщица передавала по кругу бутылку красного вина и самокрутку с какой-то убийственной панамской травкой. Тогда-то Санто и постучал в дверцу.

— Не бойтесь, я не легавый. Хочу поговорить с вашим солистом. С малышом.

Сэл выглянул, весь окутанный едким дымом, и увидел Санто, прислонившегося к кузову.

— Ты не позвонил.

Сэл вылез из кабины и уставился на Санто. Затем по-мальчишески пожал плечами.

— Я забыл.

— У тебя есть моя карточка? Мой телефон?

Сэл рассеянно почесал руку.

— Не знаю, я ее, кажется, потерял.

Санто внимательно осмотрел мальчишку.

Сэл в свою очередь тоже посмотрел на Санто. Посмотрел с вызовом.

— А что?

Санто хмыкнул.

— Может, и ничего, а может, и чего. Ты ведь сын Джо Хака?

Сэл не мог скрыть смущения и промолчал.

— Послушай, малыш, меня зовут Санто Пекораро. Я ангажирую талантливых музыкантов на Бурбон-стрит. И у меня своя звукозаписывающая фирма. Ты наверняка слышал обо мне. — Санто ждал ответа, но Сэлу нечего было сказать. — В общем, твой голос мне нравится. Ты кого слушаешь. Сэма Кука?

Сэл снова пожал плечами.

— Ну да, Сэм Кук всем нравится.

— Ты сочиняешь песни?

— Вроде бы сочиняю, — сдержанно ответил Сэл.

— Вроде бы? Как это понимать?

— Ну, я только пробую пока.

— Но несколько песен уже сочинил?

— Ну да.

— Можешь мне их сыграть?

Сэл едва заметно кивнул.

— Я хотел бы их послушать. — Санто вынул из нагрудного кармана пачку визитных карточек и с легкой улыбкой протянул Сэлу. — Держи. Разложи по карманам. В штаны, в пиджак, в рубашку. Вряд ли потеряешь все сразу. И может быть, завтра позвонишь мне. Хорошо?

Мальчик уставился на белые прямоугольнички.

— Вы... Вы правда думаете, что я смогу записать пластинку?

— Позвони завтра, малыш. Кстати, как тебя зовут?

— Сэл.

Санто нахмурился, почесал жидкую бороденку. Казалось, он с ней родился.

— Придется изменить имя. Слишком латиноамериканское. Твоя фамилия Д'Аморе? Верно?

Сэл кивнул. Санто опять почесал бородку.

— Есть идея. Слушай, непременно позвони! Не забудешь?

Тут появился в дверях директор школы Руссо и громко сказал:

— Ну, все. ребята, антракт кончился. И не заставляйте меня допытываться, чем вы там занимаетесь.

Ребята повыскакивали из старого «плимута», стряхивая пепел с пиджаков, распечатывая жвачку и вопросительно глядя на Сэла.

— Эй, малыш, — окликнул Санто Сэла, который направился с друзьями в буфет-танцзал. — Не потеряй мой телефон. У меня есть несколько идей.

У него были идеи. Было несколько идей. Он заставил Сэла уйти из группы — хотя тому нелегко было бросить своих лучших друзей. Он прослушал все песни Сэла и подсказал, как сделать лучшие из них еще лучше; он велел Сэлу подстричься под Битлз, купил ему ботинки на высоких каблуках и модную одежду, в том числе и пиджак а-ля Неру, в котором он сфотографировался для Санто, и изменил его имя на Ди Амбре. Сэлу это очень не нравилось, но Санто был непреклонен. И Сэл вскоре смирился, ему было всего только семнадцать, и он целиком зависел от своего менеджера. Иначе и быть не могло; около десяти лет назад Санто Пекораро нашел, финансировал, продюсировал и выпустил в продажу шесть песен, вошедших в двадцатку лучших, а одна из них несколько недель даже стояла на втором месте, — он был в числе создателей фирмы «Нью-Орлеан Саунд», которая доминировала в хит-парадах в разделе «Ритм и блюз пятидесятых». Теперь он уже не пользовался такой популярностью. Все деньги промотала первая жена, и теперь Санто пытался возродить былую славу фирмы, работая с группой «Пейсли Революшн», своего рода шайкой молодых американцев шестидесятых, конкурирующих с англичанами, укравшими их музыку и задор. Сэл Д'Аморе должен был стать первым шагом Санто Пекораро на обратном пути к вершинам музыкальной индустрии. Его первой суперзвездой из несметного числа нью-орлеанских талантов. Ни Сэл, ни Санто тогда не знали, что первый блин окажется комом. А второго вообще не будет. Никогда.

Под руководством Санто Сэл записал семь синглов со своими песнями на каждой стороне. Одну из них и вспомнила Хеди в тот день в баре «Спортивная жизнь», эта песня вошла в лучшую десятку Нью-Орлеана и прилегающих окрестностей. И все. И ничего больше. Ни одна из его песен никогда-никогда после этого не входила в хит-парады. И не потому, что Санто не пытался, не прилагал усилий, не подгонял пластинки Д'Аморе под плавные мелодии южной Луизианы. Он подписывал контракты на выступления Сэла с его зажигательными песнями. На концертах всех гастролеров, приезжающих в город по воскресеньям, Сэл выступал по крайней мере в дюжине мест — на танцах, шоу, ночных клубах, — Санто лично развозил его на своем большом белом «эльдорадо» и стоял у выхода, покачивая головой в такт музыке, оценивая мастерство Сэла. Когда песня «Ты — все, что мне нужно» вошла в местный хит-парад, Санто взял пластинку, несколько журнальных фотографий Сэла и собрался в Нью-Йорк, сказав Сэлу, что зайдет к своим партнерам, с которыми работал в лучшие времена. Вернулся он через неделю мрачнее тучи, с плотно сжатыми губами и не пожелал ни о чем рассказывать.

После этого в клубе «Касабланка» на углу Бурбон-стрит и у Ибервиль появилась возможность подписать контракт, так как солиста из тамошней группы арестовали за торговлю героином, и Санто посоветовал Сэлу собрать музыкантов и организовать свою группу. Сэл, никогда не перечащий своему менеджеру, собрал старых друзей, с которыми играл в «Гангстерах», они недельку порепетировали, и уже через месяц толпа их поклонников не вмешалась в «Касабланку», толкаясь у входа и мешая дорожному движению. Сэл был местной знаменитостью. Постоянно окруженный веселыми компаниями и влюбленными женщинами, он и не подозревал, что в его звукозаписывающей карьере наступил застой, как в луизианской сточной канаве. Санто это, разумеется, знал, но не обсуждал с Сэлом, не позволял ему взглянуть правде в глаза. Работа в ночных клубах была не музыкальным бизнесом, а всего лишь ресторанным. Так можно было только состариться. Иногда, хмурым утром после концерта в «Кинг румз» или в «Бизи Би» Санто предлагал Сэлу съездить посмотреть, что творится в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе, который становился тогда центром звукозаписывающей индустрии. Много раз он просил Сэла написать несколько новых мелодий и отвести их на побережье, посмотреть, на что он способен. Молодость быстро проходит. Пока не поздно, надо использовать все возможности, посмотреть мир, раздвинуть его границы. Сэл улыбался во весь рот, набитый печеньем или конфетами, кивал на очередную милашку, неизменно висевшую на его руке, и говорил: «Санто! Бросить моих поклонниц? Никогда!» Все весело смеялись, а Санто возобновлял этот разговор не раньше чем через полгода.

Как раз в то время Санто впервые увидел Кэт Балу в клубе «Фулз Раш», и приоритеты его жизни резко изменились. Интерес к карьере Сэла, точнее, к тому, что от нее осталось, заметно угас. Теперь Санто занимался устройством собственной жизни, своим будущим. Он больше не советовал Сэлу ездить по другим городам и уделял работе с ним гораздо меньше времени.

Он больше не был наставником, полным идей, хотя время от времени доставал Сэлу ангажемент на разовое выступление в каком-нибудь клубе или на промышленной выставке.

Добившись расположения Кэт и женившись на ней, Санто Пекораро отошел от дел, скорее с радостью, чем с неудовольствием, и занялся ангажементами. Он оставил свою мечту стать белым Берри Горди и резонно решил довольствоваться работой с идиотскими клоунами, стриптизершами и бездарными музыкантами. Кэти родила ему подряд троих сыновей, после чего у нее начались выкидыши. И конечно, к этому времени неуловимое, необъяснимое волшебство популярности в ночных клубах, ресторанах, телевизионных программах, это витающее в воздухе и приносящее прибыль волшебство стало испаряться, и толпы в «Касабланке» становились все меньше и меньше, пока не исчезли совсем. В будние дни в клубе почти не было зрителей, а по выходным его в основном посещали туристы из Де-Мойна, Солт-Лейк-Сити, Киото. Автобусы подъезжали прямо к дверям клуба, и водители загоняли туда туристов, как стадо овец. Им показывали знаменитое стриптиз-шоу Бурбон-стрит, традиционный, диксиленд, исполняемый несколькими старыми неграми, а напоследок предлагали послушать старый добрый нью-орлеанский фанк в его новом варианте. Это не мешало особо бессердечным туристам выкрикивать Сэлу свои заявки на исполнение какой-нибудь популярной песни. И когда Сэл за один вечер спел песню «Разве он не подлец?» четыре или пять раз, то впервые осознал, что что-то не так. Но было уже слишком поздно.

Почти в то же самое время у Сэла появился интерес к немолодым состоятельным женщинам и тотализатору. Он ставил сорок против одного. Отец его был заядлым игроком, если можно назвать заядлым игрока, делающего двухдолларовую ставку. Сэл теперь предпочитал женщин богатых. Он пришел к этому путем долгих размышлений. Женщинам он нравится. Очень нравится. А у них бывают деньги. И немалые. Чаще, чем у молодых. И он начал волочиться за немолодыми женщинами. Боже, надо же что-то делать! Ему уже двадцать шесть, для шоу-бизнеса многовато. Четыре последних года он провел в настоящей дыре, Санто был его менеджером на протяжении десяти лет, казалось, лучшие годы позади. В двадцать шесть лет! Именно так он все объяснил Руфь Валлачински, первой немолодой женщине, с которой закрутил роман. Она была маленькая, толстая и по какой-то непонятной Сэлу причине любила заниматься сексом перед огромным зеркалом.

Она посоветовала Сэлу сменить менеджера. Но Сэл долго не соглашался, как пациент, который знает, что болезнь неизлечима, но не может проглотить лекарство. Что он будет делать без Санто? Санто для него больше, чем родной отец, вечно пьяный или обкурившийся.

— Слушай, — говорила Руфь. — Я буду твоим менеджером. Ты уже знаешь, как хорошо я могу тобой управлять. — И они смеялись словно дети. — Серьезно, — настаивала она, знавшая всех деятелей шоу-бизнеса в Нью-Йорке. Деятелей театра. Деятелей звукозаписи. Деятелей телевидения. Всех этих влиятельных евреев из Манхэттена, которые управляют индустрией развлечений. Она покрутится среди них, проведет переговоры, разрекламирует его. Она рождена для этого. Разве она не из Манхэттена? Разве ее там не знают? Конечно, придется вложить капитал в этот продукт, как она говорила, чтобы сгладить все шероховатости. Чтобы сделать его презентабельным для нью-йоркской публики. Новые костюмы, новые фотографии, кое-какие предварительные мероприятия. Может быть, какое-нибудь шоу, подготовленное специально для Сэла, чтобы раскрыть все его таланты.

— Тебе нельзя ехать в Нью-Йорк недоделанным, ты сам понимаешь, хотя к тебе это и не относится, дорогой. — Она рассмеялась. Смех у нее был грудной, низкий. — В общем-то ты в порядке, но Бродвей тебе не Бурбон-стрит. Совсем даже не Бурбон-стрит. Непрофессионала они сожрут с потрохами, милый. — Она улыбалась ему. — Подумай, как здорово звучит: Нью-Йорк, а вот и Сэл Д'Аморе со своим менеджером Руфь Валлачински. Какой дуэт! Какая пара! Весь город на уши встанет. На уши. Вот так, дорогой, проведи языком здесь, лизни меня, Сэл. Поверни немного голову, малыш, а то я не вижу. Я хочу посмотреть!

Сэл выполнял каждое ее желание, а потом набрасывался на нее, на ее пышное тело. Руфь объявила, что возвращается в Нью-Йорк и там поговорит с юристами, подготовит все предварительные контракты. «Все должно быть оформлено, милый. Не зря же я еврейка». И пока ее не было, Сэл собрал все свое мужество и пришел сюда, к Санто, в этот самый кабинет, и сделал то, что считал нужным. Он очень терпеливо объяснял Санто, что вместе они уже сделали все, что могли, что времена меняются, и шоу-бизнес тоже, что ему нужен кто-то со свежими перспективами, с капиталом, чтобы вложить его в «продукт», и так далее и тому подобное. Выслушав Сэла, Санто даже обрадовался такому повороту событий. Он больше не в ответе за Сэла. За его карьеру. За его провал.

Сэл возвращался домой, напевая под нос, с необычайной легкостью на сердце. Перед ним была жаркая, влажная Эспланаде-авеню. Весь мир был перед ним, как растянувшаяся в постели блондинка. Казалось, лошадь, на которую он поставил пятнадцать против одного, рвется к финишу, на десять корпусов впереди остальных. Нью-Йорк, Нью-Йорк. Город такой великий, что его название следует повторять дважды. Улицы вымощены золотом, как говорили сицилийцам дома. Новый чертов Йорк. Сэл столько слышал о нем. Гринвич-Виллидж, Бродвей, Пятьдесят вторая улица, где девятнадцатилетний Майлз пытался завоевать славу Берда. Пеппермаунт-Лодж, где был изобретен твист. Сентрал-парк, Виллидж-Вангард. Впервые в жизни он будет делать все по высшему разряду. Никаких забегаловок на площади Таймс. Никаких ночевок на автобусных остановках, о которых ему рассказывали нью-орлеанские ребята. Нет уж, Руфь говорила, что у нее квартира на Пятой авеню. Авеню с окнами на пруд. Впрочем, не все ли равно. Весь город будет у его ног, а потом, когда богатые евреи услышат его песни, они станут в очередь, чтобы подписать с ним контракт, предложат ему мешки с деньгами, лимузины, наконец, своих женщин. Уж об этом-то он позаботится. Руфь должна понять, что их отношения будут чисто деловыми. И она поймет. Он уверен. Боже, эти женщины станут виснуть у него на шее. У рок-звезды должен быть определенный имидж. И такая толстая, неуклюжая любовница, как Руфь, хоть она и менеджер, не вписывается в этот имидж. К тому же что значит редкий секс между двумя друзьями? Особенно если эти друзья собираются переписать музыкальную историю шоу-бизнеса. Его слава превзойдет «Битлз». Никак не меньше. А Руфь станет его Брайаном Эпстайном. Его полковником Томом Паркером. Она откроет перед ним все двери на Олимп. Лестница в рай. Весь мир услышит его музыку. Танцуя под нее, даже не знающие английского будут подпевать. Женщины в далекой России станут сходить по нему с ума. Незнакомые девушки украсят стены плакатами с его изображением и будут мечтать перед сном о сексе с ним. Его песни полюбят миллионы людей. Миллионы.

Сэл напевал последнюю написанную им песню, гордо шагая по Эспланаде, он улыбался девушкам, самоуверенно кивал приятелям. Жизнь была прекрасна.

* * *

Естественно, Руфь Валлачински больше не появлялась. Через неделю он позвонил в справочное бюро Манхэттена узнать номер ее телефона. Ему сказали, что у них есть номера сотни женщин по фамилии Валлачински, из которых некоторые даже Р. Валлачински, но нет ни одной по имени Руфь.

Сэл подождал еще неделю. И запаниковал. Снова позвонил в справочную Манхэттена и после милой беседы убедил оператора дать ему телефоны всех Р. Валлачински. «Это, конечно, не по правилам, ну ладно, чего уж...» — сказала телефонистка с бруклинским носовым говором.

Ни одна из Р. Валлачински не была Руфью. Никто даже о такой не слышал, хотя некто Роджер Дж., судя по всему, гомосексуалист, вспомнил, что у него была тетя Руфь. Но она умерла в семьдесят первом, может, в семьдесят втором. Только фамилию носила Сильверу, по мужу Оззи Сильверу, и уехала жить в Кливленд. Ой, Боже, жить? Ведь она же умерла, правда? Умерла в Кливленде. А вас как зовут? Я не расслышал. Вы не приедете в наш город? Я так много слышал о Нью-Орлеане.

К началу третьей недели Сэл был уже в бешенстве. В справочном бюро Манхэттена устали от его звонков.

Сходите в вашу центральную библиотеку, посоветовал заведующий. У них есть телефонная книга Манхэттена. Она есть в каждой центральной библиотеке.

Почти через месяц после того, как Сэл дозвонился или пытался дозвониться до каждого с фамилией Валлачински во всех пяти районах Нью-Йорка, он вынужден был признать, что остался ни с чем. К тому же наговорил с отцовского телефона на двести тысяч, и телефонная компания отключила его телефон. С тех пор Джо Д'Аморе числился в телефонных справочниках вместе с одной из своих сестер.

От Руфи не было ни слуху ни духу. Сэл наконец понял, что его провели и что нет никакой Руфи Валлачински, а если и есть, то живет она не в Нью-Йорке. Все разговоры с женщиной, называвшей себя Руфью Валлачински, о славе и успехе, сексе и известности, музыке и деньгах были сплошной болтовней, настоящей дешевкой. Сэл, конечно, был вне себя. Разочарование, как комариный рой, застило ему глаза. Придется забыть о своих мечтах. По крайней мере, на время. Сэл испытывал не только разочарование, но и удивление. Значит, есть в нем что-то, что толкает женщину на подобную ложь. И значит, его можно надуть. «Вот здесь, милый, лизни меня».

Сэл чувствовал себя обворованным и в то же время ощущал нечто похожее на гордость. Оказывается, у него есть что красть. И Сэла не покидала уверенность, что у него будет еще не одна Руфь. Их будет много. Очень много. Фактически он ничего не потерял, кроме своей детской наивности и еще покровительства Санто Пекораро. Но Санто за все эти годы ничего особенного не сделал для его карьеры. Кроме того, они остались друзьями. Сэл в этом не сомневался. И он был прав. Санто — верный друг и ни разу не напоминал Сэлу о Руфи Валлачински. Так же, как о Сэнди Тернер, Билли Уортингтон, Алексисе Константин, Ванде Максуэлл, в общем, ни об одной из целого списка стареющих женщин, к которым, как все считали, влекло Сэла. Элегантно одетые, с кристальным взглядом и плотно сжатыми губами, женщины, все как одна, помогали Сэлу достичь заслуженной славы.

Сэл гордо знакомил их с Санто, а тот еле заметно улыбался и смотрел сквозь них, словно не видел, словно это были призраки.

И конечно, очень скоро они все исчезли.

* * *

— Что будешь пить? — Кэт принесла две глубокие тарелки, наполненные каватони с томатным соусом и ароматными фрикадельками. В одной лежал толстый ломоть итальянского сыра, прямо на плоской, старенькой терке. По комнате распространился сильный аромат свежего сыра и острого соуса. Кэт поставила тарелку с сыром на стол перед мужем и повернулась к Сэлу.

— Ты что будешь есть? Сядь, ради Бога. — Она кивнула на потертые кожаные кресла. — Я принесу выпить. Что бы ты хотел?

— Кэт, ради Бога, я не голоден.

— Расскажи это еще кому-нибудь, Д'Аморе. — Свободной рукой она толкнула его в кресло. — Может быть, тебе не нравится, как я готовлю? Не нравится? — Она сверкнула глазами, уверенная, что это не так, и Сэл это знал. Как обычно бывает при подобных женитьбах, Кэти очень быстро в совершенстве постигла искусство итальянской кухни. Все женщины семьи Пекораро вынуждены были это признать.

— На, держи, Д'Аморе. — Она протянула ему тарелку и, не возьми он ее, наверняка поставила бы тарелку ему на колени. — Ну, что будешь пить?

Сэл поднял на нее глаза:

— Хорошо бы яду. У тебя нет?

Глаза у Кэти слегка округлились, и она взглянула на Санто. Потом перевела взгляд на Сэла и тихо спросила:

— У тебя неприятности, Д'Аморе? Может, тяпнешь виски? — Она ласково провела рукой по его еще влажным волосам. Совсем как Ванда.

Сэл несколько раз переспал с Кэт, давно, еще до того, как она встретила Санто, когда она «гуляла сама по себе». В то время это для них ничего не значило, но с годами как-то сроднило их. Санто, разумеется, ничего не знал.

— "Джек Дэниелз"?

Сэл кивнул:

— Отлично, Кэт, спасибо.

Она пошла к двери, провожаемая взглядами обоих мужчин. Года не лишили Кэт Балу грациозности, как это обычно случается с бывшими стриптизершами, которые быстро стареют и полнеют. Даже беременность и роды не испортили ее гибкой фигуры, стройных ног, упругой груди.

Когда Кэти вышла, Санто отложил сигару и принялся тереть сыр.

— Что скажешь? — Санто грустно, по-отечески посмотрел на Сэла.

— Санто, послушай!

Санто покачал головой, стряхивая тертый сыр с пальцев в тарелку с каватони.

— Зачем? Ведь ты меня не слушаешь. Никогда. На, держи. — Он протянул терку и ломоть сыра Сэлу. Сэл поставил тарелку на стол.

— Эй, — сказал Санто, взяв вилку. — Ешь давай. Мне плевать, что там у тебя.

«Боже мой», — Сэл взглянул на свои часы: было 7.08.

— Ты что, на самолет опаздываешь? — спросил Санто.

«Это идея, — подумал Сэл, — может быть, мне выйти отсюда, доехать на такси до аэропорта, сесть в самолет и смотаться ко всем чертям. Но куда? И чем заплатить за билет? Вандиными ста тридцатью двумя долларами? Боже мой!»

Санто уже вовсю работал челюстями, поглощая свое каватони. Вдруг он заметил, что ест в одиночку.

— Ешь, ради Бога!

— Санто!

«Поесть — это такая радость, а тут всякие проблемы», — думал Санто.

— Не волнуйся, — стал он успокаивать Сэла, — мы что-нибудь придумаем. Спасем твою шкуру.

— Ты не понимаешь, Санто.

— А что тут понимать? — Санто продолжал жевать, но с лица постепенно исчезала веселость. — Ты проигрался в очередной раз. — Он указал вилкой на своего младшего друга. — А ведь я тебе сто раз говорил.

Кэти принесла стакан виски и банку пепси-колы, посмотрела на нетронутую еду Сэла и дала ему стакан прямо в руки. Пепси-колу поставила перед ним на стол.

— Спасибо, милая, — сказал Санто жене, которая вопросительно на него посмотрела, и по его тону все поняли, что это приказ уйти. В обычных обстоятельствах Санто не позволял себе ничего подобного. Она молча повернулась и гордо вышла.

Санто залпом осушил стакан и когда поставил его на стол, кубики льда звякнули о стекло. Санто перестал есть, какое-то время смотрел на Сэла, потом вздохнул и вытер губы ладонью.

— Ну ладно, сколько?

Сэл смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он не мог назвать нужную сумму. Санто ему не поверит. Он и так не верит.

— Ну что ты там бормочешь? Язык проглотил?

Сэл не мог говорить, не мог пошевелиться. Все происходящее казалось неправдоподобным. Утром он был обладателем восьмидесятитысячного выигрыша. А сейчас он зомби. Ходячий мертвец.

— Ну, какого черта, — взревел Санто, склонившись над тарелкой, как собака. — Говори, сколько тебе надо.

Сэл не сводил глаз с пустого стакана. Ему хотелось еще выпить.

— Сэл.

— Санто, — быстро проговорил Сэл, — прежде, чем я тебе это скажу, ответь мне на один вопрос.

Санто жевал фрикадельку.

— Ответь на вопрос, пожалуйста.

Сэл наклонился над столом, отодвигая в сторону тарелку с остывшей едой. Санто посмотрел на нее голодными глазами, заканчивая очередную фрикадельку.

— Санто, ты веришь в меня?

Санто перестал жевать и так и застыл с куском во рту.

— Что за вопрос!

— Ответь мне.

— Да, верю. И готов поставить последние пять долларов, если от этого зависит твоя жизнь.

«Зависит твоя жизнь». Сэла поразили эти слова.

— Я не об этом, Санто. Я хочу знать: ты веришь в меня? В мой талант?

Санто с недоумением смотрел на Сэла.

— Какого черта?

— Я серьезно. Ты веришь в мой талант? В мой голос? В мою музыку?

— Что за дурацкие вопросы? Ты же знаешь, я всегда считал тебя лучшим из всех белых певцов, которых мне когда-либо доводилось слышать, и сказал тебе об этом давно. Иначе я не стал бы тратить на тебя столько денег и времени. И я был единственным, кто не хотел с тобой переспать. — Произнеся эту длинную речь, Санто с облегчением вновь принялся за каватони.

Сэл еще ниже склонился над столом.

— Слушай, Санто. Как раз об этом я и говорю.

Не отрываясь от еды, Санто подозрительно посмотрел на него.

— Что? Ты хочешь со мной переспать?

— Нет, Санто, послушай!

— Я слушаю. — Он старался не замечать нетронутой еды на тарелке Сэла. Эту битву он проиграл.

— Санто, сколько стоит моя карьера?

Санто перестал жевать и уставился на него. В этот момент он был похож на бладхаунда: сплошные складки и морщины и чисто сицилийское презрительное выражение лица.

— Сэлли, ты о чем?

— Послушай. Сколько составит половина моего заработка за всю оставшуюся жизнь?

Прежде чем ответить, Санто отодвинул в сторону свою пустую тарелку и посмотрел на тарелку Сэла, словно спрашивая: «Будешь есть или нет?» Сэл покачал головой. Тогда Санто пододвинул его тарелку к себе и принялся тереть твердый крошащийся сыр.

— О каких деньгах идет речь, Сэл?

— Именно об этом я и спрашиваю.

Санто отложил терку и взял со своей тарелки вилку.

— Я правильно тебя понял? — Он махнул вилкой в сторону Сэла. — Ты хочешь, чтобы я продал половину того, что ты заработаешь за всю оставшуюся жизнь. По биржевому принципу.

Сэл с энтузиазмом кивнул.

— Да, сколько это, по-твоему?

Санто покачал головой и ткнул вилкой в тарелку, накрутив на нее макароны. От тарелки поднимался пар. Санто обмакнул макароны в кроваво-красный соус, поднес вилку ко рту и замер.

— Сэл, я не знаю, как это сделать. Тебе нужен юрист, тебе...

— Ты знаешь. И никакой юрист нам не нужен. Сядь на телефон, обзвони старых знакомых. Позвони тому пижону из «Электры».

— Сэл, он уже лет десять как помер.

— Тогда еще кому-нибудь. Любому, кого это может заинтересовать.

— Я не знаю, кого это может заинтересовать.

— Ради Бога, Санто!

— Сэл, что мне их, родить, что ли? Я сейчас занимаюсь устройством свадебных приемов. Дней рождения. Я ушел из большого шоу-бизнеса четверть века назад. Все, кого я знал, либо умерли, либо в больнице. Но не в этом дело. Помнишь, я не смог тебя протолкнуть.

— Санто, у меня неприятности.

— Думаешь, я не понял?

— И мне нужна твоя помощь.

— Что я должен сделать?

— Я же сказал. Послушай меня наконец. Пусть какой-нибудь проклятый биржевик знакомый тебе даст мне денег в качестве аванса, а я подпишу бумаги на получение им половины всех моих будущих доходов. От пластинок, кассет, выступлений, всего. Отдам половину прямо сейчас.

Санто жевал все медленнее и медленнее и в конце концов совсем перестал двигать челюстями, положив вилку на край тарелки. Он поводил пальцами над ароматным паром, исходящим от еды, и оценивающе посмотрел на Сэла. Затем после долгой паузы проглотил и сказал:

— Сэл?

— Санто, ведь...

— Сэл, посмотри правде в глаза.

— Не морочь голову.

— Тебе нечего продавать.

— Но я же чертовски талантлив, Санто, — закричал Сэл, вскакивая с кресла, — и ты это прекрасно знаешь. У меня — настоящий талант. — В его голосе звучала страсть.

Санто сделал рукой останавливающий жест:

— Сэл, Сэл...

— Ты должен это сделать! — с жаром продолжал Сэл, со слезами на глазах. — Ты должен. Ты же сто раз говорил, что во мне что-то есть. Что я талантлив, что у меня классные песни.

— Ты прав, дружище, — осторожно подбирая слова, сказал Санто твердо и спокойно. — Ты многого мог бы достичь. Но этого не случилось. Может быть, я виноват, может быть, ты, или вообще никто. Но посмотри, черт возьми, на факты. Тебе сколько лет? Тридцать восемь? Тридцать девять? Думаешь, на рынке острая нехватка сорокалетних рокеров?

— Не неси чепухи, Мику Джаггеру — сорок пять. А сколько Джону Хелли? Стиву Уандеру?

— Сэл, — взмолился Санто, — они были юнцами, когда выпустили первые хиты. Все возможно, когда за спиной у тебя пара хитов. Но нельзя вернуться туда, где никогда не был.

Сэл смотрел на Санто добрые полминуты. Казалось, гнев на его лице рассеялся, как табачный дым в ночном клубе.

— Санто, — произнес он тихо, — ты должен мне помочь. Должен подсказать, где взять наличные. Мне нечего продать, кроме своих песен и голоса. — Он снова сел в кресло и посмотрел на Санто. — Ты должен мне помочь.

Санто опять принялся за еду. Крупные лицевые мускулы под оливковой кожей пришли в движение.

— Ты все-таки подлец, — стал по-отечески он ворчать. — Хватило ума прийти и орать тут. Сколько раз тебе говорил, что еще никто не добился успеха в Нью-Орлеане. Сколько раз говорил, что нужно ехать в Лос-Анджелес. Наш город — настоящая дыра. — Он энергично бросил в рот, похожий на пасть, еще каватони. — Этот город — кладбище шоу-бизнеса. Старые музыканты приезжают сюда умирать. Не говорил я тебе? Это кладбище старых артистов. Но ты умнее меня, верно? Тебе не нужны мои идиотские советы. Ты сам все решил. Поверил, что какая-то старая шлюха сделает тебя звездой? Тебе было не до меня, старого Санто Пекораро. Верно? Ты ублажал старуху. Скажи, что это не так? Что я вру?

Сэл не отвечал, только смотрел в горящие глаза Санто.

— А теперь, я смотрю, ты возомнил о себе. У тебя больше нет времени заниматься карьерой. Ты только можешь работать в баре, чтобы расплатиться с долгами. Играть на свадьбах. А потом пойти на ипподром и проиграть все, что заработал за ночь. Ты что, думал, слава сама к тебе придет и пригласит на танец? Или ты хотел выиграть ее на ипподроме за двухдолларовую ставку? Или попасть на вершину славы, трахая женщин?

Сэл молчал.

Санто подобрел от звуков собственного голоса и чувствовал себя вполне уверенно, читая проповедь Сэлу. Ему и раньше приходилось не раз это делать.

— Разве я не предупреждал тебя от чрезмерного увлечения ставками? Разве не говорил, что на скачках играют одни неудачники? Я без конца повторял тебе это.

— Ради Бога, Санто...

— Нет уж, черт возьми! Дай мне все сказать. Раз явился и просишь то, что ушло навсегда, да еще с идиотской идеей собрать таким образом денег, наберись терпения и выслушай все до конца.

Сэл откинулся в кресле и бросил взгляд на часы: 7.22. «Как бежит время! Словно песок в песочных часах...»

Санто снова перестал есть, но тарелку не отодвинул.

— Да, это верно. Достичь ты мог очень многого. Среди белых певцов и композиторов я не встречал никого талантливее тебя. Грандиозный успех тебе был обеспечен. Но ты лентяй, дружище. Напишешь песню за час, а заработать не хочешь! Смотрел на меня как на кретина, если я советовал тебе изменить немного припев. Ты же гений, черт тебя возьми! Дюк Эллингтон, Пол Маккартни, Рэй Чарльз, Коул Портер — в одном лице!

— Санто, у меня мало времени.

— Заткнись! Молчи и слушай! Я еще не все сказал. — Санто схватил со стола банку пепси-колы. — Знаешь, я до сих пор считаю, что ты можешь многого достичь, но, выражаясь языком игроков, я на тебя не поставил бы. И знаешь почему? Не потому, что твоя музыка устарела. Вовсе нет. Допустим, сейчас все пишут на синтезаторах. Музыка компьютеров. При всем желании ты не найдешь сегодня в хит-парадах стоящей мелодии. Все популярные певцы сидят на морфии. И все-таки ты и сегодня мог бы достичь очень многого. Но не достигнешь. И знаешь почему? Потому что человек не меняется, Сэл. Ты — разгильдяй! Разгильдяем и останешься. Ты променял свой талант на выпивку, сигареты, кокаин, покер, скачки, пытался всего добиться легким путем, без усилий. Мужик, который ищет спасения на ипподроме и у богатых старух, не мужик. Мужик, который... Эй, ты куда?

Уже у самых дверей Сэл обернулся. В его глазах стояли слезы.

— Очень мне надо сидеть здесь и слушать, как ты распекаешь меня, будто последнюю шавку! Как ты ругаешься.

Санто удивился и не на шутку встревожился.

— Сэл, прости меня. — Он показал на кресло. — Садись, дружище. Я не хотел.

— Ты просто не понимаешь! — кричал Сэл, облокотившись на стол. — Я влип по уши. По уши! У меня сейчас нет ни минуты. Даже на то, чтобы сидеть здесь и слушать, что я за дерьмо!

— Хорошо, хорошо! — Санто протянул ему руки. — Я счастлив тебе помочь. Потому и хотел показать, как низко ты пал.

— Поверь, Санто, я сам это знаю. И не надо мне говорить.

— Ну, ладно, — примирительно произнес Санто.

Процедура наставления выполнена, теперь пора оказать отеческую помощь.

— Не волнуйся! — Он подцепил вилкой несколько макаронин и, подняв, стал изучать. — У меня есть счет в банке, о котором Кэти не знает. На яхту копил. Но зачем она мне? — Он отправил в рот макароны. — У меня там три тысячи. Потом решим, как ты мне их отдашь. — Он задумчиво жевал. — Сколько тебе нужно?

— Сто восемьдесят тысяч, — выпалил Сэл с сильно бьющимся сердцем.

Санто перестал жевать и уставился на него. Потом усмехнулся:

— Я серьезно, Сэлли. Сколько, скажи!

— И я серьезно. Сто восемьдесят тысяч.

Улыбка медленно сползла с лица Санто.

Впервые в жизни, отметил про себя Сэл, Санто оставил еду.

— Сто восемьдесят тысяч? — медленно произнес Санто, делая паузы между словами.

Сэл кивнул.

— Долларов?

Сэл снова кивнул.

Санто умолк, и лицо его с выражением недоверия стало похоже на карнавальную маску, а голова ходуном заходила.

— Не может быть, Сэл, — выдохнул он.

— Хотел бы я, чтобы слова твои оказались правдой.

Санто во все глаза смотрел на него. Потом наконец заговорил, почти шепотом.

«Как сквозь сон», — подумал Сэл.

— Как же ты умудрился проиграть такую кучу денег?

Сэл пожал плечами.

— Это было непросто.

Санто кивнул:

— Представляю. — Оба сидели, уставившись друг на друга. — Расскажи, я хочу знать.

Сэл достал сигарету, спички и прикурил.

— Я переставлял ставки у Малыша Джонни. — Санто ахнул. — Поимел с этого навар. Все шло хорошо, пока...

— Постой. — Санто поднял руку. — Я что-то не понял. Ты хочешь сказать, что стащил у Джонни Венезия сто восемьдесят тысяч долларов? Да?

— Именно так.

— Боже! — В голосе Санто было отчаянье. — На этот раз ты по-настоящему влип.

— Я пошел ва-банк. И проиграл.

Санто принялся грызть свою уже потухшую сигару.

— Когда это случилось?

— Пару часов назад.

— Братья Венезия уже знают?

— Узнают в десять часов, когда Альберт Кастилья придет в бар «Спортивная жизнь» и потребует свой четвертьмиллионный выигрыш.

Санто неподвижно сидел в кресле, жуя кончик сигары, и испытующе смотрел на Сэла. И Сэл впервые за весь день почувствовал себя таким одиноким. Он знал, что Санто всеми силами постарается вытащить «своего мальчика» из этой истории. Если кто-то и мог найти выход из создавшейся ситуации, так это был только Санто Пекораро.

Несколько минут Санто мусолил свою сигару, не сводя глаз с Сала и постукивая пальцами по ручке своего кресла, затем наклонился к нему.

— Ты мне вот что скажи, — спросил он мягко, — задумывался ли ты над тем, что если ты проиграешь, то никогда не расплатишься? Ведь ты не зарабатываешь и трехсот долларов в неделю.

Сэл всплеснул руками.

— Санто, я никак не мог проиграть.

Здоровяк умудрился понимающе кивнуть и в то же время неодобрительно покачать головой. Он подошел к одному из шкафов, выдвинул до отказа набитый ящик, достав рукой до дна, пошарил.

— Санто, — взмолился Сэл, — помоги! Я в отчаянье.

— Чересчур ты красивый, — сказал Санто, возвращаясь к столу со старым железным ящичком, принадлежавшим еще Карло-боксеру, отцу Санто. Тяжело опустившись в кресло, Санто подобрал полы халата и вытащил из кармана связку ключей.

— Слишком красивый. Твои родители, видно, очень старались, когда тебя делали. — Он открыл маленьким ключом ящичек. — Только о мозгах твоих не позаботились. — Санто вытащил из ящика не то кожаный мешочек, не то кошелек, вынул из него пачку купюр и, быстро пересчитав, положил на стол перед Сэлом.

— Тысяча шестьсот долларов, — объявил он, — все, что у меня есть.

Сэл перевел взгляд на Санто.

— Санто, они меня не спасут.

И снова Санто Пекораро по-отечески покачал головой.

— Ты придурок. Они тебя очень даже спасут. Сейчас положишь эти деньги в карман, поймаешь такси, доедешь до аэропорта и сядешь на любой рейс, чем дальше уедешь, тем лучше. В Анкоридж, на Аляску или в Фэйрбэнкс можно без паспорта. Сойдешь с самолета, переменишь имя, сделаешь пластическую операцию, женишься на эскимоске и никогда больше не вернешься сюда. — Санто умолк и снова принялся жевать сигару.

Сэл с минуту смотрел на Санто, затем пододвинулся к нему и спросил:

— Надеюсь, ты шутишь?

— Только насчет эскимоски. Все остальное совершенно серьезно.

— Я не могу просто так убежать, — сказал Сэл и тут же подумал: «Разве не об этом я мечтал последние три часа?»

— Хочешь не хочешь, а придется, если дорога жизнь. Выбора нет.

Сэл наклонился к Санто:

— Поговори с Венезия. Может, договоришься с ними?

— Договорюсь о чем?

— Не знаю, — взмолился Сэл. — Я полагал, ты что-нибудь придумаешь.

— Что я могу придумать?

— Боже, Санто, я...

— Послушай, — резко перебил его Санто, — обрисую тебе положение. — Он вынул изо рта сигару и выплюнул кусок обмусоленного табачного листа. — Ты должен им сто восемьдесят тысяч долларов. Но ста восьмидесяти тысяч ты не заработаешь за всю свою проклятую жизнь. Чем же будешь расплачиваться? — Сэл хотел ответить, но Санто рта не дал ему раскрыть. — Расплатиться с ними ты можешь только одним. Знаешь чем?

Сэл знал, но промолчал.

— Своей кровью. И если хотя бы на минуту у тебя появилась надежда, что они не явятся за расплатой, значит, ты глупее, чем я думал.

Сэл едва заметно кивнул.

— Им надо будет окупить ставку Альберто Кастильи. Сто восемьдесят тысяч — большие деньги. Малыш Джонни Венезия не отдаст сто восемьдесят штук просто так. — Санто ткнул мокрым кончиком сигары в узкую грудь Сэла. — Они тебя поймают и убьют. Вне всякого сомнения... И меня тоже, если узнают, что я помог тебе бежать из города, дал денег. — Он указал на лежавшие на столе купюры. — Сто восемьдесят тысяч — солидная сумма. Для кого угодно. — Он снова сунул сигару в зубы. — Бери деньги, садись в самолет и лети отсюда подальше, через год-другой позвонишь мне, тогда что-нибудь придумаем. А сейчас немедленно смывайся. — Санто так резко встал с кресла, что из-под халата выглянула поношенная красная майка с надписью БРО БРИДЖ, ЛУИЗИАНА — МИРОВАЯ СТОЛИЦА ЛОВЛИ РАКОВ.

Обойдя стол, Санто сгреб со стола все купюры и отдал их Сэлу:

— Бери деньги и сматывайся.

Сэл поднял на него глаза полные слез.

— Санто, я не могу уехать из Нью-Орлеана. Я ни на день его не покидал. — По его щеке бежала слеза. — Куда я поеду? Куда? Я нигде никого не знаю.

Санто с размаху шлепнул Сэла ладонью. Тот откинул назад голову, и рука его инстинктивно поднялась для защиты.

— Не надо! — испуганно крикнул он, видимо подумав о том, что этот шлепок ничто в сравнении с тем, что его ожидает.

— Слушай меня, сопляк, — заревел Санто, нависая над Сэлом, — слушай меня, потому что я хочу спасти твою чертову шкуру. На этот раз ты здорово залетел, неужели не понимаешь? Ведешь себя будто дитя малое. Ждешь, что придет мама и уберет за тобой. Тебе сейчас никто не поможет. Будь хотя бы раз в жизни мужчиной. Ты должен заплатить за то, что натворил. Сейчас же мотай из города, а то, клянусь тебе, утром братья Венезия вырежут твое сердце и скормят своему питбультерьеру. — Он схватил Сэла за руку и принялся стаскивать с кресла. — Бери деньги и мотай отсюда. Сейчас же.

Сэл изо всех сил пытался вырвать руку из цепких пальцев Санто и умолял:

— Позволь мне остаться здесь, Санто. Спрятаться у тебя на несколько дней, пока чего-нибудь не придумаем. Пожалуйста. Мы непременно придумаем.

Санто еще сильнее вцепился в руку Сэла и, обдав его запахом чеснока, рванул к себе.

— Ты знал, с кем связывался. И это твои проблемы. Не взваливай все на меня и мою семью.

— Санто...

— Все Венезия сумасшедшие. Им ничего не стоит убить человека. Им на все плевать. Помнишь, что они сделали с Джо Зито, когда узнали, что он стукач? Пристрелили ублюдка в его же собственном доме во время завтрака; пробили ему башку, потом и старуху мать кокнули. Почти слепую. Ей было шестьдесят семь. Венезия все такие. Они хуже арабов. Мне надо думать о Кэт и детях.

— Санто...

— Если ты решил спустить жизнь в сортир, это твое дело. — Он сунул деньги Сэлу в кулак и повел его к дверям. — И не проси меня рисковать семьей из-за собственной глупости.

— Санто, я не знаю, смогу ли я...

— Ты должен. У тебя нет выбора. — Санто вытащил Сэла в длинный коридор с высоким потолком и поволок к выходу.

— Хоть сейчас будь разумным, Сэлли.

Неожиданно дверь в квартиру Санто открылась, и на пороге появилась Кэт Балу. Мужчины уставились на нее. Кэт быстро оценила ситуацию и поняла, что здесь что-то не так, что-то неладно.

— Сэл уже уходит? — Она удивленно подняла брови.

— Да, мне тут надо, Кэт... — начал Сэл беззаботным тоном.

— Ему надо кое-куда съездить, — подхватил Санто.

Кэт с недоверием осмотрела их с головы до ног.

— Ага, понятно. Но как же он уйдет без пальто? В такую погоду недолго схватить воспаление легких. У меня есть куртка, ему как раз подойдет.

— Кэт, — запротестовал было Сэл, но она уже скрылась за дверью и вскоре вернулась с черной кожаной курткой.

— Вот, возьми. — И она набросила куртку на Сэла. Та оказалась ему как раз впору.

— Малыш, — запротестовал Санто, — она же совсем новая.

— Подумаешь, — хмыкнула Кэти, — как-нибудь занесет ее нам.

Мужчины молча переглянулись, и Санто тихо сказал:

— Да, конечно, занесет.

Сэл стал было снимать куртку, но Санто подтолкнул его к выходу и прошипел:

— Оставь.

— Я не хочу...

— Оставь, Христа ради. — Санто распахнул дверь и осторожно выглянул на темную улицу.

— Сэл, — позвала из коридора Кэти.

Мужчины повернулись к ней.

— Разве ты не поцелуешь меня на прощанье?

Сэл растерянно покачал головой:

— Мне надо идти, Кэт.

— Ах так, — надулась она, — а я еще тебе свою куртку даю. Ведь неизвестно, когда ты снова появишься. — Она протянула к нему руки, приняв позу, словно девушка в стриптизе. Санто подтолкнул Сэла к жене.

— Поцелуй ее.

Сэл подошел к Кэт, обнял ее. Даже без каблуков она была выше его дюйма на три. Женщина прижалась к Сэлу, обняла его шею руками, легонько укусила за щеку.

— До скорого, Д'Аморе?

Он кивнул.

— Постараюсь поскорее.

Санто уже снова тащил его к выходу. Сэлу так не хотелось уходить.

— Пока, Д'Аморе, — крикнула Кэт им вдогонку. Санто уже тащил Сэла по ступенькам. Снова моросило. Санто озирался по сторонам. В конце квартала проехала машина, ослепив их фарами. Санто еще крепче вцепился в Сэла. Машина промчалась мимо и скрылась из вида. У Сэла снова появилось странное ощущение: где я? кто я?

— Деньги взял? — спросил Санто.

— Что? — тупо спросил Сэл.

— Тысяча шестьсот, что я тебе дал, у тебя?

— А... кажется, да.

— Где они?

Сэл принялся шарить в карманах. Затем протянул Санто руку. Деньги все еще были зажаты в кулаке.

— Да положи ты их в карман. А еще у тебя есть деньги? — поинтересовался Санто.

— Что-то около ста тридцати двух долларов, нет, ровно сто тридцать два.

— Достаточно, чтобы вырваться из города и где-то прожить некоторое время. — Он приблизился к Сэлу и сказал шепотом, хотя улица была совершенно пустынна: — Ты мог бы позвонить мне через несколько недель, и я выслал бы тебе денег. Но эти люди, — он покачал головой, — они выследят, кого хочешь. Может, прослушивают мой телефон. — Он положил свою ручищу Сэлу на шею и привлек его к себе. — Сэлли, я люблю тебя, ты это знаешь.

Сэл почувствовал, что плачет.

— Знаю, дружище.

— Но я должен думать о сыновьях, Сэлли. Будь это Де Маркоссы, или Монтелеон, или даже Скализы, но не Венезия. Они же просто зверюги.

— Знаю, Санто, — Сэл всхлипнул, — знаю.

Санто крепко и неловко обнял его, поцеловал в губы.

— Прости, Сэл.

— Все в порядке. И я буду в порядке, — сказал Сэл, а сам подумал: «Нет, я никогда не буду больше в порядке».

Санто отпустил его и подтолкнул вперед:

— Иди. Лови такси. Уезжай отсюда. Не останавливайся, пока на земле не появится снег. — Он повернулся и пошел к дому. Сэл смотрел, как за ним закрывается большая белая викторианская дверь. Холодная изморось медленно кружилась в свете фонарей, совсем как водоросли, которые Сэл видел в озере Понтшартриан. На миг ему показалось, что и сам он находится под водой. «Что теперь? — спросил он себя. — Что мне теперь делать?»

— Сэл, — Санто вернулся. В руках у него был зонт. — Слушай, в последнюю субботу каждого месяца звони мне в... в бар «Сазерак» в Фэйрмонте.

— В последнюю субботу каждого месяца? — медленно повторил Сэл, плохо соображая. Все происходящее было похоже на сказку.

— Да. — Глаза у Санто блестели. — По-моему, это совершенно безопасно. Туда звонят со всего мира. Номер не выследишь. Так ты понял? Последняя суббота. В бар «Сазерак». Я буду ждать твоего звонка. Понял?

— Последняя суббота каждого месяца, — как попугай повторил Сэл. — В бар «Сазерак».

— Погоди, — Санто о чем-то подумал, нахмурив брови. — В десять часов. Звони в десять часов по нью-орлеанскому времени. Нужны будут деньги — вышлю. С главного почтамта.

— Спасибо, — сказал Сэл, через силу улыбнувшись. — Спасибо за все, Санто. — Он протянул руку, и Санто вложил в нее зонт.

— Вот, возьми.

— Спасибо. Санто, — снова сказал Сэл из-под зонта, но не сделал ни шага.

— Тебе пора сматываться!

— Знаю. Голова плохо варит сегодня.

Санто добродушно усмехнулся.

— А когда она у тебя хорошо варила?

Сэл тоже попытался усмехнуться и подумал: «Вероятно, нас уже взяли на мушку. Так и умрем с этими идиотскими ухмылками».

Санто смотрел по сторонам.

— Такси не проезжало?

— Нет еще.

— Ну, тебе пора.

— Знаю. — Он втянул голову в плечи, застегнул куртку до самого верха.

— До встречи, дружище!

Сэл повернулся и пошел по улице.

— Сэл, Сэл, — Сэл оглянулся. — Слушай, я выведу «кадиллак». Он у меня стоит на парковке Винсента Феррары.

— Зачем? — уставился на него Сэл.

— Зачем? Отвезу тебя в этот чертов аэропорт, вот зачем.

Сэл покачал головой.

— Не надо, подумай о Кэт и детях.

— Не строй из себя героя, Д'Аморе, — проворчал Санто. — Тебе не идет. — Он быстро пошел в противоположную сторону, сверкая белыми пятками в тапочках.

— Тебе нельзя в аэропорт, — крикнул Сэл. — Ты же в халате.

— Это неважно.

Санто остановился возле узких деревянных ворот, за которыми шла дорожка между его и соседним домом, и обернулся к Сэлу.

— Уйди со света. Сейчас выведу «кадиллак». Не хочу, чтобы Феррара видел тебя со мной.

Сэл сделал шаг назад, глядя себе под ноги, а когда поднял глаза, Санто уже не было. Сэл уставился на ворота, за которыми тот исчез. Слава Богу, Санто отвезет его в аэропорт. Может быть, по дороге они что-нибудь придумают и ему не придется уезжать. Должен же быть какой-то выход. Но если даже не придется улетать, спасая жизнь, он все равно должен поговорить со своим менеджером. Он не готов остаться один на один со своими проблемами. Санто придумает что-нибудь вроде этого — бар «Сазерак» — последняя-суббота-каждого-месяца. Он это умеет. И может быть, все-таки найдет выход.

Волна страха тошнотой подступила к горлу, крик, возникший в легких, застрял где-то между зубов, когда он, повернув голову, увидел двух мужчин в длинных плащах, они направлялись прямо к нему. Шли очень быстро, прижавшись друг к другу. Сэл буквально врос в стену дома и в ужасе смотрел, как они приближаются. Колени у него дрожали, сердце готово было выскочить из груди. Эти двое уже почти поравнялись с ним. В их мокрых плащах отражался свет уличных фонарей, резиновые подошвы поскрипывали. Они прошли мимо, видимо, не заметив Сэла. Один из них говорил нежным, как у женщины, голосом:

— Сволочь! И это после всего, что я для него сделал! Ни гроша ему, ни гроша не дам, пусть подыхает с голода, мне наплевать.

Они стали спускаться по Эспланаде-авеню.

Сэл жадно глотнул влажный воздух и попытался успокоиться. Надо же! Из-за каких-то двух гомиков, которые прошли мимо, его чуть удар не хватил. Неужели так теперь будет всегда? Тогда Венезия могут не обременять себя его убийством. Он сам помрет за месяц, да что там месяц! За неделю. От разрыва сердца. Если вдруг кто-нибудь окликнет его по имени.

— Сэл! — позвал его кто-то с улицы. Не Санто Пекораро. Нет. — Сэл!

Сэл почувствовал, как у него зашевелились на голове волосы. Ноги отяжелели, словно налитые свинцом, руки похолодели. Пока он смотрел вслед двум гомикам, к нему бесшумно подъехала машина. Водитель опустил стекло. Сэл в страхе искал глазами направленное на него дуло автомата. Что предпочитают братья Венезия? «Узи» или все еще обрез двенадцатого калибра? Но вместо этого дула Сэл увидел улыбающееся лицо своего отца. Какого черта старик Джо сидит в лимузине Венезия?

И тут вдруг до Сэла дошло, что это не роскошный лимузин Малыша Джонни, роскошный и белый, а обшарпанное желтое такси Джо Д'Аморе, который рассматривал сына сквозь пелену дождя.

— Какого хрена ты здесь торчишь под дождем. Сэл? — завопил Джо. — Привидение, что ли, увидел?

Сэл сглотнул и подумал: «Нет, не видел, сам чуть не стал привидением».

— Ты разве не играешь сегодня в «Кинг Луи»? Садись, подброшу.

Сэл огляделся. Санто Пекораро и его черного «кадиллака» нигде не было видно.

— Ты ждешь кого-нибудь? — кричал Джо Д'Аморе. — Ну подойди поближе, а то ору на всю улицу.

Сэл медленно вышел на свет и направился к помятому канареечного цвета «форду».

— Привет, папа Джо, — сказал он едва слышно, наклонившись к окну водителя.

Джо Д'Аморе высунулся из окна и взял сына за руку.

— Выглядишь хуже некуда, Сэлли. Опять не спал, что ли? — Он открыл заднюю дверцу. — Садись, подвезу к «Кинг Луи».

Сэл снова осмотрел улицу во всех направлениях. Где же Санто? На мгновение мелькнула позорная мысль, что Санто бежал. Может быть, даже к Венезия, сообщить. Но тотчас же, устыдившись своего подозрения, Сэл мысленно попросил у Санто прощения.

— Сэлли, ты мне всю обивку намочишь!

Пожалуй, самое лучшее уехать с Джо. пока не вернулся Санто с «кадиллаком». Во всяком случае, для Санто. Ведь он не из пугливых, а опасается, как бы его не увидели с Сэлом. Уехать прямо сейчас. По крайней мере, это достойно мужчины.

— Ради Бога, Сэл! — добродушно заорал Джо. — Давай залезай, не торчи под дождем.

Сэл быстро закрыл зонт и юркнул в машину, закрыв за собой дверцу.

— Да что это с тобой? — спросил Джо, заводя мотор и съезжая с тротуара. — К скольким тебе в «Кинг Луи»?

Сэл обернулся как раз в тот момент, когда «кадиллак» Санто медленно выезжал из-за угла. Он смотрел, как по мере удаления «кадиллак» становился все меньше и меньше. Он все сделал правильно.

— Сэлли!

— А? — Он повернулся, в огромном стареньком зеркале заднего вида увидел удивленное лицо отца. Зеркало тянулось от одного края машины до другого. На нем, как ни странно, висел монашеский нарамник, полученный Джо при первом причастии. Этому нарамнику было уже, пожалуй, полвека, но Джо умудрился сохранить его в целости. На приборной доске, за фигуркой Богородицы виднелась фотография матери Сэла, ширококостной изможденной оклахомской женщины, умершей двадцать два года назад от рака. Фотография была обернута дешевенькими, но бережно хранящимися четками — бабушка Джо Д'Аморе привезла их с собой на корабле из Палермо. Тогда это была ее единственная ценная вещь. Ее приданое. Приборная доска машины Джо служила ему алтарем, переносным местом поклонения.

— Так к скольким тебе туда? — повторил он.

— А... — Сэл никак не мог понять, о чем говорит старик. — Ты спрашиваешь, который час?

— Боже мой, сынок, — засмеялся Джо, — опять травкой балуешься. Совсем обкурился, вот и стоишь тут один под дождем.

Поворачивая за угол, Джо Д'Аморе весело сверкнул глазами, и в них Сэл заметил хорошо знакомую алкогольную пелену.

— Когда концерт? В восемь? У нас еще десять минут. Поедем по Декатур, как раз и успеем. — Одной рукой он крутанул руль, и машина резко развернулась, другой стал протирать стекло.

— Так что ты тут делал один под дождем? Слышишь, сынок, — продолжал он, так и не дождавшись ответа. — Это надо было видеть. Я с Питом Лижуном и Табби Галлота... Ты ведь знаешь Табби Галлота? Короче, мы с Питом и Табби Галлота были на скачках. Там такая лошадка! Забыл, как зовут. Как же ее там? Ладно, не важно, забыл, бежала по шестой дорожке, может взять шестнадцать к одному, даже семнадцать к одному, такая хорошая лошадка. А Табби Галлота и Пит... Ты ведь помнишь Табби Галлота? Он был женат на Максине, сестре Данни О'Брайена. Короче, ему и Питу понравилась другая лошадь, Фронт и Сентер. Странно, имя этой запомнил, а той, что понравилась, нет. Наверное, старею.

Они подъезжали к собору Святого Луиса, и Джо Д'Аморе машинально перекрестился.

— В общем, Питу и Табби понравилась та, другая, Фронт и Сентер, страшно понравилась, но мне-то приглянулась другая, имя забыл, и мы с Питом и Табби все ходили, ходили, туда-сюда, туда-сюда, они хотят поставить на Фронт и Сентер, а я на ту лошадку, они на Фронт и Сентер, а я на ту лошадку... Короче говоря, пилили они меня, пилили, пока я не изменил ставку на Фронт и Сентер. А моя лошадка взяла да и выиграла и принесла сорок два к одному. Больше на этот чертов ипподром ни ногой с Питом Лижуном и Табби Галлота. Твоя тетя Лилиан говорит, что уже месяц тебя не видела. — Он снова уставился на отражение сына в зеркале. — Может, заедем, поужинаешь?

В его руке появилась обернутая в бумагу бутылка, он поднес ее к губам, большим пальцем открутив крышку.

Сэл слышал, как отец заглатывает виски. Джо поморщился, рыгнул и протянул бутылку Сэлу.

— Хочешь тяпнуть, сынок?

Сэл смотрел на отца и уже в который раз думал: "Как меня угораздило быть твоим сыном? Как меня угораздило? Я унаследовал все твои плохие привычки, потому что хороших у тебя не было. Я такой же коротышка, как и ты. Я такой же игрок. Такой же неудачник. А в детстве ты болтался с Джонни Венезия. Был у него на побегушках, таскал ему бутерброды, открывал пиво. Только потому он и не гнал тебя. Кролик, живущий с волками. Ягненок на убой. Совсем как я сейчас.

— Тяпни немного, сынок. — Джо потряс бутылку, и виски забулькало. — Согреешься.

Джо был невысокого роста, седой, в грязной кепке и дешевой какой-то невообразимой одежде. Человек никчемный, которому на роду написано водить такси в пьяном виде. Не самый лучший пример для подражания сыну.

— Давай, — сказал Сэл хрипло, взял бутылку, откинулся на сиденье и глубоко вздохнул.

— Правильно, сынок, — подбодрил его Джо. — Надо же согреться.

«Какая же ты сволочь, — думал Сэл, — сволочь и неудачник. Я весь в тебя».

Сэл запрокинул голову и влил в рот дешевого виски. Горло обожгло, глаза затуманились. Алкоголь пробежал по кончикам нервов и словно кувалдой ударил по мозгам. Сэл вдруг увидел себя висящим на электрическом проводе под потолком своей маленькой убогой квартирки. Это был выход из положения. Из любого положения. Во всяком случае, им всегда можно было воспользоваться.

— Твоя тетка Лилиан беспокоится о тебе, — говорил Джо, — заглянул бы к ней. Ты же знаешь, Лилиан всегда о ком-нибудь беспокоится. — Он обернулся и взял у Сэла бутылку, отпил немного и поставил бутылку в специальное углубление между сиденьями. — Эта Лилиан, — сообщил он, вытирая ладонью губы, — собирается свести меня с Френсиз Дюпре, вдовой с Мьюзи-стрит. Знаешь ее? Они вместе ходят на мессу в храм Святого Антония. Помнишь, ее мужа удар хватил, когда по дороге на работу он наехал на кучу народа на автобусной остановке перед кладбищем? Наделал делов. Двое погибли. Одна из них — беременная девчонка. Помнишь, в газетах писали? — Сэл не отвечал, словно загипнотизированный бессмысленной болтовней отца. Казалось, он сейчас ничего не воспринимал. — Ох, она симпатичная, сынок. Глаза голубые, сама ладненькая, следит за собой, ты меня понимаешь? Среди итальяшек я, пожалуй, единственный люблю худеньких. — С этими словами Джо достал из-за пластмассовой Богородицы фотографию покойной жены, поднес к губам и громко чмокнул. Затем торжественно поставил на место.

Сэл смотрел через плечо отца на дорогу. Дождь продолжал моросить, даже не дождь, а какая-то жидкая изморось. Они уже были на Кэнал-стрит и двигались по Французскому кварталу в противоположную от реки сторону.

— Что ты об этом думаешь, сынок? — продолжал Джо. — Я сказал Лилиан, что слишком стар для этого. И знаешь, что ответила твоя тетя Лилиан? Твоя тетя Лилиан сказала: Джо, ты самый молодой из всех, кого я знаю. — Он гордо улыбнулся. — И в это воскресенье Лилиан устроит большой обед со спагетти, и она, и Джорджи, и я, и Френсиз — все сядем, будем есть, потом поедем в Шалметт и пойдем в кино. Я в кино не был лет пятнадцать. А на свидании — сто пятьдесят. Свидание, к чертям собачьим! Ну, что скажешь? — Сэл смотрел на отражение его сияющего лица.

— Я хотел тебя спросить, сынок, — Джо продолжал улыбаться. — Хотел спросить, нет ли у тебя немного деньжат для меня на пару недель. Свидание с Френсиз и все такое, а тут еще миссис Чуккиа требует плату за квартиру. Я, кажется, проиграл деньги за квартиру, когда поставил на лошадь Фронт и Сентер, а та лошадка, как она бежала, надо было видеть, сынок. Всего на пару недель.

Джо пересек две полосы движения и остановился у вращающихся дверей отеля «Кинг Луи». Швейцар под огромным разноцветным зонтом хотел было открыть дверцу такси, но, узнав Сэла, отошел, нахмурившись.

Джо обернулся и посмотрел сыну в глаза.

— Всего на пару недель. Пока на ноги не встану. Та лошадка совсем меня из колеи выбила.

«Я весь в тебя, — думал Сэл, — такой же неудачник».

— Да, кажется, что-то есть. — Сэл вытащил из пачки, которую ему дал Санто, пять сотенных купюр, сложил вдвое и незаметно вложил отцу в руку, хотя прятаться было не от кого.

— Ого! — воскликнул Джо, держа деньги веером, как карты, — вы только посмотрите. Что, крупный выигрыш, сынок?

— Да вроде того, папа.

При слове «папа» глаза старика подобрели. «Совсем как маленький».

Он перегнулся через спинку сиденья и взял Сэла за руку.

— Ты хороший мальчик, Сальваторе. Твоя мама всегда это говорила, и это чистая правда. — Старый пьяница чуть не плакал. — Я их тебе верну, сынок. Через пару недель встану на ноги и обязательно отдам.

«Конечно, отдашь, — подумал Сэл, — так же, как я отдам свой долг Джонни Венезия».

— Ты такой хороший мальчик, Сальваторе. Твоя мама всегда это говорила.

Пора уходить, сказал себе Сэл. Он посмотрел в окно на ярко освещенный вход «Кинг Луи». В холле за огромной стеклянной дверью прохаживались люди. «Я проработал здесь три месяца по шесть раз в неделю, — думал Сэл, — а ощущение такое, будто я здесь впервые. Словно с луны свалился».

— Я только на ноги встану...

Пора уходить.

— Послушай, папа, — перебил его Сэл, открывая дверцу, — мне пора на концерт, я опаздываю.

Джо взглянул на часы.

— Эй! Да ты уже опоздал. Беги скорее, сынок.

Сэл вышел на красную ковровую дорожку и захлопнул за собой дверцу. Поколебавшись мгновение, наклонился к отцу.

— Послушай, папа. Береги себя. Если мне вдруг придется уехать или еще что-нибудь случится. Береги себя, слышишь?

Глаза Джо блеснули.

— Тебя что, приглашают в Лас-Вегас или еще куда-то в этом роде?

Сэл через силу улыбнулся.

— Как знать, папа. Как знать.

Джо Д'Аморе просиял от гордости.

— Ах, Сальваторе, я всегда знал — тебе улыбнется счастье. Что я тебе говорил? Ты слишком талантлив, чтобы торчать здесь.

— Прошу тебя, папа, береги себя. Хорошо?

Джо высунулся из окна и нежно потрепал сына по шее.

— Ты хороший мальчик, Сэл. Я люблю тебя, сынок. Я очень тебя люблю.

Он с ожиданием смотрел на своего единственного сына.

«Скажи! — думал Сэл. — Ну скажи ему! Что тебе стоит. Скажи ему то, что он хочет ус...»

— Мне пора, папа. — Сэл резко выпрямился. — Береги себя.

— Я люблю тебя, Сальваторе, — повторил Джо, печально улыбаясь.

«Боже. — Сэл повернулся лицом к отелю. — Я не хочу туда». Он обернулся к отцу. Тот показал ему поднятый большой палец.

— До свидания, Джо, — пробормотал себе под нос Сэл. — Мне пора.

Он поднялся по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, подошел к вращающимся дверям и толкнул их.

В холле отеля яблоку было негде упасть. Сезон парада «Марди Грас». Скверная погода всего лишь загнала любителей развлечений, под крышу, но ни на минуту не отменила всеобщего веселья. Туристы бродили по отелю, проталкиваясь то к одному, то к другому бару. На одном лишь первом этаже «Кинг Луи» их было четыре. В одном баре играл диксиленд, звуки разносились по всему зданию. В нескольких шагах от Сэла громко переругивались мужчина и женщина. Никто не обращал на них внимания. Другая пара на мягком плюшевом диване предавалась страсти, на какую способны только двое одетых людей. На них тоже никто не обращал внимания. "Чертов «Марди Грас», — подумал Сэл.

Портье, осаждаемый толпой толкающихся, требовательных постояльцев, все же заметил Сэла и бросил осуждающий взгляд на его джинсы, фланелевую рубашку и плохо сидящую куртку.

«Зачем я здесь? — спрашивал себя Сэл. — Чего доброго, опоздаю на самолет. Надо сматываться».

Он обернулся и сквозь шумную толпу увидел своего отца в блестевшей от дождя машине, со своей дурацкой улыбкой и большим пальцем, поднятым так, словно он собирался воткнуть его Богу в задницу.

«Боже мой, зачем я здесь? Который час? Зачем я вышел из отцовской машины? Здесь мне нельзя оставаться. Почему я не попросил его отвезти меня в аэропорт? Надо скорее сматываться. Черт! Еще не поздно. Еще можно выйти на улицу, вскочить в машину, и через пятнадцать минут я буду в аэропорту. Нет, — решил он. — Не надо. Не впутывай старика. Постарайся не впутывать. Пойду возьму свой смокинг. Со смокингом и пианино я где угодно проживу. Но под каким именем мне выступать? Ладно, сейчас не до этого. Пойду возьму свой смокинг, а потом Джо уедет, и я смогу убраться отсюда. Это уже что-то вроде плана, — говорил он себе. — Не теряй чувство юмора. Действуй только по плану. Прежде всего нужен смокинг. Просто забрать этот чертов смокинг, и все».

Сэл стал проталкиваться сквозь толпу, работая локтями, наступая на ноги, не обращая внимания на злобные взгляды. Он поднялся в мезонин, прыгая через две ступеньки, — там гораздо легче дождаться лифта. Пробившись сквозь толпу туристов, первым вошел в лифт, нажал кнопку и смотрел прямо перед собой, а за его спиной веселились ребята из Далласа, провозглашая тосты и поднимая бокалы, которые держали в руках.

«Святая Мария, — думал Сэл, — за свободу. За то, чтобы не бояться будущего. За будущее!»

Техасцы вышли на четырнадцатом этаже, похваляясь своими победами над женщинами и в драках. На верхний этаж Сэл поднимался один.

«Я обязательно переживу этот день, — пообещал он себе. — Я его переживу, а потом напьюсь и буду пить всю неделю».

Двери лифта открылись, и взору Сэла предстал банкетный зал для торжественных случаев, отсюда открывалась круговая панорама города. За стеклянными затуманенными стенами мост через реку блестел как детская игрушка. При неярком свете велись важные переговоры, поблескивало столовое серебро. Здесь явно не хватало тихих звуков пианино. Сэл вышел из лифта и сразу оказался под лазерными лучами глаз Альберта Селестине, метрдотеля.

— Ты опоздал, малыш.

Альберт Селестине, изящный мужчина с кожей оттенка кофе с молоком, был владельцем домов, построенных на разных уровнях в Поншартрианском парке. Одна его дочь училась в медицинском институте в Бостоне, вторая жила в Калифорнии и была замужем за белым. Альберт Селестине презирал всех цветных американцев, не добившихся в жизни того, чего добился он сам.

— Ты опоздал и выглядишь голодранцем. Живо переодеваться.

— Альберт...

— Слушать ничего не желаю, понял? Переоденься и за пианино.

— Нет, Альберт, сегодня не могу. Я зашел за своими вещами.

Альберт Селестине насквозь пронзил своими желтыми глазами Сэла.

— О чем ты? Не морочь мне голову.

— Альберт...

— Ты подписал контракт с профсоюзом музыкантов на работу в этом отеле, — прошипел Альберт. — Об уходе надо предупреждать за две недели. Если нарушишь условия контракта, никогда больше не получишь работу в профсоюзе. Уж об этом я позабочусь.

«Нечего заботиться, — смеялся про себя Сэл, собрав остатки своего юмора. — Я и так не собираюсь здесь работать».

— Ты не можешь уйти, по крайней мере сегодня. Здесь мистер Росс, — сказал Альберт.

Мистер Росс, владелец отеля, обычно проводил зиму в Гонолулу, тоже в собственном отеле. Должно быть, он приехал на карнавал. Сэл заглянул за сверкающую стеклянную колонну и увидел в отдельном кабинете толстого мистера Росса, обнимающего сразу двух пышнотелых блондинок. Альберт наклонился к Сэлу и прошептал на ухо:

— Малыш, тебе сегодня нельзя уйти. Этот жирный еврей с меня шкуру спустит.

— Послушай, Альберт...

— Нет, это ты послушай, — продолжал он зло. — Сколько раз я тебя выгораживал, когда ты являлся с опозданием или набравшись? — Он внимательно посмотрел на напряженное лицо Сэла. — Да что с тобой? Заболел, что ли?

— Альберт, мне надо идти. Я не могу...

— Ты мне по гроб жизни должен. Сколько раз я за тебя хлопотал? Сколько раз платил тебе вперед, чтобы эти итальяшки не переломали тебе ноги? А сегодня мистер Росс сидит здесь и спрашивает, где пианист. Ты что, забыл все, что я для тебя сделал?

— Пойми. Не могу я сегодня.

— Всего полчаса...

— Не могу.

— ...к тому времени эта жирная сволочь будет в своем номере с обеими девками. Только полчаса.

— Альберт, не надо...

— Послушай, я что, жизнь твою прошу?

Сэл мгновение смотрел на высокого стройного Альберта с каким-то необъяснимым, даже неуместным гневом. Чего стоит жизнь? Какая разница? Какая, к черту, разница?

— Да! — яростно закричал он. — Именно!

Оттолкнув Альберта, он прошел в свою гримерку за кухней.

— Поторопись, малыш, — прошипел вслед ему Селестине.

В неприбранной гримерке Сэл сорвал с себя одежду и сдернул с вешалки смокинг. «Это безумие, — думал он. — Это полное сумасшествие. Это самоубийство. — Он принялся натягивать рубашку. Она была свежепостиранная, хрустящая и прохладная. — Как саван, — подумал он. — Я одеваюсь для похорон. Для своих собственных похорон». Сам того не сознавая, в порыве бессильной злобы он начал что-то напевать себе под нос.

Закончив, посмотрелся в большое зеркало. Глаза впали, двухдневная щетина на щеках. Покойник. Труп. Труп бродяги и неудачника, проигравшего жизнь. Завязывая галстук, он продолжал напевать. Расчесал влажные волосы и отступил на шаг, чтобы получше разглядеть себя. «Мистер Росс, — мелькнуло в голове, — вдруг он захочет взять меня с собой на Гавайи? Вдруг захочет вложить деньги...»

— Что же это я делаю? — спросил Сэл свое отражение. — Надо бежать отсюда.

Он схватил кожаную куртку Кэт и выскользнул из гримерки. Пробежал сквозь яркую, полную людей кухню и принялся что есть силы давить на кнопку лифта. Занятые своим делом официанты и повара не обращали на него никакого внимания.

— Ну давай же! — он проклинал лифт, которого все не было.

— Ты куда собрался, малыш? — Альберт Селестине неожиданно обнял его за плечи. — Да еще в смокинге.

Сэл с ужасом смотрел на элегантного Альберта.

— Пойми, ради всего святого, — умолял он, — мне нужно уйти.

Метрдотель уже развернул Сэла лицом к залу и тащил к пианино. Пятнадцать лет проработал Альберт Селестине в ночных клубах, ресторанах и отелях и столько за это время перевидал музыкантов, алкоголиков и наркоманов, что утратил чувство жалости, некогда испытываемое к ним, а теперь просто пытался вывести их из того кризиса, в котором они постоянно находились, по крайней мере, до конца своей смены. А потом оставалось лишь надеяться, что на следующий день эти музыканты снова объявятся на работе.

— Слушай меня. — Костлявые пальцы Альберта сжимали плечо Сэла, пока он вел его назад в зал. — У тебя работа.

— Я не могу...

— Можешь. — Он подтолкнул Сэла к бару и подвел к официантам.

— Привет, Сэл, — с улыбкой сказала одна из официанток бара, проходя мимо них с подносом, заставленным стаканами.

— Эрл, — Альберт сделал знак бармену, — налей мальчику выпить. Ты что пьешь, малыш, — обернулся он к Сэлу, — «Джек Дэниелз»?

— Альберт, мне не выпивка нужна, — пожаловался Сэл.

— Ну, героина я тебе дать не могу, по крайней мере, сию минуту. Давай, тяпни немного и сыграй пару песенок, те, что мистер Росс любит. — Он подал Сэлу стакан, вернее, вложил его ему в руку.

— Альберт, мне надо срочно уехать из города.

Вместо ответа Альберт помог ему поднести руку со стаканом к губам.

— Ты же ничего не понимаешь, Альберт.

— Нет, малыш, — метрдотель был неумолим, — это ты не понимаешь. Мистер Росс уже выписал чек, шлюха справа уже минут десять лапает его под столом, они заканчивают выпивку. От тебя нужно только одно: чтобы ты появился и спел песенки, которые ему нравятся. После этого он умчится со своими девками к себе в номер. Поиграешь немного, споешь пару песенок.

— Альберт, — умолял Сэл, — не могу. Честное слово, не могу...

— Ты можешь. Я в тебя верю. — Поддерживая стакан в руке Сэла, он почти опрокинул его ему в, горло, затем поставил стакан на стойку и сказал: — Сейчас тебе станет легче.

Сэл весь дрожал, тройная доза виски растекалась по подбородку.

Альберт взял его за руку и повел через бар и танцплощадку к пианино.

— Поприветствуем, — выкрикнул метрдотель, обращаясь к переполненному залу, — поприветствуем короля пианино у нас в «Кинг Луи» Сэла Д'Аморе! — Он усадил Сэла за фортепиано и зааплодировал. — Давайте послушаем. Ему пришлось побороться с ненастьем, чтобы добраться до нас, и вот он здесь. Покажем, как мы его ценим!

Все еще аплодируя, Альберт Селестине прошел на танцплощадку и исчез.

Сэл сидел за инструментом, уставившись на бесконечный ряд сверкающих клавиш. «Не могу». Высокие стулья в баре перед сценой были пусты, и Сэл видел весь зал.

И его тоже все видели.

«Не могу. Ни за что».

Эрл в баре включил прожектор, и Сэл подскочил, когда на него упал белый луч света.

Кто-то нервно, рассмеялся. Кто-то заговорил, и на него тотчас зашикали. Единственное лицо, которое Сэл мог различить сквозь свет прожектора, было лицо Альберта Селестине. Он внимательно следил за пианистом.

«Безумие, полнейшее безумие. Я не могу».

Сэл через силу улыбнулся публике. Ну, ребята, вот и я. Все отлично. Шоу продолжается. Он поправил микрофон и, уставившись в темноту, откашлялся. Снова раздался смех. Сэл уставился на клавиши. Белые и черные. Сэл словно впервые их видел. Словно никогда не играл на пианино. «Кому пришло в голову посадить его сюда? Мне надо бежать. Боже мой, мне надо бежать». С леденящей душу, вымученной улыбкой Сэл положил руки на клавиши, и пальцы сами побежали по клавиатуре. «Нет, не могу, я даже не знаю, что играть». С первыми звуками фортепиано слушатели вздохнули с облегчением. Пианист не был маньяком. Пальцы Сэла скользили по клавишам и сами брали аккорд за аккордом. «Заголовки газет, — мелькнула мысль, — его руки будут жить и после его смерти». Постепенно все входило в свою колею — зазвенел дорогой хрусталь, легонько зазвучало по тонкому фарфору столовое серебро. «Не смотрите на меня, — мысленно умолял их Сэл, — не надо». Сэл взял еще один аккорд, и публика совсем успокоилась. Послышался гул голосов — возобновились разговоры.

Неожиданно прозвучал чей-то властный, с металлическими нотками голос, и все замолчали, как расшалившиеся школьники после окрика учителя:

— Спой мою любимую.

Сэл почувствовал, что все внимание вновь обращено к нему — свора охотничьих собак почуяла запах жертвы. Сэл в ужасе смотрел на свою левую ногу — она дрожала. Такого с ним еще никогда не случалось.

— Спой мою любимую, — вновь раздался хриплый возглас.

Сэл узнал голос. Он принадлежал Эдди Россу. Сэл нажал на педаль, продлив звучание последнего аккорда, заслонил рукой глаза от слепящего света прожектора и увидел мистера Росса. Тот кивал ему из своего отдельного кабинета, чуть приподнятого над полом, демонстрируя своим пышнотелым подружкам свое могущество. Служащие готовы были выполнить любой приказ босса. Власть возбуждает.

Еще одна невероятная идея пронеслась в голове Сэла: «Эти шлюхи наверняка из стада Ники Венезия. Наверняка работают на Ники Венезия».

— Да, спой ее. — Раздался еще один голос. Это Альберт Селестине бесстыдно подхалимничал перед боссом. — Она здорово у тебя получается.

Руки Сэла делали свое дело. Как мастера конвейерной сборки, хотя их владелец содрогался от внутренних конвульсий. Пальцы продолжали бегать по клавишам, подбираясь к первым аккордам любимой песни Эдди Росса. Словно сговорившись, руки Сэла извлекли несколько звуков, слившихся в протяжную блюзовую мелодию, такую знакомую и любимую всем Нью-Орлеаном. Некоторые туристы, жадно склонившиеся над тарелками, уже отбивали ногами такт и покачивали головой, страстно желая впитать хотя бы немного этой знаменитой нью-орлеанской музыки.

Руки Сэла играли и играли. Они создавали настроение, задавали ритм, держа Сэла в напряжении. Сэл нежно прикоснулся губами к микрофону и попытался раствориться в чарующих звуках, но тревожные мысли не покидали его. «Нет, не могу. Зачем мне это нужно? И вообще, кому это нужно? Боже мой, я должен убраться отсюда».

Я тоскую по тебе,

мой город родной... -

пропел Сэл, и тут все одобрительно закивали друг другу.

— Эй, а парень умеет петь. Хотя похож на придушенную крысу, которую кошка в дом тащит...

По виноградным лозам.

По золотой росе...

Некоторые посетители, повернувшись к сцене, вытягивая шеи, старались разглядеть обладателя этого чудесного голоса. Сэл продолжал петь, но мысли опережали его, мчались как испуганный пес. «Что же я делаю? Нельзя мне здесь оставаться. Пора бежать из города». Сквозь ресторанную мглу он видел мистера Росса, тот одобрительно улыбался. Пламя свечи за спиной окружало его как нимб. Под столом, проститутка бесстыдно лезла к нему в ширинку. «Сегодня я стану трупом, — думал Сэл. — Умру. Потому что не хватает мужества просто встать и уйти. Я заслуживаю смерти. Я, может быть, уже мертв. Только не помню, каким образом меня убили. Может быть, я уже в аду? Боже, который час?» Не переставая петь, он посмотрел на свои руки, словно собираясь с силами перед сложным музыкальным пассажем. Дешевые электронные часы показывали 8.28. «Все, я покойник. Жить осталось полтора часа. Давайте, ребята, смотрите и слушайте, сегодня мое последнее выступление. Последний ангажемент», — вертелось в голове у Сэла, пока он пел.

Я тоскую по тебе,

Мой город родной...

Элегантно одетые мужчина и женщина, оба лет восьмидесяти, танцевали на площадке, счастливо улыбаясь от прекрасной музыки и от возможности потанцевать. Сэл машинально взял еще несколько аккордов, и все официанты, бармены, даже Эрл за стойкой начали тихонько подпевать, вторя сентиментальной, грустной мелодии. Они всегда так делали, так было отрепетировано.

— В один из баров Кливленда зашел парень, — произнес Сэл и услышал свой голос в динамиках, на фоне тихой музыки. — В один из баров Кливленда зашел парень и попросил официанта посадить его за столик рядом со сценой.

Все туристы теперь смотрели только на него. Даже пара танцующих старичков.

— После перерыва на сцену вернулась группа, и зазвучала музыка. Та самая песня, которую вы сейчас слышите. Но у них было здесь соло на трубе. — Сэл замолчал, а официанты и бармены смешно изобразили звук трубы и снова принялись тихонько подпевать. Так было всегда. Кто-то из посетителей фыркнул. Сэл почувствовал себя участником какого-то дурацкого фарса, трагикомиком дешевой, третьесортной постановки. Клоуном впровинциальном цирке.

— В тот день трубач был в ударе. Играл великолепно. Соло в этой песне всегда получалось у него особенно хорошо. Знаете ли вы, что значит тосковать по родному городу, тосковать по Нью-Орлеану? И вдруг трубач видит, что парень за столиком перед сценой плачет. По его лицу бегут слезы. И чем громче звучит труба, тем горше плачет парень. Он всхлипывает. Он уже не может сдержать рыданий. Сердце разрывается! — Он замолчал и отвернулся от слепящего прожектора. Он видел публику, и это его раздражало. Его это всегда раздражало. Казалось, будто там, в темноте, ненасытное чудовище поглощает пищу в прохладе кондиционированного воздуха и вдыхает сигаретный дым. Из-за прожектора чудовище следит за ним голодными глазами, выжидая, когда он проявит слабость. — Песня кончилась, трубач подошел к парню и говорит: «Послушай, я так рад, что тебе понравилась наша музыка. Ты что, из Нью-Орлеана?» — «Нет, — сказал парень. — Пауза. Наверняка чудовище удивилось. — Я трубач».

Воцарилась тишина, абсолютная тишина. Но в следующее мгновение женщина у противоположной стены рассмеялась. Рассмеялись и остальные и стали подталкивать друг друга локтями и аплодировать. Сэл не был готов к такой бурной реакции зрителей, хотя и ожидал аплодисментов. Столь теплый прием его поразил, а взрывы хохота заставили вздрогнуть. Ему оставалось лишь взять несколько аккордов и допеть последний куплет, но он чувствовал, что не в силах этого сделать. Слишком измотал его прошедший день. Сэл рассчитывал на свои пальцы, но они словно одеревенели. Появилось ощущение, будто он летит в пропасть. Сэл заплакал. Закрыл лицо руками и зарыдал. От громких всхлипов буквально разрывались легкие.

Публика ревела от восторга. Это замечательно! Этот парень неподражаем. Он не просто певец и пианист, он еще и отличный комик. Как его имя? Ведь сказали, как его зовут. Официанты и бармен не разделяли восторга зрителей, они были в ужасе, потому что знали, что это не шоу. Эдди Росс оттолкнул от себя проститутку, а Альберт Селестине в ярости думал: «Почему в его смену? Почему это должно было случиться именно в его смену?»

Сэл пытался взять себя в руки, но сердце билось как пойманная птица, ладони, которыми он прикрыл лицо, были мокры от слез.

Что это, нервный срыв? Нет, нервных срывов теперь не бывает. По крайней мере, у итальянцев с Индустриального Канала. Нервные срывы случаются лишь у евреев из богатых районов. У белых из Гарден-Дистрикта. А ребята из бедняцкого квартала, такие, как он, с заработком в пятнадцать тысяч в год, да еще проигравшие сто восемьдесят тысяч из денег Джонни Венезия, на заднем сиденье машины пускают себе пулю в лоб с помощью девятимиллиметрового пистолета.

Сэл застонал через микрофон, все в ресторане услышали этот стон и почувствовали себя неловко. Они знают, что смешно, а что — нет. Это не игра, и это не смешно. Парень слишком далеко зашел! Смех стихал, как отдаленный раскат грома. Посетителям передалось напряжение официантов, которые застыли на своих местах. Джина, официантка, поздоровавшаяся с Сэлом несколько минут назад, всхлипнула и вытерла глаза салфеткой. Что-то здесь было не так, и зрители быстро это поняли.

Сэл вдруг громко всхлипнул в микрофон и сказал:

— Простите, ребята, я не хотел.

Он пытался сдержать слезы, овладеть собой, как подобает профессионалу, черт возьми! Но чувствовал себя словно лошадь в полыхающей конюшне.

— Вам не надо было этого видеть. — Сэл опять всхлипнул. — Это беззаботный город. Вы приехали в Нью-Орлеан повеселиться, ведь так?

Публика загудела, словно встревоженный улей. Не слишком ли далеко все зашло. Сначала кошмарная нью-орлеанская погода, а теперь еще это! Еда остывала, омары застревали в глотке, как куски свиного сала. Это за такие-то деньги?

— Уведите парня! — раздался сердитый голос, судя по акценту, туриста со Среднего Запада. — Уведите его отсюда!

— Парень болен, — закричал крупный алабамец с повязанной вокруг шеи салфеткой. — Мужчина не должен показывать свои слезы.

— Шоу продолжается! — крикнул Сэл в микрофон. В это время какой-то японец присел на танцплощадке рядом с неподвижно застывшей престарелой парочкой, чтобы сфотографировать сумасшедшего американца.

— Домо[4], — сказал японец, слегка поклонился и вернулся за столик.

«Мне надо отсюда убраться!» — подумал Сэл, глотая слезы. Он резко оттолкнул от себя микрофон, обернулся вокруг своей подставки и ударился о динамик. Раздался пронзительный скрип. Посетители зажали руками уши.

— Прекратите этот звук! Приглушите этот чертов звук!

Эдди Росс, владелец «Кинг Луи», тщетно пытаясь выбраться из-за своего прикрученного к полу столика, столкнул одну из проституток с ее места пинком в зад.

— Альберт! — орал мистер Росс. — Альбе-е-ерт!

Сэл, отойдя от пианино, смахивал на пол стаканы, сшибал на ходу столики и кричал:

— Не могу, ребята! Не могу!

А ужасный скрип продолжался, публика недовольно шумела. Альберт Селестине подбежал к Сэлу, крепко схватил за руку и потащил прочь из зала, шипя ему в ухо как ядовитая змея:

— Идиот! Что ты натворил?

— Альберт! — кричал через весь зал Эдди Росс, не замечая, что прижал ногой руку проститутки. — Гони его отсюда, Альберт!

— Слышал? — злобно говорил Альберт, проталкивая Сэла в холл, подальше от глаз оскорбленных клиентов. — Слышал? Ты здорово влип. Этот еврей тебе этого никогда не забудет. — Он толкнул Сэла к лифту, сверля его своими желтыми злыми глазами. — И я тоже не забуду.

— Альберт, прости, — Сэл заикался. — Я же говорил тебе, что не могу...

— Нет! — рявкнул Альберт, вызывая лифт. — Это я тебе говорил! Я просил тебя поиграть каких-то двадцать минут на этом проклятом пианино, и все бы было в порядке. Но ты не мог! После всего, что я для тебя сделал. Не мог! Знаешь, в чем твоя беда? — Он отпустил кнопку лифта и ткнул Сэла пальцем в грудь. — Ты принимаешь доброту за слабость. — Он продолжал сверлить Сэла взглядом. — Но теперь ты здорово влип. В этом городе для тебя все кончено. У меня есть связи, и я уж постараюсь, чтобы тебя не взяли ни в один ресторан. Ни в один ресторан в этом городе.

«Вот именно, — кричал разум Сэла, — из этого города надо убираться».

Двери лифта открылись, и Альберт буквально швырнул Сэла в пустую кабину и сказал ему то, что сказал бы любому белому:

— Будь ты цветным, сдох бы с голоду. Убирайся из «Кинг Луи», и чтоб ноги твоей здесь больше не было.

Двери лифта стали медленно закрываться, а Альберт все повторял:

— Чтоб я тебя здесь больше не видел! — пока блестящие металлические двери не закрылись. Сэл остался совершенно один и прислонился к чуть вибрирующим стенам лифта. Он по-детски вытер глаза ладонью и ощутил, что утрачивает чувство реальности. Все казалось чужим, незнакомым. Кругом царили хаос и неразбериха. От накопившейся за день усталости ноги налились свинцом — будто от героина. Ничего подобного с ним никогда не случалось. Выдержит ли он? Черт! Он забыл куртку Кэт. Надо бы ей позвонить, пусть заберет. Который час? Почти девять. Он должен бежать. Бежать немедленно.

Время летело быстро. На шестом этаже лифт остановился, ввалилась группа пьяных ковбоев — все огромного роста. Они весело смеялись, переругивались, не замечая Сэла. Повернулись к нему спиной и прижали к стенке. Один из них, широкоплечий, с загорелым лицом, в широкополой шляпе, держал над головой стакан, чтобы его не разбили.

— Так вот, — говорил он своим скрипучим голосом, — когда я был мальчишкой, то каждую зиму ездил в Южную Дакоту к деду, вытаскивать скот из сугробов выше меня ростом, так и то я не замерзал так, как сегодня на этом проклятом пароме. Ветер с реки режет как бритва. А дождь до чего противный. Такого холодного я отродясь не видел, клянусь вам.

— Эй, Том, — поддразнил его другой ковбой, — это потому, что ты был совсем трезвый. Держу пари, полезь ты сейчас купаться, ничуть не замерз бы.

Кабина лифта сотрясалась от хохота. Кто-то протянул руку на уровне глаз Сэла и дружелюбно похлопал старину Тома по спине.

— Нет! — усмехнулся старина Том и покачал головой. — Купаться я бы не стал. Мы с Клодетт, когда садились на этот паром, видели внизу крыс. Здоровенные, как лошади! — Снова взрыв хохота. — Мы даже слышали писк этих тварей.

Клодетт, пышногрудая брюнетка с бледным лицом, тоненьким голоском заметила:

— Я думала, это коровы решили переплыть Миссисипи.

Когда на первом этаже двери открылись, Сэл увидел Малыша Джонни и Даго Ред Ла Рокка с недовольными физиономиями. Волосы у него на голове зашевелились. Но еще рано! Слишком рано. У него есть еще час! Он выглянул из-за спины Тома, и Малыш Джонни уставился на него. Сэл едва не потерял сознание от страха. И вдруг с облегчением понял, что Малыш Джонни смотрит не на него, а на здоровяка Тома. А Сэла он даже не видел. Сэл взглянул на Даго Реда, но тот отошел немного влево и был вне поля его зрения. «Раз я его не вижу, значит, и он меня тоже», — решил Сэл, прячась за широкую спину старины Тома.

— Первый этаж. Все выходят, — услышал Сэл хриплый голос с провинциальным акцентом. Это был голос Малыша Джонни, сердитый и злобный. Сэл с перепугу чуть не умер. И тотчас заревел Даго Ред:

— Да, все выходят.

На секунду в лифте воцарилась тишина. В холле отеля было полно людей, и все изрядно пьяны. Они дули в маленькие пластмассовые рожки и маршировали по кругу, как на параде. Где-то истерически смеялась женщина.

Старина Том заговорил голосом Гэри Купера из старого фильма:

— Нам не нужно на первый этаж, приятель. Нам надо вниз на парковку. — Он улыбнулся Малышу Джонни. — Если не возражаете.

Сэл пригнулся и, выглянув из-под огромной груди Клодетт, увидел, что Малыш Джонни с ненавистью смотрит на здоровяка Тома. Джонни Венезия привык, чтобы по первому требованию выполняли его приказание. К тому же было известно, что Малыш Джонни не терпит фермеров с тех пор, как однажды в техасской тюрьме с ним произошел очень неприятный случай. Двери лифта стали закрываться, и старина Том с усмешкой сказал Малышу Джонни на добрых два фута ниже его:

— Придется подождать следующего, коротышка.

Двери закрылись перед носом взбешенного Малыша Джонни, а ковбои весело засмеялись и бросились поздравлять старину Тома:

— Ты видел, как этот прыщ смотрел на тебя, Том? Я думал, он лопнет от злости.

— Чертовы итальянцы, — посетовала Клодетт, — заполонили весь город.

— Да нет, это какой-то турок, — протянул другой техасец, — или иранец.

Двери лифта открылись в прохладном подземном гараже, и ковбои с женщинами ушли, сделав вид, будто не заметили Сэла, рассказывая друг другу избитые анекдоты. Их голоса эхом отражались от влажных бетонных стен. Сэл нажал на кнопку ЖДАТЬ. Гнусавый говор ковбоев постепенно затих. Через минуту заурчал мотор и зашуршали шины, и наступила тишина. Очень осторожно, как кролик из норы, Сэл вышел из лифта. Сначала высунул голову, а потом плечи. Ковбои с женами уже уехали. В гараже никого не было. Откуда-то с улицы донеслись звуки оркестра. Парад наконец начался.

В лифте раздался сердитый звонок, и Сэл вздрогнул. Кто-то на другом этаже вызывал лифт. «Это мог быть Малыш Джонни», — с ужасом подумал Сэл и отпустил кнопку. Двери лифта стали закрываться. Только он успел выскочить из кабины и тотчас услышал, как поднимается лифт по шахте. Сэл осмотрел ряды машин. Почти все они были с номерами других городов.

«Я слишком долго ждал, — сказал он себе. — Я болтался здесь и ждал слишком долго, теперь мне не избежать смерти. — Однако он себе приказал: — Хватит ныть! Убирайся отсюда! Пошевеливайся!»

Он сжал кулаки, сунул руки в карманы и пошел вдоль ряда машин. Стук шагов гулко разносился по всему гаражу. Пальцы в кармане нащупали пачку стодолларовых купюр, которые ему дал Санто. Он отдал половину Джо — казалось, это было так давно, — но у него осталось достаточно, чтобы купить билет на самолет. Главное — не терять головы. Не паниковать.

Бетонный пол вел к узкому выезду, ведущему на Кэнал-стрит. Сэл поднимался по наклонному скату, приближаясь к улице, все громче становились звуки парада. Весело играл оркестр. Доносившиеся до гаража возгласы радости сливались с гневными криками.

«Там наверняка люди Малыша Джонни, — думал Сэл. — Он не мог прийти сюда один. Малыш Джонни никуда не ходит один. Альберт Кастилья распереживался из-за своих денег и пришел в „Спортивную жизнь“ на пару часов раньше, кто-то позвонил Малышу Джонни, и он все узнал. Теперь там человек двадцать рыщут по отелю, пока он с Даго Редом поднимается в ресторан».

Сэл замедлил шаг у самого выхода и, выглянув на улицу, увидел верхушки карнавальных повозок на фоне низкого черного неба. Человек в клоунском наряде с раскрашенным лицом бросал в публику дешевые безделушки. Сэла охватил ужас. Он сжирал его изнутри. Может, вернуться? Но куда? Даго Ред и Малыш Джонни ждут его в холле. Боже, если бы он мог повернуть время вспять, вернуться в сегодняшнее утро, во вчерашний день, на прошлую неделю. Если бы он перестал играть утром, когда...

— Д'Аморе! — услышал он за спиной. — Стой, ублюдок!

Сэл почувствовал, что у него пропал пульс. Он обернулся и увидел внизу в гараже Ники и Джуниора Венезия. Ники полез в карман своего пальто от Джорджио Армани и достал пистолет.

— Сволочь! — услышал Сэл крик Ники, и как только выбежал на улицу, раздались два резких выстрела, отскочивший кусок бетона угодил ему в ногу. Он побежал по тротуару, толпа вокруг него сомкнулась, все хотели посмотреть парад, люди в теплых пальто и куртках, с поднятыми руками, пытались поймать сувенирные монетки или стеклярусы с надписью «сделано в Чехословакии», которые разбрасывал с повозки пьяный богач. Все кричали традиционное: «Киньте мне, мистер! Киньте мне!» Сэл яростно продирался сквозь толпу. Высокий подросток со своей подружкой на плечах потерял равновесие, и оба упали, девушка громко закричала, а люди отпрянули от Сэла. Он обернулся и увидел Ники Венезия, выбегающего из подземного гаража «Кинг Луи». Ники видел Сэла, а Сэл видел Ники и даже с такого расстояния не мог не заметить холодной ярости в глазах сына Малыша Джонни. Сэл снова принялся продираться сквозь толпу и побежал вдоль отеля, туда, откуда двигалось парадное шествие. На дороге появилась группа старшеклассников, они танцевали, аккомпанируя себе на музыкальных инструментах. Шедшие впереди подбрасывали вверх блестящие жезлы и, прежде чем поймать их, успевали сделать несколько танцевальных движений. Сэл услышал за спиной:

— Стой, ублюдок! Все равно поймаю тебя!

Сэл обернулся и увидел, что Ники яростно проталкивается к нему.

«Сейчас он убьет меня! Сейчас убьет», — думал Сэл, холодея от ужаса. Он побежал в другую сторону, пытаясь выбраться из толпы.

— Осторожнее, приятель, — сказал ему кто-то. — Ты что себе позволяешь?

Сэлу все же удалось пробиться до оградительного каната, где стояли двое полицейских в желтых жилетах и внимательно разглядывали публику, пытаясь определить причину недовольства зрителей. Во время парада «Марди Грас» в Нью-Орлеане часто случались уличные драки, обычно из-за сильной толчеи или же из-за избытка энергии у подростков-школьников, у которых были каникулы.

Сэл пролез под канатом, а когда выпрямился, огромного роста полицейский положил ему руку на плечо.

— Эй, что ты делаешь? — крикнул он, пытаясь заглушить гром барабанов всего в нескольких метрах от них. Рука полицейского клещами стиснула плечо Сэла. Он с подозрением смотрел на невысокого мужчину в смокинге.

— Я... Я иду на работу, — крикнул Сэл. Обычно полицейские Нью-Орлеана снисходительно относились к тем, кто работал на туристический бизнес.

— Ты где работаешь? — спросил второй полицейский, темнокожий, с крупными чертами лица.

Сэл обернулся. Он не заметил Ники, но по толпе перекатывалась волна, будто плавник акулы разрезал ровную водяную поверхность.

— А? В «Кинг Луи». — Он повернулся к полицейским. — Я знаю, во время парада нельзя перебегать улицу. — Ложь сама спрыгивала с губ. — Но меня уволят за опоздание.

Белый полицейский внимательно посмотрел на него, затем указал пальцем на здание за спиной Сэла.

— Вот «Кинг Луи», приятель, — крикнул он. — Сам-то ты знаешь, куда тебе надо? — Его пальцы еще сильнее стиснули плечо Сэла, в то время как тот вертел головой во все стороны, рассматривая толпу.

— Вас что-то беспокоит, сэр? — громко спросил темнокожий полицейский как раз в тот момент, когда оркестр сделал паузу, и его крик врезался в воцарившуюся тишину.

— Послушайте, — быстро проговорил Сэл, — я все перепутал. Мне же надо совсем в другую сторону. Спасибо, ребята. — Он попытался снова подлезть под канат, но белый полицейский не отпускал его.

— Как вас зовут? — поинтересовался он и привлек Сэла к себе.

Это было некстати. Это было очень некстати. И Ники, и Джуниору, и Малышу Джонни достаточно было сказать этим ребятам: прыгай, и они спросили бы только, с какого этажа. Вся городская полиция давно была куплена Малышом Джонни. Сэла просто отвезут домой к Венезия. Городские власти Нью-Орлеана многим обязаны этому Наполеону.

— Да ладно, оставьте меня в покое, — Сэл через силу засмеялся, испуганно глядя через плечо на толпу. Куда делся Ники Венезия? Сэл снова повернулся к полицейским. — Меня уволят.

Высокий полицейский подозрительно оглядел его с ног до головы.

— Не увиливай, я спросил, как тебя зовут.

«Боже мой! — Мысли Сэла путались. Он был близок к истерике. — Боже мой! Где же Ники Венезия?» Сэл снова обернулся и увидел Ники в десяти ярдах от себя, продиравшегося сквозь толпу. Сверля Сэла ледяным взглядом своих миндалевидных глаз, он злобно оттолкнул в сторону мужчину с маленькой девочкой. Сэл сделал последнюю попытку освободиться от полицейского, но тот еще крепче сжал его руку и, потянувшись за дубинкой, взревел:

— Ну ты, ублюдок!

«Все кончено! Все кончено! Все совсем просто. Все кончено, я — покойник».

Сэл очутился меж двух огней. Ники Венезия был совсем близко, а полицейский отстегивал от пояса дубинку.

«Интересно, как они меня убьют, надеюсь, будет не очень больно. Святая Мария, я не хочу умирать, о, Боже, о, Боже!»

И тут произошло следующее.

Главный барабанщик проходящего мимо оркестра, высокий худой подросток в огромной меховой шапке, взмахнул барабанной палочкой так, чтобы все видели, после чего изящным движением изо всех сил ударил в барабан. Семеро других барабанщиков с такой же силой ударили в свои барабаны. К ним присоединились трубы, тромбоны, цимбалы и басовый барабан. Грянул очередной военный марш. Высокий полицейский вздрогнул от неожиданности, разжал руку, державшую Сэла, и инстинктивно схватился за пистолет. Почти в тот же момент отец девочки, которую толкнул Ники Венезия, почувствовал, как снова кто-то толкает его локтем в бок, пытаясь пробраться сквозь толпу. Теперь это был Джуниор Венезия. Он развернулся и со всего размаха ударил Джуниора кулаком в лицо. Джуниор, доведенный до ярости возрастающим напряжением, как дикий зверь, опьяненный видом крови, остановился, тряхнул головой и набросился на обидчика. Мужчина закричал, когда Джуниор принялся лупить его кулаками в пах, сбил с ног, и девочка оказалась прижатой к земле свалившимся на нее отцом. Окружающие отпрянули и с воплями разбежались подальше от озверевшего Джуниора Венезия. Полицейские так и не поняли толком, что происходило за их спинами в момент, когда грянула музыка. Теперь до них дошло, что на вверенном им участке творится нечто неподобающее. Их интерес к Сэлу мгновенно исчез, руки сами потянулись к оружию, а глаза выискивали в толпе того, кто затеял драку. Сэл, освободившись от полицейских и не осознавая ничего, кроме грозящей ему опасности, воспользовался неожиданной свободой и быстро пошел прочь от этого места вдоль протянутого каната. Он только однажды обернулся и увидел, что Ники здесь и что их разделяет только этот канат. Ники бешено расталкивал напуганных зрителей, что-то кричал Сэлу, но из-за оглушительной музыки марширующего оркестра что-либо разобрать было невозможно. Ники схватил Сэла за рукав, Сэл закричал, и тут произошла еще одна неожиданность. Небеса разверзлись, словно вспоротые бритвой, и хлынул ливень, — казалось, начался библейский потоп. Тысячи зрителей парада на Кэнал-стрит промокли до нитки, прежде чем сообразили, что происходит. Холодные потоки действовали как стакан воды, выплеснутый в лицо истерички. Ледяной дождь мог сравниться по силе только с тропическим, что случается только в Южной Луизиане. Музыканты мгновенно смолкли, и оркестранты-подростки разбежались кто куда, пряча под форменными сюртуками свои инструменты.

Ливень был таким сильным, что смыл одного из участников парада со спины огромного черного лебедя из папье-маше. Парень съехал по покатому боку конструкции и свалился на бегущих людей. В тот же момент лебедь высотой, в тридцать футов, с изящно изогнутой шеей, намокнув за считанные секунды, накренился под тяжестью собственного веса и сбил с ног человека, несущего факел. Бензин разлился, и по улице поползли языки пламени. Началась паника. Двое полицейских, увлекаемые толпой, принялись размахивать дубинками. Кто-то припомнил белому полицейскому старую обиду и всадил ему в спину трехдюймовый нож. Раненый звал на помощь напарника. Тот выхватил револьвер тридцать восьмого калибра, но его выбило из руки обломком рушащейся конструкции лебедя. Стукнувшись о землю, револьвер выстрелил, и пуля пробила колено студенту, который собирался всю ночь провести дома, готовясь к зачету по зоологии. Выстрел превратил и без того взвинченную до предела толпу в толпу обезумевших животных, спасающих свою жизнь. А дождь все усиливался. Сэла подхватила и понесла толпа, он даже не касался ногами земли, и когда наступил на что-то, понял, что это был человек. Какая-то женщина визжала ему в ухо: «Мой ребенок! Мой ребенок!» Где-то неистово свистел в свой свисток полицейский, а с неба лились ледяные потоки. Сэла бросало из стороны в сторону и вдруг прижало лицом к чьему-то лицу, скрытому растрепанными волосами. Сэл сразу узнал Ники Венезия. Стиснутый обезумевшей толпой так, что не мог и пальцем пошевелить, Ники оказался всего в нескольких дюймах от Сэла и яростно заорал:

— Ах, ты, сво... — Толпа унесла его дальше, а он все оборачивался, чтобы не упустить Сэла из вида. В это время полуразвалившийся лебедь, похожий на раненое доисторическое животное, свалился со своей платформы прямо в гущу толпы. Сидевшие на нем подростки попадали вниз, а часть людей размякший от воды лебедь подмял под себя. Вопли боли и гнева слились с криками ужаса. Толпа бросилась прочь от опасного места. Одни, в том числе и Сэл, прорвали полицейские заграждения и кинулись в переулки. Неожиданно толпа поредела, и Сэл побежал вместе со всеми по вымокшей Ройал-стрит. К месту катастрофы уже съезжались полицейские машины с включенными сигнальными сиренами. Через секунду конные полицейские, не меньше дюжины, появились из-за пелены дождя словно призраки и врезались в толпу. Сэл бежал квартал за кварталом по сплошному потоку воды. Людей становилось все меньше, каждый пытался найти себе убежище, но Сэл не имел ни малейшего желания останавливаться где бы то ни было, пока еще грозила опасность. Наконец он остался один. Но продолжал бежать. Это был единственный способ спастись. Как ни странно, он все еще был жив. Вымокшая насквозь одежда не грела, и Сэл чувствовал себя голым. В ботинках хлюпала вода. Вспышки молнии, осветив сплошную стену дождя, ослепили Сэла, он споткнулся, потерял равновесие и упал, больно ударившись спиной. На мгновение он потерял сознание, а придя в себя, увидел, что лежит в луже. Над Французским кварталом громыхал гром, как огромный барабан. Ледяные струи дождя хлестали по лицу, заливали рот и нос, словно тоже хотели его убить. Превозмогая боль, Сэл попытался встать на ноги, прислонился к стене дома и огляделся. Он совершенно потерял ориентацию и никак не мог понять, где находится. Ливень до неузнаваемости преобразил Ройал-стрит. Сэл вышел на середину улицы, долго смотрел в одну сторону, затем в другую. Потом снова повернулся, и очередные вспышки молнии высветили в ночной тьме человека на расстоянии одного квартала от него. Сквозь потоки ливня Сэл разглядел Ники Венезия — тот целился в него из пистолета. Где-то позади Сэла раздался звук разбившегося стекла. Еще один выстрел из полуавтоматического оружия сорок пятого калибра. Сэл побежал дальше, дыша шумно и тяжело, как зверь, сорвал с себя ботинки и помчался босиком, разбрызгивая окоченевшими ногами воду. Ему показалось, что откуда-то сзади доносятся крики, потом он услышал еще два выстрела, приглушенных шумом дождя. Где-то пронзительно завизжали женщины, с грохотом захлопнулось окно, Сэл повернул за угол и принялся отчаянно колотить во все двери — одну за другой. Опять прогремел гром.

— Откройте! Откройте! — кричал Сэл, ломясь в запертые ворота. Он отошел на шаг, подпрыгнул и уцепился за металлическую решетку на стене. Руки соскользнули с мокрого металла, и он упал на асфальт. Вскочив на ноги, Сэл снова подпрыгнул. На этот раз ему удалось подтянуться до верха стены с острыми шипами, грозившими исколоть любого, кто посмеет сюда забраться. Сэл перекинул через шипы ногу, поранив ее будто ножом. Ухватившись за основания шипов, он стал осторожно подтягиваться. Когда раздался еще один выстрел и пуля отрекошетила от решетки, Сэл ощутил вибрацию металла. Он попытался перекинуть тело через шипы, однако застряла нога, и он упал на шипы животом. Шипы с треском пропороли одежду и кожу. Сэл свалился на дорожку во дворе, даже не успев прикрыть руками лицо. Не пролежав и секунды, он побежал по дорожке. Только страх и высокая доза адреналина в крови помогали ему держаться. Он был ранен, но не ощущал боли. На заднем дворе он укрылся от дождя под навесом над входом в квартиру и жадно глотнул сырой воздух. От холода и разрывающего сердце страха его била дрожь. В ворота забарабанили, и эхо разнесло далеко вокруг безумный крик Ники Венезия:

— Я убью тебя, Сэл, ублюдок!

Выстрел, еще один, еще и еще. Цветочные горшки в конце дорожки взрывались один за другим, осколки падали на дорожку.

— Я убью тебя, ублюдок!

Сэл оторвался от стены, к которой прислонился, и стал подниматься по лестнице. Заныла нога. Дойдя до третьего этажа, он услышал, что жильцы запирают двери и закрывают ставни. Ники стучал в ворота и орал:

— Сэл, сволочь!

На третьем этаже Сэл снова вышел под дождь и, забравшись на стену соседнего дома, смотрел на крышу. Сэл хорошо знал дворы Французского квартала. В этих квартирах он не раз курил травку и занимался любовью. Но Ники Венезия тоже их знал. В них он убивал и грабил. С узкой кирпичной стены Сэл прыгнул на крышу соседнего дома, перебежал на противоположную сторону и осторожно спустился вниз. Криков Ники больше не было слышно, и Сэл не знал, где он сейчас, зато и Ники не знал, на какой улице теперь искать Сэла. В этом была вся прелесть запутанных тесных двориков Французского квартала. Спускаясь по крыше, Сэл поранил руку о железную решетку вокруг веранды третьего этажа, куда запрыгнул как обезьяна. Двери на веранде вели в роскошные квартиры, обычно пустовавшие. Говорили, что там по ночам появляются привидения. Но меньше всего сейчас Сэл боялся привидений. Он дернул за ручку высокой стеклянной двери, дверь не поддавалась. На веранде стояли два больших кресла и металлический столик. Сэл придвинул столик к двери и осторожно нажал им на стекло. Но из-за шума дождя ничего не было слышно. Сэл просунул руку за дверь и отпер ее. В комнату он вошел с мыслью, что сейчас его пристрелит какая-нибудь испуганная старушка. Но даже в темноте ощущалась пустота — мебели и то не было, и Сэл возблагодарил Бога. Привидения вновь отпугнули жильцов. Через несколько минут, когда глаза начали привыкать к темноте, Сэл пробрался в холл и спустился к главному входу. Вода стала проникать в дом, и когда Сэл шел по ковру в холле, под ногами хлюпала вода. Он прислонился к стене и под слабым светом уличного фонаря осмотрел раненую ногу. Шипы на стене вспороли кожу как бритвой. Нога потемнела от крови, которая продолжала сочиться. Дрожащей рукой он оторвал полу смокинга и, как мог, перевязал рану. Затем Сэл отпер замок и осторожно открыл тяжелую дверь. Ливень не утихал. Пожалуй, даже усилился. Где же Ники? И вдруг, совсем близко, Сэл услышал чей-то голос:

— Если она каждый раз будет так напиваться...

— Обри, ради Бога!

Сэл выглянул на улицу: у входа в соседнюю квартиру под узким навесом был припаркован на тротуаре «мерседес». В круге света, падающего из открытой двери, Сэл увидел блондинку в парчовом плаще поверх декольтированного платья. Она поддерживала другую женщину, наряженную в костюм французского апаша, совершенно пьяную.

— Черт с ней, оставь ее, — сказал мужчина в костюме генерала Конфедерации, стоявший рядом с «мерседесом».

— Обри!

— Каждый раз одно и то же. Если не может остановиться, значит, ей вообще нельзя пить. Мне плевать, какие у нее там проблемы.

— Она моя сестра! — крикнула сердито блондинка, а наряженная как французский апаш женщина икнула так, что казалось, ее сейчас стошнит, ноги у нее подкосились, и вся она обмякла. Юная красавица пыталась поднять сестру.

— Обри!

— Конечно. Опять начинается. — Генерал выругался и подошел к женщинам.

— Помоги мне хотя бы дотащить ее наверх. А потом можешь убираться ко всем чертям.

Генерал закинул руку пьяной женщины себе на плечо.

— Не сердись, Мардж, я не из тех...

— Она же мне сестра! — услышал Сэл, и троица исчезла в холле соседнего дома. Слышно было, как дождь барабанит по крыше. Сверкнула молния, и Сэл увидел идущий из выхлопной трубы дым, похожий на пар от дыхания.

Сэл перелез через заднее сиденье и уселся за руль. В машине пахло виски и духами. Он потянулся к ручке, чтобы закрыть дверцу, и увидел ноги спускавшегося по лестнице генерала. Сэл быстро захлопнул дверцу и нажална газ. «Мерседес» выехал из-под навеса под дождь. Когда Сэл попытался включить «дворники», он услышал крик, тотчас же утонувший в шуме дождя. Наконец он повернул что-то, от чего «дворники» заработали, и разглядел улицу, по которой несся «мерседес». В конце квартала зажегся красный свет светофора. Сэл нажал на тормоза, и машина остановилась. И тут, освещаемый вспышками молний, перед машиной появился Ники Венезия с пистолетом в руке. Он вертел во все стороны головой, но на «мерседес» не взглянул. Потом он исчез. Сэл пересек перекресток и направился к дороге, ведущей на север.

Книга вторая

Неаполь — 1919

Джованни Джемелли, первый сын буржуа-башмачника и его нежной женушки, появился на свет в Позимо, гористом пригороде Неаполя, в жаркий августовский полдень 1919 года от Рождества Христова, когда в семье уже были две дочери. Очень скоро, следом за ним появились два брата. Итак, Джованни был старшим братом и первым сыном в семье, а поэтому любимцем родителей и объектом почитания со стороны младших. Стройный, хорошенький и к тому же сообразительный малыш, с гладкой темной кожей и блестящими глазками.

В двадцатых годах семейство Джемелли процветало. Синьор[5] Джемелли имел собственный дом и, содержал магазин на Виа-Толедо. Богатым господам с Виа-Орацио и Виа-Караччоло он сбывал плюш, а также торговал мужскими ботинками и изящными дамскими туфельками, выставленными в витрине его магазина, дамскими сумочками, кошельками, поясами и перчатками. Кожаные изделия с торговой маркой G можно было увидеть во всех лучших магазинах Неаполя. От покупателей отбоя не было, и синьор Джемелли богател. Даже в 1931 году, когда в Америке разразился кризис, докатившийся и до Европы, Джемелли не разорился: он заключил контракты с военными на изготовление подсумков для седел, кобур для пистолетов и ботинок военного образца.

В один из теплых сентябрьских воскресений Джованни решил удивить всех окрестных девчонок и прыгнул из окна своей спальни прямо на ближайшую оливу. Пусть знают, что он — настоящий мужчина! Джованни торжествующе рассмеялся, когда раздались аплодисменты, он стал кланяться, но не удержался и грохнулся наземь, переломав тазобедренные кости и лодыжки.

Синьор Джемелли не пожалел на любимого сына никаких денег. Мальчика лечили лучшие врачи Неаполя, Рима и Вены. Больше года пролежал Джованни в гипсе. Еще через полгода научился ходить, хоть и с трудом, прихрамывая, но без костылей. Так он и остался на всю жизнь калекой, туловище стало квадратным, черты лица огрубели.

Навсегда исчезло из просторного дома Джемелли веселье. Больше всех страдал отец. От переживаний с ним вскоре случился сердечный приступ. Пока Джованни лежал в постели, отец ночами не отходил от него, а когда мальчик наконец поднялся, решил не отправлять его в школу, где он подвергался бы насмешкам товарищей, а взял с собой в магазин. Там работали одни взрослые, молча глазевшие на него. По утрам, когда сестры, хихикая, отправлялись в монастырскую школу, а братья — оба ростом выше шести футов — в фашистскую академию, хромой коротышка Джованни шел с отцом в «Дом Джемелли». За десять лет Джованни постиг все тонкости кожевенного ремесла, а также научился заключать сделки и покупать товар по самой низкой цене. Глаз выбирал из кучи шкур самую нежную, рука умело кроила и полировала кожу, превращая ее в мягчайшие перчатки и изысканнейшие куртки; теперь Джованни не только понимал умом, но сердцем чувствовал, как внушить клиенту, что, приобретя пальто или пару обуви в «Доме Джемелли», он стал обладателем произведения современного неаполитанского искусства, и самовлюбленные мужчины, надев только что купленное пальто, ощущали себя не только модными, но и счастливыми, покидали магазин с сознанием превосходства над другими, они, казалось, вырастали в собственных глазах. Грудастые жены местных буржуа жалели калеку-коротышку и покупали у него лишнюю пару обуви.

Через десять лет Джованни уже вел все дела в «Доме Джемелли», в том числе и финансовые. И за это время какие только беды не обрушились на «Дом Джемелли».

В 1935 году и без того слабая здоровьем синьора Джемелли после семейной загородной прогулки по побережью заболела пневмонией. Старшая дочь Катерина, как ни старалась занять в доме место матери, не смогла успокоить отца, когда два года спустя ее младшая сестра Ангелина сбежала с Бруно Серио, соседским парнем, эмигрировавшим в Бразилию. Вернувшись из магазина домой, синьор Джемелли нашел наспех написанную записку и помчался в порт. Судно уже покидало гавань. Старший Джемелли стоял на берегу и горько плакал, а калека Джованни гладил его по плечу, пытаясь утешить.

В доме Джемелли стало мрачно и неуютно, и он чем-то напоминал детский гроб. Двое младших — Каглиори и Антонио — пошли добровольцами в армию, и их отправили на фронт в Эфиопию. Катерина, убоявшись того, что теперь до конца дней ей придется обслуживать старика отца и брата-калеку, вышла замуж за первого, кто сделал ей предложение — толстого, маленького булочника на тридцать лет старше ее. Они переселились в собственный дом в соседний городишко Портичи, но Катерина не успокоилась до тех пор, пока муж не продал булочную и они не уехали в Северную Америку, где бесследно исчезли.

В доме оставались только Джованни с отцом да угрюмые экономки. Больше нескольких месяцев ни одна из них не держалась и объясняла свой уход тем, что здесь, в доме, ей не по себе. Джованни теперь работал в магазине один, старик заходил, будто бы посмотреть деловые бумаги, но тотчас же возвращался в привычный холод своего дома.

С началом войны Джованни прибавилось работы. Военная форма, кожаные футляры для биноклей, кобуры для германских офицеров, которые бродили по узким улочкам Неаполя словно аршин проглотив и непрестанно смеялись какой-то, казалось, одной на всех шутке.

Джованни спешил в магазин и там, до самого закрытия, поджидал клиентов, после чего возвращался домой к отцу. Тот часами сидел, уставясь невидящими глазами в окно, то самое, из которого много лет назад выпрыгнул Джованни. Каждый вечер Джованни готовил на большой плите целую кастрюлю овощей, приносил ее в столовую, и они с отцом ели при свете свечи, сидя за длинным пустым столом, а по радио передавали какую-нибудь оперу из Рима, пламенные речи дуче, а то и военные сводки из Лондона.

Военные сводки...

В начале 1943 года к синьору Джемелли пришел лейтенант и сообщил, что оба его сына погибли в Северной Америке. Старик тупо уставился на него. Лейтенант повторил печальную новость, но, не увидев в глазах синьора даже проблеска понимания, пожал плечами и удалился, а старик снова сел к окну.

В том же, 1943 году Неаполь несколько раз бомбили. Вечерами старик с сыном сидели в большой темной столовой и слушали по радио сообщения с фронта. Американцы высадились в Сицилии. Итальянская армия всюду терпит поражение. Муссолини казнен.

На улицах Неаполя коммунисты, социалисты, республиканцы расправлялись с фашистами и их приспешниками. Магазины были закрыты, хозяев избивали. «Дом Джемелли» разграбили и сожгли. Когда катящаяся по улице толпа ворвалась в их жилище, Джованни. отвел плачущего отца в подвал, забаррикадировал дверь всевозможной рухлядью и положил палец на спусковой крючок нацистского «люгера», купленного у немецкого солдата. Он слышал, как наверху били посуду, переворачивали мебель, хохотали, слышались гневные выкрики. Через несколько часов дом опустел. Джованни крепко обнял отца, и они уснули.

Они прожили в подвале почти три года. Уже после того, как над ними, в их старом доме, поселился американский полковник оккупационных войск, Джованни выходил каждый день, с трудом добывал для отца хлеб, сыр, иногда бутылку вина. Он занимался всякой случайной работой — чинил пояса, подбивал подметки. Американские солдаты, считая Джованни совсем юным, угощали его сладостями и сигаретами, и парень украдкой тащил их в свое крысиное гнездо, в подвал, наблюдая, как у отца, сидевшего с отрешенным взглядом, текут по подбородку шоколадные слюни.

В конце сентября 1946 года до них дошло наконец письмо от Ангелины и ее мужа из Бразилии.

Джованни плакал, читая письмо отцу. Ангелина звала их к себе в небольшой домик в Рио-де-Жанейро. Оформив разрешение на выезд и получив визы, они купили билеты. Старика и калеку гостеприимно встретила страна за морем, не пострадавшая от войны. Джованни смеялся от радости, покачиваясь на своих изувеченных ногах. Старик скреб промежность.

В мрачный ноябрьский день они отбыли из Неаполитанского залива на нижней палубе четвертого класса проржавевшего судна, переполненного пассажирами. Когда судно кренилось, старик скулил от страха и прижимался к сыну, а тот нежно шептал ему слова утешения. Их пожитки, не считая тех, что они несли на плечах, были завернуты в старое армейское одеяло со штампом США: две рубашки, две пары брюк, поношенный свитер, небольшой металлический котел и выщербленный чайник для заварки. У Джованни в великолепном кожаном поясе, сделанном в «Доме Джемелли», были спрятаны почти три фунта чистого золота. Джованни собирал его годами, превращая доход от продажи кожаных изделий в четвертьфунтовые золотые пластины, которые хранил под полом подвала. Из всех великолепных изделий Джемелли только и остался этот пояс из телячьей кожи. Брюки они подвязывали теперь веревками. В подвале, последнем их прибежище, Джованни устроил две соломенные постели как раз в том месте, где под полом лежал набитый монетами пояс, плотно завернутый в клеенку и холщовое полотно. Во время войны и после, когда они жили как крысы, Джованни даже не прикасался к сокровищу, опасаясь, как бы кто-нибудь не выследил его, беспомощного калеку, и не отнял накопленное. И сейчас, здесь, на судне, Джованни ни на минуту не забывал о золоте, так и спал, одной рукой вцепившись в пояс, а другой — обнимая больного отца.

Дорога в Рио-де-Жанейро, с остановками в Палермо, Александрии и Либерии, заняла почти шесть недель. Судно бросило якорь в порту Гуанабара в канун нового 1947 года. Город лежал в жарких объятиях лета Южного полушария, и когда Джованни вывел на палубу своего хмурившегося от яркого солнца отца, горячий, насыщенный кислородом воздух окутал их словно влажная марля. Изумрудные горы Рио чем-то напоминали длинные ноги блудницы. В воздухе пахло потом, человеческими страстями и плотью.

Ангелина и ее муж встречали их у трапа, вместе со священником, которого прихватили на счастье. Ангелина обнимала отца и единственного оставшегося в живых брата, крестила его и все громче и громче плакала. Ее муж, Бруно Серио, спокойный, толстый мужчина с задумчивым взглядом, стоял опустив голову и вытирал пот с бровей скомканным носовым платком. Священник благословлял всех и каждого и милостиво улыбался.

В большом хрипящем «шевроле» Бруно Серио они ехали по шумным многоцветным улицам. Канун Нового года считался в Рио величайшим после карнавала торжеством, и немало подвыпивших мужчин еще бродили по послеполуденным улицам. Ангелина Серио с неприязнью указала на маленький временный алтарь, построенный накануне, который должен был принести счастье в новом году.

Большинство итальянских эмигрантов в Бразилии селились в выросшем поблизости от столицы городке Сан-Паулу, но супруги Серио обосновались в буржуазном пригороде Бутафого. Бруно Серио приобрел мясную лавку на Руа Дона Мариана, где вся его семья занимала два невысоких этажа.

Трое упитанных, здоровых, темноглазых детишек вежливо приветствовали дядю и дедушку в прохладной, затененной гостиной, располагавшейся у лестницы.

Поскольку вечер был праздничным, Ангелина приготовила все неаполитанские кушанья, любимые в доме Джемелли: пиццу, жареных кальмаров, а на десерт сладкий шоколадный пудинг — «сангуиначчо».

Джованни ел и пил до изнеможения, даже старик Джемелли под конец вечера развеселился. После ужина Ангелина играла на пианино и со слезами радости пела старинные песни, а маленькие племянники украдкой поглядывали на странного изувеченного дядю, почти такого же роста, как они.

После полуночи Ангелина отвела брата в небольшую мансарду над вторым этажом.

Джованни подождал, пока весь дом успокоится, а потом осторожно проковылял вниз по лестнице, пересек зал и услышал, как за дверью, всхлипывая, его зовет отец. Он держал старика за руку, пока тот не уснул, затем лег на пол, рядом с кроватью, и задремал.

* * *

Бруно Серио предложил своему искалеченному свояку работу в мясной лавке — протирать витрины и смывать кровь на улицу. Джованни вежливо, как и полагалось в данной ситуации, отказался, а Бруно Серио улыбался словно ребенок и отводил взгляд.

Позаимствовав у Бруно чистую сорочку, Джованни отважился выйти на улицу. Город удивил его, но, неизвестно почему, он почувствовал себя здесь совсем как дома.

Кого только не встретил здесь Джованни! И черных, их было больше, пожалуй, чем индейцев, мулатов, итальянцев, сицилийцев, белокурых немцев, горбоносых ливанцев. Как все оторванные от насиженных мест европейцы того времени, Джованни был поражен пестротой этнического состава Нового Света: чернокожий, ростом почти семь футов, маленькая мулатка с огромным узлом на голове, рыжеволосый гигант плотного сложения, бегавший по улице с большим сине-зеленым попугаем на плече.

В магазине драгоценных камней и ювелирных изделий в центре Джованни продал еврею из Марокко немного золота, за которое получил толстую пачку крузейро[6]. Часть денег он истратил на костюм и белую рубашку из тонкого полотна, широкополую соломенную шляпу, палку из палисандрового дерева. Но от ботинок, предложенных ему торговцем взамен его изношенных и набитых газетами, наотрез отказался. Он бродил по улицам, останавливаясь у сапожных мастерских и «холодных» сапожников, пока не нашел именно то место, которое искал, недалеко от трамвайной линии, проходившей по Авенида Рио Бранко.

Магазинчик, разместившийся в бывшем гараже, представлял собой длинную, темную, прохладную комнату с выщербленным грязным полом. Прибитое гвоздями одеяло отделяло от остального помещения закуток, где стояли кушетка и маленькая конторка. На крючках висели кожи и шкуры. Склонившись над заляпанным, заваленным заготовками столом, угловатый седовласый португалец подбивал каблуки. У его ног терся ленивый рыжий кот. Джованни завел разговор со старым португальцем и удивился: тот знал довольно много итальянских слов. Они проговорили два часа, используя смесь итальянского, португальского и испанского, но в основном с помощью жестов и сердец, и по истечении второго часа Джованни приобрел у португальца не только новую пару обуви, но и его магазин. Он нанял старика на несколько месяцев, чтобы тот обучил его бразильским словам, необходимым в их профессии: кожа, лайка, ботинки, ремни, — познакомил с дубильщиками, скорняками, скотоводами и пастухами, которые приходили в Рио из глубинки, с мастерами, делавшими пряжки и кнопки, торговцами гвоздями, шурупами, лаками, красками, молотками и ножами.

После заключения сделки Джованни оперся о только что купленную палку, придав устойчивое положение своему изуродованному телу, и обменялся со старым неулыбчивым португальцем торжественным рукопожатием. Выходя, он заметил в нише яркого красно-зеленого попугая, точь-в-точь такого, как видел на улице. Португалец сказал, что купил птицу у траппера с Амазонки, имеете со шкурками ящериц, и что попугай, как и кот, принадлежат магазину. Именно магазину, заявил старый португалец, а не кому-то еще.

Джованни Джемелли указал палкой на попугая, и тот, взмахнув крыльями, с хриплым гортанным криком уселся на набалдашник. Птица была большой и тяжелой, и Джованни приходилось держать палку обеими руками.

— Думаю, я полюблю Рио, — смеясь, бросил через плечо Джованни. Уже через месяц он вполне освоился в новом магазине.

Языки давались ему легко, а португальский был не таким сложным, как немецкий и английский, которые он выучил во время войны, тем более что очень напоминали, как писалось Джованни, по-итальянски и испански. Ремесленников и торговцев кожами, с которыми его познакомил старик, он очаровал в высшей степени почтительным обращением, принятым в «Доме Джемелли». К концу четвертой недели португалец упаковал новый кожаный саквояж и сказал Джемелли «до свиданья». Он отбыл на побережье северного штата Байя, где собирался купить маленький домик недалеко от моря и взять в экономки молодую негритянку, которая готовила бы ему еду и помогала коротать ночи. До конца своих дней он рассчитывал жить на ежемесячное пособие, которое Джованни обязался ему выплачивать — это была вторая, половина их сделки. Они пожали друг другу руки, и старик исчез в толпе. Джованни вернулся в магазин и сел за рабочий стол. У его ног лежал, свернувшись калачиком, рыжий кот.

Попугай чистил перышки. Джованни раскурил кубинскую сигару и, прежде чем приняться за работу, с удовольствием оглядел свой магазинчик.

В том, что на новом месте он преуспеет, Джованни никогда не сомневался. Он молод — нет еще и тридцати, и здоров, хотя калека. В руках у него прекрасное ремесло, он мастер высокого класса и одновременно и продавец, и бухгалтер. У него неплохой капиталец, неиссякаемый запас энергии, нет пороков, только одна-единственная забота — о больном отце.

К концу первого года у Джованни было два работника, они помогали ему выполнять заказы для все увеличивавшегося числа клиентов. К исходу следующего года он перебрался в новое помещение Авенида Рио Бранко. И тогда Бруно Серио продал свою лавчонку и нанялся к свояку. Прошло еще пять лет. Имя Джемелли де Жанейро и его отличительный знак — сидящий на набалдашнике попугай стали известными по всей Бразилии, символизируя высокое качество ботинок, сапог, пальто и пиджаков. У Джованни появился новый магазин в Ипанеме, три магазина в районе Сан-Паулу и четыре на побережье. В нынешнем 1953 году Джемелли купил два строения в пригороде Гавиа — одно для семьи Серио, другое для себя с отцом. Хотя в его новом доме было семь спален и целая орава слуг, Джованни с отцом все еще спали вместе, их кровати разделяло расстояние не более фута.

В 1957-м Джемелли де Жанейро открыл несколько магазинов в Монтевидео и Буэнос-Айресе, получив таким образом мировое признание. В 1960-м он начал экспортировать роскошную модную обувь «Джемелли» в Нью-Йорк, Лондон, Милан, Рим, Афины и Торонто. В 1962-м Джемелли расширил свои рынки сбыта, включив в них Елисейские поля в Париже, Беверли-Хиллз на Родео-Драйв — в квартале южнее Гуччи, основного соперника Джованни.

В 1965-м Джованни открыл магазин в Неаполе, в том самом месте, где находился когда-то разрушенный до основания «Дом Джемелли» — дань сентиментальности. У него тряслись руки, когда на открытии он разрезал ленточку. Жизнь завершила свой круг.

С 1971 года в теле восьмидесятидвухлетнего Джемелли стали происходить необратимые изменения, как во время войны в его мозгу. Начались сердечные перебои, внутренние органы, как и мышцы, почти атрофировались. Организм разрушался буквально на глазах. Джованни все вечера проводил дома, а по утрам, склонившись над отцом, с отвращением думал о том, что надо идти в штаб-квартиру своей корпорации, недавно выстроенное во Фламенго здание. Однажды, придя туда, он скомкал бумаги и бросился домой, чтобы шепнуть несколько подбадривающих слов глухому старику-развалине. Не прошло и года, как силы окончательно покинули отца, он не мог встать с кровати, не мог держать ложку, никого не узнавал, ходил под себя. Джованни изгнал из спальни всех слуг и сам день и ночь ухаживал за отцом. Менял простыни, губкой протирал тело больного. Вливал бульон в его дряблый рот, вытирал слюну с губ. Он подолгу сидел возле старика, читая ему вслух газеты и журналы на итальянском, случалось, и детские книги, те, что читал когда-то отец ему, жалкому перепуганному мальчишке в гипсовом корсете. Как-то Джованни поставил в комнате отца телевизор и вдохновенно комментировал футбольный матч, как если бы старик был только слепым, а не дряхлым, лишенным способности что-либо воспринимать существом.

По ночам старика мучили кошмары: ему казалось, что сейчас с потолка спустятся коммунисты и американцы, чтобы убить его, и он громко звал на помощь своих погибших сыновей. Джованни обнимал старика, успокаивал. Бывало, что они вместе плакали.

Торжественные похороны Джемелли стали настоящим политическим событием. Военные, бизнесмены, художники, политические деятели съехались со всей Бразилии, чтобы отдать последний долг усопшему, с которым при жизни даже не были знакомы. Присутствовали на похоронах мэры Рио и Сан-Паулу, послы Франции, Италии, Америки. Президент Варгас прислал своего представителя. Черные седаны вытянулись в ряд на весь квартал. И все ради человека, который более двух десятков лет не покидал своей спальни.

После старого Джемелли в жизни Джованни образовалась пустота, грозящая его поглотить. Почти сорок лет с того дня, как юный Джованни свалился с оливы, они были с отцом неразлучны. Джованни чувствовал себя вдовцом, потерявшим жену, с которой прожил многие годы. Он лишился сна. В спальне, где больше не слышалось стонов старика, по ночам было непривычно тихо. Джованни босиком ковылял по темному пустому дому, а за ним хвостом тянулся густой сигаретный дым. В одной ночной рубашке он подолгу простаивал у каждого окна, глядя на пустынную, купающуюся в лунном свете улицу, словно художник-импрессионист, наблюдающий с разных точек за изменением красок над прудом. Слуги сначала пугались его ночных блужданий, но вскоре, заслышав наверху шаги калеки, стали улыбаться про себя и покачивать головами.

Ни работа, ни корпорация его больше не интересовали. Он передал все дела Бруно Серио и его сыновьям — теперь им было под сорок, и целыми днями странствовал по улицам Рио — в автобусах, такси, пешком. Он уходил из дому поздно утром, в белом льняном костюме, и бродил по оживленным улицам центральной части города, добираясь автобусами до Копаган-Бич и Ипанемы.

Он словно искал что-то и никак не мог найти.

Наконец он увидел ее — возле задней двери большого дома всего в нескольких кварталах от его собственного. Точнее, сначала услышал ее, а уж потом увидел. Услышал звонкий чувственный смех, от которого, словно наэлектризованные, задрожали волосы на его плечах. Глубокий, волнующий звук, таящий в себе самую главную, самую прекрасную тайну жизни, чудесный, изменчивый звук, сулящий все радости ночного экстаза. Джованни перенес всю тяжесть своего тела на палку и повернулся в ту сторону, откуда доносился этот завораживающий смех.

Совсем юная: лет семнадцать, а может быть, шестнадцать, она стояла возле кухонной двери дома, окрашенного в розовый цвет, поддразнивая рабочих, выкладывавших плиткой дорожку для прогулок. Один из них, потный молодой парень, голый до пояса, что-то сказал, и она рассмеялась. Каждый нерв в теле Джованни отозвался на этот смех. Она была худой и смуглой, с правильными чертами лица и прямым носом. Рыжие волосы спускались почти до талии. Джованни она показалась олицетворением всей Бразилии, воплощением всего сущего на земле, всего народонаселения Южной Европы, Средиземноморья, Нового Света и даже Африки.

Она была прекрасна.

Рука ее покоилась на бедре. Поза небрежная, пожалуй, даже вызывающая. А сколько соблазнительной грации. Она стояла в дверном проеме с видом королевы, окруженная своей потной, вожделеющей свитой.

Кто-то из глубины дома окликнул девушку:

— Изабель!

Она подпрыгнула и ушла — дверь резко захлопнулась. Рабочие засмеялись и вернулись к своей работе. Джованни долго стоял, уставившись на дверь, за которой она исчезла, потом медленно заковылял к дому.

Джованни больше не бродил бесцельно по городу — на следующий день он снова пришел к розовому дому, но не увидел ее.

Не было ее ни на второй, ни на третий день.

Потом наступило воскресенье, и он знал, что ее там не будет.

В понедельник он снова услышал ее смех возле розового дома — смех доносился откуда-то с третьего этажа. Джованни дошел до конца квартала и вернулся обратно, и так несколько раз.

Во вторник в восемь утра он снова был на своем посту. Напротив большого розового дома, через улицу, у остановки автобуса находился киоск. Джованни купил журнал, сел на прохладную каменную скамью и стал читать.

Рабочих нигде не было видно — должно быть, они уже закончили свою работу. Сразу после одиннадцати она вышла из дома с двумя нарядно одетыми детьми, которые стали играть на лужайке. Как и в первый раз, он упивался музыкой ее смеха. Примерно через час она увела детей в дом. Джованни доплелся до маленькой закусочной через несколько кварталов, купил сандвичи с ветчиной и сыром и пинту апельсинового сока. Он ел свои сандвичи с ветчиной и сыром, сидя на скамье, уставившись на окна розового дома — не мелькнет ли там белая униформа, трижды перечитал журнал. Наконец в четыре тридцать она вышла через черный ход с большой соломенной корзиной в руках, остановилась и пристально на него посмотрела. Джованни показалось, что сердце перестало биться. Но в следующий момент девушка отвернулась и медленно пошла в сторону Руа Маркес де Висенте. Когда она уже прошла половину квартала, Джованни сунул журнал под мышку и поспешил за ней. У автобусной остановки в торговом центре она обернулась и снова на него взглянула. Впервые в жизни Джованни почувствовал себя неловко и постарался не так сильно хромать. Подъехал автобус, Изабель вошла, а Джованни не смог протиснуться сквозь толпу, когда доковылял до автобуса, тот тронулся с места — раскаленный послеполуденный воздух донес до Джованни ее волнующий смех.

На следующий день Джованни успел втиснуться в набитый автобус, когда дверцы уже закрывались. Глядя на его дорогой костюм и отделанный золотом набалдашник, пассажиры решили, что он важная особа, и старались освободить для него побольше места, а он, вытягиваясь на цыпочках, пытался не потерять ее из виду. На мгновение толпа раздалась, и он увидел ее — совсем близко. Она улыбнулась ему, и он почувствовал, что сейчас наступит эрекция. Затем толпа разделила их, и он услышал ее громкий смех, будто она все поняла.

Она жила на холме в бедном районе Роцинха. Скопление на склонах холма и у его подножия грязных бетонных домишек можно было принять за свалку. Убогие улочки кишели дикими собаками, чумазыми ребятишками, на веревке сушилось белье, голые до пояса мужчины с вызывающим видом глазели по сторонам.

Пахло калом, потом, подгоревшей пищей. В конце длинного извилистого переулка Изабель остановилась, сняла свои белые туфли на платформе и, размахивая ими, стала взбираться по отвесному склону. Джованни шел следом, отстав от нее метров на пятьдесят, не отрывая глаз от упругой округлости ее ягодиц под тонкой униформой. Она оглянулась и хихикнула. Он изо всех сил старался догнать ее, но когда трижды чуть не упал на крутом подъеме, понял, что гора — это для него уже слишком, и, задохнувшись, остановился. Не обращая внимания на ее смех, он следил, как она карабкается, все выше и выше — едва не на вершину холма. Наконец она остановилась, бросила на него быстрый взгляд и вошла в одну из лачуг.

На следующий день, в среду, в пять часов на кривых, кишащих людьми улочках Роцинхи появился длинный черный седан марки «форд» и остановился у крутого подъема на холм. Толпа мальчишек и молодых парней окружила блестевшую на солнце машину — точно в такой ездил президент Варгас — и прилипла к затененным стеклам. Огромный черный мужчина в шоферской форме вышел из машины и попытался разогнать зевак. Одетые в тряпье ребятишки, ни разу не видевшие в своем поселке такой машины, отступили немного, передразнивая шофера и делая неприличные жесты. Наконец хрупкое перемирие было установлено, и черный великан прислонился к крылу машины, свирепо поглядывая на озорников.

Сразу после шести Изабель с туфлями в руках начала подниматься по склону. Увидев толпу возле черного седана, перегородившего улицу, она остановилась, на ее губах появилась легкая усмешка. Когда она проходила мимо машины, затемненное заднее стекло опустилось. Встретившись взглядом с Джованни Джемелли, Изабель стала быстро подниматься на холм. Шофер по знаку Джованни открыл дверцу, калека выбрался из машины, а следом за ним вылез его адвокат, толстяк в сером облегающем костюме. С нескрываемым ужасом толстяк оглядел улицу. Прожив всю свою жизнь в Рио, он поклялся себе, что ноги его больше не будет в этом поселке.

Под шепот и насмешки толпы, к кислому смущению адвоката, Джованни положил руку на плечо толстяка и направился к намеченной цели.

Чуть ли не полчаса потребовалось им, чтобы одолеть холм, после чего Джованни еще несколько минут отсиживался на куче камней, чтобы отдышаться. Перед ним была обшарпанная дверь, за которой скрылась Изабель. С большим трудом поднялся он на ноги и доковылял до нее.

На стук никто не ответил.

Раздался только смех уличных зевак, не поленившихся подняться за ним на холм.

Джованни снова постучал, и покосившаяся дверь отворилась. Толстая, растрепанная женщина, с плохо прокрашенными рыжими волосами, в грязном платье черного цвета, стояла в дверном проеме, глядя на него в упор.

Джованни откашлялся.

— Меня зовут Джованни... — начал он.

— Я знаю, кто вы, синьор Джемелли, — ответила она, обнажая желтые сточенные зубы. — И знаю, что вам нужно. Входите.

* * *

— Но она путана! — крикнула Ангелина Серио резко, как настоящая неаполитанка. — Маленькая проститутка!

Джованни, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, даже не посмотрел на сестру.

— Да, да, проститутка! Девка. Восемнадцати еще нет, а у нее уже было три, три (она помахала тремя вытянутыми пальцами перед его глазами) аборта! Проститутка и убийца.

Ангелина Джемелли Серио была в ярости. Хвала Небу, ей так повезло: иметь бездетного, бесполого, увечного карлика брата, который обеспечил ее недалекого мужа и сыновей огромным состоянием, и наследовать после его кончины все остальное — и вдруг на тебе. Невероятное оскорбление!

— Нет, это уж слишком!

Ангелина кричала, рвала на себе волосы. Жирные, в складках руки тряслись. Настоящая карикатура на богатую итальянскую матрону-иммигрантку: громкоголосая, требовательная, брызжущая слюной.

— Ты не сделаешь этого, Джованни! Ты не сможешь ввести эту потаскуху в наш дом.

— Я... я введу ее в мой дом, — запинаясь, произнес Джованни.

— Боже милосердный! Боже милосердный! — завыла Ангелина, возведя глаза к небу. — За что мне такое наказание? — И, навалившись всей тяжестью своего тела на полированный обеденный стол, она просипела с похотливой усмешкой: — Здесь, в Рио, мы сможем что-то найти. Тебе нужна проститутка, молоденькая девчонка, которая будет делать все, что захочешь, — это понять могу. Ты же мужчина. Но умоляю тебя: не женись на этой вонючей шлюшке.

Джованни сердито посмотрел на сестру.

— Нет, нет, нет! — Ее лицо пошло пятнами. — Думаешь, она любит тебя? Эта маленькая сучка. Она тебя окрутила. Думаешь, ты ей нужен? Думаешь, она хочет тебя, эта кобыла?

— Заткнись! — Джованни, шатаясь, поднялся на ноги.

— Думаешь, ей нужен такой, как... как ты?

— Замолчи, — Джованни стукнул палкой по полу.

— Она носится по улицам, как собака! Взбесившаяся сучка! Что ты знаешь о женщинах? Ты — ребенок! Ничего не смыслишь в подобных делах! Эта девчонка — мусор, помойка. И ее мать — помойка! Она не знает своего отца!

— Ангелина, — сказал Джованни спокойно, но твердо, — эта девушка будет моей женой!

— Ты все потеряешь! — крикнула Ангелина. — Деньги, имя, уважение... Весь мир будет над нами смеяться: Джованни женился на проститутке, на грязной уличной девке.

— Ангелина!

— Эта... эта... она спит с черными!

— Она будет моей женой.

* * *

Увы! Свадьбу назвали Цирк Джемелли, а самого Джованни — Карлик Джемелли. Ангелина Серио получила прозвище Жирной леди, Марию Мендес, мать Изабель, с толстым слоем косметики на пропитом лице, называли не иначе как клоуном. Все политики, деловые люди и иные представители общественных кругов, полгода назад почтившие своим присутствием похороны отца Джованни, теперь перезванивались, хихикали и поздравляли друг друга с тем, что приняли мудрое решение отклонить приглашение на эту шутовскую свадьбу. С огромным трудом удалось Джованни найти для обряда священника, старика пьяницу, уже закончившего свою церковную карьеру, и то лишь после того, как внес весьма ощутимый вклад в архиепископскую казну.

Прием состоялся на обширном заднем дворе дома Джованни. Белые столы и стулья для четырех сотен гостей, расставленные на пыльной зелени лужайки, очень напоминали сахарную глазурь на гигантском торте. Перед глазами мелькали розовые банты и воздушные шары. В бамбуковых клетках, развешанных вокруг бассейна, окруженного тамариндовыми деревьями, ворковали белые голуби.

Места гостей жениха, не пришедших и приславших свои извинения, заняли дружки и любовники Марии Мендес. Они набились в обшарпанные грузовики и открытые автобусы и, пока ехали, трубили в горны и распивали дешевое вино.

Миновав церковь, они подкатили прямо к дому Джемелли и налетели на двор, похожий на глазированный торт, словно муравьи на сахар. Целый час они напивались изысканным вином, которым официанты, одетые в белое, наполняли большие искрящиеся бокалы. Стоя у столов, они жевали и жевали, пока не осовели от еды и не могли больше проглотить ни кусочка. Тогда они принялись рассовывать еду по карманам. Когда же еды не осталось, стали хватать с подносов серебряные приборы и прятать в штаны. Официанты попытались урезонить не в меру расходившихся гостей, тогда какая-то крикливо одетая женщина, вырывая у них ножи и вилки, заявила, что они ей нужны в качестве сувенира на память. А один официант схлопотал пощечину, когда попробовал помешать длинноволосому парню в пиджаке пурпурного цвета засовывать в мешок голубей, предварительно оторвав им головы, что было по меньшей мере странно. Ангелина Серио, вернувшись из церкви вместе с мужем, сыновьями, их женами и детьми, вошла во двор как раз в тот момент, когда один из гостей с торжествующим видом писал в бассейн. Он подмигнул ей и тряхнул пенисом. Шествуя впереди всего семейства, Ангелина пересекла лужайку и вошла в свой дом, рядом с домом брата, дрожа от стыда и ярости. Краска расползлась по лицу. Она заперла дверь на два замка, чтобы защитить себя и свое потомство от безумствующего снаружи сброда, и со стоном упала на руки Бруно.

А вакханалия на заднем дворе продолжалась. Перед самым оркестром, на специально оборудованной площадке для танцев, Мария Мендес извивалась в похотливой ламбаде со смазливым крепким юнцом, вполовину моложе ее. Она крепко прижималась животом к его бедрам, дряблые груди едва не вываливались из глубокого выреза. Она поглаживала его крепкий зад и похотливо поводила глазами. Пьяная толпа, глядя на них, хохотала и топала ногами. Громче всех смеялась Изабель, в своем тяжелом свадебном наряде за сто тысяч крузейро, и ее смех всколыхнул волны вожделения у стоявшего рядом Джованни.

Он не видел никого и ничего, кроме своей красавицы невесты. И так было весь этот день. В последующие годы Джованни будет вспоминать каждый момент, каждую секунду этого дня: свое первое впечатление при взгляде на Изабель в атласном платье со старинными кружевами, холодную, похожую на пещеру церковь, невнятное бормотание старого священника, от которого разило виски, бурную вечеринку в своем дворе. Но среди всех неясных, смутных воспоминаний — о церкви, вечеринке и других — всегда будет преобладать незабываемое: рыжеволосая, с кожей цвета оливы, Изабель. Когда они стояли рядом у алтаря, он заметил мерцающее сияние в ее светло-зеленых глазах, прекрасных, как пластиковые глаза куклы. Но ее глаза были живыми, слегка насмешливыми, светились умом и вызывали желание. И еще он запомнил исходивший от нее запах, там, в церкви. Запах духов ее матери, запах блуда, легкий аромат пудры, и надо всем этим — ощущение мускуса, набухших желез... Во время службы, которую открывал пьяница священник, Джованни, и без того скрюченный, согнулся чуть ли не пополам, чтобы скрыть эрекцию. Изабель все поняла, запрокинула голову и хрипло усмехнулась, показав свои ровные белые зубы. Священник на секунду умолк и с удивлением на нее воззрился, а она опять рассмеялась, взяла руку Джованни в свою, и ему показалось, что он сейчас умрет от блаженства.

* * *

Когда яростное бразильское солнце угомонилось и на землю спустилась прохлада, вечеринка достигла своего апогея. Одна пара стала заниматься любовью прямо под столом, скрытая длинной скатертью, и гости, перевернув стол, принялись поливать увлекшихся любовников холодной водой, под одобрительный хохот зрителей. Какой-то пьянчуга вырвал изо рта музыканта трубу, тот хватил его кулаком по голове, и оба покатились по земле, тузя друг друга, пока их не растащили. Тут музыканты перешли на танцевальные ритмы, и пирующие пустились в пляс, сначала поодиночке, затем по двое, по трое. Когда тимпаны разразились страстным, зовущим стаккато, гости вытянулись в длинную цепочку и заскользили между столами. Глаза Изабель блестели от возбуждения. Она взяла мужа за руку, потащила его на законное место — во главе цепочки, и они повели всех вокруг двора. Вдруг смуглое лицо невесты покраснело от гнева. Она заметила, что дружки ее матери смеются над калекой мужем. Изабель подобрала подол свадебного платья, вскочила на возвышение, где сидели музыканты, и, замахав руками, крикнула:

— Хватит! Заткнитесь! Не то не получите ни крузейро! — Музыканты, очень недовольные, прервали свою сумасшедшую самбу. Гости запротестовали было, но Изабель повернулась к ним, ее зеленые глаза сверкнули недобрым смешком, над двором пронесся ее крик:

— Вон отсюда! Вон все, мерзавцы! Прочь из моего дома!

Вперед выступила Мария Мендес:

— Не смей так разговаривать с моими друзьями!

— И ты убирайся! — крикнула Изабель.

— Ты что себе позволяешь, маленькая шлюшка?

— А кто меня научил? Да ты еще большая шлюха, чем я!

Тяжелые груди Марии Мендес заколыхались в глубоком вырезе.

— Не большая, а лучшая!

— А-а-а! — визжала Изабель. — Тебе уже нечего продавать. Скоро будешь сама приплачивать.

— Сука! — вопила Мария Мендес, наступая на дочь. Насилу ухажер ее оттащил. — Неблагодарная сучка! Вот как ты относишься к своей бедной матери?!

— Матери! Ты никогда не была мне матерью, только мадам! А теперь вон из моего дома!

— Гонишь? Родную мать? Выбрасываешь на улицу?

— Вон! Все вон! — Изабель схватила со стола бутылку шампанского, взяла мужа за руку и повела к дому.

Мария Мендес шла за ними и вопила:

— Мне все говорили, что когда-нибудь ты прогонишь меня. Я не верила, называла тебя моей маленькой крошкой. Любила тебя.

Уже у самого входа Изабель обернулась:

— Ты никогда и ничего не любила, только палку между ногами!

— Грязный язык у тебя, шлюха поганая! — прошипела Мария Мендес, крестясь. — Гореть тебе в аду!

— Вон! — заорала Изабель матери и обратилась к следовавшей за ними толпе гостей: — Вон! Все вон!

Мария Мендес решила изменить тактику. Она опустилась на колени, стала рвать на себе волосы и завыла, взывая к небу:

— Крошка моя, пожалей свою бедную маму. Ты единственное, что у меня осталось на свете. — Ее заплывшее жиром тело тряслось. — У тебя добрый муж! Возьми меня к себе! Не прогоняй!

Изабель полезла в карман Джованни, вытащила пачку купюр и швырнула матери. Та быстро прикрыла их собой, при этом в животе у нее что-то булькнуло. Изабель рассмеялась:

— Ты настоящая свинья!

Она втащила за собой в дом Джованни и в полном изнеможении прислонилась к двери, которую едва успела захлопнуть.

— Изабель, дорогая, не мучай свою бедную мамочку!

— Убирайся, свинья!

— Я этого не вынесу, я убью себя!

— Убей. В мире чище станет.

— Изабель!

— Прочь!

— Иза-а-а-а-бель!

— Уходи, или я прослежу, чтобы мой муж не давал тебе ни сентаво[7].

Тишина.

— Я подожду, пока...

— Прочь!

Молчание. И наконец:

— Я люблю тебя, Изабель!

Изабель захихикала. Потом рассмеялась нежным заливистым смехом, который перешел в отрывистый хохот. Джованни, стоя в нескольких футах от нее, тоже силился рассмеяться. Изабель взглянула на него так, будто видела впервые, и расхохоталась еще сильнее. Хохот ее становился все резче и грубее. Держась за живот, она сползла вниз по двери, к которой прислонилась, на пол, подмяв под себя свадебное платье, издала какой-то странный звук и снова расхохоталась, колотя по полу пятками. Глядя на нее, Джованни смеялся, не понимая, в чем дело.

В конце концов Изабель запрокинула голову, подняла бутылку шампанского и вылила себе в рот. Сплюнула на мраморный пол и снова стала смеяться. Вдруг она заметила слуг, глазевших на них с лестничного пролета.

— Чего пялитесь? — заорала Изабель. — Вон из моего дома.

Она поднялась с пола, сунула ноги в туфли на высоких каблуках, снова сбросила их и уставилась на освещенную лестницу. Видя, что от Джованни помощи не дождешься, слуги поспешили ретироваться, прежде чем Изабель зашлась в новом приступе ярости.

— Вон! Хочу, чтобы в ночь моей свадьбы никого не было в доме!

Вскоре захлопали двери — слуг и след простыл.

Изабель заперла двери, задернула шторы, опустила жалюзи. Зажгла во всех комнатах свет. Обошла дом вторично, спустилась по лестнице и нашла Джованни в том же месте, в холле возле парадной двери. В маленькой непроветренной спальне на втором этаже, куда Изабель отвела мужа, она поставила на пол бутылку шампанского, подошла к Джованни вплотную и повернулась спиной:

— Раздень меня.

У Джованни пересохло во рту. Дрожащими пальцами стал расстегивать крохотные пуговки на ее свадебном платье. Как же их много! Не меньше тысячи. С ума сойти можно! Наконец-то показалась ее смуглая шелковистая кожа. Пальцы ощутили жар ее тела. Женщина легонько отстранила Джованни и выбралась из своего свадебного платья, оставив его лежать на мраморном полу. Затем сняла лифчик — показались ее маленькие груди с темными сосками. Трусов на ней не было. Белые подвязки поддерживали белые чулки. На фоне лежавшей на полу белой одежды ее тело казалось золотистым, как мед. И если бы не волосы на лобке, ее можно было бы принять за ангела. Сердце Джованни бешено колотилось, он задыхался. Еще немного — и он не выдержит, умрет.

Она села на край постели, протянула к нему руки. Он не двигался. Изабель крепко обняла его, расстегнула ремень и «молнию» на брюках — они упали к его ногам. На белых подштанниках остались следы эрекции. Она усмехнулась и стянула с него подштанники, освободив пенис. Из груди Джованни вырвался крик. Изабель посмотрела на лицо, перевела взгляд на его пенис. Огромный, белый, не меньше одиннадцати дюймов, он был просто великолепен. Она взяла его в руку, и Джованни задохнулся. Изабель, пораженная, усмехнулась горькой иронии жизни: маленький уродец и с таким большим роскошным членом. Запрокинув голову, она рассмеялась глубоким чувственным смехом. Ей на руку упала тяжелая горячая капля семени, которое Джованни извергал снова и снова... Оно растекалось по ее животу, обволакивало пальцы. Она смеялась, а он истекал семенем. Когда же семя иссякло, она принялась гладить и ласкать его член, пока он опять не налился металлической крепостью. Тогда она откинулась на голубое покрывало, обхватила бедра Джованни, подтянув его к себе, прижалась к нему и, засунув его член во влагалищные губы, как бы нанизала себя на него.

Так Джованни Массимо Джемелли потерял невинность. Ему было пятьдесят три года.

* * *

Будь у Джованни хоть какой-нибудь опыт, он угадал бы в своей жене существо исключительное, необычайно сексуальное — таких женщин одна на миллион. Охваченный восторгом, он интуитивно чувствовал, что это не просто требовательная любовница. Это кипящий вулкан, изливающий лаву на его ноги. Она делала все сама, ему оставалось лишь подчиняться. Она не давала ему опомниться, набрасывалась на него, словно животное, извивалась всем телом. Казалось, этому не будет конца. Оседлав его член, она скакала на нем, как цирковая наездница. Визжала, стонала, кусалась и потом вдруг стихала, как пронесшийся ураган или обмелевший поток, лежала под ним и смеялась, смеялась, смеялась, и он ощущал этот смех набухающим кольцом крайней плоти.

Немного погодя Изабель, совершенно голая, а Джованни в своей гофрированной ночной рубашке сидели на прохладном мраморном полу огромного зала, рассматривая свадебные дары, присланные со всего света. Даже отказавшиеся приехать на свадьбу не решились проигнорировать это событие или прислать дешевые подарки. И Изабель визжала от восторга, срывая дорогую, со вкусом подобранную упаковку с фарфора, хрусталя, серебра, ручных изделий, чеканки... Сидя на корточках, она пила шампанское прямо из бутылки, доедала остатки икры с большого серебряного подноса, который притащила из кухни, и открывала тщательно завернутые подарки. Джованни наблюдал, как она вливала себе в рот шампанское, как оно тоненькой струйкой стекает по ее груди. Смотрел на темный кустик волос между ее ног, когда, поднявшись с пола, она раскачивалась на носках.

Потом подарки ей надоели, и она закурила сигарету с марихуаной, вытащив ее из чулка, и показала Джованни, как ее нужно курить. Он затянулся и не выдыхал дым до тех пор, пока не почувствовал, что у него запылали уши. Затем выдохнул, будто выплюнул, и они, довольные, сидели в его голубых облаках.

Изабель прошла по комнатам, выключила свет. Затем за руку привела Джованни в другую спальню и раздвинула французские шторы. В лунном свете на фоне окна она казалась пропитанной маслом деревянной скульптурой. Она толкнула его на кровать и начала расстегивать на нем рубашку. Когда он захотел помешать ей, отбросила его руку и в нетерпении рванула последние пуговицы, отчего затрещало тонкое полотно. Стоя на коленях, она разглядывала его залитое лунным светом тело. Ему хотелось умереть, стать невидимым, крошечной песчинкой во вселенной. В ушах звенело, в горле пересохло. Он чувствовал, как в его поднимающемся члене пульсирует кровь. Изабель прильнула к нему губами, и Джованни показалось, будто весь мир опрокинулся на него. Она зарылась лицом в серые грубые волосы, взяла в рот яичко. Джованни застонал. Она прижала яичко языком к небу. Джованни снова застонал и стал царапать ногтями простыню. Изабель рассмеялась, не вынимая изо рта его член. И в который уже раз ее вибрирующий смех пронзил его до самых глубин, и не было на свете мужчины, который любил бы женщину так, как он — Изабель.

Она вылизала каждую частицу его тела: искалеченного, изуродованного, непропорционального. Каждый палец на его ногах, слегка пощипывала кожу на его затылке. Ласкала языком его анус. Джованни задыхался. Слезы бежали по его щекам, он барабанил кулаками по матрацу.

Потом она опустилась на корточки прямо над его лицом, и он почувствовал, ее волосы на лобке щекочут ему нос, и ощутил от нее тот самый запах, который исходил от нее утром, когда они стояли у алтаря. Только сейчас он был резче и сильнее, был глубок как океан. Изабель и сама была как океан — бездонный, бесконечный и вечный. И Джованни казалось, что он тонет в ее аромате, влажном и вязком. Оставаясь на корточках, она скользила по его телу. По его груди, волосам, по скрючившимся рукам и ногам, пока он не излил на нее свое семя, не вобрал в себя ее запах, запах дикого животного.

Потом она села на его член и стала раскачиваться, а в окно уже просочились желтые бразильские сумерки.

* * *

Через два месяца Изабель забеременела.

Джованни поспешил устроить в одной из спален роскошную детскую. Он оклеил ее обоями с Микки Маусом и Винни-Пухом, а мебель украсил картинками с изображением сказочных персонажей.

До родов оставалось три месяца.

Изабель раздалась в бедрах, ходила плавно, вразвалочку. Раздевшись дома, она изучала себя в огромном, от потолка до пола зеркале, а Джованни смотрел на нее, на разбухшие груди, приникал к ее налитым, твердым соскам.

За месяц до родов живот у Изабель стал тугим и огромным. Целыми днями она валялась в постели, и слуги, успевшие полюбить свою молодую хозяйку, как только Джованни уходил на работу, приносили ей шампанское и зеленую маковую травку, которой она набивала глиняную трубку. С утра до вечера Изабель что-то ела, чаще местные бразильские блюда: черные бобы со свининой, жаркое из коровьих внутренностей, а также спагетти и американские гамбургеры.

За две недели до предполагаемого срока Джованни снял в больнице две смежные палаты и пригласил лучших докторов Бразилии. Изабель протестовала. Она знала, что сестры не станут таскать ей шампанское и марихуану, а еда будет просто ужасной. Но Джованни настоял на своем. В больнице он, по крайней мере, сможет контролировать ситуацию. Джованни нервничал, хотя на то не было особых причин.

В первую же ночь Изабель уснула, когда они вместе смотрели телевизионный спектакль «Я — шпион». Боясь ее разбудить, Джованни не пошел в соседнюю палату и до утра проспал в кресле. На следующую ночь он велел поставить в палату Изабель кушетку и спал с ней, положив руку на бедро жены.

Они играли в карты. Изабель выигрывала и хохотала как сумасшедшая, когда начались схватки: сначала через несколько часов, потом каждый час, затем почти непрерывно. Изабель вцепилась в простыни, пот катил градом по ее лицу, она проклинала мужчин и их безобразные пенисы, поминала всех предков, далеких и близких. А когда боль утихала, к вящему удовольствию сестер, отпускала соленые шуточки. Сестры обежали ее, как кинозвезду, — эту девчонку из поселка, которая вошла в сказочно богатую семью Джемелли.

Снова начались схватки, Изабель завыла, Джованни места себе не находил от волнения. Метался между кроватью жены и доктором, умоляя, требуя, угрожая, пока акушер не приказал ему покинуть палату. Плача и молясь, он ковылял по залу туда и обратно, лишь через два часа за ним пришла чернокожая сестра.

— У вас дочь, — ласково сказала она, улыбнувшись.

Бросившись в палату, Джованни смутно разглядел в руках доктора что-то сморщенное, маленькое, красное.

— С ней все в порядке, — заверила его сестра, видимо, не зная, что уродство не передается по наследству.

Но глаза Джованни были прикованы к Изабель, бледной и измученной.

— Джио! — вскричала она и протянула к нему руки. — Ты оставил меня одну!

Он бросился к ней, крепко обнял.

— Любимая! Любимая!

— Джио, — рыдала она, — извини. У нас девочка.

— Успокойся и не говори глупостей. У нас их будет еще много. Ох, как хочется снова начать. — Изабель тихонько засмеялась сквозь слезы, потом громче, еще громче, наконец запрокинула голову и захохотала во весь голос. Джованни вторил ей. Они смеялись, держа друг друга в объятиях, когда ее смех резко оборвался, и он почувствовал, что она задыхается.

— Джио...

Он отстранился от нее, посмотрел ей в лицо.

— Джио, мне не хватает воздуха. Больно... — Она приложила сжатые в кулаки руки к груди. В глазах ее был страх.

— Доктор! — заорал он.

— Джио, — произнесла она слабеющим голосом, ускользая из его рук.

— Доктор! Доктор! Доктор!

— Джио...

Вокруг них уже суетились.

— У нее посинели губы, — заметила одна из сестер.

— Цианоз, — сказала другая.

— Сердцебиение усиливается! — В голосе сестры звучала тревога.

— Кислород, быстро! — распорядился врач.

— Что случилось? — спросил Джованни.

— Сердечный приступ, — объяснила первая сестра, глядя на экран осциллографа.

— Следите за кровяным давлением!

— Больше кислорода! Больше!

— Что случилось? — настойчиво допытывался Джованни.

— Боже, — прошептала сестра, — она умирает.

— Заткнитесь! Доктора Сальваторе сюда! Немедленно! — крикнул кто-то.

— Что случилось? — еще громче заорал Джованни. — Что случилось? Что случилось?

Затем чьи-то очень сильные руки почти вынесли его из палаты в холл и усадили на деревянную скамью с прямой спинкой.

— Что случилось с моей Изабель? — умоляюще спросил он кого-то огромного, темнокожего, присевшего рядом с ним.

— Вам лучше побыть здесь.

Доктора вбегали и выбегали из палаты, кто-то вкатил туда какую-то машину.

— Что происходит? — недоумевал Джованни. — Что случилось с моей Изабель?

Темнокожий покачал головой.

— Вам лучше подождать здесь, синьор.

Джованни крепко сжал свою палку, положил голову на руки, закрыл глаза и начал читать молитву. Он обещал Богу отдать всю свою власть и богатство, если Он спасет Изабель, отвратит от нее беду. Клялся, что остаток дней своих посвятит только добрым делам. Он уже видел себя, скрюченного, хромого, среди калек еще более жалких, чем он. Представлял себе, как подносит им ко рту ложку, протирает их изуродованные конечности, вытирает задницы — вот что он будет делать, если ему вернут Изабель.

Джованни открыл глаза. Рядом никого не было. Он ничего не слышал, ничего не ощущал. Он не знал, сколько просидел так, закрыв глаза и читая молитвы.

Джованни каялся и каялся. Покаялся Святой Марии. Потом всем Святым угодникам. Жаль, у него нет четок. Начал сначала, когда почувствовал, что кто-то сел рядом. Это наполнило его ужасом. Он не решался открыть глаза. Чья-то рука легла на его руку, вцепившуюся в набалдашник трости.

— Синьор Джемелли!

Он открыл глаза и увидел доктора Сальваторе, акушера Изабель. Вид у доктора был явно растерянный.

— Мне очень жаль, синьор Джемелли. Она умерла.

Джованни отказывался этому верить.

— Бог меня простит, — быстро сказал он, осеняя себя крестом. — О ребенке я не беспокоюсь. Было бы все в порядке с Изабель.

Доктор ласково коснулся плеча Джованни.

— С ребенком все в порядке. Ваша жена умерла, синьор.

— Моя... моя жена?

— Мы сделали все. Даже больше.

— Как могло такое случиться? — спросил Джованни, обращаясь скорее к Богу, чем к доктору.

— Что можно сказать? — отозвался доктор. — Такие трагедии случаются иногда. Причину покажет вскрытие... Ведь она еще девочка... — Голос его дрогнул.

Джованни закрыл лицо руками и зарыдал. Доктор забеспокоился. Синьор Джемелли — человек могущественный. Что будет, если он возложит вину на него?

— Я уверен, синьор, такой случай — один на миллион. Это либо удар, либо тромб. Божья воля...

Джованни резко вскинул голову, в глазах сверкнул гнев:

— Бог ни при чем! Скорее дьявол!

Он опять зарыдал. Немного помедлив, доктор поднялся и ушел.

* * *

Словно весь мир ополчился против него. Под окном его спальни — их спальни, из промчавшейся мимо машины донеслись звуки самбы. Неужели в мире существует музыка? Неужели может кто-нибудь петь?

Бессонными ночами, когда он в одиночестве пил чай и виски, у ног резвились два белых котенка — любимцы поварихи. Они казались ему странными, какими-то потусторонними существами, ящурами, терзающими друг друга.

Однажды, в первую неделю после похорон, снизу, с лестничной площадки, донесся смех слуги.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — заорал Джованни.

Весь дом снова погрузился в мертвое молчание.

* * *

Доктор Сальваторе принес протокол вскрытия.

— Эмболия, — сказал он. — Тромб перекрыл в матке сосуд. Один случай на сто тысяч. Его нельзя ни предсказать, ни предотвратить. По венам тромб дошел до сердца и перекрыл доступ крови в легкие. Она умерла от кислородной недостаточности.

Джованни с трудом выбрался из кресла, шатаясь вышел на огромный задний двор и устремил взор к небу. Солнце, теплое и ласковое, по-прежнему сверкало, каждое утро вставало и каждый вечер уходило за горизонт, будто ничего не случилось. Почему не остановилось время — ведь сам он уже труп? Почему его не похоронили вместе с ней?

Он перестал бриться, забывал принимать душ. Мочился в кадки с растениями. Рядом с постелью у него всегда стояла бутылка виски, и он принимался за нее, как только глаз касались святотатственные лучи солнца.

Он перестал выходить на улицу. Целыми днями ковылял по дому в своей грязной, провонявшей пижаме, накинув на плечи одеяло. Слуги, завидя его, убегали, словно он зомби. Над унитазом он соорудил алтарь — Мадонна, крест, освященные свечи, которые Изабель расставила по всему дому, — и, стоя на коленях на холодном полу ванной комнаты, упираясь локтями в закрытый стульчак, часами молился в бледном свете свечей, по лицу, ставшему серым, бежали слезы.

Не в силах сам покончить счеты с жизнью, он молил Спасителя призвать его к себе, избавить от этого безумия.

* * *

Однажды мучительный туман, в котором жил Джованни, рассеялся, и он увидел Ангелину Серио. Кресло, в котором она сидела, скрипело под тяжестью ее тела.

— Итак, — она хитро улыбнулась, — кажется, все в порядке. Ведьма наконец согласилась.

Через ощущение боли и страдания пробилось недоверие к сестре. Она казалась слишком счастливой и потому опасной.

— Все уже сделано. За солидную сумму она подписывает документы. — Ангелина помахала у него перед носом какой-то бумагой. Слова сестры с трудом доходили до сознания Джованни.

— Я... я не понимаю.

— А тебе и не надо понимать. Подпиши вот это, и все. — Она сунула ему под нос ручку. — Все готово. Не ломай себе голову.

Он взялся было за ручку и бумагу, но остановился.

— Что же это все-таки?

— Да не волнуйся ты, только подпиши. Вот здесь. — Она ткнула в бумагу толстым пальцем, унизанным бриллиантами.

Он взглянул на сестру. Чего она от него добивается? Даже в своем пропитанном виски горе он интуитивно чувствовал, что должен это понять. Окинув взглядом свою неприбранную спальню, он заметил стоящего в углу свояка Бруно. Тот улыбнулся.

— Что это? — снова спросил Джованни.

— А-а-а... — Ангелина выругалась, хлопнув себя ладонью по лбу. — Договор. Я составила его ради тебя. Ты не способен заботиться о собственных делах.

— Какой еще договор?

— Между тобой и этой свиньей Марией Мендес.

— Кем-кем?

— Твоей тещей! — Она расхохоталась, таким забавным показалось ей все происходящее.

В смятенном мозгу Джованни вспыхнула тревога.

— Договор?

Толстуха шумно вздохнула и взгромоздилась на край кровати Джованни.

— Брат, — сказала она, — пока ты пребывал в скорби, я заботилась о твоих интересах. Уговорила Марию Мендес за сто тысяч крузейро отказаться от притязаний на состояние Джемелли и получить права на ребенка.

— Ребенка?

Ангелина нахмурилась.

— Ну да! На ребенка! — Она пыталась втолковать Джованни эту простую истину, будто несмышленышу. — На маленькую девочку. Все заботы о ней Мендес возьмет на себя. Возможно, придется назначить месячное содержание, потому что старая проститутка...

— Какая маленькая девочка?

Ангелина в изумлении уставилась на него.

— Ты что, забыл? У тебя есть дочь.

На Джованни снова нахлынули страшные воспоминания. Родильная палата, чернокожая сестра, красное сморщенное существо, Изабель, упавшая ему на грудь: «Джио, больно, больно». Весь этот кошмар вернулся к нему, молотом ударил по сердцу. Дыхание перехватило, и он зарыдал.

— Джованни, — мягко сказала Ангелина, — Джованни, успокойся.

— Где она? — Голос Джованни звучал глухо.

Ангелина, помедлив, ответила:

— Мы похоронили ее на кладбище Святой Терезы. Ты там был.

Он тряхнул головой, тыльной стороной руки вытер слезы.

— Я спрашиваю о девочке. Эта девочка — моя дочь. — Джованни произнес это каким-то скрипучим голосом.

* * *

На те деньги, что дала ей Изабель за одиннадцать месяцев своего замужества, Мария Мендес построила претенциозный, нелепого вида дом на окраине поселка. Затем и богатство, чтобы выставлять его напоказ перед дружками.

Остановившись перед выкрашенным в ярко-зеленый цвет домом, Джованни услышал плач ребенка и вопль Марии Мендес:

— Бог мой! Заткнись! Заткнись хоть на минуту!

На стук она появилась в дверях с бутылкой пива в руке. Из распахнутого халата виднелось дряблое тело, прикрытое полотняным бельем.

— Вот уж не ожидала, — удивилась она. — Мне говорили, будто ты чокнулся.

Джованни был тщательно выбрит, костюм на нем — безукоризненно отутюжен.

— Где ребенок?

— Не твое дело. Я подписала договор.

В доме был беспорядок, пахло конюшней. Где-то рядом заходился плачем ребенок.

— Заткнись, — крикнула Мария Мендес. — Ради Бога, дай хоть минуту покоя!

Джованни приблизился к ней.

— Вот! — Сверля Марию Мендес холодным взглядом, он протянул ей порванную пополам бумагу.

— Но ведь мы договорились. Хочешь ограбить меня? — Она смерила его взглядом. — Что тебе нужно?

— Мой ребенок. Моя дочь.

Мгновенно сообразив, как лучше использовать ситуацию, она изобразила праведный гнев.

— Твоя дочь! Наконец-то ты вспомнил о бедной сиротке! Через полгода.

— Полгода? — удивился Джованни.

— Ты приходишь через полгода и требуешь мою внучку. Все, что осталось от моей любимой Изабель. — Она притворилась, что плачет.

Из соседней комнаты вышел высокий чернокожий мужчина в одних подштанниках.

— Перестань орать! И ребенка уйми! Не дом, а бедлам! Тут и рехнуться недолго!

— Сам заткнись, черный ублюдок! — Мария Мендес резко повернулась. — Это мой дом, захочу и буду орать.

— Когда-нибудь я размозжу тебе голову! — пригрозил чернокожий.

— Смотри, как бы я тебе глотку не перерезала! — просипела Мария Мендес, схватив нож со стола.

Джованни спустился в маленькую прихожую, пошел на звук плача и вскоре очутился в душной комнате, оклеенной желтыми обоями, где ничего не было, кроме двуспальной кровати. На голом матраце, без простыней, лежал запеленутый младенец. При появлении Джованни девчушка еще громче заплакала и замахала сжатыми кулачками, словно сердясь на него.

Неожиданно появилась Мария Мендес и, обдав его запахом пива, сказала тоном заботливой бабушки:

— Все плачет и плачет. Поспит часок-другой и опять плачет, кричит. И так все время. С того самого дня, как я взяла ее домой. С ума сойти можно.

— Может, она голодная?

— Думаешь, я не кормлю ее? — возмутилась Мария Мендес. — Она даже не перестает плакать и все выплевывает прямо на меня. То же самое мне сказали сестры в больнице, когда я за ней пришла. Они говорили, что девочка ненормальная.

— С ней все в порядке, — произнес Джованни слышанные где-то слова.

Мария Мендес медленно покачала головой.

— Нет, с ребенком что-то неладно.

Не слушая ее, Джованни взял ребенка и направился к двери.

— Ты куда? — загородила ему дорогу Мария Мендес.

— Домой.

— Эта крошка — единственное, что осталось от моей доченьки. Моей дорогой Изабель. А ты хочешь отнять ее у меня?

Джованни в упор посмотрел на нее.

— Сколько?

— Семь тысяч крузейро, — выпалила Мария Мендес.

— Ладно.

— В месяц!

— Да, да, — сердито ответил он. — Вы их получите. — Он попытался обойти ее. Женщина игриво прижалась к нему толстым животом и выдохнула:

— Зачем тосковать в одиночестве? Столько женщин! Двоюродные сестры Изабель, например. Еще красивее, чем она. Любую могу для тебя заполучить. Что скажешь?

Джованни в ужасе отпрянул и заспешил прочь из дома. Она шла за ним и кричала:

— А как насчет меня, коротышка? У тебя была копия. Почему бы не попробовать оригинал? — Полы ее халата развевались на ходу. — Как ты думаешь, кто научил Изабель всем ее штучкам? Я покажу тебе то, что она не умела! — Она расхохоталась точь-в-точь как Изабель. Холодок пробежал по искалеченному телу Джованни. — Ты ничуть не лучше меня, маленький старый уродец. Я знаю, зачем тебе нужен этот ребенок.

Наконец-то он выбрался на жаркое солнце. Шофер открыл дверцу седана, и Джованни влез в машину, прижимая к груди плачущую девочку.

— Не забудь про деньги, Джемелли! — крикнула Мария Мендес, вне себя от злости, даже не подумав хотя бы из приличия запахнуть полы халата.

Седан тронулся, потом остановился. Джованни высунулся в опущенное стекло.

— Как ее зовут?

— Я назвала ее Изабель, — смеясь, ответила женщина. — Так мне привычнее.

Машина тронулась с места.

— Не забудь про деньги, Джемелли! — неслось ему вслед.

* * *

Ребенок ни на минуту не умолкал. Мария Мендес сказала правду: девочка замолкала лишь на короткое время, потом снова начинала кричать, уставясь в расписанный херувимами потолок. Надеясь на положительный результат, Джованни велел всей женской прислуге побывать в детской и подержать девочку на руках. Кормилица, которую он нанял, огромная черная женщина, уроженка северных прибрежных джунглей, с золотым кольцом в носу, пела девочке песни своего народа. На какое-то время девочка стихала, держа во рту большой черный сосок, но крик бушевал в ней. готовый вырваться наружу, словно отдаленные раскаты грома из-за горных вершин.

* * *

Изабель Джемелли лечили лучшие доктора Латинской Америки. После многочасового обследования педиатр с мировой известностью вынес свой вердикт: повышенная нервная возбудимость, и, проведя исследования спинного мозга малышки, пригласил специалиста по инфекционным заболеваниям. Тот прописал антибиотики, по истечении недели сколько-нибудь заметного улучшения не произошло.

Следующим был невропатолог, потом диетолог. Оба сошлись на том, что Изабель самая юная среди пациентов, которых им когда-либо приходилось пользовать. Но ни один из них не мог определить причину столь бурного проявления недовольства жизнью. Они порекомендовали Джованни обратиться к другому педиатру, а тот привел с собой психиатра. Последний провел уйму всяких исследований и заявил, что проблема не в умственном развитии ребенка, а в каких-то врожденных органических мозговых нарушениях, которые не заметили предыдущие специалисты. Педиатр возражал, и оба врача, соревнуясь в силе голоса, принялись излагать Джемелли каждый свою точку зрения.

Ребенок продолжал бушевать.

* * *

Однажды в детской появилась Ангелина Серио, сердито взглянула на орущую девочку и заявила:

— Ее сглазили. Я позову священника.

Священник-сицилиец с сальными черными волосами и бородавками на руках окропил комнату святой водой и долго читал что-то из Требника. Затем взял ребенка на руки и повернулся к Джемелли:

— Вы показывали ее врачам?

— Я потерял в них веру, — признался Джемелли.

С каждым днем Джованни охватывало все большее отчаяние. Крики девочки разносились по всему дому, не прекращались ни на минуту. Она не только не прибавляла в весе, но даже похудела. Того и гляди надорвется и умрет, думал несчастный отец.

* * *

К Джованни робко вошла Зумира, кормилица. Она предложила позвать к девочке своего двоюродного брата, макумбейру, знахаря и колдуна из ее родной деревни. Недавно он приехал в Рио. Зумира уверяла, будто он вылечил сотни людей, от которых отказались доктора, в том числе и детей, обреченных на смерть, буквально поднял их со смертного одра. Славится он также и своими любовными напитками.

Джованни с неприязнью относился к волшебству и дьявольской магии, и хотя макумба считается у большинства бразильцев второй религией, он, Джованни, верил только в Бога, пусть даже Бог и подвел его. Обращаться к колдуну — святотатство, но выбора у Джованни не было.

В ближайшее полнолуние, в полночь, Джованни и Зумира понесли девочку в «церковь» макумба — на маленькую поляну в глубине леса Тикука, рядом с бегущим потоком — обязательное условие для колдовства. Свечи в центре поляны очерчивали четырехугольную площадку. Посреди площадки стоял необычайно худой чернокожий, одетый во все белое. Увидев Джованни, он с мрачным видом протянул к нему руки:

— Дай мне ребенка.

Джованни с отвращением вручил свою дочь этому духу с горящими глазами. Ребенок вопил.

— На колени, — приказал макумбейру, и Джованни плюхнулся в грязь.

Макумбейру закрыл глаза и замахал руками перед лицом девочки.

— Дитя заговорено. — Он пронзительно взглянул на Джованни. — Твой враг навлек на него проклятие. Ты знаешь, кто именно?

Джованни пришел в замешательство.

— У меня... у меня нет врагов.

Чернокожий положил девочку на заранее приготовленное ложе из листьев. Джованни хотел унести ребенка, но пересилил себя и молча слушал, как в страхе и гневе кричит его дочь.

— Ты принес сладости?

Зумира, стоя на коленях позади Джованни, передала ему мешочек с конфетами, а тот в свою очередь протянул его макумбейру, и колдун положил мешочек на землю рядом с Изабель.

— Они любят сладкое, — пояснил он с улыбкой и принялся тихонько хлопать в ладоши.

Дах-дах-дах, дах-дах-дах...

— Они ленивы, — прошептал он. — Их нужно вызвать. Делай, как я.

И Джованни стал хлопать в ладоши, следя за длинными черными руками колдуна. То же самое делала и Зумира. Джованни это слышал. Затем макумбейру стал медленно раскачиваться на ягодицах, вращать глазами. Вдруг руки Джованни коснулось что-то мягкое.

— Цыпленок, — прошептала Зумира. — Передайте ему.

Джованни взглянул на маленького черного петушка со связанными ногами, который барахтался в ее широком подоле.

— Передайте ему!

Джованни с трудом положил перед макумбейру петушка, бившегося у него в руках. Костлявыми пальцами левой руки колдун стиснул шею птицы, в его правой руке блеснул нож, и на белую одежду брызнула густая черная кровь. Она капала на лицо заходящейся в плаче малышки, когда макумбейру поднял над ней умирающую в судорогах птицу.

— Нет, — закричал Джованни, вскочив на ноги. — Нет!

Макумбейру резко повернулся и ткнул в него окровавленным пальцем:

— Ты не смеешь...

Джованни ударил чернокожего тростью по руке, и тот взвыл от боли. Схватив свою дочь, Джованни крепко прижал ее к груди и, вытирая кровь с искаженного криком личика, заковылял из леса.

— Ш-ш-ш... — успокаивал он девочку. — Не плачь, дорогая. Не плачь!

Он решил испробовать всевозможные способы, чтобы развлечь ребенка, избавить от снедавшего его беспокойства.

Он плотно задернул шторы в детской. Затемнил свет.

Никаких перемен.

Выключил свет.

Ничего, кроме крика.

Он хлопал в ладоши, дергал себя за нос.

Ничего не изменилось.

Лаял собакой.

Опять ничего.

Раздвинул шторы, в комнату хлынул золотой свет солнца.

Изабель кричала.

Он поставил в детскую телевизор. Шли мультики.

На мгновение девочка успокоилась, ее личико озарила улыбка, когда она попыталась сосредоточиться на дергающихся фигурках.

И снова залилась плачем.

У Джованни отлегло от сердца. Это был хоть какой-то отклик. Положительный отклик. Уж теперь-то он докопается, в чем дело.

Он принес в детскую пятнадцатимиллиметровый проектор, экран, звуковую систему и дюжину фильмов, в основном мультики. Установил проектор, задернул шторы и включил экран. По стене побежали танцующие поросята, плещущиеся в воде утки, таскающие мясо мыши, трусливые койоты... Они вели машины, управляли каноэ, врезались в стены, кидались бутылками... Вопили, выли, визжали, хихикали, совсем как гуманоиды. Но Джованни не смотрел на экран. Глаза его были прикованы к дочери. Время от времени она затихала, то ли надорвавшись от крика, то ли забыв на миг свой гнев, свою печаль. Затем снова принималась плакать. В чем же дело? — размышлял Джованни. Что-то в этом есть. Ребенок успокаивается, когда фигурка на экране либо прыгает, либо двигается очень осторожно, словно крадется... Нет, не в этом дело... Музыка! Она реагирует на музыку, не на действие, а на сопровождение!

Джованни оживился. Он убрал проектор и принес первоклассную музыкальную систему, приглушив громкость, чтобы не испугать малышку.

Дрожа от волнения, он, как истый неаполитанец, поставил пластинку «О, мое солнце».

Изабель завизжала.

Следующим был Верди.

Опера ей не понравилась.

Джованни попробовал другие жанры классической музыки.

Квартеты Моцарта для струнных инструментов.

Девчушка притихла.

Девятая симфония Бетховена.

Определенно не то!

Этюды для фортепиано Дебюсси.

Девочка молчала целую минуту.

Но потом еще громче заплакала — видимо, музыка ее утомила.

Джованни велел разыскать все пластинки, какие были в доме. Покойная жена потратила на них целое состояние, и теперь он старался с их помощью разрешить мучившую его загадку.

Изабель обожала английский и американский рок-н-ролл. Джованни нашел последний альбом «Битлз» и поставил пластинку «Пусть так будет».

Никакого впечатления.

Затем Джеймса Брауна.

Громкий плач.

Среди разбросанных на полу Джованни нашел несколько пластинок бразильской музыки.

Ребенок буквально завыл.

Джованни был в панике. Дочка ускользала от него, как эйфория после выпивки. Что же все-таки с ребенком? Найденный им ключ не подходит к загадке.

Он лихорадочно менял пластинки. Затем, заметив, что ребенку не нравится, тут же снимал. Но ребенок не унимался. Дойдя до отчаянья, Джованни вытащил из альбома дюжину пластинок и положил на автоматический проигрыватель. В полном изнеможении он опустился в одно из маленьких розовых кресел, закрыл лицо руками и тихонько заплакал. Ребенок кричал и кричал. Джованни начал молиться. Вначале Святой Деве Марии, потом Святой Юдифи, покровительнице всех несчастных. Но самую горячую молитву он вознес Дженнаро, местному неаполитанскому святому.

Постепенно сон одолел его. Он не знал, как долго проспал, и очень удивился, обнаружив себя в изящном детском креслице. Солнце, должно быть, уже зашло, потому что в детской царила сумеречная прохлада. Все еще звучала музыка. Американский джаз — медленный, тягучий блюз сороковых годов. Пел женский голос. Джованни стало не по себе. Чего-то не хватало... Чего-то...

Детского плача.

Сердце Джованни сжалось, затем он подумал: девочка спит.

Благодарю тебя, Господи, за эту милость.

Он вылез из кресла, тихонько подошел к колыбели.

Большие черные глаза были устремлены на него Девочка улыбалась.

Джованни замер. Он ни разу не видел, чтобы дочь улыбалась.

Голос певицы на миг умолк, вверх взмыла мелодия саксофона. Лицо девочки приняло недовольное выражение, и вдруг она рассмеялась — опять зазвучал женский голос.

Наконец-то он понял, что нужно малышке. Джованни проковылял к проигрывателю и склонился над ним, стараясь прочесть наклейку. Затем поднял с пола альбом.

Казалось, стены дрожали от удивительного голоса певицы, в нем были и мудрость, и боль, и тревога, и нежность, протест и печаль, страсть и гнев. Он то заполнял комнату, то замирал.

Звуки саксофона, японской флейты, негритянские, неаполитанские ритмы сливались в одну чарующую мелодию.

Его дочь смеялась. Она смеялась.

Джованни склонился над кроваткой и, когда девочка потянулась к нему ручонками, дал ей палец. Малышка схватила его, положила в рот и снова рассмеялась.

Через несколько минут девочка уснула под музыку, крепко сжимая в своей кукольной ладошке указательный палец его левой руки. Уснула с улыбкой на губах.

Джованни поднял глаза к небу и неловко перекрестился, горячо возблагодарив Святую Марию, Святую Юдифь и Святого Дженнаро.

Книга третья

УОКЕГАН, ИЛЛИНОЙС — ИЮНЬ

— Признайся, малыш, разве у рыжих не самая мягкая «киска»?

Ее клитор набух под его языком. Толстый, пульсирующий, он жил, казалось, своей собственной жизнью. То ускользал, убегал от его языка, то отдавался бесстыдно, как протитутка.

— Похоже на конфетку, правда, малыш?

На самом деле он больше походил на устрицу, пахнувшую лекарством. Ким пользовалась ароматическими вагинальными дезодорантами, которые через несколько часов утрачивали приятный аромат, приобретая свой первоначальный запах составных химических элементов.

— Возьми же его, малыш! Вот так. Чудесно, — мурлыкала она, вцепившись пальцами с длинными ногтями в его густые черные волосы. — Ешь этот рыбный сандвич. — Она хихикнула.

Ким была худощавой, угловатой женщиной сорока семи лет с рыжевато-оранжевыми волосами и бледной, усыпанной бесчисленными веснушками кожей. На правом боку ее была искусно вытатуирована розовая пантера. Ким Бакстер лежала на своей широкой кровати, обложенная дюжиной всевозможных подушек, — она любила подушки, гладила свое бедро и наблюдала за тем, что проделывал Сэл с самыми интимными местами ее тела. Ким и сама не знала, что доставляет ей большее удовольствие: прелюдия или сам процесс. Она запрокинула голову, немного опустила зад и еще шире раскинула ноги.

— О! О, ты настоящий мастер, малыш! — Она закрыла глаза и застонала. Сэл вытянулся кверху задом, ноги свисали с кровати, пенис болтался. Этой ведьме — все едино. Ким Бакстер нужно одно: чтобы он вылизал ее «киску». Ким ни за что не призналась бы в этом даже себе и, не раздумывая, отвергла бы ярлык феминистки, впрочем, как и мысль о превосходстве мужчины над женщиной. Ей нравилось наблюдать, как мужчина стоит на коленях и трудится над ее «передком» — это власть особого рода, ее личная власть над конкретным мужчиной. Кончиком языка Сэл нащупал клитор и стал зубами тереть его. Ким застонала, по телу пробежала судорога. Сэл прижал клитор покрепче и ощутил, как колышется ее плоть между деснами и зубами.

— О, Иисус, малыш! — шептала она. — О, Иисус! — Она потянулась к серебряной баночке с амилнитратом[8], висевшей у нее на шее на длинной цепочке, как амулет. Ким Бакстер избегала всяких пилюль, но в момент экстаза не могла обойтись без сердечного стимулятора, который приобрела у неряшливого доктора, завсегдатая ее бара.

Она сдернула круглую крышечку, сунула палец в пенисообразное отверстие и положила себе на грудь немного амилнитрата, как кладёт верующий икону.

— О-о-о, малыш! Еще, еще!

Сэл жевал ее, как початок кукурузы. Но это было уже неважно. Он знал по опыту: главное — не останавливаться. Вода закипела. И теперь должна забить ключом.

— О, черт! — вопила она, видимо дойдя до кульминации. — Черт! — Она сунула амилнитрат в нос и глубоко вздохнула. Сэл яростно сосал, пока влажная мясистая плоть не опала у него во рту. Оргазм и амилнитрат достигли своего пика одновременно. Ким что-то бормотала, каталась по кровати, словно в припадке эпилепсии. Ее вагина извергла жидкость прямо в рот Сэла, ноги обвились вокруг шеи, как тиски, ляжки закрыли ему лицо. Несколько минут они лежали, будто настигнутые безумием животные. Затем тело Ким обмякло, и Сэл ощутил пульсирующую боль в шее. Он выполз из-под ее ног, а она оторвалась от горы подушек и слизнула свою жидкость с его лица.

Сэл улегся рядом с ней на влажных простынях и начал растирать шею.

Ким зажгла сигарету, какое-то время мечтательно смотрела в потолок. Потом задумчиво произнесла:

— Я вот думаю, не лучше ли ты всех, кто у меня был? Не обижайся за сравнение, но ты чертовски хорош. Не хуже тех двоих или троих. Но я хочу понять, не самый ли ты лучший. Однажды у меня был огромный ниггер, язык как лопата. Все умел, ты знаешь, что я имею в виду. Сосал, как пожарный шланг. — Сэл перегнулся через нее, чтобы достать сигарету, и, когда коснулся ее груди, тела их буквально отскочили друг от друга. — Затем был старший брат Спиро — Гус. — Спиро, Сэл уже это знал, покойный муж Ким, грек, умер от сердечного приступа, когда проделывал с женой всякие сексуальные манипуляции. Оставил ей «Толл Колд Уан», гриль-бар, как раз напротив этой грязной маленькой квартиры. — У Гуса не было зубов. От недостатка кальция или чего-то там еще в Греции. Клянусь Богом, он так сжимал деснами мою задницу — я думала, что описаюсь. — Она хихикнула. — Я всегда подшучивала над Гусом. Даже своей пустой челюстью он мог бы сосать куда лучше, но ему это не нравилось. — Она расхохоталась и при этом выпустила газы, развеселившись еще больше. — Нет, мой сладкий, ты лучше всех.

Никогда прежде Сэл не встречал такой вульгарной и нечестивой женщины, как Ким. Даже стриптизерши с Бурбон-стрит и проститутки, среди которых он вырос, в подметки не годились этой развратнице из Кентукки. Она жила грязными шутками и мужскими ртами, жадными до ее плоти. Сэл уже шесть недель прислуживал в баре, жарил гамбургеры и не уставал удивляться ее откровенности, нетребовательности и простодушию. Когда он впервые вошел в этот убогий бар для рабочего люда, сразу после того, как сбежал из Чикаго, Ким стояла за стойкой, перетирая стаканы. Было раннее утро, в баре сидели двое завсегдатаев. Сэл держал написанное от руки объявление, которое снял с двери.

— А сумеешь ты угодить моей почтенной клиентуре? — спросила Ким. Пьяницы фыркнули.

— Я умею открывать пиво, если вы это имеете в виду.

Она наклонила голову и окинула его критическим взглядом.

— А гамбургеры поджарить сможешь? С замороженным картофелем?

— Это я прежде делал.

Она улыбнулась ему.

— А с «киской» умеешь играть? — При этих словах оба старика пьяницы чуть не свалились со стульев от смеха.

— И это приходилось делать, — ответил Сэл очень серьезно.

— Бьюсь об заклад, что это так, на тебя похоже. — Она бросила на стойку связку ключей. — Плата — сорок долларов за ночь, наличными. Один выходной в неделю. Гамбургеры и котлеты в любых количествах. У тебя будет комната наверху — нужно же тебе где-то спать. Кроме того, ты будешь иметь меня. По крайней мере один раз в ночь.

— А что потом?

— Посмотрим. Если твой хорошенький ротик действительно того стоит, у тебя будет постоянный приработок.

Сэл на мгновение задумался.

— Похоже, приработок у меня будет.

Она улыбнулась ему, затем прошла вдоль стойки и остановилась у пивного крана.

— Мне нужен мужчина, который верит в свои силы, и симпатичный.

* * *

Сэлу захотелось пива. Он посмотрел на Ким. Она крепко спала, свернувшись, как младенец в утробе. В воздухе носился запах дезодоранта. Ким пошевелилась, выпустила газы и снова уснула. Сэл поднялся и, как был, голый, босиком прошлепал по комнате к окну, чтобы осмотреть улицу. Он стал осторожным, не то что в первую неделю после своего бегства из Нью-Орлеана, когда он наделал уйму ошибок. Слава Богу, ничего не случилось, никто его не преследовал. Шестое чувство перешло у него в настоящую паранойю. Трижды за последние пять месяцев у Сэла возникало ощущение тревоги и опасности. Трижды он порывался убежать, убежать куда угодно. Трижды бросал работу в баре и поднимался к себе, чтобы упаковать свой единственный чемодан и послать все к дьяволу. Раз и навсегда.

Сэл смотрел на пустынную улицу. Наступило полнолуние, и было светло, как на рассвете. В конце следующего квартала виднелся шарикоподшипниковый завод. Это был район всевозможных фабрик, где производили то, с чем не хотели возиться японцы. «Толл Колд Уан» находился на углу, прямо напротив. Его украшала простая неоновая скульптура — длинный тонкий стакан пива с опадающей по краям пеной и сверкающее голубым светом название: «Толл Колд Уан». К бару примыкали типография и химчистка, далее шел товарный склад, магазин религиозной литературы, комиссионный и еще множество других, до самого конца квартала. Скопление рабочего люда. Прекрасное место для укрытия.

Сэл перевел взгляд на окна третьего этажа, как раз над баром, небольшое складское помещение с душем, где он жил. Он составил у стены несколько ящиков из-под вина и покрыл полотенцем. Кроме этой «мебели», здесь еще была старая кушетка, черно-белый телевизор, проигрыватель, пачка пластинок Луи Армстронга и голая, без абажура, лампочка, свисающая с потолка.

Сэл задержал взгляд на окнах своей комнаты. Кажется, он оставил свет включенным. Иначе на старой шаткой лестнице можно было сломать себе шею. Да, точно, он не погасил свет, когда поднимался наверх за ящиком «Смирновской» водки. Он готов в этом поклясться. Когда Сэл смотрел на окна, с Гранд-авеню проехала машина с включенным радио. Передавали последний хит этого хорошенького английского мальчишки с великолепным голосом. В баре Ким все время ставила эту пластинку, но Сэл готов был слушать ее без конца. Мать твою, этот парень умел петь!

Через узкий темный коридор Сэл прошел на кухню. Не зажигая света, нашел в холодильнике большую бутылку пива «Олд стайл», длинный окурок «Мальборо» в пепельнице и уселся за шаткий стол, обливаясь потом в жаркой душной кухне.

Этот затраханный англичанин пел что надо, но Сэлу на это плевать. Он обладал всеми музыкальными данными, что и этот парень. Кроме того, у него была возможность выбирать, какие песни этого гребаного мира ему петь. Он мог бы стать музыкантом класса "А". Сэл не сомневался: он пел бы не хуже, а то и намного лучше.

Сэл отпил большой глоток пива и откинулся на стуле. Больше всего из своей прошлой жизни он скучал по музыке. Только по ней. Нет, неправда. Ему не хватало накрахмаленных рубашек, отутюженных смокингов. Напряженного внимания публики и чувства радости, когда зал взрывался аплодисментами. Прикосновения микрофона к губам, тихого волшебства поющей клавиатуры под пальцами. Но больше всего он тосковал по мягкому звучанию собственного голоса, возвращавшегося к нему с мониторов. Сэл снова поднес бутылку к губам и почувствовал, как резко пахнут пальцы луком. Луком от гамбургеров, которые он готовил для фабричных рабочих, постоянных клиентов «Толл Колд Уан». Сэл подошел к раковине, намылил руки, смыл, снова намылил. Смыл щеткой с лица следы Ким Бакстер. Снял чистое полотенце, висевшее рядом с раковиной, вытер лицо и обернул полотенце вокруг шеи.

Сэл вернулся к столу, допил пиво и взглянул на светящийся циферблат над плитой: 3.57. Скоро рассвет. Пора возвращаться в свою крысиную нору и хоть немного поспать. Он мог бы отоспаться в постели Ким, но она ранняя пташка, а Сэл обычно спит до полудня. К тому же эта свинья всегда просыпается не в духе. Он выпил еще немного пива. Он никогда не думал, что будет так тосковать по музыке. Именно из-за этого он совершил ошибку. Первую ошибку за последнее время. Нет, впервые через несколько месяцев после того, как в тот сумасшедший ливень, когда Сэл улизнул из Нью-Орлеана, где он совершил целую кучу ошибок. Но две недели назад, совершил первую за последнее время. Наступил субботний вечер, один из тех, когда на человека то ли влияет полная луна, то ли в нем просыпаются какие-то скрытые желания, или еще по какой-то причине, словом, в тот вечер бар к восьми часам был набит битком, и каждый, кто входил в «Толл Колд Уан», словно заражался царившим там безумием. Перед каждым стояло по три, четыре, а то и пять стаканов. В какой-то момент Сэл насчитал целых одиннадцать «Сигрем севен»[9], и никто не требовал официанта. К десяти часам все, включая Сэла и Ким, напились в стельку. Это было веселое пьянство. Невероятно, но за всю ночь никто ни разу не подрался. Около одиннадцати Тедди, огромный рабочий в клетчатой рубашке, громко объявил, что сегодня день рождения его любимой жены, женщины усатой, с толстыми, как рождественские окорока, ляжками. Тедди требовал, чтобы присутствующие спели для нее «Счастливого дня рождения», и уже собирался применить силу к тем, кто отказывался, когда, забыв об осторожности под действием спиртного, Сэл призвал всех к тишине. Спотыкаясь, обошел стойку и направился к маленькому старому пианино в углу, заваленному телефонными справочниками и картонками с салфетками. Сбросив все это на пол, приподнял запыленную крышку и впился глазами в пожелтевшие, прожженные сигаретами клавиши. Он пробежал пальцами по клавиатуре, и на пальцах остались следы пыли.

Кто-то пододвинул ему стул, и он плюхнулся на него. Кто-то сунул ему в руку стакан, он запрокинул голову и влил в себя виски. Затем положил руки на клавиатуру и глупо улыбнулся. После нескольких аккордов он заиграл и запел «Счастливого дня рождения». Все подхватили песню, и когда стали дружно выкрикивать «Счастливого дня рождения, Маргарет» — так звали женщину, — не осталось ни одного хмурого лица. Все зааплодировали. Тедди нежно ткнул свою слоноподобную жену в бок, а Сэл взял несколько минорных аккордов. Бар мгновенно стих, и Сэл запел:

Она устала, устала, устала!

И жизнь ее потрепала!

Постарайся быть к ней добрей.

Своей теплотою согрей!

Когда Сэл добрался до середины, во всем запьяневшем баре не осталось ни одной пары сухих глаз, а когда он пропел: «И слово нежности и ласки пускай украсит жизнь твою», Маргарет и Тедди, заключив друг друга в объятия, разрыдались. Сэл закончил песню душераздирающим: «И только постарайся, ах! — немного постарайся с ней быть чуть-чуть не-е-еж-не-е-ей!» Немая тишина взорвалась криками и аплодисментами, Сэла буквально на руках понесли к стойке, и по крайней мере полсотни человек пожелали заказать ему выпивку. Ким, опершись на кассу, промурлыкала:

— Почему ты не сказал, что умеешь это делать? Я вся отсырела, слушая тебя.

И Сэл подумал:

"Боже, теперь мне придется еще и петь ее «киске».

Остаток ночи прошел словно в тумане. Потом ему рассказывали, что его отнесли наверх на руках. Два дня спустя невысокий смуглый парень, посещавший бар раз или два в неделю, облокотившись о стойку, сказал:

— Послушай, ты здорово играешь на пианино. Как тебя зовут?

— Муллинс. — Фамилию Муллинс носила его бабушка.

— Странное имя.

— Ну что тут скажешь, — развел руками Сэл.

— А ты откуда?

— Оттуда. Мне пришлось много поездить.

— Ага. А где ты в основном жил?

Сэлу это не понравилось.

— В основном в Сан-Франциско.

Парень испытующе посмотрел на него.

— У тебя акцент. Не пойму какой, но где-то я его уже слышал.

Сэл пожал плечами и отошел в конец стойки.

Минут десять он вытирал бокалы, наполнял стаканы, укладывал сигареты и каждый раз, поднимая глаза, ловил на себе взгляд парня. Наконец Сэл вернулся на свое место.

— Что ты делаешь в пивнушке с таким голосом? — поинтересовался парень.

Сэл в упор посмотрел на него.

— А вы случайно не писатель?

Парень замахал руками:

— Брось, я просто интересуюсь. Мой свояк — кой-какой деятель в местном союзе музыкантов. Он мог бы подыскать тебе что-нибудь подходящее.

«Никаких союзов, — подумал Сэл. — С этими союзами наверняка связан Малыш Джонни».

— Мой свояк мог бы...

— Не старайся для меня, приятель, ладно? Мне здесь нравится.

— Ладно, все в порядке. Извини. Вот, купи себе выпивку. — Парень кинул на мокрую стойку пятерку.

— Лучше сам купи себе выпивку, — сказал Сэл, наливая парню виски в стакан. Затем он наполнил второй стакан, поднял, и они чокнулись с парнем.

— Салют!

— Салют!

Сэл пошел в другой конец бара и притворился, будто внимательно следит за теннисным матчем. А когда оглянулся, снова поймал на себе пристальный взгляд. Парень быстро отвернулся. Через несколько минут Сэл опять оглянулся. Парня уже не было.

Больше Сэл не играл и не пел, как ни просили его об этом. Не покажется ли его упорство кому-нибудь подозрительным? Но что же, черт возьми, делать? Повесить объявление в газете? Или повесить на улице: «Пианист в бегах. Приходите пристрелить певца». Сэл твердо решил больше не напиваться, И следить, не появится ли тот чересчур любопытный парень. Но ублюдок больше не появлялся.

* * *

Сэл открыл холодильник и нашел там дюжину пива, бутылку водки, что-то давнишнее в полиэтиленовой упаковке, а в морозилке — полгаллона мороженого, три подноса с кубиками льда и большую коробку амилнитрата. Холод придавал ему крепость. Голый, Сэл уселся за стол и принялся за пиво.

Эту ошибку он совершил две недели назад. А за прошедшие шесть месяцев наделал их не меньше дюжины. Так, по крайней мере, ему казалось.

В тот первый вечер, когда Сэл сломя голову бежал из Нью-Орлеана от преследовавшего его кошмара, он не останавливался всю ночь и ранним утром с первыми багряными лучами солнца оказался в пригороде Мемфиса. Он купил джинсы, пиджак, ботинки, бинт, чтобы перевязать ноги, и направился в магазин подержанных автомобилей. Владелец магазина, с прической а-ля Элвис Пресли и отвислым животом, предложил за машину две тысячи долларов.

— Она стоит все шестьдесят, — запротестовал Сэл. Продавец пожевал сигару.

— Это в том случае, если у тебя есть водительские права. А если их нет, твоя машина просто груда запасных частей. — Он взглянул на Сэла. — Я дам тебе две с половиной тысячи, наличными.

Сэл колебался.

Парень с прической Элвиса Пресли оперся на конторку и сказал:

— Сынок, бери, не раздумывай. В Мемфисе не все так э... э... свободно мыслят, как я. Если будешь тут каждому предлагать свою машину, то прежде, чем солнечный луч упадет на твою задницу, окажешься снова в Луизиане.

Сэл взял деньги, доехал до мемфисского аэропорта и сел на самолет до Сан-Луиса.

Это был его первый полет. В Сан-Луисе он прожил три недели в маленьком отеле вблизи аэропорта. В регистрационной карточке Сэл опрометчиво написал свое настоящее имя, но не решился попросить другой бланк. Он уплатил за неделю вперед и ни разу не вышел из комнаты. Еду заказывал в номер, а за сигаретами и виски посылал в ближайший винный магазин мальчика. Весь день он валялся в постели, ни разу не взглянув на экран постоянно включенного телевизора, курил сигарету за сигаретой, пил и раздумывал над тем, что ему делать со своей искалеченной жизнью. Пока горничная убирала номер, он стоял в коридоре, у самой двери, чтобы в случае чего тут же заскочить обратно. За три недели у него ушло больше двух тысяч долларов, и он понял, что не может остаться в этой комнате навсегда. В середине ночи, как раз в конце третьей недели своего пребывания в Сан-Луисе, незаметно миновав дежурного портье, вышел из отеля, добрался до шоссе и не спеша пошел прочь из города. Он отшагал три часа по пустынной дороге, прежде чем ему удалось сесть в автобус.

На автобусе он ехал двенадцать часов, в каждом городе покупая билет до следующей остановки, пока не очутился, наконец, в холодном, но солнечном Блумингтоне, в штате Индиана. Это был маленький университетский городок с живописным центром и четырьмя жилыми районами. Сэл рискнул выйти на автобусной остановке и проехаться по главной улице, внимательно разглядывая кафе и продовольственные магазины. Городок ничем не напоминал Нью-Орлеан, Сэл даже не представлял, насколько один город может быть не похож на другой. Еще прежде чем он принял решение остаться, ему подвернулось место буфетчика в кафе с полами, посыпанными опилками, — здесь собиралась разношерстная публика, в основном студенты. Он назвал хозяину свое настоящее имя и номер карточки социального обеспечения, понимая в то же время, что делать этого не следовало бы.

За время своего пребывания в Сан-Луисе Сэл так и не решил, что ему делать со своей жизнью. Зато придумал, как остаться в живых.

Ему нужна новая идентификационная карточка. Новое имя, новая биография. Это будет стоить денег, и эти деньги он должен найти. Но к кому обратиться с такой просьбой? Вот в чем проблема. Даже здесь, вдали от Нью-Орлеана, такого рода делами занимаются люди, которым известно, что Джонни Венезия ищет кого-то, а этот «кто-то» хочет купить новую идентификационную карточку.

Сэл понимал, что мафия отнюдь не так монолитна, как это пытается представить правительство, организованная преступность вовсе не организованна. Миф о ежемесячных самитах подпитывается голливудскими сценаристами. Все это выдумки, что мафия общенациональна, что она является широко разветвленным скоплением ксенофобов[10] городов и штатов. В ней господствует феодальная система управления, когда во главе стоит грубый полуграмотный босс и его подручные. Это не единый безликий конгломерат, а неустойчивая конфедерация независимых предпринимателей.

Но система имеет широкую сеть коммуникаций. Взаимные контакты устанавливаются в самых разнообразных областях. В этом бизнесе заняты в основном восточные люди. Кто-то знает кого-то, кому известно имя кого-то еще. Вор в Майами может узнать номер телефона скупщика краденого в Сиэтле. Если какому-то доверенному лицу в Детройте нужно нейтрализовать потенциального свидетеля, он может позвонить в Нью-Йорк и воспользоваться услугами талантливого специалиста. Эти люди знают тех, те кого-то еще. Все это нужные люди. Таковы правила игры. Сэл знал эти правила. Знал он также, что если не примет мер предосторожности, рано или поздно он попадет в эту сеть. И тогда от него останется мокрое место.

Они не кинутся его сразу искать, соверши он даже что-нибудь более значительное. Не та он фигура в этой игре. Он не опасен. Никого не собирается убивать. Значит, с помощью его показаний никого нельзя посадить на скамью подсудимых. Но он украл деньги, и это касалось всех. Деньги, конечно, небольшие, не семизначная цифра, но вполне достаточная, чтобы его убить. Он предал систему. Выказал неуважение Малышу Джонни Венезия и должен быть наказан. Разве можно позволить, да еще музыканту, скрыться со ста восьмьюдесятью тысячами, принадлежавшими Джонни Венезия. Это создало бы опасный прецедент. Сэла Д'Аморе необходимо найти и примерно наказать, о кровавом возмездии станет известно в Нью-Орлеане. и это добавит славу Джонни Венезия. Сэл понимал, что никто не станет разыскивать его по всей стране. Просто в обычном междугороднем разговоре назовут его имя. У партнеров по бизнесу спросят, не попадался ли им на глаза смуглый, итальянского типа пианист, он же певец, вновь прибывший и вызывающий подозрения... Эти люди, в свою очередь, сделают дополнительные звонки, неофициальные смертельные звонки, и так будет до тех пор, пока поиски Сэла Д'Аморе не выльются в хорошо организованный процесс, как вода, медленно стекая со склона, вливается в Миссисипи. Стоит им его застукать, как они тотчас же кого-нибудь подошлют к нему. Интересно, много их будет? Или они ограничатся только Ники Венезия? Прежде всего они будут искать его в тех местах, где он должен в конце концов объявиться. Он не хирург, не страховой агент, не школьный учитель и не пилот. Всего-навсего паршивый пианист, который рано или поздно войдет в какой-нибудь бар, или ночной клуб, или отель и попросит какую-нибудь восьмидесятивосьми-шиллинговую халтуру. Сэл знал, что это равносильно самоубийству, и решил никогда так не поступать. Если через несколько месяцев его не найдут, то сообразят, что он нашел какую-то другую работу где-нибудь в небольшом баре, и снова будут его искать. И уж тут Сэл бессилен. Ему нужно зарабатывать на жизнь. Нужно продержаться, пока он не решит, что делать дальше. На этот раз его станут искать среди сторожей, уборщиков, швейцаров, среди тех, кому не требуются особые профессиональные навыки. Таких работ слишком много, и вряд ли им удастся отыскать Сэла. Но сделать это они все-таки попытаются. И ничуть не удивятся, узнав, что Сэл живет со старухой. От больших городов Сэл решил держаться подальше. Чикаго или Детройт, где кишат сицилийцы и евреи, были бы для него настоящей ловушкой. Другое дело городок, слишком провинциальный для организованной мафии, но не слишком маленький, чтобы в нем нельзя было раствориться. Именно таким городком с постоянно мигрирующим студенческим населением и был Блумингтон. За два месяца, прожитых в Блумингтоне, Сэл впервые в жизни увидел снег, поздний, мартовский, скопил тысячу долларов и трахал всех пятерых официанток, работавших вместе с ним в кафе. Но вот однажды, когда он готовил коктейль для студента-первокурсника, маленького и прелестного, он почувствовал в душе какое-то смятение и вздрогнул, будто за шиворот ему опустили льдинку. Сэл быстро обернулся и в дверях увидел кого-то из семьи Венезия. Он оставил миксер, обогнул стойку, прошел по обшарпанному деревянному полу и улизнул через черный ход. Шесть кварталов отшагал он до меблированных комнат, где жил вместе со студентами подготовительного отделения. Побросал вещи в холщовый мешок, достал из матраца тысячу долларов и через десять минут уже двигался по шоссе номер 37. Час спустя Сэл стоял в международном аэропорту «Индианаполис» у билетной кассы, изучая огромные стенды с маршрутами. Тысячи долларов хватит на билет до любого пункта. Но он поедет туда, где не требуется паспорт: Гавайи, Пуэрто-Рико, американское Самоа, Британская Колумбия. Сэл беспокойно переминался с ноги на ногу, курил и следил за входами, пока наконец не подошел к кассе и не купил билет в экономический класс до Омахи. Он не в силах был оставить центральный район. Это значило оборвать все нити, связывавшие его с этой землей. Где-то в глубине души Сэл надеялся, что когда-нибудь ситуация изменится и он сможет вернуться домой, хотя понимал, что этого не будет никогда. Никогда он больше не увидит Бурбон-стрит, Джексон-сквер или Джой. Но пока он не убежал далеко, надежда не покидала его.

Он прилетел в Омаху, сел в автобус до Линкольна, столицы штата, в пятидесяти милях южнее. Снял комнату с маленькой кухней в захудалом мотеле, принадлежавшем чете стариков пенсионеров, мистеру и миссис Андерсонам. Джон, Смит, Майлз, Хилл — имена стопроцентных американцев встречались в Омахе на каждом шагу. Их носили буквально все, кроме негров. Сэл удивился: уж не имела ли отношения родня его матери Оки к обитателям прерий.

Работу Сэл нашел в придорожном гриль-баре, у Большого Сида, огромного негра с постоянным оскалом. Плата была дерьмовой, но Сэл имел возможность наблюдать за тем, что делает Большой Сид. Несколько недель он работал с ним рядом на кухне, переворачивал, пробовал, добавлял специи. Ему необходимо было приобрести другую профессию, ну а уж если итальянец из Нью-Орлеана не научится готовить, то кто же тогда, черт побери? Семь недель проработал он у Большого Сида, пока не проснулся однажды ночью в холодном поту: рядом с ним похрапывала темнокожая официантка из бара. Он прерывисто задышал и напрягся, прислушиваясь. В окна ударил свет фар проехавшей машины, и Сэл подумал: самое время сматываться. Он сложил в темноте свои пожитки — это не отняло у него много времени — и выскользнул из комнаты. Официантка все еще спала. Сэл избегал оживленных улиц и шел по затененным узким улочкам, пока уже перед рассветом не влез в какой-то грузовик. Шофер всю дорогу ругал демократов и ниггеров, довез его до Осцеолы. оттуда он добрался до Чикаго, пересел на самолет местной авиакомпании и прилетел в Уокеган.

Уокеган — вот где он оказался. Он растирал полотенцем шею, чуть ли не целых два часа зажатую ногами Ким. Допил бутылку пива. Захотелось курить. Сэл бесшумно вошел в спальню, вытащил из пачки сигарету «Мальборо», которые курила Ким, зажег. Женщина вздохнула и перевернулась с боку на бок, натягивая простыню на свои татуированные ляжки. Сэл стоял немного в стороне от окна и смотрел на улицу.

На востоке, где уже начало светлеть, не больше чем в миле отсюда, находилось озеро Мичиган, но его пока не было видно. Сэл голый стоял в темноте и смотрел, как по улицам разливается серый рассвет. Пора идти к себе. А то ведьма наверняка проснется в плохом настроении. Он вынес одежду на кухню, натянул джинсы, сунул ноги в черные туфли на толстой подошве, продел руки в рукава рубашки, вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Потом спустился по широкой деревянной лестнице и, пройдя через двойные стеклянные двери, оказался на улице. Сэл посмотрел в одну сторону, потом в другую. Ни души. Приятно было вдохнуть летний воздух, сырой и свежий. Жалобы местных жителей на повышенную влажность казались Сэлу смешными. Эти янки[11] понятия не имеют о настоящей влажности. Сэл пересек улицу и вытащил из кармана ключи от «Толл Колд Уан». Швырнув сигарету в канаву, он открыл дверь, вошел в бар и остановился на несколько секунд, вглядываясь в призрачный отсвет рекламы пива и пытаясь подавить тревогу. Из кассы за стойкой бара он извлек блок сигарет, которые забыл утром, открыл холодное пиво и достал две банки минеральной. Из одной отпил большой глоток и вытер руки о полотенце, все еще болтающееся на глее. Через обшарпанную вертящуюся дверь Сэл прошел в ресторан и стал подниматься по крутой, узкой, неровной лестнице в свой склад-спальню.

— Черт! — громко выругался он, ударившись в кромешной тьме коленом о стену и проклиная себя за то, что выключил свет в своей комнате.

Наконец он преодолел последние ступеньки и головой коснулся полуотдернутой рваной портьеры на двери. В комнате было душно и жарко. В окно проникал предутренний сумеречный свет. Сэл поставил пиво и положил сигареты на сложенный из ящиков импровизированный стол, и тут его захлестнул леденящий ужас. Он почувствовал — пора оставлять Уокеган. Что-то мелькнуло перед глазами, скользнуло на шею поверх полотенца, и Даго Ред Ла Рокка насмешливо прошептал ему на ухо:

— Не стоило прикарманивать денежки Малыша Джонни.

Сэла пронзила острая резкая боль: тонкая струна прорезала грубую ткань полотенца и впилась в нежную ткань его шеи. Даго Ред перекрутил гарроту — фортепианную струну, вделанную в деревянные ручки, — Сэл упал ничком, плюхнувшись на живот. Даго Ред сильнее сжал петлю, и струна, прорвав кожу, еще глубже ушла в горло Сэла. Выступившая каплями кровь пропитала полотенце. Сэл барахтался, бился, кружился в петле.

— Хватит, малыш, — прошипел Ред, и его напрягшийся член прижался к спине Сэла. — Все напрасно.

— Нет, — хотел сказать Сэл, но из горла вырвался какой-то клокочущий звук.

Даго Ред продолжал затягивать петлю, и Сэл почувствовал, что задыхается.

— А-а-а-а-а! — закричал он, хватаясь за горло. — А-а-а-а! — и колотил Ногами, отчаянно борясь за жизнь. Ящик с вином упал, бутылки покатились по полу.

— Ну вот, красавчик, — проворковал Ред и, словно в любовной игре, подтащил тело Сэла к себе. — Получай! — и еще сильнее сжал гарроту.

Сэл выгнул спину, откинулся назад и стал хватать Реда за лицо, за седые волосы. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, легкие вот-вот разорвутся. Сэл уперся ногами в металлический бочонок пива и еще больше откинулся назад. Даго Ред потерял равновесие и опрокинулся на упавший ящик с вином, увлекая за собой Сэла. Горло жгло, будто в нем бушевало пламя.

Кровь, пропитав полотенце, стекала с шеи на грудь, и, уже агонизируя, он в отчаянье закричал:

— А-а-а-а! А-а-а-а! Нет!

— Мать твою! — орал Даго Ред, пытаясь освободиться от Сэла, который, подмяв его под себя, колотил, пинал, хватал обеими руками. Но старый убийца еще сильнее затягивал петлю.

— Все равно... сдохнешь... ублюдок! — бормотал Ред, хрипло дыша. Он ловил воздух, касаясь губами уха Сэла, словно целуя его. Мертвой хваткой вцепившись в свою жертву, все туже и туже затягивал петлю.

У Сэла помутилось сознание. Ощущение было такое, будто в груди застряла кость и мешает дышать. Широко открытым ртом он пытался вдохнуть хоть немного воздуха. Он больше не кричал. Из груди не вырывалось ни единого звука. Сознание меркло, словно экран телевизора, когда неожиданно отключили электричество. «Я умираю!» — кричал мозг Сэла, и страх придал ему силы. Он широко раскинул руки и начал лихорадочно бить ногами — рыба, пойманная на крючок! Свалил телевизор.

«Он убьет меня!»

Пальцы раздирали окровавленную кожу, цеплялись за пропитанное кровью полотенце, стараясь ослабить смертельную удавку.

«Сейчас я умру».

Руки шарили по всем направлениям, словно утопающий, он искал, за какую бы ухватиться соломинку, и неожиданно наткнулся на кушетку. Ухватившись за холодную металлическую ножку, Сэл подтянулся к ней, с маниакальной настойчивостью увлекая за собой Даго. Двое мужчин барахтались на грязном деревянном полу. Пронзительная боль огнем жгла грудь. Сердце бешено колотилось, легкие отказывались служить. Сэл вцепился в матрац, на миг угасающее сознание вспыхнуло, после чего наступила полная темнота.

«Я умираю! Я умираю! Я уми...»

На него вдруг нахлынула грусть, глубокая, бездонная тоска. В потоке стенаний и криков он услышал собственный плач. Он не плакал так со дня смерти матери. В ушах звучал ее голос: «Ты хотел эту кошку, теперь ухаживай за ней». Темнота наполнилась какофонией звуков и голосов. Сестра Хилдегард наставляла его с холодной серьезностью: «И я ненавижу свои грехи», и тотчас он услышал свой собственный голос: «И я ненавижу свои грехи...», «Ибо ты накажешь меня...», «Ибо ты накажешь меня...» — откликнулся он. Удары мяча по асфальту и мальчишечьи голоса.

В далеких землях Франции

Танцуют женщины так.

Что танцем еврея они убивают.

Танцем сраженный еврей умирает.

Темноту разорвал прерывистый женский крик, потом раздался шлепок, и Сэл услышал первый свой крик и низкий голос черной няни: «Вот он!» Захлестнувшая его волна грусти достигла океанских глубин, грусть изливалась из его яичек, его пениса, всего его существа, как теплое семя, образуя поток грусти и тоски, и Сэл, плавая в этом бездонном потоке скорби и воспоминаний и барахтаясь изо всех сил, чтобы выбраться на поверхность, закричал:

— Не-е-е-е-т!

И ощутил свое тело. Сознание прояснилось, и Сэл увидел, что стоит на полу в луже крови в маленькой комнатушке в «Толл Колд Уан». Он вцепился в струну, впившуюся в его горло, просунул окровавленные пальцы под полотенце и рванул петлю, затем упал на окровавленный пол, закрыл глаза и попытался перевести дыхание. Грудь вздымалась, как у запалившегося пса. В легкие свежим горным потоком ворвался воздух. Сэл лежал на спине, и кислород наполнял его вены, его сердце, его мозг. Он жив! Горло раздирала саднящая резкая боль, он был залит собственной кровью, но он жив! Во всяком случае, пока.

А где же Ред?

Сэл приподнялся на локтях и открыл глаза. Серый рассвет вливался в окна. Даго Ред Ла Рокка, завалившись на бок, лежал в нескольких футах от него. Сэла захлестнул страх. Что-то с Редом неладно. И без того серое одутловатое лицо старика приобрело землистый оттенок. Широко открытые невидящие глаза были устремлены на Сэла. Вытянув правую руку, он с огромным трудом приподнялся всего на какой-нибудь дюйм, потом замер, еще раз взглянул на Сэла и со стоном схватился за грудь. Корчась, он подтянул колени к груди, руки скрючились и стали похожи на клещи. На лице появились отвратительные признаки смерти. Рот приоткрылся, обнажив зубы, огромные, как волчьи клыки, в глазах застыл ужас. Сэл понял: он жив, потому что у его убийцы случился сердечный приступ. Даго Ред умирал. Последний стон вырвался из груди старого бандита — словно ледяной ветер пронесся над мертвыми деревьями. Он вздохнул, и ад принял его душу. Тело Даго Реда обмякло, колени с тихим стуком опустились на деревянный пол. Груда мертвого мяса. Сэла стошнило. Израненное горло болело так, словно его жгли паяльной лампой. Его вырвало несколько раз, но, не в силах подняться, он так и остался рядом с этой зловонной лужей, раскачиваясь и со свистом втягивая в легкие воздух. Потом заплакал.

* * *

Прошло добрых полчаса, прежде чем ему удалось подняться на дрожащие ноги и дотащиться до крошечной ванной комнаты. Он сел на стульчак, бросил полотенце в бак для белья, залил холодной водой, потом вынул, обвязал вокруг шеи. По телу струилась вода. Вокруг все горело. Сэл содрогнулся, увидев свое отражение в потрескавшемся зеркале, и осторожно размотал полотенце. Глубокая рана кровоточила, будто кто-то полоснул по шее ножом. Сэл осторожно дотронулся до нее и поморщился. Он сидел на стульчаке, наблюдая, как проникает солнечный свет сквозь оконные занавески, и пытаясь осознать, что с ним произошло.

«Они меня нашли, — думал Сэл. — Нашли. И подослали Даго Реда — убийцу. И он убил меня. Убил! Я мертвец; Я умер. Даго Ред меня задушил. И все-таки я жив. Я сижу на этом дерьмовом стульчаке, а Даго Ред лежит там. Мертвый. Я жив благодаря полотенцу. Не повесь я на шею это говенное полотенце, то лежал бы, как Даго Ред. Чертова смерть! Если бы не полотенце, если бы не сердечный приступ у Даго... Если бы, если бы, если бы...»

Все это слишком трудно переварить. Сэл знал, что до конца своих дней будет стараться понять, что же произошло на этом пропыленном винном складе.

* * *

Ему понадобилась минута-другая, чтобы побросать в чемодан свои вещи. Как зайти в бар и взять из кассы долларов триста, думал он, спускаясь с лестницы. А может быть, пошарить в карманах Даго Реда? Он снова поднялся наверх и, весь дрожа, подошел к Даго. А вдруг старый ублюдок жив? Сэл видел покойников только в гробах. А Даго Ред лежал просто так, уткнувшись лицом в грязный пол, со скрюченными конечностями. Сэл подсунул ему ногу под мышку, перевернул его и отошел на шаг. Даго Ред выглядел хуже некуда. Морщинистое лицо его, хотя и умиротворенное, было грязно-серого цвета. Веки полуопущены, глаз не видно. Лежал он в луже, видимо, обмочился. Сэл с опаской встал на колени, ожидая, что старый убийца в любой момент схватит его, нащупал пульс. Пульса не было. Впрочем, и без того Сэл понял, что старый преступник мертв. Еще не остывшее тело его было безжизненным.

Сэл быстро обыскал карманы. В левом боковом нашел старый бумажник. Без денег. Вывернул его наизнанку. Ничего! Только семь кредитных карточек — все на разные имена, — фотография девочки-подростка в форме католической школы с надписью: «Дяде Реду с любовью. Дениз» и раскрашенная фигурка Святого Кристофера. В левом переднем кармане пачка банкнот, перехваченная резинкой. Семьсот двадцать пять долларов — пятерки, десятки, двадцатки и шесть сотенных. Сэл опустил деньги к себе в карман, подумал с тревогой: пожалуй, пора уходить, но не ушел, а перевернул мертвеца на другой бок. В правом боковом кармане оказалась маленькая грязная расческа с седыми волосками. Из правого переднего кармана, пропитавшегося мочой, Сэл вытащил три связки ключей. Одна, видимо, от дома Даго Реда. На другой — ключ зажигания с маленьким пластиковым номером машины и ключик от чемодана и наконец ключ от комнаты номер 206 «Скайпорт-мотель» в Чикаго. Прежде чем выйти, он бросил последний взгляд на комнату. Здесь был настоящий разгром. Из-за разбитых бутылок в воздухе стоял запах джина и водки. Стены были забрызганы кровью, на полу лежал мертвец. Вряд ли это понравится Ким.

* * *

Солнце уже высоко поднялось, и стало жарко. На мостовой играли соседские ребятишки. Сэл нашел взятую кем-то напрокат «беретту», припаркованную в трех кварталах от «Толл Колд Уан», и вдруг подумал, что надо проверить багажник. Но там ничего не было.

Дорога до Чикаго заняла не больше часа. Однако Сэл довольно долго ездил вокруг аэропорта, разыскивая мотель «Скайпорт», пока наконец не нашел его на боковой улочке, примыкавшей к шоссе Кеннеди. Неприметное трехэтажное здание — маленький офис с двумя крыльями. Вход в комнаты был прямо с улицы, и сюда доносился шум шоссе.

Сэл вернулся на парковочную площадку и посмотрел на комнату номер 206. Пока он добирался сюда от Уокегана, ему пришло в голову, что Даго мог приехать не один. Не потому, что ему требовались помощники для убийства Сэла, просто дружки Малыша Джонни иногда приезжали по двое. На всякий случай, чтобы присмотреть, как пойдут дела, а то и просто для компании. Не исключено, что после такого удовольствия, как удушение Сэла, Даго собирался еще поработать здесь, в Чи, с местными профессионалами. А может, решил потом отдохнуть. Черт побери, возможно даже, он прихватил с собой проститутку.

Сэл больше часа следил за дверью комнаты номер 206. Он сидел в раскаленной машине, из наскоро сделанной вокруг шеи повязки сочилась кровь. Из расположенного поблизости от аэропорта недорогого мотеля выходили торговцы, рассеянно глядя по сторонам, с волосами, разлохмаченными ветром, и потертыми чемоданчиками. Они усаживались, за руль арендованных седанов, и, глядя на них. Сэлу хотелось выскочить из машины и крикнуть: "Я умирал этим утром, но я живой.

Я умирал этим утром, но я живой! Ваши красные галстуки радуют меня до слез. Ваши приемники передают самую лучшую музыку, какую мне когда-либо доводилось слышать. Я готов танцевать прямо здесь, на парковочной площадке, вместе с вами. Я умирал этим утром и слышал голос моей матери — впервые за пятнадцать лет. Мне казалось, что она стоит рядом со мной. От страха у меня дрожали руки. Я умирал этим утром, и мне некому об этом рассказать, некому, некому..."

До самого полудня Сэл просидел в душной машине, плача и истекая кровью.

* * *

В 12.30 две огромные чернокожие горничные начали уборку на втором этаже. Смеясь и переговариваясь, они убрали номера 201, 202, 203. Наконец одна из них, та, что потоньше, открыла номер 206 и вошла. Но через несколько минут вернулась за тряпками и губками. Затем появилась с ворохом грязных простыней, бросила их на веранде, а в комнату вошла со стопкой чистых простыней и полотенец. Вторая горничная в это время убирала 205-й номер. Сэл подождал, пока та, что потоньше, войдет в номер 207, вылез из «беретты», быстро пересек раскаленную парковочную площадку и зашагал по длинному лестничному пролету. Он шел с видом занятого, погруженного в свои мысли человека. Проходя мимо 206-го номера, не удержался и заглянул в дверь: горничная надевала на подушку наволочку, поглядывая на экран телевизора, где шла какая-то мыльная опера. Сэла она не заметила. Он отпер ключом 206-й номер, нажал на ручку, вошел и прикрыл за собой дверь.

В комнате было чисто и свежо — здесь только что выключили кондиционер. Односпальная кровать, стенной шкаф, в шкафу — светлое пальто спортивного покроя и два полотняных пиджака. На металлической подставке — небольшой кожаный чемодан, у кровати туфли. Сэл сразу понял, что Даго Ред жил в этой комнате один, но что он здесь делал, этого Сэл представить не мог.

Первым делом Сэл осмотрел комнату. На полочке над раковиной в старом несессере с проржавевшей «молнией» дезодорант, бритва с двойным лезвием, старомодный помазок для бритья и круглое мыло. Рядом с несессером — зубная щетка и паста. Сэл заглянул в шкаф. Кроме пиджаков, там была еще пара брюк, завернутых в бумагу, с адресом химчистки в Нью-Орлеане, и пара ботинок.

Небольшой кожаный чемодан был закрыт. Сэл вспомнил, что на связке ключей, которые остались на теле Даго Реда, был серебряный ключик. Наверняка от этого чемодана. Какое-то время Сэл смотрел на чемоданчик, потом перенес его в ванную комнату, вытащил из несессера пилку для ногтей и минут десять возился с замком, пока не открыл. Он вынул лежавшие сверху рубашки, осторожно положил на край ванны. Под ними обнаружил пару ночных сорочек пастельных тонов, связку галстуков, а под галстуками плоский бумажный пакет. В пакете Сэл нащупал что-то твердое и, когда открыл его, увидел, что это журнал в яркой глянцевой обложке. На обложке совершенно голый чертенок, откинувшись на черную атласную подушку, поглаживал себе низ живота. Сэл с недоумением уставился на журнал, полистал его. Мужчины, молодые и старые, раздевали друг друга, занимались любовью друг с другом, принимая различные позы. За ними наблюдали другие мужчины. Вряд ли Венезия, хозяин Даго Реда Ла Рокка, знал об этой стороне его жизни. В пакете было еще что-то завернутое в бумагу. Это оказалась длинная белая трубка с электрическим шнуром на одном конце и надписью «Ректифайер — для возбуждения». По-видимому, этой штукой Даго Ред хвастался перед своими подвыпившими сицилийскими дружками. Одно время Ла Рокка зачастил в Анголу.

Сэл сунул ректифайер в пакет и вымыл руки горячей водой. Под пакетом он обнаружил свернутое одеяло, а под одеялом автоматичекий пистолет. Сэл взял его и удивился: что за вес? На стволе надпись «вальтер» и множество завитушек. Почему он не взял его с собой, когда отправился убивать Сэла? Да потому, что не думал, что ему понадобится оружие. Сэл бережно положил пистолет на стульчак и вернулся к чемодану. Он взял лежавший на дне запечатанный конверт, поднес к лампочке и разорвал. Десятки стодолларовых банкнот рассыпались по полу.

Наконец-то он нашел то, о чем не знал, но догадывался.

ВИНДЗОР, ОНТАРИО — ИЮЛЬ

Чернокожий мужчина в хорошо сшитом костюме бережно положил на кофейный столик три голубых канадских паспорта и поверх каждого аккуратно разложил, как игральные карты, карточку социального страхования, медицинскую карту провинции Онтарио, небольшой сертификат о рождении и водительские права, выданные в Онтарио. Ладони у него были такие же розовые, как браслет с бриллиантовой застежкой на левой руке.

Закончив свою работу, он повернулся к Сэлу:

— Хотите чего-нибудь выпить?

Сэл кивнул в сторону небольшого холодильника под слегка влажной стойкой. Чернокожий не спеша пересек вестибюль иоткрыл холодильник. Он все делал не торопясь, с чувством собственного достоинства. Перемешивая спиртное, он стоял у окна, с видом на реку Детройт и индустриальный район Мотоун на другом берегу.

— Налей себе. А я пока посмотрю.

Сэл взял пачку документов. На водительских правах стояло: Эндрю Макинтер. Из паспорта на него глянула его фотография. Эндрю Макинтер. родился в 1952 году, в Галифаксе, Новая Шотландия.

— Полный порядок, парень, — сказал негр, отпив джин. — Мои родственники все делают как надо. Не придерешься.

Сэл открыл второй паспорт. Та же фотография, только имя другое — Марко Толедано, 1949 года. Он взглянул на адрес на водительских правах.

— Что это за адрес: Элм-стрит, 451, Гамильтон, Онтарио? — Он никак не мог привыкнуть к своему теперешнему голосу, пальцы рефлекторно тянулись к шее, где под шестинедельной темной густой бородой все еще болел глубокий шрам. Даго Ред погубил его голос, приговорил Сэла к вечному мучительному дребезжанию, уничтожил его. Теперь не о чем беспокоиться: петь он уже никогда не будет.

— Это ночлежка в центре Гамильтона. Скажете, если спросят, что проходили мимо — искали работу — и получили права. Все точно. Говорю ведь, я работаю хорошо.

Не было никакой необходимости смотреть последнюю стопку, но Сэла смутило имя. Джулио Пуглия, Торонто, 1954.

— Я подумал, лучше сделать итальянскую фамилию, вы смуглый и все такое.

Сэлу не понравился тон, каким чернокожий это сказал: как будто пустил пробный шар, да и взгляд у него был слишком проницательным.

— Сколько я должен? — Голос прозвучал так, будто кто-то провел ногтем по стеклу. «Я знаю, Ред, ты горишь в аду, — подумал Сэл, — и, надеюсь, никогда оттуда не выберешься».

Чернокожий пожал плечами:

— По двести на каждый. Всего три тысячи.

Сэл сунул руку в левый карман, где лежали сотенные купюры. В правом был «вальтер». Он отсчитал тридцать сотенных и положил на кофейный столик рядом с документами. Затем встал и бросил взгляд на чернокожего.

Негр, сильный и мускулистый, в своем сшитом на заказ пиджаке, плавной походкой подошел к столику и сгреб деньги.

— У меня есть хирург, пластические операции и все прочее, — сказал он, возвращаясь за стойку. — Сукин сын сгодился бы даже для Голливуда. Если нужно — устрою.

Сэл покачал головой.

— Не нужно, иначе я сделал бы все до этого. — Он кивнул на пачку документов.

Чернокожий пересчитал деньги и спрятал в карман.

— Впервые вижу клиента, который заказал бы сразу три порции. — Он взглянул на Сэла. — Даже любопытно.

Сэл посмотрел на чернокожего тяжелым взглядом и невольно подумал о «вальтере», оттянувшим его правый карман. Он представил себе, как выхватывает пистолет, подбегает к чернокожему и стреляет ему прямо в переносицу. К немалому удивлению, эта мысль его нисколько не испугала.

— Знаешь, что бывает с любопытными? — проскрипел Сэл.

На черном лице появилась широкая ухмылка.

— Да уж, ничего хорошего, — заметил негр и направился к дверям. — А работа что надо. — Он открыл дверь и взглянул на Сэла. — Желаю счастья, парень. Что бы там ни было, надеюсь, тебя не сцапают. — И закрыл дверь.

Сэл бросил документы на кровать и начал складывать вещи.

Книга четвертая

«Антония». Северная Атлантика — октябрь

Судну «Антония», длиной в семьдесят четыре метра, водоизмещением в четырнадцать тонн, было десять лет. Приписанное к Багамским островам, оно два дня назад отправилось из Антверпена в Буэнос-Айрес через Рио-де-Жанейро, Порталегри и Монтевидео. Команда была чилийская, капитан и офицерский состав — канадцы, большинство стюардов — из Вест-Индии. Все судно буквально завалили контейнерами с грузом: французское вино для Уругвая, немецкие запасные части для Бразилии, итальянские фабричные изделия для Аргентины. Как и все грузовые судна, оно выглядело не слишком красивым, но все линии современного дизайна были функционально оправданы и целесообразны. Кроме кормы, где на четырех палубах, словно в складках на животе у толстухи, располагались пассажирские каюты и матросские кубрики. Там было двадцать четыре двухкомнатных каюты, все первого класса, в которых размещались сорок восемь богатых пассажиров. Стоимость кают была очень высокой, день отплытия назначался приблизительно, но богатых, в большинстве своем уже удалившихся от дел пассажиров «Антонии» ни цена, ни сроки не интересовали. Им нравилось неторопливое движение корабля, свободный распорядок дня, ходить им было особенно некуда, зато они в достаточной мере располагали временем и деньгами, чтобы находиться здесь. Это не были сумасшедшие любители круизов с их «семь дней на Карибах, затем самолетом домой». На «Антонии» на каждом шагу не встречались буфеты, здесь не разносили спиртных напитков, не было цветомузыки и молодых энергичных развлекающих. Пассажиры спокойно прогуливались по палубе, наблюдая заход солнца, читали толстые романы в мягких обложках или сидели в шезлонгах и, глядя на море, мысленно составляли завещания. В большинстве своем они искали одиночества, и команда предоставляла им его очень охотно. Не было здесь ни тира, ни тенниса, ни плавательного бассейна, ни уроков танцев, ни классов аэробики. Зато был вполне приличный повар, большая кают-компания с приличной библиотекой и очень общительный капитан.

И еще был пианист.

Мэгги Бехан Пуласки смотрела на спящего мужа. Его плоть с каждым всхрапом то поднималась, то опадала. Интересно, что видит во сне старый козел? — думала она, наблюдая за ним. Он лежал на спине совершенно голый, среди свежих простыней, и его набухший член торчал из серых волос между дряблыми ляжками и свисающим животом.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Неужели он еще хочет трахаться? Неужели хочет трахать меня?

Мэгги Бехан Пуласки положила на маленький секретер последний роман Джекки Коллинз и потянулась за сигаретой с марихуаной.

О чем или о ком он думает? Впрочем, не все ли равно?

Она затянулась маленькой коричневой сигареткой и выпустила дым.

Должно быть, он думает о сексе, но с кем? С проституткой? С маленькими девочками? А может быть, с мальчиками?

Смотри на него, говорила она себе. Он редко спит так, как сейчас. Только днем. Господи, слушай, слушай эти раскаты. Точь-в-точь дерьмовая машина для стрижки лужаек. Даго[12] из соседней каюты жаловался, что не может уснуть.

— Милт, ты храпишь! — громко сказала она. — Перевернись на бок.

Милт Пуласки открыл глаза, но тут же закрыл их и опять захрапел. Правда, потише. Но не прошло и десяти минут, как он набрал прежнюю громкость.

Мэгги Пуласки поднялась из-за небольшого секретера и подошла к кровати. Она курила, смотрела на подрагивающий член мужа и думала лишь об одном: «Милт, черт возьми, когда же ты подохнешь?»

Смотри на него, говорила она себе. Ему семьдесят один. У него было два инфаркта, операция на сердце, высокое давление и чуть ли не смертельный уровень холестерина.

Выйдя восемь лет назад за Милта Пуласки, Мэгги и представить себе не могла, на какую дьявольскую сделку согласилась. Она знала одно: Милту шестьдесят три, он перенес операцию на сердце. Никогда не ест рыбу, если есть бифштекс с кетчупом. И потому долго не протянет. Но она ошиблась.

С каждым годом он, казалось, становился моложе, а она... Нет, лучше не думать. Ей было тридцать девять, когда Милт Пуласки — оборудование для ванных комнат, — сидел с ней на Вудсайд-авеню и заказывал яичницу с салями и запеканку с сыром. Тогда она была красивой, хорошо сохранившейся женщиной.

Но тридцать девять — не двадцать девять, вы понимаете, что я имею в виду. Тридцать девять — первая ступенька к старости. Дверь, через которую входят морщины, возрастные пятна на коже, печеночные колики и складки на животе. Боже, она была в панике тогда, в тридцать девять, а сейчас ей сорок семь. Сорок семь! И она даже не знает, хорошо ли выглядит.

Мэгги Пуласки пристально посмотрела на голого мужа и в который раз удивилась, до чего волосатым может быть мужчина... Его бочкообразное, оливкового цвета тело было сплошь в густых завитках седых волос. Поляки обычно белокурые и безволосые. В отличие от греков. Чертовы поляки. Она почувствовала приступ тошноты и отвернулась, чтобы успокоить желудок. Взяла еще сигарету, но тошнота не проходила. Может быть, это морская болезнь?

«Круиз! Мы полетим в Европу, путешествуем там месяц-другой, — обещал ей Милт, — а потом отправимся в Южную Америку». Круиз! На этом дерьмовом судне. Баржа — вот что это такое. Милт порой бывает скуп, как еврей. Она снова посмотрела на него. Его член стоял как солдат — в полной боевой готовности. Милт, ты собираешься трахаться вечно?

Тихонько, чтобы не разбудить мужа, она открыла великолепный кожаный футляр работы Джемелли Жанейро и положила на секретер. Наманикюренные пальцы перебирали сверкающие бриллианты — цветные камни она считала «ниггеровскими», — она отобрала пару сережек в полтора карата, простое золотое колье с подвеской — голубоватым, без единого пятнышка камнем, кольцо на правую руку: настоящий фонтан бриллиантов — в восьмую и четвертую долю карата, — каскадом ниспадающий на золотую оправу, украшенную бриллиантом в два с половиной карата. На левой руке она носила два кольца: широкое обручальное, с мелкими, но превосходными камешками, сверху еще одно, тоже обручальное, с бриллиантом в три с половиной карата: предмет зависти любой женщины. Это кольцо она никогда не снимала, только когда чистила. Она называла его «беби» и без него чувствовала себя голой. Оно придавало ей уверенность. Успокаивало. В нем она чувствовала себя по-особому.

Обычно женщины, собираясь на свидание, выбирают платье. Она выбирала драгоценности.

Теперь Милт уже не только храпел, но и стонал. Наконец он перевернулся на живот, упершись набухшим членом в матрац.

«Иисусе, должно быть, это так больно!» — подумала Мэгги, продевая серьги в мочки ушей. Она надела на шею колье, на средний палец правой руки — кольцо и полюбовалась на себя в зеркало, вделанное в стенной шкаф. Она сверкала, как звезда. Что из того, что Мэгги Тернбулл родилась в нищей ирландской семье в самом бедном районе Бруклина. Сегодня, сейчас, в эту минуту, драгоценности, которые она на себя надела, стоят не меньше четверти миллиона долларов. Она пристально разглядывала себя в зеркало. Да, ей сорок семь. И тут ничего не поделаешь. Она даже не старалась спрятать свой возраст под толстым слоем макияжа. Это не ее стиль. Зачем дурачить любовников? Она брала их приступом, как бульдозер. Запугивала их. Поражала богатством Милта. Почти безошибочно она выбирала голодных, амбициозных, честолюбивых и демонстрировала им капиталы Милта, как и коллекцию драгоценностей, которые вешала на свою особу. И они приходили к ней полные радостного ожидания, как дети в магазин игрушек.

Она вытащила из шкафа длинную, до пят соболиную накидку и бросила на спинку стула. Как все глупо. Она надеялась, что после месячного путешествия по Европе будет наслаждаться молодыми гибкими телами вокруг плавательного бассейна на теплоходе.

Целый месяц Мэгги старалась вспомнить, для чего нужна коробка передач, — почему он не мог просто нанять шофера, как делают все другие застрахованные богатые американцы? Целый месяц она терпела грубость французских официантов и хмурых немецких содержательниц гостиниц, которые — она уверена — начинали говорить друг с другом по-английски, едва за ней закрывалась дверь. Целый месяц она тряслась в провонявшем сырой шерстью и газами Милта гробу под названием «пежо», когда он ухитрялся так заблудиться, что их не могли разыскать даже местные жители. Целый месяц она ездила по такой погоде, которой в Западной Европе не было со времен войны. И после всего этого Милт привел ее на эту... посудину. Ни дискотеки, ни кино, ни учителей танцев. А она так надеялась. Милт никогда прежде не брал ее в круиз, но чего только она не слышала о младшем персонале на туристических теплоходах! Это входило в часть платы, говорила ей подруга. Тебе очень понравится.

В первый вечер на этой вонючей помойке Мэгги не вышла из каюты. Она была так удручена, так разочарована, видя старческие лица пассажиров, поднимающихся по трапу на дрожащих ногах! У одного старика, похожего на свинку, маленькую свинку, был — о, Боже! — горб. Он ковылял по палубе под руку с развалиной — мама мия, надо было ее видеть! А свободной рукой обнимал потрясающе красивую девушку. Может, свою потаскушку... Черт бы побрал эту дерьмовую баржу!

На второй вечер Милт уговорил Мэгги выйти из каюты, пообещав купить ей в первом же порту бриллиантовую безделушку. В этот вечер за капитанским столом собралась вся их группа. Милт любил компании. На Мэгги было новое платье с глубоким вырезом, купленное в Милане, и когда Милт вел ее по красивой маленькой столовой, его буквально распирало от гордости. Я зарабатываю свои камешки, думала она, когда Милт вот так выставлял ее напоказ. Ей, конечно, плевать, что она самая красивая женщина на этой калоше. Не считая, правда, маленькой сучки.

Худшие опасения Мэгги оправдались, когда они расположились за капитанским столом. Рядом с ними вместе со своей компанией оказалась морская свинка, или осьминог, или кто там еще, черт побери, — она никогда не могла их различить. Ну и повезло, подумала Мэгги и бросила взгляд на старую каргу. Та макала хлеб в стакан молока. Мэгги стошнило. Заметив на скрюченных пальцах кольца с бриллиантами, она люто возненавидела старуху, и хотя в своих драгоценностях старая карга выглядела покойницей, приготовленной к погребению, Мэгги вовсе не хотелось с ней состязаться.

А как обхаживали официанты маленького горбуна. Боже! Это был самый большой босс. Они мчались зажечь его ароматную сигару, подливали вина в его стакан, а ее и Милта вовсе не замечали. А ведь Милт — мультимиллионер. Ладно, получат соответствующие чаевые. И еще эта потаскушка! Кто в здравом уме захочет сидеть за одним столом с зеленой девчонкой, да еще такого вида!

Дальше — хуже. За их столом сидела супружеская чета немцев, тоже пожилые. Они разговаривали только между собой. Две старые сестры — старые девы из Ирландии, да еще дряхлый дурнопахнущий аргентинец, который едва не засыпал над тарелкой. О, Боже! Настоящий дом престарелых! Капитан все внимание сосредоточил на ее грудях — обращался к ним, не мог оторваться от них даже во имя спасения собственной жизни. Обычно это забавляло Мэгги, но сейчас повергло в уныние. Капитан перегнулся через Милта, который — о, Боже! — старательно поддерживал разговор с калекой. Юная потаскушка уставилась на что-то за спиной Мэгги, а капитан с идиотской ухмылкой разглядывал ее прелести.

Вдруг капитан, обращаясь к грудям Мэгги, спросил, как им нравится музыка.

— Музыка? — переспросила Мэгги.

— Мой пианист, — пояснил он ее грудям. — Парень что надо, а?

И тут Мэгги услышала: кто-то играл что-то очень красивое.

— Он чудесный, — выдохнула маленькая потаскушка через стол.

Мэгги бросила на нее сердитый взгляд. «Детей нужно видеть, а не слышать, особенно таких, как ты!» — подумала она. Мэгги не очень-то нравилось, что капитан смотрит на нее, но чтобы он отвернулся, тоже не хотелось.

Капитан налил себе еще немного вина, помешал в стакане.

— Никакого шума на моем корабле, никакого тяжелого рока, — сказал он, вытирая губы. Капитан был невысокого роста, ладный, крепко сбитый, с красным лицом пьющего человека, и уж конечно большой любитель женщин.

— Не выношу панк-рок и все такое. Хорошее пианино и хороший пианист, приятные мелодии — лучший фон для еды! Вот почему я нанял этого парня. — Он отодвинулся от стола, поднялся и, покосившись на груди Мэгги, произнес: — Если позволите.

Он пересек столовую и направился в угол, где стоял спинет[13]. Что еще придумал этот клоун? Мэгги повернулась в кресле, и взгляд ее остановился на музыканте. Ах-ах-ах! Вы только посмотрите! В течение всего вечера глаза Мэгги скользили по комнате в поисках какого-нибудь юного дарования, но не увидели ничего стоящего. Не станет же она спать с каким-нибудь стариканом — так что пассажиры исключены; офицеры, канадцы, такие толстые и флегматичные, как Милт; официанты все из Вест-Индии — она не собирается спать с ниггерами. Но этот пианист... То, что надо: длинные черные волосы, сексуальная бородка, черные глаза. Подружки умрут от зависти, когда она им расскажет.

— Леди и джентльмены, гости и команда, — начал капитан хорошо поставленным голосом. Он говорил в микрофон, стоящий возле спинета. — Вы хотите повеселиться, а?

В ответ собравшиеся, преимущественно семидесятилетние, громко зааплодировали.

— А как насчет того, чтобы поприветствовать нашего единственного музыканта Марко, Марко Толедано?

«Марко, — прошептала Мэгги, — Марко. Какое красивое имя!»

Пока капитан разглагольствовал, пианист что-то тихо наигрывал.

— Сейчас мы кое-что исполним такое, чего нет ни в одной программе. Марко и я надеемся, вам понравится. — И, уставясь через всю комнату на груди Мэгги, он запел: — «Голубы-ы-ы-е испа-а-а-нские но-о-о-чи...»

Не слушая нудную серенаду, Мэгги сосредоточила все внимание на пианисте. В конце концов, на этой барже не так уж плохо.

Вот каким был этот вечер. Теперь Мэгги Бехан Пуласки, разглядывая себя в зеркало, мечтала о том, как будет трахать Марко, пианиста. Она живо себе представила, как Марко лежит под ней, на черных шелковых простынях, а она, Мэгги, с изящной непринужденностью скачет на его члене. Она снова была двадцатипятилетней, юной, со свежей молодой кожей, совершенно голой, со сверкающими бриллиантами.

* * *

Сэл прошел как можно дальше вперед и прижался к поручням. Мыс корабля, казалось, врезался прямо в холодное, тяжелое небо, — такими низкими были облака. Линия горизонта терялась в густом сером тумане. Не знай Сэл, что сейчас раннее утро, он ни за что не смог бы определить, где находится солнце. Он попытался зажечь сигарету, о голосе теперь можно было не беспокоиться, но резкий ветер погасил спичку. Он бросил сигарету за борт, поднял воротник куртки и вздрогнул: указательный палец нечаянно задел рубец под бородкой. Постоянное напоминание о прошлом, подумал Сэл. Теперь лирические песни будут звучать только в его мозгу. Вдали, в двух-трех милях от «Антонии», показалось нефтеналивное судно, оно двигалось вдоль горизонта, похожее на детскую электрическую игрушку. Капитан Маклиш в рубке погудел, приветствуя танкер, и ответный низкий гудок разнесся над холодным серым морем. Корабли разошлись в ночи. Прекрати, оборвал он себя. Ты просто завидуешь тем, кто может себя выразить.

Обрывки лирических песен и мелодий звучали в его голове. С тех самых пор, как ему удалось выстоять в схватке с Даго Редом и бежать через восточную часть Канады, музыка все чаще заполняла его мозг. Вот как сейчас. И тогда, он это знал, у него рождались новые мелодии. Так было еще много лет назад в Нью-Орлеане, но тогда он увлекся игрой на пианино и потерял всякий интерес к сочинительству. Сейчас он ожил, снова ожил! — и память постоянно возвращала фрагменты из прошлой жизни, фрагменты мелодий. Уставившись в бокал с виски, он слышал голос Синатры, а после пятичасового чая играл песни Сэма Кэна. Одну из них, «Моя сладкая любовь», он слышал однажды ночью, в своей узкой темной каюте под гул машины мощностью в двадцать лошадиных сил. Но в голове его звучала иная музыка.

Так бывало у него раньше.

Он пел, но слышал совсем другие мелодии. Обрывки каких-то песен, наверняка незнакомых ему. Мелодии, которых никогда не слышал. Сэл понимал: это была музыка, он сам ее сочинил, даже не отдавая себе в этом отчета. Это было для него так же естественно, как дышать или ходить.

Сэл проследил, как танкер скрылся за горизонтом, и прошел на нос — волны накатывали на корабль с обеих сторон. Вдруг он услышал свой внутренний голос: «Стул всегда стул, если даже на нем не сидят. Музыкант всегда музыкант. Баллады. Ты будешь писать баллады».

Музыка переполняла все его существо с тех самых пор, как он бежал из отеля «Скайпорт» в автомобиле Даго Реда. Музыка и все возрастающая жажда выразить то, что билось в груди, в голове, что настойчиво предъявляло свои права. Покинув комнату, Сэл направился по шоссе 294 в сторону канадской границы. Кровь сочилась сквозь грязную тряпку, которой он обмотал шею. Десять тысяч долларов Даго Реда в бумажном пакете лежали под сиденьем. Вдруг он поймал себя на том, что мурлычет последний хит: «Я еще не нашел все то, что искал...» «Кажется, я схожу с ума», — подумал тогда Сэл. Сейчас он знал, что это было не безумие — всего лишь реакция на свою смерть и новое рождение. Он умер — Даго Ред задушил его куском фортепианной струны, — а затем он воскрес и теперь весь наполнен музыкой, как базилика Святого Луи во время воскресной мессы, как воскресный вечер на Бурбон-стрит. Он умер, но его вернули к жизни сердечный приступ Даго Реда и грязное, пропитанное кровью полотенце. Он стал ходячим музыкальным ящиком. Это защитная реакция на все, что с ним произошло. Он умер — и снова родился, как какой-нибудь Иисус Христос.

По ночам Сэла мучили кошмары. «Они мучили бы любого на моем месте», — думал Сэл. Он просыпался в холодном поту на узкой койке от собственного крика, закуривал и лежал, глядя в темноту. Нет, к Сэлу не являлся Даго Ред со своей смертельной гарротой, и не от этого он просыпался в испуге, и даже не от ужаса смерти, хотя он из последних сил боролся за жизнь, которую Даго хотел у него отнять. Жалость к самому себе в тот момент, когда он умирал на грязном полу винного склада «Толл Колд Уан» в Уокегане, в штате Иллинойс. Жалость, вызывавшая тошноту, которая подбрасывала Сэла по ночам на его пропотевшем матраце, заставляла лихорадочно биться сердце, сжимала яички в глубине его плоти. Он не мог забыть переполнявшую его тогда тоску, бездонное чувство потери, бесконечную печаль от сознания, что он растратил свою жизнь на пустяки. Просто выбросил ее, как пустую банку из-под пива. Он мечтал о чем-то великом, но упустил его. Пока его сверстники обзаводились женами, детьми, закладными, Сэл внушал себе, что верен своей мечте, хотя на самом деле потратил время на всякую болтовню и погоню за всякими «кисками». У него был талант, была цель, он промотал их, высоко взлетел и низко пал. Это еще одна истина, которую он осознал, стоя на коленях над лужей собственной крови и блевотины там, в «Толл Колд Уан». Срывая с шеи струну, прислушиваясь к своему прерывистому дыханию, которое отдавалось в ушах, он вдруг понял, что вся его жизнь — скверная шутка, ни одна душа не пожалеет о его смерти. Джой или Хак напьются, Кэти и Санто неделю, а может, и того меньше будут грустить. Но ни одна женщина не заплачет. Его никто не любил. У него были тысячи женщин. Но никто из них не оплачет его смерть.

Сэл уставился в холодные волны Северной Атлантики и машинально запел хриплым голосом: «Убивая меня своей песней...»

О, эти женщины. Сэл смотрел, как нос корабля разрезает водную гладь, а перед его мысленным взором проходил парад красоты и бесстыдства. Обнаженные груди, ноги, заброшенные на плечи, темные тела. Так их много, и такие они разные. У толстушек самый лучший «передок», шутили парни на улице, у худых — самый сильный оргазм, красавицы лежат под тобой как бревно — не шелохнутся. Одни из них, когда их трахаешь, хнычут, другие любят слушать или говорить непристойности, у третьих — комплекс вины, и они просят делать им больно, сжимать соски, шлепать по крестцу, давать пощечины. Не всем любовь доставляет удовольствие. Некоторые занимаются ею, потому что так делают другие. Для них это что-то вроде модной одежды. Многие трахались с Сэлом из тщеславия, чтобы насолить подружкам, которые его хотели. Белокурые, рыжеволосые, латиноамериканки, черные женщины с шоколадными сосками, которые выставляют напоказ свое тело, азиатки с приятными голосами, маленькими грудями и прямыми черными волосами. Девушки высокие, с длинными, стройными ногами, и невысокие, но такие крепкие, что приходится до пота трудиться над ними. Девушки без всяких фокусов, смешливые и девушки капризные, жаждущие вашего языка. Девушки совсем юные, у которых только и есть что гибкое тело, и женщины — постарше — эти могут предложить помимо тела кое-что еще. Сэл трахал их в дамских комнатах ночных клубов, на стульчаке, на задних сиденьях машин, на кроватях, балансируя на креслах, распростершись на диванах. А одну трахнул в телефонной будке. Он трахал своих избранниц, пока их матери разговаривали в соседней комнате по телефону, пока мужья спали наверху, пока их беби ворковали рядом с ними на кровати. Сотни и сотни мокрых курчавых «кисок». Из года в год — тяжело вздымающиеся потные груди, вскинутые руки и манящие рты. Годы превратились в десятилетия. Ведьмы, проститутки, цыплята, беби, пышечки — их можно назвать как угодно. Они ходили к нему годами, а вот теперь оказалось, что ничего для него не значили.

Он работал, как говорится, на публику. Смешно и грустно. И тяжело. Потратить жизнь на то, чтобы посмотреть, сколько на счету окажется женщин? В жалком стремлении к ненужным успехам промотать свой талант в заведении Ники Венезия? И, как у проститутки, к концу жизни у него не останется ничего, кроме опустошенного сердца и покрытого шрамами тела.

Кто-то положил руку на плечо Сэлу. Сэл вздрогнул и испуганно обернулся, но увидел перед собой дружески улыбающееся лицо капитана Маклиша.

— Как ты?

Семья Маклиша эмигрировала из Шотландии, когда он был ребенком, но временами в его речи слышался легкий акцент.

— Я — о'кей, кэп. — Это мучительное дребезжание голоса. Словно призрак Даго Реда поселился у Сэла внутри.

Маклиш облокотился о поручни и смотрел, как корабль разрезает волны.

— Знаешь, в Новой Шотландии, когда я был мальчишкой, мне нравилось ловить омаров. Я любил сидеть на носу лодки, глядя на белую пену, вот как сейчас. Думаю, я на корабль пошел для того, чтобы видеть воду, когда захочу. — Капитан обращался с Сэлом, как с равным, — их объединяла любовь к музыке.

Маклиш сунул руки в карманы своего форменного кителя и устремил взгляд на темное небо.

— Кое-кто из пассажиров жалуется на непогоду. Я объяснил, что от Северной Атлантики в октябре другого ждать не приходится.

Сэлу нравился капитан. Дружелюбный, влюбленный в свою профессию, он охотно пел перед публикой, ухаживал за женщинами. Эти возможности ему предоставила служба на корабле. Сэлу и прежде доводилось аккомпанировать любителям выступать перед публикой. Маклиш управлял кораблем, но не был ни политиком, ни убийцей, и потому заинтересовал Сэла. В его представлении только политики и убийцы могли управлять чем-то.

Маклиш продолжал смотреть в небо — серое покрывало над головой.

— Штормит. Но мне это даже нравится. А тебе, Марко?

Пытаясь раскурить на ветру еще одну сигарету, Сэл ответил:

— Не беспокойтесь обо мне, кэп. Я с детства привык к дождю.

Маклиш взглянул на него.

— Ты говоришь, что вырос в Ванкувере?

Сэл вытащил изо рта сигарету.

— Ванкувер, Сиэтл, Буффало... Мой старик постоянно разъезжал.

Маклиш улыбнулся.

— А-а, значит, цыганская жизнь. А чем занимался отец?

— Торговал. Вот и ездил с места на место.

Маклиш положил руку на плечо Сэла с таким видом словно они были друзьями. Это значило, что сейчас он заведет разговор о музыке. Точнее, о своем пении. Будто это было самое важное для него. Не исключено, впрочем, что именно так он и думал.

— Как по-твоему, можно транспонировать «Желтую птичку»? А то звучит очень высоко.

* * *

О том, что на «Антонии» есть работенка, Сэл услышал в Союзе моряков в Монреале, где он тщетно пытался устроиться буфетчиком на какое-нибудь судно. Он решил покинуть Северную Америку и заодно подработать, но только не в качестве музыканта корабельного оркестра с болтливыми музыкантами и всевозможными контрактами. Даже имея фальшивые документы с новым именем, Сэл боялся, что по его манере играть в нем сразу признают уроженца Нью-Орлеана. За денежное вознаграждение один из членов Союза снабдил его рабочей карточкой, дающей право на получение работы в сфере обслуживания. Сэл как раз размышлял, справится ли он с дерьмовой работой официанта, когда услышал, как один матрос, смеясь, сказал другому: «А пианист у Маклиша сбежал в Эдмонтоне с богатой вдовушкой». Сэл поставил им выпивку и узнал, что единственная вакансия пианиста на товарном судне «Антония» свободна с тех пор, как старый пьяница пианист женился на пассажирке и отправился на Запад, чтобы зажить там роскошной жизнью.

«Единственная вакансия, — подумал Сэл, — это просто замечательно. Я буду один, и не о чем беспокоиться. „Капитан наймет тебя как буфетчика или кого-нибудь еще, — сказал один из матросов. — Пароходная компания не хочет тратиться на пианиста только для того, чтобы капитан мог распевать перед дамами“. Значит, никаких контрактов с Союзом музыкантов. Чертовски здорово».

Когда Сэл пришел на корабль поговорить с капитаном, тот немедленно отложил все дела — он проверял счета по погрузке товаров — и быстро повел вниз, к пианино. Точнее, к небольшому спинету, к удивлению Сэла, прекрасному инструменту.

У Маклиша, как у истинного профессионала, были особые папки с пожелтевшими, написанными от руки нотами. Капитан не любил новых мелодий. Листов с музыкальными записями было не больше сорока. Они дошли только до половины первого, когда Маклиш перестал петь и с усмешкой повернулся к Сэлу:

— Ты здорово играешь, Марко. Это даже любопытно.

Сэл получал жалованье буфетчика — всего двести пятьдесят долларов в неделю, но он быстро научился работать с пассажирами, разузнавал, у каких сентиментальных седоволосых пар намечается годовщина свадьбы или день рождения, и таким образом, за время длительного путешествия через Атлантику к берегам Англии и потом к южноамериканскому континенту, зарабатывал еще тысячу долларов чаевыми. Не разбогатеешь, конечно, но жить вполне можно.

Работа на корабле давала ему все, кроме одежды. В отличие от всей команды у него было маленькое, но собственное жилье — своего рода взятка личному аккомпаниатору капитана. Матросы относились к Сэлу с некоторым пренебрежением, но это его нисколько не трогало. Напротив. По крайней мере, он мог поразмышлять в одиночестве.

* * *

Маклиш, стоя на продуваемой ветром палубе, все еще держал руку у него на плече.

— Ну что? Стоит транспонировать «Желтую птичку»? — снова спросил капитан.

Как всякий не уверенный в себе артист, Маклиш нуждался в одобрении.

— Да нет, кэп. Она звучит превосходно.

Маклиш просиял. Затем спросил с похотливой улыбкой:

— Марко, мальчик, ты не заметил вчера на вечере одну штучку? Ну ту, в черном. — Капитан любил поговорить с Сэлом о женщинах, изображая многоопытного ловеласа. Возможно, он считал это частью шоу-бизнеса.

— Ее нельзя не заметить, кэп, — ответил Сэл, подумав при этом: «Сучка, которая носит на себе целое состояние, муж — совершеннейшая развалина». Тот самый тип женщин, с которыми Сэл постоянно общался в Нью-Орлеане.

— Неужели тебе не хочется зарыться лицом в ее груди — настоящие две горы. А? — Маклиш закатил глаза.

«Вряд ли он бывает так откровенен еще с кем-нибудь, — размышлял Сэл, слушая капитана. — Это тоже часть моей работы».

— Неплохая идея, кэп.

Маклиш убрал руку с плеча Сэла и покачал пальцем у него перед носом:

— И не думай, Марко, мой мальчик, что я не заметил прелестного цыпленка, который пискнул тебе прошлым вечером через всю комнату.

Сэл удивился.

— Какой цыпленок, кэп?

— Как какой? — расхохотался капитан. — Богатая маленькая принцесса южного полушария.

— Клянусь Богом, кэп, я не знаю, о чем вы говорите!

Капитан наклонился к нему с хитрой улыбкой:

— Дочка Джемелли. Говорят, сущий кошмар.

— Джемелли?

Капитан, притворяясь, что все еще не верит Сэлу, покачал головой:

— Да, да, Джемелли де Жанейро, мой мальчик. Маленькая смуглая цыпочка — единственное дитя старого Джемелли.

Действительно, вчера вечером в столовой была хорошенькая маленькая латиноамериканка, лет шестнадцати или семнадцати, но Сэл не обратил на нее внимания. А вот капитан обратил. «Должно быть, я старею», — решил Сэл.

И тотчас же, глядя через плечо капитана на холодное свинцовое море, Сэл услышал: «Я никогда не думал, что будет именно так, я никогда не думал... ля... ля... ля...» И он не без удивления понял, что никогда не слышал этой мелодии. Значит, он снова стал сочинять. Ему срочно нужно пианино.

— Говорю тебе, — хмыкнул Маклиш, — лошадка эта горячая.

— А... кэп, нельзя ли мне сейчас спуститься в столовую? Так хочется поиграть.

Маклиш вытащил из кармана трубку, выбил ее о поручень. Трубка. Надо же! За всю свою жизнь Сэл видел только одного человека, курившего трубку, — это была старая негритянка в Нью-Орлеане, уличная торговка дешевыми ювелирными украшениями.

— В это время в столовой никого не бывает. Приходи туда, когда захочешь. — Он поднес спичку к трубке. — Скажи, Марко, можно оставить «Желтую птичку» как есть?

«Сколько можно об этом?» — подумал Сэл.

— Тональность что надо, кэп. Вы звучите превосходно.

Маклиш порозовел от похвалы. На сей раз ему очень повезло с пианистом. Он тоже так думал.

— Давай сегодня начнем со «Странствующей леди», — сказал капитан, очень довольный. — Ты не против?

Сэл улыбнулся. Он понял, к чему клонит капитан Маклиш.

— Думаю, ей это понравится, кэп.

Маклиш ухмыльнулся:

— Посмотрим, посмотрим...

В пустой столовой было сумрачно и прохладно. Ночные клубы и гостиные, темные, спокойные и пустые в дневное время, нравились Сэлу. За всю свою дерьмовую жизнь он никогда и нигде не чувствовал себя так хорошо и уютно, как за закрытыми дверями, наедине с собой. «Должно быть, я не тем занимаюсь. Мне бы сторожем быть. Ну что ж, это еще впереди», — размышлял Сэл.

Он поставил перед собой поднос с бокалом и коробок спичек и сел за пианино. Какое-то время курил и пил в задумчивости, потом пробежал пальцами по клавиатуре, проиграв гамму до-мажор, перешел на мелодию, которая пришла ему в голову там, на палубе. Аккомпанемент и пение органически сплелись, так у него получалось всегда, и Сэл не видел в этом ничего особенного.

Он положил сигарету в пепельницу, снова и снова наигрывая мелодию и тихонько напевая ее своим пропитанным виски, скрипучим голосом.

* * *

Мэгги Бехан Пуласки подняла воротник соболиного манто и вышла на ют. О, Боже! До чего мерзкая погода! Почему мы не плывем на Багамы, как все нормальные люди? Она грациозно ступала по только что отдраенным доскам, с удовольствием ловя взгляды, которыми ее провожали матросы. Еще один плюс от пребывания на этом плавучем доме для престарелых. Она здесь самая красивая женщина. Не считая, конечно, этой маленькой сучки. Ладно, может, она свалится за борт.

Предаваясь этим приятным размышлениям, Мэгги, повернула за угол и увидела маленького урода с его безобразной старой каргой. Таких нужно держать на нижней палубе или где-нибудь еще, чтобы не попадались на глаза. Они чертовски угнетающе действуют.

Мэгги быстро обошла Джованни Джемелли и его сестру Ангелину, исхудавшую после операции по поводу рака, с гордостью отметив про себя, что не взглянула на кольца старой ведьмы. Где бы ей найти Марко, пианиста? Она улыбнулась. Надо спросить у кого-нибудь из команды. А интересно, нет ли на корабле справочника? Для женщин, имеющих мужей-рогоносцев? Вдруг она подняла голову и увидела капитана Маклиша, смешного и напыщенного, как все старые козлы. «Нечего тратить на него время, — подумала она и шагнула в дверной проем, собираясь спуститься по трапу на другую палубу, как вдруг услышала негромкие звуки музыки. — А, — улыбнулась она, — значит, мой беби там. — Она пошла на звуки, остановилась перед закрытой дверью в столовую и прислушалась. — Что за песня? Я не знаю такой. Что он там напевает?» Она тихонько повернула ручку, но дверь была заперта. Хотелось постучать, но вдруг уголком глаза она уловила какое-то движение. Обернулась. О, Боже! Эта дерзкая девчонка стояла на стуле, уставясь через застекленную вверху дверь на то, что должно было стать ее добычей. Мэгги пришла в ярость. Этой гадине не удастся перебежать ей дорогу. Надо пресечь это с самого начала.

Осторожно ступая, Мэгги подкралась к стоящей на шатком стуле девушке и легонько стукнула ее по ногам. Та подскочила, вскрикнув от неожиданности. Маленькая сучка едва не свалилась со стула, и Мэгги, оказавшись рядом с ней, была поражена ее красотой.

— Что-нибудь потеряла? — спросила Мэгги, вскинув брови. Она привыкла подавлять женщин, особенно молодых, своим высокомерием и холодностью, но эта маленькая нахалка — подумать только! — рассердилась, что ей помешали.

— Что это значит? — резко спросила девушка, и столько было в ее голосе страсти, что Мэгги ошеломленно подумала: «Такой голос опасен. Надо положить этому конец — раз и навсегда!»

— Не забудь, что говоришь со взрослым человеком, дитя мое, — прошипела Мэгги с таким высокомерием, на какое только была способна. — Тебе разве не говорили, что нехорошо шпионить.

— А вам никогда не говорили, что не надо лезть в чужие дела? — Темные глаза девушки пылали гневом.

«Никогда не видела девчонки красивее этой. Вот бы прожить жизнь, которая ей предстоит». На мгновение печаль охватила Мэгги. Но она стряхнула ее и снова взяла девчонку в оборот.

— Послушай, красотка, иди-ка ты к своему сладкому папочке, пока он не хватился тебя. А то еще приревнует свою маленькую подружку к музыканту.

— Это мой папа! — в ярости крикнула девушка. — Смотрите лучше, как бы ваш муж вас не приревновал.

— Ах ты, маленькая дерзкая дрянь!

И тут Мэгги осенило: она улыбнулась, словно выдавая секрет, и тихо произнесла:

— У меня свидание с Марко. До чая. Так что беги-ка, малышка, в свою каюту.

К удовольствию Мэгги, по красивому личику девушки скользнула тень. Мэгги шатнула к двери:

— Думаю, детка, тебе пора идти.

Девушка повернулась и медленно пошла по коридору. Потом оглянулась.

Мэгги уже подняла руку, собираясь постучать, и бросила небрежно:

— Третий, как известно, лишний. — И чтобы окончательно разрушить все иллюзии смуглой соперницы, тихонько постучала в дверь и пропела: — Марко, это я, Мэгги.

Музыка тут же оборвалась, разочарованная девушка поспешила прочь. Мэгги усмехнулась про себя. Ей нравилось утверждать свое превосходство.

* * *

Тихий стук в дверь и женский голос, пробормотавший что-то невнятное, — из-за запертой двери Сэл не расслышал, что именно, — были явно не вовремя: Сэл как раз сочинил начало второго куплета и мог легко его потерять. Но ничего не поделаешь. Возможно, это пришла уборщица, чтобы проветрить помещение... Сэл с большим теплом относился к обслуживающему персоналу — их труд так низко оплачивался. Продолжая напевать, Сэл открыл дверь, не оглядываясь, пошел обратно к инструменту. В столовую ворвался поток серого света. Дверь закрылась, а Сэл снова уселся за спинет и тут только осознал, что в комнате кто-то есть. Он оглянулся. У двери стояла Мэгги Бехан Пуласки, в накинутой на голое тело соболиной накидке, вся увешанная бриллиантами. На полных влажных губах играла улыбка. Мэгги ждала. Сэл подумал, что знает об этой женщине все, абсолютно все, словно встречал ее уже тысячу раз. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Он знал, что и как она скажет, знал, чего она хочет, знал, что она будет вести игру до тех пор, пока не получит своего, Знал, наконец, как она будет его трахать.

Она агрессивна, но никак не может достичь кульминации. В нем не шевельнулось даже здоровое любопытство самца. Он все знал наперед и потому лишь устало вздохнул.

— Это чудесно, Марко, — сказала она с придыханием, что должно было, означать ее повышенную сексуальность. — Сыграйте еще разок.

«Сучка. Такие сучки уверены, что тебе до смерти хочется для них играть. Им и в голову не приходит, что значит музыка для тебя самого».

— Песня не готова, — Сэл старался говорить как можно любезнее. — Я над ней еще только работаю.

— О! О! — Мэгги скользнула к нему через всю комнату. — Так это вы сами написали? Восхитительно!

— Еще не закончил.

— Ах, пожалуйста, сыграйте еще разок.

Сэл натянуто улыбнулся.

— Вещь не готова.

Мэгги многообещающе взглянула на него.

— О, Марко, пожалуйста.

«Говорит точь-в-точь как одна из проституток Ники Венезия, и не знает, что ее поезд давно ушел».

Сэл скрестил руки на груди и уставился на нее, оторвав взгляд от клавиатуры. Мэгги поняла, что получила отпор, и немного растерялась, прежде чем начать новую атаку. Эта сучка привыкла добиваться своего.

— Знаете, вы талантливы, — быстро проговорила она. — По-настоящему талантливы. И зачем вы только похоронили себя на этом дерьмовом корабле?

— Скрываюсь от мафии.

Мэгги округлила глаза и рассмеялась.

— Ах вот оно что! О, Марко... — Ее улыбка стала еще лучезарнее. Опершись на спинет, она наклонилась к Марко, демонстрируя ему свои груди. — Вы — прелесть. А сколько в вашем голосе секса...

— В самом деле?

— Пьянящий, как говорят, голос.

«Звук фортепьяной струны», — мелькнуло в голове.

— Я, право, не знаю...

— Да, да, очень сексуальный голос. — Мэгги взяла из пепельницы сигарету Сэла, сделала глубокую затяжку: «Наверное, видела такое в старых фильмах. Вообразила себя великой актрисой». Мэгги выдохнула дым и бросила на него проникновенный взгляд. — Знаю ваше имя. Не хотите ли узнать мое?

Нисколько. Даже начальные буквы. И тут же спросил себя: «А что, собственно, происходит? Я что, кадрю шлюху?»

— Вы — миссис... миссис... Как фамилия вашего мужа?

Она была поражена. Все шло не так, как ей хотелось.

— Я — Мэгги, — продолжала она наступать, протягивая ему руку. — Рада познакомиться с вами, Марко.

Рука повисла в воздухе, потому что Сэл не сразу протянул свою.

— Приятно познакомиться, Мэгги.

Она обеими руками сжала его руку.

— Эти руки, эти волшебные руки... — Она посмотрела на него сверху вниз. — Они создают чарующую музыку.

Сэл мягко откинулся назад, но она продолжала ласкать его пальцы своими, унизанными бриллиантами, сверкающими бриллиантами чистой воды.

У Сэла внутри все кипело: «Мне ничего не надо, только дописать свою затраханную песню».

— Эти руки могут быть такими нежными, — ворковала красотка, — такими ласковыми.

— А где ваш муж, Мэгги?

— Спит, — хихикнула она доверительно, будто они уже заключили тайный союз. — Дрыхнет по четырнадцать — пятнадцать часов в сутки. — Она выразительно взглянула на Сэла. — Он намного старше меня.

«Да, я все понимаю, сучка. Говоришь, он старый, значит, плохо тебя трахает. Ему наплевать на это. А тебе, американская женушка, только х... и нужен. Тебя зло берет. Ты чертовски богата. Отдай мне мою руку».

— Уверен, сон ему просто необходим, — сказал Сэл, но Мэгги не позволила ему отклониться от темы.

— Нам всем он необходим. Разве не так?

Сэл почувствовал, как ногти Мэгги впились ему в руку, так она ее сжала.

«Не делай этого, пожалуйста», — мысленно попросил Сэл.

— Мэгги, я не хочу...

Она неожиданно наклонилась, отбросила волосы у него со щеки. Длинные, до плеч, они скрывали шрам.

— Мы можем хорошо провести время на этой посудине — ты и я. Здорово повеселиться.

— Мэгги...

— Очень здорово...

Сэл мягко отвел ее руку.

— Я должен тебе что-то сказать, Мэгги.

— Ну, скажи. — Она лукаво взглянула на него.

Сэл закрыл спинет и положил руки на крышку. Прикрыв ладонью глаза, помассировал кончиками пальцев виски.

— Мэгги, я сказал тебе, что скрываюсь от мафии...

Она хихикнула:

— Да, да...

— Это неправда, — продолжил он после длительной паузы.

— Не глупи, — сказала она. Однако во взгляде сквозило беспокойство. Что-то тут не так.

— Мэгги, я убежал на море, потому что, потому что... — Он поднял на нее глаза. — Потому что я умираю.

Она в изумлении уставилась на него.

— Я не понимаю, Марко...

— Я инфицирован.

— Инфицирован? — Она пришла в замешательство.

Он остановил на ней долгий взгляд и сказал с расстановкой:

— Синдром приобретенного иммунодефицита.

Она отпрянула от него и покачала головой.

Сэл кивнул.

— Да, СПИД.

— О, мой Бог, — прошептала она, направляясь к дверям.

— Так что видишь, Мэгги... — «Не смейся, не смейся!» — приказал он себе. — Ты очень привлекательна. — Она была уже у двери. — Даже умирая, я мог бы любить тебя...

— О, Боже! — вскричала Мэгги, вывалилась из каюты и захлопнула дверь.

Сэл весело расхохотался. Впервые за весь этот год. Он мог бы поклясться, что еще кто-то хохотал вместе с ним.

* * *

Этой ночью, после того как он отыграл во время чая, потом во время обеда — на котором муж Мэгги появился в одиночестве — и, наконец, в ночном шоу капитана Маклиша, Сэл лежал в полной темноте, прислушиваясь к глухому урчанию корабельной машины в пятидесяти футах под ним. Он лежал в темноте и боролся с нахлынувшими на него воспоминаниями, стараясь осознать их, осмыслить. Так он делал каждую ночь.

Он выжил, а Даго Ред умер. Умер, покушаясь на жизнь Сэла. И потому, что Даго Ред умер, он, Сэл, теперь может жить. Он был католиком, простосердечным, пребывающим в блаженной простоте католиком. Но сейчас ему слышался шепот сестры Хилдегард: «Почему Он умер? Он умер, чтобы ты мог жить».

Сэл сел на кровати и нашарил в темноте сигареты и спички. Он сидел и курил. Курил и размышлял.

«Даго Ред умер и оставил мне свой голос. Даго Ред живет во мне. Он воскрес во мне. — Сэл курил, потирал шрам под своей бородой и думал: — Ред хотел убить меня, но убил только мой голос. И взамен оставил мне свой. Что это все значит, черт возьми?»

В молодости он был уверен, что рожден для чего-то великого. И это великое непременно свершится — свершится в далеком будущем. Но сейчас судьба подступила к нему вплотную, нависла над ним, как потолок его каюты. И в любой момент, он это знает, принесет ему смерть. Случился же у Даго Реда сердечный приступ. «Почему он умер, а я живу? Как это объяснить? Может быть, я должен сделать что-то особенное?»

Сэл принадлежал к самому многочисленному клубу на свете — клубу неверующих римских католиков, но сейчас постоянно задавался вопросом: почему судьба его пощадила? Что это, божественное провидение? От удавки, которую Даго накинул Сэлу на шею, его не спасло бы никакое полотенце. Только смерть Реда. Это был единственный шанс. И Сэл его получил. Даго умер. Просто невероятно. Стоило Сэлу над этим задуматься, и его начинала бить дрожь, а кожа становилась гусиной. Почему он? Почему выжил именно он? Вся его жизнь была шуткой, мелкой разменной монетой. Он чуть не задохнулся от тоски, когда, умирая на полу того грязного винного склада, вдруг понял, что все шансы упущены, что жизнь его, как у мухи, совершенно бессмысленна. Он родился нищим и умрет нищим, не сделав абсолютно ничего между этими двумя точками отсчета человеческой жизни. Если хорошо подумать, лучше бы он вообще не родился, а Бог дал этот шанс какому-нибудь другому несчастному ублюдку. Сэл чувствовал: что-то в нем пробуждается, начинает бурлить. Он буквально беременен песнями. Второе рождение, точнее, воскресение, вселило в него мучительную жажду совершить хоть что-то достойное. Жизнь — не бесконечное путешествие. Сэл это понял. Есть последняя станция, только время прибытия неизвестно. Но это ничего не меняет. Он всегда был маленьким, жалким, ничтожным, таким, как его отец. Судьба помогла ему избежать смерти, и теперь с прежним покончено. Жизнь его должна обрести смысл.

Сэл включил ночник и, когда глаза привыкли к свету, вытащил из-под койки и положил на матрац чемодан. Там под сложенным одеялом лежал завернутый в клеенку пистолет — пистолет Даго Реда. Сэл развернул его. «Вальтер Р-88», девятимиллиметровый, автоматический, выпущен в Дюссельдорфе. Сэл долго на него смотрел, потом взвесил на руке. Совсем не тяжелый, как показалось тогда, в номере Даго. Сэл повертел его в руках, затем поднял и направил на дверь. Допустим, они сейчас войдут, чтобы схватить меня. Смогу ли я сделать то, что должен сделать? Смогу я их остановить? Сэл представил себе, как Ники Венезия со злобной ухмылкой, вооруженный, врывается к нему в каюту, Сэл спускает курок, и из груди Ники, облаченной в костюм от Джорджио Армани, фонтаном бьет кровь. Покачнувшись с выражением удивления на лице, Ник стреляет в Сэла. Сэл выпускает еще одну пулю, потом еще и еще... Ники медленно оседает на пол. Он мертв.

«Да, все так, — размышлял Сэл, заворачивая „вальтер“ в клеенку. — Покончить с убийцей. Все верно. А как насчет того, кто придет после Ники? И после Рикко и Джимми Вэна? И после Малыша Джонни?» Сэл не сможет их всех одолеть. Мысли об этом сводят с ума. Как бы то ни было, все они смертны. Это Ред доказал. Сэл закрыл чемодан и сунул обратно под койку.

Первые месяцы после случившегося Сэл не расставался с «вальтером» даже во время сна — только так он чувствовал себя в безопасности. И мог хоть немного передохнуть. То же самое было и на «Антонии». Он держал пистолет под подушкой. Только в Ливерпуле непосредственная опасность исчезла. Что и говорить, лучшего места, чем корабль, беглецу не найти.

Команда не менялась и состояла из одних иностранцев. Новичок сразу бросился бы в глаза. Теперь можно не оглядываться, не ждать, что кто-то подкрадется в темноте или других неприятных сюрпризов. Конечно, нельзя поручиться за всех пассажиров и членов команды, шестое чувство может его подвести, но тут уж ничего не поделаешь: убежать с корабля невозможно. Останется лишь пустить в ход «вальтер».

Сэл, накинув куртку и сунув в карман пачку сигарет, вышел из каюты и спустился на главную палубу. Стояла глубокая ночь, корабль словно вымер и казался призраком. Сэл прошел на нос и облокотился о поручень. Небо вызвездило. Ветер стих, но было холодно. Изо рта шел пар и клубился в сером густом воздухе. Море успокоилось к ночи, и бесконечная линия горизонта терялась в непроницаемой тьме без единого огонька. В который раз за последние несколько недель Сэл подумал, что нет ничего более одинокого и сиротливого, чем корабль в море. Разве что ракета в небе, но кто...

Сэл услышал какой-то звук за спиной и похолодел от страха. Кровь застучала в висках.

— Кто это? — быстро обернувшись, просипел он.

«Спокойнее, — одернул он себя. — Спокойнее. Вспомни, что ты на корабле, среди моря, и здесь не может быть никаких неожиданностей...»

Чья-то тень пересекла луч света у прохода, ведущего к трапу. «Они здесь! — подумал Сэл. — Даже на борту отыскали меня!» Сэл прислонился спиной к поручням, шаря глазами по палубе в поисках чего-нибудь, что могло бы служить оружием. И вдруг увидел девушку. «Иисусе! — выдохнул с облегчением Сэл. — Господи Иисусе, черт бы тебя побрал!»

— Извините, я напугала вас.

«О нет, ничего. Мне бы только штаны сменить, а то мокрые!» — мелькнуло в голове.

— На палубе сыро, — продолжала она, — и очень скользко. — Девушка направлялась туда, где, вцепившись в поручни, стоял Сэл.

«Нечего тебе тут разгуливать, — мысленно ответил ей Сэл. — Как же ее зовут?» Он взглянул на часы — 3.42.

— А не слишком ли позднее время для прогулок? — спросил он.

— Никак не могу уснуть. У меня всегда проблемы со сном.

«Ах да, Джемелли. Джемелли де Жанейро, избалованное богатое дитя. Тот мир, что над ним».

— Сейчас ночь, а вы ходите здесь одна.

Девушка улыбнулась.

— Я не одна. Я с вами.

Он заметил, что она таращилась на него с того самого вечера, когда они отплыли из Антверпена. Даже некрасивую трудно было бы не заметить — совсем юная среди старичья. А эта — настоящая красавица. Когда девушка оказалась рядом, Сэл заметил, что она почти одного с ним роста. Длинные, почти до талии темные волосы были подвязаны и убраны под маленькую французскую кепочку. Воротник черного пальто — поднят. Ее красота была естественна, как грация атлета, и так же очевидна, как большой талант. Сэл не ошибся, подумав, что лет ей не больше семнадцати, а может, шестнадцать. Он отвернулся от девушки и положил локти на поручни. "Кораблю всего десять лет, а краска уже облезла.

Старый бродяга". Потом вынул из пачки сигарету и сунул в рот.

— А можно мне? — спросила девушка.

Ее английский, хоть и с легким акцентом, был безупречен. Сэл снова извлек только что спрятанную в кармане голубую пачку и, наполовину вытряхнув из нее сигарету, протянул своей новой знакомой.

— Вам нравится здесь играть? — спросила Джемелли, когда он зажег свою сигарету.

Сэл нарочно помедлил с ответом, дав понять, что она вторглась на запрещенную территорию, раскурил наконец сигарету и бросил за борт спичку. Девушка немного подождала, не предложит ли он ей огня, потом достала из кармана пальто маленькую золотую зажигалку и тоже закурила.

— Да, — наконец ответил Сэл.

— Ненавижу пароходы, — быстро проговорила она. — А этот особенно.

Он взглянул на нее. Избалованное создание.

— Почему же вы здесь?

— Из-за отца. Он не любит летать.

Сэл пожал плечами.

— Многие не любят.

Она кивнула.

— Иногда он летает. Прилетел в Париж, чтобы разыскать меня и увезти вместе с Ангелиной, моей теткой.

Сэл видел, что она хочет завлечь его, поймать на крючок, но притворился, будто ничего не понимает.

— Прилетел в Париж, чтобы разыскать вас? Вы что, потерялись?

Она усмехнулась.

— Я убежала из школы с одним французским мальчиком. — Она взглянула на него: шокирован он или нет.

«Не так-то легко удивить меня, беби». Сэл промолчал, и она торопливо продолжала:

— Я училась в Швейцарии. В монастырской школе. А этот парень ехал по деревне на «хонде». У него была за спиной гитара, и еще мне понравились его джинсы. Хоп! Я вскочила сзади, и мы умчались! Три недели меня искали.

«Хочет произвести на меня впечатление».

— И как они вас нашли?

— Папа позвонил в Интерпол, — весело ответила она. — Представляете! Они выследили французского мальчика, но к тому времени я уже отшила его. Он оказался не гитаристом. А самым настоящим обманщиком. Потом я встретила африканского дипломата, уже пожилого -мужчину, и стала его любовницей. Он снял мне квартиру.

Сэл слегка улыбнулся. «С каким удовольствием Ники Венезия поговорил бы с ней», — мелькнуло в голове.

— Не думаю, чтобы вашему отцу все это понравилось.

— Он был огорчен, но моя тетка — мама мия! — она чуть не убила меня. — Выражение лица этой женщины-ребенка стало холодным, тяжелым, она устремила взгляд на море. — Ненавижу тетю Ангелину.

Сэл не знал, что сказать. Она искушает его своей доступностью, это ясно, но плевать он хотел на нее. И он сказал поучительно:

— Родители иногда утомляют.

— Я не в первый раз убежала. Как принято говорить в Бразилии, problematica. Я трудный ребенок. Со мной не оберешься хлопот.

Сэлу стало любопытно, и он спросил:

— Почему?

Она пожала плечами.

— Тетя Ангелина говорит, что ко мне перешла дурная кровь моей мамы. Моя мама была знаменитостью в Рио, — с гордостью пояснила она. — Тетка ее ненавидела. И меня ненавидит. А я ее еще больше. Она скоро умрет от рака, и я очень рада. — В ее глазах засверкали льдинки. — Она говорит, я убиваю ее.

— А я думал, это ваша мать сидит с вами за столом.

Она тряхнула головой.

— Моя мама умерла при моем рождении. Все жители поселка Роцинха говорят, что ее душа живет во мне.

— И отец больше не женился?

«Тот калека с кучей денег?»

Она загадочно улыбнулась и снова посмотрела на море.

— У них была любовь до гробовой доски. Красивая и грустная история. Мой папа очень хороший и добрый.

Он не знает, что со мной делать. Вы американец? — Она с улыбкой повернулась к Сэлу.

— Канадец.

— Я училась в Нью-Йорке в знаменитой школе «Святое сердце». Там были свои проблемы, но английский у меня хороший. — Она взглянула на него, будто ожидая подтверждения.

— Да, говорите вы хорошо.

— Сколько помню себя, слушаю американские пластинки. Джаз и блюзы. Знаете песню Билли Холидей «Любимый мужчина»?

— Дэвиса. Шермана и Рэмцера.

— Что?

— "Любимого мужчину" написали три парня.

Она удивилась, но, подумав, сказала:

— О да, мисс Билли Холидей ее исполнительница. Это моя самая любимая песня. — Она бросила на него быстрый выразительный взгляд. — Она так волнует, и это мне нравится.

«Пора уносить ноги, — подумал Сэл. — И так достаточно неприятностей». Он швырнул окурок за борт, сунул руки в карманы пальто и очень холодно произнес:

— Спокойной ночи, мисс Джемелли. Будьте осторожны, не поскользнитесь. — К немалому ее разочарованию, он повернулся и зашагал к трапу.

* * *

Утром, едва Сэл проснулся, в ушах у него зазвучала новая песня. Он лежал уставившись в потолок и снова и снова мысленно проигрывал только что родившуюся мелодию. Прежде чем одеться и направиться в столовую, где завтракала команда, он успел переписать ее три или четыре раза. Начало показалось недостаточно выразительным, и он решил переделать первую строфу. Идея о музыкальном оформлении брезжила где-то на периферии его сознания, но сначала надо поработать над стихами. Они никуда не годились, он отбросил их, сохранив только лирический образ, которым очень гордился. Когда первая строфа прочно утвердилась у него в. голове, он отдался во власть музыки. Мелодий было несколько. Какую предпочесть? Это должна быть баллада в среднем темпе. Он сидел в столовой для команды над миской корнфлекса и записывал стихи в маленькую записную книжку. В такую же он записывал ставки в Нью-Орлеане. Много лет назад. Целую жизнь назад. Закончив, он в состоянии близком к эйфории уставился на рифмованные строки. Как поэт-песенник, Сэл инстинктивно чувствовал: критики никогда не поймут, что песенная лирика — это не просто поэзия, что песенной лирике дает жизнь музыка. Такие стихи читать нельзя, можно только петь. Сочиненные им строки не стоят ни гроша, пока он не соединит их с чудесной музыкой, не поддержит звучными аккордами. В общем, он уже представлял, как они будут звучать, но пианино иногда преподносит сюрпризы.

Занятый своими мыслями, Сэл не притронулся к еде, встал и, уткнувшись в записную книжку, медленно пошел по главной палубе в столовую для пассажиров. Столовая была пуста, но еще не проветрена. Сэл подошел к инструменту и принялся за работу. Хорошо бы иметь магнитофон, чтобы сделать и воспроизвести запись. И синтезатор. Но ни того, ни другого у него не было, только спинет. И все равно — хорошая песня звучит и на нем. Она в состоянии преодолеть ограниченность любых музыкальных средств. Хорошая песня — это хорошая песня. Сэл чувствовал, как горит все внутри — верный признак того, что он на верном пути. Хорошие песни пишутся сами собой, сказал ему когда-то гитарист-негр. Так бывает, конечно, не всегда, но довольно часто.

Через полтора часа две строфы были готовы. «Это лучшее, что я написал», — подумал Сэл. Чтобы дать отдых ушам, он прошелся по пустой комнате, закурил и снова сел. к инструменту. Между ног поставил микрофон капитана Маклиша, подключив его к старой звуковой системе. Он должен слышать свой голос, возвращающийся к нему через микрофон, его эхо и ревибрацию. Он приблизил губы к металлической поверхности, и старый рупор ответил ему слабым вздохом. «Боже, как я скучаю по пению». Он побарабанил пяткой по полу, отбивая темп, закрыл глаза и вообразил, что слышит турецкий барабан и звуки гитары, легкие и ритмичные. Он проиграл вступление и запел. Сердце упало, когда он услышал скрежещущий голос, будто скребли по дереву. Будь ты проклят. Даго, во веки веков. Но Сэл продолжал петь, терпеливо пробиваясь сквозь музыку, пока песня не зазвучала так, как должна зазвучать, когда ее исполнит чей-нибудь красивый голос. Он взял несколько заключительных импровизированных аккордов и начал сначала. Пропел первую строфу и вдруг услышал в темной столовой подпевающий ему нежный голос. Он вздрогнул, но, как это случается с композиторами, не мог остановиться, так был увлечен. Начал вторую строфу, раздумывая, как бы усилить эмоциональность звучания, и снова услышал нежное девичье сопрано, доносившееся из глубины комнаты. В тихом звучании голоса Сэл уловил что-то необычное и в то же время очень знакомое. Он повторял музыкальную фразу снова и снова, и каждый раз голос вторил ему, но только на третий раз Сэлу удалось придать мелодии ту выразительность, к которой он стремился, и сердце его наполнилось восторгом. А голос все подпевал. Сэл улыбнулся про себя. Так, так, давай! Было что-то странное и волнующее в этом звучавшем в темноте голосе.

Последний печальный аккорд пронесся в прохладном воздухе столовой. Сэл перестал петь, убрал ногу с педали и потянулся за сигаретой. Медленно зажег ее, выдохнул дым и уставился в темноту.

— О'кей, мой дублер, давай сюда.

Минута тишины, тихое шуршание отодвигаемого стула, звук шагов, и через секунду на освещенном пятачке около спинета появилась дочка Джемелли.

— Извините, я вам помешала, — испуганно произнесла она.

Он положил сигарету в пепельницу и как мог серьезно сказал:

— Похоже, вы все время подкарауливаете меня в темноте. Мне это определенно не нравится.

— Простите, — сказала она, — я не хотела вас беспокоить. — Она повернулась, собираясь уйти.

— Минутку, минутку, — остановил он ее. — Где вы учились петь?

Она пожала плечами.

— Когда была маленькой, пела в хоре, а теперь пою под пластинки. Всю жизнь.

— А вы никогда не пели с оркестром? На сцене?

— Нет, — ответила она медленно. — Только с тем французским мальчиком в спальне, после того, как мы занимались любовью. И то совсем немного.

Он снова сделал затяжку. До них доносились голоса спорящих о чем-то матросов.

— Вы сами написали эту песню? Правда? — спросила она, глядя на Сэла.

— Только пишу. Это далеко не одно и то же.

— Чудесная песня.

Сэл почувствовал прилив гордости.

— Спасибо.

— Когда вы ее закончите?

— Пока трудно сказать. Иногда на это уходит час, иногда — годы.

— По-моему, песня замечательная, — повторила девушка. Она подошла поближе и оперлась о спинет, как накануне Мэгги.

Какое-то мгновение Сэл смотрел на нее, потом спросил:

— Послушайте, вы когда-нибудь пели в сопровождении пианино? Только вы и пианино?

Она замотала головой.

— Нет, нет, я так не могу.

— Почему?

Она снова покачала головой.

— Не могу. Я пою недостаточно хорошо.

Ее прямота и чистосердечие поразили Сэла.

— Послушайте, все на этой отсыревшей посудине будут только рады, если услышат еще кого-нибудь, кроме капитана Маклиша. — Он усмехнулся, но она оставалась сосредоточенной и притихшей. — Видите ли, — продолжал Сэл, — вы никогда не узнаете, как выглядите, если хоть раз не посмотрите на свою фотографию.

На ее лице отразилось недоумение:

— Что?

— Всего лишь Ну-Оулинс.

— А, Нью-Орлеан, — сказала она. — Луи Армстронг, Сидни Бичет, Уинстон Марсалис.

— Ого, похоже, вы знаете всех нью-орлеанских джазистов, — поддел он ее.

Она обошла спинет и встала рядом с Сэлом. Вытащила из его пачки сигарету, взяла коробок спичек.

— Вы из Нью-Орлеана? — Она взглянула на него.

Сэл покачал головой.

— Нет, я родом из Торонто, но много ездил. Еще вчера я вам сказал, что я канадец.

Казалось, она была разочарована.

— Ах да, совсем забыла. Ваша игра иногда напоминает старые пластинки, купленные мне папой. Нью-орлеанский джаз.

Сэл откинулся на стуле и пристально посмотрел на девушку.

— Вам ведь нравятся эти старые мелодии, да?

С видом взрослой женщины она затянулась сигаретой.

— Я вообще люблю музыку, но особенно эти старые, простые мелодии.

— Тогда давайте разучим одну из них.

— Вы хотите, чтобы я потом пела перед публикой?

— Да, «божьи одуванчики» на этой посудине будут в восторге. — Досада от того, что ему помешали работать над песней, улетучилась вместе с творческой аурой. К тому же его привлекла идея аккомпанировать еще кому-нибудь, кроме Маклиша. И наконец, приятно было находиться в компании такой прелестной девушки, хотя держалась она чересчур серьезно. Даже не улыбалась. — Ну что, хотите вы петь? Стать певицей?

Лицо ее приняло строгое выражение.

— Больше всего на свете. — Она сказала это таким тоном, будто захотела достать звезду с неба.

— Тогда сейчас самое время начать. Кстати, о какой песне вы говорили вчера ночью?

Она сделала вид, будто пытается вспомнить, хотя поняла, о чем идет речь, и Сэл догадался об этом.

— А, — произнесла она наконец, — «Любимый мужчина».

— Верно, «Любимый мужчина». Какие там переходы? Какая тональность? — спросил он себя, и пальцы легко забегали по клавиатуре, перебирая мелодию, словно стенографируя ее. В одном месте он запнулся и, пробормотав: — Да, да, так, — продолжал играть, пока не дошел до конца. — Так... Теперь необходимо найти нужную тональность. Какой у вас голос?

— Я... я... не уверена, что...

— Ну, когда вы пели в церковном хоре, где вы стояли — с сопрано или меццо-сопрано?

— С сопрано.

— Значит, где-то здесь. — И Сэл взял несколько аккордов. — Слова знаете?

— Это моя любимая песня.

— Вот, — сказал он, ставя перед ней микрофон. — Вы когда-нибудь пользовались им?

Она покачала головой.

— Никогда.

— Неважно. Да не смотрите вы так печально. Все имеет свое начало. А начало в любом деле — это самое лучшее.

«Не распускайте руки, мистер Марко Толедано, — сказал себе Сэл, устанавливая микрофон на нужную высоту. — Ей шестнадцать. — Он невольно усмехнулся. — Стареешь, парень. Когда-то ты думал, что шестнадцать как раз то, что надо».

— Чему вы улыбаетесь? — серьезно спросила она.

— Так, ничему. Ну вот, с микрофоном можно петь не очень громко, — сказал он наставительно. — Понимаете, микрофон передает тончайшие оттенки звука и усиливает его. Делает объемнее.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Не приближайтесь к микрофону. И не слишком удаляйтесь от него. — Она стояла в напряженной позе, вся вытянувшись. — Расслабьтесь, микрофон не кусается.

Девушка молча на него смотрела, ожидая дальнейших указаний. Сэл вернулся к инструменту.

— Итак, что это была за тональность? — Он взял несколько аккордов и взглянул на девушку. Она вся дрожала. Продолжая играть, он спросил: — Ну как? Готовы?

Она судорожно сглотнула и кивнула головой. Сэл взял еще несколько аккордов, она молчала.

— Вступать нужно вовремя, — мягко, но строго напомнил он.

Все еще дрожа, она затравленно посмотрела на него и прошептала:

— Я... я не знаю когда.

Сэл одобрил ее улыбкой.

— Я начинаю, и вы сразу вступаете.

— Хорошо, — выдохнула она.

Сэл проиграл вступление и то ли заговорил, то ли запел хриплым шепотом:

«Не знаю почему, но мне так грустно...»

Девушка присоединилась к нему и не отставала.

Ее голос, усиленный Микрофоном, вызвал у Сэла такое волнение, что мурашки побежали по голове. Он звучал все увереннее, и Сэл замолчал, не надо было подсказывать. Сэл только наблюдал за ней, раскрыв рот от удивления. Но девушка ничего не замечала. Глаза ее были закрыты, она вся отдалась музыке и тому, о чем пела сейчас, сию минуту:

«Любимый мужчина, но где же ты, где же?»

Замерли последние звуки первой строфы, и девушка одними глазами спросила Сэла: «Мне продолжать?»

— Не останавливайтесь, — только и просипел он в ответ.

Держа микрофон кончиками пальцев, она снова запела, и, слушая ее, Сэл мысленно перенесся в бар «Спортивная жизнь», вспомнил, что Трансформер проиграл на скачках, и со всей остротой ощутил, что к прежней жизни ему не вернуться. То, что было тогда, осталось навсегда в прошлом, и сейчас, в момент просветления, в корабельной столовой, пустой и теплой, бороздя Северную Атлантику. Сэл уже твердо знал, что жизнь его круто изменилась. Поглощенный своими мыслями, он неожиданно сбился и перестал играть. Девушка повернулась к нему. В ее глазах застыл ужас.

— Извините, — крикнула она, — это так плохо? Да? Но могла бы я...

Сэл коснулся ее руки. Кожа была влажной и упругой.

— Вы тут ни при чем, — мягко сказал он. — Это я дал маху. — Сэл снова повернулся к спинету и, чтобы унять охватившую его дрожь, сжал кулаки, положил их на колени и сидел неподвижно.

— В... в чем дело? — запинаясь, спросила девушка.

Он тряхнул головой и посмотрел на нее. Да, красота ее так же ослепительна, как и талант. В слабом свете, падавшем на нее сзади и отражавшемся на щеках румянцем, она напоминала Мадонну, излучавшую сияние.

«Живой, — думал Сэл. — Я чувствую себя живым. Я умер, но теперь заново родился».

— Как вас зовут? — услышал он собственный голос. Какое-то мгновение она молчала, удивленно глядя на него, потом по губам скользнула робкая и в то же время торжествующая улыбка: как будто она одержала победу. Но какую? Этого Сэл не знал.

— Изабель, — тихо сказала она. — А вы Марко?

«Нет, не Марко», — мелькнула у него мысль.

— Да, Марко. Марко Толедано. Это трюк или что-то в этом роде?

— Трюк?

— Подражание? Вы имитируете голоса? Что-то вроде имперсонификаиии, да?

На липе ее появилось выражение растерянности.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаете? А разве вы не знаете, что поете как Билли Холидей?

Она была поражена.

— В самом деле?

— Точь-в-точь, — насмешливо сказал он.

— Правда? — Она положила руку ему на плечо, и Сэл почувствовал ее тяжесть. — Я в самом деле пою как Билли Холидей? — В голосе ее звучало сомнение.

Сэл кивнул.

— Какая-то загадка природы.

— Мой Бог! — воскликнула девушка, радостно улыбнувшись. — Это чудесно!

— Вы говорили, что любите старые песни. Но, Святая Дева Мария, это невероятно! Вы часто слушаете Билли Холидей?

«Черт побери! Конечно, часто! Как может быть иначе?»

— Когда я была маленькой, совсем крошкой, то все время кричала, и чтобы успокоить меня, папа ставил пластинки Билли Холидей. Представьте, я замолкала. И теперь, когда на меня накатывает тоска — ну знаете, подавленное настроение, я ставлю ее пластинку и вместе с грустью ощущаю счастье и еще, как бы это вам объяснить...

— Меланхолию.

— Правильно, то самое слово, — кивнула Изабель. — Пение Билли Холидей действует на меня именно так. И плохо и хорошо. — Она улыбнулась. — Это как заниматься любовью в плохую погоду.

«Перемени тему».

— Но когда вы вошли, вы напевали мелодию из Чаки. Значит, вы слушаете и другие пластинки?

— Я люблю всякую музыку. Особенно мне нравятся женские голоса. Мне нравится Чака Хан, Уитни Хьюстон, Энни Леннокс. И конечно, я люблю бразильскую музыку. Дхавен. Айвен Линс. — Она помолчала. Пристально посмотрела на него. — Как вы думаете, Марко, могла бы я стать певицей?

Сэл откинулся на стуле, обдумывая, что ей ответить, и произнес наконец:

— Вы уже певица, хотя... хотя еще не пели. — Он посмотрел на нее. — Понимаете, что я хочу сказать?

Она покачала головой.

— Нет.

Сэл вздохнул.

— Видите ли, музыка живет в вас. Вам только надо извлечь ее из себя. — Он потянулся за сигаретой. — Представьте себе, что вы блестящий музыкант и впервые играете на пианино, на барабане, на гитаре — на чем угодно. Вначале звучание инструмента вам кажется странным, неожиданным, вы не знаете, как использовать все его возможности, — Сэл зажег сигарету. — Но с первой же минуты вы чувствуете, чего ждать от этого инструмента и как он делает музыку. Музыка живет в вас. и извлечь ее можно лишь с помощью вашего голоса. Редко встретишь настоящего музыканта. — Он повернулся к ней. — И распознать его можно сразу, сколько бы лет ему ни было — шесть или шестнадцать. Если он талантлив, его будут слушать, как я слушаю вас.

Она сдвинула брови, стараясь уловить смысл его слов.

— Значит... значит... по-вашему, из меня выйдет хорошая певица?

— Необычайно хорошая. Просто замечательная! — Он потер шрам под густой бородой и закатил глаза. — Но готов ли мир принять такую исполнительницу, да еще имитирующую Билли Холидей?

— Марко, это плохо, что я пою как она?

Он продолжал с отсутствующим видом потирать шрам.

— Может, плохо, а может, нет. Кто знает? А вы уверены, что не стараетесь подражать ей? — Он выставил в ее сторону указательный палец.

— Марко, клянусь младенцем Иисусом, я просто пою. А если звучит как у нее... — Она повела плечами — типично итальянский жест, в какой бы части света итальянец ни оказался.

Какое-то время Сэл испытующе смотрел на нее. Затем отложил сигарету и опустил руки на клавиатуру.

— Пройдемся еще раз, — сказал он и заиграл.

* * *

Остаток утра они провели в пустой столовой, и Изабель под аккомпанемент Сэла пропела все песни Билли Холидей, которые знала. А знала она их почти все. Даже самые первые, малоизвестные записи на старых пластинках начала тридцатых годов. Когда голос ее еще не терзал душу обволакивающим, пронизанным страданием тембром, не трогал до слез. Сэл просидел за инструментом все утро — опустошенный и разбитый, слушая, как эта наследница миллионов, это дитя из другой части света, этот испорченный тинэйджер Третьего мира поет каким-то необыкновенным, хватающим за сердце голосом. К тому времени, как они проиграли все песни Билли Холидей, удивление Сэла, склонившегося над клавиатурой, достигло предела. Девушка пела все лучше и лучше. Голос ее с каждой минутой набирал силу. Да. профессионализма ей явно недоставало, в частности, выразительности в интонациях, иногда она пропускала полтакта, иногда ее голос звучал приглушенно и жалобно, но это нисколько не портило ее пения, напротив, придавало ему особое обаяние. В ней жила музыка. Все, что делало Билли Холидей единственной и неповторимой, воплотилось и расцвело в юной Изабель, взбалмошной дочери миллионера Джемелли. Из ее красивого пухлого ротика лился голос легендарной Билли Холидей, светлокожей американской негритянки, наркоманки, умершей более тридцати лет назад, за двадцать лет до рождения этой девушки. Сэл слушал необыкновенный голос Изабель, звучавший все увереннее с каждой строфой, с каждым аккордом, и все происходящее казалось ему нереальным. Они играли и пели все утро. Пришли уборщики, послушали без всякого интереса, проветрили помещение и ушли, а Изабель все пела.

Начался шторм, вспышки молнии, отражаясь от водной глади, врывались в столовую. Сэл и Изабель ничего не замечали. И лишь когда в дверях появилась первая пара, чтобы выпить перед обедом коктейль, Изабель сразу умолкла. Сэл, будто пробудившись, поднял на нее глаза.

— Продолжайте, — ласково произнес он, словно обращаясь к возлюбленной.

— Марко, — смущенно прошептала она, кивнув на пожилую пару, с любопытством заглядывающую в дверь.

Какое-то мгновение Сэл тупо смотрел на «божьих одуванчиков», затем, спохватившись, вскочил на ноги.

— Черт побери! Мне нужно переодеться к обеду. — Он посмотрел на нее. — Так вы будете сегодня вечером петь?

Не поднимая глаз, она покачала головой:

— Я не могу, Марко.

— Вы же хотите стать певицей. А значит, рано или поздно придется петь перед публикой.

Бросив на него взгляд, она сказала:

— Знаю, знаю. Но не сейчас.

Сэл отключил микрофон и сунул в карман сигареты.

— Вы правы. Это ведь первый день. Хотите, поработаем еще завтра? Пройдемся по другим песням?

Она посмотрела ему в глаза:

— Да, да, очень хочу...

Сэл закрыл старую потрепанную тетрадь, в которую записывал незнакомые мелодии, и положил ее на крышку спинета, поверх других нот. Еще раз взглянув на седоволосую пару, стоявшую в ожидании у дверей, он обратился к девушке:

— Изабель, — так вас называют ваши друзья? — Сэл улыбнулся.

Она пожала плечами с выражением глубокой серьезности на лице.

— Да, это мое имя.

— А уменьшительное имя у вас есть?

— Что?

— Уменьшительное имя. Ну знаете: Скинни, Кид или что-нибудь в этом роде?

Она покачала головой.

— Нет, только Изабель.

Сэл осторожно снял с ее свитера нитку.

— В таком случае я буду звать вас... Я буду звать вас Изи. Вам нравится?

Она улыбнулась.

— Раз вам нравится, значит, и мне тоже.

Сэл взял ее легонько под руку и повел к двери.

— Завтра в два часа здесь. Идет?

— Да.

— Вы выходите в Рио?

— Да.

— Обещайте мне, перед тем, как корабль причалит... — Они уже были в дверях и, когда направлялись к трапу, прошли мимо пары пожилых аргентинцев, внимательно посмотревших на них. — Вы должны, — Сэл понизил голос до шепота, — спеть для пассажиров. — Он указал на столовую.

Она усмехнулась, серьезность сбежала с ее лица, и оно совершенно преобразилось.

— Обещаю, Марко, — ответила она тоже шепотом, и Сэл почувствовал, что его пенис пробудился, словно животное после долгой спячки.

«Не делай этого, старый козел, — приказал он себе. — Не делай этого!»

— О'кей, Изи, — он улыбнулся ей и кивнул в сторону трапа, — а теперь идите в каюту, а то ваш отец подумает, что вы свалились за борт или кто-нибудь вас похитил.

— Хорошо. — Она просияла, но вдруг на лицо набежала тень, и улыбка погасла. — Вы будете играть за обедом, Марко?

— Конечно, Изи. — «Изабель» звучало как-то слишком официально. — Но давайте хранить в секрете то, чем мы занимались сегодня. «А в чем, собственно, дело? Я же не трахал ее. И все-таки...» Сэлу казалось, что Маклишу лучше не знать о том, что Изабель поет. — Пусть это останется между нами. — Он нежно коснулся ее руки. «Я обрабатываю ее. Я думал, что для меня все уже в прошлом. Я обрабатываю ее». — Между мной и вами.

Она согласно кивала, словно догадываясь о значении его слов.

— Хорошо, Марко.

— А сейчас, — он указал на трап и строго сказал: — Идите.

Сэл провожал ее взглядом, пока она шла. Дойдя до трапа, Изабель оглянулась:

— Марко...

— Да?

— Спасибо. — И она побежала вниз.

* * *

Вечером, играя под тихий перезвон бокалов и звяканье ложек о китайский фарфор, он поймал себя на том, что не может отвести глаз от Изабель. Он старался. Он очень старался. Героически продираясь сквозь песенку «Туман», которую играл, он сосредоточенно уставился на лампочку под потолком, но тут же снова перевел взгляд на Изабель, она сидела за капитанским столом, его отделяло от нее всего тридцать футов. Он изо всех сил пытался следить за тем, как официант аккуратно разделывает рыбу, отделяет мясо от хребта и выкладывает на тарелку толстой черной женщины, но тут же оказывалось, что он смотрит на Изи, а она на него. Наконец Сэл резко отвернулся, открыл свою тетрадь и начал пробегать глазами записи. «Ранняя осень» — он никогда не играл этой мелодии. Сэл сосредоточил все свое внимание на нотах. Но чтение с листа всегда давалось ему с трудом. Он больше полагался на слух. Так было и сейчас. В третий раз просматривая ноты, он не выдержал и снова взглянул на Изабель. Девушка усмехнулась и подмигнула ему. От неожиданности Сэл громко рассмеялся. Сидевшие за столиками стали оглядываться. Джемелли пристально посмотрел на него, а его сестра Ангелина, настоящая итальянская матрона, сверлила его взглядом более острым, чем у телохранителя мафиози.

Сэл уставился на свои руки и замер, не поднимая глаз. Вдруг он почувствовал, как кровь прилила к лицу. «Боже, я краснею», — подумал он и услышал радостный, беззаботный девичий смех. Изабель смеялась над ним.

* * *

Сэл то и дело бросал быстрые взгляды в сторону Джемелли. И когда выколачивал из спинета тяжелые ритмы для Маклиша, пока тот пел, точнее, мычал на всю комнату «Постучи три раза», обращаясь к мощным грудям Мэгги Пуласки, и когда стыдился, если Маклиш брал слишком высокую ноту и «пускал петуха». Но вот он опять встретился с Изабель взглядом. По ее пухлым губам скользнула, а потом разлилась пленительная улыбка, и Сэлу показалось, что они одни в комнате. Не только в комнате — во всем мире. Позже, лежа на койке, в темноте каюты, уставясь в черный непроницаемый мрак, он задавал себе один и тот же вопрос: «Что со мной? Что, черт возьми, я делаю?» Он сел на кровати и закурил. Какая-то малявка, какая-то писуха улыбнулась ему, и он готов бежать покупать ей розы. Поглупел, что ли? Он тряхнул головой. Более безопасного места ему не найти. Или он забыл, почему он здесь? Его пытались убить, и Малыш Джонни наверняка не отказался от своего намерения. Продержаться на этой посудине годика три-четыре. А потом за давностью дело забудется. Неужели ради какой-то девчонки-истерички, сексуально озабоченной богачки он станет рисковать? Он сам нарывается на неприятности. Но, Бог мой, как она поет! Ни разу в жизни он не слышал ничего подобного. Откуда такой талант? Чего только не сделаешь с таким голосом! Пресвятая Дева Мария, Изабель неповторима. В этой маленькой бразильской злючке возродилась сама Билли Холидей. Как такое могло случиться? Но он слышал ее. Слышал собственными ушами. Боль, тоска, сарказм, цинизм, страх и страсть, красота и безобразие — все это переплелось в голосе девчонки-подростка. Просто невероятно!

Сэл стал одеваться. Который час? 2.30. Она сейчас на палубе. Ждет его. Он уверен. Да, она ждет. Скажет, что не может уснуть, и под каким-нибудь предлогом затащит к себе в каюту. Чтобы он ее трахнул. Сэл наперед знал, как развернется ее дерьмовая затея. Он натянул свитер, положил в карман сигареты и вышел. В ярко освещенном коридоре никого не было. Корабль погрузился в сон. Полная луна в светлом, холодном небе появилась над морем как неоновая вывеска: «Еда. Напитки. Прелюбодеяние. Смерть». Сэл облокотился о поручни, вытащил сигарету, зажег... «Я начинаю отсчет, — сказал себе Сэл, — и прежде, чем дойду до двадцати... — Он навалился всем телом на поручни. — Один, два, три...» В ярком свете луны где-то в миле от корабля вынырнул кит. «Двенадцать, тринадцать...» Корабельный радар бесшумно вращался в рубке, прислушиваясь к ночи. «Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать...»

— Эй, — услышал он за спиной голос и обернулся.

В своем свободном черном пальто с капюшоном она была ослепительно хороша.

— Привет, — отозвался Сэл.

Она приблизилась к нему, положила на поручни руку в перчатке — великолепная лайка от Джемелли де Жанейро.

— Никак не могу уснуть. — Она устремила взгляд на море, потом на луну. — Я не перестаю думать.

«Ну вот, начинается. Я непременно должен взглянуть на что-то в ее каюте».

Она повернулась к нему. Глаза у нее были глубокие, карие, с поволокой.

«Приступила к осуществлению плана».

— Марко, — начала она очень серьезно, — как, по-вашему, Маклиш хороший певец?

Сэл глубоко затянулся до самых легких и закашлялся, когда, смеясь, взглянул на нее.

— Марко, Марко! — взволнованно вскрикнула Изабель.

Сэл еще больше развеселился. Опять засмеялся, потом закашлялся, потом опять засмеялся.

— Марко, я позову доктора Махоуда. — Тут уж Сэл разразился хохотом до колик в животе. Сама мысль о том, что корабельный врач может кого-то спасти, показалась ему просто нелепой. Единственное, на что был способен старый наркоман, это передавать команде таблетки и иглы.

— Марко. — Теперь в голосе Изабель уже звучало раздражение. Ей показалось, что Марко над ней смеется, — Прекратите, сейчас же!

Сэл с трудом сдержал смех. В горле саднило, на глаза навернулись слезы.

— Извините, это все из-за... — Сэл улыбнулся, вытирая слезы с лица. — Изи... капитан Маклиш самый плохой певец из всех, кого я когда-либо слышал. Самый плохой.

Она задумчиво кивнула.

— Я тоже думаю, что он не очень хорошо поет.

Сэл откинулся назад и с головы до ног оглядел ее.

— Зато вы будете чертовски хорошей певицей.

Она смутилась.

— Правда?

Сэл еще шире улыбнулся.

— Я все время твержу вам это. Вы поразительно талантливы. Один случай на миллион.

Изабель слегка улыбнулась, но Сэл знал, что она счастлива.

— Марко, вы в самом деле так думаете?

Он кивнул и сказал:

— Но знайте, одного таланта недостаточно. Я двадцать лет занимаюсь музыкой и видел множество талантливых людей. А сколько из них растратило свой дар, распевая в забегаловках и пивнушках. — «В том числе и я сам». Он чувствовал, что начинает горячиться, но ему так хотелось оградить ее от возможных ошибок. — Какой певицей вы собираетесь стать?

— Какой?

— Хотите всю жизнь петь в подвальчиках и дешевых кафе? Пить и распутничать?

Она проглотила этот намек, не решаясь что-либо возразить.

— Или хотите записываться на пластинки? — Он говорил, настойчиво требуя ответа. — Знаете, как обращаются к тем, кто поет в барах?

Она покачала головой.

— К ним обращаются: «Эй, ты!» Понимаете, что я хочу сказать?

— Нет, не понимаю.

Он мягко улыбнулся и полез в карман за сигаретой. С того дня, как ему чудом удалось спастись от Даго Реда, он стал заядлым курильщиком.

— Я хочу предостеречь вас от ошибок. — «Чтобы вы не наделали их, как я».

Она взяла сигарету, когда он уже собирался спрятать пачку в карман.

— Вы очень добры ко мне, Марко, и очень заботливы.

Он зажег спичку и дал ей прикурить.

— Вот и первая ошибка. Певица не должна курить. Даже начинающая, такая, как вы.

Поколебавшись секунду, она вынула сигарету изо рта, выбросила за борт и снова повернулась к нему, всем своим видом говоря: «Я сделаю все, что ты скажешь».

— Это из-за сигарет вы лишились голоса? — спросила она.

«Не совсем. Даже рак не мог бы так разрушить мой голос».

— Нет, — ответил он. — Сигареты тут ни при чем.

Шквал ветра призраком пронесся по палубе. Сэл вздрогнул.

— Когда я не могу уснуть, вот как сегодня, — сказала Изабель, глядя ему прямо в глаза, — я выкуриваю маленькую макону[14]. Хотите попробовать? Пойдемте ко мне в каюту.

«А зачем? Зачем попусту тратить время? Почему не прижать тебя к стенке и не трахнуть прямо здесь? Распахни пальто, подними юбку, обхвати меня ногами и сдерни трусики. Давай, прямо здесь, прямо сейчас. Это ведь то, чего ты хочешь. Мы оба это знаем».

— А как насчет вашей тетки Ангелины? Не думаю, чтобы ей это понравилось.

Она улыбнулась своей удивительной лучистой улыбкой, прекрасной, как драгоценный камень. Ее смех переливался словно алмазы.

— Я отправила ее спать в каюту отца. Сказала, что она мешает мне своим храпом.

— А она правда храпит?

Девушка тихонько рассмеялась. И Сэлу послышался нежный звон стеклянных колокольчиков, колеблемых легким бризом.

— Как лошадь, — ответила Изабель и громко рассмеялась. Сэл тоже рассмеялся, и этот смех сблизил их, таких одиноких в темноте ночи.

«Возьми ее, — сказал себе Сэл. — Тебе это нужно».

Он не занимался любовью с того самого дня в «Толл Колд Уан», когда он умер и снова воскрес. С того самого дня, когда жевал пропахший лекарством клитор Ким, если, конечно, это значило «заниматься любовью». «Возьми ее. Взгляни на ее лицо. Открытая книга. Она хочет, чтобы ты взял ее, чтобы ты взял ее и научил всему. Чтобы ты познакомил ее с Жизнью, ввел в свой мир. Она хочет узнать о тебе все».

— Макона — очень хорошая травка, — сказала она наконец, но Сэл знал, что травка тут ни при чем. Она подошла к нему совсем близко, подставила губы для поцелуя. И тут, над самой ее головой, пролетела звезда.

— Смотрите, падающая звезда! — воскликнул он, положил ей руки на плечи и повернул к себе. С падающими звездами у Сэла было сопряжено много воспоминаний. Однажды в детстве отец взял его на рыбную ловлю. Они отправились вечером в легкой, дававшей течь лодочке к озеру Морепас. «Не пропусти падающую звезду, Сэлли, — говорил отец, возясь с мотором и то и дело прикладываясь к бутылке дешевого красного вина. — Падающая звезда — это к счастью. Может, удастся поехать в „Фэа Граундз“ и сделать хорошую ставку. Главное — не потерять счастливый день. — Джо Хак предложил сынишке выпить. — Не говори только маме, Сэлли. Она столько пьяниц повидала за свою жизнь. В детстве. И потом, когда вышла за меня замуж».

Изабель снова повернулась к нему, но возможность была упущена, настроение изменилось. Падающая звезда и воспоминание о Джо Хаке напомнили Сэлу, что в его жизни не все в порядке. Далеко не все. И не нужно добавлять себе неприятностей, посягая на тинэйджеров, которые заглядываются на него.

— Считается, что падающая звезда к счастью, — сказал Сэл виноватым тоном.

Она кивнула и выжидающе на него посмотрела. Нет, он не пойдет к ней в каюту. Но Изабель не хотела так легко отказаться от своего плана и обеими руками в лайковых перчатках взяла его за руку.

— Здесь холодно, Марко, пошли ко мне.

Чтобы опустить ее с неба на землю, подальше от мыслей о каюте, он сказал:

— Вы не понимаете: падающая звезда в самом начале вашей карьеры и нашего музыкального союза — чертовски хорошая примета.

Она поняла наконец, что сегодня ночью ничего не произойдет, но приняла это очень спокойно: впереди еще целых три недели.

— Марко, вы рассуждаете как игрок.

Сэл горько усмехнулся.

— О, когда-то я действительно заключил пари. Давно, очень давно... — Он взял ее за руку, их пальцы переплелись, и они зашагали по палубе. — Шоу-бизнес — самая большая игра на свете. Во всем мире. Но вы должны вести свою собственную игру.

На ее лице появилось сомнение.

— Не знаю, нужен ли мне шоу-бизнес. Просто я люблю петь, вот и все.

— Если вы станете певицей, от шоу-бизнеса вам не уйти. Это как... — Он никак не мог подобрать нужное слово. — Это как у художника. На вашей одежде всегда будут пятна краски. Вы поняли, что я хочу сказать? Иначе не бывает. — Он повернулся к ней и после паузы спросил: — Вы все еще уверены, что не сможете уснуть?

Она снисходительно улыбнулась ему. «Настоящая жемчужина», — подумал Сэл.

— Я слишком взволнована.

— Тогда пойдемте в буфет, проглотим несколько бутербродов с кофе. Годится?

— Здорово, — сказала она, сжав его руку. — Просто отлично!

— Вы любите болонскую копченую колбасу и швейцарский сыр? — спросил он по дороге в буфет.

Она не знала, что такое болонская колбаса. Даже за время своего двухгодичного пребывания в «Святом сердце» ни разу не слышала о такой. Это было ее упущение. Они устроились в слабо освещенном буфете, открытом в такое время для пассажиров, страдающих бессонницей, и просидели здесь несколько часов никем не замеченные. Они говорили об абстрактном искусстве, об отношениях Северной и Южной Америки, о блюзах, о болонской колбасе. Ели сандвичи, попивали тепловатый кофе и говорили, говорили, пока рассвет не залил все вокруг серым светом. Потом вышли на палубу и смотрели, как над морем поднимается солнце. День обещал быть ясным и теплым.

* * *

Он много и старательно занимался с ней. В течение двух последующих недель они каждый день запирались в столовой — сначала с утра, потом с двух часов и до обеда. Сэл подкупил команду уборщиков — они согласились не мешать им и держать рот на замке. Неизвестно, слышал ли пение Изабель капитан. Во всяком случае, Сэлу об этом ничего не сказал. Сэл был уверен, что старый волокита завел роман с грудями Мэгги Пуласки и теперь полностью поглощен ими. Капитана он видел лишь по вечерам, когда тот пел для желающих. Сразу после завтрака, как только пассажиры расходились по своим каютам, чтобы немного вздремнуть, Сэл и Изи встречались в столовой. Они запирали дверь, гасили яркий свет и включали микрофон. Насколько Сэл помнил, ни одно из его любовных свиданий, даже самых волнующих, не было столь эротическим и полным особого смысла.

Сэл занимал свое место у спинета, Изабель у микрофона. После нескольких тихих аккордов Изабель, закрыв глаза, начинала петь, и они уносились на гарлемское празднество конца тридцатых или в клуб на Пятьдесят второй улице сороковых. Они покидали темные земные пределы, корабль, море, оставляя позади целые десятилетия, они жили в ином месте, в ином времени. И когда, выкурив макону, сидели, прислушиваясь к себе, мир разрастался до космических масштабов. Голос Изабель переносил их в другое измерение, в другие пространства. Пребывание на корабле среди океана усиливало это ощущение нереальности происходящего. С каждым днем, с каждым часом голос Изи звучал все лучше. Вот это талант! Ни о чем подобном Сэл даже не слышал. Изабель жила в море звуков, была живым воплощением музыки. И какое бы замечание ни сделал Сэл — держите эту ноту немного дольше, пропойте эту фразу быстрее, выделите эту строфу, — ему не приходилось повторять его дважды. Она естественна, абсолютно естественна, восхищался Сэл. И, не отдавая себе в этом отчета, сам изменился. В нем поселилось давно забытое ощущение счастья. Каждый день теперь приносил радость. Он грелся в лучах великолепия своей ученицы и с чувством родительской гордости следил за расцветом ее таланта. Теперь он уже не согревал его, а воспламенял. Каждое утро, едва пробудившись, Сэл чувствовал, что в нем опять зародилась новая песня. Песни кипели, рвались наружу. Они ни на минуту не оставляли его: ни под душем, ни за едой, ни когда он аккомпанировал Маклишу... Даже в редкие часы отдыха, когда он лежал на койке или с кем-то беседовал, в голове у него вертелись стихи и мелодии. Он записывал их в маленький блокнотик, с которым не расставался. Если Изабель не было рядом, он весь уходил в процесс собственного творчества и становился рассеянным. Но стоило ей появиться, как чувства его обострялись, он настраивался на ее волну и к нему возвращалась сосредоточенность. Ни разу за всю свою попусту растраченную жизнь Сэл не испытывал ничего подобного.

После полуночи Сэл и Изи встречались на главной палубе и гуляли по пустынному безлюдному кораблю. Иногда курили макону, выпуская в океан ядовитое облачко дыма, потом шли в буфет, пили кофе и разговаривали до тех пор, пока с горизонта не наползал серый рассвет и не просыпалась команда. О чем только они не говорили. Сэлу, конечно, приходилось соблюдать осторожность. Ему было что скрывать, особенно если учесть то, что случилось с ним в Нью-Орлеане и потом, когда он изменил имя. Так что в подробности Сэл не вдавался, чего нельзя было сказать об Изи. Она буквально живописала, как огромный черный мужчина в костюме золотого орла, с которым она встретилась на карнавале, лишил ее, тринадцатилетнюю, невинности. Он приметил ее в толпе танцующих, взял за руку и привел в закуток за баром, здесь он положил ее на грязный, весь в пятнах матрац, видимо предназначенный для таких целей, сорвал с нее панталоны, часть карнавального костюма, и трахнул под одобрительные крики посудомоек, выглядывающих из окна ресторана.

Она рассказала об огромном доме, в котором выросла. Он находился в окрестностях Рио, в красивом пригороде Гавеа, отделенном холмом от кишащего беднотой поселка Роцинха, где с самого рождения жила ее мать, тоже Изабель. Сэл услышал легенду о девчонке из трущобы и влюбленном в нее богаче Джемелли Джованни. Девушка, смеясь, рассказывала об их свадьбе, о которой ей поведали слуги. Мать Изабель умерла при ее рождении, и девушка постоянно жила с ощущением вины и огромной ответственности за своего чудесного, обожаемого, искалеченного отца, для которого она стала единственным счастьем в жизни. Бремя этой ответственности угнетало Изабель, давило на нее всей своей тяжестью. И все существо девушки взбунтовалось. Очень путано она пыталась объяснить Сэлу, какие муки испытывала, когда всепоглощающая скорбь наваливалась на нее, заставляла запираться в комнате и часами рыдать. Повышенная раздражительность — поставили диагноз доктора, когда она была совсем еще ребенком, и с тех пор не находилось у врачей другого слова для определения всевозможнейших страхов, депрессивного состояния, меланхолии, присущих подросткам. Со странной отрешенностью, как будто речь шла не о ней, Изабель показала Сэлу тонкие шрамы на запястьях, следы попыток самоубийства. И рассказала, что еще несколько раз пробовала покончить с собой на машине и с помощью барбитуратов. Ее часто посещало одно и то же видение. Будто бы она поет в огромном зале под гром аплодисментов и приветственные крики, ее забрасывают цветами. Неожиданно появляется из-за кулис мужчина в униформе инспектора манежа и высокой шляпе и уводит Изабель со сцены. За кулисами — молодая женщина, Изабель видела ее только на фотографиях. «Это твоя мать, Изабель», — говорит мужчина. Изабель со слезами бросается к женщине. Но та вытаскивает из складок юбки стилет и вонзает Изабель в грудь. Изабель падает и, подняв глаза, видит, что мать улыбается. Изабель вскрикивает и вся в поту просыпается. Все это Изабель рассказывала с какой-то милой застенчивостью.

Они разговаривали в полумраке до рассвета, и Изабель, не стесняясь, открывала ему свое безумие.

* * *

Через десять дней после отплытия из Антверпена судно пересекло экватор. Солнце стояло высоко над головой, было жарко и влажно. В то утро, когда они прервали работу над очередной песней Билли Холидей, чтобы выпить кофе, Сэл подошел к спинету и стал с отрешенным видом наигрывать, а потом тихонько мурлыкать песню «Я не устану любить», за работу над которой он принялся за неделю до того, как Изабель. прячась в темноте, ему подпевала. И пока он рассеянно брал аккорд за аккордом, Изабель стала напевать в микрофон. Сэла словно захлестнуло холодной водой. Его давно удивляла музыкальная память Изабель, но сейчас он был потрясен: она впервые услышала эту песню и тут же воспроизвела слова и мелодию. Мало того, ее голос преобразил песню, придал ей особое звучание, поднял на уровень исполнения, о котором Сэл мог лишь мечтать.

Это была давнишняя мечта Сэла, чтобы его музыка звучала именно так. Сам он, даже когда был молодым, горячим парнишкой, не смог бы лучше исполнить собственную песню. Ему всегда чего-то недоставало. Изи как бы дополнила пропущенное звено, нашла то, что было для него все эти годы загадкой. Он не относился к числу особых почитателей Билли Холидей. Просто слушал ее, как слушал в молодые годы многих джазовых певцов, стараясь впитать в себя все самое лучшее. К тому же Сэл не особенно интересовался женским вокалом. Может быть, поэтому Билли Холидей не производила на Сэла большого впечатления, хотя он и отдавал ей должное. Голос Изабель ничем не отличался от голоса Билли Холидей, только был более выразительным, не испорченным вином и наркотиками, да и просто перипетиями жизни. И сейчас Сэлу казалось, что его песню поет сама Билли Холидей, совсем юная, в пору своего расцвета, что она глубоко проникла в ее особенности, не то что исполнители сентиментальных песенок времен Синатры, искажающие модные хиты. Казалось, шестнадцать лет назад, в начале семидесятых, Билли возродилась, прослушала и впитала все: настоящее и прошлое, и теперь поет его песню. Изумленно глядя на Изабель, Сэл готов был поверить в реинкарнацию перевоплощения, и был потрясен. «Черт побери! Билли Холидей умерла и возродилась в этой девчонке, которая поет его песню, еще одно чудо этого года, среди множества других. Да еще какое чудо!»

Это был перст судьбы. Грядут великие перемены. Словно какие-то потусторонние силы взяли Сэла под свое покровительство, словно он заключил союз с вечностью, и теперь, что бы ни случилось, он будет следовать предопределениям судьбы.

* * *

— Леди и джентльмены! Леди и джентльмены! — взывал капитан Маклиш к разодетой публике. — Ну что, повеселимся сегодня?

И пассажиры ревели в ответ:

— Давай, давай, давай! — Это словечко распространилось среди убеленных сединами пассажиров как вирус и казалось им необыкновенной вольностью. Даже те, кто не говорил по-английски, находили его забавным.

Это была прощальная вечеринка. Рио-де-Жанейро, первый порт назначения «Антонии» со дня отплытия из Антверпена. Пассажиры начали пить с самого завтрака, команда — после захода солнца. И теперь офицеры, пьяные и развязные после двухнедельного пребывания в море, медленно танцевали с американскими матронами и толстыми бразильскими старухами, в то время как их мужья, к досаде капитана Маклиша, кружились с Мэгги Пуласки, — для нее это было лучшее время на корабле.

Только что умолкла музыка, и двое семидесятилетних кавалеров заспорили, кому танцевать с Мэгги, пока третий, обнимая ее, наотрез отказался отдать свою добычу.

— Тост! — закричал капитан, перекрывая шум. Сэл вздрогнул и заткнул уши. — Тост! — Маклиш схватил с крышки спинета стакан виски и уставился на Мэгги, которой удалось наконец вырваться из объятий древнего сеньора Родригеса. — В честь самого замечательного круиза из всех, которые мне когда-либо приходилось возглавлять! — Послышались громкие крики, капитан повернулся к толпе и поднял стакан. — Через губы, через рот, прямо в печень — вот! — вскричал он и, запрокинув голову, влил в себя виски.

— Скол! — завопил кто-то. И другие подхватили: — Банзай! Ура!

Маклиш вытер губы и бросил на пассажиров лукавый взгляд.

— А теперь Марко и я... — он дружески хлопнул пианиста по спине, — мы разучили одну маленькую песенку, чтобы сказать всем вам «до свидания». — Он повернулся к Марко и с театральным жестом произнес: — Маэстро, прошу вас.

Последовало быстрое арпеджио[15], — Маклиш снова повернулся к пассажирам и заблеял слащавым, дрожащим тенором:

«Мы встре-е-е-тимся-я-я сн-о-о-ова, не зна-а-а-ю когда-а-а».

К нему присоединились все, кто знал эту старинную мелодию — а ее, похоже, знали даже иностранцы, — и столовая теперь напоминала зал для спевки.

Сэл аккомпанировал этим старым слезливым болванам и думал: «Стоило ли ради этого спасаться? Прятаться на этой затраханной железке, чтобы играть это дерьмо до конца моей гребаной жизни?» По утрам он оживал. Все было прекрасно. А по вечерам вот это дерьмо. Музыкальные эксперименты. Рвота. Он взглянул на Изабель. Ее лицо было серым, как у больной, но Сэл знал, что она не больна. Просто боится. По одну сторону от нее сидела Ангелина, ее тетка, ожидающе глядя на расходившихся пьяных, по другую сторону — Джованни Джемелли, нежно гладивший ее руку. Его озабоченный взгляд перебегал от дочери к Сэлу. Весь вечер, трепещущая от страха и волнения, Изабель просидела за столом, отвергая всех кавалеров, приглашавших ее на танец. Отец был вне себя от волнения.

«Она уйдет, — думал Сэл. — Завтра она навсегда уйдет из моей жизни».

— Не зна-а-а-а-ю где, не зна-а-а-ю когда-а-а-а... — продолжал он барабанить по клавишам, не сводя глаз с Изи.

Островок юности и красоты среди сморщенной, усыхающей кожи. «Завтра она спустится по трапу со своим богатым папашей и исчезнет. Исчезнет навсегда. И такой талант мне больше не встретится. Она одна на целое поколение». Сэл видел, что Изабель пристально смотрит на него. «Как я могу отпустить ее от себя? Как я могу?»

Капитан Маклиш наконец закончил свою песню на высокой дребезжащей ноте, спьяна расчувствовался, закрыл глаза и протянул к публике руки. Старцы разразились аплодисментами. Хлопанье пробок в буфете и визг в компании семидесятилетних перекрыл гром аплодисментов.

— Замечательно, капитан!

— Браво!

— Брависсимо!

— Великолепно, старина, вы должны выступить по телевизору!

Маклиша распирало от гордости, лицо горело от сыпавшихся похвал. Он обвел всех затуманенным взглядом, жестом призвал к тишине и выдохнул в микрофон:

— Спасибо. Большое спасибо.

Послышались голоса:

— Еще одну, Мак! «Трущобную кошечку», кэп! Спойте еще, капитан!

Маклиш улыбнулся и покачал головой:

— Кое-кто из вас знает, что нам предстоит разыграть призы, предоставленные судоходной компанией. Я видел великолепный набор... э... — протянул он, уставясь на бюст Мэгги Пуласки, — великолепный набор предметов, который выиграет один из вас. И кроме того, мой музыкальный директор и я решили примерно через часок... — «Да убирайся же ты!» Сэл следил за Изабель, он боялся, что в последнюю минуту она спасует. — Примерно через часок мы продолжим наше выступление.

— А-а-а! — застонали «божьи одуванчики». Сладострастные вздохи, сопровождаемые аплодисментами, разлились по комнате, когда Маклиш направился к капитанскому столу. Вдруг он услышал голос из микрофона. До этого микрофоном пользовался только сам капитан. Он мгновенно повернул голову, и на его кельтском лице появилось неудовольствие.

— Леди и джентльмены, — хриплый голос Сэла мягко звучал над столами. — Прошу прощения. Уделите мне минутку внимания. Всего минутку.

Внимание собравшихся переключилось с Маклиша, хмурого и сердитого, на Сэла, который приветливо улыбался.

— Капитан Маклиш, — снова прозвучал в наступившей тишине его голос, — у меня есть небольшой сюрприз для вас и наших пассажиров, конечно, если вы не возражаете.

— Хорошо, Марко, — слегка усмехнувшись, сказал Маклиш, стараясь поддержать атмосферу непринужденности, — нам действительно предстоит разыграть приз и...

— Благодарю, капитан, — прервал его Сэл. «Отвали, сукин сын. Микрофон теперь у меня». — Леди и джентльмены, сеньоры и сеньориты, друзья и коллеги! — Сэл начал работать на публику. Он встал на освещенный прожектором круг так непринужденно, словно всю жизнь простоял на этом месте. — Сейчас мы увидим нечто необычайное. — Сэл снял микрофон с подставки и шагнул вперед, чего никогда не позволял себе Маклиш. Он точно знал, сколько нужно сделать шагов, чтобы слушателям не пришлось отодвигаться назад. — Итак, сегодня нам предстоит знакомство с редчайшим талантом. И как бы этот талант ни расцвел в будущем, никогда он не раскроется с такой силой, как в нынешний, первый вечер. — Он умолк на секунду, припоминая, как работал в кабаре Джоэль Грей, потом резко повернулся и, наклонившись к пышногрудой баварской толстушке, с лукавой улыбкой сказал:

— Надеюсь, вы меня, mein Liebchen[16], поняли?

Смешливая баварка расхохоталась, и ее огромные, как подушки, груди ходуном заходили. Вслед за ней одобрительно загудели и остальные. Не прошло и минуты, как все забыли о Маклише и его пенье. Капитан медленно опустился на стул с мрачной кривой ухмылкой.

— Сегодня вечером, — продолжал Сэл, небрежно пощелкивая микрофонным шнуром и возвращаясь в центр сцены (если можно так назвать это место), — сегодня, — Сэл снова повернулся к публике, все внимание теперь было направлено на него. «Как легко вами управлять, — подумал Сэл, — как легко. Но сейчас не мой вечер». Улыбка сбежала с его лица, и на нем появилось выражение глубокой серьезности. — Сегодня мы станем свидетелями рождения редкого дарования, — он говорил медленно, с паузами, — дарования юного и прекрасного. — Он обвел взглядом собравшихся и произнес с подчеркнутой выразительностью: — Леди и джентльмены, хватит слов. Итак, Изабель.

Сэл положил микрофон на подставку и сел к инструменту. Наступила напряженная тишина. Все нервно переглядывались, ища глазами Изабель. Сэл левой рукой играл вступление, закончив, он начал снова и посмотрел на девушку. Она вся дрожала, глядя на него полными ужаса глазами. Отец и тетка были явно обеспокоены, хотя и не понимали, в чем дело. Лишь когда Сэл в третий раз заиграл вступление и повернулся к Изабель, словно говоря: «Ну, иди же, козленок. Ты можешь это сделать. Можешь», — она, замирая от страха и устремив взгляд на Сэла, медленно отодвинула стул и поднялась с отрешенным видом. «Ну, иди же, козочка, иди». Затем, не поднимая глаз, обошла стол. «Так, девочка, правильно». Пересекла столовую и остановилась возле спинета, спиной к публике.

— Map... Марко, — начала она дрожащим шепотом, — я не могу.

— Девочка, — процедил Сэл сквозь стиснутые зубы, — никогда не показывай публике зад, пока не заработаешь на это право.

Она вдруг заговорила по-португальски, видимо, от волнения.

Он понял: она пытается ему объяснить, что не в состоянии петь.

— Напомнить первую строку? — спросил Сэл, сосредоточенно глядя на свои руки.

— Что? — в ужасе прошептала она.

Наконец он взглянул на нее:

— Забыли первую строку?

Она медленно покачала головой.

— Тогда повернитесь к слушателям.

Она кивнула и с трудом, преодолевая робость, двинулась к микрофону. Шестьдесят пар глаз уставились на нее, будто шестьдесят дул, готовых извергнуть огонь.

— О... — вырвался у девушки вздох отчаяния.

— Изи, — прошептал он, — вы лучше всех, кого я когда-либо слышал. Вы будете звездой, понимаете? Понимаете, черт возьми?

Повернувшись к публике, Изабель едва заметно кивнула. Ей казалось, что она стоит на краю пропасти.

— Итак, — продолжал Сэл, — вступайте сразу после отсчета: три, шесть, два, пять... Начали!

Много песен есть на свете о любви, -

неуверенно начала она, -

Но, увы, они не для меня...

В небе есть счастливая звезда,

Но, увы, она не для меня...

Гул пронесся по толпе, словно легкий бриз прошелестел палой листвой.

— Вы только послушайте!

— Это дочка Джемелли? Изабель подошла к микрофону.

— Мне кажется, я уже слышала этот голос, Джордж. Кого он напоминает?

— Одну черную певицу.

— Точно!

— Она — чудо, ты не находишь? — сказал кто-то на хорошем английском.

— Редкий талант!

Разодетая бразильская матрона коснулась руки Джованни Джемелли.

— Ваша дочь великолепно поет. Вы можете гордиться ею.

Джемелли от удивления не мог прийти в себя и слушал с открытым ртом.

— Эй, кэп, вы не думаете, что девочка замечательно поет? — обратился кто-то к Маклишу.

Маклиш промолчал, и хотя губы его сложились в некое подобие улыбки, глаза были злыми, как у быка.

— Кого же она напоминает? — по-нью-йоркски прогундосила миссис Лейбарман.

— Билли Холидей, — проворчал наконец капитан с таким видом, словно проглотил яд..

— Билли Холидей! Совершенно верно.

— Никогда бы не подумала, глядя на нее.

Сэл проиграл легкое изящное соло в середине песни и посмотрел на Изабель. Она ответила ему полным нежности взглядом. Он улыбнулся и подмигнул ей, чего никогда прежде не делал. «Ты их достала, девочка. Они полюбили тебя».

Изабель снова запела:

Я была глупой, влюбленной...

Она вспомнила их репетиции и, дважды повторив последнюю строку, закончила первую песню. Все зааплодировали. И громче всех Маклиш, который подошел к Изабель и, положив ей руку на талию, пытался занять ее место у микрофона.

— Похлопаем малышке Джемелли. Она замечательно поет. Благодарю вас...

Сэл заиграл следующую мелодию — медленный блюз. Маклиш бросил на него угрожающий взгляд. Гнев горячей волной захлестнул Сэла. «Не становись у меня на пути. Не доставай меня, старина». Он вдруг представил себе «вальтер» Даго Реда, спрятанный под одеялом на койке.

— Пусть она споет! — закричал кто-то.

Маклиш, выдавив из себя улыбку, повернулся к пассажирам:

— Эй, а не пора ли подумать о розыгрыше приза?

— Плевать на приз, Мак. Нам барахла хватает. Пусть девочка еще споет.

— Еще!

Маклиш еще шире заулыбался, казалось, его толстые щеки вот-вот лопнут.

— Вы правы. Как насчет еще одной песенки, мисс? — спросил он Изабель, бросая злобные взгляды на Сэла.

Не обращая внимания, Сэл кивком головы указал Изи на микрофон, и Маклишу ничего не оставалось, как вернуться к столу. Изабель подошла к микрофону, коснулась его кончиками пальцев, закрыла глаза и снова запела. Уже со второй строки она покорила слушателей и очаровывала их все больше и больше. Теперь они были целиком в ее власти. Куда девалась ее нервозность? Ее робость? Казалось, она всю жизнь пела перед публикой.

И люди поверили в искренность ее исполнения. Это было написано на их лицах в мерцающем пламени свечей. Они горячо сочувствовали девушке с разбитым сердцем, жестоко обманутой вероломным возлюбленным, о котором пела Изабель. Изабель состоялась. Великая певица. А не просто посредственность, которая способна передать лишь слова, а не сокровенный смысл песни. Как ей удалось так быстро овладеть мастерством? Сэл не в силах был этого понять. В начале семидесятых в Нью-Орлеане был гитарист, подросток. Маргинал, бродяжка. Куда-то он исчез на год, а потом вновь объявился. Теперь это был настоящий музыкант, и, слушая Изабель, покорившую всех этих богатых стариков, Сэл невольно вспомнил о гитаристе. Конечно, Изабель — это совсем другое. Нечто потрясающее. Она ведь совсем ребенок и нигде не училась, а поет как профессиональная певица. У нее не только великолепный голос, не только врожденный талант, но еще и способность передать слушателям саму идею песни, заставить их сопереживать. Эти старики, больные и жеманные, давно забывшие и первую любовь, и первую разлуку, сейчас вспоминали свою юность. И тем ужасней показалась им старость с ее болезнями, и одиночеством, и душевными муками. Изабель разбередила их раны. «Настоящая волшебница», — думал Сэл, когда девушка закончила песню под возгласы одобрения и бурные аплодисменты.

— Чудесно, — вопил маленький старичок, совсем лысый, пытаясь встать на ноги. — Замечательно!

— Браво, брависсимо!

Пассажиры свистели и едва не отбили себе ладони, как подростки на концерте рок-музыки.

«Похоже, ты их достала, — размышлял Сэл, — жаль, они не покупают пластинок. Но ничего, мы достанем и остальных». Словно угадав его мысли, Изабель, сияющая, повернулась к нему.

— Я же говорил, они вас полюбят, — закричал Сэл, стараясь перекрыть шум, и заиграл новую песню — свою. Он слушал, как поет Изабель, и пытался представить себе ее голос в будущем. Она станет великой артисткой. Голос Билли Холидей только трамплин в музыку восьмидесятых годов. Даже сейчас, когда он играл для Изабель и про себя пел вместе с ней свою новую песню, в его голове, словно фрукты в саду, вызревали новые мелодии. Это будут баллады, трогающие до слез и вселяющие надежду в сердца, и шальные танцевальные ритмы, когда невозможно удержать, задницу на стуле...

— Великолепно! — завопил плешивый старичок. И тут Сэл умудрился рассмотреть сквозь плотное кольцо окружавших Изабель пассажиров, что она ему улыбается. Каждый старался коснуться ее нежной кожи, ощутить теплоту и юность, причаститься к ее таланту.

— Невероятно!

— Потрясающе!

Изи вертелась во все стороны, стараясь не упустить его из виду.

— Почему вы скрывали от нас свой талант?

— Вы профессиональная артистка?

— Я хочу купить вашу пластинку! У вас есть пластинки?

— Эта последняя песня просто чудесная. Я никогда ее раньше не слышала.

До Сэла донеслись слова Изи:

— Ее написал Марко. Правда, прекрасная песня?

Сэл почувствовал, как его распирает от гордости.

— Это вы написали сами? — заорал на всю столовую плешивый старичок, обращаясь к Сэлу.

«Хантер, маленького ублюдка зовут Хантер».

— Да, я, — просипел Сэл, следя за Изабель в окружении целой толпы пассажиров. Они гладили ее руки, ее пышные волосы, а она их благодарила и счастливо улыбалась. Впервые за многие годы Сэл почувствовал себя значительным и сильным. Никогда еще он не смотрел с таким восторгом на женщину.

— Я написал ее здесь, на борту «Антонии», — ответил он плешивому.

— Правда? — Хантер никак не мог успокоиться. — Чертовски хорошая песня. Настоящий хит. Это будет настоящий хит.

— Хотелось бы надеяться, мистер Хантер. Мне кажется, что...

Толпа вдруг расступилась, пропуская Джованни Джемелли, который ковылял к дочери. Он бросил пристальный взгляд на Сэла и остановился перед дрожащей Изабель. Страсти улеглись, теперь все взгляды обратились на отца и дочь. Сеньор Джемелли удивленно покачал головой, с гордой улыбкой взглянул на дочь и раскрыл ей объятия.

— Ты — гений!

— О, папа! — воскликнула Изабель. — Тебе понравилось?

Джованни просиял.

— Очень понравилось. Видишь? Я плакал. Ты — настоящая артистка. — Он еще шире раскрыл объятия. — Надеюсь, ты не будешь стыдиться своего бедного отца, когда станешь знаменитостью?

— О, папочка! — вскричала она и обвила его шею руками. — О, папочка...

По столовой понеслись ахи и охи.

Сэл улыбался с нежностью в сердце, наблюдая за этой сценой, пока взбешенный Маклиш не прошипел ему в ухо:

— Жду в своем офисе, мистер Толедано! Немедленно!

Капитан побагровел от гнева и даже пил виски, что редко себе позволял.

— Что вы, черт возьми, о себе вообразили, мистер?

«Медовый месяц окончился, — подумал Сэл. „Мистер“ — так Маклиш обращался к членам команды, когда злился на них. — Больше никаких привилегий. Я теперь — член команды, как и все».

— Это мой корабль, мистер. Вам известно?

— Конечно, кэп. Я просто подумал...

— Подумали, мистер Толедано. Но не за это вам платят! — Маклиш благоухал виски и «киской» Мэгги Пуласки. — Я плачу тебе, чтобы ты играл. Играл для меня, только для меня! На моем корабле никто больше не должен петь! — Маклиш вопил, как рассерженный ребенок, и Сэл отступил.

«Не теряй этой работы, — сказал он себе. — Она тебе нужна. Тебе нужен этот корабль».

— Босс, почему вы...

— Кто разрешил девчонке петь на моем корабле? Отвечай!

— Ну... понимаете, я думал... э... я думал, что...

— Она не вдруг появилась из публики. Эта потаскушка. Кое-кто ее чертовски хорошо подготовил!

«Следи за выражениями, старый блядун». Сэл почувствовал, как кровь бросилась в голову.

— И она пела песню, которую ты написал! А я и не знал, что ты пишешь песни! — Профессиональная гордость Маклиша была уязвлена: им посмели пренебречь!! — Ты ни разу не попросил меня спеть твою песню, хотя бы одну! — Маклиш метался по каюте, поглощая виски, и, прежде чем Сэл успел ответить, погрозил ему пальцем. — Не смей больше подходить к спинету без моего разрешения, ясно? И к звуковой системе тоже. Это моя собственность!

— Конечно, кэп...

— И мне плевать, что эта полукровка, эта проститутка трясет перед тобой своим задом!

«Ах ты, проспиртованный америкашка! Не смей говорить о ней, как...»

— Я не потерплю, чтобы кто-нибудь из команды так обращался со мной, мистер. И нечего зубы скалить!

«Никто не вправе так разговаривать со мной. Не для того я умер и снова воскрес. Не могу больше выносить это дерьмо».

Но вместо этого Сэл вполне миролюбиво сказал:

— Она спела всего одну-две песни, капитан. Какое это имеет значение?

— Какое это имеет значение? Какое имеет значение? — взорвался Маклиш, вплотную подошел к Сэлу и ткнул пальцем в закрытую дверь. — Мистер, вы выставили меня дураком, — злобно шипел он. — Выставили дураком перед всей командой! Моей собственной командой. — Он повысил голос: — И перед мистером Соломоном Линдерманом и его супругой.

Сэл недоумевал.

— Солли Линдерман? Какого черта?..

— О, вы, оказывается, не все знаете, мистер шоу-бизнес. К вашему сведению: Сол Линдерман — крупнейший агент в Майами, и он хочет записать меня! — Маклиш постучал пальцем в грудь. — Хотел попросить, чтобы ты мне аккомпанировал, а ты... — Он негодующе посмотрел на Сэла.

Ситуация показалась Сэлу не только забавной, но и унизительной. За кого принимает его этот бездарный козел!

— Капитан, — заговорил Сэл. Голос у него был хриплый, тяжелый. — Солли Линдерман пришел ко мне в тот самый вечер, когда мы отошли от Антверпена. И теперь чуть ли не каждый день я выслушиваю нудные военные сводки о том, как в сороковых годах он устраивал концерты знаменитых оркестров. Знаменитейших. В сороковых. Понимаете, что это значит, капитан? Это значит, что Солли Линдерман — уже стар и живет со своей старенькой душкой женой в чудесном коттеджике в Форт-Лодердейл. Вот и все. Вы меня поняли?

Маклиш снова рассвирепел.

— Нет, мистер, вам известно далеко не все, это уж точно. Так слушайте же. У мистера Линдермана очень хорошие связи с индустрией развлечений в Майами, и он поможет...

— Боже мой, капитан! — вскричал Сэл. — Неужели вы всерьез надеетесь, что кто-нибудь станет платить вам деньги за ваше пение?

Маклиш задрожал и выпучил глаза. Он был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова. А Сэл продолжал:

— Здесь на корабле публика принимает все. Ей просто некуда деться. Но поверьте мне, Джексон, ни один идиот не захочет платить за ваш визг!

Тут Маклиш не выдержал, перегнулся через стол и схватил Сэла за лацканы фрака.

— Убери свои вонючие лапы, — со свистом прошипел Сэл, словно ядовитая змея, прежде чем ужалить, — не то я размозжу твои мозги по этой затраханной каюте.

Маклиш понял, что Сэл не шутит, и застыл на месте. А Сэл вдруг представил себе, как уперся дулом «вальтера» в живот Маклиша и нажал на спусковой крючок. Кровь потекла по руке, когда девятимиллиметровая смерть прорвала кишки капитана и селезенку, застряв в позвоночнике. Маклиш обмяк, как пустой мешок, и со стоном распростерся на полу. Эта картина не вызвала у Сэла отрицательных эмоций, напротив, вселила в него уверенность.

И вот тут-то Сэл понял, что в «Толл Колд Уан» потерял нечто большее, чем некоторое количество крови.

Несколько мгновений, показавшихся Сэлу вечностью, Маклиш в упор смотрел на него, затем отпустил.

— Завтра, когда корабль причалит в Рио, — сказал он холодно и властно, — вы уберетесь отсюда до того, как по трапу спустится новый пассажир. Я не желаю вас больше видеть. А теперь — вон.

* * *

Сэлу не потребовалось и пяти минут, чтобы сложить вещи. Чемодан и рюкзак. Несколько рубашек. Пара или две брюк, фрак. Даже дерьмовых бритвенных принадлежностей не было — он носил теперь бороду. Дешевый одеколон, зубная паста, дезодорант, портативный проигрыватель, несколько книг из судовой библиотеки и семь с половиной тысяч американских долларов в банкнотах. И конечно, полуавтоматический девятимиллиметровый «вальтер».

Сэл сидел на краю кровати и сосредоточенно рассматривал «вальтер», проклиная себя. «Надо же было все испортить. Собственными руками. Теперь у меня нет ничего: ни укрытия, ни работы. Я все послал к черту. А ведь мог оставаться здесь хоть всю жизнь или по крайней мере до того времени, как скоплю достаточно денег, чтобы начать все сначала. И капитан ко мне хорошо относился, ценил как музыканта. А что я буду, черт возьми, делать теперь? Где я найду работу в этой задроченной Бразилии? Ведь я не знаю и десятка слов на испанском, или португальском, или на каком они там говорят. Из-за сумасбродной девчонки с голосом падшего ангела. Я все бросил. Иисусе, ты слышал, как она пела сегодня? Ты слышал? Поверь, я никогда ничего подобного не слышал. Откуда это у нее? Такая глубина понимания, такая чистота чувств, такая выразительность, такая мелодичность, такая, такая... душа? Кто она? И что я буду без нее делать? Влачить жалкое существование? Ее талант — как радиация. Или что-то в этом роде. Она зажгла во мне огонь. Пробудила вдохновение. Как же я смогу теперь...»

В дверь тихо постучали. Должно быть, Изабель. Удивилась, что я не пришел ночью на главную палубу поздравить ее и сказать «до свидания» перед прибытием в Рио. Он ничего не сможет ей объяснить. Ведь это его проблемы. Пусть будет доволен тем, что неделю-другую поработал с ней. Кто знает, может быть, именно с их встречи и начнется ее блестящая карьера? Нет. Нечего обольщаться, но как она пела его песню! Как божественно пела!

В дверь снова постучали, и тихий мужской голос произнес:

— Извините.

А может быть, это Маклиш? Продумал ситуацию и решил оставить его на корабле? Сэл быстро сунул «вальтер» под матрац и шагнул к двери. «Не задирай нос, — сказал он себе. — Не вздумай оскорблять капитана». С деланной непринужденностью Сэл отпер дверь.

В ярко освещенном коридоре, опираясь на палку, стоял Джованни Джемелли.

— Мистер Толедано, если не возражаете, я хотел бы с вами поговорить.

Сэл был совершенно обескуражен. Вот уж кого он не ожидал увидеть у своих дверей. Что привело сюда этого безобразного, изуродованного старика? Сэлу неприятно было на него смотреть.

— Да, конечно, пожалуйста... Но нам запрещено принимать пассажиров в своих каютах. — «Что за глупости я говорю?»

Джованни Джемелли улыбнулся.

— Не думаю, что эти правила распространяются на таких стариков, как я. Кроме того, по лестницам очень трудно взбираться. Почему бы нам не поговорить в вашей каюте?

— Конечно, сеньор Джемелли, — он быстро оглядел каюту, — но здесь очень тесно... — Сэл отступил, пропуская старика.

— Все нормально. — Улыбка не сходила с лица Джемелли. — Я займу не очень много места. — Он стоял, ожидая, когда Сэл пригласит его сесть.

— О, — произнес Сэл, наконец-то придя в себя, — здесь нет стула.

Джованни кивнул на кровать.

— Конечно, сеньор. Садитесь сюда. — Сэл торопливо закрыл и задвинул под койку чемодан.

— Вы тоже садитесь. У меня болит шея, когда я поднимаю голову.

Сэл снова вытащил чемодан и устроился на нем. Не очень надежно и не очень удобно.

— Сложили вещи, — констатировал Джованни Джемелли, — капитан вас уволил.

— Вы уже знаете? — удивился Сэл.

Джованни пожал плечами и развел руками — жест типичный для итальянца.

— Если вы богаты, к вам приходят и все рассказывают. Пусть даже вам неинтересно. А теперь давайте познакомимся как полагается. Я — Джованни Джемелли. — Он протянул скрюченную руку. — А вы...

— Марко Толедано. — Рука старика была холодной и костлявой, как лапка у цыпленка.

— Вы из Америки? — Джованни сложил руки на набалдашнике.

— Из Канады.

— Итальянец?

— Да, мои родители из Палермо.

— А... — Джованни поднял брови. — Говорите по-итальянски?

Сэл покачал головой.

— Могу только заказать еду.

— Или трахнуть девочку?

«К чему он клонит?» — удивился Сэл.

Словно угадав его мысли, Джованни с улыбкой произнес:

— Мистер Толедано, я пришел сюда, чтобы поблагодарить вас.

— Я... Поблагодарить меня? За что, сеньор Джемелли?

Джованни снова улыбнулся и вздохнул. Потом обвел взглядом каюту.

— У вас нечего выпить? Коньяк или еще что-нибудь?

— Только «Джек Дэниелз».

— Конечно. Если американец может...

— Я канадец.

— Конечно, конечно. Почему бы старому человеку не смочить горло?

Сэл налил два стакана и один протянул старику. Но только было собрался опрокинуть свой, как Джованни сказал:

— Позвольте произнести тост.

Он поднял стакан и произнес:

— За Изабель.

— За Изабель, — повторил Сэл. «Почему он здесь? Что, черт возьми, ему нужно?»

Джованни отпил из стакана и, сжимая его в руке, снова оперся о набалдашник.

— А она правда хороша. Верно?

Сэлу давно хотелось поговорить с кем-нибудь о своем тайном открытии. Так почему бы не с ее отцом?

— У нее есть все, чтобы стать одной из лучших. Одной... из самых... лучших.

Джованни с гордостью улыбнулся, как и положено отцу.

— По-моему, она прелестна. Я все время думал об этом, когда она пела. У меня даже мурашки по телу забегали. Это было такое... такое чувство! Но я сказал себе: отец Изабель не может, не может... — Он не мог подобрать нужного слова.

— Быть беспристрастным?

— Да, да, именно это я и хотел сказать. Ведь она моя дочь, как я могу быть... — И снова запнулся, видимо, забыл слово.

— Беспристрастным, — подсказал Сэл.

— Да, да. Но когда все стоя ей аплодировали и кричали — поймите меня! — я уже больше не сомневался в том, что она хороша.

— Не просто хороша, а великолепна! Необычайна. Видите ли, мистер Джемелли, я в шоу-бизнесе с четырнадцати лет. Но такого таланта никогда не встречал. Никогда. И пожалуй, больше не встречу.

Джованни никак не мог выбрать удобное положение и все время вертелся на койке. С тех пор, как десять лет назад у него случился первый приступ артрита, боль ни на минуту не оставляла его.

— Как вы думаете, Марко? Могу ли я вас так называть? Почему талант проявился у нее именно сейчас? У нее никогда не появлялось желания петь. Или брать уроки пения. Почему она... она... как вы говорите, расцвела только сейчас? Почему?

Сэл пожал плечами.

— Кто знает. — Он задумался на мгновение и сказал: — Должно быть, пришло ее время. Вот и все. Одни звезды начинают раньше, другие — позже. Сейчас у Изабель, ну как бы вам это объяснить, пробили ее внутренние часы, в общем, в этом роде.

Джемелли нахмурился и пристально посмотрел на Сэла.

— Вы так думаете?

Сэл кивнул.

— Да, думаю.

Джемелли мрачно покачал головой.

— Ошибаетесь.

«Странный старик. Чертовски странный старик».

— Это вы пробудили чудесный голос ее сердца, вы. — Старик ткнул пальцем в Сэла. — Я пришел поблагодарить вас. — Старик поднял стакан. — Спасибо, мистер Толедано.

— Марко, — сказал Сэл. В его голове поднялся целый рой мыслей: "Не исключено, что он поможет мне.

Познакомит меня с каким-нибудь владельцем ночного клуба или еще с кем-нибудь. Выхлопочет разрешение на работу".

— Марко, — снова заговорил Джованни. — Я искал вас после того, как Изабель спела, но вы уже ушли. Я сразу хотел поблагодарить вас. Поблагодарить за смех моей дочери. За улыбку на ее лице. Вы видели эту улыбку, Марко?

«Ее отец, этот клоп, совсем как ребенок».

— О да, я думаю...

— Эта улыбка, ведь вы ее видели... — Глаза Джованни потеплели и увлажнились. — Эта улыбка идет прямо из души моей Изабель. Я знаю, знаю мою маленькую девочку, люблю и понимаю ее, и сегодня, после того, как она спела и все окружили ее, и потом, когда она улыбалась, я знал, что моя Изабель счастлива. Никогда в жизни я не видел, чтобы моя дочь так улыбалась. И я понимаю ее чувства. Сегодня моя Изабель счастлива. Впервые в жизни. И это сделали вы. — Он палкой указал на Сэла.

— Мистер Джемелли, — скромно возразил Сэл. — Вы мне льстите. — «Если бы это что-нибудь значило. Если бы это хоть что-нибудь значило». — Я думаю, что...

— Нет, — решительно заявил Джованни, махнув рукой, словно отметая все возражения Сэла. — Только благодаря вам моя дочь обрела радость жизни. Только благодаря вам.

«А у этого скрюченного старикашки есть и ум, и сила воли, и решительность. Карлик-мультимиллионер. Смекалки ему не занимать».

— Никто не знает так хорошо мою маленькую девочку, как я, Джованни. — Он помолчал, глядя на темную жидкость в стакане, и снова заговорил: — У моей девочки... у моей девочки была очень трудная жизнь.

«Дочь богача. Какая у нее, черт возьми, трудная жизнь?»

Джованни поднял глаза на Сэла.

— Она так несчастна, моя девочка. Вы даже не можете себе представить. Марко, — Джованни наклонился к нему, — она росла без матери. — Джованни замолчал.

«Еще бы, конечно, не могу!» Воспользовавшись молчанием старика, Сэл поинтересовался:

— А... а почему вы не женились снова, сеньор Джо...

Джованни не ответил и продолжал свою мысль:

— Мне даже в страшном сне не снилось, что у моей малышки не будет матери. — Казалось, Джованни говорил сам с собой, глядя на Сэла невидящими глазами. — Какое горе! Какая боль! Какое одиночество! — Он приложил к своей груди скрюченную руку. — Моя Изабель. Она потеряла мать в день своего рождения. — Джованни взболтнул виски. — В этом я виню себя.

«Должно быть, она была великолепная женщина, — подумал Сэл, — раз он до сих пор о ней вспоминает».

— Так что понимаете, Марко, когда моя Изабель улыбается вот так, от всего сердца, мне это приносит огромную радость. — Старик усмехнулся, и на лице его появилось выражение какой-то мрачной гордости. — Как это могло случиться, Марко, что жизнь такого калеки, как я, скрасили две самые прекрасные женщины?

Сэл молчал, не мешая Джованни выговориться. К чему старик клонит? Ведь неспроста все это Сэлу рассказывает...

— Моя жена... моя жена была... э... как солнце, поднявшееся над океаном. Понимаете? И дочь тоже — как солнце. Но солнце порой закрывают тучи, и тогда начинается шторм. Понимаете? Назавтра солнце снова проглянет, и океан успокоится, но сегодня, сегодня... — Джованни пожал плечами и тряхнул головой. — Понимаете? Я плохой отец, Марко. Я слишком люблю свою дочь. Да, я сам во всем виноват. Не могу наказывать девочку. Какой же я после этого отец? — Он воздел руки к небу и с трудом продолжал: — Настоящий отец должен наказывать свою дочь. Я же не наказал ее даже тогда, когда, семилетняя, на дне рождения у подруги она растоптала все подарки, потому что они предназначались не ей. Что я за отец, если даже прикрикнуть на нее не решаюсь? Ей было тринадцать, когда она попала в полицию за то, что в поселке Роцинха купила у мафиози макону. В пятнадцать она занималась любовью с садовником прямо в машине. — Джованни сокрушенно покачал головой. — А потом убежала из школы и связалась с ангольским дипломатом. Ну какой я отец? Я слишком ее люблю. Я сам во всем виноват. Я, как это вы говорите, человек никчемный. Не могу быть с Изабель строгим, как того хочет моя сестра Ангелина. Ну не могу. Стоит ей взглянуть на меня своими большими печальными глазами, и я сразу вспоминаю ее мать и ничего не могу с собой сделать! Я — банкрот. — Он осторожно потер свои ревматические руки. — Как отец — я полный банкрот.

Наступило молчание. Первым его нарушил Джованни. — В сердце моей дочери поселилась тоска. Много, много тоски. Порой она запирается в комнате и часами — понимаете? — часами рыдает. Во всем доме слышно. Доктора говорят, что это такая... такая депрессия — маниакальная называется. Но это все от тоски. Вот здесь, — он коснулся своей груди. — Великая тоска и огромный гнев, Марко. — Он отпил из стакана виски. — И в этом нет ничего удивительного. Ведь с самого рождения она осталась без матери. — Он повернулся к Сэлу. — Так что понимаете, Марко, я не мог не поблагодарить вас, когда увидел, как моя дочь улыбается. Увидел ее счастливое лицо. Впервые в жизни. Grazio[17], сеньор Толедано. Вы так много сделали для нее и для меня.

«О'кей, я — великолепный человеческий экземпляр. Ну и что же я заслужил?»

— Марко, я хочу кое о чем вас попросить, о'кей? «О'кей!»

— Станьте учителем Изабель. Чтобы из нее получилась певица. Вы же учили ее все это время на корабле, она мне рассказывала. Все равно капитан вас уволил. Верно? А я вам предлагаю работу. Что скажете?

«Вот это здорово. Я буду иметь укрытие, да еще учить Изабель!»

— Не знаю, право, сеньор Джемелли. У меня уйма предложений со всего света. Я вот сижу и думаю, какое из них принять.

— Да, да, — кивнул сеньор Джемелли, — знаю, вы прекрасный музыкант, очень известный, но поймите, речь идет о моей дочери. Это для меня очень важно. Очень. Я буду вам хорошо платить.

Сэл улыбнулся:

— Уверен, сеньор, мы договоримся.

— Скажу вам сразу: вы будете жить в одной из квартир компании Джемелли де Жанейро и у вас будет автомобиль. Это, как говорится, хлебные.

Сэл улыбнулся.

— Чаевые.

— Si[18], чаевые. Совершенно точно. — Он насколько мог выпрямился и протянул Сэлу маленькую, похожую на лапку руку. Сэл пожал ее.

— Скажите, Марко, какие у вас планы в отношении Изабель? Она ведь очень способная, да? Настоящая артистка. Что ей нужно прежде всего? Сцена? Опера, да? До-ре-ми-фа-соль? Да? Занятия, занятия, занятия — это primo[19], нет?

— Конечно же не-е-е-ет, — протянул Сэл.

— Нет, нет, — с готовностью поддакнул Джованни. — Я такой глупый. Изабель не какая-нибудь оперная корова. Толстая и жирная. Она прекрасна, как сверкающая звезда. Кинозвезда. Первым делом вы возьмете ее в ночной клуб, чтобы она пела там самбу, а? — Его глаза сверкали. — Вся Бразилия будет от нее без ума.

Сэл задумчиво почесал шрам под бородой.

— Нет, сеньор Джемелли, — сказал он серьезно. — Видите ли, Изабель, возможно, бразильская гражданка, но певица она американская.

— А-а-а... — протянул Джованни, сдвинув брови и пытаясь осмыслить то, что говорил ему Сэл.

— Видите ли, сеньор Джемелли, ночные клубы не самое подходящее место для начинающей певицы. Ночные клубы, дискотеки, бары — все это не музыкальный, а алкогольный бизнес. На первом месте там торговля спиртным, а не музыка, понимаете? Не хочу, чтобы Изабель начинала на этой... помойке.

— А-а-а, это интересно, — произнес Джованни, сделав вид, что понимает, и внимательно глядя на Сэла.

— Нужны пластинки, сеньор Джемелли. Индустрия пластинок. Кассеты. Вот единственно правильный путь.

Это и есть музыкальный бизнес. Вот с чего я хотел бы начать. — Глаза Сэла горели энтузиазмом. — Привести Изабель в студию, сделать несколько записей... Хотя бы четыре песни, все новые. Три танцевальных ритма и баллада, пожалуй, это самая лучшая смесь — и затем предложить записи в какой-нибудь крупный музыкальный центр...

— Верно, — согласился Джованни. — В Нью-Йорке, Голливуде...

«Нет, нет. Мне еще не время возвращаться в Штаты».

— Лучше в Лондоне, сэр.

— А у вас там есть деловые партнеры?

— Конечно. К тому же английский рынок широко открыт для новых дарований. Понимаете, что я имею в виду? Америка — крепкий орешек. — «И опасный». — Сначала мы утвердимся в Англии, а потом завоюем Штаты.

— Понимаю, понимаю... Но скажите мне, Марко, готова ли Изабель ко всему тому, о чем вы говорите? Ну, скажем, записываться на пластинки? Я знаю, она очень хороша. И все-таки...

Сэл долго смотрел на Джованни, раздумывая, как ему лучше ответить.

— На этот счет у меня есть своя маленькая теория, сэр. Я считаю, что некоторые певцы рок-н-ролла — немногие, очень немногие, иногда "один на целое поколение — должны быть записаны в самом начале карьеры. — Чтобы придать словам особую важность, Сэл всем телом подался вперед. — Элвис, Джеки Уилсон, Отис Рединг, «Битлз» — все они вошли в первую десятку прямо из углового кафе. Потому что обладали редким даром и были уже сложившимися певцами, настоящими профессионалами. Талант не зависит от возраста. Так что прежде всего студия. Вот, что нужно всем без исключения певцам рок-н-ролла. А у Изи именно такое дарование.

Джованни склонил голову набок.

— Изи?

Сэл улыбнулся:

— Всего лишь псевдоним.

Вдруг Джованни как-то странно взглянул на Сэла:

— Марко, нам нужно кое-что выяснить.

«Черт побери, о чем это он? Хочет сказать, чтобы я держался подальше от его дочери? Эта Изабель — та еще штучка».

— У меня к вам один вопрос.

— Слушаю вас, сеньор Джемелли.

Джованни беспокойно задвигался, неловко переставляя палку.

— Дело щекотливое.

«Ну, давай же, старина, выдай мне хорошенькое наставление».

— Пожалуйста, сеньор Джемелли, спрашивайте о чем угодно.

Глаза у Джованни были темные и печальные — настоящий Иисус Христос на кресте.

— Марко, скажите, у вас СПИД?

Сэл удивленно уставился на Джованни, затем до него дошло. Он запрокинул голову и громко расхохотался.

Книга пятая

РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО — НОЯБРЬ

Рио напоминал публичный дом. Длинный, расположенный на извилистом берегу бордель. Даже океан, обрушивающий свои волны на узкую песчаную полосу Копакабана-Бич, источал запах обильной горячей спермы, растекающейся по темным бедрам взмокшей от пота потаскухи. И как в любом бардаке мира, где жаждущие утоляют свой сексуальный голод, здесь на каждом шагу случаются убийства и изнасилования, причем на глазах у всех.

Тощие чумазые подростки группами бродят по набережной, с вожделением поглядывая на часы и фотоаппараты туристов, направляющихся на теплый песчаный берег. Ночью таксисты мчатся на красный свет, только бы не останавливаться на каком-нибудь сомнительном перекрестке, где их могут ограбить.

Из окна апартаментов на седьмом этаже собственного дома «Джемелли де Жанейро», выходящего на Копакабану, Сэл мог наблюдать, как проститутки, прячась за припаркованными машинами, крадутся к какому-нибудь отелю, в то время как маленькие полицейские машины тупо кружатся рядом, без конца сигналя синими огнями. Сэл уже понял, что девицы совершенно не боятся ареста, а прячутся от вымогателей и сутенеров. На холмах Рио гнездятся многочисленные гетто: представители среднего класса, как и Сэл, живут в квартирах без особого комфорта, чтобы не враждовать с утратившими всякую надежду бедняками.

В душные вечера Сэл прогуливался по широкому, выложенному мозаикой из черно-белых плит променаду вдоль Копакабана-Бич; полчища проституток напоминали ему тараканов: они были столь же многочисленны, сколь и наглы. Блондинки, брюнетки всех цветов и оттенков, они заигрывали с ним, хватали за брюки, подсаживались за его столик в кафе, предлагая свои услуги и весьма сомнительные развлечения с женщинами самого разного возраста. Сэл улыбался, отшучивался, с четырнадцати лет у него установились деловые контакты с проститутками, так что в их обществе он чувствовал себя легко и непринужденно. Когда же их назойливость становилась просто невыносимой, он предпочитал откупаться от них деньгами, причем платил гораздо больше, чем чумазым оборванцам за бумажные кулечки с орехами, которые они жалобным голосом навязывали туристам в открытых кафе. Но орехи стоили совсем дешево, и Сэл не оставался в накладе.

Крусадо, мелкая местная валюта, котировалась чрезвычайно низко по отношению к доллару. Расплачиваясь иногда за обед, за майку с эмблемой тукана или за проезд в кебе, он мысленно переводил соответствующую сумму в доллары и бывал весьма смущен тем, что оставляет огромные чаевые. Уровень инфляции составлял 40 процентов в месяц, 1300 процентов в год. И день ото дня возрастал. Казалось, в стране вот-вот наступит анархия, за которой неизбежно последует восстание. Атмосфера была наэлектризована до предела, в воздухе витал горький запах крови, готовой пролиться в любую минуту, и тем не менее на улицах ни днем ни ночью не умолкал веселый смех. Караибки, разгуливающие по пляжу в микробикини, были, по мнению Сэла, самыми сексуальными женщинами из всех, которых ему доводилось когда-либо видеть. Их голые ягодицы блестели на солнце, отливая золотом, загорелые груди колыхались при ходьбе; так же, как профессиональные проститутки, они готовы были ублажить первого встречного, стоило ему пожелать.

Рио и впрямь был публичным домом.

* * *

Запись осуществлялась в сверхсовременной 32-канальной цифровой студии, расположенной в высотном здании в районе Фламенго, у залива Сугарлоуф. Драм-машина «Роланд R-8», шестнадцатибитовый сэмплер «Акай S-1000», эмулятор на жестком диске и рояль «Ямаха» были соединены с компьютером с помощью MIDI-интерфейса, который позволял Сэлу играть на одной лишь клавиатуре, подключая ее к разным синтезаторам.

Все дорожки Сэл записал сам — ударные, бас, многочисленные наложения партий духовых инструментов, гитарные аккорды и соло. Слава Богу, что его мать умудрялась всеми правдами и неправдами добывать хотя бы пять долларов, чтобы каждую неделю платить обучавшей его игре на фортепиано мисс Тибо — этой страхолюдине старой деве, воспылавшей к нему любовной страстью, и, к его ужасу, не оставлявшей его в покое.

Сэл записал четыре песни, балладу и две танцевальные мелодии, которые в свое время начал записывать на «Антонии», а завершил здесь. Танцевальные мелодии служили музыкальными заставками в джазовом ритме, в которых порой отчетливо выделялись звуки, напоминавшие удары мяча об стенку, и ритмы, побуждавшие слушателей вертеть задницей, — словом, эта музыка возбуждала, но запомнить ее было совершенно невозможно. Когда же начались вокальные записи Изабель, стало очевидно — они одухотворяли всю композицию, обеспечив ей высочайший класс. Заурядные мелодии диско зазвучали пронзительным гимном. Как и предполагал Сэл, Изи нашла себя здесь, в студии. Так было угодно Судьбе. Таково было ее предназначение в жизни. И теперь настала пора ее записать. Через год, а может, через полгода она будет петь иначе, более ровно, более уверенно, может быть, более профессионально, и все же не так, как сегодня. Нынешнее ее исполнение было подлинным волшебством. Дарованный ей природой голос звучал свободно и ярко. Сэл объяснил ей, как следует исполнять его песни, потом перешел в контрольную кабину к Пауло, бразильскому инженеру по звукозаписи, и стал слушать, стараясь не пропустить ни единого нюанса, ни единой ноты. Она пела в модном тогда плавном стиле Билли Холидей, и Сэл был в восторге.

— Кто эта девушка? — поинтересовался Пауло. — Какой великолепный голос! Ее лицо кажется мне знакомым.

— Изабель Джемелли, дочь Джованни, — пояснил Сэл.

— Конечно! — воскликнул инженер. — Дочь Джемелли.

Накачавшись крепким бразильским кофе и дешевым перуанским кокаином, они почти три недели работали по четырнадцать часов без выходных. Несмотря на усталость, голос Изабель становился все сильнее, все лучше звучал, будто все эти годы она сдерживала его и он только ждал возможности вырваться на волю и воспарить к невиданным высотам, и все благодаря поддержке Сэла.

Он сидел в контрольной будке за большой стеклянной перегородкой, следя, как она, слегка поддерживая руками наушники, поет перед мощным студийным микрофоном, и пел вместе с нею, только не вслух, про себя.

И когда что-то не устраивало его в ее исполнении, когда та или иная музыкальная фраза звучала не так, как прозвучала бы в исполнении Сэла Д'Аморе, он прерывал запись, шел в студию и объяснял Изабель, что от нее требуется, а она внимательно слушала, и в ее огромных глазах светился живой интерес ко всему, что здесь происходило; таким образом со второй или третьей попытки Изабель удавалось передать в своем исполнении интонации Билли Холидей, Сэла Д'Аморе и тысячи других звезд — Чаки, Ареты, Эллы Стива, — которые ей довелось услышать и записать на своеобразном магнитофоне — то есть в собственной памяти. И все оттенки их голосов сливались, словно в хоре богинь, взаимопроникая, синтезируясь в этом величественном, одухотворенном, поразительном голосе. В нем было что-то новое, неподражаемое, присущее только ей, Изабель.

* * *

Прошли три напряженных недели, и перед заключительным, самым ответственным этапом, когда отдельные части записи сводятся воедино, они решили денек передохнуть. Это была суббота. Именно тогда между ними и возникла первая размолвка. Они пили кока-колу под навесом, украшенным гирляндами кокосовых орехов, у ларька с прохладительными напитками на Ипанема-Бич.

Загорелые молодые мужчины на пляже с азартными возгласами, игравшие в свой любимый футбол, собрали многочисленных зрительниц.

— Нет, — решительно заявила она. — Нет.

Дувший с моря жаркий ветер растрепал ее длинные, выгоревшие на солнце волосы. Потемневшее от загара тело, едва прикрытое бикини, было стройным и гибким, но еще не сформировавшимся и чуть полноватым, как у крепкого подростка.

— Боже мой, Изи, весь мир знает Джемелли. Весь мир. Почему же не использовать его имя?

— Все тогда скажут, что как певица я ничего не стою, что это отец сделал меня знаменитой, что он купил мне популярность.

— Послушай, Изи, думаешь, так просто получить контракт? Вообразила, что его заключают с первым встречным? Если нам удалось сделать удачный хит, значит, появился еще один великий талант и это может служить залогом в музыкальном бизнесе?

Она отвернулась, не желая отвечать.

— Нет, я так не думаю. Тут приходится учитывать массу вещей. Главное — не упустить время. Получить контракт — значит точно рассчитать, что, когда и кому петь. Ловить миг удачи. Это своего рода азартная игра. И тут все средства хороши. А то, что я единственная наследница основателя «Дома Джемелли де Жанейро» — короля кожаных изделий, может только помешать. Это интересно. Это увлекательно. Это сулит сексуальные радости. Это... Нет, Марко! — продолжала она сердито, сдернув с лица солнечные очки. — Я хочу выступать под именем Изабель. Просто Изабель. Без фамилии, как, например, Мадонна или Принц. — Она провела рукой по волосам, и он заметил, что она не бреет волос под мышками. — Изабель. Изабель. Мне нравится, а тебе — нет?

«Боже мой, — негодовал Сэл, — не закончена еще запись ее первого ролика, а она уже возомнила себя знаменитостью».

— Послушай, Изи, мода на имена без фамилий давным-давно прошла. — С минуту он молча разглядывал ее. — А какая девичья фамилия у твоей матери?

Она прикрыла глаза ладонью и покосилась в его сторону:

— Девичья фамилия матери? Мендес.

Сэл подумал.

— Нет, не пойдет. В мире известен только один бразилец, Сержио Мендес. И не надо, чтобы тебя воспринимали как некую модернизацию Бразии 1966 года.

Изабель стала листать лежавший на столе ярко иллюстрированный журнал.

— Всем в мире известно, кто такой Пеле, — рассеянно заметила она.

Сэл потягивал теплую кока-колу.

— А кто такой Пеле?

Она опять прикрыла глаза рукой и взглянула на него, желая убедиться, что он не шутит, а потом рассмеялась вполне добродушно.

— Ну конечно, вы, американцы, считаете свою страну пупом земли!

— Я — канадец. Канадец.

Она передернула плечами:

— Канадец, американец, не все ли равно. Взгляни-ка, Марко. — Она подвинула журнал к нему. — Прочти эту статью.

Сэл, щурясь, посмотрел на залитую солнцем страницу.

— Что это?

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ» — гласил крупный заголовок. ЯНВАРЬ 25 — 30. КАННЫ.

— Читай! — потребовала Изабель.

— Ежегодный съезд продюсеров, писателей, артистов и распространителей музыкальной продукции всего мира! Сюда съедутся представители восьмидесяти шести стран! Деловые контакты и грандиозные сделки, — прочитал он. — Э, минуточку! — Выступления знаменитых артистов! Симпозиумы и презентации! — Опустим эту муть! — Ежегодный конкурс телевизионных клипов, показанных по национальному телевидению. — Это уже интересно. Ниже следовал список десяти победителей ежегодного конкурса, ставших знаменитыми и преуспевающими в музыкальной индустрии.

«Потрясающе!» — подумал Сэл, обнаружив среди победителей несколько знакомых и довольно громких имен.

— А где этот самый Каннез? — спросил он.

— О, Марко, — Изабель укоризненно покачала головой. — Ты что, никогда не слышал о Каннах?

— Ах, да. Это в... в...

— На Ривьере. Во Франции.

«Прекрасно. Прекрасно. Пусть где угодно, только не в Штатах». Он вернулся к заголовку статьи. Январь 25 — 30.

Словно угадав его мысли, она спросила:

— Думаешь, успеем подготовиться?

— Должны успеть, — улыбнулся Сэл.

У него появилась надежда и в тоже время тревога.

— Думаешь, я уже могу выйти на сцену, Марко? Могу рассчитывать на успех?

Сэл откинулся на спинку шаткого металлического стула.

— Мало сказать успех. Ты приведешь всех в восторг. — В этот момент о стол ударился футбольный мяч, опрокинув бокалы и бутылки. Легкий стул под. Сэлом перевернулся, и Сэл, не успев вскочить на ноги, шлепнулся спиной на песок.

— О, Марко, — смеясь, воскликнула Изабель. — С тобой все в порядке?

Не теряя достоинства, Сэл поднялся на ноги и стал стряхивать с брюк песок.

— Посмотрел бы ты, Марко, какой забавный у тебя был вид.

Он зло пробормотал «ха-ха-ха» и увидел подходившего к ним великолепно сложенного и очень изящного молодого человека с шоколадной от загара кожей.

— Мои глубочайшие извинения. Я неудачно бросил мяч и... О, Изабель! Встретить тебя здесь я не ожидал.

Изабель мгновенно преобразилась, и это не ускользнуло от Сэла.

— Клаудио!

Они расцеловали друг друга в обе щеки.

— Я нашла швейцарскую школу... слишком... слишком швейцарскую, потому и убежала. — Она захихикала. — Но уже месяц, как вернулась назад.

— Почему же я ни разу не видел тебя на джазовых тусовках или в дискотеке Воадора? — У молодого человека были голубовато-зеленые глаза, под волосами на груди поблескивали капельки пота.

— Я делаю альбом. Разве ты не слышал? Все время в студии.

— Альбом? Не знал, что ты поешь.

Изабель игриво улыбнулась.

— Ты ничего не знаешь обо мне, Клаудио!

Сэл поднял мяч и бросил юноше. Клаудио ловко поймал его и внимательно посмотрел на Сэла.

— Клаудио, это мой продюсер, Марко Толедано.

Юнец протянул руку и поздоровался с Сэлом.

— Клаудио — мой старый друг, — объяснила Изабель.

— Как поживаете? — спросил Сэл.

— Нормально, — ответил Клаудио и полностью переключился на Изабель, встал на колени рядом с ее креслом, положил руку ей на плечо, и они начали разговаривать по-португальски о чем-то интимном. Изабель наклонилась к нему, коснулась пальцами его руки. Сэл с минуту смотрел на них, потом отвлекся, тщетно пытаясь собрать сломанный стул и водворить на прежнее место. Он снова взглянул на молодую пару. Юноша что-то говорил Изабель, скользя руками по бикини и нежно глядя на ее грудь. Большие темные очки скрывали выражение лица девушки. Оба были молоды, непосредственны, как дети, играющие на солнце. Сэл не спускал с них глаз несколько секунд и вдруг, размахнувшись, швырнул стул на пятидесятигаллонную железную бочку для масла. Испуганный грохотом, молодой человек поднял голову.

Сэл ехидно ухмыльнулся:

— Жаль, не попал.

Клаудио выпрямился и посмотрел на Изабель.

— Я позвоню тебе, — проговорил он, даже не взглянув на Сэла, подхватил мяч и на ходу бросил радостно закричавшим друзьям.

Сэл взял стул от другого столика и, досадуя, поставил на место прежнего.

— Ты всегда позволяешь мужчинам так с тобой обращаться, и еще при всех?

Изабель сдвинула свои солнечные очки на темя и удивленно на него посмотрела.

— Марко, ты ревнуешь?

— Нет, — решительно ответил Сэл. — Просто считаю это неприличным.

Она слегка нахмурилась.

— Кто дал тебе право меня поучать? Даже отец этого не делает.

Руки Сэла нервно дрожали, когда он ставил на место бутылки и стаканы, сметая со стола тающие кубики льда.

— Я... это выглядит неприлично. — Он предостерегающе поднял палец. — Заруби себе на носу. Кто занимается шоу-бизнесом, постоянно на виду у публики. Надеюсь, ты поняла меня?

— Марко, я выросла здесь.

— Не имеет значения. Кстати, кто этот парень?

— Друг детства, — проговорила она и, решив его поддразнить, добавила: — Давнишний любовник.

— Давнишний любовник? Да ему не больше двадцати, а тебе шестнадцать. Когда же ты успела?

Она положила на стол очки.

— Марко, пожалуйста, не учи меня жить.

— Но ты однажды дала мне это право. Помнишь, на корабле. Обещала во всем меня слушаться.

Изабель пристально на него посмотрела. Сквозь детские черты проглянула спокойная уверенность женщины.

— Я имела в виду профессию, а не личные дела. Сэл вертел в пальцах пачку сигарет.

— А я и говорю о профессии, Изи. Здесь все важно, любая мелочь. Тебя могут назвать шлюхой. И в конце концов ты ею станешь.

— Зря волнуешься. И, прости, но ты, кажется, ревнив.

Сэл закурил.

— Ошибаешься, меня интересует только дело. Мы ведь партнеры, не так ли? И я забочусь о своих капиталах.

Изабель несколько мгновений пристально изучала его, потом надела очки и не спеша поднялась. Ее телу была присуща врожденная красота, внушающая благоговейный трепет, как, скажем, водопад в джунглях, ягуары, нежащиеся на солнце, или какой-нибудь экзотический цветок.

— Пойдем, я хочу кое-что тебе показать.

Она вела по извилистой дороге красный «Форд-эскорт ХРЗ» с опускаемым верхом, видимо, это была излюбленная марка избалованных дочек богатых кариока, вела быстро даже по стандартам Рио. Они промчались вдоль Ле-Блона, затем по шоссе, петляющему у подножия скалистых холмов, попали в Сан-Корнадо с его огромными, обращенными к океану отелями в стиле Майами, и свернули в сторону от побережья, в горы, в такое место, которого не найдешь на карте Рио-де-Жанейро.

— Вот она, Роцинха, — сказала Изабель, кивнув на раскинувшееся на склоне гетто, к которому они быстро приближались. — Одна из самых больших трущоб в мире. Здесь живет миллион бедняков. Моя мать родом отсюда.

Машина Изабель на большой скорости промчалась мимо грузовика со всяким хламом, карабкающегося по крутому серпантину Авениды Нимейер. Шофер посигналил ей, а чумазые рабочие, облепившие борта машины, весело закричали:

— Изабель... Изабель!

Девушка нажала на клаксон, помахала рукой и с улыбкой повернулась к Сэлу.

— В Роцинхе меня все знают, и в Рио тоже. Но здесь особенно. А скоро, благодаря тебе, узнают во всем мире! — крикнула она.

— Тебе этого хочется?

— Да! Да!

«Я могу этого добиться, — подумал Сэл, — конечно же могу».

Изабель припарковала автомобиль на обочине трущобного пригорода. Гетто со своими маленькими улочками, точнее переулками, напоминало муравейник или общину из другой эры, живущую на скале.

Узкие пыльные тротуары кишмя кишели угрюмыми мужчинами, полуголыми ребятишками всех цветов и оттенков, злыми полудикими собаками. Сэл обернулся и посмотрел туда, откуда они приехали — на многоэтажные отели Сан-Корнадо и простирающийся за ними океан.

— Не правда ли, эта панорама стоит миллион долларов? — Изабель весело рассмеялась. — И ею могут любоваться самые бедные жители Рио. А теперь, — Изабель указала на полицейский фургон, припаркованный у обочины ста ярдами выше, — взгляни вон туда.

Полицейские в коричневой униформе разговаривали с двумя девчонками-тинэйджерами.

— Они не посмеют показаться в Роцинхе, — сказала Изабель. — Их там закидают камнями. Или просто убьют. — Она подошла к Сэлу. — Десять лет назад здесь не было ни электричества, ни воды, ни сточных канав, правительство ничего не делало, а местная мафия помогла осветить улицы и дома, провести воду. Так что жители теперь защищают гангстеров. Мафия продает кокаин, оружие, все что угодно, но преступников никто не выдаст полиции.

— Значит, мы приехали сюда за наркотиками?

Изабель загадочно улыбнулась.

— Может быть, Марко.

К ним подбежала целая орава ребятишек.

— Изабель, Изабель! — радостно кричали они. Их чумазые лица светились любовью.

— Ах вы, мои хорошие! Что вам сегодня дать? Денежку или сладости?

— А мне денежку.

— А мне и то и другое.

Изабель притворилась сердитой.

— Кто хочет все сразу, признавайтесь?

Послышалось дружное хихиканье, после чего одна из милых девчушек сказала:

— Мигель! Мигель хочет все сразу.

— Кто из вас Мигель? — с напускной строгостью спросила Изабель, подбоченившись.

Дети переглянулись. «Никто не хочет указывать на него пальцем, — подумал Сэл. — Здесь, пожалуй, недолго схлопотать и по носу».

Наконец из толпы, потупившись, но с гордой улыбкой вышел высокий чумазый мальчуган в майке с эмблемой «Guns & Rosses». «Это игра. Они наверняка проделывали это и прежде».

— Это ты Мигель? — спросила Изабель.

Мальчуган молча кивнул.

— Послушай, Мигель, когда-нибудь ты разбогатеешь, потому что осмеливаешься просить больше, чем тебе предлагают.

Она взяла из-под сиденья в машине плотно набитый бумажный пакет и вернулась к детворе.

— Вот здесь и денежки, и сладости.

В ответ послышались ликующие крики детворы.

Оделив каждого плиткой шоколада и монетой в один крузейро и поручив им сторожить машину, Изабель повела Сэла вниз по склону по пыльным улицам в центр гетто.

— Ты понял, Сэл, о чем мы говорили? — спросила она.

— Я понял, что они любят тебя.

— Это благодаря моей матери. Она стала настоящей легендой в Роцинхе: родилась здесь, а вышла замуж за богача. Но, увы, после свадьбы не прожила и года. Они считают, что я принесу им удачу.

«И мне тоже», — подумал Сэл.

— Взгляни на них, — сказала Изабель.

Жители Роцинхи, заметил Сэл, вовсе не выглядели подавленными. Напротив. Жизнь здесь била ключом. Обивочные мастерские под открытым небом, крошечные бакалейные лавки, в которых продавалось все — от жевательной резинки до пива, авторемонтные мастерские, где делали пригодным к употреблению все, что выбрасывали на свалку более состоятельные кариока.

— Нет на свете лучших людей! — воскликнула Изабель. — Но никто из них не смог выбраться отсюда.

— Никто?

— Никто. — Она остановилась, и на губах ее появилась все та же загадочная улыбка. — Никто, кроме моей мамы.

Тем временем они подошли к покосившейся хижине ярко-голубого цвета на краю обрыва, заваленного мусором, и Изабель забарабанила кулаком в облупившуюся голубую дверь.

— Открывай, старая свинья, — кричала она по-португальски. — Небось опять напилась и валяешься там в грязи!

Изабель продолжала барабанить, пока дверь не открылась. На пороге, жмурясь на солнце, появилась неряшливая толстуха.

— Изабель, внучка? Это ты?

Одутловатое, болезненно-бледное лицо старухи напоминало испорченную сосиску, от нее исходил мерзкий запах пота и спирта.

— Это ты, моя любимая внученька?

Изабель пропустила Сэла вперед.

— Да, это я, старая шлюха. Посмотри, кого я к тебе привела. Это мой продюсер и автор песен. Хочет сделать из меня известную певицу. Теперь мои пластинки будут покупать во всем мире.

Непомерно толстая старуха с трудом протиснулась в дверь хибары. При ярком свете дня она казалась еще безобразней. Необычайных размеров платье было все в пятнах.

— Внученька, моя любимая внученька, — причитала старуха. — Я знала, что ты не забудешь свою бедную бабушку. — Она приблизилась к Изабель. — Что ты мне привезла?

Изабель порылась в бумажном пакете и достала пачку крузейро, скрепленных резинкой.

— Вот твои проклятые деньги, старая ведьма. Деньги, которые ты получаешь за меня от калеки.

Она швырнула пачку Марии Мендес, своей «бабушке», но та замешкалась, к тому же плохо видела. Деньги угодили в щеку старухи и, отскочив, упали на землю.

— О, — простонала Мария Мендес, глядя под ноги.

— Послушай, старая шлюха, — продолжала Изабель, — он тебе нравится? Красивый, не правда ли?

— О, — снова простонала старуха, заметив наконец валявшуюся на земле пачку, и с мольбой посмотрела на Изабель.

— Прошу тебя, сделай милость, подними деньги.

— Нет уж, толстая корова, сама подними.

Старуха, не сводя глаз с купюр, ткнула в них пальцем и заголосила. Слезы ручьем текли по ее лицу.

— Прошу тебя. Прошу, — скулила она подобно ребенку.

Сэл не знал португальского, но понимал, что Изабель издевается над старухой. Он поднял деньги и, укоризненно взглянув на Изабель, протянул деньги Марии Мендес.

Изабель вызывающе, в упор смотрела на него.

— Спасибо, спасибо, — сквозь слезы шептала старуха, прижимая руки Сэла к груди. — Большое спасибо.

Брезгливо поморщившись, Изабель тряхнула головой и пошла прочь. Глядя ей вслед, Сэл с трудом высвободил руки — старуха вцепилась в них мертвой хваткой.

* * *

Вскоре они вернулись к машине — неподалеку мальчишки играли в футбол.

— Моя мать ее ненавидела, и я ненавижу.

Изабель сидела в машине, глядя прямо перед собой, сердито поджав губы. Обычно она казалась значительно старше своих лет, а сейчас выглядела шестнадцатилетней девчушкой.

— Изи, но она ведь немощная, несчастная старуха.

Изабель резко повернулась к нему, лицо ее дышало ненавистью:

— Она торговала моей матерью, словно рабыней, сделала из нее проститутку.

Сэл всплеснул руками.

— Послушай, может, я что-то не понимаю? Тогда объясни все по порядку. Может, ты имеешь в виду своего отца, а не мать?

Изабель вставила ключ зажигания, и мотор заработал.

— Я не желаю об этом говорить.

Красный XR3 развернулся и покатил вперед.

— Ладно, — крикнул Сэл, перекрывая шум мотора и встречного ветра. — Давай поедим где-нибудь. Я умираю с голоду.

Лицо Изабель озарила улыбка. Она словно засветилась вся изнутри.

— О, Марко, ведь сегодня суббота! В этот день полагается есть фейхоаду.

— Что, черт возьми, за фейхоада?

— Национальное бразильское блюдо. И я знаю, где его лучше всего готовят!

* * *

На вершине горы, в нескольких минутах езды от Роцинхи, на окраине Гавен, среди высоких деревьев, находилось самое живописное место в округе. Здесь Джемелли построил себе особняк, отгороженный от улицы высокими пальмами и глухой стеной.

Пока машина поднималась по извилистой подъездной дороге, Сэл думал не столько о красоте местности, сколько о великолепии самого поместья. И о его баснословной цене.

* * *

Поместье находилось на высокой горе, откуда был виден дом, в котором жила мать Изабель. Неудивительно, что она понравилась старику. Он увидел ее однажды из своего лимузина, и в нем взыграла страсть. Его можно понять, если Изабель на нее похожа. Ставлю шесть против пяти, что к своей красоте она была еще и «крепким орешком». Точно такая же в точности, как ее дочь. Сэл никогда прежде не встречал женщину — ЖЕНЩИНУ? — подобную Изабель, хотя их у него было немало: интеллектуалки, чокнутые и заурядные сексапилки. Только с Изабель они не шли ни в какое сравнение. На корабле он было подумал, что она в его власти и стоит приложить некоторые усилия, чтобы достичь желаемого. Возможно даже, она согласилась бы принадлежать ему. Впрочем, Сэлу Д'Аморе ни одна женщина не принадлежала. Он был пассивной стороной, чем-то вроде «мишени для женщин». Они понимали это, обычно пообщавшись с ним несколько минут.

— Это Зумира, — объявила Изабель, ласково обнимая полную черною женщину. — Она вырастила меня. Была мне как мать.

«Богатые белые дети и черные матери», — подумал Сэл. Они стояли в просторной, с высоким потолком кухне в «Доме Джемелли», и дразнящий аромат, исходивший от готовящейся на плите пищи, пробудил у Сэла аппетит. Изабель и Зумира, заболтавшись, забыли о Сэле и, спохватившись, расхохотались.

Сэл попытался выдавить из себя улыбку.

— Э-э... что вас так развеселило?

Покатываюсь от смеха, Изабель ответила:

— Зумира любит низкорослых мужчин, среди любовников, говорит она, им нет равных.

Сэл решил себя защитить.

— Ну, сто шестьдесят восемь сантиметров не так уж и мало.

Все еще смеясь, Изабель взяла его за руку и повлекла за собой в огромную гостиную.

— Зумире понравилась твоя внешность.

Ведя Сэла по просторному холлу, она гладила сквозь тонкую ткань рубашки его плечо. Жаркий день был на исходе. За высокими зашторенными французскими окнами стали сгущаться сумерки. Изабель включила боковой свет и усадила Сэла на длинный белый диван. Всего раз или два бывал он в подобных домах, и то в качестве пианиста, а не гостя.

— Еда будет подана через несколько минут, — сказала девушка, направляясь к стойке бара, набитого до отказа бутылками с изысканными напитками. — Я приготовлю тебе чего-нибудь выпить. — Она скривила губы и типично по-американски бросила: — Что будешь пить, Мэк?

— А у тебя здорово получается, — похвалил ее Сэл, откинувшись на подушки дивана. — Слух у тебя просто великолепный, у одного на миллион бывает такой. Посмотри, Изабель, есть там «Джек Дэниелз»?

Она оглядела бутылки.

— У Джованни Джемелли есть все!

Она подала ему бокал и примостилась на диване рядом. Ее тело соблазнительно вырисовывалось под широченной майкой.

— А где сам синьор Джемелли? — поинтересовался Сэл, отпив из бокала.

Себе Изабель налила красного вина, пригубила бокал и облизала свои пухлые губы.

— Отец уехал по делам. В Сан-Паулу. — Она улыбнулась. — Вся прислуга, кроме Зумиры, разошлась по домам. Ведь сегодня суббота. После обеда я отвезу ее в Роцинху — она живет там с мужем. — Девушка поджала под себя ноги и, свернувшись калачиком, прижалась к плюшевым подушкам дивана и смотрела на Сэла прищурившись.

— Итак, Марко, боишься лишиться невинности?

Сэл не поверил своим ушам. Ей всего шестнадцать? Этой сучке шестнадцать?

— Невинность, хм, — улыбнулся он, — я давно потерял ее, не помню где и когда. — Сэл потягивал свой «Джек Дэниелз». — Я многого боюсь. Только не девушек.

«Давай, давай, продолжай в том же духе! Подожди минутку — ты этого хочешь? Она — именно то, что тебе нужно?»

Изабель продолжала испытующе смотреть на него. Потом подняла свой бокал.

— За нас, Марко, за нас.

Сэл кивнул.

— Я пью за нас.

* * *

Соус «фейхоада» был приготовлен из черной фасоли с кусочками соленой свинины, пряной колбасы, свиными отбивными и котлетами. Гарниром служил белый рис и всевозможные овощи, обильно сдобренные специями.

— Убойное блюдо! — воскликнул Сэл, в третий раз беря из стоявшего на столе керамического горшка.

— Никогда не видела, чтобы ты ел с таким удовольствием, Марко.

Они были одни в столовой за огромным столом для торжественных приемов. Изабель зажгла высокие свечи в серебряных подсвечниках, включила магнитофон, и зазвучала «Боже, благослови дитя» в исполнении Билли Холидей.

— Должно быть, ты очень голоден, — сказала она многозначительно, с явным сексуальным подтекстом.

— Нет, просто очень вкусно, — пробормотал он с набитым ртом. — Если приготовить соус из других компонентов, будет похоже на блюдо, которое я ел в Нью-Орлеане, из красных бобов и риса. Бобы отваривают, а потом прямо в кастрюле ставят на несколько дней в холодильник, чтобы зацепенели, как в «фейхоаде». — Сэл взял бутылочку с острой приправой и полил содержимое своей тарелки. — Эта штука похожа на соус «табаско».

Глаза у Сэла блестели, когда он цеплял вилкой рис с бобами и, не в силах сдержать восторга, вздыхал:

— Мм... мм... ух!

Изабель уже поела и, откинувшись на спинку стула, смотрела на Сэла, потягивая вино.

— Марко, ты часто вспоминаешь Нью-Орлеан. Видимо, жил там и хорошо его знаешь?

Сэл поднял голову от тарелки.

— Да. Я выступал там. Оттуда и начинал.

Изабель подалась всем телом вперед, уперев локти в стол.

— Должно быть, это чудесное место. Всюду музыка, ночная жизнь, красивые темнокожие люди.

— В Нью-Орлеане то же самое говорят о Рио. В мире все везде одинаково. Не так ли?

В этот момент в дверь заглянула повариха и что-то сказала Изабель.

— Я отвезу Зумиру домой, — откликнулась Изабель, — у нее болен муж. — Она поднялась со стула.

— Когда кончишь есть, — она усмехнулась, — точнее, если вообще кончишь есть, можешь осмотреть дом, прими душ — словом, делай что хочешь. Можешь даже вздремнуть. В любой из спален, которые не заперты, хорошо?

— Хорошо, Изи, — произнес Сэл, продолжая жевать, — большое спасибо.

Через минуту хлопнула дверь, раздалось знакомое урчание XR3, и по стене дома скользнул луч света от передних фар. Сэл не двинулся с места, свечи мерцали. Из усилителей лились тихие мелодии джаза. Он доел свою «фейхоаду». «Фейхоада». Бобы и рис. Здесь она ничуть не лучше, чем в Лос-Анджелесе. И все-таки я с радостью ел бы эту фигню без конца.

Он вытер кусочком хлеба остатки соуса с тарелки и заглянул в горшок. Черт побери, надо остановиться, пока не лопнул. Он громко рыгнул, допил вино, оставленное Изабель. Ну и еда! Налил себе еще порцию «Джека Дэниелза». На столе оказалась коробка с сигарами. Он осторожно открыл ее. Кубинские. Что может быть лучше! Взял одну, чиркнул настольной зажигалкой и закурил.

С сигарой в зубах и бокалом «Джека Дэниелза» в руке Сэл пошел осматривать дом. Черт побери! До чего красиво. Я мог бы себя заставить быть здесь счастливым.

Он осмотрел все до единой комнаты, оказавшиеся незапертыми. Ну и громадина! Бог мой! Ровно музей.

Невозможно себе представить, что здесь живут люди.

Что здесь живет Изи.

Дверь в комнату, видимо, служившую синьору Джемелли кабинетом, была открыта.

Сэл заглянул внутрь и вошел. Полированная мебель с кожаной обивкой, книги, безделушки, огромный глобус на штативе. Сэл встал посреди комнаты и, поворачиваясь на каблуках, внимательно осмотрел каждую вещь. Да, думал Сэл, сразу видно, что это кабинет важной птицы, а не какого-нибудь там заурядного типа. На стене висела картина в импрессионистском духе, с изображением попугая, примостившегося на кривой ветке дерева. Сэл некоторое время разглядывал ее, пока не сообразил, что это была эмблема фирмы Джемелли де Жанейро. На каждом шагу ему попадалась эта торговая марка. Возможно, совсем скоро он сможет делать там покупки.

Сэл отыскал свободную спальню с ванной, разделся и принял душ. Стоя под струей горячей воды, он спрашивал себя: «Какого черта я здесь? Что собираюсь делать с этой девицей?» Все. Абсолютно все. Он желает этого.

Он вытерся огромной пушистой простыней, завернулся в нее и растянулся на большой двуспальной кровати. Вот это, черт побери, жизнь! Весь день записываешь на студии прекрасную музыку, после чего приходишь домой в такой вот особнячок. К девице, подобной Изи. Он зевнул и повернулся на бок. Сигару и бокал с виски оставил на ночном столике вместе с часами. Дешевенькими, фирмы «Каспо», купленными в Монреале, светящимися так, что он смог разглядеть в темноте спальни и время и дату: 10.37. Суб. Нояб. 26. Сэл закрыл глаза и мгновенно забылся сном.

* * *

Он проснулся внезапно и сел на краю кровати, спустив ноги. Ему приснилась мать. Точнее, ее похороны. Ему тогда было шестнадцать. Он стоял в дальнем конце Ритуального зала, в похоронном бюро, принадлежавшем Ламано, Нано и Фалло, где происходило прощание с телом покойной. Ее родственники сидели рядком у стены, неловкие деревенские жители, протестанты. Его кузина, девушка лет восемнадцати, буквально пожирала его глазами. И вот где-то в 2.30 ночи, когда полуночники в Нью-Орлеане еще бодрствовали, а родственники так и уснули, сидя на скамье у стены, она повела его вниз, в демонстрационный зал, где, прислонившись к одному из выставленных на продажу гробов, они стали целоваться взасос. Наконец он не выдержал, сорвал с девушки юбку, расстегнул брюки и яростно овладел ею. Оргазм наступил почти мгновенно, и, помолившись, он мысленно произнес: «Прости меня, мама».

Проснулся он весь в поту, как был с обернутым вокруг тела полотенцем. По стене скользили тени раскачивающихся на ветру пальм. Он взглянул на часы: 11.43. Где Изи? Где Изабель? Он выглянул в пустой холл и услышал шум воды в душе.

— Изи?!

Она не ответила. Он крикнул погромче:

— Изабель!

Она опять не ответила. Наверное, не слышит. Он отошел от двери и, взяв сигару, снова сел на кровать. Пошарил в ящике ночного столика, но спичек не нашел. Снова взглянул на часы: 11.44. Суб. Нояб. 26. Чем примечателен этот час или этот день? Что его тревожит? 11.44. Суббота. Поздний вечер 26 ноября. Конец месяца. Последняя суббота ме... Ну конечно же! Вспомнил! В последнюю субботу каждого месяца... Санто Пекораро ждет его в баре «Сазерак» и «Фьерменстр»... в бывшем рузвельтовском отеле, в Нью-Орлеане. Ждет Сэла, если у последнего возникнет в чем-нибудь нужда. Думаешь, он все еще ждет тебя?.. Спустя десять месяцев? Безусловно, Санто прождет еще и сто лет, если пообещал. Сэл, разумеется, ни в чем не нуждается, многое в его жизни переменилось, но как было бы здорово поболтать с Санто, сказать ему, что он обретается теперь в проклятущем Рио-де-Жанейро, а в данный момент пребывает в доме Джованни Джемелли с его дочерью, которая сейчас принимает душ. Санто просто умрет, услышав такое! Интересно, в Нью-Орлеане меньше на два часа или на три?

Сэл крикнул:

— Эй, Изи, я позвоню, ладно? — Она не ответила, но Сэл поднял трубку: он ведь спросил разрешения, а значит, можно звонить.

Вся процедура заняла у него не более пяти минут. Сначала он вызвал оператора, говорящего по-английски, затем заморского оператора и, наконец, коммутатор в Нью-Орлеане. Потом подключился бразильский оператор, прозвучали шесть или семь звонков, после чего на другом конце провода кто-то поднял трубку, и Сэл услышал знакомую разноголосицу бара, такую обычную в субботнюю ночь.

— "Сазерак", — послышался в трубке далекий мужской голос с типичным нью-орлеанским акцентом. Сэла захлестнула волна ностальгии. «Вот именно. Погляди вокруг, ты, осел».

— Алло, говорите, — продолжал человек на другом конце провода уже не столь вежливым тоном.

— Санто Пекораро там?

— Не знаю, сейчас посмотрю. — Трубка глухо стукнула о стойку бара.

«Интересно, он там? Думаешь, Санто действительно ждет твоего звонка? Прошло столько времени, и ты думаешь...»

Кто-то поднял трубку, и Сэл услышал голос Санто:

— Кто... кто это?

— Угадай...

На другом конце провода легкое замешательство, и потом:

— Ваш голос мне не знаком.

— Это потому, что Даго Ред взял слишком громкий аккорд и...

— Минуточку, — прервал его Санто, и в следующий момент Сэл услышал, как он сказал бармену: — Фил, я хочу поговорить из твоего офиса, — и снова к нему: — Подожди, я перейду к другому аппарату.

Несколько минут в трубке слышался многоголосый шум бара, потом раздался щелчок. Санто поднял трубку второго аппарата и сказал:

— Подожди, пока он положит трубку.

И опять Сэл с минуту слышал приглушенный разговор, звуки музыкального автомата, смех, и лишь потом, когда Фил положил трубку, Санто воскликнул:

— Сэл! Сэл!

— Угадай, где я?

— Сэл, Господи, друг мой...

— Ну, угадай!!!

После короткой паузы Санто сказал:

— Сэлли, я не умею отгадывать загадки...

— Я в Рио-де-Жанейро, представляешь?!

— Сэл...

— Может, угадаешь, в чьем доме?

— Хватит, дружище! — Санто понизил голос. — Бога ради, что с тобой, черт тебя подери?

Сэл оторопел:

— Эй, Санто...

— Послушай, здесь говорят, что ты убил Реда Ла Рокка, а ты шесть месяцев спустя вдруг звонишь, чтобы задать двадцать идиотских вопросов.

— Я никого не убивал. Этот подонок хотел убить меня, но у него случился сердечный приступ.

— Как бы там ни было, Даго мертв и в его смерти обвиняют тебя.

— Что, черт побери, я должен был делать, позволить этому траханому мудаку задушить меня?

Санто ничего не ответил. Сэл слышал, как тот тяжело дышит на другом конце провода, в Нью-Орлеане.

Сэл между тем продолжал:

— Забудь об этом Венезия. Как Кэти? Как мальчики?

Последовало длительное молчание, потом Санто сказал:

— Разве ты не знаешь?

Сэл вдруг забеспокоился, заерзал на кровати.

— Что ты имеешь в виду, Санто? Ведь скоро год, как я уехал.

— Боже мой, Сэл, Боже мой.

«Что-то случилось. Очень серьезное».

Голос Санто звучал как далекое эхо, его шепот был подобен погребальной молитве.

— О Боже, Сэлли.

— Черт тебя подери, Санто! — заорал Сэл. — Скажи наконец, в чем дело?

— Я имею в виду твоего старика, Сэл, Джо.

«Джо Хак, Джо Хак. Вечно пьяный...»

— Что с ним, Санто? Он болен? Попал в больницу?

«Боже, Джо мог оказаться только в лечебнице для бедных. У него нет и десятицентовика для...»

— Джо умер, Сэл, — быстро сказал Санто.

— О, Господи. О, Господи, — выдохнул Сэл в трубку. — Бедный старый негодяй. — Сэл сделал паузу, надеясь, что Санто еще что-нибудь скажет. Но тот молчал, и Сэл спросил: — Что-то с печенью? Я говорил ему, что дешевая выпивка...

— Его убили, Сэл.

Давний страх возник из ночи и обуял Сэла. Давний страх, который ему удавалось подавить в себе в эти последние несколько месяцев, сковал его, вонзившись в спину холодными острыми когтями. Рука, сжимающая телефонную трубку, задрожала. «О, Боже. О, Боже!»

— Они считали, что он знает, где ты, куда уехал. Потом, когда ты убил Даго Реда...

— Я не убивал его! — заорал Сэл в трубку.

— ...тогда они прикончили его. Боже мой, Сэл, я думал, что ты знаешь. Ведь об этом писали все газеты.

«О, Боже! О, Боже!»

— О чем писали все газеты? — «Пожалуйста, не рассказывай мне об этом».

Санто медлил. Он не хотел говорить. «Не говори мне этого». И чем дольше молчал Санто, тем сильнее тряслись у Сэла руки. Словно в душную тропическую ночь ворвался леденящий холод.

Сэл услышал, как Санто шмыгнул носом — он плакал. «Не говори мне ничего. Не говори».

— Видишь ли, Сэл, — заговорил наконец Санто дрожащим от волнения голосом, — они подозревали, что он знает, где тебя можно найти. Они пытались заставить его говорить.

«О, великий Боже. Великий Боже. Божий сын, обитающий на небесах».

Санто уже не сдерживал слез, он плакал навзрыд, как младенец, и не мог вымолвить ни слова.

— Они пытали его, Сэл. О, Господи, жгли... тело... паяльником...

Сэла трясло. Ноги дергались, ударяясь о кроватную раму, приходилось держать телефонную трубку обеими пуками. Он живо представил себе, как пытали Джо. И не мог думать об этом. Бедного маленького Джо Д'Аморе, совершенно голого, привязали к стулу, он от страха обделался и забрызгал весь пол. Глаза едва не вылезли из орбит, он хватал ртом воздух. Ники Венезия, младший Венезия и, возможно, даже Малыш Джонни, все они терзали несчастного Джо, упиваясь его страданиями. Для этих негодяев не было удовольствия большего, чем мучить и пытать. Они распаляли себя до безумия, утоляя жажду крови и мести. Сэл снова заплакал.

— Я думал, ты видел кричащие заголовки газет...

Сэлу чудились крики отца, мольбы о пощаде. Он ощущал запах кала, дымящейся плоти. «О, Боже, Боже, Боже!»

Его охватил страх. И этот страх уже его никогда не покинет. Никогда больше он не сможет принимать жизнь как нечто само собой разумеющееся, не сможет наслаждаться ею. Теперь он хорошо знал: ничего этого больше не будет.

Сэл плакал. Слезы лились ручьем.

— Он... Джо не знал, где я.

— Не в этом дело. Раз ты убил Даго...

— Я не убивал! — завопил Сэл. — Не убивал!

— Сэл, — сказал Санто, — послушай меня. Оставайся там, где сейчас находишься. Слышишь? Тебе нельзя возвращаться. Никогда. И еще, Сэл, не звони мне. Я больше не буду ждать твоего звонка в последнюю субботу месяца. Береги себя, а мне надо думать о Кэти и мальчишках. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Санто...

— Говорю тебе, это не люди, а звери. Не связывайся с ними!

— Санто...

— До свиданья, Сэл. — Санто повесил трубку.

Сэла бил озноб, несмотря на душную ночь. Он так и сидел на кровати, не отнимая трубки от уха, пока не раздался сигнал отбоя. «О, всемогущий Боже, о, всемогущий Боже! — Он вскочил на ноги, зарыдал, будто захлебнулся водой. — О, Джо... Папа... пожалуйста, прости меня... О, всемогущий Боже».

Перед глазами проносились картины детства. Вот Джо покупает пятидолларовый лотерейный билет на ярмарочной площади — улыбается и крякает от удовольствия. «Я люблю фотографии кинозвезд крупным планом. Они лучше, чем живые женщины», — частенько говорил он. Со временем фотографии выгорали, теряли вид и заменялись свежими... Джо кричал, ловя ртом воздух, словно выброшенная на песок рыба, а взмокший от пота Ники Венезия жег паяльником его тело. «О, Господи. О, Господи. Пожалуйста, прости меня. Прости меня, отец».

— Марко? Марко? Где ты? — Вытирая полотенцем мокрые волосы, в дверях появилась Изабель в длинном белом халате.

— Вот ты где... Бог мой, Марко, что случилось?

Сэл отрешенно взглянул на нее, попытался что-то сказать, но зубы отбивали дробь, и вместо слов вырывались стоны.

Изабель бросилась к нему.

— Ты заболел, Марко? — Она откинула назад волосы, пощупала лоб. — Что случилось?

Вместо ответа он поднял телефонную трубку.

— Ты с кем-то разговаривал? Узнал что-то неприятное?

Все еще содрогаясь от рыданий, он выдавил из себя:

— Мой па... мой отец...

— Что отец? — спросила она, принимая молчавшую телефонную трубку из его дрожащей руки. — Что?

Он обратил к ней взгляд, полный мольбы. «Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста, помоги мне».

— ...он умер.

Она села рядом, обняла его за плечи.

— Очень сожалею, Марко. Очень. — Она нежно погладила его шею.

Рука у Изабель была теплой, ласковой. Слезы не помешали ему уловить исходивший от ее кожи запах мыла и шампуня от влажных прямых волос.

— Ты вернешься домой? — спросила она.

Он покачал головой: «Ни за что. Ни за что».

— Произошло это давно. А я узнал только сейчас. — И он зарыдал еще пуще, не в силах остановиться и унять дрожь в ногах. Он буквально захлебывался от слез, как испуганный младенец.

Изабель была потрясена. С ней самой случались приступы глубокого отчаянья, но она не знала, как в подобном случае помочь другому.

— Пожалуйста, успокойся. — Голос ее звучал тихо и ласково. — Пожалуйста, Марко, на тебя больно смотреть.

— Мне так тяжело. Так тяжело. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, прости меня.

— Все в порядке, Марко, — ласково говорила она, придвигаясь к Сэлу все ближе. Потом прижалась к нему, обеими руками обняла за шею и приблизила лицо вплотную к его лицу.

— Прошу тебя, успокойся, — прошептала она. Но Сэл был безутешен. Ее мокрые волосы разметались у него по плечам, а исходивший от ее тела сладостный аромат пробуждал желание. Она собрала губами застрявшие у него в бороде слезинки и принялась целовать ему шею, шрам вокруг нее. Это придало ему сил, хотя дрожь унять он никак не мог.

Она осторожно уложила его на постель. Прохладные простыни приятно коснулись тела. Сэл смотрел на нее в тусклом свете, проникавшем из холла.

— Не грусти, Марко, — шептала она, лаская пальцами его грудь и живот. Теплый ночной воздух, который Сэл громко, со свистом втянул в себя, когда она сдернула с него полотенце, ласкал его член, словно уста богини.

— Не грусти, любовь моя, — повторяла она, легонько пальцами касаясь его члена, который отзывался на каждую ее ласку.

Приподняв голову, Сэл наблюдал, как Изабель встала и отошла от кровати. Она улыбнулась ему и развязала пояс. Между распахнутыми полами белого халата он увидел ее смуглое тело. Легким движение плеч девушка сбросила халат. В полумраке кожа ее, казалось, сияла. У нее были широкие, довольно плотные плечи, маленькая упругая грудь, как у ее матери, гладкий, упругий живот. Детское тело, совсем как у школьницы, еще не оформившееся, щуплое, но ни одну женщину Сэл никогда не желал так, как ее.

— Изабель, — в волнении шептал он, — Изабель...

Она села на него верхом. И он почувствовал на плечах холод ее все еще влажных волос и прикосновение твердых сосков к его покрытой волосами груди.

— Изабель...

— Шш-ш-шш, — ласково шепнула она, ощущая, как его член вошел в нее, словно нож в кувшин с медом. Сэл растворился в ней, вдыхая запах исторгавшейся из нее влаги. Она напряглась, нежно зажав его член во влагалище, потом расслабилась, нежно выпустив его на свободу. Он ощутил холод отчуждения. Но она снова нависла над ним. С той же жадностью поглотила его член и опять отпустила.

— О, Боже, — стонал Сэл, — о, Боже. — Он забыл обо всем на свете. О Санто Пекораро. О Ники Венезия. О Джо Д'Аморе с его душераздирающим криком. О Джонни Венезия. Обо всем и обо всех. Даже о завтрашнем дне. Существовали только он и она. И эта ночь.

Он снова и снова погружался в нее. А она, упираясь руками в жесткий матрац, то зажимала его член, то отпускала. Неожиданно Сэл крикнул: «Нет!», схватил Изабель за узкие бедра и, с силой прижав к себе, вошел в нее насколько мог глубоко. Она вскрикнула от наслаждения, а он еще крепче прижал ее к себе. Тела их переплелись, и они стали кататься по кровати Сейчас сверху был Сэл. Он яростно врывался в нее, все выше и выше задирая ее согнутые ноги, пока колени почти не коснулись ее щек, и в исступлении вбивал, вбивал свой неутомимый член в ее лоно.

— Я люблю тебя! — без конца повторял он. — Я люблю тебя!

Она скользнула руками по его спине от затылка до талии и закричала, словно безумная, — наступила кульминация.

КАННЫ — ЯНВАРЬ

На открытках, продаваемых среди прочих сувениров в гостиничных ларьках, Канны обычно утопают в роскошной летней зелени, на песчаных пляжах полчища юных европейцев, а голубизна Средиземного моря сверкает под ярким солнцем. Но сейчас за разрисованными морозом окнами суровая зима. На открытках юные старлетки, с обнаженной грудью, наслаждаются ласковым теплом Лазурного берега. А сейчас здесь валит снег, на пляжах пустынно и сумрачно, убраны столы и стулья, выставленные летом возле роскошных, словно изваянных из сахара отелей, выстроившихся в ряд вдоль главного променада на взморье. Деревья потеряли листву и стоят голые и черные: пальмы поникли под ледяным ветром. Несколько кварталов, удаленных от фешенебельного взморья, собственно и являют собой серый, скучный, провинциальный городишко — Канны. А на побережье — законсервированный на зиму курорт, ожидающий летнего солнца. С самого утра Сэл сидел в маленьком кафе напротив Дворца фестивалей, попивая свой крепкий французский кофе. Вот уже час он наблюдал, как нарастает поток людей, стекающихся по узким боковым улочкам и устремляющихся к огромным стеклянным дверям Дворца. Сегодня утром начнет свою работу Международный музыкальный симпозиум, который продлится целую неделю. Сэл медленно помешивал свой кофе. «Чего ты ждешь? — спрашивал он себя. — Лучший случай трудно себе представить. Кто рано встает, тому Бог подает. Нерешительный всегда проигрывает. — Продолжая помешивать кофе, он мрачно улыбнулся про себя. — Чего ты боишься? Ведь не Венезия же поджидает тебя за углом. А всего лишь музыкальный люд. Целое собрание музыкантов. Таких, как Шринес».

Сэл закурил сигарету, наблюдая за высоким парнем с ярко-рыжей гривой, ожидавшим, когда зажжется зеленый свет. Началась изморось. В конце концов, всю свою жизнь я вращался среди музыкантов. Как долго? Бог мой, целых двадцать лет. Ну и что, преуспел, мать твою?.. Где миллионы фанатов, млеющих при одном упоминании твоего имени?

В кафе вошли два тощих английских рокера лет двадцати в замысловато разрисованных джинсах и заняли соседний с Сэлом столик. Ну что ж, на сей раз у меня есть что предложить. И прямо-таки сногсшибательное. Чего же ты ждешь, Джек? Рождества? Сейчас или никогда! Воспользуйся случаем или проиграешь. Такое долгое путешествие.

Сэл выложил на стол несколько франков и встал.

Натягивая свой новый шерстяной плащ, он взглянул в зеркало и с восторгом отметил: «Черт побери, я выгляжу очень даже неплохо». Изабель полностью экипировала его: черный, модного покроя костюм на нем — лишь один из полдюжины, которые она для него заказала. И темно-синяя, застегивающаяся на вороте рубашка, которую носят без галстука, тоже. Антрепренер рок-н-ролла, да и только! Густые черные волосы зачесаны назад и стянуты узлом, — стоит ему слегка повернуть голову, и он видит болтающуюся в левом ухе серьгу из филигранного серебра в виде полумесяца. Сэл улыбнулся своему отражению в зеркале. Только бы не пошел дождь, тогда он сможет надеть свои солнечные очки.

Но будто нарочно дождь лил вовсю, и была ужасно холодно. Сэл перебежал на другую сторону, лавируя между «пежо» и «фиестами». «Лягушатник» в униформе у входа во Дворец проверил у Сэла ламинированный пропуск и сказал, что его следует нацепить на лацкан пиджака.

Первой мыслью Сэла, когда он очутился во Дворце, было: мне следовало появиться сюда в черной кожаной куртке. Тысячи рок-н-ролльщиков деловито двигались во всех направлениях. Нечесаные космы, штаны в обтяжку, башмаки на высоких каблуках — казалось, все это предусмотрено этикетом, и вся эта атмосфера торжественности, аура таинственности... Нравы здесь были весьма свободные. Соотношение мужчин и женщин примерно миллиард к одному, а средний возраст можно охарактеризовать как «попытку выглядеть моложе». Французские девушки в красных блейзерах, владеющие несколькими языками и потому, очевидно, приглашенные дирекцией, направляли молодых людей вниз по широкой лестнице. Они увлекли за собой Сэла, и вместе с толпой он оказался в небольшом коридоре длиною примерно в акр, похожим на садок для кроликов. От этого коридора в стороны расходились кабины, разделенные узкими проходами. Каждая кабина имела соответствующий своему назначению цвет. Желтый — радиосвязь, голубой — студия звукозаписи, на двери каждой кабины была табличка с обозначением фирмы и страны. Сэлу бросилась в глаза табличка с надписью «Хуго Рекордс» — Венгрия. Венгрия? Сэл протиснулся сквозь толпу. Помещение было забито до отказа. Здесь смешалось множество запахов — нового ковра, мокрой кожи, свежей краски. Шум стоял невообразимый, настоящий бедлам: разноязычная речь и какая-то немыслимая музыка, словно на карнавале и восточном базаре вместе взятых.

Вокруг сновали американцы, финны, пуэрториканцы, жители Заира, датчане, шведы, японцы. Прямо напротив Сэл увидел зал с телевизионными мониторами — может, их там было штук пятьдесят, и на каждом шведские артисты демонстрировали свой последний номер — на шведском языке. Сэл не знал, что в Канны приехали шведские артисты. Все одинаковые, крашеные блондинки, все на одно лицо, как в группе «Абба». Рядом со шведской кабиной находился стенд «тяжелого металла». Оглушительные звуки гитары вырывались из усилителей, установленных самой компанией, а главным украшением стенда служила отвратительная картина Франка Фразетты с изображением грудастой девицы, опутанной колючей проволокой. По титькам катились крупные капли крови. Двое японцев средних лет, в строгих деловых костюмах, внимательно разглядывали картину, словно оценивая перспективу ее продажи, обменивались впечатлениями и делали какие-то записи в блокнотах.

Боже мой! Это же настоящий зоопарк. Цирк с тысячью арен. За десять минут своего пребывания во Дворце Сэл успел разочароваться. Что, черт побери, он здесь делает? Слава тебе, Господи, он пианист, а не бизнесмен. Почему он решил, что сможет кому-то что-то продать? Здесь все, вероятно, имеют докторскую степень в области бизнеса или еще что-нибудь в этом роде. Наверняка изучали движение информационных потоков и составляли график до конца года: прогнозировали продажу и ее объем. И разбирались в этом куда лучше его. Лучше, чем...

— Вас не заинтересует оригинальный номер? — произнес кто-то с бостонским акцентом. Любопытно, кому принадлежит эта сродни Кеннеди манера изъясняться, подумал Сэл и обернулся. Это спрашивала худая, с прыщеватым лицом девушка в зеленых кожаных штанах у толстухи, сидевшей за столом в соседней кабине.

— Какой именно номер? — в свою очередь спросила толстуха. Эмблема на головном уборе свидетельствовала о том, что она француженка.

— Ударные инструменты, — живо отозвалась девушка в зеленых штанах.

Толстуха покачала головой.

— Нас интересуют только танцы...

Девица выскочила из кабины, не дождавшись, когда толстуха закончит фразу, и та снова стала подпиливать ногти. С минуту Сэл смотрел, хотя его толкали со всех сторон, потом собрался с духом и подошел к толстухе.

— Могу предложить великолепный номер, — неожиданно для себя выпалил он, однако его слова не произвели на толстуху ни малейшего впечатления. Но стоило ей поднять глаза на Сэла, и лицо ее расплылось в улыбке. Она являла собой образец, если можно так выразиться, шика международного рока: многослойное платье из черной кружевной материи, длинные серебряные серьги, коротко остриженные, как при лучевой болезни, волосы, бледная кожа и яркий макияж.

— Нас интересуют только тан...

— У меня есть грандиозный номер. Южная девица, уверен, она вам понравится.

Толстуха не переставала улыбаться, но при этом недоуменно поглядывала на Сэла.

— Могу предложить танцевальную музыку. Убойную! — Он протянул толстухе кассету, но вместо того, чтобы принять ее, она открыла лежавший перед ней журнал.

— Когда желаете встретиться с нами?

Сэл улыбнулся ей, стараясь не показаться слишком глупым.

Она заглянула в журнал.

— А если послезавтра, в одиннадцать тридцать?

Она склонилась над журналом, и Сэл заметил просвечивавший сквозь торчащие во все стороны волосы белый скальп.

— Ну, а если прямо сейчас?

Она стрельнула на него глазами:

— Сейчас?

Он ответил ей щедрой, самой обворожительной, на какую только был способен, а главное — многообещающей улыбкой.

— Если бы вы могли это сделать для меня, тогда...

Она улыбнулась и встала из-за стола.

— Посмотрю, чем смогу вам помочь.

Она повернулась на каблуках и прошествовала к двери в перегородке сборного офиса. Ее широкий зад был никак не меньше французского ярда. Перед тем как шагнуть за дверь, она оглянулась, одарив его многообещающим взглядом.

— В каком отеле вы остановились?

— В «Мартйнез».

— О, Мар-тен-незз, — произнесла она по-французски. — Встретимся там, в баре. Туда все приходят после обеда. — Она еще раз бросила на него многообещающий взгляд и скрылась за хлипкой дверью. Сэл быстро оглядел фотографии на футлярах для пластинок, размещенных на стенах офиса. Все это были французы. Ни одного знакомого лица Сэл среди них не обнаружил. Что ж, подобные международные ярмарки — своего рода первый бал для потенциальных звезд. Пожалуй, здесь никому пока неведомо, скажем, имя братьев Невиль.

Тем временем дверь снова отворилась, и кто-то, не то секретарь, не то дежурная, опять предстал перед ним. Заговорщическим тоном она сообщила:

— Сеньор Лакомб сейчас вас примет.

Она пропустила его вперед, шепча:

— Меня зовут Кларис.

Он вошел в крохотную комнатушку, размером примерно восемь на восемь ярдов. Здесь, как и в приемной, стены были украшены футлярами от пластинок. Три пластиковых стула, неудобные на вид, низенький узкий столик да компактная японская аппаратура у стены, вот и вся меблировка офиса.

Сеньор Лакомб, неопрятного вида мужчина средних лет, в белой, "с закатанными рукавами сорочке, сидя на стуле, курил сигарету и читал буклет американской программы фестиваля. Он протянул Сэлу руку и взглянул на него без всякого интереса. Сэл энергично потряс руку француза, но не почувствовал ответной реакции и понял, что ему нужна только кассета. Тогда Сэл проворно вытащил ее из кармана и вручил сеньору Лакомбу.

«Давай, давай, проклятый лягушонок. Посмотрим, что ты скажешь».

Лакомб вставил пленку в магнитофон и включил его.

— У вас есть фотография певца?

«Черт бы тебя побрал! — Сэл клял француза на чем свет стоит. — Ну и кретин. Посмотрим, что ты скажешь, когда услышишь, как поет Изабель».

— К сожалению, нет, но певица очень хороша собой.

Лакомб взглянул на него не то с сочувствием, не то с сожалением.

— Не сомневаюсь.

В этот момент на фоне витающей под сводами Дворца какофонии приглушенных звуков офис наполнился нежной мелодией вступления в песне «Я не могу вернуть своего Фила» — первой на кассете.

«Слушай, слушай, идиот лягушонок». Француз недоуменно поглядел на Сэла, и как раз в этот момент зазвучал проникновенный — один на миллион — голос Изабель. «Слушай! Ну, что скажешь те...»

Лакомб выключил магнитофон.

— Послушайте! — вскричал Сэл.

— Мне нужны только танцевальные ритмы. У вас есть такой материал? — Он уставился на Сэла с явной враждебностью.

— Конечно, есть. Вы же не дослушали до конца первую песню.

Лакомб прокрутил пленку вперед. Раздалось тихое шуршание стремительно наматывающейся пленки.

— Вы даже не дали себе труда прослушать хотя бы первую песню, — проговорил Сэл тоном, как он полагал, крутого антрепренера. — Я представляю уникальную и...

Лакомб бесцеремонно оборвал его:

— Эта фирма интересуется только танцевальными ритмами. Клубной музыкой. Новыми ритмами. «Бум-бум-бум-бум», — изобразил он новые ритмы, ударяя кулаком по колену. — И больше ничем.

«А-а, диско. Ты имеешь в виду диско, но называешь это как угодно, только не диско».

Француз нажал кнопку магнитофона, шуршание пленки прекратилось, и через секунду усилители воспроизвели голос Изабель как раз на середине второй по порядку песни, записанной на пленке. Лакомб без колебаний выключил магнитофон, и кассета выскочила из него, как из тостера готовый тост.

— Меня интересует только танцевальная музыка, — повторил Лакомб, вынимая кассету из магнитофона.

— Подождите, — не сдавался Сэл. — Там есть четыре танцевальные вставки в модном ритме.

Француз сурово уставился на него.

— Возможно, но у меня нет времени отыскивать их. Благодарю вас. — Он отдал кассету Сэлу.

— Вы делаете... — Сэл сглотнул. Перехватило дыхание. Его бросило в жар. — Она необычайно талантлива.

Но Лакомб уже снова уткнулся носом в буклет.

— Танцы, только танцы. — И, даже не взглянув на Сэла, он закурил очередную сигарету.

Сэл вышел и вдруг подумал о том, каким крошечным все было в офисе. Толстуха в приемной оторвалась от своих ногтей и вопросительно взглянула на Сэла, однако по его лицу поняла, что он потерпел фиаско и надежды с ним переспать — никакой. Но она была не из тех, кто сразу сдается, и бодро провозгласила:

— Итак, я найду вас вечером в баре «Мартинез». Договорились?

Сэл с недоумением посмотрел на нее, выдавил из себя улыбку и, помахав рукой, побрел прочь.

Покинув французский офис, он очутился в стихии кожаного рок-н-ролла. Здесь представители двух датских групп «тяжелого металла» горячо спорили между собой на непонятном ему языке. Испанские издатели музыкальной продукции весело смеялись, обмениваясь пошлыми шутками. Толпа буквально вынесла Сэла к немецкому стенду с видеотехникой, где всем желающим предлагали какие-то сухие, посыпанные солью крендельки. У стенда кастровской Кубы звучали громкие бравурные марши, а напротив продавались нелицензионные записи Чарли Паркера. На внешних панелях офиса красовались изображения Берда в натуральную величину. Берд в Париже. Берд на Пятьдесят второй улице. Берд и Диз. Берд. Берд. Берд. Сэл перешел в другой отсек. Там тоже везде видео. Мадонна, Спрингстин, Майкл Джексон — все американские знаменитости. На соседнем стенде демонстрировался полупорнографический видеофильм с какой-то норвежской группой полуголых девиц. В следующем отсеке Сэл увидел компакт-диски с певцами, ни для кого не представлявшими какого-либо интереса. Внимание Сэла привлекли три красивые черные певицы из Амстердама, разговаривающие только на голландском, и одна польская группа из Варшавы, исполнявшая исключительно RZB. Тут были менеджеры, агенты, артисты, авторы песен. Импресарио, антрепренеры, формирующие программы, продюсеры. Бывшие, будущие, жаждущие успеха и многообещающие. Жулики, мошенники, торговцы наркотиками. Американские дельцы из мира музыкального бизнеса, пожелавшие воспользоваться дорогостоящей поездкой на Ривьеру — хотя бы даже в январе, английские плотники, приехавшие монтировать стенды, а сейчас разгуливающие по залам Дворца в надежде подцепить какую-нибудь кошечку. Были здесь певцы и певицы из Стокгольма, Сан-Хуана, Сакраменто — они приехали в надежде получить признание. Здесь собрались тысячи людей из самых разных стран. Казалось, все они хорошо знакомы между собой и знают, что следует делать. Все, кроме него.

Он потратил еще добрый час, чтобы получить аудиенцию у маленького улыбчивого человечка из Брюсселя. Тот сказал Сэлу, что весьма, весьма сожалеет, но Изабель слишком «американка» для европейского рынка. Затем он беседовал с бледнолицым юнцом из Германии. В свои двадцать с небольшим владелец компании по записи и распространению грампластинок. Оказалось, его интересует только «тяжелый металл». Еще один, француз, в черной майке с эмблемой «Белой змеи» доверительно сообщил Сэлу бытующее в недрах музыкальной индустрии мнение о недостаточной выразительности исполнения рок-певиц и поинтересовался, не может ли он предложить каких-нибудь крутых американских парней, поющих рок. Желательно черных. Светлокожие черные американские певцы пользовались в тот год бешеным успехом в Париже. Потом Сэл набрел на энергичную миловидную лесбиянку из Мюнхена, встретившую его в штыки — она записывала исключительно геев и лесбиянок, а он посмел к ней явиться. Симпатичный седовласый джентльмен из Милана признался, что не особенно разбирается в музыке, а в Каннах решил отдохнуть от своей сварливой жены. Толстяк коротышка из Лихтенштейна с несвежим дыханием убеждал Сэла, что его фирма звукозаписи самая крупная и лучшая в стране. В действительности же, как установил Сэл, это была единственная в Лихтенштейне фирма, а хитом там считалась любая пластинка, разошедшаяся в количестве более ста экземпляров.

Сэл больше не различал ни лиц, ни стенды. Перед глазами стоял образ дельца, не принявшего его предложения, а в ушах звенело от доносившихся со всех сторон звуков. Сэл бродил среди заполнившей проходы толпы, вступая в контакт с какими-то людьми, на ходу договариваясь о встрече и получая отказы на различных языках. Что с ними? Неужели они ничего не понимают? Трудно поверить. Сэл ходил и ходил, пошатываясь от усталости, словно пьяный, заискивающе улыбаясь, предлагая кассеты без всякой надежды на успех, в ответ получая фальшивые улыбки. Для него это была миссия весьма унизительная. Что же все-таки происходит? В последнее время все в жизни у него шло довольно гладко, не считая случившегося с Джо Хаком. Кто мог подумать, что все его усилия тщетны? Как можно не видеть и не слышать таланта?

* * *

Возле Дворца разместилось несколько баров и закусочных. В главном баре, который открыли летом перед кинофестивалем, крытом матовым пластиковым плексигласом, проникавший внутрь свет был грязноватым, точнее, серым. Было время ленча. Сэл не притрагивался ни к пиву, ни к сандвичам. Глядя на шумные компании рядом за столиками, он понял, что единственный из «участников фестиваля» сидит в одиночестве. Покупатели с наушниками на голове внимательно выслушивали продавцов, предлагавших свой товар. Те сидели за большим столом перед собравшейся публикой, с любезными улыбками, но в глазах застыл страх. Боже, за каким чертом я приехал сюда?

Все другие здесь, в кафе, да и во Дворце, видимо, имели какую-то цель или план и уйму друзей.

Что, черт побери, я делаю здесь? Он пригубил пиво. Теплое! Теплое и невкусное! Подумать только, шестьдесят франков за бутылку теплого, отвратительного пива. Целых десять долларов! Голова разламывалась от боли. Нет, он не станет просить у этих барменов-лягушатников распроклятый аспирин, не доставит этим гордецам такого удовольствия. Бог ему поможет.

Сэл наклонил голову, закрыл глаза и принялся массировать лоб, пытаясь прогнать головную боль.

Он не знал, сколько времени пребывал в такой позе, может, несколько минут, потому что вдруг отключился, задремал, а когда очнулся, услышал обращенные к нему слова американца:

— Эй, парень! Тебе не повезло на фестивале?

Сэл медленно поднял голову и взглянул на загорелое улыбающееся лицо типичного южнокалифорнийского панка. Длинные, распущенные по плечам золотистые волосы, безупречно белые зубы, изрядно потрепанные, как было тогда модно, джинсы и голубая майка с эмблемой «Корона» — великолепная реклама солнцу, морю и серфбордингу на холодных французских пляжах.

Физиономия у парня была такая веселая и открытая, что Сэл невольно улыбнулся.

— У меня сегодня неудачный день. Такое ощущение, будто я состязался на ринге с Майклом Тайсоном.

Незнакомец тряхнул головой, и его золотистые волосы всколыхнулись подобно океанским волнам.

— Фестиваль может обойтись с человеком жестоко. Да, парень, жестоко. Особенно с новичком. — Он протянул Сэлу руку, на пальце блеснуло массивное серебряное кольцо, как у Кейта Ричарда. — Меня зовут Эрик.

— Марко Толедано.

Эрик подсел к Сэлу за столик и принялся за пиццу, которую принес с собой.

— Это твой первый фестиваль, старик, так ведь?

Сэл мрачно кивнул в ответ:

— Первый и последний.

— А я здесь уже седьмой раз, — сказал Эрик, запивая пиццу пивом. — Поэтому я знаю здесь все ходы и выходы.

— Седьмой? — усомнился Сэл.

Эрик улыбнулся с видом легкого превосходства.

— Да, и с каждым разом чувствую себя все увереннее. — Он сложил пиццу в виде галки и сунул в рот. — Для этого необходимо усвоить несколько правил.

Он помолчал, ожидая реакции Сэла, и она тотчас последовала.

— Вот как! Ну и что же это за правила?

Эрик вытер губы салфеткой и глотнул пива.

— Прежде всего следует помнить, что этот фестиваль не работает на американцев.

— Я — канадец, — быстро проговорил Сэл.

Эрик развел руками, как бы говоря: не все ли равно?

— Видишь ли, в течение всего года европейцы зазывают американцев на фестиваль, а в результате оказывается, что приехали совсем не те американцы, которых здесь ждали.

Сэл склонил голову, изучая собеседника.

— Что ты имеешь в виду?

— Все американцы, подобно тебе, пытаются что-то продать. А европейцы не собираются ничего покупать, им впору сбыть свой товар. — Эрик хитровато прищурился. — Вот в чем суть проблемы, старик.

— Понятно.

— Я уж не говорю о том, что представители пяти крупных американских компаний не появляются здесь, они расположились в шикарных гостиницах, балуются кокаином да развлекаются с тысячедолларовыми французскими проститутками. А если и заглянут сюда, то вовсе не затем, чтобы купить какую-нибудь пластинку, и знаешь — почему?

Эрик сунул в рот остаток пиццы.

— Почему?

— Как ты думаешь, когда юная девушка, например, в Цинциннати, последний раз заходила в местный аудио-салон, чтобы купить новую запись какой-нибудь польской рок-группы? — вопросом на вопрос ответил Эрик.

«Конечно, конечно».

— Разумеется, время от времени та или иная европейская группа приобретает широкую популярность в Штатах, например, Милли Ванилли, но, как правило, американские фирмы не проявляют интереса к европейскому рынку. Понимаешь, что я имею в виду, старик?

— Понимаю.

— Крупные американские компании приезжают сюда не затем, чтобы торговать, они давно завладели европейским рынком. Майкл Джексон не нуждается в фестивале. Равно как и Пола Абдул и Мадонна.

Сэл согласно кивнул.

— Американцы, которые приезжают сюда, — всего лишь одинокие волки, дружище, вроде тебя. Не обижайся, старик, но они не могут обрести популярность в Штатах.

«Понятно, понятно».

— И европейцы это хорошо понимают. Каждый год они наблюдают одну и ту же картину. — Эрик отломил кусочек от спички и поковырял в зубах. — Короче говоря, здесь все пытаются сбыть друг другу дерьмо. Это первое, почему фестиваль не работает на американцев. Продолжать?

— Почему бы и нет?

— Тогда слушай. — Эрик поднял два пальца. — Истина вторая: хозяева фестиваля — англичане. — Сэл даже не пытался посетить английские стенды. Там всегда кипит бурная деятельность, к ним просто не подступиться.

— Правда?

— Абсолютно точно. Они единственные чувствуют себя здесь вполне уверенно. Их продукцию покупают и американцы и европейцы. Еще со времен «Битлз» они занимают ведущее место. На протяжении многих лет все музыкальные новации рождаются именно в Великобритании.

— Это верно.

— Ю-2. Стинг. Ю-Би-40. Крисси Хайнд. — Эрик распечатал пачку жевательной резинки, положил одну в рот. Это был последний штрих к имиджу молодого американца. — В общем, англичане настоящие деляги, причем весьма высокомерные. Их ничуть не интересует, что предлагают другие, в любом случае их продукция в будущем году будет звучать по радио во всех странах мира. Иметь с ними дело — противно. — Он надул из резинки шарик. Шарик лопнул. — Теперь мы подошли к третьей истине, для таких, как ты, очень важной. Попытай счастья с немцами.

Сэл решительно покачал головой.

— Уже пробовал с четырьмя немцами...

— Боши есть боши, — продолжал Эрик. — Они балдеют от всего американского. Поэтому выпускают много пластинок на английском. Рынок у них достаточно велик, чтобы помочь тебе, но не настолько, чтобы туда невозможно было пробиться. Я сотрудничаю с одной немецкой компанией. — Очередной шарик с треском лопнул. — Дай-ка послушать, что ты привез.

— Что? — не веря своим ушам, спросил Сэл.

— Дай мне кассету.

— О! — Сэл порылся в кармане и в восемнадцатый раз за сегодняшний день извлек кассету. Еще один отказ ничего не изменит.

Эрик вставил кассету в портативный магнитофон, висевший у него на поясе, и надел наушники. Такие миниатюрные магнитофоны были неотъемлемой частью фестивальной униформы, наряду с серьгами, черными кожаными куртками и майками с особыми рокерскими эмблемами. Сэл единственный из участников не взял с собой магнитофон. Он не слышал звучания кассеты. Ему казалось, что Эрик улыбается откуда-то издалека. Он растворился в музыке. Но Сэл не смотрел на Эрика: не станет же он уподобляться идиотам, которые следят за выражением лица человека, слушающего музыку. Неподалеку за столиком сидел очень молодой, очень черный человек в белом балахоне и в феске. Он не сводил глаз с американской еврейки, лет шестидесяти, в норковой шубе до пят, судя по всему, деловой женщины. Она кивала головой и постукивала по столу длинными ногтями в такт мелодии, которую слушала через наушники. За другим столиком в окружении публики темнокожий молодой красивый латиноамериканец беседовал с лысым в очках англичанином лет пятидесяти, но латиноамериканец был в костюме в тонкую полоску от Джорджа Рифта, черная рубашка с белым галстуком, а на старом англичанине — мешковатый пиджак из грубого твида. Он чем-то напоминал Артура Конан Дойля. «Совсем как во время „Марди Грас“, — подумал Сэл. — Все в праздничной одежде, все...»

— Послушай, Марко, надеюсь, все будет в порядке.

Сэл повернулся к Эрику. Придерживая обеими руками наушники, тот широко улыбался.

— Великолепно! Браво! — Он говорил очень громко, не слыша из-за наушников собственного голоса. — Она поет как...

— Да, знаю, — согласно кивнул Сэл. — Что-нибудь из этого сгодится?

— Сейчас послушаем дальше.

Эрик нажал клавиши своего «Сони», послушал еще немного и снова повесил наушники, глядя на Сэла с нескрываемым уважением.

— Должен сказать тебе, брат, я — в восторге.

Сэл пожал плечами.

— Итак, что ты продаешь? Песни, тиражирование, исполнение? — Теперь спортсмен превратился в бизнесмена.

— Исполнение. Авторство песен не обозначено. Вопрос о тиражировании мы можем обсудить.

— Мой босс захочет купить права на тиражирование. Он просто помешан на этом.

Сэл снова пожал плечами. Не хотел выказывать охватившей его радости.

Эрик включил магнитофон и опять надел наушники. Послушал еще немного и снова их снял.

— Только не говори мне, что этой крошке сорок и что она весит без малого двести фунтов.

— Ничего подобного я и не скажу, — улыбнулся Сэл.

Эрик кивнул и снова надел наушники. Он слушал не прерываясь еще минут двадцать, пока не кончилась пленка.

— Сколько здесь песен? Девять?

— Да, на целый альбом.

Эрик развернул еще одну жвачку и перешел на деловой тон.

— Мой босс — твердый орешек, Марко. — Он откусывал жвачку понемногу, вместо того чтобы сунуть в рот сразу всю. — Он владеет эксклюзивным правом распространять продукцию по всему миру. Высококлассная запись. Признанные во всем мире хиты. Я знаю босса, как свои пять пальцев, Марко, и думаю, ему это понравится.

— Тогда приступим к делу. Где твой босс? Представь меня ему.

Эрик покачал головой.

— Он во Дворце не бывает. Здесь толкутся одни неудачники. Может, ты дашь мне кассету, а я постараюсь сделать так. чтобы он ее прослушал.

Сэл колебался.

— Она у меня единственная.

Эрик рассмеялся.

— Старик, надо было привезти побольше. — Он вынул кассету, из магнитофона и вернул Сэлу.

— Учту на будущее.

— Послушай, ты знаешь отель «Мартинез»?

«Опять Мар-тен-неззз».

— Я там остановился.

— Встретимся сегодня в баре отеля. — Эрик поднялся.

Сэл посмотрел на него, заметив:

— Должно быть, достопримечательное место.

— Там часто происходят встречи. Заключаются всевозможные сделки. Приходи что-нибудь около двух.

Послышался раскат грома, и по плексигласовой крыше забарабанил дождь. Они, не сговариваясь, глянули вверх и увидели, как по крыше растекаются потоки воды.

— Скажи, каким образом хиппи из южной Калифорнии умудрился попасть в немецкую компанию?

— По чистой случайности, старина, — улыбнулся Эрик. — Ведь до семнадцати лет я ни разу не выезжал из Стокгольма.

— Из Стокгольма? — Сэл недоумевал. — Из Стокгольма?! Ты хочешь сказать — из Швеции?

Эрик снова улыбнулся. Ему явно нравилось удивлять людей.

— Предки моих обоих родителей на протяжении веков жили в Швеции.

Сэл не переставал удивляться:

— Ты знаешь английский? Откуда?

— Я жил три года в Париже, в одной квартире со мной поселилась студентка с Редондо-Бич. Она изучала французский, шведский ее совершенно не интересовал, да и способностей к нему у нее не было. — Он пожевал жвачку, переместив ее за другую щеку. — Это естественно. Ведь все мы говорим по-английски. Или по-американски. Мне это всегда ставят в вину. — Он снял черную кожаную куртку — других не носил — и зашагал к выходу.

— До встречи, старик, не забудь.

* * *

Дождь лил с прежней силой, когда Сэл расплатился с таксистом под навесом отеля «Мартинез». Крутые волны теснили друг друга на мрачной серой поверхности моря. Было холодно и темно, словно ночью, хотя полдень едва миновал. Холл отеля заполнили рок-н-ролльщики. Сэл протиснулся сквозь толпу и лифтом поднялся на шестой этаж.

Она бросилась к нему прямо с кровати, едва он вошел, с радостным криком:

— Марко! — заключила в объятия, и Сэл ощутил во рту сладкий вкус ее язычка. Стянув с Сэла пальто, она принялась за рубашку и быстро расстегнула пуговицы. Он с трудом оторвал губы от ее губ.

— Детка, я...

Она не дала ему договорить, жадно лаская под рубашкой его грудь.

— Тебя так долго не было! — ворковала она, увлекая его к креслу. Расстегнув на его брюках ширинку, она. своими нежными пальчиками сжимая его член, без конца повторяла:

— Я так скучала по тебе. Так скучала. Все ждала, когда ты наконец вернешься!

— Изи, детка, тебе не интересно, как я провел сегодняшний день? — спросил Сэл и тут же рассмеялся, настолько неуместным оказался вопрос. Девушка уже опустилась перед ним на колени, извлекла из трусов его набухающий член и обхватила его губами, На ней было белье а-ля Мадонна: пояс с резинками из белого кружева, оставляющий открытыми зад и промежности. Они купили его на прошлой неделе на Елисейских полях сразу несколько комплектов.

— О, Боже, Изи, — стонал он, перебирая пальцами ее волосы. — О, Боже.

Она поднялась с коленей и, пятясь задом, за руки потащила его к кровати.

— Ну, Марко, давай же, — шептала она по-португальски, когда он растянулся на прохладных простынях. — Ну же, ну же...

* * *

К двум часам дня в баре отеля «Мартинез», рассчитанного от силы на пятьдесят человек, собралось не меньше пятисот. Люди теснились в дверях, в холле, на мраморной лестнице и даже в туалете. В горшках с растениями, вдоль стен, на полу у конторки портье — везде были горы пластиковых стаканов. К бару выстроилась очередь в четыре ряда. В надежде привлечь внимание бармена, мужчины с притворной небрежностью размахивали стофранковыми купюрами, демонстрируя свою готовность заплатить безумные деньги за скверное французское пиво, неохлажденное, теплое, стоявшее прямо на полу. Народу было столько, что, заглянув внутрь из-за чьей-то спины, облаченной в черный пиджак, Сэл невольно подумал: "Совсем как во время «Марди Грас». И, как это обычно бывает, на окутанной сигаретным дымом непредсказуемой толпе ощущалась хоть и едва уловимая, но вполне реальная угроза опасности. Сэл протиснулся в зал и стремительно, словно в твисте, пересек танцевальную площадку, где никто не танцевал и где яблоку было негде упасть. Шум стоял невообразимый, явно один или два децибела. Поминутно извиняясь и лавируя среди одинаково одетой публики, Сэл с трудом одолел каких-нибудь три метра и, пока пробирался сквозь толпу, услышал разговоры, по крайней мере, на шести языках. Собравшиеся, казалось Сэлу, все были на одно лицо, очень напоминавшее то, которое он видел утром и навсегда врезавшееся в память. Неужели все семь тысяч участников фестиваля одновременно хлынули в бар отеля «Мартинез»? Просто невероятно.

Сэл на секунду остановился. «Куда я иду? Разве можно отыскать в этой толпе Эрика? Ни за что на свете. Зря стараюсь». Он встал на цыпочки и вытянул шею, оглядывая море людей, одетых во все темное, и он вновь подумал, что все они наверняка знают, что делают. Все, кроме него. «Надо бы зайти в бар и выпить. Можно, конечно, и в номер. Но лучше в бар. А то Изабель опять потащит в постель. Видит Бог, я просто не выдержу этого». Сэл попытался протиснуться между двумя стоявшими спиной друг к другу мужчинами, но неожиданно толпа на миг расступилась, и он увидел Кларис, толстушку француженку. Она улыбалась и махала ему рукой, приглашая к своему столику. «Спасибо, спасибо, хотя и не за что». Тем более что сидела Кларис с какими-то недоумками, видимо, сослуживцами. Если ей не удалось никого подцепить даже здесь, где на каждую упитанную девицу приходится не меньше полсотни сексуально озабоченных мужчин, остается уповать на Бога. Сэл сделал вид, что не заметил ее, и хотел улизнуть, но, как назло, оказался зажатым толпой и невольно остановился. «Какого черта я здесь торчу? Ведь все равно не найду Эрика. Теперь я потерял его навсегда». И словно по мановению волшебной палочки, кто-то схватил Сэла за руку. Это был Эрик. На сей раз он не улыбался. Напротив, выглядел озабоченным.

— Давай сюда, старик. — Он увлек Сэла за собой, и толпа словно бы расступилась перед ними. Сэл недоумевал: «Почему у меня так не получается?» Через несколько шагов Эрик вдруг обернулся и, наклонившись к Сэлу, сказал:

— Я должен поговорить с тобой, старик. — Он орал Сэлу в самое ухо, стараясь перекрыть шум и обдав его запахом мятной жвачки, пива и марихуаны.

— Доверительно? — Сэл посмотрел по сторонам.

Но Эрик сейчас не был склонен шутить.

— Я должен тебе рассказать о своем боссе. Его не назовешь своим в доску. — Он многозначительно посмотрел на Сэла. — Многие Карла не любят, но этот мужик, Марко, делает дело.

Сэл вспомнил неприличную поговорку, слышанную им от старых музыкантов на Бурбон-стрит, смысл ее сводился к следующему: внешность для музыканта не главное, главное — это талант.

— Дело прежде всего! — воскликнул Сэл.

— Поэтому я и работаю на него, брат. Лучшего босса я просто не знаю. Сколько раз он терпел фиаско, но опять вставал на ноги. Сейчас он переживает не лучшие времена. — Эрик снова потащил Сэла через толпу.

— Поверь мне, дружище, мой босс может выпустить твой диск, точно тебе говорю!

— Согласен на любые условия! — обрадовался Сэл.

Эрик повел его в дальний угол зала, где стоял небольшой круглый столик, заставленный пустыми бутылками из-под пива и использованными пластиковыми стаканами. За столиком сидели трое мужчин и женщина. Точное подобие Кларис — еще одна околомузыкальная дива. Она буквально пожирала Сэла глазами, но тот не обратил на нее никакого внимания. Двое мужчин чем-то очень напоминали сидевшую с ними женщину — угрюмые североевропейцы с одутловатыми физиономиями. Третий существенно от них отличался, и Сэл сразу признал в нем босса, на которого работал Эрик. Он сидел положив нога на ногу, откинувшись на спинку стула, устало опустив плечи — хорошо знакомая Сэлу поза типичного европейца. Помахивая сигаретой, босс в то же время был целиком поглощен тем, что говорил ему на ухо один из мужчин, ничего не замечая ни вокруг, ни за собственным столиком, но при этом лицо его оставалось бесстрастным. Но стоило появиться Эрику, как босс оживился, и глаза его задержались на Сэле. Сэл никогда не видел таких прозрачных и печальных глаз. Холодные и невыразительные, как у змеи, они задержались на нем всего лишь на миг и тут же скользнули в сторону. Сэл даже усомнился в том, видел ли его босс. Это был типичный немец, довольно высокий, выше, чем Сэл, с длинными волосами, гладко зачесанными назад и стянутыми на затылке в короткий тугой хвостик. Лицо худое, гладко выбритое, такие нравятся женщинам. Одет он был по последнему слову рок-н-ролльной моды — небрежно и очень дорого: шелковая рубашка с затянутым воротом, свободные черные брюки военного образца из особой ткани, выглядевшей потертой и старой. С точки зрения Сэла, это был внешний шик, воплощение американской моды. Несмотря на весьма внушительный вид, он почему-то напоминал Сэлу экстравагантного сутенера, что внушало некоторые сомнения.

Эрик оттеснил от столика напиравшую со всех сторон толпу и зашептал что-то боссу в левое ухо, словно не замечая, что другой парень шепчет ему в правое. Шеф снова остановил взгляд на Сэле. Теперь осмотрел его с ног до головы, так осматривает гомик потенциального партнера, но глаза по-прежнему оставались холодными и невыразительными.

Сэл чувствовал себя неуютно. Как обычно, когда перед ним был богач, да еще с положением. А этот пижон, видимо, такой и есть. Поэтому ничего, кроме мучительного смущения, Сэл сейчас не испытывал.

Немец едва заметно шевельнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой, и парень сразу же смолк. Тогда босс повернулся и снова взглянул на Сэла. Маленькие змеиные глазки враждебно смотрели сквозь круглые стекла «джон-леннонских» очков.

— Марко, — сказал Эрик, — это Карл Дидерих.

Карл еще некоторое время оглядывал Сэла, потом обратился к сидевшему рядом сотруднику и что-то сказал по-немецки. Голос у него был тихий, томный. Как у настоящего capo[20]. Сотрудник что-то ответил, потом медленно встал. Девица и второй тип тоже поднялись, и после обмена прощальными приветствиями на французском и немецком все трое растворились в толпе. Карл еще какое-то время изучающе смотрел на Сэла, потом сигаретой указал ему на стул.

— Желаете виски? — спросил он. Как ни странно, с немецким и английским акцентом. Сэлу показалось, что они ровесники.

Сэл опустился на стул и лишь тогда ответил:

— Да, пожалуйста.

— Закажи три виски, если не возражаешь, — обратился немец к Эрику, глядя лишь на него.

Эрик вскочил и ринулся сквозь толпу к бару. Карл положил сигарету в пепельницу и тотчас вытряхнул еще одну из пачки, лежавшей на столе среди пустых бутылок и скомканных салфеток.

— Эрик в восторге от того, что слышал сегодня, — сказал немец, небрежно держа незажженную сигарету в слегка согнутых длинных пальцах. Как ни странно, теперь, когда Сэл сидел за столом, шум в зале казался как будто они находились где-то внизу.

— А поразить Эрика не так-то легко... — Карл говорил как немецкий актер, произносящий шекспировский текст.

Сэл быстро, чересчур быстро извлек из кармана кассету и протянул Карлу. Карл снисходительно улыбнулся и с покровительственным видом принял ее из рук Сэла. Потом сдвинул несколько бутылок в сторону и на освободившееся место осторожно положил кассету, рядом с пачкой «Мальборо». После чего, словно забыв о кассете, взял книжечку спичек с гостиничной маркой.

— Вы... — Он отломил одну спичку.

— Марко. Марко Толедано.

Карл без конца вертел в руках спичку и сигарету. Уж не ждет ли он, чтобы он дал ему прикурить. Черта с два. Не дождется.

— Вы американец?

— Нет, канадец.

Наконец Карл чиркнул спичкой и, держа ее своими длинными холеными пальцами, поднес к сигарете. Сэлу тоже хотелось курить, но он постеснялся вытаскивать сигарету из кармана, как какой-нибудь землекоп.

— Эрик сказал, что речь идет о женщине.

Сэл кивнул:

— О девушке. Конечно, о девушке.

Карл выпустил изящную струйку дыма.

— А каково, собственно, ваше участие в этой записи? Вы менеджер исполнительницы?

Сэл подумал, прежде чем ответить. Он понимал, что от этого зависят его дальнейшие отношения с Карлом. Наконец он сказал:

— Я не только менеджер. Я — автор и продюсер.

— Ах, вот оно что. — Карл словно прозрел. — Прекрасно. — И умолк. Дымок от повисшей между пальцами сигареты «Мальборо» лениво струился вверх.

За соседним столиком толстяк-коротышка, совершенно пьяный, в берете и в просторном по моде костюме, казалось, сейчас свалится со стула. Он громко разговаривал сам с собой, потом вдруг разразился бранью на каком-то непонятном языке и смахнул на пол бутылки со спиртным и пивом. Не переставая ругаться, он с трудом поднялся на ноги, но не угомонился. Никто не обращал на него внимания.

— Население Соединенных Штатов — двести пятьдесят миллионов человек, — сказал Карл Дидерих. Сэл не понимал, к чему он клонит. — Население же Континентальной Европы значительно превышает триста миллионов, — продолжал он, с аристократическим высокомерием попыхивая сигаретой. — На европейском рынке есть первоклассные хиты, и я мог бы приобрести их, однако в Штатах они не пользуются надлежащим спросом. Вам не кажется это несправедливым, мистер Толедано?

Сэл не знал, что ответить, и ограничился лаконичным «угу».

— Моя продукция расходится миллионными тиражами во всех странах мира, американцы же способны купить какой-нибудь один хит, и то не всегда. — Он вопросительно взглянул на Сэла и продолжал: — Вы, американцы, ужасно провинциальны.

— Я — канадец.

Дидерих снова закинул ногу на ногу, теперь уже левую на правую, и продолжал:

— Ваша протеже американка?

— Нет, бразилианка...

— О-о-о!

Непонятно, что хотел сказать Дидерих этим "о".

— ...но поет она, как истинная американка.

— А-а!

Опять, черт возьми, непонятно.

Поколебавшись с минуту, Сэл выложил свою козырную карту:

— Она — дочь Джованни Джемелли де Жанейро. Карл задумался.

— А, знаменитый туфельный магнат. Зачем ему этот грязный бизнес?

— Деньги могут помочь? — уже без обиняков спросил Сэл.

Дидерих криво усмехнулся.

— Вы попали в самую точку, Марко. Это единственное, что папаша не в состоянии ей купить. Иначе весь мир слушал бы только пластинки с голосами любовниц миллионеров.

Вернулся Эрик, неся три высоких бокала, на четверть заполненных жидкостью янтарного цвета без льда. Он поставил бокалы на стол и выразительно взглянул на Сэла, словно спрашивая: «Ну, как, дружище?»

Сэл отпил виски. Скотч. Нормально. И продолжал гнуть свою линию:

— Почему вы не хотите прослушать кассету?

Карл снисходительно улыбнулся, водя пальцем по краю бокала.

— Послушаю, Марко, послушаю. Значит, ваша протеже — дочь Джемелли де Жанейро?

Эрик был ошеломлен.

— Это правда, друг? Потрясающе!

— Но она не хочет воспользоваться своей фамилией для того... для того... — Сэл пытался жестами объяснить, что он имеет в виду, — в общем, для того, чтобы добиться успеха.

— А-а, значит, у нее свои принципы, — заметил Карл таким тоном, словно никогда в жизни не слышал большей глупости. — Ну и сколько же лет этой самоуверенной особе?

— Почти семнадцать.

Для Эрика это был второй шок за какие-нибудь полминуты.

— И такой голос?! Невероятно!

В этот момент смуглая рука с накладными ногтями легла на плечо Карла Дидериха. Сэл поднял голову и увидел женщину редкой красоты. Высокая, стройная, элегантная, с широкими скулами и темной кожей. Типичная уроженка Эфиопии. Ей можно было дать на вид и тридцать, и все пятьдесят. Держалась она с изысканной аристократичностью, как и подобает женщине, знающей себе цену. Платье из серебряной парчи, с глубоким вырезом, открывавшем почти целиком упругие темные груди, плотно облегало ее стройную фигуру. Поверх платья было накинуто меховое манто.

Глядя сверху вниз на Карла, который держал ее руку, лежавшую у него на плече, в своей, она спросила:

— Как долго ты здесь пробудешь?

— Не долго, — ответил он. — Жди меня в номере.

Она перевела взгляд на Эрика и наконец остановила его на Сэле. От Карла не укрылось, что на какую-то долю секунды в ее глазах вспыхнул живой интерес, но она тотчас его погасила.

— Не заставляй меня ждать, — сказала она Карлу и, даже не взглянув на Сэла, ушла. Сэл смотрел ей вслед, пока она не исчезла в толпе. Он не удивился произведенному на нее впечатлению. Именно так женщины обычно на него реагировали. Да, она красива. Очень красива. Но внешность в женщине далеко не все. Самая красивая женщина, как и любой человек, может оказаться злой, вероломной, наконец, никуда не годной в постели. Но сейчас он, по крайней мере, знает, что Дидерих — не педераст и на этот счет ему нечего беспокоиться. А то ведь мало ли чего можно ожидать от этих пижонов.

Сэл поднял глаза и увидел, что Карл выжидающе смотрит на него. Видимо, хочет узнать, как он среагировал на красотку.

— Очень красивая, женщина, — сказал Сэл.

Опять эта снисходительная улыбка.

— Да, необыкновенно хороша. — Карл умолк, долго потягивал виски, потом наконец заговорил:

— Знаете, мужчины часто тратят столько времени и сил, чтобы понравиться женщине, — он быстро взглянул на Сэла, — не понимая, какой в этом смысл.

— Что вы имеете в виду?

— Стоит ли волочиться за каждой юбкой, добиваться ее, чтобы потом упиваться победой.

Слова «победа» Сэл не слышал Бог весть с каких пор.

— А потом, утащив ее в постель, трахать долго и много, лезть вон из кожи, чтобы переплюнуть всех остальных. — Карл снова пригубил бокал. — Ну переплюнет он всех. Что дальше? Все равно никто не узнает. Никому это не интересно. Конечно, красотка может поделиться своими впечатлениями с подругами. Но от этого ничего не изменится в жизни ее партнера. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

Сэл вспомнил улыбающееся, залитое потом, умиротворенное лицо Изабель.

— Не понимаю.

— Сейчас объясню, — продолжал Карл. — Настоящий мужчина, как правило, обладает властью. Так уж устроен мир. И ему нет дела до какого-то там любовника, даже самого великого. Если же этот любовник вдруг даст повод для опасений, появится естественное желание уничтожить его. Теперь вы поняли? Так что не велика честь прослыть великим трахальщиком.

Сэл окончательно растерялся, не знал, что сказать и нужно ли вообще говорить. Что-то кроется в словах Карла. Но что? Он быстро взглянул на Эрика и прочитал в его глазах ответ: я же говорил тебе, что он странный.

— Ну, а теперь я послушаю вашу кассету. Разрешите воспользоваться вашим магнитофоном?

Эрик не успел и глазом моргнуть, как Сэл подхватил свой только что купленный портативный магнитофон и передал Карлу.

Тот закурил, приладил наушники, отпил виски и включил магнитофон. Он слушал, опустив глаза, ни на кого не глядя.

— Ну, дружище, — вполголоса проговорил Эрик, чтобы разрядить обстановку, — где твоя таинственная девушка? Когда наконец мы ее увидим?

Сэл благодарно улыбнулся Эрику за его чуткость.

— Как только она потеряет двести фунтов.

Эрик рассмеялся и придвинулся к Сэлу.

— Она действительно дочь Джемелли де Жанейро? Коротышки с тростью, попугаем и десятью миллиардами долларов?

Сэл кивнул.

— И ей всего семнадцать?

— Исполнится в июне.

— Ну, брат, это уж слишком. Просто невероятно.

— Она в номере, наверху. Если Карл заинтересуется пленкой, я вам устрою встречу.

«Если Карл заинтересуется...»

Взглянув на Дидериха, он поймал его взгляд. Карл чуть заметно кивнул и отвел глаза.

Черт возьми, Карл, «кислая капуста»[21], это и в самом деле здорово, «кислая капуста». Сэл снова обрел уверенность. Карл — «кислая капуста». Карл — «кислая капуста».

Карл жестом указал на пустой бокал, и Эрик опрометью кинулся к бару. Сэл от волнения ерзал на стуле. Было около трех часов. Народу в баре заметно поубавилось. За соседним столиком пьяного коротышку в берете сменила компания девиц, как две капли воды похожих друг на друга — типичные провинциалки из штата Айова, выросшие на деревенских хлебах. Какой-то идиот придумал им костюм, совершенно прозрачные блузы из серебристой ткани, сквозь которые при тусклом свете бара поблескивали розовые соски и серебристые же трико. За столиком рядом расположились американские негры в ковбойских костюмах и шляпах. Они таращились буквально на всех и, поймав на себе чей-нибудь взгляд, расплывались в улыбке. Разноголосый хор языков и наречий, звучащий повсюду, способны были произвести разве что виртуозы музыкального бизнеса.

Прошел час, а Карл все слушал кассету. Слушал с нескрываемым удовольствием. Дважды молча перематывал пленку и снова слушал какие-то части. Время от времени на губах у него появлялось некое подобие улыбки, а однажды Сэл заметил даже, как в такт музыке движется его голова. Но вот наконец он снял наушники, глотнул виски, долго-долго раскуривал очередную сигарету «Мальборо».

«Ну давай, кретин. Давай».

— Нечто совершенно необычное, — изрек наконец Дидерих. — Я имею в виду голос. Конечно, манера исполнения очень напоминает Билли Холидей. — Он выпустил очередную изящную струйку дыма. — Ваша кассета бесспорно заслуживает внимания. Вначале мне показалось, что в манере исполнения нет новизны, — опять сдержанная улыбка, — но я потом понял, что это не подражание, а ярко выраженная индивидуальность. — «Вот именно, Шерлок». — Влияние несомненно, но она... как, вы сказали, зовут исполнительницу?

— Я еще не говорил. — У Сэла камень с души свалился. — Изабель.

— А-а, И-за-бель. — Лицо Карла просветлело, когда он по слогам произносил ее имя. — В тембре голоса, быть может, и прослушивается чье-то влияние, но манера исполнения совершенно оригинальна. Совершенно ядрена, мать твою... — На губах Дидериха опять появилась отвратительная, типично немецкая ухмылка, скорее походившая на гримасу, нежели на знак добродушия или доброжелательства. — В исполнении Билли никогда не было такой искренности. Весьма любопытно.

Сэл метнул взгляд в сторону Эрика. Тот сиял, видимо усмотрев в поведении Карла нечто недоступное Сэлу.

— И песни, написанные как будто специально для нее. — «Что, черт побери, он хочет этим сказать? Одна или две явно тянут на хиты. Ладно. Ладно». — Но запись никуда не годная.

Последнюю фразу Карл изрек с типично арийской беспощадностью, в упор глядя на Сэла. Она прозвучала как вызов.

И тогда, наконец, заговорил Сэл:

— О, неужели? Чем же плоха эта запись?

Карл стряхнул с сигареты пепел.

— Баллады в общем-то не плохи. Но их ритмические сопровождение... — Он решительно тряхнул головой. — Ваш синтезатор заглушает этот великолепный голос. Вы завернули бриллиант в туалетную бумагу, понимаете? Одели королеву как уличную девку.

Сэл вдруг понял, что Карл абсолютно прав. И был потрясен этим открытием.

— Музыкальный фон необходимо свести до нужного минимума. А так, в принципе, ваши песни вполне хороши. Спокойный музыкальный фон лишь подчеркнет всю красоту и силу голоса.

Сэлу нечего было возразить. Да, этот тип прав. И он попытался облечь свои мысли в слова.

— Угу... вы имеете в виду... да, в том смысле, что... например, как в записях Теренс Трент Д'Арбу?

Карл подумал секунду.

— Да... только это не совсем так. Музыкальный фон должен быть предельно лаконичным в виде отдельных аккордов или ритмических акцентов, чтобы голос звучал во всю мощь. Более выразительно, более осязаемо. — Он сопроводил свои слова характерным жестом, словно перебирая что-то в сложенных пальцах.

Сэл не совсем представлял себе, что имеет в виду этот чертов Карл, но понимал, что уж Карл-то знает.

— Возможно, вы правы, возможно, в этом есть определенный смысл.

Карл откинулся на спинку стула и с чувством превосходства оглядел Сэла. «Этот вонючий тип знает, что говорит. Я ненавижу его, но все равно дело он знает туго». Карл взял бокал и осушил его очень элегантно, как делал все остальное.

— Ну, а теперь, — сказал он, — познакомимся с Изабель Джемелли?

ЗЕРМАТТ — СЕНТЯБРЬ

— Марко, смотри! — Изабель стояла широко расставив ноги, целясь в лунку на мостике, перекинутом через крепостной ров и ведущем в Саксонский замок. — Смотри же! — кричала она.

— Ну... и что ты скажешь, Марко? — спросил Джованни, когда облаченный в белый форменный костюм официант разливал в огромные чашки горячее молоко.

— Марко, смотри! — Изабель легонько взмахнула клюшкой, для гольфа. В чистом альпийском воздухе прозвучал характерный глухой удар, сразу же по мостику шурша покатился мяч, который в конце концов исчез в Саксонском замке. Изи театрально подняла руки, торжествуя победу. — Я смогла! У меня получилось!

— Это еще неизвестно, — рассмеялся Сэл. — Я ничего не видел.

Джованни пытался развернуть плитку шоколада, но тонкая золотая фольга оказалась чересчур нежной для его грубых шишковатых пальцев.

— Дайте я, — сказал Сэл, беря у старика плитку из рук и быстро снимая обертку. Опустив шоколад в чашку с дымящимся молоком, он крикнул Изабель: — Я имел в виду, что отсюда не видно, угодил ли мяч в лунку.

Изабель обернулась к Эрику, который стоял, прислонившись к китайской пагоде и размахивая клюшкой, как какой-нибудь Фред Астен с тростью.

— Эрик, ну скажи ему! — потребовала она капризным тоном.

Эрик заслонил рукой от солнца глаза и крикнул сидевшему на гостиничной веранде Сэлу:

— Она не обманывает.

— Ну что, Марко, как идут дела? — Джованни привез сюда на уик-энд Изабель с друзьями, которые семь недель не вылезали из студии, работая по десять — одиннадцать часов в сутки. Джованни не выдержал и прилетел из Рио в Мюнхен повидать дочь. Карл нехотя согласился предоставить им короткий отпуск, и старый калека обставил его с необычайной роскошью. Для него не было большей радости, чем тратить деньги на родных и друзей.

— Вы имеете в виду записи Изабель? — Сэл медленно покачал головой, снова устремив взгляд на миниатюрную площадку для игры в гольф. Разумеется, и Саксонский замок, и китайская пагода были всего лишь аттракционами этого сказочного города, устроенного на потеху туристам, за исключением небольшого кладбища в центре него, где были захоронены юные альпинисты.

— Не знаю, Джо, — ответил Сэл, не сводя глаз с Эрика и Изабель, направлявшихся теперь к голландской ветряной мельнице. И продолжал, глядя в лицо старику: . — Как человек заинтересованный, ничего не могу утверждать с полной уверенностью, но клянусь Богом, Изабель не хуже всех тех, кого мне довелось когда-либо слышать.

Джованни испытующе смотрел на него секунду-другую.

— Значит, у нее хорошо получается?

— Очень хорошо.

Старик улыбнулся. Он светился от радости.

— Так я и думал. Личико Изабель сейчас сияет от счастья, в ней появилась уверенность. Ничего этого я прежде не замечал. Значит, вышла из нее певица? Да, Марко?

— Она неподражаема, Джо! Естественность. Природный талант. Она действительно неподражаема.

Джованни был в полном восторге.

— Марко! Смотри!

— Что ты сейчас собираешься сделать?

— Смотри хорошенько. Я закачу мяч в лунку с первой попытки.

Сэл, смеясь, взглянул на Джованни. Тот был в полном недоумении.

— Изи говорит, что попадет в лунку с первой попытки.

— Что ты сказал? — крикнула Изи. Она отошла подальше, и ее почти не было слышно.

— Смотрите! — Мяч подскочил и попал в одну из вращающихся лопастей ветряной мельницы.

— Вот зараза! Дерьмо! — разозлилась девушка.

— Да, удар был что надо! — съехидничал Марко. — Если бы мини-гольф входил в программу Олимпийских игр, ты...

— Марко!

— ...ты завоевала бы золотую медаль.

— Пошел ты к траханой матери! — уже добродушно парировала она.

— Изабель! — одернул ее отец. — Тебе не пристало так выражаться. — И повторил то же по-португальски.

Изабель рассмеялась, и ее нежный, как звон колокольчика, смех отозвался эхом в прозрачном осеннем воздухе.

— Непослушная девчонка! — улыбнулся Джованни и с напускной строгостью покачал головой.

Сэл отпил из чашки горячего шоколада и обжег язык. В этот момент в дверях террасы, ведущих в холл отеля, появился Карл в сопровождении хозяйки отеля — высокой, стройной седовласой шведки. Они беседовали по-немецки. «Интересно, о чем, — подумал Сэл, — скорее всего о пенсионной страховке, оформленной еще при Гитлере».

— Карл — настоящий профессионал, Джо, — сказал Сэл неожиданно хриплым, словно простуженным голосом.

— Во-о-от как? — изумленно уставился на него калека-коротышка, отчаянно пытаясь понять, что к чему.

— Лучшего продюсера я не встречал. Только вряд ли он заинтересуется моими произведениями, знаю по опыту. А Изи повезло.

— Что значит продюсер, Марко? Что он производит? Разве можно произвести человека, например, тебя[22]?

Сэл с улыбкой пожал плечами:

— Ладно, Джо. Ладно. Забудь о том, что я сказал.

Тем временем снова появился официант. С профессиональной ловкостью и проворством он расставил тосты, масло и чашки на белоснежной скатерти и удалился. А Карл с хозяйкой отеля, весело смеясь, покинули веранду.

— Этого отеля прежде здесь не было, — заметил Джованни, жуя тост.

— Что?

— Этого отеля здесь не было. Их тоже не было. — Он указал изуродованной рукой в сторону примыкающих друг к другу живописных маленьких гостиниц. — Мне было лет семь или восемь, когда отец впервые привез меня сюда. Еще до того, как я свалился с дерева и разбился.

— До несчастья, которое произошло с вами?

— Да. — Джованни отпил шоколада из чашки. — Всего этого и в помине не было. Крошечная деревушка: одна или две гостиницы, вот и все.

— Ну а горы. Разве их тоже не было?

Джованни расплылся в улыбке. Ему нравилось, когда Марко вот так его поддразнивал. Другие никогда не делали этого, возможно, из-за его физического уродства, — он вдруг понял, что это очень приятно.

— Да, сеньор Толедано, горы, конечно, были. Только не такие, а совсем маленькие. — Он показал рукой. — Игрушечные.

Оба дружно рассмеялись. Сэл подул на шоколад и сделал глоток. День выдался чудесный, ярко сияло солнце. Здесь часто менялась погода, и стоило набежать тучам над вершинами гор, как становилось холодно и темно. Сэл пил маленькими глотками шоколад и смотрел на погруженного в воспоминания старика.

— Помню, — продолжал Джованни, скользя взглядом по крышам домов и узким улочкам, — помню, как бегал здесь. Мы приехали в самый канун Рождества, и я видел, как запрягали лошадей в — как же они называются — дай Бог памяти, — одним словом — специальные снежные повозки...

— Сани.

— Да, да, сани. Бегу, бывало, изо всех сил, цепляясь за... за... сани, и мчусь по деревне. Я тогда бегал быстрее всех. — Он сокрушенно покачал головой, словно укоряя Бога за то, что сыграл с ним такую жестокую шутку. — Трудно поверить, правда?

Сэл, не зная, что на это сказать, промолчал.

— Я смотрел на спускающихся с гор лыжников, — продолжал Джованни, — высоких и стройных, и твердил отцу, что хочу быть похожим на них, высоким и сильным. Я так мечтал ходить на лыжах! — Джованни устремил взгляд в пространство. — А отец только смеялся. Он был большим человеком, мой папа, но война все отняла у него. Лучшего друга я никогда не имел. — Старый калека отпил, еще немного из чашки и проникновенно взглянул на Сэла.

— Изабель рассказала, в прошлом году вы потеряли отца.

«Прости, папа, я виноват перед тобой».

— Да, это так.

— Очень сочувствую вам. Примите мои соболез...

— О чем болтают два старца, — спросила, склонившись над балюстрадой террасы, Изабель. Она появилась неожиданно, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, с нежным румянцем на смуглых щеках. — Вы должны смотреть на меня! — От нее исходил пьянящий аромат осени и яблочного сидра.

— Надеешься, что толпа зрителей будет следовать за тобой по пятам, — шутливо заметил Сэл.

Изабель бросила быстрый взгляд на отца, скорее лукавый, нежели застенчивый, и мягко проговорила:

— Вовсе не по пятам. — Она перегнулась через перила, привлекая к себе Сэла, и поцеловала, впившись губами в кончик его языка. Изабель захватывала его все глубже и глубже, крепко сжимая, пока боль не стала нестерпимой. Тогда она разжала губы и рассмеялась ему прямо в рот. Его пенис встрепенулся, подобно спящей собаке, почуявшей запах крови.

— Изабель! — Джованни не сводил с нее укоризненного взгляда, а она в ответ только смеялась.

— Ну! — Изабель отпустила перила и теперь стояла на поросшей травой земле, плавно уходившей вниз к сказочному городу с площадкой для мини-гольфа.

— Смотрите же на меня! И чтобы не отвлекались ни на минуту!

— Можешь в этом не сомневаться! — крикнул Сэл ей вдогонку.

— Смеется точь-в-точь как мать, — прошептал Джованни и перекрестился.

Изабель направилась к мавританской крепости, где Эрик прохаживался между двумя минаретами, едва доходившими ему до пояса. Она оглянулась, помахав рукой, и опять крикнула:

— Наблюдайте за мной! — Для Сэла и Джованни ее голос прозвучал далекой музыкой.

— Она во всем похожа на мать, — продолжал Джованни, пристально глядя на Сэла. — Вы любите ее, Марко? И она вас тоже?

Сэл Д'Аморе. Он был смущен. Они с Изабель ни от кого не скрывали, но и не афишировали своих чувств, их любви ничто не угрожало.

— Джованни, я слишком стар для...

— Я женился на ее матери, когда мне было пятьдесят три, а ей — восемнадцать.

«Но я-то помоложе», — с удовлетворением подумал Сэл.

Джованни достал из кармана сигару и попытался ее раскурить. Это было непросто. Настоящий ритуал.

— Марко, — сказал он наконец, — я должен поговорить с тобой.

«О, черт, неужели ему предстоит мужской разговор из серии каковы-твои-намерения-в-отношении-моей-дочери? Такого с ним еще не бывало. Впрочем, все в жизни бывает впервые».

Джованни положил сигару на скатерть и снял с цепочки, подвешенной к поясу, золотой перочинный ножичек.

— Знаешь, Марко, моя Изабель, мать Изабель... я с ней не прожил и года. — Старик тщетно пытался своими скрюченными пальцами открыть ножичек. — Всего одиннадцать с половиной месяцев. — В глазах Джованни отразилось отчаяние. То ли при воспоминании о безвременной кончине жены, то ли из-за неспособности справиться с перочинным ножом. Тогда Сэл взял его у Джованни и легко извлек лезвие. — Всего одиннадцать с половиной месяцев, — повторил Джованни. — Это было как... — Он попробовал щелкнуть пальцами, но они не повиновались. — Это была жизнь, настоящая жизнь. Потом все кончилось.

Сэл обрезал кончик сигары.

— Да, Джо, я понимаю.

Джованни улыбнулся и подался вперед всем своим маленьким, уродливым телом.

— Какая это была женщина, мама миа! — Глаза калеки озарились счастливым блеском. — Знаешь, я помню каждое мгновение нашей любви. Каждое! Ты улыбаешься, Марко, но это правда. Никогда больше я не испытывал ничего подобного. Никогда. Меня спасла Изабель.

Сэл протянул сигару Джованни, тот взял ее как-то неловко. И продолжал:

— Изабель унаследовала от матери и красоту, и смех, и огонь души... — Сэл зажег спичку, Джованни сунул в пламя зачищенный кончик сигары, долго раскуривал.

— Но в Изабель есть нечто такое, чего не было в ее матери. — Он смотрел на Сэла сквозь облачко дыма.

— В ней... в ней... — Он не мог подобрать нужные слова. — В ней... — Неожиданно солнце зашло за тучи, и на стол легла тень — словно сам Господь задернул на окне штору. На террасе сразу стало темно и прохладно. — Именно это я и имел в виду, — воскликнул Джованни. — Так бывает и с ней.

Сэл с недоумением смотрел на старика.

— Именно так! — Джованни указал на небо. — То она сияет от счастья, то вдруг на лицо набегает облако грусти. Понимаешь? В детстве, бывало, играет с куклой, смеется, потом — раз и голову открутила кукле. Вот так. — Он руками показал как. — А потом, раскаявшись, начинала горько плакать, казалось, сердце у нее разорвется от горя.

Джованни помолчал, испытующе глядя на Сэла, и переместил сигару в уголок губ.

Сэл обернулся и увидел на площадке для гольфа рядом с Эриком Изабель и Карла. Девушка что-то рассказывала, бурно жестикулируя и весело смеясь.

— К чему ты клонишь?

Калека миллионер не сводил глаз со своей смеющейся дочери.

— Хочу, чтобы ты понял, что Изабель хорошая девушка, но иногда может причинить боль.

Сэл согласно кивнул, глядя мимо Джованни.

— Ты должен понять, что нет на земле радости большей, чем любовь. — Старик тяжело вздохнул. — В то же время любовь способна причинить нестерпимую боль!

Снова выглянуло из-за туч солнце, и туман рассеялся. До них донесся веселый смех Изабель. И от этого на душе стало радостней и светлей.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС — ФЕВРАЛЬ

Уже вторую неделю в Лос-Анджелесе беспрерывно лил дождь, отмыв небо над лос-анджелесским бассейном почти до голубизны старых вылинявших джинсов, когда «Боинг-747», развернувшись, взял курс на пункт назначения, и сейчас внизу были отчетливо видны хитросплетения вестсайдских автомобильных дорог бесплатного пользования.

— Наш самолет идет на снижение, — послышался искаженный микрофоном скрипучий голос командира воздушного лайнера. — Температура в Лос-Анджелесе плюс пятнадцать градусов, облачно, пятидесятипроцентная вероятность дождя. — Раздался щелчок: микрофон выключили, но через минуту снова включили. — Экипаж корабля, совершающего полет по маршруту Лондон — Лос-Анджелес, рейсом № 365, пользуясь случаем, благодарит находящуюся у нас на борту Изабель за великодушие и отзывчивость. Спасибо, Изабель, за фотографии и автографы. Мы любим вас!

Послышались восторженные возгласы и аплодисменты — особенно усердствовали подростки, поклонники джаза, — и в заднем салоне туристического класса, и даже в салоне первого класса, где прямо перед Изабель сидели три маленькие светловолосые сестрички. Они прыгали на своих сиденьях и громко хлопали в ладоши. Изабель с напускной строгостью приложила палец к губам, но девчушки так разошлись, что остановить их было невозможно. Они широко улыбались и с восторгом взирали на Изабель, словно на сошедшую с иконы святую. И лишь когда Изабель шикнула, девчушки завопили, и их русые головки исчезли за спинками кресел. Сэл знал о сестричках, пожалуй, все, что можно было узнать за четырнадцать часов полета. Звали их Дженифер, Джессика и Эйприл. Им было соответственно: одиннадцать, девять и восемь лет. Они гостили месяц у бабушки с дедушкой в Лейсестере, а теперь возвращались с родителями домой в Гарден-Грав, Калифорнию. Их самой-самой любимой певицей была Мадонна, а теперь стала рок-звезда Изабель, — вот истинный крест, святейшая правда, после того, как они услышали песню из первого альбома «Тропик Козерога». Но что совершенно невероятно, так это то, что Изабель, сама Изабель, сидела позади них в этом огромном, старом самолете. Немного погодя из-за спинок кресел медленно всплыли три русые макушки, послышалось сдавленное хихиканье, и наконец появились три пары глаз, две — голубых и одна — зеленых.

— Скажите, девочки, положа руку на сердце, какая песня из «Тропика Козерога» вам больше всего нравится?

Каждая не задумываясь назвала свою любимую песню.

Сэл откинулся на спинку кресла и усмехнулся. Изабель покосилась на него и толкнула в бок.

— Не надо, Марко, как ты любишь говорить, напрашиваться на комплименты. Все песни твои.

Это была правда. Все песни, вошедшие в первый альбом Изабель, сочинил Сэл. Альбом стал бестселлером и разошелся огромным тиражом, что просто невероятно для первого альбома исполнителя. Значит, черт возьми, это один из лучших альбомов. Почти год ушел на записывание, переписывание, изъятие отдельных частей, синтезирование фонограмм, на перекомпоновку частей, прежде чем Карл наконец счел работу завершенной. Сначала альбом поступил на рынок в Германию, и он целых три недели оставался бестселлером. Потом Карл заключил контракт с «Граммофон-Пасифик» на распространение альбома во всех странах мира, и прежде всего в Англии. Шесть месяцев спустя «Тропик Козерога» достиг берегов Америки, где имел ошеломляющий успех. И вот сейчас все они летят в Лос-Анджелес, — это была первая поездка Изабель в Штаты уже в роли звезды, чтобы решить вопрос о ее турне по Америке, а главное — присутствовать на вручении наград «Грэмми». Изабель и «Тропик Козерога» значились в семи номинациях. Сэл — только в одной. Его песня «Прикосновение незнакомки» вместе с четырьмя песнями других авторов была включена в номинацию «Лучшая песня года». Одно огорчало: если его песня завоюет приз, прославится Марко Толедано, а не Сэл Д'Аморе. «Но, учитывая определенные обстоятельства, может быть, и к лучшему, — размышлял Сэл, поглаживая подбородок. — Три года прошло с тех пор, как он бежал из Нью-Орлеана, три года, насыщенных новизной, радостью и успехом, но три года, в общем-то, не такой уж большой срок».

— Взгляни, приятель, — услышал Сэл голос Эрика за спиной. Он посмотрел в иллюминатор на появившийся на горизонте Лос-Анджелес, стремительно плывущий им навстречу. — Лос-Анджелес. Именно таким я себе его и представлял, — сказал Эрик, великолепно имитируя интонацию Стиви Уандера. — Небоскребы и все прочее.

Сидевший рядом с Эриком Карл наклонился к Изабель. Она отвернулась от Сэла и вся обратилась в слух.

— На летном поле в нескольких метрах от самолета нас будут ждать три лимузина. Но все же я распорядился захватить для твоего отца кресло-каталку.

Изабель хотела, чтобы отец стал свидетелем ее триумфа, если она удостоится какого-нибудь приза, и старик летел вместе с ними. Но бедняга передвигался с огромным трудом, и каталка была ему просто необходима.

Она тепло улыбнулась Карлу.

— Спасибо. Вы очень внимательны.

В последнее время Сэл часто наблюдал подобные сцены. Он просто игнорирует меня, обращается только к Изабель, а ей это нравится. В их группе было десять человек, включая Джованни. Секретарь Карла, два фотографа — один с фото, другой с кинокамерой. Они снимали буквально все, что могло быть использовано в рекламных передачах и музыкальных видеофильмах. Еще в группу входили два молодых англичанина-рокера, мальчики на побегушках и личная охрана Изабель. В последний момент оказалось, что красавица эфиопка, жена Карла, с которой Сэл познакомился в Каннах, почему-то не летит, хотя было куплено одиннадцать билетов.

— Не забывайте, — ласково наставлял девушку Карл, — что вы знаменитость, постоянно на виду и мечтаете хоть несколько минут побыть наедине с собой.

— Игнорировать моих почитателей? — удивилась Изабель.

— Нет, ни в коем случае. До машин всего несколько шагов. Вы выйдете из самолета, бросаете взгляд на встречающих, изобразите удивление и радость, махните им рукой. При этом непременно улыбайтесь. Но вы — звезда, вы совершили длительный перелет и очень устали. Вам необходимо уединение и покой.

— Тебе надо побыть одной, — сказал Сэл, неудачно копируя Гарбо, чем ужасно насмешил Эрика, между тем как Карл и Изи удивленно взглянули на него и с заговорщицким видом снова углубились в прерванную беседу.

— Только не забывайте улыбаться. Будет много представителей прессы.

Изабель с важным видом кивнула.

— Конечно.

«Быстро же она освоилась в шоу-бизнесе», — подумал Сэл.

Карл между тем продолжал свой инструктаж:

— Сейчас, пожалуй, вам следует пойти в дамскую комнату и освежить макияж.

Изабель тотчас же отстегнула ремень и поспешила в туалет. Стюардесса не отважилась указать рок-звезде зажегшееся табло «пристегните, пожалуйста, ремни». Но трех девушек, вознамерившихся последовать за своим кумиром, заставила вернуться на место и пристегнуть себя к креслу.

«Боже, — размышлял Сэл, наблюдая, как приближается и увеличивается в размерах Лос-Анджелес, — когда Карл и Изи вот так беседуют, можно подумать, что они снимаются в каком-то траханом фильме. И музыка уже представляется чем-то второстепенным, и триумф Изабель тоже. Главное — самореклама. Кто-кто, а Карл всегда знает, что делает».

В аэропорту у выхода собрались журналисты и тысячи полторы фанатов. Изабель была одной из немногих рок-певиц, которыми восторгалась и интеллигентная профессиональная критика, и не умеющие писать дошколята. Дети бегали вдоль стеклянных панелей и принялись что есть мочи колотить по ним кулаками, когда Изабель вдруг взялась за поручни кресла, в которое усадили отца, и покатила его к ожидавшим их трем огромным лимузинам, на неделю арендованным Карлом. Маленькие почитательницы Изабель прилипли к стеклу и громко вопили, выражая восторг единственным доступным им способом. Все они были в гофрированных розовых юбках, надетых поверх черного трико, башмаках до щиколотки и черных майках с рекламой французских презервативов. Причем майки были надеты задом наперед, чуть ли не во всем мире вошло в моду носить майки задом наперед, после того как Изабель появилась в таком виде в одном из видеоклипов, снятых в парижском метро. И совсем уж некстати у каждой девочки в волосах красовалась гардения. Дело в том, что, по замыслу Карла, этот цветок должен был стать символом Изабель, ее своеобразной «торговой маркой», как в свое время у Билли Холидей, у нее тоже был свой цветок, и теперь в цветочных магазинах постоянно имелись в продаже любимые цветы Изабель. Вот насколько она была знаменита!

В Лос-Анджелесе стояла прохладная сырая погода, но после Лондона казалось, будто здесь уже наступила весна. Двое здоровенных парней пересадили Джованни из кресла в машину, после чего отправились с Эриком получать багаж. Изабель стояла, придерживая дверцу автомобиля, с развевающимися на ветру волосами. Темные очки скрывали глаза. Она улыбалась, глядя на неистовствующую за стеклянными панелями детвору, а Сэл думал: «Посмотри на нее. Черт побери, ты только посмотри на нее. Она обворожительна. Она похожа... похожа... да, она настоящая звезда».

Изабель уже хотела сесть в машину с Джованни, но стоявший с ней рядом Карл сказал:

— Подождите еще немного.

Девушка слегка повернулась, позируя теперь в профиль. Сэл увидел нацеленные на них фото— и телекамеры.

— Я замерзла, — сказала Изабель тоном, не терпящим возражений.

— Да, конечно, — ответил Карл, подсаживая ее в лимузин. Затем оглядел весь свой антураж, рассеянный на площадке, видимо, остался доволен и быстро сел в машину рядом с Изабель, захлопнув дверцу перед самым носом Сэла.

— Эй, — рассмеялся Сэл, заглядывая через окно в салон лимузина, — вы забыли меня.

Но Карл и не подумал открыть дверцу.

— Есть же еще две машины. Почему бы вам не поехать вместе с Эриком?

Сэл улыбнулся явно смущенный:

— Но... я хочу ехать с Изи, Карл.

Карл уставился на него холодным испепеляющим взглядом, в котором был вызов. «Что происходит? Что происходит?»

— Давай, Марко, — услышал Сэл голос Изабель. — Пересядь к папе, Карл, пусть Марко сядет рядом со мной.

Карл мгновение колебался, потом пересел, оказавшись теперь напротив Изабель.

Все в машине чувствовали себя неловко, избегая смотреть друг на друга. Что, черт возьми, здесь происходит? Единственно дружелюбный взгляд Сэл поймал в зеркале заднего обзора. Ему улыбалась представшая в образе шофера голливудская старлетка — красивая блондинка с ярко накрашенными губами, безупречной кожей и глазами цвета ириса.

Изабель просунула ладонь Сэлу под мышку и ласково погладила его руку.

— Может, Марко, мы выкроим время и съездим в Малибу. Я всегда мечтала побывать там.

Старлетка-шофер из-под козырька форменного черного кепи видела ласковый жест Изабель, и «расстановка сил» ей стала ясна: Карл — премьер-министр, а Сэл — супруг царствующей особы. И она с еще большим интересом стала наблюдать за происходящим в салоне. Итак, он трахает звезду, а значит, и его можно трахнуть. Но для этого надо выяснить все, что касается Изабель.

— Никаких поездок, — сурово заметил Карл. — У нас обширная программа: MTV, «Роллинг Стоунз», интервью, встреча со зрителями...

— Простите, — перебила его старлетка, — может быть, вам будет интересно, — и она протянула им пахнущий типографской краской журнал «Тайм». — Его подготовили и выпустили за тридцать шесть часов.

На ярко-красной обложке была изображена Изабель с широкой улыбкой, танцующая на надувном мяче. Надпись гласила: «Изабель, самая яркая, всемирно известная звезда Нового Света».

— Вот интервью, которое мы дали в прошлом месяце! — воскликнула Изабель, раскрыв журнал.

Сэл отыскал нужную страницу в своем экземпляре со смешанным чувством радости и тревоги и принялся читать статью.

«Всемирно известная звезда. Бразильская певица, поющая по-английски, в американской манере. Продюсер — немец, композитор и поэт — канадец. Весь мир просто без ума от нее».

Сэл перевернул страницу, прочел несколько строк о знаменитом отце певицы — Джованни Джемелли и увидел собственную фотографию: Марко Толедано, личный поэт-песенник певицы. Его грудь распирало от гордости, и в то же время он ощущал страх. Густая борода, черные волосы, стянутые на затылке в длинный хвост, темные глаза. Он тщательно отыскивал в Толедано сходство с Сальваторе Д'Аморе. «Узнал бы я себя на этой фотографии? А кто-нибудь узнает? Венезия, например». Ему не хотелось фотографироваться тогда в Лондоне, куда явилась съемочная группа «Тайм», чтобы подготовить материал об Изабель и ее, как они выразились, «музыкальном аппарате». Целых два года он умудрялся незаметно исчезать при появлении репортеров, будь то с мини-камерами или с «минолатами». Он категорически отказывался давать интервью перед камерой, вызывая недовольство и даже возмущение Изабель и Карла. Девушка поначалу страшно нервничала, когда Сэла не было рядом, но он постоянно твердил, что слишком стар и не годится для антуража Изабель, и ловко избегал телевизионщиков и фотографов, даже когда звезда Изабель взошла над Западной Европой. Но в случае с «Тайм» Карл был непреклонен. Журнал слишком популярен, и упустить такую редкостную рекламную возможность Карл просто не мог. Он достиг наконец огромного успеха в Штатах и намеревался извлечь из этого максимальную выгоду. Шутка ли, получить лестный отзыв в журнале с тиражом в 4,3 миллиона экземпляров, распространяемого во всех странах мира! И Сэл, стоя перед зеркалом у себя в номере, целый час пытался отыскать то единственное выражение лица, которое сделало бы его непохожим на себя, и только после этого отправился давать интервью. Фотограф, должно быть, израсходовал целых три пленки на него, но Сэл заранее знал, что не в его власти решать, какую фотографию следует напечатать в журнале, поэтому он всячески заигрывал с репортером, миловидной, простоватой девицей с пышными, как пуховые подушки, титьками. Он изложил придуманную им легенду: родился в Торонто, детство провел в Сиэтле, окончил колледж в Эдмонтоне, в канадской провинции Алаберта. «Кто интересуется автором песен? — успокаивал он себя. — Разве что другие авторы песен, но они не станут наводить справки о его биографии».

— Папа, — сказала Изабель, — посмотри, здесь про тебя написано.

Джованни улыбнулся, но Сэл, взглянув на старика, понял, что тот чувствует себя, что называется, не в своей тарелке.

— Это очень хорошо, Изабель. Карл, — он пальцами коснулся колена немца, — как вы думаете, мы сможем посетить мой магазин в Беверли-Хиллз? Управляющие счастливы, когда я изредка наведываюсь к ним, но мне хотелось бы на сей раз отправиться туда с Изабель.

Карл оторвал глаза от журнала и, покачав головой, твердо заявил:

— Боюсь, ничего не получится, мистер Джемелли. Несколько дней Изабель с утра до вечера будет занята встречами и интервью. И конечно, репетициями к предстоящему вручению призов «Грэмми».

— Разве такие шоу репетируют? — усмехнулся Сэл и, не обращая внимания на злобные взгляды, которые бросал на него Карл, и положив на блестящее сиденье из белой кожи свой «Тайм», обратился к Джованни: — Если вам хочется съездить в свой магазин, я готов отвезти вас туда. Может быть, Эрик тоже...

— Репортеры захотят побеседовать и с вами, — безапелляционно заявил Карл в присущей ему прусской манере. При всем непревзойденном мастерстве в сфере рок-бизнеса Карл Дидерих начинал действовать Сэлу на нервы. В конце концов, свет клином не сошелся на Карле, есть в мире и другие продюсеры-менеджеры. У Изабель контракт с фирмой Карла на выпуск еще одного альбома, но после этого Сэл больше не желает сотрудничать с ним, надо будет серьезно поговорить с Изабель.

— Никаких интервью я больше давать не намерен, — возразил Сэл спокойным тоном. — Хватит. Финита.

Глаза Карла от злости, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Будете давать интервью столько, сколько я вам велю.

Сэл улыбнулся со всей любезностью, на какую был способен:

— Иди ты, Гиммлер, знаешь куда.

Дидерих сжался, как от удара. Он болезненно воспринимал любое непочтительное высказывание о немецкой нации, хотя матерью его была англичанка.

— Вы не смеете говорить со мной...

— Пожалуйста, прошу вас, — Изабель подалась всем телом вперед и развела руки в стороны, пытаясь удержать их на месте. — Не ссорьтесь. Не надо. Мы первый день в Америке! — Она по очереди улыбнулась обоим. — Ведь это такое счастье!

Сэл и Карл злобно сверлили друг друга глазами.

— Вот мы и приехали! — радостно воскликнула Изабель, когда машина, одолев подъездную дорожку, остановилась у отеля.

* * *

Образец архитектурного уродства 30-х годов отель «Беверли-Хиллз», выкрашенный в розовый цвет на фоне пышной зелени, напоминал пролитую на бильярдный стол жидкость от солнечных ожогов. Он был расположен среди холмов и каньонов, служа пристанищем для особ с доходом более трех миллионов долларов в год. Как ни старались архитекторы, он скорее походил на дорогой пансионат в Майами для пенсионеров, чем на отель в испанском стиле, характерном для Южной Калифорнии. Он был выстроен давно, и все здесь — и холл, и банкетные залы, и тесные, узкие номера — выглядело довольно убого. Обслуживающий персонал: садовники с букетами, музыканты с трубами, поставщики продуктов пользовались центральным входом, единственным в гостинице, и их постоянно можно было видеть в холле. Тем не менее, для тайного доступа в отель проституток все-таки изыскали способ, и салон в зале для игры в поло был самым популярным, «горячей» точкой гостиницы.

Сэл вышел из своего зеленовато-голубовато-розового бунгало в маленький, крытый патио в одном халате. В том самом халате цвета бордо, который Изи приобрела в магазине «Хэрродз» по случаю дня его рождения, вернее, по случаю рождения Марко Толедано, который, очевидно, умер сразу же после рождения, равно как и его имя.

Прозрачно-голубое южно-калифорнийское небо в любой момент могли затянуть тучи. Но за проведенные ими двадцать четыре часа в городе не упала ни единая капля дождя. Местное телевидение в сводках погоды в шутку предупреждало, что рано или поздно дождя все равно не миновать.

Сэл вернулся в бунгало. Лучшими номерами в отеле считались не номера в общепринятом смысле слова, а небольшие виллы, с удобными комнатами, кухоньками, патио и круглосуточным обслуживанием. Нисколько не походившие одно на другое, бунгало были связаны между собой тенистыми пальмовыми аллеями и окружены цветочными клумбами. Даже двух одинаковых отыскать было невозможно.

Среди горы тарелок на сервировочном столике Сэл отыскал оставшийся от завтрака пресловутый американский тост с застывшим жиром, совершенно невкусный, и стал с удовольствием грызть его, запивая сваренным в кофеварке кофе. «Как хорошо дома, — думал он, машинально глядя на телеэкран, где показывали какую-то дурацкую игру. — Почти дома». Конечно, здесь нет в меню его любимых блюд и к яйцам не подают «табаско», приходится заказывать его специально, а главное — в отеле мало чернокожих. Будь их побольше, Сэл чувствовал бы себя куда уютней.

Он понимает, когда к нему обращаются по-английски, а не обращаются — не считает это для себя унизительным. Два с половиной года он не был в старых, добрых Соединенных Штатах Америки и вот наконец вернулся. Разве это не здорово, черт побери? Он откинулся на спинку широкой кровати и взял одну из сдвоенных полос «Лос-Анджелес тайме», разбросанных на плюшевом покрывале. Видимо, Изи читала газету перед тем, как отправиться с Карлом на многочисленные интервью. Первая полоса пестрела сообщениями о программе открывающегося на следующий день конкурса «Грэмми». По поводу Изабель развернулась ожесточенная полемика: станет ли она обладательницей призов по всем номинациям, как в свое время Майкл Джексон, или получит всего несколько, как Трэси Чемпен, недавно. Похоже, Изабель в числе претендентов по всем номинациям — «Лучшая исполнительница поп-песен среди женщин»; «Лучшая исполнительница рока и блюза»; «Лучший альбом года»; «Лучшая пластинка года»; «Новая звезда». Ее альбом «Тропик Козерога», помимо всего прочего, претендует на приз за лучшее оформление футляра для альбома.

Критики из «Тайме» сошлись на том, что Изабель завоюет все призы до единого, и, как ни странно, не огорчались по этому поводу. Таинственная Изабель буквально заворожила весь мир.

Прошлой ночью они обсуждали вопрос о том, кому получать приз «Грэмми» за лучшую песню, если он будет присужден Марко. Сэл не хотел стоять на помосте в свете рапиров перед пятьюдесятью миллионами зрителей. Пусть приз в этом случае получает она.

— Но это будет выглядеть странно, — горячилась Изабель. — Просто глупо.

— Вовсе нет, детка. Сплошь и рядом по поручению призера приз получает кто-то другой.

— Но ведь ты сядешь рядом со мной, и жюри конкурса это будет известно.

— Да, это верно, — мягко возражал Сэл, — но, по общему мнению, ты завоюешь все семь призов. И каждое твое появление на сцене ничего, кроме удовольствия, не принесет. Понимаешь, что я имею в виду?

Изабель вдруг резко села в постели и, прищурившись, уставилась на него.

— Почему ты так боишься фотографироваться?

— Э, подожди минутку...

— Не иначе как у тебя есть жена и пяток детей, ты хочешь скрыть это от меня?

— Из...

— А может, целая куча женщин...

— Это не...

— ...в каждом американском городе!

— Нет, Изи, верь мне!

Еще в Канаде, впервые сменив имя, Сэл решил никогда и никому не открывать своей тайны. И теперь, встретив и полюбив Изабель, особенно остро осознавал, сколь неприглядна его прошлая жизнь. Нет, он не может ей открыть правды, так что лучше ему и впредь оставаться Марко Толедано. Она уважала его, как никто на свете, а именно уважения ему больше всего и недоставало в жизни. Даже на минуту она не должна усомниться в его порядочности. Он не вправе взваливать на ее плечи бремя собственных переживаний. Правда может ей причинить только боль.

Сэл стоял под горячим напористым душем, потом надел шерстяной свитер, строгого покроя брюки, свободный блейзер и вышел из бунгало. По дорожке, усыпанной палыми листьями, зашагал к главному зданию, точнее, к отелю.

В баре павильона для поло, куда Сэл заглянул в надежде встретить кого-нибудь из звезд, оказались лишь пронырливые посредники да несколько первоклассных проституток. Он оставил бармену десять долларов на чай, отправился к бассейну, где, несмотря на пасмурную погоду, было, как всегда, многолюдно. В розовых кабинах тучные мужчины толпились у белых телефонных аппаратов, занятые деловыми разговорами, между тем как их щедро оплачиваемые дамы возлежали в шезлонгах и сквозь огромные солнечные очки взирали на небо в ожидании солнца. Без конца сновали взад-вперед официанты с шампанским. Вдруг Сэл заметил англичанина, того самого. До чего гнусный тип! Тогда в Букигеме Сэл страшно завидовал его голосу.

Музыкальные автоматы без конца гоняли его записи. Он сидел на краю бассейна в окружении свиты поклонников из худосочных юнцов, с беззаботным видом болтая ногами в подогретой воде. Конкурент Изабель по трем номинациям: «Песня», «Пластинка», «Лучший альбом года». Сэл уставился на англичанина. «Я никогда не умел петь, как ты, у меня не было такого великолепного голоса. Но сейчас я обрел его. Лучший в мире голос. Голос Изабель».

* * *

Сэл покинул бассейн и вышел на дорогу, ведущую к отелю, когда вдруг услышал позади резко затормозивший автомобиль. Он невольно оглянулся и увидел Эрика за рулем новенького, с иголочки открытого красного «джипа-рэнглера».

— Эй, дружок, иди-ка сюда! — крикнул Эрик, встав на сиденье и глядя поверх ветрового стекла. В яркой гавайской рубашке и мешковатых шортах, он, судя по виду, чувствовал себя в машине как дома.

— Ну, что скажешь, дружок?

Сэл рассмеялся:

— Роскошный вездеход. Где раздобыл?

— Купил. За наличные. Спокойно выложил на прилавок кругленькую сумму.

Сэл не поверил ушам.

— Боже мой, Эрик, это должно стоить...

— Семнадцать тысяч американских долларов. И я выложил их наличными. Думаешь, провернул сделку с наркотиками или еще что-нибудь в этом роде? — Эрик усмехнулся. — Нет, дорогой, просто накопил.

— Может, и так. Видимо, так.

— Давай садись. Отвезу тебя в одно местечко, где давно мечтал побывать.

Сэл влез в автомобиль и устроился в ковшеобразном сиденье.

— Что ты имеешь в виду, Малибу? Венецианское взморье?

Эрик включил мотор, и «джип» рванул с места.

— Нет, парень, там я побывал утром. И, надо сказать, замерз.

На дороге от отеля светофор переключился на красный свет, и Эрик затормозил.

— Нет, мы поедем совсем в другое место.

— Куда же именно?

— В пустыню, дружище. — Он повернулся к Марко с улыбкой. — В Лас-Вегас.

— Погоди, — вскричал Сэл с неподдельной тревогой. — Я не люблю азартные игры. Терпеть не могу...

Но тут зажегся зеленый свет, и Эрик на полной скорости погнал машину по Сансет-бульвару.

* * *

Сэлу никогда не доводилось бывать в пустыне. Ему это было неинтересно. Пустыня совсем не то, что Луизиана, как и все прочие места, где ему пришлось какое-то время жить, а их оказалось немало за последние несколько лет. Париж показался ему всего лишь французским кварталом любого города, только очень большим. Италия запомнилась вкусным обедом в доме его тетушки Лилиан, Лондон обычно ассоциировался с первым осенним днем, ну а эта пустыня... Эта пустыня — совсем другое дело.

— Сколько времени займет дорога в Лас-Вегас? — спросил Сэл, пытаясь перекричать шум мотора.

— Не знаю, старик, минут сорок пять! Возможно, и час!

— Эрик! Но мы едем уже битых два часа!

«Шведская фрикаделька» улыбнулся:

— Значит, старик, мы слишком медленно едем! — И Эрик изо всех сил нажал на акселератор.

* * *

Только спустя четыре часа они увидели неоновый указатель: Лас-Вегас. Невада. Город сверкал огнями, как Четвертого июля, в День независимости Америки. Но сейчас было Рождество, и в лучах заходящего солнца ярко сверкала нарядная елка. Квинтэссенция американской вульгарности, так же, как Новогодний парад, стриптиз или сериалы с бесчисленными убийствами.

— Ты только взгляни, старик! — не переставал удивляться Эрик, когда они проходили по залам казино. В огромных павильонах для азартных игр, похожих на карусели, громко провозглашались ставки и слышался шелест купюр, хмурые типы тасовали колоды и сдавали карты играющим в «очко», в игральных автоматах исчезали монеты, вращались колеса рулеток, а колеса фортуны беспощадно выносили приговор: выиграл — проиграл. Эрик с любопытством разглядывал публику, заполнившую казино: японских туристов и мексиканских тружеников, мрачных американцев китайского происхождения и смеющихся чернокожих, арабов в тысячедолларовых костюмах и стареньких леди в брюках из синтетической ткани. Глаза Сэла блуждали по лицам играющих и зевак: какие типажи! Лукавые хитрецы, солидные проницательные люди, юнцы вполне определенного пошиба.

— Ты посмотри вон туда! — Эрик толкнул Сэла в бок, кивнул на ковбоя в потрепанных джинсах, кожаном жилете и широкополой с пятнами шляпе. Он стоял у стола, где шла игра в «очко», обняв подвыпившую блондинку, цветущую, со светлой кожей и здоровенными титьками. Играл ковбой сразу за троих, и у каждого было сто фишек.

— Черт побери, старик! — прошептал Эрик. — Он играет на пари...

— Триста долларов.

— Надо же такое придумать!

Швед порылся в карманах своих желтовато-зеленых необъятных шортов и извлек пачку долларов.

— Это все, что осталось после покупки машины. — Он пересчитал купюры — тысяча четыреста долларов, и быстро взглянул на Сэла.

— Ну как, дружище?

— Что ты имеешь в виду?

— Ставить на все?

Сэл улыбнулся.

— Если хочешь их потерять — валяй.

Эрик скорчил презрительную мину и решительно тряхнул головой:

— Никогда тебе, дружок, не понять, что такое азарт.

Эрик швырнул деньги на середину стола как раз в тот момент, когда дилер собрался сдавать карты для очередной партии.

Держа купюры веером в тонких холеных пальцах, дилер бесстрастным тоном объявил сидевшему позади них распорядителю:

— Ставка четырнадцать сотен!

Распорядитель подошел к столику, осмотрел деньги, скользнул взглядом по Сэлу и Эрику и кивком головы изъявил согласие. Дилер принялся сдавать карты. У ковбоя оказались двойка и тройка, восьмерка и десятка, король и туз — «Блэк-Джек». У Эрика два туза. У дилера две дамы.

— Черт побери, что же мне делать с таким дерьмом? — спросил Эрик у стоявшего у него за спиной Сэла.

Сэл пожал плечами.

— Ты можешь сделать только одно.

Эрик вопросительно посмотрел на Сэла, но тот молчал.

— Что же я должен сделать, дружище?

— Разбить тузы.

— Разбить? Каким образом?

Сэл достал бумажник, отсчитал четырнадцать стодолларовых купюр, выданный аванс менеджером Карла. И рядом с хрустящими банкнотами положил на красное сукно туза.

— Значит, мы играем вместе, старик? — обрадовался Эрик.

Сэл покачал головой.

— Я же сказал, я — не игрок. Это взаймы. Надеюсь, богачу, который выкладывает за машину наличные, можно доверить такой мизер?

Эрик опять поморщился, изобразив досаду, когда ковбою достались пятерка, шестерка и девятка, что означало полнейшее его поражение. «Ч-е-е-е-е-е-р-т!» — взвыл ковбой. В следующей партии он набрал восемнадцать, но ему опять не повезло, потому что дилер показывал двадцать. Ковбой, казалось, агонизировал. Он взял короля треф и, повернувшись к Эрику и Сэлу, злобно посмотрел на них, как если бы они были повинны в его поражении.

Эрик указал на лежавший на столе туз и взял тройку. Быстро глянул на Сэла и, постучав указательным пальцем по столу, снова вытащил тройку. Семь или семнадцать. Эрик сделал знак дилеру и получил еще одного туза.

— Не повезло, — чуть слышно прошептал Эрик.

— Ты выиграешь, — сказал Сэл. — Он проиграет.

Эрик кивнул, потом медленно поднял указательный палец и так же медленно опустил его на стол. Дилер протянул ему бубновую тройку, и Эрик с облегчением сказал:

— Прекрасно.

Дилер автоматически отсчитал тысячу четыреста долларов: десять зеленых купюр по сто долларов и шестнадцать коричневых по двадцать пять. Потом взглянул на деньги, выложенные Сэлом вместе с тузом.

— Ходи, — сказал Эрик. — Ведь деньги твои.

— Нет, твои, я дал их тебе в долг.

— В таком случае, старик, сыграй за меня.

Сэл побарабанил указательным пальцем рядом с тузом, и дилер вытащил из колоды десятку треф. Как раз то, что требовалось для выигрыша.

Покидая казино с выигрышем в 2800 долларов, Эрик весело смеялся.

— Был момент, старик, — признался он, обняв Сэла за плечи, — когда сердце, казалось, разорвется от волнения. Ты тоже заволновался?

Сэл подумал с минуту и, взглянув в радостные глаза друга, сказал:

— Нет, нисколько.

Эрик сделался вдруг серьезным и с укоризной заметил:

— Конченый ты человек, братец. Не знаешь, что такое азарт.

Сэл улыбнулся, и Эрик продолжал:

— Вот я совсем другое дело! В моем скандинавском теле азартная душа цыгана. — Он обнял рукой шею Сэла и привлек его к себе. — Пойдем со мной, старик.

Эрик попробовал свои силы во всех играх, какие только были в казино. Сэл спокойно наблюдал за ним, дивясь собственной индифферентности. Она даже казалась ему забавной. Его пульс бился ровно, как и сердце, ладони оставались сухими. В общем, его нисколько не волновало, выиграет Эрик или проиграет. Сэл Д'Аморе реагировал бы по-другому. Отчаивался бы при малейшей оплошности и ликовал при любой удаче. Когда победа служила ему поводом для самоутверждения, доказательством того, что он достоин уважения, что пользуется покровительством звезд, каждая проигранная партия воспринималась как свидетельство его никчемности и невезения. Но Сэла Д'Аморе больше не существует. Он умер, умер в кладовке «Толл Колд Уан» и возродился в образе Марко Толедано. Того самого Марко Толедано, чертовски преуспевающего выходца из Канады — автора песен, претендента на приз «Грэмми». Завтра вечером состоится презентация его песен. В этом году, по предварительным подсчетам, Марко Толедано сможет заработать миллион долларов США. Его музыка звучит во всех странах мира. А спит он с Изабель Джемелли. всемирно известной рок-певицей и самой великолепной любовницей из всех, с которыми его сводила судьба. С единственной женщиной, которую он по-настоящему любит.

* * *

Эрик удачно сыграл в кости, еще более удачно в рулетку, проиграл в «баккара» и «Большое колесо», потом опять сыграл в «очко», и снова выиграл. Он даже попытал счастье в совершенно невообразимых по трудности китайских играх «пэй гоу» и «пэй найн». И, как ни странно, выиграл. «Удача начинающего игрока, — думал Сэл. стоя рядом с ним. — Невероятно, но факт, элементарное везение». Сэл равнодушно наблюдал за игрой Эрика, не испытывая ни досады, ни злости, ничего. Азартные игры его давно не интересовали. Не вызывали ни азарта, ни волнения.

К полуночи Эрик был пьян в стельку не только от обилия выпитого, но и от грандиозного выигрыша — двадцать две тысячи долларов.

— Эй, старик, — бормотал Эрик заплетающимся языком. — Не такие уж и большие это деньги. Твоя старуха столько зарабатывает за минуту. И все-таки неплохо, если учесть, что я заработал их за одну ночь.

Сэл, с трудом лавируя в толпе, притащил Эрика к выходу.

— Нам пора, дружище. Надо возвращаться. Изабель, наверное, недоумевает, куда это я подевался. А Карл, этот чертов нацист, небось уже орудует там вместе с гестапо.

Когда Сэл усаживал Эрика в его красный «джип», тот вдруг вскинул голову и пробормотал:

— Старик, можешь ответить мне на один вопрос?

Сэл сел за руль.

— Поведу я.

— Можешь мне сказать, почему нацисты вторглись в Норвегию, а не в Швецию?

Сэл понятия не имел, что нацисты вторглись в Норвегию.

— Нет, не знаю.

Эрик покачал головой.

— Я тоже не знаю, старик. Знаю только, что шведские девицы гораздо стервознее норвежских.

— Постарайся уснуть, Эрик, — сказал Сэл, включая мотор.

— Ладно, — пробормотал Эрик, откинулся на сиденье и громко захрапел.

На полпути к Лос-Анджелесу их все-таки настиг обещанный синоптиками дождь. Сначала на ветровом стекле появилось несколько крупных капель, но потом, когда Сэлу с большим трудом удалось наконец натянуть крышу и обеспечить герметичность салона, небеса разверзлись. Он вовремя успел справиться, со всем этим, и теперь, закурив сигарету, смотрел, как обрушившийся на Джиламонстрскую пустыню ливень мгновенно уходит в выжженную солнцем, сухую почву. Такой же ливень был тогда, ночью в Нью-Орлеане, три года назад. Когда ему удалось бежать.

Право «обновить» пепельницу в собственной машине, несомненно, принадлежало хозяину, считал Сэл, поэтому он отогнул уголок откидного верха машины и выбросил окурок наружу. Этого оказалось достаточно, чтобы его брюки промокли до нитки. В следующую минуту небо расколола от края до края зловещая молния, осветив на мгновенье пустыню, и оглушительный раскат грома сотряс «джип» подобно звуковому торнадо.

— Дай Бог отсюда выбраться, — произнес Сэл, снова включая мотор. Эрик скатился с сиденья на дно машины и, свернувшись калачиком, хрюкал, как настоящий поросенок.

По мере приближения к Лос-Анджелесу дождь не утихал, а расходился все сильнее. Видимость стала настолько скверной, что пришлось снизить скорость до двадцати пяти миль в час, чтобы на совершенно пустом шоссе не съехать на обочину. Сидя за рулем, в полном одиночестве, изолированный от всего мира и физически и морально измученный, Сэл вспомнил дождливый день в Мюнхене, спустя несколько недель после выпуска их первой пластинки. Они с Изабель сидели в машине и ждали, когда вспыхнет зеленый свет. «Дворники» скользили по стеклу, сметая капли дождя с методичностью хорошо вымуштрованных немецких солдатиков. Изабель, по обыкновению, крутила ручку приемника, стараясь поймать какую-нибудь музыку.

— Бога ради, Изи, остановись, — взмолился он. — Я не выношу, когда ты так делаешь.

Она повернулась к нему и игриво толкнула в бок, поддразнивая:

— Это потому, Марко, что ты слишком стар для меня!

Некоторое время они молчали, наблюдая за снующими пешеходами. Тем временем в приемнике кончился какой-то старый шлягер и зазвучали вступительные аккорды новой песни. «Что это? — встрепенулся Сэл. — Что-то знакомое. Кто это? Кто автор музыки?» И тогда до него дошло, и он взглянул на Изабель, как раз в тот момент, когда и она поняла. Зазвучал ее голос.

Тогда они впервые услышали свою песню по радио. Изабель обняла Сэла, заплакала. Сэл рассмеялся, а потом они вместе то смеялись, то плакали, осыпая друг друга поцелуями в «мерседесе» на Леопольдштрассе в ожидании зеленого света. Тем временем рядом с ними остановился «фольксваген-гольф» с немецкой детворой, в котором радио было настроено на ту же волну. Дети весело смеялись, барабаня ладонями по приборной доске в такт музыке. Изи бурно изъявляла восторг, а Сэл опустил оконное стекло и, высунувшись под дождь, крикнул:

— Это наша песня. Мы ее исполняем!

Кто-то из ребятишек приглушил радио и крикнул:

— Вы спрашиваете, куда едет автобус?

И Сэл с Изабель снова весело рассмеялись. Потом вспыхнул зеленый свет, и машины, стоявшие позади, принялись сердито сигналить. А они все смеялись и никак не могли остановиться.

* * *

Сэл повернул на запад и включил «дворники» на самый высокий режим, потому что дождь уже превратился в непроницаемую завесу, настолько плотную, что в ней отражался свет передних фар. Время от времени по дороге попадались стоявшие на обочине автомобили, водители пережидали на обочине дождь, чтобы не рисковать. Но Сэл и раньше ездил по мокрым дорогам. В Нью-Орлеане редкий день выдавался без дождя. И так на протяжении всего года.

Он опять закурил, воспользовавшись зажигалкой на приборной панели, и снова вспомнил тот день на Леогтольдштрассе, когда впервые услышал себя по радио. И тут же всплыло еще одно, дорогое его сердцу воспоминание. «Тропик Козерога» стал одним из самых популярных хитов в Германии и в странах Бенилюкса. Карл уже вел переговоры о продаже альбома во Франции и Швейцарии. Он организовал туда поездку для всей группы, и начиналась она, разумеется, с Парижа. С деньгами по-прежнему было туго, и Изабель, Карл, Эрик, оркестр и все остальные жили в небольшом двухэтажном отеле неподалеку от Люксембургского парка. Выступление прошло с огромным успехом — французы были без ума от поп-звезды, и после концерта поклонники провожали Изабель и Сэла до отеля, всячески изъявляя свой восторг, те уже не надеялись освободиться и спокойно вздохнуть. Позже открыли огромные окна и любовались рассветом, разливавшим свое золотое сияние по всему горизонту за Монпарнасом. Стоя на балконе, под одной простыней, они курили и наблюдали, как постепенно просыпается все вокруг. На противоположной стороне улицы мясник мыл свою лавку из садового шланга. По желобу стекала, окрашенная кровью, вода. Продавец цветов выставил пластмассовые ведра с цветами ярко-красными, бледно-желтыми, небесно-голубыми и белыми. Они проголодались и чувствовали себя совершенно опустошенными после бурно проведенной ночи. Поэтому спустились вниз и в поисках места, где можно позавтракать, побрели в обнимку по улице. Вскоре им попалось кафе, оно как раз открывалось, и они заказали омлет, булочки с конфитюром и кофе. Заказ приняли без особого энтузиазма — было совсем еще рано. И все же хозяйка в конце концов принесла омлет, и Изи с Сэлом набросились на него, как голодные волки. Тем временем ее сын, худосочный, с сальными волосами парень, стелил на столы белые в красную клетку скатерти, раскладывал бумажные салфетки, ножи, вилки и при этом все время что-то напевал себе под нос. Вскоре он приблизился к ним, уже можно было различить мелодию. Изабель услышала ее первой и через стол коснулась руки Сэла, а когда он взглянул на нее, показала глазами на парня. Сэл прислушался. Да, мальчик напевал «Прикосновение незнакомки». Сэл замер. Его песни везде поют. Все их знают. Он наблюдал за парнем. Может быть, он узнал Изабель и хочет сделать им приятное? Но лицо у мальчика было невинным, как у младенца. Накрыв столы, он отправился за стойку бара. Изи и Сэл долго молчали, глядя друг на друга, прежде чем снова приступить к еде.

* * *

Было по-прежнему холодно и темно и дождь лил не утихая, когда Сэл подкатил к подъезду «Беверли-Хиллз». То на себе, то волоком Сэл с трудом протащил Эрика через весь вестибюль, а потом в его номер. Уложив приятеля в постель, он поднял воротник и под дождем побежал по извилистой дорожке, отыскивая их с Изи бунгало. С улицы все они выглядели совершенно одинаково, среди деревьев и густого кустарника, так что с него потоками стекала вода, когда он шумно ворвался в спальню.

— Кто это? Кто? — Изабель подскочила на кровати, прикрыв грудь простыней.

— Я, детка, — сказал Сэл, включив тусклый свет и сбрасывая мокрую одежду. — Кто же еще?

Изи мгновение с любопытством разглядывала его, потом отвернулась и накрыла голову подушками.

Дрожа от холода и выбивая зубами дробь, Сэл вытерся в ванной полотенцем, погасил свет и нырнул под одеяло. Он вплотную придвинулся к Изи и крепко прижал ее к себе.

— Эй, — шепнул он ей на ухо, — ты спала на моей половине постели и согрела ее. Спасибо, детка.

Она не сразу ответила, лежала не дыша, притаившись, потом спросила:

— Что ты сказал?

Он уткнулся носом в ее колючий затылок, с наслаждением вдыхая исходивший от нее аромат.

— Сказал «спасибо» за то, что ты мне согрела постель, — уже засыпая, пробормотал он, — не хочешь спросить, где я был?

— Утром спрошу, — услышал он сквозь дрему и отключился.

* * *

Утро в тот день началось очень рано. Вечером предстояла церемония вручения призов «Грэмми», и Карл устроил в номере грандиозный завтрак. За столом он объяснил Изабель, Сэлу, Эрику и Джованни, как снимать напряжение во время ответственных выступлений. Сэл не выспался и чувствовал себя совершенно разбитым. Он бросал суровые взгляды на Эрика, вполне отдохнувшего и жизнерадостного, и тот, набив рот, в очередной раз спросил как ни в чем не бывало:

— Что с тобой, старик? Ты такой мрачный!

— Еще бы, — парировал Сэл. — Посмотрел бы я на тебя, черт побери, если бы ты ночь напролет гнал машину под ливнем с траханым пьянчугой, храпящим тебе в ухо.

Карл прервал свои бесконечные наставления и поднялся, чтобы взглянуть на дождь, все еще лупивший по веранде.

— Погода отвратительная. Придется им отказаться от мероприятий, предшествующих презентации.

Он вернулся на свое место за столом.

— Я думал, — сказал он, вернувшись на свое место, — что в Южной Калифорнии вообще не бывает дождей.

Сэл и Эрик переглянулись и с веселым огоньком в глазах дружно запели:

Позвольте предупредить вас, господин.

Идет дождь, господин.

Идет до-о-о-ождь!

— Бог мой, ну и ну, — промолвил Карл, глядя на Изабель и укоризненно покачивая головой.

* * *

Наступил день вручения призов «Грэмми». Изабель ожидало шесть призов, а Сэлу, по прогнозам «Лос-Анджелес тайме» награда по номинации, в которой значилось его имя. Сэл не позволит этому, заносчивому нацисту испортить ему настроение.

— О'кей, Великий Игрок, — поддел он Эрика. — Как насчет того, чтобы сыграть в бридж на сто баксов?

Ставка мизерная. И Эрик отнесся к предложению Сэла без всякого интереса.

Эрик закатил глаза и пропел:

Я лишился работы, я лишился ума.

Я лишился самоуважения, я лишился хлеба.

— Омерзительно! — воскликнул Карл, швырнув салфетку на стол.

В ответ на это Эрик и Сэл запрокинули головы и завыли:

— Хочу домо-о-ой!

— Марко! — не вытерпела Изабель. — Речь идет о серьезных вещах! — В ее жгучих глазах вспыхнул огонь. — О моей карьере!

Сэл не помнил, чтобы Изабель когда-нибудь разговаривала с ним подобным тоном.

— Послушай-ка, детка, тебе не о чем беспокоиться. Уже хотя бы потому, что полковник Клинк, — он кивнул в сторону Карла, — слишком серьезен, чтобы веселиться...

— Хватит! — изрек Карл тоном, не терпящим возражений.

— Марко, прекрати, пожалуйста, — пыталась урезонить его Изабель.

И вдруг произошло нечто невероятное, от чего все впали буквально в шоковое состояние. Старик Джованни разразился неудержимо веселым, громким хохотом. Он долго сдерживался, зажимая рот своими шишковатыми пальцами, но в конце концов не выдержал. Он держался одной рукой за живот, а другой барабанил по столу. Все удивленно переглядывались, пытаясь понять, что так развеселило старика.

Наконец Джованни успокоился, и Сэл, успевший искренне полюбить больного старца, такого деликатного и тактичного, спросил:

— Что вас рассмешило, Джо?

Старик улыбнулся во весь рот, откинул голову назад и, копируя Сэла и Эрика, закричал:

— Хочу домо-о-ой!

Все это было так неожиданно, так не похоже на господина Джемелли и так безыскусно, что всем четверым ничего не оставалось, как весело, от души посмеяться с ним вместе. От дурного настроения не осталось и следа.

Джованни опять стукнул рукой по столу:

— Хочу домо-о-ой!

* * *

После завтрака Карл велел всем спуститься вниз и занять места в лимузинах, ожидавших у входа в отель под навесом. Им предстояло отправиться в музыкальный центр, где проходила репетиция церемонии.

У дверей бунгало появились двое английских панков-рокеров с огромными черными зонтами. Под один из них нырнула Изабель вместе с Карлом и, все еще смеясь, плотно прижалась к нему. Карл похвалил ее новый наряд, купленный на Мелриуз-авеню, и она не смогла скрыть своего восторга. Сэл не сводил с них глаз, не зная, как следует себя вести в подобной ситуации. Но тут Эрик потащил его под второй зонт.

— Ну, дружище, сегодня ты обретешь бессмертие. Интересно, что ты при этом чувствуешь?

Сэл взглянул на улыбающуюся, открытую физиономию друга, и у него отлегло от сердца. Потом оглянулся на калеку Джованни, все еще продолжавшего хихикать, и тот радушно помахал ему рукой. Беспокойство Сэла рассеялось, и настроение уже не было таким мрачным, как несколько минут назад.

— Что я чувствую... — начал было с серьезным видом Сэл, но тут же расплылся в улыбке. — Черт побери, я чувствую себя превосходно, не знаю, что и сказать.

— Сука она, старик, вот и все. — Швед обнял приятеля и кивком головы подозвал английского рокера с зонтом. Покинув бунгало, они зашагали по извилистой дорожке в сторону главного здания отеля. Дождь выбивал дробь по плотной ткани зонта. Сэл оглянулся и в нескольких шагах от них увидел Изабель и Карла! Они смеялись и выглядели совершенно счастливыми. Сэл быстро отвернулся и постарался сосредоточиться на предстоящих делах. Осторожно ступая по мокрым плиткам, Сэл вдруг заметил, что дождевые капли, попадая на носки его туфель, тотчас отскакивают. Подняв голову, Сэл увидел появившихся из-за угла ближайшего бунгало троих мужчин в плащах. Шли они быстро, пригнув головы и слегка ссутулившись, с поднятыми воротниками. В этот момент раздался смех Изабель, веселый, кокетливый, с чувственными нотками. Обескураженный Сэл ушам своим не поверил. Но тотчас же переключил внимание на шагавших навстречу мужчин. В их облике было что-то очень знакомое. В этом Сэл нисколько не сомневался. Они приближались так быстро, что уже можно было рассмотреть капли дождя, блестевшего словно бусинки на их пальто. Пальто были дорогие, но не такие, какие носят раз или два в году по торжественным случаям богачи из Калифорнии. Черные и неизвестно зачем утепленные, пальто эти скорее походили на нечто... словом, нечто подобное носили напыщенные индюки в Нью-Орлеане. Парень, державший зонт над Сэлом и Эриком, посторонился, уступая дорогу троице. Эрику при этом пришлось сойти с мощенной плиткой дорожки, и он громко выругался: его шикарные штиблеты фирмы «Ники Эйрс» оказались в скрытой травой глубокой луже. Один из мужчин, показавшихся Сэлу особенно знакомым, вдруг вскинул голову и, глядя на него в упор, улыбнулся. В его холодном, как у змеи, взгляде таилась смертельная угроза.

— Вот ты где, Сэлли, — бросил он на ходу.

Лишь пройдя несколько шагов, Сэл понял: Ники. Это был Ники Венезия. Он обернулся и так и остался стоять под дождем, в то время как парень и Эрик пошли дальше. Он смотрел, как эти трое приближаются к Изабель, идущей под руку с Карлом. Немец и девушка все еще смеялись. Рокер, державший над ними зонт, удивленно уставился на Сэла, а Сэл в свою очередь не мог оторвать взгляда от троицы, направляющейся прямо к Изабель. Еще миг — и Ники Венезия что-то плеснул ей в лицо. Изабель схватилась руками за глаза, закричала.

«Кислота! Он плеснул ей в лицо кислоту!» Рокер бросил зонт и помчался за Ники, но один из троицы — «Джуниор», — пронеслось в голове у Сэла, — так двинул его в челюсть, что тот, скорчившись, рухнул на землю. Ничего не понимая, Карл замер на месте, оцепенев от страха. Снова послышался душераздирающий крик Изабель. Сэл рванул за бандитами, настиг Джимми Вэна, но в тот же миг оказался под дулом пистолета. «Вот и все. Конец». Но против ожиданий преступники вдруг побежали назад по выложенной плитками дорожке, петляющей среди пальм и бунгало по тысяче долларов за ночь. Изабель не переставала кричать, корчась от боли в мокрой траве. Сэл подхватил ее, пытаясь поднять, и тут увидел, что ее прекрасное лицо превратилось в сплошное кровавое месиво.

«О, детка, что я натворил! Какое причинил тебе горе! Какое страдание!»

* * *

Детективы из полицейского участка Беверли-Хиллз оказались вежливыми и обходительными, видимо, привыкли иметь дело со знаменитостями и богачами. Белый полицейский был старше и солиднее своего коллеги — цветного. Опрос проводил спокойно, в тоне обычной беседы, не проявляя настойчивости или каких-либо признаков раздражения, всем своим видом показывая, что его ничем не удивишь.

— Итак, трое мужчин в утепленных пальто. Двое — темноволосые и смуглые, скорее всего латиноамериканцы. — Полицейский записывал каждое слово Карла, потом вдруг взглянул на него и спросил: — Бразильцы?

— Не думаю, — ответил Карл. Он волновался, и его акцент сейчас слышался отчетливее, чем обычно.

— Полагаю, это — американцы. — В разговор вмешался полицейский-чикано, молодой и красивый. Он знал, кто пострадавшая, и был полон решимости поймать преступников.

— Почему вы считаете, что это американцы?

Карл пожал плечами:

— Европейцы распознают их с первого взгляда.

Белый полицейский повернулся к Сэлу, но прежде, чем заговорить, полистал записную книжку.

— Вы разделяете это мнение, господин Толедано?

Сэл сидел в кресле, поставив локти на колени и обхватив лицо руками.

Детектив повторил вопрос:

— Господин Толедано, вы разделяете это мнение?

До Сэла дошло наконец, что полицейский обращается к нему.

— Что? — Он обвел всех недоуменным взглядом.

Понимая, что снимает показания с человека более высокого по положению, белый полицейский терпеливо пояснил:

— Господин Дидерих считает, что преступники — американцы. А вы что скажете?

«Ники Венезия — американец? Wiseguys from the Ninth Ward так не считали».

— Я... я не знаю.

— Но один из них что-то сказал вам, там, на дорожке, — напомнил Сэлу полицейский-чикано. — На каком языке он говорил?

Сэл решительно тряхнул головой.

— Я просто не мог... Никто мне ничего не говорил.

— Марко, ну конечно же, дружище, он что-то сказал тебе, проходя мимо, — вдруг заявил восседавший на табуретке у стойки бара Эрик.

Сэл не решился на него взглянуть и произнес:

— Я не слышал.

— Ясно, господин Толедано, — сказал чикано, но тон его свидетельствовал о том, что ему ничего не ясно. — Тогда почему вы так пристально смотрели вслед этим троим? Даже остановились!

Сэл, прищурившись, уставился на чикано, пытаясь сообразить, куда он клонит, и не попасть впросак. В это время в бунгало зазвонил один из четырех телефонов.

— Извините, — обратился Сэл к молодому полицейскому, — повторите, пожалуйста, вопрос.

Сэл не сводил глаз с Карла, тот поспешил к телефону, но в следующий момент уже передал трубку старшему полицейскому.

— Господин Кристианстед, — продолжал между тем его младший коллега, имея в виду Эрика, — утверждает, что вы остановились и смотрели преступникам вслед.

Тучный полицейский вразвалку зашагал к телефону.

— Не знаю, — сказал Сэл. — Я... просто я... нет, не знаю.

В это время дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась Изабель в шелковом халате, с толстым гостиничным полотенцем на голове, источая особый, присущий ей одной аромат. Молодой детектив-мексиканец сразу же утратил интерес к Сэлу и буквально поедал Изабель взглядом, когда она подошла к зеркалу над камином и, запрокинув голову, стала закапывать в глаза капли, оставленные ей гостиничным доктором.

— Это был «табаско», — с плохо скрываемой радостью объявил белый полицейский, бросив телефонную трубку.

— Вы имеете в виду «Сальсу»? — спросил чикано, с трудом оторвав взгляд от шеи Изабель.

Направляясь к своему креслу, тучный полицейский покачал головой:

— Нет. Именно «табаско». Знаешь, такой луизианс-кий соус с красным горьким перцем. Моя жена приправляет им «кадисун». — И он сказал, теперь уже обращаясь ко всем: — Лабораторный анализ показал, что это был «табаско» с добавлением молотого красного перца. Такая смесь совершенно безопасна, но боль причиняет невыносимую.

— Вы правы, — Изабель повернулась к полицейскому, — боль и в самом деле была нестерпимая. — Она быстро заморгала, и из воспаленных глаз выкатились капли, которые чувствительный мексиканец, видимо, принял за слезы.

Он кинулся к Изабель, в надежде завоевать ее расположение.

— Мисс Джемелли, мы должны тщательно расследовать случившееся. Преступники, я думаю, не какие-нибудь озорники-подростки. Это сигнал. Не исключено, что за ним последует вымогательство. — Никто ему не возражал, и, помолчав, он с еще большей горячностью продолжал: — Я поставлю у ваших дверей на круглосуточное дежурство двух своих подчиненных, я хотел бы также...

Тут вперед выступил Карл.

— Нет, — заявил он решительно, чтобы умерить пыл полицейского, — нам не нужна скандальная популярность с первых же дней пребывания в этой стране. — Он снисходительно улыбнулся, как человек многоопытный. — Пресса может раздуть это происшествие до невероятных масштабов. Кроме того, я уже нанял охрану. Скоро она прибудет сюда. — Он опять улыбнулся этой своей высокомерной улыбкой. — Не понимаю, как подобные вещи могут твориться в Америке. — Слово «Америка» он произнес так пренебрежительно, словно речь шла о каком-нибудь там Бейруте. — Хороши здесь порядки, если запросто можно плеснуть в лицо человеку «табаско».

Полицейский взирал на Карла с чувством ответственности и осознанием своего профессионального долга.

— У преступников было автоматическое оружие, господин Дидерих. А это не шутки.

Но не так-то легко было запугать Карла, тем более какому-то полицейскому.

— Оружие? Да вам померещилось, или же это был игрушечный пистолет. — Карл закурил сигарету. — Я же сказал, что обратился в самую надежную в Лос-Анджелесе частную службу безопасности. — Он выразительно посмотрел на молодого полицейского. — С минуту на минуту они появятся здесь, им я вполне доверяю.

Полицейский смотрел на Карла с плохо скрываемой досадой. Снова зазвонил телефон. На сей раз полицейский опередил Карла и быстро схватил трубку.

— Слушаю, кто говорит? — с важностью спросил он.

Карл проводил у телефона не меньше шести часов в день, считая его главным помощником во всех делах, и сейчас не сводил с полицейского презрительного взгляда.

Полицейский положил трубку на полированный стол и взглянул на Сэла.

— Это вас. Старый друг.

«Это меня. Старый друг. Жаждет побеседовать со мной».

— Я поговорю из спальни, — сказал Сэл.

Молодой полицейский тем временем продолжал красоваться перед Изабель:

— Как бы преступники не ворвались к вам в номер.

Сэл прикрыл за собой дверь спальни и увидел на ночном столике маленький телефонный аппарат розового цвета. Сквозь раздвинутые шторы видно было, как вода струями стекает по чистым, прозрачным стеклам. «Такой же ливень, как в тот, мой последний день в Нью-Орлеане».

Сэл опустился на край застеленной шелковым покрывалом кровати и уставился на телефонный аппарат. «Мой старый друг желает говорить со мной». Он поднял трубку как раз в тот момент, когда кто-то в гостиной, — видимо, полицейский-чикано — положил ее на рычаг. На другом конце провода молчали.

Сэл прикрыл микрофон ладонью, откашлялся, отнял ладонь и сказал:

— Алло!

В ответ послышался холодный, злой смешок, и у Сэла не осталось никаких сомнений насчет «друга».

— Ники?

Снова воцарилась мертвая тишина. Видимо, Ники таким образом развлекался.

Помолчав, Сэл спросил:

— Это ты, Ники?

И тогда Ники Венезия наконец заговорил:

— Какой-то странный у тебя голос, Сэлли. Что с ним случилось?

Сэл едва не выронил трубку, так дрожала у него рука, и теперь держал ее уже обеими.

— Ты что, врезался в... проволоку, я хотел сказать, струну пианино, или еще во что-нибудь?

Сэл не мог говорить. Ему показалось, будто яйца у него расплавились и потекли, словно лед под горячими лучами солнца.

— Давай-ка говори, Д'Аморе, сукин сын, мать твою...

— Он... он пытался меня убить, — с трудом произнес Сэл.

Ники захохотал. Зловеще, как смеются охранники, когда ведут обреченных на смерть в газовые камеры.

— Не надо было ему мешать. Твой старик был бы счастлив.

«Joe the Hack, Joe the Hack», жестоко избитый и обожженный. «О, Боже! О, Боже!»

— Ники, — услышал Сэл собственный голос. — У меня есть деньги. Я могу вернуть Малышу Джонни все сполна. Даже больше.

— В самом деле? — Ники ехидно ухмыльнулся. — Где ты их возьмешь? У маленькой потаскушки полунегритоски, которую трахаешь?

— Оставь ее в покое. Я не хочу, чтобы она...

— Эй, мать твою... — Притворного дружелюбия как не бывало. — Не хватало еще, чтобы ты меня учил, что делать, а чего не делать. Я вырву у тебя твое вонючее сердце!

Сэл слышал тяжелое дыхание Ники Венезия. «Теперь конец. Он убьет меня».

Насилу заставил себя Сэл сказать хоть что-то.

— Послушай, Ники, он хотел меня убить, но в этот момент у него случился сердечный приступ или что-то в этом роде. Я пальцем его не тронул.

Ники молчал. Видимо, слушал. Внимательно слушал.

— Я не виноват, у Реда был сердечный при...

Ники не дал ему договорить.

— Знаешь, где Голливудское водохранилище? — спросил он ледяным тоном.

— Что? — Сэл был в смятении. Что кроется за его словами? — Голливудское водохранилище? Нет. Впервые слышу.

— Захочешь — найдешь! Деньги принесешь туда сегодня в восемь. — Снова раздался его дьявольский смешок. — Я давно мечтал сказать кому-нибудь эти слова. Вздумаешь убежать, вспомни, что ждет твою девицу. — Он опять хохотнул. — Как думаешь, гожусь я на роль грозного мстителя?

И он повесил трубку.

— Ники! Ники! — Некоторое время Сэл смотрел на умолкнувшую трубку, потом положил ее на рычаг.

Дождь со страшной силой хлестал по окнам. Словно из садового шланга. Сэл медленно встал, вернулся в гостиную. Тем временем Изабель переоделась, и они с Карлом собирались уходить. Теперь место полицейских из участка Беверли-Хиллз заняли трое здоровенных черных парней в строгих деловых костюмах, с повадками доберманов. Они впились в Сэла глазами, подозрительно оглядывая его, только что не рычали. Но тут их окликнул Карл.

— Мы едем во Дворец, — сказал он, подавая пальто Изи. — По телефону мне сообщили, что репетиции еще не закончились. А вам, — он окинул Сэла критическим взором, — не мешало бы перед тем, как ехать, умыться.

— Я лучше лягу в постель, — сказал Сэл, опускаясь в кресло. — Что-то неважно себя чувствую. Вымок до нитки, и потом, все эти перипетии с полицией и все прочее. — Он обхватил голову руками. — Попытаюсь отдохнуть, чтобы вечером быть в хорошей форме.

— Нет, — гаркнул Карл, и черные телохранители посмотрели на Сэла так, словно он только что выстрелил из пистолета. — Вам надо быть на репетициях. Чтобы вечером все прошло наилучшим образом.

Сэл взглянул на него в упор.

— Дайте мне передохнуть, Карл. Я вам там совершенно не нужен. Эрик вполне может меня заменить.

— Нет! Нет!

Изабель коснулась руки Карла, их глаза встретились. «Что это значит?»

— Ладно, — примирительно произнес Карл. — Но если почувствуете себя лучше, приезжайте во Дворец и отыщите нас.

— Обещаю.

Сэл смотрел, как они выходили из бунгало. Карл следовал за первым телохранителем, между вторым и третьим шла Изабель и наконец Эрик.

— С тобой все в порядке, старик? — задержавшись на минуту, спросил он Сэла.

— Все отлично, Эрик. А где Джованни, не знаешь?

— Он у себя. Сказал, что очень устал. Его проводил англичанин. Не тот, которого двинули в челюсть. Ты точно не хочешь ехать? — беспокоился Эрик.

— Абсолютно точно. Немного посплю, — ответил Сэл, даже не думая идти в спальню.

Уже стоя в дверях, Эрик продолжал внимательно разглядывать друга.

— Тебе не кажется странным то, что произошло утром?

Сэл кивнул.

— Да, все это странно. Очень странно.

Помолчав, Эрик спросил:

— Неужели ты не слышал, старик, что. сказал тебе один из этих подонков?

— Клянусь Богом, не расслышал. Но что-то сказал. А ты слышал? Ты слышал, что он сказал?

— Я не понял, точнее, не расслышал. Но что-то сказал.

— Чепуха какая-то, — бросил Сэл. — Просто чепуха.

Швед, по-видимому, был удовлетворен ответом друга и, прежде чем выйти, сказал:

— Посмотри, как льет! Надо было уехать из Лондона, чтобы мокнуть под дождем здесь! Помнишь, как в песне? «В Южной Калифорнии не бывает дождей...» — Он улыбнулся. — До встречи, старик. — И захлопнул за собой дверь.

Минуты три Сэл подождал и бросился в бунгало номер 16 к Джованни. Старик жил в уютных апартаментах с европейской гостиной и спальней. Пробежав под дождем по выложенной плитками дорожке, а затем по залитой водой зеленой лужайке, он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Джованни сидел в кресле-каталке, на голубовато-зеленой стене за его спиной были изображены белые журавли в полете. Врач запретил ему курить, но сейчас в пепельнице лежала зажженная сигара, наполнявшая гостиную терпким ароматом дорогого табака. Он держал на коленях пару туфель и мягкой суконкой наносил на них крем.

Изабель говорила, что это для него как лекарство. Сапожником был, сапожником и остался.

Запыхавшись, Сэл остановился на пороге: с одежды стекала на пол вода.

— Джо, я должен...

— Входи, Марко. И закрой дверь. — Старик приветливо махнул рукой, продетой в мягкую, из блестящей кардовской кожи туфлю фирмы «Джемелли де Жанейро».

Сэл опустился в кресло, обитое тканью в тон стен — белые журавли на голубовато-зеленоватом фоне. Его мокрые волосы свисали на лоб, промокшая насквозь рубашка прилипла к телу. Впопыхах он забыл надеть куртку.

— Джованни, — неуверенно начал он, — у меня неприятности.

Старик поднес туфлю к свету, разглядывая ее со всех сторон. Его изуродованные руки выглядели особенно безобразными в соседстве с нежной, мягкой кожей. Теперь он принялся наводить глянец щеткой.

— Сколько они хотят? — спросил он без обиняков.

— Откуда... откуда вы знаете?

— Это были каморра, нет? — Он имел в виду неаполитанскую шайку гангстеров.

— Кто-кто?

Легко и быстро Джованни водил щеткой по туфле.

— Мафия, — тихо сказал он, в упор глядя на Сэла. — Сицилийская. На тебя «наехала» сицилийская мафия. Сколько они хотят?

— Откуда... откуда вы знаете?

Джованни задумчиво вертел в руках щетку.

— Марко, я калека, но не дурак. — Он коснулся щеткой виска. — Думаешь, чтобы создать компанию «Джемелли», не требовалось ума? Ты не сказал полиции правду, но ты знаешь этих парней, уверен. Они говорили с тобой. И неспроста плеснули соус в лицо моей Изабель, чтобы предупредить тебя, запугать. — Он положил туфлю на колени и взял другую. — Так сколько им надо?

Сэл вскочил на ноги и схватился за ручку кресла-каталки.

— Джованни, понимаете, я люблю вашу дочь.

Старик кивнул.

— Знаю.

— У меня и в мыслях не было причинить ей вред.

Джованни принялся наносить крем на вторую туфлю.

— Никто никогда не посмеет обидеть мою Изабель. Никто.

— Но эти люди очень опасны, Джо. Им ничего не стоит убить человека. Напротив, они делают это с удовольствием.

Джованни оставил в покое туфлю и посмотрел на Сэла.

— Что связывает тебя с этими людьми?

Сэл устало откинулся на спинку кресла.

— Это долгая история, Джованни. Я вырос среди них.

Джованни окинул его пытливым взглядом.

— Но не в Канаде же. Никогда не поверю, что там такое возможно.

Сэл покачал головой.

— Нет, не в Канаде, в Нью-Орлеане.

Рука Джованни со щеткой повисла в воздухе.

— У меня магазин в Нью-Орлеане... — начал было Джованни. И вдруг спросил: — Ты задолжал им?

— Да. Карточный долг.

— Сколько?

У Сэла перехватило дыхание.

— С процентами и прочим, думаю... полмиллиона долларов.

Он с опаской смотрел на старика, ожидая прочесть на его лице удивление, недоумение, даже возмущение, но ничего подобного не увидел.

— Я дам расписку, что возмещу всю эту сумму из авторского гонорара за свои песни, — поспешно сказал Сэл.

Но Джованни остановил его, подняв руку с туфлей.

— Когда нужны деньги?

— Сегодня, до закрытия банков. — Он быстро взглянул на часы. — Уже поздно, да?

— Не беспокойся. Деньги будут. Только скажи, ты отдашь им деньги и они оставят тебя в покое?

Сэл смотрел на старика с еще большим, чем обычно, почтеньем.

— Боюсь, не отстанут, Джованни, — проговорил он чуть слышно. — Скорее всего убьют.

— Тут замешана кровь?

— Да, — Сэл откинул волосы со лба. — Они убили моего отца.

— А-а-х, — выдохнул Джованни и кивнул головой, как бы говоря, что теперь ему все ясно. — Ты убил кого-то из их семьи?

Сэл кивнул:

— Пожалуй, да.

Джованни задумчиво погладил блестящую туфлю.

— Когда ты должен принести деньги?

— Вечером.

— А что, если ты не явишься в назначенный час, а просто исчезнешь?

— Об этом не может быть и речи, они отыграются на Изабель.

— Ну, а если отнесет деньги кто-то другой? Ты согласен исчезнуть?

— Это ничего не изменит. Они заберут деньги, убьют того, кто их принес. И возьмутся за Изабель. Они жаждут крови.

Несколько минут Джованни обдумывал слова Сэла, потом наконец заговорил:

— Я твой вечный должник, Марко. С момента нашей встречи жизнь моей дочери изменилась, как ты говоришь, коренным образом. Она счастлива, улыбка не сходит с ее лица, она стала звездой. По ночам не плачет, как прежде, не говорит о самоубийстве. И все это благодаря тебе. — Он бережно поставил начищенные до блеска туфли на кофейный столик. — Марко, я старый больной калека, но я очень богат. Повсюду в мире у меня есть друзья. Стоит мне поднять трубку и позвонить одному или двум из них, и у нас будут свои сицилийцы. Более опасные, чем эти бандиты. Мы уничтожим зверюг...

«Если послушать этого старого льва, так он больше мужчина, чем все мы вместе взятые».

— Нет, Джо, ничего не выйдет. Они слишком сильны. Особенно их главарь, капо. Он пошлет сюда новых, не менее жестоких и кровожадных бандитов. И вместе со мной уничтожит вас, Изабель и Карла.

Джованни долго смотрел на Сэла. Он понимал, что перед ним мертвец. И все-таки спросил:

— Неужели нет выхода?

— К сожалению, нет, я — жертва кровной мести.

Джованни подкатил в кресле к письменному столу, на котором стоял кожаный саквояж «Джемелли де Жанейро», извлек из него лежавший под бумагами пистолет в изящной, специально изготовленной кобуре. Затем снова подрулил к Сэлу, поглаживая кобуру, сказал:

— Я сам изготовил ее. Это было много лет назад. — Он вытащил пистолет из кобуры, снова вложил и опять вынул. — Посмотри, как плотно подогнана кобура к пистолету, словно перчатка. Перчатка фирмы «Джемелли де Жанейро». — Старик улыбнулся счастливой улыбкой, что было явно некстати. — Я купил его очень давно, еще до войны. В Неаполе. У одного немецкого полковника. — Он повертел в руках блестящий кобальтовый «люгер». — Очень приятный был человек. Его дама любила подарки. И он вечно что-нибудь продавал, нуждался в деньгах. — Он протянул «люгер» Сэлу. — Возьми его, Марко.

— У меня есть «вальтер» Даго Реда. Он спрятан в платьях Изабель.

— Пусть у тебя будет два.

Сэл взял пистолет.

— Как вам удалось протащить его через таможню?

— Я — старик, калека, а главное — богатый. Все меня знают и никогда не досматривают багаж.

Сэл вытащил «люгер» из кобуры, повертел в руках, потрогал дуло и обнаружил, что оно покрыто защитной смазкой.

— Я регулярно чищу его и смазываю. Все эти годы.

Сэл поднял пистолет и направил в воображаемую цель за пределами бунгало. «В самое сердце Ники Венезия».

— Вы когда-нибудь стреляли, Джо?

— Стрелял? Нет, никогда.

Сэл нажал на затвор, и обойма с блестящими медными патронами оказалась у него на ладони. Девятимиллиметровые патроны, зажатые в узкой металлической рамке.

— Они от этого пистолета?

— Конечно.

— А годится еще? Ведь полвека пролежал!

— Почему бы и нет! Им ничего не делается, — живо возразил Джованни, скорчив соответствующую мину.

Еще некоторое время Сэл внимательно разглядывал пистолет, потом сунул его в кобуру и больше с ним не расставался.

— К нему есть еще... как это называется?.. Такие ремни, которые проходят под мышками.

— Портупея.

— Да, да, портупея. Ее я тоже сам сделал. Тогда же, когда и кобуру.

— Спасибо, Джо.

Некоторое время они сидели молча. Дождь все еще хлестал в окна.

— Сейчас я позвоню, и через несколько часов деньги будут здесь.

— Еще раз спасибо.

— Тебе нужны, конечно, наличные?

— Да.

— Все будет в порядке.

Они опять замолчали, глядя на голубовато-зеленоватый ковер на полу. Это было безмолвное прощание. Бдение у тела еще живого покойника. И Сэл это понимал.

— Джо, не говорите ничего Изабель. Сегодня — ее звёздный час, и пусть ничто не ом... омрачает его.

— Ты прав, — согласился старик, — не беспокойся.

— И пусть все, о чем мы говорили сегодня, навсегда останется между нами.

— Конечно.

— Я не хочу, чтобы вся эта грязь коснулась ее.

— Понимаю.

— Чем меньше она будет знать, тем лучше.

— Ты прав, — согласился старик.

— Итак, мы составим договор прямо сейчас, администрация гостиницы его засвидетельствует. Весь авторский гонорар...

— Марко, — Джованни протестующе поднял руку. — Прошу тебя, пожалуйста... Я не нуждаюсь в деньгах. Ты столько сделал для нас, для меня и моей Изабель... я перед тобой в неоплатном долгу.

«Все. Он меня уже похоронил. Он уже видит, как кружат над моей головой стервятники».

— Джо, — продолжал Сэл, запинаясь, — что бы ни случилось, если я не вернусь... — он тихо заплакал, — я прошу... я прошу вас, скажите Изи... как сильно я ее люблю.

Джованни отвел глаза, он тоже плакал.

— Я скажу, я ей скажу, Марко.

«Мое настоящее имя Сэл», — хотелось ему крикнуть.

— Я очень люблю ее, Джо.

Старик молча кивнул. По впалым морщинистым щекам катились слезы.

— Вот уж не думал, что смогу полюбить женщину так сильно. Я люблю ее... люблю больше жизни. — Сэл захлебывался слезами.

— Я понимаю. Понимаю, — всхлипывая, повторял старик, не сводя глаз с Сэла. — Так же сильно я любил ее мать. — Взгляд его стал отрешенным. — Когда она умерла, я испытал такую боль, словно сам Господь Бог рассек мою грудь и вырвал оттуда сердце.

Сэл больше не сдерживал слез. Он схватил протянутую к нему шишковатую руку Джо со вздувшимися венами и крепко сжал. «Прощальное пожатие руки из могилы».

— Марко, ты ведь смелый, сильный. — Рыдания мешали старику говорить.

Сэл поднял заплаканное, искаженное страданием лицо и, глядя прямо в глаза Джованни, произнес:

— Я не Марко, я — Сэл. И я трус.

Когда объявили номер Изабель, выступавшей одной из первых, молодые люди, заполнившие балкон третьего яруса — самые дешевые места под самым потолком зала — повскакали с мест. Они визжали от восторга, свистели и скандировали ее имя. Так было все время, пока она оставалась на сцене. Нечто подобное случалось и в прежние годы. На презентации конкурса «Грэмми» в 1982 году лидировал Майкл Джексон, в 1980-м — Кристофер Кросс, 1973, 1974 и 1976 годах — Стиви Уандер. Нынешний, судя по всему, станет годом Изабель. Еще не исполнив песни Сэла «Прикосновение незнакомки», включенной в номинацию лучшей песни года, она успела стать обладательницей двух призов: за лучший женский голос и лучшее исполнение рока и блюза среди женщин.

Ведущие трансляцию телевизионные комментаторы уже предсказывали Изабель победу и всемирное признание. Когда она вышла на середину сцены и запела, сидевшие на самых дорогих местах, стоимостью в двенадцать тысяч долларов, участники конкурса, продюсеры и распространитель аудиопродукции испытали что-то вроде электрического шока и от ее голоса, и от ее внешности, и от самого ее присутствия в зале. Это было первое выступление Изабель в Америке, и представители крупнейших фирм в музыкальной индустрии пришли в такой же восторг, как и молодежь на галерке. Раньше они видели только ее видеоклипы, но специалисты хорошо знают, что при искусной съемке и из ничего можно сделать конфетку, и никогда не придают видеоклипам серьезного значения. Совсем другое дело увидеть Изабель собственными глазами с расстояния нескольких метров, а главное — услышать ее божественный голос. Никакая самая совершенная видеозапись не способна во всей полноте раскрыть сущность ее личности, ее эмоции. Весь огромный зал был буквально сражен. Телекамеры жадно ловили каждое движение Изабель, чтобы пятьдесят миллионов зрителей могли составить наиболее точное представление о юной артистке в расцвете ее музыкальной карьеры и красоты. Поп-звезд, поставивших «на колени» строгое жюри ежегодно проводимого конкурса, можно пересчитать по пальцам. Только что вышли платиновые пластинки и двойные платиновые альбомы с записями Изабель. Они воспроизводили исполнительское мастерство известных артистов с максимальной точностью. Таких записей уже не было много лет. Молодежь неистовствовала от восторга, критики не уставали возносить дифирамбы новой рок-звезде. Она была первой в списке самых популярных поп-звезд среди любителей современной музыки, а также в списке лучших артистов, публикуемом в конце каждого года, на основании отзывов известных музыкальных критиков. Изабель обрела всемирную славу. Когда по ходу исполнения зазвучала короткая оркестровая заставка в стиле брейк и Изабель с двумя ассистентками-танцовщицами на заднем плане исполнили несколько фрагментов из негритянских танцев Полы Абдул, все, кто был в зале, от богачей в первых рядах партера до молодежи на галерке, словно в едином порыве вскочили с мест, бурно выражая свой восторг и уважение певице. От громких аплодисментов и восторженных возгласов буквально дрожали стены.

В ушах у Сэла все еще звенело, когда он бежал вверх по лестнице к задней стороне Дворца, потом вниз к центральному входу. Дежурившие у входа сотрудники службы безопасности распахнули перед ним дверь, и он вышел на улицу.

Дождь лил с прежней силой, настоящий ливень, и ни на минуту не затихал, что просто невероятно для здешних мест. Было только начало седьмого, но холодные зимние сумерки уже окутали землю, и казалось, что наступила ночь. Площадка перед Дворцом, обычно забитая во время презентаций фанатами, дожидающимися своих любимых звезд, сейчас практически пустовала, если не считать горстки самых заядлых приверженцев поп-музыки, укрывшихся под зонтами или кусками брезента. Вдоль улицы выстроились в два ряда лимузины, некоторые с включенными моторами, а из выхлопных труб струился белый дымок. Рядом, во временно устроенном для шоферов кафетерии, можно было выпить кофе, а заодно посмотреть презентацию по установленному здесь телевизору или по своему собственному переносному. Сегодня, видимо из-за дождя, в кафетерии было полно народу. Сэл оставался некоторое время под специально сооруженным тентом, протянувшимся от входа во Дворец до улицы Фигуэруа-стрит, прямо к другому навесу, куда подавались со стоянки машины, — не могут же звезды мокнуть под дождем! Затем обошел кафетерий, вглядываясь в лица весело болтавших между собой шоферов, ища глазами одно-единственное, которое ему было до зарезу нужно сейчас. И наконец увидел его, скрытое под козырьком шоферской фуражки. Блондинка склонилась над чашкой дымящегося кофе с молоком и, когда Сэл коснулся ее руки, даже не взглянув, сразу узнала его и приветливо заулыбалась, словно хотела сказать: я к вашим услугам, исполню любое ваше желание.

Сэл тоже улыбнулся, устремив на нее проницательный взгляд.

— Простите великодушно, — заговорил он извиняющимся тоном, — я забыл ваше имя.

— Диана, — поспешно подсказала девушка, медленно шагая с ним рядом к краю навеса, с которого стекали струйки дождя, где можно было побеседовать без свидетелей. Тут она одарила его совсем уж лучезарной улыбкой и сказала:

— Вы можете не называть свое имя. Вы — Марко Толедано.

«Марко Толедано, — мелькнуло в. голове. — Не совсем так».

— Окажите мне услугу, Диана.

Она подошла к нему совсем близко и положила свою тонкую белую ладонь на лацкан его смокинга, почти рядом со спрятанным под ним немецким «люгером».

— Любую, господин Толедано. Что только пожелаете.

— Марко, — мягко произнес Сэл. — Называйте меня просто Марко, пожалуйста. Я кое-что оставил в машине. — Для убедительности он постарался придать своему тону оттенок смущения или замешательства. — Не могли бы вы дать мне ключи и сказать, где она припаркована?

Глаза Дианы загорелись, как у вороватой кошки.

— Почему бы нам не отправиться туда вместе? — замурлыкала она, моментально сообразив: «Ничего ты не оставил в машине, это уж точно, просто что-то случилось».

— Я не хочу отрывать вас от телевизора.

— Вы покинули презентацию. Значит, оставленное в лимузине для вас очень важно. — Она водила кончиками пальцев по атласным лацканам пиджака, в то время как глаза ее молили: «Пойдём туда, и ты получишь то. что тебе необходимо сейчас, пока она собирает все свои призы. Целовать губы, которые целуют самую знаменитую в мире женщину, и сосать пенис, который трахает самую яркую звезду в мире. Разве это не прекрасно?» Ее пальцы подбирались все ближе к тому месту под смокингом, где было утолщение от спрятанного пистолета. Сэл взял ее руку, поднес к губам, нежно поцеловал все пальчики. Потом устремил затуманенный страстью взор в ее голубые глаза, прошептав:

— Мы пробудем здесь минимум две недели. Наверняка удастся выкроить побольше времени. Да и место найдем более подходящее, чем заднее сиденье лимузина.

Она окинула его плотоядным взглядом, который как нельзя лучше гармонировал с ее нежным, утонченным лицом.

— Более удобного места, чем заднее сиденье лимузина, просто не существует.

Сэл выдавил из себя игривый смешок, а девушка, приподняв кольцо с прицепленным к нему ключом, опустила его в раскрытую ладонь Сэла. Затем коснулась губами его губ. Он ощутил запах помады и крепкого кофе.

— Лимузин в последнем ряду в дальнем конце здания за углом. Вы уверены, что хотите пойти один? — Она мило надула губки.

«Хорошо бы иметь при себе кавалерийский эскадрон».

— Увы, ничего не поделаешь, — сказал он, беря ключи. — Я сейчас вернусь.

Телевизоры снова донесли из Дворца дружный вопль неистовствовавшей публики. Изабель получила еще одну награду. Диана впилась глазами в экран, и Сэл, воспользовавшись этим, умчался прочь. Он поднял воротник смокинга, стянул на шее лацканы. Диана, кажется, что-то кричала ему вслед, но он даже не оглянулся, скользя, словно пьяный, в своих выходных лакированных туфлях по мокрому тротуару. Он без особого труда отыскал белый лимузин и, открыв дверцы, нырнул на водительское место. Он до нитки промок, замерз и чувствовал себя отвратительно, а что ждет его впереди — страшно подумать! Включив мотор, Сэл буквально подпрыгнул на сиденье, когда вместе с мотором включился телевизор и он услышал:

— ...после завоевания приза в номинации «Рок и Блюз» можно с уверенностью предположить, что Изабель станет победительницей во всех видах женского вокального мастерства. Следующей на сцену приглашается...

Итак, она завоевывает все призы, в чем он не сомневался. Сбывается его мечта.

Он устроился поудобнее на мягком сиденье, если вообще может удобно чувствовать себя человек с двумя пистолетами, на груди и за поясом, который увел лимузин со стоянки и теперь гнал по шоссе. «Куда? Куда приведет его эта дорога? Одному Богу известно».

Мысль о похищении лимузина пришла Сэлу в голову в самый последний момент. Он не хотел ехать к Голливудскому водохранилищу на такси, опасаясь вызвать подозрения. Заказывать такси в последний путь, будь то на кладбище или к водохранилищу, как-то не принято, а поймать его в Лос-Анджелесе практически невозможно, а на то, чтобы взять машину в аренду, уже не было времени. Да и глупо докучать автомобильным агентствам, если ему суждено умереть неестественной смертью. История с лимузином — всего лишь незначительная услуга, как, например, оплата счетов или заказ костюма у знаменитого модельера — в данном случае оказанная ему шофером. Ведь шофер тоже обеспечивает комфорт, в свою очередь гарантирующий успех и награды. И только законченный неудачник вынужден мчаться холодным дождливым вечером к пустынному водохранилищу, обнесенному высокой стальной решеткой, чтобы принести свою жизнь на алтарь кровной мести. «Видишь, им удалось тебя запугать. И ты уже выполняешь их волю. Нет, надо быть полным кретином, чтобы нестись черт знает куда, на верную гибель, да еще угнать автомобиль, и не какой-нибудь, а лимузин».

— Рэп-музыка, родившаяся в недрах гетто Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, — звучным голосом разглагольствовал ведущий, — обрела статус одного из современных музыкальных стилей, признанных и популярных во всем мире.

«Совсем как я, — с горечью подумал Сэл, лавируя в густом потоке машин, в час пик буквально запрудивших улицы Лос-Анджелеса. — Я тоже объехал весь чертов мир». Вручение призов «Грэмми» началось рано, в самое удобное для телезрителей Восточного побережья Америки время, куда велась трансляция в прямом эфире. "Ни разу в жизни я не выезжал за пределы нью-орлеанского округа, но за последнее время объехал весь мир. Все страны Европы, проехал всю Северную и всю Южную Америку. Где только не побывал. Как это говорила Сонни Скализе? «Увидишь Неаполь, и можно умирать!» Родственники Сонни были уроженцами Неаполя. Как Джованни.

— Я — убийца, я — гангстер, я — наркоман, — самозабвенно похвалялся рэп-певец, монотонно бубня одно и то же.

Громоздкий лимузин на Голливудской скоростной автостраде был как дельфин среди мальков тунца. У водителя автобуса, мексиканца, Сэлу удалось узнать дорогу к водохранилищу, но, едва очутившись на автостраде, он потерял ориентацию. Южнокалифорнийцы, видимо, не умели ездить по скользкому мокрому асфальту и двигались осторожно, как черепахи.

Сэл сидел в просторном белом лимузине, зажатый омытыми дождем автомобилями, взирая на мир сквозь ветровое стекло, расчищаемое «дворниками», и думал: «Я — покойник. — Он закурил сигарету — у Дианы их был целый запас, несколько сортов. Выпустил очередную струю дыма в запотевшее стекло. — Сегодня всему конец. Вечером. Тем самым вечером, который мог стать самым счастливым в жизни. Бог — жалкий, ничтожный комедиант. О, Господи! Зачем же ты так обидел меня? Прельстил счастливыми надеждами. Дал познать все — божественный аромат тела Изабель, влажного от душа, сладостное ощущение ее влагалища, сжимающего мой член, ее серебристый смех. Опустошенность и радость после того, как в нее изливалась переполнявшая меня влага; блеск в глазах тех, кто весь вечер прождал, только бы взглянуть на меня, будь то клерк за конторкой, строгий метрдотель, горничная, швейцар. И так везде, во всем мире: улыбки, улыбки, улыбки, словно я ниспосылаю на людей благодать; а разве не счастье, когда сорок пять тысяч зрителей, заполнивших стадион, подхватывают твою песню, которую поет Изабель».

Все эти счастливейшие минуты жизни, все согревающие душу воспоминания будут погребены в холодной могиле из-за Ники Венезия и его паршивого клана. Старый, чокнутый полукровка-пианист в Нью-Орлеане, бывало, напьется и, бросая косые взгляды на туристов-янки с одутловатыми лицами, напевает: «Как бы высоко ни взлетел орел, кровная месть его все равно настигнет». Только сейчас Сэл понял истинный смысл этих слов. От таких, как Ники Венезия, не спасешься. От убийцы не спрячешься. Он непременно тебя достанет. Ли Харви Освальд это хорошо понимат, так же, как Сирхан Сирхан и Джеймс Эрл Рэй. Небес не существует — только преисподняя".

Хочешь жить в этом мире — не бойся умереть.

Хочешь жить в этом мире — убивай.

Хочешь жить в этом мире — не бойся смерти.

Хочешь жить в этом мире — будь холоден как лед.

Невероятно, но Сэл со своим белым лимузином застрял в дорожной пробке на целых два часа, вынужденный дрейфовать в море автомобилей, что для Лос-Анджелеса явление обычное. Телевизор у него за спиной отсчитывал премию за премией, которые вручали Изабель. Триумф был очевиден. И вот наконец голос ведущего: «Лучшей певицей года признана... Изабель!» Сэл был настолько ошеломлен, что резко крутанул руль, словно это не лимузин, а спортивная машина. Переполошившиеся водители, громко сигналя, принялись метаться из стороны в сторону, насколько это было возможно в густом потоке машин.

Сэл хотел приехать к назначенному месту первым, чтобы успеть сориентироваться на местности и представить себе, куда они станут его теснить и где собираются прикончить.

Сейчас, когда создалась аварийная ситуация и Сэла бросило на приборный щиток, он невольно вскрикнул и быстро вернул руль в прежнее положение. В какой-то момент ему показалось, что это конец. Он весь похолодел, словно уже стал трупом. И был Недалек от истины. Дождь с силой ударил в ветровое стекло огромного «кадиллака» стоимостью в шестьдесят тысяч долларов. «Дворники» скользили взад-вперед, подобно метроному. И тут что-то перевернулось внутри у Сальваторе Кристофера Д'Аморе, теперь Марко Толедано, что-то с ним случилось, словно пришел в движение подтаявший на солнце гигантский ледник или вырвалась на поверхность дремавшая в его душе вулканическая лава. Смерть неповторима, и Сэл смирился, испытывая при этом какую-то садистскую радость. Он больше не сопротивлялся, и смерть в ответ даровала ему спокойствие и смирение, она была неизбежна, как победа Изабель.

Сэл гнал лимузин по лабиринту голливудских холмов, по узким, гладко асфальтированным улицам с рядами оштукатуренных особняков в испанском стиле и постмодернистских коробок. Все улицы здесь были названы в честь знаменитых американских артистов: Глен Холли, Глен Тауэр, Сан-Марко-Драйв, Каньон Лэйк-Драйв и Мэлхолланд. Время от времени молния, как праздничный фейерверк, с треском раскалывала черное небо, освещая громоздившиеся друг на друга холмы, и огромную надпись «Голливуд», и мрачные тучи, словно Божье проклятье, нависшее над огнями Лос-Анджелеса.

Сэл вел машину по вьющейся серпантином дороге, которая уходила в гору, минуя улицы, где не было табличек типа «тупик». И тогда ему приходилось давать задний ход и возвращаться назад. Дождь то принимался лить с новой силой и барабанил по крыше лимузина, как град, то прекращался, и «дворники» со скрежетом двигались по сухому стеклу. Может быть, здесь вообще нет никакого водохранилища? Просто водитель, указавший ему дорогу, что-то напутал. Ведь местные жители, которых Сэл спрашивал еще до водителя, никогда не слышали о Голливудском водохранилище, но сейчас Сэл вдруг понял, что уже несколько минут едет вдоль этого самого водохранилища.

Сэл притормозил машину. Облупившийся указатель на темной мокрой улице указывал поворот на шоссе, ведущее к Голливудскому водохранилищу. Вскоре внизу показался забор из сетчатых металлических панелей высотой метра в два с половиной. Сэл решил, что за ним водохранилище. Как раз в этот момент сверкнула молния, осветившая огромную чашу, заполненную водой.

«Так вот, значит, где, — подумал он. — Вот где мне суждено умереть. — Порыв ветра обрушился на крышу лимузина с силой автоматной очереди. — Интересно, неужели они собираются сбросить мой труп в водоем?» На память ему пришли слова героя старого фильма Джеймса Кейна. Когда в виде наказания его «обували» в цементные башмаки, он сказал себе в утешение: «Ну что ж, остается только сохранить чувство юмора. Оно пригодится в преисподней». Сэл отпустил тормоза и поддал газу. Проехав еще метров триста вдоль металлического забора, он увидел укрепленную на нем, изъеденную ржавчиной табличку:

ГОЛЛИВУДСКОЕ ВОДОХРАНИЛИЩЕ.

СНАБЖАЮЩЕЕ ВОДОЙ ГОРОД ЛОС-АНДЖЕЛЕС.

Находится в ведении департамента водоснабжения и электроэнергии.

Сэл нажал кнопку внутренней панели дверцы водителя, и стекло опустилось, и тотчас же в лицо ему ударил дождь, словно только и ждал подходящего момента. Он прижал ко лбу ладонь козырьком и высунулся наружу. Даже сквозь шум дождя слышно было, как огромная масса воды с грохотом стремится вниз. Водитель автобуса говорил, что где-то здесь должна быть плотина. Видимо, так оно и есть. Вода падала под большим напором. Осторожно ведя лимузин вниз по петляющей, пустынной улице, Сэл смотрел через сетчатую изгородь на водохранилище. Затем свернул к площадке, откуда, должно быть, начиналось гудронированное шоссе, обслуживающее нужды водохранилища. Сердце у Сэла упало, когда он взглянул на ворота. Замок сорван, распиленная цепочка болтается. Одна створка ворот распахнута настежь — раскачивается на ветру. Сорванный замок валяется на дороге. «Это путь в вечность. Нет, он не может поверить, что все произойдет именно здесь. Нет, не может. Но ведь они будут ждать его, черт возьми, а иначе зачем бы он явился сюда?» Распахнутые ворота и большой висячий замок в луже на дороге со всей очевидностью и неотвратимостью подтверждали реальность ожидающего его жестокого насилия. «Это тебе, черт побери, не репетиция в костюмах!» Он следил, как раскачивается на ветру створка ворот — взад-вперед, взад-вперед, несколько футов в одну сторону, потом несколько футов в другую. Между тем на экране телевизора продолжалась презентация «Грэмми». Демонстрируя свою приверженность культурным ценностям, устроители шоу решили воздать должное памяти некоего испанского композитора, и юный виолончелист сейчас исполнял его торжественно-скорбный этюд. Из открытого окна лимузина звуки лились наружу и, проникая сквозь завесу дождя, рассеивались среди сосен и поросших кустарником холмов. «Неужели это не сон?» Сэл медленно продвигался вперед, пока не уперся бампером в раскачивавшуюся створку ворот, которая еще шире распахнулась и замерла на месте, застряв в густой жесткой траве. Минуя ворота, Сэл поехал по узкой извилистой дорожке вдоль водохранилища. Здесь он обнаружил еще одну металлическую ограду, почти у самого края водоема, тоже из сетчатых блоков, по другую сторону шоссе на холмах вокруг водоема мерцали огнями большие дома. Сэл медленно одолел еще сто ярдов по скользкой, размытой дождем дороге и при очередной вспышке молнии снова увидел распахнутые настежь ворота. «Неужели это не сон?» Сэл вышел из машины, и его смокинг тотчас же вымок до нитки. Сквозь отверстие в заборе он окинул взглядом водохранилище, едва различимые, почти стершиеся следы, засыпанные сосновыми иголками, вели в темноту, под деревья. «Здесь, черт побери, мне предстоит, умереть. В этом проклятом лесу с Ганзель и Гретель и большим страшным волком». Здесь грохот и шум воды слышны были еще явственнее. «Что делать дальше? Идти пешком или ехать? И надо ли вообще идти дальше? А почему бы не повернуть этот белый лимузин и не уехать, к черту, в Ванкувер? Почему? Да все из-за Изабель, черт меня побери. Ники не понравится, если я убегу, и он отыграется на Изи. Сигнал уже был. Острый соус, который он плеснул ей утром в лицо. Забавно. Ни одна женщина еще не занимала в его сердце столько места. Но как это распознал Ники? И почему уверен, что он не сбежит?»

Виолончелист взял последние аккорды испанского этюда, и зал взорвался аплодисментами. Сэл снова сел в машину, как раз в тот момент, когда зазвучали позывные одиннадцатичасовой сводки новостей.

Сэлу пришлось маневрировать, пока наконец он благополучно не проехал через достаточно узкие для такой громоздкой машины ворота. Пострадало только зеркало заднего обзора.

Спуск со склона напоминал въезд в тоннель. Передние фары неестественно ярко при сильном дожде освещали дорогу. Ветви деревьев хлестали по крыльям автомобиля, ударялись о крышу. Усыпанная сосновыми иглами служебная дорога давно не ремонтировалась, а теперь, когда ее развезло от дождя, Сэлу пришлось приложить массу усилий, чтобы не съехать на обочину или не врезаться в дерево.

— И Фриц расскажет нам, когда стихнут аплодисменты, если, конечно, они когда-нибудь стихнут...

Сэл проехал еще сто футов. Поначалу рев воды казался оглушительным, но когда он миновал дамбу, заметно стих.

И тут он услышал, как где-то над ним зашелестели деревья. Кто-то там есть. Сэл нажал на тормоза и выключил передние фары.

— А сейчас, дорогие телезрители, мы снова перенесемся во Дворец, где происходит присуждение призов «Грэмми»...

Сэл выключил мотор и теперь в ночной тишине отчетливо услышал, как шумит вода, как барабанит по крыше дождь, как поскрипывает под ним белое кожаное сиденье. Ветровое стекло с отключенными «дворниками» стало непроницаемым. Сэл вышел из машины, и его лаковые штиблеты сразу увязли в чавкающем месиве. С трудом переставляя ноги, он сделал несколько шагов, оглядывая место, где, как ему показалось, кто-то прятался. При выключенных фарах в кромешной тьме раскинувшийся вокруг водохранилища парк показался Сэлу непроходимым девственным лесом, населенным дикими зверями, хотя находился всего в десяти минутах езды от Голливудского бульвара. Сверкнула молния, будто гигантская импульсная лампа, теперь уже с другой стороны, и Сэл отчетливо увидел в зарослях сосен какое-то движение. Вглядываясь в темноту, Сэл вдруг услышал голос за спиной и быстро обернулся.

— Что ты здесь ищешь? — Следом раздался щелчок.

«Сейчас они пристрелят меня!» — мелькнуло в голове, и в тот же момент в лицо ударил яркий луч мощного карманного фонаря.

— Ники? — Он прикрыл лицо растопыренными пальцами. — Ники?

— А ты кого рассчитывал здесь увидеть, задница? Даго Реда?

«Сейчас они меня убьют. Сейчас убьют».

Луч фонаря, казалось, шел со стороны водохранилища. Чуть левее и в самом деле заметно было какое-то движение, но Сэл так и не смог ничего разглядеть.

— Я... я привез деньги.

Ответа не последовало. «Все было ясно с самого начала, черт побери. Они могут убить меня в любую минуту».

— Убери... Убери фонарь!

Снова молчание, нарушаемое лишь тихим плеском капель дождя, падающих на поверхность водохранилища. Наконец раздался голос Ники:

— Отойди от машины.

Сэл взглянул на свои грязные лаковые штиблеты, когда по ним скользнул луч фонаря, и отошел на несколько футов от лимузина, покосившись в ту сторону, откуда доносился голос Ники. «Я ничего не вижу. И не смогу засечь момент, когда ты решишь убить меня».

От злобного смешка Ники по спине Сэла побежали мурашки. Луч фонаря скользнул ниже, и Сэл с облегчением разомкнул веки. Привыкнув через несколько секунд к темноте, он уже смутно мог различить оскалившуюся в злобной усмешке физиономию Ники, а слева Сэл заметил движение, это стоял, затаившись в тени, Джуниор Венезия с короткоствольным ружьем в руках.

«О, Иисус! О, Иисус Христос!»

Сэл усилием воли сдержал бешеное биение сердца. Нечего паниковать. Надо трезво оценить обстановку. Он постарался сосредоточиться. «Спокойно, спокойно. Где третий сообщник? Где Джимми Вэн? Без него ничего не предпримут».

В этот момент послышался голос Ники, спокойный, словно речь шла всего лишь об очередной сделке с наркотиками.

— Где деньги? Ты их принес?

— В багажнике! — Сэл с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Сэл живо представил себе зловещую ухмылку на лице Ники.

— "В багажнике", — передразнил его Ники. — А где еще, черт побери, они могут быть?! Джуниор!

— Я здесь.

— Достань из багажника деньги.

— Сейчас, Ники.

Джуниор, словно охотник, перекинул ружье через плечо и стал по склону карабкаться к лимузину, волоча по мокрой траве длинные полы пальто. Сэл невольно залюбовался дождевыми каплями, сверкающими, словно бриллианты, в ярком свете карманного фонаря.

— Как ты меня нашел? — спросил он у Ники.

Ники ответил не сразу. Он мог вообще не ответить. Здесь хозяин положения он. И все-таки он ответил:

— Нечего было, сукин сын, таскаться за этой проституткой. Ведь ее знает весь мир.

— Значит... значит, ты видел фотографию в журнале «Тайм»?

Ники опять ухмыльнулся.

— Уж не собираешься ли ты предъявить журналу иск за нанесенный ущерб, после того как станешь трупом?

Сэл не нашелся что ответить, а Ники назидательным тоном продолжал:

— Мы обнаружили тебя еще три месяца назад и просто ждали, когда ты снова появишься в Штатах.

«Боже!»

— Фотографии твоей сучки печатают во всех журналах страны — «Рипл», «Роллинг Стоунз», и ты, Мистер Большая Удача, всегда рядом с этой маленькой потаскухой, то вы изволите выходить из ресторана, то покидаете какую-нибудь презентацию, то осматриваете Лондон, Париж и еще черт знает что. — В тоне Ники Венезия звучала зависть. Досада сутенера. — Думаешь, отрастил бороду — и порядок?! Никто тебя не узнает?

— Эй! — крикнул Джуниор, высунувшись из лимузина. — Я не знаю, как открыть багажник.

— А ты знаешь? — спросил Ники у Сэла.

— Только ключом.

— А где ключ?

— В машине, в замке зажигания.

— Посмотри в... — крикнул Ники, и снова в салоне машины затараторил телевизор:

— Ну, а сейчас, уважаемые телезрители, позвольте представить вам нашего сегодняшнего гостя, господина Билли Кристала!

— Подумать только, — удивился Джуниор, — телевизор включается сам!

— Это, черт побери, удивительно! — откликнулся Ники. — А ну-ка выключи его!

Ники и Сэл смотрели в упор друг на друга поверх яркого луча света, в котором мелькали искрящиеся капли дождя, хлынувшего с новой силой.

— Следующий приз за лучшую пластинку года, присуждаемый ежегодно...

— Не могу я найти этот траханый ключ, — снова заорал Джуниор.

— Бога ради, Джуниор! Возьми ключ от машины и открой им багажник!

Джуниор извлек свое квадратное тело из лимузина и заковылял вдоль длинного корпуса авто к багажнику. Ружье повисло на руке дулом вниз. Безопасность прежде всего!

— Ники, — Сэл снова повернулся к нему лицом, — я не убивал Даго. — Для большей убедительности он покачал головой. — Клянусь Богом, я даже не прикоснулся к нему.

Ники пропустил его слова мимо ушей. С кончика носа Сэла падали капли дождя.

— Ники, послушай, он пытался меня задушить. Что же, черт побери, я должен был делать? Ждать, когда он покончит со мной?

Джуниор открыл наконец багажник.

— Эй, где они? — орал он, стоя возле багажника в слабом свете маленькой багажной лампы. — В портфеле, что ли?

«Где же еще, сволочь, им быть? Где же еще?! Конечно же, в портфеле. В портфеле Джемелли де Жанейро».

— Ники, клянусь Богом, Ники, я пальцем его не тронул. Поверь. Я, черт возьми, пианист. У него случился этот чертов сердечный приступ или что-то в этом роде. Прошу тебя, поверь, я говорю правду.

— ...и лучшей пластинкой этого года жюри признало...

— Да, они здесь, в портфеле.

— Пересчитай, — приказал Ники.

— Да что ты, Ник! — взмолился Джуниор. — Посмотри, какой дождь! Льет как из ведра.

— Сказано считать — вот и считай!

— ..."Прикосновение незнакомки"! Изабель получает еще один приз!

«А где же все-таки Джимми Вэн? Где Джимми Вэн, этот ублюдок?»

— Ники, пожалуйста, ты должен понять...

— Ред Ла Рокка, — в голосе Ники Венезия звучала холодная ярость, — пять лет отсидел за Малыша Джонни в тюрьме. Вот какой это был человек. Пять лет провел в «Гола» и не потребовал никакой благодарности. Просто вернулся домой и сел со всеми вместе обедать. И ни разу не вспомнил об этих пяти годах. Никогда! Вот какой это был человек, понимаешь?

«Они бросят мой труп в водохранилище, — подумал вдруг Сэл. — Потому и назначили встречу здесь. Рыбы выклюют мне глаза. Змеи через анус заползут внутрь».

— Ники, я не убивал его! Клянусь памятью матери!

— ...мне приятно еще раз поблагодарить всех, — звенел над водохранилищем голосок Изабель, — и особенно моего продюсера Карла Дидериха. Спасибо вам, Карл! Спасибо! — И снова гром аплодисментов.

— Выслушай меня, Ники, прошу!

— Знаешь, что я хотел бы услышать, мать твою? — Ники накручивал себя. — Хотел бы услышать, как ты будешь вопить. Как твой отец... «Joe tke Hack. Joe the Hack», когда мы прижигали его проклятую задницу паяльником!

«О, Иисус! О, Иисус!» Сэл представил себе отца, голого, на грязном цементном полу. Джуниор давит ногой на его плечи, Джимми — на ноги. Ники раздвигает его тощие ягодицы, а Малыш Джонни сует в задний проход паяльник с желто-синим шипящим пламенем.

— Старый пьяница вопил как девчонка!

Сэлу казалось, он слышит вопли отца. Так кричит заяц, попавший в капкан. В нос будто ударил запах мочи и испражнений, растекавшихся по цементному полу, как кровь.

— Но старый пройдоха так и не сказал, где ты!

— Он не знал, — услышал Сэл чей-то голос, и только потом сообразил, что это его голос.

— Я так и думал.

— Черт тебя побери! — выругался Джуниор. — Я сбился со счета, Ники.

— Он не знал, — повторил Сэл.

— Не велика беда, — ухмыльнулся Ники.

— Эй, Ники! — взмолился Джуниор. — Неужели мне начинать сначала?! Посмотри, какой дождь!

— А знаешь, что еще я хотел бы услышать, — продолжал Ники. — Как заноет твоя маленькая сучка, сидя верхом на моем...

— Ники! Ну что ты говоришь?

— ...сразу после этой коммерческой информации, дорогие телезрители...

«Он не оставит Изи в покое. Ни за что не оставит. Деньги ее не спасут».

— Ники!

— А может, она запоет еще лучше, если при этом я пушу в ход паяльную лампу? Вот как с твоим отцом... Может, она тогда...

Сэл выхватил из-за пояса пистолет и, целясь Ники в сердце, выстрелил. Лицо Венезия выражало скорее шутливое изумление, нежели страх, когда, поскользнувшись на раскисшей от дождя земле, он, пытаясь сохранить равновесие, стал смешно размахивать руками. Фонарик выпал у Ники из рук, и Сэл оказался в спасительной темноте.

Джуниор, когда Сэл повернулся к нему, потянулся за своей короткоствольной винтовкой, которую положил в багажник, пока возился с деньгами. Сэл выстрелил, но попал в корпус машины. Вторая пуля угодила в стекло, раздался звон, и Джуниор быстро укрылся за лимузином. Сэл направил свой «вальтер» на Ники, но его там не оказалось. И тотчас со всех сторон загремели выстрелы, выпущенные с дальнего расстояния, пули шлепались прямо у ног, брызгая грязью на брюки.

«Это Джимми Вэн! Джимми Вэн с его автоматическим пистолетом!» — догадался Сэл.

Вся земля вокруг была разворочена пулями. Сэл бросился прямо в грязь и пополз. Сосновые иглы и грубая калифорнийская трава царапали лицо, но он не обращал внимания и полз, полз к спасительной чащобе.

— Убей его! Убей! — вопил Ники откуда-то снизу, со стороны водохранилища.

Сэл двигался на четвереньках, как зверь продираясь сквозь колючий кустарник, чтобы доползти до деревьев и за ними укрыться.

— Прикончи этого гада! — орал Ники.

Снова послышались выстрелы один за другим, целая очередь, футах двадцати от него, разметавшая во все стороны грязь. Сэл приник к земле, прикрыл голову руками.

— Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, — твердил он.

Теперь пули просвистели всего в трех футах от лица. Ком мокрой земли ударил в щеку, словно предупреждая об опасности.

— Где же он? — снова раздался голос Ники.

— Нет, нет, нет, нет! — твердил, как заклинание, Сэл.

Когда стрельба наконец прекратилась, Сэл вскочил на ноги и, распрямившись во весь рост, побежал дальше. Вконец испорченные штиблеты скользили по грязи, мокрые насквозь брюки липли к ногам. Он отлепил их от коленей и бежал, бежал все дальше и дальше, не разбирая дороги, считая оставшиеся до укрытия футы — пятьдесят... сорок пять... сорок...

— Вот где он! — закричал откуда-то с косогора Джимми Вэн.

— Где? — спросил Ники.

— Вон там!

А Сэл между тем продолжал отсчитывать футы: — Тридцать... двадцать пять...

Луч карманного фонарика уже ощупывал темные деревья справа от Сэла.

— Пятнадцать... десять...

Теперь луч мелькнул у Сэла над головой и заметался слева от него.

— Восемь, шесть, пять...

Острый, словно пика, луч скользнул по земле и вонзился Сэлу в спину.

— Четыре, три...

— Вот он, Джуниор! Держи его! Держи, Джуниор!

Раздался оглушительный грохот, будто взорвалась акустическая мина. Сэлу показалось, что сосна, за которой он укрылся, разлетелась в щепки, в ее стволе, словно в живой человеческой плоти, зияла глубокая рана.

— Неееееееееее...

Сэл перебегал от дерева к дереву, но луч карманного фонарика неотступно следовал за ним.

— Джуниор!

Превозмогая усталость, Сэл карабкался вверх по скользкому склону, раздвигая колючие ветки сосен. И тут опять грянул выстрел, и еще, и еще. Пули свистели над головой, ударяясь в стволы деревьев, осыпали его градом иголок и щепок. Он одолел огромную лужу и плюхнулся на присыпанную сосновыми иглами землю, по-кроличьи втянув голову в плечи. Он мысленно клял Венезия, а пули беспрерывным потоком летели и летели над его головой.

Потом все стихло.

— Ну как, прикончил я его? — донесся голос Джуниора откуда-то снизу. Сэл поднял голову и увидел, как Ники ощупывает лучом каждое дерево всего в нескольких футах от него.

— Так укокошил я его наконец или нет?

Сэл с замирающим сердцем следил, как кружок света медленно скользит по размытой дождем земле. Задержавшись на миг, он стал приближаться к нему. Сэл затаился, словно овца перед хищником, вжавшись всем телом в грязь. Скользнув по спине, луч фонаря продвинулся дальше, и Сэл облегченно вздохнул:

— Пронесло!

— Так укоко...

— Пульни ему в задницу картечью, — крикнул Ники.

Сэл осторожно поднялся и побежал прочь. Он уже добрался почти до вершины холма, когда снова блеснула молния, и Сэл увидел футах в пятидесяти от себя сетчатый забор. Но тут снова раздался выстрел, и Сэл прижался спиной к ближайшему дереву. Тотчас же, откуда-то сзади, прогремело несколько выстрелов, не таких гулких, потише. Одна пуля попала в сосну, за которой спрятался Сэл, и на голову ему посыпались иголки и ветки — и снова все стихло. Теперь надолго.

— Прикончил я его или нет?

Голос Джуниора доносился как будто издалека, похожий на эхо, приглушенное густым лесом и сплошной завесой дождя. Сквозь намокший смокинг Сэл чувствовал, как впивается в кожу кора. Сердце будто отбивало барабанную дробь.

— Джимми, Джимми! — не переставал орать Ники.

Сэл взглянул на сетчатый забор: сколько в нем? Футов десять? Он доберется до верхушки холма и перевалит через забор. Он просто обязан сделать это. Обязан...

— Джимми, — настойчиво позвал Ники.

Вдруг Сэл услышал, как футах в десяти от него кто-то тихо выругался, и в следующий миг увидел Джимми Вэна. Тот продирался сквозь густые заросли кустарника, держа наготове пистолет. Он шел прямо на Сэла, но смотрел в сторону, точнее — на склон холма, где надеялся увидеть Сэла. Или его труп.

— Джимми, — снова окликнул его Ники, стоявший у подножия холма, у самого края водохранилища.

— Я укокошил его! — заорал Джуниор.

Джимми Вэн не ответил. Он продолжал идти на Сэла, не подозревая, что тот рядом, пристально глядя на склон холма.

«Ему и в голову не приходит, что я здесь».

— Джимми, — не переставал вопить Ники.

Джимми Вэн покрепче сжал в руке пистолет. Он уже был в каких-нибудь десяти футах от Сэла, шел медленно и уверенно, но очень осторожно.

«Да, он не знает. Ничего не знает!» Сэл буквально врос в тонкий ствол сосны и, взглянув на сетчатый забор на вершине холма, подумал: «Поздно. Слишком поздно».

Затем снова перевел взгляд на Джимми Вэна. Тот приблизился еще на шаг, тощий в своем длинном пальто.

«О, великий Боже! О, великий Боже!» — молился про себя Сэл.

Джимми Вэн теперь был всего в нескольких футах от него. Сэл даже видел, как блестят капли дождя у Джимми на лбу с высокими залысинами. Пальто наглухо застегнуто, воротник поднят. Настороженный взгляд прикован к склону холма.

«О, Боже мой!»

Напряжение достигло предела. Голова буквально раскалывалась, так стучало в висках. Сэл оглядел свои руки. Левая сжата в кулак, вся в грязи и иголках. В правой — совершенно невероятно! — девятимиллиметровый автоматический пистолет Даго Реда, «вальтер Р-88». Сэл спокойно поднял его, целясь в голову Джимми Вэна. Тот был уже рядом. Сэл видел каждое его движение. Вдруг Джимми насторожился, видимо почуяв опасность, быстро повернул голову, увидел направленное на него дуло «вальтера» и перевел полный ужаса взгляд на Сэла. Сэл был в отчаянье. Он всегда симпатизировал Джимми, а теперь должен в него стрелять. Но выбора нет. Чертыхнувшись чуть слышно, Сэл решительно нажал на спусковой крючок. Заднюю часть головы Джимми снесло, как дешевую покрышку с колеса мчащейся по раскаленному асфальту со скоростью семьдесят километров в час машины. На глазах Сэла человек в один миг превратился в кучу залитого кровью хлама, валяющегося в грязи. Джимми настигла смерть на чужбине, вдали от родного дома.

— Кто, черт побери, стрелял? — завопил Джуниор.

— Джимми, Джимми, отзовись!

Сэл сунул пистолет в карман и продолжал карабкаться вверх по склону. Добравшись до вершины, он поднапрягся, прыгнул на мокрый сетчатый забор и, вцепившись в него, перебирая руками и отталкиваясь ногами в покрытых грязью скользких штиблетах, карабкался все выше и выше, в то время как Венезия уже мчались за ним вдогонку, не разбирая дороги, ломая на ходу ветки деревьев.

— Джимми! Джимми! — кричали они.

Сэлу наконец удалось дотянуться одной рукой до верхушки забора, и он что было сил вцепился в трубную муфту, замыкавшую забор сверху. Затем, кряхтя от натуги, стал подтягиваться уже обеими руками. Он решил перевести дух и оперся локтем о верхушку забора, но будто нарочно сверкнула молния, и преследователи как на ладони увидели свою жертву.

— Ники, смотри, он на заборе!

Сверкнувшую в темноте молнию сменил свет карманного фонаря Ники. Упираясь ногами в проволочную сетку, Сэл попытался сесть верхом на забор, но это оказалось ему не под силу, и, разжав руки, он плюхнулся на землю... Тотчас же загремели выстрелы. Пули обрушивались на металлическую сетку забора и со страшным свистом и звоном рикошетили во все стороны. Сэл вскочил на ноги и уже мчался без оглядки вдоль изгороди, когда последовал еще один оглушительный выстрел — пуля просвистела совсем рядом и угодила в ближайший металлический столб забора.

«Это сорокапятикалиберный пистолет Ники», — подумал Сэл.

— Ты мертвец, подлюга! — орал Ники словно безумный. — Ты мертвец! Мертве-е-е-ец!

Сэл отскочил от забора и понесся вниз по склону, лавируя среди деревьев. Теперь стрельба не затихала ни на минуту. Ники стрелял очередями из своего автоматического «кольта». Пули свистели у самого уха Сэла, врезались в стволы деревьев, мимо которых за секунду до этого он успел пробежать, уходили в землю в двадцати футах от того места, куда он направлялся.

— Я снесу твою проклятую башку...

— Иисус Христос! — взревел Джуниор Венезия, словно смертельно раненный бык. — Иисус Христос! Взгляни, что он сотворил с Джимми Вэном!

Вдруг наступила тишина, нарушаемая лишь разбушевавшейся стихией, но этой зловещей тишине Сэл, как ни странно, предпочел бы угрозы и проклятия.

«Я не хотел убивать Джимми Вэна. Я не хотел!» — мысленно повторял Сэл, пробираясь между деревьями, пока не достиг наконец барьера водохранилища. Теперь он бежал вдоль извилистой дорожки, стараясь как можно дальше уйти от Венезия. Страх, смертельный страх вытеснил все остальные чувства, и Сэл, не выдержав, разрыдался. Ледяной дождь больно хлестал по лицу. Грязь, словно трясина, засасывала ноги, и он уже не надеялся дожить до утра. Снова вспыхнула молния, и сквозь просветлевшую на миг завесу дождя Сэл успел разглядеть в сотне ярдов от себя Ники и Джуниора.

«Оставьте меня в покое! Оставьте, черт побери, меня в покое». Когда свет молнии угас и над землей снова сомкнулась ночная тьма, Сэл свернул в сторону от водохранилища и стал карабкаться вверх по крутому склону, ему не за что было уцепиться, и он хватался пальцами за сырую, напитанную влагой землю. «Они не догонят меня! Не догонят. Я отыщу их автомобиль! Где, черт возьми, они его оставили?»

Сэлу казалось, когда он слушал собственное прерывистое дыхание, что это дышит ему в затылок какой-то дикий зверь. Характер местности резко изменился. Острые ломкие листья кустарника больно ранили Сэла. Дождь лил все сильнее, и потоки грязной воды стекали по склону. Такого дождя Сэл не видел с того самого дня, как покинул Нью-Орлеан. Он потерял равновесие, упал на одно колено и выругался с досады, но быстро вскочил. Однако, ступив шаг, почувствовал боль, пронзившую ногу, казалось, миллионом острых иголок, и понял, что основательно повредил ее. Он ковылял, пошатываясь, от дерева к дереву, держась за ветки и волоча ушибленную ногу. Потянувшись в очередной раз за веткой, он не рассчитал расстояния и грохнулся на землю. Следующие десять ярдов он одолел ползком по грязи и лужам, потом лег на спину и стал смотреть вверх сквозь сосновые ветки. Вот теперь-то он ощутил все «прелести» дождя. Ледяные струи воды, больно секущие плоть. Завеса дождя была такой плотной, что скрыла водохранилище, и Сэл вдруг понял, что потерял надежный ориентир. Теперь он не знал, в каком направлении двигаться. Он встал и снова заковылял вверх, но из-за нестерпимой боли в ноге вынужден был прислониться к дереву, чтобы не упасть. «Хоть бы найти что-нибудь, способное подсказать дорогу», — думал Сэл, озираясь по сторонам, но все предметы вокруг стали серыми и расплывчатыми, совершенно неразличимыми на расстоянии.

— Сэлли.

Голос Ники был едва слышен из-за шума дождя, и все-таки Сэл понял, что он где-то близко, к несчастью, слишком близко. Сэл лихорадочно оглядывал окружавшие его деревья, но ничего, кроме плотной стены дождя, не видел. Вытащив из кармана «вальтер», он держал его наготове, прямо перед собой.

— Ты сдохнешь, Сэл-л-л-и-и. Можешь считать себя покойником!

«Где ты, черт бы тебя побрал! Где?» — Сэл не представлял, откуда может появиться лютый враг. Он подобрал с земли палку и, опираясь на нее, быстро заковылял сквозь заросли деревьев.

— Сэл-л-и-и-и...

Невозможно было понять, с какой стороны доносится голос Ники.

«Может быть, я иду прямо на него?» — с ужасом подумал Сэл.

— Я убью тебя, Сэл-л-и-и...

Ники мог появиться в любую минуту и в самом неожиданном месте. И тут до Сэла донесся другой голос:

— Бумажные полотенца повышенной прочности помогут вам без труда справиться с любой, самой грязной домашней работой.

«Да это же телевизор в лимузине!» Разглядеть в темноте автомобиль было невозможно, но Сэл каким-то образом сумел правильно определить направление и как мог быстро заковылял вниз по склону.

— Бумажные полотенца повышенной прочности незаменимы в саду и на кухне!

Звук телевизора то затихал и пропадал вовсе, и тогда Сэл слышал собственное дыхание и чавканье грязи под ногами, а то вдруг оживал, гремя на всю округу.

— ...из Дворца... в центре Лос-Анджелеса... ежегодные награды «Грэмми»! — провозгласил ведущий, и его слова эхом разнеслись над Голливудским водохранилищем.

— Где ты, черт бы тебя побрал, Сэл!

— ...продолжим после этого сообщения...

В непроглядной тьме кто-то быстро спускался по склону холма, шумно раздвигая густые ветви сосен.

«Не иначе как Джуниор, — подумал Сэл. — Надо во что бы то ни стало добраться до лимузина и выключить телевизор!»

— ...этот шампунь от перхоти делает мои волосы здоровыми и красивыми...

— Сэл!

Вспыхнула молния, всего лишь на миг, по другую сторону гор, и сквозь завесу дождя Сэлу удалось различить неподалеку внизу смутные очертания белого лимузина там, где он оставил его на пригорке у самого водохранилища.

— ...улучшенная форма шампуня...

Превозмогая острую боль в ноге, Сэл сломя голову бросился к лимузину. Дождь хлестал как струя из пожарного шланга. Под ногами бурлили потоки грязной воды.

— Разделаюсь, подонок, с тобой — прикончу ее!

— Нет! — крикнул Сэл, повернувшись в ту сторону, откуда доносился голос Ники.

И опять:

— ...двадцать семь в городе, тридцать шесть...

Сэл выстрелил скорее в голос, чем в самого Ники, непроизвольно, потому что совершенно забыл, что в руке у него «вальтер», пистолет Даго Реда.

— ...технология японская, производство — американское...

— Я вдоволь потешусь с маленькой шлюхой, а потом убью...

— Нет! — Сэл снова выстрелил. Выстрел прозвучал как удар хлыста ПО цирковой арене.

Ники дико захохотал, Сэл выстрелил снова. И еще раз. И еще.

А потом словно кто-то толкнул его в грудь и сбил с ног. Сэл покатился по склону, уверенный в том, что это конец.

— А теперь мы снова приглашаем телезрителей во Дворец...

— Джуниор! Я прикончил его! Прикончил! — услышал Сэл голос Ники. Он лежал, уткнувшись лицом в лужу, в ухе булькала вода. Ухватившись за нависшую над ним ветку, Сэл поднялся на ноги. Лимузин оказался совсем рядом, за деревьями.

— А сейчас для вручения награды «За лучшую песню года»...

Сэл заставил себя идти и даже попытался бежать. Но стоило, ему пошевелить левой ногой, как боль пронзила все тело. Наступить на нее он и вовсе не мог, подгибались колени. И все-таки ему удалось выбраться на открытую местность, дотащиться до пригорка, где стоял лимузин. Впереди из края в край простиралось водохранилище.

— ...в этом году претендентами являются...

Задние дверцы машины были открыты, и кожаные сиденья оказались залитыми дождем. Зато экран телевизора в темноте светился особенно ярко, а звук по мере приближения Сэла становился все громче.

Распахнув переднюю дверцу, Сэл кое-как забрался на водительское место и хотел включить зажигание, но ключей на месте не оказалось. «Где же они? Ну, конечно же, их взял Джуниор, чтобы открыть багажник».

В это время он услышал голос английского рок-певца, заглушаемый возникшими вдруг помехами, а когда помехи исчезли, отчетливо прозвучал голос комментатора:

— ...и «Прикосновение незнакомки» из альбома «Тропик Козерога» в записи «Граммофон-Пасифик».

Сэл судорожно шарил рукой под сиденьями, ни одной щели не пропустил. Отчаянье сменилось надеждой.

«Ну, конечно же, ключи у Джуниора! Он взял их, чтобы открыть багажник. Нет, они здесь! Они где-то здесь!»

— ...в исполнении Изабель!..

И снова голос комментатора:

— Молодежь на галерке приветствует певицу восторженными криками.

— ...автор песни...

Сэл продолжал искать ключи: «Куда же они, к черту, запропастились?»

— ...Марко Толедано...

«Так это же я, — мелькнуло в замутненном сознании Сэла. — Это я».

Но мысль о злополучных ключах вытесняла все остальное.

Он открыл «бардачок» и стал торопливо перебирать хранившиеся там карты, водительские права, регистрационные документы. Наконец рука нащупала связку серебряных ключей.

— Боже милостивый, — взмолился он, — помоги мне!

Левая нога утратила чувствительность и была холодной как лед. Он даже испугался. Дождь хлестал по ветровому стеклу, заливал салон сквозь открытые дверцы. Сэл включил зажигание. Мотор сразу ожил, задвигались «дворники», смахивая со стекла воду. Но в тот же миг непонятно откуда появился Джуниор Венезия. Сэл хорошо видел его в свете фар. Промокший до нитки, похожий на обезьяну, коротышка стоял в нескольких ярдах от машины и целился из ружья в Сэла. Сэл вскрикнул, нажал на акселератор, но проклятый «кадиллак» не двинулся с места, и в тот же момент на ветровом стекле появилось большое круглое отверстие, от которого во все стороны побежали тончайшие трещины. Пуля попала в салон и вспорола обтянутое блестящей белой кожей сиденье рядом с Сэлом. Он попытался нащупать ногой педаль, но потом вспомнил о переключении передач, и машина рванула вперед. Не успел Сэл подумать, что ведет машину вслепую, и вдруг — бам! — сильный удар, и секундой позже Джуниор влетел в ветровое стекло. Сэл отпустил руль и заслонил руками лицо от посыпавшихся на него осколков, а машина по инерции продолжала двигаться вперед, задев крылом большое дерево и сломав два маленьких, наконец оба колеса со стороны водителя повисли над обрывистым краем пригорка. Какую-то минуту молочно-белый мастодонт пребывал в подвешенном состоянии, потом опрокинулся и дважды перевернулся, прежде чем приземлиться вверх колесами у подножия косогора; при этом залитый кровью капот лимузина оказался в водохранилище.

— Итак, «Лучшей песней года» признана... — Английский рок-певец обвел взглядом зал, кокетливо улыбнувшись. — Хм, как же открываются эти конверты? — Зал взорвался веселым смехом. — А, вот, лучшей песней года признана «Прикосновение незнакомки». — Теперь уже зал ревел от восторга, и англичанину пришлось основательно напрячь голосовые связки, чтобы быть услышанным. — Автор песни — Марко Толедано!

Оркестр, как того требует ритуал подобных презентаций, заиграл получившую приз песню.

«Я победил», — подумал Сэл и вытолкал из машины лежавший у него в ногах труп Джуниора Венезия. Когда машина падала, Сэл и Джуниор, уже мертвый, оказались в задней части салона. Здесь пахло шампанским и виски: во время кульбитов, проделанных при падении лимузина, хранившиеся в баре бутылки разбились, и содержимое залило весь салон. Перевернутый телевизор очутился прямо перед носом Сэла, а звукоусилители гремели над самым ухом. Изабель в модном, со спущенным плечом, пиджаке, который они вместе купили всего неделю назад на Киноз-роуд, вбежала по иллюминированной лестнице, ведущей на сцену, и публика восторженно ее приветствовала. Она в свою очередь махала рукой и улыбалась.

— Иза-бель! Иза-бель! Иза-бель! Иза-бель! — скандировал зал, а комментатор доверительным шепотом сообщил:

— Ну что ж. Изабель стала обладательницей всех призов. Она завоевала весь мир!

— Иза-бель! Иза-бель!

— ...выдающееся достижение восемнадцатилетней певицы...

— Иза-бель! Иза-бель!

— Джуниор! — вдруг где-то совсем близко раздался голос Ники. — Джуниор!

И опять:

— Иза-бель! Иза-бель!

Одна из дверей лимузина вылетела при падении: и Сэл, осторожно ступая по залитым шампанским и кровью осколкам, добрался до покореженного дверного отверстия и сквозь пелену дождя сумел разглядеть ноги бегущего к машине Ники Венезия.

— Иза-бель! Иза-бель! Иза-бель!

На маленьком экране она выглядела просто обворожительно. Лохматые черные волосы, с желтыми и розовыми прядями на манер панков, сверкающие черные глаза, переливающаяся всеми цветами радуги оливковая кожа.

— Иза-бель! Иза-бель! — скандировала галерка.

Она стояла на сцене счастливая, упиваясь восторгом публики. Потом подняла руки, призывая к тишине, и зал мгновенно утих. Владычица мира.

Тем временем облепленные грязью башмаки Ники почти вплотную приблизились к лимузину. Сэл был у самой дверцы.

— Марко не смог присутствовать здесь сегодня... — сказала Изабель с присущим ей совершенно восхитительным акцентом, который исчезал во время пения.

Ники присел, стараясь заглянуть в перевернутый «кадиллак», и глаза их встретились.

— ...будь он сейчас здесь, среди нас, непременно сказал бы... — Ее голос вдруг пропал.

Ники навел пистолет на Сэла. «Сорокапятка может, к черту, оторвать всю руку, — кто-то сказал ему однажды, и сейчас Сэл пристально смотрел в дуло пистолета, где таилась его смерть. — Интересно увидеть смерть, как и когда она приходит?»

И снова голос Изабель:

— ...чтобы вы знали, как горячо...

— Сдохни, сукин сын! — заорал Ники Венезия, и в этот момент Сэл выстрелил в него из немецкого «люгера», который дал ему Джованни. И как и в первый раз, когда Сэл выстрелил в него, на лице Ники появилось изумление, потом он схватился за грудь и повалился на землю. Однако по-прежнему не сводил глаз с Сэла, пытаясь целиться в него.

— Оставь меня в покое! — крикнул Сэл, но Ники лишь холодно улыбнулся, обхватив пистолет обеими уже не повинующимися ему руками.

— Получай, подонок! — в бешенстве взревел Сэл, осыпая градом пуль лицо и грудь Ники. И успокоился, лишь израсходовав всю обойму. Теперь в лимузине пахло еще и кордитом. И свежей кровью, пролитой в борьбе страха и злобы.

Сэл лежал в покореженном лимузине, держа незаряженный пистолет, впервые за пятьдесят лет использованный по назначению и направленный на окровавленный труп Ники Венезия. Ники не удалось его убить. Сэл с трудом сознавал это. Просто невероятно. «Я жив. Жив. А они мертвы. Все трое. — Рука, державшая „лю-гер“, стала отчаянно дрожать. — Они явились убить меня. И я их пристрелил. Я жив, а Ники Венезия мертв. Надо скорее выбираться отсюда. Подальше от крови, от страха, от трупов». Сэл вылез наружу, перешагнул через Ники и пополз прочь. Оказавшись достаточно далеко, он попытался подняться, однако ноги не держали. Не из-за боли — из-за охватившего запоздалого страха. Он прислонился к дереву и заплакал. Дождь лил, а он стоял, захлебываясь слезами. Затем поднял голову и, глядя на небо в грозовых тучах, крикнул:

— Я прикончил их, папа! Убил этих проклятых подонков! Отомстил за тебя. Они сгорят в аду, негодяи! — Сэл уткнулся лицом в ладони и зарыдал. Громко. Безутешно, как испуганный ребенок. Слезы смешивались с дождевыми каплями, и весь он дрожал как в лихорадке.

Прошло немало времени, прежде чем Сэл снова обрел способность думать, что, собственно, отличает человека от зверя, борющегося за выживание. Нет, его беды на этом не кончились. Это была первая мысль, пронзившая его парализованный мозг. Огромное расстояние разделяет его и Изабель. Он должен его преодолеть, но прежде выбраться отсюда. Только вряд ли старику Джо понравится вся эта история. Все еще плохо соображая, Сэл пошел к лимузину, надеясь без всяких на то оснований воспользоваться им. Но лимузин уже ни на что не годен и к тому же дюйм за дюймом медленно погружался в воду. Некоторое время Сэл тупо смотрел на него, потом перевел взгляд на мертвого Ники.

— Будь ты проклят, Ники! — прошептал он и, превозмогая боль, заковылял по тропинке, ведущей к дороге, но не успел пройти и нескольких ярдов, как наткнулся на карманный фонарик Ники, воткнутый углом в грязь. Фонарик высвечивал овальной формы участок земли и рядом какой-то предмет, неразличимый в темноте. Сэл пощупал его ногой и сразу понял, что это портфель Джованни. С деньгами! С трудом опустившись на колени, Сэл принялся собирать намокшие от дождя стодолларовые купюры, разбросанные кругом, затолкал в портфель все, что удалось собрать, закрыл его и, зажав под мышкой, заковылял дальше. Боль в колене становилась нестерпимой, рана в груди сковала всю левую половину тела. Но он жив. Жив, черт возьми, раз чувствует боль. А вот Ники Венезия уже ничего не чувствует. И никогда не сможет почувствовать.

Чуть ли не час понадобился Сэлу, чтобы выбраться с территории водохранилища через те самые ворота, которые взломали Венезия. Дождь бушевал с неимоверной силой, хлестал по лицу, потоки воды, переполнившие канаву, устремились вниз по склонам холмов. В двух шагах ничего не было видно, завеса дождя была такой плотной, словно густой туман или грозовые тучи. Одежда липла к телу, и Сэлу казалось, что он идет нагишом. Нарядная рубашка от воды стала совершенно прозрачной, и сквозь нее отчетливо проглядывала запекшаяся на ране кровь. Покажись Сэл, ковыляющий на одной ноге, промокший до нитки, с израненной грудью и мутным взглядом, явно в психическом ступоре, в общем, призрак, на глаза какому-нибудь прохожему, тот немедленно позвонил бы по телефону 911 в «Скорую помощь». Но сейчас улицы Голливудских холмов были совершенно пусты.

Дождь загнал всех жителей в дома, и они сидели, наслаждаясь теплом и уютом, в то время как Сэл оставался один на один с разбушевавшейся стихией. Мало-помалу в затуманенном сознании забрезжила мысль разыскать машину Венезия. Надежда найти этот злополучный автомобиль не покидала Сэла после того, как он выбрался с территории водохранилища, даже не представляя себе, как этот автомобиль выглядит. Но тут ему попались два автомобиля, стоявшие под навесом, но только было он попытался открыть дверцы, как сработал сигнал тревоги. Потеря крови и нервное напряжение давали знать о себе все больше и больше, и Сэл перестал соображать, брел спотыкаясь и прихрамывая, в полном оцепенении, словно в забытьи. Порой ему казалось, что он снова в Нью-Орлеане и Ники гонится за ним. Потом он вспомнил, что Ники мертв, так же, как Джуниор и Джимми Вэн, Даго Ред и Джо. Он вспомнил Изабель — Изи такой, какой видел ее накануне, когда подумал, что Ники брызнул ей в лицо кислотой. Вырвавшийся крик прояснил сознание, и Сэл подумал: «С Изи все в порядке. Они не причинят ей вреда». Сэл воздал им по заслугам, как сказала бы его мать. Когда в детстве Сэл разбрасывал игрушки, мать часто говорила: «Сейчас же собери и положи на место, а то получишь по заслугам». Он, сам не зная почему, снова зарыдал, продолжая брести дальше.

Ноги сами несли Сэла по сбегавшим по склону улицам, казалось, целую вечность, и он очутился у подножия гор, как раз над Голливудом. Здесь вода по сточным канавам с грозным ревом обрушивалась вниз, унося с собой мусорные контейнеры, детские игрушки, все, что встречалось на пути. Лос-Анджелес находится на северной сухопутной границе пустыни, которая простирается на юге вплоть до Баджи, и, как это всегда бывает в пустынях при сильных грозовых ливнях, дренажная система не выдерживает мощного напора воды, сточные канавы мгновенно переполняются, и вода, заливая улицы, устремляется по склонам гор вниз, стирая с лица земли дома. Небольшие ручейки превращаются в реки, а вздувшиеся реки выходят из берегов, затопляя округу.

Сэл вдруг обнаружил, что стоит по колено в мчавшейся с невероятной скоростью ледяной воде, от чего боль в ноге стала еще нестерпимее, но пошел дальше, наперекор стихии, изо всех сил вцепившись в портфель. В какой-то момент он не удержался на своих шатких ногах, его подхватил бурный поток и понес вспять, пока ему не посчастливилось наткнуться на преграду в виде автомобиля. Это и помогло Сэлу встать на ноги. После этого он стал пробираться вверх против течения, переходя от автомобиля к автомобилю, от одного фонарного столба к другому, одной рукой крепко держа портфель Джемелли, другой — отыскивая очередную спасительную точку опоры. На одном из перекрестков он решил свернуть за угол и попал в настоящий водоворот. Два падавшие отвесно потока воды, соединившись и устремившись в устье каньона, всей своей громадой хлынули на улицу. Могучий поток подхватывал встречавшиеся на пути автомобили и выстраивал их цепочкой подобно игрушечному поезду на первом же свободном перекрестке. Сэл насчитал их целую дюжину. И вдруг размытая водой земля поползла с отлогого склона вниз, как бы вбирая в себя дорогостоящие машины и дома.

Сэл стоял теперь уже по бедра в воде и смотрел, как сотни пожарников и столько же полицейских бросились наперекор бушующей стихии. Кляня на чем свет стоит дождь, они разгребали грязь, отыскивая мертвых и раненых. Десятки патрульных машин, погруженных по колеса в воду, освещали эту адскую сцену своими вращающимися мигалками. Рабочие, обслуживающие транскалифорнийскую шоссейную магистраль, в флюоресцентных оранжевых жилетах и шлемах сновали по пояс в воде, неся на плечах мешки с песком для укрепления подножия гор. Кареты «скорой помощи», пожарные машины, разыскивающие своих близких плачущие люди, спасатели, отдающие лаконичные приказы, — все они четко выполняли свою нелегкую задачу, захлестываемые потоками воды и проливным дождем. Для Сэла это было еще одно испытание, продолжение кошмара, который ему пришлось пережить у Голливудского водохранилища. Сэл знал наверняка: эта ночь никогда не кончится. Будет длиться до конца его дней.

* * *

Ни полицейские, ни спасатели не обратили на Сэла никакого внимания — местный житель во фраке ищет убежища от дождя. Вот и все. Миновав несколько кварталов, он добрался до Сансет-бульвара, где не было такого потопа. На этой улице и находился отель «Беверли-Хиллз». Но где именно? В какую сторону идти? И который сейчас час? Ничего этого он не знал. Может быть, сейчас полночь, а может, четыре утра? На Сансет не было никакого транспорта, если не считать нескольких автомобилей, с трудом продирающихся сквозь сплошную завесу дождя. В затуманенном мозгу мелькнула мысль: «Это Венезия. Это они устроили ему западню. Здесь, на пустынной улице. И время сейчас самое подходящее. Да что ему в голову лезет? Ведь он собственными руками покончил с родом Венезия. По крайней мере, с частью его». Наконец Сэл сообразил, куда надо идти. Горы здесь, значит, ему туда. И он заковылял по тротуару к «Беверли-Хиллз». Каждый шаг острой болью отзывался в колене, половина таза утратила чувствительность, мысли путались и никак не могли обрести стройность. Он шел мимо ларьков с закрытыми ставнями, закладных лавок с решетками, круглосуточных порносалонов, оборотной стороной мифической голливудской сказки. Вот уже сутки не утихая лил дождь, и жители Лос-Анджелеса спасовали перед стихией. Деловая и светская жизнь замерла. Люди попрятались по домам, подобно штеттинским евреям, спасавшимся от казаков. Яркие неоновые вывески и рекламные щиты на Сансет-бульваре — тут Лос-Анджелес ничуть не уступал Елисейским полям — померкли за плотной завесой дождя. А Сэл все шел и шел неверной походкой, подавляя желание крикнуть от боли. Намокшая одежда отяжелела и казалась холодным компрессом, от которого тело сводило судорогой. Время от времени сознание отключалось, но он не падал и двигался дальше. Он не заметил, как очутился на проезжей части Сансет-бульвара, и к действительности его вернул вой сирены и взлетевший откуда-то снизу фонтан брызг. Проезжавший мимо автомобиль резко крутанул в сторону, чтобы не наехать на Сэла. Уходя дальше на запад, бульвар обретал все больший налет элитарности. Самые дорогие универмаги, фирменные магазины знаменитых модельеров, рестораны и различные траттории были сейчас закрыты из-за обрушившегося на город ливня. Но Сэл ничего не видел вокруг, думая лишь о том, как бы не рухнуть на землю. У него появился синдром тоннеля — весь мир теперь сосредоточился на крошечной, залитой водой территории, где располагался отель «Беверли-Хиллз», куда он и направлялся, держа в руке портфель Джованни, и он с трудом передвигал ноги, а каждый шаг доставлял ему огромные мучения. Дождь заливал глаза, проникал за ворот, Сэл отряхивался по-собачьи и продолжал идти. К отелю. К Изабель.

За очередным поворотом Сансет-бульвара он увидел наконец вожделенное здание. Вдоль тротуара выстроившиеся в ряд самые дорогие в мире особняки, за исключением незначительных различий, были выдержаны в одном типично американском стиле и откровенно и нагло свидетельствовали о баснословном богатстве владельцев, будто кричали: смотрите и завидуйте. Или: попробуйте добиться такого же успеха! После определенного часа здесь была запрещена парковка машин, а также проход посторонним. Но сегодня, когда самое роскошное гетто для богачей было надежно отгорожено от мира густой завесой дождя, Сэл беспрепятственно шел по роскошным, аккуратно постриженным лужайкам, мимо обнесенных стальным забором поместий. Их обитатели укрылись от ливня в своих домах, как звери в земле, спасаясь от легкого пожара, и Сэл, идя по инерции дальше, миновал еще несколько бастионов богатства, увековеченных уже в кирпиче. Он споткнулся о выложенный камнем бордюр залитой клумбы, узнал буйные заросли львиного зева, скользнул взглядом вверх и увидел зеленую неоновую вывеску с изящной надписью: "Отель «Беверли-Хиллз». «Я все-таки дошел, — подумал он, с трудом сознавая реальность происходящего. — А был уверен, что никогда не вернусь. Не верил, что снова увижу Изабель».

— Изи, — шептал он, как заклинание, направляясь по длинной подъездной дороге к входу в отель. — Изи. — Но тут же решил, что нельзя в таком виде появляться в гостинице. Никто не должен его видеть, потому что сразу же возникнет уйма вопросов, на которые ему будет трудно ответить. Он быстро шагнул в темноту, подальше от входа в гостиницу, где под ярко освещенным навесом занудливый служащий, ведающий парковкой машин, пытался завязать беседу с одним из верзил чернокожих охранников, накануне нанятых Карлом. Насилу перелез Сэл через низенькую живую изгородь и оказался на выложенной плитками дорожке, которая вела к стоящим особняком бунгало.

«Именно здесь Ники плеснул в лицо Изи какую-то гадость. Но этот сукин сын никогда больше не сделает ничего подобного». Сэл заковылял дальше, к их с Изи бунгало.

Которое же оно?

Боль застилала глаза, он потер их, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь сплошную водяную стену.

«Так какое же бунгало — наше? Это? Нет, здесь остановился Карл. А может, бунгало Карла дальше?»

И тут он услышал голос Изабель. Он не мог разобрать слов и совершенно не представлял, где находится в данный момент. Шум дождя заглушал все остальные звуки, но голос Изабель он узнал бы из тысячи других.

— Изабель, — тихонько позвал он, повернувшись в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносился ее голос. — Изабель!

Вдруг ему показалось, что она плачет. Он похолодел от страха, даже волосы зашевелились на затылке.

«Но я же их убил, — пронеслось в голове. — Убил всех троих».

В этот момент его кто-то окликнул:

— Марко?

Сэл, сжимая в руке немецкий «люгер», резко обернулся. Он не помнил, когда вложил пистолет в кобуру.

— Марко, — Джованни спешил к нему в своем кресле-каталке. Кто-то приладил к креслу огромный пляжный зонт из непромокаемой ткани так, что дождь был ему нипочем. — Марко!

— Джо...

— О, Марко! — сквозь слезы воскликнул старик, простирая к нему руки. — Я так боялся! Думал, что они убили тебя!

Сэл наклонился к Джованни, и тот обхватил своими шишковатыми пальцами его трясущиеся плечи.

— Я ждал тебя! Ждал всю ночь! — В подслеповатых глазах старика блеснули слезы. — Думал, тебя нет в живых, Марко! — И, пристально вглядываясь в залитое дождем лицо Сэла, он спросил: — Они больше не появятся здесь?

Сэл покачал головой:

— Нет, Джо. Я позаботился об этом. Они никогда не причинят Изи никакого вреда. — С этими словами Сэл положил на колени старого неаполитанца изрядно подпорченный портфель. — Вот, возьмите ваши деньги.

И опять он услышал сквозь барабанную дробь дождя голос Изи.

— Где она? — спросил Сэл, глядя в глаза Джованни, и грустно проговорил: — Я должен бежать отсюда, Джо. И никогда больше не вернусь. Не хочу подвергать ее опасности.

Изуродованные пальцы Джо вцепились в мокрый смокинг Сэла.

— Тогда беги, Марко. Не медли!

Сэл кивнул, думая о чем-то другом.

— Да. Но я должен с ней попрощаться. И все объяснить...

— Не надо. Я сам объясню. Тебе надо уходить немедленно...

Опять голос Изабель, приглушенный шумом дождя. До боли знакомая интонация. Он сорвался с места и заковылял на звук ее голоса.

— Марко, ты же ранен! — с отчаяньем кричал вслед ему Джованни. — Надо обратиться к врачу! Немедленно иди к врачу.

Но Сэл ничего не слушал. «Изабель! О, Боже, я уже не надеялся ее увидеть, а теперь навсегда должен покинуть».

Он снова и снова слышал тихие невнятные слова, обращенные конечно же к нему, эту неповторимую интонацию... Он кинулся к ней, мысленно повторяя:

«Изабель, я люблю тебя, детка, и никому не позволю тебя обидеть».

— Марко! — кричал ему вслед Джованни. — Беги немедленно, Марко! Прошу тебя!

«Мне нелегко будет на это решиться. Расстаться с ней навсегда! И именно сейчас, когда сбылись все мечты. Сейчас, когда...»

И снова ее голос, совсем рядом.

«Да что же это такое, — недоумевал Сэл. — Я думал, это бунгало Карла. Думал... Но почему Изи вскрикивает? В чем дело, детка?»

Вместо того чтобы обойти бунгало и войти через парадный вход, Сэл побежал прямо по раскисшей от дождя клумбе к маленькому внутреннему дворику, из которого можно было попасть в дом через раздвижные стеклянные двери. Стоило ему приблизиться, как двери бесшумно раздвинулись.

«Почему я не сказал ей, что двери надо запереть?»

Он откинул легкие шторы и шагнул внутрь.

«Минуточку... Что-то непонятное. Я так намаялся, что ничего не соображаю. Ведь спальня там. Где же тогда Изабель?»

И, словно отвечая на его вопрос, Изабель снова вскрикнула. Стоя в темной гостиной, Сэл старался понять, что происходит в соседней комнате, и в мерцающем свете свечей смог разглядеть широкую кровать с разложенными на краю, подобно священным иконам, сертификатами всех восьми призов «Грэмми». Затем он увидел голую Изабель, ее тело лоснилось от пота. Сидя на корточках, верхом на Карле, она старалась вогнать как можно глубже его огромный твердый арийский пенис в свое влажное влагалище, энергично двигая бедрами, ритмично двигаясь вверх-вниз, вверх-вниз. Мгновение Сэл наблюдал за ней, вспоминая, как то же самое она проделывала с ним, когда они занимались любовью перед зеркалом. Он тогда смотрел с восторгом, как напрягались и расслаблялись ее ягодицы, как ее ладони то поднимались, то опускались ему на грудь, как она по-кошачьи при этом мурлыкала, как волосы ниспадали ей на спину и как, запрокинув голову, она водила языком вокруг губ — точь-в-точь как сейчас.

Просто невероятно. То, что казалось ему восхитительным, сейчас вызывало отвращение. То, что принадлежало ему, принадлежит теперь другому. Как же... как же она может?..

Сэл подошел поближе к кровати. Призрачное пламя свечей делало их сплетенные тела похожими на голографическое изображение сцены из порнофильма. Карл, лежа на влажных от пота простынях, бледными руками, обхватив бедра Изабель, координировал ее движения и что-то страстно шептал по-немецки. Она вторила ему по-португальски, и, как ни странно, они, словно понимая друг друга, все сильнее возбуждались, доводя страсть до неистовства. Они не заметили Сэла, сумеречное пламя свечей не достигало того места, где он стоял. А ведь он был почти рядом, смотрел, как они занимаются любовью, ощущая тепло, исходящее от их разгоряченных тел, запах исторгаемого им семени и благоуханной, божественной влаги Изабель. Наконец Сэл не выдержал.

«Хватит, — сказал он себе. — Это выше моих сил. Я должен покончить с этим раз и навсегда».

Он приблизился вплотную к кровати, вскинул «люгер» и нацелился в голову Карлу. Затуманенные страстью глаза Карла расширились, когда он увидел медленно надвигающееся на него из темноты дуло пистолета. Он завопил и сбросил с себя Изи. Сэл подступил еще ближе и приставил дуло пистолета ко лбу Карла. Голый немец замер на месте и с ужасом покосился на «люгер».

— Не убивайте меня! — взмолился он по-немецки. Сэл понял.

— Вставай, сукин сын! — прошипел Сэл. — Вставай!

Карл медленно поднялся с измятых простыней и встал во весь рост на матраце. Сэлу пришлось подняться на цыпочки, чтобы упереть дуло пистолета ему в голову. Левой рукой он включил лампу на ночном столике, и ее яркий свет упал на него и на его пенис, лишь чуть-чуть опустившийся, но все еще блестевший от влаги Изабель. Бесцеремонное появление Сэла повергло Карла в смятение, и он просто не знал, как поступить в создавшейся ситуации. Изабель прижалась спиной к стене и так и стояла, не смея пошевелиться. Ее маленькая, безупречной формы грудь все еще вздымалась от страсти, а в глазах пылал огонь желания.

— Ну что, понравилось? — заорал Сэл. — Забавно, да?

Она не произнесла ни слова, только лихорадочный блеск глаз выдавал тревогу, а на губах играла загадочная улыбка.

— И как давно это у вас началось? — задыхаясь от ярости, кричал Сэл. — Отвечай!

Она продолжала молчать, и лицо ее выражало крайнее удивление. Он застиг ее на месте преступления и, возможно, убьет, и это в день ее триумфа. Изабель была натурой азартной, жила, что называется, на полную катушку, черпая наслаждение во всем и всему отдавая себя целиком.

— Может, хочешь увидеть, как он умрет? — Рука Сэла с пистолетом опустилась к самому сердцу немца. — Хочешь?

— Пожалуйста, — шептал Дидерих, — пожалуйста, по... пожалуйста.

— Я сегодня уже прикончил троих. Это так просто, — Сэл взглянул на Карла. — Одним меньше, одним больше, не все ли равно.

— Пожалуйста, пожалуйста... — Карл разразился рыданиями.

— Думаешь, она пожалеет тебя? Как бы не так! Посмотри на нее! Она только и ждет, чтобы я всадил пулю в твое поганое сердце.

— О... Пожалуйста, Марко, я... — Тут Карл заметил, что пенис его обмяк и из него прямо на матрац льется моча.

— Шлюха! — в отчаянье кричал Сэл. — Как я тебя любил, чёрт побери! Как любил!

Изабель по-прежнему стояла, прижавшись спиной к стене, держась за нее ладонями, и не сводила глаз с Сэла. Все еще мокрая от пота, она тяжело дышала, раздувая при этом ноздри.

— Я боготворил тебя! — Сэл сейчас походил на явившегося из ада призрака. Грязный смокинг прилип к телу, белая рубашка была в крови, спутанные волосы нависали на глаза, в бороде застряли сосновые иголки. Его ярость распространялась по гостиничному номеру, как сильнодействующий газ. — Я убил троих из-за тебя, мерзкая тварь! И они никогда не смогут причинить тебе вреда.

— Она по-прежнему молчала.

— Я едва не погиб. Был буквально на волосок от смерти. И вернулся, чтобы попрощаться с тобой, потому что должен немедленно уехать отсюда. А ты тут трахаешься с этим дерьмом!

Карл громко застонал от страха.

— Заткнись, паскуда.

— Ну, как? — Он снова повернулся к Изабель. — Хорош он в деле? — Сэл теперь целился Карлу в яички.

Дидерих опять вскрикнул и рухнул на колени.

— Может, отстрелить, к черту, его трахальщик? И подарить тебе на память! Положишь его в вазу на ночном столике и, когда надо, воспользуешься. Вставишь себе в воронку — и все дела. Ну, как, ненасытная тварь, нравится такая идейка?

— Ма... Марко, пожалуйста, — жалобно молил Карл.

— Я сказал — заткнись! — взревел Сэл, уткнул дуло «люгера» Карлу s коленную чашечку и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Карл закатил глаза и рухнул без чувств на кровать. Сэл тоже был в шоке. «Люгер» — незаряженный", — мелькнула мысль. Он запамятовал, что всадил всю обойму в уже мертвого Ники Венезия. Изи смотрела на него, слегка откинув голову и злобно прищурившись. «Боже мой, до чего хороша! Во всем мире такой не сыщешь. А взгляд! Такой знакомый. Она хочет, чтобы я трахнул ее прямо там, у стены. Для нее это все сексуальная забава, своего рода спектакль из нескольких отделений. В первом она трахается с Карлом, за что ему приходится заплатить жизнью, а в последнем я трахаю, ее на его трупе». И тут до Сэла окончательно дошло: да она же ненормальная. Абсолютно чокнутая на сексуальной почве. Но это нисколько ее не оправдывает.

Сейчас, когда Карл полностью отключился и они остались вдвоем, Сэл еще острее ощутил боль, обиду и гнев от ее вероломства.

— Как ты могла это сделать, — прошептал Сэл. — Я же люблю тебя.

Она молчала, но теперь на лице ее отразились вожделение, страх, презрение и тревога.

— Отвечай! — Он бросился к ней и стал колотить «люгером» по стене рядом с ее головой, изрядно повредив обои. Она чуть-чуть отодвинула голову к продолжала вызывающе смотреть на него.

— Отвечай, черт побери! — кричал Сэл, колотя по стене, пока не пробил дыру и на Изабель не упала штукатурка.

— Хочешь, чтобы я прикончил тебя? — Слезы ручьями текли у него по щекам. — Ты этого хочешь?

По губам Изи скользнула презрительная улыбка. Сэл не выдержал и больно ударил ее по щеке. Она храбрилась, но в ее глазах притаился страх. Сэл снова ее ударил. На этот раз она изловчилась и больно укусила его в руку. Сэл взвыл от боли и отшвырнул ее прочь. Она ударилась о стену, и голова ее бессильно упала на грудь. Медленно сползая на ковер, она, чтобы не упасть, схватилась за Сэла. Сердце его бешено колотилось, он жаждал крови и так толкнул ее в грудь, что она упала навзничь. Но когда он занес «люгер» над ее головой, словно для того, чтобы раскроить ей череп, она закричала:

— Марко! Не надо! Не надо!

Ее голос подействовал на него отрезвляюще, словно звонкая пощечина. Это были первые произнесенные ею слова с того момента, как он переступил порог спальни, где она занималась любовью с Карлом. Сэл содрогнулся при мысли о том, что мог натворить. «Люгер» в его руках был подобен топору палача. Изабель не таила своего страха, буквально сковавшего ей лицо. В этот момент на обоих снизошло прозрение, просветлившее их души. Злобу Сэла сменила невыносимая всепоглощающая тоска. Она омыла их, как святая вода. Хватит. С этим покончено. Сэл медленно отвел руку с пистолетом. Изабель откатилась к стене и снова прижалась к ней. Плач перешел в рыдания, горькие, безутешные, как у ребенка. Прижав колени к груди и обхватив ноги руками, Изи сидела голая на полу и совсем не походила сейчас на всемирно известную рок-звезду. Скорее, на убитую горем девчушку.

Сэл долго смотрел, как она плачет, а она словно не замечала его, подавленная страхом и тоской. «Мне еще тяжелее, детка». Сэл ничего не испытывал сейчас, кроме горечи. Наконец он тяжело поднялся с пола, и теперь, когда ярость прошла, Сэл снова ощутил боль и медленно заковылял прочь, бросив на ходу презрительный взгляд на Карла, в страхе взиравшего на него с кровати, где лежали почетные дипломы «Грэмми». «Один из них — мой», — подумал Сэл. В следующую минуту он уже был у стеклянной двери. Постоял, не оглядываясь, в надежде, что она позовет его, откинул тонкую штору, открыл дверь и снова шагнул под дождь.

Здесь его ждал Джованни, колеса его кресла увязли в намокшей земле. Тщедушный и маленький старик содрогался от плача.

— Марко, — позвал он, высунувшись из-под зонта, — о, Марко, мне очень, очень жаль, что все так случилось.

Сэл заглянул старику вглаза:

— Я благодарю вас за все, что...

— Нет, нет! — перебил его Джованни. — Это я должен благодарить тебя. — Он нажал на рычаги, пытаясь сдвинуть кресло с места. — Мне так жаль!

Сэл достал «люгер». Джованни его не взял.

— Оставь себе. И это — тоже. — Дрожащими руками Джованни протянул лежавший у него на коленях грязный портфель с деньгами. — Возьми, пригодятся.

Сэл задумчиво взглянул на портфель.

— Бери, бери, — настаивал Джованни.

И Сэл взял.

— Ну, а теперь, Джо, мне пора.

— Да, да, знаю.

Странно было видеть этого старого миллионера безутешно рыдающим. И на душе у Сэла стало совсем темно от тоски.

— Я никогда не смогу вернуться сюда.

Джованни печально кивнул.

— Понимаю... — Слезы лились и лились по его морщинистым, пергаментным щекам.

— Пусть сопутствует тебе удача! — Дрожащими пальцами он коснулся руки Сэла. — Бери деньги и уезжай как можно дальше отсюда, Марко. — Он теребил мокрый рукав Сэла. — Я никогда тебя не забуду. Никогда.

Сэлу хотелось сказать старику то, что обычно принято говорить, когда прощаются навсегда, но все свои чувства смог выразить лишь в одной-единственной фразе:

— Я любил ее.

— Знаю, знаю, — подхватил Джованни.

Еще минуту они смотрели друг другу в глаза, потом Сэл, не сказав ни слова, повернулся и пошел к гостинице. Он обошел стороной стеклянные двери ярко освещенного холла и спустя несколько минут уже пробирался вдоль череды высоких пальм, прячась за живой изгородью из аккуратно подстриженного кустарника, обрамляющей извилистую подъездную дорогу. На улице было холодно и пустынно. Из-за сплошной завесы дождя вокруг уличных фонарей возникало тусклое свечение, своеобразная аура света. Внезапно за спиной у Сэла взвизгнули шины автомобиля, и он с ужасом подумал: «Полиция». С незаряженным «люгером» в руках он повернулся лицом к машине, моля Бога лишь об одном — чтобы его застрелили.

— Привет, дружище, где ты, черт возьми, пропадал? Всю церемонию во Дворце пропустил... — Сквозь пластиковый щит, защищающий от дождя, Эрик разглядывал Сэла. В руках «люгер», рубашка в крови, в глазах — отчаяние и тревога.

— Старик, что с тобой? Что случилось? — От веселого тона Эрика не осталось и следа.

Навалившись всем телом, Сэл прислонился к крылу красного «джипа». Судя по выражению лица, Эрик неплохо провел вечер и был настроен на игривый лад.

— Эрик, ты мне должен помочь!

— О чем разговор, брат! Сделаю все, что в моих силах. — Он выключил мотор и распахнул дверцу, собираясь вылезти из машины. — Итак, что от меня требуется, старик?

Сэл кивнул на «джип».

— Дай мне твою машину. Я должен как можно скорее убраться отсюда.

Эрик во все глаза уставился на Сэла.

— Послушай, друг, может быть, ты все-таки скажешь, в чем дело?

— Сейчас не могу, — Сэл положил портфель на капот и стал вынимать грязные пачки стодолларовых купюр в банковской упаковке.

— Думаю, этого тебе хватит на покупку новой машины, — сказал он, вручая их Эрику, — а если не хватит, возьмешь у Джованни. — Пошатываясь, Сэл подошел к «джипу» и вскарабкался на водительское место. Потом повернулся к Эрику. — Все в порядке?

Эрик посмотрел на груду пачек у него в руках, на таинственный портфель и перевел взгляд на Сэла.

— Что, черт возьми, происходит, старик?

— Не могу задерживаться, дружище. Узнаешь все из газет. — Он бросил портфель рядом с собой, и едва сел за руль, как все поплыло перед глазами. Сказалось невероятное напряжение и потеря крови. Он вцепился обеими руками в рулевое колесо и уткнулся в них лбом.

Эрик тронул его за плечо и увидел на своей руке кровь.

— Боже, да тебе нужен доктор!

Вскоре головокружение прошло, и Сэл взглянул на Эрика. Длинные, пшеничные волосы шведа были зачесаны назад и перевязаны черной ленточкой в тон его черной бабочки и вечернего костюма. На ногах — сделанные на заказ красные баскетбольные туфли. Слишком экстравагантный, этот костюм вызвал у Сэла добродушную улыбку.

— Я буду скучать по тебе, дружище, — начал было он. — У меня никогда... понимаешь... — Он взглянул на Эрика. — Спасибо за дружбу.

— Позволь мне позвать врача. Давай... — озабоченно произнес Эрик.

Сэл включил сцепление, и «джип» рванул с места.

— Рок-н-ролл! — крикнул он Эрику, оглянувшись, а потом долго смотрел в зеркало заднего обзора, как, удаляясь, его друг становился все меньше и меньше, пока не исчез совсем, тогда Сэл свернул на Сансет-бульвар.

Накануне Сэлу сказали, что до Тихуаны, граничившего с Мексикой города, около четырех часов езды, но из-за непрекращающегося дождя на дорогу ушло более шести. Дважды он засыпал за рулем и просыпался лишь, когда «джип» натыкался на поросший травой земляной вал, ограждающий автомагистраль, которая связывала между собой штаты. Тогда он матерился и снова съезжал на асфальт. Лишь у самой границы дождь наконец сменил гнев на милость, позволив серому скудному свету выглянуть из-за верхушек холмов на востоке. «Джип» оказался единственной машиной, пересекавшей границу. Уже подъезжая к пограничному посту, Сэл от слабости едва не лишился сознания.

«Черт возьми! Ведь это могло случиться в любую минуту». И в таком состоянии полузабытья Сэлу вдруг померещилось, будто «джип», разнес в щепки караульную будку, часовой погиб, а сам он умирает в тюрьме Тихуаны от. ножевого ранения. Кое-как ему все-таки удалось привести себя в норму, к моменту, когда следовало пройти через все формальности при пересечении государственной границы, в данном случае предстать перед мексиканским пограничником, заспанным, лениво позевывавшим типом в замызганном плаще. По ту сторону границы заправочные станции и бензоколонки встречались через каждые пятнадцать минут пути. На мексиканской же стороне не было ни нормальной караульной будки с застекленным окошком, ни таблички с надписью: «Пожалуйста, не забудьте уплатить въездную пошлину». А только ветхая развалюха, неописуемо грязная, как внутри, так и снаружи, да несколько ржавых насосов. Дождь поутих, но когда Сэл попытался вылезти из машины, чтобы заправиться, то обнаружил, что ноги его не держат, и принялся сигналить. Сигналил до тех пор, пока не появился подросток с заячьей губой и бельмом на глазу.

Сэл достал из портфеля стодолларовую купюру и протянул пареньку, произнеся одно только слово — «газ». И не узнал собственного голоса, таким он был тихим и слабым. «Лепет умирающего», — мрачно подумал Сэл в то время, как сознание его то и дело отключалось, словно электрическая лампочка, если ее хорошенько тряхнуть.

Паренек с заячьей губой молча глядел своим единственным глазом на странного человека за рулем, не смея взять столь крупную купюру. Тогда, застонав от боли, Сэл высунулся из окна машины и сунул деньги в карман его рваной рубахи.

— Газ, — строго потребовал Сэл.

— Есть только бензин.

На это препирательство ушли последние силы, и Сэл нырнул в ирреальность, словно искатель жемчуга на дно моря.

Сэл не знал, как долго находился в отключке, но смутно помнил характерный металлический звук при заправке газом контейнеров, расположенных под крылом машины. Как только он включил мотор, стрелка газового индикатора скакнула на отметку «предел». Сэл выезжал из грязного, залитого бензином захламленного двора заправочной станции как раз в тот момент, когда по ветровому стеклу с пронзительным визгом задвигались «дворники». Дождь наконец прекратился.

Момент наступил для Сэла критический. Ехать дальше в таком состоянии опасно для жизни. Необходимо укрыться в берлоге и зализать раны, прежде чем продолжить путь к Тихоокеанскому побережью. Но чисто интуитивно он чувствовал, что должен бежать без остановки. Как можно дальше от того места, где натворил столько дел вчера ночью. Каким-то невероятным усилием воли ему удалось преодолеть мучительные приступы головокружения, и, мобилизовав все резервы своего организма, Сэл взялся за рулевое колесо. Километр-другой ему удалось проехать, потом он снова отключился.

За это время он миновал Тихуану — эти ворота в Третий мир, потом — Розариту-Бич со знаменитым отелем и наконец выехал на платное шоссе, чистое, гладкое и совершенно пустое. Деревня, выросшая вдоль цементной дороги, да и не деревня вовсе, а горстка теснящихся хижин. Их обитатели уже начали пробуждаться и вылезали навстречу солнцу. Пронесшаяся буря причинила ущерб ветхим постройкам, кое-где снесло крыши, а сами хибары залило дождем. И сейчас низкорослые мужчины с коричневой кожей были заняты ликвидацией последствий стихийного бедствия.

Подъехав к контрольной будке, Сэл опустил в руку сонного кассира стодолларовую купюру и поехал дальше, что было весьма неразумно в его положении. Пораженный такой щедростью кассир не мог не запомнить своего благодетеля. Сэл это понимал, но других денег у него просто не было, к тому же все силы были направлены на то, чтобы не уснуть за рулем. В общем, плевать он хотел на сдачу.

В Пуэрто-Нуэво он ни разу не отключился, более того, пообедал в ресторане с блюдами из лангуста, уплатил за это удовольствие аж целых 6 долларов 95 центов (!), а потом посетил Ла-Фонда, откуда открывалась самая красивая панорама взморья. Но после этого его снова стала бить дрожь, и от боли помутилось сознание. Приходил он в себя теперь лишь время от времени и то ненадолго.

Шоссе на этом участке, извилистое и довольно опасное, проходило по высеченным уступам коварных скал, нависших над Тихим океаном. Временной дороги поблизости не было, как и поселений или хотя бы какого-то человеческого жилья, где он мог бы остановиться. Дрожа от лихорадки, весь в поту, он тем не менее не выпускал руль из рук и держался белой полосы, отчаянно плясавшей у него перед глазами. На появившемся впереди указателе Сэл прочел, что до ближайшего пункта 27 километров. А может быть, он ошибся? И там вовсе не 27, а 2 или 270? Дрожащие руки на зачехленном кожей рулевом колесе онемели. Он не чувствовал их, даже не видел. Вся левая сторона тела нестерпимо ныла. К бедру от груди стекала влажная струйка — снова открылась рана. Наступил момент, когда Сэл больше не мог бороться с этим кошмаром и все пережитое за последние двадцать четыре часа: невероятное напряжение, парализующий разум страх, острая боль навалились на него разом, и Сэл отдался неизвестности, как юная девушка страстному любовнику, и погрузился в океан мира и покоя.

«Это конец? Я умираю?» — было последней мыслью Сэла, перед тем как он отключился. Как долго он был без сознания? Минуту? Час? Вечность? Очнулся он от легкого прикосновения к лицу. Приподнял веки и увидел глаза ангела. Маленького, коричневого, сопливого ангела.

— Que pasa, senor?[23] — осведомился ангел, шмыгая носом. — Вы в порядке?

Сэл с минуту смотрел на ангела, ничего не понимая, потом медленно повернул голову и сквозь грязное ветровое стекло «джипа» увидел еще троих мальчуганов лет десяти, а рядом неоседланную гнедую лошадь, которую они вели по все еще мокрой, покрытой красной грязью улице. Вдоль нее в беспорядке располагались небольшие аккуратные домики, точнее, коттеджи: белые, бледно-розовые и голубые. Тротуаров не было. У домов, по обеим сторонам ступенек, ведущих к двери, стояли похожие на кузнечное зубило кактусы в ржавых банках из-под кофе. Трое смеющихся мальчуганов и осанистый, кастрированный мерин, с высоко поднятым пышным хвостом, важно шествовавший перед «джипом», усилили у Сэла ирреальность происходящего.

— Вы в порядке? — повторил маленький ангел, и Сэл снова повернул голову туда, откуда шел голос. — Сеньор?!

Лицо ангела заволокло туманом. Сэл закрыл глаза и снова отключился. А когда открыл их, то обнаружил, что лежит в комнате, залитой ярким светом, с растрескавшимся, облупившимся потолком. Сэл заслонил глаза рукой от слепящего света, но уже через минуту смог оглядеть комнату, в которой находился, совсем маленькую, с белыми стенами. Помимо кровати, на которой он лежал, здесь был металлический шкаф, выкрашенный белой краской, со стеклянными дверцами, такой же стол, накрытый белоснежной простыней, с какими-то инструментами и еще стол, на нем в стеклянной банке ватные тампоны, в Другой — шпадели. На стене — намалеванный яркими красками Иисус Христос, а рядом в рамке — обгорелый кусок ткани с какой-то надписью на иврите. Сэл заслонил лицо рукой и снова уснул. А когда проснулся, то, еще не открыв глаз, понял, что в соседней комнате включено радио. Транслировалась передача из Лос-Анджелеса.

— ...тринадцать дней назад пропала девочка. Во вторник вечером возле Голливудского водохранилища были обнаружены три трупа, два — в среду утром после разразившейся накануне грозовой бури и еще один в тот же день, но несколько позже в извлеченном из водохранилища угнанном лимузине. После двух дней водолазам пришлось прекратить поиски возможных жертв, поскольку глубина водохранилища в некоторых местах достигает ста тридцати футов. Мы беседовали с представителями Лос-Анджелесского отделения полиции сегодня утром.

Вкрадчивый голос корреспондента:

— Как вы считаете, выявит ли расследование дополнительные печальные обстоятельства этого дела?

И готовый на все случаи жизни ответ полицейского:

— Подождём окончания следствия. Тогда ответим на все вопросы.

— А правда ли, лейтенант, что установить личности пострадавших невозможно из-за отсутствия каких-либо документов и что на одежде у них нет даже этикеток с указанием производителя или торговой фирмы?

— Мы... на данный момент личность пострадавших не установлена. Мы можем сообщить некоторые подробности лишь после заключения судебно-медицинского эксперта.

Кто-то коснулся плеча Сэла, и мужской голос спросил:

— Вы проснулись?

— А можете вы, лейтенант, подтвердить, что угнанный лимузин был взят напрокат в аренду рок-звездой Изабель?

Сэл медленно разомкнул веки. И не увидел ни яркого света, ни маленького коричневого ангела. Кто-то огромный, с орлиным носом на бледном лице склонился над ним. В его ноздрях Сэл отчетливо разглядел пучки жестких волос.

— В данный момент ничего не могу вам сказать, — заявил полицейский.

Теперь, когда Сэл открыл глаза, радио, казалось, звучало тише.

— А как вы прокомментируете слухи о том, что друг Изабель, автор песен Марко Толедано, был последним, кого видели в лимузине?

— Мы не можем это прокомментировать.

— Итак, — сказал человек с орлиным носом, — вы наконец проснулись. Как себя чувствуете? Хреново?

— Вы можете подтвердить, что Толедано никто не видел со вторника, точнее, после состоявшейся в тот вечер церемонии вручения призов «Грэмми»?

— Мм... да. Мы очень хотели бы побеседовать с мистером Толедано, но пока нам не удалось его разыскать.

— Есть хотите? — спросил великан. На нем были выцветшие голубые джинсы, белая куртка, на ногах гуарачи. Волосы длинные, с проседью.

— Лейтенант, вы полагаете, что тело мистера Толедано покоится на дне водохранилища?

— Трудно сказать...

— Алисия, — позвал великан, — принеси чашку бульона... — и обратился к Сэлу: — Она готовит его лучше всех в Калифорнии, он вкуснее куриного, который готовит моя матушка, и через неделю вам станет лучше.

Кто-то переключил радио на местную программу. Великан между тем отошел от Сэла и стал бросать инструментарий в примитивный стерилизатор. Сэл попытался приподняться на локте, но у него закружилась голова.

— Где... где я нахожусь?

Не прерывая своего занятия, великан быстро обернулся.

— Ваш голос мне очень знаком! — сказал он. Сэл ничего не ответил, и тогда великан продолжил: — Вы находитесь в «Clinica para los Ninos de Ensenada», что означает «Детская больница в Энсенаде».

— А вы — врач? — Сэл попробовал сесть в постели.

Великан положил руку ему на плечо.

— Вам еще нельзя подниматься...

Видя, однако, упорство Сэла, великан помог ему сесть и спустить ноги с кровати.

— Послушайте, — сказал великан, — вам надо пока лежать.

Но Сэл не ложился, сидел, дожидаясь, пока пройдет головокружение.

— Ну что же, — продолжал великан, — да, я врач. Единственный здесь в своем роде. И если, глядя на меня, вы усомнитесь в том, что я мексиканец, то этому есть объяснение. — Он снял со своих огромных лапищ резиновые перчатки и бросил на стол. Взял огромную стоявшую там банку пива, сделал несколько больших глотков. — Я Шелдон Сильвермен, уроженец Бруклина, обретался и в «Беверли-Хиллз» — Он улыбнулся. — Мой дед родом с Украины, но перебрался в Москву и стал коммунистом. Когда его хотели забрать в царскую армию, он бежал из Москвы, прошел пешком огромное расстояние и умудрился сесть на пароход, отплывавший в Америку. Отец мой родился в Ист-Сайде и тоже был коммунистом. Преподавал гражданское право в высших учебных заведениях и воспитал одиннадцать детей. Я появился на свет в Бруклине, мечтал хорошо зарабатывать и потому стал врачом. И вот сижу я лет десять назад в хилкрестском загородном клубе, играю в картишки с другом, мотоциклетным гонщиком Маркусом Велбжан. Он жалуется на слишком высокие налоги на земли в пустыне, на алчных любовниц, и вдруг понимаю, — он взглянул на Сэла, — вдруг отчетливо понимаю, что сижу по уши в дерьме.

Вошла девушка с дымящейся чашкой бульона и кукурузными лепешками. Запах еды дал Сэлу почувствовать, как сильно он голоден.

— В общем, я понял, что жизнь моя — кусок дерьма. И все потому, что в детстве только и слышал речи о «братстве народов» и о том, что надо «помогать обездоленным».

Сэл слушал и ел огромной щербатой ложкой бульон, а Шелдон Сильвермен говорил без умолку:

— И вот там, в игральном зале хилкрестского загородного клуба, переполненного завсегдатаями, я сижу и вижу: Ирв Рэднер блефует, и вдруг прозреваю. Моя жизнь — дерьмо. Поэтому... — Он передернул плечами. — Поэтому... я все ликвидировал. Буквально все продал. Лодку, дом, кооперативную квартиру в Вайкики, «мерседес». Обе дочери у меня замужние, жена много лет назад ушла к своему тренеру, словом, никто не мог помешать мне. Верно? — Он еще отпил пива. — Итак, я все продал, приехал сюда и открыл вот эту больницу. — Он хитро улыбнулся. — Мне представился шанс существенно поправить свои финансовые дела, заработать миллион баксов. Нельзя было его упустить. — Он поставил банку на стол. — В «Беверли-Хиллз» я снабжал тринадцатилетних барышень из богатых семей противозачаточными пилюлями. Здесь лечу холеру, полиомиелит, эмфизему, дизентерию и даже проказу. Да, да, здесь встречаются и прокаженные. Местные жители слишком бедны, чтобы заботиться о своем здоровье. А центр Дапо всего в часе езды отсюда.

Проглотив очередную ложку бульона с лепешкой, Сэл задержал взгляд на докторе.

— Как много вы говорите.

Шелдон Сильвермен не обиделся.

— Будьте снисходительны. Не так часто мне приходится болтать по-английски. Американцев здесь почти нет.

Сэл хотел было сказать, что он канадец, но промолчал.

— Как я здесь оказался? — спросил он.

— Вы приехали на своем «джипе». Не могли же вы двигаться со скоростью три или четыре мили в час. Но вы легко отделались, машина не пострадала, если не считать вмятины на крыле. Дети обнаружили вас в среду утром.

«Маленький коричневый ангел с сопливым носом», — подумал Сэл.

— Вы были ранены, — как бы между прочим заметил Шелдон Сильвермен. — И вам чертовски повезло. Знаете, как говорили в старых фильмах: «Пройди пуля на дюйм правее — или левее — был бы конец!» — Он выразительно поднял брови вверх. — Это именно то, что могло произойти с вами. Пуля прошла в нескольких миллиметрах от главной артерии. И все-таки пришлось влить вам четыре пинты крови и наложить лед на колено. Оно было величиной с крупный грейпфрут.

Сэл перестал есть и уставился на Сильвермена.

— Сколько времени?

Доктор взглянул на свои «Касио».

— Начало первого.

— Нет, я хотел бы знать: какой сегодня день? Давно ли я здесь нахожусь?

Сильвермен улыбнулся:

— Сегодня суббота. Вы проспали почти семьдесят два часа.

Сэл осторожно поставил чашку с бульоном на столик возле кровати и с сомнением огляделся.

— Господи, — сказал он наконец. — Мне нужно уходить отсюда. — Он попытался соскользнуть с кровати.

— На вашем месте я не делал бы этого. — Сильвермен подскочил к Сэлу. Тот, ступив на шершавый, в щербинах пол, едва сдержал готовый вырвать вопль и схватился за грудь.

— Там швы, дружище, — Сильвермен поддерживал Сэла, упрямо старавшегося стоять на ногах. — Нельзя вам еще вставать. — Сэл вцепился в спинку кровати, подождал, пока утихнет боль и пройдет тошнота. Потом взглянул на доктора.

— Нельзя мне здесь оставаться, — бросил он.

После продолжительной паузы Сильвермен понимающе кивнул и, отойдя в сторону, дал Сэлу возможность попробовать свои силы. Сэл сделал шаг, потом, стараясь сохранить равновесие, еще шаг, поморщился от боли и попробовал выпрямить спину. Только сейчас он заметил, что совершенно голый.

— Ваш клоунский костюм пришлось выбросить за негодностью. Мы найдем для вас что-нибудь подходящее, вы ведь небольшого роста. — Он повернулся все к той же девушке и произнес что-то на певучем мексиканском. Девушка быстро вышла.

Сэл продолжал стоять у кровати на трясущихся ногах.

— И все-таки я советую вам полежать еще хоть неделю, а то и две. Организм довольно остро реагирует на ранение.

Сэл покачал головой и еще сильнее вцепился в спинку кровати. А через минуту снова появилась Алисия с парой старых джинсов, благоухающей свежестью майкой и парой сандалий на подошве из шин. Вместе с врачом они помогли Сэлу одеться. Труднее всего оказалось натянуть майку — он не мог поднять руки. Наконец, полностью экипированный, он прислонился к кровати, ожидая, пока комната перестанет вращаться перед глазами. Когда Алисия вышла, доктор достал из шкафа закрытый на запор, весь в пятнах «дипломат», положил его на кровать рядом с Сэлом, а сверху немецкий «люгер».

— Эти вещи мы нашли на переднем сиденье «джипа». Насколько я понимаю, они ваши.

Сэл некоторое время смотрел на «дипломат» с «люгером», потом спросил:

— Открывали?

Брови Сильвермена снова взметнулись.

— С какой стати? Он не был ранен, и ему не требовалась медицинская помощь.

Сэл едва заметно улыбнулся, взял «люгер» и сунул его за пояс джинсов под майкой. Затем попытался открыть «дипломат», нажав обеими руками на крышку, но из-за перекоса замок никак не поддавался, и тогда Сэл сломал его. Деньги были на месте.

Сэл взглянул на Сильвермена, но тот оставался индифферентным, не выразив ни удивления, ни смущения, ни любопытства. Знал он о содержимом кейса или не знал, трудно было сказать. Во всяком случае, это его совершенно не интересовало. Сэл вынул полдюжины пачек и положил на кровать.

— Спасибо, что заштопали меня.

Брови доктора опять подскочили вверх: столько денег, а он не считает нужным объяснить, откуда они. Но тут Сэл сказал:

— Не краденые.

— А я и не говорил, что краденые.

— Тогда возьмите. Не для себя, так для детей.

Сильвермен некоторое время задумчиво смотрел на пачки купюр, затем тряхнул головой, допил пиво из банки, снова посмотрел на деньги, а потом в упор на Сэла.

— Дети могли их взять.

— Ну и что. Берите же!

— Возьму, — согласился Сильвермен.

В небе ярко сияло солнце, но в пыльном воздухе уже чувствовалось дыхание зимы, которая наступает в феврале по обе стороны Южной Калифорнии. Усаживаясь с помощью доктора-великана в «джип», Сэл огляделся и вспомнил, что находится в Мексике. Устроившись поудобнее за рулем, он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы восстановить дыхание.

— Почувствуете головокружение — немедленно остановитесь и подождите, пока оно пройдет, — напутствовал Сильвермен Сэла, — если до вечера снова окажетесь в постели... — Он осекся на полуслове и вручил Сэлу ключ, болтавшийся у него на пальце. — Желаю удачи.

Эпилог

Като Сан-Лукас — август

Двое мужчин прибыли в Сан-Лукас утренним рейсом авиакомпании «Мексикана» и попали в настоящее пекло. Хотя оба выросли в пустыне северного Чихуахуа, большую часть времени они проводили в умеренном климате Федерального округа США, а потому их поразил нестерпимый зной Сан-Лукаса, самой южной точки полуострова Калифорния, где лето сейчас было в разгаре.

— Ну и жарища! — воскликнул один из них, когда они спускались по трапу самолета. — Ненавижу это проклятое место. Пот льет ручьем, даже брюки становятся мокрыми, от девчонок потом разит, и везде эти поганые янки.

Мужчину звали Магеллан. На нем были легкие брюки, спортивная куртка и белая сорочка с открытым воротом. Светлокожий, с аккуратно подстриженными тонкими усиками и европейскими чертами лица, он скорее походил на испанца или грека, нежели на метиса. Отца своего, сирийца-эмигранта, Магеллан никогда не видел, потому что мать была проституткой.

— Впрочем, совсем забыл, тебе гринго нравятся, — продолжал Магеллан. — Ведь ты и сам гринго.

Его спутник был почти такого же роста, как Магеллан, и одного с ним возраста — лет тридцать пять. Звали его Зунига. Чистокровный индеец с глянцевой бронзовой кожей, ястребиным носом и густыми черными волосами, он был одет весьма скромно, как и его напарник. По роду своей деятельности они должны были привлекать к себе как можно меньше внимания, чтобы остаться неузнанными. Даже сквозь подошвы ботинок бетонированное поле аэродрома, казалось, обжигало ступни.

— Плевать на это дерьмо, — бросил Зунига, ощупывая зорким глазом индейца толпу в аэропорту. Разговаривали они только по-испански.

Магеллан улыбнулся:

— Может, ты и прав.

Пропустив мимо ушей реплику напарника, Зунига продолжал всматриваться в лица людей. Родился он на томатных плантациях в Южном Техасе. Родители были брасеро. Так называли мексиканцев, получавших разрешение на кратковременное пребывание в США в качестве сезонных рабочих. Он имел формальное право претендовать на американское гражданство, но даже не думал им воспользоваться. Каким-то образом Магеллан, ненавидевший гринго и все, что их касалось, пронюхал о родителях Зуниги и теперь не упускал случая уязвить его.

— Ты только посмотри на всех этих янки, — ехидно заметил Магеллан, кивнув в сторону дородных, уже не молодых супругов, загорелых, в модной одежде и с фотоаппаратами. — Почему бы тебе не кинуться к ним, — мол, приятно встретиться, соотечественники! — и не облобызаться.

Зунига тем временем увидел человека, протискивающегося к ним сквозь толпу.

— Знаешь, — тихо сказал он, — ты как ребенок, который дразнит собаку, пока она его не укусит.

— Не беспокойся, друг, я умею укрощать собак, — произнес Магеллан, и злая ухмылка заиграла на его красивом лице.

Магеллану и Зуниге и прежде приходилось работать в паре. Взаимная неприязнь, возникшая очень давно, им не мешала, и они отдавали должное способностям друг друга. Они не считали нужным ее скрывать, хотя состояли на службе у некоего влиятельного лица в Мексике, мафиози, не терпевшего распрей среди своих наемников. Втайне же каждый из них лелеял мечту ликвидировать напарника, если, конечно, «хозяин» прикажет.

И вот наконец человек, с которым им предстояло здесь встретиться, то есть связной, стоял перед ними.

Здоровенный рябой мексиканец с золотисто-рыжей шевелюрой и усами, одетый по-европейски: короткие сапожки из змеиной кожи, сшитые на заказ, расклешенные книзу модные брюки и белая рубашка с высокими манжетами. Все это при его габаритах, казалось, по меньшей мере на два размера меньше, чем полагалось бы. Огромная серебряная пряжка тугого широкого пояса буквально впивалась в живот. Рубашка едва сходилась.

— Ну? — проговорил толстяк, окинув взглядом прибывших сообщников, которые ограничились лишь кивком головы. — Багаж есть? — Он посмотрел на их дорожные сумки. Сразу видно, что не профессионал, а любитель. О багаже спрашивает.

— Мы не отдыхать сюда приехали, — буркнул Магеллан, но толстяк по своей тупости в его словах не уловил иронии.

— Пошли в машину.

Их ждал темно-бордовый «севиль» в середине второго ряда двухрядной стоянки такси. Таксисты с любопытством наблюдали, как толстяк с важным видом распахнул дверцы перед гостями. Магеллан и Зунига обменялись многозначительными взглядами: все это им очень не нравилось. Зачем было привлекать внимание этой шоферни? Теперь их наверняка запомнили.

Рядом с водительским местом в машине сидела женщина. Латиноамериканка, крашеная блондинка. Она обернулась, чтобы получше рассмотреть незнакомцев, но, встретив их колючий взгляд, поспешно отвернулась. Когда толстяк протиснулся к рулю, сиденье под ним скрипнуло и запыхтело, словно испуская дух. Он неуклюже повернулся назад и поочередно протянул мужчинам руку.

— Адольфо Ромо, — произнес он все с тем же важным видом. Но Магеллан и Зунига и без того знали, что перед ними глава местного отделения организации, где они состояли на службе. Благодаря ему каждое колесико механизма работало безотказно, будто смазанное машинным маслом, принося огромную прибыль. Адольфо Ромо был и связным, и поставщиком наркотиков и проституток, и торговцем краденого, и убийцей. Но разумеется, не по этой причине не понравился он Магеллану и Зуниге. Просто он был настоящим кретином, а кретинам в их деле нет места. Ни один из них не пожелал пожать его мясистую руку, всю в бриллиантовых кольцах, с наманикюренными ногтями. И толстяку ничего не оставалось, как убрать руку и тронуться наконец в путь.

— Не понимаю, зачем прислали двоих, — заговорил после длительного молчания Ромо, когда вывел «севиль» на шоссе, пролегавшее вдоль побережья, без единого дерева, очень напоминавшего залитую лунным светом поверхность океана. Кондиционер был включен на полную мощность. — Я же сказал ему, что сам справлюсь. Что помощь мне не нужна.

Магеллан и Зунига отчетливо видели сальный и взмокший от пота, но тщательно напомаженный короткий хвостик собранных на затылке волос. Даже ощущали его запах.

— Я здесь хозяин. Вот и надо было это дело поручить мне.

Гости из Мехико снова переглянулись, но промолчали.

Ромо пытался в зеркало заднего обзора увидеть выражение их глаз.

— Район небольшой, — продолжал Ромо, — предоставил бы все мне. Зачем было посылать вас?

— В отеле поговорим, — сказал Зунига, наклонившись к Ромо.

Ромо в зеркале выразительно посмотрел на мужчин. Только сейчас до него дошло, что имел в виду Зунига. Он моментально прикусил язык и привлек к себе красотку.

— Это Марта. Она как тень везде следует за мной. Я ей полностью доверяю. — Он принялся гладить девицу по шее, и та захихикала. Это прикосновение, казалось, прибавило ему уверенности в себе, и он стал похваляться: — Какой плюгавый гринго. Да я двумя пальцами его удушу. — Мужчины поняли, что толстяк хочет покрасоваться перед этой потаскушкой, и еще больше его возненавидели. — Не знаю, не знаю, зачем он послал вас.

Магеллан мрачно уставился в окно, а Зунига повторил:

— В отеле поговорим.

Четырехэтажный, пирамидальной формы отель светло-зеленого цвета имел просторный вестибюль-колодец во всю высоту здания от пола до потолка. Таким образом, все номера оказывались обращенными наружу и располагались по всему периметру гостиницы. Строивший ее немецкий архитектор стремился придать своему творению мексиканский колорит доколумбовской эпохи, и в результате постояльцы оказались лишенными какого бы то ни было комфорта.

Зунига и Магеллан предпочли бы остановиться в более скромном отеле, но с точки зрения конспирации лучшего места было не найти. Ромо шумел, требовал, чтобы его «очень важных» гостей немедленно зарегистрировали, но они исчезли в оплетенном лестницами вестибюле-колодце, избежав изъявления любезностей со стороны гостиничных служащих.

Едва войдя в номер, Ромо позвонил в бюро обслуживания и распорядился принести кофе, бренди, сандвичи, ром и несколько бутылок кока-колы. Марта закурила сигарету с марихуаной и вышла на балкон, обращенный в сторону Тихого океана. Она, как и Ромо, заблуждалась по поводу своей стройности, носила короткие брючки из блестящей белой ткани, отчего зад ее очень напоминал круп вставшего на дыбы породистого жеребца, которыми славится венская школа верховой езды. Немного погодя Марта вернулась в комнату, плюхнулась на диван и принялась листать журнал. Вид у нее был скучающий, беспечный, как у настоящей самки.

Когда трое мужчин уселись за стол, Ромо спросил:

— Оружие нужно? Насколько я понял, вы захватили с собой...

— Минуточку, — прервал его Магеллан, теряя терпение, и повернулся к девице: — Принеси сигареты!

Марта с минуту обалдело смотрела на него, затем перевела взгляд на Ромо и, хотя не блистала умом, поняла, что ее толстяку нанесли оскорбление. Как посмел Магеллан ей приказывать!

В глазах Ромо вспыхнул гнев, но тут же погас при одном лишь взгляде на суровые лица Магеллана и Зуниги. Нет, они не намерены обсуждать при посторонних дела. А этот кретин ничего не понимает: черт бы его побрал! Они здесь по заданию хозяина, и не стоит нарушать установленные правила. Такова их профессия.

— Сбегай за сигаретами, — обратился Ромо к девице. Та опустила глаза и покорно встала с дивана, Магеллан протянул ей пачку тысячепесовых банкнот, сказав при этом: — И не спеши возвращаться. Нам надо кое-что обсудить.

— У меня нет от нее секретов, — выпалил Ромо, когда девица вышла.

— Но ведь она проститутка и за деньги продаст кого угодно. Вот сделаем дело, тогда поступай как знаешь.

Это был уже вызов, подрыв престижа местного босса, и, чтобы разрядить обстановку, Зунига выложил на стол фотографию.

— Он?

В следующий момент снимок уже оказался в толстых коричневых пальцах Ромо. Он поставил его перед собой на расстоянии вытянутой руки и принялся внимательно разглядывать.

Ко всем своим прочим качествам он был еще и тщеславен, чтобы носить очки.

— Возможно, — буркнул Ромо после некоторого молчания, кладя фотографию на стол. Это была вырезка из журнала, отпечатанная на плотной глянцевой бумаге. — Возможно, точно не знаю. Но если это он, — Ромо взглянул на Зунигу, — значит, сбрил бороду.

Индеец еще что-то достал из кейса. Оказалось, это водительские права, выданные в Луизиане. Он протянул их Ромо.

— Теперь взгляните на эту фотографию. Она сделана до того, как он отрастил бороду.

Адольфо Ромо впился глазами в снимок.

— Да, это он.

Магеллан наклонился к нему.

— Вы уверены? Наш босс не простит нам в подобном деле ошибки.

Внимательно изучив водительские права, Ромо твердо сказал:

— Уверен. Это тот самый парень. — Он по складам прочитал значившееся на карточке имя: Саль-ва-то-ре де А-мо-ре.

— А сейчас как его зовут? — поинтересовался Зунига.

Ромо хохотнул:

— Эрик Христианстед. Так он говорит. — Ромо постучал костяшками пальцев по водительским правам. — Только он больше похож на Саль-ва-то-ре де А-мо-ре.

— Но по документам он Христианстед?

— Документы ему выправили мои ребята. За хорошие деньги. Но водительские права на имя Христианстеда подлинные. Однажды ночью я нашел их в машине и убедился в этом.

— Где он живет? — Магеллан вскочил с места и нервно зашагал по комнате. В подобных ситуациях он всегда приходил в сильное возбуждение. Ромо чуть шею себе не свернул, следя за ним взглядом и вертя во все стороны головой.

— Живет на берегу в хибаре с одной проституткой, которая раньше работала на меня. Шлюха, надо сказать, никудышная, чуть что — начинает реветь. Я по-быстрому отделался от нее. Так она теперь горничная в отеле.

— А давно он здесь ошивается? — поинтересовался Зунига.

— Кажется, с марта. Тогда я и заметил его. «Джип» у него классный. Глаз не оторвешь. Ярко-красного цвета. Припаркован возле этих жалких хибар на Плайя-Перро. Всю жизнь о таком мечтал. Потому, собственно, и обратил внимание на этого парня. Гринго. Поселился у бывшей проститутки на Дог-Бич[24], и вдруг такой роскошный новенький «джип»! — Он быстро перевел взгляд с Магеллана на Зунигу. — Ведь подозрительно, а? Ну и стал я за ним следить. А тут шеф на прошлой неделе звонит, спрашивает о человеке, приметы его говорит, я, само собой, подумал о нем.

— И много он отвалил за фальшивые документы? — снова спросил Зунига.

В глазах Ромо мелькнули алчные огоньки.

— Двадцать стодолларовых купюр. Ничего себе! Да? Ну, думаю, надо сесть ему на хвост. А уж когда шеф позвонил на прошлой неделе и сказал, чтобы я...

— Он живет вдвоем с проституткой? — перебил его Магеллан, приложив к виску запотевшую бутылку виски, которую достал из мини-бара.

— Нет. У нее две дочки. Маленькие девочки. Светловолосые. Потаскухе, видно, нравятся гринго.

— Эй, значит, и ты ей понравишься, — сказал Магеллан Зуниге-индейцу и улыбнулся. Впервые за все время.

Зунига метнул в сторону Магеллана взгляд, полный презрения и ненависти, и повернулся к Ромо.

— А оружия он не купил вместе с документами?

Ромо покачал головой.

— А чем он занимается? Есть у него постоянная работа?

Ромо пожал плечами: мол, станет он интересоваться всякими проходимцами. Делать ему, что ли, нечего?

— Пьет. Пьет и нюхает кокаин. Целыми днями сидит на берегу и смотрит на волны. Словом, типичный бездельник, хиппи. А то садится в «джип» и катит куда-нибудь подальше, где ни души не встретишь, раздевается и голый бегает по песку.

Магеллан и Зунига переглянулись.

— Он что, чокнутый? — Зунига сунул в рот шоколадный батончик. — Сумасшедший?

— Нет, гринго все бегают, знаете, ну como se dice... jog. — Последнее слово он произнес по-английски, и означало оно «бегать трусцой». — Только он почему-то раздевается догола.

— И когда же он бегает? Днем или ночью?

— Во второй половине дня, ближе к вечеру. Заодно наблюдает, как солнце погружается в океан.

Разговор прекратился. Мужчины переглянулись, и каждый отдался собственным мыслям. Но продолжалось это недолго. Словно по команде, они подняли головы, Магеллан извлек из мини-холодильника еще одну бутылку богемского пива, а Зунига спросил:

— Чем он еще занимается?

— Напивается в здешнем баре до чертиков, потом на пианино играет.

— Он что, пианист? — спросил Магеллан, потягивая пиво и глядя через раздвижные двери балкона на взморье.

— Да, — многозначительно произнес Ромо, кивнув головой. — Прекрасно играет. Я люблю его слушать.

Магеллан хихикнул и с презрительной усмешкой повернулся к толстяку.

— И часто он бывает в баре? — снова вступил в разговор Зунига. — По каким дням?

Ромо так высоко вскинул плечи, что расстегнулась рубашка, обнажив жирную коричневую грудь, густо заросшую волосами.

— Трудно сказать, по каким именно дням. Но всегда поздно, за полночь. Приходит и пьет. А когда Гектор, штатный пианист, отдыхает, играет вместо него.

Зунига откинулся на спинку стула и опять переглянулся с Магелланом. Ромо в замешательстве спросил:

— Ну что, это он?

Зунига скатал из обертки шоколадного батончика плотный шарик и осторожно положил в пепельницу.

— Не исключено.

Ромо широко улыбнулся, обнажив плотный ряд золотых зубов.

— Шеф должен быть мною доволен. Ничто мимо меня не пройдет.

Пусть Ромо похваляется, им это до фонаря. Главное — дело. И Зунига сказал:

— Нужна машина...

Ромо не дал ему договорить:

— Берите мой «кадиллак». Самая лучшая машина в Сан-Лукасе.

— И самая приметная, идиот, — не выдержав, рассмеялся Магеллан.

Ромо явно обиделся, и Зунига поспешил загладить неловкость:

— Нам нужен автомобиль попроще, самый что ни на есть заурядный... Не новый и не очень старый, что-нибудь среднее. Comprende?[25]

— А как насчет оружия? Могу снабдить...

Зунига наклонился к Ромо и, коснувшись его сверкавшей бриллиантом руки, тихо, но строго сказал:

— Послушайте, Адольфо, не задавайте нам, пожалуйста, никаких вопросов. Ясно? Пожалуйста. Понадобится нам что-нибудь — скажем. Вы должны исполнять любую нашу просьбу точно и по возможности быстро... И смотрите не промахнитесь, а то придется доложить шефу в Мехико. И тогда снова пришлют двоих вроде нас, тоже на поиски, но уже не пианиста, а кого-то другого. Вам ясно, что я имею в виду, Адольфо Ромо?

Тот поспешно кивнул:

— Да, да.

— Итак, — спокойно, словно уговаривая ребенка, продолжал Зунига, — вы не задаете нам никаких вопросов, не обсуждаете в присутствии женщин дела, находите простенький автомобиль и ставите его на гостиничной парковке еще до наступления темноты. Пока это все. А сейчас оставьте нас одних.

Ромо тупо кивал, а когда до него наконец дошло, вскочил на ноги и стал неловко пятиться назад, что-то бормоча себе под нос, — он явно не привык выслушивать подобные приказы.

Суровым проницательным взглядом индейца Зунига смотрел вслед огромному сутулому Ромо, вместо того чтобы, как это положено, проводить связного к выходу: Но уж очень хотелось поставить на место этого жирного тупицу, который с первой же минуты их встречи в аэропорту повел себя как настоящий игрок.

Прежде чем покинуть номер, перепуганный насмерть Ромо поспешил заверить индейца и его напарника:

— Ровно через час машина будет ждать на стоянке.

— Ну и кретин, — заметил Магеллан, когда за Ромо захлопнулась дверь. — Неужели это шеф его сюда назначил?

— Он долго не продержится, — заявил Зунига. — В следующий раз, когда мы приедем, его здесь уже не будет.

Магеллан подошел к столу и расположил фотографии так, чтобы удобнее было их разглядывать.

— На героя он не похож.

Зунига задумчиво покачал головой.

— Шеф говорит, что он убил четверых причастных к этому делу. Так ему его осведомитель сказал. Четверых мафиози. Причем очень крупных.

— Все четверо американцы. Понимаешь? Американцы. — Магеллан холодно улыбнулся. — Американцы все трусы и бездельники. Убить гринго ничего не стоит.

Первые семь лет жизни Магеллан провел в публичном доме и видел, как к его матери непрерывным потоком тянулись пьяные молодые техасцы. С одним из них мать убежала, а сына отправила к своему брату в пустыню Чихуахуа. Горькие семена, брошенные в душу одинокого, никому не нужного ребенка, проросли и со временем принесли еще более горькие плоды.

Глядя на Магеллана, рассматривавшего снимки, Зунига сказал:

— Убить проще простого, если все как следует подготовить.

Магеллан снова холодно улыбнулся.

— С чего это ты так разволновался, hombre[26]? Может, духу не хватит прикончить гринго, своего земляка?

Зунига медленно поднялся со стула, выпрямился, расправил плечи. В наступившей тишине Магеллан весь напрягся, в упор посмотрел на Зунигу: что-то сейчас будет?

Но после недолгого молчания Зунига сказал:

— Пойду посплю немного, я плохо переношу самолет. — И направился в спальню.

— Послушай, — крикнул Магеллан ему вдогонку. Зунига остановился. — Лучше всего это сделать на берегу, — продолжал Магеллан, — когда он бегает там.

Индеец пожал плечами, словно бы говоря: «А где же еще?» — и закрыл за собой дверь.

* * *

Зунига проснулся от холода. Раздевшись догола, он лег прямо на покрывало, а кондиционер после захода солнца так выстудил комнату, что она превратилась в настоящую морозильную камеру. Индеец пошарил выключатель, зажег ночник и. жмурясь от яркого света, посмотрел на лежавшие возле него часы. Было начало одиннадцатого. Зунига встал, схватил со спинки стула брюки, быстро натянул их.

В соседней комнате он тоже включил свет и увидел на мраморном кофейном столике термос, бокалы с вином, ведерко с растаявшим льдом, а также сваленные в беспорядке сандвичи... Зунига налил себе из термоса еще горячего кофе, взял сандвич: Рядом с подносом лежали сигареты разных сортов, на любой вкус. Зунига распечатал одну, достал сигарету. Отыскал спички с фирменной маркой отеля, закурил, взял чашку с кофе и вышел на балкон. Затягиваясь, он пил маленькими глотками теперь уже чуть теплый кофе и смотрел вниз. Даже ночь не принесла прохлады, но, замерзнув в спальне, Зунига наслаждался теперь теплом. На западе небо над океаном было красновато-черным, казалось, раскаленное солнце выжгло сетчатку в глазах вселенной.

Далеко внизу — номер Зуниги и Магеллана находился на последнем этаже — пара пожилых европейцев играла в теннис. Причем игра протекала в таком стремительном темпе, а мяч посылался на половину соперника с таким ожесточением, что Зунига лишь диву давался. А за теннисными кортами, на пляже, сияющем яркими огнями, праздную публику в бикини развлекали уличные певцы. Они пели грустные песни об утраченной любви, о тоске и надежде.

Зунига докурил сигарету и, бросив ее вниз, наблюдал, как она упала на асфальт, рассыпавшись искорками, словно маленький фейерверк.

Он вернулся в номер, принес в столовую свой «атташе» и расположился с ним за обеденным столом. В «атташе» в специальном защитном футляре из пористой резины лежал автоматический пистолет MAC-10. С благоговейной осторожностью индеец вынул его и стал разбирать. Снял затворную раму и вытащил возвратную пружину, отвинтил ствол и все эти детали аккуратно сложил на столе. Затем щеткой с жесткой густой щетиной стал его чистить. И тут он услышал доносившиеся из спальни Магеллана звуки: ритмичные удары кровати о стену и сладострастные стоны девицы.

Его напарник развлекался с проституткой. Это нисколько не удивило индейца. Не в первый раз отправлялся он с Магелланом на задание, и не было случая, чтобы тот, перед тем как идти на дело, не брал на ночь шлюху. И после — тоже. Риск обострял чувственность, и оттого близость с изощренной проституткой приносит особое удовольствие.

Зунига перестал чистить свой MAC-10 и весь обратился в слух. Девица буквально ржала, как молодая кобылица, Магеллан же что-то мурлыкал в такт энергичным движениям. И еще он любил в таких случаях разговаривать. Зунига привинтил ствол пистолета к рукоятке и снова закурил, не сводя глаз с двери Магеллановой спальни. Он считал Магеллана дьяволом, порождением сатаны, хотя и на его совести было немало загубленных душ. Чего только не пришлось пережить Зуниге, и он давным-давно понял: с помощью шантажа многого можно добиться. Но не всякий способен на насилие, даже ради достижения своей цели. Тут нужен талант, дарованный самим Богом, как, например, голос у певца или умение производить в уме сложные арифметические вычисления, наконец, десятидюймовый трахальшик. Есть талант, так и пользуйся им. Затем он тебе и дан. Зунигу толкнули на насилие обстоятельства. Другое дело Магеллан. Однажды он убивал человека весь день, хотя мог это сделать в одну секунду. Зунига видел это собственными глазами. Магеллан упивался мучениями своей жертвы, что Зунига считал смертельным грехом.

Зунига уже закончил сборку пистолета и протирал его тряпкой, смоченной специальным составом, когда за стеной послышался ликующий крик Магеллана. На какое-то время наступила тишина, после чего дверь распахнулась, и в гостиной появился Магеллан с обмотанным вокруг бедер гостиничным полотенцем. В открытой двери спальни Зунига хорошо видел сидевшую на краешке кровати проститутку. Она расчесывала длинные светлые волосы, и ее здоровенные, как подушки, груди плавно раскачивались в такт движениям руки. Это была Марта, девица Адольфо Ромо.

Открывая бутылку рома, Магеллан тихо посмеивался:

— Она принесла сигареты. Ну а я получил еще кое-что. — Массивная золотая цепь украшала шею Магеллана. На правом плече белел старый шрам, на заросшей груди поблескивали капельки пота.

— Хочешь ее? — спросил Магеллан. — Бери, она — твоя.

Индеец продолжал заниматься пистолетом. Магеллан налил себе в бокал еще рому, добавил кока-колы и снова хихикнул.

— Она говорит, что мы оба ей нравимся.

Не поднимая глаз, Зунига заметил:

— Ромо удивится, куда это она подевалась.

Магеллан потряс стакан, и в нем зазвенели кубики льда.

— Плевать на Ромо. Он — глупая свинья. — Он снова рассмеялся. — Эй, гринго, послушай. Я трахал эту шлюху в зад, и мой трахальщик весь в дерьме. — Магеллан запрокинул голову и громко захохотал, находя это очень забавным. Потом перевел наконец дух и шумно вздохнул. Допив ром с кока-колой и ставя на стол бокал с остатками льда, объявил: — Пойду отмоюсь от этой шлюхи, — и направился в душ, блаженно поглаживая себя по животу.

Вскоре Зунига услышал шум льющейся воды и снова бросил взгляд в открытую дверь спальни. Проститутка одевалась у него на виду, прямо перед дверью. Она втиснула свой пышный зад в брюки, напялила туфли на высоком каблуке и уже собиралась надеть блузку, когда заметила, что Зунига смотрит на нее. Она тут же повесила блузку обратно на ручку двери, подошла чуть ли не вплотную к Зуниге и вперила в него взгляд. Затем, чтобы как-то привлечь его внимание, протянула ему флакон с белым порошком. Зунига мгновение молча смотрел на него, потом взял, высыпал чуть-чуть кокаина на ноготь большого пальца, втянул в одну ноздрю, потом в другую и закрыл флакон. А когда Марта хотела его забрать, выразительно посмотрел на нее и сунул флакон в карман.

— Если Адольфо Ромо явится сюда тебя искать, придется пристрелить его, — проговорил Зунига, вставляя магазин с двадцатью патронами в свой MAC-10, — а заодно кокнуть и тебя. — Он щелкнул затвором, и теперь оружие таило в себе смерть, готовую поразить жертву в мгновение ока, подобно гремучей змее.

Женщина ничего не сказала. Она постояла с минуту, вернулась в спальню, надела блузку и, даже не обернувшись, быстро выскользнула из номера.

* * *

Мужчины сидели в баре и выпили уже по третьему бокалу текилы, когда в холле гостиницы появился небольшого роста темноволосый, чисто выбритый человек в синей рубашке навыпуск, коротких джинсах и сандалиях. Увидев его, Магеллан положил в пепельницу дольку лайма, которую сосал, и произнес:

— Вот он.

Между тем человек этот прошел в зал с обитыми бархатом мягкими стульями, где царил уютный полумрак, и сел за небольшой круглый столик рядом с пианино.

— Посмотри на него, — тихо, так, чтобы мог слышать один только Зунига, — сказал Магеллан, — ничего особенного. Хиппи как хиппи. Этот свинья Ромо прав, он вполне мог бы с ним справиться.

Зунига ничего не ответил, внимательно разглядывая вошедшего хиппи. Он знал по опыту, что люди небольшого роста самые опасные. И еще, что осторожные живут гораздо дольше, чем беспечные. Неожиданности Зунига терпеть не мог. Офицантка принесла хиппи полбутылки вина, показала этикетку и, поставив на стол, ушла.

— Ты только посмотри на этого гринго, — продолжал Магеллан. — Специально для него здесь держат какое-то особое вино, будто он важная птица. Видно, не дурак выпить.

Тем временем гринго налил в бокал прозрачный золотистый напиток и залпом выпил.

Магеллан рассмеялся:

— Справиться с ним все равно что с мухой.

Гринго между тем снова наполнил бокал, откинулся на спинку стула и поклонился Гектору, здешнему пианисту.

Зунига, глядя на хиппи, все больше и больше убеждался в том, что он просто дурак, беззаботный, беспечный лопух. Как же так? Главный мафиози посылает своих самых опытных, искусных людей уничтожить некоего опасного типа, а тип этот, вместо того чтобы проявлять бдительность, ну хотя бы интересоваться теми, кто находится рядом, вообще ни на кого не обращает внимания. Он ни разу не оглянулся, не посмотрел по сторонам и даже не подозревал, что за ним следят. Единственное, что его интересовало, это выпивка и пианист. Зунигу мучили сомнения. Индеец ненавидел беспечность, даже сейчас, когда она могла оказаться ему полезной.

— Послушай, — обратился Магеллан к напарнику после того, как бармен, принесший очередную порцию спиртного, удалился, — шеф в Мехико говорил, что дело связано с деньгами?

— Да, хозяин вел речь о деньгах. — Но Зунига не собирался выкладывать все как есть Магеллану. Он совершенно справедливо считал, что без информации не бывает власти, а он втайне мечтал о власти.

— Какие деньги ты имеешь в виду?

Магеллан потягивал текилу и сосал лайм, потом отпил глоток холодного пива.

— Ничего он толком не говорил. Ходили будто бы слухи, что этот тип драпанул из Лос-Анджелеса с огромными деньгами.

— Что значит огромными?

— Двумя миллионами американских долларов.

Магеллан закурил. А Зунига, наблюдая за хиппи, то и дело подливавшим себе вина, продолжал:

— Ничего не понимаю! Раз нам приказано ликвидировать этот кусок дерьма, значит, есть за что.

Индеец слушал, не сводя глаз с хиппи, который молча осушал бокал за бокалом.

— Даже интересно, — обратился наконец Зунига к своему напарнику. — Что такого мог натворить этот пьянчужка-пианист. Как ты думаешь, приятель?

Магеллан пытался спичкой выковырять застрявший в зубах кусочек лайма.

— Кто его знает! Может, изнасиловал кого-то по ошибке. Или сболтнул лишнее. А может, украл деньги и сбежал. Не все ли равно? Главное, что он убил четверых. А у них много друзей. — Магеллан хохотнул и легонько коснулся руки Зуниги. — Ты только представь себе на минуточку, что сделал бы наш шеф с убийцами четверых его верных друзей. — Магеллан с ухмылкой покачал головой. — Так что считай, гринго, что этот хиппи покойник. Это уж точно.

* * *

Сэл пил свое любимое вино, коротая время в ожидании, пока Гектор Барриентос не освободит ему место у пианино. Почти все время Сэл пребывал теперь в наркотическом или алкогольном ступоре, а если что-то и просачивалось в его замкнутый мир извне, так это тошнотворная игра Гектора. «Играет как педераст, — думал Сэл. — Сплошные рококо, арпеджио и бравурный туш. Ни души, ни чувства. Ну чистый евнух. Его игра все равно что пышное ложе старой девы или розовый игрушечный пудель на поводке из горного хрусталя. Акустическая „сахарная вата“ — невесомая, сладкая, но полностью лишенная калорий. — Сэл поморщился и отправил в рот очередную порцию любимого напитка. — Неужели этот кретин собирается сегодня играть без перерыва?» — досадовал Сэл. Спиртное, наркотики и возможность раз в несколько дней сесть за пианино — все, что требовалось Сэлу все эти шесть месяцев, проведенных здесь, в Кабо.

«Это история о том... — с горечью размышлял Сэл, снова наполняя бокал. — Вот он, триумф любви». От текилы исходил свежий аромат агавы, такой же, как от тела Изабель в сладостные минуты их близости. Воспоминания были подобны прекрасной акварели, подернутой дымкой времени. Сэл поднес бокал ко рту, помедлил минуту и, резко запрокинув голову, выпил единым махом. Текила обжигала рот, но не согревала душу.

Гектор между тем подошел к завершающему пассажу своего последнего импровизированного шедевра. «Внимание, не упустите редчайшую возможность услышать гениальное творение мастера — взрывоподобное, оглушительное арпеджио». Наконец Гектор встал и поклонился с нарочитой небрежностью. В ответ последовали сдержанные аплодисменты. Гектор придвинул микрофон и объявил сначала по-английски, потом по-испански:

— Леди и джентльмены, сегодня вас ждет сюрприз.

Сквозь кокаиновый и алкогольный дурман Сэл услышал свое имя, к которому никак не мог привыкнуть, еще более сдержанные аплодисменты. Гектор подошел к Сэлу и жестом пригласил его к пианино. Сэл, пошатываясь, направился к инструменту, в то время как следовавший за ним Гектор старался ничем не выдать своего возмущения. Гектор Барриентос, благонравный гомосексуалист, с крашеными волосами и тонкой, нарисованной карандашом линией усиков, соблюдал правила поведения, принятые среди его коллег по профессии. Эстрадного артиста, если даже он всего лишь любитель вроде сеньора Эрика, необходимо поддерживать, когда он выходит на сцену, чтобы не скомпрометировать саму профессию.

— Спасибо, спасибо, — мрачно пробормотал Сэл в микрофон, неловко усаживаясь за инструмент. Кисти его рук взметнулись вверх и стремительно опустились — пальцы уверенно легли на клавиши, словно птицы, вернувшиеся на насест. После нескольких аккордов из блюза «Бурбон-стрит» в зале воцарилась тишина. «Слава Богу», — подумал он, и на душе вдруг стало радостно и легко. Поскольку пианино находилось в слабо освещенной части зала, Сэлу не составило труда разглядеть посетителей. Три столика занимали пары — вероятно, молодожены, совершающие свадебное путешествие. Дальше — компания из шести человек — тоже мужья с женами. У стены средних лет одинокий мужчина, наверняка большой любитель женщин. И еще двое типов за стойкой бара. Постепенно он сосредоточился на рождаемой им музыке, и публика для него перестала существовать. Он склонил голову на плечо и погрузился в меланхолическую мелодию исполняемой им баллады. Это была не песня, perse[27] не какой-то легко узнаваемый мотив, пробуждающий в слушателях приятные или горькие воспоминания, навсегда запечатлевшиеся в душе, связанные с какими-то, конкретными обстоятельствами или лицами, а скорее импровизация, состоящая из различных мелодий, например, на тему вступления к «Ива, не оплакивай меня» или «Я выстрадал свою любовь». Нечто подобное делал в свое время Стиви Уандер. Сэл не воспроизводил мелодии песен, а сам их сочинял. Новые, со свежим звучанием, которые никто прежде не слышал. Прямо на глазах у слушателей. Она наполняла душу глубокой всепоглощающей тоской, такой безысходной, что Сэл ощущал ее почти физически, словно ее можно было пощупать. Тоска буквально пожирала его, подобно кислоте или злокачественной опухоли. Тоска по Изабель. Он знал, что утратил ее навсегда, и всякий раз, приходя в бар и садясь за пианино, ощущал живую боль и греховную сладость. Это и влекло его сюда. Он был как сгорающий от любви подросток, который опускал в музыкальный автомат монету за монетой, чтобы снова и снова слушать песню. Сэл, правда, играл не песни, но настроение подростка его эмоции были ему близки. Свою тоску Сэл изливал в музыке, и его совершенно не интересовало, нравится она публике или нет.

Уже десять минут из-под пальцев Сэла непрерывным потоком лилась печаль. Одни — преисполнились восторга, другие — негодования. Две молодые пары немедленно потребовали счет — они платят двести долларов за вечер, а им, да простит их Бог, портят настроение. Зато те, что постарше, были просто потрясены. Они прекрасно понимали: хорошие или плохие, воспоминания есть воспоминания, и это главное. Они придают жизни некую пикантность, как соль, перец или «табаско». И люди с наслаждением слушали, как упивается Сэл своей тоской и горем. Словно извращенцы, которые с непроницаемым видом наблюдают за свершающимся у них на глазах половым актом. Наконец Сэл опустил голову, закрыл глаза и взял несколько заключительных аккордов. Раздались аплодисменты, спокойные, сдержанные, как и полагалось в подобной ситуации. Ведь к психоаналитикам обычно не питают дружеского расположения. Когда стихли последние звуки, Сэл почувствовал облегчение, словно тяготившая его тоска отхлынула от сердца, как волна от берега во время отлива.

— Это было восхитительно, — вдруг услышал он над самым ухом мужской голос. — Я обожаю этот нью-орлеанский стиль.

Сэл наконец открыл глаза, без малейшего, однако, желания увидеть говорящего.

Перед ним стоял человек лет пятидесяти, с крючковатым носом, упитанный, седовласый, довольно высокого роста, любитель слабого пола, сидевший в одиночестве за столиком у стены. На выгоревшей голубой майке, надетой поверх «бермудов», была надпись ПУЛА[28]. Ежегодный пикник, 4 июля 1983 года". Сразу бросалось в глаза, что американец изрядно набрался.

— Заказать вам что-нибудь выпить? — спросил он.

Сэл внимательно на него смотрел, а про себя думал:

«Еще один свалился на мою голову. Выпьет со мной, а потом непременно прикончит, наверняка его подослали».

— Почему бы и нет, — ответил Сэл. Его пальцы, словно вырвавшись из заточения, снова скользнули по клавишам, он стал наигрывать мелодии в стиле «дельта».

Американец поднял вверх палец, желая привлечь внимание официантки. Таких выпивох остальные выпивохи узнают безошибочно. Недаром Сэл сразу его приметил.

— Меня зовут Джек Голд, — представился американец, протягивая Сэлу здоровенную лапищу. Сэл пожал ее левой рукой, продолжая правой играть. — Я всегда был поклонником джаза, — продолжал Голд, достав из кармана сигарету, — когда жил в Лос-Анджелесе. Мне импонирует ваша манера исполнения. И вообще, я больше всех инструментов люблю пианино. — Он взял с ближайшего столика толстую свечу, поднес к кончику сигареты, зажатой в зубах, и стал ее раскуривать. Затем заглянул Сэлу в глаза, заметив: — Но только не тогда, когда играет Гектор.

Сэл невольно хихикнул:

— Самый счастливый из всех, кого я когда-либо встречал.

— Вы слышали что-нибудь подобное? — спросил Голд. — Сплошная какофония.

— Играет он действительно плохо, — согласился Сэл.

— Мягко сказано. — Он пыхнул сигаретой. Лицо его от постоянного виски покрылось тонкой сеткой сосудов.

— Зато вы прекрасный музыкант. Что за мелодию вы сейчас наигрывали?

— Да так, просто импровизировал.

— Ах, вот оно что! А то я думал: почему она мне незнакома? Ведь я хорошо помню старые джазовые мелодии.

Подошла официантка.

— Вам текилу? — спросил американец и обратился к официантке: — Двойную порцию текилы, а мне повторить.

Сэл снова заиграл, что-то очень грустное.

— Послушайте, — лукаво улыбнулся Голд, — я знаю, вы, джазисты, не любите играть по заказу, но есть мелодия, которая мне очень дорога. Интересно, вы знаете ее?

Спрятавшись в свой кокон, Сэл мечтал полностью отдаться привычной тоске, чтобы ему никто не мешал. Но к Голду почувствовал что-то вроде симпатии, пусть только как к собутыльнику.

— Какую же мелодию вы имеете в виду? — В мрачном голосе Сэла зазвучали теплые нотки. — А, наверняка «Повяжи желтую ленту»?

Голд укоризненно покачал головой:

— Ну и ну, за кого вы меня принимаете?

— Извините, — улыбнулся Сэл. — Так о какой мелодии вы говорили?

Официантка принесла бокалы, и мужчины прервали разговор, не сговариваясь, дружно выпили по половине двойной порции.

— О старой балладе Джулипа Джексона, — ответил наконец Голд, — «Голубом ангеле».

— Я знаю ее, — тихо отозвался Сэл, и пальцы сами запорхали по клавишам.

— Да, это она, — блаженно улыбнулся Джек Голд при первых же аккордах знакомой мелодии. — Именно это я имел в виду.

— А разве не Ред Гринберг автор «Голубого ангела»? — спросил Сэл, продолжая играть.

— Ред сочинил ее, когда был пианистом в джазе Джулипа. Поэтому Джексону и достались все лавры. — Голд с хитрой улыбкой взглянул на Сэла. — Вам нравится Ред?

— О да. Это один из самых любимых моих бибоп-пианистов[29]. Пожалуй, самый лучший среди белых.

— Согласен с вами. Он мой давнишний друг, — без ложной гордости сообщил Голд.

— В самом деле? — Сэл подумал, что совсем недавно и он кое-что собой представлял.

— В детстве мы с Редом жили на Фаэрфакс-авеню. В Лос-Анджелесе.

— Надо же! А чем сейчас занимается Ред?

— Держит закусочную на Санта-Моники. С музыкой завязал.

«Так же, как и я», — подумал Сэл, продолжая наигрывать нежную мелодию «Голубого ангела».

И оба они, Голд и Сэл, погрузились в мир собственных грез, мир воспоминаний об утраченной любви. Сэл сыграл мелодию дважды, изменив концовку, придав ей более лаконичный, спокойный характер, словно поцеловал на прощанье возлюбленную, повернулся и ушел прочь.

— Это было так прекрасно, — прошептал Голд. — Вы великолепно играете.

Некоторое время Сэл сидел, положив руки на колени, потом взял бокал и залпом его осушил.

— Великолепная музыка, — почти шепотом проговорил он. И, повернувшись к Голду, впервые посмотрел ему прямо в глаза. — Вы здешний житель... простите, как ваше имя?

— Джек. Да, у меня небольшая квартирка в Сан-Хоседель-Кабо. Приобрел несколько лет назад. Прежде служил в полиции и много пил. Сейчас не служу, но по-прежнему пью. Веду безобразный образ жизни. — Он подал знак официантке повторить заказ.

— Будете еще пить?

— Да, но теперь угощаю я. — Сэл извлек из кармана пачки стодолларовых банкнот, взял одну и положил на крышку пианино.

— Черт возьми, — удивился Джек, — музыкант заказывает угощение? Вы что, женаты на богатой любительнице музыки?

Сэл ухмыльнулся:

— Нет. Я здесь просто спасаюсь от несправедливости.

Голд сквозь завесу сигаретного дыма, прищурившись, взглянул на него.

— Так, так. А может, вы сбытчик кокаина?

— Неужели похож? — Сэл вытряхнул из пачки сигарету и закурил.

— Не знаю, как выглядит сбытчик кокаина. Если вы сбытчик, значит, как вы.

Сэл решительно мотнул головой:

— В наркобизнесе я смыслю ровно столько, сколько в буддизме. Нет, совершенно не пригоден для этого дела.

Они выпили новую порцию спиртного, принесенного официанткой.

— А вы тоже здешний житель? — поинтересовался Голд.

Сэл осторожно поставил пустой бокал на стол.

— Вы, кажется, сказали, что больше не служите в полиции?

— Нет, я только сказал, что служил в полиции. — Голд внимательно разглядывал Сэла поверх зажатой в зубах дымящейся сигареты. — Разрешите спросить вас, сынок, вы заметили сидевших в дальнем конце стойки двух парней? — Он повернулся на низеньком вращающемся стульчике и кивнул в сторону бара. — Они уже ушли. Обратили на них внимание?

Сэл устремил взгляд в сумрак бара.

— Нет... не обратил.

— Зато они вас наверняка заметили, потому что охотятся за вами. Питают к вам особый интерес.

— Вы уверены? — после паузы спросил Сэл, взглянув на Голда.

— Я тридцать пять лет оттрубил в полиции, сынок, и копов узнаю за версту. Но эти — не копы.

Сэл задумался, потом с улыбкой сказал:

— Наверняка какие-нибудь фанаты. Они ездят за мной по всему миру.

Голд пожал плечами.

— Может быть. Может быть.

— Или попросту гомики.

— Нет. Тогда бы их заинтересовал Гектор.

Они рассмеялись. В этот момент Гектор как раз вернулся, понял, что речь шла о нем, нахмурился, но все-таки слегка поаплодировал Сэлу.

— Gracias, senor Eric[30], — процедил он сквозь зубы в микрофон и сел за инструмент.

— Знаете, — понизив голос, сказал Голд, — я немедленно сматываюсь отсюда, хотя слушать вас очень приятно и пить с вами одно удовольствие. Но в любую минуту может что-то случиться, а я не хочу стать свидетелем того, как какой-то подонок будет убивать музыканта. К тому же, — он наклонился к Сэлу и перешел на шепот: — больше не могу слушать этого кретина, — он кивнул в сторону Гектора. — Надеюсь, мы еще увидимся. Будьте осторожны.

Они пожали друг другу руки, после чего Голд резко повернулся и зашагал к выходу. Он уже был в дверях, когда Гектор забарабанил по клавишам, обрушив на слушателей целую бурю звуков.

* * *

Сэл безутешно рыдал во сне, захлебываясь слезами, потом закашлялся и наконец проснулся. Вытирая лицо ладонями, он пытался успокоиться. А когда понял, что плакал во сне, по спине побежали мурашки. По радио передавали его песню «Прикосновение незнакомки» в исполнении Изабель. Яни обычно настраивала свой приемник на местную радиостанцию и слушала мексиканскую музыку. Но сегодня, видимо, желая сделать ему приятное, включила мощную ретрансляционную станцию Дуранго. В ее программу были включены сорок американских хитов. Голос Изабель, услышанный им во сне, всколыхнул все чувства, которые он старался в себе заглушить. И он проснулся в слезах на грязном матраце, брошенном прямо на цементный пол в маленькой комнатушке неудачливой проститутки Яниры. Он слушал голос Изабель и думал о бессмысленности, даже нелепости собственного существования в этом убогом жилище, камере его добровольного заточения, где божественный голос его возлюбленной, с которой они были неразлучны более двух лет, порой заглушала доносившаяся снаружи грубая брань. Изабель, теперь известная певица, исполняла самый популярный в мире хит, слова и музыка которого принадлежали Сэлу: «Мы с тобой уже не в Канзасе, Тото». Он слушал затаив дыхание, и лишь когда замерли последние звуки песни, исполнил ставший привычным утренний ритуал: взял стоявшую у изголовья бутылку и налил в стакан текилу. Рука со стаканом дрожала не очень сильно, и Сэл подумал: «Значит, не окончательно спился. Но через несколько лет это может случиться. — Сэл запрокинул голову и поднес стакан ко рту. — Прими свое лекарство, Сальваторе. И тебе станет легче». И действительно, вскоре настроение его заметно улучшилось.

Сэл налил себе еще и сел, прижав колени к груди. Он был в одних джинсах, совсем коротких, на теле блестели капельки пота. Был уже полдень. С каждым днем Сэл вставал все позже и позже. Температура в этой бетонной коробке достигала девяноста пяти градусов по Фаренгейту. А снаружи было на шестнадцать градусов выше. Сэл выглянул на покрытую потом руку и подумал, что очень скоро он испарится. Жара здесь не то что в Луизиане. Там воздух тяжелый и влажный. Все время пьешь что-то холодное, обмахиваешься веером и мечтаешь о голых женщинах с белой гладкой кожей. А здесь этот сухой адский огонь пустыни — сущий убийца. Жара иссушает кожу, расплавляет мозг, притупляет волю, гонит в тень. Того и гляди, отдашь концы.

Вскоре пришла Яни с кофе, который сварила на маленькой плите во дворе. К немалому удивлению Сэла, она готовила во дворе, а холодильник держала в комнате.

— Ты уже проснулся? — Она протянула ему чашку кофе. Но он не взял ее, и Яни поставила чашку на матрац рядом с ним.

— Уже два часа, — заметила она без тени упрека. А про себя подумала, что лучше бы этот мужчина поменьше пил и пораньше вставал. «Этот мужчина» — только так она говорила о Сэле. Он был для нее недоступен, поэтому она и не помышляла о каких-либо правах на него.

— Переключи на другую программу, — пробормотал он, стараясь не расплескать вино из стакана, который держал на колене.

— Como?[31]

— El estacion yo guiero musica mejicana. — Мне хотелось бы послушать мексиканскую музыку. — Он говорил немного по-испански, она немного по-английски, и каким-то образом они понимали друг друга.

Яни нажала другую кнопку на приемнике, и комната наполнилась нестройными звуками мексиканских ударных инструментов. Она мечтала о хорошем приемнике, например, фирмы «Сони» со встроенным в него магнитофоном и о том, чтобы его подарил ей этот мужчина. Деньги у него есть, она знает, по крайней мере, на текилу и кокаин. Но обратиться к нему с просьбой она не смела. Тем более о покупке нового приемника или, скажем, одежды для ее оборванных дочерей, не говоря уже о телевизоре, жилище получше или хотя бы продуктах. Раз в несколько недель она говорила ему: «Продукты кончились», — и тогда он давал ей стодолларовую купюру из тех, что хранил под матрацом вместе с немецким пистолетом, с которым никогда не расставался. Потом он вез ее с дочерьми на своем великолепном красном «джипе» в Эль-Сапор. Боже, как это было прекрасно! И она на несколько недель покупала продукты. Сдачу всегда возвращала, за исключением тех случаев, когда ей казалось, что он не замечал протянутых ею денег. Таким образом она скопила почти пятьдесят долларов и хранила их в пустой банке из-под кофе, постоянно беспокоясь, как бы он не потребовал их обратно. И потому не решалась купить на них что-нибудь себе или дочкам. Застенчивая и скромная, Яни до смерти боялась мужчин, и проститутка из нее получилась плохая, а это, как известно, последний и единственный шанс для бедной девушки не умереть с голоду — в любой стране мира. Мужчины, грубые, с садистскими наклонностями, таскали ее за волосы, оставляли на теле синяки, и это усиливало страх. Сэла, страшного американца, она тоже боялась, но по другой причине — просто считала себя недостойной его. Сэл никогда пальцем ее не тронул, голоса на нее не повысил. Так что вряд ли он вспомнит про те заветные пятьдесят долларов в кофейной банке. Его вообще ничего не интересует, считала Яни. Но зачем все-таки он держит под матрацем пистолет?

— Сейчас принесу вам поесть, — сказала Яни и вышла во двор.

Сэл проводил ее невидящим взглядом. Он все еще находился под впечатлением его любимого хита в исполнении Изабель. «Прикосновение незнакомки»... Он вспомнил, как они записывали этот хит в Мюнхене на великолепной новейшей аппаратуре. Кажется, тогда похолодало и шел снег, но какой это был месяц, Сэл, хоть убей, вспомнить не мог. Скорее всего декабрь или январь. Они часами отрабатывали какую-нибудь одну музыкальную фразу. При малейшей погрешности Карл требовал повторной записи. Причем с самого начала. И тогда перематывалась пленка и начиналась запись голоса Изабель — часть за частью, фраза за фразой, слово за словом. Выверяли все до мелочей, и когда Карл сказал наконец: «Давайте послушаем, что получилось», — Изи сорвала с себя наушники, бросилась в контрольную студию и стала по-португальски клясть Сэла и Карла. Потом разрыдалась, схватила пальто — он хорошо помнит, фалдистое голубое пальто с капюшоном — и среди ночи помчалась на улицу. Сэл ее догнал, прижал к груди и принялся утешать. А она все рыдала и рыдала, а вокруг плясали снежинки. Прошло довольно много времени, прежде чем Изи наконец успокоилась, и они вернулись в студию. Карл встретил их широкой улыбкой и включил стационарные динамики. Прослушав от начала до конца запись, Сэл понял, насколько она безупречна, настоящий шедевр. Теперь можно было с уверенностью сказать, что Изабель станет звездой.

— Вот ваш завтрак, — тихо произнесла Яни, протягивая ему тарелку с ячменными лепешками, яичницей и бобами.

Сэл по-прежнему смотрел на нее невидящим взглядом. Но постепенно образ всплыл как бы из пустоты, словно проявленная в растворе фотография.

— Что? — пробормотал он, возвращаясь к действительности.

Она поставила ему тарелку на колени.

— Desayuno Como[32].

Сэл с явным отвращением смотрел на яичницу и бобы.

— Не хочется, — сказал он, но тем не менее потянулся за тарелкой. Она осторожно отстранила его руку, продолжая держать тарелку.

— Ешьте, ешьте.

Уставившись в стену, чтобы не видеть тарелки, Сэл отковырнул кусочек яичницы, сунул в рот и стал машинально жевать. Ничего, прошло. Отломил кусочек лепешки и тоже отправил в рот. Жевать что-то твердое было даже приятно, для этого требовались некоторые усилия. Он вдруг почувствовал себя совершенно нормально. Но уже в следующий момент желудок его взбунтовался, не желая принимать пищу, к горлу подступила тошнота. Он сидел с набитым ртом, в полной растерянности, не зная, что делать, потом срыгнул прямо в тарелку, поставил ее на пол и отодвинул подальше, чтобы не видеть. Он потянулся за бутылкой, но рука беспомощно опустилась на пол, наткнувшись на маленький сверток в серебряной фольге. Сэл осторожно снял обертку и вытащил пакетик, тоже из фольги, — в таких продаются пасхальные сладости. Это была большая порция кокаина — целая четверть унции! — купленная им у местного торговца на прошлой неделе. Кончиком перочинного ножа, которым пользовался в таких случаях, он подцепил чуть-чуть кокаина, втянул его одной ноздрей, потом другой. Тошноту как рукой сняло, желудок тоже успокоился. Он почувствовал облегчение. Но на всякий случай втянул в нос еще немного порошка. Теперь стало совсем хорошо. Это было, если можно так выразиться, официальное начало дня. Сэл закурил и прислонился спиной к цементной стене. Стакан с текилой слегка дрожал в руке.

Яни гладила белый халат — свою униформу. Гладильная доска стояла у двери, так что провод утюга тянулся к потолку, к розеткам удлинителя. Сэл курил и наблюдал за тем, как она гладит. Хилые мышцы рук дрожали от напряжения, когда она всей своей тяжестью налегала на утюг, водя им по жесткой ткани. Невзрачная, с плоской фигурой, двадцати одного года от роду, она уже была матерью двух девочек четырех и пяти лет. Ни к какому делу она приспособиться не могла, проститутки из нее тоже не получилось. Сэл знал, что рано или поздно за какую-нибудь оплошность ее выгонят из отеля. Он взял еще немного кокаина из блестящего пакетика и продолжал думать о Яни. Она мечтала стать «его женщиной», но за пять месяцев он ни разу ее не трахнул. Не было никакого желания. Он довольствовался тем, что жил на Дог-Бич, вдали от праздных американских туристов и от постоянного страха. Яни ухаживала за ним, избавляла его от хлопот, которые вконец опостылели, как сама жизнь. Приятно было во сне ощущать близость ее тщедушного, как у подростка, тела, ее ровное дыхание, которое действовало на него успокаивающе. Целых три недели Сэл находился в пути — ехал, останавливался, лечился, снова ехал, — проделав в общей сложности расстояние в тысячу триста километров, проехав из конца в конец скоростное шоссе Баджа, и завершил свой путь здесь, на Дог-Бич, напившись и уснув прямо за рулем красного «джипа». Из хибары вышла девушка — это была Яни. Сэл сунул ей в руку деньги, попросил приютить его на ночь. Яни пустила его к себе в постель, и так он тут и остался.

После очередной порции кокаина и еще одного стакана текилы Сэл почувствовал себя вполне сносно, так что вскоре даже смог подняться со своего «ложа». Тем более что ему срочно понадобилось отправиться по большой нужде. Он сунул ноги в сандалии и пошел было к двери, но вдруг вернулся.

«Вспомнил про пистолет, — подумала Яни, — даже в уборную таскает его с собой».

Спрятав «люгер» за пояс джинсов и напялив большую, не по размеру майку с эмблемой «КАВО», он нетвердой походкой направился к двери.

На его пути стеной стала жара. Это было истинное преддверие ада: Сэл ладонью прикрыл глаза и, прищурившись, смотрел на сияющее белое солнце. Дог-Бич была объята тишиной — шестнадцать бетонных кубиков, беспорядочно разбросанных вдоль пышущего жаром шоссе № 1. Между стоявшими тут и там раскуроченными машинами были натянуты веревки для просушки белья. А за «домами» виднелись берег и море. Словом, Дог-Бич была еще одним местом, где в невыносимых для жизни условиях обретались бедняки.

Сэл поспешно направился по утрамбованной дорожке за угол дома. Наискосок, под навесом крыши в тени трое молодых парней в соломенных шляпах сидели по-индейски, поджав под себя ноги, и пили пиво. Они беседовали, обменивались шутками, и с их лиц не сходила улыбка. «Удивительные люди, — подумал Сэл, — чему, черт побери, здесь можно радоваться?» Сэл шмыгнул в один из действующих в Плая-Перро туалетов и, едва накинув крючок на хлипкую дверцу, услышал новый взрыв смеха. «Это они надо мной смеются, подонки», — мелькнула мысль. Но сейчас Сэлу было не до этого. Он едва успел спустить штаны и усесться на стульчак, как из него буквально хлынуло, и он вздохнул с облегчением, тотчас же ощутив застоявшуюся вонь общественного туалета. Воспользовавшись клочком газеты, кем-то специально оставленным здесь, Сэл натянул штаны и хотел сбросить с двери крючок, но тут его стошнило, и он облевал весь унитаз. В нос ударил мерзкий запах алкогольного перегара. Тыльной стороной ладони Сэл вытер губы и распахнул едва державшуюся дверь уборной. Трое молодых парней по-прежнему сидели в тени под навесом и не сводили с него глаз. Сэл проверил, на месте ли его «люгер», и пошел назад к хибаре Яни.

Женщина еще не кончила гладить. Сэл снова уселся на матрац, налив себе вина, и уже собрался поднести стакан ко рту, когда вдруг заметил под столом двух маленьких девчушек, полуголых, с коричневой кожей и копной непокорных рыжеватых волос на голове. Они во все глаза глядели на Сэла.

Когда он уходил, их здесь не было, Сэл в этом не сомневался. Так уже случалось не раз. Сэл понятия не имел, зачем они появляются и где находятся остальное время. Как и сегодня, эти существа всегда смотрели на него с нескрываемым удивлением, словно понять не могли, откуда, черт побери, он взялся и завалился на их матрац, хотя с момента появления его в доме уже прошло пять месяцев. Сэл никак не мог к этому привыкнуть и ужасно злился.

Опрожнив стакан, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Проедусь-ка я на машине.

* * *

Примерно через месяц своего пребывания в Кабо Сэл обнаружил на взморье укромное местечко. Он проехал от мыса на север минут пятнадцать, съехал с шоссе, чтобы справить малую нужду, и вдруг заметил среди песчаных дюн почти заросшую тропинку, ведущую к океану. Проехав по ней с полмили, за чередой холмов, похожих на насыпь, Сэл увидел узкую полоску берега, куда, похоже, не ступала нога человека, надежно скрытую от глаз водителей проезжавших мимо машин. Он точно рассчитал расстояние — четверть мили до насыпи, еще четверть мили от насыпи до берега океана и еще столько же вдоль берега по прямой. Туда и обратно около четырех с половиной миль. Как-то само собой получилось, что он стал вдруг бегать, хотя никогда в жизни не делал никаких физических упражнений. Меньше всего, разумеется, он думал о своем здоровье. Просто в тот день он босиком шел по берегу, разбрасывая ногами песок, и вдруг перешел на бег. Ему понравилось. Палящее солнце над головой и горячий песок под ногами. В тот первый день он, конечно, не смог пробежать весь маршрут и, чтобы привести себя в норму, окунулся в спасительную прохладу океана. На следующий день он снова приехал сюда, но только на третий день сумел добежать до утеса, хотя напомнила о себе еще не зажившая рана. Теперь он приходил сюда каждый день. Пробежки по берегу стали ему так же необходимы, как игра в отеле на фортепиано по вечерам. Он понял, что алкоголь и кокаин в определенной пропорции оказывают на него анестезирующее действие, и потому, когда совсем голый бегал по пляжу, разражаясь непристойной бранью, на секунду-другую забывал о том, что обречен, можно сказать, мертвец.

Сегодня, как обычно, Сэл оставил «джип» в лощине между двумя дюнами, а сам пошел вниз, туда, где волна непрерывно набегала на берег. Он снял сандалии и вошел по щиколотку в воду, оказавшуюся на удивление холодной. На расстоянии примерно двух миль от берега из воды выступали две скалы, где сейчас собрались тюлени, и Сэл слышал их тихий лай, доносимый ветром на берег. Вернувшись к «джипу», он положил сандалии на капот для просушки. «Люгер» — на сиденье, на «люгер» бросил майку, которую снял, наконец расстегнул «молнию» на обрезанных до колен джинсах, и они легко соскользнули на песок. Несмотря на жару, яички сразу съежились, будто от холода. Сэл и сам не знал, почему ему нравится бегать по берегу голым. Нравится — и все. Яички во время бега раскачивались, и Сэл иногда ощущал легкую боль, и это ему было приятно, но, как ни странно, боль, по крайней мере, хоть ненадолго вытесняла съедавшую душу тоску. Какую-то минуту Сэл прищурившись смотрел на белую ленту берега, потом легко побежал по песку, а одолев половину пути, уже мчался во всю прыть. Скатываясь со лба, пот застилал глаза, нависал каплями на кончике носа. Неужели это он дышит так шумно? Или это гигантское чудовище гонится за ним? Его тело купалось в жарких лучах солнца, подобно эмбриону в околоплодной жидкости, и Сэл наконец понял, почему ему нравилось бегать по берегу голым. Горячие лучи солнца выжгут его боль, она изжарится, как зеленый перец на костре. Останется пустая оболочка. И тогда мучительная боль оставит его навсегда.

— Сука неблагодарная, — вопил Сэл, — ведь я любил тебя!

— Что он там орет? — спросил Магеллан, смахивая ладонью пот с лица.

— Quien sabe[33], — ответил Зунига, на всякий случай прижимая к бедру свой MAC-10.

Магеллан ехидно улыбнулся.

— Ты что, гринго, по-английски не понимаешь?

Зунига, который искал место поудобнее, пропустил это замечание мимо ушей.

— Надо было прихватить с собой ружье с телескопическим прицелом. Но кто знал, что этот чокнутый бегает по берегу?

Они затаились в сотне ярдов от «джипа» среди зарослей колючей травы.

— Пистолет лучше, — возразил Магеллан. — Я люблю посмотреть в глаза перед тем, как всадить пулю. — Он рассмеялся.

«Сущий дьявол, — похолодев, подумал Зунига, — накличет на нас беду».

— Смотри, — прошипел Магеллан. — Вот он бежит.

Маленький голый человек как раз огибал нагромождения валунов. Он обежал вокруг «джипа» и снова помчался к берегу, продолжая кричать:

— Ты, грязная шлюха!..

Магеллан расхохотался.

— Этот выблядок, видать, совсем ку-ку! Бегает в чем мать родила, ругает кого-то, когда кругом ни души.

Человек скрылся за холмом, но ругань его была по-прежнему слышна.

Зунига приподнялся, снял пистолет с предохранителя.

— Пошли, обыщем машину. — Он поспешил к красному «джипу». Магеллан — за ним.

— Послушай, гринго... надо выяснить все насчет денег, а уж потом прикончить его. Согласен?

Под майкой на сиденье Зунига увидел «люгер». Напарники многозначительно переглянулись.

— Не такой уж он «ку-ку», каким выглядит, — проговорил наконец индеец, засовывая «люгер» за пояс.

Он быстро обшарил «джип», заглянул под сиденье, за сиденье, в карманы на дверцах.

— Значит, выясним, где у него баксы, а уж потом пустим в расход. Договорились? — не отставал Магеллан от индейца.

— Быстрее. Он сейчас будет здесь. — Они поспешили в свое укрытие.

— После прикончим его, — прошептал Магеллан на ухо индейцу. Пригнув головы, они следили за бегущим прямо на них маленьким американцем. Когда до «джипа» ему оставалось ярдов сто, бандиты внезапно услышали шум у себя за спиной.

— Кто это? — Магеллан обернулся и увидел тощую бродячую собаку, всю облезлую. Такие страшные бывают только в Мексике. Собака смотрела на них и лаяла, словно оповещала мир об их местонахождении.

— Пошла прочь, проклятая! — злобно зашипел Магеллан, но собака еще громче залаяла.

Зунига даже не взглянул на нее. Глаза его были по-прежнему прикованы к голому бегуну, который теперь замедлил бег и глядел в ту сторону, откуда доносился лай.

— Замолчи! У, проклятая сука!

Бегун остановился. Сейчас он находился, пожалуй, в семидесяти пяти ярдах по другую сторону «джипа». Постояв с минуту, он вдруг побежал назад, к берегу.

Зунига встал во весь рост, вскинул свой MAC-10 и выстрелил.

— Подожди! — прошептал Магеллан, но тоже прицелился и выстрелил.

— Это — наша работа, — крикнул индеец, продолжая палить по маленькому американцу с гребня дюны, на которую вскарабкался. Американец теперь бежал зигзагами, бросаясь то вправо, то влево. Бандиты, стоя на песчаной насыпи, выпускали очередь за очередью, но никак не могли попасть в цель.

— Проклятый янки, сволочь, — Магеллан соскользнул с песчаной дюны, выбросил пустой магазин и вставил новый. — Дерьмо собачье!

Зунига шел метра на четыре впереди, с трудом пробираясь сквозь сухой мелкий песок, и вскоре достиг кромки воды, где песок был мокрый и упругий. Тут он сбросил башмаки и помчался за убегающим американцем.

— Стреляй! — кричал Магеллан, забыв о деньгах. Они обязаны выполнить задание шефа. — Не дай ему уйти!

Американец бежал из последних сил, индеец уже наступал ему на пятки. Но вдруг он метнулся в сторону и прыгнул в накатывавшие на берег волны.

— Гринго! — услышал Зунига у себя за спиной, не зная, кого на этот раз имел в виду Магеллан.

Оказавшись по бедра в воде, на что не потребовалось много времени, Сэл оттолкнулся ногами и нырнул. Последнее, что они видели, был мелькнувший над водой белый зад американца. После этого он больше ничем себя не. обнаруживал.

— О-о-х! — застонал индеец, словно нокаутированный боксер, и принялся наугад палить из пистолета. Шагнув навстречу набегавшей волне, он выпустил в воду еще одну очередь, длившуюся целых четыре секунды.

— Сволочь! Дерьмо! — Теперь Магеллан стоял в воде рядом с Зунигой, решетя пулями волны. — Гринго. Дерьмо!

Зунига перезарядил пистолет и выпустил еще одну длинную очередь, еще и еще, пока не израсходовал последний патрон.

— Проклятый янки! — Магеллан не переставал стрелять. — Он ушел! Ушел!

Зунига опустил пистолет и устремил взгляд на простиравшийся перед ним океан. Не настигни американца пуля, он так или иначе проявил бы себя. Зунига был вне себя от досады. Ничего подобного с ним прежде никогда не случалось. Он безупречно выполнял все задания и очень дорожил своей репутацией. И вот на тебе, вдруг осечка!

— Нет, не мог он уйти.

— Не Мог? — орал Магеллан. — Тогда где же он, этот ублюдок? Где его вонючий труп? — Он в сердцах ударил ногой по воде, вздымая каскад брызг. — Где?

Зунига задумчиво смотрел, как разбиваются о берег волны.

— Иисус Христос, — шептал Магеллан, пиная ногами волны. — Что, черт возьми, мы скажем хозяину в Мехико?

Зунига продолжал смотреть на безбрежное водное пространство.

— Скажем правду. — Он повернулся и в упор взглянул на Магеллана. — Скажем, что задание выполнено.

Магеллан вплотную подошел к Зуниге.

— Ты можешь с уверенностью сказать, что мы убили его? Я, например, не могу.

— При такой массированной стрельбе он не мог уцелеть. В противном случае мы непременно обнаружили бы его! Если бы даже он поплыл в Китай. Но его нигде и в помине нет. Знаешь почему? Потому что его задница с девятимиллиметровыми пулями бороздит теперь дно океана.

Магеллан, не ответив ни слова, окинул взглядом до самого горизонта океанский простор и повернулся к индейцу.

А тот между тем продолжал:

— Мы скажем хозяину, что убили его, а тело бросили в воду, потому что это чистая правда. — И, сурово взглянув на Магеллана, добавил: — К тому же это дерьмо знаем мы только двое.

Магеллан отвернулся и медленно, как бы с укоризной, покачивая головой, бормотал себе под нос:

— Вонючее дерьмо гринго!

Зунига наконец зашагал к берегу и, воспользовавшись тем, что оказался спиной к Магеллану, переложил свой MAC-10 в левую руку, а правой вытащил заткнутый за пояс «люгер». Затем крикнул через плечо:

— Мы скажем, что он мертв и покоится на дне океана.

Держа «люгер» на весу, он попытался прикинуть, заряжен пистолет или не заряжен. Впрочем, с какой стати стал бы американец носить при себе незаряженный пистолет? Наверняка заряжен.

— Скажем боссу, что парень оказал ожесточенное сопротивление, но в, конце концов мы убили его. — Он повертел «люгер» в руках, нашел нужную кнопку и, нажав на нее, снял пистолет с предохранителя. — Да, убили, но лишь после того, как он прикончил одного из нас.

— Что? — закричал Магеллан.

И тогда Зунига повернулся к нему, прицелился и выстрелил.

Пуля угодила Магеллану в шею, и он рухнул на колени, будто топором ему отсекли обе ноги. Вторым выстрелом Зунига снес бывшему напарнику полчерепа, и тот, бездыханный, упал в воду. Прибрежная волна окрасилась кровью. Зунига медленно приблизился к мертвому Магеллану.

— Негодяй, — тихо промолвил он. — Ты получил свое, никчемный бандит. — Так можно было покончить и с тем типом. — Ярость индейца от того, что они дали маху с американцем, чуть поутихла, когда он бросил взгляд на мертвого Магеллана. Дело сделано. — Вонючий кусок дерьма, — бормотал он себе под нос. — Я всем расскажу, что тебя пришил маленький американский слабак. — Он наклонился, вытащил из-под трупа автоматический пистолет и вышел из воды. — Я выложу «люгер» перед шефом в Мехико, и пусть делает с ним, что хочет. — Ступив на мягкий песок, Зунига еще раз оглядел океан до самого горизонта. Тишину нарушал лишь монотонный шелест волн да приглушенный лай тюленей на островках-скалах вдали от берега. «Лучше бы тебе умереть, американец», — думал он, карабкаясь вверх, к шоссе.

* * *

До захода солнца Яни не волновалась. Постоялец всегда возвращался засветло на своем роскошном «джипе». Может, случилась авария? Он напился и уснул за рулем? Или на него напали? Не зря он всегда носит при себе пистолет.

Сразу после захода солнца Яни пошла к шоссе и стояла там, глядя на север, — в ту сторону, куда он уехал. Мимо промчалась машина, сидевший в ней грязно обругал Яни, и она медленно побрела к Дог-Бич. Она почти бессознательно взывала к Деве Марии: «Будь милостива, пресвятая Дева Мария, сохрани и помилуй его! — И также непроизвольно Яни осенила себя крестным знамением. — Сделай так, чтобы он остался жив, прошу тебя, помоги ему вернуться». Она часто мечтала о том, как этот человек увезет ее с дочками на север, в Лос-Эстадос-Унидос. В последнее время эта мечта ей казалась осуществимой, и она в молитвах просила Деву Марию помочь ей. Она даже стала носить с собой четки и каждую свободную минуту молилась, снова и снова воображая, как американец увозит ее с дочками в своем великолепном красном «джипе» и представит таможенному контролю как членов его американской семьи. Ничего ей больше не нужно, только попасть в Америку, а там уж она разберется. Ее старшая сестра Роза, единственная родная душа во всем мире, служит горничной в большом отеле в Денвере. Она писала, как там красиво. Только бы очутиться по ту сторону границы. Может быть, ей удастся сэкономить побольше из его денег, тогда она сможет купить билеты на автобус до Денвера и вместе с детьми поселиться у Розы. Роза устроит ее на работу в отель, а дочки, когда вырастут, станут американками. У девочек светлые волосы, и никому в голову не придет, что они приехали с Дог-Бич. Но если он не вернется, мечтам ее не суждено сбыться. А она-то думала, что этот американец был послан ей самим Богом. Когда он поселился у них, дела пошли лучше. Они стали прилично питаться, и ее дочки, как говорится, пошли в рост. Она даже смогла купить им кое-что из одежды. А главное — появилась надежда. Теперь, если он исчезнет, исчезнет и надежда.

«Почему он так много пил? Мать Мария! Почему ты не прислала другого, кто не пил бы так много и не нюхал бы кокаин?»

Яни убрала приготовленную для него еду и скормила курам, лишь когда лепешки превратились в сухари. Она не укладывала девочек спать, пока они не стали валиться с ног, все еще лелея надежду на его возвращение.

«Что это? Кокаин? Задумай он уехать, непременно прихватил бы с собой. Ведь он так дорого стоит». Она искала любую зацепку, только бы не утратить надежды.

Уложив дочек на узенький короткий матрасик под столом, она снова пошла к шоссе и, стоя в кромешной тьме, смотрела на проносившиеся мимо машины. Было душно и жарко, но ее бил озноб от сковавшего сердца холода.

Вернувшись домой, она уснула прямо на полу у настежь открытой двери. Разбудил ее шум подъехавшего автомобиля. В глаза ударил яркий свет фар. "Он вернулся! — было первой мыслью. — Нет, это не красный «джип», — подумала она, услышав, как захлопнулась дверца машины. Она растерялась, а потом быстро заперла дверь на задвижку и стала прислушиваться к тому, что происходит на улице. Там было тихо. Но страх, острый, всепоглощающий, пронизал все ее существо. «Святая Мария, — шептала она, — прошу, защити меня!» Глядя на хлипкую некрашеную дверь, Яни стала пятиться назад и в конце концов уперлась спиной в стену. Сердце ее так громко стучало, что казалось, вот-вот выскочит из груди. «Святая Мария, — молила она, — прошу, защити меня!» Она взглянула на спящих под столом дочек, потом снова на дверь, и в этот самый момент дверь от сильного толчка широко распахнулась, громко стукнув о стену.

«Святая Мария, матерь Божия... Святая Мария, матерь Божия», — без конца повторяла про себя Яни.

Ворвавшись в дом, Зунига быстро пробежал по цементному полу и схватил Яни за горло.

— Silencio, puta... comprende?[34] — прошипел он сквозь зубы, повергнув несчастную в такой ужас, что она не только не могла вымолвить ни слова, но даже головой кивнуть.

— Где деньги?

«Святая Мария, матерь Божия... Святая Мария...»

— Где, черт возьми, деньги, я тебя спрашиваю... — орал он.

— No comprendo, senor! No comprendo![35]

Широкоскулая физиономия Зуниги потемнела от гнева.

— Говори... где... деньги! — повторял он, чеканя каждое слово и все крепче сжимая ей горло. — Donde esta el denero[36].

— Por favor, senor[37], — умоляла она. — Пожалуйста, мистер...

— Думаешь, я с тобой буду чикаться? — Он приставил ей к виску «люгер».

Яни сразу узнала пистолет американца, и ее охватила паника.

«Мы пропали», — подумала она, с еще большей истовостью вознося молитвы Деве Марии.

— Говори: где деньги? Где он их спрятал? — Яни казалось, что бандит сейчас проткнет ей голову дулом. — Говори, или я проломлю твой проклятый череп. Ну, шлюха. Я жду!

— Пожалуйста, сэр, — молила Яни сквозь слезы. — У меня нет никаких денег.

— Мерзкая потаскуха! Говори, где гринго прячет свои проклятые деньги, или, клянусь Господом Богом, я прикончу тебя на месте!

— Я не знаю! Не знаю! Не знаю!

— Ты получишь то же, что получил он. Отвечай! Отвечай же!

— О чем вы? Что за деньги?

Глаза Яни скользнули вниз. Зунига проследил за ее взглядом и увидел двух онемевших от страха девочек, затаившихся под столом. Не смея шевельнуться, они с ужасом следили за происходившим.

— Ну, теперь-то ты все, шлюха, скажешь. — Зунига направился к двери, захлопнул ее, вернулся и посмотрел на девчушек.

— Нет! — воскликнула Яни и бросилась было к столу.

— Не двигаться! — взревел Зунига и вскинул пистолет. Яни бесстрашно уставилась в отвратительное узенькое отверстие дула.

— Пожалуйста, сэр! — умоляла она, не смея сделать и шага. — Прошу вас! — Слезы ручьем катились по ее щекам. — Прошу вас!

Глухой к мольбам женщины, Зунига, волоча ее за собой, устремился к детям, которые во весь голос ревели. Он сунул свою огромную лапищу под стол и вцепился в худенькую ножку старшей девочки. Та еще громче завопила.

— О, Бог мой, — рыдала Яни, молитвенно сложив руки. — Спаси моих девочек!

— Скажешь ты наконец, шлюха, где деньги или нет? — вопил разъяренный индеец, вытаскивая из-под стола девчушку. Младшая, ни жива ни мертва от страха, забилась подальше.

— Пожалуйста, — снова взмолилась Яни, но в следующий момент в отчаянье бросилась на индейца. У того моментально сработал защитный инстинкт, и он пнул Яни в живот с такой силой, что та рухнула на пол, корчась от боли.

— Ну, давай, говори. — Он поднял девочку за ноги так, что ее светлые волосы касались пола. — Говори, или я разобью о стену ее проклятую черепушку.

Превозмогая боль, Яни ползала по полу в надежде спасти ребенка.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! Какие деньги? Я ничего не знаю. Ничего!

— Врешь, подлая! — Он стал раскачивать визжащую от страха девочку из стороны в сторону, как маятник. Яни с ужасом смотрела на несчастного ребенка, уверенная, что индеец осуществит свою угрозу. — Ты слышала, грязная потаскуха? Сейчас стукну ее головой о стену.

— Не-е-е-ет!

— Тогда говори: где гринго спрятал деньги?

— Не знаю.

— Знаешь! Говори!

— Не знаю. Клянусь перед образом Святой Марии, ничего не знаю!

— Врешь!

Видя, что ребенку грозит неминуемая гибель, Яни в отчаянии закричала:

— Хорошо. Я отдам вам деньги! Отдам деньги-и-и-и! Не мучьте только мою Консуэло.

Зунига зло улыбнулся.

— Подлая шлюха. Я знал, что ты врешь! — Он осторожно опустил девочку на пол, и та мгновенно залезла под стол, прижавшись к сестренке. Обе завыли, как маленькие волчата.

Зунига подошел к рыдающей Яни и стал больно тыкать ей в плечо дулом «люгера».

— Деньги!

Женщина отняла от лица руки, взглянула на своего мучителя и медленно поднялась с пола. Она стояла пошатываясь, с трудом превозмогая острую боль — удар Зуниги пришелся в солнечное сплетение.

— Гони деньги, шлюха!

Они кивнула и неверной походкой побрела к шкафу, в котором хранила продукты. Девочки все еще рыдали и никак не могли успокоиться. Яни сняла с полки ярко-красную банку из-под кофе и достала спрятанные там песо и доллары и протянула Зуниге.

— Что, черт побери, это значит?! — сурово спросил индеец.

— Это... это все, что у меня есть.

Зунига взглянул на горсть скомканных банкнотов, швырнул их на пол и ударил Яни по лицу кулаком. Она снова упала, с рассеченной губой, заливаясь кровью.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — твердила Яни, ползая на коленях перед индейцем.

— Идиотка. Подлая шлюха!

Теперь Зунига слегка наклонился и уткнул дуло пистолета ей в шею, потом стал водить им по позвоночнику.

— Я, может, и не убью тебя, если выстрелю, но всю жизнь ты будешь неподвижно лежать, как чурбан.

— Да! — в отчаянье крикнула она. — Да, поняла.

— Ну что? Стрелять?

— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет!

— Тогда говори, где деньги.

Она подняла голову и посмотрела сквозь слезы в глаза.

— Клянусь Девой Марией, клянусь жизнью моих детей... Я ничего не знаю ни о каких деньгах! — Она бросилась ему в ноги, словно послушница перед алтарем. — Ничего не знаю!

Зунига долго смотрел на нее. Дети бились в истерике. Вокруг лампы под потолком, громко жужжа, кружил огромный черный жук. Индеец отвел пистолет от шеи.

— Значит, у гринго совсем не было денег?

Яни снова посмотрела на индейца:

— Клянусь... Клянусь младенцем Иисусом, не знаю.

Холодный взгляд его черных глаз скользнул по женщине, словно лезвие кинжала.

— А были бы у него деньги, ты бы знала? Да?

Вопрос непростой. Как на него ответить?

— Клянусь...

— И если бы знала, сказала бы мне, верно? — зашипел он, как змея.

— Клянусь Богом, впервые слышу о каких-то деньгах. Перед Богом и его ангелами... никогда...

Взгляд его потеплел, и теперь он ощупывал простертое на полу тело Яни. Женщина поняла: он собирается ее изнасиловать при детях.

— Клянусь... клянусь... — бормотала она. Он грубо схватил ее за волосы и поставил на ноги. Яни вскрикнула, дети завыли еще громче. Индеец толкнул ее к кухонному шкафу и посадил на узенький выступ.

— Пожалуйста, не трогайте меня. Я не знаю...

Он вцепился в ворот ситцевой сорочки и разорвал ее до самого подола. Яни стыдливо прикрывала маленькую дряблую грудь, но он сдернул сорочку с плеч и прижал женщину к полкам, уставленным посудой и всевозможными банками и склянками. Затем, по-прежнему орудуя одной рукой, потому что в другой держал «люгер», принялся расстегивать на себе пояс.

— Уходите! Уходите! — крикнула она детям.

— Заткнись! — прорычал Зунига. Его брюки соскользнули на пол.

— Бегите! Бегите к сеньоре Мендоза! Она даст вам конфетки! — Девчушки не двигались с места, громко воя от ужаса.

— Я сказал, заткнись! — прикрикнул индеец, раздвинул ей ноги и нацелил пенис в розовый кружок в кольце черных волос.

— Не смотрите! — кричала Яни перепуганным насмерть детям. — Не смо...

Он грубо вторгся в нее, и она заплакала от боли.

— Не смотрите, — снова крикнула Яни, давясь слезами, пока он яростно орудовал своим пенисом. Постепенно взгляд его стал почти ласковым, он взвизгнул от удовольствия и отпрянул прочь. Все закончилось в считанные минуты.

Яни соскользнула на пол и, вся сжавшись, безутешно рыдала.

Индеец напялил штаны и, легонько коснувшись ее тела носком мокасин от Джемелли де Жанейро, пригрозил:

— Только попробуй сболтни, что я был здесь, снова приду.

Совершенно обессилев, она не проронила ни слова, только рыдала, держась за грудь и закрыв глаза. А когда наконец открыла их, бандита уже не было. Яни лежала на холодном цементном полу, блуждая взглядом по комнате. Ей не верилось, что он ушел, оставив ее в живых. Наконец взгляд ее остановился на девочках.

— Консуэло, Мария. — Она уже ползла к ним, чтобы успокоить. — Не плачьте, все в порядке, любимые. Все в порядке. — Она залезла под стол и прижала малюток к голому телу. — Не плачьте. — Но малышки еще громче заревели, прижавшись к матери и крепко обняв ее своими тощими ручонками.

— Простите меня, миленькие мои, я не виновата, — стенала Яни. А дети, чтобы как-то утешить несчастную, уткнулись лицом в ее голое тело.

— Пожалуйста, простите меня. Простите, — без конца твердила она сквозь слезы, как катехизис, как молитву.

Так они просидели под старым деревянным столом больше часа. Яни чувствовала, как из нее сочится семя индейца, и без конца повторяла словно заклинание:

— Умоляю, простите меня. Умоляю, простите меня. И ты, матерь Божия, умоляю, прости меня.

Постепенно ее рыдания стихли и перешли в причитания:

— Простите меня, ради Бога! Простите!

Она никак не могла успокоить детей, пока наконец не напоила их «фантой», разбавив ее небольшим количеством текилы, оставшейся после американца. Уложив девочек на большом матраце посреди комнаты, Яни включила свет и, как только они уснули, напялила на себя рубашку и джинсы американца, после этого вооружилась огромным кухонным ножом и села на полу у запертой на задвижку двери.

— Пожалуйста, простите меня, детки, — чуть слышно шептала она. — Пожалуйста, простите меня, пожалуйста, простите меня, пожалуйста, простите меня.

Так сидела она, казалось, целую вечность, а потом еще час после того, как мелькнул на стене последний отблеск фар мчащихся по шоссе машин. Лишь тогда она осторожно открыла дверь и вышла наружу, окунувшись в горячий, насыщенный солеными парами океана воздух. Из бара в полумиле отсюда вниз по шоссе доносились звуки мексиканского оркестра. Осторожно ступая босыми ногами, Яни скользнула за угол своей хибары и, опустившись на корточки, стала шарить под ее основанием, пока не нащупала доску, прикрывавшую отверстие под домом. Углубление, узкое и длинное, образовалось в результате усадки песчаной почвы. Покойный американец обнаружил это отверстие в первую же ночь своего пребывания здесь. «Простите меня. Простите меня. Пожалуйста, простите меня!» — мысленно повторяла Яни.

Пустив в ход нож, она приподняла грязную доску и без труда сдвинула с места, затем легла на землю и, насколько возможно, залезла под цементное основание. В нос ударила страшная вонь, но Яни продолжала продвигаться вперед, пока не оказалась внутри углубления.

«Простите меня! Простите меня!» — мысленно молила она по-испански.

Достав из кармана предусмотрительно захваченную свечу, Яни зажгла ее трясущимися от страха руками и в тусклом свете на расстоянии футов шести увидела несколько пар устремленных на нее крысиных глаз, розоватых, совсем крошечных. В гнезде из газет копошились еще не покрывшиеся шерстью крысята, целый выводок.

«Пожалуйста, простите меня. Пожалуйста, простите меня».

Вдруг она заметила рядом с собой какой-то предмет. Это был наполовину зарытый в землю, покоробленный, обглоданный крысами кейс. Именно его женщина и искала.

«Матерь Божия, прости мне мое богохульство. Моя красавица Консуэло, прости меня. Моя крошка Мария, прошу тебя...»

Вернувшись в дом, Яни побоялась включить свет, в каждом углу ей мерещились тени. Она зажгла свечу, положила на пол кейс с прогнившей от сырости, погрызенной крысами кожей, осыпавшейся при малейшем прикосновении, села рядом.

«Матерь Божия, прости меня».

Время от времени в кромешной предрассветной тьме американец, бывало, поднимался с матраца и незаметно покидал дом. И когда это случилось впервые, Яни, спавшая всегда чутко, незаметно последовала за ним и увидела, как он нырнул под фундамент. А на следующий день он повез ее в супермаркет и дал на расходы стодолларовую купюру. С тех пор, всякий раз, как он выходил среди ночи, Яни ловила в темноте каждый звук, стараясь узнать, лезет ли он под дом, и ей это обычно удавалось.

«Матерь Божия, пожалуйста, прости меня...»

Она водила пальцами по крышке видавшего виды кейса.

«Пресвятая Дева, ты знаешь, это ради детей. Прости меня, умоляю, прости».

Яни мечтала лишь об одном, чтобы содержимого кейса хватило на билеты. Чтобы можно было навсегда покинуть Дог-Бич и добраться до границы. Может, на их счастье, там спрятаны одна или две стодолларовые банкноты. Может, три или четыре. А может, девять или десять.

«Пожалуйста, прости меня, Дева Мария, за мою алчность. Но долг мой увезти отсюда малюток. Прости меня, умоляю».

Билет до Тихуаны стоит шестьдесят тысяч песо. На две или три стодолларовые бумажки она купит три билета на утренний рейс автобуса и еще останется на питание, на покупку кое-чего из одежды и даже на то, чтобы заплатить какому-нибудь негодяю за то, что переправит их через границу, когда через двадцать четыре часа они приедут в Тихуану.

«Умоляю, прости меня».

Она потрогала ржавые запоры — один никак не открывался, и пришлось приложить немало усилий, чтобы справиться с ним.

Сидя на полу, в тусклом свете свечи, Яни снова и снова мысленно возносила молитвы своей святой покровительнице: «Не считай меня алчной, пресвятая Дева, нам необходимо добраться до границы. А для этого нужна всего одна стодолларовая бумажка из этого чемодана, посланного самим дьяволом. Всего одна. — Она перекрестилась. — В крайнем случае две. Большего и желать нечего. Пресвятая Дева, покровительница Гваделупы, не ради себя прошу, ради детей!»

Затаив дыхание, она помолчала минуту, потом, движимая какой-то невесомой силой, открыла кейс. Он был буквально набит пачками денег. Несколько секунд Яни созерцала это богатство, испытывая, как ни странно, горькое разочарование. Она так страстно желала найти в чемоданчике хоть несколько завалявшихся купюр, так истово молила об этом Деву Марию, что при виде целой кучи денег совершенно растерялась. Но когда осознала случившееся, содрогнулась. Это было страшнее, чем очутиться в руках индейца. Сам Бог явил ей свой лик, она уверена в этом. У нее на глазах свершилось чудо: и она, Янира Рейес де Гуэтеррас, сопричастна ему. Ведь в чемоданчике были один или два банкнота, она в этом не сомневалась, как не сомневалась в силе молитвы. Но вдруг в мгновение ока два банкнота превратились в сотни, в тысячи, и Яни вспомнила, как Святой Сальваторе сумел накормить сотни, тысячи людей двумя корзинами рыбы и пятью буханками хлеба.

— Матерь Божия, — шептала она, глядя на пятно света, отбрасываемого свечой, — благодарю тебя.

Звуки собственного голоса вернули женщину к действительности. Ощущение чуда исчезло. У нее задрожали руки, по телу забегали мурашки. «Матерь Божия, ты даровала нам жизнь. Даровала свободу».

— Благодарю тебя, — промолвила она прерывающимся голосом. — Благодарю. — И снова про себя: «Ты подвергла меня испытанию, моя покровительница. Подвергла меня испытанию, и я выдержала его. Ты сочла меня достойной своей милости. Благодарю тебя. Благодарю. Благодарю».

Она попыталась пересчитать деньги, сидя на полу, при свете свечи, но все время сбивалась со счета, так у нее звенело в ушах. Наконец она поняла, что в каждой пачке сто стодолларовых купюр, десять тысяч долларов, поэтому следует сосчитать количество пачек. Но и считая пачки, она тоже все время путалась.

«Благодарю тебя, пресвятая Мария. Спасибо, спасибо, спасибо».

Наконец она поняла: в потрепанном «дипломате» сотни тысяч американских долларов и пересчитывать их занятие бессмысленное.

«Будь благословенна, ты, женщина, и будь благословенен плод чрева твоего — Иисуса».

В том, что свершилось чудо, она нисколько не сомневалась, но за что ей такая милость? Этого она понять не могла.

Яни верила в то, что Дева Мария просила для нее заступничества у Бога, и Бог превратил несколько стодолларовых банкнот в сотни тысяч, что все эти деньги хранились в кейсе, ей даже в голову не приходило. Будь это так, американец, как и любой на его месте, немедленно покинул бы Дог-Бич. Но почему этот дьявол ворвался к ней в жилище среди ночи, издевался, а напоследок еще и изнасиловал ее? Чем больше Яни об этом думала, тем тверже укреплялась в ней мысль, что это был сам Дьявол, принявший обличье человека и замысливший выманить у нее щедрый дар пресвятой Девы Марии. Но она не уступила. И в схватке с силами Зла одержала победу, разумеется, не без помощи пресвятой Девы. Заступница Божия вознаградила ее.

Да будет благословен Иисус, плод чрева твоего.

Яни пошла к воде, чтобы смыть в океане проклятое семя Дьявола.

* * *

Снаружи все еще царил сумрак, хотя с минуты на минуту уже должен был забрезжить рассвет. Стоя у обочины шоссе № 1, Яни заметила в полумиле от себя автобус, следующий первым утренним рейсом на север.

— Доченьки, доченьки, вставайте! — нежно шептала она, тормоша спящих малюток.

Собираясь в путь, она аккуратно сложила содержимое кейса в узелок, длинной полоской материи привязала его к животу, а поверх надела широкое серапе из грубой ткани, так что ее вполне можно было принять за беременную жительницу какого-нибудь сельского района, впервые приехавшую в город.

У сладко зевавшего водителя она купила билеты до Ля-Паза в один конец, расплатившись двадцаткой из кофейной коробки. Лишь когда они окажутся далеко отсюда, в большом городе, где им предстоит пересадка на другой автобус, следующий до Тихуаны, она воспользуется одной из заветных стодолларовых купюр. Но не раньше.

Помимо Яни с дочками в автобусе находился всего один пассажир — старик. Разместившись на заднем сиденье, он уронил голову на грудь и громко храпел. Она уложила девочек по обе стороны от себя на низкой и узкой скамье, а сама, скрестив руки на животе, а точнее — на своей бесценной ноше, плотно прижалась спиной к подрагивавшей стенке автобуса.

«Наисвятейшая из всех женщин, да будет благословенен плод чрева твоего — Иисус, — мысленно повторяла она. — Благодарю тебя, святая Дева, благодарю тебя, благодарю, благодарю».

Робко оглядевшись по сторонам, она быстро перекрестилась и снова прижала руки к животу.

* * *

Стюард — щупленький темноволосый филиппинец в белом жакете — спустился по винтовой полированной лестнице и, пройдя по персидскому ковру, застилавшему салон яхты, приблизился к кожаной кушетке с распростертым на ней человеком в окружении троих обитателей яхты. Высокая белая женщина с хмурым видом взяла, у стюарда чашку с бульоном.

— Мэнни быстро поставит тебя на ноги, — сказал Гарри Чан лежавшему на кушетке Сэлу — а это был он, — пытаясь его утешить.

Поскольку Гарри Чан родился и вырос в Капитолийском Католическом Медицинском центре в Гонолулу и говорил исключительно на пиджн-инглиш[38], речь, его, особенно человеку непривычному, трудно было понять.

— Мэнни был санитаром у контрас, — добавил он в подтверждение своих слов. — Он всех здесь нас лечит, и не только от болезней, но и от душевного расстройства.

Мэнни, молчаливый коротышка никарагуанец, с недовольным видом хлопотал над Сэлом, — его подняли раньше времени. Он продезинфицировал раны на ногах и сейчас накладывал марлевые повязки. То же самое он уже проделал с руками. Сэла вытащили из моря голым. Кожа на руках и ногах висела клочьями, поскольку он взбирался на скользкие, покрытые тюленьим пометом островерхие скалы. Сейчас он, по-прежнему голый, лежал под мягким теплым одеялом. Сэл никогда не думал, что в тропиках океан может быть таким холодным ночью, особенно когда в десять или двенадцать часов кряду приходится карабкаться по скалам, которые кажутся ледяными, находясь при этом по пояс в воде.

— Пожалуйста, дорогой, — ласково говорила женщина, протягивая Сэлу чашку. — Бульон очень полезен. — Ей было на вид лет тридцать пять. Крашеная блондинка, высокая, длинноногая, с великолепной грудью, едва помещавшейся в бикини. Нижняя часть тела обернута полотенцем, завязанным на талии узлом. Она осторожно передала чашку Сэлу, легонько провела ногтями по его предплечью.

— Суп, — да разве это ему сейчас нужно? — проворчал Гарри Чан и направился к бару на противоположной стороне салона.

— Боже мой, провести ночь в океане под открытым небом, карабкаясь по этим проклятым скалам! — Чан сокрушенно качал головой, наливая в огромный бокал «Карвуазье». — Сколько нужно для этого мужества! Не на словах, а на деле!

Невысокий, но крепкий, лет шестидесяти, с сединой на висках и с золотым крестом на груди, Гарри Чан был сейчас в махровом халате, потому что разбудили его на рассвете, когда выловили Сэла из океана, и он даже не успел одеться.

— Вот, — сказал он, поднося Сэлу бокал бренди, — вот что требуется мужчине, чтобы согреться.

Сэл сделал глоток и держал обжигающий напиток во рту. стараясь избавиться от преследовавшего его едкого запаха тюленьего помета. Им был покрыт маленький скалистый островок в океане, в двух милях от берега. Но бренди не перебило ни отвратительный запах, ни мерзкий вкус во рту, а в ушах все еще звенел назойливый лай тюленей.

— Да, чтобы такое выдержать, потребовалось немало мужества. А ведь не великан, — заметил Гарри Чан, всегда страдавший из-за своего роста.

— Итак, ваша шлюпка дала течь и пошла на дно, прежде чем вы успели надеть спасательный жилет?

Сэл отпил, кивнул и снова отпил из бокала.

— Но почему вы не захватили с собой хотя бы дешевенький спасательный круг из стекловолокна, которые сейчас продаются на каждом шагу? — Он брезгливо поморщился. — Судостроение в Америке ни к черту не годится, как, впрочем, и все остальное. Вот уже несколько лет, как центром нашей деловой активности стал Сингапур. — Он взглянул на Сэла поверх очков. — Вы, конечно, слышали о музыкальном комбайне Чана.

«Чан...»

— Дай же человеку отдохнуть наконец, — простонала блондинка. — Ради Христа, Гарри...

Гарри Чан просиял.

— Это моя жена, Дженис, вообразила себя Джуди Холидей. До нашей женитьбы работала в шоу-бизнесе.

У Сэла даже не возникло желания взглянуть на блондинку, но он чувствовал, как она буравит его глазами.

— Вот как, — произнес он наконец, повернув голову в ее сторону.

Она широко улыбнулась.

— Дженис пела и танцевала, — с гордостью продолжал Гарри Чан. — И, надо сказать, просто великолепно.

— Гарри, прошу тебя, Христа ради... — взмолилась Дженис, глядя при этом на Сэла. — Бедняга едва не погиб, а вы тут со своими воспоминаниями.

— Ну вот он и оклемался, верно, сынок? — И, не дожидаясь ответа, Чан снова отправился к бару. Вернулся он с бутылкой коньяка.

— Мы хоть и маленькие, но удаленькие, не так-то просто сломить нас, а, сынок? — Он снова наполнил бокал. — Как тебя зовут?

Сэл взглянул на него снизу вверх и повыше натянул одеяло:

— Чарли. Чарли Паркер.

— Может быть, Чарли, связаться по радио с мексиканской береговой охраной, чтобы поискать твою затонувшую лодку?

Сэл энергично покачал головой:

— Нет смысла. Она ударилась о скалу и разлетелась в щепки. Я сам это видел.

— Ну тогда, Чарли, — Гарри Чан хлопнул себя по бедрам, — ума не приложу, что с тобой делать. Наш маршрут рассчитан на целый год, сейчас мы на полпути. Мы вышли из Сиэтла, бывшего центром моей деловой активности, и пошли на юг вдоль Восточного побережья...

— Гарри, ради Бога...

— Успокойся, дорогая, — добродушно произнес Чан. — Я хочу, чтобы Чарли понял. — И он снова обратился к Сэлу: — Мы прошли весь путь из Акапулько, потом снова вверх, в Кабо, чтобы наловить немного тунца. Теперь собираемся выйти в открытое море. Сначала зайдем на Гавайи, потом по Тихому океану поплывем на юг, к Сингапуру. Я же сказал, что центр моей деловой активности теперь там.

— Да, да, говорил, — холодно ответила Дженис за Сэла.

— Так вот. Чарли, — продолжал Гарри Чан. — Я могу связаться по радио с каким-нибудь судном, идущим в Кабо, и оно вас захватит с собой. На худой конец могу и сам вас туда доставить. Хотя это связано с большими неудобствами, не говоря уже о том, что мы выбьемся из графика. Но если вы желаете, я...

— Видите ли, мистер Чан...

— Гарри!

— Видите ли, Гарри, я, в сущности, бродяга, скиталец. Все, что у меня было, пусть не очень ценное, ушло на дно вместе с лодкой. И если вы не возражаете...

Чан выжидающе смотрел на него.

— ...я охотно поплыву с вами на Гавайи.

Гарри Чан откинулся в кресле и некоторое время оценивающе разглядывал Сэла.

— Если, конечно, у вас найдется для меня место, — поспешно добавил Сэл.

Гарри Чан подался всем корпусом вперед, уперев локти в колени:

— И никто в Мексике не ждет вас?

— Нет, сэр.

— И в Штатах тоже? У вас нет семьи?

Чарли грустно покачал головой:

— Была. Но теперь никого не осталось в живых.

Гарри еще минуту разглядывал Сэла, потом снова хлопнул себя по бедрам.

— Только, Чарли, мой мальчик, учтите, даром на «Джейн Квин» никто не плавает. Надо честно отрабатывать свой хлеб. Что вы умеете?

Мэнни как раз обрабатывал последнюю рану на ноге, и Сэл, поморщась от острой боли, ответил:

— Умею немного готовить.

— Нет, — покачал головой Гарри Чан, — на кухне работают тайваньцы, а они не потерпят чужака. Но ведь вы, как я понимаю, моряк?

Сэл укоризненно взглянул на Чана:

— Моряк-неудачник.

Гарри удивленно посмотрел на него, потом весело рассмеялся:

— Да, да! Что верно, то верно!

Сэл помолчал секунду и наконец выложил свой козырь:

— Вообще-то, сэр, по профессии я пианист.

— Пианист? — воскликнула Дженис, невольно шагнув вперед.

Не глядя на нее, все надо было разыграть очень тонко. Сэл продолжал:

— Всю жизнь этим занимался и наконец решил сделать небольшой перерыв, побродить по свету. — И он одарил Гарри улыбкой. — Так, может, пришла пора снова перебирать клавиши?

— Скажи после этого, Гарри, что я не экстрасенс? — воскликнула Дженис и обратилась к Сэлу: — Хотите верьте, хотите нет, Чарли, но перед тем, как отправиться в плавание, я собрала свои ноты, записи особо популярных песен, словом, все, все, все, что сохранилось со времен моей актерской деятельности. — Она торжествующе улыбнулась. — Было у меня какое-то предчувствие. Ну разве я не экстрасенс?

— Но... но ведь на яхте нет пианино, — заметил Гарри.

— Купим в Гонолулу. Маленький электронный инструмент. — Она улыбнулась Сэлу. — Уверена, вы с ним великолепно справитесь.

Сэл все еще не решался на нее взглянуть.

— Да, да, — поспешно заметил Гарри Чан, готовый на все, лишь бы порадовать жену, которую считал совершенством. — Ты снова будешь петь и танцевать. Это так приятно. Дженис невероятно талантлива, — обратился он к Сэлу. — Не выйди она замуж, непременно стала бы звездой.

— Вот уж непременно, — иронично заметила Дженис, хотя глаза ее светились радостью. — Впрочем, я хорошо чувствую ритм. По крайней мере, так сказал мне дирижер оркестра в «Сандз».

Мэнни закончил наконец свои манипуляции с ногами Сэла, сложил инструменты и собрался уходить.

— Послушайте, — сказал Гарри Чан, — мы обсудим все через несколько дней. Вам надо отоспаться и прийти в себя. Нельзя забывать, через какие вам пришлось пройти испытания. — Он осторожно коснулся руки никарагуанца: — Мэнни, проводи в каюту нашего...

Дженис чуть слышно кашлянула, и, не глядя на нее, Сэл понял, что она выразительно смотрит на Гарри и что с этого момента его статус на яхте изменится: из членов команды он будет переведен в разряд пассажиров.

— Яхта обошлась мне в полтора миллиона, — рассказывал Гарри Чан Сэлу, когда они спускались вниз по длинному, обшитому деревом коридору. Мэнни одной рукой поддерживал Сэла за талию, а другой — за руку, лежавшую у него на плече. — Сто сорок два фута по периметру, запас хода — три тысячи пятьсот миль. Команда из восьми человек. Есть еще двенадцать спальных мест. — Гарри остановился у одной из полированных дубовых дверей, — А теперь еще организуем и собственное шоу. — Он крякнул от удовольствия и распахнул дверь. — Прошу. Это самая большая каюта, если не считать нашу с Дженис. Пока на яхте просторно, но после Гавайев начнется настоящее столпотворение. — Он произнес это не без удовольствия. — У нас уйма друзей в Гонолулу.

Никарагуанец помог Сэлу перешагнуть порог каюты, подвел к кровати и усадил. Сэл почувствовал невероятную усталость и головокружение.

— Послушайте, Чарли, — Гарри Чан ласково коснулся плеча Сэла, — прежде всего надо как следует отоспаться, сынок. Просто... просто отоспаться.

После того как Гарри Чан и никарагуанец ушли, Сэл еще некоторое время сидел, любуясь убранством каюты. «Какой же это безумный и страшный мир». С этой мыслью он заковылял к окну, огромному, квадратной формы, с металлическими рейками и шпингалетами. Настоящему окну, а не иллюминатору, какие бывают на морских судах. Он смотрел на спокойные воды Тихого океана и вспоминал, что ему довелось пережить накануне, когда он метался под водой, стараясь уйти подальше от берега, где пули, вздымая фонтаны брызг, решетили воду, подобно маленьким торпедам. Соленая вода попадала через нос в горло всякий раз, когда он выныривал, чтобы набрать в легкие воздуха, совсем как в детстве на озерах вблизи Нью-Орлеана, где он рыбачил вместе с отцом. Удочка плясала в руке подвыпившего отца, то и дело цепляясь за какую-нибудь корягу, и чтобы отцепить ее, приходилось нырять. Сэлу казалось, что он все еще слышит яростный лай тюленей. Его соседство было им явно не по нраву. Волны захлестывали его, когда он, раздирая до крови руки и ноги, карабкался по скалам, покрытым зловонным пометом, чтобы укрыться в конце крошечного островка от тех, кто остался на берегу и палил из автоматических пистолетов.

От Сэла не ускользнуло, что его забинтованные, сжимавшие край одеяла руки сильно дрожат.

В ту страшную ночь волны обрушивались на островок, грозя унести Сэла в открытое море. В конце концов его замерзшие, онемевшие от напряжения руки, цеплявшиеся за скалу, разжались, и его смыло волной.

Казалось, он барахтался в воде целую вечность, а когда начал выбиваться из сил и успокоение на дне океана стало желанным, в этот самый момент из предрассветной мглы прямо на него выплыл белый корпус «Джейн Квин», и стоявший у руля маленький китаец бросил ему спасательный круг.

Сэл вернулся к кровати, сел на край. Очень хотелось выпить и закурить, но как это сделать? Он плохо соображал и ничего не мог придумать.

«Китаеза был прав. Я хоть и маленький, но очень выносливый». Сэл теперь знал, что не так-то легко его убить. Совсем даже наоборот.

Если увидишь, что я иду, -

Отойди лучше прочь.

Многие не отошли,

И многие погибли.

И еще он знал, что хочет жить. Он больше не мечтал о славе, он переболел ею. Его профессиональное "я", стремление к богатству, известности, почитание — все это сущая глупость, мальчишество, что-то вроде вечной любви к одной-единственной женщине. Он принял за такую любовь безумную страсть, не оплодотворенную истинным чувством, и сейчас не осталось в его душе ничего, кроме решимости жить, существовать, выжить.

С этими мыслями Сэл осторожно, чтобы не разбередить раны, лег в постель и поплотнее закутался в одеяло, потому что по-прежнему оставался голым. Он даже не вспомнил о полумиллионе долларов, зарытых под домом мексиканки, а если и мечтал о чем-то, так только о немецком «люгере», о том, чтобы снова ощутить в руке его тяжесть. Это придало бы ему уверенности. Оружие ему просто необходимо.

Он вздохнул и закрыл глаза. Сквозь сомкнутые веки утро казалось серым, безрадостным. Дверь тихонько отворилась, и, даже не открывая глаз, Сэл догадался, кто вошел.

Примечания

1

Косяк — сигарета с наркотиком.

2

Вторник на масленой неделе — народный праздник.

3

Red — красный (англ.).

4

Домо — спасибо (яп.).

5

По установившейся традиции слово senior применительно к Италии переводится синьор, а применительно к Испании и Латинской Америке — сеньор.

6

Крузейро — денежная единица Бразилии.

7

Сентаво — мелкая денежная единица Бразилии.

8

Амилнитрат — наркотик.

9

«Сигрем севен» — сорт виски.

10

Ксенофоб — человек, ненавидящий иностранцев.

11

Выходец из Нью-Орлеана, Сэл считает себя южанином, называя северян «янки» (так называли солдат Северной Америки во время Войны за независимость, 1861 — 1865).

12

В Америке презрительное прозвище итальянцев, испанцев, португальцев.

13

Спинет — музыкальный инструмент, типа клавесина небольшого размера, предшественник фортепьяно.

14

Макона — семена травы с наркотическим эффектом.

15

Арпеджио — исполнение звуков аккорда не одновременно, а вразбивку.

16

Моя любовь (нем.).

17

Спасибо (ит.).

18

Да (ит.).

19

Первый (ит.).

20

Capo — глава банды, входящий в синдикат гангстеров (американский воровской жаргон).

21

«Кислая капуста» — так презрительно называли немцев.

22

То produce — английский глагол, от которого происходит слово, означает «производить».

23

Что с вами, сеньор? (исп.)

24

Дог — собака (англ.).

25

Понятно? (исп.)

26

Друг (исп.).

27

Само по себе, по сути (лат.).

28

ПУЛА — аббревиатура полицейского управления Лос-Анджелеса.

29

Бибоп — разновидность джазовой музыки.

30

Спасибо, сеньор Эрик (исп.).

31

На какую? (исп.)

32

Ешьте завтрак (исп.).

33

А кто его знает? (исп.)

34

Молчать, шлюха... ясно? (исп.)

35

Я не понимаю, сеньор! Ничего не понимаю! (исп.)

36

Где деньги? (исп.)

37

Прошу вас, сеньор (исп.).

38

Пиджн-инглиш — англо-китайский гибридный язык, для которого характерно искажение морфологического и фонетического облика слова.

Content

Марсель Монтечино
Высокая ставка

Пролог Февраль — Гольфстрим-парк — Халлендейл, Флорида

Книга первая Февраль — Нью-Орлеан

Книга вторая Неаполь — 1919

Книга третья

УОКЕГАН, ИЛЛИНОЙС — ИЮНЬ

ВИНДЗОР, ОНТАРИО — ИЮЛЬ

Книга четвертая «Антония». Северная Атлантика — октябрь

Книга пятая

РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО — НОЯБРЬ

КАННЫ — ЯНВАРЬ

ЗЕРМАТТ — СЕНТЯБРЬ

ЛОС-АНДЖЕЛЕС — ФЕВРАЛЬ

Эпилог Като Сан-Лукас — август

Примечания