Роже Мож

Дикари

Часть первая

Галл в Риме

Глава 1

Жнецы Суллы

Августовское солнце клонилось к закату. По склону холма с оставшимися несжатыми колосьями медленно продвигались запряженные по-галльски бычьи упряжки, которые толкали перед собой четыре жатки[1]. В конце долгого трудового дня, начавшегося еще на рассвете, усталость овладела не только людьми, но и животными.

И Сулла уже слышал прерывистое дыхание его быков и видел, как розовая пена выступает на их мордах. Он подумал, что уже пришло время отдать приказ об окончании работ.

Он повернулся к трем другим упряжкам, чтобы в последний раз полюбоваться четко разыгранным действием, в котором участвовала группа из его рабов, мужчин и женщин, действовавших как солдаты на поле боя. Погонщики быков заставляли могучих животных держать прямую линию, жнецы ловко подхватывали тяжелые охапки колосьев по мере того, как они падали с жаток, а вязальщицы, женщины и девушки, принимали их и связывали в идеально ровные по толщине снопы пеньковыми веревками, которые они четко размеренными движениями выдергивали из мотка, перекинутого через загоревшие под летним солнцем плечи.

На их пыльных лицах, исчерченных бороздками от стекающего пота, лежала печать усталости, но, как только они чувствовали на себе взгляд хозяина, они начинали улыбаться.

Лишь только на один час они прервали работу, в самое жаркое время дня, чтобы съесть овсяные лепешки и жареную свинину, принесенные веселой стайкой детей из фермы, черепичная крыша которой просматривалась внизу. Однако Сулла знал, что все эти босые мужчины и женщины будут работать по жнивью до тех пор, пока не упадут от усталости, их руки будут кровоточить от порезов пеньковой веревкой. Но жалоб их никто не услышит, и не потому, что смерть на работах была уделом рабов, а потому, что они были его рабами.

Бывший галльский офицер-легионер брал их в плен одного за другим в битвах, начиная с Паннонии и кончая Персией, присоединяя к своей доле военной добычи. Взгляд Суллы встретился со взглядом Тоджа, который управлял ближайшей к нему жаткой. Когда-то, пять лет назад, под крики, оповещавшие об окончании битвы, он приставил лезвие своего окровавленного меча к горлу Тоджа. В боку галла уже торчало копье, которым перс успел проткнуть его, перед тем как упасть.

Сулла нажал на лезвие, уже готовый перерезать сонную артерию, ожидая только, что поверженный враг попросит пощады. Но Тодж был слишком горд для того, чтобы вымаливать себе жизнь, и смотрел на Суллу с презрением. И тогда Сулла отвел свой меч... А потом и он, истекая кровью, упал на колени перед распростертым варваром. Два воина из его центурии, видя что командир их ранен, с мечами наголо устремились к персу, чтобы прикончить его. Но Сулла крикнул им, чтобы того не трогали.

И каким же хорошим жнецом стал Тодж спустя столько времени...

Сулла прицокнул языком, чтобы остановить своего быка, и того не пришлось долго упрашивать — он остановился как вкопанный, дрожа всем телом. Бык замычал, и этот протяжный рев подхватили другие животные, тоже окончившие работу.

Рабы ловили каждый жест хозяина, думая, что речь идет о перерыве, но Сулла поднял руку вверх, что означало конец работам. Некоторые сразу бросились на землю, покрытую колким жнивьем, в то время как Тодж оперся на оглоблю своей жатки, чтобы не упасть. Сулла смотрел на солнце, светившее над холмом. Оставалось еще два полных часа светлого времени, но сиреневатый цвет неба обещал назавтра снова хорошую погоду на весь день. Не было смысла заставлять людей и животных выбиваться из сил, чтобы закончить жатву до наступления ночи.

Прекратилось одуряющее скрипение срезаемых ножами жаток колосьев. На холме слышалось только шуршание снопов, укладываемых в большую повозку, восклицания женщин, которые их подавали, зная, что это последняя работа на сегодня, и крики жаворонков, перекликавшихся над еще не скошенной частью поля.

Сулла стоял выпрямившись возле своей жатки, чувствуя, что все его тело под легкой льняной блузой мокро от пота. Он опустил руку в карман на груди и вытащил несколько ягодок калины, которые он любил жевать. Эту привычку он приобрел после того, как оставил армию и перебрался в поместье, и она дополняла его образ молчаливого силача, скупого на слова, во всех случаях жизни сдержанно относившегося к людям и событиям. По крайней мере, внешне...

Дети, заснувшие в тени большого вяза на обочине дороги, к которому Сулла привязывал свою лошадь, проснулись от этой тишины и заспешили к взрослым с кувшинами холодной воды. Шумно заспорили о том, кому принадлежит почетное право дать напиться хозяину, но Сулла взял кувшин из рук самого младшего. Остальные бросились к жнецам, своим родителям. Они, дети рабов, также способствовали процветанию поместья. Их было много, и они были здоровы, как бывают здоровы ягнята, поросята, цыплята и телята.

— Проследи, чтобы все вернулись, — приказал Сулла Тоджу. — И скажи, чтобы затопили термы, — пусть все выкупаются.

Потом он направился к вязу, оседлал своего коня и поехал по дороге, ведущей к поместью Патрокла, своего соседа, который, проиграв целое состояние в Лугдунуме[2], распродавал свое имущество: рабов, стада, повозки. Патрокл собирался уезжать в Рим, где его ожидали дядя и возможное наследство. Дядя и приказал ему оставить Галлию и переехать к нему, придя к заключению, что его племянник обойдется ему дешевле, если будет находиться под его надзором в столице, а не в этом отдаленном имении, которое он сам же и купил ему несколькими годами раньше в надежде заинтересовать этого мота чем-то полезным для своей семьи и империи.

Патрокл лежал на носилках, с избытком инкрустированных перламутром, перед входом в виллу, и обмахивался опахалом, сделанным из перьев страуса.

— Сулла! — воскликнул он своим фальцетом при виде въезжающего на гельветской лошади галла. И всадник, и его конь были коренастыми и мускулистыми. — Ты приехал слишком поздно! Я продал всех рабов Мемнону... Пеняй на себя! Ты совсем нас забыл! Манчиния изнывает без тебя. Неужели так трудно заехать к соседу!

Манчиния, красивая, крупная и полная южанка, была женой Патрокла, и римлянин уже не раз пытался толкнуть ее в объятия Суллы, чтобы самому свободно развлекаться с мальчиками во Вьенне[3] или Лионе.

— Клемния! — закричал Патрокл, обернувшись на своих вышитых подушках к атрию виллы, в котором просматривалась колоннада и фонтанчик. — Пойди и скажи своей хозяйке, что приехал наш друг Сулла и что надо сделать все возможное, чтобы задержать его до ужина!

Сулла разглядывал рабов Патрокла, собравшихся во дворе с упакованными пожитками и детьми. Толстый Мемнон, греческий работорговец, возлежал в своем карпентуме, большой повозке для путешествий с кожаными занавесками. Напротив него расположился на корточках секретарь. Он был занят составлением по всем правилам, на восковых дощечках, актов о продаже.

— Садись! Садись же! — повторял Патрокл с нетерпением, видя, как одна из служанок несла из атрия скамеечку. — О боги! От тебя несет как от козла! Ты что, как обычно, работал вместе со своими рабами?

Сулла уселся, продолжая жевать калину, а Патрокл ощупывал рукою его мускулы и вздыхал:

— Какая мощь! Какой атлет! Вас, галлов, природа одарила силой с рождения. Вы переживете нас всех, а Лион скоро станет столицей империи!

— Сколько грек дал тебе за твоих рабов? — спросил Сулла, который своим невозмутимым видом противостоял как говорливости, так и назойливым прикосновениям соседа.

— За все и восьмидесяти сестерциев не дал. Мошенник приехал сегодня утром, в одиннадцатом часу, и мы до сих пор все торговались с ним!

Сидя на вощеной деревянной скамейке, Сулла окинул взглядом знатока человеческое стадо, сбытое Патроклом. В основном это были галлы, хорошо кормленные и неплохо одетые. Патрокл был человеком расточительным и взбалмошным, но хорошим хозяином, и он не позволял, чтобы с его рабами, как и с лошадьми и быками, обращались плохо и содержали в грязных конюшнях и помещениях. Манчиния, его супруга, разгневавшись за испорченный соус или капельку украденных духов, назначала порку своим кухаркам или служанкам. Но при виде детины, перевязанного кожаными ремешками, являвшегося для выполнения поручения, обычно отменяла порку.

— Не намного он и обокрал тебя, — бросил Сулла, вытаскивая палочку калины, застрявшую между зубами.

Уже пережеванные ягоды он щелчком бросил на землю и стал искать в кармане своей блузы следующую порцию. Затем бывший офицер-легионер добавил:

— Ну, скажем, ты потерял тридцать процентов. Но тебе удалось сразу продать. И, кроме того, через несколько дней цены упадут. Кай Вар сокрушил германцев на Дунае, и скоро сотни тысяч пленников появятся на рынках Галлии и ее Цизальпинской области...[4]

— Так Вар победил германцев! Откуда тебе известно? Ты всегда все узнаешь раньше всех!

Сулла пожал плечами:

— Армейские курьеры останавливаются у меня.

— Эта греческая свинья! — воскликнул римлянин. — Если бы он знал то, что знаешь ты, он бы меня обобрал!

— Возможно, — улыбнулся Сулла.

— Почему ты не покупаешь мои земли? — спросил Патрокл. — Я продам тебе их в рассрочку на твоих условиях. Ты человек слова, тебе можно полностью доверять. Если к твоим угодьям добавятся мои, то у тебя будет великолепное имение!

Сулла покачал головой:

— У меня и так достаточно.

Он произнес это как-то безразлично, неожиданно сам осознавая то, что тщательно скрывал долгое время: он скучал в своей замечательной усадьбе, где все было так хорошо устроено и где ему так преданы рабы, которых он научил обращению с рабочими быками и лошадьми. А ведь это были люди, которые, как и перс, до встречи с ним могли только управлять боевыми колесницами. Персы были лучшими лучниками в мире. Он сделал из них превосходных погонщиков. Неужели именно это и наскучило ему? То, как эти хищники превратились в овечек, и то, как мирные поля, заход солнца над скошенным жнивьем, смех детей, несущих прохладные кувшины, заменили собой другие звуки, оглушительные звуки сражений: звон клинков, предсмертные хрипы людей и ржание разгоряченных коней?

Он почувствовал, что наблюдательный Патрокл следит за ним с любопытством, как будто видит его насквозь. Был ли Сулла не уверен в себе? Почему он живет один? Патрокл знал, что его сосед полюбил и взял в наложницы сестру одного из своих персидских пленников, которая добровольно последовала за своим братом. Она забеременела и умерла при рождении ребенка, который ненадолго ее пережил.

Сулла прервал внутренний монолог своего соседа-римлянина:

— Я приехал, чтобы купить у тебя повозки!

У Патрокла были великолепные дубовые повозки, подлинные шедевры галльской техники, сделанные редонцами[5], лучшими мастерами в империи. Когда римляне, считавшие себя самыми передовыми, вошли в Галлию, то спеси у них поубавилось. В плотницких работах, столярном ремесле, производстве стекла и обработке металлов галлы превосходили их. Окна в римских домах представляли собой деревянные ставни. Галльские же окна были застеклены. И это было совсем уж смешно, когда римляне в бане спросили у раба, протягивавшего кусок мыла, для чего это. Они такого никогда не видели. И как не забыть тот момент, когда солдаты Цезаря буквально остолбенели, увидев жатки, давно используемые галлами, в то время как римляне по-прежнему собирали урожай косой и серпом.

Патрокл, только что обустроившись в своем поместье, на те деньги, которыми снабдил его дядя Вителлий, заказал эти повозки у бродячего торговца. Торговец ходил по поместьям и представлял изделия (уменьшенные модели) бретонских мастеров. Это была удачная сделка.

У Суллы же повозки совсем развалились.

— Они твои! — воскликнул Патрокл, еще раз ухватившись за мускулистую руку соседа. — Какой может быть торг между друзьями! Скажи свою цену. А я заткну уши!

И в довершение своих слов он смешно изобразил, как он это сделает.

— За каждую большую — две тысячи сестерциев, — объявил Сулла. — За маленькие — от пяти до трех сотен, в зависимости от состояния...

Патрокл убрал руки от ушей и дал понять, что сплутовал и что слышал цифры, произнесенные Суллой, а потом приблизил свое лицо к лицу соседа и прошептал:

— За эту цену я отдам тебе и Манчинию в придачу! — Тут он залился смехом.

Из атрия к ним вышла его жена, нарумяненная и надушенная; ее великолепная грудь нескромно просвечивала сквозь прозрачный корсаж — сама Юнона во плоти.

— Сулла! — проворковала она. — Верить ли своим глазам? Ты здесь, в нашем скромном жилище! Клянусь Венерой, ты еще более привлекателен, такой грязнулька, немытый! Я отправлю тебя к девушкам, и они помоют тебя и сделают массаж! Ты не уйдешь от них живым... Мы возвращаемся в Рим, и ты — единственный, о ком я буду думать с сожалением. — Она зевнула и продолжила: — Скука смертельная, я проспала весь день, и опять спать хочется. — Она приблизила рот к уху галла и добавила: — С тобой. — Она засмеялась: — Патрокл ничего не слышал!

— Почему бы тебе не поехать с нами в Рим? — спросил Патрокл. — Я приглашаю тебя к моему дяде! Он будет счастлив принять такого героя-легионера, как ты! Не могу поверить, что ты никогда не был в Вечном городе! А может, ты поедешь с Манчинией, как только ты закончишь жатву? Ты мог бы сопровождать ее в путешествии. А я к вам присоединюсь дней через пятнадцать, как только улажу все оставшиеся дела...

— Да! Да! — вскричала Манчиния, усаживаясь на скамейку рядом с Суллой и обнимая его за плечи. — Соглашайся! Соглашайся, Сулла! Мы поедем самой длинной дорогой... А за это время драгоценный супруг успеет развратить малыша Ксантия, этого маленького танцовщика, которого он подобрал на прошлой неделе в одном из театров Вьенны! Это он называет улаживать дела...

— Не слушай ее, Сулла, я тебя прошу... Она все по себе меряет! — прервал ее Патрокл. — Хочет, чтобы я забыл, как застал ее вчера во время сиесты в постели с Клемнией. Они разбудили меня своими криками, похожими на мычание телок во время спаривания!

Но Сулла больше не слушал. Всякий раз, когда он приезжал к ним в гости, Патрокл и Манчиния обменивались подобными репликами. Галл смотрел, как повозка с кожаными занавесками греческого торговца, в которую была впряжена четверка лошадей, проехала портал усадьбы и выехала на дорогу.

Толпа мужчин, женщин и детей двинулась за тяжелой повозкой, вслед за торговцем рабочим скотом с его походной мебелью, восковыми дощечками и ящиками, полными мешочков с монетами. Эти мужчины и женщины, которые проработали в имении столько лет, и малыши, которые здесь родились, теперь уходили по дороге, навстречу неведомой судьбе...

У входа в атрий стояли в молчании служанки Манчинии и слуги Патрокла и наблюдали за этим исходом, в котором могли бы принять участие, если бы хозяин и хозяйка не решили увезти их с собой в Рим. Таков удел рабов — безропотное подчинение превратностям судьбы.

Но по-иному вела себя девочка лет четырнадцати. Она горько плакала. Сулла заприметил ее, когда она очутилась позади рабов, последовавших за повозкой и уже пересекших ворота усадьбы. Девочка обнимала очень старую женщину, сидевшую на низком трехногом табурете, какие обычно используют при дойке коров. Вначале никто не видел старуху в толпе, которая ждала сигнала к отправлению, а теперь она сидела посреди двора одна, с плачущей молоденькой девушкой, которая стояла перед ней на коленях.

— Что это за старуха? — спросил Сулла у Манчинии.

— Ходячий монумент! — отшутилась владелица виллы. — Ей, должно быть, лет сто. Она уже жила здесь, когда мы купили имение. И еще жива и доит коров.

— Грек не захотел ее покупать, — добавил Патрокл. — Он сказал, что она будет всех задерживать, да и наверняка помрет во время дороги. А знаешь, что она ему ответила? «Увидим, доживешь ли ты до такой старости, как я! И потом, это ты будешь всех задерживать из-за своего веса, когда войдешь в лодку Харона»[6]. Все засмеялись, а грек пришел в ярость. «Если бы ты не была такой старой, я бы приказал тебя отстегать», — сказал он ей. "Ты ведь не захотел купить меня! — возразила она. — Так по какому праву ты хочешь отстегать меня? Ты слишком скуп, грек из греков, чтобы заплатить хотя бы асс[7] за дубление кожи с моей старой задницы!"

Патрокл засмеялся, вспомнив об этой перепалке, имевшей место во время послеполуденных торгов с Мемноном.

— А кто эта малышка, которая не хочет уходить? — продолжал расспрашивать Сулла, видя, как один из слуг Мемнона вернулся к порталу, чтобы позвать отставшую девочку. — Кто она?

— Ее отец и мать умерли в тот год, когда свирепствовала эпидемия оспы. Она не хочет покидать место, где похоронены ее родители.

У девочки, лицо которой сейчас было искажено отчаянием, были большие черные глаза и длинные волосы, собранные в узел.

Сулла вытащил изо рта палочку от калины и незаметно нахмурил брови. Слуга грека тянул за собой девочку, которая больше не плакала, боясь кнута, который мужчина держал в руке. Старуха же продолжала сидеть на своем табурете, и на ее морщинистом лице ничего нельзя было прочесть.

Сулла поднялся с деревянной скамейки.

— За сколько ты продал ее греку? — спросил он у Патрокла.

Римлянин сделал неопределенный жест:

— Я как следует не помню. Может быть, за триста сестерциев... Да, точно, за триста сестерциев! Эта девочка умеет только ухаживать за овцами. Она даже не научилась готовить. Да что это с тобой? — удивился Патрокл, увидев, что Сулла уже спускается по ступенькам крыльца. — Эй! Ты ею интересуешься? Почему тогда ты не приехал сегодня утром? Я бы преподнес ее тебе в подарок! А теперь она принадлежит греку и записана в акте о продаже...

Манчиния уже вцепилась в руку галла и умоляла:

— Сулла! Не уезжай! Останься обедать с нами! Любая из моих девушек проведет с тобой ночь, тебе не нужна эта маленькая худышка, у которой даже нет груди! Ты действительно невыносим!

Сулла обернулся и улыбнулся ей:

— Не беспокойся обо мне. Я приеду к обеду завтра. Вот закончу жатву, и тогда я смогу выпить столько же вина, сколько твой муж и ты. Привет тебе, Патрокл! Я привезу тебе деньги за повозки.

— Галльский дикарь! — прокричала Манчиния. — Он даже не обнял меня на прощанье.

* * *

Повозка Мемнона ехала вдоль высокой каменной стены, за которой раскинулись сады Патрокла, за ней в полном молчании следовали пешие рабы. Солнце уже было у самого горизонта, отбрасывая последние лучи не сиреневом небе. Сулла догнал повозку на лошади, на которой он ездил без седла, в одной галльской браке[8], вытертой от полевых работ. Торговец полулежал на кожаных подушках, выставив вперед огромный живот и раздвинув ноги, и ел кисло-сладкие корнишоны из алебастровой чаши, которую держал его раб-секретарь.

— Привет, грек! — сказал Сулла.

— Привет, крестьянин!

Именно так и выглядел бывший офицер-легионер после тяжелого рабочего дня, в своей домотканой одежде, напоминавшей одежду его рабов.

— Ты тоже едешь во Вьенну? — продолжал грек. — Отдай свою лошадь моим людям и садись ко мне: сыграем с тобой партию в кости.

Сулла выдавил из себя подобие улыбки и еле заметно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Мне недалеко ехать, и боюсь проиграть тебе. Да и надо мне закончить жатву.

У торговца живот затрясся от смеха.

— Случается, что и я проигрываю, а ты что думал, крестьянин!

— Ты можешь заработать деньги другим способом, — продолжил галл. — Я перекуплю у тебя одну из девушек, которых тебе только что продал Патрокл.

— Смотри-ка! — бросил осторожный грек. — Почему же ты не приехал купить ее раньше меня — ты же местный?

— Я был занят в поле. Ведь мы работаем целый день. А не время от времени, как торговцы скотом или рабами...

— Ого! — изумился грек. — Вот как! Вы, мужики, все одинаковы! Вы считаете, что только вам одним тяжело зарабатывать на жизнь... Посмотри! Солнце садится, все крестьяне вернулись к себе домой и собираются ложиться спать со своими женами или женами своих рабов. А я? Я работаю, и мой секретарь готов в любую минуту взять стиль[9], чтобы составить акт о продаже. Прежде всего скажи, о какой девушке идет речь? О крупной блондинке? Эта бретонка знает, как принять роды у коровы и как ухаживать за больными кобылами. Я тебя предупреждаю, что она дорого стоит. У меня есть на нее покупатель за Лугдунумом. Там в имении одних коров только две тысячи и выращивают самых красивых лошадей этой области Галлии. У Сервия Акризия, знаешь его?

— Знаю, — сказал Сулла. — Но не она меня интересует. За своими животными я ухаживаю сам.

— Я так и подумал, — сказал грек, бросив иронический взгляд на одежду галла и его грубые кожаные сандалии на ногах, свисавших по бокам гельветской лошади.

— Та девушка ничего не умеет делать. Это всего лишь четырнадцатилетняя малышка, которая занимается птицей и овцами.

— А! — воскликнул толстый торговец. — Брюнетка с красивыми волосами?

— Да, да, — согласился Сулла.

Грек, конечно, запросит непомерную цену, но, судя по тому, как начался разговор, иного быть и не могло. Сулла видел, что грек раздумывает, подсчитывая, на сколько можно обобрать простака, который вот так бросается прямо в пасть волку.

— Какая досада, — бросил он наконец. — Она не продается.

— Действительно досадно, — сказал Сулла не сразу, затягивая паузу: в тишине слышались лишь топот копыт и скрип колес повозки.

Толстяк поднимал планку до самой высокой отметки, намереваясь хорошенько почистить клиента.

Он посмотрел на Суллу насмешливо и спросил с любопытством:

— А она нравится тебе, эта малышка?

— Я же сказал, что хочу ее перекупить.

— Ты не ответил на мой вопрос, — заметил Мемнон. — Я хочу спросить: она нужна тебе, чтобы ухаживать за птицей, или для других вещей, скажем более личных?.. — И он засмеялся в конце фразы. Потом продолжил, потому что галл ничего не ответил: — У тебя есть вкус. Представь себе, что у меня возникли те же идеи. Ты знаешь толк в земле, в кормах, может быть, еще в животных, но ты должен признать, что я разбираюсь в мужчинах и женщинах... У каждого свое ремесло, правда? Эта малышка очень хорошо сложена. Она будет очень красивой через два-три года. Я обучу ее танцам, и игре на флейте, и еще тому, чему ты сам хочешь ее научить, если я правильно тебя понял. И когда она усвоит все, что надо, я отправлю ее в Рим к моему компаньону, который содержит там крупное заведение. Он извлечет из этого максимальную выгоду.

Сулла продолжал ехать рядом с повозкой, ничего не отвечая, потом он внезапно сказал:

— Ты ошибаешься. Я не думал об этом. Но теперь мне понятно, в чем заключен твой интерес, и ты имеешь право защищать его, как считаешь нужным... А сколько будет стоить малышка, когда станет такой, как ты мечтаешь?

— В Риме, если ее с умом продать сводне в возрасте семнадцати лет, — десять тысяч сестерциев. Может быть, пятнадцать, если приглянется какому-нибудь шестидесятилетнему толстосуму. Многие в этом возрасте нуждаются в молоденьких, способных разбудить в них то, что ослабевает с возрастом...

Мемнон захохотал, откинувшись на кожаные подушки. Сулла дал ему время посмеяться, а потом прервал:

— Согласен на десять тысяч.

Он произнес это бесстрастным тоном, в глубине души называя себя глупцом. Десять тысяч сестерциев за эту маленькую дурочку! Снова к нему пришло ощущение того, что ему надоела жизнь зажиточного земледельца и что он был готов выкинуть невесть что, лишь бы развеять свою тоску.

Мемнон больше не смеялся. Он остановил на галле изумленный взгляд.

— Это несерьезно, — бросил он.

— Совершенно верно, — иронически согласился Сулла. — Но что сказано, то сказано.

Мемнон недовольно пожал плечами:

— Ничего не было сказано! Я сказал тебе вначале только то, что не хочу ее продавать. Я хочу оставить малышку для себя, если уж хочешь знать все. Этой ночью, когда я приеду к себе во Вьенну, я прикажу ее хорошенько отмыть, чтобы отбить куриный и овечий запахи, и тогда я займусь ею... — Он подождал некоторое время, потом перешел на деловой тон, на этот раз без всяких шуток: — Только не она. Если ты хочешь другую девушку, скажи мне какую, и я назначу умеренную цену.

— Спасибо, — сказал Сулла. — Но меня интересует именно она.

Они продолжали двигаться рядом. Грек первым нарушил молчание.

— Послушай! — сказал он. — Если малышка задела тебя за живое, то могу кое-что предложить. Я велю остановить повозку и выйду из нее; ее к тебе приведут, вы подниметесь внутрь. А ты дашь мне тысячу сестерциев и лишишь ее девственности. Я оставлю тебя с ней на полчаса. Так ты получишь все, чего хотел, и не будешь ни о чем жалеть. Что до меня, то этот момент мне неинтересен. Предпочитаю, чтобы кто-нибудь другой потрудился до меня, я люблю ходить по проторенной дорожке. Честное предложение, не так ли? Если у тебя нет с собой денег — не важно. Ты подпишешь мне дощечку. У тебя конечно же есть банкир во Вьенне, как у всех в этой дыре? Скажи, ты согласен, крестьянин? — игриво заключил он.

— Согласен, — сказал Сулла. — А теперь пошел ты к черту.

Галл бросил это жестким голосом, и его слова прозвучали как пощечина.

— Ну-ка! Потише! — воскликнул Мемнон. — Что это за манеры? Сам немытый — и туда же, других учить! За кого ты меня принимаешь? Ты знаешь, кто я во Вьенне и Лионе?

— Я очень хорошо знаю, кто ты и во Вьенне, и в Лионе, и в других местах, — спокойно сказал Сулла.

На секунду он почувствовал, как ярость поднимается в нем, но призвал на помощь все свое хладнокровие. Бедная девчушка плакала, потому что не хотела разлучаться с манами[10] своих родителей!

Грек открыл было рот, чтобы возразить, но Сулла перебил его:

— Я знаю также, чем ты занимаешься помимо рабов...

— Следи за своими словами, мужлан! — закричал тот. — Я подам на тебя жалобу претору[11] Вьенны, если ты будешь меня оскорблять!

— Я тебя оскорбил?

— Ты собираешься это сделать! Я честный торговец и нахожусь под защитой всех патрициев области, которые являются моими клиентами, а то и просто должниками! Если ты скажешь еще одно слово в присутствии моего секретаря, то я возьму его в свидетели против твоих клеветнических обвинений, и тебя приговорят к выплате крупного штрафа!

Сулла покачал головой:

— Будет лучше, если твой секретарь выйдет отсюда. По крайней мере, он не будет в курсе всех твоих незаконных и нечестных делишек...

— Берегись, крестьянин! — пригрозил Мемнон. Грек вдруг замолчал, подумал мгновение и приказал рабу: — Спускайся, болван! Дай мне поговорить с этим грубияном. Давай, пошел! И не отходи больше двадцати шагов от повозки...

— Так-то лучше, — сказал Сулла. — Ты становишься благоразумным!

Раб-секретарь спрыгнул с повозки и пошел по дороге на достаточном расстоянии. Галл начал:

— В день июньских календ[12] ты купил двадцать три быка с бойни, которые были украдены неделей раньше из окрестностей Отена. Ты перепродал их гельвету, который занимается такого рода сделками в Лугдунуме.

— Очень хорошо, — произнес толстый грек. — Не стесняйся... Только сперва докажи!

— Это просто, — лаконично продолжил Сулла. — Ты переправил их следующей же ночью на пароме через Рону, около Бибракты...[13]

— Ты что, был там? — ухмыльнулся Мемнон.

— Не я, но один из моих бывших солдат.

— Бывших солдат? Ты служишь в армии? — забеспокоился толстый работорговец, который теперь понял, что недооценил того, кого назвал мужланом.

— Да, служил. Теперь нет. Ты дал двести пятьдесят сестерциев перевозчику, чтобы он переправил быков и забыл о том, что сделал...

— Это все? — раздраженно заныл грек.

— Нет, — сказал Сулла. — Теперь о драгоценностях, украденных на вилле грека Деметриоса, твоего соотечественника, которые ты перекупил за пятую часть стоимости. Ты хорошо знал, откуда они. Затем ты отправил драгоценности в Рим, доверив все Вингатию, лодочнику, который довез их до Марселя. Там их погрузили на галеру, принадлежащую Страбону, торговцу вином из Нарбона...[14]

— Один из твоих бывших солдат, может быть, работает на судне у Вингатия? — с иронией спросил грек. Его отвислые щеки стали бледными и блестели от пота.

— Именно так.

— И сколько это будет мне стоить? — спросил торговец рабами охрипшим голосом.

— Девять тысяч семьсот сестерциев, — бросил Сулла.

— Стой! — закричал Мемнон вознице, который ехал на кореннике упряжки.

Тяжелый карпентум остановился по команде возницы.

Грек приподнялся на четвереньках с подушек и достал из-под блузы ключ, висевший на жирной шее. Этим ключом он открыл ящичек, который, как увидел Сулла, был наполнен золотыми и серебряными монетами.

— Что ты делаешь? — поинтересовался галл, ехавший на лошади.

— Я хочу дать тебе то, о чем ты меня просил, и я надеюсь, что за такую цену я буду иметь удовольствие больше никогда тебя не видеть...

Толстые пальцы торговца пересчитали и уложили в столбик девять золотых монет, каждая в тысячу сестерциев.

— Для грека ты недостаточно умен, — пошутил Сулла. — Ты ничего не понял.

Тот смотрел на него, держа золото в руке и боясь нового подвоха от этого бывшего военного, который слишком много знал о нем.

— Я сказал, что это будет стоить тебе девять тысяч семьсот сестерциев, потому что только что я был готов заплатить тебе десять тысяч за девушку, но ты отказался. Теперь я покупаю ее за ту цену, которую ты дал Патроклу: за триста сестерциев, и ни монетой больше. Следовательно, ты только что потерял... десять тысяч, долой триста, и получается девять тысяч семьсот... — Сулла вынул кошелек из шевро, висевшего у него на поясе под блузой, достал три серебряные монеты по сто сестерциев каждая и бросил их греку. Они упали на кожаные подушки. — Позови своего секретаря, — отрывисто приказал бывший офицер, — и прикажи ему составить акт о продаже. Поторопись. День заканчивается, а мне завтра работать.

Склонившись над своими ящичками, грек недоверчиво глядел на галла.

— Ты так много знал обо мне и тем не менее был готов отдать за малышку десять тысяч? — удивился он.

Сулла с отвращением выплюнул веточку калины, которую он жевал все время, пока шел разговор, и которая успела превратиться в жвачку.

— Не люблю лезть в чужие дела, если только чужие не начинают интересоваться моими, — отрезал он.

* * *

Сулла посадил девочку на лошадь позади себя. Она положила свои руки ему на бедра, чтобы держаться. Иногда он чувствовал, как она прижимается к нему.

После того как он расстался с греком и забрал девочку, он повернул к вилле Патрокла. Теперь он въезжал во двор. На крыльце, где еще недавно Патрокл и Манчиния вместе с ним наблюдали за уходом рабов, никого больше не было. Только старуха все еще сидела на своем табурете посреди пустынного двора. Гнетущую тишину прерывало лишь мычание коровы, напуганной всей этой вечерней суматохой, которая нарушила размеренную жизнь фермы.

Въехав во двор, галл остановил своего коня.

— Эй, старуха! — закричал он. — Я перекупил малышку!

Он повернул своего коня так, чтобы женщина смогла увидеть девочку, сидевшую позади него.

— Не стоило поворачиваться, я видела, как твои ноги переплелись с ее, — сказала старуха. — Я знала, что ты ее привезешь.

— Ты все знаешь наперед, так?

— За свою жизнь я научилась читать по глазам людей, — ответила она.

— Ну хорошо! — улыбнулся Сулла. — А ты сможешь добраться до меня до наступления ночи? Завтра я все улажу с Патроклом, останешься у меня.

— Если такова моя судьба, то я дойду без труда.

— Бери свои вещи и догоняй нас. Тяжелые вещи оставь, я пришлю за ними кого-нибудь завтра...

Она пожала плечами:

— Не беспокойся. Вся тяжесть — в моем сердце, и никто другой не сможет ее нести.

— Клянусь Венерой! — вздохнул Сулла. — Есть ли кто-то, кто сможет сбить с тебя спесь, старуха?!

Она усмехнулась, вставая со своего табурета, и направилась собирать свое тряпье.

— Парка![15] За ней последнее слово, и уже давно.

Глава 2

Таблички Менезия

Солнце уже спряталось за холмом, у подножия которого располагалось имение Суллы. Но выбеленные известью стены вокруг большого двора еще освещались сполохами неба. Бывший галльский офицер сидел на каменной скамейке перед низкой дверью, ведущей в его покои. В ожидании, пока приготовят ванну, он перетирал зубами новую веточку калины и любовался женщинами-рабынями, которые только что вышли из термов и теперь шумно и весело расчесывали друг друга или вытирали голых детишек.

Он подумал о том, что пора уже приказать закрыть на ночь тяжелые каштановые ворота, как по ту сторону высокой стены, на дороге, послышался топот мчавшихся галопом лошадей. Четыре здоровенных всадника с видом завоевателей ворвались во двор. За спиной, в кожаных чехлах, у них торчали дротики, поперек ковровых седел были закреплены мечи в ножнах. По латам, покрытым позолотой, и каске, украшенной султаном военачальника, Сулла узнал в них сирийцев IV кавалерийского легиона. Эти мерзавцы сирийцы чувствовали себя сверхлюдьми после участия в завоевании Паннонии[16] под началом Луция Турия Вара. Старший из них, бравируя посредине двора, как-то смешно поднял на дыбы свою лошадь. При этом он успел бросить одобрительный взгляд в сторону женщин, сушившихся после бани, сарая, где стояли жатки и повозки, большой горы очищенного зерна — его ссыпали с началом жатвы на гумне, а теперь рабы собирали его по мешкам — и, наконец, гусей, гоготавших в своих загонах, перед тем как заснуть.

Сирийский офицер направил свою лошадь к Сулле, сидевшему на каменной скамье.

— Привет, крестьянин! — бросил он. — Где твой хозяин?

Сулла, нахмурив лоб, не спешил отвечать нахалу, который ворвался к римскому гражданину так, как к себе домой.

— Мой хозяин в Риме, — наконец ответил он, намеренно утрируя свой галльский акцент, присущий жителям лионской области.

Он подождал еще немного, собираясь добавить, что его хозяин император — да хранят и помогают ему боги — и что император не любит, когда его солдаты ведут себя невежливо с гражданским населением провинций, но сириец не дал ему этого сделать.

— Ну ладно! — бросил он. — Когда твой хозяин вернется, ты скажешь ему, что нам понравилась его ферма, его гуси и женщины тоже. Спешиться! — скомандовал он своим солдатам. — Переночуем здесь! Тут достаточно жирные гуси и не очень толстые девушки!

Всадники рассмеялись и слезли с лошадей, а их начальник достал из кошелька серебряную монету в двадцать сестерциев и бросил в сторону Суллы. Она докатилась до ног галла.

— Это за двух гусей на вертеле! — объявил он. — Выбери нам четырех девушек, чтобы ощипать птицу. А когда мы ими насытимся — и девушками, и птицей, — тебе тоже перепадет с нашего стола.

Тут и он спрыгнул с лошади и встал перед Суллой, расставив мускулистые ноги, обутые в высокие сапоги из белой кожи.

Одет он был в красивую униформу. Его могучий торс был закован в кавалерийские латы из металлических пластинок. Высокого роста, хорошо сложенный, с очень темными волосами, большими черными глазами и красивым ртом — этакий щеголь.

Потом он повернулся к троим другим, которые уже направились к группе женщин, чтобы пошутить с ними. Женщины были рабынями и принимали все как должное. Солдаты же оставались солдатами, и во время кампаний, когда они останавливались на какой-нибудь ферме, все происходило одинаково.

Сулла вытащил веточку калины изо рта и внимательно посмотрел на них. IV кавалерийский легион, вероятно, поднимался вверх по течению Роны, чтобы сменить на севере Бельгии легион «Корелия». Этот легион находился там уже более года, и ему, к слову сказать, порядком надоели туманные пейзажи и местные толстозадые девушки. Сулла хорошо это знал. В свое время он провел на севере Бельгии две зимы, усмиряя батавов[17]. Эти три негодяя с офицером в позолоченной униформе были посланы вперед, чтобы подготовить место для стоянки во Вьенне.

Вдруг Сулла увидел, как девочка, которую он только что купил, тоже вышла из бани и присоединилась к группе женщин и детей. Ее волосы теперь были распущены и спускались ниже груди. Сулла в первый раз заметил, что у нее были уже маленькие сформировавшиеся грудки и длинные тонкие ноги, и он подумал, что у этого жирного грека был нюх выбирать девушек из толпы рабов, которых продают ему земледельцы. Очень скоро она станет красавицей...

Сатон, слуга Суллы, появился из маленькой двери, ведущей из комнат прямо во двор, и наклонился над плечом хозяина:

— Ванна готова.

Но Сулла прервал его жестом руки. Все внимание его было обращено к щеголю из IV легиона, который направлялся к малышке. Та, стоя на коленях на старом коврике, расчесывала свои волосы.

— Эй, голубка моя! — бросил он. — Это для меня ты так прихорашиваешься? — Он наклонился над ней и взял ее за подбородок. — Ты то, что мне нужно. Не бойся, у меня большой меч, но я пользуюсь им с осторожностью.

Его солдаты снисходительно рассмеялись. Но тут с другого конца двора раздался голос Суллы:

— Эй! Офицер!

Высокий военный обернулся, удивленный. Галл все еще сидел на своей каменной скамейке, но тон голоса его изменился. Одной рукой он подбрасывал подобранную с земли серебряную монету.

— Возьми свои деньги, — сказал он. — Мой хозяин торгует своим скотом только на рынке. Он дарит тебе гусей. Но он не любит, когда лакомятся его девушками.

Сулла размахнулся, и серебряная монета полетела через двор к офицеру. Галл отметил, что Тоджа рядом уже не было, как не было и трех остальных персов, и теперь он ждал реакции военного.

Тот расхохотался:

— Ой! Крестьянин! Тебя слишком заботят интересы твоего хозяина. Тебя это не доведет до добра.

И, более не удостаивая презренного галла своим вниманием, он обернулся, схватил девочку за бедра, поднял ее, отбивающуюся, на вытянутых руках, а потом прижал к себе и, смеясь, насильно поцеловал в губы.

— Ну как, дорогая? — спросил он. — Подними монету, а завтра утром получишь еще такую же...

Сулла поднялся со своей скамьи:

— Хватит, достаточно! Иди и воюй в другом месте вместе с твоими охотниками за утками. Седлайте коней и оставьте наших девушек в покое. А борделей навалом во Вьенне. Вы там будете через два часа.

Красавчик посмотрел на Суллу с недоверчивым видом. Возле него стоял один из всадников, который еще не успел снять кожаный чехол с дротиками. Офицер с улыбкой вытащил у него один дротик и уверенным движением атлета со всей силы метнул его в направлении дерзкого крестьянина. Дротик просвистел возле лица Суллы и, вибрируя, вонзился в деревянную перекладину, которой закрывали дверь на ночь и перед которой и стоял галл.

Всадник уже передал своему начальнику второй дротик. Тот пригрозил:

— Иди спать, навозник! Или мы полакомимся тобой...

Солдаты засмеялись, а офицер сделал движение телом, как бы собираясь вновь бросить дротик, которым потрясал, как в следующий момент во двор со свистом посыпался град стрел. Одна из них резко вонзилась в основание плюмажа и сорвала каску с головы офицера. Другие со звоном ударились в пластины его лат. Офицер продолжал держать дротик. Он перестал смеяться, так как определил по звуку, что стрелы были боевыми, а он хорошо знал, что такие несут смерть...

Он поднял голову и посмотрел на крышу фермы. На сумеречном небе вырисовывались три силуэта лучников с натянутыми луками. Шум закрываемых ворот дал понять четырем всадникам, что они стали пленниками. Рабы, выскочившие из риги, стояли перед воротами и грозно держали в руках острые навозные вилы. На пустынную дорогу уже опустилась ночь, и первые турмы[18] IV легиона не должны были появиться раньше завтрашнего утра...

Сулла выдернул дротик, вошедший в деревянную перекладину рядом с его головой, и подошел к офицеру-хвастуну. Теперь он тоже был вооружен и не выглядел больше крестьянином. Офицер уже не заблуждался на его счет. Сулла направил наконечник дротика между пластинами его лат прямо в грудь.

— Это сделано не для того, чтобы раскидывать по крестьянским дворам, офицер! — жестко сказал он. — Возьми его, пока я не проткнул тебя.

В этот момент по дороге послышался шум скачущих во весь опор лошадей, а затем у ворот — топтание спешившихся всадников и бряцание оружия, задевающего за щиты.

Сирийский офицер, перед этим чуть было не умерший от страха, обрел уверенность.

— Эй, галл! Ты этого не ожидал, — начал он.

Но тут по другую сторону стены раздались громкие команды и треск смоляных факелов. Яркий свет факелов, проникавший из-за портала, осветил крыши и даже часть двора. Резкий сигнал тубы, трубы регулярной кавалерии, прорезал воздух. Деревянные ворота затряслись от ударов, послышался мощный голос:

— Именем императора Цезаря! Откройте консулу Руфу Вецилию Страбону!

С другой стороны портала кони били копытами и нервно ржали, как будто их остановили посреди неистового бега.

Сулла поднял голову, ища Тоджа и других лучников. Их на крыше больше не было.

— Открывайте! — приказал он рабам, охранявшим ворота.

Ворота открылись, давая дорогу консулу Вецилию, в красном плаще, едва прикрывающем его голый торс. Он восседал на великолепном черном коне, покрытом пеной с головы до ног и который плясал от нетерпения, тряся массивными серебряными удилами. Факелы высвечивали эбеновые лица всадников из охраны консула: это были нубийцы высокого роста, леопардовые шкуры служили им седлами, длинные пики торчали за спинами.

Взгляд консула Вецилия, маленького сухого человека с длинным носом и выступающими скулами, с удивлением переходил с офицера сирийской кавалерии, поднимающего с земли каску с вонзившейся стрелой, на галла Суллу, одетого как раб и державшего в руках боевой дротик.

— Селене! — воскликнул консул, обращаясь к сирийскому офицеру. — Как вас сюда занесло? И что с вашей каской? Ведь вы давно должны были быть во Вьенне! Убирайтесь отсюда, и знайте, что попадете под строгий арест, если не прибудете туда вечером раньше нас! Сулла! — продолжал он, оборачиваясь теперь к галлу. — Так это и есть твоя ферма? Она великолепна. Ты счастливый человек! Жаль, что у меня нет времени ужинать с тобой. Я должен быть в Лионе этой ночью. Мы неслись как ветер! Посмотри на коней! Они из самой Берберии, злющие! Никогда у нас таких не было...

Один нубиец слез с лошади и теперь держал за поводья черного коня, который продолжал бить копытами и танцевать, в то время как консул Вецилий разговаривал. А четверо сирийских всадников торопились сесть в седла и покинуть двор.

— Что это Селене делает у тебя? Он служил у тебя? Дурак-дураком! Он считает, что появился из бедра Юпитера, но я считаю, что он вышел из другого места! Это точно! Накануне моего отъезда я провел вечер с Менезием. У меня послание для тебя...

На шее его жеребца было закреплено что-то вроде сумки из красной кожи. Консул протянул руку, откинул крышку и вынул табличку, обвязанную лентой и запечатанную воском. Нубиец, придерживавший черного коня, взял ее одной рукой и передал Сулле.

— Менезий глубоко уважает тебя, — продолжал консул. — Он все время рассказывал про тебя, и я дал клятву, что передам его табличку лично тебе в руки... Ты знаешь, что он выставляет свою кандидатуру на должность трибуна? Какая это будет битва! Весь Город об этом говорит. Я никогда не встречал человека, у которого было бы столько врагов! Так всегда случается в Риме с хорошими людьми. Поехали! Мы не можем опаздывать... — Вецилий поднял глаза к летнему небу, усеянному звездами. — Какая ночь! Мир и покой кругом... Как бы мне хотелось остаться, отведать твоего вина. Но я обещал императору не останавливаться по дороге. Ты знаешь, что Корелий умирает? Умирает от ран. Император хочет, чтобы я успел застать его в живых и чтобы он передал мне командование легионом и ввел в курс всех дел. Привет тебе, Сулла! Если однажды рабы и поле наскучат тебе, то знай, что надо будет сделать: взять своего лучшего коня и приехать туда ко мне, на север! Для тебя найдется место в легионе Корелия... Ты — лучший офицер разведки, которого я знаю. Да, да! Не скромничай! Ну, давай! — сказал он, обращаясь уже к нубийцу, который держал его коня. — По коням!

Вецилий натянул поводья, отчего резвый черный жеребец заржал и встал на дыбы. И ловко развернув коня, устремился к порталу. В свете факелов он вовремя увидел старую женщину, которая с завязанным в узел бельем входила во двор фермы.

— Эй, бабушка! — закричал консул. — Я чуть было не сшиб тебя! Клянусь богами, ты что, захотела умереть под копытами лошади? Зачем ты путешествуешь ночью?

Старуха, задержавшись на ферме Патрокла, добралась до Суллы только сейчас и, как всегда, держалась прямо и без страха смотрела на консула в сверкающем красном плаще и при отблеске хорошо начищенного оружия.

— Я пришла по своим делам, — сказала она спокойным голосом. — А ты, как я вижу, едешь не по своей надобности!

— Вот как, — засмеялся консул. — Что за острый язык у этой старухи! Сулла! — продолжал он, повернувшись к галлу. — Она принадлежит тебе?

— Я ее купил у моего соседа, — объяснил галл.

— Понятно! Ты сделал хорошее приобретение...

— Всадник на черной лошади едет на встречу со смертью, — изрекла старуха, глядя на консула и его жеребца.

— Ну, это вообще судьба солдат, — улыбнулся консул. Вспомнив, что и Корелий, к которому он торопится, умирает, спросил задумчиво: — Ты можешь предсказывать будущее, бабушка?

— К сожалению, — ответила она. — Оно мучит меня больше, чем настоящее!

— Я отправляюсь в поход, — сказал консул Вецилий. — Ты можешь мне сказать, достанется ли нам победа?

Старуха пожала плечами:

— Если я тебе скажу «да», то ты будешь слишком доверчив, и этим воспользуется враг. Поэтому позволь мне промолчать. У каждого свой путь, своя судьба, и все мы встретимся в конце... — заключила она, проходя перед лошадью консула, все такая же уверенная в себе.

Она подошла к Сулле.

— Вот и я, — сказала она. — Скажи, где моя конура.

Топот копыт эскорта консула раздался с другой стороны стены фермы, а потом стал затихать. Масляные лампы, зажженные рабами, сменили смоляные факелы, которые увезли с собой всадники-нубийцы.

Сулла почувствовал себя вдруг страшно одиноким, а потом вспомнил, что держит в руке послание своего друга Менезия.

* * *

Сулла сел на кровать и перерезал кинжалом ленту, которой были обвязаны сложенные лицом к лицу две таблички, одна из которых содержит послание Менезия. Лезвие раскололо восковую печать, тем самым удостоверяя, что тайна переписки была сохранена. Галл отделил дощечки одну от другой и стал читать.

«Шлю моему другу Сулле привет! Вецилий, который привезет послание, расскажет тебе, что я оспариваю должность трибуна и что это вызвало большое волнение. Моя жизнь стала ненавистна многим, и я прошу тебя приехать ко мне в Рим и помочь мне преодолеть те опасности, которым я подвергаюсь. Никто лучше тебя не сможет этого сделать в нашем городе, где каждый предает всех ради денег или места. Не медли и прими заверения в верности Менезия».

Сулла повертел в руке вторую табличку с личной печатью Менезия — зубчатое колесо между двумя мечами над силуэтом корабля — и положил ее на низкий столик, стоявший перед кроватью. Он вспомнил о той ночи, когда Менезий спас его самого и его людей от смерти или ужасного плена. В то время легиону пришлось по приказу консула Квинтилия Яго быстро отступать, чтобы избежать окружения. И вот вопреки этому приказу легат Менезий вернулся с двумя десятками человек, чтобы прийти к нему на помощь. С собой они притащили по размытой дороге баллисту[19], при помощи которой он затем смог соорудить нечто вроде моста. Не будь этого моста, отряду Суллы никогда бы не спастись.

"Если вы нарушите мой приказ, — сказал Квинтилий своему легату, — и у вас ничего не получится, то пусть лучше даки[20] возьмут вас в плен! В противном случае при возвращении в лагерь вас за неповиновение лишат звания и изгонят из армии с позором... "

Но у Менезия получилось. Он захватил с собой все веревки, какие только были в легионе, привязал к ним тяжелые камни и с помощью баллисты перебросил на противоположный берег крутого оврага, по дну которого мчался поток, разбухший от дождя, не прекращавшегося уже целую неделю. Веревки затем натянули и установили подвесной мост. Менезий первым перешел по нему и направился к скалистым холмам, по которым струились дождевые потоки. Он предполагал, что Сулла и его разведчики, преследуемые даками после того, как они восемь дней назад сожгли запас фуража и уничтожили большое количество лошадей, спрятались именно там, в надежде переждать дождь и перебраться через поток.

Вот что сделал для него Менезий, богатый римлянин. Коротко говоря, он участвовал в войне не для того, чтобы увеличить свои владения или число своих торговых кораблей, а служил он легатом, следуя патрицианским традициям. И только благодаря ему Сулла сегодня вечером отдыхает на своей ферме, ожидая ванны, чтобы стряхнуть усталость после здоровых трудов на поле.

Галл встал с кровати и снял одежду. Голый, он направился в ванную по длинному коридору, стены которого были сложены из камней, залитых известковым раствором. Он вошел в комнату со сводчатым потолком, где его ожидал слуга Сатон. Ванна представляла собой большой чан из лавового камня, который заполнялся теплой водой и куда вели три ступеньки. Сулла сел на последнюю, и Сатон начал намыливать ему спину. Было нестерпимо жарко от раскаленных на огне камней, которые Сатон то и дело окатывал водой.

Сулла думал о том, что завтра ему надо уезжать и какие распоряжения в связи с этим надо сделать на ферме.

Он поговорит с Тоджем и сообщит ему о давнем намерении освободить его от рабства и поручит ему управлять имением каждый раз, когда он сам будет отсутствовать.

Теперь уже перс очень хорошо говорил на латыни, и потом, разве Суллу и Тоджа не связывали незримо смерть его сестры Марги и ребенка, которого она носила? В то время как пальцы Сатона разминали его плечи, стараясь изгнать пот и пыль, впитавшиеся за день, Сулла вспоминал большие черные глаза Марги, ее отчаянный взгляд, который она устремила на него, когда поняла, что умирает... Если бы Марга была жива, то он взял бы ее с собой, ее и ребенка, к Менезию. У Менезия в Риме был дворец с множеством комнат, сады, рабы, слуги, телохранители. У него были также загородные имения и виллы на море около Остии и Поццуоли, двух больших портов, где были расположены его склады.

Но Марга не поедет в Рим, потому что покоится в могиле, там, в саду...

Тогда-то Сулла и подумал о девочке, которую он перекупил у грека, для того чтобы она смогла остаться рядом с могилой своих родителей, зарытых как собаки, без надгробного камня, где-то за конюшнями на ферме Патрокла.

— Сатон! — приказал он. — Пойди и найди старуху, знаешь, ту, которая недавно пришла из имения Патрокла...

— Да, хозяин.

— Скажешь, чтобы она устраивалась вместе с девочкой, которую я привез с собой, в комнате рядом с кухней. Они будут жить там, а ты проследишь за тем, чтобы никто им не надоедал... — Он прервался на мгновение, а потом объявил: — Завтра я уезжаю.

— Хорошо, хозяин, — сказал Сатон.

Правила поведения не позволяли Сатону спросить, куда уезжает хозяин и надолго ли. Сатон не произнес больше ни слова, а Сулла добавил:

— Я еду в Рим и останусь там надолго. Тодж будет управлять фермой, а ты — домом.

— Спасибо! Спасибо, хозяин, — сказал Сатон, кланяясь. Он уже закончил его намыливать.

Возможно, когда-нибудь хозяин освободит и его...

— А теперь оставь меня. Пойди поищи старуху и покажи ей комнату.

* * *

Сулла лежал в кровати в вышитой льняной рубашке. Он погасил масляную лампу, стоявшую у изголовья, но сон не шел к нему. Завтра... С рассветом он выедет на лошади во Вьенну. Там сядет на одну из лодок, управляемых ловкими лоцманами, которые не боятся ни стремнин, ни подводных камней, усеявших дно реки, и быстро спустится по Роне до Марселя. Он будет в Марселе через два дня и пойдет прямо на склады корабельной компании Менезия. Там он покажет табличку с печатью, которую привез консул Вецилий, тогда его сразу же посадят на корабль компании, отплывающий в Остию. А от Остии до Рима было час езды на лошади...

Сулла вновь зажег масляную лампу, понимая, что не заснет. Вдруг послышались шаги, и в дверь постучали.

— Открой! — сказал голос старухи. — Ты же хорошо видишь, что сегодняшняя ночь не принесет тебе сна.

— Чего ты хочешь, старуха? — спросил Сулла.

— Я хочу того же, чего и ты, потому что принадлежу тебе! Только имеешь ли ты то, чего хочешь?

Сулла рассмеялся и поднялся, чтобы открыть дверь.

Он отодвинул засовы. Старая ведьма крепко держала за руку девочку, одетую в длинную белую рубашку до пят, распущенные волосы лежали на плечах. На красивом и отдохнувшем лице выделялись большие синие глаза. Старуха слегка подкрасила ей щеки и губы, и Сулла внезапно увидел женщину, в которую скоро превратится эта молодая девственница.

— Я привела тебе ту, которая тебе принадлежит, — сказала старуха, вталкивая девочку в комнату. — Разве она не красива? Ты что же, пренебрежешь своим добром, как хозяин, который не умеет как следует управлять своим домом?

Сулла нахмурил брови.

— Не тебе решать это, — сказал он недовольным тоном.

Старуха строго посмотрела на него:

— Ты отправляешься в поездку, и надолго! Так сказал твой слуга. Это правда? Ты уезжаешь завтра?

— На заре, — ответил Сулла.

Эта-то явно не боялась задавать вопросы хозяину...

— Разве ты знаешь, когда вернешься? — продолжала она с явной укоризной.

Сулла хотел ответить, но старуха перебила его:

— Я знаю, что тебя долго не будет, и вот эту твою козочку, которая день за днем будет дожидаться тебя, кто отметит ее раскаленным железом, кто поставит клеймо о том, что она ему принадлежит? Разве ты хочешь, чтобы кто-то другой сделал это в твое отсутствие?

Сулла в растерянности не отвечал. Девочка опустила глаза.

Старуха подошла к лампе, задула ее, комната погрузилась в сумрак.

— Борозди и сей вовремя, — пробурчала она, выходя.

Она закрыла за собой дверь, оставив хозяина и рабыню наедине, в слабом свете, который пробивался сквозь щель ставня. Это был свет летней ночи, исходивший от звезд...

Сулла задвинул засовы и вернулся к девочке, взял ее за руку.

Рука девочки была теплой, она сжала пальцы хозяина, ища защиты.

— Как тебя зовут? — низким голосом спросил Сулла.

— Хэдунна, — прошептала она.

Он нагнулся и, приблизив к ней свое лицо, увидел, что она улыбается ему.

Глава 3

Стремнины Роны

Утром Сулла отправил Тоджа к Патроклу с табличкой, в которой сообщал своему соседу и другу, что уезжает в Рим по просьбе одного товарища по легиону, галлу, как и он, который тяжело болеет и просит успеть, пока парки не перерезали нить его жизни. Затем отправился во двор фермы седлать свою гельветскую лошадь. Там же, во дворе, уже собирались рабы, чтобы отправиться на поля заканчивать жатву. Многие женщины подходили к нему, пока он сидел в седле, чтобы поцеловать ноги, как будто чувствовали, что хозяин уезжает надолго и по серьезному поводу. Сулла велел им сохранять мир и согласие в его отсутствие и повторил, что передает бразды правления Тоджу. Чем дальше он отъезжал от дома, тем сильнее сердце его раздиралось противоречивыми чувствами: привязанностью к мирку, в котором он правил, как бог, и давно забытым ощущением новизны и встречи с неизвестным.

Жара еще не опустилась на поля, заставленные собранными в кучи снопами, готовыми для перевозки в амбары. Сулла пустил лошадь галопом по утоптанной дороге, вившейся у подножия холмов. Скоро внизу показалась ферма Патрокла. Оттуда выехали два всадника, в первом он узнал Тоджа, а за ним следовал лично Патрокл. Патрокл — на лошади! Необычное зрелище. Племянник Вителлия перемещался только в повозке или носилках, чтобы не отбить свой нежный зад.

— Сулла! — вскричал римлянин, когда они поравнялись. — Твоя жестокость поистине безгранична! Тебя сегодня ждали к обеду. Я послал за льдом во Вьенну, чтобы было чем охлаждать вина для шербета...

Патрокл был еще в ночной рубахе, вышитой маленькими цветочками; от непривычного физического напряжения, на которое он отважился, чтобы перехватить соседа на пути к причалу, он покрылся крупными каплями пота.

— Я глубоко опечален, Патрокл! Но мой друг сообщил мне, что находится на пороге смерти, и поэтому я должен торопиться...

— Воистину, нужно дойти до крайности, чтобы завлечь тебя к себе! — вскричал римлянин фальцетом. — Я что, должен вскрыть перед тобой вены, чтобы ты согласился отобедать у нас? Манчиния упала в обморок, когда я сказал ей сегодня утром, что ты уезжаешь в Рим без нее. Ты, видно, забыл, о чем мы договорились вчера...

— Мы еще окончательно не договорились, — заметил галл.

— Как бы то ни было, но ты не можешь нанести такую обиду Манчинии! Она готовится к отъезду. Ее повозка запряжена, и она догонит тебя по дороге. Ты знаешь Цимона, моего кучера, и моих двух серых лошадей? Они могут добраться до Вьенны раньше тебя!

В этот момент они услышали шум колес и крики, трое мужчин повернули головы к вилле Патрокла, находившейся где-то в восьмистах метрах от них. Повозка, запряженная двумя лошадьми, летела из открытых ворот портала. Пыль клубилась под копытами двух серых в яблоках лошадей, которые неслись по склону. Кучер, хорошо знавший местность, направил повозку напрямик через поле, избегая дороги, и она мчалась прямо к трем всадникам, стоявшим на вершине холма; улыбающаяся Манчиния, вцепившись одной рукой в поручень, другой указывала на них. Уже через три минуты упряжка догнала Суллу и Патрокла. Манчиния, выставив вперед полную грудь, прикрытую легким платьем, кричала кучеру, чтобы он не останавливался:

— Гони, Цимон, погоняй! Покажи этому галлу и его тяжеловозу, что значат настоящие кони! — И, проезжая мимо Суллы, она бросила со смехом: — На этот раз тебе не улизнуть от меня, Сулла!

Галл улыбнулся, вытаскивая из кармана одну из веточек калины:

— Ну и жена у тебя, Патрокл! Стихия, ураган...

— Точно, — вздохнул племянник богача Вителлия. — Нужен такой солдат, как ты, со всем твоим отрядом, чтобы справиться с ней... — Он взял галла за руку. — Я тебе ее поручаю... Я знаю, что она будет в хороших руках! Да хранят тебя боги в Риме, — закончил он. — Увидимся в следующем месяце...

* * *

Сулла определил время по положению солнца на небе. Одиннадцатичасовая баржа, которая просматривалась выше по течению реки, подойдет к пристани не раньше чем через сорок минут. Вокруг пристани располагалось с десяток домов с лавками, здесь, в двух милях от города вниз по течению реки, благодаря существованию промежуточной остановки развивалась торговля.

Две серые в яблоках лошади Манчинии, все в мыле, шли теперь шагом, и Сулла пустил лошадь галопом, чтобы опередить ее упряжку. Подъехав к зданию «Родании», компании, которая занималась перевозками на баржах, он передал лошадь одному из рабов и прошел под навес, где за подобием письменного стола сидел служащий, отвечающий за посадку.

— Приветствую, господин Сулла, — сказал служащий.

— Приветствую, Терций... У тебя есть места на одиннадцатичасовую баржу, идущую на Марсель?

Тот, кого назвали Терцием, бросил взгляд на лежащие перед ним таблички.

— Все занято, — объявил он. — Почему вы никого к нам не прислали, чтобы занять места заранее?

— Я решил ехать в последнюю минуту, к тому же со мной путешествует жена Патрокла...

— Остается только вторая официальная каюта. Она пока не занята. Если префект или кто-то из властей не появится в последний момент, чтобы занять ее, то она — ваша.

— Спасибо, Терций. Я рассчитываю на тебя. А теперь мне нужно кое-что купить.

Галл направился к магазинчикам, расположенным поодаль, и вошел в ювелирную лавку, где продавали также ножи, дорожные сумки, предметы туалета и игрушки для детей.

— Приветствую, — входя, бросил бывший офицер-легионер. — Я хотел бы купить браслет для раба.

Лавочник, маленький круглый человек с лысым черепом, с пальцами, унизанными кольцами, с лупой ювелира, висевшей на замусоленном шнурке у него на шее, поднялся с табурета, на котором сидел. У него были такие короткие ноги, что, встав, он не стал выше, чем когда сидел. Он полуобернулся к шкафу с ящиками, стоявшему позади него, около стены, и спросил:

— Какого роста ваш раб? Это мужчина или женщина?

— Это очень молодая девушка, — сказал Сулла.

Человек наполовину вытащил ящик, и галл увидел ряды браслетов из меди, которые надевались рабам на щиколотку.

— Не надо из меди, — решил бывший офицер, подкрепив решение отрицательным движением головы.

— Они недорогие, — сказал лысый продавец, который подумал, что его клиент считает цену слишком высокой. — Я могу продать вам вот этот за два сестерция семьдесят... Эти, из бронзы, не намного дешевле, но медные выглядят все-таки лучше, если речь идет о домашней служанке. Конечно, — добавил он с брезгливой миной, — если это для того, кто работает в поле или хлеву...

Все эти местные аборигены, с их хлебом и скотом, которые они поставляют в самые отдаленные провинции Италии, были богаты, как Крезы, но скупее один другого.

— Из золота! — коротко скомандовал Сулла, вынимая изо рта веточку калины.

Маленький человечек на коротких ножках смотрел теперь на него круглыми глазами:

— Из золота?

Браслет на щиколотку и без того много весил, а из золота... Стоимость выливалась в кругленькую сумму. И это для рабыни-то!

— Поторопись, — отрезал Сулла. — Я отплываю на барже в одиннадцать часов.

Человечек быстренько вынул ящичек из ячейки, закрытой на ключ, где хранились браслеты из драгоценного металла, и положил его на прилавок, отделявший его от покупателя. В ящичке лежало около двадцати серебряных и полдюжины золотых браслетов.

— Золотых изделий, конечно, меньше, — извинился он, заискивающе улыбаясь.

Он видел, как Сулла вынул из своей туники пачку деревянных дощечек, помеченных восковой печатью Вьеннского банка аллоброгов[21].

Палец галла указал на самый тяжелый из золотых браслетов.

— Вот этот подойдет, — сказал он. — Сколько?

Человечек положил браслет на свои весы.

— Посмотрите, господин! — сказал он. — Более шести унций...

Он бросил взгляд на дощечки, на которых его клиент собирался написать стоимость покупки, приготовив маленький стиль, висевший у него на шнурке.

— Тысяча шестьсот восемьдесят сестерциев, — назвал он сумму с некоторым беспокойством.

Он ожидал, что фермер будет торговаться, и даже подумал, что можно будет продать браслет за тысячу пятьсот, но стиль Суллы быстро написал названную сумму романскими цифрами. Продавец зажег маленькую масляную лампу, чтобы немного размягчить воск, куда Сулла приложил перстень со своей личной печатью: меч, переплетенный с числом «двадцать один». Ровно двадцать один год он провел в армии, с восемнадцати и до тридцати девяти лет, когда он ушел в отставку и купил имение. После чего Сулла приказал, что браслет должен быть доставлен на ферму офицера-ветерана Суллы, которая расположена по дороге из Вьенны в Рутиум, и протянул свой чек ювелиру, который уже узнал печать самого большого банка города Вьенны. Этот город, который был основан задолго до Лугдунума, должен был бы вместо него быть первой столицей романской Галлии, если бы вьеннцы, что им, впрочем, было свойственно, не сваляли дурака: неожиданно атаковали арьергард армии Цезаря, которая удалялась дальше на север по долине Роны после остановки у них в городе. Тогда горожане встретили ее с поклонами и вручили на подносе ключи от Вьенны. После случившегося разъяренный Цезарь вернулся назад и жестоко наказал вьеннцев, обезглавив всю местную власть. Свой лагерь, впоследствии ставший Лугдунумом, он конечно же разбил в пятидесяти километрах выше по течению, в излучине Роны, где в те времена не было никакого поселения.

Ювелир убрал чек в свой ящик-кассу, почтительно склонил голову и в свою очередь спросил, взяв стиль и приготовившись писать на табличке:

— Что прикажете выгравировать, господин?

— Ты выгравируешь: «Я — Хэдунна, я принадлежу Сулле, офицеру-легионеру, который дорожит мной»...

Торговец посмотрел на своего клиента:

— Это... это немного длинно, господин. Это может не поместиться, или придется писать маленькими буквами... — Он нахмурил лоб и предложил: — «Хэдунна принадлежит офицеру Сулле, который ее любит»... Так подойдет?

Удивленный, Сулла задумался на мгновение. Будет ли он любить ее, эту девчушку, которая отдалась ему этой ночью с выражением страдания на лице, а потом, на заре, когда он опять взял ее, со стоном удовольствия?

Продавец с глупой улыбкой на лице ждал ответа клиента. Послышался звон колокола, предупреждавшего о подходе баржи компании «Родания».

— Подойдет, — сказал Сулла.

Как только дверь каюты за ними закрылась, Манчиния бросилась в объятия Суллы.

— Наконец-то, — прошептала она, прижимаясь своей красивой грудью к галлу и приблизив к его губам свой рот с безупречно белыми зубами, источавший восхитительный аромат. — Она опустила веки, обрамленные длинными черными ресницами, взгляд ее затуманился. — Я умираю от любви, Сулла. У меня были только служанки последние месяцы... Я мечтала о тебе все ночи, вспоминала твой запах. Представляла, как ты, пахнущий потом, овладеваешь мной на поле, во время жатвы... — Ее рука опустилась в низ живота Суллы. И встретила там полное спокойствие. — Ну и ну! — засмеялась она, раздвигая своим острым языком губы своего попутчика. — Вчерашняя малышка опередила меня и все взяла...

Она продолжала целовать его. Сулла не сопротивлялся; тогда она расстегнула платье, обнажая грудь во всем ее великолепии.

— Я очень постараюсь, и если не моя рука, то мой язык разбудит тебя...

Сулла начал возбуждаться, но тут в дверь каюты несколько раз постучали. Манчиния прервала свои ласки.

— Кто там? — спросил галл.

— Это по поводу ужина, господин, — ответил за дверью грубоватый голос.

Сулла отодвинул щеколду, и на пороге показался нескладный юноша в тунике-униформе компании. И сразу в открытую дверь ворвался плеск воды и шум, издаваемый баржей, плывшей вниз по реке на большой скорости. Снаружи пробивался сумрачный свет. Большая волна перекатилась через борт, облив спину юноши. Он держал в руке список блюд, которые начал перечислять:

— Есть большой выбор копченой рыбы из Скандинавии. Все сорта вареной и копченой галльской ветчины, колбасы. Мы погрузили в Лионе теплые свиные вульвы, фрикадельки в соусе, птицу в вине. Все это мы держим в тепле часов до десяти. У нас имеются три вида белого и четыре красного вина. Что касается белых вин, то это безье, мозельское и битуригское[22]. Красное...

Манчиния прервала его:

— Боги, сжальтесь, разве ты, несчастный болван, не видишь, что я хочу утолить свой голод не вульвой свиньи, а другим блюдом!

— Принеси нам ветчины и холодного мяса, мозельского вина со льдом, и быстро! — перебил Сулла, который искал монету в своем кошельке, прикрепленном к поясу под туникой. — И больше не беспокой нас...

Дураковатый служащий поклонился, положил монету в карман и вышел. Он вернулся несколько минут спустя в сопровождении мальчика, оба они несли в руках, балансируя, по нескольку блюд и корзину с графинами вина и ведерком со льдом.

Каюта была заставлена различными тарелками с едой. Как только дверь закрылась, Манчиния набросилась на еду и вино, поглощая все в большом количестве. Затем, сверкая глазами и раскрасневшись от вина, она сняла платье и предстала перед своим попутчиком во всем великолепии своего дивного тела...

Сулла наслаждался этим щедрым видом итальянской красоты: выступающим холмом Венеры, украшенным черным руном, широкими и крепкими бедрами, длинными ногами.

Она оперлась обеими руками на плечи галла и снова приблизила к нему свои страстные губы.

— Ты разочарован? — прошептала она. — Неплохо, правда? — Ее рука ласкала мускулистую грудь легионера, потом начала спускаться ниже. — Посмотрим, по-прежнему ли ты нечувствителен к моим прелестям, — засмеялась она.

На этот раз желание Суллы оказалось твердым и стойким, и прекрасная римлянка закричала:

— Ах, Сулла, мой солдат! Какое же у тебя там копье! — восхитилась она, обхватывая пальцами оружие, готовое к любовной битве.

Потом она расстегнула галльские штаны Суллы и наклонилась, чтобы приблизить возбужденный рот к плоти, которую она продолжала сжимать своими пальцами.

Сулла закрыл глаза и повалился на кушетку с шерстяным матрасом в роскошной каюте баржи номер XXXVIII компании речных перевозок по Роне и Рейну, кратко называемой «Родания».

Манчиния, вцепившись ногтями в спину Суллы, громко закричала, давая выход оргазму, который сотрясал ее. Потом она внезапно обмякла, мягко осев под весом своего любовника. Счастливая улыбка осветила ее лицо, до тех пор искаженное яростным желанием, которое соединило ее с Суллой в долгом объятии, прерываемом умелыми ласками. Галл убрал руку ото рта своей спутницы, пытаясь заглушить ее крик из опасения, что их могут услышать в соседней каюте. Там, по всей вероятности, ехали две весьма важные особы, которые поднялись на борт в Лионе, то есть еще перед остановкой во Вьенне.

Сулла сам два раза изведал наслаждение в объятиях пышной красавицы брюнетки и захотел выразить ей свою признательность.

— Сегодня я сожалею о том, что раньше отвергал то, что ты мне предлагала, — прошептал он на ушко великолепной итальянке.

Тихая улыбка не сходила с лица его любовницы. Сулла приподнялся, чтобы лечь рядом с ней, изучая взглядом прекрасные черты. Но веки с длинными ресницами были опущены. Потрясенная мощным оргазмом, который лишил ее всех желаний, бушевавших в ней месяцами и не находивших утоления у Патрокла, Манчиния уснула...

Сулла улыбнулся и заложил обе руки за голову, стараясь поудобнее устроиться рядом с пылающим боком молодой женщины. Да, Венера щедро одарила ее... Вчера маленькая Хэдунна отдавалась ему с любовью, смешанной с признательностью, которую она к нему испытывала, и он познал удовольствие от узкобедрой девственницы, которая предлагала ему единственное, чем владела в этом мире. А сегодня эта крупная и красивая статуя из плоти, сраженная сейчас сном, преподнесла ему роскошный подарок... Сулла вспомнил, что приказал выгравировать на золотом браслете для молодой рабыни. Полюбит ли он ее, эту девчушку, так, как любил Маргу, сестру Тоджа, которую боги навсегда забрали у него?

Бывший офицер ощутил, как заныло сердце. Почему он оставил девушку одну на следующий же день после их первой ночи? У Менезия было достаточно дворцов, чтобы поселить их вместе. Менезий... Мысленно повторяя имя своего друга-патриция, которому он был обязан жизнью и к кому сейчас плыл, чтобы вернуть свой долг, Сулла внезапно понял, что его ухо различает, как то же самое имя произносится в соседней каюте. Звуки проходили сквозь перегородку, обшитую ценными породами деревьев, о которую он оперся головой, чтобы отстраниться от Манчинии.

И в самом деле, был слышен приглушенный разговор, иногда перекрываемый шумом волн бурной Роны, бившими о борт мощной баржи, которая и ночью продолжала плыть вниз по реке, ведомая лоцманами, знавшими все ее повороты. Иногда, напротив, часть фразы была более различима, когда говорившие подкрепляли свою речь язвительными словами.

Сконцентрировав все свое внимание, Сулла прижался ухом к перегородке.

— В этом деле Лацертий сам позволил, чтобы им управляли, — сказал один из голосов в соседней каюте.

«Кто этот Лацертий?» — спросил себя Сулла.

Голос продолжил:

— Менезию не удастся стать трибуном... Есть способ помешать ему, и им воспользуются, можете быть в этом уверены, мой дорогой...

— Не хотите ли вы сказать, что он прикажет его убить? — спросил другой голос.

Резкий удар волны о барку на секунду заглушил ответ. Прислушиваясь изо всех сил, Сулла вновь различал слова:

— Когда Руф Корбулон был убит на охоте, никому в голову конечно же не пришло делать сопоставления, но я знаю, что у него были люди в том краю. И не забывайте, что Руф любил охотиться один, со своими знаменитыми германскими гончими, которыми он так гордился и которые пригоняли ему кабанов буквально к ногам. Я не знаю, как он это сделает, но если бы я был на месте Менезия, то занимался бы своей судоходной компанией, банком и любовницами, а о должности трибуна забыл бы... Он хочет получить власть, и он ее получит любыми способами. Его люди проникли в полицию Рима, у него есть люди везде, и поверьте мне, что он...

Стук в дверь каюты прервал говорившего, и тот же голос разрешил войти. Сулла различил звон посуды и понял, что это пришли слуги, чтобы убрать остатки ужина. На этом беседа завершилась.

Потом двое мужчин, стоя на пороге каюты, пожелали друг другу доброй ночи. Один из них, тот, кто занимал обычную каюту, попрощался со своим собеседником, который, несомненно, был или префектом[23], или претором, возвращавшимся в столицу из инспекционной поездки.

У соседа установилась тишина. Сулла улегся рядом со спящей Манчинией. Он слушал шум реки, отдельные отрывистые крики лоцмана, стоявшего на носу барки, чтобы различить в свете луны водовороты; таким образом он предупреждал того, кто сзади командовал работой двух тяжелых весел, при помощи которых судно и управлялось. Так, прямо здесь, на судне, несшемся по бурной Роне, Сулла сразу окунулся в самый водоворот событий. Кто был этот он, такой могущественный человек, о котором говорил его сосед по каюте, — тот, кто не хотел видеть Менезия трибуном, и почему? Менезий, конечно, сам все расскажет Сулле в Риме при первой же встрече. Его люди проникли в полицию Рима, у него везде есть люди... Значит, именно против этих людей и против самой полиции Сулле и придется бороться, ему, никогда не видевшему столицы — с миллионным населением, десятками тысяч бродяг, воров, убийц и проституток обоих полов.

Сулла, утомленный полевыми работами и истощенный служениям Венере, которым он посвятил последние два дня, уснул рядом с пышным телом Манчинии.

* * *

— А в этот раз верить ли тебе, а, Сулла? Поклянись, что разыщешь меня у Вителлия, как только закончишь свои дела.

Пассажиры судна, плававшего по маршруту Марсель — Рим, только что сошли на причал в Остии. Манчиния, позабыв все на свете, бесстыдно прижималась к своему любовнику грудью и животом, которые все еще хранили ощущения двух безумных ночей.

— Ты действительно упрям, как галльский мул! Почему ты не хочешь ехать со мной? — продолжала она, показывая глазами на повозку, запряженную двумя лошадьми, и кучера, который ожидал распоряжений прекрасной римлянки. — Я могла бы отвезти тебя к твоему другу! Всего-то на час раньше меня ты на своей лошади будешь в Риме, но ты не знаешь города, с его сутолокой и многочисленными улицами. Боюсь, как бы ты не потерялся.

Галл покачал головой.

— Не беспокойся обо мне, — сказал он, улыбаясь.

Еще тогда, в Марселе, Сулла пересел на корабль, не принадлежавший компании Менезия, которая имела свои отделения во всех портах Средиземного моря от Испании до Палестины, чтобы никому не сообщать о цели своего путешествия. Услышанный накануне разговор послужил ему уроком. Никто, даже Манчиния, не должны узнать ни адрес Менезия, ни цель его поездки.

— Я достану карту Рима, ты же знаешь, что за долгие годы я привык пользоваться картами...

Манчиния нежно обняла его.

— Мне не о чем сожалеть... Ты был моим пленником два дня и две ночи. Но победил ты... Теперь восемь дней подряд я буду спать как убитая... — Она засмеялась. — Но когда я проснусь, снова захочу тебя... И берегись, если не сдержишь своего обещания, галльский зверь! Я пойду к колдунье и наведу на тебя порчу. Ты не сможешь заниматься любовью больше ни с кем, даже со своей маленькой рабыней-худышкой, у которой нет грудей...

Поступью богини она направилась к ожидавшей ее повозке, погрозив ему напоследок пальчиком. Один из рабов-служащих компании по найму и прокату подошел к Сулле.

— Ваша лошадь готова, господин, — сказал он тоненьким голосом.

Мальчик-раб вел за поводья лошадь, выбранную Суллой. Служащий протянул деревянную дощечку с печатью компании.

— Вы будете оплачивать наличными или чеком, господин? — спросил он с некоторым отвращением, выражая так свое отношение к деревенщине, который выбрался из своей глуши.

— Наличными, — сдержанно сказал Сулла.

— Сто сестерциев залог и три сестерция за день, — проворковал молодой раб-служащий. — Как долго вам понадобится лошадь, господин?

— Три дня, — бросил Сулла.

Он хотел побродить во владениях Менезия, поговорить с людьми, жившими поблизости, последить за тем, что происходит на соседних улицах, перед тем как предстать перед самим хозяином дома. Попади он сразу во дворец к кандидату на должность трибуна, он окажется как бы взаперти, а Сулла любил обо всем разузнавать сам.

Раб-служащий быстро написал своим стилем цифры на деревянной дощечке и объявил:

— Эта табличка будет служить вам распиской в получении денег. Вам вернут сто сестерциев, как только вы приведете лошадь в контору на улице Морена. Счастливого путешествия, господин! — закончил он, кланяясь.

— Постой, — остановил его Сулла. — Где можно найти карту города?

— В нашей конторе, что у Остийских ворот, имеется такая карта. Контора находится справа от ворот, — продолжал молодой женоподобный юноша. — У нас есть проводники, чтобы провожать вас по городу. У нас можно заказать комнату в гостинице, места на любые представления или столик в любом ресторане...

В то время как он произносил этот рекламный текст, Сулла, опершись на руки, одним движением сел в седло, проигнорировав две скрещенные руки мальчика-раба, которые должны были служить ему подножкой.

— Вы можете также заказать девушку на день или на неделю, — закончил молодой гомосексуал.

— Спасибо, парень, — с лошади бросил Сулла своим спокойным голосом. — Но меня интересуют мальчики.

Натянув поводья, офицер кавалерии пришпорил ее, и она сразу повиновалась, почувствовала знатока в верховой езде.

Стоя с раскрытым ртом, служащий смотрел ему вслед.

— Вот это мужик! — сказал мальчик-раб. — Ты видел, как он сел на лошадь? А девка, с которой он сошел с корабля совсем недавно! Ни у одной нет такой задницы...

— Представляю, какие у него мускулы! — простонал фальцетом молодой раб-служащий.

Глава 4

Под вывеской «Два жаворонка»

«Великие боги! — про себя ругался Сулла, втянув голову в плечи, когда над ним пролетели помои, выплеснутые из открытого окна. — И это город, который управляет миром?»

Он медленно продвигался на лошади между шестиэтажными домами явно сомнительной прочности. Римские улицы представляли собой узкие проходы, заполненные пешеходами, месившими грязь из центрального сточного желоба. Богачи же из дворцов, окруженных великолепными садами, передвигались в носилках или портшезах, предоставляя остальному населению сутолоку и уличную грязь под ногами. И это в самом большом и самом богатом городе вселенной.

«Ни в одной галльской деревне не жили так по-свински», — продолжал думать бывший офицер под пронзительные крики бродячих торговцев, предлагавших монотонными голосами свои услуги и товары.

Нищий с гноящимися глазами схватил ногу галла.

— Один асс, господин! Один совсем маленький асс на еду...

Сулла оттолкнул его ногой и продолжал ехать под хныканья несчастного:

— Только один асс, и боги благословят тебя...

Нищий еще некоторое время прихрамывал рядом с невозмутимым галлом, потом он остановился и плюнул, рассмешив этим прохожих:

— Деревенщина! Сквалыга! Чтоб ты сдох!

Тем временем, следуя за длинной вереницей носильщиков, согнувшихся под тяжестью огромных кувшинов, Сулла добрался до нужной улицы. По плану, который он изучил в конторе у Остийских ворот, в глубине площади, куда выходила, карабкаясь вверх, улица, располагался дворец Менезия. Так и есть: высокая стена в двадцать локтей в конце площади. В стену был вделан огромный великолепный дубовый портал, к тому же еще и навощенный и украшенный золотыми гвоздями. С каждой стороны его виднелось по маленькой двери. Над стеной возвышался и уходил в голубую синь шест. На верхушке шеста Сулла узнал зелено-белую орифламму Менезия с гербом: зубчатое колесо, два меча и корабль, отмечавшие важные этапы в жизни Менезия, военного инженера, смелого воина и богатого судовладельца. Портал охранял десяток стражников в зелено-белых ливреях, с короткими мечами на поясах. Маленькие двери время от времени открывались, выпуская кого-нибудь. Войти же было непросто: нужно было переговорить со стражей и засвидетельствовать свою благонадежность.

Галл поискал глазами вывеску постоялого двора «Два жаворонка», так как он помнил по плану, что он находится на углу улицы. Металлическая крашеная вывеска с двумя летящими жаворонками висела над крошечным газоном и сообщала о том, что здесь найдут приют конные путешественники, потому что при гостинице имеется конюшня. Гостиница представляла собой двухэтажное здание, двор и конюшню в глубине двора.

Сулла спешился. Во дворе было тихо, зал гостиницы, который был виден галлу, так как выходил одной дверью во двор, казался пустынным.

Он рассчитывал прожить здесь два-три дня. Дворец Менезия располагался как раз напротив гостиницы. В полумраке конюшни, где уже стояли две лошади, шевеля ушами, чтобы отогнать мух, Сулла различил спящего на скамье человека с оловянным браслетом раба на щиколотке.

Сулла осторожно толкнул его ногой.

— Эй! — сказал он. — Займись моей лошадью!

Раб открыл заспанные глаза, потом вскочил на ноги.

— Да, господин! Простите меня, господин, — торопливо повторял он.

— Ну ладно! — миролюбиво сказал Сулла. — Я не скажу, что ты дремал.

— Спасибо, господин, — поблагодарил раб, кланяясь.

Он начал распрягать лошадь и заменил уздечку недоуздком, привязал животное перед кормушкой и направился к глиняным кувшинам, чтобы наполнить ведро водой.

Сулла вошел в зал постоялого двора. Это была обыкновенная галльская гостиница с копчеными окороками, висевшими на балках, связками чеснока и лука, строем амфор, наполненных вином, привезенным со всех винодельческих районов Галлии.

Несмотря на низкий потолок, было достаточно свежо: воздух циркулировал между двумя дверями зала: одна выходила на площадь с дворцом Менезия, а другая — на двор.

Сулла собирался присесть за стол, когда услышал шаркающие шаги. Он обернулся и увидел мужчину с большим животом и черными усами, делящими его почти квадратное лицо пополам. Брови мужчины были такими же черными и густыми, как его усы. Это был, безусловно, арверн[24], житель суровых гор, скуповатый, когда речь шла о деньгах, и рассудительный. Такие люди, как он, заполонили Рим, открыв таверны и за каких-то десять лет отобрали у умбров двухсотлетнюю монополию на торговлю древесным углем.

Черные глаза хозяина постоялого двора, скользнув по Сулле, тут же распознали в нем галла. Бывшему легионеру почудилось, что нечто вроде улыбки появилось на усатом лице.

— Привет, — выговорил Сулла с явным вьеннским акцентом, как он делал в некоторых случаях (сейчас ему хотелось, чтобы этот арверн признал его за своего).

— Привет, — проворчал трактирщик.

— Есть свободная комната? — продолжил Сулла.

— Есть, — ответил тот. — Есть все, что надо.

Он с трудом — мешал живот — сел на скамейку по соседству с Суллой, долго смотрел на него и заключил:

— Из Вьенны?

Арверн был скуп не только на деньги, но и на слова. Сулла ответил кивком.

— Путешествуете? — продолжил хозяин гостиницы.

Новый кивок. «Мужичок хочет поговорить, — подумал Сулла. — Тем лучше».

— Приехал повидаться с римлянином. Он продает землю по соседству со мной, — соврал бывший офицер.

Арверн кивнул.

— Первый раз здесь? — спросил он.

Кивок Суллы. Усы улыбаются на самом деле, полуоткрывая хищный рот.

— Невероятно, правда? Беспорядок и грязь на улицах!

— Я думал, что увижу совсем другое, — признался галл.

— Все, кто приезжают, думают как вы. Здесь еще, — продолжал трактирщик, указывая глазами на площадь, — не на что жаловаться. Место хорошее, все из-за дворца...

— Кто хозяин? — спросил Сулла.

— Некий Менезий. Служил в армии. У него банк, корабли, земли.

Сулле и трактирщику было видно, как через левую дверь во дворец беспрестанно въезжали и входили люди. Иногда открывались ворота, чтобы пропустить важную персону в носилках. Посетители уходили через правую дверь.

— Готовится стать трибуном, — сказал хозяин, объясняя всю эту сутолоку. — Много народу... — Потом он повернулся к внушительной клепсидре в глубине зала на полке, показывавшей второй час пополудни, хлопнул в ладоши и прокричал басом: — Мирра! Хватит спать!

Зевая, показалась крупная блондинка.

— Принеси нам выпить! — продолжал хозяин «Двух жаворонков». — Что вы пьете? — Он адресовал свой вопрос Сулле. — У меня есть розовое вино из Прованса, его хорошо пить в жару. Оно стоит на льду.

— Немного рановато для вина, — осторожно сказал Сулла.

— Все в порядке! — отрезал арверн. — Я вас угощаю. Здесь так принято принимать приезжих из наших мест. Вы только приехали. И сегодня уже не будете заниматься делами. Проспите до обеда. Обед у нас стоит шесть ассов, комната — восемь ассов, а жаворонки, если они вас интересуют и если они не против, тоже восемь.

— Жаворонки? — переспросил Сулла, который не понял, о чем речь.

На этот раз усы насмешливо улыбнулись, восхищенные шуткой, которая из года в год произносилась для каждого вновь приходившего.

— Это девушки! — объяснил он. — Блондинка и брюнетка. Это они — два жаворонка.

Блондинка вернулась с двумя бокалами на длинных ножках и запотевшей бутылью вина.

— Как тебе мой друг? — спросил арверн служанку.

Она улыбнулась, не глядя на путешественника, и наполнила бокалы.

— Это говорит о том, что она согласна, — сказал хозяин. — Она не пойдет неизвестно с кем. Это же свободные девушки. Вот почему они берут восемь ассов. Конечно, если вам больше понравится брюнетка... Где Юлия? — опять обратился он к служанке с золотистыми волосами.

— Пошла купить рыбы, — сказала девушка, направляясь на кухню неторопливым шагом, при этом ее ягодицы медленно колыхались в заданном ритме.

Сулла, глядевший ей вслед, изящным жестом руки поправил волосы.

— У вас очень хорошо поставлено дело, — похвалил он хозяина, ставя свой наполовину отпитый бокал. — Вино превосходное. А почему у вас пусто в этот час? — спросил он, обегая взглядом зал.

— Работать в полдень? — бросил арверн, качая головой. — Мы же не какая-нибудь забегаловка. В этом городе люди именно вечером тратят большие деньги. Несколько месяцев подряд я кормил обедом всех головорезов из охраны Менезия. Но в конце концов отказал им...

— У него есть охрана?

— А как же, — сказал арверн. — Все особы тут имеют нечто вроде частной армии. Иначе... Легко погибнуть в этом городе. Охрана Менезия — это шалопаи. Они входили в зал горлопаня, играли в кости и дрались. Я отправил письмо их хозяину. «Купите мою таверну, — писал я, — и превратите ее в казарму для ваших солдат или запретите им ходить ко мне. Они портят воздух и калечат клиентов».

— И он ответил?

— На следующий вечер он пришел пообедать с друзьями, высокопоставленными людьми, как он сам. Я только что получил свежую гусиную печенку из Дордони. Я подал им печень вместе с битуригским белым вином, немного сладковатым, двадцатипятилетней выдержки. Потом я им приготовил петушков в вине. Настоящих петушков, понимаете, а не курочек. Мне их регулярно привозит из деревни одна славная женщина. «Я приказал своим типам больше не появляться у тебя, — сказал он мне в конце. — Сколько я тебе должен за обед?» — «Ничего, — сказал я, — вы — мой гость. Это честь для меня». — «Вы, галлы, хорошие люди! — ответил он. — Я был знаком с многими галлами в армии. Мой лучший друг — галл».

— Он так сказал? — спросил Сулла.

— Именно так! — ответил арверн, прищурив глаза под огромными бровями. Он продолжал: — Поэтому я не готовлю больше обедов, но зато вечером я подаю фирменные блюда Оверна и Дивио[25]. Все оттуда и привозится, — добавил он, бросив взгляд на ряды окороков и копченостей, подвешенных к потолку. — У меня есть знакомый колбасник из Дивио, он здесь, в Риме, и делает для меня колбасы, требуху и все то, что нельзя перевозить. Уж и вкусны его колбаски! И каждый вечер человекам двадцати отказываю. Не хватает мест. — Он поднялся с гораздо большей легкостью, чем недавно садился. — Подождите, сейчас поджарим колбаски!

— Я не хочу причинять вам беспокойство, — сказал Сулла.

— Какое же это беспокойство, — ответил арверн, наливая розового вина в бокалы.

Галл видел, что глаза у трактирщика блестели. Толстяк занимался своим делом и был рад показать приезжему из Галлии, какое у него хорошее вино и колбасы.

В этот момент Сулла услышал резкий звук рожка, доносившийся из дворца. Там снова раздались крики, вскоре рабы в ливреях открыли ворота. И Сулла увидел уходящую вдаль аллею, обсаженную кипарисами и ведущую прямо к постройкам дворца. Она была пустынна, потом появились великолепные лошади. Белые, как молоко, с заплетенными гривами, украшенные кабошонами драгоценных камней в оправе из позолоченного металла. Скакуны галопом устремились к порталу, уверенные в своей силе и ловкости. Это была четверка лошадей, запряженная парами и шедшая цугом. Проехав ворота, лошади повернули на площадь, и Сулла увидел, что они везли: это была боевая колесница на массивных серебряных колесах, со стержнями, на которые крепились острые лезвия; вожжи из белой кожи держала женщина, на вид лет двадцати восьми. Черты ее сурового лица были исполнены совершенства, как будто она надела маску богини красоты. Вожжи она держала одной рукой, а другой — длинный охотничий хлыст.

Проезжая мимо постоялого двора, она чуть придержала бег нетерпеливых лошадей, и Сулла увидел большой шрам на левой стороне ее лица. Возможно, это был след от боевого меча, но он придавал ее красоте трагический оттенок.

— Ого! — сказал Сулла. — Кто эта девушка?

— Его любовница.

— На боевой колеснице?

— Она по рождению британка[26]. Ее взяли в плен во время мятежа в Британии, когда она командовала эскадроном боевых колесниц. Римляне в тот раз расправились с англами[27]. Она была продана в Рим для боев на арене цирка, и каждый раз, когда она выступала, она убивала своего противника, будь то мужчина или женщина... Менезий выкупил ее за триста тысяч сестерциев. Построил для нее школу гладиаторов, и она там управляет. — Арверн крикнул в сторону кухни: — Мирра! Разожги угли и вынь колбаски из ледника. — Посмотрел на три четверти опустошенную бутыль розового вина. — И принеси еще вина!

* * *

Хозяин «Двух жаворонков» вытер усы тыльной стороной своей лапищи. Он раскраснелся и стал более многословен.

— Все дело в том, — он продолжал рассказывать о семейной жизни Менезия, — что, когда он служил в армии, Порфирия обманывала его направо и налево...

И пояснил, что законная жена Менезия, римлянка из известной патрицианской семьи, но порядочная шлюха, как он думает, что зовут ее Порфирия и что они уже три года ведут бракоразводный процесс. Порфирия и ее семья наняли целую армию сомнительных адвокатов, чтобы вытянуть как можно больше денег из Менезия. Трактирщик добавил:

— Ему на это наплевать. Этот парень не любит скандалов, он и сам спал с кем попало. Но я думаю, что он влюбился в Металлу после того, как увидел, как она дерется. На этот раз все было серьезно. Когда Порфирия узнала о ней, то решила этим воспользоваться и потребовала развода. Хотя захоти он, то мог бы начать процесс первым и уже давно. Но женщины все б... — Арверн прервался, наблюдая за реакцией Суллы на это последнее замечание. Про себя уверенный, что тот согласен с ним. Но Сулла продолжал молча есть свою колбасу. Немного раздосадованный, хозяин «Двух жаворонков» сделал большой глоток вина и снова заговорил: — Она добилась разрешения на раздельное проживание и уехала из дворца. Не уверен, что она выиграет дело, потому что Металла всего лишь рабыня, а если давать развод всем римлянкам, мужья которых спят с рабынями, то во всей империи не останется ни одной супружеской пары...

Сулла перестал жевать, тоже глотнул вина и спросил в свою очередь:

— А она — она его любит?

— Любит? — переспросил трактирщик, удивленный вопросом. Было видно, что это слово не подходило к теме разговора.

— Металла любит Менезия или просто спит с ним, потому что его рабыня?

Трактирщик помолчал. Он был застигнут врасплох. Кто бы мог подумать, что этого коренастого галла с квадратными плечами и натруженными руками заботили такие вещи.

— Ну, не знаю... — начал арверн. — Вы спрашиваете о таких подробностях... А почему вы меня об этом спрашиваете? — спросил он в свою очередь.

Галл подумал о маленькой Хэдунне. Любила ли она его или провела с ним ночь потому, что он купил ее?

— Просто из любопытства, — сказал галл.

— Принеси сыры, — приказал хозяин, поворачиваясь к кухне, где стояла блондинка. — Готов ли шербет?

Глава 5

Играющая на тамбурине

Сулла проснулся уже в сумерках, в комнате постоялого двора. Подошел к окну, чтобы определить, который час. Солнце только что село, а небо было затянуто тучами. Гам посетителей, заполнивших трактир, доходил и до него. Пустынный двор озарялся лишь светом масляных ламп, зажженных в зале.

Бывший офицер-легионер вернулся к кровати, открыл дорожную сумку и вынул оттуда боевой кинжал в чехле. Подвесил его на пояс под блузой. Затем достал тонкую веревку, на конце которой находился стальной крюк. Он аккуратно обернул веревку вокруг крюка так, чтобы металл не был виден и чтобы вещь занимала как можно меньше места. Потом он спрятал все это в полотняный колпак и надел его на голову.

Сулла сначала подумал выбраться на двор через окно, но потом решил, что более разумно будет выйти из гостиницы обычным путем. Он открыл дверь, выходившую в коридор, и направился к лестнице. Спустился вниз и попал в переднюю, которая выходила разом и во двор, и в зал. Зал был полон, служанки и рабы только и успевали подавать на стол блюда и вина и выполнять распоряжения хозяина и его помощника. Так что никто не обратил на него внимания, даже поваренок, бросившийся ему под ноги, второпях несясь на мойку с двумя большими корзинами грязной посуды.

Он вышел во двор. Раб из конюшни, которого он разбудил, когда приехал, тут же поднялся со своей охапки соломы и почтительно поинтересовался, не нужна ли ему лошадь. Но Сулла сказал, что нет, не нужна, и вышел со двора.

Площадь была пуста и темна. И только яркие огни факелов освещали дворец Менезия по другую сторону стены и портала. Между стеной и домами квартала находился пустырь, засаженный большими кедрами. Сулла заметил его, когда въезжал на лошади на площадь. Он представлял собой сейчас наиболее темное место. Сулла сделал вид, что спускается по улице. Пройдя несколько шагов, он пересек ее и стал подниматься к пустырю, идя как можно ближе к домам. Так он прошел несколько сот метров. Наконец, полагая, что его уже никто не видит, он направился к скоплению больших деревьев. Силуэт его быстро растворился в темноте.

* * *

Сулла неподвижно стоял, прислонившись к кедру, и ждал, поглядывая на высокую стену дворца. Кузнечики рассекали тишину своим стрекотанием. Летали светлячки, обозначая в темноте свой путь зеленоватыми сигналами. Когда патруль из двух охранников прошел по дороге, тогда Сулла приблизился к стене. Галл вычислил, что патруль делает обход приблизительно каждые пятнадцать минут и что должен пройти другой или тот же патруль.

Он подождал еще пять минут. Два стражника, громко смеясь, прошли мимо. «Ну и бардак у них», — подумал Сулла. Будь он их начальником, им не миновать двадцати ударов кнутом, чтобы приучить их к порядку. И другим наука. Они шли вдоль стены, но было так темно, что Сулла не смог различить и тем более запомнить их лица. Возможно, потом он попросит дать ему график дежурств на эту ночь, чтобы наказать этих двух остолопов. «А есть ли у них график дежурств?» — спросил себя бывший офицер-легионер.

Два стражника теперь уже были далеко. Сулла приблизился к стене. Снял колпак с головы, вынул оттуда веревку с крюком. Снова надел головной убор и забросил крюк. Он не делал этого движения много лет, но крюк тем не менее вошел именно туда, куда нужно, веревки как раз хватило. Крюк с первого раза зацепился за верхний край ограды.

"Вот удача, — подумал Сулла, который теперь испытывал необычайную легкость. — Если бы только не было Хэдунны... " Если бы не было Хэдунны, он бы не колеблясь оставил ферму и принял участие в борьбе Менезия за получение должности консула. Или даже в завоевании империи. А почему нет? Менезий был популярен в армии. С помощью этой силы решалась судьба империи.

Галл прислушался к ночной тишине. Никаких шагов, нельзя было терять ни минуты. Он подтянулся на руках, опираясь сандалиями о камни ограды, и легко влез наверх. Сидя наверху, сбросил веревку и крюк в сад дворца, затем спрыгнул сам. Подумал, что любой убийца ночью мог проникнуть сюда с легкостью, несмотря на охрану из шестидесяти человек.

Луна внезапно появилась из-за туч, и ее свет щедро залил аккуратно расчищенные аллеи имения. Из предосторожности галл снял свои кожаные сандалии и привязал их к поясу. Еще издалека ухо его уловило лошадиный топот. На песчаной дорожке, тянувшейся вдоль ограды, появились два всадника, вооруженные копьями. Они проехали совсем рядом с Суллой. Он стоял затаив дыхание.

«У них нет даже собак», — подумал Сулла. Какая глупость. Завтра он выпишет догов из лучшей псарни Рима. Если бы у охранников были псы... Сулла направился к дворцу, купол которого освещался желтым светом факелов, горевших во внутреннем дворике, в котором, без сомнения, Менезий принимал своих гостей.

Галл уловил сначала запах апельсинового дерева. А вскоре и сам проник в оранжерею, останавливаясь то у одного, то у другого дерева. Он должен первым заметить стражников.

Легкий теплый ветер донес до него голоса. Он пошел в этом направлении и увидел двух охранников, сидевших на каменной скамье, укрытой со всех сторон кустами жасмина. Сулла их обошел и направился вправо. Там за рядами кипариса он явно различал журчание воды. Перед его взором открылась огромная площадка и на ней цепочкой два ряда беломраморных бассейнов. Центральные ступеньки между бассейнами были облицованы черным лавовым камнем. Сулла подошел к ближайшему бассейну и наклонился. Чего там только не было: карп, угри, щуки, форель — каждый вид отделялся от другого передвижными сетками. Из бронзовых уст косматых тритонов вода переливалась из одного бассейна в другой. Сулла стал подниматься по ступенькам, все время оставаясь в тени кедров. Он быстро понял, что все бассейны с левой стороны были заполнены пресной водой, а в симметрично расположенных бассейнах с другой стороны центральной лестницы была морская вода... Галл осмелел до того, что пересек голое пространство, освещаемое луной, и полюбопытствовал, что содержалось в самом ближайшем морском садке. Там ползали в огромном количестве лангусты и крабы. «Какая роскошь!» — подумал галл, разглядев омаров, которые водились только в Атлантическом океане.

Шесть лошадей перевозили все время бочки между Остией и Римом, беспрестанно обновляя морскую воду бассейнов. Рыбаки-рабы, выходившие в море на зелено-белых барках с гербом своего хозяина, пополняли их ежедневно своим уловом...

Сулла чуть было призадумался о могуществе Менезия и слишком поздно заметил двух стражников, появившихся вдруг из-за кедров, там, где находился проход к садкам. Один из них остановился и посмотрел в его сторону, а другой, с коротким мечом в руке, стал приближаться...

Сулла не торопясь направился к постройке у самых кедровых деревьев. В ней, по всей вероятности, рабы, занимающиеся садками, складывали свой рабочий инструмент. Дверь в помещение могла быть открыта или же закрыта. Сулла подошел к ней. Повезет или... Она была открыта... Вошел в сарай и наугад взял сачок на длинной ручке и большую плетеную вершу. На пороге он столкнулся нос к носу со стражником. В нахлобученном на голову колпаке галл мог сойти за одного из тех рабов, которые выполняют ночные работы.

— Что тебе понадобилось среди ночи? — спросил стражник.

Сулла отвечал с безмятежным видом, на плохой латыни и с явным акцентом галльского крестьянина:

— Должон принесть двац'четыре лангуста на кухню на лассвете... Подумал поймать их сичас...

Потом он подошел к бассейну с ракообразными и со знанием дела погрузил свой сачок в прозрачную воду.

— Ну, клепыши, кто хочет на кухню! — начал он с глуповатым видом, не глядя на своего собеседника, чувствуя, что он еще не совсем ему доверяет.

Сулле удалось поймать огромного лангуста и перевалить его в вершу.

Размеренно и неторопливо он продолжал заниматься ловлей, надеясь тем самым успокоить стражника.

А тот, подумав, спросил вполголоса с заговорщицким видом:

— А может, выловишь на три-четыре больше?

Сулла сразу ничего не ответил, а потом коротко бросил:

— Лазолисся на выпивку?

Охранник сунул руку под тунику, где висел кошелек, и вынул бронзовую монету.

Сулла на секунду прервал свою рыбную ловлю и положил монету в карман.

— Плинеси колзину из салая, — сказал он, указывая на постройку кивком.

Тот вошел в сарай. Сулла бросил взгляд на второго стражника, который следил за ними издалека, оставаясь в проходе, обеспечивая спокойное проведение задуманной операции. Им было не внове обделывать подобные делишки: стражники договаривались с рабами за выпивку, а потом жарили в своей казарме лангустов и рыбу. Хозяин «Двух жаворонков» был прав. Среди стражников Менезия царил полный кавардак.

Сулла подождал, покуда первый стражник выйдет из сарая. Он держал в руке кинжал, ткнул в тунику противника на уровне сердца.

— При малейшем шуме, — сказал Сулла отрывистым голосом и на этот раз без акцента, голосом офицера, отдающего приказания, — и с тобой все будет кончено...

— Ты спятил, что ли?.. — пробормотал стражник. — Что ты дела...

Но тут стальные руки галла схватили его шею так, что он стал хватать ртом воздух. Кинжал расцарапал кожу и был готов вонзиться глубже. Стражник не сопротивлялся. Тогда галл срезал с потолка одну из свисавших с него многочисленных веревок и крепко стянул ему запястья за спиной. Потом заткнул ему рот куском материи, повалил на груду сетей и быстро снял с него кожаный шлем, надев себе на голову поясной ремень и меч. После этого Сулла вышел к садкам в этом облачении и с корзиной в руке, в которую он положил лангустов.

Он направился к второму стражнику, которого заприметил между двумя кедрами. Издалека показал корзину с лангустами. Второй стражник вышел к нему посмотреть на содержимое, и, когда он приблизился вплотную, Сулла нанес ему сокрушительный удар кулаком в живот. Стражник согнулся пополам, и у него перехватило дыхание. Второй удар пришелся в подбородок, тот упал. Сулла поволок его по мрамору вдоль бассейнов до сарая, где и закрыл вместе с его напарником.

— Мерзавцы! — шептал галл, отходя от садка, куда он обратно бросил лангустов. — Воровать они умеют, а нападают на них, так даже не пытаются драться.

Этих двух типов он отправит на одну из галер Менезия. Пусть погребут год-другой. Авось останутся приятные воспоминания.

Укрывшись за цоколь статуи Марса в каске, стоявшей на аллее, залитой лунным светом, прямо напротив статуи Венеры с венком на голове, Сулла осмотрел эту аллею. Она также была выложена черным лавовым камнем и вела прямо к великолепному портику с дорическими колоннами, чрезмерно увитую растениями. Яркий свет поднимался к небу от зажженных ламп, в воздухе разливалась нежная музыка флейт, умело ведущих ансамбль.

Подойдя к портику, Сулла восхитился тем, как архитекторы использовали вершину холма, на котором возвели дворец патриция. Между колоннами портика проходила стена такой же высоты и раскрашенная таким образом, что ее не было заметно. Она скрывала от взоров то, что находилось по другую сторону. А по другую сторону располагалась эспланада, с которой открывался вид на Рим, раскинувшийся на холмах, и с которой можно было многое видеть, не будучи увиденным. Теплыми летними ночами эта терраса, нависавшая как балкон над панорамой Вечного города, освещенного там и сям, представляла собой салон Менезия.

Сулла снял свой колпак и снова размотал веревку с крюком на конце. По-прежнему была хорошо слышна музыка флейт, сопровождаемая время от времени звоном колокольчиков и глухим звуком тамбурина. Менезий был там, наслаждаясь картиной Города, который он хотел завоевать...

Крюк полетел на верх портика и тихо зацепился за край карниза. Сулла стал карабкаться вверх, опираясь на колонну. Этот акробатический номер дался ему труднее, чем преодоление ограды. Офицер-легионер достиг цели, весь обливаясь потом. Он вскарабкался на сам портик, стараясь при этом слиться с ним, и добрался наконец до его угла, откуда он смог бы рассмотреть элегантную обстановку, в которой отдыхал его друг.

И Сулла увидел: на скамейке из ценных пород дерева сидели две красивые флейтистки, которым аккомпанировала девочка-подросток, игравшая на тамбурине и медных колокольчиках. Они продолжали исполнять ту же мелодию. Освещенный город служил декорацией этой прекрасной картине: небо синего шелка было усеяно блестками, мелькавшими под чередой облаков, проплывавших мимо луны и иногда закрывавших ее. И наконец, на кровати из эбенового дерева, с изящно выточенными и инкрустированными перламутром спинками возница Металла, обнаженная, с крепкими ляжками, отдавалась хозяину дома, тоже обнаженному, который брал ее мощными движениями взад и вперед своих бедер, движениями, которые ансамбль подростков сопровождал музыкой в том же темпе, импровизируя в зависимости от жестов и ощущений влюбленной пары...

Сулла добрался до своего друга Менезия, обманув его охрану, и нашел его занимающимся любовью с рабыней...

Мускулистое тело Металлы содрогалось от быстрых судорог. С полузакрытыми глазами, с запрокинутой головой, рассыпавшимися светлыми волосами, выбившимися из шиньона, возница с силой прижимала свои груди к такой же мускулистой груди своего партнера. У нее вырвался стон удовольствия, означавший оргазм, и музыкантши поняли это. Они усилили и этот стон, и последующие таким же отзывом своих инструментов, которые звучали вплоть до заключительных судорог, вырвавших у прекрасной воительницы долгий крик. Музыка резко оборвалась, как только молодая женщина замолчала и, уставшая, молча откинулась назад. На глазах Суллы, который сожалел теперь о своем безрассудстве и нескромности, любовники, на некоторое время замерев, медленно разъединились. Металла привстала, села на кровать и собрала волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Великие боги! — проговорила она, иронически скривив свой красивый и суровый рот. — Какое счастье, что есть любовь... — Ее лицо, которое, как видел Сулла, смягчилось после оргазма, снова стало суровым. — Могу ли я оставить теперь своего хозяина? — спросила она.

Менезий, казалось, не обращал внимания на тон ее вопроса, в котором был заключен вызов. Она только что отдалась ему. И получила от этого сильнейшее удовольствие. Он овладел ею в полном смысле этого слова, потому что она была его рабыней. Но Сулла чувствовал ее напряженное состояние и натянутость, без сомнения существовавшую между ними, даже если Менезий был бесстрастен по отношению к ней. Галл вспомнил, о чем ему сегодня рассказывал арверн. Она принадлежала ему, как предмет или животное... Она продолжала рисковать своей жизнью, выступая на арене, в то время как ее хозяин уже давно ей предлагал закончить выступления.

— Я должна завтра рано вставать, — сказала она. — Лошади, которых ты заказал из Бретани, сегодня прибыли, и мы завтра на заре погоняем их.

Менезий сделал жест рукой в направлении двери, расположенной под противоположным портиком, которую Сулла, неудобно лежавший на карнизе, не мог хорошо разглядеть со своего места. Показался раб.

— Принеси немного вина, — приказал хозяин дома, который все еще лежал обнаженным, тогда как Металла не спеша надевала перед рабом шелковую тунику.

— Выпей немного вина перед уходом, — сказал патриций, — будешь лучше спать...

Гладиатриса покачала головой:

— Нет, спасибо, правда... Я слишком много пью последнее время, а ты знаешь, что такие, как я, которые пьют, не доживают до старости...

— Ты права, — сказал Менезий, — я не должен предлагать тебе пить. Но ты же хорошо знаешь, что я хочу, чтобы ты закончила выступления раз и навсегда. Когда ты, наконец, перестанешь бороться и против других, и против меня... Почему не хочешь, чтобы у тебя был ребенок?

Лицо молодой женщины помрачнело, и шрам, пересекавший ее щеку, обозначился со всей своей ужасностью.

— Ребенок убийцы? — спросила она с горькой усмешкой. — Ты думаешь, что я создана для того, чтобы давать жизнь, это я-то, которая подружилась со смертью?

— Только от тебя зависит прекратить такую жизнь, — сказал Менезий.

Она покачала головой:

— Что будет со мной без лошадей, без возгласов с арены, без ощущения опасности? А ты как будешь смотреть на меня, когда я стану женщиной, жиреющей от сытости и скучающей в доме? Не искушай богов, не проси у них, чтобы они сделали меня другой, не такой, какая я есть...

Раб наполнил кубок, который, как видел Сулла с высоты своего насеста, запотел, так как вино хранилось на льду, и протянул его своему хозяину.

Менезий молчал. Он выпил большой глоток молодого вина. Сулла понял, что отношения возницы и патриция упирались в стену упрямства, которой отгородилась молодая женщина.

— До завтра, — сказала она. — И забудь, что я не такая, как бы тебе хотелось, — добавила она, направляясь к двери, откуда недавно появился раб.

Флейтистки поднялись со скамейки, спрашивая хозяина взглядом: нужны ли они еще? Менезий дал им знак удалиться. Девушка, игравшая на тамбурине, вышла из буфетной, куда незадолго до этого вошла. В руках у нее была чаша и губка. Подошла к хозяину, провела губкой по бедрам и члену, который после этого взяла в руку и помогла хозяину помочиться в чашу. Когда все было закончено, она улыбнулась, опустила голову и ушла в буфетную. Менезий теперь был один.

«Как он одинок», — подумал Сулла, который понял теперь, почему патриций позвал его. Жена его обманывала и боролась против него, любовница была заложницей своего ужасного положения, из которого она никогда не смогла бы выбраться. И наконец, у Менезия не было сына, которому он мог бы завещать свое состояние и все то, что он создал за свою жизнь в боях и сражениях...

Сулла был растроган. Его одинокий друг Менезий позвал его. У римлянина-патриция был на всем свете, быть может, только один друг, на которого он мог рассчитывать, — бывший галльский офицер, вместе с которым он много раз рисковал своей жизнью. Армия! В этом прогнившем романском обществе только армия сохраняла свою чистоту...

Сулла увидел, как Менезий поставил на край эбеновой кровати кубок, который он осушил, и вскоре заснул. Он лежал теперь на боку, повернувшись спиной к галлу, который с высоты своего наблюдательного пункта не мог видеть его лица.

* * *

Лежа на верхушке портика, Сулла понял, что сам заснул, по крайней мере на несколько минут. Он выругал себя за это. Если стража была не способна помешать чужаку пробраться в поместье, то тогда ему, Сулле, надо было следить за тем, чтобы никто не напал на патриция во время его сна. Если убийца доберется до кровати Менезия, Сулла сможет спрыгнуть с портика с кинжалом в руке...

Галл увидел, что небо на востоке начало бледнеть. Близился рассвет. Менезий не должен долго спать, как все те, кто вел походную жизнь, а теперь ворочает крупными делами; скоро он проснется. И обнаружит своего друга стоящим перед его кроватью.

Сулла снова взял крюк, лежавший рядом с ним, зацепил его за выступ и спустился по веревке. Он хотел оказаться внизу к тому моменту, когда спящий откроет глаза и поймет, что галл следил за его поступками и жестами с высоты портика. Оказавшись на полу, Сулла сорвал крюк и поймал его на лету, чтобы он не ударился о мраморные плиты. Потом он обошел эбеновое ложе, на котором по-прежнему спал хозяин дома, уткнувшись лицом в шелковую подушку, и прошел в буфетную, где весь вечер находился раб с едой и освежающими напитками.

Галл спустился на несколько ступенек и попал в комнату, где на полках рядами стояли кубки и тарелки, в которых подавали вина и угощения, стопками лежали салфетки. В огромном леднике, выточенном из куска черного мрамора и снабженном пробковой крышкой, покрытой до блеска начищенной медью, хранились напитки и все то, что должно стоять на холоде.

Раб, подросток семнадцати лет с курчавыми волосами, спал на спине с открытым ртом на широкой низкой банкетке, придвинутой к стене. Рядом с ним, сраженная сном, лежала музыкантша, игравшая на тамбурине, которая совсем недавно мыла Менезия.

Комната была плохо освещена, и Сулла сразу не заметил, что глаза раба были широко открыты. Но потом взгляд Суллы отметил эту странность, и он, уже собравшись выйти, вернулся обратно, чтобы рассмотреть спящего поближе. Его широко открытые глаза были устремлены в пустоту, рот тоже был широко открыт — это был образ смерти. Сулла, поднаторевший в сражениях, не мог ошибиться. Его нога наткнулась на графин — пустой, валявшийся на полу, — он видел его в руках у подростка, когда тот наливал вино Менезию. Галл внезапно осознал, что находится в самом центре катастрофы, и быстро приложил ухо к груди молодого раба. Сердце не билось. Он грубо стал трясти молоденькую девушку, которая тоже не проснулась. Сулла бросился через сводчатый проход к эбеновой кровати, на которой лежал Менезий. Он схватил друга, который по-прежнему лежал уткнувшись лицом в подушку, за плечо, чтобы повернуть его на спину, изо всех сил надеясь, что спящий внезапно проснется и закричит: "Сулла! Слава богам, ты здесь... " Но он уже хорошо знал, что Менезий, к несчастью, никогда не проснется, судьба его была предрешена, что Сулла приехал слишком поздно и что Менезий был отравлен. Отравлен на глазах своего друга, который, видев, как тот выпил кубок вина, содержащий яд, не понимал еще, что происходит, и все осознал только тогда, когда увидел тела раба и музыкантши, игравшей на тамбурине, застывших во сне, после которого не просыпаются.

Подросток и музыкантша выпили охлажденного вина, приготовленного для Менезия, вина, от которого отказалась Металла...

С полуоткрытым ртом, с желтоватой пеной в уголках губ, застывшее лицо патриция напомнило Сулле каменные лица статуй на центральной площади города — статуй консулов, среди которых Менезию никогда не бывать...

Галл пальцами приподнял одно из век патриция, приоткрывшее взгляд, устремленный в потусторонний мир...

Глава 6

Труп в ларе для зерна

Префект ночных стражей удобно расположился в большом атрии дворца Менезия и даже велел принести столы для своих; он не отпускал от себя Суллу. Сулла понял теперь, какую глупость совершил. Обнаружив своего друга отравленным, ему нужно было, ничего ни у кого не спрашивая, немедленно покинуть дворец Менезия. Перелезть обратно через стену, используя свой крюк, или незаметно затеряться в сутолоке, которая поднялась после обнаружения убийства. Но он испытал такое сильное потрясение, что оно заслонило собой все остальное, а теперь нужно было выпутываться.

— Да, дела... — сказал префект, — но мы все еще не знаем, как ты проник сюда. Ты переполошил всех, увидев, что Менезий мертв, орал и требовал хирурга. Может, ты сам все это и подстроил? Ты был последним и один на один оставался какое-то время около покойного и, стало быть, очень просто сам мог подсыпать яд...

Префект произносил все это выпятив отвислую нижнюю губу: его нижняя губа была явно больше, чем верхняя. А еще у него был бегающий взгляд, и он не смотрел прямо в глаза Сулле. Его манеры только усилили тревогу галла, сразу же возникшую при виде этого человека, явившегося удостоверить смерть и начать расследование. Он не опечатал напитки, налитые в графины и стоявшие в буфетной, где Сулла обнаружил молодого курчавого раба и его подружку по любовным играм, сраженных ядом. Он не расспросил рабов по отдельности, как сделал бы тот, кто хотел во что бы то ни стало обнаружить истину. Совершенно очевидно, что этот человек хотел затратить минимум усилий и закончить все как можно скорее. Сулла вспомнил слова, которые были произнесены в соседней каюте на барже, спускающейся по Роне: «У него куплена вся полиция, у него везде свои люди». Префект приехал через десять минут после того, как его оповестили, как будто он только и ждал сигнала, чтобы отправиться во дворец Менезия и как можно быстрее запутать все следы.

Но его ждала неожиданность: Сулла. Префект попытался сделать из свидетеля виновного. Это было нетрудно. Ни один из стражников не подтвердил того факта, что Сулла проходил через ворота поместья днем или ночью, никто из окружения хозяина дома никогда не видел их вместе — ни сегодня, ни раньше...

Сулла приготовился разыграть свою последнюю карту: табличка, которую Менезий переслал через своего друга, консула Руфа Вецилия Страбона, и в которой он просил его срочно приехать, чувствуя угрозу своей жизни. Табличку он хранил во внутреннем кармане своей туники и уже собирался вынуть, как у входа в атрий послышался какой-то шум. Префект повернул в ту сторону разгневанное лицо. Кто позволил себе прервать его допрос?

Появились два стражника, которых Сулла запер в сарае у садков, предварительно оглушив и заткнув рты кляпами. Один из них, с распухшим лицом (так как получил удар по подбородку), при виде Суллы закричал:

— Это он! Вот этот негодяй!

— Что он сделал? — спросил префект.

— Он напал на нас около садков. Мы приняли его за раба, а он нас избил и закрыл в сарае...

Сулла пожал плечами.

— Что ты ответишь на это? — спросил префект, выпячивая нижнюю губу.

— Я могу сказать лишь то, что если их было двое, вооруженных мечами, то как они смеют жаловаться, что один человек смог их избить, в то время как в сотне метров убивали их хозяина.

— Так не ты их избил? — настаивал на своем вопросе префект.

Сулла отрицательно покачал головой, даже не давая себе труда отвечать.

— Так кто же это был? — вновь спросил префект.

— Это ты должен установить, префект, — спокойно сказал галл, — ведь это они должны ловить чужаков, проникающих ночью во владения их хозяина, а не позволять кому-то избивать себя.

Видя, что он имеет дело с сильным противником, префект, немного подумав, бросил:

— Ты не находишь странным все то, что произошло сегодня ночью?

— Нет, — спокойно ответил Сулла. — Потому что я был предупрежден об этом Менезием.

— Предупрежден? — с иронией спросил префект.

— Прочти вот это, — предложил галл, достал из туники табличку и протянул одному из писарей, сидевшему около префекта, чтобы тот передал ее самому префекту, восседавшему в кресле из слоновой кости.

Префект ночных стражей прочел табличку, в которой Менезий сообщал своему другу Сулле о том, что его жизнь находится в опасности, и просил срочно приехать к нему в Рим.

Раздражение, которое не скрывал префект после прочтения послания, не удивило галла.

— Ну хорошо, — сказал он после длительного молчания. Поскреб подбородок под отвислой нижней губой. — Ты знаком с Менезием по армии? — Он вновь приступил к расспросам.

— Я состою в первом резерве, и ты можешь арестовать меня, только получив разрешение военного претора, — сказал Сулла, не считая нужным отвечать на вопрос, поставленный префектом.

Последний протянул табличку писцу, сидевшему слева. Сулла спросил:

— Можешь ты вернуть мне эту табличку, которой я очень дорожу?

Префект, улыбаясь, покачал головой:

— Не могу. Она является вещественным доказательством в деле об убийстве твоего друга. Но конечно же сейчас выдам тебе расписку... — И он сделал повелительный жест писцу, который поспешил взять чистую табличку и быстро нацарапать текст расписки в соответствующей форме.

Сулла понял, что совершил ошибку. Если префект подкуплен, то доказательства его невиновности и объяснения его ночного присутствия в доме патриция исчезнут вместе с табличкой.

— Какое твое место проживания? — спросил префект.

— Вьеннский округ Лионской провинции, где я являюсь владельцем поместья.

Префект сделал новый знак писцу, который вел записи по ходу разговора, и продолжил:

— В Риме где ты живешь?

— Я остановился вчера на постоялом дворе «Два жаворонка», напротив, через площадь, — сказал Сулла.

Префект одобрительно заурчал:

— Твой друг-богач Менезий просит тебя приехать, а ты вместо дворца останавливаешься в такой жалкой гостинице! Ты думаешь, что в это можно поверить? — Он изменил тон. — Уполномоченный властью, я обязываю тебя не покидать гостиницу, в интересах следствия, до нового приказа, — объявил он голосом бюрократа, который в «надцатый» раз произносит эту канцелярскую формулу.

Затем поднялся с кресла из слоновой кости, его писцы убрали свои чернильницы, таблички и стили в своеобразные плетеные чемоданы, которые до сих пор стояли на полу под столами. Рассудив, что больше они ничего не увидят, те, кто столпились в атрии, шумно обсуждая услышанное, вышли.

Сулла задержался, думая о том, что случилось, потом он тоже направился к большой двери атрия... В этот момент префект обернулся, как будто поджидал Суллу, шедшего за ним, и двое мужчин оказались лицом к лицу в пустой комнате.

— Один совет, галл! — сказал префект негромким голосом, пряча по-прежнему блуждающий взгляд. — Возвращайся к себе как можно скорее и забудь о том, что здесь произошло...

— Мне казалось, что я должен оставаться в распоряжении правосудия...

На отвислых губах префекта появилась улыбка.

— А есть ли правосудие в Риме? — с иронией спросил он.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Сулла увидел черноусого хозяина, сидевшего с недовольным видом в глубине зала, около двери в буфетную.

— Знаете, что произошло? — бросил арверн.

— Нет, — соврал галл.

— Они убили Менезия. Это должно было случиться. Прогнивший город.

Сулла покачал головой и направился к лестнице, ведущей в комнаты.

— Будете обедать? — спросил хозяин. — Я приготовил кнели из щук. Оставить вам?

— Да, — сказал Сулла. — У меня был трудный день, я отдохну немного.

— Договорились, — произнес арверн. — Скоро увидимся.

Сулла закрыл дверь своей комнаты и сел на кровать. Второй раз в жизни им овладело отчаяние. Первый раз это случилось после смерти Марги и ребенка. Смерть... Все бессильны перед ее лицом. Другое дело — умереть на поле битвы. Сражение было праздником, с его музыкой, криками, своими жестокими, но правилами, которые возбуждали чувства людей, уносили их в заоблачные выси, заставляли превозмогать самих себя. Смерть имела братское лицо. Друг склонялся над умирающим другом, и тот улыбался, подбадривая живого. Каждый восхищался отвагой своего противника... В случае с Маргой смерть была кражей, гнусным преступлением, отвратительным обманом. Смерть украла Менезия прямо у него на глазах, по-предательски, как вор-карманник в толпе крадет деньги у ничего не подозревающего прохожего. И Сулла к тому же стал ее соучастником. Пришла же ему в голову нелепая мысль тайком пробраться в поместье своего друга и понаблюдать, как его охраняют! Направься он к дворцу сразу после приезда, с табличкой и печатью хозяина дома, то уже с утра был бы с ним вместе, занялся своими прямыми обязанностями, и, возможно, интуиция подсказала бы ему, что его друга собрались отравить. Яд... У Суллы появилась гримаса отвращения на лице. Разве мог он об этом подумать? Яд как оружие был незнаком солдату. Галльский офицер, будь он самым лучшим офицером разведки, разве мог противостоять подлости, царившей в этом городе? Сулла откинулся на постель, голова его была опустошена, в горле стояла тошнота. Префект ночных стражей, с его лживой улыбкой, был прав. Галлу оставалось только вернуться на свою ферму, к своим коровам и плугам. Перед ним возник образ маленькой Хэдунны в белой рубахе, которую на нее надела старуха в тот вечер, с ее длинными черными распущенными волосами и губами, зовущими к поцелуям; но этот образ не смог заслонить отчаяние, которое охватило его душу.

Завтра Сулла уедет отсюда на взятой напрокат лошади. Сядет в Остии на какую-нибудь галеру, отплывающую в Марсель, а там наймет еще одну лошадь, чтобы доехать по долине Роны до Вьенны. Это будет грустное путешествие с ощущением бессилия, горечью поражения, как после проигранного сражения, и всем, что за этим следует. Может быть, ему вернуться в армию, приняв предложение консула Вецилия: должность в генеральном штабе «Корелии»? А что же тогда делать с Хэдунной? Оставить ее на ферме или увезти с собой в лагеря, на что он будет иметь право, как высокопоставленный офицер, и этому смогут помешать лишь начавшиеся военные действия.

Сраженный усталостью и неуверенностью, которые переполняли его, Сулла погрузился в сон.

* * *

Сквозь шум и гам посетителей, доносившийся из зала, Сулла услышал, как в дверь его комнаты осторожно постучали. Он окончательно проснулся и спросил:

— Кто там?

Узнал голос хозяина и открыл.

— Вам надо смываться отсюда, — сказал арверн таинственным голосом, закрыв дверь на засов. — Внизу сидят типы, хотят вас прикончить.

— Как вы узнали? — спросил Сулла.

— Мне знакомы их морды. Это профессиональные убийцы. Они спросили у подавальщиц, наверху ли вы. Те ответили, что вы скоро спуститесь пообедать. Они следят за лестницей, думают, что я в погребе, а я поднялся по другой, маленькой лестнице в конце коридора. Стоит вам спуститься обедать, как они пристанут к вам, заставят вас заплатить за выпивку, начнется драка, вам всадят нож в живот, и вы останетесь лежать на кафельном полу. Именно так здесь убирают людей: драка в таверне с печальным исходом. Бегите через слуховое окно, поднимитесь на крышу и перейдите во двор соседнего дома. Там живет парень, который делает упряжь и сбрую для лошадей. Если он вас заметит, то вы ему скажете, что вы друг Состия и что за вами гонится полиция. Состий — это мое имя. А ваше как?

— Сулла.

— Вы не сказали мне, что у вас были дела с Менезием! Я узнал обо всем сегодня утром. Префект приказал вам оставаться в гостинице? Они хотят обвести вас вокруг пальца! Они обязали вас остаться здесь, сами прислали мерзавцев, чтобы вас укокошить. Это классический прием. Вам есть куда пойти?

— Нет, — сказал Сулла.

— Что за черт! — произнес арверн. Он задумался, нахмурив свои огромные брови. — Вы пойдете к воротам Виминала[28]. Это на северо-востоке города. Разберетесь, расспросите по дороге. У крепостной стены есть таверна «Золотая улитка». Спросите хозяина. Он из Дивио. Скажите ему, что вас послал Состий и что вам нужно срочно укрыться...

— Я благодарю вас, — сказал Сулла, вытаскивая свой кинжал из-под подушки, куда его положил, перед тем как заснуть. Он вложил его в кожаный чехол и прикрепил к поясу под туникой. — Сколько я вам должен? — добавил галл.

— Совсем ничего, — ответил арверн, пожимая плечами. — Вас собираются у меня убить, так какую же плату я могу взять с вас? Бегите, а то головорезы начнут разносить дверь в щепки. И помните: «Золотая улитка», ворота Виминала!

Стараясь не наделать шума, хозяин открыл засов и вышел. А Сулла взял свой колпак, вытащил оттуда крюк и надел на голову колпак. Затем подошел к слуховому окошку посмотреть, по-прежнему ли там находился тот тип, которого поставили сторожить вход во двор. Он стоял спиной, рассматривая то, что происходило на площади.

Сулла пролез сквозь слуховое окно и без шума выбрался на крышу, все время наблюдая за субъектом во дворе. Потом галл стал на четвереньки и таким образом достиг крыши конюшни. Тут он закрепил крюк за балку и осторожно по веревке спустился вниз. Спрыгнул на солому между двумя лошадьми и оказался за молодым рабом, который, сидя на охапке сена, ковырял в носу.

Сулла жестами приказал ему молчать.

— Вы хотите взять вашу лошадь, господин? — шепотом спросил раб.

— Нет, — сказал Сулла. — Во сколько часов здесь проезжает колымага с трупами?

— Колымага?.. — переспросил озадаченный малый. — Она... она проезжает в час ночи, господин.

— Хорошо, — сказал Сулла, вынимая из кошелька монету в пятьдесят сестерциев. — Возьми это и внимательно слушай то, что я тебе скажу.

Юноша посмотрел на монету. Пятьдесят сестерциев! У него никогда не было столько денег сразу.

— В половине первого ты подойдешь к своему хозяину и скажешь: «Сулла поручил мне предупредить вас, что в ларе с овсом для лошадей лежит труп».

С округлившимися глазами конюх забормотал:

— Труп?.. Но там его нет! Я только что открывал...

— Не волнуйся. Он там будет. Запомнил? "Сулла поручил мне предупредить вас... "

— "Что в ларе с овсом лежит труп", — уверенно повторил парень, сжимая в ладони замечательную монету. — Я не забуду, господин...

— А теперь исчезни на четверть часа и ничего никому не говори, кроме того, что ты должен сказать своему хозяину сегодняшней ночью. Договорились?

— Хорошо, господин, — сказал малый, уже готовый на все.

Он вышел.

Сулла взял вилы, лежавшие у стены, подождал, пока парень уйдет, и двинулся неторопливо, напевая, с вилами в руках к типу, который был поставлен у входа во двор. Теперь тот сидел на каменной тумбе около одного из двух столбов портала. Он обернулся, чтобы посмотреть на подходившего. Сулла принял добродушный вид и, убедившись, что во дворе никого нет, ударил его ручкой вил прямо по затылку. Сторож упал вперед с приглушенным вскриком. Галл схватил его и быстро поволок в конюшню. Вынул свой кинжал, придвинул ведро с водой и опустил туда голову своей жертвы.

Человек зафыркал и открыл глаза. Он сразу почувствовал холодный металл, приставленный к его горлу. Колено галла упиралось ему в живот. Оценив ситуацию, глаза его расширились от страха.

— Кто заплатил, чтобы убрать меня? — спросил Сулла властным голосом. — И отвечай поскорее, иначе...

Галл посильнее прижал лезвие к горлу.

— Я не могу, — сказал тип. — Меня убьют.

— Тогда я перережу тебе глотку, — сказал Сулла, нажимая на лезвие.

— Нет, — взмолился человек. — Грек Ихтиос отдает нам приказы...

— Значит, он приказал убить галла, который обнаружил отравленного Менезия?

Тип утвердительно качнул головой.

— И яд тоже его рук дело?

— Я не знаю...

— Где можно найти этого Ихтиоса?

— Он бывает в аптекарской лавке внизу, улица Эпидавра[29].

— У него есть аптека, но ты не знаешь ничего про яд. Ты что, смеешься надо мной?

— Нет, — возразил человек.

— Чем он еще занимается, этот Ихтиос?

— Он профессиональный сутенер. И занимается в основном мальчиками.

— Это вами-то, красавцами, — бросил Сулла с отвращением.

Он отвел кинжал от горла типа. В глазах последнего мелькнуло облегчение. Но тут рука Суллы с необычайной быстротой размахнулась кинжалом и всадила лезвие между ребрами, в самое сердце. Человек вздрогнул, розовая пена показалась в уголках рта, и он повалился навзничь. Сулла выпрямился, вытер соломой свой кинжал, бросил взгляд на вход в конюшню, подошел к ларю с овсом, открыл его, потом вернулся к своей жертве, легко поднял его и бросил в ларь. Галл поднялся, по лестнице на чердак над конюшней, принес два мешка овса, вспорол их и высыпал зерно на окровавленное тело. Потом закрыл тяжелую крышку.

В любом случае этому подонку незачем больше жить.

* * *

— Хотите девушку? Красивую девушку, только что достигшую половой зрелости...

Сводники осаждали Суллу, силясь перекричать шум повозок, загромоздивших ночные улицы города. Погонщики так старались криками погонять своих животных, что подковы их высекали снопы искр из мостовой.

— Тогда мальчика, господин, молодого мальчика?

— Жареные сосиски! Жареные сосиски! За пару один асс, всего один асс! — орал над шкварчащим закопченным тазом торговец, стоявший на углу улицы.

Злой, одинокий посреди сутолоки, Сулла наугад шел по Риму, городу, который никогда не спал потому, что десятки тысяч его жителей не имели крыши над головой, и еще потому, что перевозить товары всех видов было разрешено только в ночное время. Сердце этого города никогда не переставало биться, нутро беспрестанно требовало еды и плотских удовольствий. Это был мерзкий город, который убил Менезия за то, что тот был лучше его...

Может, укрыться у Вителлия, дяди Патрокла и Манчинии? Сулла думал об этом, но разве спрячешься от тех, ко убил Менезия. Вителлий принадлежал к сливкам общества, и о присутствии Суллы под его крышей быстро бы стало известно.

Сулла уже минут пятнадцать толкался на улице, раз тридцать отказывался от услуг легкомысленных девушек и переодетых юношей, отворачивался от протягиваемой ему еды, пока негр, продававший мороженое, не сказал, что он находится в ста метрах от ворот Виминала. Спустившись по улочке, он действительно увидел перед собой Сервиеву[30] крепостную стену с воротами Виминала; дорога была запружена въезжающими и выезжающими повозками, передвижения которых пытались отрегулировать тресвирии[31].

Слева от ворот над входом в таверну, прилепившуюся к крепостной стене, висела деревянная вывеска, изображавшая золотую улитку. Она освещалась многочисленными факелами, укрепленными на подставках из кованого железа. Столы стояли прямо на площади, между ними лавировали служанки в коротких юбках, державшие на вытянутых руках многочисленные блюда. Это был самый разгар работы.

Сулла прошел в соседний двор, чтобы через кухню попасть в таверну. С десяток поваров, истекающих потом, колдовали над котелками и жаровнями; распорядители по залу выкрикивали заказы, сопровождая их отборной бранью. Галл держался в тени, поджидая того, кто бы имел вид хозяина.

Тучный человек, с лицом в красных прожилках, с перепоясывавшим живот синим фартуком, вскоре появился среди кастрюль. Сулла вышел на свет и подошел к толстому человеку. Тот нахмурил брови при его появлении.

— Я пришел от Состия, — сказал галл. — Вы хозяин?

— Ну да, — ответил он, изучая Суллу. — Что случилось?

— Мне нужен тихий уголок.

— Твой соус! — резко прокричал толстяк, обращаясь к одному из поваров. — Ты ждешь, пока он превратится в карамель? Что, хочешь получить по заднице?

Раб, которого он отчитывал, быстро снял большую медную кастрюлю с раскаленной печи.

— Это срочно? — бросил хозяин «Золотой улитки», возвращаясь к Сулле.

— Очень срочно, — ответил галл.

— Идите сюда.

Он провел Суллу через пышущую кухню и ввел в помещение, похожее на кладовую, заполненную сушеными овощами, банками с фруктовыми компотами и всякой провизией.

— Есть два места, — сказал полный человек. — Или Священный лес[32], или захоронения покойников. Если вы не местный и к тому же один, то Священный лес крайне опасное для вас место. Сущий бордель. Или ограбят, или того еще хуже. У мертвецов более надежно. На то они и мертвецы. Вам решать, что вы выбираете...

— Вы говорите об общих могилах?

— Да, — ответил хозяин «Золотой улитки». — Там живут одни галлы. Рабы, некогда взбунтовавшиеся в Этрурии[33], их туда отправили вместо наказания. Жизнь их хорошо организована, и вы найдете там все, что вам нужно. Они ушлый народ, и никто чужой не будет вам надоедать посреди их падали. — Толстяк опять внимательно посмотрел на Суллу, спрашивая себя, с кем он имеет дело. Потом он бросил: — У вас есть деньги?

— Золото, — ответил галл.

— Хорошо. Если я попрошу их укрыть вас, то они в любом случае исполнят мою просьбу. Предпочтительней будет, если у вас есть средства. Снимите ваш колпак...

— Мой колпак? — удивился Сулла.

Толстяк открыл шкафчик, откуда вынул бритву, ножницы и круглую деревянную коробочку, в которой было нечто походившее на мазь.

— Нужно выбрить вам полголовы, — объяснил он. — Повозка для сбора трупов приезжает в два часа ночи, с ней три-четыре человека, выбритых подобно вам. Так их узнают, поскольку они не имеют права шататься по городу, а могут только ездить по городу в объезд. Когда повозка подъедет к воротам, вы выйдете с колпаком на голове. Подойдя к повозке, снимите колпак и присоединитесь к могильщикам: они ни о чем вас не спросят. Это обычный способ. Им пользуются, чтобы попасть к ним. Подходит?

— А что делать, — проворчал Сулла, усаживаясь на табурет, подставляя голову.

Хозяин таверны все время посмеивался, выстригая шевелюру галла.

— Они говорят, что к запаху привыкают... — Потом добавил: — Вы любите улиток?

— Да, — сказал Сулла, хотя не очень хотел есть.

— Пока вы ждете, ну и чтобы поднять вам настроение, я прикажу принести вам два десятка в маленькой боковой зал, вместе с эдуйским вином[34]. Не отчаивайтесь. Римляне — скоты. А что до нас, то мы упрямы. Вы так не считаете?

— Считаю, — сказал Сулла.

— В добрый час! — рассмеялся его собеседник. — Наклоните немного голову, я пройдусь по ней бритвой...

Глава 7

Повозка из смрадных могил

Ночной ветер по очереди приносил неприятный запах то горелого мяса, то гниющего тела. Силуэты в лохмотьях, похожие на дьяволов, мелькали то и дело перед кострами. Своими крючковатыми вилами они поддевали и перетаскивали трупы в огонь, пожиравший человеческую падаль, которую на протяжении всей ночи привозили повозки, проделав путь по всем улицам города. К рассвету работа заканчивалась и повозки выстраивались на площадке у конюшни, а под черепичной крышей укрывались лошади, спасаясь от дневной жары.

Сулла представил, как же ужасно это будет выглядеть утром. Под темным покровом ночи вся сцена выглядела более или менее приемлемо. А вот когда дневной свет щедро осветит все это... В отблесках костров Сулла различал нечто вроде полуразрушенных мавзолеев, разбросанных на площадке; территорию старого кладбища с ямами для общих захоронений. Когда-то крупная эпидемия чумы выкосила треть населения. Город был взят галльскими армиями, они его подожгли и разрушили до последнего камня. Но город был бессмертен и всегда возрождался, как будто черпал свою силу в тех нечистотах, которые накапливались под ним...

Тот, кто сам себя в шутку называл «префектом» кладбища, сидел за столом перед конюшнями. Он подбрасывал в ладони золотую монету, полученную от Суллы.

— Того, кто не жалеет своего золота, радушно принимают в царстве зловонных теней, — пошутил он. — Мы обеспечим тебя всем необходимым. Что тебе нужно?

— Вряд ли ты сможешь мне помочь, — сказал Сулла.

— Все-таки скажи.

— Я должен узнать, кто приказал убить моего друга.

«Префект» покачал наполовину обритой головой:

— Тебя толкает на это месть?

Сулла кивнул в знак согласия.

— И именно поэтому гонятся за тобой?

Сулла улыбнулся.

— Твой друг был римлянином? Чем он занимался? Делами, политикой, женщинами, гладиаторами?

— Всем одновременно.

— Ты хочешь отдохнуть или сразу же отправиться на поиски того, кто тебе нужен?

— Второе, — коротко ответил Сулла.

«Префект» поднялся.

— Следуй за мной, — сказал он.

Сулла последовал за ним. Они обошли конюшню, и им в лицо ударила сладковатая вонь, исходившая от повозок, ехавших на кладбище. Возницы покрикивали на лошадей, то и дело застревавших в колеях, прорытых за многие годы железными колесами колымаг смерти.

Сулла смутно различал очертания мавзолеев, к которым они направлялись.

— Человек, с которым ты встретишься, занимал самые высокие посты в государстве, — объявил он. — Но он присвоил себе золото республики, и его за злоупотребления на службе осудили на пожизненное изгнание.

Сытые собаки, до того мирно лежавшие на земле, вдруг внезапно возникли из сумерек и злобно залаяли на Суллу и его проводника. Главный могильщик наклонился и поднял с земли камень, который он швырнул в стаю.

— Какая мерзость, — проворчал он. — Их становится все больше и больше... — И продолжил свой рассказ: — После нескольких лет изгнания он понял, что не может дольше жить вне Рима. Загримированный и переодетый, вернулся. А мы только начали организовываться здесь. Он и устроился у нас. Часто выходит в Город, прогуливается по Форуму[35], посещает банкеты. Он в курсе всех дел. Дай ему золота, и получишь ответ. Завтра он пойдет в термы Каракаллы[36], поговорит с посредниками и агентами выборщиков и выяснит все, что ты хочешь знать.

— И он не боится быть узнанным? — спросил Сулла.

«Префект» покачал головой:

— У нас здесь свой цирюльник. У него имеются всевозможные парики, кроме того, он здорово изменяет лица людей с помощью воска своего собственного изготовления, который не плавится на жаре... Если тебе надо пойти в город, то он сделает тебе новое лицо: пройдешь мимо своей матери, и она не узнает тебя.

Из темноты возник большой мавзолей в плачевном состоянии. «Префект» толкнул дверь, и Сулла последовал за ним по винтовой лестнице в подземелье.

Они прошли немного по коридору со сводчатым потолком и очутились в достаточно просторном подвале, в котором стояла деревянная кровать и буфет со всей необходимой утварью.

Худой человек с острым носом и желтоватыми вьющимися волосами, одетый в элегантную тогу, полулежал на кровати, держа за руку толстощекого красавца, почти толстяка, с пухлыми пальцами, сидевшего на краю этой же кровати.

Худой поднялся, увидев входящих посетителей.

— Добро пожаловать! — бросил он. — Его превосходительство тоскует в своей могиле и с удовольствием приветствует новое лицо! — Он внимательно посмотрел на Суллу. — Галл, без сомнения? — спросил он.

Сулла вежливо улыбнулся.

— И римский гражданин, так ведь?

Сулла опять согласился.

— Клидион, голубчик, — сказал Изгнанник, поглаживая руку своего любимца, — посетителям не на что присесть...

«Префект» отрицательно покачал головой.

— Я оставляю вас, — сказал он. — Я только привел старого друга, с которым знаком уже полчаса. У него дело к тебе, — пошутил он. — А мне надо возвращаться к моим покойникам...

Он вышел за дверь склепа, а Сулла сел на табурет, пододвинутый ему тучным красавцем.

— Может, я ошибаюсь, — начал обитатель склепа, его взгляд выдавал ум и понимание, — но мне кажется, что ты долго служил в легионах?

— Ты не ошибаешься, — ответил Сулла. — Я прослужил двадцать один год.

— И у тебя есть ферма.

Сулла согласился.

— Твоя походка, загорелый цвет лица и твои мускулы говорят об этом, — сказал, улыбаясь, римлянин. — Ради всех богов, что привело тебя в этот плохо пахнущий ад? Ты можешь говорить без опасения. Я служу только самому себе, ну и, конечно, Плутону, у которого я гощу вот уже несколько лет...

— Могу ли я говорить при нем? — спросил Сулла, указывая подбородком на красавца.

— Несомненно. Он никогда отсюда не выходит, и ему безразлично все, что бы он ни слышал здесь.

— Я — друг Менезия. Ты его знаешь?

— Кто в Риме не знает Менезия! Он выдвинул свою кандидатуру на пост трибуна. Это честный человек, — добавил Изгнанник с ностальгией в голосе.

— Я приехал в город вчера по его просьбе. Его отравили, и он умер на моих глазах...

— Менезия отравили? Я этого не знал! Я не был в городе уже три дня. Тебя удивляет, не так ли, что с ним расправились, и ты хочешь знать, кто это сделал и почему?

— Именно так. Я отдам все, что хочешь.

Римлянин прервал жестом последнюю фразу Суллы:

— Я мог бы тебе сказать, что возьмусь за расследование и что оно будет долгим, и попросить золота. Но я этого не сделаю по двум причинам... Во-первых, потому, что на прошлой неделе я много выиграл у прокуратора[37] Главка. Тот принимает меня за поставщика, разбогатевшего на крупных контрактах, которые я якобы подписал с нашими союзниками из Паннонии. В соответствии с контрактами надо обмундировать двадцать тысяч человек, сторонников легионов, охраняющих там границу... Я вернулся к себе в гробницу, осыпанный золотом, и теперь не нуждаюсь в твоих деньгах. Во-вторых, мне уже известны возможные причины, из-за которых Менезий был убит, и, следовательно, мне не понадобится так уж много денег, чтобы разузнать про все. Подобный приказ мог отдать Домициан, родной брат императора. Получи Менезий должность трибуна, его планы были бы сорваны: он готовился поднять плебс и привлечь на свою сторону один или два легиона и низложить брата. Домициан хочет, чтобы место трибуна досталось Лацертию. Он на выборах соперничал с Менезием, и все знают, что, в случае если Лацертий проиграет, убийство Менезия будет для него лучшим решением проблемы... Но он мог и раньше решиться на это убийство, чтобы сократить предвыборную борьбу на один этап.

Но это всего лишь одна из гипотез, — продолжал Изгнанник, который, без сомнения, знал все секреты города. — Еще есть его жена, Порфирия, с надеждами получить большую часть наследства, если он умрет сейчас, то есть до официального объявления об их разводе. Есть Металла, его любовница, возница, в пользу которой он якобы составил завещание, по которому в день его смерти она становится свободной. Крайне неосторожный поступок говорить такое женщине, которая больше походит на дикое животное, чем на человеческое существо, и которую с молодых лет учили убивать. Но любовь толкает на безумства, а Менезием овладела страсть к этой девушке, впрочем очень красивой. И это еще не все! Существует также Кипарисиос, грек. Он занимается всей выборной кампанией. Менезий ему передал много миллионов сестерциев, которые грек никогда не вернет, так как давно по уши в долгах. Менезий действительно слишком благороден и доверчив. Грек вполне мог его отравить, чтобы не возвращать деньги. И как знать, не выступает ли заодно с ним Порфирия?

В этом прогнившем мире, — заключил римлянин, — многие желали смерти Менезия, и на это же рассчитывали те, кто отравили его. Это преступление выгодно стольким людям, что можно задохнуться под тяжестью всех подозреваемых. А поискав еще немного, мы обнаружим и других!

Он умолк, с интересом глядя на галла, приехавшего из своей деревни, на которого он только что обрушил столько ужасов.

Сулла молчал. Запахи кладбища внезапно показались ему более переносимыми, чем та смердящая вонь, которая исходила от общества, обрисованного ему в глубине склепа Изгнанником.

Глава 8

Завещание Менезия

Экипаж, взятый напрокат у ворот Виминала и запряженный двумя мулами, двигался в потоке пестрой кричащей толпы, поднимавшейся к Форуму по улице Сакра. В нем сидели друг напротив друга Сулла и Изгнанник, последний выдавал себя за делового человека по имени Мерсенна, разбогатевшего на торговле зерном в Паннонии. Сулла, в парике из длинных светлых волос и в кожаной тунике, какие носили дакийские военачальники, приведшие свои племена под знамена Рима, слушал своего мудрого спутника. А тот описывал ему в общих чертах римский Форум, то место в мире, где билось сердце Города, опаленное всеми человеческими страстями.

— Ты хочешь посмотреть на клятвопреступника? — повествовал голос того, кто часто выступал с трибуны сената. — Иди к Трибуне торжественных речей! Хочешь увидеть лжеца или фанфарона? Иди к храму Венеры Клоакины![38] Богатых мужей, бросающих деньги на удовольствия? Ты найдешь их около базилики! Там же ты встретишь увядших проституток и проституток, принадлежащих к так называемому сильному полу; и те и другие предлагают свои тела, заключив контракты...

Римлянин, ставший наставником Суллы, вытянул руку и указал галлу на высокий силуэт Эмилиевой базилики, которую он только что упомянул и которая ограничивала Форум с востока.

— У подножия Форума прогуливаются честные люди, — продолжил он. — В центре, около Клоаки максима[39], самой большой трубы для стока нечистот в мире, собираются похвастаться наглецы, болтуны и завистники. Все те, кто плохо отзывается о своих ближних, хотя о них самих можно было бы порассказать гораздо больше... Посмотри: вон они у озера, вон лужа в центре... — Изгнанник на минуту замолчал, поприветствовал рукой, улыбаясь, какого-то человека в толпе, который делал ему знаки, а потом шутливо заключил: — Это выразительное описание, услышанное тобой, принадлежит не мне, мой дорогой! Оно — творение Плавта и взято из его комедии «Куркулион»... Эй, кучер! — прокричал он вознице, который погонял мулов. — Останови здесь. Самое подходящее место для наших дел. Сколько мы должны за проезд?

— Шесть ассов, господин! — объявил кучер, крестьянин с юга, как все те, кто ездил на мулах в Риме: лицо у него было хитрое, с большими темными глазами.

— Клянусь Меркурием, покровителем путешественников, — воскликнул Изгнанник, опуская руку Суллы, которая потянулась было к кошельку, чтобы расплатиться, — цены в этом городе растут и растут! Нет, мой дорогой, я вас сюда пригласил, и мне совсем не нужны ваши монеты... А тебе известно, что за такую цену, — продолжал он, обращаясь к погонщику мулов, — я смог бы купить любовь трех девушек в любом лупанарии[40] на Тосканской улице, в пятидесяти метрах отсюда?

— Конечно, господин, — ответил тот, получая в протянутую руку три монеты по два асса каждая, которые отсчитал Изгнанник. — Но вы выйдете оттуда усталым, а на моей повозке вы доехали не утомившись, и к тому же влагалища моих мулов не наградили вас никакой болезнью, которую вы можете подцепить во влагалищах тех мест...

— Ты — настоящий римлянин, у которого есть ответ на все, — сказал Изгнанник, смеясь.

Он взял Суллу под руку и повел его к Рострам[41], месту сборища политиков.

Продавцы снеди, подходившие к каждому прохожему со своими корзинками или переносными лотками, закрепленными на шее, оглушали их своими криками. К ним приставали нищие: несмотря на получаемые с утра до вечера удары палками или ногами, они были готовы на все, чтобы не умереть с голода, — такова была судьба у миллионов жителей самого богатого города мира.

— Привет, Мерсенна! — сказал, улыбаясь, краснолицый пузатый человек, который внезапно возник перед Изгнанником. — Я рад тебя видеть! Мне сказали, что ты тогда вечером у Главка выиграл состояние, разорил всех его гостей... Разве теперь ты не раскошелишься на кампанию Лацертия? Ты знаешь, что он верный друг и твои дела пойдут в гору, как только он будет избран. Если ты действительно благороден, — тонко закончил краснолицый.

«Лацертий!» — воскликнул про себя Сулла. Так звали того, кто выставил свою кандидатуру против Менезия на должность трибуна. Это же имя произнес высокопоставленный чиновник, делясь самым сокровенным в соседней каюте, его услышал Сулла, когда плыл по Роне; это же имя повторил в свою очередь и Изгнанник, назвавший себя Мерсенной: ставленник Домициана.

— Мой дорогой Скрабон! — пошутил Мерсенна. — Твой хозяин больше не нуждается в моих деньгах, потому что его конкурент Менезий мертв. Лацертий и так будет избран. А это, случайно, не вы подсыпали яду?

— Ну, ну! — запротестовал агент Лацертия, глядя на Суллу в костюме варвара, приехавшего с границ империи. — Это серьезное обвинение, которое ты предъявляешь мне перед благородным иностранцем, Мерсенна! Мы добропорядочные граждане, уважающие законы и своих противников.

— Не бойся! — ответил ему Изгнанник, взяв Суллу за руку с покровительственным видом. — Мой друг первый раз в нашем городе и не понимает нашего языка...

— Тебе лучше поприсутствовать на вскрытии завещания Менезия, — продолжил тот, кого назвали Скрабоном. — Именно там ты найдешь тех, кто был заинтересован в его смерти!

— Вот это верно! — сказал Изгнанник. — Я об этом не подумал.

— Вот видишь, — воскликнул Скрабон, — мы, кто делает политику в этом городе, обязаны думать обо всем! Итак, Мерсенна! Сколько ты внесешь на предвыборную кампанию Лацертия? На какую сумму я должен тебя записать?

— Подожди! Сначала я должен убедиться, что Менезий не оставил все свое состояние твоему хозяину, перед тем как умереть... Где будут вскрывать завещание?

— У Квириллия конечно же, нотариуса Клодиев и всей знати! Разве его жена Порфирия не из семьи Невиев? — Он понизил голос, подмигнул и сказал: — Между нами, Мерсенна, рассуди, так у нее был последний шанс получить наследство! Ее бракоразводный процесс плохо начался, согласись! Видимо, у адвокатов Менезия была целая тележка с показаниями мужчин, которые с ней спали. Этим детинам она хорошо платила, как говорит Авикула, парикмахерша, которая теперь с ней в ссоре и рассказывает об этом всему свету. — И Скрабон разразился хохотом. — Я запишу тебя на тысячу сестерциев! — закричал он, видя, как фальшивый Мерсенна удалялся вместе с Суллой. — Пришли мне чек завтра!

— Что я тебе говорил, галл, — бросил Изгнанник своему спутнику. — Именно здесь все обделывается и все про всех знают, за исключением того, конечно, что я был консулом, а ты ходишь по Риму с фальшивыми волосами и хочешь отомстить за твоего друга Менезия...

* * *

В конторе нотариуса Квириллия стояла ужасная духота. Согласно закону вскрытие завещания происходило публично, а помещение было слишком маленьким и не вмещало всех набившихся туда любопытных, в особенности профессиональных свидетелей. Они обычно кишмя кишели на улице Агрикола вокруг здания Гражданского суда, в котором располагались кабинеты адвокатов и конторы нотариусов: они были готовы за сто сестерциев, и даже за меньшую сумму, клятвенно удостоверить все, что угодно.

Но Мерсенне было не впервой раздаривать улыбки и бронзовые монеты в десять ассов у входа в контору писцам-рабам. Их провели по тайной лестнице до того этажа, где должны были зачитать последнюю волю человека, отравленного прямо на глазах у галла.

Галл стоял, подпирая стену, рядом с наставником и смотрел на патрицианку. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не слишком крупный нос и начинающие заплывать жиром черты лица. Та сидела на табурете, покрытом подушкой. Сквозь просвечивающее платье из голубого прозрачного муслина можно было видеть ее еще безупречные ноги. Она высокомерно поглядывала на присутствующих, играя перламутровым веером, и то и дело прикладывала к глазам платок из дорогой ткани.

— Несомненно, Порфирия, — шепнул Изгнанник, наклоняясь к уху Суллы. — Потный толстяк, который сидит с другой стороны пюпитра первого клерка, — Кипарисное, грек. Он отвечал за предвыборную кампанию и за связи с общественностью. Все слетелись, как пчелы на горшок с медом... Вот будет спектакль, когда нотариус откроет крышку!

«А Металла, гладиатриса?» — подумал Сулла. Ее не было. Конечно же ей была противна сама мысль появиться в подобном месте, находиться в присутствии законной жены, которая ее ненавидела.

Писцы-рабы с бритыми черепами с важным видом передавали друг другу пергаменты. Некоторые из них сидели за деревянными навощенными пюпитрами, разделявшими персонал конторы Квириллия от публики; другие ходили от пюпитров к стоявшим вдоль стен вертикальным шкафам с архивами.

Через маленькую низкую дверь позади пюпитров вышел живот, а потом и сам нотариус Квириллий, тучный человек в тоге, украшенной зеленой вышивкой; большие близорукие глаза; на веревке, обвязанной вокруг шеи, висела толстая лупа для чтения документов. Он обвел публику, обливающуюся потом, рыбьим взглядом и сел за самый большой пюпитр.

— Приступаем к публичному вскрытию и чтению завещания Лиция Менезия Скаптия! — прокричал он резким голосом. — Отойдите от двери: по закону она должна быть широко открыта, чтобы каждый желающий мог войти в нее!

Рабы поднажали и заставили посторониться тех, кто загораживал дверь. После того как шаровидные глаза Квириллия удостоверились, что все было соответствующим образом сделано, послышался монотонный голос клерка, которому было поручено чтение завещания.

— Я вскрываю печати и удостоверяю, что печати покойного Менезия, — объявил он, показывая присутствующим свернутый пергамент, плотно скрученный, с восковыми печатями на красных лентах. — Потом он опустил пергамент, разрезал ленты своеобразным скальпелем с роговой ручкой, прочистил горло и приступил к чтению: — Я, Менезий, являющийся легатом XIII легиона, проживающий в своем городском доме по возвращении из похода против батавов, в XVI год царствования Цезаря Августа, находясь в здравом уме и памяти, назначаю данным завещанием единственной наследницей всего моего движимого и недвижимого имущества мою любимую супругу Порфирию Невию. Составлено в Риме...

Объявление даты составления завещания Менезием потонуло в шуме восклицаний присутствующих. Все знали, как Менезий был зол на свою жену с момента их затянувшегося бракоразводного процесса. Не было никаких сомнений, что это завещание было подложным или просто устаревшим, составленным кандидатом на должность трибуна задолго до развода с женой. Порфирия могла отравить своего мужа, пристроив во дворец слугами своих людей. Они могли заранее обнаружить подлинное завещание и подменить его.

Сама же она театрально рыдала, сидя на табурете. В ее адрес раздавались смешки и шутки, а нотариус Квириллий, приподнявшись на своих коротких ножках, изо всей силы молотил кулаком по пюпитру, призывая к тишине. Все это сопровождалось пронзительными криками писцов с обритыми черепами, которые тоже пытались заставить всех замолчать.

— Пусть те, кто хотят оспорить законность этого завещания и располагающие доказательствами, напишут письменное заявление и подадут его в течение семи дней! — выкрикнул наконец Квириллий. — Есть ли в зале те, кто хотел бы сделать это прямо сейчас?

Квириллий произнес эти слова, оглядывая обливающуюся потом публику перед ним. Сулла следил за взглядом нотариуса. Он увидел молодого человека с изможденным лицом; когда тот поднялся, все увидели на нем адвокатскую тогу, но эта тога была жалкой, вся заштопанная и с потертыми краями.

— Я представляю здесь Металлу, возницу, рабыню Лиция Менезия, она же управляющая школы гладиаторов «Желтые в зеленую полоску», — сказал человек убедительным тоном.

— Ха, адвокатишка без клиентуры хочет здесь попытать счастья, — прошептал Мерсенна, наклонившись к Сулле.

— Пиши! — приказал Квириллий одному из обритых рабов, со стилем в руке перед стопкой восковых дощечек. — Кто ты? — спросил нотариус у адвоката, который хотел с ходу включиться в дело возницы Металлы.

— Я — Гонорий, сын Кэдо... Принимая во внимание, что покойный Менезий неоднократно и перед свидетелями объявлял о завещании, по которому его рабыня Металла получала свободу после его смерти и наследовала школу гладиаторов «Желтые в зеленую полоску», и ввиду того, что покойный умер от яда, я утверждаю, что завещание, принесенное сюда законной женой Порфирией, явно противоречит воле покойного освободить гладиатрису Металлу, несомненно и то, что существует другое завещание, пока не обнаруженное, может быть уже и уничтоженное из корыстных побуждений... Поэтому от имени моей клиентки Металлы я прошу приостановить исполнение завещания, представленного Порфирией из рода Невиев, и провести всестороннее расследование и поиск подлинного завещания в целях установления истинного волеизъявления покойного...

Послышались аплодисменты. Квириллий, молотя по пюпитру кулаками, призывал к порядку. Адвокат в поношенной тоге сел. Порфирия, зажав в одной руке мокрый платок, веер в другой, испепеляла его театральным взглядом. Послышался шум. Все повернули головы к двери. Показался человек, чей оливковый цвет лица и одежда с оригинальной вышивкой говорили о его финикийском происхождении. Он протискивался сквозь толпу у входа, чтобы предстать перед глазами нотариуса.

Этот человек с густыми черными вьющимися волосами поднял руку, в которой держал нечто похожее на деревянный цилиндрический ящик. Видя, что ему удалось таким образом привлечь внимание нотариуса Квириллия, он произнес с певучим карфагенским акцентом:

— Я — Халлиль, городской банкир и доверенное лицо Лиция Менезия. Я принес завещание, оставленное мне Менезием в октябре прошлого года в присутствии моего главного клерка, свободного человека, римского гражданина Алциния, который сопровождает меня...

Раздались восклицания, в которых слышалось одобрение. Зал явно выступал на стороне гладиатрисы Металлы против законной супруги. Та побледнела, встала со своего табурета.

— Он врет, как все карфагенцы! — закричала она. — У него фальшивка!

Два адвоката Порфирии вновь усадили ее и тихо уговаривали успокоиться. А Квириллий сделал карфагенцу знак подойти к пюпитрам. Нотариус открыл лакированную деревянную коробочку, разрезав ленты и разбив печати Менезия, достал свернутый по-египетски папирус, похожий на те, которыми пользовались во многих компаниях, занимающихся морским судоходством.

Все затаили дыхание. Наступил решающий момент. Два адвоката Порфирии продолжали тихо шушукаться со своей клиенткой, а Квириллий и его писцы сосредоточенно изучали со всех сторон свиток. Решалась судьба Металлы. Если бы она по завещанию перешла к Порфирии, ее бы ждала неминуемая смерть или самое унизительное положение, которое только могла изобрести для нее патрицианка, движимая чувством мести. Завещание, принесенное финикийцем, освобождало ее от этого.

— Зачитывается завещание Лиция Менезия, датируемое календами мая десятого года царствования Веспасиана, которого забрали к себе боги! — прокричал нотариус, который, чувствуя, что события принимают сенсационный оборот, решил сам огласить завещание. — Я, нижеподписавшийся Лиций Менезий, кандидат на должность трибуна, передаю своему доверенному лицу, банкиру Халлилю, проживающему в Городе на улице Амброзиниа, 11, это завещание, в соответствии с которым в случае моей внезапной и насильственной смерти объявляю галла Суллу, бывшего офицера Генерального штаба XII легиона, владельца имения во Вьеннском округе Трансальпийской Галлии, единственным и полновластным наследником всего моего состояния; также вручаю ему судьбу гладиатрисы Металлы, которую он волен или освободить, или обеспечить ей соответствующее положение; также обязую его раскрыть причины моей смерти и предъявить суду тех виновных, кем бы они не были. Написано в Александрии, на борту моего корабля...

Дальше уже никто не слушал нотариуса. Сулла ощутил на себе хитрый взгляд Мерсенны.

— Не ты ли это? — спросил «наставник».

— Именно я, — ответил галл.

Изгнанник покачал головой:

— Как против Менезия, и даже сильнее, весь Рим ополчится против тебя...

Глава 9

Галл во дворце

Сулла и его спутник спускались по лестнице вместе с остальными присутствовавшими при вскрытии завещания, которые и не подозревали, что наследник Менезия находится среди них. Многие были вольноотпущенниками или приходились клиентами умершему патрицию. Они оживленно, с шутками, обсуждали только что разыгранный перед ними спектакль.

— Галл! — воскликнул худой и некрасивый человек с густыми бровями и лицом, изборожденным морщинами. — Теперь мои дела будут находиться в руках необразованного солдафона, да еще из самой глухой провинции...

— Тебе-то чего жаловаться! — услышал он в ответ. — Посочувствуй лучше Металле! Ты предоставишь этому галлу только твои дела, а ей еще свою задницу подставлять!

— Ей еще повезло, что досталась ему, а не законной жене! — пошутил третий.

На лестнице раздался громкий смех и докатился до Суллы и Изгнанника, которые уже находились в прихожей. Переступив порог, оба оказались на шумной улице, залитой солнечным светом.

— Здравый народный юмор! — произнес Изгнанник с улыбкой. — А ведь правда, в твоих руках жизнь возницы, да и все остальное... Мне довелось видеть ее на арене. Это одна из самых красивых женщин империи, если, конечно, можно назвать женщиной этого дикого зверя... Ради Венеры, прошу тебя, хотя бы раз переспи с ней до того, как ты вырвешь из нее правду об убийстве Менезия. Допускаю, что она приложила к этому руку...

Но Сулла, ошалевший от толпы, запрудившей тротуары, от оглушительных криков торговцев и носильщиков портшезов, пробивавших себе дорогу, и не думал о вознице Металле. Он внезапно почувствовал себя беспомощным. Он никого не знал в этом городе, а город уже потешался над той ролью, которую должен был исполнить в стенах дворца Менезия галльский солдат, превратившийся в римского патриция. Сулла был знаком только с милой ветреницей Манчинией и этим Изгнанником, парией, который был вынужден жить посреди кладбищенской мерзости. Конечно, Изгнанник знал весь Рим, но вскоре и он покинет Суллу, чтобы продолжить свою странную жизнь, жизнь фантома-консула, коим был когда-то. Теперь же он вынужден скитаться по Городу без всякой надежды вновь обрести свой прежний вид...

Изгнанник остановился в начале улицы, уходящей вправо от них.

— Ты окончательно решил, — иронически спросил он, — и дальше рисковать своей жизнью? Пользоваться богатствами, накопленными Менезием? Готов ли спать в роскошных кроватях его дворца, есть рыбу из его садков, целовать его флейтисток и направлять его суда в дальних морях?

Сулла вынул из-за пояса веточку калины и поднес ко рту.

— Я решился выяснить, кто желал его смерти. А что, по-твоему, делал я все эти долгие годы, сражаясь рядом с Менезием? Не рисковал я жизнью?

— Все так! — продолжил Мерсенна, изучая лицо своего собеседника. — Но всему свое время. Ты давно уже оставил оружие. У тебя — стада, гумна, собаки. Они встречают тебя, когда ты возвращаешься вечером, и кладут головы на твои колени, когда ты садишься перед очагом... Ты хочешь зачеркнуть все это одним махом и пуститься в опасную авантюру, гораздо более опасную, чем война. Здесь и убивают по-подлому, а тот, кто падает, летит прямо носом в грязь...

Сулла покачал головой.

— Оставь, — сказал он. — Менезий неоднократно рисковал жизнью ради меня, и ему было что терять, помимо своей жизни: его богатства, о которых ты упомянул...

Они говорили спокойно, не боясь быть услышанными в окружении толпы и гама римских улиц.

— А знаешь, Мерсенна, — начал вдруг галл, — почему этот вонючий Рим самая великая вещь в мире?

— Наверное, потому, что цветы хорошо произрастают на навозе, — ответил Изгнанник с сарказмом.

— Нет, не только. Я понял только сейчас, после прочтения завещания: у Рима есть легионы, это они сажают на трон императоров и оберегают границы, а сильны легионы своей крепкой дружбой. Как наша дружба с Менезием...

— О, красивые слова! Я убеждаюсь в том, что Рим велик, раз сам галл произносит подобные речи, несмотря на то что Цезарь подло убил Верцингеторига[42] и других галльских вождей! Ну, — продолжал он, взяв своего собеседника за руку, — а может, причина в том, что тебе надоела твоя ферма и ты захотел закончить свои дни здесь, среди нас?

На этот раз наступила очередь Суллы смеяться.

— А разве сам Мерсенна не предпочел бы умереть публично казненным на площади города, чем тихо угасать в изгнании от скуки?..

Наконец Изгнанник остановился с галлом у красивого здания с небольшим садиком перед фасадом и вывеской, гласившей, что здесь находится парикмахерская и косметический салон. Элегантные легкие коляски, городские экипажи и портшезы, украшенные росписями, ожидали дам, пожелавших воспользоваться услугами модного цирюльника.

— Если ты не собираешься отказаться от своего замысла, — объяснил Мерсенна, — все должны увидеть галла Суллу, тебе незачем скрываться. И именно здесь и произойдет превращение...

На пороге заведения две молодые девушки, сильно накрашенные, в туниках, открывающих взорам их бедра, уже встречали двух посетителей и протянули им полотенца, смоченные в ароматизированной воде. Мерсенна освежил себе лицо, потом руки.

— Салон принадлежит сыну Либио, — сказал он вполголоса Сулле, который повторил его движения. — Все считают, что Либио казнили за то, что он поставлял Мессалине яд во времена Нерона, — продолжал он. — Но его сын и я знаем, что он прячется там, где ты тоже нашел приют. Отец успел посвятить сына в тонкости изготовления париков, румян и притираний. Сын открыл свой салон. Здесь есть еще одна дверь, на улицу Номентана. Сейчас сюда войдет некий дак, коим ты являешься, и никогда не выйдет отсюда. — Мерсенна отдал полотенца одной из рабынь. — Предупреди твоего хозяина, что его почитатель Мерсенна привел к нему знатного клиента! — сказал он.

Молодая девушка улыбалась своими яркими губами и большими накрашенными глазами. Она хотела было уйти выполнить то, о чем ее попросили, но Изгнанник удержал ее за руку.

— Ты становишься все более и более желанной, Эмилия, — сказал он ей. — Как только мне наскучат мальчики, я попрошу тебя посвятить меня в тайны той так называемой классической любви.

— А он действительно продавал Мессалине то, о чем ты упомянул? — спросил Сулла у Изгнанника, как только молодая девушка, смеясь, отошла от них.

— Я его никогда не спрашивал. Это не принято в царстве теней... Все хранят свои секреты. Но как ловко он изготавливает парики и меняет лица! Благодаря ему я могу жить под другим именем. И не мне осуждать его за то, что он когда-то кому-то и помог отравить людей, которые для меня ничего не значат...

Накрашенная девушка-подросток спустилась с лестницы, чтобы проводить двух посетителей на другой этаж, где священнодействовал Сертий, сын Либио. Они поднялись вслед за ней и последовали по коридору, минуя различные кабинеты, в которых отдавали себя во власть парикмахеров, массажисток и косметичек. Не успели они войти в маленькую комнату, как тут же появился Сертий.

— Сертий, мой друг, — сказал Изгнанник, показывая на Суллу, — откуда, по твоему мнению, прибыл этот доблестный воин, который и не говорит на нашем языке?

— Из Дакии[43], без всяких сомнений...

— Искусство отца еще один раз обмануло сына! — воскликнул Мерсенна. — Этот воин вошел в Рим через ворота Виминала, место, откуда он пришел, тебе должно быть известно. Если приподнять его шевелюру, то под ней обнаружится наполовину обритый череп. Ты знаешь, для чего это делается... Нужно теперь вернуть ему лицо, лицо галльского гражданина империи, а также восстановить другую половину шевелюры, которой он пожертвовал ради знакомства с автором, произведшим тебя на свет... Поручаю его тебе. Как следует обслужи его! И если не из любви ко мне, то хотя бы из интереса, так как он только что унаследовал состояние и дворец Менезия...

Сертий наклонил голову.

— Если он пришел оттуда и его касались руки моего отца, то о деньгах и речи быть не может, — сказал он.

— Спасибо, мой мальчик, — сказал Мерсенна. — Я оставляю тебе Суллу — это его имя. Выведи его через сад, как только твои руки вернут ему прежний облик. Достань ему тогу из тонкой ткани, самые дорогие сандалии, которые только можно найти на улице Корнелиа, и позови носильщиков портшезов, чтобы он, как подобает богатому человеку, смог прибыть во дворец...

А Сертий уже усадил галла перед столиком с зеркалом и начал снимать с него светло-рыжий парик.

В зеркале Сулла увидел свой наполовину обритый череп. С одной стороны виднелись его темно-русые волосы с поседевшими волосками, другая была обрита еще хозяином таверны «Золотая улитка» четыре дня тому назад. И сколько событий произошло за эти четыре дня... Позади себя он увидел Изгнанника, рука лежала на ручке дверцы, так как он собирался уже уйти.

— Мерсенна! — позвал галл. — Запомни, дворец Менезия открыт для тебя и днем и ночью...

Изгнанник покачал головой.

— А стоит ли нам соединять наши судьбы? — спросил он. — Если меня поймают, то отрубят голову на Форуме, и мое присутствие у тебя в доме повредит тебе! Мало тебе врагов в лице префекта ночных стражей?

— Как долго ты скрываешься в городе? — спросил Сулла, вместо ответа.

— Уже четыре года...

— Мне понадобится месяца три, я найду убийц Менезия. Не останешься ли ты на три месяца инкогнито со мной?

Сулла повернул голову и посмотрел прямо в глаза Изгнаннику.

— Дай мне подумать, — сказал он. — Vale![44] — кивнул он сыну парикмахера, который искал среди образцов волосы, подходящие по цвету к оставшейся необритой шевелюре галла.

— Vale, Мерсенна, обними моего отца за меня...

— Обязательно, мой мальчик, — ответил Изгнанник, открывая дверь. — А ты, Сулла, — прибавил он с улыбкой, — не забудь обнять от моего имени Металлу...

Глава 10

Старый германский пес

Сулла проснулся в комнате маленькой пристройки. Здесь он обнаружил несколько дней тому назад молоденькую музыкантшу, игравшую на тамбурине и влюбленную в Менезия; она, отравленная ядом, лежала рядом с рабом, который имел несчастье выпить после нее того же вина. Здесь он решил провести ночь, пробежав великолепные залы, где рабы, мужчины и женщины, с интересом ожидали появления нового хозяина, ниспосланного им судьбой.

Через маленькое окошко, закрытое кованой решеткой, было видно, что рассвет еще не наступил. Галл крепко заснул после утомительного дня, в течение которого ему привелось познакомиться с целой толпой вольноотпущенников, клиентов и многочисленных доверенных лиц Менезия. Многие из них не скрывали иронического презрения к галлу. Другие, напротив, раболепно заискивали.

Какое-то время Сулла оставался один в большом и пустом атрии. Потом пришли рабы и стали протирать мраморный пол большими влажными вениками, смоченными в ароматизированной воде. Они тщательно стирали следы пришедших оказать почтение преемнику Менезия. Не успели протиральщики уйти, как появился, судя по виду, дворецкий, который препроводил галла в столовую залу.

Ее середина была занята большим буфетом-столом, уставленным большим количеством серебряной посуды, часть ее была с крышками, другая — без. Большие рыбины, поданные в качестве холодной закуски, венчали овощи, фигурно уложенные; птицы были украшены своими же собственными перьями. Пирамиды безупречных плодов высились по двум краям стола. И наконец, в центре — большой серебряный колокол овальной формы.

Сулла рассматривал все это с задумчивым видом. Пышное изобилие было знаком его могущества, и оно смущало его. Под взглядами застывших рабов он подошел к столу и приподнял большой колокол. Под ним оказался своеобразный колодец, выбитый прямо в дереве, где в толченом льде охлаждались кувшины с вином различных цветов.

Галл осмотрел все, что ему предлагалось, прежде чем взял ножку птицы, которую и съел стоя. Один из слуг, приподняв в свою очередь колокол, испросил его указать то вино, которое он хотел бы выпить. Сулле протянули серебряный кубок, куда налили красного вина. После того как он съел несколько смокв, два раба поднесли ему чашу, в которой он ополоснул пальцы, и вышитое полотенце, которым он вытер их.

Покончив с мытьем, он обратился к дворецкому, который до сих пор стоял поодаль. Он попросил его поблагодарить поваров за старания и за вкусную еду.

— Но, — добавил он, — скажи им, пока я обедаю один, чтобы столько не готовили до моего распоряжения, а это все раздай рабам, включая и тех, кто занят на самых грязных работах.

Дворецкий поклонился, и слуги начали с ловкостью убирать со стола, ни разу не звякнув ни стеклянной, ни металлической посудой, которую они уносили, тихо ступая босыми ногами.

— Однако, хозяин, — сказал дворецкий, — я осмелюсь заметить тебе, что рыбу нам доставляют прямо с моря, а овощи, фрукты, мясо с ферм и из садов, и обязательно нужно все использовать... В скором времени ты и сам начнешь приглашать гостей на обеды, как это делал Менезий... Если отдать приказание, чтобы не каждый день привозили продукты, то как ты будешь давать обеды?

Сулла задумался. Дворецкий был прав. Так жил Менезий: механизм работал сам по себе, и его невозможно было остановить. Фермер Сулла подумал было: а не отдать ли приказание продавать все это каждое утро? Но, к счастью, он не сказал ничего подобного дворецкому. Галл быстро сообразил, что стал бы посмешищем Рима, узнай Город, что галльский выскочка, устроившись в роскошной обстановке Менезия, продает на рынках то, чем патриций окружал себя, живя на широкую ногу. Каждый день в море отправлялись барки, на фермах собирался урожай, забивался скот, повозки отправлялись в Рим. Что даст его экономия?

— Ты прав, — наконец ответил Сулла, который заметил, что до сих пор не знает имени дворецкого. — Как тебя зовут? — добавил он.

— Мектиос, хозяин. Я — грек и служил на корабле, с которого Менезий командовал флотом, заведовал съестными припасами. Он привез меня в Рим. Могу ли я теперь надеяться на честь служить тебе?

Сулла посмотрел на него:

— Конечно... Конечно, Мектиос. Дай мне время привыкнуть ко всему этому, — добавил он с улыбкой. — А теперь я пойду отдохну...

Дворецкий поклонился еще раз, и Сулла, выйдя из столовой, спустился по мраморным ступенькам в атрий. Там задержался на немного, прислушиваясь к шуму города, приглушенному листвой деревьев, окружавших дворец. Затем прошел через сад к павильону флейтисток, где он и решил отдохнуть. День выдался тяжелый. Управляющие не упустили ни одной детали, рассказывая и показывая римское хозяйство Менезия. Он посетил парадные покои, кухни, кладовые с бельем, термы, конюшни, сараи с повозками, экипажами и носилками, жилища рабов, их отхожие места, подземные тюрьмы и, наконец, садки, где он ловил лангустов в первую ночь и повязал двух стражников. Сулла спросил о главном управляющем, который занимается счетами и всем руководит, но ему ответили, что его больше нет. Он пропал за несколько дней до трагической гибели хозяина. «Несомненно, — подумал Сулла, — боясь, как бы тот не начал подозревать его в растратах».

И это, и безалаберность охранников — вот почему Менезий позвал его. Патриций, наметивший занять один из самых высоких постов в Риме, не контролировал больше свое хозяйство. Супруга забросила дом, перешла в лагерь противников и ополчилась против него во главе когорты адвокатов. Его любовница-возница была строптивым животным, которое с трудом переносило удила. Но как же Менезий, прекрасно управлявший целым легионом по осаде вражеского лагеря, не смог справиться со своим окружением?

Так размышлял он по дороге к портику, где на его глазах в ту роковую ночь погиб патриций. Сулла шел по длинной аллее, обсаженной кипарисами, вдоль которой на большом расстоянии друг от друга стояли на посту стражники. В вечернем свете, над кипарисами, он разглядел вольеры, в которых содержались редкие птицы, купленные Менезием во время его путешествий. Вдруг послышался долгий жалобный вой, без сомнения собачий. Сулла подумал, что среди всех, кто принадлежал умершему патрицию, только собака, казалось, чувствовала боль потери хозяина. Свернув с аллеи, он обнаружил псарню. Все клетки были пусты, кроме той, откуда раздавались завывания.

Сзади появился раб, смотревший за вольерами, а Сулла все рассматривал животное, лежащее на плитках пола. Это был очень старый германский охотничий пес с длинной бело-коричневой шестью. Его глаза посмотрели на Суллу грустно, и он опять завыл. Раб объяснил, что хозяин часто приходил его проведать и выпускал из клетки и что животное не ест с тех пор, как парки перерезали нить жизни Менезия.

— Если его выпустить, — добавил раб, — побежит туда, где хозяин встретил свою смерть, не уйдет с того места.

Сулла посмотрел на пса, тот тоже не спускал с него глаз. Он вспомнил, как однажды зимой, в военном походе, один германский вождь подарил Менезию пару щенков. По его утверждению, они были из помета, выведенного специально для охоты на зайцев. Галл подсчитал, что тринадцать или четырнадцать лет как раз и прошли с той кампании; животное, которое он рассматривал, несомненно, был кобель из той пары, доживший до самого крайнего возраста, до какого только может дожить собака.

— Ну-ка, открой эту клетку, — приказал Сулла.

Раб повиновался, и животное, видя, что дорога свободна, и, быть может, уловив какую-то связь между своим хозяином и появившимся человеком, с трудом встало на ноги. Пошатываясь, пес переступил через порог своей клетки. Он теперь медленно, но твердо шел, полуоткрыв пасть, как будто у него не было сил ее закрыть, к портику и небольшому зданию, где Сулла собирался провести ночь.

Кровать, где Менезий обладал любимой женщиной и выпил отравленное вино, все еще стояла на своем месте. С утра Сулла вызвал рабочих. Они уже разобрали мраморный пол и подготовили фундамент для мавзолея. Галл решил возвести мавзолей для усопшего друга именно в том месте, откуда тот любил созерцать город.

Порфирия, его законная супруга, воспользовалась замешательством, вызванным внезапной смертью патриция, и поместила останки покойного в семейном склепе Невиев. Сулла же хотел, как только будет построен мавзолей из порфира, заказанный в мастерской в пригороде Субреат, перенести сюда останки своего друга.

Пес подошел к роковому ложу, обнюхал его, сел. Он смотрел на Суллу и больше не выл, как будто смирился со смертью хозяина.

Сулла погладил голову и спину старого охотника, тот медленно помахивал хвостом.

"Да, — казалось, думало животное. — Ты знаком мне. Я видел тебя давным-давно, когда хозяин... "

По крайней мере, так казалось Сулле. Он поднялся и направился к маленькому домику за водой для пса. Заслышав его шаги, навстречу ему вышли две молодые флейтистки. Желая услужить хозяину, они поспешили сами вынести воды в великолепной алебастровой тарелке. Пес стал не торопясь пить и остановился лишь тогда, когда все вылакал.

— Может, он решил пожить еще? — спросил себя Сулла.

Взгляд его устремился к крышам и памятникам столицы мира, которая распростерлась перед его глазами до горизонта, расцвеченного сумерками. Приближалась ночь, и вместе с ней изменился и шум городских улиц, отличный от шума дневной сутолоки. В нем слышался грохот окованных железом колес повозок, ждавших своего часа у дверей города. В них привозили все необходимое для существования миллиона людей: свежее мясо с бойни в предместьях города; рыбу с моря везли по Остийской дороге; зерно, которое потом размалывали прямо в пекарнях ослы или рабы, впряженные в мельничные жернова; фураж для тысяч лошадей и мулов богатых людей, и конечно же тесаный камень, кирпич, песок, бревна и доски для строительства зданий, большинство в восемь этажей и выше, которые по недосмотру вспыхивали, как спички от масляной лампы или от уголька из печки.

И где-то в этом городе жили те, кто желали его гибели так же, как смерти Менезия. Им было достаточно подкупить двоих или троих из дворцовой стражи и убить его.

Галл решил, что должен покориться своей судьбе. Он вернулся в маленький павильон. Две девушки и старый пес на издыхании — вот и вся его охрана. Собака подняла к нему морду и встала. Сулла остановился, подождал ее, вместе они вошли в павильон. Одна из молодых девушек сходила за тарелкой, из которой пила собака, и вновь наполнила ее, вернулась, держа ее в руке. Сулла растянулся на банкетке-кровати, на которой умер раб, отвечающий за прохладительные напитки. Девушка поставила тарелку перед собакой и посмотрела, как та пьет. Потом встала перед кроватью и вопросительно посмотрела на нового хозяина, ожидая от него знака присоединиться к нему в ложе. Но Сулла, улыбаясь, слегка покачал головой. Он предпочитал спать один.

— Хорошенько закрой дверь на засовы, — приказал он, — и не выходите этой ночью — ни одна, ни другая.

Молодая девушка послушно удалилась. Звякнули засовы, галл услышал, как они обе зашептались в прихожей, где спали. Этот милый шепот и убаюкал его. В наглухо закрытом павильоне уже не слышались ни стук колес повозок по мостовой, ни резкий скрип осей, ни крики возниц, ни рев ослов.

* * *

Сулла проснулся среди ночи. У входа в прихожую, где спали молодые девушки, горела масляная лампа, освещая дверь туалетной комнаты. Сулла сел на кровати, посмотрел на пса у его ног. Животное лежало совершенно неподвижно. Сулла дотронулся рукой до его морды и убедился, что собака еще дышала. Потом встал.

Туалет конечно же был великолепен, весь отделанный мрамором и ценными породами дерева. Из двух раковин шел приятный запах цветочных эссенций, флаконы с ними стояли тут же на полке в ряд. По желобу, отделанному серебром и выдолбленному в полу из черного лавового камня, непрерывно текла вода. Производимый им шум разбудил одну из флейтисток, она появилась на пороге. В руках она держала тазик, похожий на тот, который использовали для интимных омовений Менезий и Металла после любовных объятий. Молодая девушка отжала в ароматизированной воде губку и начала мыть и протирать Суллу там, где это было необходимо. Потом она сменила воду в тазу, вновь налила душистой воды и стала медленно мыть руками член хозяина. Лицо ее не выражало никаких чувств. Но это было чистое лицемерие, Сулла ясно видел, что действия молодой девушки скрывали совершенно определенное намерение. С тех пор как он расстался с Манчинией на причале в Остии, у него не было больше женщин, да и теперь, хорошенько выспавшись, как мог он остаться равнодушным к оказанной ему заботе!

Вскоре молодая рабыня пальцами ощутила доказательство того, что ее задумка удалась. Робко улыбаясь хозяину, она продолжала одной рукой делать то, что она начала, а второй, поставив таз для омовений на пол, схватила руку Суллы и направила ее между своими ногами... Таким образом она дала понять хозяину, что тоже была готова к удовольствиям, а не только к рабскому служению. Сулла не мог больше притворяться. Он был готов поддаться ей.

На вид ей было лет пятнадцать. У нее был красивый рот и черные глаза. Глаза смотрели прямо на Суллу с некоторой гордостью, как будто хотели сказать, что то, что их ожидает, будет не овладением могущественного повелителя жалкой рабыней, а совместный любовный акт двух равных существ. Сулла ответил на ее вызов. Малышка тоже пыталась выжить, стараясь понравиться новому хозяину. Ведь ее и подружку могли продать в любое время, и тогда прости-прощай их беззаботное существование. Эта поклонница Афродиты, преподнося в дар богине их акт любви, как бы молила ее о защите.

Сулла и не желал отказываться от предложенного. Молодая девушка подвела его к кровати, не переставая при этом ласкать. Уложила его на спину, расстегнула фибулы[45] ночной рубашки. Сняла ее, обнажая свое безупречное тело, и взошла на кровать. Села сверху Суллы, разведя бедра. Движения ее были неторопливы, иногда она постанывала, сдерживая желание и силы для завершающего момента. Увлекалась все больше и больше, и ей едва удалось подавить свой крик, но бедра по-прежнему двигались плавно и ритмично. Сулла понял ее уловку и тоже вступил в игру: малышка хотела испытать еще один оргазм, а быть может, и третий, тем самым давая почувствовать хозяину себя опытным любовником.

После нескольких мгновений передышки она возобновила свои телодвижения. На этот раз ее глаза оставались открытыми, чтобы уловить по лицу Суллы момент, предупреждающий ее о приближении оргазма, который она всячески оттягивала.

И у нее для этого была еще одна причина, совсем не та, о которой подумал ее хозяин. Но он все понял, когда разглядел у кровати вторую флейтистку, еще заспанную, с длинными светлыми волосами, в беспорядке рассыпанными по плечам. Сулла увидел, как она обняла свою подружку руками, начала ласкать ее груди, чтобы ускорить приближение наслаждения. Сам он еле сдержался, когда оседлавшая его победно вскрикнула и замерла на нем на несколько секунд, будто напоровшись на что-то, неподвижная и содрогающаяся. Потом оторвалась, уступив место младшей. Та, не теряя ни секунды, застонала, сразу же лаская пальцами свой клитор. Ускоряя свой оргазм, она пришла в неистовство, увлекая за собой Суллу, и он больше не сдерживался. Все еще постанывая, она невесомо лежала на нем, рассыпав свои светлые волосы на его груди. Сулла обнял малышку, и скоро они вместе заснули, так и не разъединившись, и галл забыл об опасностях, которые ему угрожали и которые поджидали его в Городе с началом нового дня.

Глава 11

Носилки Манчинии

С рассветом лучи солнца, пробившись сквозь оконные решетки, осветили лицо Суллы и его белокурую подружку, лежавшую рядом с ним. Рабыня-брюнетка спала на полу, возле кровати, прижавшись к старому псу. Сулла проснулся, встал, полюбовался немного молодой девушкой, потом наклонился и поднял ее, уложил на кровать рядом с ее товаркой. Не открывая глаз, молоденькая девушка обвила руками мускулистые плечи бывшего офицера-легионера и прижалась своим ртом ко рту хозяина, поцеловала и снова погрузилась в сон.

Сулла задержался на мгновение, рассматривая их обеих, нагих и грациозных, таких невинных на краю пропасти, полной опасностей и страданий, куда он сам мог попасть в любой момент. Он удивился тому, что и старый пес все еще спит. Наклонился, протянул руку и ощутил холод под пальцами. Охотничий пес Менезия был мертв.

Сулла поднялся. Может, оно и к лучшему. Старый германский пес, верный своему долгу, будет сопровождать своего хозяина и в царстве теней. Он похоронит его у портика, зароет в землю у могилы патриция Менезия. Сулла прошел в красивую ванную комнату, ополоснул лицо водой из одной раковины, потом отворил засовы, открыл дверь и вышел на порог. Сад был наполнен утренним щебетанием птиц. Небольшое здание охраняла вооруженная стража; они враз повернули головы на шум открывающейся двери. Одни держали в руках копья, другие — мечи.

Сулла на мгновение замер. Не собрались ли эти люди затем, чтобы убить его? Дворец еще спал, и никто не услышит звука метнувших в него копий, а потом они довершат свое дело мечами, перерезав ему горло.

Но галл не мог выказать овладевшего им страха. Он прикрыл за собой дверь и направился к стражникам.

— Приветствуем тебя, наш господин, — сказал тот, кто стоял ближе всех. — Мы охраняли тебя, узнав, где ты собрался провести ночь...

— Хорошо, — сказал Сулла.

Захоти они его убить, сделали бы это сейчас, после приветственных слов, как это принято при убийстве важной персоны, не дав ей времени закричать или позвать на помощь.

Но стража расступилась перед ним, спина Суллы напряглась, ожидая удара... На этот раз все обошлось.

Так и прошествовали они все вместе до конюшни, возле которой располагалась их казарма.

Сулла приказал дать сигнал к всеобщему сбору. Один из стражников вошел в конюшню и вынес оттуда трубу. Такая же была у них в кавалерии. Он сыграл побудку, а потом всеобщий сбор. Сулла заслышал беготню в казарме и конюшне. Стражники выбегали и тут же строились.

Галл подошел к трубачу и спросил, где тот служил.

— Я был трубачом во фланговой кавалерии легиона Веспасиана во время похода в Иудею, — ответил он.

— Ты служил вместе с Менезием?

— Нет, не имел такой чести. Я был завербован тем, кто командует стражей, Лептием.

Наконец стража выстроилась в три шеренги.

— Где Лептий? — спросил Сулла.

Никто не отвечал.

— Он спит? И не слышит звука трубы? Он ушел на ночь в город?

Так как никто по-прежнему не отвечал, то трубач взял все на себя:

— Да, господин.

— И каждую ночь он проводит в городе?

— Я не могу знать, господин.

Сулла покачал головой. Потом он внимательно посмотрел на неподвижные ряды стражников.

— А вы не худенькие, — бросил он. А потом добавил: — Я тоже.

Стражники засмеялись.

— Обежим сорок раз вокруг имения по дозорному пути. — Засек время. — Так будет каждое утро, скажем в пять часов.

Было начало шестого.

— Сегодня я проснулся позднее, — продолжил Сулла, — но это мой первый день, начатый с вами, к тому же две молодые девушки посреди ночи сыграли мне на флейте...

Мужчины снова рассмеялись.

— Вот поэтому самому себе я тоже назначаю сорок кругов. — Потом, уже другим тоном, спросил: — Кто сегодня дневной унтер-офицер?

Один из унтеров сделал шаг вперед.

— Если ты увидишь, что я останавливаюсь, ты подстегнешь меня ударами хлыста и заставишь продолжать.

Унтер-офицер не шевелился.

— Ты понял? Это приказ. И берегись, если не выполнишь его. Повтори приказ, как принято в армии!

— Если вы остановитесь, господин, я подстегну вас ударами хлыста...

— Хорошо! Не зови меня господином. Зови меня Сулла. Я — Сулла, бывший офицер-легионер, я спас жизнь Менезию, а он спас мою. Вот почему я здесь, и вот почему я хочу знать, кто его убил. И того, кто убил его, я убью моими собственными руками.

Было видно, что они напуганы, речь Суллы возвращала их на поля сражений, звала на битву и подвиги.

— Сейчас мы побежим, и те, кто остановятся до положенных сорока кругов, получат удары хлыстом. Даю три дня, чтобы потренироваться и привыкнуть. Если и на четвертый день кто-то не сможет пробежать сорок кругов, то отправится на год грести на наших галерах. А вместе с ними и те двое, которых я избил в ту ночь. Тогда я проник в сад этого дворца и пробрался к самой кровати Менезия, вашего хозяина, и никто из вас не увидел и не остановил меня... Именно в ту ночь он был отравлен! Пусть те двое, которые хотели полакомиться лангустами и не распознали во мне чужака, выйдут из строя!

Один человек сделал шаг вперед. Сулла узнал того, кого он побил первым.

— Как тебя зовут?

— Сирии, — сказал мужчина.

— А где другой?

— Он вчера убежал, зная, что ты сегодня появишься.

— А ты — ты не убежал?

— Нет, господин.

— Почему?

— Куда мне? — сказал стражник. — У меня жена и двое детей в городе.

Сулла знал: наступила решающая минута. Каждое слово, каждый его жест составляет в их умах портрет того хозяина, каким он являлся.

Галл повернулся к трубачу:

— Он говорит правду?

— Да, господин, — сказал трубач.

Сулла подумал, потом вернулся к виновному:

— Ты знаешь, что в легионах дозорный, плохо дежуривший на посту, наказывается палкой?

— Да, господин.

— Шестьдесят ударов будут тебе платой и позволят избежать галер.

— Спасибо, господин, — сказал стражник.

— Сулла! А не «господин».

— Спасибо, Сулла, — повторил Сирии.

— Сейчас же! Поди разыщи того, кто наказывает рабов. А остальным бегом марш!

* * *

Сулла спешился со своей лошади перед входом в большой атрий дворца. Лошадь была вся в поту и клочьях пены. Передал поводья рабу, который повел животное в конюшню. Галлу удалось избежать кнута, проделав сорок кругов, и все благодаря конечно же своим мускулам и поставленному дыханию, укрепившимся на полевых работах, которым он отдавался на ферме даже в свободное время. Он прыгал на лошади в манеже и бросал копье вместе со стражниками. Они, за исключением десятка человек, неплохо обежали вокруг ограды обширного поместья, хозяином которого теперь являлся галл.

В атрии его ожидали управляющие и дворецкие. Все поспешили приветствовать его. Челядь уже знала об утреннем инциденте со стражниками, все спешили выказать новому хозяину свое расположение.

А тот, с одной стороны, не очень четко представлял, какие приказы он должен отдавать всем этим людям, которые управляли рабами на различных работах во дворце, с другой стороны, ему хотелось как можно скорее посетить школу гладиаторов, где жила Металла. А она располагалась в десятке миль за городской стеной. Кстати, накануне, среди пришедших поприветствовать наследника Менезия, возницы не было. Для всех это выглядело вызовом, но Сулла не удивился, хорошо зная, какой неистовой натурой была эта женщина-боец. Видимо, ее задело, что по завещанию своего хозяина и любовника она так и не получила освобождения. И то, что ее судьба в руках неизвестного галла, Металла должна была воспринять как ужасное оскорбление. Подобное решение патриция, казалось, помещало ее в список заговорщиков, подозреваемых в его смерти.

Покуда Сулла спрашивал себя, должен ли он ехать в школу гладиаторов один или в сопровождении отряда вооруженных стражников, на главной кипарисовой аллее появились носилки, окруженные группой людей. Некоторые из них играли на тамбурине и флейте. Шествие было совершенно неожиданным.

Сулла спустился по ступенькам, вглядываясь в тех, кто шел навстречу ему. По их поведению и манерам он понял, что перед ним богатые бездельники, утром заканчивающие ночное гуляние, предающиеся чрезмерному поглощению пищи и возлияниям. Великолепные носилки покоились на двух мулах в богатой упряжи. А семь или восемь мужчин, сопровождавшие их процессию, были одеты в тоги из шелка, хотя и облитые вином. Такие носили при дворе Цезаря. Эти пьяные люди с венками на головах могли быть только знатного происхождения. Стража Менезия их конечно же знала, поэтому пропустила безропотно.

У мраморных колонн атрия они затянули вакхическую песнь. Двое аккомпанировали на флейте и тамбурине. Они проделывали все это, несмотря на свое опьянение, с большим изяществом. Галл видел перед собой римлян из высшего света, испорченных деньгами и развлечениями. Во всей империи не было равных им по утонченным и изящным манерам.

Пение резко оборвалось, как только они остановились перед Суллой. Один из гуляк повернулся к носилкам и начал свою высокопарную речь:

— Остановитесь, мулы, которые несут дивный груз! Перед вами доблестный Сулла, собственной персоной, мы достигли своей цели! — Оратор, поворачиваясь теперь к хозяину дома, покачнулся от резкого движения, будучи в неуверенном состоянии. Он схватился за плечо одного из своих приятелей и продолжил в том же тоне: — Привет тебе, о Сулла! Несомненно, ты и есть тот галльский офицер, наследник благородного Менезия, нашего усопшего друга?.. Невозможно ошибиться, глядя на твою мужественную поступь, приобретенную на военной службе у Рима!

— Я действительно Сулла, — сказал галл и даже улыбнулся.

— Одежды наши в беспорядке, походка нетверда. Ведь мы провели ночь празднуя во дворце самого императора Тита Цезаря — да помогут ему боги, ему, божественному и победителю во всех делах. И этой ночью во дворце твое имя было произнесено много раз в присутствии самого Цезаря, он справлялся о тебе... — А знаешь ли, Сулла, — продолжал он, — что гибель твоего друга и унаследованное тобой все его богатство за несколько дней сделали тебя известным человеком в этом городе! А мы — с наступлением нового дня — мы единодушно вскричали: так пойдем посмотрим на этого героя, имя которого у всех на устах, поприветствуем его в поместье, которое досталось ему в знак мужской дружбы... Пойдем и отнесем ему по этому случаю подарок, бесценный дар — сокровище, одним словом. Пусть более занавески не скрывают от глаз твоих, о Сулла, что находится в этих носилках!

Дойдя до завершающей части своей речи, обессиленный ночными попойками оратор, по лицу которого вдобавок струился пот от прилагаемых усилий, подавил икоту рукой. Затем театральным жестом взялся за боковую занавеску, желая отдернуть ее, но потерял равновесие. Занавес, за который он зацепился, падая под общий хохот, разорвался. И Сулла увидел сидевшую в носилках Манчинию, жену Патрокла, его любовницу Манчинию, украшенную, как и все, цветами, одетую в слишком прозрачное платье. Сквозь него просвечивала ее красивая молочная грудь и коричневые пятна ее сосков. Манчиния тоже смеялась, встала и приподняла платье на бедрах, выходя из носилок.

Прекрасная итальянка обняла своими белыми руками галла за плечи.

— Сулла, — вскричала она, — вот так приключение!.. Ты здесь и богат, как Крез! Захочешь ли ты меня теперь, когда ты можешь иметь самых красивых женщин империи? И прежде чем ты мне ответишь, немедленно отведи меня в кровать...

— И не думай даже, Манчиния! Я два часа подряд скакал на лошади и бросал копье. Сначала мы пойдем в баню...

— Хорошо, хорошо, с радостью! В горячей воде мы и займемся любовью.

Тем временем тот, кто привел сюда пьяную толпу, с трудом поднялся и тоже положил свою руку на плечо галла.

— Ради богов, Сулла, прикажи твоим людям тоже отнести нас в баню. Мы еле стоим на ногах. А если пойдем, то переколотим горлышки... А если горлышко амфоры разобьется, то все вино, которое находится внутри, выльется на землю и перепачкает это идиллическое местечко... А пока ты будешь проделывать с Манчинией то, что она с таким нетерпением ждет, твои рабыни и массажистки займутся нами. А знаешь ли ты, что Манчиния упросила нас принести ее сюда, одна она не решалась...

А рабы и рабыни, которые занимались термами Менезия, уже приблизились к гулякам, быстро сообразив, лишь только процессия показалась на аллее, что они будут нужны. Они препроводили патрициев, поклонников Бахуса, до блевален, и с помощью пальцев, ловко введенных в горла гуляк, помогли им извергнуть все то лишнее, что было выпито и съедено.

* * *

— О, Сулла, что будет со мной, когда ты покинешь меня и женишься на богатой женщине, — пропела Манчиния, в нежной истоме лежавшая рядом со своим любовником. Их долгая любовная борьба закончилась громкими восклицаниями в честь богини любви Венеры.

Кровать из кедра находилась возле бассейна с холодной водой. Как приятно освежиться после парильни калдария[46], где их распаренные тела принимали умелые руки рабов, которые счищали пальцами черные катышки грязи, закупорившие поры кожи.

Баня и массаж сняли с Суллы усталость от утренних упражнений, а с Манчинии — следы ночи на императорском празднестве.

— Ты знаешь, Сулла, Тит Цезарь хочет спать со мной!

— Так что ж, — сыронизировал Сулла, — ведь не Откажешь. Разве ты не истинная римлянка? Ты принадлежишь и телом и душой империи...

Она покачала головой:

— Ну а на это мне наплевать! Если я это и сделаю, то только ради тебя!

— Как это — ради меня? — улыбнулся он. — Я не прошу тебя об этом...

— Но ты не отдаешь себе отчета, мой дорогой! Для тебя же важно, чтобы кто-нибудь мог похлопотать о тебе перед Цезарем... Еще вчера ему говорили, что ты и отравил Менезия, чтобы завладеть наследством...

— А кто это сказал?

Она пожала плечами:

— Зачем тебе знать их имена? Тита Цезаря окружала сотня человек. Разговор зашел о Менезии и его смерти. Его смерть повлияла на исход выборов. И теперь Лацертий уверен в победе. Нет никого, кто мог бы противостоять ему, и нет никого, кто мог бы заменить Менезия за месяц до выборов...

Сулла помолчал, потом продолжил:

— А как ты сможешь похлопотать за меня перед Цезарем?

— Уже похлопотала, мой дорогой. Когда Цезарь спросил, кто этот галл, который получил состояние Менезия, я взяла слово. Я, взбалмошная женщина с красивой грудью и бедрами, которая, как считается, не должна разбираться в политике. Заметь, я это сделала потому, что уже с утра знала о желании Цезаря переспать со мной. При нем постоянно находятся две женщины, члены его семьи. Одну зовут Аридичия, его первая любовница, которая когда-то, как говорят, лишила его невинности, а другая — это его сестра, Домитилла. На них возложена обязанность сообщать приятное известие девушкам, которых он желает иметь. Он говорит: «Приведите мне вот эту», и они отправляются к ней, одна или другая, и объявляют волю Цезаря. У них всегда полно работы, Цезарь ненасытен... Даже когда он был безумно влюблен в Беренику, он проводил ночи напролет занимаясь любовью как с девушками, так и с мальчиками. Но никто на него не в обиде. Его предшественники убивали людей направо и налево. А теперешний клялся, перед тем как пришел к власти, никогда и никому не делать зла... Короче говоря, — заключила она, — он проливает сперму вместо крови. Все-таки прогресс!

Сулла улыбнулся, а молодая женщина продолжала:

— Итак, утром, когда я выходила из терм, ко мне подошла дворцовая рабыня. Сказала, что в полдень меня навестит Аридичия. Она просит меня открыть ворота сада, ей надо поговорить со мной об одном очень важном деле... Слушаешь? Я, конечно, все сделала и встретила носилки Аридичии. Она сидела вся разукрашенная, как картина, ела сладости и обмахивалась с важным видом. Попросила меня присоединиться к ней. Сказала, что я, несомненно, одна из самых красивых женщин Рима, что у меня прекрасные бедра. Кстати, она так ласкала мои бедра, особенно изнутри, представляешь, что я подумала, что больше нужна ей, а не Цезарю. Наконец она мне сказала, что Цезарь то и дело говорит обо мне и даже признался, что я не даю ему ни спать, ни работать. Империя находится в опасности, если я хорошо ее поняла! В любом случае мне нужно готовиться к поездке вместе с ним в Остию. Там он собирается провести несколько дней в конце декады. «Что мне передать Цезарю?» — спросила она в конце со смешным выражением лица. Я ей ответила, что Цезарь, безусловно, красивый мужчина — что правда, то правда. Он физически очень красив и умен. Ну, может, несколько большой живот для сорокалетнего мужчины — и еще я добавила для приличия, как вроде и сама хочу его. Абсолютная ложь. На самом деле я думаю — с ним можно лечь только в самом крайнем случае. Затем Аридичия заговорила о Патрокле, как мне не повезло с мужем, который любит только мальчиков. Забыла, что ли, ведь ее бывший ученик любит мужчин почти так же, как и женщин. Я удержалась и не сказала, что вполне довольна мужем. Он, по крайней мере, не досаждает мне и позволяет делать все, даже спать с тобой, мой дорогой. — Манчиния прижалась к Сулле в порыве внезапной нежности и страстно поцеловала его в губы. — А для меня это самая замечательная вещь в мире... — Она прижималась к нему и тихо ворковала: — Никто не удовлетворял меня так, как ты, я теряю голову, когда ты вставляешь в меня твой...

Долгий поцелуй, и Манчиния взяла в руку член своего любовника.

Несколько минут был слышен лишь шум льющейся в бассейн калдариума воды, потом Манчиния издала глубокий вздох, покачав головой, и вновь заговорила:

— Мы больше не будем заниматься любовью, мой дорогой, а то у меня будут круги под глазами. В три часа я должна идти в храм весталок. Сегодня принимает посвящение племянница Патрокла... Все увидят, что я занималась любовью как безумная. Когда я кончаю несколько раз подряд, у меня появляются огромные круги. Какие-то глупости я говорю. На чем я остановилась?

— Ты начала говорить в мою защиту, потому что с утра знала, что тобой заинтересовался Тит Цезарь...

— Да! Тогда я сказала, что знаю тебя многие годы. У нас с Патроклом ферма в Галлии рядом с твоей. Какой ты замечательный человек, абсолютно честный, всегда справедливый к своим рабам. Как ты глубоко уважаешь империю и Цезаря. А в душе у тебя царил настоящий культ Менезия, с которым ты пережил самое невероятное на войне. Невозможно и абсурдно думать, чтобы ты мог причинить ему зло... В конце я добавила, что он сам попросил тебя оставить ферму на время и срочно приехать в Рим. Я была в Галлии, когда пришло сообщение. Ты бы видел сцену! Все смотрели на Тита Цезаря и ждали, что он скажет.

— И он сказал?

Манчиния рассмеялась:

— Он сказал: видно, галл, помимо всех положительных качеств, еще и привлекательный мужчина, если такая красивая женщина, как Манчиния, восхищается им...

— Учтиво с его стороны... Он воспользовался моментом и сделал тебе комплимент. А потом?

— Ну, потом кто-то выказал серьезные сомнения насчет подлинности завещания. Галл единственный наследник Менезия, и если галл не сам был инициатором убийства, то, может быть, он является игрушкой в руках финикийских дельцов. Теде сами состряпали завещание и при всеобщем замешательстве собираются воспользоваться наивностью этого провинциала и его незнанием римских дел, чтобы за его спиной проворачивать выгодные операции с состоянием Менезия. Вроде как именно они надеялись управлять всем наследством...

Сулла подумал над рассказом Манчинии, потом спросил:

— А дальше говорили еще что-нибудь?

— Да ты знаешь, разговор перешел на другую тему. Со всех сторон раздались голоса, заглушив слова тех, кто продолжал еще говорить о Менезии и о тебе. Больше я ничего не услышала...

— Ты знаешь имя того человека, который говорил о подложном завещании?

— Имени не знаю, но хорошо помню его лицо. Завтра, может быть... Лучше спрошу у дяди Патрокла. Он знает всех и всегда в курсе всего, что происходит во дворце... Но зачем тебе это, дорогой?

— Мне сказали, что у меня появится много врагов в Риме, — отшутился Сулла. — Я составлю список...

— Я приеду к тебе послезавтра утром и расскажу все, о чем узнаю. — Манчиния снова прижалась к нему. — Даю тебе две ночи на восстановление сил, нам пригодится... О великие боги, помогите Сулле! Я буду думать два дня только об этом, о том мгновении, когда увижу тебя снова и ты примешь меня в свои объятия... — Внезапно молодая женщина разразилась рыданиями, чем напугала Суллу. — Все ужасно, — простонала она, пряча свое лицо, залитое слезами, на груди у любовника. — Тогда, во Вьенне, я очень тебя хотела. До этого я занималась любовью только со служанками. Этот идиот Патрокл ни к чему не годен. Но теперь здесь, в Риме, поняла: я действительно тебя люблю. Ты слышишь, Сулла! Ты — тот мужчина, которого я люблю, никогда не полюблю никого другого, знаю, ах я несчастная...

Из больших черных глаз Манчинии на грудь галла катились крупные слезы. А он гладил молодую женщину по волосам и нежно целовал ее в лоб.

— Нет, Манчиния, ты никогда не будешь несчастной! Я не причиню тебе зла и всегда буду рядом с тобой...

Она покачала головой, шмыгая носиком:

— Да, а маленькая рабыня, которую ты лишил девственности перед отъездом, я знаю, ты ее любишь. Вы все одинаковы, любите рабынь и знаете, что они принадлежат вам полностью и вы можете делать с ними все, что захотите... Это вас, мужчин, возбуждает, а мы ничего не можем этому противопоставить.

— Ты говоришь глупости, — ответил Сулла, улыбаясь и наклоняясь над Манчинией, нежно целуя ее в красивый рот.

Он вспомнил Хэдунну, ее лицо в тот момент, когда она отдавалась ему, и он подумал, что, может быть, Манчиния права.

Глава 12

Парик Нестомароса

Уснувшую Манчинию Сулла оставил в бане, там, где они любили друг друга. Сам оделся и отправился в школу гладиаторов. В конюшне он подобрал лошадь, способную на столь долгое путешествие. Там его и застал посыльный. Он сообщил хозяину, что к дворцу подъехала повозка, в ней человек по имени Нестомарос и что он называет хозяина другом, вы якобы приглашали его приехать в любое время и на любой срок. Охрана его не пускает, на что он страшно гневается.

— Каков он? — спросил Сулла. Он не знал человека с таким именем ни во Вьенне, ни в другом городе.

— Это... галл, господин. У него длинные волосы и большие усы. С ним женщина, верхом на одной из лошадей, маленькая и толстая, гораздо моложе его...

— Так у него несколько лошадей?

— Да, господин, три, это галльские лошади, крепкие, с сильными ногами, одна — для него, другая — для его жены, а на третьей — поклажа.

— Нестомарос? — переспросил Сулла. — Больше он ничего не сказал?

— Он сказал, господин, что он ваш друг детства, только что приехал в Рим и успел лишь перед визитом к вам зайти к Сертию...

— Ах так, — улыбнулся Сулла. — Вели впустить.

Наконец Сулла выбрал лошадь, приказал оседлать ее и подвести к входу в большой атрий. Сам повернул на главную аллею, ему хотелось присутствовать при въезде Нестомароса. Конечно же это был не кто иной, как Изгнанник, который усилиями сына Либио был превращен в знатного галла.

Дворцовый охранник вел под уздцы лошадь знатного галла. При виде наследника Менезия тот громогласно вскричал:

— Сулла! Тебя охраняют настоящие церберы! Меня заставили ждать у двери. Восемнадцать дней я провел в пути, чтобы добраться до тебя!

Фальшивый Нестомарос говорил на правильной латыни с сильным галльским акцентом. Сразу было ясно, что он выходец из знатной галльской семьи, окончивший когда-то лучшую римскую школу в Лугдунуме. Большие усы, рыжеватая шевелюра, несколько вызывающие золотые украшения на шее, шерстяная туника — чисто галльские атрибуты. Красноречие Изгнанника, ссыльного консула, плюс талант Сертия, парикмахера и костюмера, явили миру истинный шедевр. А сидящая на лошади молодая женщина, маленького роста, с большими кольцами в ушах и дорогом, но вышедшем из моды платье, могла быть тоже только из Галлии. Впрочем, это был его любимец Клидион, вытащенный Изгнанником из подвала, который они вместе делили в царстве смрадных теней.

— Наконец-то ты приехал! — сказал Сулла.

Мужчины обнялись и расцеловались под взглядами многочисленной челяди. Все хотели услужить путешественникам и позаботиться о лошадях.

— Я тебе очень признателен и благодарю за это.

Изгнанник поспешил ему на помощь.

— Право же, — сказал Мерсенна, беря под руку бывшего офицера-легионера, — будь что будет! Я решил бороться вместе с тобой, чем прозябать в дыре... — Он обернулся и посмотрел на безупречные здания, их украшения, настенные фрески, силуэты конюшен для более чем двухсот лошадей; на аллею, ведущую к портику, у подножия которого рабы сооружали мавзолей для Менезия. — Твой великолепный дворец возвышается над столицей мира! — воскликнул он. — Разве не заслуживает он того, чтобы ради него рискнуть всем?

— Тебе, Нестомарос, я поручаю управлять им. Я сейчас же представлю тебя экономам и управляющим. Ведь ты как раз для этого и приехал...

Они прошли в большой атрий, вслед за ними рабы внесли поклажу. А служанки, потихоньку подсмеиваясь над штанами, которые носила под платьем молодая супруга путешественника, провели ее в отведенные им с супругом покои.

Когда дворцовые управляющие собрались, Сулла объявил им, что отныне своему другу Нестомаросу из Лугдунума он передает бразды правления дворцом и фермами. Отныне они должны будут повиноваться ему во всем.

Нестомарос задавал управляющим различные вопросы, из которых стало ясно, что галл прекрасно разбирается в том, как надо вести дела в Риме. Таким образом, его власть установилась сама собой, как это случилось утром с Суллой.

А заодно Нестомарос приказал собрать всех рабов, где бы они ни работали. Пришли даже те, кто чистил отхожие места, и те, кто занимался счетами, и напыщенные секретари, и неуклюжие носильщики дров из терм с мозолистыми руками, и разодетые служанки, и накрашенные флейтистки. Они молчаливо топтались в атрии. Изгнанник с подобающим галльским акцентом объявил, что по случаю его вступления в должность отменяет все предыдущие наказания и штрафы. В качестве вознаграждения каждому будет выдана сумма в сто сестерциев. Затем он всех отпустил, но предупредил, что с сегодняшнего дня не потерпит более бесхозяйствования: провинившегося ожидает не только наказание кнутом — для мужчин ссылка на галеры, для женщин и девушек продажа своднику. Хозяин Менезий, добавил Нестомарос, незадолго до своей кончины приказал начать постройку новых галер с тремя рядами гребцов. И пусть каждый запомнит это, в противном случае вскорости может оказаться на одной из этих галер...

Рабы и экономы, в большинстве своим такие же рабы, разошлись, и Сулла, желавший переговорить с Мерсенной наедине, перед тем как отправиться в школу гладиаторов, провел своего друга к усыпальнице.

Они миновали мраморное помещение и вышли в салон под открытым небом, откуда был виден весь Город.

Последнее, что видел боевой товарищ Суллы, ушедший в небытие, — темный ночной Город, расцвеченный мерцающими огнями. Сейчас же пред Суллой и Изгнанником Город предстал под яркими лучами солнца, озолотившего тысячи черепичных крыш и окрасившего далекий сельский горизонт.

— Это здесь, ведь так? — спросил Мерсенна-Нестомарос, который уже знал от Суллы, как погиб Менезий.

— Да, здесь. Я видел, как он пил вино, и я слышал, как она ему сказала, что не будет пить вина, так как завтра ей предстоит... Я и не сообразил, что присутствую при смерти того, кого я приехал защищать от опасностей этого города...

Изгнанник покачал головой.

— Вот тебе и яд, — сказал он.

— Как ты думаешь, хотела ли она его убить? — спросил Сулла.

Металла верила в существование завещания, по которому она становилась свободной после смерти ее хозяина. Она не любила Менезия. Фразы, произнесенные той ночью возницей, все еще звучали в ушах галла. Ее голос звучал еще в ушах Суллы. Он не был похож на голос любящей женщины. Она не хотела от него ребенка. Занималась любовью с удовольствием, что было очевидно. Хотя возможно, что она разыгрывала комедию перед своим благодетелем. И ее стоны, и наслаждение — чистый эгоизм со стороны этой женщины. Ей незнакома слабость, и выжила она в плену у римлян только благодаря своей жестокости. Может быть, у Металлы был другой любовник, такой же гладиатор-раб, как она сама? Оба пропитанные запахом крови и арены?

Она желала свободы и денег, которые приносила бы ей школа гладиаторов. Школу Менезий открыл для нее, но там она была бесправна. Только смерть патриция несла ей избавление и полную свободу.

Даже освободи он свою любовницу при жизни, желая покончить с ее подневольным состоянием, это ничего бы не означало. Ведь по закону Металла все время должна была бы находиться с ним в тесной связи.

Голос Изгнанника прервал размышления Суллы:

— Я не думаю, что она хотела его смерти. Я скорее усматриваю во всем политическую подоплеку. И вот поэтому-то ты должен прокатить на выборах Лацертия. Пусть будет наказан тот, для кого было совершено преступление! — Фальшивый Нестомарос осмотрел фундамент будущей гробницы Менезия. Повернулся к Городу. — Какой спектакль, усопшему Менезию будет о чем помечтать, глядя на Рим, который убил его прежде, чем тот его завоевал!..

Сулла уловил с улицы шум.

— Ради его памяти, — продолжил низложенный консул, — ты обязан в первую очередь расправиться с его врагами. Не дать Лацертию получить должность трибуна вместо него! Иначе Менезий будет дважды повержен: и смертью, и триумфом тех, кто его ненавидел...

— Не могу же я выставить свою кандидатуру на должность трибуна! — сказал Сулла.

— Это очевидно. Но ты можешь безболезненно спустить целое состояние, для того чтобы вместо Лацертия был избран кто-то другой. Подумай, Сулла, какая тебя ждет известность, организуй ты от имени кандидата, которого поддержишь, игры. Еще Менезий думал посвятить их Цезарю, сенату и народу! Такого спектакля не видел еще никто. Мы все подготовим! Кто знает? Возможно, ты завоюешь дружбу императора Тита. А он неплохой человек, совсем неплохой... Безумно увлекается гладиаторскими боями. Ты отомстишь за Менезия и приведешь в замешательство его врагов, как только станет известно о твоем влиянии при императорском дворце... — Мерсенна продолжил: — Противопоставь Лацертию какого-нибудь честного человека. Столь памятное событие империя никогда не забудет, — пошутил он.

— А есть ли хоть один честный человек в этом городе? — спросил Сулла в том же тоне.

— Верно замечено! — бросил Изгнанник. — Я об этом не подумал. В Риме нет, — продолжил он. — Но за его пределами... Многие удалились из города, чтобы скромно жить посреди овец и хлебных полей. Да, там, несомненно, остались еще цинциннаты[47], живущие по старинке... — Он подумал и воскликнул: — Лепид! Точно, Лепид! Вот кто нам нужен. Он был префектом Анноны[48] при Цезаре Августе. Город при нем процветал, воровства не было и в помине и казна пополнялась. А когда интриганам удалось убедить императора лишить его должности, он удалился в свое поместье, около Вейи[49]. О нем настолько забыли, что Нерон даже не подумал приказать его убить...

Сулла покачал головой:

— Не захочет он вернуться к делам!

— Ты заблуждаешься, галл! А тебя самого не одолевала ли временами скука, тебя, безмятежно живущего среди откормленных бычков и молоденьких рабынь, которых ты лишал невинности? Город — яд, но это также и изысканный наркотик. Его недостает тем, кто хоть раз вкусил его. И все ваши фермы и длинные-предлинные зимние вечера под тихий говорок неторопливых прядильщиц — можно умереть от скуки... — комически заключил он. — Потом уже другим тоном: — Поедем в Вейи. Мы убедим Лепида. Всего четыре часа на лошади.

Тут появился один из дворцовых секретарей-рабов.

— Господин, — обратился он к Нестомаросу, — явились посетители, хотят видеть хозяина. Один из них адвокат...

— Адвокаты! — бросил Изгнанник. — Они слетелись к твоему состоянию, Сулла, как осы слетаются к пирогу!

Сулла сразу узнал адвокатишку в поношенной тоге — того, что в конторе нотариуса Квириллия в день чтения завещания решил с ходу вступиться за интересы обманутой Металлы. Теперь он с важным видом стоял на ступеньках перед атрием. Должно быть, уже сбегал в школу гладиаторов к вознице и убедил ее возбудить процесс против Суллы, который присвоил себе богатства Менезия... Да и чем она на самом деле рисковала? И по одному и по другому завещанию она осталась рабыней Порфирии или неизвестного ей галла.

Адвокатишка направился к галлу.

— Ты и есть Сулла, так называемый наследник Менезия? — спросил он уверенно.

— А ты, — вступил в разговор Изгнанник с иронической улыбкой на лице, — тот самый навозный жук, который скатывает свой шарик из чужого помета?

— Остерегись, — бросил жалкий адвокат, нахмурив брови. — Я — Гонорий, сын Кэдо, приписанный к адвокатскому сословию города Рима, и если ты будешь оскорблять меня, то узнаешь силу закона!

— А может ли твоя мать доказать, что ты действительно являешься сыном Кэдо? — продолжил Изгнанник.

— Что ты хочешь этим сказать? — взвился Гонорий.

— Всякой занятой женщине может изменить память. Разве твоя мать вела дневник всех посетителей, которых она принимала в своей комнате, чтобы поддержать твое и ее существование?

— Крестьянин! — вскричал взбешенный адвокат. — Провинциальный выскочка, и ты смеешь оскорблять честь благородной семьи? Будет ли вам до смеха, когда оба предстанете перед судьями!

— А зачем нам идти в суд? — осведомился Изгнанник.

— Моя клиентка, возница Металла, подала иск о помещении под секвестр школы «Желтые в зеленую полоску», которой она управляет, пока не будет определена законность завещания, представленного твоим другом вчера у нотариуса Квириллия...

Нестомарос покачал головой:

— Мой друг Сулла совершенно ничего не предоставлял. Он и не знал, что некто по имени Халлиль предъявит нотариусу завещание в его пользу. А скажи мне, великий муж, сколько ты запросил с Металлы за ее дело?

— Это мое дело! — бросил юрист в поношенной тоге.

— И наше, насколько я знаю! Иначе зачем ты пришел... Отвечу за тебя: ты спросил с нее шесть процентов от стоимости школы «Желтые в зеленую полоску», если выиграешь дело...

— Как ты узнал? — изумился тот.

— Хотя я и крестьянин, но я знаю жизнь этого прекрасного и большого города. Знаю, что ты попросил у нее тысячу сестерциев задатка на расходы. А она дала тебе ровно двести. И их тебе не хватит даже на то, чтобы заплатить твоей хозяйке за несколько месяцев за комнату на чердаке над конюшней, не хватит и рассчитаться с трактирщиком, который отпускает тебе в кредит только суп из турецкого гороха, потому что ты ему давно задолжал...

— Все вы болтуны, из Лугдунума, — бросил молодой адвокат, весь красный от досады.

— Да, — сказал Изгнанник, — не ты один! — Потом он сделал знак одному из секретарей: — Принеси кошелек с тысячью сестерциев и вексель на пять тысяч денариев[50] на предъявителя в Тирренский банк на имя Гонория, сына Кэдо. Быстро выполняй!

Секретарь поклонился и побежал в контору, где хранились дворцовые сейфы. Адвокатишка смотрел на двух галлов, настоящего и фальшивого, раскрыв рот.

— Металла — рабыня присутствующего здесь галльского офицера Суллы, о великий муж, — объяснил Нестомарос. — Его заботы — наши заботы. И мы ими займемся, когда настанет время. А пока Сулла нанимает тебя на службу: тысяча сестерциев, и пять тысяч денариев задатка, и два процента от выигранных дел. Согласен?

— А... надо обдумать, — пролепетал несчастный в поношенной тоге.

— Иди! — бросил Нестомарос. — Иди обругай свою хозяйку, швырни ей в лицо деньги, которые должен, переезжай на новое место, оденься прилично, не позорься. И поработай на нас...

Сулла вытащил припасенную веточку калины и зажал между зубами. Неторопливо, стилем, который протянул ему секретарь, вернувшийся из конторы, галл подписал вексель для Тирренского банка.

— Вот так здесь делаются дела, — заключил Нестомарос, провожая взглядом ошалевшего от радости адвоката. — Этот босяк отныне будет предан тебе до смерти...

Часть вторая

Сулла сражается

Глава 13

Эбеновая колесница против серебряной колесницы

По широкой улице предместья Субреат Сулла верхом на лошади направлялся в школу «Желтые в зеленую полоску». Поскольку именно там одна за другой открывались гладиаторские школы Рима, то именно в Субреате проходили самые зрелищные игры. Конторки, где заключали пари, держали в школах своих информаторов. Они следили за ходом подготовки бойцов и составляли прогнозы. В многочисленных мастерских изготовляли бойцовые колесницы. А в лупанариях (дешевых домах свиданий) гладиаторы, готовые умереть в любую минуту, могли утолить свой мужественный пыл. В великолепных гостиницах останавливались женщины из высшего римского общества. Им было наплевать на свои семьи. Со страстью отдавались они мирмиллону[51] или самниту[52], в которых были влюблены. Мужчины, выжившие и ставшие победителями в ряде сражений, становились любимцами города и внушали сильные чувства.

Еще долго вслед Сулле неслись звуки ударов по наковальням (ремесленники ковали доспехи или подковы), когда он доехал до окруженной деревянной оградой арены. Именно все так и описал ему секретарь во дворце Менезия. Также галл знал, что патриций потратил большие деньги на обустройство большой арены, после того как приобрел возницу Металлу. На ней тренировались ее упряжки. Будучи человеком военным и практичным, привыкшим хладнокровно подсчитывать прибыли, Менезий мало интересовался гладиаторами. Тем не менее, вступив в борьбу за политическую карьеру, он быстро понял, как привлечь к себе внимание города: организовать игры для плебса и Цезаря. Именно тогда он и увлекся дикой красотой Металлы. Она — возница на колеснице с лезвиями, была взята в плен во время сражения в Британии. Менезий купил ее на цирковом рынке у некоего Вибия Криспа. Вибий — торговец, год секретно тренировал ее, так как понял, что у него в руках исключительный экземпляр, и уступил ее Менезию за внушительную сумму.

Сулла вручил своего коня одному из рабов, которые следили за повозками и лошадьми. Сам же прошел к входу. Трибуна из того же дерева, что и ограда, возвышалась над ареной, по которой кружили упряжки. Около сотни зрителей расположились на грубых скамейках амфитеатра: свободные от работы рабы, гладиаторы, отдыхающие между двумя тренировками, конюхи, провинциалы, приехавшие поглазеть на Рим, бродячие торговцы, а также проститутки мужского и женского пола, которые, не найдя себе клиентов, пришли поразвлечься. Все молча смотрели на Металлу. Она, в костюме из белой кожи, в котором галл впервые видел ее у гостиницы «Два жаворонка», ловко управляла упряжкой.

Песок летел из-под колес ее колесницы и из-под копыт четырех лошадей, летевших галопом. А зрители, затаив дыхание, наблюдали за спектаклем, разыгравшимся перед их взорами. Боевая колесница была прекрасна, и сама она — женщина с оголенными бедрами, с лицом, пересеченным шрамом, глазами с металлическим блеском, безупречной прической — как будто танцевала, а не управляла дико несущимися галопом лошадьми. И перед этим завораживающим действом они чувствовали себя последним ничтожеством.

Сулла добрался до трибуны, по дороге щелчком далеко отбросил изжеванную веточку калины и занял место среди зрителей. Он оказался рядом с дородным мужчиной, одетым в элегантную тогу с опушкой из греческого орнамента. От его ухоженных волос пахло лавандой. Несмотря на бесчисленные кольца, украшавшие пальцы обеих рук, он, казалось, не принадлежал к категории изнеженных людей. Не удостоив и взгляда того, кто только что занял место рядом с ним, сосед продолжал поедать сладости из мешочка. Хотя все его внимание было поглощено возницей, которая на всем скаку бросала дротики в чучело на краю дорожки, он протянул свой мешочек вновь пришедшему.

Тронутый такой любезностью и возможностью завязать разговор с человеком, судя по всему завсегдатаем арены, галл выбрал засахаренный миндаль и положил его в рот.

Сосед теперь повернулся к нему.

— Бери! — сказал он и высыпал в руку Суллы дюжину миндалин. — Превосходные орешки. Их делает одна хорошая женщина, моя соседка... — Полный восхищения, его взгляд вновь обратился в сторону Металлы, которая при каждом проезде колесницы всаживала одно за другим копья в чучело и ни разу не промахнулась. — Она восхитительна, да? — бросил он.

— Точно, — подтвердил Сулла.

— Какие у нее мускулы! Она возбуждает! — Засунул в рот несколько миндалин и продолжил: — Все спрашиваю себя, в чьей постели она окажется после смерти Менезия...

— В моей! — спокойным, но утвердительным тоном сказал Сулла.

Тот расхохотался, даже затопал ногами по полу и повернулся к соседу, смеясь во все горло:

— Вот чудак-человек! И когда же?

— Сегодня вечером, — сказал Сулла. — Я специально для этого приехал из Рима.

Любитель миндаля, оценив чувство юмора своего соседа по трибуне, вновь рассмеялся. Сулла поправился, чтобы положить конец шуткам:

— То есть я постараюсь...

— То-то же, — сказал сосед. — Попытайся сначала! — И он, смеясь, сильно поддел локтем галла. — Попытка не пытка, что скажешь? — пошутил он. — Бери миндаль, подкрепись!

— А может, у нее есть кто-то среди этих силачей, в Субреате, и она не довольствовалась одним Менезием, — допустил Сулла.

Любитель миндаля, внезапно посерьезнев, отрицательно покачал головой.

— Здесь ты ошибаешься, — сказал он. — Она никогда не спала с гладиаторами. Во всяком случае, здесь.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сулла.

Тот снова повернулся к своему собеседнику, как будто хотел теперь попытаться узнать, с кем он имеет дело.

— Ты ведь не здешний, а? Я никогда не видел тебя в цирке.

— Правильно. Я пришел сюда первый раз.

— А почему ты пришел?

— Из любопытства. Чтобы посмотреть на лошадей, колесницы и на нее...

Бесхитростный вид Суллы, его туника, прекрасно сшитая мастером, котурны[53] за пятьсот сестерциев внушили ему доверие, и он положил ладонь на руку галла.

— Послушай, ты хочешь выяснить, как я понимаю, не спит ли она с гладиатором или кем-то еще? Так вот, я владелец трех борделей в этом предместье, у меня девочки. Теперь, когда Менезий мертв, я могу тебе сказать: я поставлял ей девушек, да, когда она присылала мне табличку с подобной просьбой. Для себя она просила молоденькую девушку, не старше пятнадцати лет, и обязательно темненькую. Что вполне естественно для такой блондинки, как она! — Все это владелец лупанариев проговорил, продолжая следить за колесницей и возницей. Потом повернулся к собеседнику и сказал более доверительным тоном: — Девочки ее лизали, она тоже лизала их и получала от этого большое удовольствие... Они мне сами рассказывали. Она ни к одной из них не привязывалась, никогда не вызывала одних и тех же. А я конечно же выбирал для нее тех, кто это любил и хорошо делал. В том и состоит мое занятие, так? Но мужчины — ни-ни, — отрезал он. — Никогда! Поэтому в каком-то смысле Менезий не был рогоносцем... Как ты считаешь, — спросил он, — ведь не в счет, если твоя жена развлекается с девушкой? Разве можно в этом случае мужа назвать рогоносцем?

Он смотрел на Суллу вопросительно и, казалось, искренне был заинтересован его мнением. Сулла подумал, что он, должно быть, женат и жена его ложится в кровать со своими прислужницами.

— Нет, не в счет, — твердо ответил он.

— Да, интересно, как они это делают, — бросил человек в тоге с греческим орнаментом и снова локтем поддел мускулистую руку своего соседа, задорно смеясь.

— Точно! — согласился Сулла и через силу рассмеялся. Галл выждал немного, а потом спросил равнодушным голосом: — А как по-твоему, могла она отравить Менезия? Кажется, она отказалась пить то же вино, что и он...

Сосед скривился:

— Ну, вряд ли. Не в ее стиле. Конечно, она дрянная девка, но чтобы отравить кого-нибудь...

— Даже чтобы освободиться от Менезия?

Он снова покачал головой:

— Он выполнял все ее прихоти, просил прекратить выступления. Здесь все об этом знали. А знаешь, почему она все время выходит на арену? — продолжал он, глядя на Суллу.

— Нет, — отвечал тот.

— Да просто она это любит... У нее это в крови, а на остальное ей наплевать...

В этот момент за ареной, с улицы, послышались крики, и два черных всадника на черных лошадях галопом проскакали через вход: два великолепных негра в серебряных доспехах и касках, украшенных белыми страусовыми перьями. За ними бежали дети и зеваки. Всадники разъехались и уступили дорогу боевой колеснице, также запряженной четверкой, но эти лошади были совершенно черными и контрастировали с белоснежной упряжкой Металлы. Колесница из эбенового дерева была сплошь окована серебром; головы двух передних лошадей украшали такие же, как у всадников, страусовые перья, закрепленные на своеобразных серебряных касках, сквозь которые торчали лошадиные уши.

Колесницей управляла женщина, роскошная негритянка: прямой нос, толстые розовые губы. Фигура крупнее, чем у Металлы. Ее вызывающе торчащие груди были обнажены и раскрашены в два красных цветка, а соски их были сердцевинами.

— Великие боги! — вскричал сосед Суллы. — А вот и негритянка Лацертия. Она карфагенянка! Смотри! Смотри! — Хозяин притонов не скрывал своего восторга. — Ну и достанется ей от Металлы, когда начнутся настоящие игры! Она ее разделает, вот увидишь!

— Негритянка Лацертия? — удивился Сулла. Конечно же он был в курсе дела, но не хотел этого показать.

— Ее зовут Ашаика, карфагенская убийца. Лацертий нанял ее за огромную сумму, когда решил организовать игры. И тут он хотел взять верх над Менезием в борьбе за место трибуна... В Африке за пять лет она на играх убила всех, но здесь ей придется... — Владелец был крайне возбужден. — Впервые они встретились вместе, — заговорил он. — Ты пришел, и тебе сразу так повезло. Какой спектакль! На кого поставишь? — Он схватил Суллу за руку. — Вспомни, что я тебе сегодня говорил: победит Металла...

Негритянка, широко раскрыв глаза, спокойно рассматривала арену. Амфитеатр заполнялся людьми, бежавшими с улицы и желавшими видеть, как две женщины-убийцы вместе пустят галопом свои упряжки. Черная соперница была одета в блестящую серебряную каску. Верх ее венчало чучело хищной птицы с полуоткрытыми крыльями. Казалось, что она не замечала Металлу, прогуливая лошадей шагом по арене.

Металла с непроницаемым лицом наблюдала за ней. Она приостановила своих коней, с которых лился пот, и подождала, пока негритянка не приблизится к ней. Потом резко заговорила:

— Эй, негритянка! Это моя арена. Убирайся, или я вышвырну тебя...

— Какая женщина! — вскричал сосед Суллы. — Ничего не боится.

— У нее есть право не пускать ее? — спросил Сулла.

— Нет! Но ей это безразлично. Арена принадлежала Менезию, но ее арендовали многие экипажи, которые здесь готовились к выступлениям. Металла не имеет права приказывать.

— Так почему же она сейчас ее выгоняет? — продолжал расспрашивать Сулла, изображая из себя наивного приезжего.

— Потому что она настоящая девка, — сказал сосед с восхищением. — Потому что полна ненависти. И именно поэтому она всегда побеждает...

Ашаика остановила упряжку перед колесницей Металлы.

— Нервишки шалят, дорогая? — спросила она, грассируя на африканский манер. — Приходи ко мне сегодня ночью, я тебя успокою. Ты ведь любишь женщин, мне правильно сказали?

— Потаскуха! — резко бросила Металла. — Я люблю женщин, но не выношу негритянского запаха! Слушай! Сделаешь три круга на своих ослах и уберешься. Иначе тебя вынесут на носилках...

Ашаика покачала головой — от этого движения, как показалось, ее хищная птица грациозно замахала крыльями, — а потом рассмеялась, открыв рот и показав два ряда ослепительно белых зубов на розовых деснах.

— Бедняжка... Если бы тебя видел Менезий, застыдился бы. Ему стоило столько труда, чтобы сделать из тебя нечто пристойное...

Ашаика тронула вожжи и пустила упряжку рысью, начиная второй круг.

— Три круга! — прокричала Металла, нахмурив брови и скривив рот. — Я сказала — три круга, пока мои кони отдыхают, и не больше. А потом выметайся!

Зрители сидели затаив дыхание и смотрели на черную колесницу, проезжающую вдоль скамеек амфитеатра. К всадникам карфагенянки подошел один из секретарей Лацертия. Он взывал к ответственному, который мог бы указать на невежливое поведение Металлы и потребовать продолжения тренировок в соответствии с подписанными контрактами. Конюхи Металлы суетились вокруг ее белых коней: утирали соломенными жгутами пот и губкой, смоченной в воде с лимоном, проводили по пенистым мордам.

Черные кони закончили рысью второй круг, пошли дальше галопом, что вызвало восхищенный шум и свист на трибунах. Галоп был великолепен. Кони точно вписались в поворот и, подобно живым стрелам, устремились грудью вперед, навстречу Металле.

Теперь со скамеек неслись уже удивленные восклицания. Тогда Металла приказала рабам, которые смазывали оси колесницы, поднять лезвия. В обычном состоянии их крепили вдоль осей колес. Рабы в недоумении смотрели на возницу. Она грубо закричала на нерасторопных... Послышался металлический звук стальных стержней, поднявших лезвия в боевое положение. Ашаика, мчавшаяся навстречу Металле, ничего этого не видела. Доехав до соперницы, она, с улыбкой на губах, подняла, проезжая мимо, черную руку с розовой ладонью, показала ей три поднятых пальца — три круга — и поехала на четвертый.

Металла дала ей отъехать до поворота, затем натянула поводья и издала крик: лошади резко разом взяли с места. Так их тренировали, готовя к жестоким играм, где ошибка одного животного могла привести к падению всей упряжки и смерти наездника. Еще разгоряченные от тренировок, они настигли черную упряжку за несколько секунд, под бурю аплодисментов и восторженных криков зрителей. Казалось, их бег был быстрее, чем у коней африканки.

Две колесницы мчались рядом по прямой. Колесница Металлы прижимала колесницу соперницы... Ашаика теперь все поняла. Она ясно видела блеск боевых лезвий, которые вращались вместе с колесами. Британка вот-вот вытолкнет ее за арену. Что же, позорно бежать? В противном случае Металла сломает левое колесо ее колесницы, лошадиный бег нарушится, а сама колесница опрокинется.

Люди с криками повскакивали со скамеек. Одни били кулаком по руке, всячески оскорбляя Металлу. Те, что были на ее стороне, напротив, делали непристойный жест пальцем, ввинчивая его в воображаемый анус. Так выражали они свое удовольствие видеть, как противница негритянки поимеет ее тем самым способом, который с незапамятных времен и на всех широтах был самым унизительным — как для женщин, так и для мужчин.

Но Ашаика издала громкий вопль, и лошади рванули галопом еще быстрее. Зрители в амфитеатре завопили еще сильнее, когда она обогнала Металлу на лошадиную голову. Теперь лезвия не доставали до колеса черной колесницы. На следующем вираже черные кони выиграли еще немного.

Полностью поглощенные погоней, соперницы не смотрели друг на друга. Обе упряжки вышли на прямую, Металла щелкнула в воздухе хлыстом над крупами лошадей. Они рванули так же, как только что черные кони после крика карфагенянки. Разящее колесо приближалось. Черные лошади не могли уже бежать быстрее. Металла засмеялась, повернувшись к Ашаике, которая была совсем близко. Лезвия коснулись деревянного колеса колесницы карфагенянки, послышался треск. Обе колесницы приближались уже к входу на арену. У Ашаики оставалось несколько секунд, чтобы успеть вывести колесницу за пределы цирка. И черная упряжка вынеслась на дорогу, как смерч, способный смести все и вся на своем пути.

Металла несколько раз победно щелкнула хлыстом. Объехала галопом арену, в то время как сторонники одной и другой обменивались оскорблениями.

Сулла молча жевал свою веточку калины. Хозяин притонов увлекся спором с другими зрителями, как вдруг неожиданный крик заставил всех повернуть головы. В проходе снова появилась упряжка черных лошадей, галопом возвращающаяся на арену. Карфагенянка сбежала, спасая свою колесницу, но вернулась отомстить своей сопернице.

Проскакала вдоль трибун. Проезжая мимо чучела, в которое Металла во время тренировок всадила дротик, негритянка вытащила его на ходу. Крепко держа его в руке, повернула к белой упряжке. Издалека показала Металле четыре пальца, что означало четвертый круг по арене, и удалилась галопом.

Со скамеек теперь доносился лишь неясный шум. Ставки поднимались... Боевой дротик в руках карфагенянки позволит ей, в случае если противница попытается приблизиться к колесу, держать ее на расстоянии. Иначе стальное острие...

Нахмурив брови, Сулла старался прочесть что-нибудь на лице любовницы усопшего Менезия. Вступит ли она в кровавую стычку для удовлетворения своей гордости и злобы, хотя и время и место не подходили для этого.

Презрительная ухмылка на лице его теперешней рабыни не предвещала ничего хорошего. Стиснув зубами калиновую веточку, Сулла почувствовал все возрастающий гнев. И впрямь эта убийца — настоящее дикое животное, переполненное ненавистью, о чем недавно и говорил владелец лупанариев. Галл хотел было подняться со скамейки, спуститься вниз, подойти к повозке Металлы и приказать ей оставить карфагенянку в покое. Но никто не знал его ни в цирке, ни в этом предместье, да и было слишком поздно. Белые лошади рванулись вперед, колесница по прямой пересекла арену и за несколько секунд настигла карфагенянку. Ашаика, улыбаясь, подняла дротик. Британка летела все ближе и ближе. Острие коснулось ее груди.

Ошарашенные зрелищем, люди на трибунах вновь повскакивали со своих мест. Дротик, казалось, вошел под ребро Металле. Все алчно вытянули шеи — не течет ли кровь. Сулла тоже встал. Металла не уклонялась, все пытаясь достать до колеса черной колесницы. Вынуждала карфагенянку идти до конца и воткнуть в нее дротик, взвалив на нее вину за первую пролитую кровь.

Прекрасно вышколенные черные и белые кони теперь неслись сами вдоль трибун и где надо поворачивали. Соперницы бросали друг на друга вызывающие взгляды. Металла подняла хлыст, ударила карфагенянку поперек груди. Ашаике было нестерпимо больно, но внешне она по-прежнему оставалась невозмутимой. Из бока Металлы закапала кровь. Кровь выступила и на голой груди негритянки.

Бешеная скачка продолжалась. Амфитеатр ревел. Металла вновь подняла свой хлыст. Изловчилась и ударила. Ремень обвился вокруг руки ее соперницы, затянулся намертво. Лошади заходили на поворот, когда она вдруг резко остановила своих белых коней. Четверка аж вся выгнулась, взметая из-под копыт фонтаны песка, а Металла в это время навалилась всей своей тяжестью на тормоз колесницы. Ее отбросило вперед, она едва не упала на дышло. Ашаика, выдернутая из колесницы ремнем, крепко обвившим ее руку, упала на песок бездыханной. А ее пустая упряжка под рев трибун поскакала дальше.

Металла выровняла коней и шагом доехала до центра арены. Помощники лекаря с носилками уже бежали к поверженной.

— Ты видел, а? — спросил сосед у Суллы, стараясь всех перекричать. — И так каждый раз. У нее всегда припасен трюк, другим он не под силу... — Он поднялся, собираясь уйти. — Да, — воскликнул он, — вот это представление! Хитрец Вибий Крисп не ошибся, вытащив Металлу из эргастула[54], где она прозябала со всяким сбродом. Никто не хотел ее брать, она кусала всех клиентов, желавших переспать с ней. Так он мне рассказывал. Крисп приходил к моим девочкам. Умер в прошлом году от болезни. Так вот, он бил ее кнутом каждый день, пока она не смирилась. Она должна была или подчиниться, или сдохнуть... В конце концов смирилась. Крисп знал, что ее захватили на колеснице в Британии, и повел ее в цирк. Она, наверное, кончила, когда при ней колесница с возницей разлетелись в воздухе на мелкие кусочки. Тогда все и решилось. Купил он ей самых дорогих лошадей. Она уже выступала на арене, Когда Менезий вернулся то ли с какой-то войны, то ли из путешествия и увидел, как она дерется... Ну и смеялись над ним, когда узнали, что он заплатил за нее миллион сестерциев. Он знал, что делал. Да и что такое миллион сестерциев для такого человека, как Менеэий? А мы всегда сильны задним умом, да?

— Точно, — согласился Сулла.

Сосед совсем уж собрался уйти и внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Позволь мне сказать, что ты мне симпатичен, — заявил он. — Я иду домой перекусить. И приглашаю тебя! Ты не будешь скучать. Я предложу тебе девушку, даже две, если захочешь! — Выправка и сдержанность Суллы, видимо, что-то ему напоминали, так как он добавил: — Скажи мне. Я почти что уверен, ты служил в легионе! У тебя такой вид...

— Да, — сказал Сулла, — у меня такой вид.

— Тем более! Отдадим должное творцам римской славы! Скучно нам не будет. У меня есть все: вино, конечно же девушки, с ними все ясно... Ты мне расскажешь, чем ты занимаешься, зачем приехал в Рим и все остальное...

Сулла тоже поднялся.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Я очень тронут твоим приглашением, но у меня здесь дело, и безотлагательное...

— А я думал, ты просто прогуливаешься.

— То есть... — начал Сулла, смущенный тем, что его поймали на противоречии.

— Ладно, дела так дела! — коротко, но доброжелательно отрезал собеседник. — Я не хочу быть любопытным...

— Тем не менее, — ответил Сулла, — я пробуду здесь несколько дней, и, как только смогу, обещаю, что повидаю тебя! Как твое имя?

— Арпокрас! Хозяин Арпокрас. Всякий укажет, где я живу! Большой белый дом с навесом из черепицы, возле бассейна, под акведуком...

— Обещаю, — сказал Сулла. — Vale!

— Vale! — ответил другой, улыбаясь, и приветственно поднял руку. — Удачи тебе с Металлой, — бросил он, прежде чем стал спускаться по ступенькам.

Глава 14

Наказывайте ваших непокорных рабов

Сулла въехал во двор школы «Желтые в зеленую полоску». Два раба-сторожа увидели на сбруе его лошади серебряные пряжки с гербом Менезия. В тот же момент на галерее появился управляющий. Сулла припомнил, что видел его в тот день, когда знакомился с дворцовой челядью Менезия. Он быстро спустился по внешней лестнице галереи, которая шла по второму этажу основного здания и ограничивала двор с одной стороны.

— Господин, почему ты не предупредил о своем приезде? Все бы собрались приветствовать тебя...

— Это не обязательно, — ответил галл. — Я увижу каждого в свое время. Мне нужно встретиться с Металлой. Она здесь?

— Она вернулась, господин. Я провожу тебя к ней.

— Лучше укажи мне дорогу. Я пойду один.

— Как пожелаешь, господин. Она в своих покоях. Ты пройдешь через двор и после конюшен увидишь здание за садом.

Сулла прошел под аркой в глубине двора и очутился перед конюшнями. Конюхи-рабы рассматривали нового хозяина с большим интересом. Он похвалил их за хорошее содержание помещения и направился к саду. Сад заканчивался леском из красных буков и далее рядом кипарисов. За ними и находился дом возницы. Его и не сразу-то было видно за стволами деревьев. Фронтон поддерживали восемь колонн, за ними вход в атрий, посреди которого стояла серебряная статуя, изображавшая саму Металлу. Она стоя управляла боевой колесницей...

И что за чувство испытывал Менезий к Металле? Сулла сам был тому свидетелем: не женщина, а опасное животное! В чертах статуи горел огонь насилия, что не мог, конечно, не заметить такой совершенный человек, как Менезий, который читал философов и относился ко всем вещам с высоты своего блестящего интеллекта! Озадаченный, Сулла с минуту постоял перед изображением из массивного серебра. Специально ли патриций лишь подчеркнул недостатки возницы? Значит, именно в этом и проявилась его страсть. Менезий испытывал двойное удовольствие, когда обладал этой кровожадной рабыней и представлял ее более зловещей убийцей, чем она была на самом деле.

Обернувшись, Сулла увидел босоногих рабынь. Они подошли к нему и рассматривали его с удивлением. Самая старшая из них заговорила:

— Кто ты и почему тебя пропустили сюда?

— Я — Сулла. Знаешь ли ты хотя бы имя твоего хозяина?

— Как же мне его не знать? Все здесь только и говорят о галле, которому мы отныне принадлежим. Постой! Я позову Металлу, и ты познакомишься с ней...

— Вижу, тебе знакомы правила хорошего тона, — пошутил бывший офицер-легионер. — Но не беспокойся. Мы уже познакомились, — сказал он, показывая рукой на серебряную статую возницы.

— Тогда иди все время прямо, — сказала рабыня, — и постучи в белую дверь.

Прежде чем уйти, он снова обратился к ней.

— Вы довольны своей хозяйкой? — спросил он сдержанным голосом.

— А ты можешь изменить вселенную? — Она скорчила гримасу.

— Нет, не совсем, — пробормотал Сулла, уходя. — Но могу заставить крутиться быстрее или медленнее...

Он миновал несколько безлюдных комнат, пока не оказался перед белой дверью. Не постучал, а просто откинул медную щеколду, начищенную до блеска. Перед ним открылась очень красивая и большая комната, облицованная плитами черного лавового камня. Взгляд его уперся в кирпичную стену, покрытую глазурью. Вдоль стены бассейн с водой и цветками лотоса. Дальняя часть комнаты находилась под открытым небом, а высокие двери из эбенового дерева представляли собой передвижную перегородку. Их закрывали, когда было холодно.

Помимо бронзовых жаровен на резных ножках, в комнате стояли лишь кровать, два кресла с сиденьями из слоновой кости и низкий столик с маленьким гонгом. На стенах висели мечи, а копья стояли прислоненными к колоннам. Они же поддерживали кесонный потолок, выкрашенный в черные и белые ромбы.

Металла, в белой тунике, сидела на кровати. После возвращения с арены служанки вымыли и сделали своей хозяйке массаж. Две женщины на корточках у ее ног удаляли ей волоски на ногах. Все три повернули головы и смотрели на Суллу.

— А! — закричала Металла презрительным тоном. — Галл! Верный друг!

Служанки поднялись, держа в руках свои приспособления: чашки с воском и маленькие жаровни на древесном угле. Они не знали, остаться и присутствовать при неприятной сцене или удалиться без личного приказа хозяйки, тем самым вызвав на себя ее гнев.

— Только тебя здесь и не хватало! — продолжала она.

— Ты не удостоилась прийти ко мне вчера, я побеспокоился сам... — спокойно возразил Сулла. — Бывший легионер посмотрел на стоявших служанок. — Оставьте нас, — приказал он.

Обе рабыни вышли через маленькую дверь. Должно быть, она вела в туалетные комнаты и комнаты служанок.

Металла рассмеялась.

— Раскомандовался, — иронично заметила она.

— А как же иначе, — улыбнулся Сулла.

Она посмотрела на него с отвращением. Поправила подушки на кровати, расположилась поудобнее. В каждом ее жесте чувствовался вызов.

— Ты, конечно, приехал, чтобы и здесь все прибрать к рукам? — продолжала насмехаться она.

— Я приехал потому, что ты очень много значила для Менезия...

Она пожала плечами.

— Не так уж и много. Всего лишь любимая игрушка! — горько сказала она. — Лицо ее стало непроницаемым. — Обойдемся без красивых фраз! Не пытайся разжалобить меня лестью... Галл, послушай меня: ты ничего для меня не значишь и никогда не будешь значить. Менезий дал тебе право решать мою судьбу. Не надейся, и пальцем не пошевельну, чтобы снискать твою милость. Тому не бывать никогда, ты слышишь? Через недельку-две ты захочешь переспать со мной! Не сразу, конечно. Ведь твой друг только что умер. Но ты захочешь этого, я знаю... Так зачем ждать? — воскликнула она вызывающе. — Давай, бери! Все твое! По завещанию!

И Металла развязала тунику. Она упала к ее ногам. Широко раздвинула ноги. Сулле открылось ее самое интимное место — половые органы с начисто удаленными волосами.

Сулла, сидевший на стуле, даже не пошевелился.

— Нет? Тебе стыдно? — играя удивление, спросила она. — Может, ты сомневаешься в действительности завещания? Здесь, в Риме, с нашими судами... Все продается и все покупается! Затей кто-нибудь тяжбу с тобой, как все говорят, и ты потеряешь все, что таким чудесным образом заполучил. Так спеши! Возьми меня, пока я еще тебе принадлежу!

Она залилась смехом. Сулла подождал, а потом тоже рассмеялся.

— Благодарю тебя, — весело сказал он. — С тех пор как я приехал в этот город, я только и занимаюсь любовью. Все предлагают. Не ожидал я подобного, когда согласился на просьбу Менезия приехать к нему...

— А ты и не знал, что в Риме думают только о том, как убить или развлечься с женщиной?

— Ну, к первому я уже привык. К второму скоро привыкну. Проще простого, — заметил он.

Металла явно растерялась перед его самообладанием. Наступил заключительный момент.

— Я только что видел, как ты выгоняла Ашаику с арены... — начал он.

— Ты там был!

— Да. Замечу, что ты не имеешь права вести себя так, как ты вела. Впрочем, тебе и так это известно.

— Это мое дело, — отрезала она.

— Наши дела, — поправил ее Сулла.

— Я хотела испытать негритянку. Вот почему и спровоцировала ее на стычку. Мне ее убивать на арене цирка, а не тебе! Поэтому дай мне самой решать вопросы так, как я считаю нужным.

— Нет, — сказал Сулла. — Не забывай, если Менезий позволял тебе делать все, что захочется...

Металла пожала плечами:

— Я уже сказала тебе — ты ничего для меня не значишь, и я буду делать все, что сочту нужным.

— Тогда прими наказание в соответствии с законом, — спокойно возразил Сулла. — Я пришел к тебе с лучшими чувствами. Ты оскорбила меня и надругалась над памятью Менезия, продемонстрировав самым непристойным образом свои гениталии. За это ты получишь двадцать ударов кнутом, а еще десять за карфагенянку. Прогнала ее с нашей арены, сознательно нарушила положение договоров, которые мы подписали с другими гладиаторскими школами...

Металла привстала со своих подушек и засмеялась во все горло:

— Ты накажешь меня кнутом? Здесь? Ты, галл? Да никто не выполнит твоего приказа!

Сулла встал, подошел к маленькому гонгу, ударил в него. Пожилой раб и два других раба вышли из-за маленькой дверцы.

— Управляющего Сальвия, и немедленно, — приказал галл.

Рабы спешно вышли, и вскоре показался Сальвий.

— В здании, — спросил его Сулла, — в отхожих местах проточная вода или они устроены по-старинному, с ассенизационными бочками?

— Сожалею, господин, но в этой части квартала не хватает воды для снабжения современных отхожих мест. Поэтому у нас еще используются ассенизационные бочки. Но если ты желаешь, чтобы все было устроено по-новому, то мы можем возобновить переговоры с городским управлением по поводу строительства отвода от акведука, который дойдет до нас...

— Я не о том, — сказал Сулла. — Речь идет о другом. Если есть ассенизационные бочки, то есть и ассенизаторы?

— Совершенно верно, господин...

— Они, должно быть, настоящие силачи? Бочки ведь тяжеленные?

— Да, — сказал, смеясь, управляющий Сальвий. — Настоящие силачи, которые не боятся работы...

— Как можно быстрее приведи сюда... пятерых и предупреди палача, пусть приготовит кнуты. Пусть все явятся к атрию этого здания.

— Кнуты? — удивленно спросил управляющий.

— Да, кнуты! — отрезал Сулла.

— Разве ассенизаторы сделали что-то не так, господин? — разволновался Сальвий, который подумал, что Металла пожаловалась новому хозяину и потребовала наказать виновных.

— Нет, нет, — сказал Сулла. — Поторопись выполнить мое приказание.

Появились ассенизаторы: пять человек в черных туниках из грубого материала; с бритыми черепами. Впервые они попали во внутренние покои той, что уже многие годы царила, как богиня, в школе гладиаторов Менезия. Ошеломленно озирались по сторонам.

Металла смотрела на Суллу, на пятерых рабов, выполняющих самую грязную работу, и на управляющего Сальвия с вызовом, в котором просматривалось и недоверие. Лицо ее совершенно побелело.

Галл спросил ассенизаторов:

— Вы меня знаете?

— Конечно, — осмелился сказать один из них. — Ты — галл Сулла!

— Я ваш хозяин?

На ассенизаторов накатывал страх: что еще могло случиться? Тот, кто осмелился ответить Сулле, продолжил неуверенным голосом:

— Действительно, ты наш новый хозяин, ведь Менезий завещал тебе свои богатства...

— Тогда приказываю схватить эту рабыню и отнести ее к атрию, где она примет наказание кнутом.

Казалось, ассенизаторов парализовало. Они не решались дотронуться до Металлы своими огромными ручищами, привыкшими к нечистотам экскрементов. Сколько раз они видели, как она въезжала во двор школы, держа за поводья упряжку в сотни тысяч сестерциев. Да и к тому же они знали, что Металла была любовницей самого патриция Менезия, человека богатого и могущественного, который полностью распоряжался их жизнями. Схватить ее силой?!

— Вы что, отказываетесь повиноваться? — спросил Сулла, нахмурив брови.

Нерешительно пятеро приблизились к вознице. Она выхватила копье, стоявшее у колонны.

— Если кто-нибудь дотронется до меня, галл, я убью тебя!

Сулла повернулся к управляющему Сальвию:

— Если эта рабыня ударит кого-нибудь из нас, меня или одного из тех, кому я отдал приказ отвести ее на место наказания, то ты тут же распнешь ее на кресте во дворе. Пусть умирает медленно на нем. И не сметь давать ей воды. Ты слышишь меня, Сальвий?

— Я слышу тебя, господин.

Лицо Металлы исказилось. Не двигаясь, смотрела она на Суллу. Потом поставила копье у колонны и дала ассенизаторам, которые едва касались ее рук, увести себя. Галл вынул из блузы и положил в рот веточку калины. Проходя мимо Суллы, она плюнула ему в лицо. Галл утерся рукой.

Это была последняя веточка калины, и он подумал, найдет ли он ее в Риме. Завтра же утром он прикажет главному садовнику достать калину за любую цену.

* * *

Сулла блаженствовал в большом атрии, куда принесли свежую воду и фрукты. Вслед за вошедшим Сальвием показался палач. Ремни его кнута были испачканы кровью. Кровь была и на его рубахе.

— Дело сделано, господин, — сказал управляющий.

— Она жива? — спросил Сулла у палача.

Палач улыбнулся:

— Я знаю свое ремесло, господин.

— Хирург осмотрел ее?

— Осматривает.

Сулла одобрительно покачал головой:

— Я еще не закончил, Сальвий. Пригласи нотариуса и четверых свободных граждан, которые будут свидетелями.

— Освободить рабов, если позволено будет спросить?

— Совершенно верно. Найдется ли в этом предместье нотариус?

— Их много, и я сейчас кого-нибудь срочно позову.

— А свободные люди?

Управляющий раб улыбнулся:

— Не очень много, господин Сулла. Как ты знаешь, у гладиаторов все или почти все — подневольные люди... Но все-таки такие есть.

— Хирург?

— Нет, хозяин. Он по своему положению не свободен. А вот старый всадник по имени Кассий Карвиний. Он переселился сюда из-за любви к гладиаторам. Он покупает и перепродает их, ставит большие суммы. Карвиний глух, как тетерев, но из хорошей семьи и к тому же живет около школы.

— А ты слышал, мне говорили, о некоем Арпокрасе, который содержит лупанарии?

— Конечно, хозяин. Точно, он должен быть свободным человеком. Мы разыщем его, как ты хочешь того. Он будет польщен...

— Найди еще двоих и поскорее собери всех в атрии.

Рабы сразу же отправились на розыски нотариуса. А галл принялся за фрукты, стоявшие перед ним. Приближалась ночь. Вошли слуги, внесли масляные лампы и повесили в специально отведенных местах. Гладиаторы и челядь, которые присутствовали при наказании Металлы, не решались уйти. В надвигающихся сумерках теснились группками в перистиле[55], надеясь вновь увидеть ужасного галла. Они все еще испытывали ужас, охвативший всю школу при объявлении о немилости возницы. Прошедший после смерти Менезия слух о том, что якобы Металла была виновной или сообщницей в отравлении патриция, вдруг принял ясные очертания. Он и был предметом жарких споров и разговоров.

Первым вошел нотариус. Два его помощника несли свои письменные приборы. Он прослышал о наказании кнутом только под вечер. Следуя римской традиции, в его предместье все так же отправлялись на улицы или в таверны в поисках сплетен, свежих новостей и компании. И теперь он был счастлив встретиться с этим необычным галлом, который взбудоражил все местное население.

Церемонно поклонился Сулле.

— Я — нотариус Папиний, — объявил он, — польщен знакомством с тобой. Мне и раньше приходилось составлять документы по просьбе секретарей усопшего Менезия. Чем я могу быть полезен?

— Составить акт об освобождении, — сказал Сулла.

— Конечно, необходимо четыре свидетеля, свободные по своему состоянию...

— А вот и они...

В эту минуту вошел римский всадник Кассий Карвиний, сутулый, с белыми волосами, в руках акустический рожок из слоновой кости.

— Я счастлив познакомиться с тобой! — прокричал старик прямо Сулле в лицо, как делают все глухие люди. — Тебе повезло, что ты обладаешь такой красивой и смелой рабыней, как Металла!

Прислонил рожок к уху и указал галлу рукой на рожок: мол, говори туда.

— Прости, что побеспокоил тебя, Карвиний! — прокричал Сулла в аппарат. — Знаешь ли ты, что Металла не всегда послушна? Своевольная и упрямая!

— Так в чем же дело! — смеясь, проорал Карвиний. — Заставь ее повиноваться! Накажи ее кнутом, если надо!

— Что я и сделал!

— И правильно, — одобрил его старый всадник. — Кнут! На двух столбах и держится могущество Рима: смелость легионов и покорность рабов... Империя и существует до тех пор, пока будут соблюдаться эти два условия!

Вскоре появился гладиатор Алсцистий из соседней школы. Он принадлежал к свободному сословию и избрал столь опасное ремесло после службы в легионах, как многие и делали. Алсцистий, выживший после многочисленных ранений, покинул арену. Но перед тем соблазнил достаточно обеспеченную вдову из патрицианской семьи Торквати. Она не жалела денег на его содержание, но он отчаянно скучал. Проводил время в попойках и играх с гладиаторами. Немного позже предстал оружейный мастер, прибывший из Испании в Субреат в поисках заказов. Его нашел прямо на улице один из помощников управляющего Сальвия.

И наконец появился Арпокрас, в безупречной тоге, тщательно причесанный и более вычурный, чем утром, когда Сулла встретил его на скамейке арены. На ногах у него были надеты сандалии из белой кожи, подбитые золотыми гвоздями.

Сначала он в восхищении уставился на серебряную статую Металлы на колеснице, которая привлекала к себе взоры всех, кто входил в атрий. Потом увидел Суллу, стоявшего между всадником Карвинием и торговцем оружием из Испании. В изумлении остановился.

— Вот те на! — закричал он галлу. — Какое совпадение! Тебя тоже пригласили в свидетели!

И, вдруг осекшись, замолчал. Видя, как держится Сулла и как ведут себя все вокруг него — и управляющий, и рабы, — он понял, что галл, которого он встретил на скамейке утром, и мог быть тем самым галлом Менезия.

Сулла подошел к нему:

— Ave, Арпокрас! Я обещал, что встречусь с тобой, как только у меня будет время...

— Всемогущие боги! — воскликнул Арпокрас. — Ты! — И так как он уже был в курсе насчет Металлы, то спросил вполголоса: — Правда, ты наказал ее кнутом?

— Да, — сказал Сулла.

Спросил еще тише:

— Она не хотела подчиняться?..

— Точно, — ответил Сулла.

— Значит, ты поступил как Вибий?

— Именно так, — сказал галл.

Арпокрас подумал одну минуту, потом продолжил:

— Ты прав. Если даже на нее и расходуются миллионы, но она все равно твоя рабыня. Она должна тебе подчиняться.

— Я тоже так думаю.

— Если рабы не повинуются, — сказал Арпокрас, качая головой, — значит, в нашем обществе не все в порядке... Ни тебе домашнего спокойствия, ничего не будет. Ни лупанариев... Тогда и я разорюсь, — заключил он.

— Ничего такого не случится, — сказал, улыбаясь, Сулла.

Повернулся к нотариусу, который разглагольствовал перед экс-гладиатором Алсцистием, сделал ему знак. Нотариус в ответ жестом позвал своих двух помощников. Те держались где-то позади с секретарями школы. Откашлялся и провозгласил:

— Мы собрались по просьбе бывшего офицера-легионера Суллы, наследника патриция Менезия и владельца школы «Желтые в зеленую полоску». Собрались, чтобы составить акт об освобождении согласно установленной форме... Также у нас имеются четыре свидетеля...

Два клерка сидели на земле, поджав ноги. На коленях дощечки для письма и в руке стиль для письма. Папиний начал диктовать:

— "Я, Папиний, нотариус предместья Субреат, в присутствии всадника Кассия Карвиния, гладиатора и римского гражданина Алсцистия, оружейного мастера Нептомириса, проживающего в городе Билбилисе Испанской провинции и приехавшего в Субреат по своим делам, и, наконец, Арпокраса, владельца домов свиданий в Субреате, составил по просьбе римского гражданина Суллы, офицера-легионера в отставке и единственного наследника недавно умершего патриция Менезия, настоящий акт, в соответствии с которым он освобождает раба... " — Нотариус прервался, обернулся к Сулле: — Какое имя раба?

— "Рабыню Металлу, возницу, британскую пленницу, принадлежавшую ранее патрицию Менезию, который завещал ее мне", — продиктовал в свою очередь бывший офицер-легионер.

Нотариус застыл с открытым ртом. Арпокрас едва оправился от изумления, охватившего его при виде галла, хозяйничавшего под крышей возницы, опять оцепенел. Все остальные — и слуги, и управляющий Сальвий — находились в еще большей растерянности. Освободить, когда кровь ее еще не высохла на кнуте...

— Так и писать — «Металлу-возницу»? Такова твоя воля? — спросил с недоверием нотариус.

— Так и писать. Она станет моей вольноотпущенницей. Я передаю ей права на владение школой «Желтые в зеленую полоску». Кроме того, два миллиона сестерциев, ее денежный капитал. Сначала составь акт об освобождении, а затем и документы на эти формы дарения.

— Хорошо, — сказал нотариус, который обрел свое хладнокровие. — Все сделаем без промедления... Я могу сказать, что был потревожен не зря, — добавил он.

* * *

Под актом подписались свидетели. Помощники нотариуса сделали несколько копий для своего архива и архива Суллы. Один экземпляр вложили в плетеный чехол. Нотариус взял чехол и обратился к хозяину дома:

— Желательно мне самому передать бумагу лично заинтересованной стороне в присутствии двух моих клерков. Ты не возражаешь?

— Делай как знаешь, — ответил Сулла. Затем управляющему: — Проводи нотариуса Папиния и сопровождающих его в покои Металлы.

— Она... — замялся управляющий, — болеет...

— Ничего страшного, — заметил Сулла. — То, что ей принесут, улучшит ее состояние.

Нотариус и его помощники последовали за Сальвием. Рабы-официанты провели свидетелей в маленькую столовую, где для них уже было готово угощение.

Арпокрас ненадолго задержался с Суллой в атрии.

— А ты не такой человек, как другие, — сказал он. — Она не хочет спать с тобой, ты забиваешь ее почти до смерти, как говорят об этом в городе, а потом преподносишь ей в подарок свободу да еще школу гладиаторов, которая стоит я не знаю сколько миллионов!

— Это не каприз. Я всего лишь исполняю желание Менезия, выраженное в завещании. Он поручил мне как можно лучше устроить судьбу своей любовницы. И сам обещал освободить ее. Я держу его слово. Многие мне говорили, и ты в том числе, что она не хотела смерти своего хозяина...

Сулла дружески взял руку Арпокраса. Он был ему очень симпатичен за непосредственность его чувств.

— И я никогда и не хотел спать с ней, — добавил он. — Я просто пошутил над тобой. Не сердись на меня! Хотел вызвать тебя на откровение и услышать твое мнение о ней. Пойми, что я не могу переспать с ней из уважения к Менезию...

Арпокрас огорчился:

— Очень жаль... Менезия больше нет, и этим ты не обидишь его.

— А меня самого... не обижу ли я себя?

— Может быть, — улыбнулся Арпокрас, — если ты из тех, кто думает о подобных вещах... Значит, не все потеряно! Время все расставит на свои места. И ты получишь от вольноотпущенницы то, что не смог потребовать от рабыни...

Появился нотариус со своими помощниками. И все вместе они направились к накрытому столу. Вино лилось рекой, мужчины громко разговаривали, слышались взрывы хохота. Сулла тихонько вышел и направился в комнату Металлы.

* * *

Всего одна масляная лампа стояла около кровати. Возница лежала на животе. Спина и низ тела были обвязаны повязками, пропитанными сильно пахнувшей мазью. Чехол с актом об освобождении лежал на кровати, рядом с ней. Пожилая рабыня, за столом, дежурила у больной. Сулла приблизился и тихо приказал ей ненадолго выйти. Она повиновалась. Сулла наклонился к молодой женщине. Лицо ее было красным, глаза закрыты, дышала она с трудом...

— Ты слышишь меня? — спросил он.

Вместо ответа, возница, повернув к нему голову, слегка приподняла веки.

— Послушай меня, — сказал он. — Я останусь в Риме до тех пор, пока не узнаю, кто погубил Менезия... — Он нагнулся, взял чехол с документом об освобождении и показал ей. — Что бы ты мне еще ни говорила, я не передумаю. Как здесь написано, так и будет. Теперь боги позаботятся о твоей судьбе. Только ответь мне: замешана ли ты каким-нибудь образом в смерти Менезия?

Он говорил тихо. Большая комната с черным полом и эбеновой стеной, раздвинутой на ночь, выглядела застывшей в тишине, которую только подчеркивал свет маленькой лампы.

После долгой паузы Металла, с закрытыми глазами, с трудом отрицательно покачала головой.

Сулла спрашивал себя: что лилось по лицу возницы — пот или слезы, — но не захотел наклоняться ниже, чтобы выяснить это, боясь, как бы она не усмотрела в этом движении проявление нежности или вожделения. Он выпрямился и вышел из комнаты.

Глава 15

Ретиарии Ашаики

Оставив улицы, освещенные лампами таверн и лупанариев, в которых до зари развлекались жители предместья, Сулла среди ночи ехал на лошади по дороге, ведущей в Рим. Иногда ветер доносил до него шум с Аппиевой дороги[56]. По ней беспрерывно ехали экипажи, ломовики, всадники и шли пешеходы. Ну а эта длинная дорога, проложенная вдоль высокой стены гладиаторской школы, была пустынной. Бывший офицер-легионер услышал позади топот приближающихся коней и подумал, не зря ли он стал возвращаться в Город без охраны.

Он обернулся и увидел трех всадников. Один держал горящий факел. В свете факела галл разглядел черных атлетов Ашаики, африканской возницы. Той, с которой так недоброжелательно сегодня утром на арене для тренировок обошлась Металла. Головы их больше не украшали красивые каски с плюмажем. За ними на лошадях ехали ретиарии[57] с трезубцами в руках и свернутыми сетками, закрепленными у лук седел. Они сопровождали цизий, легкую повозку, запряженную двумя лошадьми, которыми управлял стоя негр.

В одно мгновение они окружили Суллу, как будто они хотели отрезать ему путь к Аппиевой дороге. Однако величественные негритянские всадники смотрели на него доброжелательно. Один из тех, кто подъехал раньше других и явно командовал отрядом, обратился к нему с доброй улыбкой:

— Ave, господин Сулла! Мы счастливы встретить тебя, пока ты не покинул нашу деревню...

У Суллы был с собой только короткий меч, закрепленный на седле. Всадников было семеро.

— Мы знали, что ты захочешь справиться о здоровье нашей хозяйки Ашаики, перед тем как вернуться во дворец. И чтобы ты не заблудился по дороге, поехали за тобой. Мы проводим прямо к ней...

— Тронут вашей заботой, — сказал галл. — Но если вы мне скажете, как себя чувствует Ашаика, то я не буду беспокоить ее в столь поздний час...

— Она чувствует себя хорошо. Хотя сломанная рука у нее еще болит. Ей нужно полежать некоторое время из-за полученных сегодня утром ранений.

— Передай мои сочувствия и скажи, что я сурово наказал Металлу за то, что она сделала сегодня утром вопреки существующим правилам и контрактам.

— Мы знаем, господин Сулла. Слух об этом уже дошел до нас.

— Так я возместил вашей хозяйке физический и моральный ущерб. Позвольте мне продолжить путь. Завтра днем я обязательно должен быть в Городе...

Негр огорченно покачал головой.

— Прости меня, господин Сулла, — сказал он, — но мы не можем отпустить тебя. Мы специально караулим тебя у школы Металлы. Наша хозяйка строго приказала привезти тебя к ней. А раб может только повиноваться.

Сулла подумал, не пустить ли вскачь лошадь и не прорваться ли сквозь строй. Сегодня утром он сам выбрал этого коня, имея в виду именно такие случаи. Да и конь был резвым. Негры не осмелятся его сбить. Сможет ли он домчаться до оживленной Аппиевой дороги раньше их?

— А почему, — спросил галл, — твоя хозяйка так хочет встретиться со мной прямо сегодня вечером?

— Она сказала: «Ждите Суллу. Если он выйдет из школы, значит, не остался у Металлы. Тогда передайте, что я прошу его в свою кровать». Сможешь ли ты унизить нашу хозяйку, отказавшись от ее приглашения? Я не могу в это поверить...

— Боюсь, к несчастью, так и будет, — сказал галл.

После этих слов поднял на дыбы лошадь и направил на своего собеседника, чтобы тот освободил ему дорогу. Однако черный жеребец не привык уступать (ему не впервой было сражаться за кобылу и отбиваться передними копытами и зубами). Он тоже встал на дыбы, ударил копытами, гневно заржал и укусил противника. Оба всадника вылетели из седла, а ретиарии, которые следили за Суллой с самого начала поединка, поспешно набросили на него сети. Галл выхватил свой меч, но не успевал им резать все новые и новые сети. И вот ретиарии, соскочившие с коней, покатили галла по земле, как рыбаки пойманного дельфина. Они подхватили его, беспомощного, и быстро отнесли в цизий. Вскочили в седла и помчались галопом, уводя лошадь Суллы под уздцы.

Бешеным галопом промчались по пустынным улицам, пока Сулла не услышал, как две створки ворот закрылись за ними.

Негры соскочили с коней, веревкой обвязали ноги пленника, все еще завернутого в сети, и понесли через сад и двор, там и сям освещенный зажженными факелами. Наконец его внесли в патио, прилегавший к зданию внушительных размеров. Центр его занимал бассейн из керамической плитки и явно предназначенный для купаний. Он наполнялся водой, вытекающей из пасти бронзового льва. Негры ушли. Сулла услышал шум закрывающейся решетки. Итак, он пленник. Потом до его ушей донесся детский или девичий смех. Бледная луна едва освещала патио. Сулла повернул голову на голоса, увидел свет масляных ламп, скользящих в отполированных колоннах. Вновь послышался смех и топот босых ног. Пять масляных ламп приблизились, и он увидел пять молодых и совершенно черных девушек, не имевших другой одежды, кроме ожерелья из мелких белых ракушек на поясе. Ожерелье перепонкой спускалось вниз до пупка и поднималось сзади, проходя между ягодицами. Груди их имели форму груш, белые зубы сверкали в полумраке, стоило им только рассмеяться или заговорить. Языка девушек Сулла совершенно не понимал. Головы украшали сложные прически из тонких завитых косичек, украшенных теми же ракушками, что и ожерелье на теле. Они поставили лампы на плитки пола и начали распутывать веревки на ногах Суллы.

Галл не оказывал никакого сопротивления. Оказаться в руках Ашаики было наименьшей опасностью, которая только могла его подстерегать во время поисков убийцы Менезия.

Молодые девушки раздели его. Он сел на край бассейна, и они принялись намыливать ему все тело. Потом заставили его лечь, принялись растирать спину сухими мочалками. Такие мочалки изготавливали из некоторых сортов сушеных тыкв, оставляя лишь волокнистую часть. Затем они перевернули его на спину. А когда одна из них занялась его членом, то все громко рассмеялись и неожиданно столкнули в бассейн, куда бросились сами.

Потом две девушки взяли пленника за руки и подвели к мраморным ступеням бассейна.

Они суетились около него, брызгали ароматизированной водой, присыпали тальком. Затем нарядили в ночную сорочку из шелковой ткани и повели в глубь патио, освещая путь масляными лампами. Так он попал в длинный коридор, стены которого были обшиты панелями из отполированной до зеркального блеска меди.

Шествие углубилось по коридору, и в каждой зеркальной панели отражалась группа: коренастый галл в рубахе и совершенно нагие голые девушки, будто молодые демоны. Коридор вывел их в большую комнату. Посередине стояла белая кровать, вся из слоновой кости. На кровати, опираясь на подушки, возлежала Ашаика в набедренной повязке, прикрывающей лишь низ живота и верхнюю часть бедер. Рука молодой женщины была в гипсе, все же остальное было безупречно и вызывало восхищение: будь то груди, раскрашенные в боевые цвета, которые Сулла отметил еще утром, или плоский живот и безупречные ноги.

— А, Сулла! — пропела Ашаика своим мелодичным голосом. — Я очень боялась, что ты отправишься в Рим с охраной. Благодарение богам, ты оказался человеком презирающим опасности! И мне удалось заполучить тебя на этот вечер. Прошу, проходи и садись рядом со мной поближе...

Молодые девушки не дали галлу времени опомниться, подхватили обе руки и подвели к кровати своей госпожи.

— Посмотри, что твоя британка со мной сделала, — продолжала она. — Пройдет месяц, не раньше, прежде чем я смогу управлять лошадьми.

Она взяла руку Суллы своей здоровой рукой. Галл заметил, что и рука ее была так же красива.

— Ты должен мне все возместить, не так ли? — Рассмеялась. Потом сказала серьезнее: — Я так счастлива. Ты здесь... Всю неделю только и слышала разговоры о тебе. И все, что ни говорили плохого, убеждало меня, что ты хороший человек... А таким женщинам, как я, не часто в жизни встречаются хорошие люди. И я захотела во что бы то ни стало встретиться с тобой... и преподнести тебе то, что я...

Она откинула набедренную повязку, обнажив черное руно волос. Сулла попытался возразить, но она закрыла ему рот своей здоровой рукой. Он промолчал, а она привлекла его к себе за шею.

Сулла увидел, что в комнате осталась лишь одна из пяти молодых девушек. Она подошла к кровати и помогла Сулле снять белую ночную рубашку. Потом, когда Ашаика прильнула своими губами к губам галла, молодая девушка принялась ласкать ее.

* * *

Сулла проспал несколько часов. Проснувшись, обнаружил возле себя Ашаику. Молодая девушка, которая помогла ему любить карфагенянку, спала на животе, крестообразно раскинув руки, на ковре у изножья кровати из слоновой кости. Галл приподнялся, опираясь на локоть, разбудив тем самым Ашаику. Она открыла глаза.

— Не хочешь больше спать? — спросила она тихим голосом.

— Не сейчас, — ответил он.

— Ну, тогда поговорим, — улыбнулась она.

— Но мне нечего сказать... Пожалуй, кроме того, что я не сержусь на тебя за мое похищение. Ты воспользовалась силой своих ретиариев, чтобы положить в эту кровать...

— Я удовлетворена твоим заявлением, — рассмеялась она, прижимаясь к нему. — Но нам еще нужно поговорить. Я желала увидеться не только потому, что вбила себе в голову заняться с тобой любовью. Я придаю большое значение тому, что произошло между нами на этой кровати. Есть нечто более важное... Уезжай, и без промедления, из Рима. Откажись от задуманного, если ты не хочешь умереть или хуже того.

Сулла посмотрел на нее. Она выдержала его взгляд.

— Не ты первая мне это советуешь, — ответил он.

— Кто еще? — спросила она.

— Префект ночных стражей, сам Кассий Лонгин.

— И тебе недостаточно?

— Нет, как видишь, раз тебе приходится мне это повторять. Тогда скажи мне... Предупреждение исходит от тех же людей, что воспользовались услугами префекта ночных стражей? Конечно, слышать это из твоих уст гораздо приятнее, чем от Кассия Лонгина. У него такой омерзительный рот, какой только можно себе вообразить...

— Послушай! — сказала она. — У меня подписанный контракт с Лацертием на игры. Он приезжал ко мне в Карфаген, вот почему я в Риме с моими людьми и лошадьми и не подозревала, что происходило вокруг него и Менезия. Лишь только знала, что он был владельцем той Металлы, с которой мне предстояло биться... Я — свободная женщина, в отличие от унаследованной тобой рабыни. И я ничего не должна Лацертию, кроме того, что записано в контракте. Лацертий заплатил мне огромную сумму. Ведь я одна могу помериться силой с твоей возницей. И мне хотелось выступить на арене столицы империи в день открытия амфитеатра Колизея. И убью Металлу на самой большой и красивой арене, которая когда-либо существовала, а потом вернусь в Карфаген и больше биться ни с кем не буду... А в остальном, как, например, сегодня вечером, есть желание, и я говорю... А желание есть, и очень большое, как ты мог заметить, — улыбаясь, закончила она.

Сулла задумался на какое-то время, затем спросил:

— А почему ты так уверена, что убьешь Металлу?

— Неподалеку от Карфагена, один день езды на лошади, находится лес. В нем живет человек, долгие годы бывший любовником моей матери, и предсказывает будущее. Он всегда беспокоился обо мне, хотя я не его дочь. Я всегда знала наперед, что меня ожидает. Перед тем как подписать контракт Лацертия, я поехала к нему, и он сказал мне, что я убью свою римскую соперницу и вернусь живой и невредимой...

Сулла подумал о Металле, которая лежала в горячке после наказания кнутом, и ничего не сказал.

— Предупреждал меня о том, что встречу человека и он всколыхнет мою душу. И мое сердце забилось... Я хочу спасти тебя. Люди Лацертия так заняты своими махинациями и кознями, что часто высказываются при мне, как будто я дурочка, годная только для выступлений на арене. И мои люди также общаются с челядью Лацертия, а потом докладывают мне. Вот я и в курсе, что они хотят тебя убить. Не важно, как это случится, но это произойдет, и раньше, чем завершится эта неделя, как мне сказали... Больше ничего тебе не скажу... Поэтому прошу, не выходи отсюда до завтрашнего утра и позволь увезти к себе в Карфаген. Никто ничего не узнает, там и дождешься меня. У меня все устроено так же, как и здесь. Большой дом, сады и девушки... — Ашаика указала здоровой рукой на ковер, где спала ее нагая служанка. — Они скрасят твое ожидание. Я знаю про твою ферму в Галлии. У меня у самой много поместий в Африке, и ты займешься ими, если тебе это нравится. Там тоже растет зерно и много солнца зимой. Не то что в твоей стране! — Она прервалась на некоторое время, а потом добавила: — И я буду любить тебя.

Сулла по-прежнему хранил молчание.

— Я буду любить тебя, потому что хочу жить и не ищу больше смерти.

Она ждала от Суллы ответа.

— А твой лесной прорицатель, — спросил тот с иронией, — не сказал тебе, будет ли тебя тоже любить тот человек, которого полюбишь в Риме ты?

— Нет! — ответила она, силясь улыбнуться.

— И не любопытно было его расспросить? — улыбнулся он в свою очередь.

— Тоже нет! И представь себе, не хочу знать. Люблю мечтать до последнего момента...

Сулла взял ее за руку.

— Ты красива и благородна. Меня тронула твоя забота. Но я должен закончить то, что начал. Не сердись. Ты сама долгие годы рисковала своей жизнью. Ведь никто не принуждал тебя. Ты могла бы и не подписывать контракт с Лацертием. Что до меня, я обязан исполнить предсмертную волю Менезия. После, как и ты, я остановлюсь.

Она не позволила ему убрать руку со своей руки и снова притянула его к себе.

Глава 16

Любитель молоденьких мальчиков

Сулла смешался с потоком людей, направлявшихся в Рим по Аппиевой дороге. Все время спрашивал себя, не правду ли говорила прекрасная Ашаика. Или все-таки действовала она по указанию Лацертия. Префект ночных стражей на свой манер, но первым посоветовал ему покинуть город. Даже попытался покончить с галлом там, в «Двух жаворонках».

Но завещание Менезия, оглашенное несколько дней спустя, все изменило. И самым совершенным образом — превратив Суллу в наследника Менезия. Теперь же убийство бывшего офицера-легионера, который к тому же поклялся найти отравителей патриция, вызвало бы невиданный скандал. Итак, пришлось интриговать вокруг Тита Цезаря, этого императора, не желавшего больше крови у своего трона, когда тот поинтересовался, что же случилось с кандидатом на пост трибуна незадолго до выборов. И второй труп — это было бы уже слишком.

Его недоброжелатели должны были учитывать все обстоятельства. Если предупреждение карфагенянки исходило от них, то они ясно давали ему понять: вот тебе декада, отказывайся от мести и уезжай прочь. Значит, у Суллы было всего десять дней на то, чтобы разведать дорогу к убийцам Менезия. Тот несчастный, которого он бросил в ларь для зерна в конюшне «Двух жаворонков», назвал имя сутенера Ихтиоса. Он принимал участие в отравлении Менезия. И нужно начинать с самого Ихтиоса, и сегодня же вечером.

Галл вскоре добрался до одной из промежуточных станций, которые были расположены на всех римских дорогах в пределах империи: там путешественники могли найти все необходимое. Эта же, находившаяся неподалеку от столицы, на Аппиевой дороге, имела исключительное значение. Многочисленные харчевни и более или менее шикарные рестораны, магазины и ларьки располагались вокруг главного корпуса и конюшен. В стойлах содержались лошади императорской почты, предоставляемые для тех путешественников, у которых на руках были документы от администрации дворца. Другие конюшни принадлежали частным владельцам. Тут внаем сдавали лошадей, мулов, повозки и конечно же тяжелые карпентумы для дальних путешествий. Во время еды люди могли и поспать, а путешествие могло продолжаться дни и ночи напролет. Массажисты и массажистки поджидали вновь прибывавших возле конюшен, подхватывали лошадей под уздцы, не ожидая, пока ездоки сойдут на землю. Предлагали пройти в баню, где с них снимут грязь, вымоют и надушат за два сестерция (когда речь шла о благоустроенном заведении). Само собой разумеется, в эту сумму входило и удовлетворение сексуальных потребностей, которые могли возникнуть во время путешествия в одиночку или от перенапряжения долгого пути.

Сулла вежливо отклонил предложения молодой девушки и эфеба[58], которые схватились одна за поводья, а другой за ноги, чтобы помочь сойти на землю. Оба рассмеялись, когда Сулла им сказал, что этой ночью и утром получил все сполна. Затем галл отдал свою лошадь конюшенному, получил взамен номерок, который тут же засунул в карман, где лежали веточки калины. Он направился к четырехэтажному трактиру внушительных размеров. На террасе располагался ресторан, а от солнца посетителей закрывали укрепленные наверху соломенные маты. Оттуда можно было наблюдать за всеми, кто прибывал и уезжал, несмотря на самое пекло в середине дня. Один из слуг принес галлу свежей воды, шербет и список блюд, четко выписанных на тонкой деревянной дощечке. Сулла заказал обед и принялся разглядывать людей, толпящихся перед трактиром и около станций. Многие сидели на своем багаже, и среди них он пытался угадать, кто мог следить за ним. Что было вполне возможным, если Ашаика действовала в соответствии с указаниями тех, кто заплатил ей за будущие бои на арене. Вначале галл отвергал саму мысль, вспомнив, как мила и искренна была с ним всю ночь карфагенянка. Но не зря правило гласило, что надо остерегаться всех и вся. И вполне вероятно, обольщение на кровати из слоновой кости тоже могло быть своеобразным оружием в той борьбе, в которую он вступил после смерти Менезия.

Следили за ним или нет, галл решил как можно скорее исчезнуть, и в любом случае еще до въезда в Рим. И трактир с многочисленными входами и выходами из здания был исключительно удобен для подобного замысла.

В момент своих размышлений Сулла заметил на подходе к станции небольшую группу людей. Некоторые ехали в Рим на лошади, другие шли пешком, спереди и сзади большой повозки военного образца, запряженной двумя лошадьми, — ее вид был ему знаком. По походке людей, их одежде, цвету багажа (такой цвет был в ходу в армии) бывший офицер узнал в них легионеров в отставке.

Судя по всему, им пришлось идти всю ночь, дабы избежать палящего дневного солнца. И скорее всего, они остановятся на отдых, разобьют вокруг своей повозки бивуак, накупят провизии и поспят. Сверху взгляд Суллы охватывал всю эспланаду и задний двор. Он надеялся, что легионеры ввезут свою повозку и лошадей туда, под тень здания и сосен. Там же находились отхожие места и фонтан, где можно было попоить коней.

Сулла не ошибся. Когда он встал из-за стола и подошел к краю террасы, выходившей во двор, то увидел, как ветераны действительно поставили свою повозку около стены трактира, прямо под ним. Некоторые уже расстилали на земле камышовые циновки, собираясь расположиться на них, другие занимались лошадьми — поили их, а один направлялся к отхожему месту. Сулла с большим удовлетворением отметил, что большинство из них явно были галлами. Затем он направился к служебной лестнице. Вниз и вверх по ней шастали рабы. Встретив одного из слуг, спросил его, как пройти в отхожее место. Слуга ответил, что ему нужна или выйти из передней двери трактира и обогнуть здание, или же пройти через кухню во двор. Сулла решил воспользоваться кухней, что больше отвечало его замыслу. Перекинувшись несколькими фразами с поварами, которые колдовали над плитами на древесном угле, он спустился по трем ступенькам и далее на улицу. В нужнике, довольно просторном, он поискал глазами ветерана, которого заметил с высоты террасы. Тот сидел немного в стороне от входа на одной из дырок, проделанной в скамеечке из полированного дерева, с задранной туникой, обнажив мускулистые икры и волосатые ноги, которыми, без сомнения, отмахал тысячи миль за императорской славой.

Сулла прошел прямо к бывшему легионеру и тоже задрал тунику, снял штаны и сел рядом с ним, хотя вокруг было много свободных мест. Ему нужно действовать как можно быстрее, потому что другой мог с минуты на минуту подняться, покончив со своими делами. Бывший офицер-легионер тут же решил заговорить на галльском языке.

— Что, демобилизовался? — доброжелательно бросил он.

Военного вначале встревожило поведение вошедшего: в отхожих местах часто предлагали гомосексуальные контакты. Затем, подумав, решил, что земляк хочет всего лишь немного поболтать.

— Да, — ответил он. — Все в порядке и у нас, и там, откуда мы пришли...

— А откуда вы? — спросил Сулла и вместе с вопросом выпустил ветры, что неопровержимо доказывало его право находиться на этом сиденье.

— В Африке, на юге. Пожарче, чем здесь!

— Никогда там не служил, — скромно сказал Сулла, дав понять, что тоже был в армии.

— А, так ты тоже... — заметил тот и поглядел на Суллу, пытаясь понять, с кем имеет дело.

— Да, — сказал Сулла. — Пятнадцать лет. В более холодных краях, понимаешь... Германия, Бретань, Батавия... А куда направляетесь?

— Нам дают земли на Рейне, вот и хотим там обустроиться все вместе. Мы давно знаем друг друга.

— Хорошее дело, — одобрил Сулла.

— Ну а ты где живешь?

— Около Вьенны. В восьми милях до Вьенны, на маленькой дороге, которая ведет в Лугдунум. Не на Клавдиевой дороге, большой, а на соседней. Если будете проезжать мимо, то я напишу своим рабам словечко. Спросите ферму Суллы. Рабы вас встретят, отдохнете. А я еще некоторое время задержусь здесь...

— Ферма Суллы, — повторил ветеран. — Конечно, нам придется подниматься по долине Роны. Право, не просто проезжать чужими краями, когда никого там не знаешь. А кроме тебя, живут ли на ферме другие легионеры?

— Нет. Только военные пленники. Персы. Но с тех пор как они у меня, выучили галльский и довольны своей жизнью... — Сулла выхватил одну из губок на тростниковой ручке. Ими вытирали анальное отверстие. Для удобства их клали в желобок с проточной водой, который проходил между ногами посетителей и сиденьем. Теперь о деле, иначе его сосед не замедлит проделать то же самое и уйдет отсюда. — Между нами, ветеранами. В данный момент я нахожусь в несколько затруднительном положении. Ты и твои приятели могли бы мне помочь, если, конечно, вы хотите заработать немного денег.

Другой тоже взял губку и поднялся, чтобы ему удобнее было провести ею между ягодицами. Вопросительно посмотрел на Суллу.

— Деньги, — повторил он, — в них всегда есть нужда. К тому же и услужить тебе...

— Сколько вам дали?

— Двадцать тысяч сестерциев каждому, кроме того, еще и землю...

— Неплохо, — сказал Сулла.

— Да, но нужно все просчитать. Одна корова, такая, как у тебя, сколько сейчас стоит?

— Ну, хорошая корова стоит две тысячи сестерциев.

— Вот видишь! — сказал будущий колонист.

Оба уже стояли и оправляли одежду, положив губки на тростник обратно в желоб, чтобы и следующие могли ими воспользоваться.

— А какая нужда в нас? — спросил ветеран. Наконец он понял, почему его нынешний сосед по отхожему месту сразу, как вошел, направился именно к нему.

— Так вот, — начал объяснять Сулла. — В Риме много опасных личностей, и среди них те, кто хочет доставить мне неприятности. Они сейчас идут за мной по пятам. Мне нужно вернуться в город незамеченным. Вы спрячете меня в своей повозке. Дадите мне свою одежду, колпак и все прочее. Принесите сюда, я переоденусь... — Сулла вынул из кармана деревянный номерок, который получил в обмен на свою лошадь. — Оставь одного из своих приятелей в трактире. Пусть заплатит по моему счету в ресторане — там, наверху. Я заказал блюда. А завтра утром возьмет мою лошадь и поедет в Рим. Кто-нибудь среди вас знает хоть немного город?

— Есть один. Он прожил здесь два года, когда служил в преторианской гвардии[59].

Сулла вытащил из кармана несколько монет в сто сестерциев и отсчитал две.

— Отдай ему. Он доедет до дворца Менезия. Напротив дворца постоялый двор «Два жаворонка» с конюшней. Пусть там и подождет. Я пошлю за ним вечером, и мы встретимся все вместе у меня...

— У тебя дом в Городе?

— Да, — сказал бывший офицер-легионер. — И конюшня. Вы сможете поставить свою повозку, распрячь коней и, если захотите, отдохнуть несколько дней.

Ветеран посмотрел на монеты в сто сестерциев.

— И только за то, чтобы один из нас довел твоего коня до Рима, в часе езды отсюда?

— Да, — сказал Сулла. — И тысячу сестерциев по приезде, когда прибудем в повозке на место.

— Тысячу... — оценил тот. — Щедро платишь за поездку в Рим, куда нам надо попасть в любом случае...

— Вас ведь семеро, да? Каждый получит свою долю — за то, что я прошу вас продолжить путь прямо сейчас, не дожидаясь ночи, по жаре... Итак, пришли мне одежду и предупреди остальных, пусть подготовятся к отъезду. Запрягайте лошадей...

— Договорились!

Отрапортовал он по-военному. Сулла осознал, что малый инстинктивно подчиняется ему, как главному. Сулла так же отдавал приказания более десятка лет и заслужил свои воинские звания на полях сражений. И вот между легионером и офицером после минутного знакомства сразу установились правильные отношения.

Ветеран собирался уже выйти, но Сулла задержал его.

— Подожди! — сказал он, пользуясь представленным случаем. — Мне нужно четыре решительных человека на эту ночь для одного дела. Знай, что я заплачу за это много, гораздо больше.

На сей раз тот заколебался:

— Что-то... незаконное?

— Послушай! — сказал Сулла, беря его за руку. — Тебе известно, в Риме много убивают. По заказу одного мерзавца убили моего друга, тоже офицера, мы служили в одном легионе. Я поклялся найти подлеца. И нашел его. Пришло время расплаты... Мой друг был богат. Он оставил мне наследство. Даю двадцать тысяч сестерциев тем, кто поможет мне сегодня вечером расправиться с этим гадом. Я знаю, где он живет. Он нанимает маленьких мальчиков, сутенер... Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Ветеран подумал. Но голос и взгляд Суллы уже убедили его.

— Договорились, — сказал ветеран. — Я поговорю с остальными.

— Кто среди вас старший? — спросил галл.

— Я старший по чину.

— Как твое имя?

— Котий. Меня зовут Котий Праща...

— А почему? Ты умеешь пользоваться пращой?

— Я провел два года с балеарскими пращниками в Испании и научился от них... Правда, теперь, — добавил он, — я не часто ею пользуюсь...

— Как знать, — сказал Сулла.

* * *

Легионеры остановили повозку на земляной площадке перед Аппиевыми воротами среди сотен других нагруженных телег. Все ожидали вечернего часа, когда разрешался въезд в город. Тресвирии следили за порядком, выстраивали повозки и ломовики друг за другом, чтобы избежать потасовок. Таковые обязательно случались, если возничие и конюхи были предоставлены сами себе.

Сулла выбрался из повозки, где прятался среди багажа ветеранов. На нем был не очень чистый колпак и обмундирование бывшего легионера. Так армия одевала выходящих в отставку. Котий подошел к нему с тремя приятелями:

— Сегодня вечером мы в твоем распоряжении.

Сулла с удовлетворением отметил их военную выправку и добровольное участие в ночной вылазке. «Солдаты везде одинаковы, — подумал галл. — Хоть и говорят, что им опротивели опасность, армия, обязаловка, но при одном сигнале трубы они готовы отправиться, даже не зная куда».

— Войдем в город впятером, — приказал он. — Оставшиеся доберутся сами до постоялого двора «Два жаворонка», о котором я недавно говорил. Оставят повозку во дворе и скажут трактирщику Состию, что действуют по приказанию Суллы. Попросят приютить их в конюшне до завтра. Состий не откажет, а я утром кого-нибудь пошлю за ними.

Сулла перекинул на плечо палку с узлом на конце. Такие же узлы несли Котий и его товарищи. Прошел вместе с ними через Аппиевы ворота. Никто из них не был в Риме. Ошеломленные этим спектаклем, они не произносили ни слова. Сулла довел их до конторы нотариуса, затем разными улочками они вышли на ту, где находилось заведение мастера по парикам Сертия, сына Либио. Сулла ввел своих спутников в сад за зданием. За ними, протестуя, бежала одна из молодых девушек, в обязанности которой входило встречать клиентов у входа.

— Вам нельзя сюда! — кричала она, глядя с отвращением на грубые одежды и узлы. — Это частный сад!

Сулла повернулся к ней.

— Твой хозяин Сертий дома? — строго спросил он. — Скажи ему, что самый знаменитый галл Рима хочет его видеть. Моих людей оставь в покое и попридержи язык.

— А, господин Сулла! — пробормотала она. — Он наверху, идите за мной...

По пятам за ее красивыми ногами Сулла поднялся по ступенькам. Следуя обычной процедуре, его провели в один из маленьких салонов, куда спустя несколько минут вошел Сертий.

— Эй, Сулла! — вскричал тот. — В этот раз обошлись без меня...

— Да, но сегодня вечером ты должен постараться. Представь меня стариком, лет шестидесяти, неравнодушным к мальчикам...

Сертий засмеялся:

— Эдакую старую тетку, расфуфыренную, с множеством колец и крашеными волосами?

— Точно.

— Это раз плюнуть, — продолжил парикмахер. — Я сделаю вам накладную задницу и разодену в сандалии с дешевыми пряжками. Ведь вам нужна карикатурная фигура.

— Мне нужно другое.

— Вы же знаете, господин Сулла, я готов на все, чтобы услужить вам.

— Благодарю тебя. Не забудь про носилки, эдакие дешевые и вычурные, в которых поедет мой персонаж.

— Сейчас же пошлю за такими к одному. Он дает их внаем. И носильщики нужны?

— Нет, — сказал Сулла. — Уже есть. Они ждут во дворе.

— Понимаю, — сказал Сертий с улыбкой. — А еще?

На этот раз Сулла заговорил тише:

— Еще мне нужен яд. Яд мгновенного действия.

Сертий замолчал. Он начал уже причесывать волосы Суллы, раздумывая, какой парик выбрать из своей коллекции, единственной в своем роде в Риме. И вдруг замер с расческой в руке. Поймал взгляд Суллы в зеркале напротив. Сулла выдержал его взгляд.

— Невозможно? — спросил наследник Менезия.

— Да нет, — ответил тот с сомнением.

— Так ты сможешь быстро достать его, как и носилки?

— Смогу, — сказал парикмахер. — Только он гораздо дороже стоит, чем носилки.

— Догадываюсь... Моя месть не имеет цены. Ты знаешь, я решился на все и накажу тех, кто погубил Менезия... Я заплачу столько, сколько нужно.

Сертий продолжал причесывать своего клиента, рассматривая в зеркале его лицо.

— Господин, — сказал он, — я не прошу никаких объяснений. Вы меня попросили. Я достану. — И, немного помолчав, парикмахер продолжил: — Я знаю, что вы человек, вы не используете такую вещь во зло...

Глава 17

У сутенера

Сулла остановил носилки на углу улицы. Котий подошел к дверце. Он сам и три его товарища были одеты в сиреневые, достаточно смешные ливреи. Сертий выбрал среди своего хламья костюмы, оставшиеся от театральной комической пьесы, в которой главный герой недавно разбогател и выставлял напоказ свое богатство.

— Видишь, в глубине улицы, — сказал Сулла, — хорошо освещенное здание с двумя красными фонарями на втором этаже? Там и живет сутенер Ихтиос. Пойди и осмотри дом. Узнай, есть ли двор позади, и расспроси, где сейчас находится сам Ихтиос. Скажешь, что твой хозяин Вестиний, любитель молодых юношей, хочет его видеть. Ты пришел заранее, чтобы предупредить о моем приезде.

Котий пошел в направлении дома. Носилки — а в них был Сулла в своем двусмысленном наряде — поставили вдоль стены, в полумрак. Два носильщика отдыхали, опершись спинами о стену. Третий, в роли сменного носильщика и одновременно лакея, держал в руке дубинку, похожую на ту, которой был вооружен Котий. Такую же носили рабы, когда сопровождали своих хозяев по улицам Рима, чтобы защищать их от воров-карманников и проходимцев.

Минут десять спустя из здания, принадлежавшего Ихтиосу, вышел ветеран. С ним, как казалось, молоденький мальчик. Это действительно был разодетый мальчик, с подведенными глазами и прекрасными кудрявыми черными волосами. Они подошли к носилкам. Котий сказал ему немного подождать сзади, а сам приблизился к дверце.

— Два окна второго этажа выходят в узкий переулок, — сказал он. — Сзади ни двора, ни сада. Об остальном вы расспросите мальчика, которого я взял на ночь.

Ветеран исчез. Сулла поманил рукой мальчика. Тот подошел к дверце.

— О! Какой красивый мальчик! — жеманясь, сказал галл в парике. — Иди садись рядом со мной, мой красавчик...

Глаза маленькой жертвы на секунду отразили отчаяние при попытке улыбнуться.

— Прекрасные зубы! — воскликнул Сулла смешным голосом, схватил руку эфеба и положил на свое бедро.

Котий закрыл дверцу и отошел в сторону.

— Скажи мне, малыш, сколько тебе дает Ихтиос, когда ты отправляешься вот так с кем-то на ночь?

— Он дает мне каждый раз три асса.

— Скажи-ка — немного!

Малыш запротестовал, защищая свое положение и того, кто во всяком случае спас его от нищеты улицы.

— Да, но нас кормят и одевают, — объяснил он.

— Вот как, — согласился Сулла. — И как съедобно то, что вам дают?

Мальчик рассмеялся.

— Не всегда! — бросил он. — Но иногда бывает и вкусно.

— А как Ихтиос обращается с тобой и другими?

Малыш по-новому посмотрел на старого педераста, который задавал ему такие вопросы:

— Почему вы меня спрашиваете? Вы что, заодно с ночными стражниками?

— Нет, совсем нет, — сказал Сулла. — Просто ты мне нравишься. Это естественно! Ну, Ихтиос хорошо обращается с тобой?

— Он три раза наказывал меня кнутом, вот и все.

— А почему?

Тот покачал головой. Сулла не стал настаивать на своем" вопросе.

— Послушай меня, — вновь заговорил галл. — Я подарю тебе пятьдесят сестерциев сегодня вечером. Не возражаешь?

— Конечно, — сказал малыш, преодолевая свое беспокойство.

Что попросит старый дурак от него за такую сумму?

— Скажи мне, что сейчас поделывает Ихтиос?

— Он наверху. У него комната на втором этаже. Принимает людей и может поспать.

— А вас заставляет подниматься к нему наверх и спать с ним?

— Не часто, — сказал мальчик. — У него есть женщина, и он живет у нее, на другой улице, рядом. Внизу — два типа. Они занимаются нами и принимают клиентов.

Сулла сунул руку в карман и достал несколько монет по десять сестерциев. Отсчитал таких пять.

— Ты останешься со мной на ночь?

— Да, — сказал мальчик. — Но я должен вернуться завтра в одиннадцатом часу, обязательно...

— А если сейчас я тебя отпущу, у тебя есть где провести ночь, не возвращаясь к Ихтиосу?

Мальчик широко открыл глаза и посмотрел на монеты в руке Суллы.

— Вы... Вы не хотите, чтобы я остался с вами?

Сулла почувствовал его обеспокоенность тем, что он не понравился, и теми последствиями, которые могли его ожидать.

— Не в этот вечер, — сказал он.

Пальцы мальчика забрались под одежду и добрались до члена Суллы.

— Я могу вас сейчас пососать, — сказал он вполголоса и, открыв рот, показал свой язык.

— Ты очень мил, — ответил ему Сулла, — и я уверен, что ты все делаешь очень хорошо. Но у меня дела. Я вернусь в другой раз.

— Если узнают, что я вам ничего не сделал, меня побьют кнутом, — возразил малыш.

— Если ты ничего не скажешь, то никто ничего не узнает, — ответил Сулла. — Но ты мне не ответил. Где ты проведешь ночь?

— У меня друг, работает в ресторане. Обслуживает посетителей. Пойду помогу ему, а потом посплю с ним в его комнате.

— Так и сделай, — сказал Сулла. — И добавил, кладя серебро ему в руку: — Иди и никому ничего не рассказывай.

Сулла позвал жестом Котия, который открыл дверцу носилок. Мальчик пошел прочь, ускоряя шаг.

— Купи длинную веревку на той улице, что мы недавно проходили, где было полно лавок. Принесешь в носилки, а носилки доставите в переулок, в тот, куда выходят два окна второго этажа. Я поднимусь к Ихтиосу.

Котий вскоре ушел. Носильщики взялись за ручки носилок и поднесли их к входу в дом сутенера. Ветеран, выполнявший роль лакея с дубинкой, открыл дверцу носилок, церемонно склонился и помог старому педерасту, опиравшемуся на цветную палку, выбраться из них.

Дом Ихтиоса был обставлен длинными, тщательно отделанными деревянными скамьями с большим количеством подушек. На них сидела добрая дюжина маленьких мальчиков с хорошо уложенными волосами, накрашенными лицами, одетых в модную одежду разных цветов. Блестевшая от воска лестница, несомненно, вела на второй этаж.

Двое, на вид лет тридцати, сидели на табуретах, поджидали клиентуру. Видимо, о них и говорил малыш — эдакие упитанные и изнеженные пастухи, охранявшие стадо женообразных мальчиков.

Один из них поднялся при виде богатого любителя, о приходе которого сообщил Котий, и стал кланяться:

— Входите, господин, входите, садитесь с нами и познакомьтесь с нашими милыми молодыми людьми...

— Ах, какие все миленькие! — сказал Сулла с улыбкой. Лицо в макияже сморщилось в гримасу. — Великие боги! Ах молодость, ах свежесть!

Он прошел на середину комнаты и стал гладить руку эфеба лет четырнадцати. Потом он повернулся к своднику:

— Вам сказали, что я хочу встретиться лично с Ихтиосом?

— Да, господин, — поторопился ответить толстяк. — Сейчас же схожу за ним наверх...

— Пожалуйста, — сказал Сулла, — не проси его спуститься! Мне нужно пошептаться с ним. Я предпочитаю встретиться с ним с глазу на глаз. Покажи мне дорогу...

— Следуйте за мной, господин Вестиний. Мы уже сообщили ему о вашем приходе, сразу, как только ваш раб предупредил нас.

Сулла поднялся за ним на площадку. Тот постучал в дверь. Ихтиос пригласил их войти. Толстяк объявил о приходе Вестиния.

— Входи, Вестиний, входи! — сказал сутенер, почтительно поднимаясь навстречу.

Греческие сутенеры главенствовали в своей профессии. А сама Греция представляла собой неистощимый источник, поставляя Риму детей обоего пола для занятий проституцией.

— Чем я могу тебе услужить? — спросил он, как только его посетитель уселся в одно из двух кресел с сиденьями из слоновой кости перед его бюро. — Видел ли ты наших молодых людей — там, внизу? Нет ли среди них того, кто тебе понравился? Если ты ищешь чего-то особенного, то я смогу поискать в другом месте и быстро...

— Меня привело действительно нечто совершенно особенное, — сказал Сулла.

— Все найдем! — обещающе вскричал сутенер. — Рим — город всевозможных наслаждений, здесь поклоняются Эросу и Афродите!

— Итак, — продолжил Сулла. — У меня два больших пса. Они надрессированы заниматься любовью с детьми...

Ихтиос улыбнулся с понимающим видом:

— Я понял, господин Вестиний, понял... Ты ищешь маленьких мальчиков, которые могли бы...

— И девочек тоже! И нужно, чтобы и те и другие были очень молоды. Не старше десяти лет. Вот что мне требуется. Я устраиваю вечер для моего друга. Ему интересны подобные вещи...

— И сколько нужно детей?

— Я думаю, что с полдюжины достаточно... Дорого будет стоить?

— Ты понимаешь, Вестиний, это несколько специальный заказ. Детей надо выбирать. Чтобы вели себя соответствующим образом. А тут новые законы, которые запрещают плохое обращение с рабами. Иногда законы так трактуются изворотливыми судьями, что некоторых сутенеров приговаривают к штрафам. К тому же мы храним тайну. Придется заплатить значительную сумму.

— Мой друг, кому я собираюсь показать спектакль, очень богатый человек. Я сам не так богат... Тем не менее я решил доставить ему удовольствие. Впрочем, ты конечно же слышал о нем, о патриции Менезии, судовладельце, кандидате на должность трибуна...

Вначале в глазах сутенера появилось изумление, которое быстро сменилось страхом. Сулла, до сих пор подражавший манерами и голосом гомосексуалистам, заговорил другим тоном.

— Но... — протянул Ихтиос, совершенно растерявшись. — Менезии мертв! Разве он не был...

— Да, — прервал его Сулла. — Отравлен.

Сулла вытащил из складок своей вычурной туники кинжал. Ихтиос приподнялся со своего места.

— Сиди и не вставай, — приказал галл. — Мои люди внизу. Никто не защитит тебя. Не кричи и не зови на помощь. Иначе убью.

Блестящее, идеально заточенное лезвие галл направил прямо на Ихтиоса. С ватными ногами он рухнул в кресло.

— Всемогущие боги, что у меня общего со смертью Менезия? — вскричал он.

— Многое, — бросил Сулла, — именно ты достал яд.

— Я? — вскричал грек, пытаясь зацепиться за ложь, как за спасательный круг. — Безумие! Как и зачем делать мне зло человеку, которого я даже не знал?

— Вот это-то ты мне и расскажешь сегодня же вечером.

— Мне нечего рассказывать, Вестиний, мне ничего не известно...

— Я не Вестиний! Я — Сулла, друг и наследник Meнезия.

— Сулла! — повторил тот. На лбу выступили капли пота.

— Да, если сниму мой парик. Сулла, бывший офицер разведки, служил вместе с Менезием в Паннонии, да и в других местах. Галл Сулла, которого ты попытался убить на постоялом дворе, что напротив дворца Менезия.

— Да ты потерял разум! И как я мог такое сделать?

— Ты послал туда людей. — Сулла приблизил к нему свой кинжал. — Вот этим самым кинжалом я убил одного в тот вечер. Ведь один не вернулся обратно с остальными. Да и не рассказал тебе, что произошло, не так ли? Знай, перед тем как я проткнул его грудь, он назвал мне имя того, кто послал его: сутенер Ихтиос. Разве он лгал?

Ихтиос побледнел.

— Ложь, — неуверенно произнес он. Но так как Сулла оставался бесстрастным, он спросил: — И что ты теперь намереваешься делать? Ты же понимаешь, что не я в Риме отдаю приказы убивать людей. Я должен сам подчиняться. У меня нет выбора! Но можно все уладить... Я объясню, что случилось...

— Объяснишь. Только не здесь. Я отвезу тебя во дворец Менезия.

Облегчение промелькнуло в глазах Ихтиоса. К нему вернулась надежда, что во время долгого пути по оживленному ночному городу ему удастся позвать на помощь или убежать.

Сулла подошел к сутенеру. Вынул из своей одежды матерчатый кляп и заткнул ему рот.

— Теперь подойди к окну, открой и посмотри, что там внизу.

Тот повиновался. Он увидел носилки, такие широкие, что занимали почти весь переулок. Двоих мужчин, державшихся в стороне. Остальные, должно быть, стояли у входа в дом или вошли внутрь.

Кинжал Суллы упирался ему в бок...

Один из двух слуг, вероятно Котий, бросил в окно свернутую веревку. Сулла поймал ее на лету, порезал на куски кинжалом и завязал греку руки за спиной. А потом пропустил один из двух концов веревки под мышками пленника. Приказал сесть на окно и свесить ноги наружу. И спустил его по веревке вниз. Котий принял пленника и втолкнул в носилки, где завязал и ноги. Потом закрыл дверцу и задернул занавески.

Сулла вышел из комнаты и спустился по лестнице.

* * *

Впереди носилок шел Сулла, вслед за ним Котий. Кортеж дошел до перекрестка, где галл нанял носилки с носильщиками. Важно уселся в одни и скомандовал отнести его на постоялый двор «Два жаворонка», что напротив дворца Менезия.

Носильщики заторопились. Группа Котия, в сиреневых ливреях, немного замедлила шаг и последовала за носилками Суллы.

Доехав до трактира Состия, Сулла вышел из носилок и щедро заплатил носильщикам, после того как пощупал их мускулы и сказал несколько комплиментов голосом гомосексуалиста, в которого был переодет. Подождал, пока они удалятся. Котию с носилками, ожидавшему в стороне, сделал знак следовать по направлению к внушительному портику дворца Менезия в глубине площади. Котий и другие удивились, так как не подозревали, что дворец и есть тот городской дом, о котором им говорил бывший офицер. Сулла подошел к двум охранникам перед маленькой дверью. Пока он переходил в темноте площадь, то снял с себя парик и вытер макияж платком, который всегда носил в кармане вместе с веточками калины.

Стражники узнали его по голосу и открыли дверь. Сулла подождал, пока раскрашенные носилки и лакеи в сиреневых костюмах пройдут через вход, и только тогда вошел сам. Кортеж оказался в самом начале длинной кипарисовой аллеи. Она вела и к садкам, если пройти по ней немного и повернуть налево, также к большому атрию дворца, если идти все время прямо. И наконец, в самом ее конце, к портику и маленькому павильону, где погиб хозяин дом.

Котий подошел к Сулле.

— Это и... Так это твой дом? — спросил он.

Сулла посмотрел на него с улыбкой:

— Дом Менезия, именно здесь его и отравили.

Котий покачал головой:

— И много рабов в этом имении?

— Около ста тридцати, — ответил Сулла.

— Теперь я понимаю, почему днем ты говорил, для нашей повозки найдется место...

Он задумался, обмениваясь взглядами с другими ветеранами. Сулла обратился к одному из стражников:

— Скажи мне! Где Сирии, которого я вчера приказал побить палками?

— Он в казарме, хозяин. Хирург велел ему лежать.

— Сходи за ним, подними и тотчас приведи сюда.

Стражник побежал выполнять приказание. Несколько минут спустя появился вместе с наказанным. Он шел с трудом, но, завидев Суллу, выпрямился и принял бодрый вид.

— Оставь нас, — приказал Сулла охраннику. — Вернись к входу и никого не пускай на аллею до моего распоряжения.

Стражник отошел к потайной двери.

— Итак, — сказал бывший офицер тому, кого приказал жестоко избить, — готов ли ты приступить к службе сегодня вечером?

— Слушаю.

— Я вчера отправил деньги твоей жене и детям. Ты знаешь?

— Нет, Сулла, я не выходил из дворца...

Быстро потянулся к руке галла, чтобы поцеловать ее. Сулла позволил, но потом оттолкнул его.

— Я знаю, ты выдержал наказание стоически. Я отблагодарю тебя, как это принято в армии, за смелость... Теперь слушай! — Он указал на носилки. — Там, внутри, один из тех, кто отравил твоего хозяина Менезия. Пойдешь с нами до садков, там и встанешь. Никого не пропускать, что бы ни случилось. Сторожи как следует!.. А все то, что ты увидишь и услышишь, пусть умрет вместе с тобой. В память о Менезии. Понятно?

Стражник качнул головой в знак согласия. Сулла повернулся, позвал за собой Котия и остальных его товарищей. Они пошли по направлению к входу в садки.

* * *

Пустынные аллеи и бассейны освещались лишь светом луны. Носилки спускались сверху по ступенькам по склону холма от одного бассейна к другому. В одном водоеме плескалась речная рыба, далее чередовались водоемы с морской рыбой, с бассейнами для ракообразных. Ветераны молча смотрели на роскошное изобилие. Без сомнения, они испытывали те же чувства, что и Сулла, когда впервые попал в это место той роковой ночью.

Сулла подошел к носилкам. Обратился к Котию достаточно громко, чтобы сутенер Ихтиос тоже услышал его:

— Спускайтесь вниз вдоль бассейнов, пока не увидите тот, где содержатся мурены. Там и остановитесь.

Котий посмотрел бывшему офицеру прямо в глаза. На лице у него отразилось нечто вроде улыбки. И повторил его команду, как положено в легионах:

— Спуститься до бассейна с муренами и там поставить носилки на землю!

Носилки заколыхались. Котий шел впереди и рассматривал содержимое бассейнов. Сулла сверху видел, как он подал знак рукой носильщикам и они опустили груз на землю в указанном месте. Теперь и Сулла спустился к ним. Сирия стоял спиной, сторожил проход к аллее. Под молчаливые взгляды ветеранов галл открыл дверцу носилок и приказал Котию развязать ноги пленника, вывести из носилок.

Лунный свет осветил бледное, охваченное ужасом лицо Ихтиоса. Он повернулся спиной к бассейну, так как не хотел видеть тех животных, которые там плавали.

— Сулла, — пробормотал он, как только у него изо рта был вынут кляп, — ты не совершишь столь ужасную вещь, ты ведь офицер, солдат...

Четверо ветеранов наблюдали за передвижениями мурен в воде: их блестящие спины иногда показывались на поверхности, длинные тела волнообразно перемещались в воде.

Ихтиос застучал зубами. Его лицо уже заливали слезы.

— Как? — удивился галл. — Ты-то хотел смерти Менезия и моей, укрываясь дома среди твоих симпатичных мальчиков, а теперь не хочешь умирать!

— Но не таким же образом, не таким, Сулла, я умоляю тебя...

Он бросился на колени и подполз к ногам наследника Менезия.

Ветераны невозмутимо наблюдали за сценой, которую часто видели раньше: вымаливающий пощаду перед лицом смерти...

— Умоляю тебя, Сулла! — стонал Ихтиос, целуя ноги галла и омывая их слезами. — Лучше убей кинжалом! Не надо мурен, не надо!

Сулла наклонился, схватил сутенера за горловину туники и заставил его встать. Схватил его за обе руки, повернул и силой подвел к краю бассейна.

— Нет! — закричал несчастный. — Нет!

— Посмотри, — приказал галл, — какие голодные...

Некоторые мурены достигали трех метров в длину. Они плавно скользили в воде, уверенные в своей силе. Не один месяц рыбаки Менезия потратили в поисках таких монстров. Мурены подплыли к бортику, надеясь получить какой-нибудь корм. Их круглые глаза бросали хищные взгляды на силуэты людей.

Ихтиос тоже смотрел на них, и зубы его по-прежнему стучали. Сулла резко наклонил пленника назад, потом повернул лицом к себе.

— Ну, достаточно? — спросил он. — Я хочу совершить с тобой сделку.

— Да, — торопливо заговорил сутенер, — да! Я сделаю все, что ты захочешь. Только не здесь! Прошу тебя, пойдем в другое место, пройдем подальше!

— Как хочешь! Ты заговоришь, клянусь всеми богами!

Они отошли от бассейна с муренами. Сулла толкал впереди себя пленника. У садков с более мирными рыбами Сулла остановился и сказал:

— Котий! Достань ящик из-под сиденья носилок и принеси то, что там лежит.

Ветеран повиновался и скоро вернулся с ящиком полированного дерева.

— Доставай! — сказал Сулла.

Котий достал из ящика флакон из толстого хрусталя, закрытого фигурной пробкой, и серебряный кубок. И то и другое уютно лежало в ящике в обитых ячейках.

Сулла взял флакон и показал греку.

— Там, внутри, яд, похожий на тот, которым отравили Менезия. Расскажешь, как и кто организовал преступление. Если меня удовлетворит твой рассказ, то я налью тебе яду, ты выпьешь его перед нами и умрешь через несколько мгновений. Если всего не расскажешь, то я брошу тебя к муренам. И развяжу тебе руки, чтобы ты смог побороться с ними. Тогда твоя смерть наступит не сразу.

— Я все расскажу тебе, — согласился грек слабым голосом.

— И помни, как сам подло хотел убить меня, подослав в трактир мерзких людей с ножами, — бросил Сулла. — Я же, напротив, предоставляю тебе умереть смертью Сократа! И Менезия... Говори! Кому ты подчиняешься?

— В Помпеях живет человек, занимается многими вещами и содержит гладиаторскую школу. Его имя — Палфурний. А какой фальсификатор — он как раз и начинал с того, что подделывал подписи, печати, документы. Именно от него ко мне приходили приказы и деньги...

— Не пытайся обмануть меня, Ихтиос! — пригрозил Сулла. — Кому он подчиняется? Тебе нечего скрывать перед смертью!

— Я не пытаюсь обмануть тебя. Палфурний протеже Лацертия, этого тебе должно быть достаточно. Поищи сам того, кто близок к трону Цезаря и считает Лацертия своим другом... Я же не знаю, что происходит в императорском дворце. Я все сказал. Я лишь исполнял приказы, которые получал...

— А почему ты, сутенер Ихтиос, подчинялся этим приказам?

— Раньше я заставлял заниматься проституцией детей из свободного сословия, которых выдавал за рабов. По закону меня должны были приговорить к работам в руднике, если бы не помощь Палфурния и его друзей. Они помогли мне избежать позора...

Сулла покачал головой:

— И ты опять запятнал себя, отравив честного человека по имени Менезий, у которого в поместье есть садки с муренами... Скажи мне теперь, как ты организовал это убийство. Вместе с Металлой, конечно?

— У меня никогда не было никаких дел с Металлой, — опроверг грек.

— Кто тогда принес в дом яд, который ты достал? Кто налил его в кубок?

— Главный управляющий Менезия. Патробий много воровал у своего хозяина. Я знал. Я поставлял ему мальчиков. Он боялся, как бы никто не прознал про растраты. Тогда бы он не избежал галер. Я с ним договорился...

— Он сам налил яд?

— Нет. Еще тот ловкач. Он знал все, что творилось вокруг Менезия. Знал, что малышка, игравшая на тамбурине, влюблена в хозяина. Тот несколько раз спал с ней. И та вбила себе в голову, что если бы Менезий освободил ее, то она смогла бы занять определенное положение. Управляющий поощрял ее фантазии. Я послал ему гадалку и ворожею. Та нагадала малышке, что ее полюбит очень могущественный человек и сделает из нее настоящую принцессу. Ей ничего не стоило убедить девушку подлить Менезию в питье приворотного зелья... И еще ей сказала, что если он выпьет тот напиток, а она вслед за ним, то он все время будет желать ее и будет вечно к ней привязан. Зелье и было моим ядом. Она налила его в вино, предназначенное для Менезия и хранившееся в леднике. Яд содержал также и снотворное. Так что Менезий заснул перед смертью. Девушка также выпила вина... Выпей другие, и они бы тоже умерли. Та же участь ждала и Металлу, но она отказалась...

— А где сейчас твой друг Патробий?

— Сбежал, как только узнал, что ты — наследник Менезия. Возможно, он поехал к Палфурнию, в Помпеи, там сел на корабль и покинул Италию...

— А Порфирия? — спросил галл. — Она имеет к этому какое-нибудь отношение?

— Управляющий спит с ней. Он подробно рассказывал ей о делах Менезия. Возможно, что она была в курсе. Не знала или надеялась, быть может, что Менезий не писал нового завещания и что все перейдет ей. Ведь они еще не развелись... Но наверняка я ничего не знаю. — Потное лицо Ихтиоса блестело под лунным светом. — Так ты удовлетворен? — спросил он разбитым голосом. — Теперь дай мне яда, и пусть все будет кончено...

— Нет, еще не все. Ты назвал не всех. Наверное, есть и другие, кто замешан в преступных делах Лацертия. Не говори, что не знаешь их!

— Их не так много, — запротестовал сутенер. — Знаю одного человека по имени Мнестр. Мне приходилось несколько раз с ним иметь дело. В Риме он распоряжается деньгами Палфурния. По его распоряжению платили кому и куда надо. Таким образом выходит, что сам Палфурний в этих платежах не замешан. Мнестр и мне заплатил за яд.

— Где можно найти этого Мнестра?

— Он игрок. Посещает часто корчму на улице Вулпиа. Там, во дворе, и находится игорный притон. Там и надо его спрашивать. Живет поблизости.

— Еще кто? — спросил Сулла.

— Клянусь богами, больше никого не знаю...

И он умоляющими глазами посмотрел на флакон, которые все еще держал в руке бывший офицер-легионер.

Сулла повернулся к ветеранам.

— Вы все слышали, — сказал он. — Пусть Котий сначала развяжет ему руки...

Котий вынул свой кинжал и перерезал веревку, которая связывала обе руки сутенера за спиной. Ихтиос размял затекшие пальцы, следя за движениями Суллы и боясь, что он не сдержит своего обещания. Ведь галл говорил, что развяжет ему руки и бросит к муренам.

Сулла отвинтил пробку у флакона и налил жидкость в серебряный кубок. Протягивая его, он объявил:

— Грек Ихтиос, стоящий перед вами, рассказал нам, как погубил патриция Менезия, легата XIII, IV и XI легионов. Он добровольно выбрал себе смерть, чтобы избежать более позорного наказания... Так будьте свидетелями перед богами. Ты действительно решился? — добавил Сулла, обращаясь к Ихтиосу.

— Да, — сказал сутенер неуверенным голосом. — Давай!

Его рука дрожала, когда он брал кубок. Он поднес его к своим губам, но, вдруг испугавшись, отодвинул.

— Сулла, — взмолился он, — не можешь ли ты помиловать меня? Я уеду из Рима сразу же и больше никогда сюда не вернусь...

— Нет! — сказал бывший офицер. — Знаешь ли ты, какое наказание понес бы за смерть Менезия, если бы я отдал тебя в руки правосудия? Тебя бы отправили на арену... Пей! Будь мужественным хоть один раз в жизни!

Ихтиос посмотрел на кубок в руке. Вновь нерешительно поднес его ко рту.

— Я... я не могу, — пробормотал он.

Сулла вынул из туники свой кинжал. Ихтиос увидел блестевшее лезвие и решительное лицо галла. Внезапно для всех он далеко отбросил кубок и побежал по аллее, которая ступеньками поднималась между бассейнами, крича: «На помощь, на помощь!» На его крик наверху аллеи показался силуэт Сирия, который стоял там на посту. Сулла с такой же стремительностью помчался за ним вслед и бросил в спину беглеца кинжал.

Тот резко остановился, захрипел. От боли откинулся назад. Потом зашатался, закружился на месте. Наткнулся на мраморный бордюр бассейна и свалился в него. Это был бассейн с муренами.

Вода забурлила, ноги грека мелькнули над поверхностью воды. Потом на какое-то мгновение показалась голова, которая, издав долгий крик ужаса и боли, скоро исчезла в водовороте.

Ветераны, не говоря ни слова, стояли на том же месте. Тишину нарушали лишь всплески воды. Мурены расправлялись с телом сутенера.

Сулла не стал близко подходить к бассейну, а вернулся к остальным. Они все смотрели друг на друга, и в глазах легионеров Сулла прочел страх и восхищение.

— Вот хороший кинжал потерял, — пошутил он. — Придется осушить бассейн, чтобы найти его...

Котий заговорил.

— Из того, что мы тут недавно услышали, мы поняли: в ближайшие дни тебе предстоит много работы, — сказал он. — Мы можем остаться на некоторое время и помочь тебе. А то приедем слишком рано на наши земли...

Глава 18

Корчма «Лиса и виноград»

Вителлий, дядя Патрокла, жил в богатом доме с небольшим садом в округе Транстиберина[60], то есть на другой стороне Тибра. Округ не считался привилегированным местом для жительства. Когда-то они с отцом имели возле императорского дворца роскошный, как считалось, дом, где жили на широкую ногу. Но впоследствии семья была жестоко обобрана Калигулой. Император во время своего царствования отбирал под самыми нелепыми предлогами имущество у патрициев. Тем самым наполнял казну, которая разорялась его же безумствами. Отец Вителлия продолжал богатеть, чему способствовали удачно заключенные торговые сделки. Но остерегся демонстрировать свои богатства и уехал в далекие восточные земли империи. Все свои дела он теперь вел через подставных лиц.

Новому императору Нерону, который, казалось, обладал всеми достоинствами, большинство обитателей Рима отдали симпатии и восхищение. Двадцатидвухлетний Вителлий, руководствуясь советами своего уже престарелого отца, уехавшего в Этрурию[61], чтобы там спокойно умереть, решил, что власть снова попала в опасные руки. И то, чего такие люди, как они, избежали при маниях Калигулы, могло жестоко настигнуть теперь. Тогда, якобы испытывая финансовые трудности, он продал их «семейный дворец» и купил менее бросающийся в глаза дом, где он жил, когда бывал в Риме. Он также старался большую часть времени проводить вдали от города. Таким образом, ему удалось избежать судьбы большинства тех, кто погиб за четырнадцать лет правления сына Агриппины, убийцы собственной матери и ставшего последним из рода Цезарей[62]. Вителлий неплохо прожил в годы правления Гальбы, якобы ведущего свой род от Юпитера. Добившись престола, он тут же отдал всю власть в руки трех алчных, спесивых и преступных мужчин: Тита Виния, бывшего легионера из Испании, Корнелия Лако, неизвестного судьи, которого он назначил префектом суда, и, наконец, вольноотпущенника Ицелия. Именно его Гальба осмелился поставить над всеми римскими всадниками, что вызвало возмущение среди римской аристократии. Вителлий заплатил немалые деньги Титу Винию за совершаемые сделки в Испании и заручился милостями гнусных и нечистоплотных правителей. Но власть их, к счастью, длилась не более года. Возмущенные солдаты отрезали Гальбе голову. Один вольноотпущенник в отместку за смерть своего хозяина, несправедливо убитого по приказу императора, купил голову Гальбы за сто золотых монет, отнес ее на место казни и оставил там гнить, покрыв экскрементами...

Далее власть перешла Веспасиану, отцу правящего в настоящее время Тита. Император оказался благодушным человеком, заботился о благополучии граждан империи. Вителлий, как и все остальные, вздохнул свободно, но он не забывал о правилах предосторожности, которые позволили ему, как и его отцу, пережить времена сумасшедших и кровавых императоров. Он был в курсе мельчайших событий, происходивших во дворце. Сам же всегда остерегался появляться при дворе и много путешествовал по своим делам. Вот таким мудрым был человек, племянницей которого, благодаря своему браку с Патроклом, стала Манчиния.

Молодая женщина подъехала к дому в маленькой повозке, запряженной двумя лошадьми. Она сама управляла, а конюх, как слуга, стоял сзади, на подножке. Она отдала ему поводья и вышла из повозки. Дверь перед ней сразу открылась, так как рабы-привратники постоянно находились за деревянной решеткой и следили за тем, кто приближается к дому и что происходит на улице. В атрии к ней вышла красивая рабыня Оцеллина, главная горничная Ценис, супруги Вителлин. Манчиния спросила у нее, где хозяин. Молодая девушка ответила, что хозяин в саду, читает, сидя под деревьями, и протянула ей щеку для поцелуя, хотя знала, что Манчиния в любом случае поцелует ее. Манчиния, гораздо более высокая, чем она, наклонилась к ее лицу и, бросив быстрый взгляд в направлении двух рабов, следивших за улицей, долго целовала ее в губы, ласкала своим языком ее рот, что заставило трепетать молодую девушку, от которой она оторвалась Со словами: «Как только сможешь, приходи ко мне домой, утречком».

Потом Манчиния вышла из атрия и пошла в сад. Дядя Вителлий сидел на скамейке со спинкой в окружении всевозможных пергаментных свитков и связок папируса, которые лежали не только на низком столике, но и на земле.

Он поднял глаза, услышав шаги Манчинии по гравию, и улыбнулся ей.

— Садись рядышком, моя дорогая, — сказал он, откладывая свиток, который держал в руке. Эту же руку он положил на бедро молодой женщины, как только она села. — Великие боги! Как ты красива! — не удержался он. — Каждый день прибавляет тебе блеска. Не уважай я добрые нравы, поухаживал бы за тобой до тех пор, пока бы не сдалась...

— Дядя! Какой опасный разговор! — смеясь, вскричала Манчиния. — Вы же знаете, что я вас очень люблю... И я не смогла бы огорчить вас.

— Ну, мы до этого не дойдем, — улыбнулся он, почтительно взяв руку племянницы. — Мы не позволим себе распущенности, которая царит в этом городе. Многие старики порицают нынешние нравы. Будто никогда раньше, при республиканском правлении, не существовали легионы рогоносцев и педерастов! Ценис возмутилась бы, узнав, что подобное произошло между тобой и мной, и я бы потерял предоставленную мне свободу спать со всеми нравящимися мне девушками, рабынями конечно. Она сама толкает их ко мне в объятия...

— А если не узнает? — пошутила Манчиния.

— Хм! — сказал Вителлий. — Об этом всегда становится известно... Не искушай меня! Я ведь, как ты, не могу долго сопротивляться искушению. Да и на что я тебе! Тебя и так осаждают со всех сторон, с тех пор как ты приехала сюда...

— Да, действительно, кандидатов много!

Вителлий понимающе смотрел на нее:

— Я знаю даже, что через несколько дней ты уезжаешь в Остию и в твоей жизни произойдет событие, ну, скажем... историческое! Светоний вынужден будет упомянуть о нем в своей хронике...

Манчиния рассмеялась во все горло:

— Ты в курсе! Хотя меня ничем не удивишь. Именно потому, что ты знаешь обо всем, что происходит в императорском дворце, я и приехала к тебе...

Она посмотрела вокруг, как будто хотела удостовериться в том, что никто не услышит их разговора. Место уединения Вителлия находилось на значительном расстоянии от дверей и окон дома. Соседнего здания было практически не видно, кроме крыши, за высокими деревьями сада.

— Так-так! — сказал Вителлий. — Быстро же ты стала настоящий римлянкой — интересуешься интригами и слухами.

— Послушай, дядя... Ты знаешь Суллу, нашего соседа. Патрокл много раз говорил тебе о нем — тот, который вдруг стал наследником Менезия?

— Конечно, моя дорогая. История с завещанием Менезия наделала много шуму...

— Но это еще не все, дядя... О нем говорили вчера вечером во дворце в присутствии Цезаря. Некто утверждал, что завещание фальшивое.

— Ничего удивительного, — спокойно сказал Вителлий. — У вашего галльского друга появились враги. У Менезия их было тоже предостаточно.

— И другие с ним соглашались. Я не знаю его имени, но я уверена, что ты знаешь...

— Какой он?

— Худой, очень высокий, короткие седеющие волосы, — волосы также торчат из ушей, рот поджат...

— У него большое кольцо?

— Да, точно! Кольцо с камнем темного цвета.

— Им может быть только Метий. Метий Помпозиан. Он был префектом в Иллирии[63], а теперь вернулся попытать счастья у трона... — Вителлий заговорил тише: — Он входит в окружение Домициана...

— Ты хочешь сказать, в окружение брата Цезаря?

— Конечно.

— А как ты думаешь, почему он так не любит Суллу?

Вителлий вопросительно посмотрел на свою племянницу.

— А ты, Манчиния, — спросил он, снова беря молодую женщину за руку, — почему так интересуешься этим галлом? — И прежде чем Манчиния открыла рот, чтобы ответить, Вителлий, улыбаясь, тремя поднятыми пальцами закрыл красивые губы племянницы, как бы заставляя ее промолчать. — Не трудись, — улыбнулся он. — Я избавляю тебя от признания, которое ты уже совсем готова мне сделать... Знаешь ли ты, что твой голос, которым ты только что спросила меня, почему Суллу не любят, и выдал тебя?

Маичиния закрыла лицо руками.

— Да, дядя. Я не знала, что со мной может такое случиться. Патрокл его очень любит и еще больше уважает. Еще во Вьенне толкнул меня к нему в объятия по причинам, тебе известным. Я спала с ним, потому что больше не могла терпеть. Но теперь совсем другое дело... Я влюблена.

— Очень, очень влюблена, не так ли?

Манчиния два раза кивнула. Вителлий увидел слезы в ее глазах. Манчиния, красивая и чистая молодая девушка, девственницей вышла замуж за Патрокла, этого любителя мальчиков. Но теперь и к ней пришла любовь.

Стараясь скрыть охватившее его волнение, Вителлий рассмеялся:

— Что же ты будешь делать? Как ты скажешь тому, кого любишь, о поездке в Остию?

— Я не скрывала от него. Сказала, что поступаю так, желая защитить его от врагов...

Вителлий посмотрел на свой сад, розарий. Вон голуби что-то клюют у кустов красного шалфея, посаженного накануне садовниками на аллее.

— Видишь ли, Манчиния, мы пережили времена Калигулы и Нерона только потому, что я не участвовал в интригах и старался как можно меньше находиться в Риме. Именно поэтому я и отправил вас в Галлию, а не потому, что Патрокл был невыносим и расточителен, как все думают... Конечно, со времен Веспасиана и при теперешнем Тите, гуманисте, нам больше нечего бояться. Но все-таки лучше остерегаться. Завтра вдруг мы узнаем о неожиданной смерти Цезаря...

— Но ему ведь всего сорок три года, дядя!

Вителлий отмахнулся:

— Существует яд и кинжал... А мы, и ты — первая, будем жить, как жили, то есть ни во что не вмешиваясь и делая вид, что мы ничего не знаем...

— Но, дядя, кто может применить яд и кинжал против Тита, который делает все для того, чтобы не иметь врагов?

— Его брат, — сухо сказал Вителлий.

— Его... — поразилась молодая женщина. — Но это невозможно!

— Почему, очень даже возможно! Борьба за трон. Он оскорблен, что не сам сел на него, и думает только о власти. А ты ни в коем случае не должна участвовать в этих играх...

— Что будет с Суллой? — воскликнула она. — Он такой хороший... И с Менезием их связывала настоящая дружба!

— Бедная девочка, в мире, где брат мечтает уничтожить брата, дружба заранее терпит поражение, и за нее могут только преследовать.

Манчиния замолчала, обнаружив неприглядность того мира, о существовании которого она, в своей беззаботности и доброте, не подозревала.

— А почему они ополчились против Суллы?

— Потому что Менезий боролся с Лацертием, человеком Домициана. Домициан делает все, чтобы тот пришел к власти. К тому же и те и другие не заинтересованы, чтобы Сулла узнал, кто убил Менезия.

— А они знают?

У Вителлия на лице появилось подобие улыбки.

— Великие боги! — пробормотала Манчиния, которая на этот раз поняла. — Прости меня, дядя, — быстро сказала она. — Я приехала и побеспокоила тебя...

Дядя, все жизнь избегавший интриг, видел, что на этот раз его племяннице их не миновать. Через три дня она уже будет лежать в кровати Тита, о чем узнают все и вся в императорском дворце...

А Манчиния думала о завтрашнем свидании с Суллой, о чем они оба договорились накануне. И эта мысль, и ее страсть, и желание придали ей смелости. Завтра утром она будет в его объятиях, а остальное не важно.

— Послушай, — сказал Вителлий. Он как будто читал мысли молодой женщины по ее лицу. — Я скажу тебе одну очень интересную вещь. А после ты забудешь о том, что я сказал, и мы больше никогда не будем говорить об этом. Согласна?

— Да, дядя, обещаю тебе. И благодарю за твою доброту...

— Есть человек по имени Мнестр. Он, без сомнения, может рассказать тебе, как погиб Менезий и какие опасности угрожают галлу, который вбил себе в голову отомстить за своего друга. Мнестр — игрок, ему не везет, он все проигрывает в кости. И я думаю, что если ты ему предложишь деньги сейчас, когда он находится в... просто опасном положении, то он тебе все расскажет. Например, напишет по твоей просьбе свидетельское показание, так как он сам во всем участвовал. Ему нужно во что бы то ни стало покинуть Рим, и на долгое время. Но у него нет средств — сильно проигрался. Поэтому возьми красивую корзиночку, в которых женщины из высшего общества носят румяна, туалетную воду и вышитый платок. Положи туда, скажем, двадцать тысяч сестерциев, можно и побольше. Отыщи Мнестра, только не говори, как ты его нашла. Деньги заставят его говорить и спасут жизнь, если он соберется бежать в Берберию, Македонию или куда-нибудь подальше...

— Откуда ты знаешь о нем и о его бедственном положении? Ты все-таки удивительный человек, дядя!

Вителлий пожал плечами:

— Я занимаюсь делами, и у меня большие деньги. Часть я отдаю на то, чтобы заботиться о семье. Я в курсе многих событий... Ищи корчму на улице Вулпиа, что выходит на улицу Эмилиа, она называется «Лиса и виноград». В корчме знают о Мнестре, хотя тот и прячется. Но возможно, тебя не испугаются, а ты покажешь одну или две золотые монеты. А перед красивой женщиной и золотом ничего не может устоять...

* * *

Гладиатор-фракиец[64] Асклетарион, красивый блондин двадцати пяти лет, стройный и мускулистый, приехал из Помпеи в Рим три дня назад. Палфурний послал его убить Мнестра. Его проигрыши, беспорядочная жизнь, которую он продолжал вести, несмотря на многочисленные предупреждения, сравнимы разве с прогнившей балкой. И на нее не могло больше опираться здание серьезной организации.

Асклетарион приехал с обозом гладиаторов, чтобы принять участие в грандиозном, невиданном доселе зрелище, которое собирался дать Тит Цезарь на открытии Колизея. Кроме десяти тысяч сестерциев, которые он получит после выполнения задания, его на три месяца освободят от боев, что приносило ему уверенность остаться в живых еще несколько месяцев, в течение которых он сможет потратить полученные деньги на обильную еду и питье и на понравившихся ему проституток.

Асклетарион поселился у торговца супами вразнос, который сдавал крошечные комнаты с низкими потолками в доме напротив его лавочки. Дом также принадлежал ему. Больше всего комнатки напоминали плетеные шкафы, нежели жилье, которого в Риме и так не хватало и которое дорого стоило. Зато через подобие фрамуги — а через нее худо-бедно, но помещение проветривалось — гладиатор мог видеть фасад корчмы «Лиса и виноград», куда годами ходил Мнестр. Заведение выходило на улицу, но имелся и другой выход в узкий дворик, который ограничивался другим зданием. Первый этаж здания представлял собой нечто вроде сарая, где хозяин по имени Специл держал все свои запасы и давал приют рабам, которые могли переночевать на откидных койках. Расшатанная лестница вела на второй этаж. Тут вы оказывались в достаточно большой комнате с несколькими столами — это и была комната для игр. Корчма служила лишь ширмой игровому притону. Доход от него шел не в городскую казну, а людям, контролировавшим многие подобные заведения, пользуясь поддержкой коррумпированных муниципальных служащих.

Клиенты заходили якобы поесть в корчму, а затем проходили во внутренний двор. Поднимались по допотопной лестнице и оказывались наверху, куда и хотели попасть.

Столы, за которыми играли по-крупному, были накрыты ковром, спадавшим на колени игроков. Это позволяло маленьким мальчикам, сидевшим на скамейке у входа в зал, залезать под стол и делать там фелляцию игрокам. Вот почему иногда можно было видеть, как кто-нибудь из игроков менялся в лице, сжимал руки, лежавшие на столе, или неожиданно начинал стонать. Остальные смеялись, особенно если партия в это время проходила спокойно. Удовлетворенный таким образом игрок брал обычно монету в один асс из груды монет, лежавшей перед ним, и переправлял ее под стол своему юному благодетелю. А иногда удваивал или даже утраивал сумму, если работа была хорошо сделана или если кости ложились благоприятно для него.

Асклетарион сразу же вечером отправился обедать в корчму. Разведал на месте обстановку и понаблюдал за хождениями посетителей. Палфурний объяснил гладиатору перед отъездом, что Специл, наверное, где-то прячет Мнестра. Тот не получал больше ни асса в кредит, назанимав слишком много денег. Его любовница Паолифия, ростовщица, долго была им увлечена, но и она раз и навсегда закрыла дверь перед его носом. Было это незадолго до того, как Мнестр выудил у нее тысячу сестерциев, якобы на оплату срочного долга. А вскоре Паолифия узнала от портнихи Лицитины, куда на самом деле ушли деньги: восемнадцатилетней куртизанке Каллистии, звезда которой поднималась над Римом. Она потребовала с Мнестра эту сумму за час свидания с ней.

Асклетарион подумал, что если Специл прячет Мнестра здесь же в квартале, то должен кормить его и посылать каждый день что-то со своей кухни.

В корчме служило семь или восемь рабов, мальчиков и девочек от двенадцати до семнадцати лет: прислуживали и относили обеды мастеровым, работавшим по соседству. Асклетарион умел хорошо считать. Он провел много боев за четыре года и выжил не столько благодаря своим мускулам, сколько своей голове. Именно ему Палфурний и поручил столь важное задание. Гладиатор сообразил, что если Мнестр прячется далеко от корчмы, то раб, который должен относить ему еду, должен отсутствовать какое-то время, а с другой стороны, к нему должны посылать именно в те часы, когда в корчме мало посетителей.

Асклетарион из своего «шкафа» наблюдал за детьми, которые выносили из корчмы блюда под плетеными крышками, что позволяло сохранять их теплыми и защищало от уличной пыли. Так он заметил каждодневные отлучки красивой пятнадцатилетней девочки. Утром в десятом часу она выходила с двумя блюдами, поставленными друг на друга, и возвращалась приблизительно через три четверти часа.

В обед Асклетарион отправился в корчму и сел за столик, чтобы рассмотреть служанку поближе. В зале было полным-полно жующих и пьющих посетителей. Гладиатор строил глазки и посылал улыбки малышке, когда та с тарелками пробиралась между столами. Малышка, казалось, вступила в игру, стараясь только не попасться на глаза хозяину. Тот — Асклетарион сразу подметил — относился к ней по-особенному. Асклетарион не сомневался, что толстопузый Специл с лоснящейся кожей и наполовину лысой головой заставлял ее спать с ним. А интерес, который он к ней проявлял, и подтверждал его умозаключения о том, что именно она тайно кормила Мнестра. Гладиатору все же удалось перекинуться несколькими словами с девочкой с красивыми глазами, воспользовавшись кратким отсутствием Специла. После чего он покинул корчму.

На следующее утро — еще не было и десяти часов — Асклетарион уже поджидал в лавке продавца супов девушку. И она действительно вскоре вышла из корчмы, одетая в платье из коричневой шерсти, с двумя тарелками. Асклетарион не сразу последовал за ней, так как из своего укрытия увидел Специла. Тот стоял на пороге своего заведения и смотрел вслед удаляющейся служанке, несомненно желая убедиться в том, что никто за ней не идет.

Силуэт молодой рабыни уже растворился в толпе улицы, а Специл все следил за ней. Но тут появились три клиента, и толстяк занялся ими. Тогда Асклетарион бросился на улицу. Он отыскал девочку у перекрестка улиц Вулпиа и Амброзиниа. На улице Амброзиниа Асклетарион перешел на другую сторону, обогнал ее и пошел навстречу. Он сделал удивленное лицо, наткнувшись на нее.

— Эй, красотка из корчмы! — воскликнул он.

Она, польщенная похвалой, улыбнулась ему.

— Как мне сегодня повезло! — смеясь, продолжал он. — Я встретил тебя, а твой хозяин и не знает об этом. Куда это ты идешь?

— Несу еду кое-кому.

— Я пройдусь с тобой немного, — весело сказал гладиатор. — Я так рад поболтать. Он ведь за тобой следит, толстячок?

Малышка скривила лицо.

— Спит с тобой?

Она посмотрела на него с тем же выражением на лице.

— Да, — согласился он, — в жизни не всегда делаешь то, что хочется... Я не прочь занять его место!

Девчушка подняла к нему голову, и в ее глазах он прочитал ответное желание. Взгляд ее выражал и сожаление об их кратковременной встрече на улице, и восхищение его длинными светлыми волосами и невероятно мускулистыми ногами, натренированными упражнениями на арене, которые позволяла видеть короткая туника. Она, помедля, ответила:

— Все не так просто. Он отпускает меня только по делам.

Решившись, он погладил ее руку. Тогда она поставила тарелки себе на голову, поддерживая их одной рукой, а другой взяла руку своего воздыхателя. Их пальцы сплелись в первом прикосновении.

— И далеко тебе идти? — спросил гладиатор.

— Довольно далеко, — ответила она.

— Я пойду с тобой! Не оставлю тебя одну!

— Но он не хочет, чтобы знали, куда я хожу. Он прибьет меня, если ему скажут, что видели меня с тобой...

— Пусть только попробует! Если не желает умереть. Так я ему и скажу!

Девушка улыбнулась и снова сжала руку.

Так они шли до тех пор, пока малышка не остановилась на углу тихой улочки. Они немного прошли вдоль домов дворика, из-за стен которых доносились крики игравших детей. Затем она остановилась и сказала:

— Подожди меня тут. Я скоро вернусь.

Прохожие мелькали вдалеке на оживленной улице. Здесь же никто не обращал на них внимания. Он подтолкнул ее к стене, возле которой они стояли, прильнул губами к ее губам. Малышка страстно ответила на его поцелуй. Ее пальцы вцепились в его мускулистую руку, руку гладиатора-фракийца, привыкшую к кривой сабле.

— Иди скорее, — сказал он, отрываясь от нее.

Он решил не идти за ней, чтобы не возбудить подозрений. А теперь ему нужно найти предлог и привести ее, несмотря на слежку Специла, к себе в комнату.

Он удалился в сторону оживленной улицы. Девушка могла появиться с минуты на минуту, но он не хотел, чтобы она его обнаружила на прежнем месте. И действительно, вскоре она выбежала на угол улицы. Она спешила, словно боясь опоздать на свидание, и остановилась как вкопанная. Разочарование было написано на ее лице, осознав вдруг, что он разыграл ее. Асклетарион решил выждать еще несколько минут. Девушка, погрустнев, видимо, в мыслях о том, что толстый Специл непременно отхлестает ее по щекам, если она задержится, пустилась в обратный путь. Тут Асклетарион вышел из-за прилавка продавца сандалиями и котурнами, за которым прятался, и, смеясь, догнал ее.

— Ну, как я тебя разыграл! — весело сказал он.

Он увидел, как лицо девушки враз озарилось счастливой улыбкой, и понял, какую уже имеет над ней власть.

— Не сердись на меня, — сказал он, беря ее за руку и увлекая за собой. — Я не брошу тебя вот так. — Он наклонился к ней и сказал вполголоса: — Я люблю тебя. И хочу заниматься с тобой любовью. Я останусь в Риме еще несколько месяцев. А потом возьму тебя с собой.

— Но это невозможно! — воскликнула она.

Асклетарион отмахнулся.

— Поживем — увидим! — бросил он. — А если толстяк нам помешает... — Он провел тыльной стороной руки по горлу, жестом имитируя движение ножа. — А пока, — продолжил он, ускорив шаг, — поторопимся! А то как бы эта свинья не задала тебе трепку! — И мимоходом спросил: — Завтра ты опять пойдешь сюда?

— Да, я каждый день ношу еду одному больному человеку, он не может ходить.

— Хорошо! Я снял комнату над лавкой торговца супами, на твоей улице, понимаешь? Завтра, как только выйдешь со своими тарелками, поднимись ко мне. Но так, чтобы тебя не видели. Мы побудем вместе ровно столько времени, сколько уходит у тебя на то, чтобы сходить и вернуться. Потом ты вернешься в корчму, но уже без тарелок. Я отнесу их сам вместо тебя тому типу, который ждет еды. Правда, еда немного остынет, но зато мы сможем побыть вместе. Неплохо, а? — Он не торопил девушку с ответом, чтобы не вызвать подозрений. Потом добавил: — Объяснишь мне точно, куда идти, и все.

Гладиатор видел ее колебания. Потный толстяк наверняка пригрозил ей строго-настрого никому не рассказывать, куда она ходит. С другой стороны, он ощущал ее горячую руку в своей и хорошо видел, что она хочет ему отдаться, чем бы это ни обернулось.

* * *

Носилки Манчинии проплыли мимо корчмы «Лиса и виноград», не останавливаясь. Молодая женщина подглядывала из-за задернутых шторок, придерживая их рукой. Она увидела жирного Специла. Он осторожно нес свой живот между столами, где обжирались его клиенты. От нее не ускользнул испуганный взгляд слуги, пробегавшего мимо него с грязной посудой. Толстый тип, видимо, настолько же безжалостен к своим рабам, насколько угодлив и труслив с людьми, которых он обманывает. Одно неотделимо от другого, и племянница Вителлия решила воспользоваться этим. Манчиния раздумывала, где бы ей остановиться, когда услышала удары молота по наковальне и поняла, что подъезжает к мастерской кузнеца. Она сказала кучеру, который шел сбоку, заехать во двор кузницы. А когда он наклонился к ней, добавила: «Ты попросишь его проверить подковы у мулов. Мы пробудем здесь некоторое время».

Носилки, запряженные двумя мулами, въехали во двор и остановились под одиноко растущим чахлым деревом. Манчиния взяла с собой в поездку маленького Тарциссия, четырнадцатилетнего раба. Патрокл купил его за решительное выражение лица, для того чтобы предаться с ним содомии. У Тарциссия был живой ум, и Манчиния давала ему уроки письма и счета. Так между супругой Патрокла и молодым юношей возникло взаимопонимание. Он подробно рассказывал Манчинии, а потом они вместе смеялись над тем, что проделывал с ним Патрокл и что он ему говорил. Тарциссий, очарованный красотой и обаянием Манчинии, восхищался ею и был бесконечно предан своей хозяйке.

Как только мулы с носилками остановились, он подошел к Манчинии, зная, что теперь должен исполнить свою роль.

— Тарциссий, — сказала она, немного раздвинув шторки, — ты видел корчму, мимо которой мы только что проехали. С лисицей на вывеске, а внутри расхаживал такой толстый тип? Пойди и скажи ему, что я хочу с ним поговорить.

— Должен ли я сказать ему твое имя?

— Конечно нет. Оно ему не нужно. Но сделай так, чтобы он сюда пришел.

И вскоре оба появились во дворе кузницы, один вел другого. Она отдернула занавески со стороны, противоположной мастерской и работавшему там кузнецу. Корчмарь подошел к ней. Он изумился, увидев красивую патрицианку, которая улыбалась ему слегка подкрашенными губами.

— Привет, Специл! — весело сказала молодая женщина, обмахивая свое лицо, по примеру Аридичии, поставлявшей девушек Цезарю, веером из слоновой кости и тонкой вышивки. И точно так же, как она, когда явилась к ней рассказать об императорском желании.

— Ave, ave! — сказал Специл, поклонившись два раза, восхищенный тем, что эта красивая дама из высшего общества знает его имя.

— Прости меня, что отрываю тебя от работы, — продолжала она светским тоном, — но я знаю, что ты большой друг Мнестра, а я как раз его разыскиваю...

— Мнестр? — сказал Специл, мгновенно насторожившись.

— Ну ладно, Специл, — бросила она тоном человека, знающего, о чем идет речь, — не говори только, что ты незнаком с Мнестром!.. Он проиграл в твоем заведении целое состояние — сам рассказывал — и всегда мне говорил: «Если захочешь найти меня, то отправляйся к Специлу, в „Лису и виноград“, я провожу там большую часть времени»...

— Что правда, то правда... Вернее, так было когда-то, — поправился он. — Но теперь он исчез. Он всем задолжал слишком много денег!

Манчиния рассмеялась.

— А сколько же тебе, мой бедный Специл? — спросила она, бросив на него испепеляющий взгляд.

— Мне? По крайней мере десять тысяч сестерциев. Он занял у меня, когда проиграл. А кроме того, я кормил и поил его несколько месяцев, перед тем как он испарился из города...

— Не жалуйся! Он оставил много денег на твоих игорных столах! — Грациозным движением руки Манчиния закрыла свой веер и положила свою руку на голую руку корчмаря. От нежного прикосновения у Специла округлились глаза. — Послушай, не теряйся в догадках, почему я ищу Мнестра. Но я скажу тебе, возможно, ты и удивишься. Однажды мне пришлось довольно туго после смерти отца. Мнестр одолжил мне пятьдесят тысяч сестерциев. Несколько дней назад я вернулась из Галлии, чтобы получить наследство. Теперь я богата — и вдруг узнаю, что для него наступили трудные времена. Я хочу вернуть ему деньги. Он когда-то выручил меня, и мне не забыть того, что он для меня сделал... И если он задолжал тебе, я готова возместить все, слышишь, прямо здесь и сейчас! — добавила она, пожимая толстяку руку. — Деньги у меня с собой, — продолжала она, движением подбородка указывая на свою парфюмерную корзинку с безделушками, стоявшую рядом.

По лицу Специла стекали капли пота. Любовь к деньгам боролась в нем с боязнью совершить ошибку, рассказав об убежище Мнестра.

— Только не говори мне, что не знаешь, где он, — бросила Манчиния, открывая корзинку. — Я тебе все равно не поверю! — Она начала доставать золотые и серебряные монеты и раскладывать их на дорогой ткани на сиденье носилок, чтобы сосчитать. — Вот его долг, — объявила она, когда закончила подсчет. — Сюда же я еще добавляю две золотые монеты за твои труды и заботы о нем.

Корчмарь не протестовал — это должно было означать, что он знал, где прячется Мнестр.

— Ты не хочешь ему помочь, зная его бедственное положение, — не отставала она. — Я сама передам деньги, скажи, где он живет!

Специл обливался потом. Да в конце-то концов, если он получил свои десять тысяч сестерциев, то какое ему дело до того, что случится с Мнестром.

— Только не говори, что это я рассказал тебе, где он находится. Я ведь его друг.

— Ну конечно, — бросила Манчиния. — Я же не идиотка!

Корчмарь чувствовал себя так, будто окунулся в холодную воду.

— Он живет на улице Невиа, что в четверти часа ходьбы, рядом с улицей Помона. В комнате над котельной мастерской. В доме номер двенадцать. Жестянщик разорился, так что там никого нет. За домом большой двор, там можешь оставить носилки. Поднимешься по внешней лестнице и постучишь четыре раза в последнюю дверь на галерее. Потом немного подождешь и постучишь еще два раза. Он всего боится и не откроет тебе, если ты все это не проделаешь...

— Ну хорошо, — смеясь, сказала Манчиния, — вы такие загадочные оба!

— Не смейся! Он очень беспокоится. Ему угрожали.

— Теперь ему нечего бояться. Он сможет расплатиться со своими кредиторами, — весело пропела она. — Дом принадлежит тебе?

— Я унаследовал от матери. Поселил туда Мнестра. Так спокойнее. Теперь, кроме меня, только ты одна знаешь, где он живет.

— И правильно поступил, Специл. Ты — верный друг. Бери свои деньги. Завтра я навещу Мнестра, но без носилок, чтобы не привлекать внимания.

Толстый Специл, собирая монеты у ног молодой женщины, не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть с вожделением на красивую грудь, которая была у него прямо перед глазами, совсем рядом.

Когда он удалился, Манчиния задернула шторки.

* * *

Девушка с бьющимся сердцем вышла из корчмы с блюдами. Специл следил за ней. Она пройдет как можно дальше по улице, потом вернется, перейдет на противоположную сторону. По коридору возле лавочки торговца супами можно попасть к комнатушкам второго этажа, где ее ждет возлюбленный. А если вдруг в этот момент толстяк появится на пороге корчмы и увидит ее... Ужас! Под градами ударов кулака он выбьет из нее признания, а когда поймет... Лучше не думать. А тем временем неудержимая сила толкала девочку-подростка к красивому мускулистому человеку, которому она хотела принадлежать. Она знала любовь только в ее омерзительном обличье, когда Специл кряхтел над ней, а потом издавал ослиный рев, сопровождавший оргазм.

Она шла, то и дело оглядываясь назад. Когда поняла, что корчмарь больше не стоит на пороге, быстро перешла на другую сторону улицы и почти побежала к суповой лавочке, все время следя за входом в корчму, и скоро очутилась в коридоре, который вел к счастью. В тот момент, когда она добежала до лестницы, появился гладиатор. Он подождал ее, взял из рук тарелки и пропустил вперед. Они стали подниматься.

Асклетарион открыл дверь комнаты, впустил ее, поставил тарелки на пол и сразу обнял ее. Ему не нужно ломать комедию. Он желал ее так же, как и она его. Они обменялись долгим страстным поцелуем. Тогда Асклетарион задрал ее тунику. Она, как и большинство девушек низшего сословия, ничего не носила. Его рука спустилась к лобку, который был почти без волос и весь мокрый от желания, которое одолевало ее уже с утра. Ее руки смело расстегнули пояс любовника, и она обнаружила его напряженный член. То, что казалось ей отвратительным у толстого Специла, теперь стало источником радости, и она крепко сжала своими пальцами головку. Оба упали на кривоногую постель, и он вошел в нее, не дожидаясь, пока она снимет платье. Она прижимала его к себе обеими руками, обхватив мускулистую спину, чтобы он мог как можно глубже проникнуть в лоно, что теперь доставляло ей такое наслаждение. Очень скоро она застонала, к ней пришел первый оргазм. Впервые она испытала его с мужчиной с тех пор, как этот жирный боров купил ее за семь тысяч сестерциев на рынке и грубо дефлорировал, дыша в лицо винным перегаром. Девушка лежала, закрыв глаза и полуоткрыв рот, и все еще прижималась к своему любовнику. Асклетариону хотелось ублажать и ласкать ее. И не только для того, чтобы использовать ее в своих целях. Он сам, обреченный на смерть, нашел в этой неожиданной любви счастье, забытье от неудачи, вечно подстерегавшей его. И он любил и сжимал ее в своих объятиях до тех пор, пока не почувствовал, что она устала.

Еще несколько минут он лежал на ней, придавив всей своей тяжестью, потом присел на кровати. И увидел, что она вот-вот заснет, с улыбкой на губах. Асклетарион не дал ей заснуть: ему нужно было узнать, куда отнести еду. Девушка объяснила, как найти мастерскую, рассказала и про внешнюю лестницу в безлюдном дворе, и про то, что в доме, кроме того человека, больше никто не живет, и про то, как надо стучать в последнюю крайнюю дверь на галерее.

Гладиатор погладил красивое личико и поцеловал в губы, что показалось несчастной девушке неземным блаженством. Он посоветовал ей поспать и пообещал разбудить в нужное время, чтобы не опоздать в корчму. Он знал, что ей, как и остальным рабам, приходилось вставать в четыре часа утра, чтобы почистить овощи и рыбу, и как ей хотелось спать еще после трех испытанных оргазмов. Гладиатор залюбовался обнаженной девушкой. Простыня едва прикрывала низ живота с несколькими волосками вместо женского руна. Он снова испытал отчаянное желание овладеть ею, но решил выждать еще четверть часа, чтобы дать ей отдохнуть перед тем, как вернуться в клетку к своему тюремщику. После чего он снова наклонился над ней и вошел в нее. Девушка проснулась с ощущением наполнившего ее счастья.

Глава 19

Два кинжала Асклетариона

Манчиния переоделась в одежду одной из своих служанок, которая каждое утро ходила на рынок. На ней было платье из грубого льна, на голове косынка и грубые сандалии на ногах. В руке она несла большую корзину, на самом дне которой лежали завернутые в тряпицу триста тысяч сестерциев в золотых и серебряных монетах, а кроме того, два векселя по десять тысяч каждый на предъявителя в Торговый и морской банк Пирей. Банк был известен тем, что имел отделения во всех портах Средиземного моря.

Тарциссий, одетый в лохмотья, точь-в-точь как маленькие бродяжки, добывающие еду на свалках, наравне с бездомными собаками, шел за ней, держась на расстоянии и делая вид, что не имеет никакого отношения к своей хозяйке.

На улице, где располагалась бывшая котельная мастерская и в существовании которой он самолично убедился сегодня на заре, мальчик прибавил шагу. Обогнал Манчинию и из предосторожности вошел во двор раньше ее, убедиться, что там никого нет. Она вскоре увидела, как он возвращается. Мальчик прошел мимо, не говоря ни слова, что означало, как они договорились, что она может входить во двор без опасений.

Манчиния вошла в тот же двор, где грудами валялся железный лом и все заросло сорняками и по которому беспечно прогуливались ободранные коты. Она обошла заброшенную мастерскую, как сказал Специл, и обнаружила внешнюю лестницу, ведущую на галерею.

По скрипучим доскам галереи она прошла в коридор, где-то там затаился Мнестр, приговоренный к смерти. Сердце Манчинии забилось сильнее, она почувствовала слабость в ногах. Разыскать Специла в его корчме и очаровать своими ужимками — всего лишь забавная игра. Другое дело — подниматься по лестнице в зловещей тишине, проходить мимо заколоченных дверей. И как противно внизу мяукают скелетообразные кошки! Когда она проходила по галерее, ей даже показалось, что из-за дверей за ней следят. А вот и последняя дверь. Она остановилась. Постучала условленной дробью. Затаив дыхание, внимательно прислушалась, силясь различить хоть какой-либо шум или движение.

Наконец согнутым пальцем она постучала по деревянной двери четыре раза, потом еще два. Какое-то время ничего не происходило. Растерянная, Манчиния огляделась вокруг. Может, Мнестр следил за ней через щелочку в перегородке или смотрел из другой двери, решая, открывать ли свою? Увидев ее простую тунику и корзину, он, несомненно, подумает, что ему принесли еду. Тут она расслышала за дверью приближающиеся шаги и дыхание того, кто стоял и тоже прислушивался с другой стороны.

Послышался звук отодвигаемой задвижки, и голос спросил:

— Это ты, малышка?

— Нет, — сказала Манчиния. — Но я — друг Специла. Открывай скорей! Не нужно, чтобы меня здесь видели.

Он явно колебался, но задвижку все-таки отодвинул, и дверь медленно приоткрылась. При виде осунувшегося лица Мнестра Манчиния поняла, что он на грани отчаяния и что ей нетрудно будет его разговорить.

* * *

Атлетический силуэт Асклетариона возник во дворе котельной мастерской. Гладиатор снял свои котурны, спрятал их под лестницей, ведущей на галерею, и босиком поднялся по ступенькам. Он прошел по галерее и коридору так, что ни одна половица не скрипнула под его ногами.

Бесшумно поставил две тарелки на пол перед комнатой. Приложил ухо к двери. И вдруг услышал какие-то голоса...

Мнестр был не один! Это, конечно, усложняло его задачу, но для Асклетариона не имело значения, сколько человек придется убивать — еще одного или двух. Будь они послабее и плохо вооруженными, тогда ему не составит особого труда расправиться с ними при помощи своих кулаков. А можно пустить в ход и два длинных кинжала, что под туникой, прикрепленный каждый под мышками легким кожаным пояском, который ему сделал в Помпеях, перед отъездом, шорник гладиаторской школы Палфурния. Все еще прижимаясь ухом к двери, Асклетарион различил, что второй голос принадлежал женщине.

Гладиатор нахмурил брови. Ему придется ее убить, если она задержится здесь. Какая досада. Асклетарион подумал, что ему не приходилось убивать женщин и не хотелось бы. Но сейчас это просто необходимо. Палфурний не поймет, почему человек, которого он отправил в Рим убрать Мнестра, настолько небрежен, что оставляет в живых свидетеля своего преступления, кем бы ни был тот очевидец. И будет прав.

* * *

Мнестр усадил Манчинию на старый диван, так как больше из обстановки ничего не было, а сам присел на табурет. В соседней комнате виднелись кровать и большой комнатный горшок. Еще стоял грязный стол, и все.

Лицо игрока было бледным и одутловатым. Он часами лежал, перебирая в уме свои несчастья. Кроме девушки, приносившей, как зверю в клетке, еду, другие его не навещали.

В первые же дни своего заточения он предложил рабыне Специла спать с ним, но служанка отклонила его предложение, отрицательно покачав головой. И он не настаивал, зная, что она фаворитка корчмаря, а у него, Мнестра, и так полно неприятностей.

* * *

Поняв, что жертва его не одна, Асклетарион бесшумно открыл дверь соседней с Мнестром комнаты. Он искал помещение, откуда лучше подслушать их разговор.

Гладиатор очутился в просторной комнате без мебели, так как жилой была лишь комната Мнестра. Прошел вдоль общей перегородки, пока не нашел местечко, как раз напротив того, где сидели разговаривающие. Перегородка оказалась деревянной, из плохо пригнанных сучковатых досок. В некоторых из них были дырочки, только забитые плотной пылью, которая покрывала всю перегородку. Асклетарион осторожно отковырял одну такую дырочку острием кинжала и сразу увидел их обоих, сидевших друг напротив друга. Женщина сняла платок, и он увидел роскошную красавицу, пышущую молодостью, восхитительную, несмотря на свою плохонькую одежду. Было ясно, что она просто переодета, да и говорила не как рабыня, но скорее как патрицианка. Асклетарион поразился. Он посмотрел на свой длинный кинжал и снова убрал его под мышку. Ни за что он не сможет всадить острие в тело подобной женщины. Боги, и прежде всего Венера, никогда не простят ему такого преступления... Они будут яростно преследовать его до конца дней, заставят бесконечно скитаться по берегам Стикса[65], Харон не позволит даже войти в барку, а Цербер[66], завидев его у врат Ада, сорвется с цепи, набросится и разорвет на куски...

— Я прикажу ввести мои носилки по двор, — произнес голос Манчинии. — Ты спрячешься внизу, среди куч с металлическим мусором. Как только они въедут во двор, перейди внутрь. Тебя отвезут во дворец Менезия, и там ты встретишься с Суллой. Сам расскажешь ему то, что должен рассказать...

Мнестр покачал головой.

— Он убьет меня, — сказал он. — Он не простит никому смерти Менезия...

— Если только я не попрошу его пощадить тебя. И у тебя есть на что обменять свою жизнь. Дашь показания в присутствии свидетелей и даже одного или нескольких его адвокатов, за которыми он сможет послать, о тех лицах, которые подготовили убийство Менезия. Потом он поможет тебе уехать из Италии. У него целая флотилия. Унаследовал от Менезия, как ты знаешь. До отъезда поживешь у него во дворце. Так безопаснее.

Мнестр горько рассмеялся:

— Разве есть в этом городе хоть один человек, способный проявить великодушие к одному из тех, кто погубил его товарища по оружию? Я не могу рисковать, отправляясь прямо к нему в руки... Сколько ты мне дашь за то, что я расскажу и напишу тебе все, что знаю, здесь и сейчас? А еще ты мне оставишь твою одежду рабыни, переоденешься в мои вещи.

— Пятьдесят тысяч сестерциев, — сказала Манчиния.

Мнестр, казалось, удивился:

— У тебя эта сумма с собой?

— Да, — ответила она.

— А если я тебя сейчас убью, чтобы взять деньги и смыться?

— А ты не боишься моего конюха и четырех рабов, которые меня сопровождают? Мальчик для поручений ждет меня снаружи и предупредит их; если меня долго не будет.

Мнестр улыбнулся:

— Я пошутил. Хотел просто дать тебе понять, что ты очень рисковала, придя сюда. Зачем ты впутываешься в такие дела?

— Сулла — мой друг. У тебя разве никогда не было друзей?

Игрок пожал плечами:

— У такого человека, как я, вряд ли найдутся друзья.

— Тем не менее Специл помогает тебе и даже прячет.

— Потому что он надеется вернуть деньги, которые мне давал. Прежде всего его интересуют деньги...

Манчиния не поддержала разговор.

— Итак, — переспросила она, — что скажешь? Время не ждет!

— Покажи деньги, — сказала он. — Давай как при игре! Ставку на стол...

Молодая женщина открыла корзину, вынула тряпки и банки с мазями, за ними последовали золотые монеты. Затем она ему показала два векселя — это были длинные деревянные таблички, покрытые воском, которые лежали в шелковом чехле.

* * *

Асклетарион через дырочку в перегородке следил за всем с огромным интересом. Ему заплатят всего двадцать тысяч сестерциев за убийство этого жалкого типа, жмущегося на табурете. А если он прихватит то, что лежит на столе, — и никто, судя по обстоятельствам, не сможет ему помешать, — тогда он заработает от этой операции целых восемьдесят тысяч... Он выкупит девушку у толстяка и проведет три месяца с ней. После чего снова начнет участвовать в боях, а если погибнет, то подружка получит все, что останется от тех денег, которые они вместе прогуляли бы. А если нет? Если он не захочет участвовать в играх? С деньгами он сможет отправиться вместе с ней в военный лагерь в Персии, наемником. Девушка останется при нем, готовить еду. Персы тупы как пробки, и все римское приводит их в изумление. Вскоре он конечно же станет офицером и будет любить малышку каждый вечер — офицеры имеют право держать при себе девушек, — и он научит ее сосать. Она его любит и будет сосать его, чтобы доставить удовольствие. Вот как все рассчитал ловкий Асклетарион.

Само собой разумелось, что теперь он убьет и богачку, и Мнестра, чтобы завладеть деньгами, в противном случае она поднимет шум, и тогда за ним по пятам погонятся стражники. Очень жаль! Асклетарион, глядя на женщину, представлял гнев богов и все остальное. Конечно, он ни за что бы не убил ее. Но восемьдесят тысяч сестерциев — это было кое-что. К тому же если женщина узнает то, что Мнестр собирался ей рассказать, — чем не повод убрать ее. И тогда он сможет спросить с Палфурния больше — за то, что убил женщину до того, как она расскажет обо всем некоему Сулле, благородному герою-легионеру. В самом деле, Палфурний попал в точку, выбирая его, Асклетариона, для такого дела. Он появился очень кстати и подслушал разговор этой парочки. Явная удача! Без удачи ничего не сделать, даже если ты и хитер и ловок.

Решится этот мерзавец Мнестр уехать с ней в носилках к Сулле или нет — ничего не изменит. Ему захотелось даже рассмеяться. Вот великолепная идея! Пусть подлец решится поехать в носилках, он подождет, пока они оба туда сядут. Они конечно же задернут занавески, чтобы их не было видно. И вот, как только занавески задернутся, а сама колымага еще не тронется, он бросится на конюха и всадит ему точно в бок кинжал. Тип не успеет и вскрикнуть. Тогда Асклетарион, не теряя ни секунды, отдернет занавески носилок и отправит их вдвоем к праотцам, и богачку, и Мнестра, и они тоже не успеют и закричать. Впрочем, даже если они и покричат немного в этом пустынном дворе... Он сам, вместо конюха, доставит носилки на площадь, к дворцу Менезия, и скажет рабам-привратникам, что привез подарок их хозяину. После чего спокойно уйдет, оставив Суллу самого разбираться с покойниками.

Асклетарион рассмеялся про себя, представляя галла, наследника благородного Менезия, когда рабы позовут его посмотреть на то, что находится в этих проклятых носилках. Будет на что посмотреть...

Ветеран Котий осторожно проник во двор и увидел мастерскую, что соответствовало полученному им описанию. Поспешил пройти дальше, чтобы спрятаться за грудами железа и жести.

Сулла отправил Котия по следам Мнестра на следующее утро после смерти сутенера Ихтиоса в бассейне с муренами. Котий для начала разослал трех своих товарищей, с карманами, полными сестерциев, играть по притонам. Чтобы они там порасспрашивали о Мнестре. Один из них узнал о некоей ростовщице Паолифии, старой пассии игрока, которая, как говорили, желала отомстить своему бывшему любовнику. Котий пошел к ней, представившись одним из тех, кого обманул Мнестр, и сказал, что хотел бы расквитаться с ним. Ростовщица немедля рассказать ему, что беглеца, несомненно, укрывает Специл. Специл боялся-де за Мнестра. Как бы тот не погиб, не вернув ему денег. Ростовщица добавила, что у корчмаря есть дом на улице Невиа, в котором он не жил. Она знала о нем, так как давала ему ссуду под ипотеку на этот дом. Если он прятал Мнестра, то, возможно, там. Котий может проверить.

Ветеран так и поступил, не медля. Заброшенная мастерская в пустынном дворе и в самом деле показалась ему вполне удачным убежищем. И Котий спрятался во дворе. С собой он взял немного сушеного мяса и хлеба, прямо там же нашел сосуд, в который мог мочиться. Он решил дождаться Мнестра. Должен же он, хотя бы иногда, пусть и переодевшись, выходить, или к нему приходит кто-то. Под туникой у Котия, сбоку, свисал кинжал, а кроме того, одна праща (стрелять из нее он научился в Берберии) и к ней двенадцать железных снарядов, которые лежали в кожаной сумке.

Котий рассчитывал использовать те же носилки, что и при похищении сутенера. Носилки тихо внесут во двор, его товарищи бесшумно поднимутся по лестнице. Быстро снять дверь при помощи рычага не представляло большой сложности. Затем они набросятся на Мнестра, заткнут рот и увезут во дворец Менезия. Наверное, Сулла заставит его выпить яду, как и Ихтиоса. За Мнестром наступит очередь и следующего виновника, например Палфурния, владельца гладиаторской школы, который свирепствует в Помпеях. С ним будет посложнее. Но Котий не сомневался, что Сулла умеет ловко вести дела. А пока... Ветеран запланировал похищение Мнестра на будущую ночь. Котий дождется утра, спрятавшись за грудой металла, и проследит, кто заходит и выходит во двор. И сам ли Мнестр покупает себе еду или кто-то ему приносит? Завтра в полдень Котий пойдет во дворец к Сулле с докладом, подготовит носилки и все остальное для похищения.

* * *

Мнестр притих, завидев столбики золотых монет. Он представил, как вечером, в ночной сутолоке, пробирается через весь город, переодетый в женское платье, с корзиной с деньгами, чудесным образом доставшимися ему. Он отомстит сразу всем — и тем, кому служил, и тем, кто хотел теперь убить его, как убивают загнанную лошадь. Под видом крестьянки, которая возвращается к себе, продав в Риме продукты со своей фермы, он доберется до Остийских ворот. Там сядет в общественную повозку и направится в Остию. Остановится в какой-нибудь жалкой гостинице и постарается на следующий же день сесть на корабль, отплывающий в Африку, на сей раз под видом коммерсанта, который собирается торговать за морем.

— Ты принесла чем писать? — спросил он у Манчинии.

Она вынула из корзины несколько листков папируса и перья, открыла флакон с чернилами и поставила все перед игроком.

— Пиши, что ты, Мнестр, в присутствии патрицианки Манчинии, супруги Патрокла Куспия Кира, виновен в отравлении Лиция Менезия Скаптия, кандидата на должность трибуна, что ты выполнял приказ патриция Лацертия, его соперника по предвыборной борьбе... Точно укажи свою роль в этом деле и напиши, кто еще, кого ты знаешь, участвовал в преступлении...

Перо Мнестра заскрипело по папирусу. Он писал с нажимом, не отрывая руки. Скрип пера совершенно заворожил Асклетариона. Он узнал теперь имя этой красивой женщины. Тем хуже. Убивать ее ему будет тяжелее, чем незнакомку. Но тот документ, который она собиралась унести из этой комнаты, предрешит ее судьбу.

— Кто из людей Лацертия тоже замешан в деле? — спросила Манчиния. — Чьи непосредственные указания ты выполнял?

— Я пишу, — сказал игрок. — Я пишу, что получал приказы и деньги от некоего Палфурния, одного из самых видных людей Помпеи, приближенного Лацертия...

Он дописал еще немного, в конце расписался. Перечитал содержимое и протянул папирус молодой женщине, чтобы она ознакомилась.

— Как ты поступишь с этим свидетельством? — спросил он. — Отнесешь твоему другу Сулле?

— Да нет, — сказала она. — Подожду два дня, пока ты не покинешь Рим и Италию. А потом я дам прочесть Титу Цезарю.

— Цезарю! — вскричал испуганный Мнестр.

Асклетарион не ведал страха. Много лет он сражался и убивал, но никогда не испытал подобного чувства. Однако, находясь по ту сторону перегородки, он почувствовал вдруг ужас, услышав почти божественное имя. Эта сумасшедшая раскроет шашни Лацертия, погубит Лацертия и Палфурния, и его, Асклетариона, конечно же.

Мнестр сразу ощутил огромную усталость, разом навалившуюся на его плечи и от тех сомнительных сделок, и от преступлений, в которых он был замешан, чтобы удовлетворять свою страсть к игре. Мало того, это еще не все. Ему нужно бежать чуть не на край света, раз его имя станет известным Титу Цезарю, когда он прочтет его признание. Ему придется месяцами жить в постоянном страхе быть преследуемым и узнанным, бояться, как бы у него не украли деньги, от которых зависела его жизнь.

А может, проще отправиться с этой женщиной в ее носилках к Сулле, как она ему и предлагала? Сулла займется всем. Эта женщина была патрицианкой, а галл настоящим солдатом. Они не обманут. Сулла наверняка умеет держать данное слово и не походил на таких, как разорившийся игрок Мнестр или мерзавец Палфурний. Единственное, чего хотел галл, — получить шкуру Лацертия, а не его статистов.

Судоходная компания, которую унаследовал Сулла, имела везде свои конторы. Мнестр мог бы попросить галла устроить его в одной из таких контор, у черта на куличках и под фальшивым именем. Именно так и нужно поступить: довериться галлу. К тому же Мнестру долго не продержаться. Он знал. Знал, что весь измотан. И не только измотан, а просто выдохся.

— Ну хорошо, — сказала Манчиния. — Я благодарю тебя за все, что ты сделал для Суллы.

Она свернула папирус и положила в свою корзину.

— Подожди, ради всех богов! — воскликнул Мнестр. — Ты здесь всего четверть часа. Дай мне немного подумать...

Он понимал, что снова останется в полном одиночестве, которого больше не мог переносить.

— Я тороплюсь, — сказала она. — Необходимо как можно раньше предупредить Суллу о грозящих ему опасностях.

— И твоему другу Сулле, и мне, — поспешил сказать Мнестр, — грозит одно: быть убитыми по приказу Лацертия... Возможно, что для Суллы уже приготовили ловушку.

— А что тебе известно о ловушке?

— Знай: кроме прочих талантов, Палфурний великолепно подделывает документы. Если его друзья и не торопятся прикончить галла кинжалом, то лишь потому, что после убийства Менезия и оглашения завещания не хотят поднимать шума. А теперь вообрази, какого рода удар можно ему нанести...

— Не мог бы ты выразиться поточнее?

— Имея под рукой такого человека, как Палфурний, почему не попросить его сфабриковать таблички, более или менее напоминающие почерк Менезия. Они смогут сойти за черновики его завещания и выглядеть так, как будто автор табличек несколько раз принимался писать сначала, имитируя почерк патриция, выражающего свою последнюю волю. Финикиец Халлиль предъявил интересующее всех завещание и сказал нотариусу, что оно находилось у него на хранении. Так вот, префект ночных стражей может арестовать Халлиля в его конторе и обвинить в составлении поддельного завещания, конечно же при пособничестве Суллы. Конечно, произведут обыск и где-нибудь в глубине шкафа обнаружат таблички, сфабрикованные Палфурнием. Накануне один из служащих Халлиля подложит их туда. А что еще ему останется делать? Взять за подлог десять тысяч сестерциев либо, отказавшись, погибнуть однажды вечером от удара ножа бродяги во время какой-нибудь драки. А потом этот писака еще и засвидетельствует, что видел как-то ночью, за несколько дней до публичного обнародования документа, как Сулла и Халлиль закрылись и составили фальшивое завещание. За дополнительное вознаграждение или под угрозами. А поскольку префект ночных стражей Кассий Лонгин находится полностью под влиянием Лацертия, а многим судьям обещаны деньги или высокие посты, то Халлиля и Суллу возьмут под стражу, действие завещания приостановят, а на унаследованное имущество до решения уголовного суда наложат секвестр. Как видишь, у твоего друга Суллы нет никаких шансов одному в Риме справиться с теми, кто обделывает подобные дела. Он либо умрет в тюрьме, либо на арене, во время игр. Если бы в свое время, когда я еще пользовался доверием моих друзей Палфурния и Лацертия, они оказали мне честь и спросили мое мнение, то именно такой путь, как наилучший, чтобы разделаться с Суллой, я бы им и посоветовал. Но уверен, что они уже об этом подумали...

Манчиния тоже почувствовала себя беспомощной. Все, что было самого жестокого и опасного в Риме, стремилось уничтожить человека, которого она любила. Потом она вспомнила о поездке в Остию с Титом Цезарем. А ведь Тит добр. Может быть, там, в постели, когда они просто останутся мужчиной и женщиной, ей удастся рассказать ему все, что случилось с Менезием, а потом с ее другом Суллой? Конечно, она воздержится намекнуть на ту роль, которую, видимо, сыграл в данном деле его брат Домициан. Но если Тит Цезарь положит конец преследованиям Суллы, то Домициан не станет препятствовать ему, ведь его роль была тайной. Именно так и следует поступить: все рассказать Цезарю.

Боги не оставят Суллу! Они послали к нему любящую женщину, и Венера о них позаботится, вызвав в Цезаре желание обладать Манчинией. Молодая женщина решила пойти после полудня и после свидания с Суллой в новый храм, построенный около цирка Фламиния[67], и совершить там жертвоприношение Венере. Богиня не оставит ее, когда она взойдет на императорское ложе, и внушит императору сострадание к Сулле. Венера обеспечит победу любви над темными силами...

Голос Мнестра вывел Манчинию из ее мечтательных обращений к богам.

— Я подумал, — сказал он усталым голосом. — Вези меня во дворец Менезия в своих носилках. Предпочитаю отдаться на милость Сулле. Если с Лацертия и прочих не сорвать маски, то, куда бы я ни уехал, все время буду в опасности. Ну а если твой друг не захочет помиловать меня, я попрошу дать мне яду и выпью его на том самом месте, где погиб Менезий, чтобы умилостивить его манов...

Мнестр встал с табурета. Голос его к концу окреп. Он посмотрел на столбики золота, лежавшие на столе, и с удивлением отметил, что у него даже не возникло желания собрать золотую россыпь, которую он выиграл, последний раз метнув кости.

* * *

Из своего укрытия Котий увидел появившегося мальчугана в лохмотьях. Его инстинкт воина, много повидавшего за годы военных кампаний, подсказал ему, что надетые лохмотья уж слишком рваные и совсем не гармонировали со смелым взглядом и сытым лицом ребенка. Мальчик остановился, прислушался к тишине во дворе и внимательно поглядел вокруг. Его маневр показался Котию характерным для того, кого на военном языке называют дозорным: выбирается всадник или пехотинец, которого одного отправляют в разведку или в боковой авангард, когда ожидают начала каких-то событий.

И действительно, как только мальчик убедился, что все в порядке, он направился к лестнице и без опаски поднялся по ступенькам. Котий осторожно пересек пустынную мастерскую до того места, откуда он мог видеть, встав за полуоткрытым деревянным ставнем, галерею и ряд запертых дверей. Одна, несомненно, вела в укрытие Мнестра. Мальчик дошел до последней двери, постучал несколько раз, остановился и постучал еще два раза. Котий был очень доволен, запомнив условный сигнал, который предупреждал беглеца о том, что он может без опасений открывать посетителям. Знание пароля облегчит операцию с похищением Мнестра.

Дверь открылась, собеседники обменялись несколькими фразами, но так тихо, что ветеран не понял, о чем шла речь. Но он различил женское лицо с платком на голове. Потом дверь закрылась, и мальчик на галерее вернулся туда, откуда пришел.

Котий нахмурил брови. У Мнестра находился кто-то еще. Это усложняло задачу, но не представляло серьезного препятствия. Он и трое его товарищей справятся и с одним и с другим без труда. Женщину свяжут, заткнут ей рот и оставят на месте. Достаточно только закрыть лица на время проведения операции, чтобы она не смогла описать нападавших.

Мальчуган, спустившись по лестнице, на сей раз решительным шагом пересек двор и вышел на улицу. Котий хотел было тоже подняться по лестнице и дойти до двери Мнестра послушать, о чем говорят в комнате. Что конечно же было очень рискованно, особенно днем: вдруг женщина именно в этот момент решит выйти. Он отказался от своей мысли и очень скоро поздравил себя с этим решением: к его великому удивлению, он услышал топот лошадиных копыт по мостовой. Мальчик возвращался, ведя за собой мула, запряженного в носилки; второй мул шел в упряжи сзади... Тут Котий понял, что он провалил задание. Женщина пришла увезти Мнестра, а мальчуган все подготовил; носилки остановились прямо около лестницы так, чтобы беглец не попался никому не глаза.

Захоти Котий сейчас сам похитить Мнестра, ему бы пришлось, перед тем как он схватит Мнестра, погрузить его в носилки и довезти до дворца Менезия, убрать мальчика и женщину. Какую грубую ошибку он совершил, придя один понаблюдать за тем, что происходит во дворе! Почему не взял с собой трех своих товарищей, если хотел быть ко всему готовым?

Котию оставалось всего несколько минут, чтобы принять решение в сложившейся ситуации. Один из виновников смерти Менезия вот-вот ускользнет от наказания. Но как без шума скрутить мальчугана и женщину, да еще и Мнестра? Мальчишка-то ловок, он мог выбежать на улицу и позвать на помощь, женщина тоже. Ему с первого раза не убить их обоих своим обычным кинжалом.

Тем не менее инстинктивно Котий потянулся к праще и закрепил металлический шар. Он возникнет на пороге мастерской и убьет Мнестра, когда тот будет садиться в носилки, так он хотя бы отомстит за друга Суллы. Но как Котию действовать без приказа Суллы? К тому же бывший офицер не столько желал смерти Мнестра, сколько его свидетельских показаний и имен тех, кто вместе с ним задумал заговор против Менезия.

Мальчуган привязал головного мула уздечкой к перилам лестницы и побежал по галерее к знакомой двери, бойко отстучал условный сигнал. Котий, спрятавшись, стоял около входа в мастерскую, держа пращу в руке. Он следил за тремя объектами, которые только что вышли из комнаты и шли по галерее к лестнице. Он решил дождаться, пока Мнестр и женщина усядутся в носилки. Как только они тронутся и мальчик отвяжет уздечку головного мула, чтобы за нее вывести животное со двора, он уложит его одним снарядом, пущенным из пращи, не прилагая особенной силы. Надо только хорошо прицелиться. Мальчуган может и выжить, но поплатится за Мнестра. К тому же он всего лишь раб, да и все они замешаны в убийстве Менезия. Тут уже было не до сочувствия.

Потом Котий оглушит простолюдинку, посильнее ударив рукояткой своего кинжала по голове. Приставит лезвие ножа к горлу Мнестра, чтобы помешать ему закричать, скрутит, свяжет и заткнет рот чем-нибудь, что найдется в носилках. Носилки доставит к дворцу Менезия. Вот что нужно было делать, чтобы спасти ситуацию.

Праща наготове, вот и мальчик подходит к лестнице. Мнестр и женщина в платке позади него садятся в носилки. Мальчик отвязывает уздечку мула от перил. Котий выходит на два шага от мастерской и раскручивает свою пращу. Вдруг в это мгновение, с невероятной быстротой, на верху лестницы возник мужчина со светлыми волосами, с голыми мускулистыми икрами, как у гладиатора. Он быстро скатился по лестнице, держа по длинному кинжалу в каждой руке, буквально налетел на мальчика и в ту же секунду вонзил ему один из кинжалов в грудь. Котий видел, что удар пришелся точно в сердце, — удар профессионала. Мальчик упал без единого крика, а гладиатор с такой же стремительностью ринулся к носилкам. Голова и руки его проникли под спущенные занавески. Он наносил страшные удары, бил насмерть. До Котия донеслись лишь один приглушенный крик и стоны.

Ветеран понял, что проиграл партию. Но спущенная праща его, крутясь, уже разрезала воздух. Мужчина, обладая таким же тонким слухом, как у дикого зверя, повернул к нему голову, и тут железный шар ударил ему прямо в лицо. Ветеран увидел, как черепная коробка разлетелась вдребезги, что, впрочем, его не удивило, так как он вложил всю свою силу в этот удар и сила эта была равноценна ярости, которую он испытывал к негодяю, сорвавшему его план похищения Мнестра.

Котий подошел к носилкам. Мнестр агонизировал, вряд ли он сможет довезти его живым до дворца Менезия. А женщина оказалась вовсе не рабыней, занятой на грязных работах, а очень красивой и молодой особой. Кровь заливала ей грудь, и платье, прилипшее к телу, обрисовывало его совершенные формы. Один из кинжалов торчал в груди по самую гарду, и Котий разглядел еще несколько ран, нанесенных с таким ожесточением, что она умерла практически не мучаясь.

Раздосадованный, ветеран задернул занавески. Он оттащил тела мальчика и атлета к мастерской и спрятал за грудами металла, чтобы их не сразу обнаружили, а только через несколько дней, по запаху. Он взял с собой два кинжала убийцы и решил отвезти носилки к дворцу Менезия.

Котий пустился в путь через весь город, ведя за собой мулов. Он очень боялся, как бы кровь, обильно льющаяся из двух мертвецов, не стала капать на землю, поэтому он все время с опаской оглядывался. Но подушки в носилках впитывали в себя кровь: хотя бы в этом ему повезло.

Глава 20

Еврейская девственница

Через три дня после наказания кнутом у Металлы начался жар. Она продолжала лежать на животе, и за ней ухаживала ее рабыня Иддит — та, которая спросила у Суллы, когда галл в первый раз приехал к вознице, хотел ли он изменить мир. Раны Металлы сильно гноились. У нее начался чуть ли не предсмертный бред. Иддит вытирала лоб своей хозяйки полотенцем, смоченным в ледяной воде. Металла привезла Иддит из Британии, как только стала царицей арен, для того чтобы иметь около себя женщину из своего племени, говорящую с ней на одном языке. Иддит, видя, что ее хозяйка приближается к воротам смерти, оставила больную на попечение служанок, приказала запрячь колесницу и отвезти себя срочно в Рим, в тот квартал, где жили британцы. Она вернулась в тот же вечер с мазью, которую ей дал один тамошний лекарь, и с наркотическими снадобьями для питья. Девушки ждали ее сидя на корточках около кровати возницы, дыхание которой перешло в хрип. Они помогли Иддит намазать все тело раненой мазью и влить снадобья ей в рот. Иддит потом отослала девушек и одна осталась у изножья кровати, грустно думая о том, что судьба наслала несчастье на дворец Менезия одновременно с ядом, налитым в этот проклятый кубок, который выпил патриций, и что ремешки галльского кнута поразили здесь всех и вся. Судьба распоряжалась так, что возница умирала не на поле битвы с перерезанным боевым мечом горлом или пронзенной копьем грудью, а вследствие наказания, которому подвергаются рабы, и именно в тот момент, когда она стала свободной женщиной... Такой тяжелый приговор вынесли боги, и нужно было пережить еще и эту ночь, проведя ее в помпезной комнате, мрамор и навощенное дерево которой освещались слабым светом масляных ламп.

Однако мрачные мысли Иддит оказались всего лишь напрасными опасениями. Мазь и снадобья, которые она привезла, изменили ход событий. Возница провела в горячке еще один день и ночь. Но в конце концов неистовая сила, еще сохранявшаяся в теле возницы, победила: горячка стала отступать. Иддит заснула сидя прямо на месте, опершись головой о деревянную кровать, а когда заря разбудила ее, она поняла, что дыхание хозяйки стало ровным. Иддит потрогала лоб мученицы: теплый. Девушки, пришедшие утром одна за другой, вопросительно посмотрели на Иддит. Она им ответила кивком. Потом Металла застонала во сне. Возвращающаяся к ней жизнь принесла с собой сон о любви, в котором она желала красивую молодую брюнетку, та отворачивалась от ее поцелуя и отталкивала ее руки, пытавшиеся обнять ее тело.

Иддит наклонилась над спящей, пальцем отодвинула в сторону одну из повязок, которые были наложены на спину и нижнюю часть тела, и увидела, что раны больше не гноились и даже начали затягиваться пока еще розовой кожей. Днем девушки сложили гармошкой стену, которая отделяла комнату от бассейна с лотосами, для того чтобы впустить свежий воздух, и тут глаза Металлы раскрылись. Она увидела улыбку на лице Иддит и девушек, которые стояли чуть поодаль от кровати.

Еще слабым, тихим голосом она попросила оставить ее одну, и все вышли. Иддит — последней.

Металла попыталась осторожно повернуться, чтобы лечь на спину. Ей удалось это сделать без особенных мучений.

Так и пребывала возница в одиночестве в своей комнате под пение птиц целый день, а потом и ночь. Иддит принесла ей немного еды, и она с аппетитом поела. Иногда Металла засыпала, потом просыпалась и мечтала, чувствуя, как жизнь снова вливается в ее тело. Она вновь стала думать о молодой брюнетке, о девушке со взглядом и манерами девственницы, не зная, привиделось ли ей это лицо во сне, или она встречалась с ней наяву. Она все старалась понять, было ли это воспоминанием о встрече с красотой — но когда и где она могла с ней встретиться — или просто плодом ее воображения. Впрочем, Металла испытывала странное ощущение — что она больше не та, прежняя. Как будто ужасное потрясение, вызванное наказанием кнутом, отбросило ее в те кошмарные времена, которые она пережила у Вибия. Он обращался с ней как с диким животным, которого нужно лишить его воли. С ней что-то произошло. Вскоре она поняла, что изменение, скорее всего, являлось следствием внезапной смерти Менезия. Она не любила Менезия. Да и не могла любить мужчину, как любят большинство женщин. Но Менезий обладал блестящим умом. Господин, римлянин, такой человек, который мог появиться только в столице империи, в среде изысканной интеллектуальной элиты, которая один за другим покоряла народы земли. Металла и не пыталась сопротивляться тому влиянию, которое оказывали на нее любовник своей личностью и удивительная окружающая обстановка, в которую она попала. Менезий умер. Металла почувствовала, перед какой головокружительной пустотой оказалась. К тому же это внезапно обрушившееся непривычное состояние, возможность быть самой собой. Конечно же она стала другой...

Лицо молодой девушки опять возникло ночью. Она видела теперь ее тело, грудь, которая натягивала корсаж, ноги под скромным, длинным, не итальянским платьем. Она отличалась от девушек, что работали у Сертия... У Сертия, конечно, у Сертия, парикмахера! У него Металла видела эту девушку за месяц до смерти Менезия, во время своего последнего посещения. Она захотела девушку сразу, как только та вошла в кабинку, чтобы заняться ее руками и ногами. Металлу взволновали кончики грудей под туникой и волосы, собранные в шиньон и придерживаемые черепаховыми гребнями. И она вдруг подумала, что ее волосы, распущенные вечером перед сном, падают ей до ягодиц. Возница попыталась поймать ее взгляд, как только та вошла и села на табурет, но девушка держалась, как стыдливая девственница, и не смотрела на нее. Она взяла руку Металлы, принялась за работу: подточила и отполировала ей ногти. Металла несколько раз задерживала пальцы маникюрши, особенно когда та закончила работу и встала, чтобы уйти. Но она сделала вид, что ничего не поняла, хотя все было ясно: Металла хотела с ней спать. Другая бы поняла ее, но не эта...

Металла почувствовала тяжесть в низу живота. После трех недель воздержания она впервые после смерти Менеэия и наказания кнутом почувствовала желание. Тогда, уже покидая заведение Сертия, она уже забыла о девушке. Рим кишел красивыми рабынями, желавшими только переспать с кем-то. Особенно с Металлой... Она заставляла бесноваться толпу в цирке, как только появлялась на арене в белых кожаных доспехах на боевой колеснице, лезвия которой блестели на солнце. Но сегодня, внезапно, после тяжелых часов бреда, те краткие минуты в кабинке вспомнились ей с необычайной остротой и точностью, как будто имели очень важное значение. И случилось это потому, что смерть Менезия вывела ее на дорогу к настоящей любви — к любви, которую она могла подарить девушке и которую ждала в ответ.

Она хотела ее, такую, с большими глазами и торчащими грудями, которые так не соответствовали ее походке девственницы, и хотела сейчас же. Именно ее, а не какую-то иную. Девушка сделала вид, что ничего не поняла, но теперь она поймет, а если нет, то Металла попросит Сертия вмешаться. Сертий не откажет отдать одну из своих рабынь Металле.

Металла присела на кровати. Движение причинило ей небольшую боль. Она протянула руку и ударила в гонг, призывая Иддит.

— Сними с меня повязки, — приказала она. — И не смотри на меня так. Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Но это все ни к чему не приведет. Снимай. Я еду в Рим.

Иддит расстегнула серебряные булавки, скреплявшие повязки, покорно сняла бинты и перемотала их.

Металла ударила в гонг два раза, и через маленькую дверь вошли служанки. Приказала одеть себя. Села на кровать, спустив ноги, а девушки заторопились принести несколько туник и сапожек, чтобы хозяйка могла выбрать. Возница встала. Но, почувствовав, как кружится голова, снова села. Она выдержала осуждающий взгляд Иддит, давая ей понять, что не переменит своего решения, а потом снова поднялась.

Металла выбрала тунику и пару сапожек с высокими голенищами и шнуровкой.

— Вели запрягать колесницу сандалового дерева, — приказала она одной из девушек, которая тут же отправилась в конюшню.

Колесница из сандала, пахучего дерева, представляла собой легкую, очень устойчивую повозку, в которую запрягали двух британских лошадей; в сухое время года Металла ездила в ней в Рим по песчаной дороге, которая вела к столице параллельно Аппиевой, вдоль парков и фруктовых садов больших поместий. Богачи провели дорогу для своего пользования и поддерживали ее за свой счет, чтобы избежать пробок и пыльной мостовой. Лошади легко скакали по ней галопом, но проливные дожди делали ее труднопроходимой.

* * *

Сертий проводил свою клиентку Нимфидию Помпозиану, супругу Метия Помпозиана, которая пользовалась услугами самого шикарного салона красоты города, до лестницы. Лестница спускалась в сад, а сад выходил на улицу Лавиниа.

С галереи, тянувшейся по всему фасаду элегантного здания, где Сертий демонстрировал свое искусство, он увидел остановившуюся колесницу Металлы. Если не весь Рим, то уж вся знать, а уж парикмахер тем более, в чьем заведении сплетни передавались с быстротой молнии, уже знали, как возница Менезия в один и тот же день была наказана кнутом за свою наглость и получила пергамент о свободе.

В сапогах до колен, Металла старалась подняться по лестнице так, чтобы ее скованность не была заметна, пусть даже раны вновь откроются, только бы не выглядеть смешной оттого, что в низу спины у тебя болит.

Сертий пошел навстречу ей.

— Металла! — воскликнул он, играя свою роль модного парикмахера. — Ты прекраснее, чем обычно! Красивая, богатая и свободная! — Он отступил немного, чтобы полюбоваться ею, держа руки амазонки в своих. — Не было бы счастья, да несчастье помогло, — теперь уже доверительно сказал он. — Гибель Менезия привела тебя к счастью...

Он взял ее за талию, чтобы довести до кабинки. Лицо возницы исказила гримаса боли.

— Ах! Прости, моя дорогая, — сказал он еще тише. — Ты так прекрасно держишься, что я и забыл, что ты получила от галла не только много хорошего...

Металла рассмеялась.

— Уже весь Рим конечно же в курсе? — спросила она.

— Что касается Рима, то точно! Этот Сулла... Как только о нем перестают говорить, то он сразу совершает что-нибудь необыкновенное. А теперь ты даже не имеешь права его ненавидеть, ведь ты его вольноотпущенница, — продолжал он, препроводив возницу в одну из самых шикарных кабинок своего заведения. — Впрочем, ты его полюбишь. Ты любишь кровь и грубую силу. Он, галл, и ты, британка, вы оба — настоящие римляне, в лучших традициях. А я, хотя и рожден в Лации[68], со своими румянами и накладными волосами принадлежу к тем, кто вырождается...

В кабинке располагались лежанка для массажа, туалетный столик с большим овальным идеально отполированным серебряным зеркалом и креслом, в котором можно было изменить наклон спинки, опустить сиденье. А для косметичек — два табурета с подушечками.

— Тебя сначала помассировать? — спросил он. — Как твоя спина?

— Думаю, что не надо, — сказала она.

— В любом случае можно помассировать и другие части тела. А потом мы вымоем твои волосы. Кого прислать?

— Не важно, кого хочешь, — небрежным тоном бросила Металла, чтобы обмануть парикмахера. — Знаешь, я подумала, — быстро добавила она, — некоторое время назад у тебя была брюнетка с очень черными глазами, которая занималась моими руками и ногами. У нее хорошо получалось. Можешь ее позвать ко мне? Понимаешь, о ком я говорю?

— Брюнетка? — повторил он, рассматривая руки своей клиентки. — Действительно, твои руки нуждаются в уходе! У нас много брюнеток...

Сертий, зная о пристрастии Металлы к девушкам, начал понимать, что возница приехала к нему с определенным намерением. Брюнетка, видимо, приглянулась ей.

— Ты не можешь вспомнить ее имя?

— По правде говоря, — сказала Металла, которая уже ругала себя за то, что не спросила ее имени, — я как-то не обратила внимания...

Может, ее забывчивость заставит поверить в ее равнодушие?

— Какая она из себя, брюнетка?

— Она собирает свои волосы в шиньон, у нее выступающие вперед груди... Я теперь припоминаю, что она носит очень длинное платье, в восточном стиле.

Сертий засмеялся:

— Значит, выступающие груди тебе запомнились... Я думаю, что знаю, о ком ты говоришь. Пока она занималась твоими руками, ты сжимала ее пальцы своими, а она делала вид, что ничего не замечает, не так ли?

Металла почувствовала, как ее лицо начинает краснеть. Она была удивлена, но это необычное состояние соответствовало тому чувству, которое она испытывала к красавице с черными глазами. Она тоже рассмеялась, чтобы скрыть свое волнение.

— Ты нескромен, Сертий! И как только ты догадываешься о таких вещах?

— Я знаю эту девушку и знаю тебя... Я не сомневаюсь, что ты попыталась заинтересовать ее...

— Не скрываю. Так она еще работает у тебя? — спросила она с некоторым беспокойством в голосе.

Девушки не долго задерживались в салоне Сертия. Патриции или их супруги перекупали их у парикмахера для своих нужд за цену, в десять раз превышающую ту, которую платил он.

— Она еще работает, — сказал Сертий, присаживаясь на корточки рядом с Металлой, чтобы расшнуровать ее сапоги. — Меня несколько раз просили ее продать, но я ответил отказом. Тебе придется трудно, — продолжал он, расшнуровывая сапоги. — Она ни с кем не спит...

Металла молчала какое-то время. То, что она ни с кем не спала, усложняло дело. Но это же и придавало ей особую ценность.

— Как ее зовут?

— Алия, — сказал Сертий, сняв первый сапог. — Я пришлю тебе двух девушек. Они помассируют тебя и вымоют волосы. А последней я отправлю к тебе Алию, чтобы она причесала тебя и сделала маникюр. Она теперь делает прически, мы ее научили. Ты останешься с ней наедине. Идет?

— Да, — решительным голосом сказала возница. — Я хочу именно ее.

Ничто в мире не помешает ей заполучить девушку.

— Только я тебя предупреждаю, — продолжал парикмахер, направившись к двери кабинки, после того как оба сапога были сняты и положены на низенькую подставочку, — она — еврейка. И очень привержена своей религии. Приехала в Рим как дочь знатного человека, попавшего в плен после взятия Титом Иерусалима. Отец умер в прошлом году. Он находился у военного наместника по имени Муммий, которого я хорошо знал и у которого я и купил Алию за ее красоту. Он продал ее мне после смерти отца и при условии, что я обеспечу ей достойную жизнь. Не скрываю, я влюбился в нее. Однажды вечером я отвез ее на мою виллу в Остию, на берег моря. Прекрасная обстановка, лунный свет и все остальное, понимаешь, и я ее раздел. Она умирала от страха. Она мне тогда призналась, что девственница, что я могу ее взять, если хочу, так как она не сможет мне помешать, но что назавтра вскроет себе вены. — Сертий взялся за ручку двери. Повернулся к вознице, перед тем как выйти. — Я сказал ей, что должен подумать. И понял — Алия не лгала. Она лежала обнаженная — великолепное зрелище. Я велел ей одеться и ложиться спать в моей комнате, сам же я буду спать в другом месте. Я вышел и больше не возвращался к ней, хотя всю ночь не сомкнул глаз. — Он уже закрыл за собой дверь, но опять всунул голову и бросил: — Будешь держать меня в курсе дела!

— Постой, Сертий! Сколько ты хочешь получить за эту девушку?

Модный парикмахер заговорил более серьезно:

— Конечно же много денег. Она для меня имеет большую ценность, а еще большую для тебя, если я хорошо тебя понял. Поэтому...

— Назови свою цену! — с нетерпением в голосе бросила возница, что выдавало ее волнение.

— Триста тысяч сестерциев, — сказал Сертий.

— Хорошо, — хладнокровно ответила Металла. — Иди и подготовь акт о продаже, я увезу девушку с собой сегодня же вечером, а деньги тебе привезут завтра утром.

Сертий расхохотался:

— Великие боги! Влюбленная женщина в десять раз хуже мужчины. Но я пошутил, моя дорогая. Я оказываю всего лишь косметические услуги, а не занимаюсь завидным ремеслом сутенера... Я заплатил за Алию восемь тысяч сестерциев. Я сделал из нее красавицу, научил ее одеваться, ходить, за кого же ты меня принимаешь? Я удовлетворюсь шестнадцатью тысячами. — Он задумался, помолчал. — Тем не менее, — продолжал он, — существует обещание, данное Муммию. Теперь ты принимаешь на себя обязанности, касающиеся этой девушки: ты должна обеспечить ей завидную судьбу.

— Как раз это я и собираюсь сделать, — сказала она.

Сертий подошел к своей клиентке.

— Я предлагаю тебе следующее, — сказал он. — Шестнадцать тысяч сестерциев ты мне заплатишь тогда, когда она испытает свой первый оргазм с тобой. Если же ничего не получится, ты мне ее вернешь. Таким образом, мы удовлетворим Муммия.

Он улыбнулся и на этот раз уже окончательно вышел из комнаты.

* * *

Сертий направился в свой кабинет, три окна которого выходили в сад. Растущие там лимонные деревья вбирали в себя шум соседней улицы. По дороге он встретил свою секретаршу, Аницету, и приказал привести к нему молодую еврейку.

Алия сразу появилась вместе с маникюрным черепаховым набором, которым она, как все считали, делала чудеса. Она остановилась у стола, за которым сидел ее хозяин. Тот заметил, что она еще больше похорошела, и спросил сам себя, как такое красивое тело, такой жаждущий рот, такие большие глаза могли жить в воздержании, к которому их приговорила бесчеловечная религия. Под солнцем не было более забавных созданий, чем евреи. Их открыто обвиняли в неблаговидных поступках, и тем не менее существовала вот эта молодая и сексуальная девушка, приговоренная к подавлению самых естественных желаний в угоду религиозным запретам.

Сертий делал вид, что ищет что-то среди листков папируса, разложенных перед ним. На них Аницета записывала счета салона. Наконец он посмотрел на свою рабыню.

— Алия, — начал он, — я не могу больше держать тебя здесь. Ты работаешь замечательно, и ты всем нравишься. А мне, я бы сказал, ты слишком даже нравишься... И так как ты отказала мне в том, что я попросил, о чем я сожалею с каждым днем все больше и больше, то я подумал, что будет лучше, если я расстанусь с тобой.

Молодая девушка побледнела. Сертий не мог отказать себе в небольшой мести. Ей стало страшно. Она отказалась отдаться ему и теперь понимала, что в другом месте ее могло ожидать нечто более ужасное.

— Как ты знаешь, — продолжал он, — я обещал наместнику Муммию устроить тебя. И так как, — сказал он, улыбаясь и глядя ей прямо в глаза, — я захотел заполучить тебя себе в постель, то я подумал, что тем самым я сдержу данное обещание. Большинство девушек, которые здесь работают, хотят стать любовницами Сертия, тебе это известно, так ведь? Но поскольку у нас ничего не вышло, то я передаю тебя другому, кто будет тобой дорожить и защищать безо всяких поползновений, которых не смог избежать я, там, в Остии...

Он заметил бледность ее лица. «Жалеет ли она?!» — спросил он себя. И продолжал:

— Возница Металла — ты ее знаешь, она получила значительное наследство от патриция Менезия — очень интересуется тобой... Она предложила мне триста тысяч сестерциев за тебя. Такую сумму предлагают в цирке, чтобы заполучить известного конюха. Я сейчас испытываю нужду в деньгах. Я хочу переделать внутреннее убранство салона. Для меня подготовили великолепный проект, но смета огромна. Что касается тебя, если ты научишься правильно вести себя с Металлой, то твое настоящее и будущее обеспечены. Металла сама еще две недели назад была рабыней. У нее исключительное в своем роде положение в Риме, она — владелица самой крупной школы гладиаторов, а ведь именно в этом году будут организованы самые невиданные в мире игры... Ты — еврейка, а ты знаешь, что евреи, так же как и христиане, подвергаются у нас гонениям. Под покровительством Металлы с тобой ничего не случится...

Он поднялся и подошел к одному из окон, посмотрел в сад, потом обернулся к ней:

— Ты сказала мне, что убьешь себя, если я лишу тебя невинности. Другой бы на моем месте тебя не пощадил. На самом деле лучше бы тебе умереть. Ты не сможешь выжить в нашем городе, если и дальше будешь упорствовать. Иди и объясни это своим еврейским священникам. Ты же не весталка — ее защищает закон, наказывая страшной карой того, кто захочет ею овладеть! Теперь только от тебя зависит, внушишь ли ты Металле иное чувство, отличное от простого увлечения. Она может или умереть на арене, или отказаться выступать, если тебе удастся подчинить ее себе...

Он подошел к ней, обнял и поцеловал в губы.

— А теперь иди. Она ждет в жасминовой кабинке. Да хранит тебя Афродита, раз уж твой бог не хочет вмешиваться в это дело...

Сертий вернулся к столу и сел. Когда Алия вышла из комнаты, он почувствовал грусть. Солгав ей, будто по-прежнему ощущает обиду за то, что она отказала ему в Остии, сейчас он сам сомневался в своих чувствах. Его размышления прервало появление Паулины. Она покрасила в новый цвет волосы никогда и ничем не довольной супруге квестора[69] Лидии Салвидиене Петине, а теперь умоляла Сертия пройти в кабинку и помочь переубедить эту невыносимую женщину. Работа парикмахера всегда оставалась на первом плане, а вскоре он и забыл о своих сомнениях и об Алии.

Вернувшись домой с Алией, Металла приказала Иддит проследить, чтобы никто не входил в комнату, желая остаться наедине с молодой еврейкой. А Алии приказала отныне самой следить за своей одеждой, волосами и телом, чтобы руки других рабынь больше к ней не прикасались.

В этот первый вечер, в большой комнате с полом из лавового камня и с бассейном с лотосами, Металла попросила Алию раздеть себя. Она предупредила, что вся спина у нее покрыта еще не зажившими рубцами, поэтому нужно быть осторожной. Сняв с хозяйки тунику, Алия увидела истерзанную спину. При виде ужасных ран у нее вырвалось восклицание, в котором слились удивление и сочувствие.

Металла посмотрела на молодую девушку.

— Вот что бывает с рабами, которые не слушаются своих хозяев, — сказала она.

Волнение, охватившее молодую еврейку при виде ужасных пятен фиолетового цвета, усилилось угрозой, просквозившей в иронической фразе возницы. Тут же ей вспомнились слова Сертия о хрупкой судьбе раба. Наконец Алия увидела тело и мускулистые руки, которыми она убивала на арене и сдерживала квадригу лошадей. Плоский твердый живот, светлое руно у основания мощных бедер. И шрам на лице. Она явно увидела льющуюся кровь в тот момент, от удара косы... Все увиденное еще больше взволновало молодую девушку. Ее тела еще никогда не касались грубо, оно еще не знало боли. До этого дня она жила под защитой своего высокопоставленного отца, под покровительством наместника Муммия, достойного человека, всадника, и, наконец, у Сертия, который без возражений принял ее отказ повиноваться ему.

Ее черные глаза читали во взгляде Металлы все то, что она пережила, пока не стала одной из тех женщин Рима, которыми восхищаются; но восхищалась ею преимущественно презренная чернь, своими криками в цирке требовавшая еще больше крови, еще больше трупов...

Металла подметила во взгляде молодой девушки, которую она хотела сделать своей любовницей, сочувствие, и поняла, что девственница не так уж неуязвима. Но, решив быть терпеливой и хитрой, она не воспользовалась предоставившимся случаем.

Алия раздела, вымыла, причесала свою хозяйку и помогла ей надеть ночную рубашку. После чего Металла сказала, что теперь ее черед позаботиться о девушке. Алия пыталась поймать ее взгляд, но возница не смотрела на нее. Медленно начала развязывать пояс длинного платья молодой девушки. Та изменилась в лице. Сейчас ловушка захлопнется за ней... Сняла платье с Алии. При виде великолепного тела желание, возникшее несколько недель назад, вновь охватило ее... В ванной Алия скромно придерживала руки перед грудью, чтобы закрыть ее. Металла сделала вид, что не замечает стыдливых и беспокойных взглядов, которые бросала ее жертва. И когда уже она принялась намыливать ей тело, руки девушки опустились...

Высушив последние капельки на ее теле, возница ввела молодую девушку в комнату. Легла в кровать и приказала погасить лампы. Алия задвинула раздвижные створки, изолировав комнату. Ночь была безлунной, но светлой, чтобы можно было различить мебель, стоявшую в комнате. Металла следила за ее движениями и увидела, как молодая девушка вернулась к кровати и остановилась в нерешительности. Потом подошла еще ближе и села на шкуры пантер, что лежали у изножья кровати, в том месте, где сидела Иддит, когда дежурила около хозяйки во время ее горячки. Металла видела в полумраке, как она положила руки себе на колени и застыла так, несомненно потрясенная той двусмысленной ситуацией, в которой оказалась.

Так и сидели они обе некоторое время. Металла и не знала, на что решиться.

— Я не хочу, чтобы ты спала на полу, — наконец произнесла она. — Ты — не собака. Иди в кровать.

Она нащупала ее руку и потянула к себе. Алия встала, повиновавшись ее движению. Вознице показалось, что рука молодой девушки поддалась ей, но она решила быть терпеливой. Вибий когда-то заставил ее покориться при помощи ремня. А она поймает Алию в свои сети, как птицу. Сама она изнемогала от усталости, навалившейся на нее в этот первый день после выздоровления, ведь ей пришлось доехать на своей колеснице до центра города. Да плюс еще переживания от разговора с Сертием и от переполнявших ее чувств к молодой девушке, которая сейчас неподвижно лежала рядом с ней, еще не побежденная, но уже покоренная.

Металла устроилась так, чтобы никоим образом не касаться тела своей соседки, и погрузилась в сон.

* * *

Металла просыпалась всегда очень рано, чтобы потренироваться в езде в упряжке на арене цирка. Вот и сегодня она проснулась до рассвета. Ее соседка по кровати еще спала. Она смотрела на Алию, освещенную первыми лучами солнца, счастливая от того, что отныне она принадлежала только ей. Алия во сне произносила какие-то слова на древнееврейском языке. Потом она повернулась, и ее плечо и лицо коснулись руки возницы. В порыве возница с силой прижалась к девушке. Желание возрастало в ней с каждой минутой. С девушки сползла ночная рубашка, и Металла увидела ее груди. Теплая голая рука Алии жгла ее. Металла придвинула свое лицо к самому рту своей рабыни, чтобы почувствовать ее дыхание. От этого она испытала непередаваемый восторг, страсть ее еще больше усилилась. Она опустила свою руку к клитору и начала ласкать его. Ее взгляд переходил от грудей спящей девушки на рот, и скоро Металла пережила длительный оргазм, застонала. После она отодвинулась от молодой девушки и застыла в неподвижности рядом с ней, наслаждаясь полученным удовольствием, смешанным с чувством обладания своей рабыней. Ведь она уже овладела ею, уложив рядом в свою кровать.

* * *

Металла посвятила две следующие ночи тому, чтобы молодая девушка привыкла к близости двух тел. Алия мирно спала, положив голову на плечо своей хозяйки. А та, поняв, что молодая девушка спит глубоким сном, нежно, как ребенка, обняла ее. Утром, проснувшись, девушка хотела было отодвинуться от возницы. Та, не говоря ни слова, не дала ей этого сделать. Молодая девушка не противилась и прижалась боком к хозяйке. Металла, приняв это за согласие, повернула к ней голову и поцеловала ее в рот, ощущая ее дыхание. Она сдерживалась, чтобы не впиться в ее губы, чтобы поцелуй оставался невинным, хотя сама влюбленная, решившаяся на любой обман, чтобы достичь своей цели, чувствовала огонь, пылавший у нее между бедрами.

Наконец, накануне их четвертой совместной ночи, Металла поняла, что у нее уже больше не хватает терпения ждать настоящих ласк. Она решила действовать, а если молодая девушка будет сопротивляться, то применить силу. Вопреки тому обязательству, которое она приняла на себя в присутствии Сертия, нужно было покончить с данной ситуацией. Металла не могла больше обладать ею в своих мечтах. Неудовлетворенная, взвинченная, она чувствовала, что теряет веру в себя, что было опасно для ее профессии. Ей приходилось управлять и удерживать четырех откормленных овсом, разъяренных лошадей и крепко держать копье в руке, чтобы обязательно попасть в цель.

Погасив лампы, они лежали рядом, отдыхали при слабом свете, проникавшем в комнату. Металла вдруг привстала на кровати и приказала молодой девушке помочь снять ей ночную рубашку. Та повиновалась.

Обнаженная Металла взяла руку молодой еврейки и положила на одну грудь. Потом взяла пальцы ее руки своими и показала, как надо ласкать. Сосок вскоре затвердел. Алия, хотя и была совершенно невинной, не могла не понимать, чего хозяйка ждала от нее. Да и как она, рабыня, могла отказать своей госпоже в ее просьбе? Так было принято в Риме... Она принялась повторять, зная, что отступления нет. Металла взяла тогда другую руку девушки и положила на другую грудь. Алия вынуждена была опереться на свою хозяйку и коснулась уже всей своей рукой ее груди. Дыхание возницы, груди которой налились удовольствием, стало прерывистым, и у нее вырвался первый стон. Ласки Алии стали неравномерными, как будто и она начала волноваться. Природа, долго сдерживаемая молодой девушкой, требовала свое. Сопротивление ее было сломлено, когда молодая еврейка увидела, как рука ее хозяйки опустилась между ногами и стала двигаться в определенном ритме, чтобы клитором довести себя до оргазма. Металла хорошо видела, что обе они испытывали одно и то же. Она решительно взяла руку Алии и направила себе между ногами. Положила ее пальцы на свой клитор, и Алия быстро поняла, что должна делать, чтобы привести свою хозяйку на вершину блаженства.

Стоны возницы, упоенной счастьем от прикосновений пальцев любимой, становились все громче, лобок ее поднимался, что говорило о скором приближении оргазма. Металла следила за лицом своей рабыни: взгляд ее стал блуждающим, ею овладело возбуждение. Тогда Металла приподняла рубашку девственницы, не встретив с ее стороны никакого сопротивления, и рука возницы проникла между сжатыми бедрами, которые сразу же открылись. Она нашла там влажную долину, и ее пальцы остановились на набухшем клиторе. Не сдерживая свой оргазм, она продолжала ласкать свою подругу, которая опрокинулась на кровать, теряя сознание от приближающегося удовольствия.

Едва придя в себя и увидев свою победу, Металла наклонилась над грудью молодой девушки и взяла одну из них в рот. Она почувствовала, что движение ее пальцев и эта новая ласка скоро приведут к оргазму молодую девушку. Лаская ее живот, она приникла к бедрам Алии и раздвинула их, чтобы языком довершить то, что начала. Вцепившись в светлые волосы возницы, Алия громко закричала...

* * *

Они некоторое время лежали рядом неподвижно и молчали. Потом возница, опершись на локоть, приподнялась и погладила лицо молодой девушки. Та, смущенная и стыдливая, прятала его, отвернув голову.

Металла заставила ее посмотреть ей прямо в лицо.

— Мне не нужно будет бить тебя кнутом, — прошептала она прямо в рот побежденной.

Глава 21

Цинциннат оставляет свой плуг

Новость о том, что бывший префект Анноны Лепид Приск вернулся из деревни, чтобы выставить свою кандидатуру на выборах в трибунат вместо умершего Менезия, быстро разнеслась по Риму. Многие агенты, профессионально занимающиеся выборами, политики, отбросившие всякие условности своего клана, перекупщики слухов и маклеры собрались во дворце Менезия, чтобы своими глазами увидеть Цинцинната, который осмелился нарушить замыслы грозной группы заговорщиков во главе с Лацертием.

Они без труда прошли через входные ворота, Нестомарос распорядился открыть их для всех, чтобы весь город смог увидеть честного человека, принявшего вызов от преждевременной смерти Менезия.

В большом атрии рабы в безупречных льняных одеждах подавали гостям шербет и прохладительные напитки. Лепид, с лицом, обветренным солнцем и деревенскими ветрами, стоял рядом с Суллой и выслушивал многочисленных завсегдатаев форума, восхвалявших его мужество.

— Вот и вернулась в этот город римская добродетель! — воскликнул сенатор Лициний Муцуан, пожимая сильные руки Цинцинната. — Многие мысленно с тобой, Лепид! Нужно, чтобы Цезарь, справедливый владыка, имел в своих государственных структурах не менее честных людей!

Лепид, в прекрасно задрапированной тоге, улыбался, широко расставив широкие ноги. Ноги человека, которые на протяжении семи лет ходили за бычьей упряжкой. Нестомарос из-под своей фальшивой галльской шевелюры наблюдал за всем с некоторой иронией. Как бы ни было искренне желание Лепида послужить на благо государства и народа, несомненно было и то, о чем консул-изгнанник предупреждал Суллу, — бывший префект Анноны был рад снова оказаться в Риме и привлечь к себе всеобщее внимание.

И добродетельный Ацил Габрион, так и не накопивший богатства, хотя раз за разом избирался на должность проконсула[70], Кулпий, сын Нумерия Истацидия, который отказался преклонить голову перед Веспасианом и приветствовать его как императора, — к слову сказать, и тираном-то его нельзя было назвать, — да и многие другие, обеспокоенные приходом к власти Лацертия, уверяли будущего кандидата в трибуны, что употребят все свое влияние и поддержат его.

— А игры? — бросил один из агентов, собиравший голоса избирателей, вместе с другими явившийся, чтобы прояснить положение дел. — Будешь ли ты давать игры, Лепид, те, которые Менезий обещал преподнести Городу по случаю открытия амфитеатра?

— Мы их дадим, — подтвердил Лепид, — чтобы почтить память патриция, подло сраженного преступной рукой. Сулла, его наследник, который сегодня нас принимает у себя, подписал все документы, которые обязывают нас это сделать...

— Сколько будет заявлено животных и пар гладиаторов? — спросил другой голос.

— Мы рассчитываем выставить пять тысяч диких животных и три тысячи пар гладиаторов!

В атрии послышались удивленные восклицания, так как никогда прежде, с начала проведения игр и после грандиозного императорского спектакля, при Гае Юлии Цезаре, столько диких животных и бойцов не собирались на арене Рима.

— Шесть трирем[71] будут выступать в навмахии[72], — добавил Лепид.

Строители Колизея изменили русло реки, чтобы иметь возможность превращать арену в огромный бассейн, в котором несколько кораблей могли сходиться и брать друг друга на абордаж.

— Лацертий никогда бы такого не смог, — бросил кто-то.

Другие ему возразили, и в помещении установилась разноголосица различных мнений.

— Лепид! — спросил другой. — А Металла? Она примет участие в играх?

Имя известной возницы заставило притихнуть весь атрий. Романтическая история освобождения бывшей любовницы Менезия продолжала занимать весь Город.

— Сулла! — Другой спрашивающий пошел еще дальше. — Почему она не присутствует сегодня здесь? Разве она, твоя вольноотпущенница, не должна быть рядом с тобой в подобной ситуации?

— И ты не сможешь уже ее за это отхлестать! — смело заметил кто-то, вызвав смех своим наглым замечанием.

Сулла ничего не ответил. Но сделал движение головой в сторону своего молодого адвоката Гонория, приказывая ему ответить за него.

— На прошлой неделе мы подписали контракт со школой «Желтые в зеленую полоску», по которому школа принимает на себя все обязательства, что и во времена Менезия, — произнес с важным видом молодой адвокат. — А поскольку указом Тита Цезаря с сегодняшнего дня амфитеатр открыт для возниц боевых колесниц, чтобы те могли познакомиться с ареной, то Металла отправилась туда. В соответствии со статьями соглашения, заключенного ранее с представителями Лацертия, она выступит в поединке с карфагенянкой Ашаикой...

— И она убьет негритянку! — воскликнул чей-то голос, за тем последовали противоречивые восклицания.

Алия сидела вместе с другими девушками из свиты Металлы в ложе для владельцев гладиаторских школ. Все волновало ее: и вид огромного цирка, построенного из нового камня, с пустыми рядами сидений, впервые же она видела свою любовницу в воинственном облачении, держащую вожжи своей квадриги и направляющую боевую колесницу галопом. До сих пор возница отказывала Алии в посещении арены, но сдалась после ее уговоров. Да и как она могла не исполнить просьбу молодой еврейки? К большому удивлению Иддит и других, кто знал, что до сих пор их хозяйка выпроваживала из своей кровати девушек после первой же ночи, Алия продолжала властвовать над чувствами возницы и, несомненно, во что уже начало верить большинство девушек, над ее сердцем.

Но и Алия тоже была завоевана. С тех пор прошло вот уже три недели. Еще до их приезда в Рим, когда хозяйка оставляла ее одну в своих покоях, в школе, Алия старалась вновь стать такой, какой была до той ночи, когда возница научила ее получать наслаждение, но она оказалась бессильной перед очарованием этой яростной женщины и не смогла противиться удовольствиям, которые они вместе получали каждую ночь. «Что есть зло?» — спрашивала себя молодая девушка, лежа около бассейна с лотосами. Но то болезненно-гордое напряжение, в котором ее держала религия, оберегавшая ее от зла, воплощенного в распутстве Города, с разновозрастными проститутками обоих полов, предлагавших свои тела и демонстрировавшими самые непристойные позы прямо на улице, это напряжение исчезло... От своей любовницы она получала лишь умелые ласки, ее тело уже скучало по ним. Она открыла для себя новые чувства. Никогда и никто до возницы, хотя нечто похожее она видела от отца, когда он был еще жив, не относился к ней с такой нежностью. После оргазма наступали минуты сладостного успокоения, ощущения дружеского тела рядом с собой, вкуса чистого поцелуя, которым они обе обменивались перед тем, как погрузиться в сон. Все происходило в богатой, дорогой обстановке, на возведение которой Менезий потратил немалые средства. Но и сама гладиатриса на цирковом рынке стоила миллионы сестерциев, а в цирке Рима выступали на квадригах возницы, которые, погибнув в двадцать три года, оставляли богатства, сравнимые лишь с богатствами немногих патрицианских семей. И если она счастлива, то разве счастье может быть злом? Конечно, Алия знала, что она согрешила, что она больше не девственница. Но разве в ее обязанности не входило любить свою хозяйку, к тому же если та испытывала в ней насущную необходимость? Не есть ли это та любовь, которую прославляла ее религия: она отдавалась женщине, обреченной на смерть, со шрамом на лице, пережившей наказание кнутом, после того как была вытащена из вонючей тюрьмы для рабов, которую Алия, будучи изнеженной рабыней, никогда не знала. Как можно было не дать ей того, что она вымаливала? Алия тоже однажды вечером вымаливала у нее ласки... И Алия теперь ее понимала.

Если бы она могла повидаться со священником, которого в Риме она посещала с разрешения Сертия каждую неделю со своими единоверцами, именно это она бы ему рассказала, попросив прощения у Бога за грешную любовь. Священник, имени которого в общине не знали, приходил на собрания с закрытой капюшоном головой, чтобы не показывать лица, но голос его был голосом Господа Бога в Риме, и этот голос не смог бы ее огорчить...

Лезвия мечей блестели на солнце и разрезали воздух, когда боевые колесницы на полной скорости мчались по прямой. Глаза молодой еврейки не могли оторваться от этой ужасной картины, которая давала ей представление о том, кем на самом деле была Металла. Рядом с ней девушки хлопали в ладоши, когда одна колесница обходила другую, кричали от радости, когда у колесницы Металлы на поворотах одно колесо поднималось в воздух. Она, Алия, со страхом прижимала руку к сердцу, видела одну лишь опасность: колесницу, которая может не удержаться, вожжи, завязанные вокруг груди возницы, которые могут вырвать ее из колесницы и поволочь по земле за галопирующими лошадьми. А если у нее не будет времени перерезать их острым как бритва ножом, который она носит на поясе, то она попадет прямо под копыта и колеса следующей за ней колесницы. Именно так могла погибнуть Металла, прямо на ее глазах, сегодня или в любой другой день. Были еще мечи и копья, к тому же возницу ожидало сражение с карфагенянкой, и оно может закончиться гибелью одной из них...

Тем временем колесница Металлы, сделав поворот на дальнем конце амфитеатра, двигалась навстречу трибунам. Молодая еврейка видела приближающуюся невозмутимую маску лица под кожаной каской, лицо ее любовницы, которое наклонялось над ней, как только гасились лампы...

В следующий момент глаза Алии устремились в центр арены, где поднимались и опускались две платформы, на которых доставлялись дикие звери из подземных вольеров... Обычно их появление сопровождалось криками восторженной толпы, толпы, которая никогда не пресыщалась мучениями побежденных, криками ужаса молодых девушек, раздираемых кровавыми клыками зверей. Лицо Алии стало белым. Она мысленно видела львов, тигров и медведей, хотя на самом деле механики всего лишь проверяли машину, которая доставляла зверей к осужденным. Их поднимали на арену первыми.

Картина вызвала ужас в ее душе, и Алия оперлась на плечо своей соседки, которая смеялась, увидев, как оторвавшееся от колесницы колесо на всей скорости попало под копыта упряжки. Одна из двух головных лошадей, разбив ноги и упав на песок, потянула за собой всю упряжку.

Когда Алия отогнала от себя ужасающее видение диких зверей и их жертв, то обнаружила, что колесница Металлы уже остановилась около одних из двух ворот ограды, через которые въезжали и выезжали упряжки. Помощники подбежали, чтобы убрать лезвия и взять из рук возницы вожжи. Сами же она прошла внутрь знаменитого здания, постройку которого задумал Веспасиан, а Тит закончил. В сопровождении одного из служащих-рабов амфитеатра в светло-коричневом костюме Металла спустилась по одной из двадцати восьми лестниц, которые вели в многочисленные коридоры, отделанные большими камнями и ведущие к конюшням и зверинцам. Она шла мимо подземных помещений с сотнями залов, лож и различных покоев для тех, кто должен выступать в боях, соревноваться в амфитеатре, а также для служащих, которые следят за организацией игр и питанием актеров, массажистов, выдающихся гладиаторов, хирургов, которые оперируют раненых, оставленных в живых толпой и Цезарем, одним лишь поднятием большого пальца вверх. И наконец, в конце длинного коридора располагался зал, где заканчивалась судьба тех, кто бросил вызов смерти. В сполетарии доканчивали побежденных, которых уже не могла спасти медицина, и приговоренных прихотью публики.

Так Металла дошла до предоставленных ей самой подземных покоев. Ее знаменитое имя было выгравировано на порфирной красной пластинке, прикрепленной около двери, которую с почтением открыл проводивший ее сюда служащий, так как она еще плохо разбиралась в этом лабиринте.

Парикмахер Сертий ожидал ее, пошел ей навстречу, держа за руку сопровождавшего его слепого человека.

— Металла, моя дорогая, я привел тебе Орфита, лучшего массажиста Рима. Он счастлив обслуживать только тебя во время столь памятных игр...

— Я благодарю тебя, Сертий, ты так добр ко мне. Только, прошу тебя, не обнимай меня, я пахну потом и лошадьми. Я мокрая с ног до головы. Нет ничего опасней солнца на арене.

Она начала снимать свои кожаные доспехи, а потом прошла в соседнюю комнату, где находился каменный бассейн, заполненный водой.

— Где твои девушки? — спросил парикмахер. — Хочешь, Орфит поможет тебе искупаться?

— Все девушки наверху. Они обезумели от радости, очутившись в новом амфитеатре, который еще не видела публика, и увидев, как тренируются возницы. Мы здесь со вчерашнего вечера. Игры их возбуждают.

— Даже Алию? — иронично спросил Сертий.

— Я не знаю, — ответил голос возницы, перебиваемый шумом воды бассейна. — Я узнаю об этом сегодня вечером, — смеясь, добавила она.

— Моя дорогая, — сказал Сертий, который не видел Металлу с того дня, когда она приезжала за молодой еврейкой, — я завидую тебе! Ты совершила чудо. Кстати, я приехал получить шестнадцать тысяч сестерциев...

Металла, обнаженная, вышла из ванной комнаты и прошла к столу массажиста.

— Великие боги, Орфит, — воскликнул парикмахер, увидев нагое тело возницы, — твоя слепота — ужасное несчастье!.. Она лишила тебя удивительнейшего спектакля!

— О каком чуде ты говоришь? — игривым тоном спросила Металла, растягиваясь и отдаваясь во власть рукам массажиста.

— О том, как ты уложила эту маленькую еврейку в свою кровать! Женщин все время недооценивают... Я не думал, что ты проявишь нежность. Я думал, ты дикарка. Я забыл, что дикие звери могут мурлыкать, как кошки...

— А как ты узнал?

— Все известно в обществе, позволь тебе заметить, поскольку девственница больше не разлучается с тобой. В Городе об этом сплетничают. Наиболее циничные смеются над Суллой, говоря, что ты предпочла ему еврейку. Другие хвалят тебя за то, что ты в некотором роде осталась верной Менезию, которого после смерти заменила на девственницу. И наконец, я говорил с ней вчера вечером, когда ты послала ее ко мне за румянами и притираниями. Я же имею некоторое право спросить у нее. Как дела, а? Она через неделю подарила тебе то, в чем целый год отказывала мне!

Лицо Металлы расплылось в удовлетворении.

— Меньше чем за неделю, Сертий! Мои пальцы победили ее религию за три дня.

— Ну, не совсем! — возразил парикмахер. — Я слегка подшутил, а она сказала мне, что хотела бы снова посещать свои религиозные собрания, раз вы приехали в Рим. И просила поговорить с тобой и испросить разрешения ей ходить туда...

Возница ответила не сразу, но потом сказала твердо:

— Я не буду ей мешать! А почему она сама не попросила меня?

— Она, несомненно, боялась рассердить тебя. Или, скорее, — поправился он, — вызвать твое неудовольствие...

— Ты веришь в то, что ее священники смогут помешать мне? Что бы ты сделал на моем месте?

— Когда я был на твоем месте — если можно так сказать, потому что это было совсем другое место, к сожалению! — очевидно, что они не поощряли ее стать моей любовницей, хотя я и был ее хозяином... Верно, радуешься тому, что я отдал ее! Не согласись я, ты бы не получила так просто то...

Они услышали смех, раздавшийся за открывающейся дверью. Девушки-рабыни Металлы возвращались с арены. Сзади всех шла Алия.

— Алия, моя дорогая, — сказала возница, которая только что повернулась и предоставила Орфиту свою спину со шрамами, — подойди... Почему ты не сказала мне, что хочешь пойти к евреям? — И она протянула руку, чтобы молодая девушка взяла ее в свои, — Ты думала, я тебе откажу? — продолжала она.

— Госпожа, — робко начала молодая девушка, держа руку своей любовницы, — я боялась...

— Ты пойдешь туда завтра, — отрезала Металла. — Завтра суббота, не так ли, они как раз и собираются? Ты пойдешь, а потом расскажешь мне все, что там услышишь! — Она сжала руку девушки. — А ты будешь их слушать, если они будут говорить обо мне плохо?

— Никто и ни о ком не говорит там плохого, — возразила молодая девушка.

— Даже о римлянах, которые преследуют ваших единоверцев? А когда вам дают есть мясо маленьких детей, ты тоже его ешь? — продолжала спрашивать возница.

Алия покраснела.

— Но это неправда! — воскликнула она. — Хозяин Сертий! Скажи, что все, что рассказывают о нас люди, — это клевета...

Возница за руку притянула молодую девушку к себе.

— Послушай меня, — сказала она более серьезно. — Ешь все, что хочешь, только бы ты после этого возвращалась в мою постель... — И она приподнялась, чтобы сесть, прервав тем самым работу Орфита. — Алия! Я говорю тебе в присутствии Сертия, моего друга. Он рассказал мне о том, что ты собиралась убить себя, если бы потеряла невинность... Я не должна была выдавать тайну, но что делать. И я говорю тебе при Орфите, который не видит, но, несомненно, очень хорошо слышит. В присутствии их двоих я говорю тебе, что если ты не захочешь больше спать в моей кровати и если я не смогу больше любить тебя так, как хочу, то я убью тебя! — Тут она выпустила руку молодой девушки и снова легла. — А потом я умру сама, — продолжала она, в то время как руки массажиста продолжили свою работу. — И тихо добавила: — Мне это будет несложно сделать...

Сертий был поражен тем, как сильно изменилась безжалостная убийца после смерти Менезия.

— Алия! — продолжал голос возницы. — Я не хочу, чтобы ты более приходила на арену. Я сожалею, что привела тебя сюда сегодня. Когда я смотрю на тебя, то не хочу вспоминать о том, что твои глаза увидели здесь то, что тут обычно можно видеть... Скажи кому-нибудь из возниц, чтобы тебя отвезли во дворец. Девушки! Поищите Иддит. Она, должно быть, в конюшне. Спорит там с ветеринарами и говорит им, что римляне не умеют ухаживать за лошадьми. Пришлите ее ко мне сейчас же.

* * *

Металла сходила с массажного стола как раз в тот момент, когда появилась Иддит. Рабыня прошла за своей хозяйкой в ванную комнату, где они оказались наедине.

— Слушай меня! Алия завтра вечером пойдет к евреям. Ты переоденешься и последуешь за ней. Никому и ничего не говори. Ты пойдешь за ней, а потом расскажешь мне обо всем, что видела.

— А мне позволят войти? — спросила рабыня. — К тому же я не говорю по-еврейски! И я не пойму, о чем пойдет речь.

— Все равно иди! Потом посмотрим.

Иддит помогла хозяйке надеть тунику, и они обе вернулись в комнату. Орфит, сопровождаемый одним из малолетних рабов амфитеатра, ушел. Сертий тоже собирался уходить.

— Металла, — спросил он, — какой напиток заставила тебя выпить эта девушка?

— Любовный. Я думала, что такого со мной никогда не случится. Но как видишь. Ее рот, ее груди, ее бедра, ее запах... Я обезумела от этой девушки. Тебе знакомо такое состояние, Сертий?

— Да, некоторым образом со мной похожее случалось, два или три раза. Но при этом у меня не возникало желания убить кого-нибудь.

— Конечно, Сертий. Ты — другой и отличаешься от меня... И знай, если еврейские священники будут настраивать ее против меня, я напущу на них моих гладиаторов, да и сама удушу их своею собственной рукой, одного за другим... — И она закончила: — И не найдется никого в этом городе, кто рассердится на меня за это...

Глава 22

Секрет Алии

Утром, последовавшим за субботой, тем днем, когда Алия ходила на собрание своих единоверцев, Металла встала, пока молодая девушка еще спала, и вышла в переднюю комнату. Там сидевшая со скрещенными ногами Иддит ждала пробуждения своей хозяйки.

— Ну, — спросила она, — так что ты видела?

— Я взяла с собой Кэцилию, которая хорошо знает город. Мы надели вуали на лицо и проследили, как Алия дошла до того места, где находится склад строительных материалов. Это далеко, около Ардеатинских ворот. Мы вошли во двор и прошли между грудами песка, камней и мешками с известью. Другие люди тоже пришли сюда, как и мы, и я видела, как они оглядывались, как будто хотели убедиться в том, что за ними никто не идет. Есть там и катакомбы, куда можно попасть через галерею. Как и Алия, и другие люди, мы вошли в галерею. Сначала спустились по лестнице под землю и попали в маленький полутемный зал. Там нас ждали мужчина и женщина. Они брали руки пришедших в свои и целовали всех в щеку. Так поцеловали и нас и сказали нам, и не по-еврейски, а на латыни: "Да пребудет с вами мир... " Потом мы вошли в гораздо большее помещение, слегка освещенное масляными лампами. Там было около пятидесяти человек, и среди них встречались даже дети. Некоторые закрыли лица, как и мы. Стали передавать корзинки с кусочками хлеба. Их принесли два ребенка, каждый брал себе один кусочек. Мы смотрели, как поступали другие. Они брали хлеб в руку и вместе шептали какие-то слова.

Человек крепкого вида, державшийся очень прямо и с закрытым лицом, чтобы его не могли узнать, показался из глубины зала и после всех взял корзинку в руки. Вынул кусочек хлеба и поднял немного вверх, так чтобы все смогли его увидеть, и сказал: "Мои братья и сестры, сожалея о тех ошибках, которые мы совершили, мы съедим вместе этот хлеб, который Он разделил между нами перед своим уходом, в тот день, когда совершилась Его последняя трапеза с двенадцатью учениками, и таким образом мы соединимся с распятым Иисусом... Повторим слова, которые Он произнес в этот день: «Везде, где вы собираетесь для того, чтобы съесть этот хлеб жизни, который один из вас благословит Моим именем, буду пребывать среди вас и Я. А хлеб будет Моей плотью...»

— Что ты говоришь, что ты произносишь! — с изумлением прервала ее возница. — Но это же не евреи! Это христиане! Алия — христианка! Да она сошла с ума! Сертий всегда говорил мне, что она еврейка...

Иддит покачала головой.

— Я все разузнала, — сказала она. — Я поговорила с одной рабыней примерно моего возраста, после того как мы вышли и пошли с ней по улице. Евреи и христиане часто одни и те же люди. Христиане — это евреи, принявшие христианство. Христос был евреем. Но там, в Палестине, у него случались разногласия с еврейскими священниками. Он был распят прокуратором Иудеи, но только потому, что этого потребовали еврейские священники. Женщина мне даже сказала, что прокуратор не хотел приговаривать его к смерти. К тому же настоящие евреи допускают к себе только своих соплеменников, тогда как христиане принимают всех...

— А потом? — спросила возница, которая поняла, что ее любовница попала в опасное положение.

Евреи, несмотря на воображаемые преступления, в которых их обвиняли, проживая в империи, имели некоторые права и даже могли не поклоняться Цезарю, как Богу. Христиане же рассматривались законом как преступники, их культ был запрещен, и при малейшем случае они умирали, распятые на кресте или отданные на растерзание диким животным. Нерон распял тысячи христиан после пожара, случившегося в городе, приказав сделать из них живые факелы. Вот и через несколько дней мог представиться подобный случай в связи с началом необычных игр, которые Тит приурочил ко дню открытия Колизея. Металла поняла, что не только одна она будет рисковать своей жизнью в цирке.

— Что делала Алия? — опять переспросила возница.

— Как и все остальные, она съела хлеб. Потом била себя в грудь и плакала. Старший у христиан отдал корзинку одному из детей и начал говорить. Этот человек говорит очень хорошо. Верно, он учился этому.

— Он говорил на латыни?

— Да, на латинском языке. И в основном говорил об играх.

— Как, и он тоже? — удивилась Металла.

— Он сказал, что надо молиться за тех, кто будет умирать на арене цирка. Еще он сказал, что поскольку еще никогда ранее не готовилось такое количество гладиаторов и зверей, то христиане должны принести покаяние и молиться гораздо больше, чем раньше. И тогда они стали что-то бормотать все вместе.

— А потом?

— После некоторые люди стали разговаривать друг с другом. А Алия подошла к говорившему человеку и что-то долго ему рассказывала. Голова его по-прежнему оставалась покрытой. Она опять плакала. Он утешал ее, положив руку на ее плечо, а в конце сделал какой-то жест пальцами над ее лбом. — И Иддит обрисовала крест.

— Я пойду с тобой в следующий раз, — сказала Металла. — Я хочу все видеть.

Она вернулась в комнату, где все еще спала молодая девушка. Сквозь ставни пробивались лучи восходящего солнца. Села на кровать, рассматривая лицо Алии, разметавшиеся черные волосы, груди, не прикрытые никакой ночной одеждой, и закрытые глаза, которые плакали этой ночью... Христианка! Она положила себе в ложе христианку. Как похожа она на тех, кого львы разрывают на арене. И она любила ее! Почему Алия плакала? Потому ли, что слова священника с закрытым лицом о жестокости цирка вызвали у нее образ окровавленной возницы Металлы, лежащей около своей колесницы? Или она плакала о самой себе, от страха перед ареной? Ведь ее могли схватить и заставить умереть ужасной смертью.

Луч солнца упал на кровать. Спящая девушка открыла глаза и не увидела рядом с собой подругу. А повернувшись, обнаружила, что она сидит. Тут же на ее глаза навернулись слезы.

— Алия, Алия, дорогая моя, — сказала возница, наклоняясь над ней и стараясь обнять. Она почувствовала, как ее охватывает странное ощущение, которое никогда до этого мгновения она не испытывала: необходимость защитить эту голубку, эту овечку. — Я тебя люблю, я тебя люблю, слышишь! — сказала она. — Что тебе там сказали, там, где ты была этой ночью, кто заставил тебя плакать?

— Мне сказали, чтобы я молилась Богу за тебя... — И молодая девушка поцеловала руку возницы — ту руку, которая бросала копья и усмиряла упряжки. — Я боюсь, — сказала она, заливаясь слезами. — Я прошу тебя, увези меня! Увези меня подальше отсюда...

Глава 23

Горькая чаша консула

Хотя клепсидра показывала, что двенадцатый час ночи прошел, Нестомарос все еще корпел с двумя секретарями-счетоводами в одной из комнат дворца Менезия, отведенной под архивы и бумаги патриция. Фальшивый галльский управляющий старался прояснить положение дел с дворцовыми счетами. Они были в значительной степени подделаны его предшественником, управляющим Патробием, исчезнувшим после того, как он, по словам сутенера Ихтиоса, способствовал отравлению Менезия.

Лица двух рабов-секретарей осунулись от усталости. Изгнанник пожалел их и отправил спать в комнаты, которые располагались в пристройках. Сам он отставил свитки и дощечки, думая отложить до завтрашнего дня окончательное решение вопроса. Прошел через большой атрий и вышел в сад подышать свежим морским бризом.

Он прогуливался по большой аллее, обсаженной кипарисами, как увидел торопящегося к нему одного из дежуривших у входных ворот охранников.

— Господин Нестомарос, — сказал он, — я искал тебя. Только что около дворца проехали повозки, они перевозят трупы к вонючим рвам. Один из обритых сделал мне знак, и, когда я подошел к нему, он дал мне эту табличку и заставил поклясться, что я передам ее тебе в собственные руки...

— Благодарю тебя, мой друг. Но что такое вонючие рвы? — спросил Изгнанник, который никогда не забывал о том, что играет роль галла, приехавшего из провинции.

— Это место, куда бросают трупы бродяг и нищих, и там же их сжигают, господин. Место находится за воротами Виминала.

— Правда? Что за город! — воскликнул Нестомарос. — У нас, в Галлии, даже бедняки получают приличную могилу...

— Здесь их слишком много, господин, — заметил стражник. — Могу ли я идти, если позволишь? Я должен стоять на посту...

— Спасибо, храбрец, и сторожи хорошенько! — бросил Изгнанник, возвращаясь в атрий.

Подойдя к одной из горевших еще ламп, он рассоединил две дощечки, обвязанные веревкой и запечатанные восковой печатью, и прочел:

"Ave, друг! Доносчик сообщил префекту ночных стражей, кто ты есть. Я из верного источника знаю, что он придет тебя схватить завтра, в день нон[73] текущего месяца, в середине дня. У тебя есть время бежать, только не возвращайся к нашему смраду. Я боюсь, что префект узнал также и о том, что ты здесь жил. Так что беги. Твой друг Сулла, несомненно, поможет тебе. Пусть Меркурий сопровождает тебя в этом путешествии! Помни о моей дружбе, которой я остался верен. Valete"[74].

Изгнанник поискал глазами место, куда залетали летучие мыши, растревоженные светом. Он просто рухнул на скамейку с подлокотниками и ножками из массивного серебра, чувствуя, как на него внезапно, после семи лет странного изгнания, накатилась тяжесть его возраста. Только легкий шум фонтана, украшавшего бассейн в центре атрия, сопровождал одинокие мысли Изгнанника. Он подумал о том, что ему пошел уже семидесятый год и что его матери однажды предсказали, что для ее ребенка, родившегося в седьмой день июля, цифра «семь» сыграет свою роковую роль. И эти семь лет, когда он скрывался в погребальном склепе, когда он, идя на всяческие хитрости и переодевания, чтобы показаться на Форуме и в других местах, страшным грузом навалились на плечи теперь уже пожилого человека. Изгнанный консул почувствовал, что тот прилив сил, который он ощутил тогда, когда встретился с Суллой и решил помочь ему, иссякает от зловещего предупреждения, нацарапанного на восковой дощечке. Вряд ли вновь он испытает тот подъем духа, когда решил посвятить себя замыслу бывшего галльского офицера. Он и сам больше не мог воспользоваться состоянием Суллы, чтобы вмешиваться в происходящие события в Городе, но он ясно видел и то, что причинил огромный вред замыслу своего друга. Враги наследника Менезия не замедлят обвинить его в том, что он взял себе в доверенные лица человека, бежавшего из изгнания и подлежащего за это высшему наказанию. Он на протяжении нескольких лет нарушал приговор суда, в соответствии с которым должен был удалиться из Рима.

Бежать? Мерсенна-Нестомарос, стоя один в пустом безмолвном атрии, покачал головой. Чему суждено быть, того не миновать. Седьмой год его изгнания может стать последним. Он вспомнил вдруг о существовании Клидиона.

Придется оставить и Клидиона... Изгнанник когда-то страстно желал этого эфеба, который делил с ним жизнь и ложе. Низвергнутый консул встретил Клидиона в лохмотьях на Субмеммиуме, улице проституток, в квартале Субур. Мальчики и девочки от ужасной нищеты продавали себя за два или три асса в жалких хижинах. Эфеб был красивее бога любви со своими большими черными глазами, они одновременно блестели от голода и вожделения, со своим ртом, позволявшим видеть белоснежные, еще ничем не испорченные зубы. Изгнанник вытащил Клидиона из пропасти, куда он должен был окончательно упасть. Сделал своим любовником, но научил также и читать, писать, окружил его нежностью и богато одел. Клидион был привязан к нему тысячью незримыми нитями. Клидион пропадет без своего учителя, своего отца... Ему не было еще и девятнадцати лет. Конечно, он потолстел, но тучность была одним из показателей его счастья, и Изгнанник попросту не замечал ее. Когда он приближал свое лицо к лицу обожаемого юноши, то видел только черные глаза, худые щеки и желанный рот молодого бога — того, кем он был в ту ночь, когда он купил его в первый раз. Что будет с Клидионом? Он отдал бы эфебу все золото, которое хранил и которое, очень кстати, несколькими днями раньше перевез из своего склепа с кладбища смердящих могил, решив, что больше никогда туда не вернется, что с прошлым покончено, потому что душой и телом отдался замыслам Суллы.

С его золотом Клидион сможет уехать в Этрурию, где у него была земля, которую Мерсенна купил для него два года назад, и дом, окруженный фруктовыми деревьями. Он поселился бы там, припрятав значительную сумму от богатства Мерсенны среди добрых деревенских людей, которые никогда не бывали в Городе и не знали о той жизни, которую вел эфеб. Да, так и следовало поступить. Все хорошо, что хорошо кончается. Какое-то время Клидион погорюет, будет оплакивать потерю своего покровителя, отца, а потом забудет его. И от их связи, наполненной удовольствиями и извращениями, останется после просеивания через фильтр времени лишь воспоминание о чистой дружбе...

Мерсенна-Нестомарос — а ранее Эзий Прокул, шесть раз бывший квестором, четыре раза избиравшийся консулом, — поднялся со своего места с табличками в руках. На его глазах показались слезы, когда он пошел по направлению к комнате, где спал Клидион. Это тоже был знак того, что он был счастлив. Мерсенна не станет его будить, так как предупреждение префекта смердящих могил давало им еще день и ночь жизни перед арестом. Завтра утром, как только Клидион откроет глаза, он поласкает его тело в последний раз. Потом объяснит, что ему нужно уехать в поместье в Этрурию и спрятать там золото, а потом ждать его там. Мерсенна отдаст ему все золото и галльских лошадей, на которых они приехали во дворец Менезия, на них можно будет погрузить необходимую в дороге поклажу. С ним вместе отправятся два раба, грубые и здоровые, каких он, с согласия Суллы, принял на службу во дворец.

Через несколько дней Клидион получит длинное послание от своего отца, от своего покровителя, в нем он объяснит ему, почему и зачем он навсегда покинул его.

Фальшивый Нестомарос пошел по крытой галерее вдоль сада с лимонными деревьями к своим покоям. Луна освещала силуэт поверженного консула, и казалось, что фальшивая галльская фигура сгорбилась. Изгнанник открыл дверь покоев и пересек прихожую, направился в ванную комнату, попил из глиняного кувшина свежей воды, которая регулярно менялась во время ночи дежурными рабами. В их обязанности входило следить, не загорелось ли что, так как пожары были бичом Города.

Он вымыл руки, пошел к двери комнаты Клидиона и осторожно открыл ее, чтобы не разбудить эфеба. В комнате стоял полумрак, так как окна на ночь закрывались плотными деревянными ставнями. Мерсенна подошел к кровати, собираясь присесть, чтобы расшнуровать свои котурны, когда заметил, что она была пуста.

Он опять прошел в ванную комнату, где взял масляную лампу, которая горела там всю ночь. Вернулся с лампой в руках обратно. Кровать действительно была пуста, она лишь сохраняла формы когда-то лежащего на ней тела. Консул Эзий Прокул почувствовал тошноту, его рот наполнился желчью. Клидиона не было...

Он вернулся в прихожую и из нее быстро прошел в другую комнату, которая служила ему кабинетом; там он держал личные вещи, документы, хранимые им несмотря на все превратности судьбы, там же находилось и золото, насыпанное в несколько мешков и засунутое в потайной шкаф, вделанный во внутреннюю стену и имевший вид комода, который должен был скрыть сейф. Изгнанник открыл комод и увидел дверцу сейфа с вставленным в замочную скважину ключом. Сейф был не закрыт и, конечно, пуст.

Клидион сбежал вместе с золотом сразу после того, как предал своего благодетеля, чтобы навсегда освободиться от него.

Консул Эзий Прокул почувствовал, как его сейчас вырвет, и поспешил пройти в ванную комнату, держа в руках масляную лампу. Он поставил лампу на мрамор, в который была вделана чаша умывальника, над которым висело большое зеркало. Казалось, что морщины, бороздившие его лицо, стали глубже от той боли, которую он испытал. Парик фальшивого Нестомароса показался ему гротескным и никчемным, как и это переодевание. Он поднял руку и стянул его. Появился римлянин с бритым черепом, что было когда-то модным. Потом он отлепил фальшивые усы, искусно приделанные Сертием.

Перед ним стоял старик, сломленный жизнью, преданный любовью, который приобрел лицо того трупа, которым скоро станет, и что повозка его друга, префекта смрадных рвов, сможет очень скоро, как только он избавится от табличек, принесших роковое известие, увезти и его.

* * *

Сулла отдыхал в маленьком павильоне, который он предпочитал остальным помещениям дворца, в компании двух пятнадцатилетних флейтисток, лежавших обнаженными около кровати, когда услышал сквозь сон стук в дверь. Бывший офицер-легионер встал, стараясь не задеть ногами спящих девушек, и, подойдя к двери, узнал голос Изгнанника, произносивший его имя.

— Это я, — сказал с другой стороны консул-изгнанник. — Ради всех богов! Прости за столь поздний приход, но нам необходимо поговорить...

Сулла открыл дверь и удивился, увидев вместо галльского управляющего странное в лунном свете, безбородое и бритое лицо консула-изгнанника, такое, каким он его увидел первый раз в могильном склепе.

— Извини меня, Сулла, что я потревожил твой сон. Прочти вот это...

Сулла подошел поближе к масляной лампе, закрепленной на стене, взял в руки протянутые таблички.

Прочтя, он пошел за туникой, которую повесил на вешалку в ванной комнате перед тем, как лег спать. Вынул из кармана веточку калины и положил ее в рот, собираясь поразмышлять над тем, что только что узнал.

— Ты знаешь, кто тебя предал? — спросил он.

Изгнанник пожал плечами.

— Это не важно, — сказал он. — Зло уже сделано...

— Тебе остается только снова переодеться и как можно скорее выехать в Остию, где ты сядешь на корабль. Мы сейчас же отдадим приказы, чтобы корабль был готов к, отплытию.

Они прошли в комнату, в которой обычно готовили питье и закуски, и сели на ту скамейку, на которой Сулла обнаружил в ночь убийства Менезия бездыханные тела музыкантши, игравшей на тамбурине, и раба.

— Я благодарю тебя, Сулла, — сказал бывший консул, — но я не хочу уезжать.

— Ну, — ответил галл, — тогда ты будешь казнен! Если бы у нас не было таких опасных врагов в окружении Тита Цезаря, то мы бы еще могли воззвать к его милосердию... Но мы не имеем такой возможности. Они сделают все, чтобы помешать нам. Ты боялся, что приведешь меня к гибели... А на самом деле я уничтожил тебя в конце концов.

— Оставь, Сулла! Благодаря тебе и нашей встрече я вышел из могилы, где находился долгое время. А присоединившись к твоему делу, я обрел Город, который люблю. И у меня не хватает смелости покинуть его...

Сулла, жуя веточку с ягодами, посмотрел на поверженного консула.

— Я предпочитаю собрать всю свою смелость и достойно умереть, — продолжил он. — А не тихо умирать вдалеке. Я — старик, Сулла, сегодняшняя ночь на многое открыла мне глаза.

Он подошел к окну, из которого открывался вид Города, и стал любоваться им. До него доносился шум ночных повозок и телег.

— Нет, — сказал он. — Не могу. Я хочу умереть в Риме. Я не был образцовым римлянином, потому что перепутал сестерции Республики со своими деньгами. Но я хочу быть достойным моего положения. Моя ошибка в том, что, несомненно, и я надеялся однажды вернуть эти деньги. Я верну долг своей кровью...

Сулла смотрел на своего друга не произнося ни слова, но испытывая удовлетворение от того урока, который давал ему низверженный патриций.

— Позволь воспользоваться твоим гостеприимством, — продолжал он, — еще одну ночь и один день, если верить табличкам, и окажи мне последнюю милость: пригласить в твой дворец всех тех, с кем я был знаком в Городе и как квестор, и как консул, и, уже позже, как богатый торговец Мерсенна... Я сообщу им, что Эзий Прокул вернулся из изгнания и хочет порадовать их пиршеством. Завтра рано утром я вызову Гонория и продиктую, в присутствии свидетелей, заявление. В нем будет сказано, что я обманул тебя, скрыв свое подлинное имя. Я зачитаю текст приглашенным, когда они все соберутся здесь. А потом уже пусть за мной явится префект ночных стражей, которого я предупрежу обо всем. Я не сомневаюсь, что он будет счастлив препроводить в темницу друга галла Суллы... Так ты даешь мне свое согласие?

Сулла вытащил веточку изо рта. Внимательно посмотрел на ее измочаленный конец.

— Я не могу отказать тебе, — сказал он. — Каждый сам выбирает себе смерть. И нельзя позволять старости побеждать. Смерть — да. И у нее святые права. Что же касается смерти, которая изменяет человека и приводит его к дряхлости, то лучше сказать ей «нет»...

— Спасибо, мой друг. Наконец-то я могу сказать, что у меня был друг в Риме. Случилось же такое!

— Кстати, — сказал Сулла, который неожиданно вспомнил кое о чем, — у тебя же молодая галльская жена. Ты подумал о ее судьбе?

— О Клидионе? Он уедет сегодня же с моим золотом, которое я ему отдал, в одну деревню в Этрурию, где я недавно купил ему поместье. Ему только девятнадцать лет. И он освободится от старика, в которого я превратился, — добавил он с улыбкой.

Сулла заметил, что когда старик произносил последние слова, то черты лица его так изменились, что превратили улыбку в жалкую гримасу.

Глава 24

Кровь в носилках

Котий заметил заметное оживление у входных ворот. Там то и дело останавливались многочисленные коляски и носилки. Из них выходили вновь прибывшие люди, рабы и стражники у ворот, то и дело открывали их створки и пропускали колесницы, на которых приезжали во дворец именитые гости.

Ветеран, еще раз убедившись в том, что из носилок не капает кровь, сам повел головного мула, чтобы его сразу узнали охранники. Когда они оказались на кипарисовой алее, он решил отнести свой страшный груз к тому павильону, в котором Сулла устроил свое жилище. Возле него росли деревья, под которыми можно было незаметно поставить носилки. К тому же там никто не ходил, соблюдая приказ Суллы, который после дворцовой сутолоки хотел покоя.

Но сначала Котию с людьми нужно было пройти мимо большого атрия, перед которым конечно же толпились гости, которые, как казалось, были приглашены Суллой на какой-то праздник.

Он заметил и его самого у входа в атрий рядом с человеком с гладко выбритым черепом, одетым в безупречную патрицианскую тогу, что говорило о высоком положении в обществе, на ногах у того были котурны с золотыми пряжками. В нем Котий не мог узнать консула Эзия Прокула, нарушившего свои должностные обязанности и изгнанного из города, так как знал его только как Нестомароса, с его огромной шевелюрой. Ветеран провел мулов перед атрием и углубился дальше по аллее, пока не дошел до входа в рыбники. Он поискал глазами раба и сделал знак, чтобы тот подошел: надо было предупредить Суллу, что Котий вернулся и просит его срочно подойти ко входу в рыбники.

Со стороны доносились разговоры, смех, восклицания. Крупный мужчина сжимал в своих объятиях бывшего консула Эзия Прокула.

— Эзий! — кричал он. — Ты один мог сделать такое: появиться в самом центре Города, рискуя жизнью! — Он обернулся к Сулле: — А ты, Сулла, единственный благородный человек, который принял ссыльного. Вы оба так или иначе нарушили закон, если я хорошо понимаю то, что происходит в этом городе, но мы восхищаемся вами. И мы подадим прошение Титу, чтобы он простил Эзия. Семь лет вдали от Рима — достаточно суровое наказание. Сколько еще провинившихся из тех, кто сейчас совершает преступления и в провинциях, и даже в самом Городе, но которые никогда не узнают тяжести закона, обрушившегося на Эзия! Правда ведь, Вар? Ты, Цивий, тоже конечно же подпишешь прошение вместе с нами!

Тот, кого назвали Цивием, подтвердил.

— Тит милосерден. Он простит. Где ты был, Эзий? В какой Персии? У сарматов[75] или еще дальше, у скифов, этих варваров, одетых в шкуры убитых зверей? Расскажи, что ты делал! Я уверен, ты там разбогател и, несомненно, завоевал доверие какого-нибудь восточного принца... Всем известен твой талант управлять чем-нибудь. И к тому же титул консула римского народа тоже говорит о многом!

Бывший консул испытывал упоение. Он находился в центре праздника в самой середине завсегдатаев (мужей) Форума, которые прохаживались под его колоннами и занимались важными делами в столице огромной империи, забывая временами о том, что ему придется за эти минуты заплатить своей жизнью. В то время как он отвечал улыбкой на все эти комплименты, раб подошел к Сулле и что-то сказал ему на ухо. Галл пересек атрий, на ходу отвечая на приветствия одних и на вопросы об играх и кандидатуре Лепида других. Потом он спустился по ступенькам, в низу которых его ожидали три ветерана Котия. Они проводили его до бассейнов.

Он увидел носилки и Котия.

— Сулла, — сказал тихо и серьезно ветеран, — я не выполнил задание. Я его привез, но не смог взять живым. И вынужден был убить незнакомца, который тоже его поджидал и который опередил меня, заколов его кинжалом буквально у меня на глазах, а также и женщину. Она, как кажется, приехала туда для того, чтобы помочь игроку бежать в ее носилках...

— Мы потеряли свидетеля, — заметил Сулла. — Остается только Палфурний в Помпеях...

— Правильно ли я поступил, принеся сюда носилки? — забеспокоился ветеран. — Женщина плохо одета, но она молода и красива, а ее носилки, верно, дорого стоят. Может, ты ее знаешь? Что же касается их убийцы, то я взял его кинжалы и ожерелье гладиатора, которое он носил на шее. Ожерелье поможет узнать, к какой гладиаторской школе он принадлежал.

Сулла подумал об ожидаемом визите префекта ночных стражей, чтобы арестовать Изгнанника, а тут еще эти носилки с двумя трупами. Один из них Мнестр, человек Лацертия.

— Вы немедленно отнесете носилки в глубину парка, — приказал он, — к мавзолею Менезия. Выньте тела, заверните их в простыни и занавеси, они в павильоне. Вот ключ от него, — продолжал он, вынув из тоги ключ. — Вы положите тела в одну из траншей-ледников, у ограды, недалеко от павильона. Потом разберете носилки и сожжете там, где рабы обычно жгут отбросы и мусор. Это здесь же недалеко. Ночью один из вас выйдет за ограду через служебные ворота, через которые въезжают повозки со льдом. Когда он увидит или услышит, что едет повозка, собирающая трупы, пусть попросит от имени галла Суллы тех, кто приедет на ней, подъехать прямо к служебным воротам. Они выполнят все без лишних вопросов. Вы достанете оба трупа из ледника и поможете им унести их. Приступайте прямо сейчас, а я присоединюсь к вам, как только поставлю охрану на аллее, чтобы никто не приближался... Теперь о женщине, — в заключение сказал он. — Мне нужно на нее посмотреть.

Он подошел к носилкам, Котий отдернул одну из шторок. Сулла увидел два безжизненных тела под окровавленной тканью, которой прикрыл их Котий. Приоткрыл ткань, закрывающую более крупное тело, без сомнения Мнестра. Это действительно был Мнестр, с белым и рыхлым лицом человека, который провел много времени в игорных притонах, а затем жил в заточении. Сулла еще больше отогнул ткань, чтобы увидеть несчастную женщину, которая погибла, пытаясь помочь промотавшемуся игроку. «В чем же была ее заинтересованность?» — спросил себя галл.

Бывший офицер-легионер, бесстрашно смотревший в лицо смерти, содрогнулся. Манчиния! Лицо, которое так ему нравилось, с нежным взглядом, устремленным на него, рот с великолепными зубами, — это была Манчиния! Такая прекрасная, радовавшаяся жизни и любви и любившая его, Суллу... Лицо Манчинии уже облепили мухи, которых влетело еще больше, как только шторы были отдернуты.

Тут Котий заметил слезы, навернувшиеся на глаза Суллы. Ветеран понял: произошло что-то серьезное и неожиданное.

— Великие боги! Котий, как она была убита?

— Несколькими ударами вот этого кинжала, — сказал ветеран, вынимая из-под ткани два кинжала Асклетариона, которые он там спрятал, — пока я не убил его из моей пращи. Он ударил очень быстро, как профессионал...

Сулла поискал раны на окровавленной груди молодой женщины. Ей метили в сердце. Действительно, человек был знатоком своего дела. По крайней мере, он сделал так, чтобы его жертва не долго мучилась.

— Ты... ты знал ее, господин? — нерешительно спросил ветеран, от которого не укрылась бледность лица Суллы.

— К моему и ее несчастью, я ее знаю, Котий, — проговорил ошеломленный галл.

— Господин, — сказал Котий, понимая, что все нужно было делать быстро, — посмотри, что в корзинке, пока мы их не унесли. Кажется, там много золота...

Сулла взял в руки корзинку, на которую указал Котий. Когда он ее открыл, то почувствовал запах румян молодой женщины. О, ужасные муки! Ее вышитый платок, черепаховые гребни... И золото, столбики монет с изображением Нерона и Веспасиана... Он развернул папирус, который лежал под всеми богатствами, и прочел исповедь Мнестра. Манчиния приехала к нему перед отъездом в Остию. Там, разделив ложе с Цезарем, удовлетворив каприз властителя, она могла бы показать добытое доказательство, написанное собственноручно одним из тех, кто способствовал гибели Менезия. А также рассказать, что около него, в императорском дворце, плелся заговор против галла Суллы, который пытался разоблачить виновных. Такой подарок она хотела сделать человеку, которого любила, и вымолить прощение за измену с тем, кто был равен богу и кому нельзя было отказать...

— Молодую женщину не отправлять в ледниковую траншею с Мнестром, — сказал бывший офицер-легионер, стараясь взять себя в руки. — Мы захороним ее в склепе Менезия, который, благодарением богов, готов со вчерашнего дня...

* * *

В то время как трое ветеранов готовили труп Манчинии к погребению, Сулла ввел Котия в павильон и открыл там дверцу шкафа, в котором хранил свое золото. Котий с удивлением увидел мешки, полные монет, слитки с печатью Менезия и несколько небольших сейфов-сундучков, которые удобно было переносить.

Галл взял один из таких сундучков, который был достаточно тяжелым, и протянул ветерану.

— Уезжай ночью, как только передадите тело из ледника могильщикам. Вы не должны больше оставаться в Риме ни дня... Кто-то мог вас видеть, когда вы подходили с носилками к дворцу.

— Но, Сулла, ты нам слишком много даешь! Сколько золота...

— Не беспокойся. Такой человек, как я, у которого много врагов, должен заботиться о своих немногочисленных друзьях... Вы доберетесь до моей фермы около Вьенны. И перс Тодж, мой раб, приютит вас на столько времени, сколько вы захотите там прожить. Только вы сначала покажите ему одну вещь, которую я вам дам, и по ней он вас признает за своих. Возможно, мы с вами там и встретимся, если я вернусь отсюда после всего того, что здесь затеял. Через один-два дня хватятся носилок и той, кому они принадлежат. Этим займется сам Цезарь...

— Цезарь! — воскликнул с испугом бывший легионер.

— Да, Котий! Речь идет именно об этом... Теперь ты понимаешь, почему вы должны без промедления уехать?

Один из трех ветеранов вошел и сказал, что приготовления закончены. Все пошли по направлению к входу в мавзолей, воздвигнутый на мраморной площадке прямо на том месте, где погиб патриций. Сулла запустил в ход гидравлический механизм, без которого было невозможно открыть дверь. Внутри находился пустой саркофаг, так как юридическая битва, начатая молодым адвокатом Гонорием против Порфирии и ее юридических консультантов, пока ни к чему не привела. Пять человек с трудом сняли крышку саркофага, сделанного из массивного камня. Потом Котий и Сулла пошли за телом Манчинии, уже завернутым в ткани. Сулла поцеловал неприкрытое лицо мертвой. Пот, стекавший по его лицу после поднятия тяжелой крышки, смешивался со слезами галла, который и не пытался их скрыть от бывших легионеров. Манчинию положили в саркофаг. Сулла поставил корзинку с золотом и признанием Мнестра, которое, таким образом, будет находиться в секретном укромном месте. Котий и его товарищи вышли.

Сулла, оставшись один, услышал смех молодой женщины; он представил ее себе в коляске, запряженной двумя серыми лошадьми, посреди жнивья, недалеко от фермы, в тот день, когда они вместе отправились в Рим. Она машет рукой и кричит: «На сей раз, галл, тебе от меня не уйти!»

В то утро ее лицо излучало счастье.

* * *

Один из стражников галопом подскакал на лошади к Сулле в тот момент, когда он закрывал мавзолей. Сулла узнал в нем того, кого он приказал наказать палками в тот день, когда знакомился со всеми, кто обслуживал дворец. Стражник с этого дня был ему необычайно предан.

Сирии спрыгнул со своего коня.

— Господин, — сказал он, — префект ночных стражей уже здесь, с десятком человек.

— Я ждал его, — сказал Сулла.

— Я подумал, что будет лучше подъехать по конной аллее и предупредить вас сразу же...

— Ты правильно поступил. Префект уже, наверное, в атрии, где все и собрались. У него там дела.

— Нет, господин! Совсем наоборот. Когда он пришел в атрий, то спросил, где вы, и теперь идет сюда.

— Вот как! — сказал Сулла. — Он посмотрел Сирию в глаза. — Похоже, что ты стал настоящим солдатом, — бросил он.

— Господин, я не забыл, что служу справедливому человеку.

— Ты пойдешь к траншеям для льда, к ограде. Стой там на страже до середины ночи, до того часа, пока Котий и еще три его товарища-ветерана не придут взять что-то, что лежало в одной из этих ям.

— Да, господин.

— И не позволяй никому подходить, пока не придут ветераны, и чтоб никто и ничего не смел взять оттуда и даже поднимать крышки.

— Да, господин.

— Не «господин»! Сулла!

— Да, Сулла!

— Никто, слышишь? В настоящий момент для меня самое главное — эти рвы со льдом. Когда ветераны придут, то ты встанешь немного подальше, чтоб не мешать им, и не будешь пытаться увидеть, что они делают. — Сулла услышал за кипарисами на аллее шум шагов и разговор. — А теперь иди! — приказал он.

Стражник был уже в седле и в момент появления префекта ночных стражей уже ехал по конной аллее.

— Привет, Сулла! — бросил тот, иронически поджав отвислую нижнюю губу. — Я не удивлен, видя тебя около могилы Менезия! Дружба действительно является для тебя священным долгом, который занимает все твое время...

Рядом с тем, кто вершил делами полиции в столице империи, стоял писарь, которого можно было узнать по свисавшей на плече доске для писания и по ивовой корзинке, в которой лежали пергаменты и папирусы. Второй человек был одет в судейскую тогу. Сулла отметил также, что два стражника, которые сопровождали префекта, держали в руках цепи, сделанные из железных колец, — те, которые использовали для связывания ног или рук арестованных.

— Тем не менее, — продолжил чем-то довольный префект ночных стражей, — столь важное для тебя чувство сегодня тебе будет дорого стоить.

— Ты хочешь сказать, что дружба, которую я испытываю к изгнанному консулу, может быть поставлена мне в вину?

— Да нет, — сказал префект, сопроводив свои слова жестом, тем самым показывая, что отметает гипотезу, выдвинутую его собеседником. — Кого интересуют странности изгнанника, которого давно все забыли? Все это пустяки! Твой фальшивый Нестомарос утверждает, что ты не знал ни его настоящего имени, ни того, кто сделал ему поддельную галльскую шевелюру. А мы делаем вид, что верим... — Префект сделал один шаг к наследнику Менезия и указал на него пальцем. — Я предупреждал тебя! Вспомни, это было здесь, в этом самом дворце, когда мы встретились в первый раз... Я посоветовал тебе вернуться на твою ферму. И не по дружбе. Но такой совет мог бы тебе дать только твой лучший друг... И ты не последовал ему! — Его невзрачное лицо вдруг стало злым, а палец уже грозил, а не указывал. — И сутенер Ихтиос исчез из своего дома! Не оставив никаких следов! Не существует и любителя маленьких мальчиков, с которыми он говорил в последний раз у себя в доме! А ты думаешь, что стражники Рима не знают своего ремесла?

Сулла пошарил в кармане под туникой, чтобы отыскать там веточку калины, но ничего не нашел. Тут он вспомнил, что отдал только что несколько штук Котию для предъявления Тоджу, чтобы тот принял ветеранов как полагается. Галл был раздосадован тем, что полагал, что по крайней мере одну оставил себе. Видимо, он ее уронил, и это показалось ему дурным предзнаменованием.

Префект ночных стражей уже не был больше добродушным, как в начале разговора. Ярость, овладевшая им при упоминании об исчезновении сутенера Ихтиоса, воодушевляла его.

— И это еще не все, — продолжал он. — А тебе известно, что я сегодня утром получил табличку от одного человека из окружения Цезаря, в которой меня спрашивали, почему патрицианка Манчиния, супруга Патрокла, не вернулась к себе домой. Цезарь лично беспокоится о ней, а мажордом дворца должен доложить ей о ее месте в императорском кортеже, который отбудет завтра утром, в Остию, о месте, которое обычно занимают почетные гости!

Удар, который потряс Суллу при виде залитого кровью тела Манчинии, уже отнял у него уверенность. Сейчас он чувствовал себя так, как солдат, окруженный хорошо вооруженными врагами, в руках у которого остался лишь обломок меча. Даже тело несчастной Манчинии, лежавшее в саркофаге мавзолея, стало враждебным.

— А я знаю, — продолжал префект, — что тебя связывало с Манчинией. Что я должен ответить тому лицу из императорского дворца, которое попросило действовать с поспешностью? Говори, Сулла! Где молодая женщина? Знаешь ли ты, кто ее ищет, пока Цезарь сам не спросит, сегодня после полудня или вечером, где она?

— Я думаю, — спокойно ответил Сулла, — что ты имеешь в виду Домитиллу, родную сестру Цезаря?

— Правильно, верно! Должен ли я ей ответить, что ты из ревности помешал патрицианке, твоей любовнице, явиться по императорскому приглашению? Должен ли я выдвинуть гипотезу, что ты, поссорившись с ней после этого приглашения, держишь ее в заточении здесь либо в другом месте или с ней случилось что-то худшее? Ведь можно всякого ожидать в подобных обстоятельствах от грубого солдафона или галльского крестьянина, которому город Рим вскружил голову и который не смог понять ни правил поведения, принятых в нем, ни их тонкостей? А знаешь ли ты, что если я выдвину такое предположение, то все поверят в него? — По лицу префекта ночных стражей текли крупные капли пота. Он отдышался немного и закончил: — У меня достаточно сведений для того, чтобы арестовать тебя тут же, по одному этому подозрению, не говоря уж о другом!

— Ну, довольно! — послышался сзади него голос, на который он обернулся.

Молодой адвокат Гонорий в безупречной тоге, которую он теперь носил, в котурнах от Цитентула, лучшего сапожного мастера, выпрямившись во весь свой маленький рост и распетушившись, стоял перед хозяином полиции Рима.

— Ну все! — повторил он. — Хватит тебе, Кассий Лонгин Цепио, надо заканчивать обличительную речь! Разве в Риме, столице вселенной, не существует законов? Разве не живем мы при справедливом властителе, заботящемся, чтобы не лилась кровь, чтобы соблюдались права граждан, как это было при десятилетнем правлении его августейшего отца? Так отчего ты превышаешь свои полномочия и подло извращаешь цель правосудия, нападая на храброго солдата и римского гражданина, который известен своей добропорядочностью и был так ценим патрицием Менезием, что этот последний оставил ему все свое состояние? Нет, Кассий Лонгин, нет! Благодарение богам, ты обретешь свой здравый смысл и хладнокровие. Ведь до сих пор ты был большим человеком и высокопоставленным чиновником. Ты придешь в себя, Кассий, и сейчас же скажешь нам, что, устав от тяжелого поручения, ты позволил своим словам опередить свои мысли! Мы знаем, что ты пришел сюда выполнить свой долг, потому что изгнанный Эзий Прокул сознательно нарушил принятое когда-то сенатом решение о его ссылке. Мы понимаем, что ты пришел лично убедиться в этом, хотя завтра же мы направим Титу Цезарю прошение о том, чтобы он помиловал человека, преступление которого на сегодняшний день заключается в том, что он слишком любит Рим. Иди, Кассий, иди выполняй свой долг, ссыльный ждет тебя, он последует за тобой без страха, доверяя императорской юриспруденции, исполнителем которой ты являешься! Но если речь идет о Сулле, примерном офицере, получившем шесть ранений за одиннадцать кампаний под императорскими стягами, об этом Касторе, Поллуксом[76] которого был патриций Менезий, римском гражданине, который как на ферме Галлии, так и в этом дворце Города воплощает в себе те добродетели, которые были силой Республики перед тем, как стать основой империи, то я говорю тебе «нет»! Я говорю тебе, что ты ошибаешься, и я встаю на твоем пути, черпая силу в тех законах, которые гарантируют свободу всем сынам Рима!

Изумившись, префект Кассий Лонгин Цепио воспользовался импровизированной защитительной речью Гонория, чтоб успокоиться. Затем он обратился к адвокату.

— Маленький засранец, — бросил он, презрительно смеясь. — Жалкий адвокатишка, дырка в заднице! Даже твоя мать, увидев тебя, пожалела о том, что у нее получилось это плохо, вышло только пол-адвоката! Да она просто пукнула, рожая тебя!

Он приблизился к Гонорию, и теперь они стояли лицом к лицу.

— Тебе должно быть стыдно! — пробормотал адвокат грустным голосом, поднося руки к глазам, как будто пытаясь прикрыть лицо. — Твоя грязь попадает на других высокопоставленных людей твоего положения!

— Грязь? Да, грязь, но не моя, ублюдок! А грязь твоих друзей или, вернее будет сказать, тех, кто тебе платит и кто вытащил тебя из твоей чердачной комнаты, чтобы ты присоединился к их преступным делам! Слушай это, слушай! — Он обернулся к писцу, который сопровождал представителя прокуратора: — Давай, ты! Выполняй свои обязанности!

Писарь открыл свою корзинку. Достал и развернул один из пергаментов, прочел:

— Именем сената и римского народа я, Силвий Кремитий Глабрио, императорский прокуратор, приказываю привлечь к суду римского гражданина Суллу, уроженца Вьенны, провинции Лугдунума, являющегося наследником патриция Менезия, за то, что он, при пособничестве финикийского финансиста Халлиля, бывшего поверенного в делах того же Менезия, сочинил и изготовил поддельное завещание, черновики которого были обнаружены в конторе вышеназванного Халлиля, который признался в преступлении, задуманном для того, чтобы овладеть наследством Менезия, умершего внезапной смертью в присутствии обвиняемого четыре дня назад. Префектуре ночных стражей Города надлежит без промедления произвести арест указанного Суллы и заключить его под стражу...

Нижняя мокрая губа довольного Кассия Лонгина опять отвисла. Префект сделал знак двоим людям, у которых были железные цепи, подойти к Сулле.

Но Гонорий одним движением перегородил им дорогу.

— Нет, — закричал он, — Кассий Лонгин, на этот раз не за тобой последнее слово! Сейчас ты узнаешь то, чего не знаешь. Присутствующий здесь представитель прокуратора только подтвердит, что твое поведение нарушает закон от декабря VI года консульства Сципиона. Этот закон об изменении положения офицеров-легионеров гласит, что они, в том случае если им надо предстать перед судом, не должны носить на себе цепей и что они не могут содержаться в тех же местах, где находятся обычные заключенные. Если твои люди нарушат тот закон, о котором я тебе напомнил, я потребую прекращения преследования Суллы по той причине, что задержание производилось не в установленной форме, и обвиню тебя перед сенатом в должностном преступлении, а там, и не забывай об этом, много тех, кто прошел военную службу...

На сей раз Кассий Лонгин замешкался. Он вопросительно посмотрел на представителя прокуратора.

— Мне кажется, что я припоминаю об этом положении закона, на которое ссылается Гонорий, — предположил тот.

— Убери эти позорные цепи! — приказал Гонорий стражнику. — Сулла последует за тобой без сопротивления, Кассий. Правда, Сулла? Сражение только начинается. В Риме есть неподкупные судьи, независимые сенаторы и справедливый властелин! Те, кто расставили ловушки и подделали игральные кости, еще не выиграли партии! Я предполагаю, Кассий, что ты сейчас направишься к бывшему консулу Эзию?

— Конечно, — произнесла нижняя отвислая губа. — И я надеюсь скоро прийти и за тобой, когда судьи увидят, что ты участвуешь в делах тех, кто тебя нанял, в роли сообщника, а не юридического советника...

— А это, мой дорогой Кассий, надо еще доказать!

— Не беспокойся, недоносок, я займусь тобой, — с уверенностью сказал префект.

Тут, обернувшись, он увидел, что аллею, по которой он пришел сюда вместе со своими людьми, перегородила группа стражников дворца Менезия. Все они были вооружены: каждый имел копья за спиной, щит и меч в руках. Кассий убедился, что позади Суллы и на крыше мавзолея, перед которым все стояли, тоже появились охранники, которые молча заняли свои места. Префект всего насчитал около двадцати человек. Других, должно быть, не было видно за кипарисовой изгородью.

Стража Менезия, преданная теперь Сулле, пришла в движение, чтобы защитить своего хозяина. Префект ночных стражей почувствовал себя неуютно. Людям, окружавшим их, понадобилось бы несколько минут, чтобы убить его охрану и задушить его и представителя прокуратора. После чего они могли бы бежать вместе с Суллой по дороге на Остию, чтобы галл сел на одну из принадлежащих ему галер. Мавзолей находился на значительном расстоянии от атрия, где болтала и пировала толпа гостей, приглашенных к Эзию Прокулу. В конторе префектуры его хватились бы только к ночи. Кассий Лонгин никому не сказал о своем намерении арестовать Суллу, потому что те, кто санкционировал арест, добившись согласия прокуратора Силвия Кремития Глабрио, посоветовали ему не предавать дело огласке, пока галл не окажется в заключении. И Кассию Лонгину стало страшно.

— Ну ладно, Сулла, — сказал он, стараясь придать себе уверенности, — неужели ты прибавишь к своим преступлениям еще и восстание против императорской власти?

Сулла наконец-то отыскал в складке кармана, находившегося под туникой, ту веточку калины, которую считал потерянной. Он с большим облегчением засунул ее себе в рот.

— Я должен сказать, что испытываю такое искушение, — заявил он. — Но если я восстану, то не против императорской власти, а против тебя, разрушителя законов...

— Ты не имеешь права выдвигать такие обвинения, Сулла!

— Имею. И ты это хорошо знаешь. Тем не менее я не собираюсь сбегать. Видишь ли, Кассий Лонгин, я давно уже получил предупреждение, и не от тебя, об опасности, которая мне угрожает, и я решил встретиться с ней лицом к лицу... А теперь послушай мой совет. Оставь это дело, пока еще у тебя есть время. Отдай мне таблички, где написано, что Менезий зовет меня в Рим, которые ты украл на следующий день после его смерти. Откажись использовать свое служебное положение в угоду тем, кто, сидя во дворце, заставляет тебя действовать. Потому что я верю в справедливость Тита. Однажды она обрушится на вас всех.

Кассий Лонгин видел вооруженных людей, но почувствовал себя более уверенно перед лицом наивности офицера, который упускал единственный шанс, который у него остался: бежать без промедления и спасти тем самым свою жизнь.

— Я благодарю, что ты беспокоишься о моем будущем, — бросил он. — Я подумаю на досуге. А пока ты пойдешь за мной...

— Да, — сказал галл, вынимая веточку калины изо рта — только на моих условиях. Твои охранники останутся здесь, вместе с моими стражниками, которые будут за ними следить. Мы пойдем к атрию и присоединимся к гостям Эзия Прокула. Причем сделаем это так, чтобы никто не догадался, что я твой пленник. Там мы выслушаем все, что захочет сказать Эзий, а когда все подойдет к концу, я последую за тобой, только без цепей, потому что закон этого не позволяет, а ты лично проследишь за тем, чтобы я содержался в достойных условиях. А ты, как твое имя? — спросил галл, обращаясь к представителю прокуратора.

— Мое имя Виний Крисп.

— Хорошо, Виний, ты и писарь пойдете с нами. Вы доложите прокуратору Силвию Кремитию, что в доме Менезия, ставшем моим домом, ведут себя достойно и уважают законы империи...

* * *

Бывший консул Эзий Прокул подошел к длинному столу, на котором стояли кратеры[77] и кубки, в которые рабы, прислуживавшие гостям, налили прохладительные напитки. Он увидел, как в атрий вошел Сулла в сопровождении Гонория, префекта и его прислужников.

Установилась тишина, положившая конец выкрикам и смеху, обычно сопровождавшим разговоры веселых компаний. Все головы повернулись к тем, кто собирался схватить поверженного консула и препроводить его в сенат, а может, и прямо в лапы смерти.

Префект вышел вперед.

— Все ли у тебя в порядке, Эзий Прокул? — спросил он, подбирая нижнюю губу. — Ты жил под таким количеством имен, что этот вопрос, который обычно задают тем, кого арестовывают, как никогда, таит в себе большой смысл...

— Не бойся, Кассий Лонгин, я не стану прятаться под чужим обличьем. Сегодня больше, чем когда-либо, я хочу быть самим собой!

— Тогда, если ты и есть ты, то должен последовать за мной и ответить на вопрос, почему ты нарушил приказ об изгнании, который отдал тебе сенат Рима от имени римского народа!

— В шестой день сентября месяца III года правления Веспасиана... Надо было уточнить, Кассий, чтобы держаться в официальных рамках...

— Прошу тебя оценить то, что я продлеваю момент твоего присутствия вместе со всеми приглашенными тобой, так как собираюсь полностью огласить текст на арест.

Писарь уже развернул пергамент и приготовился к чтению.

— У нас много времени, Кассий! Таков мой ответ, если ты спрашиваешь мое мнение. Ты, несомненно, понимаешь, что я не хочу так быстро расстаться со всеми моими друзьями, — любезно проговорил Изгнанник, указывая рукой на окружающих.

— Конечно, я могу его понять, — с иронией заметил префект ночных стражей. — Но нужно, чтобы ты облегчил мою задачу, ведь мое время мне не принадлежит. Это общественная собственность!

— В чем я не очень уверен, — возразил бывший консул. — Боюсь, что большую часть времени ты посвящаешь своим собственным интересам... Однако я сделаю вид, что верю тебе на слово, а ты потерпишь, пока я не скажу свою последнюю речь и не последую за тобой!..

— Если это будет недолго, то я согласен.

— Я буду краток. Я хочу поблагодарить за дружбу и выпить последний раз за того, кто принял меня в этом дворце...

— Не зная, кем ты являешься, конечно, — пошутил губастый префект.

— Совершенно точно! Ты предугадываешь мои мысли, Кассий!

— Здесь нет моей заслуги...

— Мои друзья! — обратился Изгнанник к окружающим. — Выслушайте меня в последний раз...

Тут он сделал знак одному из рабов, сидевшему перед кратерами и кубками. Тот, взяв в руки стоявший в стороне от других массивный серебряный изукрашенный кубок, обошел стол и отдал его прямо в руки оратору.

— Спасибо, мой мальчик! Никто не забудет, какую службу ты оказал мне одним простым жестом, подав мне вино. Мои друзья, — продолжил он громким голосом, — благодарю, что вы все пришли и выслушали мой рассказ о том, как я обманул Суллу, не столько тем, что не назвал ему своего настоящего имени, сколько тем, что не сказал ему о том, кем я был раньше...

Послышались отдельные смешки тех, которые сомневались в том, что оратор говорит правду, но они были добродушными и говорили о симпатии к говорившему.

— Я поступил так потому, что я люблю этот единственный в мире Город больше всего на свете... И, становясь на сторону наследника Менезия, который, увидев, как попираются права, захотел отомстить за убитого прямо здесь патриция, я оказался в самом сердце римских дел и стал бороться за справедливость. Когда любишь Рим, не жаль и умереть за него. Когда веришь в дружбу, то борешься за нее! Я слишком любил Рим, у меня было мало времени, чтобы любить Суллу, но думаю, что и Рим, и он простят мне это. Я прошу вас выпить вместе со мной за них обоих: за друга, поддерживавшего меня в тяжелые дни, и за несравненный Город!

Поверженный консул приблизил кубок ко рту, когда все остальные только собирались выпить вместе с ним.

Он омочил в нем свои губы.

— Горько, — пробормотал он самому себе. — Горько покидать то, что любишь...

Потом он выпил все содержимое кубка, большими глотками. Некоторые уже начали пить, другие задержались. Потому что начали понимать, что происходит у них на глазах. Установилась полная тишина.

Консул отдал пустой кубок в руки раба, который только что ему его принес, и зашатался, как будто у него вдруг закружилась голова. Гонорий и Сулла поспешили поддержать его.

Он наклонился вперед, издав хриплый стон. Рабы поспешили притащить скамейку. Сулла и Гонорий помогли ему сесть, но Изгнанник сразу согнулся пополам, держась руками за живот. Несмотря на это, он поднял к Сулле искаженное мукой лицо и попытался улыбнуться.

— Спасибо, мои друзья, спасибо! Цикута горька, как жизнь, — произнес он, с огромным трудом заглушая свои стоны. — И только дружба смягчает ее... — добавил он в своем последнем вздохе.

Его глаза закатились, и друзья положили его на скамейку.

Часть третья

Когда Металла любит

Глава 25

В прихожей у Цезаря

— Вот и ты, наконец! — воскликнул Тит при виде сестры, входящей в императорские покои, сильно накрашенной и задрапированной в шелк портным, который искусно прятал полноту и дефекты ее фигуры в мягких складках ткани.

Император Рима, ее брат, лежал на низком кресле, которое каждое утро приносили ему в комнату, чтобы вымыть и надушить его волосы.

— Никто об этом ничего не знает, Цезарь! Утром она уехала из дома в носилках со своим маленьким рабом, не сказав, куда направляется. Это все, что мне известно.

— Это невероятно, — пробормотал Тит с гримасой, исказившей его красивый рот.

Лицом он, по счастливой случайности, больше походил на свою мать Флавию Домициллу, чем на отца Веспасиана, черты лица которого, как заметил один насмешник, были постоянно искажены усталостью от жизни в седле.

— Давно я не видел такой красивой женщины, — продолжил Цезарь, — и вдруг, накануне того, как она должна разделить со мной ложе, она сбегает. Это необъяснимо и оскорбительно...

— Я согласна с тобой, — сказала Домитилла, — и я просто не понимаю, в чем тут дело...

— А Кассий Лонгин? Разве у него недостаточно ночных стражей и доносчиков в этом городе? Что известно ему?

— Насколько я знаю, не больше, чем мне. Он что, смеется над нами? У него есть хотя бы версия или подозрение?

— Да. Конечно. Он подозревает галла Суллу, наследника Менезия, который, как он говорит, влюблен в красавицу.

— Галла? — удивился Цезарь. — В чем он его обвиняет?

— Во всем. В том, что он упрятал ее под замок или убил. Он конечно же преувеличивает. Возможно, тебе известно, что я сама недавно узнала, — Кассий принадлежит к клану Лацертия и старается, естественно, очернить галла, который бросил Лепида прямо под ноги его другу, направлявшегося к трибунату...

— А ты что об этом думаешь?

— Я полагаю, что Манчиния слишком умна для того, чтобы подчиниться этому галлу, даже если он ей нравится и они вместе спят. И хочу добавить, что тот, кого называют Суллой, является идеалом истинного солдата, преданного Риму, его знаменам, императору и так далее, и что он, соответственно, не будет пытаться оспаривать у тебя эту девушку, на которую у него нет никаких прав. К тому же, если я хорошо поняла, у него и так полно забот с тех пор, как он унаследовал состояние Менезия.

— Каких забот? — поинтересовался Цезарь, устраиваясь поудобнее на кресле, подголовник которого осторожно отрегулировали два раба — парикмахер и гример, накладывавшие ему на лоб и щеки горячие и холодные салфетки.

— Лацертий и его приспешники шли за ним по пятам, как сторожевые псы за медведем, они говорят, что тот обманным путем получил наследство Менезия.

— Это я знаю, — заметил Тит. — Это было сказано публично, и как раз Манчиния в моем присутствии это отрицала.

Тит полностью доверял своей сестре и каждое утро, совершая свой туалет, выслушивал из ее уст последние римские сплетни. А его искренняя любовь к легионам, которыми он командовал в Палестине, где он собственноручно убил двенадцать еврейских воинов двенадцатью стрелами в день взятия Иерусалима, заставляла его склониться к той мысли, что галл Сулла оставался верен императору даже будучи обманутым любовником.

— А муж? — продолжал он. — Это могло исходить от него! Ведь у нее же есть муж.

— Не совсем, — пошутила Домитилла, которую раб обмахивал изящным опахалом, сделанным из слоновой кости и обтянутым тканью, привезенной из Китая. — Тот, кого зовут Патрокл, интересуется только мужскими гениталиями и каждый раз благодарит богов, когда кто-то удовлетворяет его жену. Если этот «кто-то» еще и занимает императорский трон, то, как я полагаю, он просто забудется от счастья...

— Сегодня утром ты в ударе! — смеясь, заметил Тит. — Но это не заменяет нам Манчинию, — добавил он уже совсем другим тоном.

Домитилла, зевая, отдала служанке кубок с охлажденным лимонадом, который пила. Она не поддержала замечания своего брата относительно Манчинии.

— Я мало спала сегодня ночью, — пожаловалась она. — Оппий Сабин вчера вечером давал обед, на который я была приглашена и который закончился очень поздно.

— И что там было интересного? — спросил Тит, ожидавший уже каких-то откровений.

— Ничего, и я пошла туда только затем, чтобы видеть, а не слышать...

— Чтобы видеть?

— Чтобы увидеть собственными глазами племянницу Цезонии, новой жены Оппия Сабина, которую он привез откуда-то из Африки. Хотя она всего несколько дней в Риме, все уже говорят о необыкновенной красавице. И так как я готова на все ради того, чтобы доставить тебе удовольствие, я решила поскучать там именно с этой целью... И действительно, она еще лучше, чем о ней говорят. Когда ты увидишь эту девушку, — вернее, женщину, потому что ей двадцать два года, — то не успокоишься, пока не разденешь ее и не проткнешь своим копьем... Большинство приходивших на обед мужчин, видевших ее в довольно открытом платье, несколько минут стояли вытаращив глаза. Это выглядело комично.

— А когда же я увижу это чудо?

— Завтра! В Остии, куда я пригласила ее от твоего имени и с полного согласия Цезонии. Она с радостью ожидает того события, которое случится с ее племянницей, и поклялась мне, что та еще девственница, несмотря на ее возраст. Можно только порадоваться тому, что в Африке цветет добродетель! Для женщин, приезжающих из провинций, твоя кровать является самым лучшим памятником Рима!

* * *

Двадцать восемь преторианских гвардейцев застыли вдоль стен приемной залы императорского дворца. Здесь с минуты на минуту должен был появиться Тит, как он это делал каждое утро. Перед дверью, через которую он входил, оставалось свободное пространство, тоже охраняемое гвардейцами; вокруг него толпились податели прошений, которые могли попытаться передать бумаги суверену до того, как он выйдет на аллею, ограниченную красной лентой. Цезарь долго будет идти по этой аллее, отвечая на приветствия одних и других, поддерживая разговоры, если их тема его заинтересует. Эти беседы все слушали почти с религиозным трепетом, боясь упустить хоть слово. Гвардейцы стояли с мечами наголо, а подателей прошений обыскивали при входе, чтобы они не смогли принести в приемную, кроме своей просьбы, еще и кинжал. Но среди тех, кто там присутствовал, кто пришел посмотреть на Цезаря, кто хотел быть замеченным им среди приехавших из провинций, надеявшихся разнюхать что-то о состоянии дел, прежде чем идти на прием к высокопоставленным чиновникам, от решений которых зависело многое, среди этих тщательно причесанных и богато одетых людей не было никого, хотя бы в мыслях кто осмелился посягнуть на жизнь сына Веспасиана, с самого прихода к власти не перестававшего удивлять своим великодушием, несмотря на неприглядную репутацию, с которой он подошел к высшей должности, что заставляло бояться восшествия на престол нового Нерона. Ранее его обвиняли в том, что он хотел поднять солдат, которыми командовал, против своего отца, просто потому, что те обожали консула, так хорошо руководившего ими в Иудее. При разговорах как в гостиных, так и в тавернах ему ставили в вину его безумную и непристойную любовь к Беренике, супруге Британника, который был ему как брат. Впрочем, он расстался с ней и удалил от себя, хотя она и любила его. На него сердились даже за то, что он сочинял превосходные поэмы как на латыни, так и на греческом языке, пытаясь этим настоящим своим талантом, по примеру сына Агриппины, высмеять императорскую власть, выходя на театральную сцену. А он этого не делал, хотя и хорошо пел, в отличие от кровавого комедианта, который около двадцати лет занимал до него трон. Его доброта была неожиданна и потому так приятна народу.

Зло этой доброты заключалось в том, что она позволяла и здесь, и в других местах интриговать тем, кто, находясь в его окружении, не имел столь доброго сердца...

Приглушенный шум бесед тех, кто ожидал царственного появления, был прерван, все головы повернулись к другой двери, через которую вошел Домициан, младший брат Цезаря, второй сын покойного Веспасиана. Он был на десять лет младше Тита. Когда Домициан бывал в Риме, он всегда первым приветствовал своего брата, появлявшегося из императорских покоев, чтобы все знали о силе и постоянстве его братских чувств. Домициан выходил из своей простой двери и шествовал, предваряя выход императора, сквозь приемную залу, заполненную знатью: он выслушивал тех, кто хотел его попросить об услуге или участии, даже о льготе, и останавливался перед покоями Цезаря.

Домициан был красив и следил за своей внешностью, но его беспокойство по поводу слишком красного цвета лица и ранней плешивости было несоизмеримо меньше, чем то неприятное чувство, которое испытывал оттого, что он лично не занимает трон.

Он не торопясь прошел вдоль комнаты, пожимая чьи-то руки, обнимая кого-то с добрыми пожеланиями, чтобы дать возможность Лацертию, уже пробиравшемуся к нему, подойти поближе. Когда он наклонился к противнику Лепида и Менезия в трибунате, чтобы обнять его, это выглядело естественно.

— Галл уже в Большой тюрьме, — шепнул ему на ухо Лацертий.

— Это хорошо, — ответил ему Домициан, сопровождая слова дружеской улыбкой. — А что от Палфурния?

— Он уверяет, что с Мнестром покончено.

— Еще лучше, — прошептал Домициан и тут же, выпрямившись, воскликнул громким голосом: — Ты хороший кандидат, Лацертий, и ты победишь, я в этом уверен! — Он наклонился, чтобы дружески похлопать его по плечу, прошептав на этот раз: — Чтобы все было кончено и с самим Палфурнием. Сейчас самое время...

Таким образом, приказав убрать человека из Помпеи, который помогал ему в его делах против Менезия и его наследника, Домициан, улыбаясь, завершил свой обход прихожей как раз перед тем, как две створки дверей императорских покоев открылись.

— Император Тит Цезарь!

При этом оповещении мажордома установилась тишина, головы повернулись к входившему Титу, облаченному в шелк и золото и красивому, как кумир. Те, кто пришли с прошениями, подняли их так, чтобы они были видны секретарям, следовавшим за сувереном и собиравшим бумаги в корзинку.

— Мой брат! — сказал Цезарь, обнимая Домициана. — Я всегда с одинаковой радостью вижу тебя здесь каждое утро...

— Ты знаешь, что я разделяю твои радости, — соврал Домициан.

Цезарь все еще держал его руки в своих.

— Это действительно правда, брат мой? — спросил Тит с некоторой грустью в голосе. — Ты первый среди тех, кому я ни в чем не могу отказать, никогда не забывай об этом... Не делай ничего не посоветовавшись со мной и не слушай тех, кто будет говорить обо мне плохое...

— Никто так не говорит и не думает! — возразил Домициан, облекая свою новую ложь в улыбку.

Цезарь в последний раз посмотрел на младшего брата и прошел дальше, приветствуя собравшихся:

— Ave, Попидий!.. Ave, Цериалис! Спасибо за то, что ты сделал в Нарбоннской провинции. Мне прочли твой доклад на этих днях, и все остались очень довольны... Ave, Истацидий! Смерть твоего отца очень огорчила меня, мы будем помнить о нем как о честном человеке... Ave, Теренций! Твоя поэма, посвященная празднествам Цереры, очаровала меня, я тебе завидую, поэтому поздравляю с успехом... А! Лацертий!

Человек Домициана, растолкав всех локтями, появился перед сувереном.

— А готов ли ты к играм? — воскликнул тот. — Внимание! Твой противник Лепид и его галл скоро возьмут над тобой верх, если верить тому, что мне сказали... Они обещали выставить пять тысяч диких животных и десять тысяч гладиаторов! Ты поступишь так же, Лацертий?

— Я не думаю, Цезарь, что галл Сулла сможет сдержать свои обещания... Он со вчерашнего дня содержится в Большой тюрьме!

Тит нахмурил брови, услышав имя Суллы, которое напомнило ему о неожиданном исчезновении прекрасной Манчинии.

— Что ты сказал? Сулла? А почему?

— Я боюсь, как бы он не был обвинен прокуратором в подделке документов о наследовании Менезию, — непринужденно сказал Лацертий, искусно скрывая свой интерес к данному вопросу. — Но я обязуюсь взять на свое содержание всех людей и животных, которых он привез в Рим! — поспешил добавить он.

Раздосадованный, Цезарь остановился перед Лацертием, все, стоявшие вокруг, внимательно их слушали. Игры были страстью Тита, который после открытия не пропускал ни одного аренного дня.

— А Металла? — спросил император Рима, который знал по именам всех звезд цирка. — Что будет с ней? Если возница Менезия в уже назначенный день не побьет карфагенянку, то плебс взбунтуется и подожжет заново отстроенный амфитеатр! И я должен сказать, что сердцем буду с ними...

— Не беспокойся, Цезарь! Металла, вместе со всем имуществом Менезия, находится под секвестром. Она вновь становится рабыней, и я уже начал переговоры с должностным лицом, отвечающим за сохранность имущества, о ее покупке. Тогда она будет сражаться по моей воле!

— Если она будет биться, — произнес какой-то голос позади Цезаря, — то не в твоих интересах, Лацертий!

Тит обернулся. По тоге он узнал молодого адвоката: маленький рост и неприятный голос делали его смешным, он с яростным и решительным видом протягивал ему прошение, перевязанное шелковым шнурком.

— Окажи милость, Цезарь, тебя все зовут Доброжелатель, брось взгляд на это прошение, защищающее бывшего офицера Суллу, незаконно обвиненного в получении наследства и подделке документов! — вскричал Гонорий, сопровождая слова энергичным жестом. — Что же касается Металлы, о Цезарь, то будь уверен, что она выйдет в назначенный день сражаться. Но выйдет она под именем Суллы и в память о Менезии, как свободная женщина! Сегодня утром я предоставил суду все бумаги для срочного вынесения решения. На основании известного постановления, обнародованного при третьем консулате Антония, рабы, освобождение которых было произведено наследниками, сохраняют свободное состояние даже в том случае, если впоследствии освободившие их на юридическом основании лишаются своего имущества по каким-либо причинам!

Нестомарос был мертв, Сулла заключен в тюрьму; однако, бесстрашный перед императором Рима, гордый, как Артабан[78], уверенный в своих словах, адвокатик Гонорий, сын Кэдо, начал один борьбу с могучей кликой Лацертия и дошел до самой императорской приемной.

Сцена, разыгранная молодым человеком, развлекла Тита, он улыбнулся, взял прошение в собственные руки, перед тем как передать его одному из своих секретарей. Это было большой честью.

— Вот человек, который верит в силу закона, — шутливо сказал он. — Ну, вот видишь, Лацертий, жива еще добродетель в Риме, несмотря на его неприглядные внешние проявления... Я прочту твое прошение, молодой человек, — сказал он, обращаясь к адвокату. Он уже собирался идти дальше, как вдруг обернулся к претенденту на должность трибуна: — Ты удачлив в делах, Лацертий, как я вижу, но не будь слишком жесток к своим противникам. Надо сдерживаться, когда побеждаешь, не забывай об этом...

Глава 26

Гонорий у угольщиков

Группа из восьми рабов-угольщиков шла по лесу, ведя за собой двух ослов, на одном были нагружены орудия труда и съестные припасы, а на втором — пустые мешки, предназначенные для древесного угля.

Одному из этих восьмерых, который шел последним, показался между деревьями, в подлеске, силуэт человека, привязанного к стволу. Он отстал от группы, чтобы проверить, не ошибся ли.

Подойдя к большому и красивому ясеню, он действительно увидел молодого человека с распухшим лицом, в разорванной и грязной тунике, с головой, упавшей на грудь, крепко связанного и либо заснувшего, либо потерявшего сознание, либо мертвого.

Угольщик поднял его голову и, убедившись, что шея не окоченела и глаза были просто закрыты, понял, что человек жив. Он приложил ухо к груди привязанного и услышал, как равномерно билось его сердце.

Раб задумался, как ему поступить. Выгодно ли ему развязывать человека, находившегося в таком положении? В эту глухую часть леса редко забредали люди, и несчастный был обречен погибнуть от жажды, если только прежде его не разорвут волки. В лесах Лигурии[79] водилось много волков, которые собирались в стаи и не давали прохода одиноким путникам. Парню повезло: до сих пор хищники не наткнулись на него. Но ночью это везение должно было закончиться.

Одежда и сандалии привязанного были хорошего качества. Туника, конечно, в таком плачевном состоянии уже ничего не стоила, но сандалии были почти новыми. Раб раздумывал долго, но наконец он понял, что парень был привязан к дереву не ворами, так как те обязательно сняли бы с него сандалии, которые стоили по меньшей мере две сотни сестерциев. Раб всегда ходил с босыми ногами и никогда не видел вблизи подобных сандалий. Если он отвяжет парня и приведет его в чувство, то ему будет гораздо труднее забрать эти сандалии.

Раб продолжал размышлять. Это был высокий кряжистый человек, с очень темной кожей, в вырезе рабочей блузы из грубого материала виднелась волосатая грудь, черты лица были грубыми. Он никогда не покидал этого леса, с шести лет занимаясь только изготовлением древесного угля для своего господина, который два раза в год навещал угольщиков в их хижинах, а остальное время они находились в полном подчинении у его управляющего-вольноотпущенника. Тот следил за тем, чтобы они как следует работали и не убегали. А они и не собирались бежать, и не только потому, что могло последовать ужасное наказание, но и потому, что жизнь в лесу имела свои преимущества. Она предоставляла определенную форму свободы. Рабы, сотнями, если не тысячами, собранные в крупных сельскохозяйственных поместьях, жили как на каторге. На ночь их сажали на цепь. А угольщики часто оставались даже без присмотра, когда следили днем за своими кострами, а еще они могли собирать шампиньоны, мушмулу и орехи. Они ставили силки на зайцев и тетеревов. Иногда, когда накапливались слишком большие запасы угля, они не работали по целым неделям.

Раб решил, что снимет сандалии с привязанного к дереву, спрячет их в котомку, которую носит за плечами, а потом уже попробует его оживить. Человек, очнувшись, подумает, что сандалии были у него украдены теми, кто его привязал к дереву. Разрешив проблему, раб улыбнулся, довольный сам собой.

Гонорий, сын Кэдо, адвокат галльского офицера и наследника Менезия Суллы, аккуратно уложенный на землю усилиями раба-угольщика, открыл глаза, получив несколько оплеух, и обнаружил перед собой грубое лицо склонившегося над ним спасителя.

Гонорий поднес руку ко лбу, к своим опухшим щекам, покрытым кровоподтеками, и вспомнил обо всех ударах, которые получил от людей из окружения Лацертия. Поздно! Состоялся суд над Суллой, который не имел адвоката для защиты. Накануне процесса, вечером, он находился в своем солидном доме, который снял и обставил в седьмом районе города, на улице Лата. Гонорий, оттачивая свою защитительную речь, ходил взад и вперед по большой комнате этого дома, повторяя главные пассажи. Когда судьи услышат эту речь, то отпадут всякие сомнения, и они поймут, что галльский офицер явился безвинной жертвой наглой махинации. Именно в этот момент раздались крики его мальчика-раба, Актиноя, который одновременно был и привратником, и посыльным, и слугой. Адвокат только начал репетировать отрывок о том, что префект ночных стражей, утверждавший, что таблички Менезия, конфискованные у Суллы на следующее утро после преступления, были утеряны недобросовестным писарем, таким образом, являлся соучастником козней против галла, — и тут в комнату ворвалась шайка бандитов, которые стали издеваться над ним. Набросившись все вместе, они обрушили на него грады ударов, в то время как один, похожий на борца-атлета, зажимал ему рот огромными ручищами, чтобы он не смог кричать. Затем ему засунули кляп в рот, и главарь банды предупредил, что если он опять вернется в Рим и станет интересоваться судьбой фальсификатора Суллы, то может проститься с жизнью. А сегодня вечером они просто прогуляются в лес, там у него будет время поразмыслить. Крепко связанного, его погрузили в легкую закрытую повозку, которую ввезли во двор дома. Гонорий слышал, как они пригрозили Актиною, что, если он хотя бы пикнет об этом дружеском визите, они вернутся, чтобы отрезать ему тестикулы. Потом цизий тронулся, миновал черту города и ехал не останавливаясь целую ночь. Дважды они меняли лошадей на промежуточных станциях, а когда один из громил сказал главарю, что надо бы дать пленнику попить, Гонорий услышал, как тот ответил, что если этот тип в повозке подохнет, то это только облегчит задачу.

И вот теперь он очнулся у корней дерева, а Сулла, должно быть, уже один прошел через испытание несправедливого процесса, думая, что все его покинули, включая неблагодарного адвоката, забывшего милости, которыми он его осыпал, и царское жалованье, которое ему выплачивал.

В предшествующие недели Гонорий подходил к многим известным адвокатам, предлагая им взять на себя защиту Суллы. Но все они под разными предлогами отказались, исключая тех, кто напрямик признались Гонорию, что не хотят иметь неприятностей с людьми Лацертия, у которого есть защита в императорском дворце. И они посоветовали ему самому оставить это дело, которое будет обязательно проиграно.

Гонорий посмотрел на раба, стоявшего на своих коротких ногах рядом с ним, и подумал, что должен поблагодарить своего спасителя.

— Спасибо за то, что ты сделал, — сказал он. — Как тебя зовут?

Раб был удивлен, что кто-то может заинтересоваться его именем. Чтобы приказать ему что-нибудь, управляющий кричал «Эй, ты!» или просто делал знак подойти.

— Хотий, — сказал он, польщенный. — Моя мать звала меня Хотий. Мне говорили об этом, — просто добавил он, так как не знал своей матери.

— Ну хорошо, Хотий, не мог бы ты найти немного воды, чтобы попить?

Раб посмотрел на дорогу, по которой ушли все остальные.

— Нужно, чтобы ты встал, — сказал он. — Мы найдем воду дальше. Нужно догнать остальных. Они думают, что я остановился помочиться, но если я еще здесь задержусь, то получу как следует по заднице. — Он улыбнулся, говоря эти такие простые и естественные для него слова. — И потом, здесь водятся волки, — прибавил он. — Нельзя оставаться в лесу одним.

Скривив лицо от боли, Гонорий попытался встать. Он и впрямь был здорово побит. Хотий протянул ему руку, чтобы помочь, и они вместе пустились в путь среди деревьев, пытаясь отыскать дорогу, по которой, заметно их опередив, ушли все остальные.

Подошвы ног угольщика были покрыты толстым роговым слоем, а у Гонория, привыкшего к котурнам, которые носили в городе, ноги были нежные. Хотий сразу это понял, увидев, с каким трудом тот следовал за ним по каменистой тропинке. Он остановился, чтобы дать возможность догнать его, а сам в это время снова стал размышлять.

Это был парень из города — и, возможно, свободный гражданин. У него были нежные ноги, было очевидно, что он никогда не жил в военных лагерях, как многие граждане империи, которые служили в армии. И руки у него были изящные. Раб-угольщик решил, что отдаст ему сандалии. В любом случае управляющий украдет их у него и еще вдобавок наградит пинками под зад.

И когда незнакомец подошел к нему, Хотий развязал свою котомку и достал оттуда сандалии с улыбкой незамысловатого лесного жителя. Гонорий узнал принадлежавшую ему обувь и понял, что произошло.

— А! — сказал он, тоже улыбаясь в ответ. — Ты позаботился о моих сандалиях! Я благодарю, что ты подумал об этом...

Он обулся с большим удовольствием, и они пошли гораздо быстрее и вскоре увидели впереди двух ослов и семерых угольщиков.

* * *

Лагерь угольщиков, располагавшийся на поляне, состоял из четырех больших хижин, сделанных из переплетенных веток, покрытых соломой, в одной из которых жил вольноотпущенник. Вокруг, в подлеске, дымились многочисленные кострища под покрывавшей их глиняной коркой. Некоторые рабы ходили от одного костра к другому, охраняя огонь.

Вольноотпущенник тоже был человеком с темной кожей и волосатый, одетый в такую же одежду, что и его подчиненные. Но он носил сандалии и много колец на руках. Он стоял широко расставив ноги, держа в руках дубину, а сзади него сидела сторожевая собака с широким ошейником, усеянным шипами для схваток с волками. Животное подозрительно посмотрело на группу, вышедшую из леса, и глухо зарычало, так как учуяло присутствие чужака.

Рычание пса заставило приглядеться и его хозяина, вскоре заметившего незнакомца.

Гонорий подошел к тому, чье поведение и присутствие собаки говорило, что на этой поляне он олицетворяет власть над всем и вся.

— Ave! — сказал спасенный. — Я — Гонорий, сын Кэдо, адвокат гражданского суда Города... Избитый и брошенный бандитами, я был спасен одним из твоих рабов, за что и пришел поблагодарить тебя.

Тот посмотрел на жалкого человека, стоявшего перед ним. Молодость и тщедушие Гонория, так же как и его грязная и разорванная туника, не сочетались в голове лесного угольщика-лигурийца с представлением о римском адвокате.

— Ты — адвокат?! — воскликнул он.

Сторожевой пес зарычал еще громче, вольноотпущенник огрел его дубиной по спине, потом язвительно рассмеялся:

— Ты мало похож на адвоката. И скажи, пожалуйста, что адвокату делать в лесу?

— Я же сказал тебе, что был привезен сюда насильно бандитами, которые избили меня и привязали к дереву, и что если бы не твои рабы, то я бы погиб, разорванный волками... Не мог бы ты мне дать немного поесть, прежде чем вы меня проводите к дороге, по которой я доберусь до Рима? Если ты дашь мне в провожатые одного из твоих угольщиков, то он вернется к тебе с большим вознаграждением...

Вольноотпущенник снова ухмыльнулся:

— Так ты думаешь, что если мы, угольщики, живем в лесу, то мы совсем дураки? А что, если ты сбежавший раб? Или преступник, улизнувший от стражников? А если ты думаешь, что я отправлю одного из моих рабов, у которого полно здесь работы, с тобой до Рима, то ты просто мечтатель... — И он прервал свою речь, покрутив головой: — Все не так! Если ты хочешь есть, то нужно поработать. В миле отсюда мы начинаем валить лес для кострищ... Ты пойдешь туда вместе с остальными, и если будешь хорошо работать, то, как и они, получишь еду сегодня вечером... А потом посмотрим...

Гонорий почувствовал, как в нем поднимается возмущение.

— А ты не боишься гнева богов? — закричал он. — Как можно нарушать законы гостеприимства? Значит, ты так поступаешь с путешественниками, которых присылает к тебе Меркурий? Неужели рабы, те, которые меня спасли, должны показывать свободному человеку, как надо себя вести?

— Послушай, — сказал вольноотпущенник. — Если ты не закроешь свою пасть, то я раз или два огрею тебя палкой, а потом опять привяжу к дереву. Если хочешь, то назови это гневом богов на бестолочь, который важничает и отвлекает людей от работы, мне это все равно. В любом случае я советую тебе пойти со всеми и сразу начать работать, если ты хочешь поесть сегодня вечером... Эй! — закричал он, обращаясь к тем восьмерым, которые вернулись с ослами и адвокатом. — Кто его нашел?

Хотий поднялся.

— Я, хозяин, — сказал он.

— Вот ты и будешь за ним следить и заставишь работать! Если он потрудится, то получит свою долю вечером. Идите! — заключил он. — Готовьте лагерь на следующей поляне, и быстро! До наступления ночи вы должны подготовить и поджечь двадцать костров...

* * *

Наконец наступила ночь, как для других, так и для Гонория, и рабы залезли в свои хижины. Молодой адвокат вернулся измочаленным с дальней поляны, где он проработал скорее хорошо, чем плохо, пока помогал, выполняя приказ вольноотпущенника складывать двадцать костров. Его руки были в крови от топорика, которым он работал, как все. Он шатаясь шел по тропинке, ведущей обратно к лагерю. Без Хотия, который его поддерживал, он бы упал от голода и усталости.

Он получил свою долю каши из овсяной муки с кусками плавающего в ней бараньего мяса, что было здесь изысканным блюдом. Увидев, что его чашка опустела, Хотий добавил ему из своей. Потом они улеглись рядом на циновках, служивших в хижинах кроватями.

Вскоре установилась тишина, которую нарушало лишь дыхание быстро заснувших угольщиков, которые торопились забыться от тяжелого трудового дня, начавшегося еще до рассвета. Гонорий не мог уснуть, потрясенный тем, что с ним случилось начиная с того момента, как он был выкраден из дома подручными Лацертия. Вдруг он почувствовал на своем животе руку. Рука искала его член и остановилась, когда нашла его. Адвокат повернулся к своему компаньону по работе, так как только ему одному могла принадлежать эта рука. В темноте он скорее догадался, что примитивное лицо раба улыбалось ему.

Хотя Гонорий и был признателен за помощь, которую весь день оказывал ему его сосед, но он взялся за руку Хотия, чтобы снять со своего тела. Но у раба были железные мускулы, и он сопротивлялся. Его другая рука схватила руку Гонория и притянула к его, Хотия, члену.

Гонорий обнаружил у своего благодетеля мощную эрекцию и понял, насколько сложна была ситуация, в которую он попал.

— У тебя есть женщина в городе? — тихо спросил Хотий.

— Да... То есть когда я хочу, то могу ее иметь.

— А здесь их нет, — вздохнул его сосед. — Повернись, пожалуйста. Потом, если захочешь, ты тоже сможешь...

Гонорий попытался решительно отказаться.

— Я не хочу этого делать, — объявил он. — Ублажи себя сам... К тому же я к этому не привык, и ты мне сделаешь больно.

— Нет, — спокойным голосом сказал угольщик. — У меня есть бараний жир. Повернись. Я смажу им твою дырку, и тогда все пройдет.

— А я повторяю тебе, что не согласен! Я тебе искренне благодарен за все, что ты сегодня для меня сделал, но, к сожалению, я не могу тебя удовлетворить... — Гонорий немного повысил голос к концу последней фразы.

— Если ты будешь слишком громко говорить, — прошептал Хотий, — то разбудишь остальных, и они тоже захотят попробовать, ведь ты же новенький...

Гонорий, который уже начал терять всякую надежду, замолчал. После паузы его сосед сказал:

— Если ты не повернешься, то я попрошу двоих подержать тебя, но тогда и они тоже засунут свое. Вот чего ты добьешься... — Хотий, опираясь на локти, держал в руке маленький горшочек с бараньим жиром, как по запаху чувствовал Гонорий. — Ну так? — спросил угольщик. — Ты поворачиваешься или мне их будить?

Гонорий, вздохнув, повернулся.

* * *

Лепид шел за плугом по длинному полю, извивавшемуся у подножия холма, поросшего лесом, по берегу реки, пересекавшей его владения. Земля была такой свежей — утром и вечером от реки на нее опускался туман, — что можно было начинать полевые работы рано утром.

Ощущая приятный запах отбрасываемой лемехом земли, бывший префект Анноны старался забыть о разочаровании, которым закончилась его авантюра во дворце Менезия. Со дня на день его все больше занимали каждодневные фермерские заботы. Тем не менее когда бывший претендент на должность трибуна один шел за упряжкой, то в его голове возникали воспоминания о поражении Суллы.

Четыре быка спокойным шагом дошли до конца вспаханного поля. Лепид развернул их на жирной, распаханной земле, они потянули за собой тяжелый плуг.

Повернув за животными, он вдруг увидел на дороге, которая шла вдоль реки, двух человек с посохами путешественников, направляющихся к нему. Тщедушный силуэт одного из них показался ему знакомым. Он подождал, пока эти двое приблизятся, и, только когда человечек помахал ему и позвал по имени, Лепид узнал в нем молодого адвоката, который тоже на какое-то время связал свою судьбу с неудавшейся жизнью бывшего офицера-легионера.

Пахарь оставил свою упряжку и пошел к небольшому деревянному мостику, через который могли перейти речку Гонорий и его спутник.

— Vale, Лепид! — сказал молодой адвокат.

— Vale, мой сын! Какой добрый ветер тебя занес? Или это все еще злой ветер, который пока не перестал дуть?

Его взгляд переходил с засаленной и наскоро починенной туники Гонория на лицо и грубую одежду того, кто держался с ним рядом.

— Хотий — угольщик, нашедший меня почти мертвым в лесу, куда я был завезен людьми Лацертия для того, чтобы помешать мне выступить защитником на процессе Суллы, — объяснил адвокат.

Лепид покачал головой:

— Так вот как! Когда я увидел, что тебя нет в зале суда, то я подумал, что ты тоже покинул галла... А ты меня, по крайней мере, успокоил на этот счет! Что касается меня, то я покинул Рим в тот же вечер. Как только услышал этот постыдный приговор...

— Какой приговор, Лепид? — забеспокоился Гонорий.

— Да звери! Офицер-легионер отдается на растерзание зверям на арене. Как какой-нибудь гнусный вор или мерзкий убийца! Ах! — простонал он. — Фемида отсутствовала в зале суда во время этого рокового процесса, как я думаю, иначе бы это огорчило богов...

— Звери... — удрученно произнес Гонорий.

— Да, мой сын! Сулла был признан виновным в изготовлении поддельного завещания, а несчастный Халлиль под страшными угрозами, в которых не приходится сомневаться, подтвердил, что они оба подделали руку Менезия. Я был единственным, кто сказал слова в его защиту, но они натыкались на стену, так что тебе не о чем жалеть: твою защитительную речь, как бы ловко она ни была составлена, постигла бы та же участь... — Тут он остановился, заметив, в каком жалком состоянии находятся путешественники, какая усталость читалась на лице молодого человека, явно менее выносливого, чем его компаньон. — Но ты сейчас больше нуждаешься в отдыхе, чем в моих жалобах, мой дорогой Гонорий! Иди без меня на ферму и скажи моему управляющему Луцию, что ты идешь от меня и что они должны без промедления выдать вам одежду и накормить... Я приду, как только закончу распахивать это поле.

* * *

Гонорий, вымытый рабами хозяина, одетый в несколько большую для него тунику, после сытного угощения лакомился виноградом. Лежа напротив него в триклинии[80], где рабы убирали со стола, Лепид наблюдал через открытое окно за угольщиком Хотием, тоже наевшимся и заснувшим на скамейке во дворе.

— Отдыхай здесь столько времени, сколько тебе потребуется, — сказал он. — Я предполагаю, что люди Лацертия посоветовали тебе не спешить с возвращением в город?

— Они действительно говорили такое и угрожали убить в следующий раз. Но у меня нет намерения отказываться от борьбы!

— От какой борьбы, мой друг?

— Я собираюсь потребовать пересмотреть этот бесчестный процесс, который бросает тень на юриспруденцию империи! У меня есть золото, оно хранится в доме, который мне помог снять в Риме Сулла, и до последней монеты и до последнего вздоха я буду бороться за него и за память Менезия! Я смешаю небо с землей, я поговорю с каждым сенатором, по очереди, и я докажу, что Лацертий и его приспешники совершали преступления...

— Великие боги! До того, как ты что-либо начнешь доказывать и встречаться с сенаторами, ты будешь проткнут кинжалом в толпе на улице или убит скамьей, которую выбросят из окна, чтобы проломить тебе череп!

Но адвокатик гордо Поднял подбородок:

— Люди Лацертия оскорбили и побили меня! И сделали худшее! Они не дали мне защитить человека... Они совершили страшный проступок! И они узнают, что нельзя безнаказанно устранить из зала суда Гонория, сына Кэдо!

— Я восхищен твоей решимостью и назвал бы ее отвагой. Но они отравили Менезия, одного из самых влиятельных людей в Риме и армии. Они, наконец, расправились с Суллой, который не уступал им ни в смелости, ни в ловкости. Они значительно сильнее нас.

Но Гонорий не сдавался:

— Остается только выжидать удобного момента, Лепид! Боги, разгневанные их преступлениями, в конце концов оставят их... И тогда придет мой час! Я выступлю с речью перед объединенным сенатом. Я вызову гнев сенаторов тем, что представлю свидетельские показания, которые тайно соберу. Они установят истину!

Лепид не мог не улыбнуться:

— Но у тебя нет и десяти сестерциев, чтобы вернуться в Рим...

— Я пойду пешком!

— Ну нет, мой друг! Я дам тебе деньги и лошадь. А если ты передумаешь, что я и советую тебе сделать для твоего же блага, то возвращайся сюда. Я дам тебе кров. Ты будешь помогать мне со счетами.

— Я благодарю тебя, Лепид. Я, как и все в Риме, знаю, что ты замечательный человек...

— Я тоже благодарю тебя за этот отзыв обо мне. Я так хорош, что Рим хочет избавиться от меня и второй раз отправляет меня к моим быкам... — Тут бывший префект Анноны бросил взгляд на спящего на скамейке угольщика. — А что будет с твоим компаньоном по путешествию? Каково его гражданское состояние?

— Я хотел как раз об этом с тобой поговорить. Он раб недостойного человека, занимающегося добычей древесного угля в лесу. Этот негодяй более десяти дней держал меня пленником, заставляя тяжело работать за грубую пищу... Я смог убедить Хотия, который знал все тропинки леса, бежать вместе со мной. Что бы я делал без него? Не мог бы ты держать его среди своих рабов, а я был бы спокоен, что с ним хорошо обращаются?

— Послушай, Гонорий, ты же служитель закона! И тебе известно, что я не могу присвоить себе беглого раба!

— А я, как служитель закона, утверждаю: если владелец будет его разыскивать, что маловероятно, так как не знает, что раб находится в восьми днях ходьбы от лагеря угольщиков, то ты ему покажешь то, что я сейчас же напишу и оставлю тебе; в этой бумаге я обвиняю его в незаконном задержании свободного человека, обвинение будут подкреплено свидетельскими показаниями его раба, которого он приставил ко мне и который позже помог мне бежать, возмущенный тем, как со мной обращались... Как только такая жалоба попадет к прокурору, то этот человек, вольноотпущенник, будет арестован и сослан на рудники. Закон безжалостен в подобных случаях. Осуждение этого вольноотпущенника повлечет за собой конфискацию почти всего его имущества, раб попадет под секвестр, и ты сможешь перекупить его у куратора данного секвестра за умеренную сумму в связи со сложившимися обстоятельствами и тем, что он уже находится у тебя какое-то время. Это и даст тебе преимущественное право покупки, согласно закону Вициллия, принятого при первом консульстве Помпея.

Гонорий, довольный тем, что получил возможность продемонстрировать свое знание юриспруденции, остановился и уже другим тоном сказал:

— По твоему мнению, ты разбираешься в подобных делах, сколько может стоить такой раб?

— Нужно рассмотреть его поближе. Это зависит от состояния его здоровья. Он кажется сильным. Он мускулист?

— К несчастью, да, — вздохнул молодой адвокат. — У него сильные мускулы...

— Почему ты сказал «к несчастью»? — с улыбкой спросил Лепид.

— Ну... — ответил Гонорий. — Мне кажется, что я ему завидую, так как мне не хватает физической подготовки: я слишком пренебрегал палестрой...[81]

Лепид вышел из триклиния.

— Пойдем посмотрим на него поближе, — сказал он. — И к тому же полезно пройтись после обеда. Возьми с собой эти фиги и виноград, прошу тебя, Гонорий. У нас в этом году такой урожай...

Адвокат пошел за хозяином, держа большую гроздь винограда в руке. Они вышли во двор и направились к скамейке, на которой по-прежнему спал раб.

— Эй, Хотий! — закричал он. — Просыпайся!

Угольщик открыл глаза и послушно встал. Он хорошо поел, а эта ферма, окруженная виноградниками и фруктовыми садами, через которую протекала река, нравилась ему больше, чем лес, в котором он горбился с детства.

— Знаешь ли ты, сколько тебе лет? — спросил у него хозяин здешних мест.

Хотий своей придурковатой улыбкой показал, как и ожидал Лепид, полное незнание по этому вопросу.

— Должно быть, скоро будет двадцать пять, — решил он.

Он стал пробовать его мускулы.

— Ты прав, — сказал он Гонорию, — очень сильные! Это хороший работник, несомненно. Открой рот, прошу тебя!

Угольщик выполнил просьбу.

— Не к чему придраться, — удостоверился Лепид. — Все зубы на месте! Значит, еда, которую он получал в лесу, ему идеально подходила. В таком состоянии на рынке в Вилланиуме, в день продажи рабочей силы, его цена будет около семи сотен сестерциев...

Бывший префект размышлял, а Гонорий в это время заканчивал обирать грозди.

— Ты хочешь вернуться туда, откуда пришел, — спросил Лепид Хотия, — или останешься здесь, у меня? Ведь твой хозяин виновен, и ты можешь ослушаться его. Будешь жить у меня, а если это будет необходимо, то я перекуплю тебя. Что ты умеешь делать?

— Уголь, — ответил Хотий.

— И больше ничего?

Тот отрицательно покачал головой.

— Хорошо, это подходит, — решил Лепид. — У меня достаточно лесов. Там растет тополь, ясень и вяз.

— Самое лучшее — это тополь, — нравоучительным тоном сказал раб.

— Ты весь год будешь заготавливать уголь. А Гонорий уедет в город. Так ты хочешь остаться?

Казалось, что угольщик задумался, а потом сказал, нахмурив брови:

— Я бы хотел остаться, если смогу получить женщину.

— К несчастью, там нет женщин, — вступил в разговор Гонорий. — Ни у одного из угольщиков.

— Ладно, — добродушно решил Лепид, — нельзя отказывать Венере или Приапу[82] принимать в свою империю все живое, даже если оно находится в рабском состоянии! Конечно же здесь, среди рабочего скота, есть женщины... И ты хочешь, чтобы тебе дали одну женщину, которая пойдет с тобой в лес? Правильно?

Хотий на этот раз улыбнулся, показав все свои зубы:

— Да, хозяин. Тогда я останусь с удовольствием и сделаю много костров...

— Ну что же, это возможно, — объявил Лепид. — Только при условии, что ты сделаешь для меня много детей. Мне нужны трое живых детей в ближайшие шесть лет... Сможешь?

Хотий снова довольно улыбнулся.

— А в этом смысле он здоров? — Лепид адресовал свой вопрос Гонорию.

— Я... я не знаю, — сказал адвокат.

— Тогда посмотрим! Нужно следить, чтобы венерические заболевания не распространялись, если такая болезнь появится, то невозможно будет ее остановить. Это будет дорого стоить и принесет большие убытки хозяйству. Я всегда обращал на это большое внимание. Покажи-ка свой член, мой друг!

Хотий повиновался, подняв тунику и вытащив этот орган из-под ткани, которая проходила между ягодицами, завязывалась поясом и служила штанами.

Лепид наклонился, чтобы рассмотреть его получше:

— Пожалуйста, отведи назад кожу...

Угольщик покорно обнажил головку члена. Лепид взял ее двумя пальцами и надавил.

— Прекрасно, — сказал он, выпрямляясь и растирая что-то между пальцами. — Этот раб абсолютно здоров. А так бывает не всегда, далеко не всегда... — И шутливо добавил: — У тебя счастливая рука, мой дорогой Гонорий, если можно так выразиться в подобных обстоятельствах...

Глава 27

Металла у бестиариев

Металла подошла к входу в подземные помещения амфитеатра, предназначавшиеся архитекторами для бестиария и для содержания мужчин и женщин, которые должны были погибнуть на арене, растерзанные зверями.

В одинаковых кожаных одеждах, украшенных шкурами леопардов, служители бестиария, вооруженные длинными крюками, с помощью которых они управлялись со свирепыми хищниками, перегоняя их из клетки в клетку, окружили непобедимую возницу, всегда внушавшую им восхищение. Руки и ноги большинства были отмечены когтями и зубами животных, но это были ранения, которые не дали гангрены и позволили им выжить.

— Металла! — вскричал один из них. — Какую честь ты нам оказала, спустившись в наши подвалы!

— Я знал, что ты не устоишь перед удовольствием подышать изысканными запахами мочи наших львов! — радостно бросил другой.

— А карфагенянка — ты убьешь ее, да? — закричал третий. — Я все поставил на тебя. Не заставляй меня потерять последние штаны!

Услышав их голоса и отпускаемые шутки, управляющий бестиарием, который сидел в своей конторке у входа в помещения с дикими зверями, вышел навстречу Металле.

— Ave, Мезий! — сказала возница.

— Ave, Металла! Я думаю, что ты пришла повидаться с Суллой?

— Да, Мезий.

— Это справедливо! Так как ты его вольноотпущенница, ты в долгу перед ним, ты должна была сюда прийти... Ты, — приказал он одному из бестиариев, — отведешь Металлу в камеру к галлу! По закону, — сказал он, обращаясь к вознице, — он содержится отдельно. А мы здесь все уважаем закон.

Он подошел к молодой женщине поближе.

— Не так много среди нас тех, кто считает его виновным в захвате наследства Менезия, — доверительно сказал он.

* * *

Следуя за своим провожатым, Металла прошла мимо мощных решеток, за которыми находились медведи, львы, пантеры. Она чувствовала движение воздуха, которое обеспечивала сложная система аэрации, иначе животные и ухаживающие за ними смотрители не выжили бы в подобном месте.

Одни решетки сменились другими, за которыми уже содержались те несчастные, которые должны были через несколько часов или дней погибнуть ужасной смертью под радостные крики толпы.

Человек в леопардовой шкуре свернул в коридор, ведущий к камерам за массивными металлическими дверями, снабженными небольшими окошками, через которые можно было следить за узниками. Провожатый заглянул в несколько камер и наконец обернулся к вознице:

— Он здесь. Посмотри!

Металла заглянула в глазок. Сулла действительно был там, он спал на откидной койке, служившей кроватью. Немного света доходило сверху из колодца, вокруг которого были расположены все камеры.

— Ты разбудишь его, — с сожалением сказал охранник.

— Да, но я должна с ним поговорить. Открывай!

Тот отодвинул три больших засова. Металла вошла, потом обернулась к своему провожатому, не успевшему закрыть дверь:

— Через три четверти часа я хотела бы поговорить с Мезием, прямо здесь. Скажи ему, что я прошу его прийти...

Суллу, который спал повернувшись к стене, разбудил скрежет закрывавшейся двери. Сначала он не понял, кто к нему вошел.

Возница приблизилась к откидной койке и встала перед ней на колени, чтобы оказаться на уровне лица галла.

— Прости, что разбудила тебя, — сказала она.

Сулла чуть заметно улыбнулся. Возница нашла руку того, кто теперь являлся ее патроном[83], сжала ее, приникла губами, чтобы поцеловать.

— Я принесла тебе что-то, что ты любишь больше всего. — Она лукаво улыбнулась и протянула маленький мешочек, заполненный веточками калины и завязанный ленточкой.

— Действительно, мне этого не хватало, — сказал он.

Он взял мешочек, а она прижала свои губы к его губам.

— Я думаю, что тебе еще кое-чего не хватает... Я пришла, чтобы принести и это, — прошептала она. — Не хочешь ли заняться любовью?

Сулла опять улыбнулся.

— И ты не можешь теперь меня высечь, — продолжала она тем же ласковым голосом.

— Но если бы ты мне это так вежливо предложила, как делаешь сегодня, то я бы не стал тебя сечь...

— А ты бы согласился?

— Не сразу. Я бы заставил некоторое время себя упрашивать... Ты же знаешь, что я человек принципов.

— Сегодня, пожалуйста, не заставляй себя упрашивать. У нас не так много времени. Я сказала охраннику, чтобы он вернулся через три четверти часа.

— Так рано? Ты меня недооцениваешь, — сказал он, продолжая игру.

Она потянула руку Суллы к своим бедрам. Сулла почувствовал ее наготу.

— Важно не то, что даешь, — прошептала она, прижимаясь к его устам, — а то, что намереваешься сделать...

Пальцы галла уже трогали увлажнившиеся места молодой женщины.

— Как ты видишь, я не теряю времени...

Они обменялись долгим поцелуем. Он был счастлив забыть о том положении, в котором находился, а у нее не было мужчины со дня неожиданной кончины Менезия. В этом поцелуе она ощутила необходимость мужественного члена и обнимающих ее сильных рук. Одновременно она поняла, что ее любовь к Алии была скорее любовью сердца, чем любовью тела.

* * *

Послышались тяжелые шаги по камням, устилавшим коридор, засовы были открыты, и в камеру вошел Мезий.

— Спасибо, что пришел, — сказала Металла, сидевшая на полу, скрестив ноги около откидной койки, на которой лежал Сулла. — Я хотела поговорить с тобой так, чтобы никто ничего не слышал, — добавила она, как только металлическая дверь закрылась за ним.

— Я не удивлен, — сказал управляющий бестиарием. — Я могу даже сказать тебе о том, что ты мне сейчас предложишь.

— Правда? — спросила она.

— Конечно! Ты предложишь мне миллион сестерциев, чтобы я помог Сулле бежать.

— Почти угадал, только я хотела попросить тебя самого установить цену и согласилась бы на гораздо большую.

— К несчастью, это только твоя мечта. Если я возьму эти деньги, то не успею ими воспользоваться. Те, кто приговорил Суллу, не позволят. Когда привели Суллу, они дали мне это понять, и очень доходчиво... Так или иначе, они убьют меня. Возможно, отправив с остальными на арену. — В камере установилась тишина, Мезий прислонился к стене. — Да мне и не нужны эти деньги. Тем не менее можно попытаться сделать кое-что. Я бы помог Сулле, даже если бы ты и не попросила ни о чем. Я имею право, как ты знаешь, раздавать оружие тем из осужденных, которые выглядят достаточно сильными и смелыми для того, чтобы вступить в схватку с животными. Это же ведь спектакль для публики?.. И если осужденные бьются хорошо и не полностью истекают кровью, толпа поднимает палец вверх, прося о милости. Если Цезарь соглашается, то их приносят сюда. Тех, кто по своему состоянию не подходят для сполетария, хирурги ставят на ноги...

— И что с ними происходит потом? — спросил Сулла, который, в отличие от Металлы, не знал всех цирковых тонкостей.

— Обычно их отправляют на рудники, как только они смогут держаться на ногах.

Снова воцарилось молчание.

— С рудников, — продолжал Мезий, — можно бежать. Большинство несчастных, которые там работают, — это городское отребье. У них нет ни денег, ни поддержки извне. Но тот, у кого есть и то и другое, может организовать свой побег. Рудники обычно удалены от Рима, там умирает много людей, и никто не ведет точного счета заключенным... И я хочу тебя спросить, Сулла: решишься ли ты биться со зверями? Но мне кажется, что это пустой вопрос...

— Твое предположение правильно. И к тому же у меня нет выбора. Я хочу попросить тебя только об одной милости: проведи меня к другим осужденным. Я хочу увидеться с Халлилем, которого схватили как моего сообщника. Он свидетельствовал против меня и был осужден за то, что другие назвали преступлением. И я хочу знать почему...

Мезий пожал плечами:

— Легко догадаться о причинах... Но я в любом случае проведу тебя туда, потому что я хочу, чтобы ты договорился с десятком других мужчин, которые вместе с тобой будут биться со зверями. Некоторые из них — пираты, взятые в плен на море. Они сами как звери. Это геркулесы, пережившие сотни битв. Есть там и африканские ловцы диких зверей, осужденные за то, что они перепродавали частным лицам животных, принадлежащих государству. Они расскажут тебе все, что знают о слабых местах медведей и львов, как лучше их убивать или избежать их когтей. А тебе, офицеру, надо будет только организовать ваше сражение...

Страж отодвинул мощную решетку, и Сулла оказался среди тех, кто, как и он, пойдет на арену. Одни лежали прямо на камнях, другие теснились на нарах, большинство были совершенно обессилены. Пары сидели обнявшись. Некоторые беспрерывно стонали. Другие, охваченные смертельным страхом, без конца ходили в отхожее место, потом возвращались. А некоторые, собравшись вокруг чана, куда охранники навалили утром овсяную кашу, ели эту грубую пищу, зачерпывая ее ковшами, висевшими для этой цели на стене. Там были даже игроки в кости и зрители, следившие за игрой.

Сулла подумал, что эта картина изображала затишье перед бурей. Тишина закончится, когда сюда войдут охранники с кнутами, чтобы погнать всех этих мужчин и женщин к подъемным устройствам, которые доставят всех на арену, посыпанную песком. Тогда они начнут страшно кричать, некоторые будут пытаться разбить себе голову о стены, чтобы только не видеть, как к ним приближаются окровавленные морды хищников.

Перешагивая через одних, трогая за плечо других, заглядывая в лица, галл искал знакомый профиль Халлиля, финикийского финансиста.

И он нашел его лежавшим в углу на нарах, с открытыми глазами, уставившимся в потолок, размышляющим. Галл тронул его за плечо:

— Халлиль!

Доверенный Менезия повернул к нему лицо.

— Сулла! — испуганно воскликнул он. — О боги... Где ты был? — Финикиец испуганно смотрел на наследника Менезия.

— Ты же знаешь, что я имею право на отдельные покои, — хмыкнул Сулла.

— Тогда почему ты оказался здесь? — спросил финансист, пытаясь сесть на рассохшихся досках.

— Чтобы увидеть тебя...

Слезы наполнили глаза несчастного.

— Чтобы обвинить меня в преступлении, которое я совершил, дав против тебя показания?

— Я пришел не упрекать тебя, Халлиль. Я хочу понять причины, по которым ты это сделал.

— Простишь ли ты меня, когда узнаешь?

— А ты думаешь, что я не догадываюсь?

— Ты не можешь догадаться обо всем. Известно ли тебе, что у меня есть дочь тринадцати лет?

— Нет. Я знаю только, что у тебя есть жена.

— Тогда слушай. Когда префект ночных стражей арестовал меня в моей конторе сразу после того, как были обнаружены фальшивые таблички, один из людей Лацертия пришел ко мне в камеру, куда я был заключен. Он сказал мне, что если перед судьями я не дам показаний о том, что эти таблички сделали мы с тобой, чтобы завладеть наследством, то моя дочь и жена будут выкрадены и отправлены в Грецию, где попадут в один из лупанариев...

Он выжидательно смотрел на Суллу. Тот достал из мешочка веточку калины и поднес ко рту, не говоря ни слова.

— У тебя ведь нет детей, так? — жалобно произнес финансист. — Следовательно, ты не можешь знать, что испытываешь, когда слышишь такое...

Сулла подумал, что и в самом деле у него не было детей, так как тот ребенок, которого Марга носила в своем животе, плод его любви к молодой женщине с красивым и трогательным лицом, умер в тот же день, когда его родила мать, заплатив за его появление на свет собственной жизнью.

— У меня нет детей, — согласился Сулла, вынимая веточку изо рта, — но я могу понять, что ты чувствовал...

— Тогда ты, быть может, сможешь меня простить? — спросил он прерывающимся голосом.

— Смогу, — сказал галл.

— Спасибо, Сулла, спасибо, — забормотал Халлиль, схватившись за голову руками, и добавил: — Мне сказали, что если я сдержу обещание до конца, то они им ничего не сделают, что мне нечего бояться... — Он поднял голову, чтобы вопросительно посмотреть на собеседника. — Ты веришь, что они сдержат слово?

— Думаю, да. Они получили от нас все, что хотели. Мою и твою жизнь, после жизни Менезия. Конечно, они могут оказать нам небольшое одолжение.

Сулла перекусил зубами веточку калины. Он только что решил, что с дюжиной бандитов, которые сидели в подвале смертников, он убьет всех львов и медведей, выставленных против них; надо было выжить и прожить долго, чтобы наказать Лацертия и других так же, как им был наказан сутенер Ихтиос.

После того как он увидел в носилках тело Манчинии, в нем что-то сломалось. Он покорно дал префекту ночных стражей увести себя. Он почти уже был готов принять то, что с ним случилось, — и несправедливый суд, и устрашающее одиночество, в котором он сейчас находился.

Но теперь все резко поменялось, и он встал, чтобы сразу идти искать среди осужденных пиратов и ловцов диких животных тех, которые составят его армию.

* * *

Шум тысяч голосов носился над трибунами, защищенными велумом, большим тентом из белой ткани, натянутым над амфитеатром, самым большим велумом, когда-либо тканным и шитым для самого большого из построенных цирков. В то время как львы, медведи и пантеры бродили по песку, сталкиваясь друг с другом, взрыкивая и угрожая оскаленными пастями, в центре арены медленно поднималась платформа с осужденными. Представление началось.

На окруженной решетками платформе, остановившейся на уровне песчаного покрытия арены, среди тех, кто шел на смерть, стояли шесть бестиариев, вооруженные хлыстами и крюками. Опрокинув одну из боковых решеток, стражники, одетые в леопардовые шкуры, начали бить несчастных, заставляя их покинуть клетку, колоть крючьями тех, кто хватался за прутья решетки, хлестать женщин, которые падали на колени и цеплялись за их ноги, как будто было возможно разжалобить этих людей, дышавших запахом крови и бывших лишь ничего не значащими винтиками в огромной машине, предназначенной для убийств.

Теперь с трибун начали доноситься и первые раскаты смеха, когда один осужденный побежал что было сил, пытаясь улизнуть от медленно и спокойно трусившего за ним льва, хорошо понимающего, за кем будет победа. Шум аплодисментов приветствовал двух медведей, которые спорили из-за мальчишки двенадцати лет, уже раненного лапой одного из них. Окровавленный мальчик пытался спастись, побежал, медведи успокоились и стали преследовать его вместе. Толпа была очарована этой животной сообразительностью, достойной пера баснописца.

В императорской ложе, за перегородками, украшенными букетами цветов и лавровыми венками, обдуваемый плетеными панно, которые приводились в действие черными рабами, ритмично дергавшими за шелковые веревки, император Тит диктовал нескольким секретарям, сидевшим со скрещенными ногами у подножия его трона, держа на коленях дощечки для письма, почтовые материалы, относящиеся к государственным делам.

Тит был известен той быстротой, с какой он сам умел стенографировать текст. В этом соревновании он опередил всех своих секретарей, хотя они были лучшими среди служащих романской администрации. Поэтому они служили ему самозабвенно, гордые оттого, что имеют подобного хозяина.

Цезарь время от времени, между двумя фразами, произнесенными на элегантной латыни, бросал взгляд на арену, проявляя лишь вежливый интерес. Смерть осужденных в когтях зверей была для него больше юридическим актом, относящимся к карательной системе империи, чем представлением. И напротив, так как он сам был бесстрашным и удачливым воином легионов, то его необычайно привлекали схватки гладиаторов, среди которых больше всего ему нравились фракийцы, вооруженные маленькими щитами и длинными мечами, имевшими вид кривой сабли.

Он знал по именам всех заслуживавших хоть какого-то внимания гладиаторов той народности и ни за что бы не пропустил ни одного из выступлений. Во время этих боев император Рима вставал в своей роскошной ложе, одновременно с теми из сидевших на простых скамейках, кто тоже держал сторону фракийцев, вместе с ними грозил кулаком и таким же громким голосом подбадривал бойцов. Эти проявления делали его очень популярным, хотя он никогда не переходил границ и, несмотря на природную эмоциональность, сохранял сдержанность, достойную цезаря.

В тот момент, когда он заканчивал диктовать суровые указы, приговаривающие к кнуту, позорному столбу на Форуме и к высылке на далекие острова доносчиков, которые давно уже занимались в Риме распространением подлой клеветы и фальшивых изобличений, в боковом входе в императорскую ложу показалась его сестра Домитилла, за которой в шлейфе душистых запахов следовали красивые девушки.

Цезарь попросил своих секретарей на некоторое время удалиться и, усмехнувшись, добавил, что должен выслушать сплетни и пересуды Города, имеющие большее значение, чем самые страшные государственные тайны. Секретари, смеясь, собрали свитки и таблички и прошли в тот конец ложи, где в отведенном для них месте стояли их пюпитры; они располагались около маленькой дверцы, через которую входили гонцы, проносившие цезарю, проводившему долгие часы в амфитеатре, новости со всех концов и уносившие императорские приказы.

Цирк и эти ужасные и одновременно пышные представления олицетворяли собой жестокую и действенную цивилизацию, покоряющую мир. И правильно было то, что стержень государства находился здесь: им был сам Рим. Никакой народ не был способен изобрести подобные сражения для собственного удовольствия и бесконечно проливать кровь, чтобы доказать, что его могущество основано на полном презрении к смерти и к человеческому страданию. В играх на цирковой арене римляне в праздничной атмосфере оживляли жесты и позы, несущие гибель, и это долго еще оставалось гимнастикой, укреплявшей могущество империи...

Когда девушки из свиты Домитиллы помогали толстой молодой женщине устроиться в кресле возле ее брата, толпа вновь взорвалась криком: посреди арены появилась платформа с новой группой осужденных.

На этот раз на ней находилось всего с дюжину мужчин. Тем не менее перекошенные яростью лица, копья, рогатины и мечи, которыми они были вооружены, ясно говорили, что они не были скотом, безропотно бредущим на бойню, как те, чьи кости еще хрустели в окровавленных пастях зверей. Эти собирались драться, у них была надежда выжить.

Тысячи глаз устремились на небольшую группку людей. А на арене было более ста хищников... Сотни других диких зверей были собраны в подвалах и специальных загонах, сооруженных около ворот Пренесте. Надежда этих двенадцати представляла всего лишь тонкую натянутую нить, связывавшую их с жизнью. Толпа это знала, и от этого получаемое ею удовольствие лишь увеличивалось.

Нестройный вопль сменился ритмичными выкрикиваниями, которые перекатывались от одного края амфитеатра до другого, как волна. Толпа скандировала имя, несущееся с тех скамеек, где сидели посвященные — держатели пари, страстные игроки, которые старались не упустить ничего, что происходило за кулисами цирка.

— Что они кричат? — удивился Тит, поворачиваясь к своей сестре, сидевшей около него и поглощенной выбором шербета в богатом ассортименте, принесенном ей на золотом подносе рабыней с черными волосами, собранными в высокую прическу.

— Как? Ты не знаешь? А вот этот, моя дорогая, с манго?

После утвердительного ответа молодой девушки она взяла хрустальный кубок с лакомством.

— Они выкрикивают имя Суллы, — продолжила сестра, взяв изящную ложечку.

— Как? Имя этого галла? — воскликнул Тит, который сразу с неудовольствием вспомнил о Манчинии и о постигшем его разочаровании от того, что ему не удалось овладеть этой красотой, исчезнувшей таким необъяснимым образом.

— Да, Суллы! Твоего соперника по любви, мой дорогой брат... Они кричат «Сулла» и «галл»!

— Но почему, великие боги? — спросил Цезарь, наблюдая за фалангой, которая продвигалась размеренным шагом, будто отряд военных на поле боя. — Не хочешь ли ты сказать, что Сулла на арене?

— Да, мой брат! Я могу сказать только это, потому что он проиграл свой процесс и был направлен сюда. И если зрение меня не подводит, то он лично руководит игрой с этими животными... Вон тот, в центре шеренги, в кожаной тунике, не очень крупный, с короткими волосами...

— А как же прошение? — воскликнул Цезарь, внезапно вспомнив о свитке, который ему передал в прихожей императорского дворца тот маленький адвокат со смешным голосом. — Я так и не узнал, что было в том прошении!

— И суд тоже, мой царственный брат, — подхватила Домитилла, заканчивая есть шербет, — так как адвокат галла накануне процесса странным образом исчез... — Ложка очищала внутренние стенки кубка, на которых еще оставалось замороженное манго. — И так как ни один другой адвокат не взял на себя защиту этого Суллы, несомненно, из-за того, что никто из законников не хотел исчезнуть так же, как и первый юрист, галл был изничтожен судьями...

Император повернулся к секретарям и сделал им знак. Один из них заторопился к трону.

— Луций! Где Руф? Если он здесь, то пусть тотчас подойдет!

Секретарь пошел искать Руфа, который в тот день, когда Цезарь после пробуждения являлся на публике, собирал прошения и должен был за них отвечать.

— Руф, ради богов! — сказал Цезарь. — Ты помнишь прошение, поданное нам две или три недели назад, об этом галле, обвиненном в незаконном получении наследства?

— Конечно, Цезарь, я помню, особенно лицо этого адвоката, который сцепился с Лацертием по поводу Металлы...

— Итак! Где это прошение? Ты, по крайней мере, его прочел?

— Конечно, Цезарь. В прошении того адвоката говорилось, что названный Сулла был жертвой махинации, что таблички, на которых было построено обвинение, были поддельными и что галлу просто пытались помешать выяснить, кто отравил Менезия, его товарища по оружию...

— А почему я сам не читал этой бумаги?

Руф немного замешкался.

— Твой августейший брат пришел к нам в тот же день, как мне кажется, — секретарь говорил с сожалением, — и попросил это прошение, чтобы взглянуть.

— А потом? — спросил Тит.

— А потом, — спокойным голосом отрезала Домитилла, беря с подноса у черноволосой девушки вторую порцию шербета, — наш младший брат не вернул прошения, потому что галл бросает тень на его друга Лацертия и ему нужно, чтобы ты знал только об обвинении, но не о защите....

— Это невероятно, — пробормотал Цезарь.

— Почему же! Ты повторял нашему брату, что хочешь, чтобы он участвовал во всех государственных делах, вот он и читает бумаги! Впрочем, — заключила она, отвернувшись в сторону, чтобы окинуть взором всю императорскую ложу, — вот и виновник. Ты можешь сам расспросить его. Дай мне стакан свежей воды, моя дорогая, — добавила она, обращаясь к молодой девушке, которая не спускала глаз с сестры Цезаря, готовая предупредить любые ее капризы. — Мы погибнем под этим велумом. Эти опахала не гонят воздуха. Тот, кто это придумал, осел!

— Если ты будешь есть меньше сладостей, то перестанешь страдать от жары, — проворчал Тит, расстроенный этой историей с прошением.

Изменится ли когда-нибудь Домициан? Сможет ли он когда-нибудь искренне помогать своему брату в управлении империей, вместо того чтобы без конца интриговать? Это приносит ему удовольствие? Или что-то иное?

Цезарь сделал знак одному из мажордомов, который стоял в доступном отдалении от императорского трона:

— Поставь кресло для моего брата, вот тут, справа, Порий, и побыстрее!

Император сам повернулся к Домициану, который шел по центральному проходу, между рядами скамеек, обитых роскошными тканями, обмениваясь приветствиями с приглашенными. Тит первым помахал ему рукой, а потом пригласил жестом в только что принесенное кресло. Демонстрируя в ответ улыбку, Домициан, дойдя до императорского трона, встал на колено и сжал в ладонях две протянутые Титом руки. Тот его тотчас поднял, и два брата несколько раз обнялись.

— Прошу тебя, это твое место, в первом ряду, — уважительно произнес Цезарь.

Домициан долго не выпускал рук своего брата, но потом повиновался, они оба повернулись и стали смотреть на арену. Зрители в этот момент затаили дыхание. Был слышен лишь неясный шум и приглушенные голоса зрителей, обсуждавших тактику Суллы и его людей. Одни из них оттеснили несколько медведей в сторону, в то время как группа из трех человек пыталась навязать бой такому же количеству самых сильных львов. Звери до сих пор встречались только с напуганной и покорной плотью. Решительное и точно рассчитанное нападение охотников ошеломило их. Когда остальные звери, в основном пантеры, попытались напасть на эти группки людей, пустивших в ход железо против львов, последняя тройка, состоявшая из самых ловких бойцов, постаралась отвлечь на себя внимание пантер.

Толпа бесновалась, восхищенная тем, как была организована фаланга. Количество сторонников Суллы резко возросло. Двенадцать человек против ста хищников! Выиграет ли галл эту партию?

— Это Сулла! — бросил Тит своему брату. — Похоже, что он разбирается в своем деле... Я и не знал, что его осудили. Кстати, что говорилось в этом прошении, составленном его адвокатом?

Крик разочарования вырвался из тысячи глоток. Мощным, непредугаданным броском один из львов придавил к земле самого могучего пирата, разорвав ему грудь лапами и раздавив своим весом. Два его товарища проткнули зверю оба глаза точными ударами своих копий, но они опоздали: их товарищ захлебывался потоком крови, лившимся изо рта и груди. Ослепленный лев, воя от боли и злобы, не мог больше напасть на людей. Царь зверей катался по песку, поднося лапы к глазам, как кошка, мучаясь от боли, пока один из пиратов под аплодисменты публики не воткнул ему прямо в сердце короткое копье.

— Я говорил тебе о прошении адвоката галла, — продолжил Тит, который сам на минуту был захвачен этим зрелищем. — Руф сказал мне, что ты его читал. Почему ты мне об этом не сказал? Что там содержалось?

— Руф... — Домициан издал неопределенный звук, сопроводив его неясным жестом. — Ничего интересного. Там говорилось, что Сулла является жертвой махинации, что таблички-черновики поддельного завещания были фальшивыми, но написаны они были не обвиняемым, а другими людьми, целью которых является несправедливый приговор. Все очень запутанно, и конечно же нет никаких доказательств.

— Домициан! — прервал его недовольный Цезарь. — Не кажется ли тебе, что твой друг Лацертий слишком заинтересован в этом деле? Почему он так боится этого Суллу?

— Боится? Да Сулла и его друзья везде говорили о том, что Лацертий отравил Менезия, чтобы отстранить его от борьбы за место трибуна! Разве Лацертий мог допустить такую клевету? Разве можно позволить просто так обвинить себя в таком тяжком преступлении?

Домитилла, которая, как казалось, задремала в своем кресле, слева от Цезаря, неожиданно бросила:

— А он и не позволил! И наделал слишком много, твой Лацертий!

— Ты... да ты ничего не знаешь об этой истории! — выкрикнул Домициан, раздосадованный тем, что был обманут сонным видом сестры. — Собирай свою хронику глупостей и не вмешивайся в серьезные дела!

— Глупости очень важны, — отпарировала она, втайне довольная быстрой реакцией младшего брата, которая только подтверждала ее подозрения. — Поэты без устали повторяют, что именно глупость руководит миром... А на Олимпе? Посмотри, чем все время занимаются боги!

— Она оскорбляет меня, ты слышишь, Цезарь? — взорвался Домициан. — Вы за Суллу, оба, не так ли? — продолжил он. — И вы не любите Лацертия? Хорошо, так знайте: если бы ваш избранник не попал на эту арену за фальшивое завещание, то он был бы приведен сюда завтра или послезавтра за еще более тяжкое преступление...

— Какое же? Скажи, пожалуйста, — произнесла Домитилла.

— Вы еще помните о Манчинии или уже забыли о ней?

— Только не я, — бросил Тит. — Мне ее недостает...

— Так знайте, что если вашему Сулле удалось уйти от суда, который обвинил его в овладении наследством, то ему не избежать наказания за то, что он помешал Манчинии попасть в твою кровать!

Тит положил ладонь на руку брата:

— Ты повторяешься. Ты мне уже об этом говорил, но не привел никаких доказательств.

— Зато теперь они у меня есть! Когда я заговорил об этом в первый раз, кое-кто навострил уши. Потом этот кое-кто попросил префекта ночных стражей произвести обыск в садах, что окружают дворец Менезия, и там, в укромном месте, были найдены обгоревшие клочки ткани, которые представляют собой не что иное, как обивку носилок Манчинии... А поскольку два свидетеля видели, как рабы тащили эти самые носилки по улице, ведущей к дворцу утром того же дня, когда Сулла был арестован префектом ночных стражей, то ты можешь отдать приказ трубачам сыграть сигнал, чтобы прервать сражение со зверями, разыгравшееся перед нашими взорами, и увести галла с арены... Он должен снова предстать перед судом — на этот раз за убийство патрицианки Манчинии, которая погибла потому, что была его любовницей и он не хотел, чтобы она навещала тебя....

Дружный вопль трибун прервал тираду Домициана. С помощью двух товарищей окровавленный Сулла вылез из-под льва, который, бросившись на него, наткнулся на рогатину. Толпа пыталась различить, какой кровью был залит бывший офицер-легионер — из вспоротого живота зверя или из его собственных ран. Галл отходил от поверженного врага пошатываясь, вытирая лицо одной рукой. Тем не менее, обернувшись к товарищам, он отдал приказ уверенным голосом, и толпа поняла, что он снова обрел силы и решимость.

— А у кого возникла мысль о проведении этого расследования в садах Менезия? — поинтересовался Цезарь.

— Конечно у Лацертия! — бросила, улыбаясь, Домитилла. — Что было бы с общественным порядком в Риме и безопасностью граждан, если бы не неутомимое рвение Лацертия?

— Я тоже себя об этом спрашиваю, — сказал Домициан резким тоном, вставая с кресла. — Позволь мне удалиться, мой брат, я не очень хорошо себя чувствую. Я здесь задыхаюсь...

И правда, его лицо было более красным, чем обычно, а его брат и сестра хорошо знали, что он боялся показываться в таком состоянии.

Он наклонился, чтобы поцеловать руку Цезаря, который обнял его в ответ, и удалился, не сказав больше ни слова старшему брату.

— Что ты думаешь обо всем этом, а? — спросил Тит после того, как Домициан ушел. — Обрывки ткани от носилок — убедительное доказательство?

Лицо сестры выразило сомнение.

— Таблички поддельного завещания, найденные у того, кто совсем не должен был их хранить. Не до конца сожженные обрывки ткани от носилок, найденные в саду... Знаешь, что я думаю? Что этот Кассий Лонгин имеет слишком большой талант к обыскам. Преступники слишком небрежны, а префект ночных стражей слишком удачлив...

— Ты думаешь, что он не виновен? — продолжал Тит, неотрывно наблюдая за сражающимися на арене.

— Да. Я считаю его честным человеком. Конечно, для Рима это неисправимый недостаток, который мог его привести только туда, куда он и попал...

— Что бы ты сделала на моем месте?

— Когда искушенный народ Рима будет окончательно покорен быстротой натиска и отвагой, с которой галл нападает на всех этих львов и медведей, которые стоили — не знаю только кому, тебе или Лацертию, — целое состояние, и поднимет большой палец вверх, чтобы освободить его от боя, ты тоже подними свой. Сулла тогда отправится на рудники, где умрет не сразу, учитывая его крепкое сложение и провинциальное упорство. А это даст тебе время...

— Для чего?

— Для того, чтобы повнимательнее присмотреться к Лацертию и увидеть, как под тяжестью обстоятельств этот подлец совершит какую-нибудь ошибку, и тогда ты отрубишь ему голову. После чего отправишь гонца с поручением найти Суллу на рудниках, и все будут довольны. Кроме твоего брата Домициана. Но он будет недоволен в любом случае... — Она помолчала немного. — И ты знаешь, почему он никогда не бывает доволен, ты ведь догадываешься, правда?

Император Тит ничего не ответил.

Глава 28

Человек из сполетария

Когда Металла проснулась в отведенных ей подземных покоях, где провела ночь, то подумала, что над ней, на камнях и песке, отделяющих ее от арены и трибун, заполненных толпой, беснующейся от яростного и жестокого удовольствия, Сулла сейчас отвоевывает себе жизнь у хищников. Она не пыталась его увидеть, так как по собственному опыту знала, что тому, кто должен готовиться к бою и смерти, лучше остаться наедине с самим собой.

Она вышла в амфитеатр до зари, прогнала по арене галопом свою упряжку и встретила там упряжку карфагенянки, которую вели служители арены, — сама Ашаика не показывалась. А потом, когда стали готовить арену к играм, убирая конские лепешки, очищая, разравнивая и поливая песок, она спустилась в свои покои, чтобы принять сеанс массажа и поспать.

Через неделю, день в день, она, как и Сулла в этот момент, встретится лицом к лицу со смертью, то есть с этой темнокожей женщиной, которая на протяжении нескольких лет убивала всех своих противников в Африке, пока она сама выбивала своих противников из колесниц в Риме. Но она знала, что убьет карфагенянку, — ей нужно было жить, ради Алии. Ненависть, которую она испытывала до сих пор, опьянение при виде того, как в глазах ее врагов уже мелькает смерть, вооружили ее руку. Но на этот раз она будет убивать ради любви. А когда подвалы цирка поглотят разбитое тело карфагенянки, она объявит о том, что больше не будет выступать. На следующий же день она продаст школу «Желтые в зеленую полоску», купит в Остии трирему и сто двадцать гребцов, возьмет с собой на борт тридцать своих лучших гладиаторов, чтобы защититься от пиратов, и покинет Рим вместе с Алией. Молодая женщина мечтала вернуться к себе в Иудею, найти кого-нибудь из родственников, если им посчастливилось остаться в живых, выкупить тех, кто находится в рабстве. Она не могла проиграть сражение — ставка на победу была слишком велика.

Потом Металла вернулась к реальности. Некоторые из ее слуг, выполняя приказ, который она отдала утром, перед тем как уйти с арены, приходили к ней друг за другом и рассказывали о том, что происходит наверху и как Сулла и его фаланга из бандитов, несмотря на многочисленные ранения, на глазах у публики дает отпор диким зверям. Эта публика, считая трупы хищников, безжизненно распростертых на песке, теперь безоговорочно приняла сторону галла. Тысячи больших пальцев должны были с минуты на минуту подняться, чтобы просить милости для бойцов, и если она хочет увидеть, как он победителем покинет амфитеатр, то ей нужно без промедления подняться наверх.

Металла вышла в подземный коридор. Когда она проходила около одной из аэрационных отдушин, до ее ушей донесся гул переполненного цирка. Так она дошла до лестницы, которая вела на трибуну, отведенную для владельцев школ гладиаторов и возничих, которая располагалась прямо напротив императорской ложи.

Когда она вошла, все головы повернулись к той, которая была любовницей патриция Менезия и которая захотела увидеть собственными глазами, как этот галл, странным образом приехавший из своей провинции, высекший ее перед тем, как освободить, притом что никто не понял, зачем он сделал и то и другое, — как этот самый галл сражается с хищниками, осужденный на наказание, которое применялось только к преступникам.

Металла тут же увидела свою противницу-карфагенянку, сидевшую рядом с Лацертием, и профиль патриция, отмеченный досадой от вида кладбища хищников, посреди которого действовали охотники, руководимые Суллой, и от вида самого Суллы, ускользавшего от судьбы, тщательно подготовленной для него врагами.

Галл и еще пятеро мужчин, все в разорванной окровавленной одежде, но твердо державшиеся на ногах, владели ситуацией на арене. Они заставляли оставшихся в живых зверей, теперь уже укрощенных и ошалевших от запаха крови, отступать перед натиском людей. Теперь они собирали тела своих погибших товарищей в одном месте, чтобы звери не смогли добраться до них.

Когда это было сделано, Сулла остановился. Он держал в руке рогатину, которой разворотил брюхо не одному хищнику.

Зрители на трибунах чувствовали, что он сейчас поднимет ее высоко в руке, медленно сделает круг, чтобы его все видели, и адресует всему амфитеатру жест, которым будет просить народ решить его судьбу. В ответ тысячи больших пальцев поднимутся к небу, чтобы попросить у Цезаря именем богов утвердить решение народа.

Металла уже предвкушала триумф спасенного Суллы и мстительно наблюдала за Лацертием, наслаждаясь тем, как он переживает свое поражение. Но внезапно маска гнева на лице патриция сменилась удивлением.

Платформа подъемника снова появилась на уровне арены. Но клетка, которой должны были воспользоваться победители зверей, чтобы покинуть арену и спуститься в подземелье цирка, не была пустой. Бестиарии в леопардовых шкурах удерживались сверху, а внутри бесновались шесть азиатских тигров, шесть огромных голодных кошек, отобранные с большим старанием, так как их появление должно было стать ключевым моментом всего этого представления, которое давалось по случаю открытия Колизея.

Амфитеатр замер от изумления. Потом толпа народа взревела, и рев стал перекатываться от одних скамеек к другим; в этом бурном шуме смешалась ярость тех, кто хотел отметить храбрость галла и его товарищей, с крайним возбуждением других, которые никогда не могли насытиться видом крови и страданий, возбуждаясь все больше от мысли, что их ожидает еще более ужасный спектакль.

Победители львов, измученные сражением, должны были встретиться с более крупными и более ловкими животными. Запах крови, шедший от выживших героев, и запах смерти, идущий от изуродованных тел, валявшихся на песке, уже начал пьянить шестерых азиатских чудищ.

Металла страшно побледнела. Радость заставила Лацертия вскочить, он начал кричать и хлопать в ладоши. Карфагенянка Ашаика застыла в ужасе. Было ясно, что Сулла погиб.

* * *

С окаменевшим лицом Металла шла по большой подземной галерее, которая привела ее к входу в бестиарий. Она остановилась на пороге конторы Мезия.

Управляющий бестиарием стоял за своей конторкой, на которой он сверял счета и составлял доклады для администрации амфитеатра.

— Мезий! — холодным тоном бросила возница. — Ты это сделал! Тигры должны были появиться только в конце игр, ты должен был их выставить против слонов! Ты убил Суллу! Ты, Мезий, который называл себя моим другом и другом Менезия...

Управляющий жестом утихомирил гнев возницы:

— Ты хорошо знаешь, что это не так. Приказ поднимать тигров пришел в последний момент из императорской ложи...

Металла молча прислонилась спиной к стене.

— Цезарь Тит... — прошептала она. — И он еще хочет, чтобы его называли Справедливым!

Мезий покачал головой:

— Да нет, это не он, а, как обычно, кто-то другой, кто передал приказ через дворецкого императорского дома, в то время когда Цезарь был занят другими делами со своими секретарями.

— Кто же?

— Кто злой дух Цезаря? Если не всему Городу, то по крайней мере Форуму известно его имя, которое никто не осмеливается произносить. Он и его друзья всегда тут как тут, они плетут интриги, лгут, а Цезарь ничего не видит, не слышит и, следовательно, все позволяет...

Металла вышла из конторы Мезия. Больше никто ничего не мог сделать для Суллы, можно было только подойти к гидравлической машине, поднимавшей платформу, и дождаться, пока его останки спустят с арены, а потом помочь при погребальном обряде.

Металла присоединилась к ожидавшим: это были служащие сполетария с носилками, на которых они унесут умирающих; стражники в леопардовых шкурах, которые помогут переложить тела на носилки; главный хирург всех арен Антилий Страбон и его многочисленные помощники, которые должны будут сказать, кого необходимо прикончить, а кого еще можно выходить; прислужники подземелья с ведрами воды, готовые сразу смывать кровь в клетке, спустившейся с арены. Металла увидела и самодовольного пятидесятилетнего человека, с аккуратно причесанными волосами, в тоге из тонкой ткани, со знаками отличия императорского дома, старавшегося принять величественный вид.

Наверху толпа ревела от восторга, и этот рев был слышен тем, кто пришел на свидание со смертью.

Раздался скрип работающего механизма. Клетка начала медленный спуск. Металла и все остальные замерли. Сначала они увидели падающие капли крови, а когда пол оказался на уровне их глаз — тела шестерых мужчин, с которыми расправились тигры, и труп охранника в леопардовой шкуре, получившего смертельное ранение, в то время когда он пытался собрать мертвых и умирающих. Платформа остановилась. Прислужники с шумом открыли одну из дверей клетки. При полном молчании туда вошел Антилий Страбон и склонился над Суллой.

Все видели, как он приложил ухо к его окровавленной груди, растерзанной вместе с кожаной туникой, которую галл надел для сражения. Выпрямившись, хирург сделал знак своим помощникам. Те быстро приблизились и, подняв безжизненное тело галла, переложили его на одни из носилок, принадлежавших сполетарию.

Все, не произнося ни слова, следили за хирургом, который старался нащупать пульс. Потом, отбросив клочья разодранной кожаной одежды, он осмотрел раны одну за другой.

Человек со знаками отличия императорского дома захотел подойти поближе, но Металла следила за ним.

— Эй, ты, назад! — бросила она, преграждая ему дорогу.

Стоя против него, она вытянула руку и уперлась ею в грудь чиновника, отталкивая его. Он покраснел от гнева.

— Ты полагаешь, что можешь себе все позволить, — закричал он, — с тех пор как ты больше не рабыня?

— Здесь и сейчас — да! — отрезала возница. — Поднимись туда, откуда ты пришел, иначе я прикажу одному из моих людей прямо тут задушить тебя! Я не буду этого делать своими руками, чтобы не испачкать их!

— Я выполняю приказы Цезаря! — заорал он во весь голос. — Ты погибнешь за оскорбление величия правителя!

Рука Металлы снова толкнула его, заставив отступить на шаг назад.

Он посмотрел на стоявших вокруг стражников бестиария, хирургов, гладиаторов, подошедших из галереи, слуг из сполетария. Никто не смотрел на него, представителя той власти, которая сидела совсем близко, наверху, в императорской ложе. Он понял, что он чужой для этих людей, принадлежавших другому миру — миру смерти и цирка, и он почувствовал себя беспомощным, несмотря на свой гнев и свою чиновничью тогу.

Закончив осмотр Суллы, лежавшего на носилках, Антилий обратился к Металле:

— Мы ничего не сможем сделать. Он еще жив и проживет, быть может, несколько часов, но у него настолько перебиты кости и так мало крови осталось в теле, что он умрет во время операции. Но если вдруг мы его спасем и он выкарабкается, то у него не будет сил для того, чтобы в течение многих дней бороться с загноением ран, а кости не будут срастаться. Поэтому лучше оставить его в покое, — заключил он.

— В сполетарий! — приказал голос императорского чиновника. — Пусть осужденного отнесут в сполетарий и там покончат с ним!

Металла подошла к нему, плюнула в лицо, а потом ударила его по щеке со всей силы, на которую была способна. От ее удара человек в тоге упал навзничь.

Он с трудом поднялся, захлебываясь кровью, которая лилась из его разорванной губы. Никто и не пошевелился, чтобы помочь ему.

— Ты умрешь на кресте! — завопил он, заикаясь от гнева. — Сегодня же!

— Недоумок! — бросила Металла. — И ты думаешь, что народ Рима согласится, чтобы я умерла до того, как побью карфагенянку? Ты просто не знаешь законов цирка!

— Цезарь решит свою судьбу! — возразил он, очищая свою тогу от грязи дрожащими от ярости руками.

— Цезарь! — воскликнула Металла. — Ты думаешь, что нам неизвестно, что это не Цезарь отдал приказ поднимать тигров на арену? Приказ, который ты недавно принес?

Она опять подошла к нему, он попятился, тогда она схватила его за тогу, прямо под подбородком.

— Так ты думаешь, что мы не знаем, кто отдал этот приказ? — Кулак Металлы, приподнимая подбородок мужчины, давил на горло так, что у него перехватило дыхание. — Слушай меня, человек без имени и без чести. Если Сулла умрет в сполетарии... У меня есть шестьсот гладиаторов, которые мне подчиняются, они здесь, в Колизее, и они обречены погибнуть, я отдам им приказ убить тебя за твою подлость по отношению к тем, кто бился за свою жизнь... Иди и скажи это тому, кто только что тебя послал, и скажи громким голосом, так, чтобы Цезарь тебя услышал и спросил, в чем дело, спросил у тебя и у тех, кто тебя окружает... Решишься на это? Осмелишься? — повторила она, отклоняя его голову назад. — Ты не решишься, так как вы хотите и дальше продолжать лгать Цезарю!

Тут она отпустила его и повернулась к нему спиной.

* * *

Умирающего Суллу несли к сполетарию. Он находился сразу за бестиарием, в самом конце длинного подземного коридора, который больше никуда не вел, так как здесь смертью завершался цикл, начинавшийся в залитом солнечным светом амфитеатре, при сливающихся в триумфальную мелодию звуках блестящих труб, тамбуринов и гидравлического органа, которым приветствовали выход гладиаторов.

Перед входом в помещение, где приканчивали тех, кого отказывались оперировать хирурги, так же как и тех, у кого опущенные большие пальцы народа Рима и его императора отнимали право на жизнь, Металла, которая шла рядом с носилками, услышала громкий голос, доносившийся из-за двери:

— Церул! Не хватает льда! Разве я не напомнил тебе вчера о том, чтобы ты попросил побольше у управляющего? Что нам теперь делать? Тела на такой жаре за ночь испортятся. Ты что, хочешь, чтобы мы здесь все умерли, вдыхая миазмы гниения? Иди-ка на кухню и попроси, чтобы нам уступили немного льда!

Этот голос... Металла остановилась, удивленная, пропуская прислужников с носилками. Этот густой и особенный голос, который звучал как дорогой инструмент, предназначенный для выражения всего богатства и глубины человеческой души, эмоций, — где она уже его слышала? Пока возница пыталась вспомнить, у нее появилось ощущение, что встреча с обладателем этого голоса станет для нее важным событием в жизни... Суллу внесли в просторный зал со сводчатым потолком, в центре которого стояли несколько столов из камня, предназначенных для умирающих. Металла вошла самой последней. Статный человек, спокойное лицо которого вызывало изумление у тех, кто оказывался в этом месте страданий, стоял возле самого большого из столов. Взгляд его голубых глаз выразил изумление при виде знаменитой возницы Рима, которую он видел только издалека, на арене, когда она вела свои бои.

— Какая честь! — воскликнул он, улыбаясь. — Металла спустилась в ад! Зачем ты пришла к нам, тем, которые надеялись тебя никогда здесь не видеть...

И он внезапно осекся. Металла молча стояла перед ним, ее лицо выражало сильнейшее волнение. Серторий! Это был голос, который она слышала в подземелье, стоя среди христиан, той ночью, когда она тайком пришла посмотреть собственными глазами на то, как ведет себя Алия среди своих, чтобы услышать, что им говорили их священники, это был голос, выходивший из-под накидки, закрывавшей лицо того человека, который проповедовал той ночью, это был голос Сертория! Серторий из сполетария, приканчивающий умирающих в полутемных подвалах цирка, был также и тем проповедником, объяснявшим по субботам, что любовь Христа спасет мир от страданий...

— Что с тобой, Металла? — спросил он.

Он бросил взгляд на тело, лежавшее на носилках, и, казалось, понял, что возница держалась так странно потому, что переживала за этого умирающего, несомненно одного из ее гладиаторов, к которому она была привязана больше, чем к другим.

— Ave, Серторий! — наконец произнесла Металла неуверенным голосом. — Прости за то, что была невежлива. Я знала только твое имя. Или, по крайней мере, я думала, что знаю его... Я пришла и принесла тебе Суллу, которого разорвали тигры.

— Галла Суллу! — воскликнул он, быстро подходя к носилкам. — Это он? Еще жив?

Он вынул из кармана своей туники маленькое зеркальце из отполированного серебра и поместил перед окровавленным ртом умирающего. Как и все в Риме, Серторий знал, что этот галл получил наследство патриция Менезия, за что и попал в лапы к хищникам. Он наклонился, чтобы посмотреть, запотело ли зеркало.

— Серторий, прошу тебя, — сказала Металла, когда он поднял к ней голову. — Нужно, чтобы он остался жить!

Хозяин сполетария, все еще в недоумении, внимательно смотрел в лицо возницы.

— Даже и не думай об этом... Я здесь не для того, чтобы оставлять в живых. Я могу только помочь умереть.

— Но не этому, Серторий!

— Металла, — сказал он, смущаясь. — Зачем ты пришла? Он тебя освободил — поэтому?

— Да.

Он покачал головой.

— Я понимаю, что ты испытываешь... Хотя говорят, что ты не умеешь сочувствовать людям, — добавил он.

— Меня плохо знают, да и сама я плохо себя знаю. Пожалуйста! Долгие годы ты был хирургом, я слышала. Ты сможешь сделать ему операцию. Мой хирург будет тебе помогать. Он один из лучших врачей в Городе. Вы оба сможете...

Человек из сполетария посмотрел на своих помощников, стоявших рядом. Те сразу отошли, давая понять Металле, что между ними существует взаимопонимание. Они тоже, несомненно, были христианами.

И тот спросил:

— Народ Рима поднял большой палец в его защиту?

— Да, только было слишком поздно...

Сертий покачал головой:

— Даже учитывая то, что они проявили милость, я не имею права заниматься этим, ты же хорошо знаешь... И в этом случае они будут рисковать, так же как и я, — добавил он, бросив взгляд на своих помощников.

— Ты не имеешь на это права, но это твой долг!

— Как это? — удивился он.

— Как это? — Она на секунду остановилась, чтобы произнести свои слова так же, как произносил их тот, кто проповедовал в карьере той ночью, когда она туда пришла: — Потому что Тот, кто является источником всякой жизни, считает жизнь каждого из существ, которые он создал, единственной и драгоценной...

Эти слова вошли в ее сердце через брешь, пробитую любовью, которую она почувствовала к Алии, они объяснили ей, почему души Алии и ее самой были неповторимы. И для возницы, пресыщенной зрелищами смерти, наступил тот момент, когда слова эти глубоко ее потрясли.

Потрясенный Серторий слушал Металлу, она продолжала:

— И если со мной случилось так, что я однажды ночью пришла послушать, как ты произносишь эти слова, то ты не должен удивляться сегодня тому, что я прошу тебя спасти жизнь человека, лежащего перед тобой, павшего жертвой несправедливости... Разве это не знак того, что Он существует и следит за нами, о чем ты и говорил? Не эти ли самые слова были произнесены тобой, Серторий, и разве я не права, что начала верить в них, — да, я, Металла?

— Господи Боже мой, — прошептал Серторий, увидев, как по лицу возницы бегут слезы. — Твое слово распространяется по миру, как море во время прилива, и однажды оно сокрушит стены этой империи зла... — И слезы радости появились на лице человека, который тайно, именем Господа, крестил умирающих гладиаторов перед тем, как прикончить их именем Цезаря.

Глава 29

Суп за четыре асса для Гонория

С наступлением ночи Гонорий подошел к воротам Салариа. Он оставил лошадь Лепида в одной из многочисленных платных конюшен, расположенных вокруг города.

Он вошел в Рим вместе с шумно въезжавшими в город грузовыми повозками, как только те получили на это разрешение. Гонорий был выряжен в колпак крестьянина, купленный за несколько ассов у одного из рабов фермы, и в потертую тунику, чтобы не привлечь к себе внимания подручных Лацертия, если те еще следят за его богатым домом, снятым им три месяца назад на первые гонорары от покойного Нестомароса за юридические услуги, оказанные покойному Менезию.

Он хотел взять там золото из сейфа, приличную одежду и сразу начать собирать свидетельства невиновности Суллы и бесчестных поступков Лацертия. Его первой целью должны были стать Помпеи. Это прелестный город Кампании, расположенный у подножия величественного Везувия, был логовищем злодея Палфурния, организатора преступления против Менезия, если верить словам сутенера Ихтиоса, сказанным за миг до того, как он с кинжалом между лопатками упал в бассейн с муренами.

Гонорий в Риме лишь переночует и на следующий день, как только соберет необходимую сумму, отправится в Помпеи. «И тогда посмотрим, кто кого, Палфурний!» — думал молодой адвокат, пробираясь по улочкам между выставленными у дверей домов ассенизационными бочками и при каждом повороте надеясь, что его невзрачная одежда поможет ему избежать нападения грабителей. Эти ужасающие узкие улицы самого большого мира вселенной представляли собой разбойничий вертеп. Но их темнота обеспечивала его инкогнито.

Каким был Палфурний? Как к нему подобраться? Гонорий пока не знал. Но он был уверен, хвала богам и Фемиде, которая его воодушевляла, что он найдет слабое место организации, которую тот основал в Помпеях. У таких людей, как он, ворочавших многими делами, имеющих слишком много гладиаторов и наемных убийц, в конце концов наступает пресыщение властью и они начинают почивать на лаврах. А их могут предать за небольшое количество золота. Слава Небесам, у Гонория оно есть. Теперь ему нужно проявить побольше хитрости и терпения. Гонорий, сын Кэдо, продемонстрирует и то и другое. У Палфурния много врагов после всех преступлений, которые он совершил с помощью нечистой силы!

Подойдя к углу улицы, он мог уже различить свой дом с выходящей вперед частью сада. Молодой адвокат остановился, чтобы осмотреться. Не подстерегали ли его громилы Лацертия, которые должны были предупредить о его приезде? Он подождал минуту, но, так как ничего подозрительного не заметил, решился пройти открытым пространством, отделяющим его от небольшого садика. Актиной, его раб, должен был быть в сторожке, в которой он жил как пес в конуре, несомненно томившийся от неизвестности, увидит ли он когда-нибудь своего хозяина.

Гонорий проскользнул вдоль неосвещенного здания и подошел прямо к сторожке. Привратник действительно сидел на табурете, погруженный в мрачные мысли. Он поднял глаза, увидев появившийся перед ним силуэт в колпаке. Гонорий заметил, что голова его раба выглядела крупнее, чем обычно.

— Актиной, — закричал он, — что с тобой случилось? Ты что, не узнаешь меня, своего хозяина?

— Благодарение богам, хозяин, — сказал Актиной жалобным голосом. — Вот вы и вернулись живой и здоровый! А меня тоже побили, после того как вас увели...

— Открой скорее мне заднюю дверь. Я не хочу, чтобы видели, как я вхожу. Я хотел бы переодеться, подкрепиться и навести порядок в моих делах...

— Ваших делах, хозяин! — простонал раб-привратник, обходя с ключами в руках сторожку. — Но больше ничего не осталось! Они все взяли, и вы не сможете даже поесть. Провизию унесли вместе со всем имуществом!

Так как было темно, он наклонился, чтобы вставить ключ в скважину.

— Как — все унесли? — возмутился Гонорий. — И кто же?

— Да люди, хозяин, похожие на тех, что увели вас... Они вернулись ночью на следующий день вместе с судебным исполнителем и двумя повозками, избили меня и обчистили дом.

— Двумя повозками! — вскричал Гонорий. — Но они, по крайней мере, не увезли мебель!

— Они увезли все, я же вам сказал, хозяин... К счастью, они оставили самые старые лампы, а то бы я не смог вам посветить!

Одна из ламп, которую зажег раб, позволила адвокату увидеть коридор, который шел из кухни, находившейся в задней половине дома, в столовую, а потом в атрий, выходивший в сад и на улицу; все комнаты были пусты, лишь кое-где валялось какое-то старье.

— А мой кабинет, Актиной? Ради богов Олимпа, где мои архивы, записки, труды по праву?

Раб печально покачал головой:

— Я прямо здесь умолял судебного исполнителя ничего не трогать, тогда-то они и начали меня бить...

В своем кабинете Гонорий увидел, что у сейфа в стене открыта дверца. Эта искусно выполненная бронзовая дверца была взломана, а сейф пуст.

Тщетно Гонорий искал, куда бы присесть, чтобы осмыслить то, что на него обрушилось.

— Актиной, пожалуйста, принеси свой табурет. Я так устал от дороги и так огорчен тем, что увидел.

Молодой адвокат чувствовал, как им овладевает уныние. До сих пор его поддерживала мысль о золоте, полученном от Суллы, с которым он собирался продолжить борьбу. Теперь он оказался в Риме один, в опасности, лишенный приличной одежды, всего имущества и крова. От ста сестерциев, которые дал ему Лепид, когда он уезжал с фермы, осталась всего лишь половина...

Гонорий упал на табурет, который принес раб, и сделал над собой усилие, чтобы скрыть слезы усталости и отчаяния.

— Они не только убивают, но и воруют, — вздохнул он. — Так ты говоришь, что с Ними был судебный исполнитель?

— Да, хозяин. Исполнитель прочел мне бумагу, которую держал в руке, там говорилось о том, что владелец дома выселяет вас и удерживает за собой мебель, потому что вы ни разу не внесли плату за жилище...

— Но это абсурд! — воскликнул Гонорий.

Люди Лацертия добавили к своим преступлениям еще и эту ложь.

— Хозяин! — сказал Актиной неуверенным голосом.

— Что еще?

— Хозяин, люди, которые меня побили, приказали мне предупредить их, как только я узнаю, что вы вернулись обратно... Мне за это дали несколько ассов и обещали избить до смерти, если я их не послушаю. Поэтому, хозяин, испытывая к вам уважение, я не советую вам оставаться на ночь в доме. Мне стыдно говорить такое, но что делать? Если вы останетесь, то будет еще хуже...

— Я смертельно хочу спать, — простонал несчастный молодой человек. — Ты пойдешь их предупреждать завтра утром.

* * *

Гонорий проснулся на полу своей комнаты, он лежал на циновке, которую Актиной вытащил для него из своей клетушки.

С момента ареста Суллы его преследовали несчастья, но молодой адвокат немного приободрился от мысли, что еще восемь тысяч сестерциев остались на его счету в Романском банке вкладов и поручительств, который был расположен далеко от его дома, в VI районе, то есть за несколько улиц от того отвратительного заведения, где он снимал чердачную комнату у толстой и сварливой Омитиллы, пока на него, после чтения завещания Менезия, не свалилось счастье. Он сейчас же пойдет за этими деньгами. Гонорий, сын Кэдо, не опустит рук! Он поедет в Помпеи с восемью тысячами сестерциев, а боги позаботятся об остальном... Он поднялся, чтобы перед тем, как покинуть этот дом, ему уже не принадлежащий, пройти в туалетную комнату.

«Сколько стоит Актиной?» — спросил себя Гонорий, зачерпывая обеими руками воду в мраморной раковине, которую его преследователи не унесли только потому, что она была вделана в стену. У него есть восемь тысяч сестерциев, и все. За него он заплатил тысячу — Актиной умел читать, писать и считать, но цена таких рабов в последнее время упала, и в любом случае нельзя было продать так же хорошо то, что когда-то купил, если только не потратишь на это уйму времени. "Если я освобожусь от этого несчастного, который, кажется, привязан ко мне, — думал Гонорий, умываясь, — то я рассержу богов. Нет! Я освобожу его. Я сниму все, что есть на моем счете, и составлю акт об освобождении... Это будет мне стоить сто пятьдесят сестерциев, не больше, и столько же я дам этому несчастному в качестве пособия. Итак, на все уйдет триста сестерциев. А за эту жертву боги будут ко мне благосклонны... "

Раб, ждавший у входа в туалетную комнату, протянул своему хозяину вместо полотенца какую-то тряпку, на которую не позарились даже воры.

— Актиной! Ты не будешь им говорить, что я вернулся в Рим. Мы больше сюда не вернемся. Ты поедешь со мной в банк, после чего мы составим акт об освобождении в твою пользу. Ты станешь свободным человеком.

— Хозяин, прошу вас! — вскричал напуганный несчастный. — Что тогда со мной станет?

— Так ты предпочитаешь, чтобы я продал тебя? У меня нет больше средств содержать тебя, ты же видишь!

— Как я заработаю на жизнь?

— Ну, будешь поступать как другие! Боги помогут тебе! А еще ты сможешь записаться в Аннону, что обеспечит тебя. По крайней мере, едой. Я дам тебе небольшую сумму, она поможет тебе начать дело...

Они, преодолевая утреннюю толчею на улицах, направились к тому кварталу, где Гонорий в начале своей адвокатской карьеры, еще не имея своей клиентуры, пытался поймать удачу за хвост. Он вошел в помещение, где размещалось агентство Романского банка вкладов и поручительств.

— Ave, Симплиций! — сказал он служащему, сидевшему за конторкой. — Мне нужно покинуть Город на некоторое время. Я хотел бы снять ту небольшую сумму, которая хранится у вас...

— Деньги, которые у тебя здесь остались, Гонорий? Но послушай, ты уже попросил снять их несколько дней назад... — Он сверился с календарем, прикрепленным на стене над столом, за которым работал. — Да, точно, я помню, это было в пятницу на прошлой декаде.

— Как? Но я никому этого не поручал! На моем счету осталось около восьми тысяч сестерциев.

Тот, кого звали Симплиций, повернулся к вертикальному шкафу, стоявшему у него за спиной, и открыл один из ящиков. Оттуда он вынул свиток, перевязанный лентой, который содержал записи о вкладе Гонория, сына Кэдо. А также несколько восковых табличек. Он протянул одну из них молодому адвокату.

— Вот распоряжение о снятии денег со счета, которое ты нам отправил, с твоей печатью и подписью. Прочти. Ты должен признать свою подпись...

Он посмотрел на своего клиента с беспокойством. На лице у того были какие-то странные отметины, оставшиеся от ударов, полученных во время одиссеи в лесу, и следы эти не исчезли даже после отдыха у Лепида. Его бедноватая тога была ему велика, а колпак, который он положил на лавку, как только вошел, нелепо смотрелся на голове человека, занимающегося адвокатской практикой.

Гонорий читал и перечитывал табличку, в которой он просил Банк вкладов и поручительств снять все деньги со счета и отдать их посыльному. Служащий положил на конторку другие таблички, написанные рукой Гонория, которые хранились в архивах.

— Ведь это же твоя подпись и твоя печать? — спросил он.

— Точно, — согласился Гонорий устало. — Трудно было подделать лучше. Должен признать, что мог бы нацарапать такую табличку...

Громилы Лацертия забрали его печать, когда грабили кабинет, а потом составитель фальшивых документов написал распоряжение о снятии денег со счета.

— Послание, которое ты нам направил, пришло из конторы Полипноса, как обычно. И нам оставалось только выполнить твое указание... Мы что, были не правы?

Гонорий покачал головой.

— Все правильно, — сказал он. — В любом случае вы исполнили волю богов... — Он уже было собрался уходить, оставляя ничего не понявшего служащего в полном недоумении, но передумал и вернулся к конторке. — Не мог бы ты мне дать лист пергамента и перо?

— Конечно, конечно, Гонорий, — ответил служащий, доставая все необходимое из ящика.

Гонорий начал составлять акт об освобождении своего раба Актиноя.

— Не нужен ли вам хороший привратник, — спросил он, сочиняя бумагу. — Для банка или для жилища Сервия Диксио, твоего хозяина?

— Привратник здесь нам был бы очень кстати, но Сервий не хочет тратиться на раба. Он говорит, что это очень дорого. Ты же его знаешь!

— Не случайно он стал банкиром, — согласился Гонорий. — Но я хочу порекомендовать вам моего раба Актиноя, который отныне вольноотпущенник. Таким образом, его не надо будет покупать. Его нужно будет только покормить и давать несколько ассов в неделю на мелкие расходы.

— Я поговорю с Сервием. Он придет в середине дня.

— Мой человек — за дверью, он там и будет ждать его. Спасибо, Симплиций, vale!

Гонорий вышел из агентства и пошел наугад, высматривая вывеску, указывающую на контору нотариуса. Скоро он прочел: «Присцил Нерва, нотариус».

Он вошел и протянул акт об освобождении клерку, принимавшему посетителей.

— Не могли бы вы зарегистрировать этот акт? — спросил он с важным видом. — Я Гонорий, сын Кэдо, юридический поверенный в делах офицера-легионера Суллы, наследника патриция Менезия.

Все служащие конторы подняли глаза от своих пюпитров, как только услышали два главных имени романской хроники на протяжении вот уже нескольких недель. Один из писарей присутствовал при конце галла, погибшего в когтях у тигра. Так что посетитель был для них очень интересным человеком.

— Конечно, — почтительно ответил клерк, отвечающий за прием посетителей. — Мы сейчас же это сделаем. — Он быстро пробежал глазами акт, составленный Гонорием. — Акт соответствует установленной форме! — объявил он. — Видна твоя компетенция... Это будет стоить двести сестерциев.

У Гонория было только пятьдесят сестерциев в кармане и ни маковой росинки во рту с самого утра. Он непринужденно потянулся рукой к поясу, где должен был висеть воображаемый кошелек.

— Как я рассеян! — весело воскликнул он. — Выходя, я не взял с собой денег. Великие боги! С пересмотром этого процесса, которым я так занят, я совсем потерял голову...

У входа в помещение, где принимали посетителей, появился нотариус, вышедший из своего кабинета.

— Ave, Присцилл! — сказал чрезвычайно доброжелательным тоном Гонорий, не дожидаясь, пока к нему обратятся. — Я был так легкомыслен, когда собирался к тебе! Мне нужно зарегистрировать акт об освобождении, а я забыл свой кошелек!

— С кем имею честь? — спросил нотариус.

— Ты принимаешь в своей конторе Гонория, адвоката наследника Менезия.

— Я слышал, как ты сказал это, войдя сюда! — заинтересованно подхватил тот. — Так ты знал галла Суллу?

— Конечно! Он был очень уважаемый человек, и я все свои деньги употребил на то, чтобы составить просьбу о пересмотре его дела, эта просьба передана мною вчера в сенат! Я докажу, что он был не виновен, даже если и разорюсь! У меня был лес в Лигурии, который давал много угля. Я продал его на прошлой неделе и нанял шесть судебных следователей. Они проведут новое расследование этого дела...

— Так, по-твоему, Сулла не был виноват, это правда?

Пожимая плечами, Гонорий иронически улыбнулся:

— Можешь ли ты представить себе, как Кастор отравляет Полукса и по подложному завещанию овладевает его богатством? Так вот, именно в это пытаются заставить нас поверить те, кто обвиняет этого офицера, служившего Риму двадцать лет на всех полях сражений... И ни один человек в этом городе не поднялся на защиту памяти двоих добродетельных людей, патриция и галла, преступление которых заключалось лишь в том, что они были верными друзьями и честно служили Риму! Ну ладно! — сказал Гонорий, меняя тон. — Не могу говорить об этом спокойно... Видишь ли, Присцилл, все это очень волнует меня. Я не могу видеть, как этот город мало-помалу попадает в зависимость от самых бесчестных политиков... Ну все! Оставим это... Итак, я тебе должен двести сестерциев за этот акт, — подытожил он, протягивая папирус, который делал Актиноя свободным человеком. — Я принесу тебе всю сумму после полудня.

Нотариус положил свою руку на руку молодого адвоката.

— Не беспокойся об этом, Гонорий. Не надо об этом думать... Мы очень счастливы оказать услугу юристу, не предавшему своего клиента, попавшего в беду... — Он повернулся к клерку: — Лидий! Найди четырех свидетелей и проследи, чтобы этот акт зарегистрировали как можно быстрее! А ты, Гонорий, заходи к нам, когда будешь проходить мимо. Отрадно быть знакомым с таким человеком, как ты. Мы желаем тебе в сенате успеха, достойного тебя!

— Спасибо, Присцилл! Ты — настоящий друг... Vale!

Он вышел из конторы непринужденной походкой. Актиной ждал его, сидя на придорожной тумбе.

— Через час, — сказал ему молодой человек, — тебе здесь выдадут акт об освобождении...

— Спасибо, хозяин, — сказал привратник со слезами на глазах.

Гонорий вынул из своего кармана пятьдесят сестерциев и вложил их в руку вольноотпущенника.

— Возьми это, Актиной, и молись за меня богам. Возвращайся потом в банк, где служащий Симплиций представит тебя своему хозяину Диксио. Он скуп, поэтому проси у него самую маленькую плату. А если я вернусь в Рим и дела мои будут идти хорошо, я разыщу тебя, чтобы взять в свой дом...

Актиной поцеловал руку своему благодетелю, который ушел от него с пустым животом и кошельком. Запах жареных пирожков, доносившийся из харчевен, расположенных вдоль настила для пешеходов, заставлял сжиматься его сердце и желудок.

Он завернул за угол и заметил вывеску меблированных номеров Омитиллы. Ноги сами, по старой привычке, привели его к этому гнусному заведению. Он подошел к входу в дом, где висело объявление о супе с турецким горохом без мяса за один асс и с мясом за три асса. Эти супы, выдаваемые в кредит, долгое время были его каждодневным блюдом, причем он брал суп чаще за один, чем за три асса.

Крутая лестница вела из харчевни к комнатам, расположенным на четырех этажах. На площадке второго этажа у толстой Омитиллы была своя конурка, в которой она сидела, как паук в своей паутине, и все жильцы должны были пройти мимо нее, чтобы попасть к себе в комнату. К тому же люк в полу позволял ей видеть или слышать все, что происходило под ней, в зале, где подавалась еда.

Услышав запах супа с горохом, Гонорий не удержался. Он вошел и сел на деревянную скамейку перед хорошо знакомым керамическим прилавком.

— С мясом! — приказал молодой человек, указывая на глиняную чашку, которую раб, занимающийся приготовлением супов и нечистый на руку, уже собирался наполнить, зачерпнув суп в котелке.

Гонорий получил свою чашку и начал есть. Тут же с потолка раздался голос, который он хорошо знал и который принадлежал толстой содержательнице комнат.

— Смотри-ка! — бросила она. — Гонорий, сын Кэдо...

Послышался смех. Гонорий представил себе, как трясется живот у этой толстой женщины. Он ушел отсюда три месяца назад, бросив ей в лицо три или четыре серебряные монеты, которые представляли собой плату за чердачное помещение за несколько месяцев и за рагу, взятые в кредит.

— Мой друг Гонорий! — вновь тот же голос. — Какая честь для нас! Таких супов, видимо, не готовят на кухнях дворца Менезия, и ты не смог удержаться...

Тяжелые шаги содержательницы сопровождали ее шутки, заскрипели ступеньки лестницы, и вскоре показались толстенные ноги.

Она была весела, накрашена, как мим из театра, и Гонорий заметил на ее полной груди золотое ожерелье, которого раньше не было. Остановившись перед последним маршем лестницы, она осмотрела жалкое одеяние адвоката.

— Ты был так уверен в себе, Гонорий, — бросила она. — Ты поставил на неудачную упряжку...

Она окончательно спустилась, подошла и разместила свое тело на скамейке, напротив молодого адвоката, который ел из чашки суп.

— Когда я узнала, что галл появится на арене, — продолжила она, — то я сказала себе: Гонорий вернется в один из ближайших дней... — Новый раскат смеха сотряс ее грудь. — Тебе повезло! Твоя комната свободна! Тот, кто там жил, сбежал, не уплатив. Ты, по крайней мере, серьезный человек! Ты швырнул деньги мне в лицо, а он совсем ничего мне не бросил! — Она посмотрела на опустевшую чашку. — Ясно, — улыбнулась она, — что ты не обязан платить сразу же... Да и этот суп, я дарю его тебе, как подарок к приходу. Ты видишь, я не сержусь на тебя. Не хочешь ли отдохнуть? У тебя неважный вид. Я провожу тебя в твою комнату.

Она поднималась по лестнице перед ним, ягодицы ее колыхались прямо у него перед носом. Гонорий подумал, что она останется на своем этаже, но она, задыхаясь, продолжала идти, пока не дошла до четвертой площадки, где остановилась перед его бывшей дверью и отодвинула засов.

— Узнаешь свою мебель? — спросила она, как только дверь распахнулась.

Гонорий увидел табурет и жалкую кровать, товарищей его трудных дней. К его удивлению, Омитилла прошла за ним следом в комнату. Когда она закрыла за собой дверь, то оказалась рядом с ним из-за тесноты помещения. Широкие губы толстушки улыбались.

Гонорий почувствовал, как им овладевает беспокойство.

— Э... как себя чувствует хозяин Омитилл? — спросил он, призывая образ мужа содержательницы комнат себе на помощь.

Омитилл, преследуемый засильем мужчин-бюрократов в администрации общественного управления Городом и ревнуя свою жену, всегда неодобрительно относился к жильцам сильного пола.

— Увы! — сказала она, не переставая улыбаться. — Он нас покинул... Парка бесповоротно перерезала нить его дней вскоре после твоего ухода.

— Ах! — произнес Гонорий, еще больше волнуясь. — Какое несчастье. Я выражаю тебе свое соболезнование...

— Я благодарю тебя, Гонорий, но нам не нужно расстраиваться. Он будет более счастлив на Елисейских полях...

— Конечно, — согласился молодой адвокат. — У него там нет таких забот, как у нас здесь...

Содержательница сделала шаг навстречу молодому человеку. Ее бесстыдный живот почти касался живота ее жильца.

— Собираешься ли ты внести мне плату за месяц вперед, как полагается, Гонорий? — продолжила она, улыбаясь уже с иронией.

— Я... я не думаю, что смогу сделать это сегодня. Но ты сама, Омитилла, только что признала, что я всегда плачу свои долги. Я занимаюсь крупным делом, которое будет рассматриваться сенатом, и как только...

С той же улыбкой Омитилла прервала его, отрицательно покачивая головой:

— А ты, Гонорий, эгоист! Как ты можешь просить меня бесплатно дать тебе кров, ничего не предлагая мне взамен... — Она взялась руками за юбку и стала медленно поднимать ее. — Ты молод и полон сил, — сказала она с видом лакомки. — У тебя есть все, что нужно, чтобы сослужить мне службу...

Гонорий увидел два жирных бедра, перерезанных рубцами. Юбка поднялась еще выше, и показался волосатый низ живота содержательницы комнат.

— Гонорий, — тихо сказала она. — Положи руку туда, куда надо, и ты не пожалеешь...

Глава 30

Побежденная любовью

Металла, проснувшись, не нашла рядом с собой тело Алии. Девушки, которую она любила, в кровати не было. За занавесом наступал рассвет. Алия, накануне поздно вечером ушедшая на собрание христиан, не вернулась...

Возница позвала Иддит, которая, как верная старая собака, спала или бодрствовала на своей циновке за дверью.

Алия, уходя, сказала Металле, что будет там молиться за нее. Вместе со всеми. Но разве христиане могут просить Бога о том, чтобы одна возница убила другую, получив таким образом возможность живой и невредимой вернуться с арены прямо в объятия своей любовницы? А что, если Алия давно уже ей лжет? А если она сбежала, последовав за теми христианами, которые возвращались в страну евреев? Разве она не повторяла ей, что единственная ее мечта — вновь увидеть свою родину Иудею? Наказания, которым подвергали беглых рабов, были ужасны. Но Алия могла их не бояться. Она хорошо знала, что самое худшее наказание, к которому Металла могла приговорить свою рабыню, — это отправить ее в свою кровать, чтобы девушка умерла там от ее поцелуев и ласк.

Металла шла по жизни так же, как управляла своими лошадьми: была нечувствительна как к крикам толпы, так и к крови своих соперников. Но любовь многое в ней изменила, и к тому моменту, когда в комнату вошла Иддит, она уже была пригвождена ужасом к постели от мысли, что христиане могли быть схвачены этой ночью там, где они обычно собирались, и Алия вместе с ними... Охота на христиан могла начаться под любым предлогом, так как игры требовали жертв, которые должны были умирать от когтей хищников, тысяч диких зверей, привезенных по случаю открытия амфитеатра. Рим собирался бросить им в пасть христиан. Единственный в своем роде город, который принял в пантеон богов всех побежденных им за четыре века народов, не хотел принимать Христоса, бога Алии, город умел только пожирать последователей того, кто был распят прокуратором Иудеи в Иерусалиме.

— Иддит! — закричала взволнованная Металла. — Сейчас же иди туда! Иди в катакомбы... Иди и посмотри, в чем дело и что там случилось этой ночью. И тут же возвращайся ко мне на арену, чтобы обо всем рассказать...

И это произошло именно в тот день, когда она должна была драться с опасной черной пантерой, приехавшей из Карфагена на своей колеснице, украшенной кровавыми трофеями, в тот самый день сражения, которого Город ждал несколько месяцев, не подозревая, что в любом случае он будет последним днем для возницы Металлы. Металла будет повержена не острым лезвием, но стрелами Эроса, вылетавшими изо рта еврейской девственницы.

Наспех облачившись в доспехи, возница взяла из рук слуг вожжи; конюшня располагалась недалеко от павильона, прилегавшего к дворцу Менезия, в котором она жила с тех пор, как все владения патриция попали под секвестр благодаря активной и решительной деятельности Гонория, которой добился срочного решения суда, доказав, что вольноотпущеннице Суллы не может быть запрещен вход во владения Менезия, до тех пор пока имущество патриция не будет распродано. Распродажа откладывалась из-за того, что молодой адвокат обратился в сенат с просьбой о пересмотре дела галла, и она была принята благодаря поддержке сенатора Руфа Клеменса, давнего друга убитого патриция. Возница проехала на колеснице по пока еще спокойным утренним улицам, на рассвете освобожденным от тяжелых ночных повозок, до самого амфитеатра.

Там она отправилась в бестиарий и нашла Мезия у входа в галерею, ведущую к клеткам. Решетки помещений, куда обычно сажали осужденных, были открыты, а сами помещения заполнили гладиаторы, ожидавшие своего выхода.

— Мезий! — спросила она. — Есть ли здесь христиане?

— Нет, — ответил управляющий бестиарием. — Как нет нигде места для гладиаторов, приехавших из провинций, поэтому их поместили ко мне. Через несколько дней сражений, благодаря мертвым, места освободятся, а те, кто выживет, сможет перебраться в приготовленные для них казармы.

— Не слышал ли ты об аресте христиан сегодня ночью?

— Да, о чем-то таком говорили. В Кэлии[84] сгорели дома, пришлось подавить небольшой бунт. Люди обвиняли христиан, и префект ночных стражей произвел аресты по всему городу.

— Не известно ли тебе, где они?

— Не знаю. Но, кроме наших помещений, в городе немало тюрем и домов невольников... — Он посмотрел на возницу. — Ты ведь должна через несколько часов выйти на арену, — удивился он. — Не лучше ли тебе отдохнуть и приготовиться? И почему тебя сегодня так интересуют христиане?

— Не знаю, — устало произнесла она. — Ты прав. Извини меня, Мезий...

— Мне нечего тебе прощать, Металла, — удивленно ответил управляющий бестиарием, а Металла уже направлялась к сполетарию.

В сполетарии, этом царстве смерти, она узнает, нужно ли ей так беспокоиться об Алии. Если Серторий был там, на своем обычном месте перед каменным столом, со своими помощниками, которые одновременно являлись его учениками и сподвижниками по апостольской миссии, с молодой девушкой ничего не случилось. Значит, Алия была жива и здорова. Возможно, она где-нибудь спряталась вместе с остальными, пришедшими на собрание, когда они узнали, что ночные стражи охотятся за последователями Христоса.

Металла остановилась перед дверью сполетария с бьющимся сердцем, а потом резко открыла ее. Крепкая фигура Сертония показалась у входа в то помещение, где спали его помощники и где все они прятали Суллу.

Он улыбнулся вознице и подал знак, чтобы она подошла.

— Ты хочешь его увидеть? — вполголоса спросил он, имея в виду бывшего офицера-легионера. — Он спит. Он все время спит, и ему еще лучше, чем вчера. Не знаю другого такого могучего организма, как у него...

— Да... нет, — ответила она. — Нет, я пришла не из-за него. Я думаю, что вы его спасли, и я всем вам доверяю. Я пришла, чтобы увидеть тебя, Серторий. О, как же я счастлива!

И она с радостным лицом схватила его за обе руки.

— Что такое, Металла? Что с тобой? Сегодня тебе понадобятся все твое мужество и спокойствие, — сказал он теми же словами, что и Мезий. — Я много думал о тебе этой ночью...

— Как... как прошло собрание этой ночью — собрание, на котором ты проповедовал?

— Собрание? Но я там не был... Другой проповедник должен был выступать вместо меня. Он приехал из Сирии, в молодости он знал некоторых людей из окружения Иисуса. Он должен заменять меня несколько недель. Ты знаешь, что...

Металла оборвала его.

— А другие? — спросила она, указывая на комнату, где находились его помощники, которые, как она знала, были его учениками, такими же христианами. — Что они тебе сказали о собрании?

— Молодежь? Нет, они тоже туда не ходили. Видишь ли, нам лучше на некоторое время прекратить эти вылазки из амфитеатра в катакомбы, по крайней мере на время игр, когда за нами многие следят... Я сказал им, что так будет разумнее, хотя бы в то время, пока здесь находится наш сирийский брат.

Он увидел, что лицо Металлы стало совсем бледным.

— Да что с тобой такое?

— А ты не слышал, что этой ночью были арестованы христиане? — спросила она изменившимся голосом.

— Как? — встревожился Серторий.

Он увидел, как на глазах возницы появились слезы.

— Алия не вернулась сегодня ночью, вечером она пошла туда...

— Алия? — переспросил хозяин сполетария. — Ты говоришь об Алии, дочери пленника Ножидиоса, умершего уже два года назад? А откуда ты ее знаешь? Ты тоже ходишь к парикмахеру Сертию?

— Я перекупила ее. Она моя рабыня и спит Б моей постели...

Серторий положил руки на плечи возницы, которая уже больше не могла сдерживать своих слез.

— Господи Боже! — воскликнул он. — Так это из-за нее ты пришла на одно из наших собраний?

Она кивнула.

— Она спит с тобой потому, что ты заставила ее?

Металла снова кивнула.

— А теперь она это делает сама?

— Да, — ответила она.

— Я это знал. Алия пришла ко мне и сказала, что она больше уже не невинная девушка, и я подумал, что речь идет о Сертии... А ты полюбила ее?

— О да, Серторий, да!

— Ты любишь ее той любовью, которой учил нас Христос, умирая на кресте, или другой, земной?

— Обеими.

— Ну конечно, — улыбнулся проповедник. — Ты ничего не делаешь наполовину! Это не в твоем характере...

Она все еще плакала, припав к его груди...

— Кто сказал тебе, что сегодня ночью арестованы христиане? — спросил он.

— Мезий.

— Если это сказал Мезий, то, к несчастью, это должно быть правдой!

— Серторий... — начала Металла.

— Да, мое дитя...

— Алия ведь была крещена, правда?

— Конечно, когда-то, еще в Иудее, вместе с отцом. Когда христианин принимает учение Иисуса, он льет себе на голову и тело воду, которая смывает с него всю грязь предыдущей жизни. Вода символизирует для него как новое рождение, так и вступление в христианское братство...

Она подняла на него глаза:

— Не можешь ли ты крестить меня сегодня, Серторий?

— Как? — удивился хозяин сполетария. — Здесь? Сейчас?

— Да, Серторий. Ты знаешь, что завтра, быть может, будет слишком поздно.

Он еще колебался:

— А... веришь ли ты в то, что поняла учение Христа?

— Мне кажется, что я многое поняла.

— За такое короткое время?

— Времени было достаточно. С того дня, как Менезия отравили, я прожила целую вечность...

Глава 31

Сражение возниц

Пока трибуны постепенно заполнялись народом, по песчаной дорожке проезжали колесницы, которые скоро должны были ринуться в бой. Десятки рабов в одинаковых коричневых туниках с трехзубчатыми крюками на рукоятке укладывали привезенный утром на телегах в большом количестве колючий кустарник в середине арены, вокруг ямы, в которой поднимался и опускался гидравлический лифт, доставлявший из подвалов хищников и их жертвы. За этой оградой из африканских кустов с длинными колючками, через которую не могли перебраться звери, публике покажут спектакль о казни христиан, не мешая при этом гладиаторам, которые в это же время будут сражаться на овальной дорожке, проходившей под трибунами. Потом начнутся сражения колесниц, оснащенных идеально наточенными лезвиями, в которых возницы, мужчины и женщины, пустив лошадей галопом, будут на ходу метать дротики. Апофеозом же представления станет ожидаемое уже несколько месяцев противоборство Ашаики, негритянки, приехавшей из Карфагена, и блондинки Металлы, рожденной в туманной, нордической Британии; обе они были непобедимы с того времени, когда начали выступать: одна — в цирках африканской провинции Берберии, другая — на аренах Италии.

Уже много месяцев по всей империи миллионы сестерциев были поставлены на этих двух женщин-воинов. Страстные поклонники одной и восторженные сторонники другой спорили об исходе поединка в тавернах и атриях. Игральные конторы, принимавшие ставки, даже на улицах вывешивали таблицы, отражавшие положение британки относительно карфагенянки. Длительное время на Металлу ставили в пять раз больше, но потом ставки упали — это было связано со смертью Менезия, делом о наследстве и сплетнями, которые побежали по городу, когда все узнали о том, что она была высечена по приказу галла, хотя никто хорошенько не понял причин такого наказания. Тем не менее Рим, неоднократно присутствовавший при том, как она храбро расправлялась со своими врагами, оставлял ей в своем сердце первое место.

И люди, толпившиеся в коридорах и на галереях амфитеатра перед тем, как пройти на места, понимали, что этот, единственный в своем роде, поединок будет также завершением другой битвы — между двумя патрициями, Лацертием и Менезием, на ступеньках лестницы, ведущей к трибунату. В результате этого сражения Менезий умер. Сулла погиб на этой же самой арене. Вот сколько побед уже было на счету у Лацертия. Но если окровавленная карфагенянка упадет со своей колесницы, запряженной черными лошадьми, плебс, так же как и патриции, увидит в этом реванш. Итак, сейчас должен был развернуться последний акт трагедии, во всех действиях которой нашла свое отражение судьба, столь безжалостная к римлянам.

К шуму, шедшему с верхних галерей, почти полностью заполненных зрителями, прибавился скрип блоков, при помощи которых десятки моряков Мизенумского флота[85] стали поднимать и натягивать велум, этот гигантский парус корабля из камня, на века поставленного на якорь в самом сердце города.

И наконец глашатаи взяли в руки свои рожки и трубы, раздалось нечто вроде громкого хриплого призыва. Гидравлический орган завел свою странную песнь. Все, кто сидел, поднялись: как отребье общества, получавшее пропитание от Анноны, так и всадники с сенаторами, сидевшие на соответствующих трибунах и одетые в безупречные тоги — так как для них ношение тоги в цирке было обязательным из-за религиозного характера даваемого спектакля. Приношение гладиаторами самих себя в жертву символизировало дар богам. Представление увековечивало традицию человеческих жертвоприношений, которыми народы Италии в своем далеком прошлом добивались благоволения богов.

Цезарь Тит один появился в своей императорской ложе. Он пробежался взглядом по взволновавшейся толпе и поднял руку, вызвав этим жестом громко раздавшееся приветствие «Ave, Цезарь!», побежавшее по трибунам, как волна.

Ложа сзади него сразу стала наполняться его приближенными, составляющими его окружение, сиюминутными фаворитами и фаворитками, обмахивавшимися веерами, секретарями и управляющими императорским дворцом и, наконец, рабами обоего пола, выбранными за красоту, которые должны были подавать освежающие напитки.

В центре арены была закончена укладка круговой ограды из колючего кустарника. Слуги, занимавшиеся этим, ушли, за ними закрыли решетчатые двери, проделанные в четырехметровой стене, окружавшей арену и поддерживающей ряды скамеек. Зеленая ограда была готова принять хищников и человеческое мясо для них.

Наконец началось шествие гладиаторов: все они были одеты в пурпурные хламиды[86], отделанные золотым шитьем, за каждым следовал один или несколько рабов, которые несли оружие, щиты и кольчуги — все новое и сверкающее. Эта когорта вышла на арену из центрального выхода, находившегося на южной стороне амфитеатра. Процессия пошла вдоль стены, вызывая крики «Виват!» у тех, кто узнавал и приветствовал свою любимую гладиаторскую школу, и, напротив, проклятия тех, кому эти школы не нравились.

Уверенные улыбки победителей цвели на лицах этих людей, несмотря на то что многие из них испытывали страх накануне сражения, но очутились здесь, чтобы избежать наказания или нищеты. На эти улыбки отвечали сидевшие на скамейках и в ложах римские женщины всех сословий, которых гладиаторы заставляли вожделеть. Эти женщины, отдававшиеся им даже в помещениях школ, были их наградой вместе с серебряным блюдом, наполненным золотыми монетами, которое получал победитель. Тот, пока рабы волокли по песку труп его врага, совершал триумфальный бег вокруг арены, демонстрируя блюдо толпе...

Фракиеу ростом более двух метров открывал шествие. Его выбрали, зная вкусы Цезаря, которому нравились представители этой расы. За ним следом шли четыре карлика, ковыляя на своих коротеньких ножках, они были вооружены мечами и сетками, сделанными под их рост, двое из них изображали ретиариев. Их кукольные трезубцы вызывали смех трибун.

Фракиец со своими карликами подошел к императорской трибуне. Гигант остановился, замерла и вся воинственная колонна. Он повернулся к императору и, подняв в установившейся тишине руку, прокричал звучным голосом ритуальное заклинание: «Ave, император Цезарь... идущие на смерть приветствуют тебя!» В этих трех последних словах для римского гения-завоевателя был заключен культ силы, который и был его истинной религией.

Цезарь показал жестом музыкантам, державшим трубы и рожки, чтобы они дали сигнал к началу схваток. Повинуясь звуку духовых инструментов, колонна бойцов распалась на группы по всей длине дорожки, шедшей вдоль арены, в соответствии с заранее отрепетированным порядком.

Одновременно чиновники, обслуживавшие игры в качестве арбитров, смешались с этими группками, чтобы распределить гладиаторов по двое и чертой, которую они проводили длинной палкой на песке, ограничить площадку для сражения каждой пары. Они проверили лезвия мечей, чтобы убедиться, что те не притупились. Эти судьи останутся рядом с соперниками, следя за каждым их шагом, чтобы удостовериться в истинности происходящего и в том, что противники не вошли в тайный сговор. Если же они заподозрят что-то похожее, лорарии, стегальщики кнутом, готовы тут же высечь по их приказу любого мошенника или просто того, чье рвение, по мнению судей, было недостаточным. В этих случаях арбитры кричали стегальщикам: «Бей!» или даже «Задуши его!» — в зависимости от ситуации...

На непрерывные крики с арены трибуны ответят радостными восклицаниями тех, кто увидит, как гладиатор, на которого они поставили, всаживает свой меч в тело противника. «Хабет!» (Он попал!) «Хок хабет!» (Вот здорово ударил!)

И вот наконец комичные фигуры в костюмах Харона, перевозчика в аду, и Гермеса-психопомпа[87] с тяжелыми кувалдами в руках. Когда кто-нибудь из сражавшихся падал недвижимым на песок, они подходили и ударом своих инструментов удостоверялись, что те действительно мертвы...

Итак, все персонажи были на месте, спектакль начался, мечи скрестились, первые удары вызвали первые крики толпы; на глазах Металлы, сидевшей в боевых латах в первом ряду ложи владельцев гладиаторов и неподвижной как статуя, на песок пролилась первая кровь.

Ее бесстрастное лицо со знаменитым шрамом было обращено к колючей ограде, за которой вот-вот должна была показаться клетка подъемника.

* * *

Клетка была полна мужчин и женщин, они пели странную протяжную мелодию. Христиане возносили молитву Христосу, идя навстречу своей ужасной смерти, и это пение терялось среди восклицаний и шума трибун, вызывая то здесь, то там лишь взрывы смеха.

С пересохшим ртом возница напряженно искала силуэт Алии среди жалкой кучки людей за решеткой. Служащие бестиария в форме, отделанной леопардовыми шкурами, подняли одну из боковых стенок клетки. Прижимаясь друг к другу, как животные в стаде, ослепленные светом, оглушенные дикими воплями несущимися со всех сторон, христиане ступили на песок, который должен был вскоре пропитаться их кровью. Те, кого наставляли прощать, быть милосердными и ласковыми, лицом к лицу столкнулись с нечеловеческой радостью своих мучителей, тысяча которых собралась под велумом.

Еще какое-то время Металла нетерпеливо искала среди них прекрасную Алию. И вдруг, в одно мгновение, с ослепительной молниеносностью, вознице открылось, что Рим, цирк, лошади, оружие, смерть или жизнь, которую надо было отвоевать на арене, — во всем этом в действительности нет и не было для нее смысла. Пока Алия была около нее, пока она слышала, как та пела, расставляя в вазе цветы, собранные в саду, пока она чувствовала тепло ее тела, лежащего рядом в кровати, пока встречала, возвращаясь из амфитеатра, улыбающуюся ей молодую девушку, Металла продолжала жить, и жить той жизнью, которую уготовил ей Менезий, с ее дорогостоящими лошадьми, с колесницами, сделанными из редких пород деревьев, и с трупами всех тех, кого она пронзала своим копьем; в глазах Города — короля мира, для которого цирк был всем, она была королевой цирка.

Но как только у нее отняли Алию, от всего этого осталась лишь одна оболочка, а грандиозное действо, разворачивающееся вокруг нее, превратилось в бессмысленный маскарад.

Христиане все еще стояли группкой, взявшись за руки, и тихо пели, и Металле с неоспоримой очевидностью стало ясно, что, обреченные на близкую смерть, они одни — живые в этом амфитеатре, в то время как тысячи мужчин и женщин, бесновавшихся на трибунах, — лишь пустые оболочки, не несущие в себе ничего от настоящей жизни.

Этот новый амфитеатр превратится в руины, бестиарии замрут в безмолвии, конюшни станут пустынными, гладиаторы, боровшиеся друг с другом, обратятся в привидения, а ветер унесет голос жестокого народа.

Слова Сертория, произносимые им во время тайных собраний в катакомбах и повторяющие слова Того, кто погиб на кресте между двумя ворами, были и Правдой и Жизнью; эта же Истина жила в мужчинах и женщинах, которых сейчас должны были сожрать хищники. Эти слова открыли Металле то, что у нее есть душа, о чем она не подозревала раньше. И это открытие было плодом ее любви к Алии и любви, которую Алия питала к ней. Теперь Металла была в этом уверена, потому что в сердце молодой девушки жили слова Христоса, который сам был любовью...

В душе Металлы снова затеплилась надежда, потому что Алии не было среди тех, кто готовился умереть.

* * *

Последних умирающих гладиаторов унесли в сполетарий, дорожка была освобождена для колесниц с возничими. Сначала на ней появились восемь двукопытных упряжек, составленных из галльских рабочих лошадей, которые шли в ряд, волоча за собой бороны, сглаживая окровавленный песок, взрытый ногами сражавшихся. Рабы, шедшие за боронами, следили, чтобы на дорожке не осталось ни одного обломка от доспехов или мечей, которые могли бы поранить лошадей.

Когда они сделали полный круг и арена, приведенная в порядок, казалось, забыла об ужасных сценах, на ней только что разыгравшихся, рабы с лошадьми, запряженными в бороны, исчезли, и появились первые боевые колесницы, оснащенные боковыми горизонтальными лезвиями, они выехали галопом из главного входа; лошади, которых уже несколько дней кормили одним овсом, подняли копытами тучи песка.

Двенадцать упряжек перегоняли друг друга. Мерились силой, пытались определить решимость и силу противника. Одни нападали, заставляя противников прижиматься к окружавшей дорожку стене, чтобы избежать их грозных лезвий. Лезвия колесниц, возница которых промахивался, бросив дротик, с ужасным скрежетом ломались об ограду. А без них колесничий становился добычей для всех остальных.

Раненные дротиками валились назад от неожиданности и боли и падали на песок, обезумевшие лошади неслись с колесницей без ездока как одержимые и опрокидывали ее на повороте. Рабы бросались к оставшимся без управления упряжкам, к головным их лошадям, или оттаскивали к центру арены раненых возничих, которых они спасали из-под копыт взбесившихся лошадей, рискуя собственной жизнью, так как владельцы выплачивали им за это премию. Ведь подготовка возничего длилась очень долго, отчего стоили они дорого.

С трибун слышались крики радости, смешанные с негодующими возгласами: все зависело от того, какая упряжка выбывала из сражения, а какая, сделав уже несколько кругов, все еще держалась. Нервы зрителей, ожидающих близящуюся легендарную битву карфагенянки с Металлой, были напряжены до предела.

* * *

Металла лежала на массажном столе, в ее покоях, расположенных рядом с подземными конюшнями, стояла тишина. В клепсидре капала вода, вместе с ней истекали тридцать минут, отделяющие возницу от ее последнего сражения. Как всегда, пока она отдыхала перед тем, как выйти в залитый солнцем и возбужденный амфитеатр, чтобы еще раз взглянуть в лицо смерти, окружавшие ее хранили молчание. Орфит, ее слепой массажист, сидел позади стола, так чтобы она его видела; Юния, помогавшая ей мыться и одеваться с тех пор, как пропала Алия, сидела на табурете перед входом в маленькую комнату для омовений.

В определенный срок должна была открыться дверь, и Оцций, уже несколько лет заботившийся о ее упряжке, войдет, чтобы сказать, что пора готовиться. Обычно он в конюшне слышал звук труб и шум арены, доносившиеся через аэрационные колодцы, и хорошо представлял, какого момента достигла дневная программа представления.

Дверь открылась, но это был не Оцций. Это была Иддит, и она пришла рассказать о том, что узнала, обежав с утра один за другим христианские дома города в поисках Алии. Металла, повернув к ней голову, по ее лицу поняла, что она принесла горестную весть.

Она подошла и приблизила морщинистое лицо к лицу своей хозяйки:

— Их арестовали в катакомбах. Ее и множество других людей увезли в тюрьму Друзилию. Я видела ее и то, как сразу приехали повозки, чтобы их всех забрать...

Металла приподнялась и села на столе. Они должны были привезти Алию в амфитеатр. В этот момент дверь снова отворилась, и вошел Серторий.

Возница направилась к нему. Он взял ее за руки и тихо произнес:

— Я пришел предупредить тебя. Она здесь.

Облаченная в кожаные доспехи, Металла уже была готова к бою. Она, не говоря ни слова, посмотрела на хозяина сполетария, высвободила руки и пошла к выходу из покоев.

— Что ты делаешь? — с беспокойством спросил он.

— Что я еще могу сделать, как не пойти к ней? — ответила она и шагнула в подземный коридор.

— Куда ты идешь? — так же взволнованно спросил Оцций, который стоял в конюшне перед двумя уже запряженными в дышло лошадьми. — Надо быть готовыми, скоро выходить!

Лезвия были прислонены к стене. Слуги перенесут их к выходу на арену, там их и прикрепят к колеснице. Переднюю пару лошадей, не связанную дышлом, как другая, впрягли в последний момент.

Металла на секунду повернулась к нему, чтобы ответить, но не смогла ничего произнести. Слова, которые она должна была теперь сказать Оццию, не были бы ему понятны.

Она любила Оцция за то, что он вот уже несколько лет тщательно ухаживал за ее упряжками, и подумала, что Оцций приносит ей удачу, так как все всегда было в порядке — лошади, упряжь и колесницы — и благодаря ему она безупречно проводила бои. Но Оцций принадлежал к миру, который Металла уже покинула.

Она пошла дальше по коридору, провожаемая недоумевающим взглядом своего раба, стоявшего рядом с колесницей, роскошно отделанной серебряными украшениями. Серторий, вышедший из покоев возницы, тоже смотрел ей вслед.

* * *

Металла дошла до подземного перекрестка, в центре которого был устроен большой подъемник, соединявший подземелье и арену, здесь же находились клетки и контора управляющего Мезия. За одними решетками виднелись хищники, за другими — христиане. В этом месте, которое было сердцем машины для убийств, уже собрались все артисты кровавого театра. Здесь находились служащие бестиария в леопардовых шкурах, умевшие быстро ставить передвижные решетки, пинками перегоняя зверей в клетку подъемника. Томились слуги, смотревшие за ареной, в коричневых плащах, со своими метлами и ведрами. За всем и всеми следили вездесущие представители администрации амфитеатра. Рядом слуги сполетария готовили свои носилки.

Мезий, стоявший у входа в свою конторку, нахмурился при виде возницы. Все обратили на нее внимание.

Она увидела, что дворецкий из императорской ложи, тот самый, которого она оскорбила и ударила в день, когда Суллу отдали на растерзание тиграм, тоже был здесь. Но он пришел не один. Он стоял в конце коридора, ведшего к лестницам, в окружении людей из преторианской гвардии, огромных германцев, облаченных в красные одежды и каски с плюмажем, с мечами в руках. Дворецкий явно не хотел повторения того, что уже однажды с ним приключилось.

Он, как и все, удивленно следил за Металлой, направившейся к решеткам, за которыми находились христиане. Серторий, спешивший за Металлой по коридору, вошел в этот самый момент и остановился около управляющего бестиарием.

Металла обеими руками схватилась за решетку. Она была самой большой знаменитостью цирка, а христиане приравнивались к чумным. Но Металла увидела Алию среди них, и она улыбнулась ей.

Потом она обернулась.

— Мезий! — спокойно произнесла она. — Прикажи открыть эту решетку, чтобы я смогла пойти вместе с ними.

Сверху волнами накатывал шум арены. Металла, которая победила несколько тысяч гладиаторов, которую не задело ни одно копье и не поранило ни одно лезвие, богатства которой исчислялись миллионами, хотела войти в клетку с христианами, этим отребьем империи, этими фанатиками, отказывавшимися поклоняться богам Рима и отрицавшими божественное происхождение Цезаря...

Все, пораженные происходящим, молчали. Мезий выступил вперед.

— Ты, конечно, слишком разнервничалась в ожидании этого поединка, который скоро начнется, — сказал он, — и это давит на тебя уже несколько месяцев. Напряжение помутило твой рассудок...

Он подошел к ней и осторожно взял за руку. Она взглянула на Мезия со счастливой улыбкой.

— Пойдем со мной, — продолжал он. — Я провожу тебя в твои покои, а дворецкий Хелвидий, присутствующий здесь, попросит представителей администрации, чтобы тебе, если захочешь, позволили выйти на сражение с карфагенянкой на полчаса или даже час позже, чтобы ты смогла прийти в себя. Не так ли, Хелвидий? — добавил он, поворачиваясь к дворецкому.

Металла тоже посмотрела на императорского служащего.

— Так твое имя Хелвидий? — спросила она. — Не сердись на меня за то, как я тогда с тобой поступила, я тебя не знала... Я виновата, что ударила тебя, а ведь ты был ни при чем и не мог знать, хорошо или плохо то, что ты тогда требовал. Но мои чувства и мысли, начиная с того рокового дня, когда Сулла был брошен на растерзание тиграм, переменились, так как я стала христианкой, как те, кто за этой решеткой. И после того как я узнала, что Христос, распятый палачами на кресте, просил у Господа Бога простить их, говоря, что они невинны, так как не знали, что творили, меня мучила совесть за то, что я оскорбила тебя. Поэтому иди с миром и дай мне присоединиться к тем, кто отныне мои братья и сестры...

Тот, кого звали Хелвидием и кто, как важное государственное лицо, носил тогу, хотел было посмеяться над этой бессмыслицей, но, так как все остальные слушали ее, ничего не говоря, он растерялся, взволнованный непонятным величием произнесенных возницей слов.

Рабы в испачканных за день работы на арене туниках, служащие бестиария, пропитанные сильным запахом хищников, Мезий — все вдруг ощутили, как пошатнулся мир, к которому они привыкли и частью которого являлись, потому что такие фразы в устах знаменитой на всю империю убийцы обретали доселе неслыханную разрушительную силу.

Серторий с застывшим лицом молился про себя. На перекрестке жизни и смерти, в нескольких метрах от ложи императора Цезаря, он услышал слова Бога, сказанные возницей, лицо которой напоминало маску со шрамом. Это был всего лишь миг.

— Металла, — сказал он размеренным тоном, — мы не знаем, что и думать о твоих странных словах... Ты оскорбляешь богов, повторяя глупости того Христоса, которые ведут тебя к бесславной смерти. Ты сама сказала мне в тот самый день, что народ на трибунах не допустит отмены твоего сражения. Зачем тебе погибать от хищников, когда ты можешь славно умереть на арене?

Возница отрицательно покачала головой.

— Ты ошибаешься, Хелвидий, — сказал она. — Это они, мои браться и сестры, обретут славу. Их имена переживут века, тогда как имена гладиаторов канут в неизвестность, а воспоминания об их сражениях будут вызывать отвращение... — Она снова взглянула на Алию, потом обратилась к дворецкому Хелвидию: — Воспользуйся своей властью и прикажи поднять эту решетку, чтобы я смогла соединиться с ними...

— Я этого ни за что не сделаю, — твердо сказал он. — Я не изменю ход событий, которому здесь все подчинено... — И он добавил: — А мы умолчим о твоих словах, и ты должна теперь забыть их. Иди к своей колеснице и лошадям!

Металла увидел, что Оцций, раб, занимающийся ее упряжкой, тоже был здесь и, бледный от волнения, смотрел на свою хозяйку. Он подошел к ней.

— Пора, — осторожно произнес он. — Все, как обычно, готово...

Тогда Металла пошла за ним, а Алия видела из клетки, что она уходит, и все расступаются перед ней, и что она не обернулась.

Но теперь Алия знала, что Металла любит ее любовью, подобной любви Христоса к людям, и что скоро они навсегда соединятся в нем.

Приветствуемые звуками труб двадцати четырех музыкантов, стоявших по двенадцать с двух сторон амфитеатра, из ворот, находившихся на противоположных концах арены, одновременно появились колесницы Металлы и карфагенянки и двинулись навстречу друг другу. При виде Металлы, в доспехах из белой кожи и стали, и Ашаики, черной с головы до пят, со страусовыми перьями на каске, при виде самых красивых лошадей черной и белой мастей, каких только можно было найти и купить в империи за золото, и при виде трепещущих лошадиных ноздрей и блестящих лезвий все трибуны, разгоряченные резней, которая уже была им показана с начала дня, охватило почти священное безумие.

Когда упряжки, каждая из которых была достойна вести колесницу Феба[88], проезжали мимо трибун, плебс поднимался с каменных скамеек, как морская зыбь, крича обеим возницам, чтобы они убивали. Многие миллионы сестерциев, поставленные на каждую уже несколько месяцев назад, подогревали азарт ожидания зрелища, во время которого они наконец увидят или то, или другое великолепное тело окровавленным или даже растерзанным.

Пока соперницы сохраняли между собой дистанцию, равную длине амфитеатра, которую упряжки прошли галопом, чтобы возницы спокойно могли определиться. Миллионы глаз пытались по каким-то признакам догадаться, кто из двух женщин-убийц атакует первой. Обычно это была Металла, и постоянно следившие за ее сражениями знали это. Но на сей раз та, кто была любовницей патриция Менезия, казалось, хотела, чтобы карфагенянка первой раскрыла свои планы. Усмотрели хитрость и в том, что Металла, сблизившись с противницей, даже не протянула руку к колчану с дротиками, висевшему на боку, а с резким криком припустила коней, чтобы избежать столкновения с карфагенянкой, которая, похоже, собиралась прижать ее к стене. На всех скамейках раздался смех: ее уловку оценили по достоинству.

Ашаика собиралась сделать еще один простой объезд арены, но скоро она должна была снова возобновить атаку. Зрители знали, что возницы не могут слишком долго галопировать на своих упряжках не нанося ударов, так как этим можно истощить силы лошадей раньше времени.

Чувствуя за своей спиной приближающихся черных лошадей, Металла тоже подстегнула свою упряжку. Африканская колесница старалась набрать скорость и настичь свою противницу. В полной тишине карфагенянка, одной рукой придерживая вожжи, обмотанные вокруг талии, другой вытащила один из дротиков, и все, кто, затаив дыхание, следили за обеими, ждали, что Металла сделает то же самое. Но она продолжала держать вожжи обеими руками, как бы не замечая грозившей опасности. Глухой шум изумления пронесся по скамейкам. Карфагенянка метнула дротик, но Металла, подавшись назад, резко остановила своих лошадей — подобного маневра можно было ожидать только от идеально выдрессированной упряжки, — и стрела, пролетев у самого ее лица, вонзилась в песок. Из миллиона глоток вырвался смех удивления, за ними последовали аплодисменты вместе со смехом, но те, что поставили на Металлу, уже начинали волноваться. Они припомнили оживленные сплетни у контор по приему ставок и слухи о том, что со дня своего освобождения возница больше не похожа сама на себя, из чего некоторые заключили, что она уже не будет с прежним рвением стремиться к победе. Это мнение стало распространяться в толпе, громко охнувшей, когда британка спустя некоторое время направила свою упряжку к центру, чтобы выехать к противнице с противоположной стороны. Если карфагенянка продолжит свой путь по арене, две чемпионки, вместо того чтобы догонять друг друга, сойдутся лицом к лицу. Это был удивительный маневр, который еще больше озадачил тех, кто сделал свои ставки...

Две квадриги летели галопом навстречу друг другу. Белая только вышла на поворот со своей стороны, тогда как черная уже заканчивала вираж. Тишина решающих минут воцарилась над цирком, трибуны замерли, увидев, что карфагенянка взяла в руку второй дротик, тогда как Металла даже не прикоснулась. Неужели романская чемпионка появилась в этом единственном в мире амфитеатре, перед лицом открывающего его Тита Цезаря, лишь для того, чтобы отказаться от сражения? И тут в тишине, в которой навстречу друг другу неслись колесницы из-за колючей ограды, куда зрители, забывшие обо всем, кроме двух возниц, и не смотрели, послышалось пение. Механизм поднял на поверхность клетку; в центре круга, заполненного хищниками и наполовину растерзанными трупами, решетки были опущены, и теперь последователи Христоса, которые должны были принять смерть, так же как недавно их братья, в пении возносили молитвы своему Богу.

Если зрители скамеек следили только за скачками двух упряжек, которые вот-вот должны были столкнуться, то Металла, услышав лязг падавших решеток, искала взглядом среди них Алию и, наконец увидев ее, не доезжая до колесницы Ашаики, резко развернула свою упряжку. Возгласы разочарования всех, почувствовавших себя обманутыми, смешались с радостными восклицаниями и грубыми шутками тех, кто надеялся, что карфагенянка оправдает их надежды и ставки. Вдруг шум перерос в недоуменный ропот, и все увидели, как белая упряжка со всей скоростью бросилась прямо на колючую ограду, за которой находились хищники и христиане, брошенные им на съедение.

Под крики вставшего, разъяренного амфитеатра четыре лошади, управляемые Металлой и месяцами дрессированные, чтобы повиноваться всему, что приказывал им голос и хлыст возницы, ринулись на колючую стену. Они с силой начали прорываться сквозь нее, хотя из ран на их груди тут же хлынула кровь, и ограда не выдержала. Упряжка с колесницей и зацепившимися за лезвия колючими плетями оказалась посреди хищных зверей.

Последние лошади, ничего не видя, приблизились к львам, которые тут же, рыча и разевая пасти, набросились на них, а Металла, держа колчан с дротиками в руке, скатилась на землю, усеянную колючками. Под завывания беснующихся зрителей, махавших кулаками, возница поднялась и побежала к горстке христиан, которые прервали пение. Она обхватила руками Алию, бросившуюся ей навстречу, а потом повернулась лицом к зверям.

* * *

Охранники бестиария, одетые в туники, отделанные леопардовыми шкурами, с крюками в руках бежали к образовавшейся в ограде бреши.

Под велумом ревела толпа. Возница-убийца, приходящая на помощь приверженцам Христоса, на глазах Тита Цезаря! Это было настолько же преступным, насколько и абсурдным поступком, потому что теперь, метнув пять или шесть дротиков, она могла только погибнуть. Никто на трибунах не мог поверить в то, что именно к такой смерти она и стремилась. Ашаика остановила свою упряжку, ее кони храпели и били копытами. Конюхи карфагенянки спешили к ней навстречу, чтобы помочь удержать лошадей, которым передалось бешенство амфитеатра.

На императорской трибуне, так же как и на мраморных скамейках для сенаторов и всадников и в ложе владельцев колесниц и гладиаторов, бурно спорили. Любовница Менезия, видимо, сошла с ума... А как же контракт, который она собственноручно подписала со школой Лацертия — возобновлявший прежний, между его школой и доверенными лицами Менезия, — и по которому она должна была биться до смерти? Налицо нарушение контракта!

Тем, что она покрыла себя позором перед лицом Рима и вызвала гнев Цезаря, она погубила саму себя. «Желтые в зеленую полоску» должны будут выплатить огромную неустойку.

С верхних галерей, над тем местом, где остановилась черная упряжка, десятки зрителей кричали карфагенянке:

— Убей ее! Убей ее ради Юпитера, ради всех богов, чего ты ждешь?

Ашаика смотрела на ту ложу, в которой сидел Лацертий. Она не разделяла удивление амфитеатра. Ее рабы и помощники все время сообщали ей о том, что происходило в окружении Металлы, и Ашаика знала, что та безумно влюблена в молодую еврейку, которую подозревали в том, что она была еще и христианкой. А разве предсказание отшельника, живущего в лесу, не говорило о том, что она убьет возницу, которая будет выступать против нее в цирке Рима?

Лацертий поднял обе руки, призывая ее к своей ложе. Она приказала конюхам повести лошадей за поводья и подъехала на колеснице к четырехметровой стене, обрамлявшей арену, к ложе конкурента покойного Менезия.

За колючим барьером львы заканчивали терзать белых лошадей. Металла копьем держала на расстоянии огромного медведя, который, встав на задние лапы, пытался дотянуться до нее когтями.

— Убей ее там, где она находится! — приказал Лацертий. — Если ты этого не сделаешь, то нарушишь контракт, который подписала! До тех пор, пока она добровольно не покинула арену, она не подлежит неустойке. И ты не получишь ни сестерция. Посмотри! — сказал он, указывая рукой на беснующиеся скамейки. — Их более сорока тысяч, и по крайней мере десять тысяч поставили на нас, если ты ее не убьешь, мы не выйдем отсюда живыми...

Ашаика ничего не ответила, но, подозвав слуг, взяла у них поводья и пустила лошадей галопом; колесница начала полный объезд арены.

Публика заметила, что между возницей и ее нанимателем произошел тайный разговор. По мере того как черная упряжка мчалась вдоль стены, устанавливалась напряженная тишина.

Карфагенянка взяла в руку копье и стала потрясать им. Зрители поняли, что сейчас она пустится на поиски Металлы, и толпа разразилась криками. Возница с черными волосами, в каске, украшенной султаном, некоторое время ехала на черной колеснице под восклицания зрителей, потом она, так же как ранее Металла, пустила свою упряжку в брешь, пробитую в колючей ограде белыми лошадьми!

Зрители безумствовали. Какой спектакль! Две возницы убьют друг друга на песке, посреди агонизирующих христиан, в то время как хищники будут раздирать лошадей, стоивших сотни тысяч сестерциев...

Служители бестиария отскочили, и колесница проехала через брешь, потащив за собой колючие ветки, только что уложенные на место рабами. Ворвавшись внутрь, черная упряжка заставила отступить львов и пантер, дожиравших белых лошадей, колесница опрокинулась, вывернув и сломав лезвия, и Ашаика поднялась с земли, держа в руках копья и повторяя движения Металлы.

Люди в леопардовых шкурах тоже вошли за ограду, чтобы крюками и хлыстами отогнать зверей и освободить пространство для двух возниц. Нужно было, чтобы сражение завершилось...

Ашаика встала перед Металлой, которая одну руку положила на плечи Алии, а второй держала копье.

— Защищайся, — бросила карфагенянка.

— Я не буду защищаться. Я не буду сражаться ни с тобой, ни с кем другим. Разве ты не поняла, почему я здесь?

На скамейках опять стало нарастать нетерпение, до них донеслась брань. Две возницы, вместо того чтобы сражаться, обменивались любезностями.

— Так это из-за нее ты здесь? — спросила карфагенянка, переводя свой взгляд на молодую еврейку.

— Из-за нее и из-за себя тоже. Делай то, что должна делать.

Ашаика покачала головой:

— Я не смогу тебя так убить!

— Отомсти мне! Я оскорбила тебя и даже однажды ударила. Чего ты ждешь?

— Я уже не помню этого, — ответила негритянка. — К тому же ты за это заплатила Сулле, который приказал тебя высечь.

— Если ты меня не убьешь, — продолжила Металла, — то потеряешь целое состояние... — И она добавила, посмотрев на зрителей: — Или отдашь больше, если рассердишь благородный народ Рима...

Металла искала аргументы, чтобы убедить ту, что была ее противницей, ей казалось, что той недостает мужества, чтобы начать поединок.

— Ты когда-нибудь любила девушку? — спросила она.

— Несколько раз... — ответила карфагенянка.

— Разве тебе будет приятно видеть ее разорванной и пожираемой зверями?

Ашаика нахмурила брови:

— Может быть, ты хочешь, чтобы я ее тоже убила?

— Я не просто хочу этого, я умоляю тебя это сделать, чтобы мне не пришлось ее убивать самой...

Несколько мгновений они молча стояли посреди резни, происходившей вокруг, и шума, наполнившего арену, прикрытую велумом.

— Ее сначала, — продолжила Металла, — чтобы я была уверена, что звери не тронут ее живой. Вколи свое копье ей прямо в сердце, чтобы она умерла мгновенно. Ты умеешь это делать, правда ведь?

Между ними опять повисло молчание. Ашаика все еще колебалась.

— Я прошу тебя, — взмолилась Металла.

* * *

Император Рима, опершись на подлокотник трона и поддерживая рукой голову, глубоко задумался. Люди Мезия вынесли с арены тело британской возницы, отгоняя хищников насажанными на рукоятки крюками и ударами хлыста. Карфагенянка, как понял Цезарь, просила их унести и останки христианки, которую она убила своим дротиком за несколько секунд до того, как вонзила то же оружие в грудь Металлы; та, пока была жива, поддерживала тело молодой девушки, отброшенной назад ударом железной стрелы... Та же рана, тот же точный удар и для одной, и для другой. Непобедимая проиграла свою последнюю битву, даже не вступив в сражение. По шуму трибун было ясно, что плебс, так же как и Цезарь, не понимал того, что только что произошло на глазах у всех.

Тит повернулся к Домитилле, сидевшей слева, немного ниже уровня, на котором располагался он сам, — так было положено по этикету.

— А вот это, моя дорогая сестра, ты способна объяснить? Если да, тогда действительно тебе известно все, что происходит в кроватях Рима...

Она улыбнулась:

— "Все" — это слишком громко сказано. Там столько событий, что мне недостает дня и ночи, чтобы разузнать про все... Что же касается этого случая, который тебя интересует, то могу тебе сказать, что возница была безумно влюблена в эту девушку, ее рабыню, и не могла вынести мысль о том, что та будет отдана на растерзание зверям.

— А откуда ты узнала об этой интимной связи?

— О, мой дорогой брат, это было очень просто. Я поставила триста тысяч сестерциев на Металлу, а когда я вкладываю деньги в дело, я слежу за развитием событий... Это как раз то, чему нас учил наш отец, ведь так?

— Действительно, — улыбнулся Цезарь.

Домитилла была неповторима. Ни у кого в Риме не было подобного ума.

— И тут пробежал слух, что Металла безнадежно влюбилась в молодую еврейку, которую она перекупила у Сертия, модного парикмахера, тогда-то я и испугалась за свои вложения. Все знали, что у Металлы было каменное сердце. Поэтому ей и удавалось всех побеждать. Так что же станет с моими тремястами тысячами сестерциев, если она поддастся чувствам? Я решила изучить вопрос поподробнее...

— И как ты поступила? — спросил Цезарь, на этот раз уже смеясь.

— Я послала одну из моих девушек поговорить с парикмахершами, которые работают у этого Сертия. Она вернулась и рассказала, что любовница Металлы не просто еврейка, но, что очень возможно, еще и христианка, ведь когда она работала у Сертия, то не имела любовной связи и всегда и всем была довольна.

Цезарь вновь рассмеялся:

— Так это что, по-твоему, определение христиан? Они всегда всем довольны и не занимаются любовью?

— Похоже на то!

— А как ты считаешь, они на самом деле приносят в жертву маленьких детей, как об этом говорят?

Она пожала плечами:

— Все это вздор! Если бы это было правдой, то дядя Сабин не стал бы в конце жизни тем, кем он стал...

— Что ты хочешь сказать? Кем он стал, наш дядя Сабин?

— Ну конечно же христианином! Он был префектом Города, когда этот безумный Нерон после своего знаменитого пожара приказал распять их на крестах и сжечь; дядя никогда не смог оправиться после этого зрелища. Он вспоминал об этом даже на смертном ложе.

— Да ты не знаешь, что говоришь!

— Я очень хорошо знаю, что говорю. После его смерти один из его рабов, которого подозревали в том, что он был христианином, пришел ко мне, и я вытянула из него все. Конечно, дядя Сабин этим не хвалился и никогда ни слова не сказал папе, как ты можешь догадаться... Раб рассказал мне, что когда его хозяин увидел, как умирали христиане, улыбаясь в тот момент, когда в них вколачивали гвозди, как молодые девушки держались на арене, заполненной зверями, то в нем все перевернулось... Тебе тогда было двадцать лет, и ты находился в армии. Но я не служила и знала все, что происходило вокруг, как ты можешь себе представить...

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Тит. — В любом случае ты удивила меня тем, что рассказала. А чем же закончилась история с твоими тремястами тысячами сестерциев...

— Тогда я испугалась за вложенные деньги. Если Металла стала уступчивой, как христианка, то она будет плохо сражаться или совсем откажется от поединка. У меня появилось предчувствие, что я поставила не на того. Я забрала свои деньги и поставила их на карфагенянку...

— Это очень удачный ход с твоей стороны, и он меня не удивил...

— Подожди! Это еще не конец... Затем я случайно узнала, возвращаясь прошлой ночью от Мерцилия Антио, что только что были арестованы христиане, которые тайно собирались в катакомбах, расположенных недалеко от места, где начался пожар, и что эти христиане завтра — то есть сегодня, в тот день, когда выступает Металла, — будут отданы на растерзание зверям. Вернувшись к себе, я послала одного из своих рабов, того, что хитер, как обезьяна, во дворец Менезия, где живет возница, то есть жила, — поправилась она, — с поручением узнать, дома ли маленькая еврейка. Он разбудил меня в семь часов, чтобы сказать, что она не вернулась ночевать... До восьмого часа еще принимали ставки. Я решила поставить еще сто тысяч сестерциев на карфагенянку. Возможно, что девушка была арестована с другими, к тому же в игре надо уметь рисковать, если хочешь выиграть...

Тит помолчал, не находя, что еще можно было добавить к рассказу о блестяще проведенной финансовой операции своей сестры.

— Как по-твоему, — вдруг спросил он, — действительно ли разумно отдавать христиан на растерзание хищникам?

Домитилла неуверенно покачала головой:

— Это спорный вопрос. На самом деле, если поразмышлять, то придешь к выводу, что единственное, в чем их можно упрекнуть, так это в том, что они отказываются видеть в тебе бога... — И она посмотрела на брата с некоторой иронией. — Виноваты ли они? — спросила она.

Цезарь, ничего не отвечая, улыбнулся.

— Хотя, может быть, ты и бог, поскольку ты ведешь себя соответствующим образом, как я вижу, как об этом все говорят... Но разве Нерон был богом? А Калигула, когда он женился на своей лошади? А разве папа был богом, когда он ввел налог на общественные туалеты? И будет ли им наш дорогой брат, если займет твое место?

Тит Цезарь посмотрел вокруг.

— Не говори так громко, — сказал он.

К ним подошла молодая девушка с подносом, на котором стояли бокалы с лимонадом. Брат и сестра взяли по бокалу, рассеянно следя за тем, как львы и пантеры раздирают трупы христиан, с которыми уже было покончено. Колючую ограду восстановили рабы, все было приведено в порядок. Брат и сестра пили лимонад.

— Я думаю, что ты права, — объявил Тит через некоторое время. — Мы не будем кричать об этом с крыши, но я разошлю по всем провинциям инструкции о том, чтобы христиане не появлялись больше на аренах цирков.

— Жаль, что Металла и ее подружка не смогли воспользоваться твоим решением, — заключила Домитилла с ностальгией в голосе, прикладывая к лицу тонкий платок, который она мяла в руке с начала разговора. — Должно быть, они были очень красивыми, когда занимались любовью...

Тит засмеялся в полный голос:

— Если бы ты видела свое лицо, когда ты это произносила! Сколько бы ты отдала из тех денег, что выиграла сегодня, за то, чтобы быть рядом с ними в этот момент?

— Ну, скажем, добрую четверть, — улыбнулась она. — В отличие от папы, я думаю, что деньги созданы для того, чтобы их тратили...

Часть четвертая

День пепла в Помпеях

Глава 32

Встреча с Поллионом

Бирема[89], перевозившая осужденных, наконец повернула к берегу. Уже можно было различить деревянное покрытие мола и несколько хижин рыбаков, разбросанных на ровном песчаном берегу. Именно здесь высаживали людей, которые дальше должны были пешком дойти до серных копей, располагавшихся по склону Везувия. В жаркое время года переход осуществлялся ночью.

Бирема плыла по инерции, потом по команде поднятые весла были опущены с одной стороны, для того чтобы корабль смог подойти к молу, судно плавно причалило. Моряки, находившиеся на мостике, спрыгнули на мол, чтобы пришвартовать корабль.

Около двадцати человек в военной форме и несколько мулов ожидали прибытия судна на пляже, там, где мол начинался. На галере слышался звон молотков, бьющих по железу. Там разбивали цепи, отсоединяя их от колец, к которым были прикованы осужденные во время пути. Луна уже взошла, заливала своим холодным светом равнинный пейзаж.

На мостике показались осужденные, скованные цепями по двое. Они спустились по деревянным просмоленным ступенькам, волоча свои оковы. Сулла шел один и последним, с руками, скованными за спиной; надсмотрщик, который замыкал строй, вел его на поводу, как медведя.

Галл заметил, что два центуриона[90], стоявшие посреди солдат, смотрели, как он подходил, и, несомненно, были удивлены тем, что он ни с кем не связан цепью. Потом он увидел, как двое служащих тюремной администрации, сопровождавшие колонну от самой Остии, что-то им говорят, глядя на него.

Он сделал вывод, что речь идет о нем. О человеке, который в принципе не был сотворен для того, чтобы умирать на руднике, но который тем не менее шел туда.

Один из центурионов подошел прямо к галлу.

— Так это ты Сулла? — спросил он.

Осужденный еле заметно шевельнул плечами.

— Я был Суллой, — лаконично ответил он.

Центурион покачал головой.

— Как могло случиться, что боги допустили, чтобы ты попал прямо сюда, какой же должен был быть повод для этого! — посетовал он.

Один из мужчин, стоявший около мулов, по приказу подвел животного к Сулле и центуриону.

— Ты будешь скован с этим мулом, — объяснил центурион. — Так ты, по крайней мере, сможешь идти один, с раскованными ногами.

Цепь, сковавшую руки Суллы за его спиной, соединили с подгрудным ремнем сбруи животного.

— Мы не можем сделать для тебя большего, — продолжил центурион.

— Будь благословен за то, что ты делаешь.

— Однажды осужденный сбежал во время этого перехода к руднику, потому что один из нас расковал ему израненные ноги. Видишь ли, мы ведь солдаты... Нас послали на эту работу за провинность по службе, но мы и здесь остаемся теми же, кем были раньше. Той ночью, когда произошел побег, луна была закрыта тучами. Человек поднялся в горы, и мы ничего не смогли сделать, чтобы отыскать его. Младший офицер, который отдал приказ о снятии с него кандалов, был запорот до смерти...

Сулла посмотрел на него.

— Ничего не бойся, — сказал он. — Эта ночь очень светлая, и лунного света будет достаточно.

Среди ночи, на полпути к цели, колонна остановилась на часовой отдых. Мулы встали как вкопанные, осужденные и солдаты легли и сели прямо на землю. Измученный и потный, Сулла глубоко заснул. Он уже несколько месяцев не ходил по свежему воздуху. Проснулся он от раздавшегося вокруг него звяканья цепей, означавшего, что путь продолжается. На этот раз центурионы оседлали мулов.

Колонна, которую должны были поглотить серные разработки, увидела лагерь для заключенных на рассвете. Перед входом в лагерь располагались пять или шесть скромных построек, видимо харчевни и лавки для солдат и служащих лагеря. Это пустынное место, лишенное растительности, над которым высилась громада вулкана, казалось прибежищем отчаяния.

Колонна остановилась перед двустворчатыми воротами лагеря, построенного по подобию военных лагерей, с высоким забором из заостренных сверху кольев, с окружающим лагерь рвом; все установленных размеров, которые так хорошо знал Сулла. Две створки открылись, а затем, пропустив колонну заключенных и сопровождавших их лиц, закрылись.

* * *

Казалось, что солнце очень быстро поднялось над горизонтом, обдавая жаром построенных на широкой площадке перед зданием администрации рудника заключенных. Сулла чувствовал, как по спине, под туникой, течет пот. Служащие, сопровождавшие пленников, и центурионы наконец вышли из здания в окружении нескольких новых людей, изучавших пергамент, который один из них держал в руках, — это был список вновь прибывших. Только те осужденные, которые являлись римскими гражданами, были записаны в этом списке по именам, остальные, принадлежащие к сословию рабов, были только пронумерованы. Это было сделано из экономии. Рабы избежали высшей меры наказания только потому, что казнь их представляла пустую трату денег, тогда как они могли еще поработать несколько месяцев или даже лет. Но рабы и граждане были и здесь отделены друг от друга.

Двух человеческих единиц в списке недоставало. Сопровождавшие из Рима объяснили, что эти двое умерли во время путешествия, один был унесен жесточайшей лихорадкой, а второй был найден мертвым, с посиневшим лицом, возможно, что он был удавлен ночью другим заключенным. Оба они были брошены в море, как это предусматривалось правилами.

Ответственные лица из администрации приняли объяснение. С общего согласия в список внесли изменения. Позже секретарями будет составлен протокол с констатацией этого факта. Хотя каждый знал, что здесь это не имеет ни малейшего значения. И никогда тюремную администрацию не интересовало точное число осужденных, добравшихся до серных разработок, но установленные бюрократические правила необходимо было выполнять.

Пока длился этот разговор, один из пленников пошатнулся и упал на землю, прямо рядом со своим товарищем по цепи, который вынужден был присесть, чтобы тоже не упасть. Подбежавшие охранники толкали его ногами, чтобы заставить подняться. Но человек не подавал признаков жизни. Один из солдат, решив проверить, жив он или мертв, присел и послушал, бьется ли сердце. Так как ударов слышно не было, его сотоварищу было приказано сидеть до тех пор, пока не принесут необходимые инструменты, чтобы отделить живого от мертвого. Сулла услышал, как опять, со всеобщего согласия, с шутками, цифра, обозначавшая в списке оставшихся, была окончательно изменена.

Наконец пришел стражник с матерчатым мешком, откуда он начал вынимать нечто вроде примитивных очков, сделанных из двух деревянных дощечек с горизонтальной прорезью посередине, предназначенных для защиты глаз от солнечных лучей, которые, отражаясь от серных залежей, приобретали необычайную яркость.

Рабы, получив каждый по паре очков, звеня кандалами, направились к разработкам, расположенным в нескольких сотнях метров над лагерем, на склоне горы, вершина которой представляла собой кратер вулкана. Именно из него в незапамятные времена вытекла вся эта серная масса. Теперь, после двух веков разработок ее людьми, отравлявшимися серной пылью и запахом, она превратилась в горные ступеньки.

Сулла и другие люди, у которых свободными остались лишь их имена, стоя ждали. Потом галл увидел, как два человека, казалось лагерные надзиратели, стали просматривать список, куда было внесено его имя и имена его товарищей. Один из этих людей был среднего роста, темноволосый, с черными глазами под густыми бровями. Он вдруг поднял лицо, выражавшее необычайное удивление, и начал пристально разглядывать строй осужденных. Затем он направился к ним, и, по мере того как он подходил, Сулла понял, что знает этого человека. Он задумался, а когда вспомнил, кто это, бывший военный, преобразившийся в охранника с каторги, уже стоял перед ним, нагло ухмыляясь.

Поллион! Тот, кто носил это имя, был изгнан из VII легиона за кражу денег из легионного пекулия[91], хранившегося под знаменами. Обвиненный в этом солдат был казнен, а Поллион, бывший таким же, как Сулла, офицером, звание которого охраняло его от подозрений, не сознался в содеянном. Потом Сулла, давно уже не доверявший ему, подстроил ловушку, в которую тот попался, и разоблачил его. Большинство офицеров настаивало на смертном приговоре для того, кто замарал честь мундира и, что было особенно омерзительным, послал на смерть невиновного. Сулла тогда склонялся к смягчению наказания, так как Поллион был смелым воином.

— Сулла! — бросил разжалованный офицер. — Как я рад видеть тебя здесь!

После лишения звания Поллион был направлен в одну из дисциплинарных частей, находившихся на охране каторги, где служба была опасной и мало кто выживал. Но Поллион, оказавшись на этом серном руднике, вероятно, сделал карьеру.

Он повернулся к охранникам и другим осужденным:

— Всех отправить на работу. А этим я займусь сам...

Те под безнадежный звон цепей направились к руднику, а Сулла остался стоять один, под солнцем, напротив человека, который стал его врагом.

— Вот и ты оказался здесь, куда когда-то послал меня, — с видимым удовольствием сказал Поллион.

— Скажи лучше — куда ты сам себя направил, Поллион...

— Возможно. Но вспомни, что я умолял спасти меня и ничего не говорить.

Галл пожал плечами:

— Как можно было ничего не сказать, когда ты послал на смерть вместо себя другого?

— Скоро тебе тоже придется умолять меня...

Сулла промолчал. Поллион показал на деревянные очки, которые тот получил вместе с другими осужденными и теперь держал в руке.

— Видишь это? Ты поносишь их на руднике несколько месяцев. А потом я прикажу, чтобы их у тебя отобрали. И ты начнешь мало-помалу терять зрение. И в конце концов тебя отправят к слепым, которые вращают мельничные жернова или колеса, поднимающие воду из цистерн. Еще они таскают повозки, как тягловый скот. Тогда я приду посмотреть, как ты работаешь, и спрошу тебя, не пожалел ли ты, что не был милостив ко мне.

— Мне жалко тебя уже сегодня, — ответил Сулла.

Поллион ударил галла кулаком прямо в лицо. Потом он повернулся к находившимся неподалеку солдатам.

— Дать ему розог, — приказал он.

Глава 33

Старуха под секвестром

Обоз ветеранов двигался по земляной дороге, шедшей вдоль холма по направлению к Вьенне. Котий, как и положено, шел впереди. Последней ехала повозка, которую волокли два сильных мула, купленных будущими колонистами в предгорьях Альп, в Высоком Провансе, перед тем как начался подъем по горным дорогам. Повозка значительно потяжелела от всех тех инструментов, орудий труда и утвари, закупленных по дешевой цене будущими собственниками, думавшими о своем обустройстве на земле Германии.

Котий много раз сверялся с картой, которую ему подарил в Авиньоне один центурион, поэтому знал, что скоро на горизонте появятся крыши фермы Суллы, покрытые круглой черепицей. Да Сулла и сам говорил им, что они видны издалека, хотя до них надо будет добираться еще некоторое время — если только, думал ветеран, обоз на правильном пути. В чем он, впрочем, не сомневался благодаря этой карте, а еще — каменным дорожным столбикам, на которых была нацарапана цифра «XII», то есть второстепенная дорога номер двенадцать, идущая почти параллельно большой Клавдиевой дороге, доходившей по долине Роны почти до Лугдунума, но проложенной по другому берегу реки.

Котий думал конечно же о Сулле и о том, что случилось с ним, уведенным префектом ночных стражей, после того как Котий с товарищами помогли ему положить его несчастную подругу-патрицианку в склеп Менезия. Какое это было несчастье — арест такого человека, как Сулла, какой безжалостный и бесчестный город этот Рим, которому ветераны верно и доблестно служили долгие годы и который продемонстрировал им свою гнусную личину! Офицер Сулла, закованный в кандалы... Больше они о нем ничего не слышали на всем протяжении долгого перехода на север.

Дорога должна была повернуть налево, и Котий надеялся, что после поворота взорам путешественников откроется наконец вид на ферму. Обоз остановился, чтобы дать передохнуть мулам, и ветераны действительно увидели поместье бывшего галльского офицера: две большие круглые голубятни, по которым можно было узнать ферму, за ними — ряд старых вязов, о которых говорил Сулла, а рядом — сараи, где хранилось зерно.

Солнце светило в лицо, но уже клонилось к горизонту, сами они устали так же, как и их мулы. Покинув город, Котий, по своей военной привычке, не позволявшей тратить время и заставлявшей делать все на пределе сил, как это было принято в легионах, вел обоз достаточно быстро, и теперь они рассчитывали провести несколько дней на этой ферме, где, по словам Суллы, они могут быть как у себя дома и отдыхать столько времени, сколько захотят.

Котий дал опознавательный знак для того, кто управлял фермой в отсутствие хозяина. Знал ли раб-перс, который и должен был радушно принять гостей, о драматическом аресте своего хозяина? Осталось еще две мили, и они смогут помыться в теремах фермы, вода которых была так полезна для мускулов. Галлия славилась удивительно целебной водой. Сулла успокоил здесь свои боли, которые причиняли ему старые раны, да и большинство ветеранов мучались от полученных когда-то ран. Кого во время сражения не настигла стрела или не задел меч? Кто не был потоптан копытами лошадей во время бешеной атаки вражеской кавалерии? Люди пошли более уверенным шагом, шагом солдат, знающих, что цель близка.

Повозка остановилась около внушительных каменных ворот, закрывавших вход во двор. На стене, рядом с открытой створкой двери, через которую прошел Котий, висела деревянная дощечка с латинским текстом, на который он не обратил внимания, думая, что это обычная надпись с просьбой о милости богов, и в особенности Цереры[92], дарившей богатые урожаи, оберегавшей фермы и их обитателей.

Он вошел во двор. Повозка и те, кто ее сопровождал, из вежливости остались за воротами: ветераны не хотели вести себя как завоеватели.

Во дворе он увидел немало мужчин с черными глазами и темным цветом кожи — несомненно, это были персы, захваченные Суллой в плен во время войны. Котий заметил также и двоих людей в тогах, что было редкостью в деревне, которые походили на конторских клерков или служащих местной администрации. Приехали из соседнего города по каким-то обычным делам или чтобы собрать пошлину, подумал ветеран. Сельские жители, как и все, платили пошлину в императорскую казну.

Безошибочно узнав по внешнему виду главного, Котий шагнул к высокому худому человеку, который и должен был быть Тоджем.

— Ave! — сказал Котий. — Это ты Тодж, управляющий этим поместьем от имени офицера Суллы?

— Ave! Меня действительно так зовут. — Перс взглянул на повозку перед воротами и тоже, основываясь на своем военном опыте, определил, что прибывшие были ветеранами, которые направляются в какую-то колонию. — Что ты хочешь? — спросил он. — Может, ты знал Суллу?

— Мы идем из Рима, от него самого, и хотели бы остановиться здесь на несколько дней, прежде чем продолжать наш путь в Германию.

Котий вытащил из-под рубашки кожаную сумку, где были спрятаны самые ценные вещи, и достал оттуда пучок калиновых веточек, полученных после погребения Манчинии от офицера-легионера, который просил его как можно скорее покинуть Рим. Он протянул их персу.

Тот взял и, не развязывая ленточку, неторопливо пересчитал веточки. Он насчитал их восемь, пересчитал еще раз, ветеран молча смотрел на него. Котий не знал, что восемь веточек означали, что гости были друзьями. При двенадцати нужно было бы проявить исключительное почтение.

Тодж еще раз посмотрел на веточки, потом на собеседника, но без тени улыбки, не проявляя никакой любезности, и Котий начал испытывать некоторое беспокойство.

— Сколько дней прошло с тех пор, как вы видели Суллу, который дал вам этот опознавательный знак?

— Мы находимся в пути вот уже двадцать семь дней.

Тодж покачал головой:

— Для меня вы желанные гости и можете жить столько времени, сколько захотите. Но вам нужно сначала поговорить вон с теми, — указал он на чиновников. — А когда будешь говорить, то уточняй, что пришел от Суллы.

— А почему? — спросил, изумившись, Котий.

— Почему... — разочарованно произнес перс. — А каковы были дела Суллы, когда вы расстались с ним?

— Да... у него были трудности в Городе, мы, сколько могли, помогали ему. Так и стали друзьями.

— Сулла был осужден и отдан на растерзание зверям, а его имущество конфисковано, — внезапно, без всякой подготовки, объявил Тодж.

Для Котия это был удар. Сулла был приговорен к бесчестной смерти, достойной только воров и преступников...

— Великие боги! — вполголоса произнес ветеран. — Возможно ли перенести такой позор?

— Эта ферма арестована вместе со всем находящимся здесь имуществом, впоследствии все будет продано, и мы, его бывшие пленники, тоже. Эти чиновники приехали, чтобы заняться всеми делами, связанными с продажей, вот почему я сказал тебе, что ты должен спросить их согласия. Все остальное написано на двери, можешь прочесть.

Ветеран подошел к деревянной дощечке, которую видел, когда входил, и прочел, что ферма Суллы, бывшего офицера-легионера, уголовно осужденного за подделку и незаконное присвоение наследства, отныне находится под секвестром и что управляющий имуществом Луций Меллий Итифор назначен прокуратором Вьенны синдиком фермы и должен обеспечить ее сохранность и произвести опись всего живого и мертвого инвентаря для подготовки к торгам.

Котий подошел к своим товарищам, чтобы сообщить им страшное известие. Те, кто умел читать, совершенно потрясенные, стояли перед деревянной дощечкой с омерзительным текстом. Потом Котий вернулся во двор и подошел наконец к двоим мужчинам, одетым в тоги.

— Ave, — сказал он. — Я — ветеран Котий. Кто из вас Луций Меллий?

— Ни один, ни другой, — ответил один из них. — Мы — служащие его конторы.

— Мои товарищи и я освободились от службы и ищем место для поселения. Эта ферма продается?

— Она будет продаваться, — ответил клерк.

— Мы проделали долгий путь. Не могли бы мы здесь отдохнуть несколько дней?

Служащий пожал плечами:

— Если вы ничего не повредите и не будете мешать жизни фермы, то мы не видим никаких препятствий, тем более что вы — ветераны, отслужившие свое...

— Я благодарю вас, — сказал Котий и повернулся к своим товарищам, чтобы рукой показать им, что можно входить.

Один из персов поставил их повозку под навес и помог распрячь мулов, объясняя при этом, где находится поилка. Тодж сам провел их в ригу, где они смогли разместиться. Котий снова вернулся к двум чиновникам, которые занимались секвестром.

— Возможно ли нам приобрести эту ферму? — спросил он. — У нас есть деньги, полученные из пекулия, и еще кое-какие сбережения. Нас всего одиннадцать, и мы могли бы объединиться. Не знаете, можно ли в городе получить недостающую для покупки фермы сумму?

Клерк снова пожал плечами. Гак он обычно, и суровым тоном, отвечал на вопросы.

— Банк в Лугдунуме или Вьенне мог бы это сделать, под залог недвижимости. Нужно только туда добраться.

— Я как раз и хотел узнать, — продолжал Котий. — Можно ли это сделать здесь, в этой местности?

— Все можно, — опять пожимая плечами, ответил клерк, — если имеешь дело с серьезными людьми. Вам должны поверить, вот если бы вы нашли банкира, который сам служил, например в легионах, то почему бы и нет?

— Не могли бы мы начать дело о продаже прямо сейчас?

— Только после того, как вы составите соответствующую бумагу и образуете товарищество, в котором вы все сообща будете отвечать перед законом за ту сумму, которую вы собираетесь занять...

— Где мне взять бланк такого документа? — продолжал расспрашивать Котий.

— В конторе управляющего Итифора, в городе Вьенна, на улице Митиллиа, за театром.

— А вы не знаете, много ли желающих купить ферму? — задал еще один вопрос Котий.

— Я не занимаюсь догадками, — нетерпеливо ответил клерк, опять пожимая плечами и давая понять, что вопросов было слишком много. — Сообщение о секвестре пришло в контору позавчера, а распоряжение было составлено только сегодня. Управляющий Итифор займется этим делом с завтрашнего дня. Так что я знаю не больше вашего, единственное, что мне кажется очевидным, — это то, что ферма в хорошем состоянии. Поэтому...

— Я завтра же поеду во Вьенну, в ваше заведение, за бланком, — сказал Котий.

— Мы не продавцы лекарств или косметики, поэтому у нас не заведение, а контора...

Но постепенно клерк начал осознавать, что был не очень любезен, поэтому решил немного подсластить горечь. Однажды он уже получил пощечину от бывшего вояки, с которым говорил таким же тоном по поводу продажи арестованного скота, а этот детина на вид был редким силачом.

— Иногда мы берем с собой несколько бланков, — объявил он. — Я могу дать тебе два-три.

При этих словах его коллега открыл большую деревянную коробку, стоявшую на земле и содержащую писчие принадлежности, и вынул специальные пергаментные листы.

— Разве вы не получите землю, — поинтересовался он, протягивая листы ветерану, — чтобы основать колонию, вы же вышли в отставку? Зачем покупать ферму, если долгие годы вам придется трудиться, чтобы выплатить ее стоимость?

Котий отдавал себе отчет, что у него не было достаточно времени, чтобы задать этот вопрос самому себе. Он понял, что находится под большим впечатлением от встречи с Суллой. И ему было необходимо купить это поместье, чтобы хоть что-нибудь осталось от той дружбы, чтобы сохранилось созданное Суллой, чтобы были защищены его персидские пленники, о которых с такой теплотой он вспоминал в Риме. И наконец, золото, которое они везли в повозке спрятанным в мешках с кухонными принадлежностями, принадлежало Сулле.

Но конечно же он не мог этого рассказать чиновнику, который его расспрашивал.

— Это так, — сказал он, — нам должны выделить земли по берегу Рейна, но эта страна понравилась нам сразу же, как только мы здесь очутились, и мы бы здесь с удовольствием остались. И к тому же, — добавил он, — эта ферма принадлежала одному из таких же легионеров, как и мы...

— Одному из легионеров, который стал преступником, — парировал один из его собеседников.

— Как знать, правильно ли решили судьи! — запротестовал Котий. — А может быть, этот офицер стал жертвой мерзавцев, которые в Риме из доносов сделали себе профессию?

— Действительно, как знать? — эхом отозвался первый клерк, на сей раз вставший на сторону ветерана. — В Городе происходит всякое, но не все, что блестит, золото... И пожалуй, лучше жить здесь, чем там. Лучше бы этот Сулла остался обрабатывать свои поля, — заключил он.

* * *

Поздно вечером служащие Итифора уехали, ветераны помылись в термах и для своего ночлега в риге набили соломой мешки, которые возили с собой специально для таких случаев. Котий сел рядом с Тоджем на каменной скамье, стоявшей у стены риги. Один за другим ветераны ушли спать. Угли, оставшиеся от костра, разведенного персом для того, чтобы поджарить ягненка, еще тлели в темноте, озаряя красным светом лица ветерана и пленника.

Они не переставая думали о Сулле, образ которого преследовал их. Котий сообщил Тоджу, что решил купить ферму, и с его плеч свалилась страшная тяжесть, тут же исчезли гнетущие мысли, которые появились, как только он услышал о продаже фермы. Впрочем, Котий не сказал ему, что у них в повозке, стоявшей под навесом, было спрятано много золота, принадлежавшего бывшему офицеру, золота, которое он не станет класть в банк, чтобы ни у кого не возникло мысли спросить, откуда у ветеранов такое богатство и как они могут выложить наличные за подобное поместье. Тоджу не надо было этого знать. Ему достаточно знать, что он и его соплеменники не будут проданы незнакомцу, который не имеет никакого понятия о войне, сражениях и поэтому никогда не постигнет, что испытывают противники на поле смертельной битвы.

Тодж мгновенно проникся уважением к Сулле, когда тот не стал перерезать горло ему, побежденному персу; то же случилось и с Котием, который увидел, как бывший офицер один восстал против этого жестокого города, как будто попал в стан врагов. И этот сказочный дворец, с его садами и рыбными садками, и целая армия рабов... Как забыть все это — тогда в жизни останется только ходить за плугом и нагибаться, сажая овощи, а на горизонте видеть лишь одну и ту же равнину или одни и те же холмы?

И кто знал, умер ли на самом деле Сулла? Пока он будет жить в памяти товарищей, он не умрет... Каждый день, направляясь в поля на работу, они будут смотреть вдаль, на утреннюю дорогу, надеясь увидеть силуэт человека, едущего на лошади к ферме, — и это будет Сулла, возвращающийся домой...

Пока Котий думал об этом, к тлеющим углям подошла старая женщина на коротких ногах, со сморщенным, как увядшее яблоко, лицом. Она несла одну из тех трехногих табуреток, которыми пользуются, когда доят коров; несмотря на свой почтенный возраст, держалась она прямо.

Она поставила свой табурет с другой стороны костра и села.

— Кто эта старуха? — спросил Котий.

— Рабыня, которую никто не хотел оставлять себе и которую хозяин перекупил у соседа, когда тот распродавал рабов...

— Что она делает?

Тодж улыбнулся:

— Она умеет делать то, что дано не многим.

— Что именно?

— Предсказывать будущее. Возможно, через нее с нами говорят боги... — Перс умолк, а потом встал с каменной скамейки. — Я приветствую тебя, Котий, — сказал он. — Я буду мирно спать сегодня ночью, первый раз после стольких беспокойных ночей. Благословенный Хормуз прислал тебя к нам, и благодаря тебе и тем, кто тебя сопровождает, дурной Ахриман уходит от нас, хотя мы думали, что он наслал несчастье на остаток наших дней...

Котий покачал головой.

— Разве боги пожелали того, чтобы мы здесь остались? — произнес он. — После того, что ты рассказал мне о Сулле, я понял, что не смогу уехать отсюда...

Ветеран остался на скамейке один. Угли из красных становились белыми. Он смотрел на старуху, неподвижно сидевшую на своем табурете и поднявшую голову к небу, усеянному звездами. Кажется, что эта старуха, подумал Котий, принадлежит небу, земле — одним словом, Вселенной, а не только этой ферме. А то, что Сулла купил ее, хотя она была ему совсем не нужна, — не было ли это доказательством благородства его сердца? Эти бесконечные вопросы, которые задавал себе Котий, и груз всего того, что он узнал, войдя во двор фермы, усиливали усталость долгого пути от Рима. И он тоже встал со скамейки, чтобы пойти спать. Казалось, что старуха не заметила, как он уходил, она сидела в той же позе, обратив лицо к небу, где загорались все новые звезды.

* * *

Проспав несколько часов, Котий проснулся. Он почувствовал себя отдохнувшим, как это бывает с солдатами в походе, когда они быстро восстанавливают свои силы и через несколько часов уже снова готовы пуститься в путь или принять бой. Сквозь плохо пригнанные доски стены в ригу пробивался лунный свет. О подумал, что сейчас, пока не начало светать, надо отправляться в Вьенну, чтобы немедленно уладить все формальности по покупке фермы, пока другие не стали оспаривать имение, поэтому он поднялся; ему казалось, что лунный свет, заливавший все пространство, манит его к себе. Когда он открыл дверь риги, то увидел, что старуха рабыня сидит там же, около потухшего костра, превратившегося уже в пепел, лицо ее все так же было повернуто к ночным светилам, он услышал, как она бормочет своим беззубым ртом какие-то слова, которые невозможно понять.

Она услышала, как открылась дверь, и только теперь соизволила повернуть к подошедшему Котию голову.

— А, вот и ты, наконец! — бросила она. — Хорошо ли ты поспал, чтобы заняться важными вещами?

— Эй, старуха! — попытался оправдаться ветеран. — Мы проделали долгий путь, пока добрались сюда...

— Я знаю, знаю... Я так давно слежу за вашим походом.

— Надо же! — воскликнул Котий с иронией. — А как ты узнала, что мы придем сюда?

Она посмотрела на луну.

— В те ночи, когда на небе появляется луна, я смотрю на нее, а она смотрит для меня. Представь себе, что оттуда, где она находится, она видит все, что освещает своим светом. Дороги, города и все остальное... На ее круглом лице зоркие глаза! Она увидела вашу повозку задолго до того, как вы здесь появились.

Котий ожидал услышать очередную шутку, но тут вспомнил, как Тодж рассказывал, что Сулла уважал эту старуху, признавая ее право говорить то, что ей хотелось, и не стал возражать.

— Пришло время вам приехать, — продолжила она. — А скоро вам надо будет уезжать.

— Уезжать? — удивился Котий. — Ты плохо представляешь будущее, старуха, так как мы, наоборот, собираемся остаться. Для тебя так будет лучше в любом случае, так как если ты будешь принадлежать нам, вместе с фермой, то ты останешься здесь, все будет как при Сулле, и тебе нечего будет опасаться.

Она пожала плечами:

— Ни ты, ни я не останемся здесь. Как только ты закончишь свои дела в Вьенне, мы отправимся туда, откуда ты вернулся...

— Как это? — воскликнул Котий, которого это начало уже смешить. — Что ты такое несешь? Ты хочешь отправиться в Рим, если я хорошо тебя понял, и желаешь, чтобы мы тебя туда отвезли? Ты что-нибудь соображаешь, старуха, или нет?

— Мне не нужен Рим, так же как и я не нужна Риму. Наша дорога пройдет в стороне от Рима, и это верно, так как она это говорит, — заключила старуха, указывая головой на небесное светило.

Котий продолжал иронизировать:

— Смотри-ка! Надеюсь только на то, что ты не предвидишь, как мы идем в Африку?..

— Э, — бросила она, — если бы она тебе это сказала, то ты бы туда и пошел! Разве у нее на лице нет глаз? Так вот, эти глаза видят большую гору с огнем, горящим внутри, а у подножия этой горы — море. Оттуда вы пришли, и туда вы должны без промедления отправиться...

— Гора с огнем внутри? — удивился Котий, который стал поддаваться колдовским чарам старухи.

Он сам и его товарищи действительно, возвращаясь из Берберии, проезжали через сицилийские Сиракузы, где им показали Этну. Потом они из Сицилии попали в Кампанию[93] и видели Везувий. Это были две горы с внутренним огнем, расположенные на берегу моря... Правда ли, что старуха уже предвидела все это?

— А зачем нам туда возвращаться, к этой горе? — спросил он уже более мягким тоном.

— Потому что там тебя ждет хозяин, который нуждается в тебе и остальных.

Ну, на этот раз прорицательница, доившая коров, просто бредила. Котию стало жалко эту несчастную, у которой судьба в конце жизни отняла разум. В трудную минуту жизни она встретила хозяина, пожалевшего ее, он перекупил старуху у другого, чтобы избавить от ужасной смерти, подобной гибели животного на живодерне; и вот внезапная смерть этого хозяина привела ее к такому жалкому концу.

— Хозяин? — сказал Котий, стараясь говорить ласковым голосом. — Бедная старуха, его больше нет! Он был несправедливо осужден в Риме и потерял все: и свое богатство, и свою жизнь... Вот поэтому мои товарищи и я решили перекупить эту фер...

Она со смехом прервала его:

— Жизнь? Бедный солдат, жизни в этом мужчине больше, чем в моем теле. Лев его ел, тигр ел, он потерял кровь, почти все потерял, но с тем немногим, что ему осталось, он еще лучше устроит свою жизнь!

Нет, нет, — продолжила она, покачивая головой. — Он там, где я тебе сказала, живой, его стерегут солдаты. Но вы же тоже солдаты, и он ждет, что вы придете за ним с копьями и луками в руках!

Котий начал испытывать беспокойство. Он чувствовал, что на него подействовали бессвязные слова этой карлицы со странным лицом состарившейся куклы, которая говорила то вдохновенно, то насмешливо. Тем не менее эти слова были лишены смысла. Осужденных, не погибших на арене, могли отправить на рудники, это Котий знал. Но Сулла был мертв.

Ветеран почувствовал что-то необычное. А что, если Сулла не умер, что, если старуха знала об этом? Она увидела Везувий, она увидела Этну. Есть ли рудники около этих двух вулканов или хотя бы у одного? На руднике может работать Сулла, в этом случае действительно ветераны и персы с фермы могли бы туда отправиться, напасть на рудник и освободить Суллу, как и предсказывала старуха. Если предприятие не удастся или их схватят, ветераны, восставшие против власти, будут распяты на крестах вместе с Суллой... Но с другой стороны, оба вулкана находятся рядом с морем, и оттуда, несомненно, можно уплыть на корабле, похитив бывшего офицера. Котий был уже захвачен этим планом, созданным военным умом солдата, двадцать лет попадавшего с оружием в руках в приключения. Да и Сулла, как офицер, много раз руководил подобными и даже более сложными операциями.

— Так что? — услышал он голос старухи, который вернул его к действительности. — Ты решился готовить своих лошадей к походу?

— Подожди... Эта гора, с огнем, не знаешь ли ты ее названия?

Он рассчитывал на то, что она обрадуется, убедив ветерана, и постарается ответить немного любезнее.

— Если ты не можешь найти гору до неба, которая выплевывает огонь и которую можно обойти кругом, так как же ты тогда служил в легионах? — тут же съязвила она. — Ты знаешь запах серы, солдат?

— Запах серы? Конечно, я уже вдыхал серу.

— Так вот, когда ты почувствуешь запах серы, то знай, что недалеко от этой дымящейся горы мы и остановимся...

Котий с пересохшим горлом смотрел на эту старую куклу, испытывая нечто похожее на страх, и понимал: ему так хотелось, чтобы Сулла не умер, что он даже начал верить в ее пророчества.

— Ты сказала «мы», старуха? — продолжил он. — Так ты хочешь туда отправиться?

— Конечно! У меня тоже назначена встреча с огнем и серой...

— И ты сможешь шагать два месяца? Дорога долгая.

Она пожала плечами:

— Я столько ходила, что пройду на два месяца больше.

Глава 34

Гонорий убеждает Сенат

Сенат романского народа, знаменитый ареопаг, сердце обширной империи, головой которой являлся Цезарь, в полном составе занял свои места на скамьях. Когда Гонорий подошел к трибуне, амфитеатр, видевший за три века столько ошеломляющих или драматических сцен, замер.

Он поклонился величественному месту, откуда раздавались самые значительные голоса в истории Рима, от Катона до Цицерона, произносивших здесь свои памятные всем речи, потом медленно повернулся к сенаторам, и они с некоторым любопытством разглядывали этого молодого человека, непривлекательного физически и неясного происхождения, который тем не менее, благодаря как своему упорству, так и неистовству, получил разрешение на появление в столь уважаемом месте, собрав в результате долгих изысканий все материалы, необходимые для пересмотра процесса над галлом Суллой, наследником патриция Менезия, отданным на растерзание диким зверям во время празднеств, посвященных открытию Колизея.

— Уважаемые сенаторы, — прокричал он, стараясь привлечь внимание ко всем имевшимся у него доказательствам, но голос его внезапно сорвался, — мудрецы, которые с начала основания республики направляют несравненную судьбу единственного в мире народа! Правдолюбцы, которые снесли столько голов тех, кто посягал на могущество и целостность Рима! Вы, кто покрыл неувядаемой славой почтенное звание сенатора и сохранил его для будущих веков... Я смиренно предстал перед вами, после того как провел тщательное расследование как в военных лагерях, где еще находятся на военной службе товарищи бывшего офицера Суллы, так и на улицах Города, где завязываются темные дела, и, повторяю, я предстал перед вами и с гордостью сообщаю, что завершил наконец распутывать клубок интриг, в результате которых патриций Менезий и его товарищ по оружию, галл Сулла, погибли: первый от яда, а второй от острых тигриных зубов, а фактически в результате козней, цинично подстроенных нечистоплотными людьми, жаждущими власти и нарушающими волю Цезаря, который еще в начале своего счастливого правления стремился избавиться от преступлений и клеветы как во дворце, так и на форумах, где решаются государственные дела...

Тут рука Гонория, которую он выбросил вперед, упала, он сжал кулаки.

— Да! — громко провозгласил он. — Я собрал необходимые доказательства, я заслушал свидетелей. Я постарался добыть из колодцев забвения правду и представить ее вам!

Он немного помолчал, прежде чем продолжить, но его голос теперь звучал печально:

— Ах! Почтенные сенаторы! Голая правда ведь некрасива... Сколько низостей предстанет сейчас перед вашими глазами! Сколько грязи разольется под вашими ногами! Но то, что я смогу наконец отомстить за смерть того, кто был патрицием, похожим на вас, что я смогу обелить память безупречного солдата легионов, который вместе с ним и с большинством из вас сражался под теми же знаменами во имя величия Рима, наполняет меня грустной радостью...

Гонорий закончил эту фразу в молчании, паузой он как бы хотел подчеркнуть величие Рима, потом он сделал несколько шагов перед трибуной, делая вид, что размышляет на ходу.

— Но будьте спокойны, — продолжил он, резко подняв голову. — Я не буду больше утомлять вас своим красноречием... Факты будут говорить сами за себя, а совсем не скучный и неловкий Гонорий!

Он подошел к ивовой корзине, которую еще до начала заседания поставил на один из пюпитров, где сидели писцы, которые должны были записывать наиболее существенные моменты выступлений ораторов. Он взял из корзины пергаментный свиток и несколько табличек и поднял их над головой так, чтобы все могли их видеть.

— Сначала посмотрим на то, что написано в этом свитке: это свидетельство консула Руфа Вецилия Страбона, полученное из его собственных уст в военном лагере в Батавии, где он находился еще месяц назад, а также свидетельские показания трех всадников, которые присутствовали при том, как во дворе галльской фермы Суллы ему в руки была передана табличка, в которой патриций Менезий просил своего товарища поспешить к нему в Рим, чтобы обеспечить его безопасность, так как чувствовал, что его жизни что-то угрожает. Послушайте, что нам говорит консул. "Менезий не скрыл от меня, — читал Гонорий, — что его жизни угрожают и что только присутствие Суллы в Риме могло бы его успокоить и позволить ему продолжить борьбу за должность трибуна... Конечно, я не читал табличку, врученную мне, — продолжает консул, — но, так как она писалась на моих глазах самим Менезием и я помнил наши с ним разговоры, смысл послания был мне ясен... " Но вы можете сказать, — продолжал Гонорий, кладя свиток в корзину с вещественными доказательствами, — что это заявление не является неоспоримым доводом... Что у нас нет самой таблички! Увы! Уважаемые сенаторы, враги Суллы и Менезия многочисленны, и у них нет совести. Когда Сулла, через несколько часов после отравления патриция, показал эту табличку префекту ночных стражей Кассию Лонгину Цепио, префект забрал ее под тем предлогом, что она является вещественным доказательством. Попросите Кассия Лонгина предстать перед вами и предъявить табличку! Если он согласится, то конечно же заявит, что, к сожалению, та была утеряна. И вы, уважаемые сенаторы, обязательно поверите словам такого высокопоставленного чиновника... Так вот, позволю себе заметить, что это будет проявлением слабости с вашей стороны, а со стороны слишком любопытного префекта ночных стражей это будет ложью! Так как эта табличка никогда не терялась. Она была спрятана. «Спрятана? Незатейливо придумано! — возразите вы тогда. — Этот Гонорий, после того как пообещал представить доказательства, показывает лишь фокусы». Ну нет, сенаторы! Гонорий не собирался представать перед вашим знаменитым ареопагом как фокусник или фигляр!

Бросив это замечание, молодой адвокат снова подошел к корзине с вещественными доказательствами. И вынул оттуда еще одну табличку, которую, сделав круг, показал всем, а затем отдал в руки одному из сенаторов, сидевшему в первом ряду, затем он заговорил в полный голос:

— Вот конфискованная и спрятанная табличка! Вы узнаете печать Менезия? Как я ее раздобыл? Я читаю этот вопрос в ваших глазах, сенаторы! А ответ — прост, хотя суть его омерзительна... Когда имеешь дело со злоумышленниками, то есть с людьми, для которых золото — все, а честь — ничто, надо выкладывать перед ними миллионы сестерциев, и тут же, незамедлительно, один из мошенников станет предавать других... Именно таким образом я и поступил, заплатив свои последние сто тысяч сестерциев за эту табличку одному из служащих секретариата префекта ночных стражей, который сбежал из Рима с этими деньгами, как только добыл из личного сейфа Кассия Лонгина ту табличку, которая, как он уверял, исчезла... Этот служащий боялся, что однажды ему придется отвечать за преступления, в которых он выступал свидетелем и одновременно сообщником исполнителей, и он предпочел, получив от меня денежное вознаграждение, скрыться... Таким образом, благодаря этой гнусной сделке — а ничего другого предпринять было невозможно — табличка вернулась туда, где и должна была быть, то есть попала в корзину с вещественными доказательствами, предназначенную для того процесса. Который Сулла, увы, проиграл перед тем, как потерял жизнь... А я только вернул ее на место!

Гонорий взял табличку из рук одного из сенаторов, сидевшего в первом ряду и прочитавшего текст последним, и положил ее в корзину.

Он опять прошелся перед трибуной, делая вид, что размышляет, давая тем самым сенаторам возможность ослабить внимание и обменяться мнениями, а в амфитеатре уже стоял гул, сквозь который пробивались отдельные голоса.

Потом молодой адвокат снова заговорил:

— Но теперь вы скажете, что этот Гонорий обвиняет префекта ночных стражей в том, что он скрывал правду о смерти Менезия? Страшное обвинение против одного из самых высокопоставленных людей Города! Да! — сказал Гонорий с разочарованием в голосе. — Тот, кто должен обеспечивать безопасность граждан, является одним из участников этого преступного деяния. Это он охраняет ту грязную лужу, в которой копошатся заговорщики... В этой луже мы и поймали первую рыбку, добрались до ее внутренностей и, как гаруспики[94], по неблагоприятным знакам прочли, каким образом был отравлен патриций Менезий. Я сознательно употребил слово «рыбка», почтенные сенаторы, так как речь идет о человеке по имени Ихтиос, что по-гречески означает «рыба», он занимался сводничеством и содержал заведение с молодыми людьми, которых сдавал на время или покупал. Это именно он, Ихтиос, рассказал Сулле и тем, кто ему помогал раскрыть истину, о деталях интриги, которая привела к тому, что патрицию поднесли отравленный кубок...

Гонорий, не переставая говорить, снова подошел к корзине с доказательствами и, вытащив оттуда еще один пергамент, развернул его.

— Вот, — сказал он, — описание сцены признания сутенера Ихтиоса, при которой присутствовали ветераны Котий Исидор, Вентиллий Мелиа, Коллодий Цицио и, наконец, бывший легионер из Бельгийской Галлии Иможен. Они вместе подписали это признание, заверенное по моей просьбе нотариусом в той колонии, где они сейчас устраиваются и куда я выезжал, чтобы выслушать их показания о том, что им рассказал сутенер Ихтиос после разоблачения... "По приказу Палфурния, владельца школы гладиаторов, расположенной в Помпеях, которому я подчинялся все время, пока совершалось преступление против Менезия, я быстро доставил яд управляющему Патробию, надзиравшему за рабами во дворце Менезия. Недостойный Патробий передал этот яд музыкантше, игравшей на тамбурине, Эдилии, чтобы та подсыпала его в кубок, из которого обычно пил ее хозяин... Чтобы убедить ее это сделать, он сказал, что речь идет о любовном напитке, который пробудит в хозяине страсть к ней, из чего она, в свою очередь, сможет извлечь большую выгоду. Он убедил молодую девушку выпить то, что останется, чтобы напиток обязательно подействовал. Но понятно, что это было сделано лишь для того, чтобы она сама погибла и не смогла ничего рассказать о преступлении... "

Вот, почтенные сенаторы, — заключил молодой адвокат, возвращая на место пергамент, — как управляющий предал доверие своего хозяина, отправив того на смерть, да так, что Сулла, уже бывший в тот вечер в Риме, ничего не смог сделать. Кроме единственного — поклясться, что найдет виновных. Это была роковая клятва, которая привела и его самого к смерти, объявленной на процессе, продемонстрировавшем поругание правосудия! Конечно, — продолжал Гонорий, — если бы я смог приволочь к вам Патробия, который исчез из дворца Менезия в ночь преступления и о котором больше никто не слышал, то, признаю, это было бы более убедительным доказательством, чем свидетельства бывших солдат, преданных Сулле, хотя трудно заподозрить в клятвопреступлении пятерых ветеранов, самым достойным образом исполнивших свой долг по отношению к Риму...

Он передал свиток сенаторам, около которых остановился, затем продолжил свою речь:

— Хорошо! Оставим письменные свидетельства. Некоторые из вас, уважаемые сенаторы, примут их к сведению, другие, озабоченные совершенством, не обратят на них внимания. Это меня не обескураживает, — громко произнес Гонорий. — Я как следует искал Патробия, и я клянусь, что не смог найти его следов... Тем не менее, когда я пытался его разыскать, я думал: а вот если бы ты, Гонорий, смог убедить самого Палфурния, этого жителя Помпеи, упомянутого Ихтиосом, называвшего его главным зачинщиком преступления, который после того, что совершил, не скрылся, а по-прежнему живет в этом прекрасном городе у подножия Везувия, ведет беззаботную жизнь в хорошо обставленном доме, окруженный слугами, вот если бы ты смог убедить его, говорил я сам себе, лично предстать перед лицом правосудия, это было бы замечательно, и дело было бы выиграно...

Гонорий оглядел ряды сенаторов, сидевших на скамьях.

— Я знаю, что многим из вас, почтенные сенаторы, это кажется смешным... Разве Палфурний согласится ускорить свою погибель, явившись сюда для признания в ужасных преступлениях? Это могло бы показаться абсурдным, если бы боги допустили оскорбление правосудия, а Фемида осталась безучастной к безжалостной судьбе, настигшей Менезия и Суллу...

Он остановился, чтобы продолжить уже совсем другим тоном:

— Видите ли, почтенные сенаторы, в самые тяжелые моменты этого расследования, когда я голодал, был избит, оставлен привязанным к дереву в лесу теми, кто пытался помешать мне выступить защитником на процессе Суллы, когда я обнаружил, что из дома вывезена вся обстановка, когда я вынужден был скрываться от преследований у почтенного торговца, испытывавшего ко мне жалость, я не переставал надеяться на богов... Я хотел верить в то, что они не потерпят больше преступлений и в конце концов станут на сторону жертв... Так вот! Уважаемые сенаторы, эта мысль, которая меня не покидала, оказалась верной. Так как наступил момент, когда я через знакомых, которых приобрел даже среди организаторов заговора, узнал, что люди, ради которых Палфурний совершил столько низких поступков, — и именно по этой самой причине, — собираются исключить его из числа живущих: хотят избавиться от живого свидетеля. Я сказал «низкие поступки», так как к отравлению Менезия надо добавить и изготовление ловким подделывателем бумаг, коим и является Палфурний, табличек, якобы найденных у финикийца Халлиля, которые убедили судей в виновности Суллы... Узнав эти ценные сведения, мне оставалось только отправиться в Помпеи и приехать туда раньше наемных убийц, посланных разделаться с Палфурнием: я должен был предупредить того об угрожавшей ему опасности и убедить его явиться в ваше благородное собрание, чтобы вымолить у вас милость, разоблачив преступников, с которыми он действовал заодно... И Палфурний, благородные сенаторы, взятый мною за горло, если можно так выразиться, согласился! И вот он здесь и готов предстать перед вами! А я в этот момент не только адвокат Суллы! Я стал также и защитником жалкого Палфурния, преследуемого угрызениями совести, проклятого богами, ставшего жертвой после того, как он побыл палачом, и теперь заклинаю вас сохранить ему жизнь и приговорить его к изгнанию на самую отдаленную границу империи, где он начнет жизнь честного человека. Он заслуживает сохранения жизни, благородные сенаторы, так как он, именно он, позволит нам своим признанием и показаниями вернуть Сулле уже после смерти похищенную у него честь. Почтенные сенаторы! Вот истинная Справедливость! В милости, которую вы окажете Палфурнию, изгнав его, вместо того чтобы отправить в звериную пасть. Достаточно, увы, и того, что кровь Суллы обагрила арену! Довольно крови! Я уверен, зная благородство души Суллы, что он бы одобрил такое ваше решение... Стражники! — закричал Гонорий театральным фальцетом, на который не последовало реакции, так как момент был драматическим. — Введите свидетеля Палфурния!

Все взгляды устремились на дверь, находившуюся за трибуной, где были расположены комнаты, куда можно было поместить свидетеля или виновного. Сенаторы увидели человека довольно крупного телосложения, с высокой залысиной, с венами на ногах и с опущенными как бы от тяжести стыда глазами.

— Палфурний! — вскричал молодой адвокат. — Не скрывай правду от тех, кто обеспокоен судьбой Рима! Действительно ли ты из Помпеи, где ты живешь, отдал приказание сутенеру Ихтиосу, который ни в чем тебе не мог отказать, доставить яд управляющему Патробию, для того чтобы погубить его хозяина?

— Да, это, увы, моя вина! — прозвучал в тишине, установившейся в зале, слабый голос Палфурния.

— А затем ты, — продолжал молодой адвокат, — употребил твои способности подделывать документы, чем сослужил службу недругам Суллы: ты своей рукой выгравировал таблички, которые помогли убедить всех в том, что бывший офицер-легионер хотел завладеть наследством? Ты сделал это, Палфурний?

— Да, и это тоже, — признался житель Помпеи. — Пусть боги простят мне то, что я посвятил жизнь злу, которое было так необходимо одному важному лицу...

— Ну, вот теперь тебе осталось сказать только одно слово, Палфурний, чтобы представить этому знаменитому ареопагу только правду, а себе — угрызения совести, одно только имя... Это имя ты должен произнести сам! Отвечай! Кому ты помогал, совершая эти преступления?

— Я действовал по наущению патриция Лацертия, — произнес житель Помпеи в полной тишине, которую разорвали голоса сенаторов, изумленных тем, что названо имя конкурента Менезия по трибунату, имя честолюбивого человека, полностью, как было известно, преданного Домициану. Это было сокрушительное откровение, подтверждавшее слухи, ходившие по Городу, о том, что родной брат Цезаря замышлял что-то против императорской власти. И вот некий жалкий адвокатишка, представ перед римским сенатом, превратил этот слух в публичное обвинение, а свидетельские показания Палфурния сделали этот факт достоверным...

Напряжение в зале постепенно спадало. Гонорий продолжил свою речь:

— Что я могу добавить, почтенные сенаторы, к этому грустному признанию? Я оставляю вашему воображению представлять все те последствия, которые может повлечь за собой подобная публичная исповедь.

Это был намек на ответственность, которую может понести брат Цезаря, и ареопаг не ошибся в своей догадке.

— Я должен теперь вспомнить позорный эпизод, когда люди Лацертия выкрали меня из моего дома, где я собирал все те доказательства, которые имею честь представлять сейчас перед вами; это произошло накануне того дня, когда я должен был защищать Суллу от позорного обвинения в присвоении наследства... Член коллегии адвокатов, выкраденный из своего дома, оставлен связанным посреди леса, в котором живут волки, и именно в тот день, когда он должен был появиться в зале суда! Какое оскорбление правосудию! Так началась моя тайная жизнь, так я вынужден был прятаться, чтобы и меня не настигло роковое мщение, которым мне угрожали... И вот тогда, именитые сенаторы, я смог оценить благородные чувства во всех слоях романского населения; в моем несчастье мне помогли и бедный безграмотный раб, который привел меня в чувство и отогрел в своей жалкой хижине угольщика, и торговка-содержательница скромного семейного пансиона из простонародного квартала, предоставившая мне кров и средства к существованию, у которой я прятался, каждый раз испытывая страх, когда слышал шаги, как мне казалось, моих убийц, поднимающихся по скрипучей лестнице...

Но, уважаемые сенаторы, — продолжал Гонорий, — правда заключена в том, что эта женщина будет вознаграждена за ту доброту, которую она проявила по отношению к защитнику истины! Вот почему ей предоставляется великая честь предстать перед вами в своих скромных одеждах... Стражники, — закричал он, — введите хозяйку пансиона Омитиллу!

Бросив эти слова, Гонорий почувствовал, как его охватывает беспокойство, как будто бы он внезапно понял, что, увлекшись своими доказательствами, он совершил ошибку, решив представить сенаторам толстуху в качестве свидетеля того, как его преследовали Лацертий и его молодчики. Он понял, что испортит сейчас все то хорошее впечатление, которое до сих пор производил на аудиторию, от ужаса по его спине под тогой полился пот. Но было слишком поздно. Мощная содержательница меблированных комнат, сопровождаемая двумя дежурными стражниками, уже входила в зал.

При виде этой женщины из простонародья на многих лицах царственного собрания появились улыбки: ей было около сорока пяти лет, одета она была крикливо, на шее висело пять или шесть золотых ожерелий, что сильно удивило Гонория, который до сих пор видел у своей хозяйки и любовницы только одно... Продавщица супа за два или четыре асса сделала нечто вроде поклона, который выглядел так смешно, что вызвал громкий смех на скамьях — смех, который мгновенно остудил горячий пот, лившийся между лопатками молодого адвоката...

И тут произошла ужасная вещь, которая буквально привела оратора в оцепенение и лишила голоса, отнимая последнюю надежду на то, что слова смогут предотвратить крушение его репутации и гибель процесса, в котором он хотел выступить триумфатором: Омитилла с широкой улыбкой на губах стала медленно поднимать юбку, открывая сначала свои бедра, а потом и жесткое руно волос, так хорошо знакомое Гонорию. Предел всему наступил тогда, когда молодой адвокат почувствовал близкое наступление эрекции, которое не смог сдержать при виде знакомого тела, так как его любовница не давала ему отдыхать от любовных игр; эта эрекция, необычайно сильная, так, очевидно, приподняла его тогу, что многие сенаторы просто прыснули от смеха, указывая тем, кто еще этого не заметил, на эту неюридическую природу связи, существующую между хозяйкой меблированных комнат и выступающим на процессе защитником.

Но самое худшее наступило тогда, когда адвокат понял, что сейчас наступит оргазм и что он не сможет его сдержать, что все произойдет на глазах самых почитаемых в столице вселенной патрициев... И тут он, вцепившись в волосы содержательницы комнат, внезапно пробудился от своего громкого крика: хозяйка, проснувшись рядом с ним в их почти супружеской кровати и почувствовав его возбужденный член, занялась, как это делала каждое утро, фелляцией своего спящего любовника.

Его ужасный кошмар вылился в рот Омитилле — которая, что было совершенно очевидно, этим утренним занятием пыталась заставить своего любовника забыть о ее физических несовершенствах и возрасте, — и Гонорий, как человек, избавившийся от дурного сна, радостно подумал о том, что его будущая речь перед сенатом Рима не была ничем омрачена и что почтенные сенаторы никогда не увидят, как содержательница комнат поднимает перед ними юбку. Вспоминая различные фразы своего выступления, Гонорий понял, что его защитительная речь получила трещину в момент появления хозяйки, а вот предыдущая сцена, то есть публичное выступление Палфурния, была решающим моментом в цепи доказательств невиновности его клиента. Да, конечно, Палфурний! Он и был ключом успеха, и молодой адвокат с очевидностью осознал: сон был вещим и послан ему самой Фемидой:

А разве он не принес на прошлой неделе в жертву богине справедливости двух голубей, отправив раба, прислуживавшего по дому, в храм на улице Метровиа с тридцатью сэкономленными им сестерциями, взятыми из карманных денег, которые ему выделяла его благодетельница; раб должен был попросить служителей храма принести жертву от имени адвоката, прикованного к кровати тяжелой болезнью. Этот сон и был ответом, который ему отправила с Олимпа Фемида. Она не оставила его, несмотря на неблагоприятные обстоятельства. Она указывала ему дорогу на Помпеи, настаивая на том, что главную роль в обвинении сыграл бессовестный Палфурний. Во что бы то ни стало надо было ехать в Кампанию. Она указывала ему дорогу...

Омитилла улыбалась, радуясь крику своего молодого любовника, вознаградившего ее за труды. Было очевидно, что она все больше и больше привязывалась к нему, на это указывало то, что она за месяц, посещая каждую неделю занятия по гимнастике в термах Каракаллы, потеряла в весе двадцать два ливра, и то, что она не жалела денег на парикмахера, хотя никогда раньше не посещала заведения такого рода, и все это крайне изумляло ее рабов, выливавших комнатные горшки и готовивших супы, они поражались тому, как все заботы о хозяйстве все больше перекладывались на главного раба, Ифидиаса. Ифидиас жил с неистовой надеждой на освобождение и поэтому вел дела хозяйки с еще большей жесткостью, чем она сама.

Гонорий решительно поднялся с кровати.

— Омитилла, — объявил он, — я ценю твое доброе отношение ко мне, но я должен сказать тебе правду. Я принял решение положить конец моему положению, которое походит на капуанскую негу и может повредить моей карьере. Что бы ни случилось, я должен без промедления выехать в Помпеи, где я начну расследование, что поможет мне успешно выступить с защитительной речью в сенате по тому делу, о котором я тебе рассказывал... Это решение бесповоротно, а ты можешь выбирать. Или ты мне поможешь деньгами, что ускорит расследование и позволит мне быстрее вернуться в столицу, или я направлюсь туда лишенным всего, каков я есть с тех пор, как меня полностью обокрали. В этом случае я пойду в Помпеи пешком, выпрашивая по дороге пищу, а когда доберусь туда, то наймусь, если будет такая необходимость, за самую низкую плату к городскому юристу, буду браться за самые скучные дела, а сам, тайно, начну проводить в свободное время свое собственное расследование. И тогда я вспомню, что ты осталась безучастной к моей просьбе, следовательно, твоя привязанность ко мне была продиктована всего лишь эгоизмом.

И молодой адвокат, одетый в ночную рубашку, которая была ему велика, так как была взята из гардероба умершего Омитилла, поднялся, чтобы продемонстрировать тем самым свою решительность.

Его подруга была так напугана этой речью, что разрыдалась.

* * *

На следующий день утром, в шестом часу, после ночи, во время которой Гонорий не пожалел своих сил, тихо плакавшая Омитилла вручила ему десять тысяч сестерциев из сэкономленных ею денег, запрятанных под кроватью, под одной из напольных глиняных плиток, которую можно было приподнять; молодой адвокат спустился по узкой лестнице, чтобы в последний раз перед отъездом в Помпеи съесть суп с мясом за четыре асса.

Глава 35

Мой друг Палфурний

Гонорий с сестерциями, полученными от пышнотелой любовницы, радуясь избавлению от нее, шел к Лабиканским воротам, где он временно оставил лошадь, возвращаясь от Лепида. Там он расплатился за содержание животного и решил, что лучше доплыть на корабле от Остии до Помпеи, чем добираться туда по суше. Когда он доедет до Остии, ему будет нетрудно продать лошадь за хорошую цену. Многие из сходивших там с корабля покупали лошадей, если направлялись не в Рим, а куда-то еще. Сидя в таверне, он дождался наступления ночи и только после этого отправился в порт, чтобы подняться на борт одного из многочисленных каботажных судов, маршруты которых были обозначены на деревянных досках; они плавали от Бруттия[95] до Сицилии. Там он закрылся в указанной ему кабинке и старался никуда не выходить во время путешествия, открывая дверь лишь мальчику, приносившему еду тем достаточно богатым пассажирам, которые могли позволить себе путешествовать в отдельных кабинах.

Помпеи показались на исходе следующего дня. Через маленькое раздвижное окно, выходившее на палубу, Гонорий любовался силуэтом Везувия, который при заходе солнца последовательно окрашивался в розовый, а потом, с наступлением сумерек, в сиреневый цвет. Когда галера подошла к пристани, в порту уже стемнело.

Пассажиры, торопившиеся по своим делам, заполнили порт, где один за другим зажигались многочисленные масляные фонари. Гонорий задумался, где бы переночевать. Вошедший в этот момент мальчик, обслуживавший кабины, дал ему понять, что тот, если хочет, может остаться на борту судна за несколько ассов чаевых, так как судно снова выйдет в море не раньше завтрашнего утра. Гонорий дал ему десять ассов, раб низко поклонился и сказал, что может привести молодую девушку или юношу, которые составят ему компанию на ночь. Но Гонорий, утомленный упражнениями, которые многие недели и в определенном ритме его заставляла делать его благодетельница Омитилла, был обеспокоен прежде всего тем, как добраться до Палфурния, поэтому ничего не ответил на это предложение.

На судне царила тишина. Гребцы спали, а команда отправилась в трактир. Гонорий вышел на пустынную палубу, чтобы подышать морским воздухом. Причал был безлюден. Сюда доносились крики и иногда обрывки песен тех, кто сидел в расположенных неподалеку тавернах.

Он спустился на причал, убежденный в том, что никто в порту Помпеи им не заинтересуется, И пошел в противоположном огням направлении. Так, в задумчивости, он дошел до оконечности гавани, где смутно вырисовывались стоявшие рядом на якоре несколько галер. Он стал их разглядывать и заметил на мачте одного из судов, освещаемой фонарем, герб Менезия, который запомнился ему по восковым отпечаткам, стоявшим на документах, собранных в архивах дворца: это было зубчатое колесо между двумя мечами, а наверху силуэт триремы.

Он понял, что эти суда представляли собой часть наследства, полученного Суллой, и были поставлены на самом краю гавани, так как находились под секвестром, как и остальное имущество.

Молодой адвокат почувствовал, как им овладевает злоба. Они ограбили Суллу! Они погубили Менезия, а теперь все, что было создано патрицием, пойдет с молотка! «Но сражение еще не проиграно», — подумал Гонорий. Он сжал челюсти. Палфурний! Именно он был слабым местом преступной организации Лацертия и его сообщников. Поскольку Лацертий и его приятели решили убрать Мнестра, чтобы запутать следы своего преступления, логика говорила о том, что подобным же образом они поступят и с Палфурнием, так как жизнь этого подделывателя документов и отравителя представляла для них опасность. Лацертий, стремившийся к трибунату и домогавшийся самых высоких постов при поддержке Домициана, вряд ли позволит какому-то Палфурнию, которого могут однажды разоблачить, раскрыть имена тех, кому он долгое время подчинялся.

— Эврика! — закричал Гонорий прямо на пустынном и темном причале. — Я знаю, что нужно сказать Палфурнию! Именно к этому подводил меня сон, навеянный Фемидой! Даже если приказ об устранении пока еще не отдан, он может быть отправлен из Рима в Помпеи завтра, так что я окажусь первым, кто ему об этом сообщит...

Проходя вдоль причала, у которого застыли триремы, Гонорий заметил человека, сидевшего на табурете около мостков, перекинутых на борт. Он остановился около него.

— Ave! — сказал он.

— Ave, — ответил мужчина.

— Эти галеры принадлежали патрицию Менезию?

— Ну да, — ответил тот.

— А теперь они находятся под секвестром?

— Вроде так.

— Я могу с кем-нибудь здесь поговорить? Я полагаю, что они будут продаваться?

— Здесь есть судовой приказчик, — ответил человек, кивком указывая на одно из судов.

— Можно с ним увидеться?

— Если он не будет возражать. Он живет на самой большой галере и в самой большой каюте.

Гонорий поднялся по мосткам, прошел несколько галер, поблуждал по коридорам, отыскивая жилище приказчика, и узнал каюту по красиво отделанной двери, украшенной зубчатым колесом и мечами, выделявшимися на панели выпуклым рельефом. Он постучал и услышал разрешение войти. Судовой приказчик сидел за навигационным столом, на котором были разложены карты и свитки с мореходными инструкциями. Он пил пиво из оловянной кружки.

— Ave, — сказал молодой человек. — Я — Гонорий, сын Кэдо и адвокат, занимающийся наследством Менезия. Я приехал из Рима.

— А! — сказал приказчик, который, несомненно, умирал от скуки посреди этой бесполезной флотилии. — А ведь наследство в плохом состоянии...

— Я могу сесть? — спросил Гонорий.

— Ты можешь сесть и выпить этого пива. — С этими словами он встал, чтобы взять нечто напоминающее жбан и вторую оловянную кружку, которые и поставил перед посетителем.

— Так галеры будут продаваться? — спросил посетитель.

— В этом нет сомнений. Ты за тем и приехал?

— Не только, — сказал Гонорий. — И многие приходят смотреть? Уже есть желающие?

— Конечно. Но с тех пор как появился Палфурний, из претендентов остался только он один.

— Палфурний? — переспросил адвокат. — Что это за человек?

Приказчик посмотрел на посетителя:

— Ты не слышал о нем?

— Нет. Я ведь впервые в Помпеях.

— Здесь все принадлежит Палфурнию. У него есть гладиаторы, девушки в лупанариях, лавочки по всему городу, виноградники и оливковые рощи вокруг города, а теперь появятся и галеры. — Судовой приказчик сделал большой глоток пива. — И все это перейдет к нему от Менезия...

Он поставил кружку на стол.

— А что представляет собою этот Палфурний? — продолжал интересоваться молодой человек.

— Он скорее толстяк, с брюшком, потому что слишком много ест, наполовину лысый, с огромной бородавкой в углу рта, довольный собой и болтливый...

— Где он живет?

— Его дом не спутаешь ни с каким другим. В самом центре города у него построен настоящий дворец, окруженный большим садом, но это не отпугивает от него людей, которые приходят туда угождать и есть за его столом. Каждое утро он обладает девушкой, тогда как им самим в то же время пользуется какой-нибудь юноша. Девушку и молодого человека ему приводят вечером, они возлежат за столом рядом с ним, он сам много ест и пьет вместе с приглашенными, которых обычно бывает очень много, потом целая процессия провожает его в роскошно убранную спальню, куда он уводит молодых людей. Громко сопя, он засыпает. А на следующее утро, после того как проснется, трах — и все!

Когда приказчик произносил слово «трах», он резко завел обе руки за спину и сделал жест, обозначавший соитие. Потом он отхлебнул еще глоток из оловянной кружки, приглашая Гонория сделать то же самое.

— В это время, — продолжал он, — его клиенты, вольноотпущенники и все остальные собираются перед большими двустворчатыми дверьми его комнаты. Рабы открывают эту дверь, и все созерцают трех любовников, украшенных цветами, сидящих на кровати. «Если вы хотите меня о чем-нибудь попросить, — бросает он тем, кто стоит напротив его кровати, — то это самый подходящий момент, так как сейчас я счастлив!» Вот кто такой Палфурний, — заключил судовой приказчик. — Так где ты живешь?

— Пока нигде. Эту ночь я проведу на судне, которое привезло меня из Остии.

— Если хочешь, живи здесь, на борту, тебе это разрешается, раз ты служил Сулле и Менезию. Живи. По крайней мере, до тех пор, пока галеры не будут проданы.

— Я благодарю тебя. И не отказываюсь.

— Сулла! — произнес приказчик, качая головой. — Я его никогда не видел. В Риме им просто закусили. Здесь, в этой стране, чтобы чего-то достичь, надо быть таким, как Палфурний, — гадом.

* * *

Гонорий шел по оживленным утренним улицам Помпеи, пробираясь между ослами, нагруженными арбузами, разнообразными овощами, мешками с древесным углем, домашней птицей в клетках — всем тем, что привозилось из окрестных сельских районов для продажи на базаре или просто на улице, так как Форум Холиториум, просторное помещение, предназначенное для продажи овощей и обвалившееся во время землетрясения шестьдесят второго года[96], до сих пор не было восстановлено, как и большинство зданий города. Странные крики уличных носильщиков, непонятные для непосвященных, расхваливали товар хозяйкам, наблюдавшим за своими рабами, которые, выполняя распоряжение городских властей, мыли мостовые перед домами.

Молодому человеку действительно не пришлось расспрашивать, как найти нужный ему дом: он сразу увидел атрий, заполненный людьми. Придворные короля Палфурния уже ожидали его пробуждения.

Вместе со всеми он поднялся по двум маршам лестницы, которая вела в переднюю, расположенную перед спальней хозяина дома. После того как открыли двустворчатую дверь, он, как и все, увидел Палфурния, сидевшего на кровати с высокими бронзовыми ножками и обнимавшего за талии двух своих товарищей по удовольствиям, украшенных свежими цветами, — все выглядело так, как рассказывал судовой приказчик.

Он всем улыбался, подзывал по именам то одного, то, другого, принимал принесенные ему документы: счета какой-то фермы, просьбу о денежной оплате расходов на свадебную церемонию, ходатайство по делу о размежевании и тому подобное. Секретарь клал все эти бумаги в большую корзину, устланную тканью. Он имел вид славного человека, думающего только о том, как помочь окружающим, и наслаждающегося жизнью, как эпикуреец. Те, кто знали, что Палфурний был закоренелым преступником, подделывателем документов и, кроме всего прочего, отравителем, здесь не присутствовали, тут это было известно только Гонорию, сыну Кэдо.

А тот видел перед собой огромную спальную комнату и монументальную кровать, выделявшуюся на фоне нежного пейзажа — сельского пейзажа Помпеи у подножия Везувия: комната выходила на террасу, отделявшуюся от нее лишь передвижной ширмой, которая утром раздвигалась рабами.

Один за другим клиенты, вольноотпущенники, арендаторы и просители спускались по лестнице. Адонис и Фрина[97], приносившие вместе с хозяином дома жертвы Венере, поднялись с кровати и в полной красоте своей наготы направились в ванную комнату.

Когда в комнате остался один лишь Гонорий, стоявший у входа, удивленный взгляд Палфурния остановился на этом посетителе, не желавшем уходить.

— Ну а чего хочешь ты, молодой человек? — спросил хозяин дома, лежа на кровати.

— Познакомиться с тобой, Палфурний, и лично поговорить об одном деле.

Толстяк уставился на посетителя, стараясь догадаться, что за попрошайка к нему явился.

— Так что такого важного ты хочешь сообщить? Эй, вы, там, — сказал он двум рабам, которые с одеждами стояли около кровати, — дайте что-нибудь, чем можно было бы скрыть от глаз этого мальчика мое очарование! — Он жизнерадостно рассмеялся и, когда те помогли ему надеть нечто вроде домашней тоги, богато украшенной вышивкой, встал с постели. — Подойди! Ничего не бойся! — пошутил он. — Я полон удовольствия и не причиню тебе никакого вреда. Пойдем на террасу, на свежий воздух...

Пока рабы закрывали дверь и убирали кровать, Гонорий пересек комнату и вышел вместе с Палфурнием на террасу, откуда открывался вид на Везувий, из кратера которого шел дым, растворявшийся в голубом небе.

— Не правда ли, чудесный пейзаж? — спросил хозяин дома, показывая на вулкан и окрестные холмы, которым море оливковых деревьев, освещенных солнцем, придавало серебряный блеск.

Они оба оперлись на мраморную балюстраду террасы.

— Поистине великолепный, Палфурний! Ты, как смертный, действительно очень богат, если можешь жить в подобном доме, окруженный такой красотой...

— Так и есть! Тем не менее я должен тебе сказать, что много трудился, чтобы достичь всего этого. Но скажи мне... я ведь не знаю даже твоего имени!

— Да нет, оно тебе известно! Я — Гонорий, сын Кэдо.

— Гонорий! Откуда мне тебя знать? — Но потом Палфурний, отличавшийся большой сообразительностью, отступил на шаг. — Гонорий! — вскричал он, хмуря брови. — Не хочешь ли ты сказать, что ты был адвокатом Суллы?

— Конечно! Я им и остаюсь, и еще в большей степени, чем был...

— Смотри-ка! — протянул толстяк. — И ты приехал сюда, ко мне! — Теперь он посмотрел на своего собеседника с недоверием, раздумывая, не прячет ли тот под туникой стилет или кинжал и не скрывает ли дурные намерения. — Разве тебе в Риме не дали понять, что ты не должен больше вмешиваться в наши дела? — бросил он сердитым голосом.

— Да, дали. Мне по-всякому дали понять и даже увезли в лес, привязали там к дереву, а в городе тем временем вынесли из дома все, что там находилось; был украден также и мой счет в банке.

Палфурний нахмурил брови:

— И несмотря на все это, ты приехал сюда, в Помпеи, и даже пришел в мою спальню?

— Да ты сам пригласил меня пройти...

— Это так! Я гостеприимный человек. Но теперь ты должен как можно скорее уйти отсюда.

Гонорий отрицательно покачал головой:

— Но не сразу.

— Почему? Я позову своих охранников и шепну им только одно слово...

— Ты им ничего не скажешь, потому что очень нуждаешься во мне.

Житель Помпеи рассмеялся неприятным смехом:

— Я? Ты считаешь такое возможным?

— Раньше это не было возможным, но теперь...

— Как это может быть, скажи?

— Просто твой друг Лацертий получил от кое-кого, кто очень близок к императорскому трону, приказ умертвить тебя, и приказ этот уже передан исполнителям... Исполнителям, ты понимаешь? Как только я узнал об этом, я понял, что, после того как мы долгое время были врагами, теперь я и ты оказались в одном лагере. Тогда я поспешил прийти тебе на помощь.

На лице с красными прожилками, украшенном бородавкой, ирония сменилась гневом, а потом и страхом, рот сложился в сардоническую улыбку, но смеха не получилось.

— Предать меня смерти! Приказ Лацертия? Ты мелешь вздор! — закричал он срывающимся голосом.

— Послушай, Палфурний! — очень спокойно сказал молодой адвокат. — Посмотри разумно на вещи. Ты слишком много знаешь и ты слишком много трудился! Для тех, кому ты оказывал все эти услуги, было бы желательным, чтобы ты никогда не смог об этом рассказать. Разве не таким же образом поступили с Мнестром? Так почему тогда и не с тобой? Будь откровенен, Палфурний, пока еще не поздно. И ответь мне: разве ты никогда не думал, что все может завершиться именно так?

Подделыватель документов ничего не отвечал, а его взгляд больше не походил на взгляд счастливого человека.

— Ты иногда думал об этом, — продолжал Гонорий, — но каждый раз ты гнал от себя эту недобрую мысль, так как хотел по-прежнему наслаждаться всем тем, что тебя окружало. Теперь ты не сможешь от этого отгородиться. В Помпеи уже едут люди с наручниками или ядом. Быть может, они уже следят за твоим домом или, возможно, уже вошли в него! Кому из твоих рабов или гладиаторов предложили сто тысяч сестерциев, чтобы он предал тебя?

Палфурний отвел взгляд от чудного пейзажа, который он тоже присоединил к своему имуществу, как и все остальное, что здесь было собрано: танцовщицы и флейтистки, слуги и служанки, все молодые и грациозные, гладиаторы всех рас, занимающиеся всеми видами военного искусства, цветники, в которых срезались цветы, украшавшие вазы, и фруктовые сады, где зрели фрукты, изобиловавшие на столе: он рухнул на деревянную, инкрустированную перламутром скамейку, стоявшую рядом с балюстрадой.

Потом вдруг внезапно выпрямился.

— Но это невозможно! — вскричал он. — Ты врешь! Ты — лгун! Ты пришел, чтобы поставить мне ловушку! — Он повернулся к Гонорию. — Отвечай! Признавайся! Скажи, что ты все выдумал! — закричал он.

Молодой адвокат сел на скамейку рядом с ним.

— Послушай меня, — спокойно сказал он. — Ты хорошо знаешь, что я прав, и ты ничего не можешь сделать, чтобы избежать своей участи. У тебя есть только один выход, для этого я здесь и оказался. Прежде чем покинуть Рим, я обратился к сенату с просьбой о пересмотре дела Суллы. Я отдал мое прошение в руки сенатора Руфа, который знал моего отца и был близким знакомым Менезия. Я рассказал ему о тебе, о той роли, которую ты сыграл, и он знает, что тебя отныне ожидает. Он готов приютить тебя в своем городском дворце, и там никто не сможет до тебя добраться, но все это при условии, что ты добровольно предстанешь перед сенатом со свидетельскими показаниями о преступлениях, совершенных по приказу Лацертия, который, в свою очередь, хотел угодить тому, кто в императорском дворце оказывает ему покровительство. Сенат примет во внимание твои признания — мы называем это раскаянием, — ты будешь приговорен к изгнанию и избежишь смертной казни. А ты знаешь, что в твоем случае твоя жизнь должна закончиться на арене... Вот какую сделку я заключил для тебя. — Сказав все, что он хотел, молодой адвокат встал. — Поразмысли, Палфурний! Но не слишком долго, так как нельзя терять времени.

— Подожди! Куда ты идешь? Где я смогу тебя найти?

— В порту. На галерах под гербом Менезия, которые ты хотел перекупить.

Палфурний неподвижно сидел на скамейке. Гонорий повернулся спиной к Везувию и пошел через комнату. Когда он уже вышел на лестницу, с террасы послышался голос Палфурния:

— Ради богов! Беру тебя в свидетели, о Везувий! У меня есть преданные гладиаторы, рабы! Те, кто придут, будут убиты! Я буду сражаться! Никто не заберет у меня этого!

Гонорий догадался, что его жертва имеет в виду прекрасный пейзаж, расстилавшийся у подножия вулкана. Рабы, привлеченные криками хозяина, бегом поднимались по лестнице.

А хозяин сам появился на площадке лестницы в тот момент, когда Гонорий был уже в начале двора.

— Ты слышишь, Гонорий! — кричал он. — Я буду драться! Я их всех убью!

— Даже Домициана? — бросил молодой адвокат, прежде чем пересечь перистиль.

— Домициана... — повторил тот уже менее уверенным тоном.

— Не забывай о Домициане! — посоветовал, выходя, Гонорий.

— Приходи повидаться со мной! Поскорей! Не оставляй меня одного, ради всех богов! Гонорий!

Глава 36

Лошадь номер XX

После недели, проведенной в тоске и воздержании на галере, которую он выбрал своим жильем, Гонорий, обеспокоившись тем, что Палфурний не подавал никаких признаков жизни и дело не двигалось с места, направился к дому, в котором несколькими днями раньше посеял такое беспокойство.

Он обнаружил закрытой большую двустворчатую дверь, через которую раньше всегда можно было пройти в сады, расположенные перед домом. Во двор теперь можно было попасть только через маленькую калитку, недавно проделанную в стене. Охрану несли многочисленные гладиаторы — кто с мечом, а кто с трезубцем в руках.

Гонорий им объявил, что он друг хозяина дома и что должен сейчас же с ним повидаться. Его ввели в караульное помещение, устроенное тоже совсем недавно, где ему учинили настоящий допрос. Гонорий дал стражникам табличку, содержавшую имя и цель визита, чтобы те передали ее Палфурнию; ему велели подождать на скамейке в маленькой соседней комнате, освещаемой естественным светом, падающим из зарешеченного окна.

Через некоторое время молодому адвокату было объявлено, что хозяин действительно согласен немедленно его принять. Тем не менее его попросили раздеться догола. Несмотря на протесты, с Гонория, сына Кэдо, сняли все, обнажив перед несколькими внимательными гладиаторами-охранниками даже половые органы. Один из них провел пальцем между ягодицами, а потом глубоко ввел его в анус.

— Ради всех богов, — оскорбился молодой человек, — вы пользуетесь тем, что якобы должны охранять хозяина, а сами удовлетворяете свою похотливость!

Тот из охранников, кто, казалось, отвечал за досмотр посетителей, строго посмотрел на него.

— Ты ошибаешься, Гонорий, — сказал он. — Не от сердечного веселья мы засовываем наши пальцы в клоаку! Мы всего лишь исполняем наш долг. Один убийца уже попытался пронести оружие прямо в спальню Палфурния в трубке, засунутой в его задний проход, и только наша бдительность помогла его разоблачить...

Гонорий пожал плечами, потом, одевшись, дал довести себя до большой двухпролетной лестницы, которая вела в покои хозяина. А тут и сам Палфурний появился на пороге прихожей.

— Поднимайся, друг! — бросил он. — Чувствуй себя как дома! Прости за проверку, которую ты прошел, но правила одинаковы для всех...

Как только молодой человек поднялся по лестнице, Палфурний дружески взял его за руку.

— Ты можешь себе это представить? — продолжал он, проводя посетителя через прихожую, в которой рядом с буфетом, заставленным питьем и едой, стояли только два раба, а больше никого не было. — Юноша, прекрасный как бог, проник сюда, чтобы якобы проникнуть в меня — если можно так пошутить, — но в то место, куда обычно вводят, он засунул металлическую трубку, содержавшую тонкий стилет с отравленным лезвием, который предназначался мне. Если бы не бдительность моих людей, там, внизу, я был бы уже заколот, причем в тот момент, когда бы получал удовольствие. Заметь, — сказал он, — это некоторым образом прекрасная смерть... — Он показал на графины, обложенные льдом, шербеты и маленькие хлебцы, намазанные разнообразными паштетами из дичи и рыбы. — Выпей что-нибудь освежающего! Тебе нечего опасаться, все рабы, которые попробовали питье сегодня утром, пока пребывают в добром здравии...

— И что ты сделал со своим прекрасным убийцей? — спросил Гонорий, беря хлебец с паштетом.

— Увы! Я не только не воспользовался им, но его пришлось даже немного подпортить, чтобы попытаться узнать, кто подал ему эту нелепую идею.

— И кто же это был?

— К сожалению, пока он не захотел сказать, несмотря на усилия всех тех, кто им занимался...

— Как вы поступили с его останками?

— Да он пока не умер! Ты что, думаешь, что мои люди неумехи? Он находится в одном из моих подвалов... Пойдем на него посмотрим, — сказал он, приглашая гостя выйти с ним из прихожей. — Возможно, он признается тебе, чтобы спасти то, что еще осталось от его жизни. Такой хитрый адвокат, как ты, должен уметь расспрашивать людей...

Сопровождаемые охранниками, которые ждали их внизу у лестницы, они прошли по коридорам до двери, ведущей в подземелье, а затем вошли в склеп, освещаемый подвальным Окном. Тот, кто пришел убить Палфурния таким изысканным способом, был подвешен на цепи, крепившейся одним концом за кольцо в потолке, а другим — за перекладину, просунутую под мышками, к которой были привязаны руки несчастного.

Около стены на соломе лежала молодая девушка со светлыми волосами, ее разорванная туника позволяла видеть красивые груди: она лежала неподвижно, и на лице видны были кровоподтеки от ударов.

— Она умерла! — воскликнул Гонорий. — Все это совершенно незаконно! Ты можешь быть привлечен к ответственности за то, что...

— Она вовсе не умерла, мой дорогой, — отрезал Палфурний. — Она была лишь дополнительным элементом, предназначенным для того, чтобы своим передком дополнить то, что другой пришел сделать задком, да и получила она всего лишь несколько оплеух. Она спит, так как мы ей всю ночь не давали житья. Что же касается ответственности, то за мной столько проступков, что этот весьма незначителен...

Гонорий подошел к подвешенному. Тело юноши было действительно очень красиво, с мускулистыми руками, с животом как у статуй атлетов, которые украшают термы палестр, и адвокат подумал, что ему было бы нетрудно просто удушить Палфурния, а не проносить погубивший его стилет. Просто он хотел все сделать чисто и, конечно, выгадать время, чтобы уйти через террасу, после того как его жертва в полной тишине погрузится в своей последний сон.

Молодой адвокат подошел, чтобы лучше рассмотреть лицо с закрытыми глазами, — веки были заклеены кровью.

— Ты меня слышишь? — спросил он.

Человек, перенесший пытки, издал какие-то невнятные звуки.

— Не знаешь ли ты, от кого пришли деньги, которые предназначались в уплату за убийство Палфурния? Это интересует нас больше всего. Если ты нам скажешь, то я прикажу тебя освободить, и мы заплатим тебе еще больше. Правда ведь, Палфурний? — спросил он, обернувшись к хозяину дома.

— Совершенно верно! — согласился тот. — Забудем о том, что ты хотел меня убить! В конце концов, каждый вынужден зарабатывать себе на жизнь...

Подвешенный на цепи пробормотал, что он не знает ничего, кроме того, что уже сказал.

— Я верю тебе, — торжественно объявил Палфурний. — По-другому и быть не может. К нему послали незнакомого человека, который предложил ему деньги за исполнение поручения, поэтому он не знает ничего о заказчике.

Потом он подошел к девушке. Она проснулась и повернула к нему свое лицо с кровоподтеками, но даже такая она была очень красива: с большими голубыми глазами и пухлыми губами. На щиколотке она носила бронзовое кольцо рабыни. Гонорий повернулся к Палфурнию.

— Что ты будешь делать с этой девушкой? — спросил он.

— Да ничего не буду! Видимо, она принадлежит нашему подвешенному другу... А что? Ты хочешь ее получить?

— Я уведу ее, если ты согласен.

— Я ни в чем не могу тебе отказать! Да впрочем, она идиотка и ничего не знает. Зато в кровати, напротив, она совершенно на своем месте... — Палфурний подозвал одного из стражников, которые остались стоять у входа в подвал. — Проводи эту девушку в женские термы. Пусть ее вымоют, и попроси от моего имени, чтобы ей нашли подходящую одежду. Такой подарок мы сделаем нашему другу Гонорию. — С этими словами он взял того за руку и повел прочь. По коридорам они дошли до атрия.

— Ты не благоразумен, — сказал ему молодой адвокат, подойдя к великолепной лестнице. — Они расправятся с тобой. Тот, кто желает тебе смерти, не оставит тебя в покое. И не сегодня-завтра кто-то из твоих гладиаторов предаст тебя. Ты должен тайком ночью уйти из своей крепости и пробраться на галеру, где я тебя жду. Мы отправимся в Рим к сенатору Руфу.

— Нет! Все люди, которых ты здесь видишь, были мною тщательно выбраны. С каждым из них я составил контракт, по которому они получат свободу и большую сумму денег при условии, если и через год я буду еще жив. Они знают, в чем их интерес.

Лицо Гонория выразило сомнение.

— Год ты так не протянешь... Итак, Палфурний, ты знаешь, где меня можно найти. Просьба о пересмотре дела проходит соответствующие инстанции. Но если ты не хочешь мне помочь, то я не смогу долго оставаться в Помпеях, где меня могут, узнав, обнаружить люди Лацертия.

Они вернулись к буфету в прихожую, где Гонорий кое-что съел и выпил. Потом пришел раб с сообщением, что рабыня готова и ждет внизу.

— Гонорий, — сказал хозяин дома, — с тех пор как я тебя узнал, я сожалею о том, что навредил твоему другу Сулле. Я ничего о нем не знал. Меня попросили написать фальшивые таблички, обещали хорошо заплатить, и я сделал их. Мне нужно поддерживать мой образ жизни, а жизнь я веду, как ты видишь, весьма расточительную. И доходов от сельскохозяйственных поместий на все не хватает! Еще раньше меня попросили достать яд. Разве я знал, что он предназначался Менезию, да и кто был этот Менезий? И разве подчинение брату Цезаря, властвующему в Риме, рассматривается как преступление в наши дни?

— Мой ответ «да», — сказал молодой адвокат.

— Допускаю, — произнес подделыватель бумаг, покачивая головой. — Но я был не способен обогатиться, оставаясь честным. Такова была моя судьба... Но я размышляю об этом, — продолжал он, сжимая руку молодого адвоката. — Тебе нужны деньги? Твой клиент, должно быть, не пришлет тебе оттуда, где он находится, значительной суммы! Хочешь золота? Сколько? Только попроси! И я еще останусь у тебя в долгу!

— Я благодарю тебя. Но я нахожусь на содержании у торговки среднего достатка. Я убедил ее помочь мне, пока будет пересматриваться дело, что так необходимо для моего будущего, а взамен я делаю невозможное в кровати, чтобы удовлетворить ее...

— И это действительно так трудно? — смеясь, спросил Палфурний.

— Ужасно! Она абсолютно бесформенна, несмотря на усилия массажистов и посещение гимнастического зала, на которое она решилась лишь для того, чтобы облегчить мне задачу...

— Тогда воспользуйся услугами этой рабыни-блондинки! Ей, должно быть, не больше семнадцати лет. С ней, наоборот, все возможно, и Приап будет праздновать свою победу!

Гонорий спустился по мраморным ступенькам, а сверху ему улыбался и махал рукой его друг Палфурний.

* * *

Девушка покорно шла в нескольких шагах позади своего нового покровителя, как это и полагалось. Они пришли в порт, прошли по пристани, поднялись по мосткам на галеру, где временно жил Гонорий. Он провел ее в свою каюту и закрыл дверь. Она посмотрела на объедки, лежавшие в тарелках, на грязное белье, валявшееся на полу, на неубранную кровать, заваленную свитками сочинений по праву, которые Гонорий, не перестающий изучать эту науку, взял в юридической библиотеке города, чтобы скоротать время.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Вот тут ты и живешь? И никто не занимается твоим хозяйством?

— Никто, — сказал Гонорий, усаживаясь на кровать.

— Где найти чем можно все это убрать?

— Не знаю. Выйди и поищи, — сказал он, откидываясь на несвежую постель.

Повинуясь ему, она поискала на нижней палубе, открыла две или три двери, пока не наткнулась на троих мужчин, сидевших на полу и игравших в кости. Она спросила у них, где можно найти ведро, метелки или что-то подобное. Ей ответили непристойными шутками, к чему она, впрочем, была привычна. Один из них указал на свое причинное место и сказал, гнусно рассмеявшись, что она может взяться вот за эту ручку от метелки, которую она не сможет сломать, и если как следует раскачает ее, то получит хорошую струю в лицо. Наконец самый пожилой из троих, которому стало ее жалко, бросил вскользь, что под лестницей, которая ведет на переднюю палубу, есть клетушка со всем необходимым.

Она вернулась в каюту с ведром и щетками и принялась за уборку. Пока Гонорий лежал на кровати и мечтал, она налила на пол воды и встала на колени, чтобы как следует вымыть пол. Гонорий, увидев перед собой натянувшуюся сзади тунику рабыни, почувствовал приближение эрекции. Он уже больше недели жил в этой каюте один, и он знал, зачем он попросил Палфурния уступить ему эту девушку.

Гонорий высвободил свой фаллос и спустился с кровати, подошел к ней и поднял тунику. Под туникой ничего не было, как и у большинства рабынь, тогда он тоже встал на колени позади нее, приспосабливая свой член между бедрами. Она ничуть не удивилась и продолжала свою работу. Он взял ее за грудь одной рукой, а другой помог подготовить тот путь, которым собирался пройти.

— Ты не можешь дать мне закончить, а? — спросила она, не прерывая движения своего тела, следовавшего взад-вперед по полу вслед за щеткой.

Она говорила спокойным голосом, свидетельствовавшим о ее невозмутимом характере.

Но вот Гонорий вошел в нее, схватив освободившейся рукой другую грудь. Он входил и выходил, лаская при этом соски молодой девушки, пока не почувствовал, как она заполняется внутри влагой. Она уже оставила щетку в покое и оперлась на руки, отвечая покачиваниями тела на методичные усилия своего нового хозяина. Ей было самое большее семнадцать лет, как и говорил Палфурний там, еще в подвале, но она была очень развита для своих лет.

Гонорий постарался продлить удовольствие, пытаясь не обращать внимания на стоны своей рабыни, которые еще больше разжигали его. Он хотел показать ей, что собирается заботиться о ней и что ее первой обязанностью отныне будет страстное участие в играх хозяина, а вот хозяйственные заботы отойдут на второй план. Он кончил, громко крича, только тогда, когда понял, что она, после нескольких последовательных оргазмов, уже на пределе возможностей. Они упали на пол, так и не разъединившись друг с другом.

* * *

После нескольких минут молчания она развернулась, продолжая лежать рядом с ним. Гонорий сел.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она пожала плечами, уверенная в том, что имя не имеет большого значения, важно лишь одно место на ее теле, которым все распоряжаются на свой лад.

— Наис, — неуверенно произнесла она.

— А как зовут того, кто хотел убить Палфурния?

— Он сказал мне, что его зовут Сатурий.

— Как ты с ним встретилась? — продолжал молодой адвокат.

— Меня продавали в Геркулануме. Он пришел на рынок, увидел меня, посмотрел зубы, захотел увидеть, как я сложена (она указала рукой на низ живота), потом он поговорил с торговцами. Он им сказал, что ищет очень красивую девушку. Но не купил меня. Вернулся на следующий день, осмотрел других девушек, тоже их пощупал и уже начал надоедать торговцам. Но в конце концов взял меня... Я провела несколько дней вместе с ним в Геркулануме, в маленьком домике. Потом он мне объяснил, что мы будем одновременно доставлять удовольствие одному богачу: пока этот тип будет заниматься мной, он сам поимеет его сзади. И если я понравлюсь клиенту и все пройдет хорошо, он купит мне золотой браслет.

— Вы так и оставались в Геркулануме?

— Да.

— Ты не выходила из дома?

— Нет, несколько раз он брал меня с собой.

— Ты знаешь, что кто-то дал ему много денег за то, чтобы он убил Палфурния?

Она пожала плечами:

— Да, конечно, я знаю об этом. После той взбучки, которую я получила у него в подвале, я не могу об этом не знать.

— Видела ли ты того человека, который дал ему деньги?

— Два раза я видела какого-то типа. Сначала он пришел в дом. В тот день Сатурий велел мне выйти во двор. Там был маленький дворик, где стояла цистерна и лохань. Пока они разговаривали, я стирала белье.

— Ты не слышала, о чем они говорили?

— Нет.

— А в другой раз?

— Это было в таверне на берегу моря. Мы там завтракали.

— Так он хорошо с тобой обращался? Он водил тебя завтракать?

— Да, ему было скучно. Он никого не знал в Геркулануме.

— И что же, тот же человек пришел в таверну? Как все происходило? Он пришел или приехал?

— Он приехал на лошади.

— На лошади! А ты не помнишь, как выглядела эта лошадь?

— Помню, потому что, когда тот тип подъезжал, Сатурий увидел его издалека и сказал мне: «Пойди подержи его лошадь, пока я буду с ним разговаривать». Как и в тот первый раз в доме, когда он отправил меня во двор, чтобы я не слышала, о чем они говорят.

— На лошади! — повторил Гонорий. — Это очень любопытно...

Девушка не поняла, почему это показалось ему любопытным, к тому же ей это было все равно.

— А не можешь ли ты вспомнить, в какой день это было?

— Это было приблизительно месяц назад...

— Понятно, а точнее?

— Ну, это трудно сказать.

Она задумалась, пытаясь припомнить точнее.

— Не случилось ли чего-нибудь необычного в этот день? — продолжал задавать вопросы Гонорий.

— Как это?

— Не происходило ли чего-нибудь на улицах? Какого-нибудь праздника, например. В это время обычно проходит праздник Нептуна...

— А! — сказала она. — Было что-то похожее. Накануне люди бросали в море цветы и все такое, на пляже принесли в жертву быка, потому что, когда мы подходили к таверне, на пляже убирали то место, где происходило жертвоприношение. Народ все затоптал и набросал полно мусора, и все было испачкано бычьей кровью.

— Это лучше, — сказал Гонорий. — Ты хорошая девушка. Я понял, в какой день это происходило: на следующий после поднесения даров Нептуну...

Он погладил ее по руке, но она сделала вид, что не заметила этого жеста, хорошо зная из своего опыта, что он предназначался не ей. Ею только обладали, и все.

— А лошадь того человека? — продолжил Гонорий. — Как по-твоему, это животное взяли напрокат или он был ее хозяином?

Тут она принялась смеяться:

— Ну, ты действительно неподражаем! Да какая разница, его это лошадь или нет?

Гонорий опять погладил ее руку, взял в свою, она не сопротивлялась, но постаралась, чтобы рука ее лежала неподвижно.

— От этого многое зависит, — сказал он. — Постарайся вспомнить. Может быть, ты поила лошадь? Это ведь был полдень. Ей, вероятно, хотелось пить.

— Да, конечно. Она была вся в поту. Там около таверны был фонтан с поилкой для скота, лошадь тянула меня туда. Тогда я отвела ее к поилке.

— Не было ли чего-нибудь примечательного на сбруе лошади? На голову обычно надевается кожаная упряжь. Вспоминай!

Девушка опять задумалась.

— Ты прав. На лбу лошади на кожаном ремешке была прикреплена красная лента.

— Ну, тогда ясно, что это была наемная лошадь. Не было ли чего-нибудь другого, например пластинки или медного медальона с номером? Все наемные лошади имеют номера...

— Да, — сказала она. — Была круглая пластинка.

— С выгравированной цифрой?

— Да. Там была цифра...

— Если бы ты могла вспомнить эту цифру, — сказал он, — было бы совсем замечательно. Ты тогда бы получила по золотому браслету на каждую ногу...

На ее лице появилась недовольная гримаса.

— Мне не нужны золотые браслеты.

— А что тебе нужно?

— Кто-то, кто бы содержал меня и не перепродал через три месяца. Кто-то, у кого был бы дом, где я смогла бы остаться жить, и чтобы он не отвел меня на базар для продажи, как поступают с животными... — Она посмотрела на него своим безмятежным взглядом и спросила: — А у тебя есть дом?

— Сейчас нет. Но я смогу скоро его купить. Если только ты скажешь мне, какая цифра была выгравирована на медной пластинке у лошади, это будет лучше всего.

Он подождал немного, и тут она на ладони своей руки нарисовала пальцем одну цифру "X", а потом рядом и другую "X".

— Десять и десять? — переспросил Гонорий.

— Да, я думаю, что так. Я помню, потому что было две одинаковых. Нетрудно запомнить.

— Ты умеешь считать?

Она пожала плечами:

— Не стоит преувеличивать.

— Умеешь читать?

— Очень немного.

— Кто тебя научил?

— Один старик, который купил меня, когда я была маленькой.

— Он с тобой спал?

— Конечно. Он тискал и лизал меня. Он учил меня читать и писать. Но так как он был стар, это не могло продолжаться долго.

— Ты вспоминаешь его?

— Да, иногда. Я думаю, что он дорожил мной и сохранил бы меня. Но самое печальное в том, что старые люди умирают.

Он поднялся, собираясь переодеться.

— Подождешь меня здесь. Когда я вернусь, принесу тебе поесть. — Он наклонился над ней, как бы собираясь поцеловать. — Так ты уверена, что это двадцать? — спросил он еще раз.

— Да, совершенно.

Он прижался к ее губам. Она спокойно посмотрела на него.

— Не надо так стараться, — сказала она. — Не считай себя обязанным.

* * *

Гонорий дошел до маленькой конторки на пристани, в которой путешественники, прибывающие в порт, брали напрокат лошадей и повозки. Только один раб-служащий сидел за маленьким столом.

— Есть ли в Помпеях контора по найму лошадей? — спросил его молодой адвокат.

— У нас есть, — ответил тот.

— У кого это — у вас?

— "Спор — любой наем и аренда", — бросил раб тоном, по которому можно было понять, что тот, кто не знает заведения Спора, скорее всего деревенщина.

— А других нет?

— До прошлого года существовал дом Малвиния, но мы его перекупили, — сказал он с самодовольным видом.

— Ты хочешь сказать, что Спору удалось запачкать того, перед тем как наложить лапу на его заведение?

— Вы хотели взять лошадь или решили опрометчиво поносить наше предприятие? — на этот раз уже с недовольством спросил раб.

— Я прежде всего хочу, чтобы ты мне сказал, где в городе расположена контора Спора.

— Не обязательно идти в нашу контору. Вы можете взять лошадь в наем здесь. У нас всегда есть несколько свободных животных, они стоят около того навеса, где получают портовую пошлину, а две привязаны прямо за этим домом.

— Благодарю тебя, — сказал Гонорий. — Но хочу сначала взглянуть на этих двух.

Молодой служащий пожал плечами. Может, этот тип вообразил себе, что у Спора предлагают неважных лошадей?

Гонорий обошел конторку. Под навесом действительно были привязаны две вполне сносные лошади. Сердце адвоката забилось сильнее, когда он увидел красную ленту на кожаном ремешке, проходившем по лбу обоих животных. Тот, кто организовал покушение на Палфурния, брал лошадь в наем у Спора незадолго до праздника приношения даров Нептуну.

Гонорий дошел до конца улицы Стабий[98], где располагались, прямо напротив водяного замка и рядом с Везувианскими воротами, конторы и конюшни заведения «Спор — любой наем и аренда»; отсюда недалеко было и до дороги на Геркуланум, и до той, которая вела к вулкану. Он вошел во двор, заставленный повозками, заполненный рабами, сновавшими между наемными каретами, и входящими и выходящими из контор клиентами.

Гонорий вошел в одно из помещений и стал расспрашивать о ценах на лошадей и повозки. Писарь пересмотрел несколько пергаментов и регистрационных книг, пока отвечал на вопросы посетителя. Таким образом, Гонорий убедился в том, что в конторе велась подробная запись всех проделанных в день операций.

Он по очереди внимательно посмотрел на всех четверых или пятерых служащих, занимавшихся этими записями, пока один из них, самый молодой, не состроил ему глазки. Гонорий улыбнулся ему, а потом, когда выходил из конторы, опять обернулся и бросил на него последний взгляд. Он понял, что его взгляда ожидали, и тогда спокойно пересек двор, вышел на улицу и уселся там за столик самой ближайшей к конторе таверны, откуда мог наблюдать за всеми, кто входил и выходил из заведения Спора.

Наступило послеполуденное время, от солнца ложились уже наклонные тени, ветер с моря принес прохладу, которая сменила невероятную летнюю дневную жару. Гонорий понял, что молодой писец, на котором он остановил свой выбор, не замедлит выйти так скоро, как только закончит работу. Но что бы ни случилось, адвокат, занимавшийся наследием Менезия, был полон решимости ждать столько, сколько понадобится.

И вот юноша появился во дворе. Гонорий сразу поднялся из-за стола и вышел на улицу, чтобы пойти ему навстречу и сделать вид, что встреча была неожиданной. Внезапно юноша возник перед ним. Они остановились посреди уличной толпы.

— Смотри-ка! Ты закончил работу? — спросил Гонорий.

— Только что.

— Торопишься домой?

— О нет! — живо отреагировал тот.

— Тогда пойдем со мной, выпьем чего-нибудь, — сказал Гонорий, беря его за руку.

Он привел его в таверну, и они сели за стол, из-за которого молодой адвокат только что вышел. Юноша все время улыбался ему.

— Ты из Помпеи? — спросил он.

— Из Рима. Приехал сюда на некоторое время.

Адвокат посмотрел на сидевшего напротив с улыбкой гурмана и продолжил расспросы:

— Твоя работа у Спора тебе интересна?

Тот пожал плечами:

— Я привык к ней...

— Сколько ты получаешь?

— Сто десять сестерциев.

— Это неплохо, — осторожно сказал Гонорий. — А где ты живешь?

— Недалеко отсюда.

Хозяин таверны принес запотевший графин с вином и два глиняных кубка, которые тут же наполнил. Юноша выпил и, осмелев, предложил:

— Если вы хотите, то можно пойти ко мне. Я живу вместе с другом, но вечерами он работает и его нет дома. К тому же он не ревнив, — добавил он с сожалением.

Гонорий положил свою руку на руку юноши.

— Ты очень мил, но я хотел бы прежде попросить тебя об одной вещи.

— Просите что хотите, — ответил тот.

— Я хотел бы, чтобы ты оказал мне одну услугу. И ты получишь свою месячную оплату.

— Да мне не нужны деньги! Если я смогу доставить вам удовольствие, то сделаю, что смогу. Что вам нужно?

— Я хотел бы, чтобы ты кое-что посмотрел в регистрационных книгах, в тех, где записывается наем лошадей. — Увидев изумление, отразившееся на лице собеседника, Гонорий продолжал: — Ведь правда же, что вы каждый день записываете номера сдаваемых в наем лошадей?

— Да, обязательно. Записывается имя того человека, который арендует лошадь, и отмечается сумма внесенного залога. Клиенту вручают расписку в получении денег. Номера расписок нужно также записывать. А когда он возвращает животное, то отмечается, сколько клиент уплатил всего. Вот и все...

— У твоего хозяина все отлично организовано...

— Так это необходимо! Иначе не будешь знать, сколько получаешь прибыли. И у него есть не только лошади, но и повозки, все такое. Так что вы хотите, чтобы я посмотрел?

— Вот что мне нужно уточнить: кому была сдана в наем лошадь номер XX во время праздника приношения даров Нептуну.

Молодой служащий, немного растерявшись, сначала ничего не ответил, но потом сказал:

— И это все, что вы хотите узнать?

— Да, — сказал Гонорий, который снова положил свою руку на руку очарованного им молодого человека, чтобы закрепить свою победу над ним. — Завтра ты посмотришь в книге, и мы встретимся здесь в тот же час! Согласен?

— Но нам совсем не нужно ждать завтрашнего дня! — воскликнул он. — Я могу туда пойти сейчас же. Служащие, которые ожидают поздних клиентов, остаются в конторе до полуночи...

Он поднялся. Гонорий следил, как он перешел через улицу и вошел во двор конторы Спора, несколько минут он оставался внутри помещения, а потом молодой адвокат увидел, как тот вышел и опять пересек улицу, направляясь к таверне. Подойдя, юноша снова сел за стол.

— Я сказал, что забыл записать кое-что в регистрационную книгу о найме лошадей, — объяснил он.

— Итак, — спросил Гонорий, — кто брал лошадь номер XX?

— Ее не брали.

— Как это? — удивился адвокат.

— На протяжении двух недель, за восемь дней до праздника поднесения даров Нептуну и восемь дней спустя, о ней нет никаких записей на каждодневных страницах.

— Ты в этом уверен? — спросил раздосадованный Гонорий.

Он подумал, что его новая рабыня ошиблась или что она назвала первую попавшуюся цифру, чтобы ее оставили в покое. Рабы часто так поступали.

— Что же это, по-твоему, означает? — опять стал спрашивать адвокат. — Лошадь была больна?

— Я подумал об этом и поэтому посмотрел в регистрационной книге больных животных.

— У вас есть и такая книга?

— Конечно. Там записываются лекарства, сколько они стоили, посещения ветеринара и тому подобное... чтобы не переплачивать.

— Так эта лошадь исчезла на пятнадцать дней. Как ты это объясняешь?

— Ну, это очень просто, — спокойно сказал юноша. — Так бывает всегда, когда Спор дает кому-нибудь лошадь бесплатно.

Гонорий постарался скрыть радость от того, что он узнал. Тот человек на лошади работал на Спора, а Спор был агентом Лацертия в Помпеях, наблюдавшим за Палфурнием и всеми остальными делами!

Молодой адвокат приготовил монеты по пятьдесят сестерциев. Он вложил их в руку юноши. Тот покраснел:

— Так мы идем сейчас ко мне?

— Послушай... — сказал Гонорий. — Я благодарю тебя за приглашение. Но сегодня вечером я приглашен к друзьям, куда я должен обязательно пойти. Тем не менее в начале следующей недели я буду ждать тебя у выхода из конторы, и тогда мы пойдем к тебе. — Он пожал руку, в которую вложил деньги. — Я уверен, что мы проведем приятный вечер.

— Очень жаль. Сегодняшний вечер мы бы тоже провели хорошо, — грустно сказал юноша.

— Но ты же не один, у тебя есть друг?

— Он возвращается только к утру. И часто приводит кого-нибудь.

— Понятно... Прости меня. И не забудь: на следующей неделе!

— Мне нетрудно будет помнить об этом, — ответил молодой служащий.

Гонорий положил несколько монет по одному ассу на стол, чтобы заплатить за вино, потом встал. Перед тем как выйти на улицу, он сделал прощальный жест, обернувшись к своему поклоннику, который все еще улыбался ему. Гонорий пошел по улице Стабий, одной из самых оживленных в городе, глазами отыскивая лавочку, где бы продавалось все необходимое для письма: ручки, чернила, пергаменты, гравировальные стили и тому подобное. Наконец он заметил такую, вошел и попросил полдюжины табличек и стиль. Затем он взял одну из табличек и, опершись на пюпитр, устроенный на всякий случай, для удобства покупателей, написал следующие слова: «Я знаю кто: Спор». Он соединил две таблички вместе, чтобы спрятать между ними текст. Девушка-продавщица протянула ему восковую палочку, он подошел к масляной лампе, зажженной именно для таких случаев, растопил воск и запечатал ленту, связывавшую таблички.

Потом он расплатился двенадцатью ассами и, выйдя на улицу, смешался с вечерней толпой: кто-то наслаждался свежестью, кто-то сидел в тавернах, громко разговаривая и забывая дневные заботы и дела. Помпеи, в отличие от Рима, были городом, где бедным жилось так же хорошо, как и богатым. Окруженный необычайно плодородной землей, на которой росла самая лучшая пшеница Италии и три раза в год собирался урожай овощей, город, расположенный на берегу волшебной голубой бухты, где рыбаки каждый день вылавливали живую рыбу, восемнадцать лет назад был почти полностью разрушен землетрясением, но это не убедило жителей оставить его. После стольких лет он все еще отстраивался, деловые люди и патриции истратили целые состояния на его восстановление, которое императорская власть поддерживала как деньгами из государственной казны, так и соответствующими юридическими мерами. "Эпикуреец Палфурний, — думал Гонорий, свернув на Ноланскую улицу[99], ведущую к одноименным воротам, где его новый друг, мошенник, подделыватель документов и отравитель, возвел богатый дом, — выбрал подходящее место для своих бесчестных дел". Тем не менее, как правильно вычислил молодой адвокат, уезжая из Рима, эти дела как бы уничтожали друг друга и приближались к общему концу.

Гладиаторы, стоявшие при входе, узнали нового друга их хозяина, поэтому он беспрепятственно вошел в караульное помещение и, показав таблички, попросил их немедля отнести это послание, сказав, что оно от Гонория, сына Кэдо.

Затем молодой адвокат направился в порт. По дороге он прошел мимо знаменитого магазина Виниция, торговца изысканными продуктами, у которого покупали съестное все жители Помпеи, это предприятие работало уже почти век и кормило еще родителей нынешних покупателей. Тут он вспомнил, что Наис давно ничего не ела. Решив вознаградить ее за то старание, которое она проявила утром, во время уборки каюты, Гонорий купил все самое лучшее: маринованные языки в красивых керамических горшочках, запеченную дичь, покрытую своим собственным оперением, готовую рыбу в мисочках, африканские фрукты и, наконец, два графина с белым и красным вином с большим количеством льда. Виниций, четвертый владелец магазина, носивший это имя, правнук основателя, человек мощного телосложения, всегда одетый в белые поварские одежды, каждый вечер, когда покупателей было особенно много, выходил к прилавкам. Желая понравиться новому клиенту, потратившему так много денег, он отчитал раба, который его обслуживал, и выслал к нему мальчика с двумя корзинами, чтобы тот отнес все продукты ему домой. Гонорий, столько переживший за этот длинный день, легким шагом и со счастливым сердцем шел впереди посыльного. Он обнаружил того, кто занимался тайными делами Лацертия в Помпеях, причем не потратив золота и не пуская в ход кинжала, он много размышлял и сопоставлял, как его учили в правоведческих школах, где он с таким старанием обучался; воспоминания об оргазмах, полученных в объятиях рабыни, и о тех удовольствиях, которые она еще сможет ему подарить, придавали его счастливому настроению оттенок сексуальности. Он поднялся на борт галеры в самом лучшем расположении духа. Уже с причала он увидел Наис, покинувшую душную каюту и ждавшую его на верхней палубе. Он дал один сестерций посыльному, который поцеловал ему руку. Молодая рабыня, молча смотревшая на все, что вынималось из корзин, сразу начала есть и пить.

— Ты голодна? — обеспокоенно спросил адвокат, занимавшийся наследием Менезия.

Она кивнула.

— С каких пор ты не ела? — продолжал он расспрашивать, вспомнив, что она содержалась в подвале, где никто ее не кормил.

— Два дня.

— А почему ты ничего не сказала?

— Я не люблю просить, — ответила она.

Глава 37

Встреча в Геркулануме

Августовской ночью в сторону Помпеи мулы тащили носилки, в которых возлежал Лацертий. Задернув занавески, он тщетно пытался заснуть. Подле, на тонком белье, спал обнаженный пятнадцатилетний мальчик.

Лацертий получил от Спора табличку, в которой тот сообщал ему о необычном поведении Палфурния. К всеобщему удивлению, тот превратил свой дворец, открытый всем ветрам и удовольствиям, в укрепленный лагерь, заполненный гладиаторами, готовыми к военным действиям. В табличке не говорилось о том, что Палфурний начал кое о чем догадываться, — ведь текст, нацарапанный на воске, должен был быть немногословным, — но Лацертий понимал значение этой странной метаморфозы. Раз Палфурний спрятался за спину и мечи молодцов, напоминающих преторианскую гвардию, значит, кто-то предупредил его о том, что против него замышлялось. И это событие заслуживало путешествия в Помпеи, особенно теперь, когда надо было ждать событий и в императорском дворце.

Лацертий испытывал беспокойство. В Риме, среди придворных Домициана, живших в постоянном возбуждении от пребывания в состоянии вечных интриг против Цезаря, Лацертий верил в удачу заговора, готовившегося месяцами. Теперь же, по мере того как удалялся Город, заговорщика, оставшегося один на один с самим собой на пустынной дороге ночью, все больше мучил страх.

Лацертий собрал огромные богатства. Если дело провалится, то он потеряет все, а возможно, и саму жизнь, так как однажды Тит, которому надоест оставаться в дураках, начнет рубить головы, хотя когда-то он поклялся никогда этого не делать. Гнев добрых людей более ужасен. Бессонница завладела путешествующим в носилках человеком, который чувствовал, что заговор приклеился к его коже, как туника, пропитанная кровью Несса[100]. Даже если он сегодня захочет покинуть этот такой непрочный корабль, Домициан не позволит ему.

Носилки мягко покачивались под глухой топот мулов, копыта которых были обернуты тканью, чтобы никакой шум не мешал чуткому сну хозяина. Крепко спавший голый мальчик коснулся одной ногой бедра Лацертия, вызвав у того желание, которым он хотел бы заглушить свою тоску. На прошлой неделе у Коссия Либана он был свидетелем ужасной сцены, которую тому устроила его жена Ацилия. Эфеб забирал у нее все ночи и всю энергию ее Коссия, и она потребовала, чтобы он расстался с ним. Ацилия владела большим состоянием, чем Коссий, и в Риме процесс развода по подобным причинам становился все проще и проще. Коссий сдался, и Лацертию предоставилась возможность перекупить молоденького мальчика. Он взял его с собой в путешествие, опасаясь одиночества.

Лацертий протянул руку и начал ласкать гениталии эфеба. Тот улыбнулся во сне и открыл глаза, затем, поскольку игра хозяина продолжалась, стал целовать его грудь, лаская соски, потом спустился к животу и вскоре нежно взял губами вставший фаллос. Лацертий гладил курчавые волосы своего молодого раба, откинувшись назад в ожидании удовольствия, которое скоро должно было принести ему долгожданное забытье сна.

Лацертий проснулся. Носилки стояли неподвижно. Он раздвинул занавески. Позолоченное утреннее солнце обрисовало тело молодого мальчика, обхватившего голову руками и спавшего на животе. Мулы спали стоя, рабы сидели рядом на траве. Доносилось пение птиц. Небольшой кортеж остановился около фонтана, рядом с кипарисовой изгородью, недалеко от развилки, где дорога на Геркуланум отделялась от дороги, ведущей в Помпеи.

Лацертий выбрался из носилок и подошел к фонтану, чтобы совершить обычное утреннее омовение. Рабы вытерли его полотенцами и подали на подносе завтрак, состоявший из лепешек, сыра и инжира. Немного погодя к носилкам подъехал всадник. Это был приехавший точно в назначенное утреннее время посланец Спора, он, как только ступил на землю, вручил путешественнику табличку. «Этот человек проводит тебя в Геркуланум, в дом, специально для тебя приготовленный, где я и встречусь с тобой еще до полудня», — прочел Лацертий.

Кроме найма мулов, лошадей и повозок, Спор сдавал дома, на месяц или год, поставлял тем, кто в этом нуждался, садовников, обстановку, флейтисток и мужественных или женственных мальчиков. Он мог также предоставить в распоряжение своих клиентов ловких водопроводчиков, чинивших трубы, поваров, способных приготовить пышное пиршество или интимный ужин, украшенный блюдами, возбуждавшими чувственность, и даже кровельщиков, чтобы быстро переложить черепичную крышу. Он разбогател во время восстановления города после землетрясения благодаря тем средствам, которые предоставил ему Лацертий. Никто не знал, что он был его агентом в Помпеях.

Носилки снова тронулись в путь, мальчик по-прежнему спал. Кортеж въехал в Геркуланум и, пробравшись по лабиринту узких улочек, попал в сад в центре города, окруженный высокими стенами.

Лацертий прошел со вкусом обставленные комнаты, украшенные букетами в алебастровых вазах. Потом он взял наугад в библиотеке несколько пергаментных свитков и устроился на свежем воздухе, чтобы почитать в тени деревьев. Первый свиток открывался описанием убийства Калигулы. "Когда он проходил подземной галереей, — читал Лацертий, — где дети из благородных фамилий, приехавшие из Азии, готовились к выступлению на сцене, то остановился, чтобы понаблюдать за ними... В то время, когда он с ними говорил, Херей резко ударил его по шее лезвием своего меча, закричав «Давайте!», и Корнелий Сабин, бывший среди заговорщиков, прямым ударом пронзил ему сердце. Свалившись на землю и дергаясь всем телом, он кричал, подавая знак, что еще жив... "

Лацертий перевел взгляд с пергамента на розарии сада. Не было ли знаком то, что первый же попавшийся ему под руку пергамент рассказывал об убийстве императора Рима? А если Домициан в последний момент попросит его занять место среди тех, кто должен будет сразить его брата? Что тогда будет делать он, Лацертий? А если заговор провалится? "Услышав его крики, с палками прибежали носильщики, — прочел он дальше, — а за ними — его германские телохранители. И они убили нескольких заговорщиков и даже нескольких невинных сенаторов... "

Таким образом, заговор удался, но многие из тех, кто нападал, также погибли. От нескольких ударов мечами или кинжалами они потеряли своих рабов, угодья, сельские дома, компаньонов или компаньонок по кровати — все то, что позволяло им наслаждаться жизнью...

Теперь свиток, который он продолжал разворачивать, напомнил, как Гальба предпочел сам предоставить свое горло убийцам, как Вителлия волокли крюком к Тибру, чтобы сбросить туда, как отравленный Клавдий умирал в ужасных мучениях...

— Рим! — пробормотал Лацертий. — Неужели все, кому ты даешь титул цезаря, должны так заканчивать свою жизнь?

Пока он раздумывал, раздались шаги, обернувшись, он увидел, как к нему подходит улыбающийся Спор.

Подошедший был высоким красивым тридцатилетним мужчиной, с тонкими чертами лица, который совершал все, даже преступления, с необычайной грациозностью. Палфурний по сравнению с ним был просто персонажем комедии: смешной коротышка с бородавкой и животом. Спору же преступное начало лишь придало особое очарование порочности.

— Ave, Лацертий!

— Сядь около меня, прелестный юноша! — тепло сказал римлянин; вид этого элегантного человека со спокойными движениями внушал доверие. — Говори! Как дела?

— Нам подменили Палфурния, — любезным тоном сказал Спор. — Я послал ему молодого человека и молодую девушку, то есть тот подарок, которым он, как ты знаешь, так любит лакомиться, только на этот раз подарок был отравлен; я думал, что им нетрудно будет пройти сквозь все заслоны крепости, где он замуровал себя. Молодой человек, настоящий атлет, нес на теле тот предмет, который должен был всадить в спину хозяина дома, и это кроме того обычного оружия, которое он должен был бы воткнуть в привычное место. После чего ему нужно было убежать через террасу. Но обмануть стражников Палфурния оказалось невозможно. Они раздели молодого человека догола и нашли то, что он прятал.

— А если он заговорил? — разволновался Лацертий.

— Человек, уговоривший его оказать нам эту услугу за восемьдесят тысяч сестерциев, был не из наших краев и покинул город, как только сделка была совершена.

— Прости меня за то, что я засомневался в твоей осторожности, — улыбнулся Лацертий. Он подумал немного, прежде чем навести преданного ему человека на еще одну идею. — А как идут дела у Эфестиоса? — спросил он через некоторое время.

— У Эфестиоса? Ты имеешь в виду его гладиаторов? Дела очень плохи, ведь мы все для этого сделали, что смогли...

— Не смог бы ты позвать его сюда? Скажи ему, что некто хочет помочь деньгами его семье[101].

— Ты это говоришь серьезно?

— Я всегда говорю серьезно.

— Я могу прямо сейчас послать за ним. Он будет очень удивлен, когда увидит того, кто протягивает ему руку помощи...

Спор пошел отдать приказание, а римлянин на время вернулся к пергаментам, но потом, решив, что сейчас не следует думать об убийствах, которые залили кровью всю историю империи, начиная с Брута и Цезаря, отодвинул свитки.

* * *

Раб вел через сад шестидесятилетнего человека, шагавшего за ним немного сгорбившись, как будто на него давила грусть, читавшаяся на его лице. Школа гладиаторов ланисты[102] Эфестиоса, располагавшаяся в Геркулануме, долгое время соперничала со школой Палфурния в Помпеях. И после долгих лет борьбы она проиграла это сражение; было известно, что школа стоит на пороге краха.

Спор был прав: лицо Эфестиоса сразу выразило недоверие, как только он разглядел, кто сидел на скамейке в саду.

— Великие боги! — воскликнул он. — Что на этот раз от меня хочет мой недруг Лацертий? Неужели в этом цветущем месте я угодил еще в одну ловушку, после того как попался во все предыдущие?

— Сядь, Эфестиос! — бросил, смеясь, римлянин. — Гебе нечего опасаться меня...

— Вот так новость! — язвительно произнес тот в ответ.

— Как твои дела, Эфестиос?

— Избавь себя от моего возмущения, которое вызывают у меня твои слова, иначе я отвечу тебе, и ты знаешь, какой я дам ответ.

— Но все-таки? У тебя есть долги?

— Их немало.

— А есть чем заплатить?

— О, Везувий с дымящейся головой, возвышающийся над этим городом, — вскричал разорившийся, — скажи мне, что это не сон и что действительно присутствующий здесь мой мучитель недавно послал за мной одного из своих рабов! Что ты еще придумал, Лацертий, раз делаешь такое предложение?

— Я придумал извести твоего недруга Палфурния, — неожиданно сказал римлянин.

— Ох, ох! — запричитал Эфестиос, который уже слышал о том, что его противник внезапно закрылся в своем доме со своими людьми. — Значит, времена переменились... Но что ты подразумеваешь под словом «извести»? Это слово может означать многое. Если ты хочешь нанести ущерб его делам, как ты поступил со мной, то у меня на это нет больше средств...

— Не заставляй меня объяснять тебе точнее. Каким инструментом ты орудуешь в совершенстве? Мечом, ведь так?

— Так ты хочешь, чтобы я покончил с ним с помощью меча?

— Многими мечами.

— То есть? Я не прошу тебя быть точным, но выражайся хотя бы яснее...

— Палфурний больше не выходит из дому. Он окружен своими людьми, которые уже давно ненавидят твоих учеников. Разве несколько лет назад не началась между ними та знаменитая драка, закончившаяся несколькими трупами? И если твои гладиаторы, после того как какой-нибудь инцидент публично столкнет их с чужаками, захватят часть жилища противника, никто не будет особенно удивлен. Произойдет жестокая схватка, во время которой Палфурний может быть ранен. Во время этого ожесточенного поединка между людьми, привыкшими идти до конца, Палфурний поймет, что рана была роковой.

— Это точно, — согласился Эфестиос, который уже обрел свое хладнокровие. — Риск действительно очень велик.

— Случайная кончина Палфурния поможет твоим делам, — заметил Лацертий. — Тебе предоставляется случай взять верх и даже устроиться в Помпеях. Здесь найдется больше людей, чем в Риме, которые смогут тебе помочь...

— Ты все объяснил и точно, и ясно, — произнес удовлетворенный собеседник. — Твой посланец сказал мне, что кто-то заинтересован в моих делах и хочет помочь мне деньгами. Я не ошарашен, но все-таки удивлен, что этот «кто-то» — Лацертий...

— Так вот, ты видишь, Эфестиос, что бывают несчастные и благоприятные дни! Ветер меняется. А чтобы быть точным до конца, не назовешь ли ты мне цифру твоих долгов?

— Я боюсь, что долг приближается уже к полутора миллионам.

— Я готов внести эту сумму. К тому же мы перекупим дело Палфурния у наследников.

Впервые за весь разговор печальное лицо Эфестиоса повеселело.

— Лучше иметь тебя другом, чем врагом, — произнес он.

— Думаешь?

* * *

Когда Эфестиос ушел, снова показался Спор.

— Садись рядом со мной, — сказал римлянин. — Мы еще не закончили. Я приехал не только из-за Палфурния, есть еще одно дело. Тебе ведь известно, что галл Сулла, наследник Менезия, сейчас находится на серных рудниках.

— Да, я знаю.

— У тебя есть там кто-нибудь, кто мог бы оказать тебе услугу?

— Я на самом деле знаю одного человека, который оказывает услуги. Не из-за дружеского расположения ко мне, но за деньги.

— Узнай у него, сколько он попросит за то, чтобы Сулла, уже обессилевший от многих ран, полученных в цирке, не смог долго работать на руднике. Ну, скажем, не больше месяца. С ним может произойти несчастный случай. Ведь там, наверху, используют повозки. Одна из них могла бы сбить его с ног и проехать по нему... Если сумма, которую запросят, будет умеренной, то заплати половину вперед, а остаток — как только все будет сделано...

— Договорились. Я отправлю кого-нибудь на рудники в ближайшие дни. Когда ты выезжаешь в Рим?

— Завтра утром. Отныне не надо далеко удаляться от города...

— Вот как! — произнес Спор.

— Теперь это вопрос дней. Говорят о двух неделях...

— Действительно, ждать недолго, — заметил Спор. — Тем не менее раз ты должен провести ночь в этом доме, то не прислать ли тебе нескольких молодых девушек?

— Я как раз хотел попросить тебя об этом, мой дорогой Спор, — сказал он, дотронувшись до руки своего компаньона.

Глава 38

Торговля серой

Недалеко от Геркуланума, там, где рядом с дорогой располагался общественный фонтан и сдавались в аренду склады, Котий решил остановить свое войско и разузнать о серных рудниках.

Две крестьянские повозки, на дне которых были спрятаны как луки и стрелы Тоджа и персидских лучников, прошедших на ферме серьезную подготовку и в совершенстве владевших грозным оружием, так и мечи и копья ветеранов, остановились перед одним из складских помещений. Старуха проделала весь путь не сходя со своего осла — это было сильное животное, выведенное галлами, которое стоило дороже хорошей лошади. Она была одета как почтенная пожилая женщина, а не как рабыня; Хэдунна, в добротном платье для путешествий, ехала на муле, золотое кольцо на ее щиколотке говорило о том, что она очень молодая и изысканная служанка своего хозяина, любителя обладательниц молодой кожи.

Котий дошел до Геркуланума пешком и, переходя из одной таверны в другую, спрашивал, где могло располагаться товарищество ветеранов. В каждом городе империи имелось товарищество бывших легионеров, размещавшееся в самом городе или его окрестностях. Ему объяснили, где находилась эта организация. Завязав беседу с двоими пожилыми людьми, которые по возрасту могли бы руководить секретариатом местного товарищества, Котий рассказал, что намеревается основать в этом городе какое-нибудь дело, а потом заговорил о серном руднике. Он якобы собирался заняться торговлей серой и поэтому интересовался, продавали ли рудники то, что добывали, и нет ли уже в Геркулануме кого-то, кто подумал об этой торговле раньше его, Котия, и каково, наконец, положение с серой на рынке на сегодняшний день?

Один из заслуженных ветеранов, центурион в прошлом, оценил решимость, исходившую от Котия, и назвал ему имя человека, про которого раньше было слышно, что он занимался этой торговлей и имел собственное судно, доставлявшее серу повсюду. В конце концов этот человек свернул дела, так как стал стар да и доходы уменьшились, насколько это известно центуриону. Имя человека, о котором шла речь, было Мессий Балбус, и центурион не слышал о том, чтобы тот умер. Его склад был расположен в порту, и, может быть, он там до сих пор и находится, так как аренда очень дорога и владельцы стараются сохранить их до последнего. Котию оставалось только пойти туда, что он и сделал, поблагодарив бывшего центуриона и второго воина, ни разу не раскрывшего рта и погруженного в счета товарищества, которое собиралось давать ежегодный праздник со сбором средств в помощь нуждавшимся семьям бывших легионеров.

В порту ему действительно указали на дом, где по-прежнему жил торговец Балбус, правда немного сокративший расходы и уже оставивший торговлю. Тот любезно принял ветерана. «Нет, — сказал он, — никто не заменил меня ни в Геркулануме, ни в Помпеях. Мой сын не захотел унаследовать мое дело, он уехал в Африку, чтобы жить там с женщиной, в которую влюбился. Да, конечно, торговля серой не очень выгодна, но можно продержаться, если вывозить ее далеко, есть такие места в Средиземноморье, где это редкий товар. Но нельзя забывать и о пиратах, с которыми приходится считаться». У него на складе оставались еще сотни мешков, которые он был готов уступить по сходной цене, так как не собирался больше заниматься этой торговлей. У него оставалось также три ломовые драги, идеально приспособленные для подъема к вершине Везувия и оснащенные прекрасной тормозной системой. И ведь правда, груженые повозки должны спускаться вниз по крутой дороге, и нельзя было использовать первый попавшийся транспорт. В конце он посоветовал Котию подняться сначала наверх, к чиновникам, следившим за работой рудника и занимавшимся продажей серы, и посмотреть, можно ли будет договориться с этими проходимцами, переведенными сюда из своих мест за всякие неблаговидные дела. К тому же Котию полезно будет заручиться поддержкой некоего Литиаса, который открыл перед входом в рудник харчевню с меблированными комнатами и был в хороших отношениях с вооруженной охраной. Даже если этот Литиас мимоходом попросит за свои услуги денег, то лучше их заплатить. Котий предложил добряку Балбусу задаток за мешки и драги. Он хотел придать себе вес, изображая человека, собирающегося открыть собственное серное дело. Как раз для этого они везли среди своих вещей большое количество золота. Но Балбус очень любезно ответил ему, что они все обсудят тогда, когда он вернется с горы и примет окончательное решение. Простившись с бывшим торговцем, Котий вернулся к своему отдыхавшему отряду и объявил, что завтра утром, перед рассветом, они отправятся на Везувий. До сих пор все складывалось удачно. Но когда надо будет с оружием, ночью, внезапно проникнуть в служебные помещения рудника, Котию, персам и бывшим легионерам смогут помочь только боги! В этот момент все простое закончится.

* * *

Когда они находились в нескольких километрах от цели, Котий разделил свой отряд на две части. Он не хотел показывать обитателям поселка, какие силы находятся в его распоряжении. Ветераны ушли дальше по горной дороге с заданием найти место для лагеря и ждать там развития событий. Каждый день они должны были посылать разведчика к содержателю харчевни Литиасу или к нему, Котию, который поселится у того вместе со старухой, Хэдунной и остальными: кто-то, якобы за покупками, будет приходить в поселок, получая приказы и узнавая о ситуации.

Оставшаяся часть отряда подъехала к неприглядного вида харчевне и лавкам, которые и ожидал встретить Котий в подобном месте; они располагались прямо напротив больших въездных ворот военного лагеря. Предположив, что здание побогаче на вид принадлежит Литиасу, Котий подошел к дому и спросил у двенадцатилетнего раба, одетого в потрепанную несвежую блузу, на месте ли содержатель харчевни. Раб неторопливо пошел к полуразвалившимся служебным помещениям, находившимся позади харчевни, и вскоре из одного из сараев появился Литиас.

Он посмотрел на Котия с преувеличенным вниманием человека, привыкшего к разного рода деликатным делам, при которых надо было уметь с первого взгляда определять, с кем имеешь дело.

— Ave! — сказал Котий. — Не можешь ли ты мне и моим людям сдать на несколько дней комнаты?

— Конечно могу, — ответил он, переводя взгляд со сморщенной старухи, которая тем не менее была хорошо одета и увешана драгоценностями, добытыми Котием, на красивую брюнетку Хэдунну с золотым браслетом на щиколотке, указывавшим на то, что она находилась ближе к спальне, чем к кухне.

Он осмотрел также персов Тоджа, которые стояли рядом со своими повозками, стараясь придать благодушный вид своим от природы свирепым лицам.

— Мы приехали, чтобы закупить серу. Мои рабы — с Востока, где я долгое время занимался торговлей.

— Я вижу, — ответил тот. — Вам дадут на чем вы сможете спать наверху. — Он имел в виду второй этаж над харчевней, где, как казалось, под самой черепичной крышей располагались каморки. — Я предполагаю, что ты хочешь получить отдельную комнату для себя и твоей спутницы?

— Она не моя спутница. Посели ее с бабушкой.

Литиас удовольствовался этим объяснением, хотя, как понял Котий, полностью оно его не удовлетворило.

— И много серы ты хочешь закупить? — спросил содержатель харчевни, провожая Котия в конюшни, чтобы тот увидел, где будут стоять его мулы.

— Достаточно. Я думаю заняться торговлей серой и продавать ее за границу. Так что я регулярно буду сюда приезжать со своими людьми.

— Неплохо будет сделать запасы, — предположил Литиас. — Я думаю, что цена на серу поднимется. А во всей Южной Италии только один этот рудник. В Африке их нет. Пойдем выпьем чего-нибудь, — добавил он, когда они возвращались к харчевне, — я приглашаю, ведь ты гость.

Он провел ветерана под навес, устроенный с задней стороны харчевни, где сейчас была тень и откуда открывался вид на залив и зеленые окрестности Геркуланума и Помпеи. Они были одни, и Котий не сомневался, что его собеседник хочет воспользоваться этим, чтобы выведать побольше о том, чем именно собирается заниматься его новый клиент на склонах Везувия.

Мальчик-раб тотчас, не дожидаясь приказания, принес вина и два оловянных кубка, наполнил их и ушел. Котий выпил глоток, вытер рот тыльной стороной кисти и начал разговор с обычных расспросов.

— И как идут дела на этом руднике? — спросил он.

— Для тех, кто под палящим солнцем отбивает серу киркой, дела идут не очень хорошо, — ухмыльнулся Литиас.

— Так это тяжелая работа? — спросил Котий.

— Еще какая. Человек может там проработать самое большее пять лет. Но еще до этого все теряют зрение...

— И никогда никто не убегал?

— Это невозможно. За ними слишком хорошо следят, они закованы в цепи и все такое.

— То есть человек, попавший туда, никогда больше не выходит, — заключил Котий.

— В принципе нет, — сказал Литиас и налил еще вина в уже почти пустые кубки.

Он сказал «в принципе». Котий еще раньше объяснил, что молодая рабыня — не его спутница. Разговор становился двусмысленным.

— Почему ты сказал «в принципе»? — спросил бывший легионер. — Разве есть и такие, что выходят?

— Бывают помилованные, но такое случается не часто. Большинство тех, кто там работает, просто отбросы общества, судьба которых никого не заботит.

Котий выпил большой глоток, чтобы продолжить разговор.

— А как ты считаешь, если заниматься делом одного из тех, кто там содержится, то можно его вызволить?

— Это надо выяснять в Риме, — ответил Литиас. — Если Тит Цезарь кем-нибудь заинтересуется, — смеясь, добавил он, — то уверен, что он сможет его вызволить...

Котий почувствовал, что тот не хочет говорить большего и что он зашел слишком далеко. Тут же сообразив, как использовать в своих целях то, что сообщил ему о Хэдунне, он начал разрабатывать эту идею.

— Внизу мне сказали, что можно кое-что передать осужденным. Еду или письма...

— Если тебе сказали, то, наверное, это вполне возможно...

Ответ сопровождался понимающей улыбкой.

— А ты можешь в этом помочь?

— Так тебе еще сказали, что можно обратиться ко мне, так?

— На самом деле мне сказали, что ты знаком с чиновниками рудника и другими...

— Я здесь уже семь лет, — серьезно ответил содержатель харчевни. — И мне было бы несладко, если бы я их не знал. Они приходят ко мне и помогают моей торговле. Им почти так же тяжело, как и осужденным, и у них маленькое жалованье. И я не стыжусь, когда могу оказать кому-то услугу. К тому же если речь идет о незапрещенных вещах... — Он громко засмеялся. — Или не слишком запрещенных! — Литиас дружелюбно посмотрел на сидевшего напротив человека, чтобы приободрить того. — То, что ты хочешь у меня попросить, как-то связано с красивой девушкой, приехавшей на муле? — И он подался вперед на табурете, показывая свое расположение.

— Это так, — согласился Котий. — Я тебе сейчас все объясню. Когда мои близкие узнали, что я отправляюсь на эти рудники, чтобы закупить серу, ко мне пришла одна богатая матрона. Она мне сказала, что ее сын находится там в заключении, что он влюблен в свою рабыню и что она заплатит мне максимальную цену, если я передам ему еду и, особенно, если смогу провести к нему девушку, чтобы он переспал с ней. Ей сказали, что такое возможно и что весь вопрос только в деньгах. А эта благородная женщина сейчас хлопочет в Риме о его освобождении.

И Котий замолчал, ожидая ответа.

— Такое возможно, — степенно ответил Литиас. Он уже вошел в курс дела и говорил таким тоном, каким обычно обсуждают деловые вопросы. — Это случается не часто, это точно, но для этого существует одна уловка.

— Какая же?

— Когда стороны приходят к соглашению, то девушку проводят в лагерь и закрывают в комнате, для этого и предназначенной, потом идут за пленником, освобождают ноги от цепей и оставляют с ней на час. Только, — добавил он, — поскольку надо уговорить нескольких начальников, то это делается не даром...

— Так сколько?

— Надо рассчитывать на пять тысяч сестерциев.

— Действительно, — согласился Котий. — Двадцать тысяч ассов, чтобы сделать то, что стоит восемь ассов в любом борделе, правда не даром. Так вот, эта добрая женщина доверилась мне, и я пустился в путь со всем необходимым. Она сама вдова, ее муж был очень богат, и у нее единственный сын.

— Тебе решать. И еще ты должен сказать мне его имя.

— Его зовут Сулла.

Было маловероятным, что содержатель харчевни, прилепившейся к склону Везувия, слышал что-нибудь о деле с завещанием Менезия.

— Хорошо, — сказал Литиас. — Я узнаю все завтра. А что он сделал, этот Сулла, что его отправили сюда?

— Да это история с наследством, которое он якобы незаконно присвоил. Вдова, конечно, не устает повторять, что он не виновен.

— Ну конечно, — улыбнулся Литиас. — Мы все не виновны. Пока ждешь, глотни еще. А тебя как зовут?

— Котий.

— Вот и ладно, за тебя, Котий! — жизнерадостно пожелал Литиас.

Он выпил, показывая пример ветерану.

— Я уверен, что у нас будут и другие совместные дела, — добавил он, поставив кубок на стол.

Глава 39

Страсть Хэдунны

Литиас, Котий и Хэдунна, смешавшись с двадцатью другими просителями, ждали того утреннего часа, когда открывались ворота рудника, пропуская тех, кто пришел просить администрацию заплатить за поставки или подать прошения о продаже им серы, как это собирался сделать Котий. Под этим предлогом он хотел ознакомиться с лагерем и посмотреть, как охраняются ворота и все остальное, чтобы предвидеть все трудности, которые могут подстерегать их, если они станут освобождать Суллу или помогать ему при побеге.

Наконец механический скрип возвестил о том, что ворота сейчас будут открыты. Когда обе створки развели, то сначала из лагеря по деревянному мосту, перекинутому через ров, выехало несколько повозок военного типа. И только потом Котий и остальные прошли за ограду.

Литиас указал ветерану здание конторы, куда подавались прошения. Сам он вместе с Хэдунной направился к другому строению, там молодой девушке пришлось остаться за дверью, а содержатель харчевни вошел внутрь. Человек в военной форме, очень смуглый, с неприятным лицом, вышел на крыльцо вслед за Литиасом, когда тот закончил дела, и с иронией и похотью оглядел молодую рабыню. Он хотел посмотреть, как сложена та девушка, которую привезли к Сулле, и явственно представил себе, что бы он с ней сделал, если бы она была в его власти. Хэдунна поняла его намерения и отвела глаза. Литиас подошел к ней, военный остался стоять там, где стоял, а содержатель харчевни повел ее через лагерь.

Хэдунне стало страшно: она была в руках ловкого посредника, привыкшего к самым грязным сделкам, вокруг ходило много стражников-каторжников, для которых появление женщины было редкостью, поэтому они бросали на молодую рабыню такие же взгляды, что и военный, которому заплатили деньги за то, чтобы Сулла смог переспать с ней.

Литиас ввел ее в какую-то полуразвалившуюся постройку, было такое впечатление, что она просто заброшена и там никого нет. Он провел ее по длинному коридору, куда выходили одинаковые двери. Открыв одну из них, он показал Хэдунне комнату, в которой стояла одна грубая кровать и табурет. Литиас сказал девушке, чтобы она подождала здесь, пока к ней не приведут Суллу, и тогда они смогут провести час вместе. Затем он вышел и закрыл за собой дверь.

Хэдунна увидела в углу, до этого скрытом распахнутой дверью, глиняный кувшин с деревянной крышкой, на которой стояла медная миска. Вода, по крайней мере, была. Она внимательно рассмотрела грязную подстилку и вынула из корзинки принесенную с собой вышитую простынь, которая была почти такого же размера, что и кровать. Хэдунна специально взяла белье, чтобы сделать ложе, на котором она будет отдаваться своему хозяину, более чистым и опрятным.

Через десять минут в коридоре послышались шаги, и, прислушавшись в напряженном ожидании, Хэдунна сразу поняла, что человек был один, а Суллу должны были сопровождать стражники.

Ее охватил страх. Шаги прекратились, за дверью кто-то остановился, потом дверь открылась. Она не зря боялась: на пороге стоял и смотрел на нее теми же порочными глазами тот самый темноволосый военный, которому заплатили, чтобы она смогла встретиться с Суллой. Хэдунна поняла, что попала в западню. Она отступила к стене, чтобы быть как можно дальше от кровати...

Поллион, улыбаясь, закрыл дверь.

— Ну что ты, моя малышка, не нужно меня бояться...

Он подошел к ней.

— Ты ведь ждешь Суллу, верно? Ничего не бойся. Он придет, если ты сделаешь то, что я попрошу. И напротив, если ты не послушаешься, то уйдешь не повидавшись с ним... Ты хорошо поняла?

Он стоял совсем рядом, и девушка чувствовала исходивший от него запах. Он положил обе руки на ее груди и начал их ласкать. Его отвратительное лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от ее, и она закрыла глаза, чтобы не видеть его мужского вожделеющего взгляда. Ей хотелось плюнуть ему в лицо, укусить его, закричать, броситься к двери, попытаться убежать, но у него было больше сил, и потом, это была цена, которую она должна была уплатить за то, чтобы увидеть Суллу и сказать ему, что Тодж, Котий и остальные здесь, что они пытаются вытащить его с каторги, а еще она подумала о том, что встреча с ней должна добавить мужества ее хозяину, ведь он сможет снова ее увидеть, коснуться, взять, как он сделал в тот вечер, когда привез ее на лошади к себе на ферму, и она решила не сопротивляться.

Мужчина приник к ее рту, стал искать своим языком ее язык, прижался к ней своим животом. Тут она почувствовала его возбудившийся член. Одной рукой он стал искать у нее под платьем то, что ему было нужно, и она ощутила, как его пальцы раздвигают ее половые губы. Она знала, что он сделает ей больно, так как она провела с Суллой всего лишь одну ночь и с того момента, как хозяин лишил ее девственности, прошел почти год. К тому же то отвращение, которое она испытывала, мешало ей принять мужчину.

Его дыхание сделалось более прерывистым. Он возбудился от желания, испытываемого к девушке, которой едва было пятнадцать лет. Он толкнул ее к кровати, и она не оказала никакого сопротивления. Тогда он вытащил свой член и задрал тунику до подмышек; затем заставил ее лечь.

Какое-то время он наслаждался видом половых органов этой очень молоденькой девушки с разведенными ногами, а потом вошел в нее; она должна была сжать зубы, чтобы не застонать, так как он просто раздирал ее. Когда он вошел полностью, то начал свои движения, хрюкая от удовольствия. Затем он заставил ее повернуться, чтобы, держась обеими руками за ее бедра, взять ее сзади. Когда он вынул свой член и увидел, что он весь в крови, то подумал, что эта свинья Сулла даже не смог до конца лишить свою рабыню невинности перед тем, как его арестовали, а эта идиотка, видно, была серьезной девушкой, она, скорее всего, осталась ему верна вместо того, чтобы воспользоваться отсутствием хозяина и как следует погулять с другими рабами, которые только об этом и мечтали.

В тот момент, когда он с силой прижал свой лобок и яички к ягодицам малышки, у него наступил оргазм. Он издал вопль и рухнул на нее, счастливый тем, что отомстил этому мерзавцу Сулле, попользовавшись его красоткой, любимой рабыней, которая принадлежала только ему; Поллион, получив удовольствие, стал думать о будущей мести Сулле, как он это делал каждый день с тех пор, как галл оказался в его власти. Когда уже ослепший Сулла будет вместе с привязанным к нему ослом крутить жернова, он подойдет к нему, чтобы дать пинка по заднице, и скажет, что он каждый раз имел его малышку прежде его.

Так как девушка лежала неподвижно, то он перевернул ее, чтобы посмотреть, какое у нее теперь стало лицо, когда она получила свое. Она закрыла рукой глаза, чтобы не видеть его. Смеясь, он сказал ей, что надеется, что она будет приходить часто, что в следующий раз ей уже не будет больно и она тоже сможет получить удовольствие.

— Тебе повезло, — добавил он, — ты будешь спать сразу с двоими мужчинами, и, пока ты будешь здесь оставаться, скучать тебе не придется.

Потом он поправил одежду и вышел из комнаты.

Какое-то время Хэдунна лежала на кровати. Она чувствовала, как между бедрами застывает сперма и кровь, по ее лицу текли слезы. Потом она подумала, что с минуты на минуту могут привести Суллу, и ей стало стыдно за свою слабость. Она быстро встала и пошла к кувшину с водой. Она наполнила водой медную миску и стала тщательно мыться, стараясь пальцами выковырять все отравленное семя, которое оставил у нее в животе насильник. Она умыла лицо, чтобы убрать следы мук. Нельзя было, чтобы Сулла узнал, что она плакала, да и об остальном тоже. Она подумала, что кровь, которая снова потечет, когда Сулла овладеет ею, можно будет выдать за обычные месячные. У нее в корзинке лежал небольшой кусок ткани, который можно было использовать или как носовой платок, или как полотенце. Его-то она и положила между ногами, чтобы все выглядело так, как это бывает у женщин в подобных случаях.

Она перестелила постель, взяла в корзинке расческу, заколки для волос и зеркало из полированной меди, поправила прическу, изо всех сил стараясь сдержать все еще набегавшие на глаза слезы. Потом снова услышала в коридоре шаги, но на этот раз людей было много, она поняла это по голосам солдат, сопровождавших к ней Суллу и отпускавших шуточки по поводу того, чем он займется, когда останется в комнате с малышкой один. Солдаты зацокали языками, как только открыли дверь, выражая свое восхищение при виде молодой, красиво причесанной девушки, сидевшей на кровати. Один из них, хлопнув Суллу по спине, втолкнул его внутрь. Перед тем как войти в помещение, с него сняли цепи, зная, что приговоренный охотно идет в комнату любви. К тому же они получали за это свою долю и смотрели за тем, чтобы клиент был доволен.

* * *

Сулла подождал, пока дверь за ним не закрылась. Хэдунна смотрела на него с грустной улыбкой, о значении которой галл не догадывался. Столько событий произошло с тех пор, как он оставил эту девочку, которую знал всего несколько часов, и ее появление в мире рудокопов после того, что случилось в Риме, на арене и в сполетарии, было такой неожиданностью, что он с трудом верил в реальность происходящего.

Он посмотрел на золотой браслет с его выгравированным именем, который она носила на щиколотке и который говорил, как посоветовал ему продавец перед его путешествием по Роне, о том, что он ее любит... Этот браслет был доказательством того, что когда-то у него была ферма в Галлии, где он, несомненно, скучал, потому что был счастлив. Он подошел к этой молодой, принадлежавшей ему девушке. Она тоже подошла к нему и положила голову на грудь своего господина, чтобы он не увидел, как по ее лицу катятся слезы.

Глава 40

Бумеранг возвращается к спору

Удары в дверь разбудили Гонория. Наис лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо. Капельки пота на лбу молодой девушки и жара, стоявшая в каюте, говорили о том, что день был уже в самом разгаре. Накануне вечером Гонорий принес из магазина Виниция Голкония, самого лучшего вина, какое только было в Помпеях: на его производстве зиждилось богатство семьи Голкониев — самых известных в Кампании виноградарей. Выпитое вино в сочетании с последовавшими удовольствиями и погрузили хозяина и его рабыню в глубокий сон.

Тем не менее стук в дверь не прекращался. Гонорий отодвинул от себя спящую девушку, чтобы встать. Но она, не открывая глаз, прижалась к нему. Он понял, что завоевал ее своим добрым отношением и оргазмами, которые дарил с тех пор, как взял к себе. Теперь уже решительно освобождаясь от нее, он подумал о том, что будет лишен денежной помощи, средств к существованию и стола, всего того, что предоставляла ему Омитилла, если только вернется в Рим с этой семнадцатилетней рабыней. Теперь она повернулась к нему спиной, демонстрируя безупречную спину и красивые белые ягодицы, которые он мысленно сравнил с бесформенным телом содержательницы комнат, перерезанным красными рубцами. Он подсчитал, что если он перепродаст эту девушку, как только приедет в Рим, то легко получит две-три тысячи сестерциев; вставая с кровати, он спросил, в чем дело. Голос отвечавшего за охрану и доступ на галеру объяснил из-за двери, что к нему пришел посланец и ждет его наверху.

Молодой человек повязал полотенце вокруг талии, открыл дверь и поднялся на мостик, где увидел одного из гладиаторов Палфурния. Тот объявил ему, что получил приказ, который должен исполнить под страхом самых ужасных наказаний: использовав все возможные уговоры, привести знаменитейшего Гонория, сына Кэдо, прямо в дом своего хозяина.

Гонорий спустился, чтобы одеться подобающим образом. Скоро он был уже во дворце Палфурния, куда на этот раз был допущен безо всякого досмотра.

Хозяин дома был на своей террасе один, он лежал на кушетке, любуясь Везувием, из которого в спокойную синеву неба столбом поднимался черный дым. Увидев Гонория, он встал и пошел ему навстречу, широко распахнув руки.

— Друг! — вскричал он, сжимая его в своих объятиях. — Ты не только воплощаешь собой добродетель юриста времен Республики, но еще и обладаешь ловкостью при распутывании интриг, в чем тебе нет равных во всей Италии! Ты сделаешь в Риме головокружительную карьеру, если только Лацертий не прервет ее ударом кинжала... — Он потянулся к веревочке, которая висела на шее, и вытащил из-под туники привязанную к ней табличку, в которой Гонорий узнал свое послание, отправленное три дня назад. — Я храню ее на себе! Это мой талисман! Да, это Спор... Как ты это обнаружил?

— Я искал, — сказал Гонорий.

— Этого не всегда достаточно!

— Девушка, которую ты мне отдал, помогла мне.

— Она ничего не знала. Какая-то дуреха!

— Она видела лошадь, которую нанимали и которая помогла установить связь между Спором и тем юношей, который спрятан у тебя в подвале.

— Его там больше нет, — объявил Палфурний.

— А где же он?

— Он сел в барку, которая перевозит через знаменитую своими темными водами реку, в ту самую, в которую хотел посадить меня...

— Еще одно убийство! — воскликнул адвокат.

— Речь, конечно, идет об этом! — ответил хозяин дома. — Да ты и не знаешь, какого зайца вспугнул, написав это имя на своей табличке!

— То есть?

— Прежде всего я должен сказать, что заяц у меня в руках. — Палфурний направил свой указательный палец вниз. — В подвале, — уточнил он.

— Да что ты говоришь? — закричал Гонорий. — Ты выкрал Спора?

— И без всякого сопротивления. Он уверен, что никто не знает о его секретной связи с Лацертием, поэтому не предпринимает мер предосторожности. А так как он тоже любит удовольствия, то часто ночью отправляется в один отдаленный от городских кварталов дом, где актеры, молодые юноши и девушки, показывают очаровательные спектакли и к тому же приглашают зрителей присоединиться к ним, поднявшись на сцену. Его схватили, когда он однажды лунной ночью возвращался оттуда... Да пойдем же сядем.

Прервав свой рассказ, он повел посетителя к кушетке, с которой недавно поднялся. На нее он водрузился сам, к вулкану спиной, а молодому адвокату указал на стоявшее напротив кресло с сиденьем из слоновой кости.

— А какого высокого мнения люди бывают о своей внешности, — продолжал он. — Спор — высокий и красивый человек, с ухоженными руками, которого любят и юноши, и девушки, брюнет, несколько серебряных прядей в волосах лишь придают ему привлекательности. Для него нет ничего главнее его внешности, поэтому нам не пришлось даже к нему прикасаться, он сам нам все открыл. Должен сказать, что все происходило в подвале, где перед ним висело тело молодого человека, которого ты там видел. Душа была уже не с ним, она уплыла в барке, о которой я тебе говорил, но подвешенное к потолку тело давало пищу для размышлений. Теперь хорошенько слушай, Гонорий! — продолжал он, взяв посетителя за руку. — Твоя мудрость будет подвергнута испытанию, которого еще никогда не проходила... Так как Спор сказал мне, что ровно через пять дней интриги, которые Лацертий плел по велению Домициана, приведут к гибели Тита и его брат будет возведен на трон вместо него. "Следовательно, мой дорогой Палфурний, — добавил он, — ты в любом случае умрешь... " — «Не боишься ли ты, — тут же возразил ему я, — что я срочно поеду в Рим, чтобы предупредить Цезаря и сорвать тем самым ваши приготовления?» И знаешь, что он мне ответил?

— Да, — сказал Гонорий. — Он тебе ответил, что даже если ты живым доберешься до Рима и Тита, то последний не поверит ни одному слову твоего подлого доноса, который ты положишь к его ногам.

Лицо Палфурния выражало теперь уныние.

— Так ты рассуждаешь как он?

— А что может быть другое? Титу ты будешь отвратителен, так как явишься обвинять в братоубийственном грехе его брата, который моложе его на десять лет и которого он обожает до такой степени, что не замечает ни одного из его многочисленных недостатков.

Палфурний совсем повесил голову:

— Да, я тоже так подумал, как только пригрозил, что поеду в Рим... Тит, увы, добр! А доброта несовместима с удержанием в руках власти, особенно если речь идет о власти императора. Через пять дней весь Рим назовет Домициана именем Цезаря, и я умру по его приказу, несмотря на то что у меня столько гладиаторов. «Дай мне вернуться домой, — с иронией добавил Спор, — и спи спокойно еще по крайней мере четыре ночи. Никто не будет покушаться на твою жизнь раньше окончания этого срока». — «Так зачем же ты прилагал такие усилия, когда пытался убить меня тем стилетом, спрятанным в анусе?» — спросил я его. «Потому что приказ об этом мне был отдан уже давно, а вот точная дата покушения была еще тогда не установлена», — ответил он. Как ты видишь, у него есть ответ на любой вопрос, а я не могу больше ответить ни на что...

Закончив свой рассказ, Палфурний замолчал, а его собеседник был обескуражен таким неприятным развитием событий. Внезапно издалека послышалось глухое ворчание. По мере того как шум нарастал, все замолкло и в доме, и на улицах, и в садах, нависла странная тишина, умолкли даже птицы: это был страх города перед воспоминанием о гневе чудовища, у подножия которого он жил уже три века и которое разрушило его восемнадцать лет назад, поглотив при этом целые семейства.

Гонорий вопросительно посмотрел на хозяина.

— Вулкан! — бросил тот. — В любую минуту он может нас всех уничтожить... Вулкан в своих глубоких кузницах всегда поддерживает огонь, а мы здесь занимаемся нашими мелкими делишками и крупными удовольствиями...

Шум усилился, и в это время над кратером появилось ослепительное зарево. Палфурний и его гость, поднявшись со своих мест, увидели, как что-то огромное — несомненно, это были раскаленные каменные глыбы — взлетало в воздух. Потом наконец шум, сопровождавший это зарево, достиг их ушей: он поражал своей яростью.

— Что это, Палфурний? И часто так бывает?

— Часто? Да нет... Так было всего лишь раз после случившегося землетрясения. К тому же Плиний[103] не устает повторять, что земля трясется в одном и том же месте только несколько веков спустя. Теперь ты видишь, что за счастье жить в Помпеях надо платить страхом перед Везувием... — И он добавил, обернувшись к молодому адвокату: — Но если он как следует рассердится, то твой друг Сулла погибнет одним из первых, и тебе больше не нужно будет беспокоиться о пересмотре дела...

Гонорий посмотрел на хозяина дома с удивлением:

— Что ты хочешь этим сказать? Почему ты заговорил о Сулле в связи с вулканом?

— Ну а как же, Гонорий, ведь серные рудники находятся прямо на склонах Везувия.

— Я не понимаю, о каких рудниках ты говоришь и что общего они имеют с Суллой, который, к несчастью, умер на арене цирка, растерзанный мерзкими тиграми, расправившимися с этим мужественным человеком...

Лицо Палфурния тоже, в свою очередь, выразило крайнее изумление.

— Что за странные вещи ты говоришь, Гонорий! Ты сам пришел и рассказал мне о том, что попросил о пересмотре дела Суллы, а теперь утверждаешь, что он умер!

— Ну конечно! И в этом нет никакого противоречия. Я прошу о посмертной реабилитации Суллы, чтобы вернуть ему его честное имя, а наследство Менезия — его наследнику...

— Клянусь всеми богами и вулканом, который сейчас стучит по своей наковальне над нашими головами, что я, мой дорогой, не подумал о честном имени, это занятие для других, — пошутил он. — Не привык к такому... Тем не менее довольно забавно то, что, приехав из Рима, ты не знаешь, что Сулла был спасен от смерти в Колизее людьми из сполетария, которые вылечили его, вместо того чтобы прикончить... Затем они его прятали в подземельях амфитеатра, а когда это открылось, он был отправлен на рудники, как поступают с осужденными, которых не съедают дикие звери. По крайней мере, если этого хочет Цезарь. В этом случае он так и распорядился. И уж поверь мне, что наш дорогой Домициан сделал все, чтобы убедить брата принять противоположное решение, но Тит от природы слишком добр, и через несколько дней это будет стоить ему трона и жизни, но тогда он не дал себя уговорить. Так что Сулла был отправлен на эти серные рудники, которые ты видишь вон там, наверху, на склоне вулкана. Как же так случилось, что ты, его адвокат, был не в курсе всего этого?

— Да не мог я этого знать, благодаря твоим бывшим дружкам мне пришлось погостить в лесу у угольщиков, а потом прятаться в деревне у бывшего префекта Лепида, а потом в Риме у содержательницы комнат, откуда я предпочитал не выходить, а потом я инкогнито покинул Город, чтобы приехать сюда. — Гонорий, совершенно потрясенный тем известием, что Сулла избежал смерти, схватил толстяка за обе руки. — Палфурний! Ты не ошибаешься? Ты не шутишь надо мной? Сулла там, наверху? Мне нужно, чтобы ты помог передать ему, что он не должен падать духом, что я виделся с сенатором Руфом, что дело о пересмотре уже начато и что я вырву его из объятий рока! Он должен жить. Нужно, чтобы он, работая на руднике, дожил до того дня, когда я смогу произнести защитительную речь перед сенатом!

Палфурний пожал плечами:

— Правда состоит в том, что, несмотря на все, что случилось, я стал твоим другом и что тебе не придется просить меня о помощи. Но сенат очень рискует никогда не услышать твоей речи, так как одним из первых указов Домициана, как только он придет к власти, будет приказ о смерти твоего клиента, где бы он ни находился. И тебя тоже погубят, если ты не исчезнешь из Помпеи так же, как исчез из Рима... — Вулкан притих, и Палфурний снова сел на кушетку. — Я считаю, что нам, тебе и мне, больше ничего не остается делать, как только, воспользовавшись несколькими оставшимися часами или днями, самым тайным образом зафрахтовать галеру. Я погружу на нее все самое дорогое, и мы уплывем на самую дальнюю оконечность империи, к персам, скифам или другим варварам, где Домициан нас, возможно, оставит в покое. Мы займемся торговлей и будем скучать среди людей, которые не говорят ни по-латыни, ни по-гречески... Нам останутся только удовольствия, получаемые за столом или в кровати. Я буду пронзать персиянку, в то время как перс будет пронзать меня, и это будет лучше, чем быть пронзенным кинжалом человека Лацертия. Ты так не думаешь?

— Палфурний, — воскликнул молодой адвокат, никак не отреагировав на игру слов хозяина дома, — я не уеду, пока не увижу Суллу! Нужно вытащить его с этого рудника, пока не прошли пять дней. Ты знаешь все, что здесь происходит, у тебя везде связи. Есть ли наверху кто-то, кому можно дать золота, чтобы заплатить им за побег Суллы?

— Ты прав, — с иронией согласился он. — Твое предположение о том, что в Помпеях существует коррупция и что я с этим тесно связан, справедливо... Есть некий Поллион, бывший офицер-легионер, испорченный до мозга костей. Ты можешь с ним встретиться, сказав, что пришел от меня. Если он будет в хорошем расположении духа, то заставит тебя дорого заплатить за организацию какой-нибудь постановки, по окончании которой Сулла сможет убежать и раствориться среди окружающей природы...

— Палфурний! — снова воскликнул молодой адвокат. — Несколько дней назад ты любезно осведомился у меня, не нужно ли мне золото... Дашь ли ты его мне, чтобы выкупить у этого Поллиона свободу Суллы?

Человек с бородавкой улыбнулся:

— Ведь правда же, что я должен искоренить то зло, которое причинил своими подложными табличками?

— Я не говорил этого, но раз ты сам понимаешь...

На этот раз Палфурний расхохотался:

— Я — на скользком склоне. И рискую, становясь честным, потерять все те деньги, что добыл, пока был мерзавцем. — Он пожал руку молодому адвокату. — Конечно, — сказал он, — я дам тебе все, что нужно. Но помни, Гонорий! Через четыре дня, и не позже, галера должна покинуть ночью порт, и ждать тебя она не будет...

* * *

Выйдя от Палфурния, Гонорий торопился вверх по улице Стабий, направляясь к конторе Спора «Любой наем и аренда», чтобы взять там мула, который довез бы его по крутой дороге, вившейся по склону Везувия, до рудника, как вдруг вспомнил о существовании рабыни Наис. В еще большей спешке он повернул к порту. Гонорий обнаружил молодую девушку на кровати в каюте, она штопала одежду и показала своему хозяину лежавшие рядом три монеты по два асса.

— Моряки дали мне починить одежду. Я спросила с них шесть ассов. Я могу купить еду и, таким образом, ничего тебе не буду стоить ни сегодня, ни завтра.

— Это очень благородно с твоей стороны, — сказал он, — но ты не должна работать на других.

— Ты хочешь, чтобы я целый день ничего не делала? Каюту убрать недолго, и у тебя всего две туники...

— Ну ладно, — отрезал он, — я очень тороплюсь. Я должен сейчас же отправиться по важному делу... Вот гораздо большая сумма на твои нужды, которую я даю на время моего отсутствия.

И он положил рядом с шестью ассами три серебряных динария. Тут она посмотрела на него, и он увидел в ее глазах беспокойство, которое сменило ее обычную невозмутимость.

— Ты уезжаешь надолго?

— Нет. На два, самое большее три дня. Я еду на Везувий, на серные рудники, но прошу тебя, никому не говори, что я туда отправился. И не выходи из каюты до моего возвращения, слышишь? Будь здесь, что бы ни случилось. Когда я вернусь, я немедленно покину Помпеи, и если я не найду тебя в каюте, то уеду один...

Она помолчала, соображая, что могла означать для нее эта внезапная новость. А потом сказала:

— А если эти типы с галеры попытаются переспать со мной, когда узнают, что я осталась одна? Что ты думаешь об этом?

— Нет! Они этого не сделают. Они знают, что ты — моя рабыня, а я — адвокат наследника Менезия...

Она пожала плечами:

— Когда наступит ночь и они будут возбуждены, они наплюют и на рабыню, и на наследника Менезия...

— Тогда, — бросил выведенный из себя Гонорий, — они должны знать, что это запрещено законом и что я могу после возвращения привлечь их к суду!

— Да, — спокойно сказала она. — Они получат розги, но перед этим каждый успеет воткнуть свою лозу туда, куда вставляешь ее ты. — Она снова взялась за иголку, поправляя вставленную в ушко нитку. — Если тебе все равно, то очень хорошо, — спокойно продолжала она. — Мне нужно было это знать, а тебя я предупредила...

— Я не говорил, что мне это все равно! — воскликнул Гонорий. — Но я никак не могу взять тебя с собой. У меня там трудное дело, и будет лучше, если ты останешься здесь...

— Я знаю, что должна подчиняться твоим решениям, — сказала она, разглядывая свое рукоделие, — но если это фокус, чтобы исчезнуть и освободиться от меня, то это просто неумно, потому что сейчас на рынке я буду стоить больше двух тысяч сестерциев, и если ты меня бросишь, то потеряешь эту сумму...

Гонорий сел на кровать рядом с ней, в изнеможении качая головой.

— Великие боги! Я хорошо знаю, что ты стоишь больше двух тысяч сестерциев, но ты невыносима! Никто и никогда не видел такой рассудительной рабыни, как ты! Ты усложняешь самые простые вещи. Мне нужно там, наверху, уладить одно дело, и я попросил тебя подождать меня здесь три дня, вот и все! Проговорили ни о чем целый час!

— Это правда или ты нашел свободную женщину, с которой теперь будешь спать? Если это так, то ты не должен ничего от меня скрывать. Я предпочитаю знать правду, и мне нечего возразить на это. Я знаю, что я — твоя рабыня и должна только повиноваться... Хотя никакого подписанного акта о продаже не существует, — с горечью заметила она.

— Как ты можешь рассуждать об акте о продаже, если ничего не понимаешь в юриспруденции! — взорвался молодой адвокат. — Акт о продаже не всегда необходим для подтверждения отношений между хозяином и рабом! Он может быть заменен заявлением, сделанным в присутствии нотариуса или муниципального чиновника, облеченного властью, по месту проживания, если хозяин и раб подтверждают существующие между ними отношения и если при этом присутствуют четыре свидетеля, являющиеся жителями города и свидетельствующие о том, что эти отношения имеют общественную значимость! Это закон Тертуллиана, который действует вот уже шестьдесят лет!

— Я ничего не понимаю в праве, — сказала она, — но я знаю другое...

Говоря это, она быстро подсела к нему и, обхватив за шею, крепко поцеловала в губы. Гонорий пытался отодвинуться, говоря, что очень спешит и что она ведет себя несдержанно, но она пропустила свой язык у него между губами, а рукой стала искать под туникой член своего хозяина, который оказался почти готовым к трудам.

— А, — торжествовала она, — вот видишь!

Она опрокинула его на спину, одновременно приподнимая его тунику, а так как она была довольно сильной и мускулистой после всех тех работ, которые выполняла с детства, то он не смог помешать ей тут же сесть на него верхом. Она направила его член, который не выпускала из руки и который от этого стал совершенно твердым, в свое влагалище и окончательно оседлала хозяина. Тут они оба начали постанывать, забыв обо всем, что не касалось их удовольствия.

На ватных ногах, ослабевших от пережитого под тяжестью тела Наис мощного оргазма, Гонорий покинул порт и пошел по запруженным улицам города. Скоро он уже вошел во двор заведения Спора, пересек этот двор и, войдя в отдел конторы, занимавшейся сдачей внаем лошадей и повозок, о чем говорила вывеска, спросил на несколько дней мула. Пока служащий просматривал список всех имевшихся в наличии свободных лошадей, Гонорий искал глазами в зале, заполненном доброй дюжиной писцов, сидевших за конторками с папирусами и табличками, того, кто помог ему три дня назад и был так любезен.

В этот момент тот самый юноша поднял на него глаза и улыбнулся так же, как и в первую встречу. А когда клиент, оставив обычный залог в четыреста сестерциев, вышел из конторы вслед за рабом, провожавшим его к мулу под номером XIV, то увидел, что юноша тоже поднялся из-за конторки. Пока раб-конюх чистил животное, чтобы сдать его заказчику в лучшем виде, в соответствии с правилами такого серьезного заведения, как контора Спора «Любой наем и аренда», юноша подошел к Гонорию, стоявшему перед конюшней.

— Ave! — сказал он, краснея.

— Ave! Как твои дела?

— Благодарю вас. У меня все хорошо, а было бы еще лучше, если бы вы сдержали свое обещание и подошли, как мы договаривались, к выходу из конторы...

И он попытался улыбнуться своей грустной улыбкой, которая, как он знал, очаровывала людей.

— Прости меня, — сказал Гонорий. — Я часто думал о тебе, но мне нужно было уладить сложные дела, и различные обстоятельства помешали узнать то удовольствие, которое, несомненно, ожидало нас.

— На сколько дней вы берете этого мула?

— Я сказал, что на пять, но надеюсь вернуться раньше. И на этот раз, обещаю тебе...

Тот покачал головой:

— Пусть боги и сам Эрос сделают так, чтобы это было правдой и чтобы я смог провести вместе с вами вечер того дня, когда вы вернетесь вместе с этим животным...

Гонорий осторожно взял его за руку, смотря в это время в направлении конторы.

— Не навлечешь ли ты на себя гнев за то, что отсутствуешь на месте и кто-то другой должен делать за тебя записи?

— Да нет. Мы здесь пользуемся относительной свободой, и к тому же Спора нет на месте.

— Так он не всегда бывает в конторе? — продолжал расспрашивать молодой адвокат, пока конюх выводил из конюшни мула с цифрой «XIV» на пластинке и который действительно был в прекрасном состоянии.

— Очень часто, — сказал юноша.

— А на этот раз его уже давно нет?

— Никто его не видел уже три дня. Но такое бывает. Как он находит новую подружку по вкусу, то некоторое время не показывается.

— А дела от этого не страдают?

— Нет. Его вольноотпущенник Флор ведет их лучше, чем хозяин.

— А его жена? — развеселился Гонорий. — Она должна устраивать ему сцены...

— Да что вы! — ответил юноша, пожимая плечами. — Она любит девушек и обрыскивает все рынки, где торгуют рабами, чтобы купить малышек и потом всему обучить. Таким образом, они хорошо ладят друг с другом. Их брак — это денежное дело, которое устроили две их семьи.

Гонорий поблагодарил раба, державшего мула, и дал ему монету в один сестерций, взяв у него из рук повод.

— Я уверен, — сказал он, собираясь сесть на мула верхом, — что Спор заинтересовался таким красивым лицом, как твое, когда ты поступил сюда...

Юноша понимающе улыбнулся:

— Я должен сказать, что такое действительно случается с новенькими, но потом он уже больше не обращает на них внимания.

Гонорий сидел уже в седле.

— Он любит только что-то новое, ведь так?

— Именно так, — ответил эфеб.

— А ты тоже такой? — спросил Гонорий, наклонившись к нему.

— Нет! — протестующе ответил тот. — Совсем не такой!

— Но у тебя же есть друг, который с тобой живет, а ты хочешь увидеться со мной?

— Мой друг уехал. Он поехал жить с одним ретиарием в Геркуланум, тот просто животное, покрытое рыжей шерстью; однажды он привел его к нам переночевать, так от него пахло чесноком и всю ночь он шумно пускал газы. Я люблю мужественных мужчин. Но у того все было преувеличено. Поэтому-то я теперь совсем один, и я был бы счастлив, если бы вы поселились у меня... Это небольшое жилище, но у меня есть лоджия, которая выходит в сад, и вечером на ней очень хорошо.

— Я благодарю тебя... Я подумаю над твоим предложением, но сначала нам надо понять, сможем ли мы поладить друг с другом.

— Я уверен, что сможем! — с необычайной живостью воскликнул молодой писец, имевший такое нежное сердце, а Гонорий уже натянул поводья и ударил коленями мула, чтобы тот тронулся с места. — И я уверяю вас, что, когда мы останемся наедине, я сделаю для вас все, что вы ни попросите, чтобы доставить вам удовольствие!

Выезжая на улицу, молодой адвокат обернулся, чтобы еще раз посмотреть на завоеванного им юношу, который все еще стоял около конюшни и с грустной улыбкой смотрел ему вслед. В этот момент Везувий вновь начал сердиться, как несколько часов назад, когда Палфурний и его гость разговаривали на террасе, одновременно и любуясь грандиозным зрелищем, и ужасаясь силе слепой стихии. Встревоженные этим угрожающим ворчанием, все окружавшие Гонория в смятении замерли, глядя на величественный силуэт, возвышавшийся над городом.

Но Гонорий твердо решил во что бы то ни стало помочь Сулле, поэтому он не стал раздумывать о нешуточной опасности, грозившей ему на склонах дымящегося гиганта, готового вот-вот разгневаться.

Глава 41

Везувий захватывает власть

Августовское солнце уже многие часы нещадно накаляло ступеньки, высеченные в слепящей глаза серной породе, проклятых миром рудокопов, изнывающих в адском пекле, бессмысленно нагроможденные бараки, жалкие лавки и две харчевни, отупевших от жары рабов, которые разливали теплую воду из цистерн по кувшинам, облепленных мухами мулов, привязанных к своим колышкам. Наконец наступила ночь, со стороны морского берега и с залива подул бриз, скоро должна была взойти луна, цвет которой помогал забыть все зло и все несправедливости еще одного каторжного дня.

Котий снова сидел с держателем харчевни Литиасом под навесом, где тот любил поговорить о делах. Они то разглядывали темную массу лагерных ворот прямо напротив, то смотрели отсюда, сверху, вдаль — на море, на поверхности которого играли лунные блики, и на берег, где на темной прибрежной полосе угадывались огни Помпеи и Геркуланума.

Литиас, отложивший две тысячи сестерциев за посредничество в том деле, когда заключенному Сулле было позволено переспать со своей молоденькой рабыней, знал, что у Котия есть и другие идеи в голове, да и Котий понимал, что Литиас обо всем догадывался. Разговор, который они сейчас начнут, будет решающим, и Литиас мысленно подсчитывал возможные барыши. Главной мечтой держателя харчевни был большой дом с садом в окрестностях Геркуланума, который он хотел построить между морем и дорогой, ведущей в Неаполис[104]. Как только он вытянет из лагеря и рудников все возможные деньги, то уедет из этого безнадежного места, куда приехал семь лет назад, имея всего три тысячи сестерциев и двух нескладных рабов, купленных по дешевке, спустится вниз и станет там жить.

— Литиас, — начал Котий, — я благодарю тебя за то, что ты сделал для этой вдовы, которая так беспокоится за своего сына. Несчастная истратила много денег в надежде добиться смягчения его участи, и, поскольку она хочет, чтобы он дожил до того дня, когда ее хлопоты увенчаются успехом, нельзя ли сделать так, чтобы он работал не на самом руднике, а просто в лагере? Как ты думаешь? Я видел, что заключенные используются и на менее тяжелых работах.

— Я могу попытаться что-нибудь сделать, — сказал владелец харчевни. — Но тебе, видимо, ясно, что это, как и все остальное, потребует денег...

— Там есть, например, склад, где хранят мешки с серой, он находится совсем рядом с въездными воротами. Если ты сможешь добиться того, чтобы его перевели туда, то это было бы самое лучшее.

— Конечно же! — иронично поддержал Литиас. — Так ты сможешь с ним перекинуться несколькими словами, когда будешь приезжать с повозками за серой...

Котий посмотрел на своего собеседника.

— Разговаривать с ним? — деланно удивился он. — Что касается меня, то мне почти нечего ему сказать, кроме того, что ему уже сказала малышка, которая ходила на свидание. Чтобы он не отчаивался и что его делом занимаются.

Литиас сделал глоток вина.

— А мне, напротив, показалось, что тебе есть что ему сказать... — заметил он.

— А что бы сказал ему ты, если бы был на моем месте?

— Ну, если бы я действительно беспокоился о нем, то понимал бы, что усилия, предпринимаемые в Риме, могут быть напрасными, что администрация лагеря себе на уме, а суд часто несправедлив, поэтому я бы, например, сказал ему, что в следующий раз, когда приеду за серой, спрячу его между мешками и таким образом, на повозке, провезу через ворота... Вот такую вещь ты смог бы ему сообщить, — закончил с улыбкой Литиас.

Котий дал понять, что он очень доволен советом.

— Смотри-ка, Литиас, я и не подумал об этом. А ведь это идея, над которой надо поразмыслить...

— Я могу подать тебе и другие идеи! Разве я не живу здесь уже долгие годы? У меня было время подумать надо всем этим. Ты смог бы еще ему сказать, что твои люди, разбив лагерь в часе ходьбы отсюда, ждут его, чтобы увезти подальше от лагеря, так как за ночь можно пересечь горный массив и попасть на дорогу, ведущую на Пулланиум[105].

— Так ты, — оборвал его встревоженный Котий, — заметил, что у меня есть люди в горах?

— Ну конечно же. Я люблю знать все, что происходит вокруг меня...

— Ты кому-нибудь говорил об этом?

— Я? — оскорбился держатель харчевни. — Ты — мой клиент. Осмелюсь даже сказать, что ты мой гость. Я не хочу вмешиваться в твои дела, рассказывая о них направо и налево! — И он продолжал: — Вернемся к тому, о чем я говорил: попав на дорогу, ведущую на Пулланиум, можно быстро достичь порта, расположенного недалеко от Фунди[106], там стоит много рыбацких барок, некоторые из них выходят в открытое море. И если заранее договориться с рыбаком, то можно будет все провернуть очень быстро и вскоре покинуть пределы Италии.

Котий покачал головой:

— Не знаешь ли ты кого-нибудь из этих рыбаков?

— Мне случалось ходить в море с одним из них, и мы сохранили добрые отношения. Это заботливый семьянин, а рыбный промысел не очень прибыльное дело...

— Ты поистине находчивый человек, — признал ветеран. — Твои предложения разрешили все одолевавшие меня вопросы.

— Правда? — улыбнулся содержатель харчевни. — Пожалуйста, давай закончим это вино! А разговор был очень интересным.

— Конечно, — сказал Котий, протягивая кубок к кувшину с вином. — Но теперь надо поговорить о деньгах... Я предполагаю, что все это обойдется в очень крупную сумму, которую придется поделить между многими людьми, для того чтобы за убежавшим не была сразу же снаряжена погоня. Эта вдова весьма состоятельна, однако...

— Это будет стоить двести тысяч, — без лишних слов бросил держатель харчевни.

Он подумал, что Поллион потребует сто тысяч, а сто тысяч он возьмет себе. Он перестал верить в эту историю со вдовой, как только понял, что у его клиента есть в окрестностях люди и что за Котием и интересующим его человеком стоит какое-то крупное дело.

— В подобной операции, — спросил ветеран, — ты рассчитываешь на помощь того же человека, который провел в лагерь малышку?

Литиас утвердительно качнул головой:

— Нужно будет выплатить ему аванс в сто тысяч, чтобы он вытащил твоего галла с работ на серных разработках, а вторые сто тысяч — когда тот минует ворота и выйдет на свободу.

— Это подходяще, — сказал Котий. — Но не может ли так случиться, что после первой полученной суммы он не сдержит своего слова?

— Он всегда выполнял обещанное. Он в лагере уже восемь лет, а я здесь семь, и все, что мы вместе делали, проходило хорошо. Он в этом заинтересован. Понимаешь?

— В общем-то так. Случается ли ему выходить за территорию лагеря?

— Конечно случается, — сказал Литиас. — Когда ему здесь все осточертевает, то он спускается в лупанарии Помпеи или Геркуланума. А почему ты спрашиваешь?

— Просто чтобы ты знал, что если он не сдержит своего слова, то, в следующий раз покинув лагерь, чтобы спуститься вниз, он уже не вернется наверх и никогда не сможет больше веселиться ни в Помпеях, ни в других местах.

Содержатель харчевни громко рассмеялся:

— Твои парни, которые недалеко отсюда собирают валежник, займутся им?

— Нет, — сказал Котий. — Не они. А скорее те, которые живут в твоих комнатах вместе со мной и занимаются мулами и повозками. Сулла сам взял их в плен во время одного жестокого сражения на Востоке и, вместо того чтобы перерезать глотки, сохранил им жизнь. А их предводителю дал волю. Поэтому они убьют любого, кто причинит их хозяину боль или изменит данному слову...

Ветеран произнес последние слова глядя прямо в глаза Литиасу.

— Не смотри так на меня! — воскликнул тот. — Я все понимаю с полуслова, а ты назвал вещи своими именами...

— Я говорил с тобой откровенно, Литиас, но мне не хотелось бы, чтобы твой друг из лагеря был посвящен во все детали нашего разговора. Не стоит зря беспокоить его. И добавлю, что если все пройдет хорошо и сын вдовы живым и невредимым сядет на корабль в том порту, как мы говорили, то на следующий же день человек принесет тебе от меня еще двадцать тысяч сестерциев...

Литиас с удовлетворением улыбнулся.

— Ты умеешь вести дела, — похвалил он собеседника.

— У нас только одна жизнь, — просто ответил Котий. — И у галла Суллы тоже одна, и он не должен кончить ее на этом руднике. Вот у тебя трое детей, им надо обеспечить будущее, и, прежде всего, они не должны лишиться своего отца.

— А как же ты? — спросил Литиас, сделав вид, что не заметил угрозы.

— А я, по правде сказать, скучал с тех пор, как оставил военную службу. Мне нужно было заняться делом...

Когда Литиас приготовился хлопнуть в ладоши, чтобы принесли еще вина и какой-нибудь еды, послышался глухой шум; он опустил руки и прислушался. Котий подумал, что это раскаты далекой грозы. Но он видел, что небо, усеянное звездами, было абсолютно безоблачным. Когда Литиас все-таки хлопнул в ладоши, призывая раба, шум возобновился, он становился громче и уже больше не прекращался.

Они оба замолчали, ожидая немедленного светопреставления. Вместо этого загромыхало еще сильнее. Котий встал из-за стола и вышел наружу посмотреть на морской горизонт, но там ничего не происходило. Повернувшись к вулкану, он и подошедший к нему Литиас увидели, как из кратера начал валить черный дым. Потом это гигантское облако сажи, которое быстро поднималось вверх, расчерчивая небо крупными завитками и скрывая звезды, озарилось снизу желтым пламенем.

— Смотри-ка, — пошутил Литиас, — твоя торговля не будет испытывать недостатка в сырье! Можно подумать, что Вулкан приготовил тебе крупную партию серы в своих печах...

И действительно, они почувствовали вонь серных выделений. Раб, принесший кувшин, наполненный вином из амфор, которые хранились в винном погребе, тоже замер и с раскрытым ртом смотрел на кратер вулкана. Потом Котий, Литиас и раб почувствовали, как от глухих подземных ударов задрожала почва у них под ногами. Во чреве земли кипела ярость Вулкана...

— И часто такое бывает? — спросил ветеран.

— Последний раз четыре года назад. В течение двух дней и ночей стоял грохот, воздух был отравлен зловонием. Из предосторожности я отправил мою жену и дочек вниз, и мы принесли в жертву грохочущему Юпитеру бычка, за которого я заплатил почти две тысячи сестерциев. Какие только жертвы ни приносились в Помпеях и Геркулануме! Цена на животных резко поднялась и держалась несколько месяцев, а сколько скота было продано за те четыре дня, что Везувий без конца пукал...

* * *

Котий поднялся по грубой лестнице к комнаткам под крышей, он хотел лечь спать, хотя и понимал, что состоявшийся разговор долго не даст ему уснуть. Близок час, когда он найдет способ и сможет помочь Сулле убежать! Он проходил мимо двери, сколоченной из плохо пригнанных досок, за которой поселились старуха и Хэдунна. Эта дверь была приоткрыта, и он толкнул ее. Несмотря на раздававшийся из вулкана время от времени грохот и желтые блики пламени кратера, отражавшиеся на деревянных перегородках комнаты, молодая девушка спала крепко, как ребенок, спрятав голову между руками. Старуха сидела перед окном, уставившись на кратер. Она повернула голову, чтобы спросить того, кто вошел.

— Ты собираешься спать, солдат? А он проснулся! Ты можешь точить свои мечи и позвать тех, кто прячется в горах. Все произойдет завтра...

Ветеран уже научился доверять словам предсказательницы. И если он был здесь, то только благодаря ей.

— А что случится завтра? — спросил он.

— Пойдет огонь из живота земли! Не забудь, что у тебя с ним встреча.

— Послушай, старуха, — нетерпеливо заговорил он. — Я занимаюсь делом твоего хозяина. Через несколько дней...

— Кто тебе сказал, что терпеливые боги дадут тебе еще несколько дней? — отрезала она. — Собирай своих людей без промедления, и будьте готовы.

— Готовы к чему?

— Будьте готовы пролить кровь! Разве ты не солдат? Ты прольешь кровь, а вулкан свой огонь. Огонь и кровь хороши вместе...

Котий замер в проеме двери. Старуха, говоря с ним, не отрывала взгляда от Везувия, обернулась к нему и сказала странным и ласковым голосом:

— Подчинись ночному светилу, которое никогда меня не обманывало...

Собираясь уйти, Котий еще раз посмотрел на спящую Хэдунну.

— Она спит потому, что еще ребенок, — продолжала старуха. — А я не сплю, так как дожидаюсь барки, которая скоро должна появиться... Поэтому исполни мою последнюю волю.

Котий закрыл дверь. Старуха поняла, что какое-то время он постоял на площадке, как бы сомневаясь, а потом услышала, как он стал спускаться по лестнице, сразу заскрипевшей под его тяжестью. Он послушался ее, решив, что раз Литиас все равно знает о существовании подчиненных ему людей, то теперь у него нет причин их скрывать и можно разместить их рядом с лагерем.

* * *

Котий долго не мог заснуть, не из-за грохота, раздававшегося время от времени, к которому он уже привык, а из-за того, что он обдумывал все детали побега Суллы. Когда он наконец задремал, то увидел сон, в котором снова был легионером. Хотя он никогда не служил в Иудее, где Тит во времена своего консульства прославился ловкостью и смелостью под стенами мощно укрепленного и защищенного Иерусалима, завоеванного им после длительной осады, но сейчас Котий руководил людьми, тащившими лестницы, чтобы взять приступом городские стены.

Со стен градом сыпались снаряды, выпущенные из катапульт, которыми были хорошо оснащены защитники этого еврейского города. Камни разного размера, пущенные из этих орудий, и горшки с зажженной смолой валились на легионеров, крушили и поджигали деревянные покрытия казарм, где прятались воины перед штурмом. Эти снаряды настигали и со всей силой обрушивались на передовые отряды идущих на приступ.

Котий отдавал команды, не забывая притом следить за траекторией самых тяжелых метательных снарядов, вылетавших из-за крепостной стены, и вдруг он увидел, как прямо на укрепление, из которого он руководил своими людьми, несется огромный снаряд. Со страшным грохотом он упал на крышу командного пункта, посыпалась черепица, обвалились балки. От грома Котий внезапно проснулся. Он сел на кровати, обливаясь потом после кошмарного сна, и был тут же осыпан пылью: балки, висевшие в нескольких сантиметрах от его головы, и валявшиеся вокруг осколки черепицы смешали его сон с явью. На животе он прополз по разбитой кровати, подскочил к окну и увидел ужасающую картину. Дымящиеся камни и горящие угли под непрекращающийся треск сотнями падали на рудник и харчевню. Вулкан выплеснул свою ярость, о которой предупреждал своим рычанием несколькими часами раньше.

На земляной площадке перед въездными воротами лагеря валялись распухшие и окровавленные трупы двух рабов Литиаса, погибших под градом раскаленных камней. Запах серы, выходящий из внутренностей земли, ударил Котию в нос: смрад Везувия заставил ветерана вернуться к двери и выйти в коридор. Хэдунна и старуха тоже вышли из своей комнатушки. Он подтолкнул их к лестнице, крикнув, чтобы они спрятались в погребе харчевни, в котором Литиас хранил свое вино и кое-какие припасы и который был достаточно просторным, наполовину уходил в землю и был прикрыт каменной плитой. Внизу он натолкнулся на хозяина харчевни, вместе со своими рабами запрягавшего и навьючивавшего мулов, на которых должны были уехать его жена и дети, увозя с собой самые ценные для семьи вещи.

Крыша харчевни, давно дымившаяся от попавших на нее горящих камней, удара которых Котий чудом избежал, неожиданно вспыхнула. Загорелся остов здания. На земле там и здесь тлели причудливые головни, упавшие с неба вместе с камнями.

Из-за ограды военного лагеря раздавались крики солдат и вопли осужденных, со свирепым ревом из кратера вылетали камни и падали подобно кометам, только вместо хвоста за ними тянулся дымный след. Рудокопы, связанные цепями по рукам и ногам, были заперты на ночь в бараках, где они были совершенно беспомощны перед огнем вулкана. По дыму, поднимавшемуся в окрашенное зарей небо, было ясно, что многие бараки уже загорелись. Котий подумал о Сулле, представил себе, что он прикован к длинной железной палке, проходящей из одного конца барака в другой, — на эту палку нанизывались кольца цепей осужденных. Он обернулся, чтобы посмотреть, что делают его люди и лучники Тоджа: те пытались пробить отверстие в найденной ими пустой цистерне, зарытой в землю около харчевни, — через эту дыру можно было бы спуститься в убежище и, укрывшись от камней, падавших с неба, через нее же наблюдать за входом на рудник.

Литиас позвал свою жену и дочерей, они выбежали из винного погреба, где прятались до сих пор, и сели на мулов; животные, погоняемые бегущими рядом рабами, затрусили по дороге.

Все люди Котия собрались теперь в цистерне, туда спустился и Литиас; ветеран, высунув голову из отверстия, находившегося на уровне земли, наблюдал за главными воротами. В лагере разыгрывалась драма, о которой можно было только догадываться. Солдаты готовились к бегству, грузя на военные повозки все, что было самого полезного или ценного, и собирались бросить заключенных на произвол судьбы, рядом с изрыгающим пламя вулканом.

Литиас повернулся к Котию.

— Дай мне прямо сейчас сто тысяч сестерциев, — сказал он. — Где эти деньги?

— В винном погребе, — ответил Котий.

Они выбрались наружу и побежали. В погребе два ветерана сторожили мулов и поклажу, тут же сидели Хэдунна и старуха. Котий подошел к большому кожаному мешку, прямо на глазах Литиаса открыл его, и тот увидел много толстых мешочков, явно набитых золотыми и серебряными монетами, — военную добычу тех, кто пришел к Везувию в надежде освободить Суллу.

Котий открыл один из мешочков и вынул маленький полотняный кошелек — в каждом таком кошельке лежало сто тысяч сестерциев.

— Я вижу, что вы приехали не с пустыми руками, — произнес держатель харчевни. — Пойдем со мной.

Теперь они побежали к низким строениям, которые располагались за харчевней и стояли параллельно складу и сараям, крыши их были уже во многих местах разрушены. Литиас ввел туда Котия и открыл нечто похожее на большой сундук. Ветеран увидел, что в нем лежали те форменные туники, которые носили провинившиеся легионеры, бывшие охранниками-каторжниками на руднике, а еще каски, поясные ремни и предписанные уставом портупеи.

— Долгое время я собирал это обмундирование, вещь за вещью, — сказал Литиас. — Я даже хорошенько не знал, для чего я это делаю, но сегодня нам это послужит. Одень своих людей, пока я поговорю с Поллионом.

Котий посмотрел на Литиаса.

— Зачем ты это делаешь? — спросил бывший легионер. — Не лучше ли тебе спуститься вниз вместе с женой и дочерьми? Разве твоя жизнь не стоит больше, чем сто или двести тысяч сестерциев?

Литиас выдержал испытующий взгляд ветерана.

— Я — торговец, — сказал он. — Мы заключили сделку. Литиас всегда выполняет обещанное. В противном случае торговли бы не существовало. Да и вулкан, кажется, решил нам помочь. Не будем упускать случая.

Они бегом бросились вон из кладовой, затем Котий опять спустился в цистерну, а Литиас направился к воротам. В этот миг с другой стороны ограды раздался громкий взрыв. Содержатель харчевни тут же бросился к воротам, чтобы схорониться под черепичным навесом, державшимся на бревнах, и из укрытия посмотрел на кратер. Котий, наблюдавший за всем из цистерны, тоже спрятался. Кратер подплавился с одной стороны, и вдруг между двумя его черными губами потекла огненная масса, озарившая утреннее небо ослепительным красным светом. Это была лава!

Огненная река должна была смыть и лагерь, и рудники...

Узнав Литиаса, люди, охранявшие маленькую зарешеченную дверь, пропустили его за ограду, и он увидел то, что и ожидал увидеть. Вся охрана укрылась в гротах, за долгие годы вырытых заключенными в горном склоне, содержавшем серную породу. Мулы и лошади были запряжены в нагруженные телеги. Люди перебегали из одного укрытия в другое, все время наблюдая за небом, пытались уберечься от смерти, летевшей с неба им на головы. Из бараков, где были заперты осужденные, доносились крики и звон кандалов, которыми они отчаянно пытались разжалобить извергов, оставлявших их на милость огненной реки. Поллион и другие охранники должны были с минуты на минуту отправляться прочь.

Литиас добежал до длинного здания, где у Поллиона было конторское помещение. Здание уже загорелось с одного конца. Содержатель харчевни пробежал по коридору до двери, за которой он надеялся увидеть Поллиона. Тот в форменной тунике, с мечом на боку и в бронзовой каске, защищавшей его от горячих головней и не очень тяжелых камней, собирал в сумку пергаментные свитки и связки табличек — все это составляло его архив.

— Поллион! — закричал задыхающийся Литиас. — Я хотел прийти к тебе на днях, чтобы предложить тебе одно дело. Но теперь надо действовать быстро, или деньги уплывут у нас из-под носа. Речь идет о галле, ты знаешь его, об этом Сулле, который тогда переспал с девушкой... У меня с собой сто тысяч сестерциев для тебя, если ты сегодня поможешь ему бежать.

— Тому самому? — спросил Поллион, который тряс своей сумкой, чтобы утрамбовать все, что он туда сложил. — Для меня он стоит гораздо дороже ста тысяч сестерциев. Тем не менее можно подумать. Деньги у тебя?

— Вот здесь, — сказал Литиас, вынимая из-под туники привязанный к поясу кошелек Котия. Он положил его на стол, пока Поллион завязывал сумку. — Сейчас придут мои люди, одетые как твои стражники, — продолжал содержатель харчевни. — Ты передашь им осужденного, и они уведут его в кандалах вон из лагеря. Никто ничего не заподозрит посреди такой неразберихи... Это можно сделать за секунду. Сто тысяч, Поллион! Это все-таки сумма!

— А сколько получишь ты? — спросил Поллион, который обошел стол и подошел к Литиасу.

— Я получу двадцать тысяч, как только галл окажется на свободе, — соврал содержатель харчевни.

Поллион открыл кошелек, чтобы удостовериться, что там лежали золотые монеты, потом резко обернулся, вытаскивая меч из ножен, и быстро всадил его, не говоря ни слова, прямо в живот Литиаса, глаза которого округлились от ужаса и боли. Тот ударил его еще раз и с большей силой, а потом, вытаскивая меч, отступил на шаг назад, чтобы его жертва, падая, не испачкала его кровью. Литиас ударился головой о стол и сполз на пол, где начал хрипеть.

Его убийца вышел из комнаты, унося сумку с архивами, которую ему пришлось еще раз развязать, чтобы положить туда кошелек Литиаса.

* * *

Котий из цистерны увидел, как обе створки ворот медленно разошлись и из гротов, высеченных в серных породах, выехали повозки, запряженные мулами и окруженные людьми", кричавшими на животных и гнавшими их к воротам. Под непрекращающимся каменным дождем, который изрыгал Везувий, поток пеших и конных охранников лагеря, телег, мулов, вырвавшись из ворот, мимо харчевни устремился к дороге, спускавшейся к Помпеям и морю.

С вершины вулкана, нависая над убегающими, медленно ползла лавовая река, она надвигалась неумолимо, и не существовало в природе силы, способной остановить ее. Котий решил, что Литиаса больше ждать нельзя. По его знаку ветераны и персы вылезли из цистерны уже в военной форме, превратившей их в солдат-охранников. Они побежали к воротам, навстречу последним конным и пешим, торопящимся покинуть лагерь. Под постоянным градом из камней и горячих головней никто не обратил на них никакого внимания. Они остановились посреди площадки, между гротами, вырытыми в сере и уже свободными от уехавших повозок, и опустевшими зданиями, в которых жили солдаты и офицеры. Из-за изгороди, окружавшей бараки заключенных, вслед отставшим стражникам неслись ругательства и проклятия, но солдаты мчались мимо, догоняя колонну, идущую маршем к Помпеям.

Котий приказал Тоджу и персам быстро отыскать Суллу в бараках среди других заключенных, а сам направился к конторе Поллиона. Он был уверен, что того не было в толпе всадников, вырвавшейся из распахнутых ворот, и, так как Литиас не вернулся, он предположил, что содержатель харчевни и продажный офицер все еще торгуются, решая судьбу Суллы.

Котий вошел в здание, пробежал по коридору, прислушиваясь к голосам. Открыл две двери, обнаружив пустые комнаты. Третья дверь была приоткрыта. Распахнув ее, Котий наткнулся на агонизирующего Литиаса, лежавшего под столом, видимо принадлежавшим Поллиону.

Он наклонился над умирающим.

— Поллион? — спросил он.

Литиас с трудом открыл глаза и постарался утвердительно качнуть головой. Потом он медленно задвигал одной рукой, указывая на пол.

— Он внизу? — спросил Котий.

Содержатель харчевни снова качнул головой, взгляд у него был умоляющий. Котий наклонился над ним, положил руку на плечо несчастного.

— Мы тебя здесь не оставим, — сказал он. — Я прикажу отнести тебя в твой винный погреб, а потом мы возьмем тебя с собой в Помпеи.

Подумав о том, что держатель харчевни никогда не увидит ни своего будущего дома, ни сада, ради которых рисковал жизнью, он вышел из здания и стал обходить его кругом. Между ним и соседним домом он заметил спуск, который вел в подпол, вырывавшийся под каждым сооружением в этой местности, где солнце палило восемь месяцев в году, и хранивший прохладу. В этом углублении Котий и обнаружил Поллиона, стоявшего перед вделанным во внутреннюю стену сундуком. Сундук был открыт, а продажный офицер грузил на запряженного осла его содержимое: кожаные мешки с его личным богатством и все то, что он собрал здесь за несколько лет, как Литиас.

Подошли остальные ветераны и остановились за спиной у Котия, который с высокого порога подвала следил за приготовлениями Поллиона. Этот падший человек из-за шума вулкана ничего не слышал. Но когда он закончил подтягивать подпругу на своем муле, он обернулся. Увидев людей в форменной одежде, он подумал было, что это охранники лагеря, хотя никого из них и не узнавал. Но, поняв, что незнакомцы настроены враждебно, Поллион решил, что они, пользуясь беспорядком и паникой бегства, покушаются на его сокровища. Он потянулся к мечу, готовясь защищаться.

Под несмолкаемый грохот камней, падающих на землю, рев недовольного вулкана и крики осужденных, брошенных на погибель, Котий начал говорить.

— Поллион, — спросил он, — где Сулла?

— Сулла? — переспросил тот, держа меч в руке. — Он связан цепями с другими.

Тут он увидел, как подошли еще какие-то люди и встали за спинами тех, кто за ним уже следил, у каждого из них в руках был лук. А за спинами — колчан со стрелами.

— Он лжет, — сказал Тодж Котию. — Суллы больше нет. Мы напрасно его искали.

И Тодж натянул тетиву.

— Брось свой меч, — приказал он. — Ты в нем больше не нуждаешься...

Он поднял лук, стрела была готова к полету.

— Подчинись, иначе стрела пронзит твой глаз.

Поллион, чувствующий, как его заливает пот, бросил оружие к ногам.

— Встань спиной к стене. Подними руку, прислони ее к этой балке и раскрой ладонь, — продолжал Тодж.

— Что ты собираешься делать? — спросил продажный офицер.

— Собираюсь всадить стрелу в твою руку, чтобы ты не смог выйти из этого подвала. Или в глаз, если ты сразу же не подчинишься приказанию.

Поллион отступил к стене, поднял левую руку и прижал ее тыльной стороной к балке.

По его лицу катился пот.

— Не эту руку, — вмешался Котий. — Другую! Ту, которой ты убил Литиаса...

Поллион вынужден был подчиниться. Послышался свист от летящей стрелы, и она, вибрируя, вонзилась в его ладонь, которую пригвоздила к деревянной балке.

Боль исказила лицо офицера, но он не застонал.

— Теперь скажи нам, где Сулла, — возобновил расспросы Котий. — И поторопись, времени у нас мало.

— Если вы меня убьете, то не узнаете, где тот, кого вы ищете.

— Мы не будем тебя убивать, — сказал ветеран. — Когда мы освободим Суллу, то он придет сюда и сам решит твою судьбу. А если мы его не найдем, то ты останешься здесь с пригвожденными руками и ногами до тех пор, пока тебя не накроет лава.

Поллион, чувствуя поднимающуюся в нем ненависть к Сулле, молчал. Котий спустился к нему, грубо схватил за другое запястье и с силой прижал его к деревянной перегородке. Через секунду вторая стрела Тоджа пригвоздила к балке левую кисть, не задев при этом руки ветерана. На этот раз Поллион застонал.

— Он на серных разработках, — признался он, сломленный болью. — Выньте стрелы... Я попрошу пощады у Суллы.

— Не раньше, чем он окажется здесь, — бросил Тодж и бросился вслед за другими персами, которые уже бежали к серным разработкам.

Глава 42

Лава спускается на Помпеи

Тодж и остальные персы нашли Суллу высоко на горе, на одной из серных ступенек, закованного в цепи, как Прометей: его руки и щиколотки были прикреплены к железным кольцам, вделанным в скальную породу и предназначенным для закрепления блоков, при помощи которых спускались корзины, груженные добытым в руднике минералом. Хотя гриф не рвал ему печень, из-за зловещих отблесков кипящей лавы, которая медленно к нему спускалась, казалось, что он истекает кровью.

Тут земля задрожала под их ногами; персы, сопровождавшие Суллу, и Котий с ветеранами, бежавшие им навстречу, зашатались. Небо совсем потемнело, и атмосфера наполнилась густым пеплом. Казалось, что он хочет заменить собой камни, которые до сих пор падали на головы людей. Эта новая адская манна небесная, выплевываемая Везувием, слоями покрывала землю. Внезапный толчок, более сильный, чем предыдущие, свалил их с ног. Поднявшись, они увидели, что, воспользовавшись открытыми воротами, к ним бегут старуха и Хэдунна. Они покинули винный погреб, боясь, что их там завалит. Смешно выглядела старуха, которая надела на голову котелок, чтобы защититься от камней и пепла, Хэдунна замотала голову толстой тканью. Теперь они все собрались вместе, и уже Сулле надо было решать, что делать.

Спустившись в Помпеи, они конечно же наткнутся на администрацию рудника, так же как и на представителей гражданских и полицейских властей, которые будут заниматься спасательными работами и пытаться навести порядок в хаосе, охватившем город, в чьей памяти еще живо было воспоминание о предыдущей катастрофе. Котий посоветовал Сулле бежать по дороге, о которой говорил Литиас, когда излагал свой план побега; эта дорога шла через горы до порта около Фунди. Один из рабов, прятавшихся в винном подвале, знал ее и мог провести их к рыбаку, услугами которого не раз пользовался содержатель харчевни.

Сулла подумал, что, действительно, они смогли бы доплыть по морю до Африканской провинции, высадиться на пустынном берегу и через внутренние земли дойти до Карфагена. Там он найдет Ашаику и попросит у нее убежища, ведь она просила поехать вместе с ней и предлагала ему в Риме свое гостеприимство.

Мыль об обреченных каторжниках, закованных в цепи и остающихся в бараках, частью уже разрушенных и подожженных падающими камнями и огненными головнями, пронзила Суллу. Он не мог оставить их на неминуемую смерть в кипящей лаве. Снять со всех кандалы было невозможно. Зато можно было сломать длинную палку, на которую надевались кольца от цепей, и сразу освободить всех, тогда заключенные спасутся, пусть и с кандалами на ногах.

Многие из них были осуждены за преступления, тем не менее Сулла знал, что они не были приговорены к смертной казни. Лишать их жизни, оставляя на волю лавы, было несправедливо. Под удушающим и непрекращающимся пепельным дождем галл бросился к каторжникам, чтобы ободрить их. Увидев возникшего перед бараками заключенного, такого же, как и они сами, в такой же грубой одежде, они громко завопили. Но многие, лежавшие посреди пепла, уже молчали: они были мертвы или агонизировали.

Как только ветераны Котия освобождали заключенных, те неуклюже бежали к открытым воротам. Некоторые, желая отделаться от цепей на ногах, разыскивали приспособления, какими стражники снимали с них кандалы. У Суллы мелькнула мысль, что они, плохо зная местность и лишенные самого необходимого, очень скоро получат новые кандалы взамен тех, что снимают сейчас.

Подняв голову, галл старался по движению воздушных масс вокруг вулкана определить, куда будет перемещаться огромное пепельное облако. Ему показалось, что оно двигается к северо-западу, то есть оно должно было накрыть Геркуланум и Неаполис, а Помпеи, возможно, избегут этого. Несмотря на трагическое действо, разыгрывающееся в этом котле страданий и ужаса, Суллой, теперь уже уверенным в том, что боги помогают ему, овладело странное спокойствие. Он улыбнулся Тоджу и Котию, подошедшим к нему, и по их взглядам он понял, что и у них такое же состояние духа. Они испытывали те же чувства, что солдаты на поле боя в миг, когда они видят, как расстраиваются вражеские ряды, в которых начинается паника, и понимают, что после стольких опасностей они могут наконец дотянуться до победы своими окровавленными мечами. Они пришли из Галлии, пересекли всю Италию, еще не зная, что смогут помочь тому, кому подчинялись, — все это они сделали, поверив бредовым словам чокнутой старухи, — и вдруг из Везувия вышел небесный огонь, их всемогущий союзник, который стер всех их врагов с лица земли...

Они вернулись на площадку к воротам. Мимо один за другим бежали заключенные; утопая ногами в густом пепле, они исчезали в странной мгле, заменившей дневной свет.

Старуха, стоя посреди площадки, смотрела на кратер и на ленивый поток лавы, который был уже недалеко от желтых серных ступенек. Она сняла свой котелок, так как камни больше не падали с неба. Сулла, следивший за ней взглядом, спросил себя: а что, если медленное перемещение красноватого потока внезапно ускорится и огонь накроет тех смельчаков, которые не убежали, пока еще было время? Потом Сулла заметил, что старуха была одна.

— Где Хэдунна, старуха? — спросил он.

Она посмотрела на него долгим взглядом:

— Она конечно же пошла по своим делам.

— По каким делам? — спросил Сулла, удивленный тоном и видом своей рабыни-прорицательницы.

— Неужели я все время должна говорить вам то, что вы должны знать? — с иронией спросила она.

Нахмурив брови, Сулла, не понимая, смотрел на нее, но тут подошел Котий — за ним следовали Тодж и его персы — и прервал их разговор.

— Теперь ты должен решить, что делать с Поллионом.

— Да, надо, — сказал галл. — Что вы с ним сделали?

Котий посмотрел в сторону здания, где у врага Суллы была контора и подвал.

— Он пригвожден к стене двумя стрелами Тоджа, заставившими его сказать, где тебя искать.

Галл снова посмотрел на лаву, и они направились к знакомому зданию.

Они увидели, как из подвала, в котором полчаса назад был обнаружен Поллион, грузивший для бегства золото на мула, показался ветеран.

— Он его сторожит, — объяснил Котий, увидев приближающегося человека.

Когда он подошел ближе, Котий обратился к нему.

— Почему ты оставил свой пост? — спросил он.

— Его не нужно больше сторожить, — ответил ветеран тоном, показавшимся странным обоим его собеседникам.

— Ты хочешь сказать, что он умер?

— Совсем нет. Он еще жив.

— Ты можешь мне что-нибудь объяснить? — недовольно спросил Котий.

— Иди и посмотри сам.

И он отошел. Котий и Сулла были в недоумении от его поведения и этого необычного неповиновения, которое он только что продемонстрировал; как только они зашли в здание, чтобы спуститься в подвал, они увидели выползающего оттуда на руках и коленях человека, всего в пепле.

Сулла узнал Поллиона, когда тот подполз ближе. Он полз медленно, каждое его движение сопровождал хрип.

Галл спросил Котия:

— Что с ним?

— Не могу понять! — изумился ветеран.

Поллион узнал Суллу по голосу, так как видеть больше ничего не мог. Он поднял лицо к своему бывшему товарищу по оружию, и галл понял, что у ползущего перед ним человека глаза были выколоты. Вытекавшая из глазных впадин жидкость, смешанная с кровью, прочерчивала бороздки в слое вулканического пепла, осевшего на лице.

— Сулла! Это ты, Сулла?

— Да, это я, — сказал галл, который начал понимать, что происходит.

— Теперь ты отомщен, верно? Оставь мне жизнь. Я умоляю тебя, как умолял в тот первый раз, в VII легионе... Возьми часть золота из моей поклажи, остальное оставь мне, привяжи меня к моему муллу и спусти в Помпеи. Там я найду хирурга.

Сулла, не говоря ни слова, посмотрел на этого жалкого человека, валявшегося в пыли, и тут только заметил, что между ногами у него текла кровь. Туника тоже была запачкана в этом месте.

Он подошел к порогу подвала и тут же увидел, что на полу, около балок, к которым стрелами был пригвожден его враг, валяется окровавленная плоть. Сулла видел такое уже несколько раз во время своей военной жизни, когда попадал на вражескую территорию и его воины-легионеры показывали ему, что враги сделали с их товарищами, попавшими в плен. Пленников оставляли умирать, после того как им отрезали член и яички.

Хэдунна стояла около мула Поллиона, держа в руке кухонный нож, который она унесла из харчевни, спрятав под платьем. Старуха, должно быть, видела его, этот нож, но конечно же ничего не сказала: она знала все. Вот почему Суллу удивил ее тон и вид.

Хэдунна выдержала взгляд своего хозяина, лицо ее было спокойным, хотя и бледным.

Сулла представил себе, что берет под туникой веточку калины и подносит ко рту, но он даже не сделал этого жеста, хорошо зная, что ягод у него нет. Он спустился в подвал и подошел к своей рабыне.

— Что ты теперь собираешься делать с этим ножом? Тебе он больше не нужен, я думаю?

Она ничего не отвечала.

— Ты мне его отдашь, ты не можешь больше им пользоваться. Твоя жизнь тебе не принадлежит, и ты не можешь ею распоряжаться по своему усмотрению. Она принадлежит мне с тех пор, как я перекупил тебя у торговца Мемнона, не забывай об этом. Я заплатил триста сестерциев и не собираюсь зря тратить деньги... И наконец, ты должна мне повиноваться, что бы ни произошло.

Он боялся, что сейчас увидит, как она вонзает нож себе в грудь, а он не успеет перехватить ее руку, потому что увидел в ее взгляде нечто такое, что заставило Суллу испытать волнение. Но она глубоко любила своего хозяина, поэтому протянула ему нож.

— И не забывай о том, что ты мне нужна, — наконец добавил он, мягко завершая приказание.

Все остальные тоже остановились на пороге подвала. Тодж подошел к Котию, пришел и тот ветеран, который оставил свой пост, а теперь вернулся, чтобы посмотреть, чем все закончится.

Сулла повернулся к нему.

— Почему ты допустил такое? — спросил бывший офицер.

— Сначала я хотел ей помешать, но она объяснила мне, почему хочет это сделать. Тогда...

Умудренные опытом солдаты смотрели на эту пятнадцатилетнюю девочку, которая выколола глаза и кастрировала Поллиона, и понимали, почему она это сделала.

Сулла посмотрел на них по очереди, они отводили глаза, но было без слов ясно, что и они поступили бы так же.

Хэдунна, отошедшая от мула, сказала в полной тишине:

— Положите его на мула, как он и просил.

Было удивительным то, что она отдавала приказ в присутствии своего хозяина, но все, что происходило в этом подвале, было таким странным, что никто не придал значения ее необычному поведению, все даже начали испытывать нечто вроде уважения к той, кто таким образом воспользовалась ножом.

Все вышли, а два ветерана подняли Поллиона, чтобы исполнить то, что попросила их сделать молодая девушка.

— Не лучше ли будет, если Тодж всадит тебе в сердце стрелу? — спросил Сулла у своего поверженного врага.

— Я хочу, чтобы он жил, — отрезала Хэдунна, опередив ответные стоны проигравшего все офицера. — Я хочу, чтобы он жил долго, чтобы, как слепец, просил милостыню на улицах, зная, что никогда больше не сможет ничего делать с женщиной.

Хлопья пепла все сыпались, мешая им идти к въездным воротам, и с трудом двигавшемуся вперед мулу, который вез теперь привязанного к его спине Поллиона, приходилось высоко поднимать ноги.

* * *

Литиас умер через несколько минут после того, как его принесли в винный погреб его харчевни, как и обещал Котий; группа людей, возглавляемая Суллой, отправилась в путь без него, оставив его останки приближающейся лаве.

Падало меньше углей, но сверху, как покрывалом, всех идущих обволакивал странный пепел; первым шли Сулла с Котием, потом пять персов, за ними одиннадцать ветеранов, а затем рабы Литиаса, Хэдунна, старуха и, наконец, Поллион, привязанный к мулу, который брел за остальными мулами отряда. Галл время от времени оборачивался, чтобы бросить взгляд то на огромную черную тучу, то на желтую линию, с которой начинались серные разработки, прикидывая, достиг ли поток лавы той скалы, к которой еще час назад он был прикован.

Дорога делала поворот, и когда Сулла посмотрел назад, чтобы удостовериться, что все идут за ним, то заметил, что старухи среди них нет. Он пошел обратно. Она, сильно отстав, сидела на большом камне, лежавшем на обочине дороги, ноги ее тонули в пепле. Он подумал, что она сильно устала. Она решительно отказалась сесть на своего громадного мула и теперь, должно быть, жалеет. Сулла улыбнулся. Из-за своего неуступчивого характера она, конечно, в этом не признается, нужно будет ее уговорить. Он направился к ней и, остановившись рядом, протянул руку.

— Вот видишь, старуха! — ободряюще сказал он. — Ты зря отказалась сесть на своего осла. Пошли, я помогу тебе догнать остальных, и на этот раз ты будешь делать то, что я тебе скажу.

Произнося это, Сулла заметил, что у нее был не очень усталый вид, тогда он начал кое в чем ее подозревать. Она смотрела на лаву.

— Ты же не собираешься дожидаться, пока тебя настигнет лава?

— Собираюсь! Да, мой мальчик, это как раз то, что я и собираюсь сделать.

Сулла нахмурил брови.

— Что ты говоришь? — спросил он, хотя хорошо все расслышал.

Она, как всегда уверенная в себе, посмотрела на него:

— Я говорю, что достаточно прошла в своей жизни и что пришел тот момент, когда мне пора остановиться. Иди с остальными, теперь я спокойна за твою судьбу, малышка с тобой. То, что я хотела завершить, завершено.

— Но послушай, — сказал Сулла, — это неразумно... Мы сядем на корабль, поплывем в Африку, и ты там закончишь свои дни вместе с нами.

Она отрицательно покачала головой:

— Я не поеду в Африку. Все решили боги, а не ты. Или ты думаешь, что если ты офицер, то они тебе подчинятся? Я не говорю тебе, куда ты отправишься, да это и не обязательно: каждой вещи свое время. Но я знаю, куда я хочу пойти: на барку!

— На барку? — переспросил Сулла.

— Не кажется ли тебе, что я прожила достаточно? К тому же в свои последние дни я занималась не тем, чем обычно, когда доила коров и поила молоком маленьких детей... — Она показала на огненный поток. — Посмотри! Река приближается, а на реке — барка, а в ней — Харон, который машет мне рукой. Ты не можешь его видеть, так как его видят только те, кого он зовет подняться в барку...

Сулла стоял рядом с ней, и она взяла его руку и прижалась к ней губами.

— Возвращайся к остальным, мальчик, — сказала она, — тебе жить с малышкой долгие годы, и не беспокойся обо мне. Ты был хорошим хозяином, и этого мне достаточно. Иди и не оборачивайся. Это последняя милость, о которой я тебя прошу.

Так как Сулла не хотел ей подчиняться, то она стала его уговаривать:

— Неужели ты хочешь, чтобы я умерла нищей и дряхлой, ничего не слышащей и только открывающей при виде ложки рот? Ты должен понять, что я хочу воспользоваться огнем, который подходит все ближе...

Сулла подумал, что она права, как был прав и Изгнанник, когда выбрал цикуту и ушел сам. Несмотря на ее просьбу, он еще раз обернулся. Она махнула ему рукой, и он ответил ей таким же жестом. Потом он исчез за поворотом дороги.

Хэдунна ждала его. По ее глазам, наполненным слезами, он понял, что она знала о намерениях старухи и что она, несомненно, уже простилась с ней. Боги послали к ним старуху, а теперь забирали ее, так как она выполнила свою миссию. Девушка сжала руку своего хозяина, и они пошли по дороге рядом.

* * *

Группа людей шла в молчании, прерываемом кашлем то одного, то другого, — все задыхались от пепла. Время от времени им встречались лежащие посреди дороги мулы, земля была усеяна брошенными вещами тех, кто решил сбросить лишний груз с обессилевших лошадей. Сулла шел с Хэдунной позади всех с тех пор, как расстался со старухой. Котий, который до сих пор шел впереди, остановился, пропуская всех вперед, чтобы дождаться Суллы и предупредить, что скоро покажется горная дорога, недалеко от которой стояли лагерем ветераны, когда приехали на рудник; она вела к Пулланиуму, откуда можно было добраться до порта около Фунди.

В этот момент на дороге, по которой спустились сотни человек, бежавших от ярости вулкана, к их глубокому удивлению, они увидели ковылявшего вверх мула, на котором сидел худой человек в военной каске, которая была ему велика и мешала как следует разглядеть его лицо. Животное, разбившее себе ноги, шло спотыкаясь, на крупе у него было множество ран и ожогов от камней. Ясно было, что сидевший на нем всадник уже несколько часов едет под огненным дождем, погоняя своего мула. Сулла, разглядев, что на человеке не военная туника, предположил, что он подобрал каску на дороге и надел на себя, чтобы защитить голову.

При виде спускающейся ему навстречу группы человека охватило крайнее возбуждение. Махая обеими руками, он громко стал выкрикивать имя Суллы.

— Сулла! — вопил он. — Боги вняли моим мольбам!

Его резкие движения и крики сбили с толку мула, который оступился, ноги его подогнулись, и он рухнул вперед, всадник перелетел через его голову. Когда он с криком упал, каска покатилась по земле. Тут Сулла и Котий узнали Гонория.

Молодой адвокат быстро поднялся и подбежал, чтобы обнять галла, своего клиента.

— Я знал, что наши враги будут посрамлены! — вскричал он после сердечных излияний. — О Везувий! — продолжал он, протянув руку в направлении кратера, который был невидим из-за облака пепла. — Спасибо за помощь, которую ты нам оказал. А тебя, могучий Вулкан, я благодарю за огонь твоей подземной кузницы!

Гонорию встретился поток людей, бежавших с рудников, которые осыпали его злыми шутками и даже оскорблениями, потому что он бросал вызов божественному могуществу, направляясь к вулкану, охваченному святой яростью, но он не сдавался, отвечая людям, что должен повидаться там, наверху, с одним своим клиентом, так как он принадлежит к коллегии адвокатов Рима. Потом он поторговался насчет каски и купил ее за огромную сумму в шестьсот сестерциев. Он изо всех сил погонял своего мула, потому что человек, продавший каску, сказал ему, что осужденные, закованные в цепи, остались на милость лавы, которая с минуты на минуту должна покрыть лагерь.

Мул, упавший на землю, тяжело дышал.

— Котий, прошу тебя, — сказал адвокат. — Сними груз с животного и перенеси поклажу на одного из твоих мулов. Там триста тысяч сестерциев золотом, которые мне дал Палфурний, чтобы оплатить побег Суллы.

— Палфурний? — удивился Сулла.

— Да, Палфурний! Отныне у нас нет лучшего друга. Я убедил его выдать Лацертия и остальных. Он ждет нас в порту Помпеи на галере, готовой к отплытию.

Потом Гонорий вспомнил и о тайне, о том, что рассказал Спор в подвале у Палфурния о дне и часе, когда Тит Цезарь должен быть предан своим братом, поэтому, пока разгружали его умирающего мула, а другие продолжали идти, он отвел Суллу в сторону.

— Сулла! — сказал он. — Сегодня же вечером нужно бежать, так как через два дня Домициан погубит своего брата и займет его место... Помпеи, должно быть, охвачены хаосом, и нам нетрудно будет добраться до порта. Палфурний обещал мне, что будет ожидать нас до наступления ночи. Куда ты намереваешься направиться?

— В Африку на рыбацком судне, которое ждет нас в порту Фунди, с другой стороны горной цепи.

— Поедем с Палфурнием! Если Домициан начнет править, то ты и в Африке не будешь чувствовать себя в уверенности. А его галера нагружена золотом и всякими драгоценными изделиями. Ты поедешь с ним в Персию, а там поступишь на военную службу...

* * *

Перед Ноланскими воротами, к которым подходила дорога, ведущая с Везувия, действительно царил хаос, не было видно ни одного представителя городских властей. Вот уже несколько часов подряд земля беспрерывно сотрясалась, — к счастью, толчки были не такими сильными, как восемнадцать лет назад, — и большинство фасадов домов были перерезаны трещинами, однако они еще стояли, как и городская стена в районе Ноланских ворот, от которых начиналась улица с тем же названием. Большинство крыш, переживших каменный дождь, сопровождавший начало извержения, были разрушены, из многих домов шел дым. Пожарные повозки были брошены, лошади стояли, увязнув в пепле. Те, кто ими управлял, сбежали, бросив все: тушение становилось невозможным, а опасность слишком близкой. Подступы к воротам были запружены цизиями, повозками, груженными мебелью. Многие из них были брошены, как и пожарные повозки. Семьи с помощью рабов пытались обогнать других, пробираясь сквозь пепельные заносы.

Группу Суллы, вошедшую в город, вел Гонорий. Он хотел узнать, прятался ли все еще Палфурний в своей крепости или уже отправился в порт. Чем дальше они продвигались по разоренной улице, усеянной валявшимися повсюду самыми странными предметами, тем больше адвокатом овладевало опасение, что злоумышленник, другом которого он стал при удивительных обстоятельствах, не дождавшись его, уже удрал вместе с охраной из гладиаторов, испугавшись грозящей опасности. Тем не менее еще не все жители решились покинуть город и свое имущество. Проходя мимо, Сулла в одном из дворов услышал брань: жена клялась, что ни за какие деньги не оставит свой дом, зная, что он будет ограблен, как только семья завернет за угол улицы, а муж жаловался на то, что его жена неумная и жадная до такой степени, что может погубить всю семью. Другие, надеясь предотвратить пожар, забирались на крыши домов и поливали их водой, которую приносили рабы и в ведрах при помощи веревок поднимали наверх. Дорога была усеяна разбитой черепицей, которую уже покрывал пепел, острые края черепицы ранили ноги, пепел их жег... Собаки выли, когда почва тряслась у них под лапами.

Наконец они добрались до высокой стены, которая ограждала поместье Палфурния. Большая двустворчатая дверь, сделанная из дорогих пород дерева, казалось, была изрублена топором. Ее разбитые и разломанные створки были полуоткрыты, и Гонорий, пройдя в них первым, увидел несколько окровавленных тел гладиаторов, лежавших на земле у входа в сад, они были уже полузасыпаны роковым пеплом, покрывавшим весь город. Все это освещалось странным желто-красным светом, который пробивался сквозь гигантское облако на землю, к человеческим существам, охваченным ужасом.

Адвокат замер около двери, так как из дома неслись крики, сопровождаемые звоном оружия. Стражники Палфурния отражали нападение неизвестных Гонорию людей, и перевес был не на их стороне.

Воинственные крики были слышны и на улице, где остались стоять Сулла, Котий, ветераны и персы. Из сада прямо на Гонория выбежал вооруженный гладиатор в каске и направил на него свой меч. За ним показался худой, немного сутулый человек. Гонорий сделал шаг назад, так как острие меча упиралось ему прямо в живот. Но больше молодой адвокат отступать не собирался.

— Я — Гонорий, сын Кэдо, адвокат из Рима, — решительно объявил он. — Что здесь происходит? Я пришел повидать моего друга Палфурния и вдруг обнаружил такой беспорядок!

— Молодой человек, — ответил ему Эфестиос, приехавший лично руководить операцией, о которой договорился с Лацертием, чтобы навсегда положить конец его долгой борьбе с Палфурнием, главенствовавшим на цирковом рынке в этой части Кампании, — молодой человек, дружба — это прекрасное чувство, но сегодня для тебя будет лучше уйти отсюда, не исполнив своего долга, что делает тебе честь, но подвергает твою жизнь опасности. Впрочем, — продолжал он, посмотрев на черное небо и указав на растерянных жителей Помпеи, которые метались, держа за руки плачущих детей и прижимая к груди то, что осталось от их имущества, — тебе и твоим спутникам будет лучше как можно скорее найти укрытие, пока город не превратился в кучу пепла.

Но у Гонория на этот счет было другое мнение.

— Спасибо за совет, — сказал он, — но я прошу объяснить мне, по какому праву дверь этого жилища взломана и почему люди Палфурния лежат убитыми... А эти крики — что они означают? Не пришел ли ты ограбить этот дом после отъезда его владельца?

Эфестиос покачал головой:

— Самонадеянный незнакомец, если ты не выполнишь моей просьбы, то узнаешь, что закон на стороне сильнейшего...

И самнит, державший Гонория на некотором расстоянии, поднял меч, намереваясь ударить им плашмя молодого человека, в этот же миг из сада выбежали и другие воины и окружили своего ланисту. Самнит нанес удар, но шесть стрел, выпущенных из луков шестью персами, одна за одной пронзили всех, и Эфестиос остался стоять один среди корчившихся на земле от боли людей: одни хватались руками за деревянные стрелы, пытаясь избавиться от мучений, другие молча умирали.

Сулла выступил вперед и обратился к пораженному ланисте из Геркуланума:

— Кто ты, — спросил галл, — и почему ты здесь? Отвечай, так как стрелы не любят ждать...

— Почему он здесь? — закричал поднявшийся с земли Гонорий, из подбородка которого после полученного удара лилась кровь. — Он пришел сюда с наемными убийцами, оплаченными Лацертием, чтобы прервать жизнь Палфурния и вытащить Спора из подвала!

— А кто вы сами? — спросил ланиста, охваченный необычайным беспокойством.

Сулла отрицательно покачал головой:

— Позволь мне не отвечать тебе, позови своих людей, и уходите отсюда немедленно. И знай, что ни один из вас не останется в живых, если я войду в этот сад, чтобы освободить того, кого ты осаждаешь.

Эфестиос стал еще более понурым и грустным, чем обычно. Он проиграл свой последний бой, который вел с Палфурнием, и подумал, что если вулкан после Помпеи уничтожит и Геркуланум и если он сам погибнет в помещении своей потерпевшей крах школы, то такой конец будет лучшим исходом, чем нищета, ожидающая его после того, как он продаст все свое имущество, чтобы расплатиться с долгами.

* * *

Гонорий и Сулла нашли Палфурния и других оставшихся в живых людей в подвале. Они перешагивали через мертвых и раненых, когда шли к ним, крича изо всех сил, чтобы осажденные смогли их услышать и узнать голос Гонория. Только тогда те разобрали баррикады. Вода в подвале достигала икр, так как люди Эфестиоса собирались затопить подземелье, направив сюда все трубы и желобы, в изобилии снабжавшие дом и сад водой.

— Гонорий, вот и ты, наконец! — вскричал Палфурний, который не переставал надеяться на лучшее. — Очень вовремя! Они хотели сделать из нас морских животных! Они собирались отправить нас не к Плутону, а к Нептуну! А это кто? — спросил он, увидев галла. — Не Сулла ли?

— Это действительно Сулла, — сказал молодой человек.

— Ave, Сулла! — приветствовал тот. — Добро пожаловать в то, что осталось от моего дома... Гонорий рассказал тебе обо всем, что между нами произошло? И о том, что я сожалею обо всем, что тебе причинил?

— Он знает все, — прервал его Гонорий. — Ну а твоя галера, она готова? Тебе известно, что на поверхности скоро все будет уничтожено?..

— Она ждет, и я должен был уже отправляться в порт, когда появился Эфестиос со своими людьми. Представь себе, что они, используя лестницы, взобрались на мою террасу и одновременно взломали входную дверь! И сзади и спереди, вот как используют Палфурния! Они были хорошо осведомлены... Мои люди бились как львы и заставили меня спрятаться в подвале. Вот видишь, а ты говорил, что они меня предадут! Они выполняли свой контракт, жертвуя жизнью. Есть еще на земле люди, которые держат свое слово!

— А ты, Палфурний, стал бы меня ждать на галере до ночи, как мы об этом договаривались?

Палфурний, улыбаясь, посмотрел на молодого человека.

— Не нужно, мой дорогой Гонорий, — сказал он, беря его за руку, — во всем искать совершенства, философы этого не советуют... К тому же все решают боги, в чем мы сегодня лишний раз убедились...

Все отправились в порт, оставив разоренный дом, который вулкан скоро должен был превратить в руины.

Перед Ноланскими воротами мул, везший Поллиона и позабытый Суллой и остальными, остановился рядом с другими оседланными или навьюченными животными, изнуренными трудами и задыхающимися от пепла, которым они дышали уже много часов. На спине мула лежал привязанный к нему Поллион, уткнувшийся головой в шею животного.

Он был мертв, и в беспорядке, предшествовавшем полному разрушению города, последние убегавшие жители, пробиравшиеся через пепел, обращали на него не больше внимания, чем на другие трупы.

Сцены, происходившие в порту, по трагизму ни в чем не уступали тому, что происходило на уличных театральных подмостках. Ветер дул с моря, разыгрался шторм, все это увеличивало панику тех, кто зафрахтовал барки или рыбацкие суда, нагрузил их своим добром и рабами, а теперь не мог покинуть порт; ни одно судно, кроме хорошо оснащенных гребцами галер, не могло выйти в море против ветра. Несчастные метались по пристани в поисках повозки, которая отвезла бы их имущество в Геркуланум, куда вела проложенная вдоль моря дорога. Но увеличивающийся слой пепла лишал их последней надежды. Везде в Помпеях царила смерть.

Большинство портовых зданий и складских помещений горело, удушающий дым смешивался с серным запахом пепла, который не переставая падал на землю. Гонорий, думавший теперь только о Наис, опередив всех, помчался к порту и, подбегая к пристани, увидел, что галеры с гербами Менезия по-прежнему стоят у последнего причала. Но они тоже загорелись. Как ему показалось, не горела только одна галера, где находился судовой приказчик. Все отставшие от прежних команд люди без конца поливали палубу и такелаж, стараясь помешать огню разгореться, но приказчик, должно быть, понимал, что гребцов на судне было недостаточно, чтобы против ветра вывести корабль. Как и все живущие в Помпеях, он до последнего момента недооценивал ту опасность, какую Везувий представлял для города.

С бьющимся сердцем Гонорий побежал к галере, где жил, горевшей, как и все остальные. Моряки с судна, на котором находился судовой приказчик, мерившие шагами палубу, не зная, на что решиться, и увидев, что он хочет броситься в огонь, закричали ему, что он безумец и чтобы он шел к ним — будет одним гребцом больше. Но он исчез в дыме, который клубами поднимался над палубой, прокричав им, что тут на борту его рабыня и что нужно ее спасти, чему они крайне удивились. Гонорий уже добежал до лестницы, но тут ее с шипением охватило пламя. У него почти не осталось надежды на то, что несчастная Наис жива. К счастью, задняя лестница, хотя и окутанная дымом, была еще цела, он скатился по ней вниз и побежал по узкому коридору в каюту. Там стояла невыносимая жара и едкий запах краски, покрывавшей перегородку, уже начавшую гореть. Добежав до двери, за которой рабыня дарила его своей любовью, он стал колотить в нее со всей силы, выкрикивая ее имя.

Дверь открылась, и задыхающаяся Наис, плача, бросилась в его объятия. Потрясенный, он обнял ее со слезами на глазах. Чтобы выполнить его приказание и дождаться его прихода, она закрылась в каюте, несмотря на пожар и начавшееся извержение вулкана, хорошо зная, что у нее нет никого на свете, кроме этого временного хозяина, которого случай свел с ней на ее злосчастной дороге, и предпочла смерть одиночеству, которое ожидало ее в том хаосе, что царил повсюду, в том мире, который представлял для нее опасность, даже когда вулканы молчали. Он поцеловал ее в губы, она с горячностью ответила на его поцелуй, и он подумал, что, несмотря на пожар и необходимость бежать, можно было бы бросить ее на кровать и тут же овладеть ею, испытывая необычайной силы эмоции, сопутствующие непривычному соитию.

Но здравый смысл в нем возобладал, и он потащил ее за руку тем же путем, каким добрался до нее. Уже с палубы, которую окутывали клубы дыма, он увидел, как группа, возглавляемая Суллой, направляется к красивой триреме, зафрахтованной Палфурнием, команда которой, как и экипаж, руководимый судовым приказчиком, не переставая обливала морской водой судовые постройки, используя для этого ручную помпу, с которой управлялись шесть человек.

Палфурния, шедшего рядом с Суллой, узнал лоцман, командовавший на борту, группа поднялась по мосткам с причала на борт. Спор лежал на носилках, к которым его привязал Сулла, перед тем как покинуть подвал дома Палфурния. Повязка на голове означала, что человек тяжело ранен во время огненного дождя; все это было сделано для того, чтобы его не узнали и чтобы он не мог открыть рот.

Сулла сразу спросил у лоцмана, сколько у него в распоряжении гребцов. Тот ответил, что достаточно, чтобы продвигаться на средней скорости, с обычными перерывами, во время которых можно восстановить силы, но что при штормящем море и встречном ветре выход из порта может быть очень трудным и что «у всех на борту похудеют яйца».

— Тем не менее, — поправился он, — как только они выйдут в открытое море, то волны станут менее опасными и можно будет даже поставить парус, так как после прохода по заливу нужно будет идти на юг.

Галл спросил у него, возможно ли будет взять направление на север.

— Это будет чертовски трудно, — ответил тот, — чтобы идти туда, нам придется использовать только весла... А разве мы не договаривались с Палфурнием, что направимся на юг, обогнем Сицилию и возьмем курс на Африку?

— Не дашь ли ты мне полчаса, чтобы набрать дополнительных гребцов? — спросил галл, не обращая внимания на слова своего собеседника.

— Если бы мы смогли поплыть быстрее, то выход из порта оказался бы менее опасным. Но с этим говном, которое падает нам на морды, — добавил он, посмотрев на город, который окутывала пелена пепла, — эти полчаса могут нам дорого обойтись...

Сулла взялся за дело, позвал Котия и приказал ему и его товарищам набрать среди мечущихся по пристани людей здоровяков, способных грести, платой которым будет возможность выбраться отсюда. С мостика галеры галл видел всех тех, кто бродил по пеплу, не зная, куда идти дальше. Среди них он сразу же, как только вошел на пристань, узнал осужденных с рудника, которые, переодевшись в первую попавшуюся в покинутых домах одежду, искали хоть какую-нибудь еду.

Котий и ветераны вернулись в установленное время с шестьюдесятью человеками: каторжниками с серных разработок, поставивших себя вне закона, грузчиками, которые продавали свои руки за несколько ассов в день на разгрузке судов, несколькими самыми дешевыми рабами; о них не захотели побеспокоиться хозяева во время своего бегства.

После того как лоцман всех пересчитал и убедился в их способности грести, он выразил свое одобрение действиям Суллы. Он объявил, что, преодолев опасную зону, нужно составить две команды, которые станут грести по очереди, сменяясь через каждые два часа. Таким образом можно будет поддерживать исключительно высокую скорость и оказаться как можно дальше от Италии.

Галера вышла из порта, дополнительно взяв на борт, кроме команды, всех людей судового приказчика и его самого, который не подозревал, что очутился рядом с Суллой. Судно разрезало высокие волны, которые ударяли прямо в нос корабля. На мостике качало так, что находившиеся там члены экипажа накрепко привязались к чему только можно. Галере встречались многие суда, которые пытались повторить тот же маневр, но, не имея ни навыка, ни достаточных сил, перевернулись. Безжизненные тела пассажиров плавали под водой, волны швыряли их из стороны в сторону. Другие, уцепившись за обломки, махали им руками, умоляя их спасти, но экипаж галеры ничего не мог для них сделать в этом опасном проходе, а лоцман делал вид, что никого не замечает. Под методичные команды загребного гребцы вытаскивали и опускали свои весла как каторжные, хорошо понимая, что только их мускулы и смелость смогут пересилить волю ветра и оторвать галеру от суши.

Окутанный огромным пепельным покрывалом, которое остановилось всего в нескольких метрах от горящих крыш города, вулкан, ставший причиной пожаров, был невидим. Тот же ужасный дым завис и над Геркуланумом. По прибрежной дороге, соединявшей два города, застыла, поглощенная серой, в которой полностью тонули лошади, колонна бегущих людей, всадников и повозок. Сулла внезапно понял, что только те, кто смог убежать четыре часа назад или выйти в открытое море, бросив все имущество, чтобы не потерять ни минуты, сумеет спастись, следовательно, никто в Риме, то есть Лацертий и прочие, никогда не узнает, смогли ли некто Сулла, некто Спор и некто Палфурний избежать гибели в Геркулануме или Помпеях.

Глава 43

Курс меняется в море

Лицо лоцмана выражало удовлетворение от того, что море немного успокоилось, зыбь пропала и все обернулось так, как он и ожидал; Сулла понимающе посмотрел на него и покинул палубу. Он прошел в коридор верхней палубы, где были расположены те каюты, которые Палфурний, не желающий провести несколько месяцев в море в стесненных условиях, приказал своим управляющим, как только заключил сделку с лоцманом-владельцем корабля, шикарно отделать. Утомленный теми часами, что он вынужден был провести в подвале среди своих гладиаторов, Палфурний, как только поднялся на борт, ушел в свои покои, где крепко заснул. Сулла тут же поставил около его двери двух ветеранов, приказав ни под каким предлогом его не выпускать.

Галл направился к лестницам, по которым можно было спуститься в трюм. Туда, в одну из клетушек, предназначенных для содержания в цепях провинившихся гребцов, где не было света и куда доносился лишь шум волн, бьющихся о деревянный корпус корабля, окованный медью, и был отведен Спор. Он приказал ветерану, охранявшему клеть, открыть дверь, пропуская в клетушку свет, и уйти, чтобы не слышать слов Спора, если тот окажется разговорчивым; он хотел услышать то же, что и Гонорий, который рассказал Сулле о том, что затевалось в Помпеях.

Он обнаружил Спора сидящим на табурете и прикованным к стене. Галл сел на откидную койку, на которую заключенный, если не был прикован, мог ложиться.

— Привет, Спор! Не сердись на меня за то, что ты скован, но я тоже носил кандалы, которые на меня надели твои друзья, и теперь ты должен за это заплатить...

— Я не жалуюсь, только очень хочется пить.

— Не обижайся на нас. Экипаж был очень занят тем, чтобы сняться с рейда, но через некоторое время все войдет в норму. На серные рудники я приехал на похожей галере, тоже в трюме, и за все время переезда от Остии нам дали пить только один раз. Пришло время расплаты за то, что вы совершили, ты и твои друзья...

— Я прошу тебя позаботиться о том, чтобы меня убили без жестокости, которая могла бы обезобразить или повредить мое тело.

— Значит, это правда — то, что мне говорили, что ты очень дорожишь теми формами, которыми боги наградили тебя при рождении...

— Каждый по-своему рассматривает жизнь, — сказал Спор, — и, соответственно, смерть.

— Действительно. Не мог бы ты теперь, чтобы мне не прибегать к грубому обращению, подтвердить то, что мне сказали Гонорий и Палфурний: правда ли, что Домициан с помощью тех же лиц, что использовали и тебя, свергнет будущей ночью своего брата с трона?

— Это абсолютная правда. Поэтому в твоих интересах не трогать меня и даже постараться сохранить мне жизнь, чтобы я при возможности смог попросить за тебя, когда ты окажешься во власти нового цезаря.

Сулла улыбнулся:

— И ты это сделаешь?

— Почему бы и нет! Ты же знаешь, что я не какой-нибудь тупица, охваченный ненавистью или мщением. Я поступал так только затем, чтобы иметь средства и проводить жизнь в развлечениях и удовольствиях. Сдача внаем мулов и повозок приносила недостаточно, но и вмешиваться в дела империи я тоже не очень хотел... Скажем, что я эпикуреец преступления и что я люблю все проделывать элегантно. Если я смогу добиться твоего пожизненного изгнания на край света вместо новой встречи с хищниками, с которыми ты уже знаком, то я не вижу, что препятствует тебе попросить меня об этом. Я должен тебе сказать, что цирковая скотобойня мне противна. Я допускаю схватку двух возниц, которые, обязательно с копьями в руках, пускают свои упряжки галопом навстречу друг другу. Но выступления гладиаторов, которые сотнями убивают друг друга, хрипя как дровосеки, которые рубят деревья, а еще хуже — хищники, которые рвут зубами тела осужденных на казнь, — нет! Я против...

— Ну хорошо! Я благодарю тебя за то, что ты, может быть, для меня сделаешь... Но так как я от природы любопытен, я был бы рад, если бы ты побольше рассказал о том, как твои друзья собираются помочь Домициану сесть на императорский трон.

— Я не против, — сказал Спор, который чувствовал себя очень хорошо, видя, что Сулла был воспитан, — но я не так много знаю. Я ведь не такой важный человек для Рима, даже если и обладаю каким-то весом в Помпеях. Мне нечего от тебя скрывать! К тому же ты не сможешь, только выйдя с серного рудника и имея в распоряжении несколько военных отставников, помешать заговору, в котором участвует половина императорского двора — и лично брат Цезаря — и который готовился несколько месяцев!

— Я не знаю. Я еще ничего не решил. Я просто хочу с тобой посоветоваться по этому вопросу...

Спор рассмеялся:

— Очень польщен тем доверием, которое ты мне оказал. Из того немногого, что я знаю, могу сказать, что префект ночных стражей Кассий Лонгин, друг Лацертия, сможет держать под своим контролем Рим до тех пор, пока в императорском дворце не закончатся все таинственные события.

— Ну, о том, что префект ночных стражей является его другом, я знаю и даже могу кое о чем порассказать, — сказал Сулла.

— Ты имел с ним дело?

— Я сохранил о нем неприятные воспоминания. Но я прервал тебя...

— Итак, в императорском дворце Домициан будет находиться в покоях, расположенных рядом с покоями брата, достаточно будет уговорить того, кто командует преторианской гвардией и чье имя, если мне не изменяет память, Лукреций Фронто, не вступать в дело несколько минут, которых будет достаточно, чтобы сместить Цезаря...

— И какими способами будет произведено смещение?

— Я думаю, что в этом случае в руках одного из высокопоставленных заговорщиков будет находиться кинжал, а их неожиданное появление не сможет удивить владыку, — непринужденно сказал Спор. — Впрочем, — вдруг добавил он, — видишь ли, Сулла, если бы я принадлежал к тому высшему кругу людей, которые должны будут совершить убийство, назовем его историческим, то я бы опасался двуличия Домициана. Я это говорю тебе откровенно, верь мне! Я боюсь, не станет ли брат Тита, как только тот упадет, пронзенный кинжалом, тут же, на месте, убивать тех, кто до сих пор считался его друзьями, чтобы замести следы и уничтожить доказательства братоубийства, совершенного подставными лицами... Тогда он просто сможет сделать вид, что должен занять трон, оставшийся свободным в результате трагических событий, к которым он не имеет никакого отношения. Это очень ловкий ход, не так ли, и я должен сказать, что я оценил, как хитро это задумано... Как бы там ни было, это просто болтовня, которая помогает нам коротать время в море, так как в любом случае мы удаляемся волею гребцов от Рима, чтобы ты и твой друг Палфурний смогли спастись... Этот последний предупредил меня, когда мы сидели в подвале, что мы побежим в Персию. Как вы там со мной поступите?

— Мы там и подумаем. Сначала мы попросим тебя засвидетельствовать письменно и в присутствии свидетелей то, что ты совершил. Я знаю, что ты не откажешься этого сделать, желая сохранить свои уши, свой нос и свои яйца, то есть все то, что можно отрезать у человека, стремящегося показать свою независимость характера...

— Не беспокойся! — смеясь, воскликнул Спор. — Одной только угрозы отрезать мне волосы будет достаточно, чтобы получить от меня согласие сотрудничать в деле пересмотра вынесенного тебе приговора! Тебе не придется спускаться ниже...

— Я был в этом уверен! Итак, если Гонорий сможет добиться этого пересмотра, о котором ты говоришь, то мы попросим тебя дать свидетельские показания против Лацертия в обмен на спасенную жизнь и изгнание. То же самое мы пообещали и твоему бывшему другу Палфурнию.

— Ну, это достаточно умеренные требования, — смеясь, проговорил Спор, — но они останутся мертвой буквой, так как Домициан взойдет на престол через несколько часов. Будем надеяться только на то, что сразу после коронования он не отправит вслед за этой галерой более быстроходное судно. Будем надеяться на это ради тебя, а что касается меня...

— Я этого не боюсь, так как мы едем не в Персию.

— А куда мы едем? — спросил Спор.

— В Рим, — ответил Сулла, который встал с откидной койки под удивленным взглядом своего пленника.

— В Рим?

Перед тем как выйти за дверь, Сулла обернулся к нему:

— Видишь ли, Спор, на войне те сведения, о которых враг думает, что о них никому не известно, могут стоить нескольких легионов. Эти сведения у меня есть, а враг об этом не знает, так как все те, кто находится на этой галере, должны были исчезнуть во время катаклизма, при котором два города кампании были завалены пеплом. Лацертий уже оплакивает тебя, одновременно поздравляя себя со смертью Палфурния и моей, для достижения которой он приложил столько усилий... Vale, Спор! Я прикажу, чтобы тебе принесли попить.

— Vale! — ответил ему тот, оценив благородные манеры собеседника.

* * *

Сулла пошел к Тоджу и персам и приказал им взять луки и идти за ним. Они прошли на корму судна, где рядом с лоцманом стояли еще три человека, которые управлялись с рулем.

— Как идут дела? — спросил галл самым любезным тоном.

— Уже лучше, как ты можешь убедиться. Море не такое беспокойное, и скоро можно будет поставить парус.

— А если мы захотим сейчас повернуть на север, как ты поступишь?

— На север? — спросил удивленный лоцман. — Но по контракту, который я подписал с Палфурнием, говорится, что мы идем в Персию, куда доберемся через несколько недель. А идя на север, мы попадем в Рим или Галлию... Неужели Палфурний решил изменить свои планы?

— Пока еще ничего не решено. На какую точно сумму заключен контракт?

— Мы договорились о трехстах тысячах сестерциев, из которых сто тысяч было выплачено заранее, а двести тысяч — как только достигнем самой южной оконечности Средиземного моря или, если в последний момент что-то изменится, Черного. Ну а сумма предварительного взноса, который всегда выплачивается в подобных случаях, была установлена Палфурнием.

— Мне кажется, — сказал Сулла, — что в твоих интересах будет лучше за эту сумму, которая выплачена с нашего согласия, идти в Остию, чем в Палестину или Босфор! В этом случае эти двести тысяч сестерциев будут тебе выплачены завтра, к одиннадцатому часу утра, если мы пойдем на самой большой скорости; и тебе не придется тогда ждать выплаты этой суммы два месяца, не говоря уже о том, что ты рискуешь потерять все, встретив пиратов на пути туда или обратно...

Лоцман посмотрел на него недоверчиво.

— Но я могу сделать это только по просьбе Палфурния! — воскликнул он.

Сулла подбородком сделал знак персам, которые со своими луками наготове стояли за его спиной.

— У Палфурния нет ни лука, ни стрел, и он очень устал после всех тех испытаний, через которые ему пришлось пройти, прежде чем он поднялся к тебе на борт. Он будет спать до завтрашнего полудня, и так как я не хочу, чтобы его беспокоили, то я отдал приказ, чтобы дверь его каюты охранялась двоими вооруженными людьми. Видишь теперь, какое складывается положение и в чем твой интерес?

— Я вижу, — сказал лоцман. — Я просто немного удивлен, так как готовился к длительному путешествию... Теперь, поразмыслив и учитывая, что у меня в распоряжении нет лучников, я склоняюсь к тому, чтобы согласиться на изменение маршрута. Если сделка заключена, то я могу уже отдать необходимые распоряжения?

— Заключена, — сказал Сулла. — А позже ты узнаешь, что послужил справедливому делу. А они, — сказал он, указывая на лучников, — останутся около тебя, чтобы мы были уверены в правильности и соблюдении выбранного курса, пока я буду отдыхать. Их присутствие также поможет убедить Палфурния в том, что ты действовал по принуждению.

— Не беспокойся об этом, — сказал лоцман. — Я сдаю свое судно внаем, и главное для меня — это получать прибыль.

— Тогда все будут рады прибыть в Остию через несколько часов после восхода солнца, — завершил разговор Сулла.

— Кроме, может быть, Палфурния, — сказал лоцман.

— Не обязательно. Иногда так случается, что люди, помимо своей воли, вынуждены делать добро.

Глава 44

На набережной порта Остии

Трирема встала на рейд Остии в одиннадцать часов дня. Сулла стоял на палубе рядом с лоцманом. На пристани военного порта, который делил этот рейд с торговым портом, царило большое оживление. Инстинкт солдата подсказал ему, что надо подойти туда поближе, и он приказал лоцману бросить якорь на границе, рядом с той частью порта, где, со всей очевидностью, легион грузился на суда весьма внушительного флота, состоявшего из бирем и трирем императорских морских сил.

Большие ивовые корзины, заполненные снаряжением и продовольствием и затянутые холстом, в определенном порядке были поставлены на мощенной камнем набережной, на всех были написаны номера тех центурий, для которых они предназначались. Большое количество легионеров, собиравшихся садиться на суда, были построены, и центурионы пересчитывали их, вызывая по именам. Перед консульской галерой, которую можно было узнать по красному вымпелу на мачте, группа офицеров стояла вокруг стола, покрытого пурпурной тканью. Среди них Сулла различил по крайней мере одного консула и нескольких легатов. Одни рассматривали карты, развернутые перед ними на столе, другие отдавали приказания младшим офицерам, которые тут же отправлялись к судам или к выстроенным каре.

Галла довезли до пристани на одной из шлюпок галеры. Он успел поспать, был одет в приличную тунику, которую ему дал лоцман, и хотя, у него на руках и ногах виднелись следы ожогов, он больше не походил на сбежавшего с каторги, еще накануне пережившего ад Помпеи.

Он направился к собравшимся на пристани военным, разглядывая встречавшихся на пути офицеров, в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. Он прослужил двадцать один год в доброй половине из двадцати легионов, составлявших римскую армию, и если боги, которые проявляли к нему благосклонность с тех пор, как началось извержение Везувия, решили хранить его и помогать во всем, то он должен был бы встретить хотя бы одно знакомое лицо. Так и случилось.

Ему навстречу шел здоровый малый с юношеским лицом, отмеченный виноградной лозой центурия, несмотря на свой возраст. Сулла заметил его удивленный взгляд и в тот же момент вспомнил его имя: Клувий. Клувий Стефан, молодой офицер из сословия всадников, который служил под его началом во время своего испытательного срока, юноша из хорошей семьи, самой судьбой предназначенный достичь высоких чинов.

Сулла остановился. Юноша еще больше удивился и тоже остановился.

— Сулла! — негромко бросил он, как будто не хотел, чтобы это имя кто-нибудь услышал. — Возможно ли, чтобы это был ты?

— Тем не менее это так, — сказал улыбающийся галл.

— Но... я думал, что ты...

— На рудниках? Я там и был, но вчера вулкан освободил меня.

— Так ты едешь оттуда...

Вся Италия узнала о том, что произошло в Помпеях, к тому же за ночь облако пепла выбросило столько грязной пыли на Город, что это явление, произошедшее так далеко от Везувия, подтвердило серьезность катастрофы.

— Я действительно оттуда, Я зафрахтовал галеру, иначе мы не смогли бы выбраться живыми, мы гребли всю ночь, для того чтобы приплыть сюда в середине дня.

— Но ведь если тебя узнают, — сказал молодой офицер, — то...

— Да, конечно же. Но пока ты один, кто меня узнал.

— Не опасайся, что я кому-нибудь расскажу, — тут же проговорил офицер.

— Я и не боюсь, Клувий! Но скажи мне, кто командует этим легионом, грузящимся на суда, и куда он плывет?

— Мы собираемся расправиться с пиратами, они сейчас сделали мореплавание почти невозможным, отплываем по приказу Тита Цезаря, который назначил руководить кампанией Мунатия Фауста. Он, кстати, тебя знает. Мы много раз говорили о твоем деле во время совместных трапез, и он как раз говорил, что не верит, что ты... — Он замялся, подыскивая слово.

— Виновен в присвоении наследства?

— Точно, — подтвердил тот. — Но я думаю... Что ты теперь собираешься делать? Ты знаешь, куда направишься?

— Я знаю, только не знаю еще как, — ответил Сулла, больше уже не таясь.

— Мы поднимаем якорь завтра, — молодой человек говорил очень доброжелательно, — поэтому если я поговорю с Мунатием, то уверен, что он согласится взять тебя с нами. Никто не узнает, что ты убежал от вулкана. Мы внесем тебя в списки под вымышленным именем. Наши дела не будут контролироваться месяцами, до тех пор, пока мы не вернемся в Италию... Ты сможешь вместе с нами участвовать в сражениях, и, если кто-нибудь тебя узнает, нам нетрудно будет попросить его сохранить все в тайне. Я уверен, что ты совершишь подвиги и даже пойдешь на то, чтобы проникнуть в пиратский притон вместе со своими людьми, переодетыми моряками, и убить их главаря собственной рукой! Не этим ли ты прославился в армии? А потом, по возвращении, Мунатию Фаусту будет нетрудно добиться для тебя прощения Цезаря, — закончил он с воодушевлением, говорившим о восхищении перед воином, учеником которого он был. — Я тут же отведу тебя к нему!

— В присутствии этих людей? — спросил Сулла. — Возможно, он побоится встретиться с убежавшим с каторги... Не смог бы ты ему сказать, что он найдет меня вон на той триреме, на которой я и приплыл? Я смог бы тогда поговорить с ним по секрету — и даже рассказать ему о событиях, важных для него.

— О важных событиях?

— Чрезвычайно. Они касаются императорского дворца. Скажи так, чтобы ему захотелось прийти.

— Я уверен, что он придет и без этих слов...

— Из любопытства? — пошутил галл. — Чтобы посмотреть, как выглядит офицер, подвергнутый пытке на арене цирка и бесчестью?

* * *

Консул Мунатий тайком подплыл к галере, пришедшей из Помпеи, на барке под управлением двоих мужчин, на которой не было никаких отличительных почетных знаков, положенных судну консула, командующего войсками. Около наружного трапа он был встречен Котием, который проводил его в мореходный кабинет, где в одиночестве его ждал Сулла.

Как только дверь за ним закрылась, Мунатий Фауст решительным шагом подошел к Сулле, бледному от волнения, так как эта минута символизировала его возвращение в тот мир, из которого он был выброшен: консул несколько раз обнял бывшего офицера.

— Я благодарю тебя, Мунатий, — сказал галл со слезами на глазах. — Мы встречались только раз, а ты не замедлил поддержать меня своим приходом.

— Для этого я и служу в легионах, Сулла, ты знаешь это. Чтобы избежать того, что происходит в Городе и коридорах дворца. О чем ты хотел бы мне рассказать, как упомянул Клувий, для чего ты меня звал?

— Так как мы не можем терять время, то я без ораторских предисловий скажу тебе, что сегодня ночью те же самые люди, которые отправили меня к хищникам, хотят погубить Тита и провозгласить властителем трона другого.

— Как имя этого другого?

— Ты его знаешь, — сказал Сулла. — Ты уже догадался, я уверен в этом. Это член его семьи.

У Мунатия Фауста на лице появилась горькая усмешка.

— От кого у тебя такие сведения?

— От двух второстепенных лиц, бывших подручными в заговоре; они попали в руки моих людей в Помпеях, перед извержением Везувия. Эта катастрофа, которой нам в последний момент удалось избежать, разрушила все, и никто не знает, что они остались в живых и находятся здесь, на борту этого судна. Если хочешь, можешь их расспросить, они ничего не будут отрицать.

Консул отверг это предложение жестом, говорившим о его отвращении к подобным людям.

— Я тебе верю. Я на самом деле не очень удивлен. Неужели мы обречены на то, чтобы всю жизнь нами руководили убийцы?

— Если только мы не выступим против, — сказал Сулла.

— Я не вижу, как мы можем это сделать! — воскликнул другой. — Само отношение Цезаря к своему брату сделает все наши усилия бесполезными. До последнего момента старший не поверит в то, что младший предает его, а мы потеряем его доверие, если попытаемся предупредить. — И он покачал головой. — Нет, Сулла! Завтра, как ты знаешь, я отплываю на несколько месяцев, это назначение отдаляет меня от Рима. По возвращении я узнаю, что у нас новый император. Я отправлюсь на границу империи и там отмою руки ото всего, что произойдет во дворце, где, как кажется, Юпитер делает безумными всех, кто там живет... — Он немного подумал и добавил: — Даже если нам удастся предотвратить этот заговор — правда, я не вижу как, но предположим — и если Цезарь не накажет своего брата, то он погубит нас при следующем заговоре, который доведет до конца. Дело это безнадежное...

— Но у тебя же есть легион в полном численном составе, готовый к военным действиям, стоящий в нескольких километрах от Города... У Домициана стольких людей нет. У него есть убийцы, носящие тоги патрициев, и сообщники в преторианской гвардии. И это все!

— Войти в Город во главе легиона? Да тебе же известно, что это самое страшное преступление! Кроме того, о продвижениях центурий по дороге из Остии в Рим сразу же станет известно во дворце.

— Конечно, — сказал галл. — Но я думаю не о легионе в военной форме и со всеми военными регалиями. Я думаю о ста легионерах, которых можно одеть под грузчиков, торговцев, путешественников. Они въедут в Город на наемных лошадях или в цизиях, войдут пешком небольшими группами. Дай мне людей, и еще до полуночи, того часа, когда Тит должен быть смещен, я буду во дворце, чтобы застать заговорщиков на месте преступления с кинжалами в руках.

Мунатий улыбнулся:

— Ты остался верен себе! Но то, что тебе удавалось в других местах, не получится, если речь идет о Домициане и о преторианской гвардии. У тебя один шанс из десяти тысяч проникнуть во дворец. А разве я имею право рисковать жизнью ста человек, которые будут задушены, если твой план провалится? Разве я могу собрать центурии на пристани этого порта, обратиться к ним с речью и попросить сто добровольцев направиться прямо во дворец, чтобы там арестовать брата Цезаря!

— Это как раз и есть тот вопрос, который я хотел тебе задать, перед тем как сбежать в Персию на этой галере, где у меня спрятаны миллионы сестерциев и есть пятнадцать человек, преданных мне до такой степени, что они не побоялись напасть на рудник, где я содержался, чтобы освободить меня.

— Я не сомневаюсь, что ты больше всего рискуешь в этом деле, хотя ты должен был бы подумать о том, чтобы найти место, где спрятаться, — сказал консул, как бы извиняясь и садясь на один из стульев, привинченных к полу вокруг навигационного стола. — Я был так счастлив, — пошутил он, — получив триремы, легион и приказ отправиться на поиски пиратов, а ты пришел и разбудил мою совесть, такого со мной еще не случалось... — Он подумал, а потом сказал изменившимся голосом: — Можешь считать, что боги помогают тебе с тех пор, как ты избежал извержения Везувия! Среди моих офицеров есть один достойный молодой человек, сын Руфа Корбулона, которого многие считают погибшим во время охоты от рук убийц, посланных Домицианом. Сын об этом конечно же никогда не говорит, но я знаю, что он мечтает отомстить за своего отца.

Сулла вспомнил, что это имя было произнесено людьми, занимавшими соседнюю с ним и Манчинией каюту на барже «Родания», спускавшейся по Роне к Марселю.

— Сына зовут Кален, и если я расскажу ему о твоей задумке, то он отдаст тебе и тело и душу. Несомненно, что я отправлю его на смерть, но я смогу сказать, что он этого желал, так как этот мальчик предпочитает скорее погибнуть, чем оставить отца неотомщенным... Он друг Клувия, который привел меня к тебе, и, возможно, тоже захочет присоединиться к вашему делу. Нет такой опасности, которая могла бы остановить Клувия, он готов отдать свою жизнь во благо Рима. Ты говоришь, что у тебя есть пятнадцать человек?

— Один из них ветеран, служивший в преторианской гвардии в последние годы Веспасиана и знающий все закоулки дворца. Он знает также, как охраняется здание, когда производится смена караула, где ограда сада разрушена и так далее... У меня есть пять лучников, которые попадают в маленькую летящую птичку и в слабо защищенные места на доспехах.

— Это хорошо; если у тебя все получится, то они понравятся Цезарю, для которого нет оружия любимее, чем лук, он владеет им в совершенстве. А если ничего не выйдет, то Домициан, возможно, прикажет отрубить мне голову, только я этого ему не позволю. Мой отец командовал войсками при Нероне и велел все время держать при себе, в доступном месте, яд, я остаюсь послушным сыном.

Они стояли перед столом с разложенными географическими картами. Мунатий похлопал Суллу по плечу. Ни один, ни другой не сказал больше ни слова, и консул направился к двери.

— Valete! — обернувшись, бросил он перед тем, как открыть ее.

* * *

Как и говорил Мунатий, Кален Корбулон и Клувий Стефан решительно присоединились к предприятию Суллы. Они провели работу в своих центуриях по набору добровольцев. Консул держал войска на казарменном положении на территории военного порта под предлогом завтрашнего отплытия, а на самом деле для того, чтобы все происходящее при формировании отряда, предназначенного для неизвестной операции, никуда не просочилось. Два молодых офицера долго разговаривали с галлом в мореходном кабинете триремы. Тот прежде всего спросил, нет ли у них на примете легионера, служившего ночным стражем в Риме, так как стражники набирались в легионах. Время шло, но среди личного состава центурий, собранных для похода на пиратов, бывших стражников не находилось. Вдруг один из новых единомышленников вспомнил о некоем Барбидии, своем знакомом, служившем в охране порта Остии; его пригласили прийти в надежде узнать что-нибудь полезное для будущей операции. Он согласился подняться на трирему, привлеченный обещанием богатого вознаграждения. Барбидии оказался решительным малым и на вопрос Суллы, знает ли он префекта Кассия Лонгина и что он думает о нем, ответил в лоб:

— Поскольку мы говорим по секрету, то могу тебе сказать, что это отменный негодяй. Я потому и служу стражником в Остии, что попросил перевести меня сюда, так как не хотел больше видеть его рожу.

— А почему? — поинтересовался галл.

— Потому что в префектуре Рима обделываются всякие нечистые дела, спекуляции, и если ты не хочешь участвовать в этих сделках, касающихся, например, подпольных притонов, то тебя ожидают одни несчастья. Здесь, в Остии, все спокойно, комиссар стражей, Ноний Балбий, подчиняется не Риму, а морской префектуре, нормальный тип.

— А если бы я тебе сказал, что собираюсь в ближайшее время положить конец махинациям Кассия Лонгина и приехал готовить операцию с участием нескольких человек, то ты бы к нам присоединился?

— А зачем я вам понадобился?

— Потому что ты знаешь префектуру, что там делается, как туда попасть, как она охраняется...

— А! — понял он. — Так это будет военная операция, да?

— Почти. И если она удастся, то участники будут щедро вознаграждены. Они получат продвижение по службе и пакет с сестерциями. В твоем случае, с учетом служебного опыта, ты получишь столько, что сможешь купить где-нибудь ферму. Не очень большую, но все-таки ферму...

Видно было, что Барбидий заинтересовался.

— Ты знаешь... Так как твое имя?

— Временно, пока мы в Остии, у меня нет имени, но, если этой ночью ты пойдешь вместе с нами в Рим, ты его узнаешь и не будешь разочарован.

— Ладно, отправимся так, господин Человек! Ты позволишь называть тебя так, как если бы ты был Одиссеем?

— Я почти Одиссей. Я вернулся из длительного путешествия, во время которого был пленником существ, похожих на циклопов.

— Ну ладно! А знаешь, Одиссей, — пошутил Барбидий, — больше всякой фермы я хотел бы увидеть Кассия Лонгина в тюрьме...

— Я думаю, что он попадет дальше. Так ты согласен?

— Согласен, — ответил тот.

Он протянул Сулле раскрытую ладонь, и Сулла ударил по ней.

Глава 45

Атака на префектуру

Персы первыми прошли через Остийские ворота, сопровождая богатые носилки, в которых под подушками были спрятаны луки и стрелы. В носилках лежал Сулла, одетый в элегантную тунику.

Котий получил приказ собрать пятьдесят своих человек около дворца Менезия, разместив их в конюшне и службах постоялого двора «Два жаворонка», предварительно познакомившись с хозяином Состием и предупредив его о скором приезде Суллы, убежавшего с рудника и спасшегося из Помпеи.

Среди добровольцев Котий нашел пять или шесть человек, которые умели обращаться с пращой. Вместе с лучниками Тоджа они представляли серьезную силу.

В то время как вторая часть отряда, руководимая Корбулоном и Клувием Стефаном, размещалась около префектуры и ждала приказа о выступлении, Сулла велел персам остановиться на соседней с префектурой улице, вышел из носилок и вместе с Барбидием направился к префектуре. Он специально направился туда пешком, чтобы с помощью бывшего римского стражника произвести внешнюю разведку. Перед высокой входной решеткой, которая, открываясь и закрываясь, скользила по рельсу, стояло двое часовых. У решеток с каждой стороны был устроен наблюдательный пункт, на каждом из которых, как объяснил Барбидий, было не больше четырех-пяти стражников. Да и кто решится напасть на префектуру ночных стражей Рима и на того, кто руководил ею? Они обошли обширные здания, а потом Барбидий привел Суллу к входу во двор с конюшнями и сараями, где стояли пожарные повозки, телеги, перевозившие помпы, и сотни оловянных ведер, в которых горожане во время пожара передавали друг другу по цепочке воду.

Барбидий объяснил, что этот двор никогда не закрывался, чтобы повозки могли выехать немедленно при первом же сигнале, и что через него можно было, легко взломав несколько дверей, пройти прямо в префектуру, туда, где располагались казармы, оружейные склады и покои префекта.

Выполнив необходимое, Сулла дал приказ своему персидскому конюху направить носилки к дворцу Менезия.

* * *

На площади, где стоял трактир Состия, а напротив него — богатое жилище умершего патриция Менезия, царила тишина. Те прекрасные монументальные ворота, из которых выехала в день его приезда в Рим колесница Металлы, запряженная лошадьми, закончившими свой бег на арене цирка в пасти хищников, были закрыты, он видел перед собой мрачный силуэт безлюдного двора. Сулла велел поставить свои носилки на одной из улиц, поднимавшихся к трактиру, откуда доносились голоса гуляк. Котий, наблюдавший за площадью, подошел к нему со своими ветеранами. Сулла раздал им такие же крючья, какими пользовался сам в ту ночь, когда проник в сады дворца. Он приказал Котию поговорить со стражниками, стоявшими у ворот, чтобы те узнали его, и сыграть простака, рассказав, что он только что приехал в Рим из долгого путешествия по Галлии и Германии и что должен увидеться с Суллой. Сам галл вернулся к носилкам.

Вернувшись четверть часа спустя, Котий сообщил, что лица, отвечающие за секвестр имущества и временно управляющие владением, уволили большую часть охранников дворца Менезия, оставив всего человек десять, что некоторые чиновники, осуществляющие секвестр, разместились во дворце, оценив по достоинству его удобства и сады, и, наконец, что в конюшнях стояло лишь несколько лошадей, которых запрягали в две повозки, остальные же были переданы на императорские конные заводы.

Сулла вышел из носилок и прошел, скрываясь в тени деревьев, вдоль высокой стены до того места, откуда он в первый раз забросил свой крюк. Он проделал такую же операцию, подав знак сопровождавшим его ветеранам. Они проникли в молчаливые сады дворца, которые больше не обходила дозором стража.

Подойдя к мавзолею Менезия, он вспомнил о Манчинии, теперь такой холодной и застывшей, как камень, потом он повел свой отряд к рыбным садкам. Там больше не было живности, слышался лишь шум воды, переливающейся из одного бассейна в другой. Вся рыба была продана или выловлена и подана на стол префекта ночных стражей и чиновников, осуществлявших секвестр имения. Он поискал глазами мурен, вспомнив о несчастном Ихтиосе, но не нашел и пожалел об этом, так как они бы очень пригодились для Лацертия.

Он оставил людей в тени кипарисов, около садков, и в одиночку пошел к двоим стоявшим на посту часовым, которых отвлек разговором Котий, как только Сулла начал операцию.

Они были поражены внезапным появлением своего бывшего господина и хозяина. Галл спросил у них, хотят ли они снова послужить ему в деле, которое он задумал. В это время ветераны, встав за его спиной, преградили дорогу. Те ответили, что им безразлично, что о них думают, что чиновники секвестра — негодяи, относятся к ним с презрением и что они обратились с прошением отправить их в легион, но разрешения на это не получили.

Тогда Сулла велел им быть наготове и, немедленно открыв ворота или дверь, пропустить повозки и его людей, которые вот-вот появятся. И действительно, через амбразуры в стене, позволявшие наблюдать за площадью, они увидели нескольких прогуливающихся людей, которые направлялись к дворцу и, казалось, никак не были связаны друг с другом. Стражники открыли маленькую дверь, и неожиданно посетители стали входить по одному или по двое. Они насчитали около тридцати вошедших. Последние шли рядом с повозкой, запряженной одной лошадью, для нее стражники отперли ворота. Как только ворота за ней закрылись, те, кто еще недавно мирно прогуливался по площади, разобрали из такой безобидной на вид повозки мечи, щиты и каски...

Сулла считал людей по мере того, как они входили и скрывались за кипарисовой изгородью, а потом с небольшой вооруженной группой вошел в казармы, где находились оставшиеся восемь охранников.

Охранники жили в комнатах по трое. Некоторые из них спали, другие, сидя на табуретах, бросали кости на одну из кроватей. Они удивились так, как будто перед ними появился призрак. В последней комнате Сулла узнал в спящем Сирия.

Он потряс его за плечо.

— Сирии! — бросил он. — Проснись!

Тот сначала сел на кровати, а затем быстро вскочил.

— Господин! — закричал он.

— Не «господин»! Сулла!

— Сулла! Ты вернулся!

— Не хочешь ли мне помочь или останешься здесь под арестом с остальными, чтобы вас не смогли обвинить в том, что вы были моими сообщниками?

— Твоими сообщниками? Но я хочу служить тебе, как прежде, что бы ни случилось!

— Я не сомневался в тебе. Иди за мной в конюшню и захвати туда две зажженные масляные лампы. Есть ли там еще солома и овес для лошадей?

— Еще бы! Этого всего полно, ведь лошадей почти не осталось. Какая же тоска в этом дворце с тех пор, как тебя здесь не стало, Сулла!

— Вот как! Так я как раз и пришел для того, чтобы внести некоторое оживление. Ты поможешь мне поджечь его.

— Поджечь! — воскликнул тот.

— Разве это не принадлежит мне?

— Да, конечно! Это твое...

— А если это мой дом, то я имею право делать с ним все, что захочу, так?

В то время как Котий и большая часть его людей, не производя шума, окружали сам дворец, чтобы никто из чиновников не смог выбраться и позвать на помощь, Сулла пошел с Сирием в конюшни. Они вывели оттуда нескольких оставшихся лошадей, и Сирии, привязав их у псарни, вернулся помогать Сулле, который наваливал солому и сено на стоявшие в сараях тележки и повозки. Они подожгли их двумя масляными лампами.

Вскоре в ночное небо поднялись высокие языки пламени. Увидев этот условный знак, двое из людей Котия, уже сидевшие на лошадях, поскакали по заставленным телегами ночным улицам к префектуре ночных стражей, чтобы сообщить о случившемся и попросить как можно больше людей на борьбу с огнем, охватившим дворец Менезия.

* * *

Услышав дробь копыт лошадей, шум несущихся повозок ночных стражей и звук колокола, в который стали бить пожарные, пересекая площадь и подъезжая к дворцу, охрана сразу открыла две створки больших ворот: повозки, груженные людьми и необходимыми приспособлениями, поехали по широкой кипарисовой аллее к горящим постройкам. Под зловещий треск, сопровождавший любой пожар, пожарники соскочили с телег и начали разворачивать свои шланги, спрашивая, где находятся обязательные для такого поместья бассейны. Другие люди побежали к полыхающим зданиям с топорами в руках. Так как больше никого не ждали, то охранники, следуя распоряжению Котия, закрыли ворота. Любопытные уже собирались на площади, зная, что в таких случаях прохожих и соседей просят помочь, и надеясь хотя бы таким образом проникнуть в великолепный дом, в стенах которого проходила любовь возницы Металлы и убитого при невыясненных обстоятельствах патриция Менезия. Но они обнаружили лишь запертые двери.

Тем временем появились люди Котия, до сих пор прятавшиеся за кипарисами и не тронутыми огнем постройками, которые бросились на безоружных пожарников и, угрожая мечами, окружили их, заткнули кляпами рты, связали и, оттащив в подвалы подсобных помещений, заперли. Предварительно их заставили раздеться, а их форму надели Сулла, Барбидий и большинство легионеров, действиями которых они руководили. Другие люди из отряда, для которых форм не хватило, выгрузив всю технику из повозок, спрятались в них, под чехлами. Затем Сулла приказал тем, кто оставался сторожить поместье и чиновников, используя помпы и стараясь не повредить главное здание, погасить пожар и не дать огню превратить в пепел конюшни и сараи.

Большие ворота снова открылись, на площадь стремительно вынеслись несколько повозок и под колокола помчались к префектуре ночных стражей.

* * *

Головная повозка, в которой находились Сулла и Барбидий, въехала через ворота на хозяйственный двор префектуры, за ней последовали и все остальные. Лошади как вкопанные встали посреди двора, подставные стражи-пожарные ловко соскочили с повозок и побежали за Барбидием, хорошо знавшим двор и помещения. Они пробирались в ту часть префектуры, где располагались казармы, контора, жилище префекта и главный сторожевой пост. Этот пост за несколько секунд был занят людьми, переодетыми в форму и напавшими на караул с тыла. В это же время сидевшие в засаде легионеры под командованием Калена Корбулона и Клувия Стефана атаковали помещение с улицы. Десять или двенадцать стражников, стоявших в карауле и ошеломленных внезапным нападением, успели сделать лишь несколько неверных ударов. Как и их соратников во дворце Менезия, их раздели и скрутили.

В это время Сулла, отдав половину людей Калену Корбулону, спешил к входу в покои префекта. А Барбидий вместе с Каленом и его людьми бежали по лестнице в зал для докладов, где должен был находиться дежурный офицер, начальник ночной стражи. На офицера они наткнулись в коридоре, тот, услышав шум, вышел из кабинета с мечом в руке, чтобы разобраться, что происходит во дворе.

Барбидий, который его знал, воскликнул:

— Ave, Лорей! Не вздумай воспользоваться своим мечом, ты можешь по оплошности ранить кого-нибудь из нас, а так как у тебя никого нет здесь в подчинении, то это может иметь самые плохие последствия.

В обоих концах коридора стояли вооруженные стражи, но людей Лорея здесь не было.

— Мы пришли попросить у тебя список дежурств на сегодняшнюю ночь, чтобы знать, в какие места города Кассий Лонгин отправил свои отряды. Если ты будешь любезен дать дополнительные разъяснения, то мы оставим тебе твою форму и сохраним твое достоинство, в противном случае мы разденем тебя догола и запрем в подвале. А верно, что в подвалах под казармами по-прежнему полно воды и шныряют многочисленные крысы?

Барбидий подошел к своему бывшему командиру и протянул руку, чтобы принять от него меч, который офицер отдал без сопротивления. Они вошли в кабинет, и Корбулон сел, чтобы ознакомиться с планом города. Кассий Лонгин собственноручно отметил, где и в каком количестве он поставил своих людей. Это был план, который он составил для того, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию в тот момент, когда по городу разнесется весть об удачном завершении заговора. Как и предполагали Сулла и его помощники, основной состав префектуры находился вне ее стен, что было на руку отважному галлу.

В то время когда Барбидий допрашивал дежурного офицера, Сулла и Кален подошли к покоям префекта, все выходы из которых уже были взяты под охрану.

Окруженный персами с луками в руках, Сулла под испуганными взглядами рабов пересек вестибул[107], потом атрий и оказался перед Кассием Лонгином. Обеспокоенный непонятным шумом, который, несмотря на все предосторожности нападавших, донесся до него, он вышел из триклиния, где проходил ужин кануна сражения. Среди гостей находились друзья Кассия Лонгина, посвященные в заговор. Они на рассвете должны были убедить сенаторов и высокопоставленных чиновников, не симпатизировавших Домициану, отправиться во дворец для оказания почестей новому императору, чтобы обезопасить себя и своих детей.

Сулла, улыбаясь, остановился перед префектом:

— Ave, Кассий! Я опечален, что вынужден прервать твою вечернюю трапезу и беседу, которую ты ведешь с друзьями. Вы конечно же справляете поминки по Титу Цезарю. Но я пришел за своей табличкой — той самой, что мне прислал Менезий, прося приехать к нему в Рим, и которую ты не захотел мне отдать под тем предлогом, что она представляет собой вещественное доказательство. В этом я с тобой согласен! Это действительно будет вещественным доказательством в том процессе, на котором выяснится твоя роль в отравлении моего друга. Поторопись, прошу тебя, поищи ее в своих архивах, так как нам еще многое надо успеть сделать до полуночи, как ты, наверное, догадываешься...

С открытым ртом и отвисшей нижней губой, Кассий Лонгин все еще не мог поверить, что Сулла находится в атрии префектуры, и был не в силах выдавить из себя ни звука. Потом его ярость вырвалась наружу.

— Твоя табличка! — закричал он пронзительным голосом, выходя из себя. — Я не знаю, о какой табличке ты говоришь! Ты будешь распят на кресте за нападение на префектуру ночных стражей, ты и твои бандиты!

На этот раз Сулла решил, что любезностей было достаточно, и два раза изо всей силы ударил человека с отвисшей нижней губой по щеке. Кассий Лонгин зашатался под этими ударами, и у него от боли и гнева выступили слезы.

— Не угрожай мне, Кассий, потому что я сам могу распять тебя на кресте во дворе твоей казармы, не дожидаясь окончания ночных событий, и ты знаешь, что у меня достаточно причин для того, чтобы это совершить. — Он посмотрел на Тоджа, и тот поднял свой лук с уже вставленной стрелой. — Прикажи одному из твоих секретарей немедленно принести эту табличку. Твои стражи закрыты в подвалах, и никто не придет им на помощь. Ты здесь один с этими благородными патрициями, которые завтра утром должны будут объяснить тем, кто их будет допрашивать во имя Цезаря, что они делали у тебя накануне заговора.

Те, на кого намекал галл, вышли из триклиния.

— Кто ты? — спросил один из них, побледнев.

— Не было ли тебя в цирке, когда один галл справился с тиграми? Если да, то ты должен меня узнать.

Кассий Лонгин поискал рукой под тогой и вынул маленький медный ключик.

— Не нужно звать секретаря, — обреченно сказал он. — Твоя табличка в сейфе, он стоит на видном месте в моей спальне. Проводи Суллу, — приказал он одному из своих рабов, стоявшему поодаль.

— Благодарю тебя, — сказал Сулла, взяв ключик в руку. — Ты будешь мне нужен этой ночью, и если уважишь мои просьбы и поможешь сорвать ваш заговор, то предстанешь перед императорским судом. Если нет, то я прикажу распять тебя на кресте в твоем дворе еще до наступления темноты. Даже если нам ничего не удастся, будь уверен, что я расправлюсь с тобой.

— Ты еще не выиграл партии, Сулла, — бросил Кассий Лонгин, который в присутствии остальных пытался храбриться. — Стражи есть и в императорском дворце, а еще существуют преторианцы!

— Я знаю, — сказал галл. — Мы представляем это расстояние по плану Города. Оно такое же, как от твоей префектуры до Тарпейской скалы[108].

В зале для докладов Кален Корбулон показал на плане Города одну точку.

— Вот дом Домитиллы, — сказал он, — сестры Цезаря. Здесь поставлены двадцать человек. Они, видимо, должны помешать ей отправиться этой ночью в императорский дворец...

Домитилла! Сулла вспомнил, как Манчиния говорила ему, что она была той, кому Тит доверял самое сокровенное, кроме того, она выступала его сообщницей в любовных делах. Она могла быть настроена только против готовящегося братоубийства. Ее, несомненно, собираются задержать, используя стражей, а когда все будет окончено, Домициан представит ей ложный отчет. Спор хорошо это знал, когда сказал Сулле, что те, кто убьют Тита, могут стать и первыми, после Цезаря, жертвами заговора. Существование сестры делало эти последующие убийства необходимыми, чтобы замести следы убийцы... Сулла ясно представил себе, как Домициан, выбегая от своего умирающего брата, зовет находящихся поблизости преторианцев, указывает им на виновных, которые тут же падают, пронзенные мечами... Стены императорского дворца видели и не такое.

Клувий Стефан, посланный к Домитилле, вернувшись, объявил, что ее не было дома, что она уехала к богатейшему Терпнию на вечер в честь двадцатилетия его дочери. Она отправилась туда, как объяснил Клувий, с пятью охранниками из числа постоянно прикрепленных к ней преторианцев, но за ее носилками следовали двадцать стражей. Клувий узнал это от шестого преторианца, оставшегося дома. Он не скрыл от него, что он и его товарищи были возмущены этим вмешательством Кассия Лонгина в их дела. Причина, как объяснил им начальник отряда, заключалась в том, что «существовало опасение, что в эти дни что-то замышляется против членов императорской семьи».

— А он хорошо осведомлен, — пошутил Сулла. — Приведите того человека, который сидел в этом кабинете до нас, — приказал он.

К нему тут же привели Лорея.

— Лорей — это твое имя? — спросил галл.

— Да, — ответил он. — А твое?

— Это ты спросишь у Кассия Лонгина, когда вы окажетесь вместе в одной клетке приговоренных к казни с хищниками, в подвалах амфитеатра. Тебе известно, что сегодня ночью ты участвуешь в цареубийстве, или Кассий использует тебя как глупца?

— Цареубийство! — воскликнул Лорей. — Ты говоришь вздор. Мы просто хотим заменить императора, слабость которого подвергает империю опасности, тем властелином, который лучше подготовлен к управлению страной! Этой же самой ночью Тит должен быть отвезен на Капри. Он согласится уступить трон своему брату. Он скорее поэт и литератор, чем цезарь! Каждый это знает.

— Тогда ты глупец, — сказал галл. — Я хотел знать, с кем имею дело. И что ты должен получить за это должностное преступление?

— Почему я должен тебе отвечать?

— Чтобы обеспечить себе жизнь. Все, что ты скажешь или сделаешь сейчас, будет засчитываться в твою пользу на процессе, который займется вашими преступлениями. Так что в твоих интересах удовлетворить мое любопытство.

— Я должен получить пост Кассия.

— Префекта ночных стражей, в твои годы? Это действительно заманчиво. А Кассий?

— Он будет управлять Египетской провинцией.

— Он бы собрал огромное состояние. Однако я позвал тебя для того, чтобы ты помог мне разобраться в механизме заговора. У нас остается мало времени. Ты или будешь говорить, или умрешь. Если этой ночью нужно будет передать приказ одному из отрядов, посланных в город, то в какой форме должен отдаваться этот приказ? Если не дашь ответа или он нас не устроит, то умрешь раньше двенадцатого часа. Говори правду, она будет занесена в положительную характеристику твоего личного дела.

— Вижу, что у меня нет выбора, — шутливо попытался ответить тот.

— Конечно же нет. Ты можешь умереть, как это делали в прежние времена римляне. Нам об этом рассказывали в той школе, где я учился, в Лугдунуме.

— Ты меня убедил, не старайся больше. Ты этим еще больше унижаешь меня.

— Я сожалею, — ответил Сулла. — Но убийство царственной особы сопровождается неудобствами. Итак?

— Каждый приказ должен быть написан на табличке рукой Кассия и иметь его личную печать.

Галл посмотрел ему прямо в глаза:

— Ты ничего не забыл? В подобных случаях обычно используется опознавательный сигнал или пароль. Может быть, волнения ослабили твою память...

— В тексте приказа действительно должны присутствовать два слова — «без промедления».

— Я уверен, что ты сказал бы это мне сам, даже если бы я и не настаивал. Я благодарю тебя. Возвращайся в карцер и молись всем богам, чтобы нам все удалось и ты после полуночи остался бы в живых, как и префект Египетской провинции. Кален! Прикажи поставить во дворе, под окнами парадной столовой Кассия Лонгина, крест. Выполняй быстро! Мы можем все потерять буквально за несколько минут.

Кален вышел, а Сулла направился в покои префекта, которого охранял Тодж.

Он снова прошел через атрий и подошел к рухнувшему на скамейку хозяину дома, которым овладел ужас поражения.

— Кассий, — сказал галл. — Пожалуйста, проводи меня в столовую.

Гости все еще находились там, проклиная себя за то, что совершили ошибку и позволили увлечь себя льстивыми уговорами Лацертия и префекта.

— Посмотри, что делается во дворе, — сказал он, показывая Кассию на одно из окон.

Из окна префект увидел, как два человека, одетые в форму его стражей, вынесли два больших бревна. Потом к ним подошел третий с киркой в руке и начал разбивать мостовое покрытие, чтобы вырыть яму.

— Я подумал, — продолжал Сулла. — Твои преступления так значительны, как на мой взгляд, так и на взгляд Менезия, что я решил казнить тебя, что бы ни случилось. Здесь ставится крест, который еще совсем недавно ты хотел поставить для меня. Тем не менее, как истинный офицер, я испытываю угрызения совести: моя месть не должна предшествовать выполнению долга, а долг состоит в том, чтобы сорвать ваш заговор. Поэтому хотя мне это и непросто, но я оставлю тебе один шанс. Ты под мою диктовку напишешь приказы нескольким отрядам, которые ты отправил в город, о выступлении, и, таким образом, ты переживешь и двенадцатый час, и этот крест. Не забывай о двух словах пароля... А то такая забывчивость может бросить тень на наши последующие отношения. Пойдем в твой кабинет, где, совершенно очевидно, хранятся твои печати.

* * *

Носилки Суллы остановились перед домом богатого Терпния, вход в который, освещенный смоляными факелами и светильниками на жире, говорил о том, что сегодня вечером в доме проходил прием. Разнообразные повозки и носилки стояли в саду и на самой улице, куда доносился говор и смех приглашенных. Рабы-носильщики и возницы, которым раздали еду и питье, сидели на земле около стены, окружавшей сад, в глубине которого можно было различить перистиль, тоги и платья прогуливающихся гостей.

Клувий вошел в празднично украшенный дом. Спустя десять минут он вернулся, сказав Сулле, что, как только Домитилла услышала произнесенное вполголоса имя Суллы, она легко согласилась повидаться с ним на скамейке в отдаленной части сада.

Галл вышел из носилок и последовал за Клувием в сад. Вскоре он уже подходил к мраморной скамейке, на которой сидела сестра Цезаря.

— Ну вот, — пошутила она, — я догадывалась, что однажды ты появишься, но я не ожидала увидеть тебя так скоро. Где ты был?

— На серном руднике у подножия Везувия. Но так как он все разрушил...

— Так тебя отправили туда, в Помпеи?

— Да. Случай правильно распорядился. Именно на этом руднике мне и нужно было находиться.

— Ты говоришь, скорее случай, чем боги? Ты так неблагодарен, хотя они позволили тебе выйти живым из сполетария? Я не думаю, что они когда-либо и кому-нибудь еще позволили такое...

— Это не неблагодарность, а скромность. Ведь я не знаю, будут ли они еще на моей стороне после полуночи.

Она не поняла, что галл хотел этим сказать, но спросила:

— Что тебе нужно от меня? Чтобы я попросила за тебя у Цезаря? А знаешь ли ты, что если я снова заговорю о тебе, то он меня спросит, что ты сделал с Манчинией накануне того дня, когда он должен был увезти ее в Остию...

— Я захоронил ее в том склепе, что приготовил для моего друга Менезия, тело которого мне так и не возвратили.

— Что ты говоришь! Как ты осмеливаешься признаваться в том, что ты...

— По приказу Лацертия его люди пронзили Манчинию кинжалом, потому что у нее было письменное свидетельство о бесчестьях, творимых их главарем. Но мои люди привезли ее тело — и это свидетельское показание — после того, как расправились с убийцей.

— А почему ты тогда же об этом не рассказал?

— Чтобы не быть обвиненным в еще одном преступлении.

Она покачала головой:

— Твой случай очень трудный... Дай мне несколько дней на размышления. Должен представиться удачный момент, чтобы я смогла поговорить с Цезарем. Он мой брат, но он правит...

— У тебя нет этих нескольких дней. Только один час, не больше.

Ее отяжелевшее, но полное нежности лицо помрачнело.

— Ты не можешь диктовать свои условия! — ответила она, уже начиная догадываться о чем-то. — Почему только час? Тебя разыскивают и ты боишься, что будешь схвачен?

— Вовсе нет. Я должен был быть погребен в Помпеях, как все те, кто жил у подножия вулкана. Никто не разыскивает даже мою тень. Но я сказал — час, так как через час Тит Цезарь, твой брат, должен погибнуть от кинжалов тех, что собрались в его дворцовых покоях и ждут условленного времени.

Сначала ее лицо даже не изменилось, так как она не поняла, что за ужасную новость сообщает Сулла, а потом она воскликнула:

— Что ты сказал?

— Ничего, кроме того, что мне открыли два человека, участвовавшие в заговоре, которых мы захватили в Помпеях и содержим в заключении на судне, доставившем меня в Остию. Вот почему я здесь: чтобы ты провела меня во дворец. У меня в распоряжении сто человек и один час, чтобы предотвратить преступление.

— Вот так! — сказала она. — Кассий Лонгин прислал мне табличку в полдень, предупреждая, что посылает ко мне двадцать стражей для моей защиты, так как получил сведения о том, что в ближайшее время с членами императорской семьи может что-то произойти...

— И даже с твоим младшим братом? — презрительно спросил галл.

На этот раз она посмотрела на Суллу с опаской, и бывший офицер-легионер понял, что она уже подозревала Кассия Лонгина, что она знала о его связи с Лацертием и что Лацертий...

— Галл, ты заходишь слишком далеко, — серьезным и несвойственным ей голосом, в котором слышалась нота иронии, заметила она.

— Нет, — ответил он. — Я выбрал самую короткую дорогу, потому что у нас остается мало времени.

Они оба замолчали, стали слышны крики и смех людей, приглашенных на праздник, знаменовавший собой двадцатилетие богатой патрицианской девственницы, которая еще не знала, как жесток Рим.

— Я не могу поверить в подобное, — наконец произнесла она, отрицательно качая головой. — Те, кто рассказали об этом, хотели тебя обмануть...

Но Сулла чувствовал, что она сама не верит в те слова, что произносит, и понял, что нет необходимости продолжать разговор.

— Сядь сюда, рядом со мной, — сказала она голосом, полным грусти.

Он повиновался и увидел слезы в ее глазах. Циничная римлянка была всего лишь сестрой, оплакивающей судьбу двоих своих братьев.

— Только не это! Нет, не кинжалом! Не надо крови! Он не сделает такого...

Она взяла его за руку, не переставая при этом плакать, так как хорошо знала, что брат это сделает.

Глава 46

Ночь обманных табличек

Домитилла вышла из жилища Терпния под руку с Суллой. Она направилась к своим носилкам, к которым сразу подскочил кучер. К ней подошел человек, командовавший отрядом стражей.

— Гракх, — сказала она ему таким тоном, что дальнейшее можно было принять за шутку, — представляю тебе моего жениха, Луция...

Гракх улыбнулся и поклонился. Домитилла была известна своими свободными нравами и тем, что она никогда не возвращалась домой одна. В этом городе не принято было удивляться подобному.

— Мы возвращаемся домой, — добавила она, чтобы ее услышали охрана и кучер.

Гракх при этих словах почувствовал огромное облегчение. Он боялся, что ей взбредет в голову поехать в императорский дворец, где она иногда проводила ночь в специально отведенном для нее павильоне, а именно этому он и должен был помешать во что бы то ни стало, исполняя приказ, отданный ему самим Кассием. Она не должна была оказаться во дворце раньше завтрашнего утра. До сих пор все шло хорошо, но если бы пришлось прибегнуть к силе, то разыгралась бы мучительная сцена. Все-таки она была сестрой Цезаря, а он, Гракх, был никто, один среди многих, обязанных подчиняться Кассию Лонгину.

Он не знал, почему был обязан выполнить это приказание, но знал, что получит вознаграждение в пятьдесят тысяч сестерциев, если выполнит это деликатное поручение, или будет отправлен в легион, действующий на берегах Понта Эвксинского[109] в случае провала. Этот легион сражался с дикими скифскими племенами, которые не признавали никаких законов войны и воевали на маленьких лохматых лошадках, к хвостам которых привязывали пленников и волочили их по земле до тех пор, пока те не превращались в кровавое месиво. Кассий Лонгин знал все эти подробности и, воспользовавшись случаем, сообщил о них Гракху.

Сулла устроился в носилках Домитиллы, где растянулся рядом с ней. Ночной кортеж тронулся с места. В носилках галла находился Клувий. Стражи ехали впереди, чтобы расчищать дорогу. Носилки прижимались к стене, когда им навстречу попадались крупные повозки. Сулла в нетерпении пытался определить летящее время.

Наконец приехали к жилищу Домитиллы, которое было окружено садом и одиноко стояло в глубине улочки. И те и другие носилки, сопровождаемые Гракхом, проехали в открытые ворота. Он, к своему огромному удивлению, увидел направляющегося к нему начальника десятка, одетого в такую же форму, что и он, и протягивающего ему табличку.

— Ave, Гракх! Кассий отправил меня к тебе с этим посланием.

Сулла вышел из носилок и подал руку своей спутнице, чтобы помочь ей; он знал, что ставка этих минут была велика. Если тот приказ, что Кассий написал под угрозами, не соответствует установленному образцу, и если Лорей обманул его...

Гракх сломал печать и развязал ленточку, потом прочитал:

«Без промедления возвращайся в префектуру для получения нового задания и передай все инструкции Пассению, который прибыл со своими двумя десятками. Выполняй быстро!»

* * *

Гракх посмотрел на Пассения, которого видел впервые. У него возникло недоброе предчувствие. Во дворе появились люди, которые должны были заменить его подчиненных; они держались позади, как будто не хотели выходить на свет факелов, зажженных рабами, как только те увидели подъезжающие носилки. Домитилла держала под руку Суллу, а Клувий опирался на носилки, в которых приехал сам, там же были спрятаны мечи — его и Суллы.

Гракх недоверчиво рассматривал табличку. Казалось, что она отвечает всем необходимым требованиям, но страж помнил, что всякая допущенная им ошибка может привести его на берега Понта Эвксинского. Он сделал знак одному из рабов, державшему факел, подойти, чтобы перечитать и получше рассмотреть послание. Клувий решил, что ждать больше нельзя. Он быстро вынул два меча из носилок, бросил один Сулле и, ринувшись к Гракху, изо всех сил плашмя ударил его своим оружием. Это был сигнал к началу схватки. Подставные стражи, находившиеся внутри ограждения, бросились на настоящих. Остававшиеся еще на улочке побежали на помощь товарищам, но, обернувшись на неожиданно раздавшийся топот, увидели дюжину нападающих на них людей, одетых в непривычную форму и вооруженных короткими мечами и пращами, которые они уже начали раскручивать.

Домитилла стояла удивленная и наблюдала за сценой, которая, хотя и длилась всего несколько мгновений, дала ей представление о том, какими методами пользуется Сулла, когда ему нужно найти выход из трудного положения. Потом ворота двора закрылись. Лежало семь или восемь окровавленных раненых стражей, а шесть преторианцев были этим очень довольны. Стражи уничтожают сами себя! Но потом они удивились, когда услышали, как гость сестры Цезаря приказал, чтобы побежденных стражей раздели, и увидели, как люди, прибежавшие с улицы, надевали их форму. Поняв наконец, что находятся в центре неизвестного события, они обернулись к той, кто должна была их защитить. Она уже и сама направилась к ним.

— Этой ночью, — сказала она, — некоторые ваши товарищи, находящиеся во дворце, решили присоединиться к заговору против моего брата Тита Цезаря. Вы хотите остаться здесь, под охраной, закрытыми в подвале, или пойдете со мной и всеми, кто хочет помешать этому преступлению? Вы знаете дворец и других преторианцев и можете сыграть важную роль, которую я щедро оплачу золотом... Тогда вы должны подчиняться офицеру Сулле, стоящему рядом со мной.

Все посмотрели на знаменитого галла, ускользнувшего от тигров и вдруг появившегося в качестве любовника сестры Тита Цезаря.

— Если вместе с ним пойдешь и ты, то мы последуем за тобой. Разве мы не получили приказ помогать тебе в любых ситуациях? Сейчас мы должны выполнить этот приказ!

Вдруг охрана открыла ворота, и вошел Котий. За ним несли носилки, которые окружали легионеры, переодетые стражами. Ворота снова закрыли, а носилки поставили перед крыльцом дома. Котий приказал вынуть из них человека с кляпом во рту, со связанными руками и ногами. Два ветерана внесли его в вестибул, куда тут же вошли Сулла и Домитилла.

— Лацертий! — удивилась сестра Цезаря.

— Можно вынуть кляп у него изо рта, — сказал Сулла.

Лацертий получил от Домициана приказание оставаться в городском доме и быть на связи с Кассием Лонгином, находящимся в префектуре в полной боевой готовности, чтобы завтра утром призвать плебс к повиновению новому императору, тот самый плебс, от имени которого он был избран трибуном без всякой борьбы через три недели после устранения Лепида.

Лацертий с помощью брата Цезаря собрал около ста тысяч сестерциев. Этого было достаточно, чтобы раздать по двести сестерциев каждому из четырехсот тысяч римлян, которых содержала и кормила Аннона; это был дар будущего счастливого преемника Тита и одновременно бальзам, предназначенный смягчить боль, которую причинит кончина такого популярного владыки. Кроме того, ко всем городским складам были подвезены тонны зерна и миллионы кувшинов с маслом, которые будут розданы сверх положенных норм всем, состоящим на довольствии.

Лацертий был необычайно счастлив оттого, что избежал участи держать в руках один из шести кинжалов, к тому же он понял, что его должность трибуна поможет заговорщикам спрятаться, если заговор сорвется. Но Котий, возглавлявший подставных стражей, овладел его домом и захватил его самого.

Сулла стоял напротив того, кто убил Менезия.

— Ты понимаешь, что у меня нет к тебе жалости, я не проявлю никакой пощады, когда буду наказывать тебя за преступления. Однако я хочу использовать тебя так же, как твоего друга Кассия. Этой ночью ты будешь распят на кресте, если нам ничего не удастся, или передан в руки правосудия Тита Цезаря, не получив никаких телесных повреждений, если, пока не поздно, расскажешь нам все, что может помочь удаче нашей операции. Таким образом, как это ни парадоксально, мы обретем в твоем лице союзника.

Лацертий пристально смотрел на того, кто находился за спиной Суллы. Галл обернулся. Кален Корбулон, возвращаясь из префектуры ночных стражей, только что вошел, услышав последние сказанные слова.

— Скоро я заставлю его говорить, — сказал он галлу. — Я уверен, что это он осуществил убийство моего отца по приказу того, кто нам известен. Так что нет средств, которых я не применю, чтобы он рассказал все. Ведь правда, Лацертий?

* * *

Легат Стабилий Капразий Феликс (таково было его полное имя) снова бросил взгляд на клепсидру, установленную над его столом на консоли, поддерживаемой кариатидой — воительницей в каске. Вода в ней должна была течь еще не меньше часа, прежде чем устройство покажет полночь, тот срок, когда шесть человек, спрятав под тогами кинжалы, выйдут из комнаты, расположенной в глубине дворца Домициана, и направятся к покоям Тита Цезаря.

Они войдут в императорскую прихожую, где несут ночную стражу два десятка вооруженных преторианцев — личная гвардия Цезаря. Эти преторианцы не помешают им пройти, несмотря на довольно поздний час, так как они вышколены Стабилием, младшим командиром преторианской гвардии, предупредившим их, чтобы они ничему не удивлялись. Как только шесть патрициев войдут в вестибул покоев, то обнаружат там рабов из администрации императорского дома, значительных людей, несмотря на их зависимое положение, которые держат в руках государственную власть, потому что суверен полностью доверяет им. Тот из шестерки, кто руководит проведением операции, Аррий Ститтий, известный лишь как приятель Домициана — необычайный ловкач, объяснит, что им необходимо срочно передать Цезарю докладную записку по поводу дел в Германии, составленную Калвентием Квиетом, одним из заговорщиков, действительно вернувшимся в интересах дела из этой страны, чтобы заставить окружающих поверить в реальность происходящего. Записка содержала важные сведения о том, что затевалось на границе этой страны, жители которой, германцы, думали только о продвижении на запад, нарушая одно за другим перемирия и договоры, подписанные с командирами стоявших там легионов. Калвентий мчался двадцать дней, загнав не одну лошадь императорской почты, стремясь как можно скорее добраться до Рима, чтобы Цезарь смог отдать соответствующие распоряжения тамошним консулам.

Доводы убедят секретарей, после того как они выяснят подробности дела, и тогда шесть человек будут допущены в кабинет Цезаря, его маленькую личную комнату, примыкавшую к просторной спальне. Цезарь закрылся у себя в кабинете после обеда, чтобы наконец закончить длинную лирическую поэму, посвященную постоянству любовных чувств. Тит никогда не забывал о кострах, разжигаемых им для принцессы Береники, которую продолжал тайно любить, несмотря на то что они расстались два года назад. Хотя имя изгнанной супруги Британника не упоминалось в этих элегических стихах, но многие понимали, что навеяны они были ею.

Тит, властитель, понимавший, какие тяжелые обязанности были на него возложены, целыми днями занимался делами империи, но он любил говорить, что те минуты, которые он посвящал написанию максим или сочинению поэм, — и, по общему мнению, он достиг в этом совершенства, — давали ему силы исполнять его долг. Сочинительству он отдавал один вечер в неделю. Этот вечер как нельзя лучше подходил для рокового замысла заговорщиков и позволял объявить и Городу и вселенной, что должен быть положен конец царствованию государя, который предпочитает занятия литературой общественным делам. Плебс, напоенный маслом и заваленный зерном и сестерциями, которому, в сущности, было все равно, какой брат будет править, станет мечтать лишь о будущих цирковых игрищах, да в штабах легионов будет наблюдаться большое оживление, так как везде надо будет ставить командиров, верных новому суверену. И империя останется империей.

Что же до самого Стабилия, то его обещали сделать командиром преторианской гвардии, где он уже полгода служил младшим командиром. Не было лучшей должности в высших армейских сферах, так как служба проходила в Риме, в окружении Цезаря, а помощь, которую он может оказать сегодня ночью, станет неоценимой и навсегда сохранится в памяти властителя. Стабилий действительно держал в руках ключи от операции. Благодаря интригам Лацертия и Домициана, он попал в преторианскую гвардию и получил звание легата; он был обязан им всем, но успех сегодняшней ночи зависел от него, от той смелости, с какой он поставит на кон свою карьеру и жизнь, рискнет всем ради двенадцатого часа ночи, когда должна пролиться августейшая кровь. Исход партии будет зависеть от того, чью сторону выберет гвардия. Зная или догадываясь, что это дело рук Домициана, офицеры и солдаты либо подвергнут его самого задуманной для Тита казни, либо будут повиноваться ему, Стабилию, и, не теряя ни минуты, провозгласят брата Цезаря главой империи.

Главный командир преторианцев Лукреций Фронто конечно же был человеком Тита, которого тот выбрал сам, когда пришел к власти. Заговор мог удаться только в том случае, если Лукреция не окажется на месте или он будет каким-нибудь образом обезврежен. Он знал, насколько тщеславен был младший брат Цезаря, и никто не заставил бы его поверить в то, что шесть патрициев-цареубийц действовали не по его приказу.

Забота о том, как нейтрализовать Лукреция Фронто, вызвала бурные споры между Стабилием, Лацертием и самим Домицианом, которые тайно собирались в покоях последнего. Лацертий настаивал на том, что в самом начале проведения операции он должен быть убит, без свидетелей или с самым наименьшим количеством таковых. Если мы хотим, чтобы события развивались бесповоротно, подчеркивал Лацертий, то нужно, чтобы гвардейцы знали, что их начальник погиб и что они последуют за ним, если промедлят, выбирая; в какой лагерь податься.

Но Стабилий не сдавался. Он доказывал, что если его начальника неожиданно захватить и заключить в одном из тайников дворца, то он никак не помешает операции, как если бы он был мертвым. Стабилий на самом деле не хотел пачкать руки в крови человека, который не был ему неприятен и никогда не делал зла. Он говорил, что исчезновение командира преторианцев можно будет объяснить его отъездом в деревню с разрешения Цезаря. Вероятность того, что Цезарь вечером вызовет его к себе, была незначительна, да Стабилий и сам мог появиться в императорских покоях и объявить, что Лукреций ушел в город и вернется в полночь.

Лацертий в конце концов отказался от своего плана, да и Домициан признал, что плохо проведенное убийство за шесть или семь часов до назначенного часа может все сорвать, и теперь Стабилий поздравлял себя с тем, что все пройдет хорошо. Четверо человек вошли в покои начальника преторианской гвардии, после того как Стабилий убедился, что тот находится у себя в термах и принимает паровую ванну, обнаженный и конечно же безоружный, один со своим черным массажистом. В это время в Риме была мода на черных массажистов, многие из них были евнухами: Стабилий не скрывал от своих друзей, что у его массажиста были необычайные способности к фелляции. Четверым было нетрудно схватить одного и заставить его молчать, но им пришлось убить африканца, который ужасно кричал и не слушал никаких увещеваний. Шуметь во дворце было опасно, и у командира преторианцев уже не оставалось никаких шансов избежать своей судьбы. Его привели туда, где на ручных тележках стояли баки, в которых к прачечным перевозилось грязное белье. В этих баках и тележках с полудня сидели участвующие в заговоре охранники. Лукреция с кляпом во рту заставили влезть в одну из пустых цистерн, которую закрыли и заставили тележками. Прачечные начинали работать только на рассвете, после двенадцатого часа.

Перед рассветом Стабилий сам освободит своего командира — уже не занимающего свой прежний пост — и объяснит, что спас ему жизнь.

Лукреций сможет уехать подальше от Рима и командовать войсками в какой-нибудь глухой провинции, а Стабилий напутствует его советом сделать все возможное, чтобы новый император забыл о нем.

Во дворце было тихо, клепсидра роняла каплю за каплей, и Стабилий подумал, что ничто не нарушит этой мирной картины, кроме грозы, которая должна разразиться в тот момент, когда вода в устройстве подсчета времени достигнет полуночной отметки; этот водяной механизм несколько лет назад окончательно вытеснил из Рима солнечные часы, большое неудобство которых состояло в том, что они не действовали ночью. Это неудобство, улыбнулся про себя Стабилий, стало бы серьезной помехой во время ночей заговоров, проходящих в императорском дворце. В этот момент один из охранников вошел из прихожей в кабинет с посланием в руках, принесенным ему ночным стражем, который предупредил, что оно должно быть отдано лично в руки легату Стабилию.

Речь шла о табличке, помеченной печатью, которую Стабилий сразу же узнал: это была печать Лацертия.

Стабилий взял бронзовый разрезной нож, который лежал у него на столе, и перерезал ленточку. «Сестра Цезаря в ближайшее время приедет во дворец, — читал он, — но, несмотря на то, о чем мы договаривались, не мешайте ей войти, чтобы не возбудить ее беспокойство, только ни в коем случае не давайте ей покидать ее покоев. Кассий послал с ней двадцать стражей, которые в курсе событий, и ты можешь без промедления взять их под свое командование. В Городе все спокойно! Vale!»

Стабилий перечитал табличку, повертел между пальцами, потом поднялся со своего места и начал искать в одном из ящиков картотеки, стоявшей около стола, другую табличку, также написанную рукой Лацертия и полученную двумя днями раньше, которую он сохранил, чтобы иметь при себе образец почерка патриция. Он сравнил одну табличку с другой и решил, что они похожи. Ничто его не обеспокоило. До развязки оставалось три четверти часа, и, если даже Домитилла устроит скандал, когда ей не позволят пройти в императорские покои, ее можно будет закрыть в павильоне, и никто ничего не узнает, в то время как в Городе она конечно же могла бы возбудить народ. Он задвинул ящик и вышел из кабинета проверить сторожевой пост у парадного входа и, встретив сестру Цезаря, самому проследить за тем, чтобы она отправилась по собственной воле или насильно была отведена туда, куда ее поведут.

Совесть мучила Мунатия Фауста с того момента, как он принял решение отдать Сулле сто воинов, о которых просил галл. Командующий кампанией против пиратов обвинял себя в отсутствии гражданского и военного мужества и поэтому лично попросил Калена Корбулона держать его в курсе операции, задуманной Суллой, и отправить к нему гонца, как только префектура ночных стражей будет взята. Для того чтобы осуществлять связь среди военных, отправившихся в Рим, было три атлета, участвовавших в марафонах во время спортивных военных соревнований. Потом консул отвел четыре центурии к легионерской военной базе, находившейся между Остией и Римом, в четырех километрах от города. Эта база служила перевалочным пунктом для тех частей, которые ожидали погрузки на суда, отправлявшиеся за море из Остии. Наконец он и сам прибыл на место, чтобы быть в гуще событий. Ярость охватывала его при мысли о том, что ступени к императорскому трону должны быть снова залиты кровью. Он решил, верхом и с мечом в руке, идти на приступ императорского дворца, чтобы помешать царственному братоубийству, и даже начал составлять план прорыва и наступления. Он хорошо знал местность и понимал, что служебные входы, то есть входы в кухни, прачечные, столовую преторианской гвардии и тому подобные помещения, были слабыми местами и легче всего неожиданно пробраться через них, чем через главные ворота, атаковав одновременно и парадный двор, чтобы обмануть противника. Затем он позвал лагерного гаруспика и приказал ему принести в жертву петуха, чтобы узнать, благосклонно ли отнесутся боги к консулу Мунатию Фаусту в том деле, которое он собирается предпринять с оружием в руках.

Гаруспик, думая, что консул хочет получить заверения об удачном завершении своей экспедиции на море, принес жертву и, роясь во внутренностях птицы своим священным золотым инструментом с украшенной бирюзой ручкой, с улыбкой объявил ему, что все пройдет хорошо. Консул, как и все те, кого назначали руководить военными операциями, не слишком доверял предсказаниям армейских гаруспиков, которые часто, из желания понравиться, обещали удачу. Так и этот, думая, что Мунатий Фауст вернется в Италию только несколько месяцев спустя, решил, что не особенно рискует, предсказывая благоприятное развитие событий. Консул понял, что только его желание поддержать Суллу и двух молодых офицеров подскажет ему окончательное решение.

Если второй гонец принесет ему известие о том, что галл смог проникнуть во дворец, то он немедленно бросит свои четыре центурии к Городу, войдет через Остийские ворота, откуда открывается прямая дорога на императорский дворец, и уж тут сметет все на своем пути. И если он умрет от рук преторианцев, предавших Тита, то имя Мунатия Фауста войдет в историю империи, а самого его будут ставить в пример молодежи, обучающейся в военных школах.

* * *

Кален Корбулон и Котий, выделив несколько людей Барбидию для охраны префектуры и ареста каждого, кто хотел войти на ее территорию, заняли две улицы, которые вели к кухням и прачечным императорского дворца. Казалось, что этот план подсказал Мунатий, на самом же деле Барбидий, ветеран, два года прослуживший в рядах преторианцев, прекрасно знал о беспорядке, царившем на служебном входе в императорский дворец.

Снование повозок, привозивших ночью лед, овощи и другие съестные припасы, например мясные туши, огромное количество входящих и выходящих рабов, девушки, приходившие развлекать преторианцев и императорских чиновников в специально приготовленных для таких случаев предприимчивыми посредниками комнатах, — все это беспорядочное движение делало служебный вход не защищенным в военном отношении. Да и сама императорская резиденция далеко не была крепостью.

Семь или восемь преторианцев, которые обычно охраняли этот вход, в подобной обстановке теряли всякую бдительность. Кален, как только оказался в Риме, направил туда двух шпионов, доложивших ему о количестве стражников на посту и в окрестностях. Когда пришло время действовать, Кален отправился на ближайшую к этому входу улицу Кастелла, по которой проезжало большое количество повозок, двигавшихся к рынку на улице Бибератика. Приехав туда, он приметил телегу, груженную льдом и накрытую толстой грубой тканью.

— Ave! — Человек, одетый в форму ночного стража, обратился к возчику, ведущему двух мулов. — На сколько у тебя там льда?

— У меня? — переспросил тот, обеспокоенный тем, что представитель полицейских сил заинтересовался его делами. — Сегодня там на добрых сто пятьдесят сестерциев...

Он врал, преуменьшая свое богатство, думая, что его собеседник собирался вытянуть из него взятку, которая обычно соответствовала ценности перевозимого груза. Но тут Кален сделал знак Котию, который стоял неподалеку, держа на плече сумку с необходимыми для проведения операции деньгами.

— Дай ему триста сестерциев, — сказал Кален.

Ветеран отсчитал монеты оторопевшему продавцу льда.

— Теперь, — сказал Корбулон, — ты постоишь пока здесь. Но скоро я скажу тебе, куда поедем. Согласен?

— В общем, да, — ответил он, — только те, кто ждут лед, разорутся со страшной силой.

— Пусть поорут, — сказал Кален. — Зато ты уже получил деньги. А им скажешь, что продал свой товар Титу Цезарю...

Тот рассмеялся, а Кален, увидев доверху нагруженную овощами телегу, повторил проделанную операцию. Он заплатил пятьсот сестерциев за груз, стоивший двести, только потому, что ему понравилась телега и то, как она была укрыта, но когда продавец, оказавшийся в выигрыше, стал расспрашивать его, почему он так поступил, то страж велел ему заткнуться и ждать дальнейших указаний.

Когда он таким образом заполучил пять повозок с разными грузами, он подогнал их, воспользовавшись услугами нескольких людей в обычной одежде, к главному служебному входу дворца, где два шпиона, вошедшие в доверие к преторианцам, оживленно разговаривали с охраной.

Повозки въехали на заставленный двор, и, когда чиновники хозяйственного управления стали расспрашивать возчиков о назначении привезенных грузов, Кален дал сигнал. Преторианцы были тут же окружены людьми с мечами в руках, которые повыскакивали из-за повозок, люди в формах стражей, проходившие по улице, бросились им на помощь, и ворота за ними тут же закрылись. Нападавшие во главе с Каленом заняли помещения кухонь и прачечных, перекрыв все выходы, чтобы никто не смог поднять во дворце тревогу.

Стабилий, подойдя к охранному посту, располагавшемуся около почетного входа, увидел приближающийся кортеж, состоявший из носилок сестры Цезаря и охранявших ее вооруженных людей: с каждой стороны носилок шли три преторианца, часть стражей открывала кортеж, а часть замыкала. Руководил отрядом ветеран Иможен, товарищ Котия по легионам, служивший Сулле с той ночи, когда сутенер Ихтиос закончил свои дни в бассейне с муренами, но легату Стабилию Капразию Феликсу об этом известно не было.

Итак, он отдал приказ открыть ворота, и носилки с сопровождавшей их охраной вошли во двор, где возвышалось нечто вроде террасы, засаженной деревьями. Кстати, когда-то Нерон приказал поставить на ней кресты, чтобы сжечь нескольких христиан накануне известного пожара Рима, который ему же самому и приписывают, хотя историки так и не могут добыть тому доказательств.

Сулла вышел из носилок, остановившихся у подножия этих висящих садов. Стабйлий внимательно разглядывал крепкого парня, которого привезла с собой сестра Цезаря, чтобы в комфорте завершить ночь в компании с ним. Легат поздравил себя с этим обстоятельством. Тем лучше — значит, она не пойдет в покои царствующего брата.

Домитилла отодвинула занавеску, скрывавшую сидевших внутри от взглядов прохожих, и улыбнулась Стабилию:

— Ave, Стабйлий! Как твои дела? У меня все хорошо, и я рада тебя видеть...

Он заметил, что у нее было красноватое лицо и блестящие глаза. Несомненно, она уже где-то в городе выпила, в одном из тех домов, где проводила свои вечера. Ни для кого во дворце не было секретом то, что с таких праздников она привозила своему брату девушек.

— Сегодня у меня счастливый день, — сказала она. — Я хочу представить тебе моего жениха, Луция. Я решила выйти замуж, мой дорогой Стабйлий, и ты одним из первых узнаешь, что я нашла идеального супруга.

Сулла принял важный вид, когда Стабйлий, улыбнувшись, вежливо склонился перед ним.

— Завтра, — продолжила она, — я представлю Луция Цезарю, который упрекает меня за то, что я... ну, скажем, легкомысленна! Он будет рад, если я наконец остепенюсь. Теперь едем ко мне, Аселлий! — обратилась она к погонщику мулов.

Когда носилки тронулись, легат сопровождал их, идя рядом и слушая Домитиллу, которая с оживлением разговаривала с ним.

— Посмотри, какую армию прислал мне сегодня утром Кассий Лонгин! Он направил мне табличку, где сообщал, что на меня готовится покушение! Хотя я ни для кого не представляю никакой опасности!

— Это правда, что мы опасаемся за жизнь Цезаря, да и за жизнь твоего младшего брата тоже. Вот почему мы удвоили охрану, приняли меры предосторожности как в городе, так и во дворце. Тебе не нужно осуждать Кассия за его бдительность!

Сулла с большим удовлетворением отметил, что младший командир преторианцев, как казалось, не возражал против присутствия стражей, которые все еще сопровождали кортеж; скоро показался павильон, который занимала во дворце сестра Цезаря. Тут она вышла из носилок, а у входа в перистиль показались рабы.

— Стабйлий, — пригласила она, — приглашаем тебя выпить вместе с нами!

Легат стал отказываться, говоря о том, что он на дежурстве, но она осыпала его шутливыми упреками, и тогда он согласился ненадолго зайти. Втроем они сели на скамейках атрия, а рабы отправились за прохладительными напитками. Шесть преторианцев Домитиллы, повинуясь инструкциям, полученным от Суллы, перекрыли вход в павильон, причем трое встали в вестибюле, а трое остальных — перед входной дверью. Подставные стражи остановились достаточно далеко от дома, у подножия террасы, а пятерых из них Иможен послал охранять служебный вход, расположенный с противоположной стороны павильона.

Принесли прохладительные напитки, и Домитилла снова заговорила.

— Мой дорогой Стабйлий, — объявила она, — я поздравляю тебя с тем решением, которое ты принял относительно Лукреция Фронто.

Легат замер, пытаясь понять смысл фразы, так неожиданно произнесенной сестрой Цезаря.

— На какое решение ты намекаешь? — наконец спросил он, пытаясь задать этот вопрос обычным тоном.

— Ну, на то, чтобы не убивать его сегодня ночью! Это делает тебе честь... В этом жестоком мире, который окружает трон, ты подал пример большого мужества и нравственности.

Стабилий, обуреваемый противоречивыми чувствами, встал со скамейки. Он посмотрел на неизвестного ему Луция, который прослушал все с миролюбивым и удовлетворенным видом, как будто был не в себе. Видимо, этот Луций был в курсе заговора, да и сестра Цезаря тоже! Подумав о том, что хорошо бы вытащить меч, и оглянувшись на вестибул, в котором уже укрылись преторианцы, он колебался, пытаясь предугадать возможные последствия того, что сейчас произойдет.

— Да сядь же, Стабилий! — бросила, улыбаясь, Домитилла. — Ты ведь можешь посвятить нам несколько мгновений... Двенадцатый час еще не наступил!

Ошеломленный, он сел. Она знала и про время, и про все остальное; Стабилий решил, что она, наверное, на стороне Домициана. Но тут же был разубежден.

— Видишь ли, Стабилий, ты очень рисковал, когда встал на сторону моего младшего брата. Ты поставил на кон свое будущее и, быть может, свою жизнь. Уверен ли ты, что поставил правильно?

— Что ты хочешь этим сказать, Домитилла? — растерянно спросил он.

— Я хочу сказать, что мой брат Домициан сейчас проиграет ту игру, которую начал, и что все те, кто ему помогает в этом безумии, пропадут вместе с ним...

При этих словах Стабилий вскочил со своего места и повернулся к двери. У входа в атрий стояли три преторианца, держа в руках вынутые из ножен мечи, блестящая сталь которых дала ему понять, что он попал в ловушку. Ему снова захотелось вытащить меч, хотя он уже не знал, что сможет им сделать, и смутно надеялся, что эти три человека, которые должны ему подчиняться, позволят ему пробиться. Но тут Сулла, решив положить конец своей роли глупого наблюдателя, бросился на него, ударив со всей силой головой в грудь. Легат опрокинулся назад, а Сулла упал на него, свалив и разбив при этом тонкой работы деревянную скамейку. Застонав от сильной боли, Стабилий опять попытался вытащить меч, и Сулла вновь ударил его кулаком в лицо, как это делали на атлетических кулачных боях. Стабилий затих, и галл даже забеспокоился, что перестарался, сорвав тем самым задуманную операцию. Рабы, выбежавшие на шум из буфетной, пришли в восторг от такого эффектного зрелища, ведь до сих пор налить фруктовый сок Домитилле или сменить постельное белье было единственным развлечением в их монотонной жизни. Сулла тут же приказал им принести льда и холодной воды. Рабы побежали на кухню и вернулись со всем необходимым.

Они умыли распухшее лицо легата, который наконец открыл глаза. Оживленные рабы принесли даже скамейку.

— Иди сюда и сядь, Стабилий, — спокойно сказала Домитилла, которая была совершенно очарована поведением своего фальшивого жениха и которой уже начал нравиться кулачный бой. — Не обижайся на моего жениха Суллу, — продолжила она, — ты ведь знаешь Суллу, галла, наследника Менезия, которому твой друг Лацертий причинил столько горя! Это одержимый, деятельный человек. И он выбрал лагерь правильно!

Поднявшийся с земли легат согласился сесть на скамейку.

— Я сказала тебе о Лацертий... Так вот, это он рассказал нам о той роли, которую ты здесь разыгрываешь. Лацертий лежит связанным в подвале префектуры ночных стражей, недалеко от той камеры, где заключен сам Кассий Лонгин. В полночь они будут распяты на кресте во дворе префектуры, если мы до этого часа не проникнем в покои Цезаря и не исправим ошибку, на которой мой брат хочет построить свою судьбу. Ты еще можешь сделать верный выбор. Отвечай, где Лукреций Фронто, и мы освободим его, чтобы он тут же принял командование гвардией и собрал вокруг себя всех преторианцев, которые еще не знают о том, что произойдет в полночь...

Рядом с Домитиллой лежала вышитая сумочка, которая сопровождала ее при поездках в носилках, обычно она клала туда румяна и носовые платки. Она открыла ее и вынула оттуда запечатанную табличку.

— Опасаясь того, что ты нам не поверишь, мы попросили Лацертия, чтобы он написал для тебя еще одно послание.

Она передала Сулле, а тот протянул Стабилию вторую табличку, адресованную легату преторианской гвардии и написанную Лацертием под диктовку Калена Корбулона.

Глава 47

К Цезарю входят через кухни

Сулла шел рядом с легатом Стабилием. Он был готов пронзить его кинжалом сразу, как только тот сделает хоть какое-то движение или попытается позвать на помощь одного из преторианцев, встречавшихся им на пути. Домитилла шла впереди, а сопровождавшие ее шесть преторианцев получили от нее приказ сразу зарубить мечами легата, если операция Суллы провалится.

Телохранители сестры Цезаря знали, что они направляются к цистерне, в которую был заключен, как в эргастул, их главный командир Лукреций Фронто. Сулла, чтобы ободрить их, объявил, что сотня легионеров, которыми он командует, с минуты на минуту войдет во дворец через тот вход, где стоят баки и цистерны, так что воины были убеждены, что приняли правильное решение.

Кортеж на своем пути несколько раз встречал маленькие группы вооруженных преторианцев, размещенных главарями заговорщиков в стратегических точках, но Стабилий ничем не выдал себя. Ведь едва ли он мог отказать Лацертию, просившему его во второй табличке сделать все для того, чтобы люди Суллы и Калена Корбулона не распяли его сразу после полуночи. Домитилла же обещала ему, если он подчинится им, вступиться за него перед Цезарем и попросить отправить его на отдаленную границу. Она понимала, что, к несчастью, сделать это будет несложно, принимая во внимание высокие моральные принципы ее брата. Если бы решение принимала она, то всех изменников отправила бы для развлечения народа в амфитеатр, приказав выпустить туда не меньше двадцати львов.

Тит руководствовался в жизни истинными христианскими побуждениями, тем более парадоксальным было его удивление по поводу того, что его дядя Сабин поддался христианской ереси. Она нашла эту мысль забавной и решила при первом удобном случае поделиться ею со своим братом.

Все то, что было придумано Суллой в каюте триремы, произошло за несколько секунд. Как только кортеж подошел к цистерне, заставленной ручными тележками с грязным бельем, и Стабилий подтвердил, что его высший военный начальник находится здесь, внизу, группа людей в форме ночных стражей и с мечами в руках неожиданно выбежала из кухонь; под руководством Калена Корбулона и Котия они бросились к цистерне, сбивая по пути всех встречавшихся им преторианцев. Увидев персов, галл бросился с ними в покои Домициана, чтобы собранные там братом Тита заговорщики с кинжалами не успели улизнуть.

Шесть телохранителей Домитиллы убрали грязное белье и на глазах у Стабилия открыли цистерну. Из вытащенных из тележек простынь они связали нечто вроде веревки, и один из них спустился вниз, чтобы освободить пленника от пут и вынуть из его рта кляп. Потом они оба тем же путем поднялись наверх. Голова Лукреция показалась в отверстии цистерны. Он увидел Домитиллу, которая улыбалась ему, но не ответил ей. Он был охвачен гневом, просидев восемь часов, начиная с четвертого часа после полудня, с кляпом во рту и в темноте и думая о том, что карьера его загублена, что стыд от сидения в цистерне добавится к несмываемому позору, ожидающему командира преторианцев, под носом которого во дворце плелись сети заговора. Даже заверения Стабилия в том, что он будет командовать удаленным от Рима легионом, не могли успокоить его. Когда он выпрямился, выбравшись из цистерны, то сразу увидел все того же Стабилия, державшегося за спиной сестры Цезаря.

Он вытащил из ножен преторианский меч и бросился на легата.

— Лукреций! — закричал тот. — Мы теб...

Он хотел сказать: «Мы тебя освободили», но не успел. Лукреций яростно ударил его, с одного удара наполовину перерезав горло, а потом вонзил лезвие ему в грудь.

Стабилий упал, заливаясь кровью, и захрипел в предсмертной агонии.

Домитиллу охватил приступ тошноты — подобное она видела на арене, но это происходило далеко, — поэтому она отступила на два шага в сторону, чтобы не забрызгаться кровью. Она повернулась к поборнику справедливости:

— Позволь мне заметить, Лукреций, что он хотел лишать тебя жизни, несмотря на настойчивые требования остальных...

— Горе предателям! — как бы отвечая Домитилле, театрально вскричал командир преторианцев.

И тут все услышали за оградой шум, характерный для тяжело вооруженной армейской части, которая бежит под равномерные выкрики младших офицеров, поддерживающих ими нужный ритм. Этот шум нарастал, достигая даже до подсобных помещений и кухонь, а потом нападавшие издали боевой клич и появились во дворце: впереди — консул Мунатий Фауст, со сверкающим мечом, в серебряных доспехах и пурпурном плаще, указывавшем на занимаемое им положение.

Домитилла смотрела на безжизненное тело Стабилия, лежавшее на земле около цистерны.

— Пьеса доиграна, — сказала она, — и мораль есть. Предатель умирает.

А потом она вспомнила, что ее брат, Домициан, не умрет. Поздравив себя с этим, Домитилла подумала, что те, кто поверил ему, оказались теперь в дураках.

* * *

Сулла, его персы и пращники прошли несколько коридоров и атриев, следуя за ветераном, который когда-то здесь служил. Преторианцы при их появлении разбегались, узнав, что план, составленный их легатом Стабилием, провалился. Но в большой прихожей, куда выходили покои Домициана, десяток гвардейцев — несомненно, элита, преданная до мозга костей брату Цезаря, — пытался продемонстрировать решимость сражаться.

— Бросьте ваше оружие или готовьтесь умереть! — прокричал им Сулла, появившись среди лучников.

— Подойди поближе и скажи еще раз, — бросил один из них.

Просвистели стрелы, и тут же пращники стали раскручивать свои диковинные приспособления. Ядра, которые не достигли цели, повредили деревянные обшивки, а Сулла, перешагивая через стонавших на полу раненых, вместе с Каленом вбежал в вестибул.

Домициан появился в проеме противоположной двери с кинжалом в руке.

— Кто вы такие, — закричал он, — что осмелились ворваться в мои покои!

Но это было сделано лишь для того, чтобы попытаться обмануть нападавших, потому что шум, который донесся до него из прихожей за несколько минут до назначенного часа, ясно означал, что партия проиграна и что теперь ему нужно было выдумывать ложь для своего брата.

— Я — Сулла, а он — сын Руфа Корбулона. Теперь ты знаешь, что мы оба хотим тебя убить, и знаешь почему. К нашему сожалению, мы этого не сделаем из уважения к Цезарю, которому не повезло с братом. Но не буди в нас ярость!

Сулла заставил Домициана отступить и, не обращая на него внимания, вошел в его комнату. Вслед за Суллой шли персы со своими луками, тоже не замечая хозяина дома, как будто бы он, несмотря на свой кинжал, стал совсем незначительным лицом.

Галл, распахнув по дороге несколько дверей, обнаружил в самой глубине покоев, в комнате, служившей кабинетом, растерянных заговорщиков. Увидев вошедшего в сопровождении восточных лучников со свирепыми лицами, они окончательно пали духом. Гнетущая тяжесть мучила их, нарастая с каждой минутой, приближавшей роковой срок убийства императора Рима. Сулла прочел это по их лицам и спросил себя, не испытали ли они облегчение, увидев тех, кто избавит их от неизбежности совершать подобное преступление.

Бывший офицер-легионер приказал им раздеться догола.

Тот заговорщик, что вернулся из Германии, Калвентий Квиет, начал свысока возражать ему, но Сулла, не говоря ни слова, ударил его по лицу. Остальные беспрекословно подчинились и, снимая одежды, обнаружили кинжалы. Персы собрали их и по приказу Суллы сложили в корзинку для бумаг, которая стояла под столом.

— Сейчас мы пойдем той дорогой, которой хотели пройти вы в полночь, — объявил галл, — и вы сами положите это оружие к ногам Тита Цезаря.

Обнаженность не прибавила красоты их далеко не атлетическим фигурам. Сулла взял корзинку для бумаг, и все вышли.

* * *

Сулла вошел в обширную прихожую императорских покоев. На пороге вестибула, ведущего в его кабинет и спальню, стоял сам Цезарь, беседовавший с Мунатием Фаустом, во всем его воинском великолепии, и с Лукрецием Фронто, залитым кровью смертельных ран, которые он нанес Стабилию. Верные императору преторианцы и легионеры, переодетые в ночных стражей, стояли на почтительном расстоянии от императора. Домитилла сидела на скамейке около брата, уже окруженная заботами его молодых служанок, которые обмахивали ее веерами.

Мунатий представлял Цезарю молодого Клувия Стефана и уже заканчивал рассказ о том, как этот молодой офицер встретил Суллу, спустившегося с триремы, которая в самый последний момент выбралась из порта Помпеи, и как благодаря Стефану он узнал обо всем, что готовилось.

Галл прошел через прихожую, все присутствующие повернулись к нему, и установилась тишина, но при виде шестерых идущих за ним обнаженных мужчин раздались восклицания, скоро перешедшие в смех. Галл отдал каждому его кинжал, персы подняли луки, готовые к любой неожиданности, и заговорщики стали класть на мраморный пол к ногам Тита свое оружие.

Все присутствующие смогли увидеть их висящие члены и задницы, и то, что находилось между ними, то есть полное унижение, которому они подверглись.

* * *

Сулла стоял против Цезаря, в его кабинете, куда император Рима тотчас же увел его, чтобы поговорить с ним наедине.

— Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить, — сказал Тит, — за то, что я заставил тебя выйти на арену и отправиться на рудники, принимая во внимание то, что империя велика и правитель не может знать и понимать всего, что его окружает?

— Конечно смогу, — сказал Сулла, — раз я здесь.

— Твой ответ обязывает меня, но и у тебя может остаться горький осадок. Что ты теперь собираешься делать? Ты опять вступишь во владения тем домом, что ты унаследовал от Менезия? Не смог бы ты отныне остаться в моем окружении? Не хочешь ли командовать преторианцами? Или возьмешься управлять провинцией?

— Я благодарю тебя за предложение. Но я хотел бы вначале вернуться на мою ферму в Галлию и поразмыслить обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я ее покинул, откликнувшись на просьбу Менезия.

Он вынул из своего кармана табличку, отнятую у Кассия Лонгина, и протянул ее Цезарю, который ее прочел.

— Так, значит, вот из-за этого послания все и случилось... включая события сегодняшнего вечера, эти кинжалы, про которые ты узнал... Действительно ли они скрывались в покоях моего брата? Нет ли тут ошибки?

— Никакой. Не хочешь ли послушать Лацертия? Он сказал нам все то, что мы уже узнали от наших агентов в Помпеях.

Тит задумчиво посмотрел на табличку, которую все еще держал в руке.

— Итак, все произошло силой дружбы... — сказал он.

Он вспомнил о годах, которые сам провел в легионах, где встречал таких людей, как Менезий и Сулла, и с грустью подумал, что вместо дружбы, подобной той, что соединяла их, ему приходилось чувствовать со стороны брата лишь зависть только потому, что он был правителем.

— Да, — сказал галл. — И, помня об этой дружбе, я, вступив во владение наследством, поклялся отомстить тем, кто похитил у моего друга жизнь. А они оказались теми же людьми, которые теперь покушались на тебя.

— Это правда, — сказал Тит. — Тебе, должно быть, известно, что я, принимая трон у моего отца, объявил, что не пролью кровь ни одного римлянина...

— Я знаю. Однако ты не побоялся вводить смертную казнь, когда служил в легионах...

— Точно... Так и было. Но я переменился с тех пор. И поскольку ты получил посмертные полномочия от твоего друга, то я хочу поручить тебе наказать виновных. Вместо меня...

Цезарь подошел к стене, у которой стоял его письменный стол, и потянул за висевший шелковый шнурок. Вскоре в кабинет вошел секретарь с письменным прибором и папирусами.

— Я продиктую указ, — властно сказал он. — «Бывший офицер Сулла, ушедший со службы, получил задание найти и наказать, как он считает нужным, всех тех, кто замышлял смерть патриция Менезия, а также готовил заговор против меня».

Секретарь посмотрел на императора, подождал немного, но продолжения не последовало. Тогда он быстро пошел к себе в каморку, чтобы по всем правилам записать указ и поставить на него императорскую печать.

— Когда ты диктовал: «Всех тех, кто готовил заговор», — ты подразумевал, что слово «все» не исключает никого, или все-таки есть какое-то исключение?

Тит горько улыбнулся:

— Я бы хотел, чтобы ты наказал всех без исключения, так как я не могу этого сделать. Но я думаю, что у тебя нет сомнений и ты понял, что между нами существует договоренность о том, что по крайней мере один из виновных не попадет под действие этого указа.

— Я к этому готов.

— Ты меня осуждаешь?

— Стараюсь не делать этого. Так как у меня нет брата, то я не знаю, что бы испытывал на твоем месте, поэтому я предпочитаю не высказывать своих суждений.

— Это способ согласиться со мной, — заметил Цезарь.

Секретарь вернулся с указом, и Цезарь поставил свою подпись.

— Позволишь ли ты мне удалиться? — спросил Сулла, держа указ в руке.

— Ты все можешь себе позволить. Но может быть, скоро и мне придется отправить тебе табличку, похожую на ту, которую ты получил от Менезия...

Сулла улыбнулся и пошел к выходу.

— Valete, — сказал ему император Рима.

— Valete, Цезарь. У меня больше нет врагов, но у тебя они остались.

Сулла пошел к конюшням дворца, взял там две лошади, для себя и молодого Калена Корбулона, которого он попросил сопровождать его. Он позвал Котия и велел отправить Лацертия и префекта Кассия в закрытых носилках и в сопровождении охраны к нему навстречу, к Пренестинским воротам[110].

— Когда мы будем на месте, — добавил он, — ты пойдешь к парикмахеру Сертию и попросишь от моего имени, чтобы он как можно скорее приготовил тебе такой же яд, какой поставил мне для сутенера Ихтиоса. А пока переведи шесть человек, которых мы задержали в покоях Домициана, в префектуру ночных стражей. Там позже и встретимся!

После этих слов галл и Кален вскочили на лошадей и выехали из дворца. Был второй час утра. Через три часа над столицей мира взойдет солнце.

Они продвигались по запруженным ночными повозками улицам в сторону Пренестинских ворот. Вскоре перед ними показались высокие стены, за которыми располагался императорский зверинец. Служебная квартира управляющего бестиарием Мезия находилась в доме напротив.

Извинившись, Сулла попросил его подержать лошадь, спрыгнул на землю и несколько раз постучал в дверь. Наконец два раба с лампами в руках открыли ее и раздраженно спросили, что он хочет.

Галл сказал им, что немедленно должен поговорить с Мезием. Те ответили, что Мезий обычно спит до шести часов утра. Тогда Сулла заявил, что он приехал из императорского дворца, поэтому им придется разбудить хозяина, невзирая на его гнев и ругань. И он показал им свернутый в трубочку указ, который держал в руке. Это сразу подействовало, и рабы проводили его в атрий, предложив сесть и оставив одну из ламп.

Скоро появился Мезий.

— Сулла, — вскричал он, — ты разбудил меня, но я рад тебя видеть! Откуда ты?

— Из императорского дворца, проездом из Помпеи; меня послал Тит. — И он развернул свиток.

— Так, — сказал Мезий, прочитав текст, — вот какой путь ты проделал с того дня, когда я видел тебя покидающим амфитеатр с кандалами на ногах. А кстати... знаешь ли ты, что Серторий со своими помощниками, которых подозревали в принадлежности к секте Христоса, однажды внезапно исчезли. Но что тебе надо от меня?

— Чтобы ты попросил своих служащих освободить от зверей один из дворов бестиария. Я внесу туда двое носилок, а потом можно будет запустить зверей снова.

Мезий посмотрел на посетителя:

— Эти носилки будут пустыми или с людьми?

— С людьми, конечно. Я не стал бы будить тебя в такую рань из-за пустых носилок.

Служители в леопардовых шкурах, дежурившие ночью, встретили Суллу радостными возгласами, все хотели обнять его. Пока Сулла разговаривал с Мезием, носилки были внесены во двор, из которого только что вывели зверей, о чем говорили еще не убранные испражнения. Смерть тех, кто связанный и с кляпами во рту лежали в носилках, должна была источать смрад.

Сулла подошел к Калену Корбулону:

— Я попросил тебя пойти со мной, так как знаю, что ты расстроен оттого, что не смог отомстить Домициану, которому конечно же Цезарь все простит. Но я думаю, что Лацертий и другой преступник, прятавшийся под видом префекта, более виновны, чем он. У него есть одно оправдание: он был опьянен близостью трона, отданного Веспасианом его брату. Без помощи других лиц, которых ничто не заставляло ему повиноваться, Домициану не удалось бы ни погубить твоего отца, ни отправить меня на арену цирка. Таким образом, их казнью Руф будет отомщен, а его маны будут удовлетворены, и им не в чем будет тебя упрекнуть.

На глазах Мезия и других людей Сулла открыл дверцы носилок. Вытащил пленников и бросил их на землю. Потом кинжалом перерезал веревки, связывавшие Лацертия, вытащил кляп у него изо рта. Как когда-то сутенер Ихтиос, этот тоже стал умолять галла заколоть его.

Сулла покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты узнал, что испытал несчастный Халлиль, когда умирал невиновным, надеясь этой жертвой спасти жену и дочь от лупанария, куда ты хотел их отправить. Я, возможно, смог бы простить тебе зло, которое ты причинил мне лично, но никогда не прощу убийств банкира и Менезия.

Лацертия била дрожь. Сулла почувствовал тошнотворный запах, исходивший не от животного, а от Лацертия, который от ужаса наделал в штаны.

Кален уже почти развязал Кассия Лонгина, который не произнес ни слова. Их оставили одних, закрыли дверь во двор, а затем послышался скрип блоков, на которых поднимались и опускались решетки, отгораживавшие клетки со зверями.

Сулла, смертельно уставший от всего, что произошло с тех пор, как проснулся Везувий, готовился к отъезду. Он поблагодарил Мезия и заверил его в своей дружбе.

Кален догнал галла в тот момент, когда он уже повернул в коридор, ведущий на улицу.

— Если ты мне позволишь, Сулла, — сказал молодой офицер, — я останусь еще ненадолго...

Сулла улыбнулся, пожал его руку и сказал, что он прав и ему непременно стоит убедиться в казни Лацертия и Кассия.

Он подумал, что наигранным раскаянием и ложью Домициан, наверное, сумеет в очередной раз добиться от брата милости для закоренелых преступников и замены казни изгнанием.

Поэтому галл поспешил к префектуре ночных стражей, чтобы дать яд шести патрициям, которые в угоду алчности презрели свой долг и стали орудиями братоубийства.

* * *

По дороге на Остию Сулла добрался до порта и поднялся на борт триремы. Отдав Тоджу указ Цезаря, он приказал прочесть этот документ Спору и затем привести пленника в мореходный кабинет.

Сам он прошел туда и, сев за стол, заваленный картами, стал бороться со сном. Скоро ввели Спора, освобожденного от веревок, как и попросил галл. Смертельная бледность покрывала его лицо, так как Тодж не стал скрывать от него правду, что его друг Лацертий закончил свою жизнь в бестиарии у Пренестинских ворот. И он подумал, что до сих пор Сулла вел себя с ним вежливо только затем, чтобы заставить говорить, но теперь...

Но Сулла по-прежнему был с ним любезен:

— Садись, Спор! Теперь ты можешь свободно плыть на этом судне куда захочешь. Я хочу сказать, что благодаря твоей откровенности в подвале дома Палфурния и на борту этой триремы Тит Цезарь по-прежнему правит в Риме... Как я тебе уже говорил, достоверные сведения стоят легиона. Я действительно обменял эти сведения на сто легионеров, и мы вошли в императорскую прихожую за четверть часа до полуночи... Ты не увидишь больше твоего друга Лацертия...

— А что ты решишь со мной? — спросил Спор, чувствуя, как от ужаса сводит живот, и думая, что галл играет с ним, как кошка с мышкой.

— Изгнание.

— Ах! — облегченно выдохнул тот.

— В любом случае ты после извержения Везувия все потерял. Твои мулы, повозки и, возможно, даже супруга завалены пеплом. В Персии ты начнешь жизнь сначала.

— В Персии? Но у меня нет ни сестерция... Как я туда попаду?

— Вместе с Палфурнием, на этой галере.

— Но Палфурний...

Он хотел сказать, что им хотели воспользоваться для убийства Палфурния, а теперь он сам попадет к нему в зависимость.

— Палфурний не сможет отказать мне взять тебя с собой и помочь начать там какое-либо дело. Ты, воспользовавшись капиталом, полученным от Палфурния, начнешь сдавать внаем верблюдов и повозки неподалеку от какой-нибудь пустыни. Сейчас мы скажем ему об этом...

Они вышли из кабинета и направились к каюте Палфурния, которую наконец открыли.

— А! Сулла! — вскричал тот, лежа в кровати, где он только что проснулся, почувствовав эрекцию. — Сколько времени я еще буду пленником? Лучше убей меня, но не заставляй мучаться от невозможности совершить совокупление! Ради Афродиты, ведь в порту же много девушек из лупанариев. Есть и молодые носильщики, заинтересованные в том, чтобы немного заработать тем членом, которым они не пользуются, когда разгружают суда. Я прошу тебя, прикажи, чтобы мне кого-нибудь привели...

— Договорились, — сказал галл. — Я сейчас отдам приказание. А пока мы будем ждать, ты насладишься компанией твоего дорогого Спора.

Теперь в каюту ввели Спора.

— Вот этого! — закричал Палфурний. — Этого убийцы!

— Завтра ты увезешь его в Персию. Поплывете на этом судне и будете возносить хвалу Сулле, который отправляет вас к красотам Востока вместо арены Колизея.

Он протянул указ Палфурнию. Тот прочел его, покачал головой; в это время Спора вывели из комнаты.

Сулла пошел к двери.

— Тем не менее, — сказал он, — я благодарю тебя за все то, что ты для меня сделал, помогая Гонорию, который пытался вытащить меня с рудника. Я узнал о тебе и хорошее, и плохое: эти две стороны твоего характера враждуют между собой. Я сожалею о том, что не могу сохранить тебя как друга, потому что ты, должно быть, добрый приятель. Но ты знаешь, что я человек принципов и для меня важно, чтобы восторжествовала справедливость. — Он открыл дверь. — Но я тотчас же займусь тем, о чем ты меня попросил... Vale!

— Vale! — ответил Палфурний со слезами на глазах.

* * *

Теперь, когда все дела были закончены, Сулла пошел к себе в каюту, к Хэдунне. Войдя, он закрыл дверь на задвижку и в темноте подошел к кровати. Луч солнца пробивался через деревянные ставни узкого окна, закрытые на винты еще со вчерашнего дня, когда трирема в шторм выходила из порта Помпеи; при свете его он увидел, что Хэдунна лежала с открытыми глазами, но отводила взгляд. Наклонившись над ней, Сулла заметил, что глаза ее полны слез.

Он не сомневался, что она прождала его всю ночь, не сомкнув глаз и не зная, вернется ли он когда-нибудь, а когда наконец услышала в коридоре его шаги, вспомнила, что она осквернена мерзавцем и никогда больше не будет для него той девушкой, которую он когда-то купил у греческого торговца, и не могла сдержать слез.

Он снял с нее все, разделся сам, лег рядом и обнял девушку. Потом сказал ей на ушко, что надпись, когда-то выгравированная на кольце, которое она носит на щиколотке, верна, что они оба участвовали в войне и что ее ранили на руднике, так же как и его на арене, — на войне часто получают ранения, — но что сегодня все кончилось, они победили, и она теперь должна поступить так, как поступают вернувшиеся с победой солдаты: забыть все страхи и раны и думать о той счастливой жизни, которая для них только начинается.

Потом он начал целовать ее в губы, и так как его желание не уменьшилось от воспоминаний о том, что произошло, а наоборот, вспыхнуло с новой силой, то вошел в нее. Он хорошо видел, что она не может забыться, поэтому велел обнять себя за шею, как она это сделала утром после их первой ночи, покрепче прижаться к нему и помочь получить удовольствие. Она ему повиновалась, и скоро он почувствовал, что она сдается.

Глава 48

Свиньи едят все подряд

Стоял апрель, и Сулла объезжал свои поля, чтобы посмотреть на пшеницу, проросшую несколько дней назад. На обочине дорог появилась трава. Природа и животные начали жить по весенним законам.

Беременность Хэдунны близилась к концу. Со дня на день она должна была родить. Сулла, помня о роковых родах Марги, привез из Лугдунума лучшую повитуху галльской столицы.

Он получал от Гонория, занимавшегося его романскими делами и живущего с целым войском секретарей во дворце Менезия, длинные отчеты, которые обычно заканчивались настоятельными просьбами как можно скорее вернуться в столицу. Но Сулла сразу написал, что не оставит ферму до тех пор, пока у его молодой рабыни не родится первый ребенок. Такие молодые роженицы иногда погибали во время родов. Он хотел быть рядом.

Галл наклонился, чтобы вырвать сорняк, выросший посреди пшеничных колосьев. На будущий урожай это никак не влияло, он сделал это машинально, чтобы занять руки и отогнать уже несколько месяцев не покидавшую его мысль, которую Сулла не мог доверить почте и сообщить Гонорию: будущий ребенок сын его или Поллиона? Сколько же веточек калины измочалил он своими зубами с того момента, когда эта мысль в первый раз пришла ему в голову...

* * *

Было ясно, что Хэдунна после возвращения на ферму тоже думала только об этом, и галл понимал, что сомнение пришло к ней гораздо раньше, чем к нему, возможно в первый же день. И то, что она однажды уже сделала кухонным ножом, показывало, что она не смирится с последствиями произошедшего на руднике. Девушка, принадлежавшая к рабскому сословию и имевшая в своем распоряжении только собственное тело, могла одарить лишь любовью, поэтому то, что случилось, было для нее ужасным потрясением. После единственной ночи в постели своего хозяина она вынуждена была вытерпеть мерзкое вторжение Поллиона, и все это за несколько минут до того, как отдаться Сулле.

Память о пережитом мучении со временем стерлась бы, особенно после слов Суллы о пережитой ими войне, с которой они вернулись ранеными солдатами, мечтающими лишь о счастливом будущем, но Хэдунна боялась, что в один прекрасный день он поймет всю беспомощность этой легенды, потому что она ничего не сможет забыть, ведь ребенок, который растет у нее в животе, не сын ее хозяина.

Как только новорожденного, завернутого в пеленки, возьмет на руки повитуха, сомнений не останется. Поллион был весь в черных волосах, глаза у него тоже были черными, нос с горбинкой: это был житель Средиземноморья, котла, в котором смешалось так много восточных кровей. А у Суллы, светловолосого в детстве, сейчас были каштановые волосы и голубые кельтские глаза.

Хэдунна уже многие месяцы ждала тех минут, когда ей протянут ребенка, и этот миг, считающийся счастливым и таким привычным для повитух, сопровождающих его добрыми пожеланиями, всегда одними и теми же, станет для нее самым мучительным моментом этих родов...

Галл полюбовался на холм, где он каждый год, в блаженном тепле лета, жал пшеницу. Зло вошло в жизнь Хэдунны, и в его жизнь, жизнь бывшего офицера Суллы, оно проникло вместе с семенем Поллиона, брошенным в тело его рабыни, и это зло будет бесконечно преследовать их даже здесь, в безмятежном сельском краю.

Зло! И в мире не существует силы, способной победить его, потому что то, что случилось в бараке на серных рудниках, нельзя было ни стереть из памяти, ни забыть. Добро, думал Сулла, не может сокрушить зло. Оно теряет силы в борьбе с ним, как лезвие теряет свою остроту, соприкасаясь с камнем, как бы хорошо ни была закалена его сталь. Добро обречено быть побежденным, если зло действительно ставит перед собой именно такую задачу...

Бывший офицер легионов возвращался на ферму, неся в себе эту мысль, которая уже отравила жизнь его рабыни. Он решил уберечь ее по крайней мере от переживаний о несчастье, которые вызовет у нее родившийся ребенок. Поэтому, как только уставшая от трудов Хэдунна заснет, как обычно все роженицы, он войдет в комнату и вынет ребенка из люльки. Если у ребенка будут черные глаза и лицо Поллиона, то он бросит его на съедение свиньям. Семя Поллиона не заслуживает ничего другого.

На ферме постоянно разводилось около сорока свиней, их количество оговаривалось контрактом, подписанным с одним мясником из Вьенны, который каждый месяц присылал в имение фургон для перевозки скота, чтобы забрать животных, достигших нужного веса. Свиньи любят мясо так же, как и ячменную муку, которую насыпают им в кормушки, и нередко случалось, что они сжирали ребенка какой-нибудь рабыни, оставленного без присмотра. Но в этот раз все произойдет не по недосмотру.

Конечно, он не скажет Хэдунне, что собирается сделать с новорожденным, ведь он был хозяином и мог по своему усмотрению распоряжаться детьми, рождавшимися у его рабов. Закон не разрешал убивать рабов, если только они не совершали тяжкого преступления, но недалек был тот день, когда римский гражданин должен был получить право распоряжаться жизнью и смертью своей жены и своих детей. Хэдунна одобрит поступок своего хозяина и, быть может, поймет, что он избавляет ее от его совершения. Так как Хэдунна уже сама могла принять такое решение.

А он сразу же, как только это будет возможно, сделает ей другого ребенка. И когда через год она возьмет его на руки, то забудет все пережитое зло. Приняв решение, Сулла уверенно вошел во двор фермы. Трехнедельная пшеница хорошо налилась, если пройдут дожди, то можно будет ждать самых высоких урожаев. Теперь у Суллы в Италии было несколько имений, которые стоили миллионы сестерциев, где под управлением Котия и его ветеранов царили идиллия и процветание: облеченные полнотой власти, они тем не менее сами ходили за плугом, показывая пример рабам, помогали коровам телиться и спали с молодыми рабынями. Благодаря такому порядку в поместьях ни в чем не нарушалась гармония, а число рождений увеличивалось.

Для Суллы же эта ферма оставалась самой родной, он любил эту дорогу, на которой отнял Хэдунну у Мемнона, соседнюю виллу, бывшую виллу Патрокла и Манчинии, постройки которой были видны отсюда, с холма, и которую он перекупил, чтобы подарить Тоджу. И этот пологий луг с цветами всегда будет напоминать ему о том, как по нему мчалась повозка Манчинии, а она смеялась и махала ему рукой, торопясь успеть вместе с ним на судно и отправиться в Рим, не зная еще, что сжигавшая ее любовь приведет к смерти.

Пятеро путников шли по вьеннской дороге, опираясь на длинные посохи, говорившие о том, что их владельцы проделали долгий путь. Одному из них, крепко сложенному и шедшему твердой поступью, было около пятидесяти, другие были молодыми людьми. Несомненно, они путешествовали уже много дней, причем, как ни странно, юноши выглядели более усталыми, чем мужчина в годах, который их вел.

Они дошли до поворота, за которым вдалеке показалось имение Суллы, эта ферма и была на сегодня их конечной целью, завершением дневного перехода. На повороте они остановились, и один из молодых людей показал пальцем на видневшиеся крыши построек.

— Это там, несомненно, — сказал он с удовлетворением, по которому можно было понять, что дорога из Рима показалась им долгой.

До захода солнца оставалось по крайней мере еще два светлых часа. Чуть ниже дороги, под двумя ореховыми деревьями, фонтанчик, обложенный камнем, наполнял водой большой желоб, выдолбленный в стволе дерева.

Самый старший посмотрел на своих попутчиков, которые направились к тени, фонтану и грубой сельской скамье, кем-то заботливо поставленной, чтобы такими летними днями, как этот, усталые путники могли освежить свои силы в тени густой листвы. Он видел их пыльные ноги в котурнах и понимал, что им необходимо сейчас отдохнуть, именно теперь, когда стало ясно, что еще до ночи они доберутся до места.

— Иди же сюда и сядь, Серторий, — сказал один из юношей. — Мы сейчас немного умоемся перед тем, как предстать перед Суллой.

Но Серторий все продолжал смотреть на крыши, видневшиеся вдали.

— Нет, мои мальчики. Я должен идти, не теряя времени. Я предупрежу нашего хозяина о вашем приходе.

И он снова тронулся в путь; молодые люди заметили, что он ускорил шаг, как будто теперь, не задерживаемый попутчиками, мог идти свободно. Он был старше всех на двадцать пять лет, но от самого Рима проходил все отрезки пути мерным шагом, таким же твердым на закате дня, как и на рассвете, после ночи сна, и они знали, что эта сила была заключена в нем самом, это сила веры делала его неутомимым.

На дороге раздавались шаги Сертория и стук его палки, которые чередовались в быстром ритме. Он не сказал своим мальчикам, как он называл их, о том, что уже с утра чувствовал необходимость прийти на незнакомую ему ферму как можно скорее, словно его там ждали, хотя Сулла совершенно не знал, что Серторий и его помощники по сполетарию были на пути к нему. Еще утром, как только они проснулись, он торопил всех, как будто тот, с кем они собирались повидаться, очень в нем нуждался.

Это было ощущение, которое уже несколько раз посещало Сертория за время его апостольской миссии. Возможно, с того момента, как он спас жизнь Суллы именем Христа, между ними установилась таинственная связь, протянувшаяся в пространстве и времени, как будто все, кто трудился во имя Священного писания, ткали полотно и огораживали им мир, в котором те, кто был знаком со святым словом, могли видеть и чувствовать одинаково.

Впрочем, у него были и другие причины для того, чтобы встретиться с галлом на его ферме, лежавшей по дороге в Германию, куда его с учениками послал Марцелл. Не было ли в этом божественного стечения обстоятельств? Он покинул амфитеатр Колизея вместе с молодыми людьми много месяцев назад, после того как был предупрежден о том, что их подозревают в тайном участии в деятельности христианской секты. Марцелл, руководивший общиной Города, помог им спрятаться в домах сочувствующих семейств, а потом, через некоторое время, объявил, что они должны отправиться в Германию, где нужны проповедники. Префектов некоторых провинций христиане не интересовали, и они закрывали глаза на их тайную деятельность. Поэтому на берегах Рейна в новых городах, которые строили колонисты-переселенцы, создавались новые общины. Для своего блага и в помощь рейнским христианам Серторий должен был поселиться именно там.

Он был счастлив повиноваться этому приказу Марцелла, после казни Петра ставшего его преемником, — счастлив прежде всего потому, что таким образом мог освободиться от ужасных воспоминаний, преследовавших его в Риме, в котором он два года провел в залитых кровью подвалах амфитеатра, где столько гладиаторов умерло на его руках. А там, в этих новых городах, не устраивалось цирковых зрелищ. Префектам, в отличие от императоров, не нужно было заискивать перед плебсом и подкупать его.

Серторий и его молодые друзья взяли дорожные посохи, пересчитали те немногие сестерции, которыми располагали, и апостол, их учитель, раздумывая над тем, какой дорогой пойти, вдруг вспомнил о ферме, с которой однажды Сулла уехал в Рим. Он послал одного из юношей во дворец Менезия попросить у галла табличку для управляющих фермой, чтобы те приняли их. Но ему ответили, что Сулла не скоро вернется в Город. Так что табличка не понадобилась. Они найдут хозяина в его собственном доме.

* * *

На исходе этого дня Сулла, как всегда, сидел на своей каменной скамье во дворе фермы, около двери, ведущей в его комнаты; все напоминало тот вечер, когда сирийские всадники хотели насадить на вертела уток и девушек, как пошутил их неумный офицер.

Роды начались два часа назад. Повитуха сразу же пришла к нему и сказала, что все пройдет хорошо, что конечно же будущая мать не очень широка в бедрах, но удачно сложена для родов и что ему не нужно беспокоиться. Видимо, ей уже рассказали о том, как погибла предыдущая рабыня.

Потом потянулись долгие минуты, и Сулла услышал сдавленные крики. Хэдунна держалась мужественно и не хотела, чтобы было слышно, как она страдает, но у нее все-таки вырвалось несколько стонов. Наконец одна из рабынь, та, которая помогала повитухе и подносила ей тазы с горячей водой, сказала ему, что все кончилось и что родился мальчик. Она думала, что хозяин должен быть доволен, и на лице ее светились радость и счастье от того, что она участвует в таком важном событии, произошедшем в мире, руководимом Суллой.

Сулла подождал еще немного, пока повитуха не вышла из комнаты, в которой проходили роды, и, удостоверившись, что Хэдунна осталась одна, поднялся со скамьи и вошел в комнату.

Она лежала на боку, и Сулла видел только ее лицо; остановившись на пороге, он прислушался к дыханию молодой матери. Ему было не важно, заснула она или нет, он решил, что должен немедленно посмотреть правде в глаза.

Он направился к колыбели и с первого же взгляда понял, что ребенок был смуглым и что маленькое личико несчастного своими чертами походит на лицо Поллиона. Часто новорожденные, сразу же поражают удивительным сходством со своим отцом или матерью. Это был тот самый случай. Бывший офицер подумал, что, по крайней мере, не произойдет ошибки.

Он спросил себя, на самом ли деле Хэдунна спала или просто лежала не шевелясь, зная, что ее хозяин подошел к люльке, и старалась не встретиться с ним взглядом. Или просто не хотела смутить его в том, что он собирался сделать.

Он взял ребенка на руки, прихватив одну из пеленок, чтобы прикрыть его, и подошел к двери, через которую в комнату проникал мягкий вечерний свет, чтобы получше рассмотреть то, что держал в руках. Его первоначальное впечатление подтвердилось, и, бросив последний взгляд на свою рабыню, которая по-прежнему или спала, или лежала неподвижно, он вышел во двор, стараясь, чтобы никто не догадался, хотя бы на расстоянии, что он нес, завернув в простыню.

Он повернул за угол дома, направляясь к гумну, за которым располагались загоны для скота. Два или три раба, вытаскивавшие из гумна тюки с сеном для коров, едва взглянули на хозяина. Когда тот проходил мимо, им полагалось иметь сосредоточенный вид.

Сулла направился к загону для свиней, построенному в отдалении из-за запаха, который оттуда доносился. Он подошел к изгороди. Животные рыли землю своими пятачками. Они жрали баланду, которая каждый вечер наливалась им в кормушки, и, повернувшись к нему, захрюкали от нетерпения.

Сулла колебался, швырнуть ли ему новорожденного в одну из кормушек или просто на землю, в середину свиного стада. Тут он подумал, что, если оставить его в пеленке и, просунув сквозь изгородь, положить в кормушку, тот не закричит, как если он просто бросит его. И в этот момент он услышал, как его кто-то позвал:

— Сулла!

Он обернулся. Статный человек с длинным посохом в руке, в плаще для путешествий, откинутом на спину, как делали в теплую погоду, и удерживаемом лишь цепочкой, протянутой поперек груди, улыбаясь, махал ему рукой и широкими шагами шел навстречу. Сулла подумал, что надо бы поскорее положить ребенка в кормушку, пока гость не подошел ближе, но в этот миг он узнал Сертория и замер на месте.

— Сулла, — повторил хозяин сполетария, — какая радость видеть тебя! За мной идут мои мальчики, скоро они будут здесь... Что это ты держишь? Можно подумать, что это новорожденный?

— Это действительно так.

— Покажи-ка! — радостно воскликнул Серторий.

Он отогнул пеленку и обнажил тельце ребенка.

— Очевидно одно: это — мальчик. Он превосходно сложен, нет сомнений...

Малыш широко открыл глаза, почувствовав свет.

— Скажи-ка, а глаза у него не голубые. Да он смуглый! Чей же он?

— Это ребенок одной рабыни.

— Рабыни? В любом случае, — весело сказал он, изображая из себя человека, не брезгующего никакими шутками, — тебя нельзя обвинить в том, что ты его отец! А что ты делал тогда, когда я только заметил тебя издалека, с дороги?

Тут тон его изменился, и он смотрел Сулле прямо в глаза. Галл выдержал этот взгляд.

— Я хотел бросить его свиньям, — сказал он решительно.

— Вот как! — спокойно произнес Серторий. — А почему?

— Эта рабыня не хочет его.

— Что за бред! — воскликнул он. — Ты меня удивляешь. Совершенно не в твоих интересах избавляться от него, если это всего лишь малыш какой-то рабыни. Это же две лишние руки для твоей фермы! Естественно, — продолжал он дружеским тоном, — тебе это не очень-то и надо, при всех тех поместьях, которыми ты владеешь. Но зачем растрачивать уже имеющееся? И потом, чем этот несчастный не понравился твоей рабыне?

— Это очень молодая девушка. Она была изнасилована, пока я находился на руднике около Везувия, а теперь родился ребенок. Она не хочет, чтобы он жил, да и я тоже.

— А почему ты тоже? Ведь у тебя должны быть другие причины!

— Вовсе нет, — твердо сказал Сулла. — Потому что эта молодая девушка носит на щиколотке золотой браслет, на котором выгравировано мое имя, и потому что каждый вечер она ложится в мою постель, и я хочу, чтобы она по-прежнему принадлежала мне. Этот ребенок будет напоминать нам о несчастьях, продолжения которых нам удалось избежать ценой больших страданий. И главным образом благодаря тебе.

— Я не сомневаюсь, что у тебя серьезные причины поступить так, а не иначе, — сказал человек из сполетария, — но я торопился сказать тебе, что ты не имеешь на это права.

— Я здесь хозяин, — сказал Сулла.

— Ты не владеешь ничем, просто временно, пока ты присутствуешь на земле, тебя окружает некая видимость. Это ребенок — Божье создание. Господь захотел его появления на свет, чтобы малыш показал тебе путь к добру.

— К добру! — горько произнес Сулла. — Это — ребенок зла, и он может стать лишь источником несчастий для молодой девушки и для меня самого. И самое главное, о каком Боге ты говоришь — том, который таким нелепым способом хочет указать мне дорогу, которую я давно знаю?

— Я говорю с тобой от имени того Бога, который год назад спас тебе жизнь в сполетарии амфитеатра Колизея, в столице мира.

— Но это же ты, Серторий, спас мне жизнь! Ты и твои помощники, они осмелились нарушить закон Рима и стали выхаживать меня, чтобы выиграть для меня время.

— Нет, — сказал Серторий. — Мы отказались сделать это. Но Бог заговорил с нами, и нам оставалось только ему повиноваться. Как и ты должен повиноваться ему сегодня, хотя и стоишь рядом с загоном для свиней.

— А как с тобой говорил Бог, Серторий? — с иронией спросил не сдающийся Сулла.

— Устами Металлы, твоей возницы.

— Я знал, что это она принесла меня к вам и заклинала спасти меня ценой ваших собственных жизней. Но я не знал, что Бог говорил ее устами, да и весь Рим удивился бы, узнав об этом...

— Но весь Рим об этом узнал, мой дорогой Сулла, так как весь амфитеатр видел это собственными глазами.

— Можешь объяснить точнее? Я знаю, что Металла погибла от ударов карфагенской возницы, но тогда я был без сознания, на ваших руках, а когда выздоровел и меня должны были отправить на рудники, вы мне не сказали, что все дело было в Боге.

— Потому что мы должны были молчать и скрывать свои чувства, так как рисковали своим существованием. А Металла не таилась, она решила принять смерть от хищников на арене вместе с другими христианами, чтобы объявить всем о своей вере в Христа. А несколькими часами раньше, когда я отказался спасти тебя, говоря, что я не имею на это права, она мне ответила, что я обязан это сделать, так как Христос, являющийся источником жизни, считает жизнь любого созданного им существа единственной и бесценной. Несколькими неделями раньше она была на моей проповеди, когда я произнес эти слова, и она просто напомнила мне о них.

— Потому что ты принадлежишь к секте Христоса, и твои помощники тоже, как мне сказал об этом Мезий?

— Да, Сулла. И Металла присоединилась к христианам, чтобы принять мученическую смерть. А я, после того как скрывался некоторое время в Риме, потому что нас, моих мальчиков и меня, уже начали подозревать, отправился в Германию, чтобы нести туда доброе слово. И эта дорога волею Бога, который беспокоится о тебе, привела меня сюда; а теперь Господь повелевает тебе пойти и положить ребенка обратно в колыбель. И если сегодня его мать не хочет его, то отдай его какой-нибудь другой рабыне, кормящей сейчас младенца, или прикажи поить козьим молоком. А всем скажи, что это твой сын. И мальчик будет в это верить, он будет служить тебе и любить тебя так, как сын любит своего отца, а ты будешь лгать ему до тех пор, пока не поймешь, что он бесконечно предан тебе и ты уже можешь открыть ему правду, если он, конечно, сумеет ее выдержать. И однажды его мать поблагодарит тебя за то, что ты сохранил ему жизнь и не омрачил ваш союз преступлением. Таким образом, в противоположность тому, что ты мне только что сказал, любовь восторжествует над злом, так как Христос учил нас, что уже в самой природе любви заложена победа над злом на Земле.

Сулла ничего не отвечал. На дороге, около гумна, показались молодые спутники Сертория; когда они увидели своего учителя, беседующего с галлом около загона, то пошли к ним прямо через поле.

Появились рабы, которые везли на ручной тележке корм для свиней. Колеса тележки скрипели, и Сулла упрекнул рабов, не смазавших оси маслом, в нерадивости. Те, повесив головы, стали наливать пойло в кормушки. А Сулла, Серторий и его ученики направились к ферме. Новорожденный, которого нес бывший офицер-легионер, проснулся и заплакал.

Послесловие

То повествование, которое вы только что прочли, — если, конечно, у вас хватило терпения дочитать его до конца, — было написано только благодаря открытию, сделанному во время строительства метро в Лионе: ковш экскаватора извлек из подвалов дома времен римского владычества манускрипт под названием «Воспоминания адвоката Гонория». Управление древностей, как ему и предписывается поступать в подобных случаях, тут же приостановило все строительные работы на том месте, где сейчас располагается нынешняя станция «Круа-Рус». Манускрипт был найден командой археологов в сундуке из экзотического негниющего дерева, поэтому он достаточно хорошо сохранился. В нем рассказывалось о трудах и жизни адвоката из Рима, который затем переселился в Лугдунум, тогдашнюю галльскую столицу, бывшую долгое время при императоре Клавдии, уроженце этого города, столицей империи. Как только свет попал на листы папируса, текст на них стал исчезать прямо на глазах. Пришлось обратиться за помощью к специалистам из Стэндфордского университета в Калифорнии, которые располагали специальной компьютерной системой, созданной когда-то по просьбе Международного библейского общества, занимающегося спасением и реставрацией манускриптов, извлеченных со дна так называемого Мертвого моря и написанных небезызвестными ессеями.

Гонорий не рассказал нам, как умер Сулла, и можно предположить, что адвокат, хотя и был по крайней мере на двадцать лет его моложе, умер раньше или по той или иной причине его «Воспоминания» просто не были завершены. Но тем не менее Гонорий успел рассказать нам о семейной жизни Суллы, о том, что он никогда больше не расставался со своей рабыней Хэдунной, которая родила ему четверых сыновей. Любопытно, что автор «Воспоминаний» совершенно не упоминает Домициана, которому достался трон его брата Тита, умершего естественной смертью всего через несколько месяцев после того, как бывший офицер-легионер раскрыл заговор, который младший брат замышлял против старшего. Кажется, что Домициан не преследовал за это Суллу, — как, впрочем, и Гонория, и остальных, — потому что галл жил долго и руководил всеми предприятиями, завещанными ему Менезием. Но, как сообщает нам адвокат, с особенным рвением Сулла занимался морскими вооружениями, сам плавал на судах, оснащал оружием триремы, которые маскировал под торговый флот, приспосабливая их для охоты на морских пиратов; можно подумать, что таким образом он хотел держаться как можно дальше от императорской власти, не попадать в поле зрения императора, планы которого он расстроил. Профессор Делоней-Бельвиль, специалист университета «Лион-II» по латинской литературе, задался вопросом в предисловии к «Воспоминаниям адвоката Гонория», которые готовятся к выходу в свет: не был ли Домициан, как это ни парадоксально на первый взгляд, признателен Сулле за то, что благодаря ему смог избежать братоубийства и не искушать судьбу, совершенно заслуженно наградившую его несколько месяцев спустя желанным троном.

Затем читатель будет рад узнать, что пишет Гонорий, когда дает общий портрет сыновей бывшего офицера, героя легионов: «Привязанность старшего из сыновей к своему отцу, постоянно оказываемое почтение к родителю вызывало восхищение у всех. Молодой человек, отличавшийся от братьев чертами своего лица, черной шевелюрой и совершенно средиземноморской живостью, никогда не покидал того, кто его создал, всегда отправляясь с ним в плавания на его судах, чтобы, как говорили, быть постоянно рядом с отцом, этим отчаянно смелым человеком, когда тот рисковал жизнью в схватках с пиратами».

Как мы видим, Гонорий, не побывавший на серных разработках, не знал, как другие товарищи Суллы, о той муке, которую доставил ему Поллион, следовательно, не знал он и о тайне рождения этого примерного сына...

Примечания

1

У галлов быки, толкавшие жатки, впрягались сзади.

2

Лугдунум — современный Лион, бывшее кельтское поселение.

3

Вьенна — современный Вьенн.

4

Римляне называли кельтов галлами, а области по обе стороны Альп, заселенные галлами, — Цизальпинской и Трансальпинской Галлией.

5

Редонцы — галльское племя, жившее в окрестностях города Рен (Бретань).

6

Xарон — в греческой мифологии старик, переправлявший души умерших через реку Ахерон в потусторонний мир.

7

Асс — денежная единица у древних римлян, четыре асса составляли один сестерций.

8

Брака — штаны у древних галлов.

9

Стиль — заостренная палочка для письма на дощечке, покрытой воском.

10

Маны — души умерших предков у римлян.

11

Претор — высшее должностное лицо римского города.

12

Календы — в римском календаре первый день каждого месяца.

13

Бибракта — кельтское поселение, расположенное недалеко от Отена.

14

Нарбон — современный Нарбонн.

15

Парка — одна из богинь судьбы у греков.

16

Паннония — римская провинция, находившаяся между Восточными Альпами, Дунаем и Савойей; занимала часть территории современных Венгрии, Югославии и Австрии.

17

Батавы — западногерманское племя, жившее в устье Рейна.

18

Турма — конный отряд из 30-40 всадников. В состав каждого легиона входило более 10 турм.

19

Баллиста — метательная машина.

20

Даки — северофракийские племена, жившие к северу от Дуная.

21

Аллоброги — кельтское племя, жившее между Роной и Изером, одним из главных городов которого была Вьенна.

22

Битуриги — кельтское племя, главным городом которого был Аварик (современный Бурж).

23

Префект — титул высших римских должностных лиц из всадников и сенаторов в армии и на гражданской службе.

24

Арверны — кельтское племя (современное название — овернцы).

25

Дивио — римское название Дижона.

26

Британцы — население Британии.

27

Англы — германское племя.

28

Виминал — один из семи холмов, на которых возник Древний Рим.

29

Эпидавр — греческий портовый город.

30

Сервий Туллий — римский царь, правивший в 578-534 гг. до н. э. Ему предписывали создание Сервиевой городской стены.

31

Тресвирий — полицейский-регулировщик.

32

Священный лес — место в Риме, где скрывались люди, находившиеся вне закона, и куда полиции вход был запрещен.

33

Этрурия — историческая область в Средней Италии.

34

Эдуи — кельтское племя, жившее на территории Бургундии и Ниверне.

35

Форум — центральная площадь города, где проходили собрания, вершилось правосудие, находились наиболее значительные постройки.

36

Термы — семейные и общественные бани. Термы Каракаллы — это императорские бани, относящиеся к шедеврам архитектурного строительства. Каракалла — прозвище Марка Аврелия Севера Антонина (186-217), римского императора с 211 года. Автором, видимо, допущена ошибка: во время описываемых событий бани еще не были построены.

37

Прокуратор — в эпоху Римской империи высокая должность; прокураторы собирали налоги или управляли небольшими провинциями.

38

Клоакина — очистительница, эпитет Венеры.

39

Клоака максима — Большая клоака, большой закрытый сточный канал, идущий от Форума в Тибр.

40

Лупанарий — дом терпимости.

41

Ростры — носы кораблей, взятые в качестве победных трофеев с судов противника; ростры украшали ораторскую трибуну римского Форума.

42

Верцингеториг (?-46 г. до н. э.) — вождь антиримского восстания галлов в 52 г. до н. э., был взят в плен войсками Цезаря и позже казнен.

43

Дакия — римская провинция, занимавшая часть территории современной Румынии.

44

«Будь сильным, здоровым» — приветствие, которое употребляли только при расставании.

45

Фибула — пряжка для скрепления одежды.

46

Калдарий — горячее отделение терм.

47

Цинциннат — римский полководец, консул в 460 г. до н. э. Согласно преданию, он слыл образцом добродетели и храбрости, жил в деревне.

48

Аннона — управление, учитывавшее запас продовольствия и снабжавшее при любых обстоятельствах Рим, названное так в честь богини Анноны, которая олицетворяла собой снабжение продовольствием императорский Рим.

49

Вейи — этрусский город к северу от Рима, захваченный Римом после войны 406-396 гг. до н. э.

50

Денарий — римская серебряная монета, первоначально равная десяти ассам; в дальнейшем денарий обесценился.

51

Мирмиллон — гладиатор, сражавшийся с ретиарием.

52

Самнит — название гладиаторов, носивших каску с султаном и щит; одна нога у них была закрыта голенищем, а другая не защищена.

53

Котурн — высокий закрытый сапог из мягкой ткани.

54

Эргастул — тюрьма для рабов.

55

Перистиль — прямоугольный двор, окруженный со всех сторон крытой колоннадой.

56

Аппиева дорога — важнейшая магистраль, которая шла от Капенских ворот Рима на юг и доходила до Капуи. Построена цензором Аппием Клавдием Слепым в 312 г. до н. э.

57

Ретиарий — гладиатор с сетью.

58

Эфеб — в Афинах и других греческих городах так назывались юноши старше 18 лет.

59

Преторианская гвардия — императорская гвардия.

60

В Риме насчитывалось 14 округов.

61

Этрурия — местность в Средней Италии между Тибром и горами севернее Арно.

62

Автором, видимо, допущена ошибка, так как Нерон был последним из рода Юлиев-Клавдиев.

63

Иллирия — название части Адриатического побережья.

64

Фракиец — житель Балканского полуострова.

65

Стикс — в греческой мифологии река, текущая из Океана в царство Аида.

66

Цербер — в греческой мифологии трехглавый пес со змеиным хвостом, охраняющий вход в царство Аида.

67

Фламиний Гай — римский государственный деятель из плебейского рода, который был народным трибуном (232 г. до н. э.) и консулом (223 и 217 гг. до н. э.). Его именем названы цирк и дорога из Рима в Аримин.

68

Лаций — древняя область в Средней Италии.

69

Квестор — чиновник, заведовавший городской казной или финансовым управлением провинции.

70

Проконсул — во времена империи наместник провинции с полномочиями консула.

71

Трирема — боевое гребное судно с тремя рядами весел.

72

Навмахия — гладиаторский бой, имитирующий морское сражение.

73

Ноны — в римском календаре девятый день месяца.

74

Вариант «Vale», более дружеский.

75

Сарматы — кочевые скотоводческие племена, жившие в Восточной Европе.

76

Кастор и Поллукс — в греческой мифологии близнецы, известные своей дружбой.

77

Кратер — у греков сосуд для смешивания жидкостей, преимущественно вина с водой.

78

Артабан — герой романа Ла Калпренеда «Клеопатра», гордость которого вошла в пословицу.

79

Лигурия — территория между Альпами, рекой По и Лигурийским заливом.

80

Триклиний — столовая комната в доме римлянина.

81

Палестра — сооружение для занятии спортом.

82

Приап — бог плодородия, изображавшийся в виде фаллоса.

83

Патрон — бывший хозяин для освобожденного раба.

84

Кэлия — бедный квартал Рима.

85

Мизенум — в римский период популярное место отдыха; при императоре Августе в Мизенуме была создана морская база.

86

Хламида — у древних греков плащ из плотной шерстяной материи.

87

Психопомп — в греческой мифологии проводник души в загробный мир.

88

Феб — одно из прозвищ Аполлона.

89

Бирема — галера с двумя рядами весел.

90

Центурион — командующий центурией, т. е. сотней; выбирался из опытных солдат или назначался полководцем.

91

Пекулий — сбережения, совместно собираемые легионерами во время службы.

92

Церера — италийско-римская богиня полей, земледелия и хлебных злаков.

93

Кампания — область на западе Италии.

94

Гаруспик — член этрусской коллегии жрецов, предсказывавший будущее главным образом по внутренностям жертвенных животных.

95

Бруттий — ныне Калабрия.

96

Автором допущена ошибка: землетрясение имело место в 63 году.

97

Фрина — девушка названа именем греческой куртизанки, любовницы Праксителя, служившей ему моделью для статуй Афродиты.

98

Стабий — город в Кампании, разрушенный вместе с Помпеями и Геркуланумом при извержении Везувия в 79 году.

99

Нола — город на юге Кампании.

100

Несс — кентавр, желавший отомстить Гераклу; посоветовал его супруге Деянире подарить мужу хитон, пропитанный отравленной кровью.

101

Гладиаторские школы назывались также «семьей».

102

Ланиста — учитель и начальник гладиаторов.

103

Плиний Старший (23/24-79) — государственный деятель, ученый, историк, писатель, погибший в Геркулануме, участвуя в спасательных работах во время извержения Везувия.

104

Неаполис — по-гречески «новый город», будущий Неаполь.

105

Пулланиум — современный город Пула на Сардинии.

106

Фунди — современный город Фонди в Лацио.

107

Вестибул — преддверие римского дома.

108

Тарпейская скала — оконечность Капитолийского холма, с которой сбрасывали преступников.

109

Понт Эвксинский — древнегреческое название Черного моря.

110

Пренесте — современный город Палестрина.

Content

Роже Мож
Дикари

Часть первая Галл в Риме

Глава 1 Жнецы Суллы

Глава 2 Таблички Менезия

Глава 3 Стремнины Роны

Глава 4 Под вывеской «Два жаворонка»

Глава 5 Играющая на тамбурине

Глава 6 Труп в ларе для зерна

Глава 7 Повозка из смрадных могил

Глава 8 Завещание Менезия

Глава 9 Галл во дворце

Глава 10 Старый германский пес

Глава 11 Носилки Манчинии

Глава 12 Парик Нестомароса

Часть вторая Сулла сражается

Глава 13 Эбеновая колесница против серебряной колесницы

Глава 14 Наказывайте ваших непокорных рабов

Глава 15 Ретиарии Ашаики

Глава 16 Любитель молоденьких мальчиков

Глава 17 У сутенера

Глава 18 Корчма «Лиса и виноград»

Глава 19 Два кинжала Асклетариона

Глава 20 Еврейская девственница

Глава 21 Цинциннат оставляет свой плуг

Глава 22 Секрет Алии

Глава 23 Горькая чаша консула

Глава 24 Кровь в носилках

Часть третья Когда Металла любит

Глава 25 В прихожей у Цезаря

Глава 26 Гонорий у угольщиков

Глава 27 Металла у бестиариев

Глава 28 Человек из сполетария

Глава 29 Суп за четыре асса для Гонория

Глава 30 Побежденная любовью

Глава 31 Сражение возниц

Часть четвертая День пепла в Помпеях

Глава 32 Встреча с Поллионом

Глава 33 Старуха под секвестром

Глава 34 Гонорий убеждает Сенат

Глава 35 Мой друг Палфурний

Глава 36 Лошадь номер XX

Глава 37 Встреча в Геркулануме

Глава 38 Торговля серой

Глава 39 Страсть Хэдунны

Глава 40 Бумеранг возвращается к спору

Глава 41 Везувий захватывает власть

Глава 42 Лава спускается на Помпеи

Глава 43 Курс меняется в море

Глава 44 На набережной порта Остии

Глава 45 Атака на префектуру

Глава 46 Ночь обманных табличек

Глава 47 К Цезарю входят через кухни

Глава 48 Свиньи едят все подряд

Послесловие

Примечания