Дэвид Моррелл

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА

Мартину Е.Уингейту — «скале», славному другу и доброму учителю

Нет лучше маски для прикрытья лжи, чем правда,

И лучше всех замаскирован тот, кто ходит голым.

Уильям Конгрив «Обманщик»

Но что такое ложь, в конце концов? Не более, чем истина под маской.

Лорд Байрон «Дон Жуан»

Пролог

Мексика, 1562 год

Не прошло и сорока лет после появления испанских завоевателей на Американском континенте, а систематическое истребление туземцев уже шло полным ходом. Этот геноцид почти не требовал усилий, ибо в Новом Свете привычные для европейцев болезни, такие, как оспа, корь, свинка, грипп, известны не были, и они стали быстро косить туземное население, не обладавшее иммунитетом к ним. Те, кто не погиб от болезней (а выжило, по-видимому, не более десяти процентов населения), были с жестокостью покорены и обращены в рабство. Города были разрушены, а жители согнаны в невольничьи лагеря. Все средства, и в первую очередь пытки, были пущены в ход, чтобы заставить оставшихся в живых туземцев отказаться от собственной культуры и принять культуру покорителей-европейцев.

На юго-восточной оконечности Мексики, на полуострове Юкатан, миссионер-францисканец по имени Диего де Ланда был шокирован, обнаружив, что религиозные верования индейцев майя включают в себя поклонение змее и человеческие жертвоприношения. Преисполнившись решимости искоренить это языческое варварство, Ланда принялся за разрушение храмов, уничтожение скульптур, фресок и вообще любых предметов с намеком на культовую принадлежность. При этом он не только отнял у майя их религиозные символы, но и лишил современных историков возможности отыскать ключи к расшифровке сохранившихся иероглифов, рассказывающих об исчезнувшей древней цивилизации.

Апофеозом разрушительной деятельности Ланды стали события в городе Мани, где он обнаружил огромную библиотеку рукописей майя. Эти невосполнимые тексты, сложенные гармошкой, «не содержали ничего иного, кроме явных суеверий и дьявольской лжи», как сообщал Ланда. «Мы все это предали огню».

Мы все это предали огню.

В наши дни любитель древности стонет в отчаянии перед безапелляционной и ограниченной самоуверенностью, выраженной в этих словах. Во все времена сжигатели книг походили на Ланду и выражением лица: те же поджатые губы, прищуренные глаза, выдвинутая вперед челюсть — мина абсолютной убежденности в своей правоте. Но Ланда ошибался.

Он ошибался в нескольких отношениях.

Помимо того, что Ланда называл ложью, рукописи содержали еще и бессмертные исторические и философские истины.

К тому же не все рукописи оказались уничтоженными. Три из них были привезены в Европу и ныне признаны бесценными.

Они известны как Дрезденская, Мадридская и Парижская рукописи и находятся соответственно в библиотеках в Дрездене, Мадриде и Париже. Четвертая, называемая рукописью Гролье, попала из Мексики в США и хранится в одной из частных коллекций.

Однако ходят упорные слухи, что существует еще и пятая рукопись, что она является подлинником, содержит больше истин, чем какая-либо другая, и среди них одну истину — самую главную.

Современный человек может задать себе вопрос, какова была бы реакция брата Ланды, если бы можно было вызвать его из преисподней и сделать свидетелем кровопролития, которое если не по масштабам, то по степени насилия ничуть не уступает тому, что творил он сам в XVI веке, кровопролития, которого могло и не произойти, если бы Ланда либо вовсе не начинал своей инквизиторской деятельности, либо действительно был профессионалом, каковым себя считал, и довел свою сатанинскую работу до конца. Мани, название города, где Ланда нашел и уничтожил рукописи, на языке майя означает «кончено».

Но на самом деле все только начиналось.

Глава 1

1

— Я отлично понимаю, что всем вам хочется услышать о человеческих жертвоприношениях, — сказал профессор, придав своему взгляду подходящий к случаю озорной блеск, который как бы говорил слушателям, что изучение истории вовсе не требует от них отказываться от чувства юмора. Всякий раз, начиная читать этот курс — а занимался он этим вот уже тридцать лет, — профессор неизменно произносил одну и ту же фразу, в ответ на которую неизменно получал одну и ту же реакцию (он на нее и рассчитывал): по аудитории прокатывался смех, студенты одобрительно переглядывались и усаживались поудобнее.

— О том, как у девственниц вырезали сердца, или как их сбрасывали со скал в колодцы, и тому подобном.

Он сделал отметающий жест рукой, который должен был показать, насколько хорошо он знаком со всеми подробностями человеческих жертвоприношений и как ему уже наскучил этот предмет. Глаза его вновь озорно блеснули, и смешки в аудитории стали громче. Профессора звали Стивен Милл. Ему было 58 лет, он был невысок, худощав, у него были редеющие седые волосы и тонкие усики цвета соли с перцем, он носил бифокальные очки в тонкой квадратной металлической оправе и коричневый шерстяной костюм, пропахший трубочным табаком. Его любили и уважали и коллеги, и студенты, и теперь, когда начался отсчет последних семидесяти минут его жизни, утешением — если вообще уместно говорить об утешении в подобном случае — могло служить то, что он умрет, занимаясь делом, которое доставляло ему самую большую радость, — рассказывая о предмете, целиком его поглощавшем.

— Впрочем, майя не очень любили приносить в жертву девственниц, — добавил профессор Милл. — Большая часть скелетов, извлеченных из священных колодцев, которые, кстати, называются сенотами, — вам пора уже начинать вплотную знакомиться с нашей терминологией, — принадлежат людям мужского пола, причем главным образом детям.

На лицах студентов появились гримасы отвращения.

— Разумеется, майя вырезали сердца жертв, — сказал профессор Милл. — Но это самая неинтересная часть ритуала.

Некоторые из студентов нахмурились и стали вопросительно переглядываться: «неинтересная»?

— Обычно майя поступали так: поймав врага, они раздевали его догола, красили голубой краской, вели на вершину пирамиды, там ломали ему позвоночник, но так, чтобы не убить его сразу, а лишь временно парализовать, потом вырезали у него из груди сердце, и вот тогда пленник умирал, но не раньше чем верховный жрец поднимал вверх и показывал всем еще трепещущее сердце жертвы. Сочащаяся из сердца кровь размазывалась по лицам богов, вырезанных на стенах храма. Кое-кто считает, что верховный жрец сам съедал сердце. Доподлинно же известно то, что вслед за этим труп жертвы сбрасывали вниз по ступеням к подножию пирамиды. Там один из жрецов снимал с жертвы кожу, надевал ее на себя и в таком виде исполнял ритуальный танец. Присутствовавшие на церемонии расчленяли тело и зажаривали его куски на угольях.

В этом месте студенты делали глотательные движения, словно борясь с дурнотой.

— Но к этому скучному материалу мы вернемся позднее по ходу семестра, — объявил профессор, и студенты снова засмеялись, на этот раз с облегчением. — Как вы знаете, этот курс читается для нескольких специальностей. — Он с мастерской легкостью перешел на другой тон, заговорил более серьезным голосом и, отбросив личину шутника, превратился в классического лектора.

— Некоторые из вас изучают историю искусства. Другие избрали для себя профессию этнолога или археолога. Цель нашего курса — изучить иероглифы майя, научиться читать их и использовать полученные знания для реконструкции культуры этого древнего народа. Прошу вас открыть семьдесят девятую страницу в книге Чарльза Галленкампа «Майя. Загадка и второе открытие исчезнувшей цивилизации».

Студенты повиновались и сразу же озадаченно нахмурились, увидев перед собой похожую на тотемный столб таблицу из двух вертикальных колонок, образованных изображениями искаженных, гримасничающих лиц в обрамлении линий, точек и закорючек. Кто-то испустил стон.

— Да, понимаю, это производит устрашающее впечатление, — продолжал профессор Милл. — Вы уже говорите себе, что никогда не научитесь разбираться в этой путанице из бессмысленных на первый взгляд символов. Но я уверяю вас, что вы сможете прочитать и эту надпись, и множество ей подобных. Вы сможете озвучить эти знаки, сможете читать их, как если бы это были английские предложения. — Он выдержал драматическую паузу и выпрямился. — Вы сможете говорить на древнем языке майя. — Он восхищенно покачал головой. — Теперь вам понятно, что я имел в виду. Рассказы о человеческих жертвоприношениях — это скучно. Вот где, — он показал на иероглифы в книге Галленкампа, — вот где скрыт настоящий, захватывающий интерес. — Он остро взглянул на каждого из своих двадцати студентов. — А так как нам надо с чего-то начинать, то давайте начнем с того, с чего мы начинали, когда были детьми, — с палочек и точек. Вы заметили, наверное, что многие колонки иероглифов — изображающие, кстати, какую-то дату — выглядят вот так. — Схватив кусок мела, профессор стал торопливо чертить на доске.

— Каждая точка соответствует единице. Черточка, или, как мы говорим, палочка, соответствует цифре пять. Таким образом, первая нарисованная мною группа знаков равна четырем, вторая — восьми, третья — двенадцати, а четвертая… Постойте-ка, а почему говорю я один? — Указательным пальцем правой руки профессор Милл провел сверху вниз по списку студентов. — Мистер Хоган, скажите мне, пожалуйста, сколько получается?..

— Шестнадцать? — неуверенно откликнулся вызванный.

— Отлично, мистер Хоган. Видите, как все просто? Вы уже учитесь читать символы майя. Но если вы поставите все изображенные этими знаками цифры в один ряд, то дата, которую они обозначают, останется вам непонятной. Дело в том, что майя пользовались календарем, отличающимся от того, которым пользуемся мы с вами. Их календарь был почти таким же точным, как наш. Но он был значительно сложнее. Поэтому в качестве первого нашего шага к пониманию цивилизации майя мы должны уразуметь их концепцию времени. К следующему занятию прошу вас прочитать главы первую и вторую из книги Линды Шеле и Дэвида Фридела «Лес царей: нерассказанная история о древних майя». Л сейчас я вкратце изложу материал, который вам предстоит изучить.

И профессор Милл продолжил лекцию, явно упиваясь любимым предметом, в то время как жить ему оставалось менее двадцати минут. Он наслаждался каждым мгновением. Занятие он закончил шуткой, к которой всегда прибегал в этом месте своего курса, вызвав, как и ожидал, еще один всплеск веселья, ответил на несколько вопросов подошедших к нему студентов, потом сложил в портфель книги, записи, учебную программу и список студентов.

Его кабинет находился в пяти минутах ходьбы от аудиторного корпуса. Профессор шел, дыша полной грудью и радуясь жизни. День выдался на славу — ясный, солнечный. Чувствовал он себя превосходно (жить ему оставалось уже меньше пятнадцати минут), а к приятному ощущению от удачно проведенного занятия добавлялось радостное предвкушение того, что ему предстояло сделать, ожидание назначенной на сегодня встречи и гостя, который должен вскоре прийти.

Кабинет располагался в невзрачном кирпичном здании, но унылая обстановка ничуть не омрачила жизнерадостного и бодрого настроения Милла. Он ощущал в себе столько энергии, что прошел мимо ожидавших лифта студентов и быстро поднялся на два лестничных марша в слабо освещенный коридор, в середине которого находился его кабинет. Отперев дверь (до конца оставалось десять минут) и водрузив портфель на письменный стол, он повернулся, собираясь спуститься в комнату отдыха преподавателей, но остановился и улыбнулся, увидев, что гость уже стоит в дверях.

— Я как раз собирался сходить за кофе, — сказал профессор Милл. — Не хотите ли чашечку?

— Нет, благодарю. — Гость кивнул в знак приветствия и вошел в кабинет. — С некоторых пор мой желудок с кофе не в ладах. У меня все время изжога. Видимо, дело идет к язве.

Гость был весьма презентабельным мужчиной лет тридцати пяти. Его аккуратно подстриженные волосы, сшитая на заказ белая рубашка, шелковый галстук в полоску, безукоризненный двубортный костюм и туфли из телячьей кожи на тонкой подошве вполне соответствовали его статусу высокооплачиваемого служащего.

— Язва развивается от стрессов. Вам не мешало бы немного сбавить скорость, — сказал профессор Милл, пожимая гостю руку.

— Стрессы и скорость — атрибуты моего рода занятий. Если я начну печься о своем здоровье, то окажусь без работы. — Гость сел.

— Вам нужен отпуск.

— Обещают скоро дать.

— Итак, что вы мне принесли? — спросил профессор.

— Очередную порцию иероглифов для перевода.

— Много?

Гость пожал плечами.

— Страниц пять. — Он нахмурился, когда мимо по коридору прошла компания студентов. — Я бы предпочел по-прежнему не афишировать эту работу.

— Разумеется. — Профессор Милл встал, закрыл дверь и вернулся к письменному столу. — Страницы, как у майя, или современные?

Во взгляде гостя мелькнуло недоумение, но потом он сообразил:

— Ах да, я все время забываю, что страницы майя большего формата. Нет, страницы современные. Фотокопии восемь на десять. Я понимаю так, что сумма гонорара, о которой мы договорились в прошлый раз, вас по-прежнему устраивает.

— Пятьдесят тысяч долларов? Вполне устраивает. При условии, что торопить меня не будут.

— Торопить не будут. В вашем распоряжении месяц, как и раньше. Условия оплаты прежние: половину получите сейчас, и половину — когда закончите. Требования те же: нельзя делать копий с текста, нельзя никому раскрывать характер вашей работы или обсуждать ваш перевод с кем бы то ни было.

— Не беспокойтесь. Я этого не делал и не сделаю, — заверил профессор Милл, — хотя сам перевод вряд ли может заинтересовать кого-то еще, кроме вас, меня и вашего шефа. Но это не имеет значения. Вы так хорошо мне платите, что с моей стороны было бы верхом безумия нарушить условия соглашения и подвергнуть риску будущие отношения с вами. На весь следующий год я беру положенный мне отпуск для научной работы, и эти деньги позволят мне посвятить его целиком изучению «Иероглифической лестницы», являющейся частью сооружений майя в Копане — это на территории Гондураса.

— Для меня там чересчур жарко, — сказал гость.

— Когда я нахожусь среди этих древних построек, то испытываю такой подъем, что забываю о погоде. Можно взглянуть на ваши страницы?

— Да, разумеется. — Гость сунул руку в портфель из кожи аллигатора и достал большой желтый конверт.

Пошла последняя минута жизни профессора Милла, когда он взял конверт в руки, открыл его и вынул пять фотографий, на которых были изображены ряды иероглифов. Он сдвинул книги на край стола и разложил фотографии так, чтобы ряды иероглифов расположились вертикально.

— Все это части одного и того же текста?

— Понятия не имею, — сказал гость. — Мне лишь поручено доставить это вам.

— По-видимому, так оно и есть. — Профессор взял лупу и склонился над фотографиями, рассматривая детали иероглифов. Лоб его покрылся капельками пота. Он потряс головой. — Мне не следовало взбегать по этой лестнице.

— Простите? — спросил гость.

— Нет, ничего. Просто мысли вслух. Вам не кажется, что здесь жарко?

— Пожалуй, есть немного.

Профессор Милл снял пиджак и вернулся к изучению фотографий. Жить ему оставалось пятнадцать секунд.

— Ладно, оставьте их мне, и…

— Да?

— Я…

— Что с вами?

— Мне что-то нехорошо. Руки…

— Что руки?

— Онемели, — сказал профессор Милл. — У меня…

— Что?

— Лицо. Горит.

Профессор Милл вдруг начал судорожно ловить ртом воздух, схватился за грудь, замер на мгновение и, обмякнув, рухнул в свое скрипучее вращающееся кресло. Рот его открылся, голова свесилась вперед. Он вздрогнул и перестал двигаться.

Небольшой кабинет показался еще меньше, когда гость встал.

— Профессор Милл! — Он пощупал пульс на запястье, потом на шее. — Профессор Милл! — Из своего портфеля гость извлек пару резиновых перчаток, надел их, правой рукой собрал фотографии и задвинул их в желтый конверт, который придерживал левой. Действуя левой рукой, он осторожно стянул перчатку с правой, потом правой рукой снял перчатку с левой, внимательно следя за тем, чтобы не коснуться тех мест, которые были в контакте с фотографиями. Затем бросил перчатки в другой желтый конверт, заклеил его и положил оба конверта в портфель.

Когда гость открыл дверь, никто из проходивших в это время по коридору студентов и преподавателей не обратил на него особенного внимания. Окажись на его месте непрофессионал, он, скорее всего, просто ушел бы, но гость знал: волнение иногда обостряет память, и тогда кто-нибудь все-таки припомнит, что видел, как из кабинета выходил хорошо одетый мужчина. Он не хотел оставлять после себя загадок. Он хорошо понимал, что самая лучшая ложь — это один из вариантов правды. Поэтому он поспешил к кабинету секретаря, вошел с озабоченным и встревоженным видом и сказал:

— Скорее. Звоните по 911. Профессор Милл. Я был у него… Мне кажется, с ним только что случился сердечный приступ.

2

Гватемала

Несмотря на тридцатишестичасовой перелет и свои шестьдесят четыре года, Николай Петрович Бартенев не мог сидеть спокойно от нетерпения. Он и его жена только что прилетели сюда из Ленинграда.

Нет, не так, подумал он. Из Санкт-Петербурга. После того как рухнул коммунистический режим, Ленина отменили.

Итак, они прилетели через Франкфурт и Даллас по приглашению нового правительства Гватемалы, но, если бы не конец «холодной войны», эта поездка была бы неосуществимой. Лишь недавно после сорокалетнего перерыва Гватемала возобновила дипломатические отношения с Россией, и столь необходимые русские выездные визы, которые долгое время просто невозможно было получить, были выданы на удивление быстро. Большую часть своей жизни Бартенев был одержим мечтой поехать в Гватемалу, и не потому, что стремился уехать из России, а потому, что Гватемала преследовала его как наваждение. Однако ему упорно, раз за разом, отказывали в выезде. Теперь же вдруг оказалось, что требуется лишь заполнить несколько официальных бланков, а через несколько дней зайти и получить необходимые проездные документы. Бартенев не мог поверить такому везению. Он опасался, что на поверку все это обернется какой-то жестокой шуткой, что ему не дадут разрешения на въезд в Гватемалу и вышлют обратно в Россию.

Самолет — это был «Стретч-727», принадлежащий «Америкэн эйрлайнз» (американская компания! Чтобы русский летел самолетом с маркировкой «американский» — такое было просто немыслимо несколько лет тому назад!), снижался, пробивая облачную пелену над горными хребтами, туда, где в долине раскинулся город Гватемала — столица республики. Было восемь часов пятнадцать минут вечера. Алый свет заката лился в долину. Столица сверкала огнями. Бартенев зачарованно приник к иллюминатору, и сердце его колотилось от предвкушения счастья, как в детстве.

Сидевшая рядом жена сжала его руку. Он повернул голову, всматриваясь в прекрасное, уже тронутое морщинами лицо, и ей не надо было ничего говорить, чтобы передать ему, как она рада, что скоро он встретится со своей мечтой. Еще в восемнадцатилетнем возрасте, когда Бартенев впервые увидел на фотографиях остатки сооружений майя, обнаруженные возле города Тикаль в Гватемале, он почувствовал какое-то странное родство с почти совсем исчезнувшим народом, когда-то построившим эти здания. У него было такое ощущение, будто он сам был там, был одним из тех майя, сам трудился, обливаясь потом, на строительстве этих величественных пирамид и храмов. А иероглифы просто околдовали его.

Теперь, столько лет спустя, ни разу не ступив ногой на землю майя, ни разу не поднявшись на пирамиду, ни разу не увидев своими глазами изображенных на рельефах лиц — крючконосых, широкоскулых, с покатыми лбами, — он был одним из пяти мировых авторитетов по письму майя (даже, может быть, самым выдающимся, если верить тому, что говорила жена). И скоро — конечно, не сегодня, но, возможно, уже завтра или определенно послезавтра — он совершит еще один перелет и приземлится на этот раз на простой посадочной полосе, а потом проделает трудное путешествие через джунгли в Тикаль, туда, где ждет дело всей его жизни, центр его мироздания — постройки майя.

И иероглифы.

Самолет коснулся земли, и его сердце забилось сильнее. Солнце опустилось еще ниже за горами на западе. Темнота стала гуще, ее подчеркивал блеск огней аэровокзала. Волнуясь от предстоящего, Бартенев отстегнул ремни, взял портфель и двинулся вслед за женой и другими пассажирами по проходу между креслами. Еще через минуту, показавшуюся бесконечной, наружная дверь открылась. Он прищурился и за фигурами стоявших впереди пассажиров различил неясные контуры зданий. Когда они с женой спустились по трапу на летное поле, он вдохнул разреженный горный воздух, сухой и прохладный, и ощутил, как от волнения напряглось его тело.

Но как только он вошел в здание аэровокзала и увидел, что его встречает группа одетых в форму правительственных чиновников, то сразу почувствовал неладное. Лица их были мрачны и хмуры. Бартенев со страхом подумал, что его дурные предчувствия оправдались и что ему сейчас объявят об отказе во въезде в страну.

Однако этого не произошло. Суетливого вида тонкогубый человек в темном костюме отделился от группы встречающих и неуверенно приблизился.

— Профессор Бартенев?

— Да.

Они говорили по-испански. Жгучий интерес Бартенева к Гватемале и к находкам сооружений майя на всей территории Центральной Америки заставил его изучить испанский, так как значительная часть исследований по иероглифам публиковалась на этом языке.

— Меня зовут Эктор Гонзалес. Я из Национального археологического музея.

— Да, я получил ваше письмо.

Пока они обменивались рукопожатием, Бартенев не мог не заметить, что Гонзалес старается подвести его к группе официальных лиц.

— Это моя жена Елена.

— Очень рад познакомиться с вами, госпожа Бартенева. Прошу вас, в эту дверь, пожалуйста…

Вдруг Бартенев заметил сурового вида солдат с автоматическими винтовками в руках. Он вздрогнул — это напомнило ему Ленинград в худшие годы «холодной войны».

— Что-нибудь не в порядке? Вы что-то еще должны были сообщить, о чем мне следует знать?

— Нет, ничего, — слишком быстро ответил Гонзалес. — Небольшая проблема с вашим размещением. Неувязка с графиком. Ничего серьезного. Сюда, пожалуйста. В эту дверь и по коридору. Поторопитесь, иначе мы опоздаем.

— Опоздаем? — Бартенев потряс головой. Его вместе с женой куда-то быстро вели по коридору. — Куда опоздаем? А наш багаж? И как быть?..

— Не беспокойтесь. Багаж привезут прямо в гостиницу. Вам не надо проходить иммиграционный и таможенный контроль.

Они миновали еще одну дверь и вышли в темноту ночи на парковочную площадку, где ждал черный лимузин, а впереди и позади него стояло по джипу, набитому вооруженными солдатами.

— Я требую, чтобы мне сказали, что происходит, — сказал Бартенев. — Вы в своих письмах утверждали, что я буду здесь желанным гостем. Вместо этого я чувствую себя пленником.

— Профессор Бартенев, вы должны понимать, что в Гватемале неспокойно. Здесь всегда сильны политические брожения. Эти солдаты предназначены для вашей охраны.

— А зачем мне?..

— Садитесь, пожалуйста, в машину, и мы это обсудим.

Когда один из сопровождающих захлопнул дверцу за Бартеневым, его женой, Гонзалесом и двумя чиновниками, Бартенев повторил свой вопрос:

— Почему же все-таки мне нужна охрана?

Эскортируемый джипами лимузин быстро набирал скорость.

— Как я вам уже сказал, все дело в политике. Многие годы Гватемалой управляли правые экстремисты. — Гонзалес бросил тревожный взгляд на сопровождающих, словно опасался, что им может не понравиться его лексикон. — Недавно к власти пришли умеренные. Именно благодаря новому правительству наши страны установили теперь дипломатические отношения. Этим же объясняется и ваше приглашение сюда. Визит русского ученого подчеркивает, что правительство Гватемалы желает развития связей с Россией. Ваша кандидатура была идеальной, так как вы не политический деятель, а область, в которой вы являетесь экспертом, имеет отношение к истории Гватемалы.

— Вы говорите так, словно… — Бартенев запнулся. — Словно работаете не в Национальном археологическом музее, а в правительстве. Как называется династия, которая правила Тикалем?

Гонзалес не ответил.

— В каком веке Тикаль достиг вершины своего могущества?

Гонзалес молчал.

Бартенев саркастически хмыкнул.

— Вам угрожает опасность, — сказал Гонзалес.

— Неужели?

— Правым экстремистам очень не нравится ваш визит, — натянутым тоном заговорил Гонзалес. — Несмотря на крах коммунизма в России, эти люди рассматривают ваш визит как начало подрывного влияния, которое превратит нашу страну в марксистскую. Предыдущее правительство сформировало «отряды смерти» для поддержания своей власти. Эти отряды до сих пор не распущены. Были угрозы расправы с вами.

Бартенев смотрел невидящим взглядом, чувствуя, как его охватывает отчаяние. Жена спросила, что говорит Гонзалес. Благодаря судьбу за то, что она не знает испанского, Бартенев ответил, что кто-то забыл заказать для них номер в гостинице, что их хозяин весьма смущен этим упущением и делает все, чтобы исправить ошибку.

Гонзалесу он сказал, нахмурившись:

— Как прикажете вас понимать? Что мне придется уехать? Ну уж нет! Да, я согласен отправить жену. Но сам я не для того проделал весь этот путь, чтобы уехать, так и не увидев своей мечты. Я слишком стар. Вряд ли мне представится второй такой случай. И я слишком близок к цели, чтобы отступить. Я должен дойти до конца.

— Вас и не просят уехать, — сказал Гонзалес. — По своим политическим последствиям подобный шаг был бы почти равносилен попытке покушения на вашу жизнь.

Бартенев почувствовал, что бледнеет.

Гонзалес продолжал:

— Необходимо лишь соблюдать величайшую осторожность. Быть начеку. Мы просим вас не выходить в город без сопровождения. Ваш отель будет охраняться. Мы организуем вашу поездку в Тикаль как можно скорее. И еще мы просим, чтобы по прошествии какого-то времени — скажем, через день или, самое большее, два — вы под предлогом плохого самочувствия вернулись домой.

— Один день? — Бартеневу стало трудно дышать. — Или даже два? Да вы шутите! После стольких лет ожидания?..

— Профессор Бартенев, нам приходится иметь дело с политическими реальностями.

Политика, подумал Бартенев, и ему захотелось выругаться. Но он, как и Гонзалес, привык иметь дело с такими мерзкими реальностями; мозг его заработал с лихорадочной быстротой, анализируя проблему. Он за пределами России и волен ехать куда угодно — вот что сейчас важно. Древние постройки майя, представляющие значительный интерес, найдены и во многих других местах. Есть, например, город Паленке в Мексике. Это, конечно, не Тикаль. Там нет той эмоциональной и профессиональной привлекательности, которую имеет для него Тикаль, но зато туда легко попасть. И жена сможет туда поехать вместе с ним. Там они будут в безопасности. Не беда, если правительство Гватемалы откажется оплачивать дальнейшие расходы, — ведь у него есть тайный источник средств, о котором он не рассказывал даже жене.

Именно секретность и была частью делового соглашения, которое предложил Бартеневу хорошо одетый светловолосый американец, однажды явившийся к нему в кабинет в Санкт-Петербургском государственном университете. Американец показал ему несколько фотокопий иероглифов майя. На безукоризненном русском языке он спросил Бартенева, сколько тот хотел бы получить за перевод иероглифов и за то, чтобы сохранить это поручение в тайне. «Если иероглифы интересны, я сделаю это бесплатно», — ответил Бартенев, на которого большое впечатление произвело прекрасное знание русского языка, продемонстрированное иностранцем. Но американец настаивал, чтобы Бартенев принял гонорар, который к тому асе поражал своей щедростью — пятьдесят тысяч долларов. «Это в качестве гарантии вашего молчания, — сказал американец. — Часть суммы я обменял на рубли». Он вручил Бартеневу сумму в рублях, эквивалентную десяти тысячам долларов. Остальные деньги, объяснил он, будут положены на счет в швейцарском банке. Не исключено, что в один прекрасный день Бартенев сможет свободно путешествовать, и тогда деньги будет легко получить. Если же нет, то можно будет организовать переброску не слишком больших сумм в Санкт-Петербург с курьерами, сумм, размеры которых не вызовут у властей желания поинтересоваться их источником. После этого визита американец приходил еще дважды, каждый раз с новой порцией иероглифов майя и с предложением такого же гонорара. До сих пор деньги для Бартенева значили меньше, чем захватывающий, хотя и не совсем ясный смысл (вроде зашифрованной загадки), открывавшийся ему в этих письменах.

Но теперь деньги приобретали очень большое значение, и расстроенный Бартенев решил извлечь из них всю пользу, какую они только могли принести.

— Понятно, — сказал он Гонзалесу. — Политическая реальность. Я уеду, когда вам будет угодно, как только вы сочтете, что я уже послужил вашим целям.

Гонзалес, казалось, успокоился. Но лишь на минуту. Лимузин уже остановился перед отелем — зданием современной архитектуры из стали и стекла, которое неприятно поражало своим явно не латиноамериканским стилем. В сопровождении солдат Бартенев и его жена быстро пересекли вестибюль, вошли в лифт и поднялись на двенадцатый этаж. Гонзалес пошел с ними, а один из чиновников остался внизу и стал что-то говорить портье за регистрационной стойкой.

Пока Гонзалес отпирал дверь, включал свет и впускал Бартенева с женой в номер, там зазвонил телефон. В номере было два телефонных аппарата: один на столике рядом с диваном, другой на крышке бара.

Гонзалес запер дверь номера. Телефон не умолкал. Бартенев хотел было подойти к аппарату, который был рядом с диваном, но Гонзалес сказал:

— Нет, позвольте, я сам возьму трубку. — Он подошел к телефону, стоявшему на баре, до которого ему было ближе. — Алло? — Он включил настольную лампу. — О чем вы хотите с ним говорить? — Гонзалес пристально посмотрел на Бартенева. — Одну минуту. — Прикрыл трубку рукой. — Этот человек говорит, что он журналист. Может быть, действительно стоит дать интервью? Это произведет хорошее впечатление на общественность. Я послушаю отсюда, а вы возьмите трубку там.

Бартенев подошел к телефону на столике возле дивана.

— Я слушаю, — произнес он. Его тень упала на окно.

— Катись в преисподнюю, проклятый русский!

Осколки оконного стекла брызнули внутрь комнаты, и жена Бартенева закричала. Сам Бартенев не издал ни звука. Пуля, попавшая ему в голову, расплющилась там и мгновенно убила его. Пробив затылок, она вылетела наружу. Кровь залила осколки стекла.

3

Хьюстон, Техас

На космическом челноке «Атлантис» шел второй день очередного полета. Запуск прошел без проблем, все системы работали нормально, и Альберт Делани изнывал от скуки. Он был бы рад, если бы произошло что-то (ну хоть что-нибудь!), способное нарушить это нудное однообразие. Нельзя сказать, чтобы ему хотелось возникновения какой-то нештатной ситуации в полном смысле слова, так как это могло означать и серьезное ЧП. А для НАСА сейчас новые срывы и новые порции дурной славы крайне нежелательны, и уж никак нельзя допустить повторения катастрофы, подобной случаю с «Челленджером». Еще одно такое ЧП, и НАСА может закрывать свою лавочку, а это значит, что Альберт Делани потеряет работу, и уж если выбирать между скукой и безработицей, то он, ясное дело, предпочитает скуку. И все же, если бы кто-то сказал ему в тот момент, когда его принимали в НАСА, что ликование по поводу ожидавшей его, как он полагал, блестящей карьеры очень скоро сменится усталостью от повседневной рутины, он ни за что бы не поверил. Вся беда в том, что НАСА столько раз проверяет и перепроверяет все детали полета, проводит столько испытаний и контрольных тестов, так скрупулезно перебирает все возможные варианты в стремлении предотвратить любую случайность, что сам полет становится вполне заурядным событием. Нет, ЧП Альберту Делани ни к чему, но он определенно не возражал бы против какого-нибудь приятного сюрприза.

Альберт Делани имел средний рост и вес, обладал ничем не примечательными чертами лица и достиг той жизненной точки, когда человек уже вышел из молодого возраста, но еще не вступил в средний. С некоторых пор он стал замечать, что в нем растет ощущение неудовлетворенности, несбывшихся ожиданий. Жизнь его была вполне обычной. Предсказуемой. У него еще не развился синдром искушения изменить жене. Однако он опасался, что состояние, которое Торо назвал «тихим отчаянием», может заставить его сделать какую-нибудь глупость и получить в результате более чем просто нештатную ситуацию — распад семьи, например. Но все равно, если он не найдет какой-то цели в жизни, чего-то, что пробудит в нем интерес, то вряд ли сможет и впредь полагаться на свой здравый смысл.

Эту проблему, решил Альберт Делани, в какой-то мере создавало то, что его офис находился на периферии штаб-квартиры НАСА. Вдали от центра управления полетами он не ощущал ни радости от свершений, ни приливов нервной энергии, которые, как он представлял, испытывали все, кто там работал. К тому же он и сам вынужден был признать, что быть экспертом в области картографии, географии и метеорологии (возиться с картами и погодой, как он сам порой говорил с ноткой пренебрежения) казалось безумно скучным делом по сравнению с исследованием космоса. Еще куда ни шло, если бы ему доводилось изучать фотографии недавно открытых колец Сатурна, или юпитерианских лун, или действующих вулканов на Венере. Так ведь нет! Его работа состояла в том, что он просматривал снимки участков земной поверхности, секторов, которые он уже видел прежде десятки раз.

Не утешало его и то, что проводимые им исследования уже позволили сделать вполне определенные выводы. Можно ли сказать на основании космической съемки, что вызывающий у всех тревогу дымный ореол вокруг Земли увеличивается? Можно ли считать, что на полученных с большой высоты изображениях влажных тропических лесов Южной Америки видно, как их площадь продолжает сокращаться, потому что их вырубают и выжигают под сельскохозяйственные угодья? И разве загрязненность вод Мирового океана не достигла такой степени, что наносимый ею вред заметен уже с высоты трехсот миль? Да, да и да. Не надо быть ракетчиком, чтобы сделать такие выводы. Но НАСА нужно нечто большее, чем просто выводы. Ей нужна конкретика. Вот почему, хотя просматриваемые Альбертом Делани материалы съемки в конечном счете попадают в руки других правительственных служб, его обязанностью был их предварительный просмотр на тот случай, если в них окажется что-нибудь уникальное, — для НАСА это было бы неплохой рекламой.

На этот раз в задачу челнока входило развернуть метеорологический спутник над Карибским морем, провести ряд наблюдений и экспериментов, связанных с погодой, и передать на Землю материалы съемки. Снимок, находившийся перед Делани в настоящий момент, изображал часть мексиканского полуострова Юкатан. Несколько лет назад пальмовые леса в этом районе поразила какая-то болезнь, и Делани должен был определить, как далеко она распространилась, а это легко можно было увидеть на снимках, так как больные, оголенные деревья проступали везде четким безрадостным узором. Теоретически считалось, что значительная потеря растительности на Юкатане нарушит соотношение кислорода и двуокиси углерода в атмосфере всего района и повлияет на тип погоды, как это случилось в результате исчезновения девственных лесов на территории Бразилии. Измеряя пораженные площади и соотнося эти данные с изменениями температуры и ветров в Карибском регионе, можно попытаться предсказывать возникновение тропических бурь и направление ураганов.

Болезнь определенно расползлась намного дальше, если судить по материалам прошлогодней съемки Юкатана. Он наложил на фотографию прозрачную масштабную карту-образец, совместил топографические ориентиры, записал данные и перешел к следующему снимку. Может быть, ему действительно была нужна встряска от этой однообразной работы, но он поймал себя на том, что изучает снимки тщательнее обычного, обращая внимание на детали, не имеющие отношения к пальмовой болезни.

Вдруг его кольнула смутная тревога: что-то зацепило подсознание, впечатление какой-то необычности. Он отложил снимок, с которым работал, и снова взял только что просмотренный. Нахмурился, концентрируя внимание. Да, подумал Делани. Вот оно. И сразу ощутил стимулирующий приток адреналина, потепление в животе. Вот этот небольшой участок в нижнем левом углу снимка. А вот какие-то тени среди оголенных пальмовых стволов. Откуда они там взялись?

Эти тени образовывали почти безупречные треугольники и квадраты. Но треугольников и квадратов в природе не существует. Более того, такие тени возникают лишь тогда, когда падающие солнечные лучи встречают на своем пути препятствие в виде предметов, выступающих над поверхностью земли. Крупных предметов. Высоких предметов. Обычно в существовании теней нет ничего таинственного. Холмы, например, всегда отбрасывают тень. Но тени, заинтересовавшие Альберта, находятся в северной низменной части Юкатана. Слово говорит само за себя. Низменность. В этом районе нет никаких холмов. Но даже если бы и были, то отбрасываемые ими тени были бы бесформенными. А эти тени симметричные. И занимают довольно большую площадь. Делани быстро посчитал. Тридцать квадратных километров? В центре совершенно, абсолютно ровного участка влажного тропического леса на полуострове Юкатан? Что за чертовщина такая?

4

«И в заключение нашего выпуска: тайны глубокого прошлого раскрываются с помощью современной техники. На прошедших компьютерную обработку снимках, полученных с космического челнока „Атлантис“, обнаружен, по-видимому, большой район с остатками построек майя, о существовании которых никто до сих пор не подозревал. Этот район находится в отдаленной части мексиканской территории, на полуострове Юкатан. Влажный тропический лес там настолько густ и непроходим, что на предварительное обследование находки может уйти несколько месяцев, но, как заявил представитель мексиканского правительства, очевидный масштаб древних сооружений дает основание полагать, что они могут конкурировать с пирамидами, дворцами и храмами легендарной Чичен-Ицы. Перефразируя Скотта Фицджералъда, можно сказать: итак, мы все дальше продвигаемся вперед — в прошлое. Дэн Рейзер, для новостей Си-би-эс, всего доброго».

5

Виргинские острова

Посетитель заметил, что коллекция пополнилась еще несколькими предметами — фигурками, керамическими изделиями, масками. Все это были подлинные, дорогостоящие и приобретенные незаконным путем образчики работы древних мастеров майя.

— Эта женщина исчезла.

— Что такое? — Старик, занятый подсоединением трубки для внутривенного вливания к введенной в руку игле, резко вскинул голову. — Исчезла? Ты же уверял меня, что это невозможно.

— Я так считал, — ответил светловолосый человек. Голос его звучал удрученно. — Ей так хорошо платили, с ней обращались, как с принцессой… Мне казалось маловероятным, что у нее появится желание уйти.

Глаза старика злобно сверкали, худое тело напряглось от ярости. Сидя в кожаном кресле в кают-компании принадлежавшей ему двухсотфутовой яхты среди витрин с экспонатами своего теперешнего увлечения — образцами искусства майя, он старался держаться как можно прямее. Очки делали его взгляд еще острее, а густая седая шевелюра подчеркивала впечатление изможденности, производимое его лицом. Казалось, он заполняет собой всю каюту, хотя высоким назвать его было нельзя.

— Человеческая природа! Проклятье, это всегда было твоим слабым местом. Ты превосходен там, где дело касается тактики. Но в эмоциональном плане ты настолько ограничен, что не понимаешь…

— Ей было одиноко, — сказал молодой человек с приятным лицом. — Я предвидел нечто подобное. Мои люди следили за ней, чтобы при случае помешать ей сделать какую-нибудь глупость. Ее горничная, ее дворецкий, ее шофер, консьерж в доме на Манхэттене, где она жила, — все работали на меня. Все выходы из этого здания были под постоянным наблюдением. В тех редких случаях, когда ей разрешалось выйти из дома, ее сопровождали.

— И тем не менее ей удалось скрыться, — прошипел старик, и ноздри его раздулись от злого сарказма. Его белые волосы контрастировали с землистым оттенком кожи, который, в свою очередь, становился еще заметнее на фоне серого халата, левый рукав которого был закатан, чтобы можно было подвести к руке трубку от аппарата для внутривенного вливания.

— Ты. Это ты во всем виноват. — Он ткнул в сторону собеседника костлявым указательным пальцем правой руки. — Все зависит от нее. Как, черт возьми, это случилось?

Хорошо одетый молодой человек удрученно развел руками.

— Я не знаю. Мои люди тоже не знают. Это произошло прошлой ночью. Между двумя часами ночи, когда горничная видела ее в последний раз, и двенадцатью часами дня, когда горничная решила посмотреть, что она делает, эта дама успела выбраться из квартиры и из здания. Неизвестно, как ей это удалось. Узнав о случившемся, я решил, что лучше доложу вам лично, а не по телефону. Прилетел первым же рейсом, на который смог попасть. — Он повел рукой в сторону расположенных по правому борту иллюминаторов каюты; за ними были видны многочисленные яхты, которые заполняли окаймленную ожерельем отелей и подсвеченную лучами заходящего солнца гавань острова Сент-Томас.

Старик прищурился.

— Готовность признать вину — это достойно уважения. У нее есть доступ к банковскому счету?

— Нет. Поскольку ей предоставлялось все, что она хотела, то необходимости тратить деньги у нее не было. Поэтому она не подозревала, что суммы заработной платы, фигурирующие в банковских ведомостях, которые ей показывали, поступали на особый счет, откуда она могла снять деньги лишь при наличии еще одной подписи — моей. Подступиться к деньгам она не может.

— А драгоценности?

— Она забрала их все. Одно бриллиантовое колье стоит четыреста тысяч долларов. Теоретически. Но камни, разумеется, не настоящие. И все-таки во всем Нью-Йорке лишь считанным заведениям под силу купить такую вещь, не будь она копией. А поскольку ей неизвестно, что это копия, то она будет вынуждена обратиться к ним. Мои люди наблюдают за этими заведениями.

Старик нахмурился.

— Если допустить, что ей удастся достать денег — а я полагаю, что удастся, судя по тому, как ловко она ускользнула от твоих людей, — куда она может пойти? Что может предпринять?

— Она будет дурой, если вернется к прежнему образу жизни. Ей придется исходить из того, что мы будем следить за ее родственниками, друзьями и прежними деловыми партнерами, что будем прослушивать их телефоны и так далее. Если она умна, а это можно считать доказанным, то должна будет затаиться. Меньше всего ей нужны неприятности от нас.

— От нас?

— От вас.

Старик сделал жест морщинистой рукой, во взгляде его было жесткое неодобрение и одновременно блеск превосходства.

— Опять человеческая натура. Ты так и не выучил урока. Если причиной бегства было одиночество, то как раз затаиваться она и не будет. Ей будет нужен партнер. Она захочет чувствовать себя в безопасности и получать удовлетворение от жизни, создаваемой ею самой, а не навязываемой со стороны. Она не променяет одну клетку на другую.

— Тогда что же она?..

Старик размышлял, не отводя глаз от своей внутривенной трубки.

— Она обратится за помощью.

— К кому?

— Есть только две причины, по которым один человек будет помогать другому, — сказал старик. — Деньги и любовь. Мы не можем знать заранее, кто придет ей на помощь. Но я очень сомневаюсь, чтобы она доверилась человеку, которого не знает и который был бы готов служить ей исключительно ради денег. Полагаю, что человек, оказавшийся в ее ситуации, скорее предпочтет положиться на любовь или, по меньшей мере, на дружбу. Кто из ее окружения способен помочь ей?

— Как я сказал вам, ее родственники, друзья и прежние контакты находятся под наблюдением.

— Нет, не то. Надо копать глубже. Она не сбежала бы, если бы у нее не было плана. Где-то есть некто искушенный в таких делах, к кому она может обратиться за помощью, точно зная, что ей не откажут. Кто-то вне нашего поля зрения. Кто-то, кому она доверяет.

— Я приступаю к делу немедленно.

— Ты разочаровал меня, — вздохнул старик. — Твой успех в Чикаго и Гватемале был таким впечатляющим, что я собирался наградить тебя. Боюсь, что теперь с этим придется подождать.

На столике рядом с креслом старика раздался зуммер интеркома. Он нажал кнопку.

— Я же просил не беспокоить меня.

— Шейх Хазим… В ответ на ваш звонок, профессор, — сказал женский голос.

— Соедините.

Старик положил руку на телефонную трубку рядом с интеркомом. Но прежде чем снять ее, он сказал посетителю суровым, жестким голосом:

— Больше не разочаровывай меня. — Он отрегулировал струю красной жидкости, поступавшей из внутривенной капельницы ему в руку (это была кровь, обработанная гормонами, взятыми от неродившихся ягнят). — Найди эту суку прежде, чем она все погубит. Если Дельгадо узнает, что она разгуливает на свободе, если он узнает, что она вышла из-под контроля, он начнет охоту на нее, а может быть, и на нас.

— Я смогу справиться с Дельгадо.

— В этом я не сомневаюсь. Но без Дельгадо дело не выгорит. Я не получу доступа к развалинам. А это очень испортило бы мне настроение. Ты ведь не хочешь попасться мне под руку, когда я в дурном настроении?

— Нет, сэр.

— Убирайся вон.

Глава 2

1

Канкун, Мексика

Все отели здесь были построены в стиле храмов майя и представляли собой ряд уступчатых пирамид, протянувшийся вдоль шоссе с четырьмя полосами движения, которое рассекало надвое песчаную косу, бывшую необитаемой еще каких-нибудь двадцать пять лет назад. Бьюкенен не смотрел ни на них, ни на вымощенный красным кирпичом тротуар, по которому он усилием воли заставлял себя идти с видимым спокойствием, коего совсем не ощущал. С приближением ночи, по мере того как сумерки сгущались, его внимание привлекали только туристы, если они оказывались слишком близко впереди или позади него, устрашающий рев и ослепительный свет фар автомобилей, проносившихся справа, и зловещие тени пальм, окружавших отели слева от него.

Что-то тут было не так. Все инстинкты, вся интуиция предупреждали его об этом. Желудок судорожно сжался. Он попытался внушить себе, что это не более чем обычный страх актера перед выходом на сцену. Но в жизни ему довелось выполнить столько опасных заданий, что он на собственном горьком опыте научился доверять тем сигналам тревоги, которые посылал ему его организм, когда что-то было не совсем так, как должно быть.

В чем же дело сейчас? Бьюкенен напряженно думал. Подготовка была исчерпывающей. Приманка для объекта — лучше не бывает. Откуда же, ради всего святого, эта нервозность?

Перегорел он, что ли? Чересчур много заданий? Слишком много прожито чужих жизней? Слишком много каскадерских трюков на краю пропасти?

Нет, мысленно решил Бьюкенен. Я знаю, что делаю. Прошло уже восемь лет, и если я до сих пор жив, то, должно быть, умею отличить разыгравшиеся нервы от…

Расслабься. У тебя все схвачено. Дай себе перевести дух. Здесь жарко. Здесь большая влажность. Все на тебя давит. Ты же проделывал это прежде сотни раз. Твой план вполне надежен. И хватит, наконец, перебирать всякие «а если…» Обуздай сомнения и делай свое дело.

Все верно, думал Бьюкенен. Но убедить себя не мог. Сохраняя все ту же обманчиво беззаботную походку вопреки стеснению в груди, он переместился левее, подальше от таящего угрозу уличного движения. Мимо не менее пугающих теней, которые чудились ему в гуще пышных, осыпанных яркими цветами кустарников, окаймляющих подъездную аллею, он, осторожно ступая, направился по ней к сверкающему огнями зданию отеля «Клуб интернасьональ», построенному в стиле храма древних майя.

2

Встреча была назначена на девять тридцать, но Бьюкенен намеренно пришел на десять минут раньше, чтобы понаблюдать за местом встречи и удостовериться, что там все по-прежнему и ничто не внушает опасений. Три последних вечера подряд он приходил сюда точно в этот час и каждый раз убеждался, что место выбрано отличное.

Вся беда в том, что этот вечер не шел ни в какое сравнение ни с одним из предыдущих. План, прекрасно существовавший до сих пор на бумаге, предстояло воплотить в жизнь, совместить с «реальным миром», а этот реальный мир имел опасную привычку изменяться день ото дня. Пожар мог повредить здание. Или место могло оказаться таким необычно многолюдным, что компрометирующий, хотя и осторожный разговор можно будет легко подслушать. Один из выходов может оказаться блокированным. Слишком много переменных величин. Если что-то покажется Бьюкенену подозрительным, то он, не подавая виду, что встревожен, снова растворится в ночной темноте. Тогда, как было заранее оговорено, человек, который придет в девять тридцать и не увидит там Бьюкенена, поймет, что идеальных условий для встречи не получилось (эвфемистическое выражение, означающее «сваливай отсюда в темпе»), что встреча переносится на следующий день и состоится за завтраком в восемь утра в другом отеле. Разумеется, у Бьюкенена был готов еще один запасной план на тот случай, если и вторую встречу пришлось бы переносить. Ведь Бьюкенен должен был убедить того, кто придет, что приняты все меры предосторожности и что его безопасность является для Бьюкенена основным соображением.

Неторопливым шагом Бьюкенен прошел мимо двух швейцаров-мексиканцев в «Клуб интернасьональ». В холле он проскользнул за группой жизнерадостных американских туристов, направлявшихся в «Хард-рок кафе», и постарался задержать дыхание, ощутив едкий, несмотря на отдушку, запах инсектицида, который периодически распыляли в коридорах отеля, чтобы отпугивать тараканов, в изобилии водившихся в округе. Бьюкенен спрашивал себя, что больше ненавидели проживающие в отеле гости — мерзкий запах этого средства или самих вездесущих насекомых, которые через какое-то время начинали казаться столь же обычными, как и многочисленные местные ящерицы. Горничная, не привлекая к себе внимания, заметала трупики мертвых насекомых. Бьюкенен задержался в глубине холла, пока не увидел, как в дверь рядом с сувенирным киоском, расположенным с левой стороны, вошел какой-то японец. Бьюкенен знал, что эта дверь ведет к балконам, номерам и лестницам, по которым можно спуститься на пляж. Один из многих выходов. Функционирует нормально. Пока все тут хорошо.

Повернув направо, он прошел коротким коридором к ступеням, ведущим вниз, в ресторан. Как и в предыдущие вечера, посетителей в ресторане было не слишком мало — достаточно, чтобы Бьюкенен и тот, кто придет на встречу с ним, не привлекли к себе внимания, но и не слишком много, чтобы их разговор могли подслушать.

И здесь пока все хорошо. Возможно, я ошибаюсь, подумал Бьюкенен. Возможно, все пройдет без сучка без задоринки.

Не обманывай себя, настаивал внутренний голос.

Ну уж нет, я не собираюсь отменять встречу только потому, что пошаливают нервишки.

Он почувствовал себя несколько увереннее, когда официант-мексиканец согласился посадить его за тот столик, который он просил. Этот столик был расположен идеально — в правом дальнем углу, в отдалении от других обедающих гостей и рядом с выходом в сад отеля. Бьюкенен сел так, чтобы оказаться спиной к стене и лицом к лестнице, по которой спускались в ресторан. В кондиционированном воздухе зала ему стало прохладнее. Он взглянул на часы. Девять двадцать пять. Тот, с кем он должен встретиться, будет здесь через пять минут. Делая вид, что изучает меню, он старался казаться спокойным.

Вдруг пульс его участился: на верхней ступеньке лестницы появились двое мужчин.

Но Бьюкенен ожидал встречи лишь с одним человеком.

Оба были латиноамериканцы. На обоих мятые, как того требовала мода, бежевые полотняные костюмы и открытые на груди желтые шелковые рубашки. У обоих золотые часы фирмы «Ролекс» и по несколько золотых цепочек и браслетов. Оба были худощавого телосложения, обоим было за тридцать, у обоих были узкие лица с точеными, жесткими чертами и густые, темные, гладко зачесанные назад и собранные в пучок волосы. Их глаза под нависшими складками век были такими же темными, как и волосы, и так же блестели. Глаза хищного зверя или хищной птицы. Безжалостные глаза. Эти двое были gemelos, близнецы. Спускаясь по лестнице в ресторан, они расправляли плечи, выпячивали грудь и излучали такую уверенность в себе, словно владели миром.

Бьюкенен пытался казаться спокойным, хотя внутренне весь подобрался. Близнецы направились прямо к нему. Бьюкенен понял, что у них было его описание. Более того, люди, которым было поручено следить за ним, наверняка тайно сфотографировали его. А он этого больше всего боялся.

Когда близнецы подошли к его столику, Бьюкенен поднялся, чтобы пожать им руки. Он намеренно не надел пиджак, так как хотел, чтобы сразу было видно, что он не вооружен. Они увидят, что его синяя рубашка заправлена в брюки, а не надета навыпуск, чтобы под ней можно было спрятать пистолет. Они также увидят, что рубашка сидит на нем в обтяжку, так что если бы он прятал на себе магнитофон или передающее устройство, то это сразу было бы заметно. Правда, самые современные специальные передатчики настолько миниатюрны, что один из них можно было бы легко замаскировать под пуговицу на его рубашке точно так же, как небольшой пистолет можно было бы прикрепить над лодыжкой под брючиной. Впрочем, на таком близком расстоянии Бьюкенену вряд ли понадобился бы пистолет. Шариковая ручка в нагрудном карманчике его рубашки могла быть столь же эффективной. И все же Бьюкенен знал, что эти люди с хищными глазами по достоинству оценят его жест очевидной открытости. В то же время он нисколько не сомневался, что, несмотря на излучаемую ими уверенность, они не ослабят настороженности, которая до сих пор служила им хорошую службу.

Они поздоровались с ним по-английски.

Бьюкенен ответил по-испански:

— Спасибо, что пришли. — Он употребил слово «ustedes» — «вы» в форме вежливого обращения.

— De nada[1], — сказал первый и показал жестом, что Бьюкенен может сесть.

Они огляделись, место встречи, казалось, их удовлетворило, и тоже сели. Можно не сомневаться, подумал Бьюкенен, что перед приходом сюда они поручили состоящим у них на службе людям проверить пригодность ресторана для такой встречи. Вероятно, они также скрытно расставили охрану вокруг отеля и в коридоре, ведущем в зал. В качестве еще одной меры предосторожности они взяли со стола салфетки, разложили их на коленях, а ловкое, хорошо отработанное движение их правых рук сказало Бьюкенену, что под каждой салфеткой теперь имеется по пистолету.

Устроившись наконец как надо, они принялись изучать его.

— A cojones[2] у тебя на месте, — бросил первый близнец.

— Gracias.[3]

— Еще и везет, как дурачку, — добавил второй. — Мы бы могли успокоить тебя раз и навсегда в любое время.

— Claro que si[4], — согласился Бьюкенен. — Разумеется. Но я надеялся, что вы прислушаетесь к голосу рассудка. Уверен, что дело, которое я собираюсь вам предложить, стоящее.

— Наши дела и так идут неплохо, — сказал первый близнец.

— Что заставляет тебя думать, что ты можешь сделать их еще лучше? — Второй близнец прищурился.

Бьюкенен негромко ответил:

— То, что вам известно, насколько хороши теперь мои дела. Я исхожу из того, что разговариваю с опытными деловыми людьми. С профессионалами. Доказательством служит то, что в ответ на мои попытки вы не стали, говоря вашими же словами, успокаивать меня раз и навсегда. Вы видели, как…

Бьюкенен предупреждающе кашлянул и кивком показал налево.

Подошел официант и принес меню. Он сравнил двух своих латиноамериканских гостей с единственным norteamericano[5] и, очевидно, решил, что поскольку Канкун считается самым популярным мексиканским курортом для американцев, то следует отнестись с наибольшим вниманием к Бьюкенсну.

— Что вы будете пить, сеньоры?

— Мне текилу, ¿Y para mis compadres?[6] — Бьюкенен повернулся к ним.

— То же самое, — сказал первый близнец. — Захвати лайм и соль.

— Двойные порции для всех, — уточнил второй.

Когда официант отошел, первый близнец злобно нахмурился, перегнулся через стол и, почти касаясь Бьюкенена, хрипло прошептал:

— Хватит пудрить нам мозги, сеньор Поттер. — Он впервые употребил вымышленную фамилию, под которой им был известен Бьюкенен. — Что вам от нас нужно? Это ваш единственный и последний шанс. — Он потянулся к лежащей у него на коленях салфетке и погладил спрятанный под ней пистолет. — Назовите причину, которая побудила бы нас оставить вас в живых.

3

Инструктаж состоялся в безопасном месте, в Фэрфаксе, штат Вирджиния, в квартире на втором этаже громоздкого жилого комплекса, где Бьюкенену было легко оставаться незаметным. Квартиру он снял на имя Брайана Макдональда — таков был псевдоним, которым он тогда пользовался. На это имя у него были водительские права, паспорт, свидетельство о рождении, несколько кредитных карточек; кроме того, он располагал подробной легендой для этого временного персонажа, роль которого играл. Его счета за телефон показывали, что каждое воскресенье вечером он звонил по одному номеру в Филадельфию, и если бы кто-то, вознамерившись проверить Брайана Макдональда, позвонил по этому номеру, то бодрый женский голос ответил бы: «Пансионат для престарелых „Золотые годы“. Это учреждение действительно существовало и было прибыльной „крышей“ для работодателей Бьюкенена, а в документах значилось, что миссис Макдональд, мать Брайана, там действительно живет. В данный момент она куда-то отлучилась из своей комнаты, но обязательно вам перезвонит, и через какое-то время пожилая женщина, работавшая на хозяев Бьюкенена, действительно звонила по оставленному номеру телефона, который, разумеется, проверялся, а разговор записывался.

В то время, три месяца назад, Бьюкенен был по легенде компьютерным программистом. Он интересовался компьютерами и имел к этому делу неплохие способности, так что в эту часть своей тогдашней роли он вписался без труда. Всем, кому случалось поинтересоваться, он говорил, что работает дома, а мощный компьютер «IBM», установленный у него в квартире, подтверждал разработанную версию. В качестве дополнительного штриха к созданной им личности он каждый четверг, пользуясь услугами «Федерал экспресс», отправлял копии дисков в Бостон, в «Нью эйдж текнолоджи» — еще одно прибыльное предприятие, служившее прикрытием для работодателей Бьюкенена, а для поддержания физической формы, необходимой ему по настоящему роду занятий, он каждый вечер по три часа тренировался в местном спортзале Голда.

По большей же части он ждал, стараясь не терять терпения и оставаясь дисциплинированным, ждал, когда будет востребован для настоящей работы. Поэтому когда позвонивший ему наконец служащий из «Нью эйдж текнолоджи» сказал, что приехал в Фэрфакс по делам, и спросил, может ли навестить его, Бьюкенен подумал: «Теперь уже недолго ждать. Скоро я буду нужен. Скоро конец скуке».

Контролер постучал в дверь точно в назначенное время. Была пятница, четыре часа пополудни, и когда Бьюкенен-Макдональд, посмотрев в дверной глазок, впустил его, то этот невысокий худощавый человек в помятом костюме поставил свой кейс на кофейный столик в комнате, подождал, пока Бьюкенен-Макдональд закроет и запрет входную дверь, потом внимательно осмотрелся и спросил:

— Что вы предпочитаете? Прогуляться или остаться здесь?

— В квартире чисто.

— Хорошо. — Посетитель открыл кейс. — Мне нужны ваши водительские права, паспорт, свидетельство о рождении, кредитные карточки — словом, все ваши документы на имя Брайана Макдональда. Вот заполненные бланки их сдачи, которые вам следует подписать, а вот моя расписка в получении.

Бьюкенен выполнил все эти указания.

— Ну а вот ваши новые документы, — продолжил посетитель, — распишитесь здесь в получении. Вас будут звать Эдвард Поттер. Вы когда-то работали… Впрочем, вся информация, все подробности вашей новой легенды в этом досье. Зная о вашей феноменальной памяти, я полагаю, что вы, как всегда, сможете усвоить эту информацию к завтрашнему утру, когда я вернусь за досье… В чем дело?

— Почему мне пришлось так долго ждать контакта? — спросил Бьюкенен. — Ведь прошло целых два месяца.

— После того как вы вернулись с последнего задания, нужно было, чтобы вы на какое-то время исчезли. Кроме того, мы думали, что найдем вам применение в роли Брайана Макдональда. Но теперь от того сценария пришлось отказаться. У нас есть для вас кое-что поинтереснее. Думаю, вы будете довольны. Дело очень важное и не менее рискованное. Даст вам возможность как следует встряхнуться.

— Расскажите-ка об этом.

Контролер пристально смотрел на него.

— Иногда забываешь, насколько заводной народ все эти агенты-оперативники, как им не терпится приступить… Хотя, конечно, иначе они бы и не были оперативниками. Потому что…

— А действительно, почему? Я много раз задавал себе этот вопрос. Каков же ответ?

— Мне казалось, он лежит на поверхности. Вам просто нравится быть кем-то другим.

— Да. Именно так. Вот и доставьте мне удовольствие. Представьте себе, будто я актер, работающий по системе Станиславского. Где искать мотивацию поступков того нового персонажа, образ которого мне предстоит создать?

4

В ресторане отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне Бьюкенен не выказал страха в ответ на угрозу. Вместо этого он сказал совершенно прозаическим тоном:

— Причину, которая побудила бы вас оставить меня в живых? Да я могу назвать несколько миллионов таких причин.

— У нас и так уже есть много миллионов, — отреагировал первый близнец. — Откуда ты взял, что ради еще одного или двух мы рискнем тебе довериться?

— Я знаю человеческую натуру. Сколько бы денег ни имел человек, их никогда не бывает достаточно. К тому же я предлагал не один-два миллиона. Речь идет о большем.

— Их трудно потратить в тюрьме. И невозможно потратить в могиле, — заявил второй близнец. — Самым практичным ответом на это предложение было бы покончить с твоим вмешательством. Конкурента мы не потерпим, а в партнере не нуждаемся.

Общий гул голосов обедающих заглушал этот своеобразный обмен любезностями.

— О том и речь, — сказал Быокенен, все еще без признаков страха. — Вашим конкурентом быть я не хочу, а партнер вам не нужен.

Второй близнец ощетинился.

— А ты лихой парень, если указываешь, что нам нужно, а что нет. У тебя и впрямь яйца сварены вкрутую.

— Но их ведь можно и раздавить, — прорычал первый близнец.

— Определенно, — кивнул Бьюкенен. — Я видел, что это опасно, когда завел здесь дело.

— Не только здесь, но и в Мериде, Акапулько и Пуэрто-Вальярте, — зло бросил второй близнец.

— Плюс еще парочка курортов, где у меня есть контакты, о которых вы, очевидно, не знаете.

Первый близнец прищурился, отчего хищное выражение его глаз стало еще заметнее.

— У тебя хватает наглости хвастаться нам прямо в глаза?

— Нет. — Бьюкенен решительно покачал головой. — Я не хвастаюсь. Я лишь откровенен и надеюсь, что вы это оцените. Уверяю вас, что у меня и в мыслях не было проявить к вам малейшее неуважение.

Близнецы обдумали его извинение, хмуро переглянулись, кивнули с угрюмой неохотой и откинулись на спинки стульев.

— Но ты сам признался, что развил бурную деятельность, — сказал второй близнец. — Притом за наш счет.

— А как еще я мог привлечь ваше внимание? — Бьюкенен сделал почтительный жест руками. — Подумайте, на какой риск шел я, norteamericano, вдруг открыв дело не просто в Мексике, а прямо у вас под носом — на курортах вашей страны и особенно здесь, в Канкуне. При всей своей информированности я не имел понятия, к кому обратиться. Я подозревал вас, Фернандес, — сказал Бьюкенен первому брату. — Но не представлял, что у вас есть близнец, да и по правде говоря, — Бьюкенен перевел взгляд на второго брата, — не знаю, кто из вас Фернандес. Когда вы вошли в ресторан, признаюсь, я был ошарашен. Gemelos. Близнецы. Это многое объясняет. Я никак не мог взять в толк, как мог Фернандес быть одновременно в двух местах — например, в Мериде и в Акапулько.

Первый близнец скривил свои тонкие губы в некое подобие улыбка.

— Именно этого мы и хотели. Сбить с толку.

Вдруг он посерьезнел.

— А как ты вообще узнал, что одного из нас зовут Фернандес? — Он говорил все быстрее и со все возрастающей яростью в голосе. — Что это за особая информация, о которой ты упомянул? Когда наши люди любезно предупредили тебя от нашего имени, чтобы ты перестал вмешиваться в наши дела, зачем ты просил об этой встрече и зачем передал нашим людям вот этот список имен? — При этих словах первый близнец достал из внутреннего кармана своего измятого полотняного пиджака сложенный лист бумаги и шлепнул им о стол. — Здесь имена некоторых наших партнеров, которым мы особенно доверяем.

— Ну, — пожал плечами Бьюкенен, — это как раз и показывает…

— Показывает что?

— Как сильно можно ошибаться в отношении партнеров, которым доверяешь.

— Грязный пес, что ты там гавкаешь? — зло спросил второй близнец.

«Значит, наживка все-таки сработала, — подумал Бьюкенен. — Я попал в точку! Они меня слушают! Черт возьми, они бы не явились сюда вдвоем, если бы не струхнули. Этот список пуганул их больше, чем я мог надеяться».

— О чем я говорю? — сказал Бьюкенен. — Я говорю о том, почему вы должны доверять мне, а не этим ублюдкам. Я когда-то работал…

Бьюкенен опять предупреждающе кашлянул.

Близнецы сидели неподвижно, пока официант переставлял с подноса на стол тарелку с ломтиками лайма, солонку с маленькой ложечкой и шесть стаканчиков с янтарной текилой.

— Gracias, — поблагодарил Бьюкенен. — Через десять минут мы будем готовы заказывать.

Взяв немного соли миниатюрной металлической ложечкой, он высыпал ее на складку кожи между большим и указательным пальцами левой руки. Сказав близнецам «Salud», он слизнул соль с руки, быстро проглотил содержимое одного из стаканчиков и так же быстро закусил ломтиком лайма. Кислый сок лайма брызнул ему на язык, смешиваясь со сладким вкусом текилы и горечью соли, и букет этих вкусовых оттенков не оставлял желать ничего лучшего. Он слегка поморщился, а на глазах чуть не выступили слезы.

— За наше здоровье можешь не пить. Побеспокойся лучше о своем, — предупредил первый близнец.

— Оно не вызывает беспокойства, — возразил Бьюкенен. — Мне думается, что у нас сложатся плодотворные отношения. — Он наблюдал, как они слизывают соль, глотают текилу и жуют ломтики лайма.

Они сразу же положили себе еще соли и ждали, когда он последует их примеру.

Исполняя этот ритуал, Бьюкенен вдруг подумал, что его род занятий является одним из немногих, где потребление алкоголя неизбежно и обязательно. Его противники не поверят никому, кто не будет с ними пить: подразумевается, что отказывающийся от выпивки что-то скрывает. Поэтому, чтобы завоевать доверие этих людей, надо много пить. Путем бдительного наблюдения за собой Бьюкенен определил на практике свою предельную толерантность к алкоголю, а заодно научился и вполне правдоподобно имитировать превышение своей «нормы», убеждая противников, что пьян и, следовательно, говорит правду.

Близнецы подняли по второму стаканчику текилы, явно ожидая того же и от Бьюкенена. Их темные глаза на узких лицах горели предвкушением того, что скоро он потеряет контроль над собой и обнаружит какую-нибудь слабость.

— Ты говорил, — напомнил первый близнец, — что стал подозревать наших партнеров, потому что раньше работал…

5

— В Управлении по борьбе с наркотиками, — сказал Бьюкенену контролер три месяца назад. Они сидели друг против друга в гостиной явочной квартиры в жилом комплексе в Фэрфаксе, штат Вирджиния. На стоявшем между ними кофейном столике седовласый посетитель разложил документы, представлявшие собой всевозможные подробности той новой роли, которую предстояло играть Бьюкенену, то есть, говоря профессиональным языком, детали его легенды. — Вам надо будет убедить своих противников, что вы раньше работали спецагентом УБН.

Бьюкенен, который уже начал вживаться в роль Эдварда Поттера, решая, как этот человек будет одеваться и чему отдавать предпочтение в еде, почти молитвенно сложил вместе кончики пальцев и задумчиво коснулся ими подбородка.

— Рассказывайте дальше.

— Вы хотели знать, какова мотивация поведения вашего персонажа? Так вот, если говорить в основных чертах, ему надоело видеть, как война против торговцев наркотиками превращается в фарс. Он считает, что правительство не выделяет достаточных средств, чтобы доказать серьезность своих намерений в этой войне. Ему опротивело, что ЦРУ вмешивается каждый раз, когда УБН удается вплотную подобраться к действительно крупным воротилам наркобизнеса. По мнению вашего нового персонажа, эти крупные дельцы получают от ЦРУ деньги за то, что поставляют этому ведомству информацию о странах быстро меняющегося «третьего мира», откуда поступает к ним товар. Поэтому неудивительно, что ЦРУ прихлопывает УБН всякий раз, когда кто-то из информаторов секретных служб оказывается в куче дерьма.

— Ну, эта часть сложности не представляет. ЦРУ действительно оплачивает услуги крупнейших дельцов «третьего мира», — заявил Быокенея.

— Совершенно верно. Однако ситуация очень скоро изменится. Эти дельцы из «третьего мира» слишком о себе возомнили. Поставляемая ими информация яйца выеденного не стоит. Они думают, что могут брать цэрэушные деньги, практически ничего не делать взамен и, по сути, оставлять ЦРУ в дураках. Видно, наше вторжение в Панаму их ничему не научило.

— Так оно и есть, — пожал плечами Бьюкенен. — После того как мы схватили Норьегу, его место заняли другие дельцы. Ничего не изменилось, разве что дети умирали от голода из-за экономического эмбарго.

— Хорошо. То, что вы говорите, уже начинает походить на то, что должен говорить ваш новый персонаж, — с удовлетворением отметил контролер.

— Да ну? Во время панамского вторжения погибли мои друзья. Сначала я верил в необходимость этой операции. Но когда увидел ее жалкий результат — ну почему американское правительство ничего не доводит до конца? — меня просто затошнило.

— А так еще лучше. Для меня это звучит убедительно, а так как я знаю, что вы играете роль, то у вас, очевидно, чертовски много шансов убедить тех, с кем вам придется иметь дело.

— Но я сейчас не играю.

— Бьюкенен, давайте пока оставим это, ладно? Нам надо обсудить еще массу всяких деталей. Так что приберегите ваши приемы работы по методу Станиславского до другого случая.

— Не называйте меня Бьюкенен. Мое имя — Эдвард Поттер.

— Да-да, разумеется, Эдвард. Может быть, ваша мотивация станет убедительнее, если вы узнаете, что этим заданием делается попытка компенсировать проявленную в Панаме нерешительность. Вашей конечной целью будет затерроризировать до потери пульса этих информаторов ЦРУ среди заправил наркобизнеса в «третьем мире», которые до сих пор отпускают шуточки по поводу американских жизней, загубленных во время бесполезного вторжения в Панаму.

— Нет. Это мотивация Бьюкенена. Ничего такого я не хочу слушать. Не хочу засорять этим мозги. Лучше рассказывайте мне об Эдварде Поттере. Какая у него мотивация?

Контролер опустил голову, покачал ею и вздохнул.

— Знаете, Бьюкенен…

— Поттер.

— …иногда вы просто пугаете меня. Иногда мне кажется, что вы слишком уж основательно вживаетесь в образы ваших вымышленных персонажей.

— Но ведь не вы рискуете своей задницей. Что со мной сделают, если я забуду, за кого, черт побери, я должен себя в данный момент выдавать? Так что поосторожнее с моей жизнью. С этой минуты, разговаривая со мной, имейте в виду, что я — Эдвард Поттер.

Контролер снова вздохнул.

— Ладно, будь по-вашему, Эдвард. Жена развелась с вами, потому что вы были слишком поглощены своей работой и не уделяли должного внимания ей и двум вашим сыновьям. Она снова вышла замуж. Из-за того, что торговцы наркотиками постоянно угрожали вам расправой, она обратилась в суд и добилась судебного постановления, по которому вам запрещается приближаться к ней и детям без ее предварительного согласия и без гарантий их безопасности. Ее новый муж зарабатывает двести тысяч в год в виде дохода от нескольких принадлежащих ему бальнеологических курортов. Вы, для сравнения, зарабатываете какие-то жалкие сорок тысяч, вернее, раньше зарабатывали эту сумму, и эти деньги выглядят особенно унизительными в сравнении с миллионами, плывущими в руки тем подонкам, которых вы ловите, а потом видите, как другие выпускают их под залог и в конце концов выторговывают для них минимальный срок в тюрьме наименее строгого режима. Вы убеждены, что если бы принимали предлагаемые вам взятки, то ваша жена могла бы иметь новый дом и все остальное и никогда бы вас не оставила. Когда все, во что вы верили, рухнуло, вами овладела злость. Вы решили: какого дьявола! Если на воротил наркобизнеса невозможно найти управу, то надо войти с ними в дело. Вы покажете вашей сучке-жене, что можете зарабатывать в сто раз больше, чем этот засранец, ее теперешний муж. Докажете, что у вас член больше, чем у него.

— Да, — сказал Бьюкенен-Поттер. — У меня член действительно больше.

Контролер уставился на него.

— Потрясающе.

На щеках Бьюкенена-Поттера выступили желваки.

— Ну и как же я расквитаюсь?

6

— Ты работал на Управление по борьбе с наркотиками? — В ресторане отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне первый близнец произнес эти слова тихим голосом, но с парадоксальной силой. Потрясенные, братья резко выпрямились на своих стульях.

— Спокойно, — произнес Бьюкенен. — Теперь я ведь на вашей стороне.

— Ну конечно, — саркастически бросил второй близнец. — Еще бы. Разумеется.

— И ты на полном серьезе ждешь, что мы этому поверим? — спросил первый близнец. — Примем как должное, что ты перебежчик, и начнем тебе доверять?

— Но я ведь дал вам доказательство своих лояльных намерений, — сказал Бьюкенен. — Тот лист бумаги у вас под рукой. Если вы надавите на чиновников из Багамского банка, которых нанимаете для отмывания денег, то узнаете, что у этих якобы верных вам партнеров, чьи имена я указал в списке, есть секретные банковские счета. Конечно, я понимаю, что взяточничество — это здешний образ жизни. Но вы, думаю, согласитесь, что суммы, отложенные вашими достойными партнерами на черный день, значительно превосходят все, что можно было бы объяснить одними лишь взятками и гонорарами за определенные услуги.

Второй близнец прищурился.

— Допустим на минуту, что твоя информация верна.

— Ну, это само собой разумеется. Ведь я выставляю самую надежную дополнительную гарантию, какую только можно вообразить.

— И что же это за гарантия? — Первый близнец забарабанил пальцами по столу.

— Моя жизнь. Если я лгу относительно этих банковских счетов — а вам не трудно будет это проверить, — то вы просто убьете меня.

— А тем временем тебе, может быть, уже удастся осуществить задуманное и слинять прежде, чем мы до тебя доберемся. — Второй близнец еще больше сузил глаза в злом прищуре.

— Что я могу осуществить? — развел руками Бьюкенен. — Пока вы будете проверять людей по этому списку и решать, представляет ли какую-нибудь ценность моя информация, вы не станете ни во что меня посвящать и никаких дел вести со мной не будете.

— Может, мы вообще не захотим иметь с тобой никаких дел, даже если ты говоришь правду. — Первый близнец продолжал барабанить пальцами по столу.

— Что ж, такое тоже не исключено. — Бьюкенен пожал плечами. — Но, как мне это представляется, я рискую всем, тогда как вы не рискуете ничем. И уж определенно нет никакого риска в том, что вы встретились со мной здесь, на приемлемой для всех нейтральной почве, чтобы пропустить по стаканчику и поесть. В худшем случае вы испытываете некоторое неудобство. Я же в худшем случае становлюсь покойником.

Не глядя друг на друга, близнецы, казалось, пришли к общему выводу.

— Exactemente.[7] — Второй близнец повернулся в сторону наполовину заполненного зала, привлек внимание обслуживающего их стол официанта, показал на стоявшие перед ними стаканчики, поднял вверх два пальца и описал рукой круг, сигнализируя, что заказывает по второй двойной порции текилы для всех. Увидев кивок официанта, он повернулся к Бьюкенену. — Ты перебил меня, и я не закончил вопроса, который хотел задать.

— Perdon*.[8] Задавайте ваш вопрос.

— Допустим, что ты говоришь правду об этих секретных банковских счетах. Но как ты тогда объяснишь столь крупные размеры тех сумм, которые, как ты утверждаешь, наши партнеры утаивают от нас? Из какого источника идут эти деньги? Наверняка это взятки от полицейских из Управления по борьбе с наркотиками за поставляемую информацию. Потому что иначе пришлось бы подумать, что они или крадут часть нашего товара, или присваивают часть получаемых денег. А я тебе точно говорю, что мы отслеживаем каждый килограмм, который отправляем в Соединенные Штаты, и каждый поступающий оттуда доллар.

Бьюкенен покачал головой.

— Одними взятками нельзя объяснить огромные размеры сумм на этих счетах. Как вам известно, работники Управления по борьбе с наркотиками не слишком щедры как взяткодатели. У них в смысле бюджета кишка тонка. Но в смысле того, что вы застрахованы от грабежа, дело обстоит иначе. Ваши люди проводят изумительно тонкую операцию по снятию сливок.

— Что? — Второй близнец казался ошарашенным. — No es posible*.[9]

— Это больше, чем просто возможно. Это факт.

— Говорю тебе, мы бы знали!

— Не в этом случае. Не при том способе, каким они это проворачивают. Для снятия сливок они пользуются услугами продажных работников УБН. Сколько партий товара вы потеряли в прошлом году? Хотя бы приблизительно. Десять процентов?

— Около того, — сказал первый близнец. — Сколько-то партий не доходит до места назначения, это неизбежно. Кто-то из курьеров начинает нервничать и делает ошибки. Или оперативники УБН случайно оказываются на месте в нужный момент. Какого-то процента потерь следует ожидать. Это тоже входит в бизнес.

— А что, если кое-кто из этих курьеров нервничал не так сильно, как старался показать? — спросил Бьюкенен — и что, если те оперативники УБН получали уведомление, чтобы быть на месте в нужный момент? И что, если те курьеры и те оперативники УБН работали на себя?

Пока официант расставлял перед ними стаканчики с текилой, собеседники сидели молча. Как только официант удалился, они окинули взглядом посетителей ресторана, убедились, что никто из них не находился настолько близко к ним, что мог бы подслушать разговор, потом повернулись друг к другу лицом, подняли стаканы и повторили весь ритуал поглощения соли, текилы и лайма.

— Договаривай то, что начал. — Первый близнец явно надеялся, что алкоголь повлияет на мыслительные способности Бьюкенена и откроет в нем какую-нибудь слабину.

— Их система действует неплохо. — Бьюкенен положил на тарелку ломтик лайма, который жевал. — Нечестные агенты УБН должны показывать начальству, что работают. Поэтому они сдают часть конфискованного ими товара. Потом правительство делает хвастливое заявление о том, как оно выигрывает войну против торговцев наркотиками, а американское телевидение в вечерней сводке новостей дает репортаж о самой свежей победе. Но вот чего не знает ни правительство, ни тем более американская публика: конфискуются и другие партии товара, которые затем продаются американским торговцам наркотиками. Деньги от этих сделок — миллионные суммы — делятся между продажными работниками УБН и теми вашими «надежными» партнерами, которым вы доверили присматривать за отправкой. С вашей точки зрения, эти партии товара учтены. По вашему собственному признанию, вы планируете эти потери. И пока вы получаете свою обычную прибыль, у вас нет причины думать, что вас обманывают, не так ли? Оба близнеца злобно уставились на него.

— Откуда ты это знаешь? — отрывисто пролаял второй близнец.

— Я же сказал, что работал в УБН. Взяток я не брал, был одним из честных парней. Так я о себе думал по глупости. И делал свою работу. Но я не слепой. Я видел, что происходит. Просто борьба с торговлей наркотиками — это такая же полицейская работа, как и всякая другая. Не принято выступать против своих коллег. Если вы пойдете на это, то у них есть не один способ превратить вашу жизнь в сплошной кошмар. Так что мне приходилось молчать. И потом…

Насупившись, Бьюкенен залпом осушил еще стаканчик текилы.

— Ну? И потом? — наклонился к нему второй близнец.

— Это вас не касается.

— Принимая во внимание причину, по которой мы здесь, это нас очень даже касается.

— У меня были личные проблемы, — сказал Бьюкенен.

— А у кого их нет? Мы люди светские и прекрасно понимаем, что такое личные проблемы. Так что нет причины ощетиниваться. Расскажи все начистоту. Это облегчает душу. Что там у тебя за проблемы, которые?..

— Об этом лучше не говорить. — Бьюкенен дал своему локтю соскользнуть с края стола, словно выпитая текила уже начала на него действовать. — Я сказал вам все, что хотел. Вы знаете, где меня найти. Используйте ваши связи, проверьте информацию о банковских счетах ваших партнеров. Когда вы узнаете, что я говорил правду, то надеюсь, что мы втроем сможем скооперироваться.

Взглянув в сторону ведущей в ресторан лестницы, Бьюкенен почувствовал, что у него перехватило дыхание. Он увидел, как мужчина, по виду американец, сопровождавший женщину латиноамериканской внешности в чересчур открытом платье и сильно накрашенную, подошел к официанту и попросил указать им столик. Американцу на вид было за сорок, он был высокого роста, с очень широкими плечами и объемистой грудью, а его песочного цвета волосы были подстрижены ежиком. Его большой живот, обтянутый зеленой тенниской, которая была ему явно мала, нависал над поясом спущенных на бедра джинсов. Он был обут в кроссовки и попыхивал сигаретой, отдавая распоряжения официанту.

О Господи, подумал Бьюкенен. Его мозг лихорадочно работал. «Как же мне?..»

Первый близнец покачал головой.

— Нам в тебе слишком многое кажется подозрительным.

Делая отчаянную попытку избежать встречи с вошедшим в ресторан человеком, Бьюкенен сконцентрировал внимание на своих собеседниках.

— Кроуфорд! — раздался басовитый голос.

Бьюкенен как ни в чем не бывало продолжал разговор:

— Что именно вас беспокоит?

— Кроуфорд! Сколько лет, сколько зим! — Низкий голос оборвался и перешел в надсадный кашель курильщика.

Внимание Бьюкенена по-прежнему целиком принадлежало его собеседникам.

— Кроуфорд! — Голос прозвучал громче. — Ты что, оглох? Ничего не слышишь? Куда, к черту, ты пропал после Ирака? — Этот голос привлекал внимание еще и тем, что его владелец говорил с ярко выраженным техасским произношением, сильно растягивая слова. — Когда они отправили нас в Германию и мы приземлились во Франкфурте, я хотел угостить тебя выпивкой в честь того, что нам удалось выбраться из этой арабской преисподней. Ты ведь был вместе со всеми в аэропорту, где нам устроили торжественную встречу — целая куча официальных представителей, и тут же репортеры нацеливают свои объективы. Л в следующую секунду ты исчез — провалился, канул куда-то, как отломившееся буровое долото в сухую скважину!

Растягивающий слова голос звучал теперь так близко, что Бьюкенен никак больше не мог притворяться, что не слышит. Он перевел взгляд со своих беспокойно ерзающих собеседников на приблизившееся, красное от солнца и алкоголя лицо огромного американца.

— Простите, что вы сказали? — спросил Бьюкенен.

— Кроуфорд, ты что, не узнаешь старого приятеля? Это же я, Большой Боб Бейли! Брось, не мог же ты забыть меня ! Мы с тобой сидели в одной тюрьме в Кувейте и Багдаде. Бог мой, кто бы мог подумать, что этот чокнутый действительно решит, что нападение на Кувейт просто так вот сойдет ему с рук? В жизни мне не единожды приходилось попадать во всякие переделки, но, когда эти иракские танки заползли к нам на буровую, прямо тебе скажу, я со страху чуть в штаны не наложил.

Бьюкенен непонимающе покачал головой.

— Кроуфорд, у тебя что, эта посттравматическая штука, как ее там, про которую мне толковали в Германии психушечные доктора? Или ты за это время выдул больше спиртного, чем я? Гляди, это же я, Большой Боб Бейли, собственной персоной. Тебя, меня и еще нескольких американцев-нефтяников тогда захватили и держали в заложниках.

— Рад познакомиться с вами, Боб, — сказал Бьюкенен. — Но, по всей видимости, вы меня с кем-то спутали. Близнецы напряженно наблюдали за Бьюкененом.

— Брось прикидываться. Тебя зовут Кроуфорд, — продолжал здоровяк-американец. — Джим Кроуфорд.

— Нет. Мне очень жаль, но меня зовут Эд Поттер.

— Да ведь…

— Честное слово, я не Джим Кроуфорд. Я — Эд Поттер и никогда прежде вас не видел. Я, должно быть, похож на вашего Джима Кроуфорда, кто бы он ни был.

— «Похож» — это не то слово.

— Но вы ошибаетесь. Я — не он.

Наблюдавшие за Бьюкененом близнецы еще больше насторожились.

— Ну и дела, будь я проклят, — Американцу явно было не по себе, его лицо еще больше покраснело от смущения. — Извини, приятель. Я готов был поклясться… Наверно, сильно перебрал на вечеринках. За то, что помешал тебе и твоим друзьям, с меня причитается выпивка. Ей-богу, я не хотел вас беспокоить. — Американец попятился и, слегка спотыкаясь, отступил.

— Нет проблем, — сказал Бьюкенен.

7

Но проблема была, и притом нешуточная. Одной из самых кошмарных ситуаций, которые могло нарисовать Бьюкенену его воображение, была ситуация, когда он при выполнении очередного задания неожиданно встречает кого-нибудь из тех, с кем был связан по одному из предыдущих. Дважды на протяжении карьеры Бьюкенена бывало так, что коллеги по профессии случайно оказывались в тех местах (однажды это был паб в Лондоне, а во второй раз — кафе в Париже), где Бьюкенен, выступая под очередной личиной, занимался вербовкой информаторов, которые могли помочь ему внедриться в террористические организации. Б каждом случае Бьюкенен замечал, как в глазах коллеги мимолетно возникало выражение узнавания, и его обдавало холодком страха. Но коллега, подчиняясь одному из непреложных правил их ремесла, более не обращал никакого внимания на Бьюкенена и через какое-то время — чтобы его уход казался естественным — удалялся с места встречи.

В тех случаях с коллегами Бьюкенен мог рассчитывать на их профессиональный такт. Но как быть сейчас, как оградить себя от спонтанной реакции штатского человека, с которым встречался при выполнении другого задания, человека, который понятия не имел об истинной профессии Бьюкенена? Ведь этот здоровенный американец — сейчас он, сбитый с толку, отступал к столику, где ждала его дама, — действительно знал Бьюкенена и в Кувейте, и в Багдаде, и в то время Бьюкенена действительно звали Джим Кроуфорд. Накануне контрудара союзников Бьюкенен был ночью переброшен в Кувейт на разведку иракской обороны, совершив для этого затяжной прыжок с парашютом с летевшего на большой высоте самолета. Закопав свое парашютное снаряжение в пустыне, Бьюкенен пошел сквозь тьму в направлении огней Эль-Кувейта. На нем была обычная одежда — запачканная рубашка и джинсы, а имевшиеся при нем документы удостоверяли, что он американец, нефтяник из Оклахомы. Если его остановят, он скажет, что спрятался, когда началось вторжение иракской армии. Его заросшее лицо, спутанные волосы и изможденный вид послужат подкреплением легенды. В течение трех недель благодаря помощи людей, которые сочувствовали союзникам, он, пользуясь небольшим аппаратом двусторонней радиосвязи, передавал важную информацию своему начальству, но когда его уже собирались вывезти на подводной лодке и он пробирался к берегу, его схватил иракский патруль.

Неудивительно, что Большой Боб Бейли, возвращаясь к своей даме, ожидавшей его за одним из столиков, недоуменно качал головой. Ведь и в самом деле Бьюкенен провел целый месяц с Бейли и другими захваченными в плен нефтяниками сначала в каком-то полуразрушенном отеле в Эль-Кувейте, потом в одном из нескольких грузовиков, которыми американцев перевозили из Кувейта в Ирак, и, наконец, в здании склада в Багдаде.

В конце концов Саддам Хусейн освободил американцев «в качестве рождественского подарка Соединенным Штатам». Их отправили самолетами Иракской авиакомпании в разные пункты назначения, одним из которых был Франкфурт в Германии. Во время этого перелета Большой Боб Бейли сидел рядом с Бьюкененом. Он говорил, не закрывая рта ни на минуту, чувствуя нервное облегчение, и все о том, что, как только они приземлятся, он пойдет и напьется как следует в компании со старым добрым другом Джимом Кроуфордом. Но когда они вошли в здание аэровокзала, Джим Кроуфорд исчез в толпе, прикрываемый одетыми в штатское людьми из отдела особых операций, которые спешно переправили Бьюкенена в безопасное место.

После того, однако, Бьюкенен успел выполнить двенадцать других заданий, так что для него Большой Боб Бейли превратился в еще один полузабытый персонаж, с которым он соприкоснулся, играя одну из своих многочисленных ролей.

Большой Боб Бейли. Проклятье, он пришел из совсем другой жизни, которая была несколько жизней тому назад. Иракское вторжение в Кувейт принадлежит уже древней истории. Большой Боб Бейли был в ней просто статистом.

Но в данный момент этой жизни Большой Боб Бейли играл одну из самых главных ролей, в смятении думал Бьюкенен.

А Большой Боб Бейли все никак не мог успокоиться, то и дело бросая на Бьюкенена косые взгляды и качая головой, словно был не только озадачен, но и рассержен, словно точно знал, что Бьюкенен — это Джим Кроуфорд, и чувствовал себя оскорбленным из-за того, что Бьюкенен отказывался это признать.

Господи, думал Бьюкенен, у него такой взбешенный вид, что с него станется подойти еще раз! Если это случится, то моя легенда полетит к черту. Эти двое мексиканцев, эти торговцы наркотиками явно не дураки, раз живы до сих пор. Следи за их глазами. Они уже начинают что-то подозревать.

— Наверное, это опять, как в одном старом анекдоте, — улыбнулся он, обращаясь к первому близнецу. — К югу от границы все американцы становятся на одно лицо, иногда даже и друг для друга.

— Да, — ответил первый близнец.

— Очень забавно, — произнес второй лишенным выражения голосом.

— Но он определенно привлек к нам внимание, — продолжал Бьюкенен.

— Я думаю, что чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше, — заметил второй близнец. — И главное, до того как этот парень снова к нам подойдет, что, по-моему, он как раз и собирается сделать.

— Возражений нет. Пошли. — Бьюкенен встал и хотел направиться к ступеням, по которым надо было подняться, чтобы выйти из ресторана.

— Нет, нам туда, — сказал второй близнец. Он коснулся руки Бьюкенена и указал на заднюю дверь, через которую можно было выйти в сад отеля, погруженный в темноту ночи.

— Хорошая идея, — сказал Бьюкенен. — Так будет быстрее и незаметнее. — Он знаками показал официанту, что оставил деньги на столе, и пошел к стеклянной задней двери.

Выйдя из ресторана и вдохнув влажный ароматный воздух сада, Бьюкенен услышал, как дверь за ним задвинули, и заметил, что близнецы встали по обе стороны от него. Он заметил также салфетки в их руках, и эти салфетки не казались пустыми. И, наконец, он заметил, как часть ночной темноты отделилась от густой тени в промежутке между высокими кустами рядом с дверью, откуда наверняка охранник мог скрытно наблюдать через стекло, пока Бьюкенен разговаривал с близнецами.

Охранник был латиноамериканец, но необычно высокий и широкий в кости.

Как и близнецы, он держал в руке пистолет. Определить марку в темноте было трудно, но похоже, что это «беретта» калибра 9 миллиметров, снабженная глушителем.

Словно копируя выражение лиц своих нанимателей, охранник тоже зло хмурился.

8

— Ну, так что же ты за хрен собачий? — спросил первый близнец, тыча пальцем в грудь Бьюкенена.

— Эй, в чем дело? — попробовал возразить Бьюкенен.

— Мы стоим слишком близко у окон ресторана. Кто-нибудь оттуда может увидеть, — предостерег брата второй близнец. — Надо спуститься на пляж.

— Да, — согласился первый близнец. — На пляж. На долбаный пляж.

— Todavia no. Не сию минуту, — сказал охранник. Он отцепил висевший у него на поясе ручной детектор металлов и быстро, но основательно прошелся им поверх одежды Бьюкенена.

Детектор пискнул три раза.

— Пряжка на поясе. Ключи. Шариковая ручка, — сказал охранник, не трудясь объяснять, что в пряжке можно спрятать нож, а ключи и ручку можно использовать как оружие.

— Снимай пояс, — приказал Бьюкенену первый близнец. — Ключи и ручку брось на землю.

— Да в чем дело? Я не понимаю, — настойчиво повторил Бьюкенен.

Второй близнец показал свой пистолет — это был 9-миллиметровый браунинг.

— Делай, что тебе говорят.

Телохранитель ткнул стволом своей «беретты» в левую почку Бьюкенена.

— Rapido. Ahora. Давай, быстро.

Бьюкенен повиновался. Он снял пояс и бросил его на землю вместе с ключами и ручкой.

Первый близнец подхватил вещи, второй — подтолкнул Бьюкенена дальше в глубину сада.

Телохранитель, опустив «беретту» так, чтобы она не бросалась в глаза, шел сзади.

9

Сад был большой, с массой цветущих кустарников, плещущих бассейнов и извилистых тропинок. Тут и там над землей выступали светильники с разноцветными лампочками, освещая дорожки, подсвечивая кусты, отражаясь на поверхности бассейнов. Несмотря на это, по сравнению с ярким светом, лившимся из окон высотного здания отеля, сад казался погруженным в темноту. Любой, кому случилось бы выглянуть из окна, не увидел бы ничего, кроме неясных движущихся теней четырех мужчин, вышедших на прогулку, подумал Бьюкенен. И, конечно, случайный наблюдатель ни за что не заметит, что трое из них держат в руках пистолеты. Да и какое это имело бы значение? Даже если кто-то увидит оружие и сочтет нужным позвонить в полицию, все будет кончено задолго до прибытия полицейских.

Идя по дорожке в направлении шума разбивающихся о берег волн, Бьюкенен просчитывал варианты, которые у него были. Можно было бы, воспользовавшись темнотой, сада, вырубить этот «эскорт» и бежать под прикрытием кустов — на тот случай, если кто-то из них останется жив и начнет стрелять. Во всяком случае, можно хотя бы попытаться бежать. Плохо то, что эти типы как раз и ожидают, что он может воспользоваться темнотой. Они будут готовы к любому резкому движению с его стороны и, как только он сделает такое движение, сразу его застрелят. На стволе «беретты» телохранителя глушитель, и никто в отеле не услышит выстрелов. К тому времени как обнаружат труп Бьюкенена, трое латиноамериканцев будут уже далеко от этого места.

Но это не единственная проблема, думал Бьюкенен. Если даже ему удастся захватить латиноамериканцев врасплох, то темнота, вначале помогавшая ему, может потом и помешать. Стоит только споткнуться обо что-нибудь во время драки в темноте… А если он не устоит на ногах…

Еще одной проблемой — причем имеющей для Бьюкенена самое важное значение — было то, что латиноамериканцы своими угрозами могли просто испытывать его. Нельзя же было ожидать, что близнецы поверят в его легенду только лишь потому, что он так уверенно и убедительно ее излагает. Они захотят получить самые разные доказательства, которые подтвердили бы, что он именно тот, за кого себя выдает. Самые разные. Каждая подробность его вымышленной биографии выдержит любое расследование. Об этом позаботились те, кто готовил Бьюкенена к заданию. Одна из сотрудниц выступала в роли бывшей жены Эда Поттера, другой оперативник — в роли ее нового мужа. У каждого из них была хорошо документированная легенда, и каждый знал, что говорить, если кому-то придет в голову задавать вопросы. Несколько сотрудников УБН были готовы заявить, что знали Эда Поттера, когда он работал у них агентом. Вдобавок все подробности карьеры Эда Поттера в УБН были введены в файлы правительственных компьютеров.

Но, допустим, противники Бьюкенена с самого начала будут исходить из того, что к его легенде не подкопаешься. Тогда каким еще способом могут они проверить, тот ли он, за кого себя выдает? Чем больше Бьюкенен думал об этом, тем настойчивее спрашивал себя, действительно ли близнецы в ярости или только притворяются? Усомнятся ли они в достоверности его легенды только потому, что какой-то пьяный американец утверждает, что знал его как Джима Кроуфорда? Не правильнее ли будет предположить, что они просто воспользуются этим утверждением Большого Боба Бейли в качестве предлога, чтобы шантажировать Бьюкенена, постараться запугать его, обнаружить в нем слабину?

Слои внутри слоев. Ничто никогда не бывает само собой разумеющимся, думал в смятении Бьюкенен, подталкиваемый вперед по дорожке, которая вела к мягко освещенному бару на открытом воздухе у края пляжа.

Над баром была крыша из пальмовых листьев на деревянных подпорках. Стен никаких не было. Вокруг овальной стойки располагались бамбуковые столики и стулья, и перед несколькими компаниями любителей выпить открывался вид на лежащее во тьме море в белых барашках волн. Крылья здания отеля окаймляли сад, так что Бьюкенен и его сопровождающие могли попасть на пляж, только пройдя мимо бара.

— Не жди, что эти люди тебе помогут, — пробормотал первый близнец справа от Бьюкенена, когда они приблизились к бару. — Если поднимешь шум, мы застрелим тебя у них на глазах. Они нас не волнуют.

— Они пьяны, а мы находимся в тени. Как свидетели они будут бесполезны, — добавил второй близнец слева от Бьюкенена.

— И они не могут видеть моего пистолета. Я прикрыл его курткой. Но не сомневайся: нацелен он на твой позвоночник, — сказал за спиной у Бьюкенена телохранитель.

— Постойте, давайте-ка кое-что проясним. Я чего-то тут не понимаю. К чему все эти разговоры о стрельбе? — спросил Бьюкенен. — Неплохо бы вам всем троим расслабиться и сказать мне, что происходит. Я пришел к вам с чистым сердцем. Без оружия. Никакой угрозы для вас не представляю. И вдруг, ни с того ни с сего…

— Заткнись, пока не пройдем мимо тех людей в баре, — тихо сказал по-испански первый близнец.

— Скажи еще хоть слово, и больше уже никогда не заговоришь, — пригрозил второй. — ¿Entiende? Понял?

— Против вашей логики просто нечего возразить, — согласился Бьюкенен.

Несколько туристов взглянули на Бьюкенена и его спутников, когда те проходили мимо. Потом один из собутыльников кончил рассказывать анекдот, и вся компания за столиком захохотала.

Этот взрыв смеха получился таким громким и неожиданным, что заставил близнецов вздрогнуть и резко повернуться в сторону бара. Предположительно такой же была и реакция телохранителя, хотя Бьюкенен не мог этого знать точно. И все же преимущество было на его стороне. В тот момент он мог бы воспользоваться их оплошностью, одновременным ударом ребрами ладоней сломать хрящи гортани обоих близнецов, ударом левой ноги назад разбить коленную чашечку телохранителя и, крутнувшись, рывком переломить запястье руки, держащей «беретту». Все это он мог сделать меньше чем за две секунды. Мучительная боль от сломанных гортаней не даст близнецам даже дышать. Они будут отчаянно пытаться наполнить легкие воздухом, и им некогда будет думать о том, чтобы стрелять в Бьюкенена. Это даст ему время покончить с телохранителем и развернуться для окончательного расчета с ними. Для этого потребуется еще пара секунд. Значит, максимум четыре секунды, и он в безопасности.

Но даже будучи настолько уверенным в успехе, Бьюкенен не стал ничего предпринимать. Потому что дело было не в его безопасности. Если бы он пекся лишь о собственной безопасности, то вообще не брался бы за это задание. Задание. Вот о чем надо думать. Смех в компании туристов постепенно утих, близнецы и их телохранитель восстановили дисциплину в своих рядах, и их маленький отряд, миновав освещенный пятачок возле бара, вышел на темный пляж. Пока они шли, Бьюкенен говорил себе: «Как бы ты объяснил это начальству? Можно представить их физиономии, когда ты доложишь, что провалил задание, потому что сильно перенервничал и убил тех людей, на которых вышел. Твоя карьера будет кончена. Можно подумать, что в тебя впервые целятся из пистолета. Ты ведь знал, идя на это задание, что такое рано или поздно случится. Эти парни не лопухи. К тому же они ни за что не станут тебе доверять, пока не узнают, можешь ли ты выстоять в критической ситуации. Вот пусть сейчас и узнают. А ты будь хладнокровнее. Веди роль до конца».

Но интересно, как бы поступил Эд Поттер? Разве вставший на путь коррупции бывший сотрудник УБН не попытался бы сбежать, если бы понял, что торговцы наркотиками, у которых он отбирал хлеб, решили, что безопаснее и спокойнее будет его убить, чем принять в дело?

Возможно, думал Бьюкенен. Эд Поттер мог попытаться сбежать. Ведь все-таки он — это не я. У него нет той подготовки, какую прошел я. Но если я буду вести себя так, как действительно вел бы себя Эд Поттер, то у меня большой шанс стать трупом. Придется по ходу внести поправки в характер персонажа. Пока же моя публика проверяет меня на вшивость.

Но, черт побери, они ничего не найдут.

У отеля «Клуб интернасьональ» была прогулочная дорожка, проходившая параллельно пляжу. Звезды светили ярко, но луна еще не взошла. Прохладный ветерок дул из темноты, со стороны океана. Прислушиваясь к доносящимся издали отголоскам новых взрывов смеха из бара, от которого их отделяли теперь ряд высоких кустов и стена высотой по пояс, Бьюкенен остановился на краю дорожки.

— Ладно, — сказал он. — Вот мы и на пляже. Здесь хорошо. Просто чудесно. А теперь уберите-ка ваши пушки и скажите мне, во имя Господа, что все это значит? Что я такого сделал?

10

— Имя Господа? — переспросил первый близнец и столкнул Бьюкенена с дорожки на песок. — Да, имя. Много имен. Вот что все это значит. Эд Поттер. Джим Кроуфорд.

Бьюкенен почувствовал, как его туфли погрузились в песок, и резко повернулся, чтобы встать лицом к близнецам и их телохранителю, которые несколько возвышались над ним, стоя на дорожке.

— Да вы что? И все из-за того, что какой-то пьяный дурак думает, что знает меня? Вас самих разве никогда не принимали за…

— Единственный человек, за которого меня принимали, это мой брат, — сказал второй близнец. — Я не верю в простые совпадения. И не думаю, что посреди разговора, где речь идет о моем деле и моей безопасности, я вправе отмахнуться от человека — неважно, пьян он или нет, — если он подходит и говорит мне, что человек, с которым я разговариваю, не тот, за кого себя выдает.

— Да будет вам! Тот пьянчуга признал, что ошибся! — настаивал Бьюкенен.

— Но он не казался убежденным, — резко возразил первый близнец.

Два темных силуэта приближались к ним по пляжу. Бьюкенен и его оппоненты замолчали. Латиноамериканцы настороженно замерли. Вот силуэты оказались совсем близко, и Бьюкенен рассмотрел, что это были мужчина и женщина, американцы, лет двадцати с небольшим, и что они держались за руки. Поглощенные друг другом, они, казалось, не замечали ничего вокруг. Влюбленные прошли дальше по пляжу и растворились в темноте.

— Мы не можем оставаться здесь, — сказал второй близнец. — Тут все время будут ходить. Надо отойти подальше от отеля и особенно от бара.

— Но я хочу разобраться с этим делом, — заявил первый близнец. — И хочу разобраться с ним сейчас.

Телохранитель окинул взглядом весь пляж и показал:

— Роr alli. Вон туда.

Бьюкенен посмотрел в том направлении. Почти у самых волн с их белыми барашками он разглядел характерные очертания нескольких palapa, укрытий от солнца. Каждое из этих небольших укрытий состояло из наклонной круглой крыши, сделанной из пальмовых листьев и установленной на семифутовом деревянном столбе. Пластмассовые столики и стулья, такие же белоснежные, как барашки волн, были расставлены между ними.

— Да, — согласился первый близнец. — Пошли туда.

Латиноамериканец шагнул с бетона на песок и довольно сильно толкнул Бьюкенена — Эд Поттер никак не устоял бы на месте после такого толчка. Поэтому Бьюкенен позволил себе попятиться, спотыкаясь.

— Шевелись! Проклятье тебе и твоей матери, шевелись! — сказал первый близнец.

Продолжая спотыкаться, Бьюкенен повернулся в сторону зонтиков, под которыми сейчас не было ни души. Латиноамериканец тут же снова его толкнул, и Бьюкенен пошатнулся, стараясь удержаться на разъезжающихся в песке ногах.

От выброса адреналина ему показалось, будто в животе разлился огонь. Правильно ли он сделал, не начав защищаться раньше? Пока ситуация еще не вышла из-под контроля. Но первый близнец постепенно распалялся все больше и больше. Оскорбления и толчки, которыми он награждал Бьюкенена, становились все грубее и случались все чаще, так что Бьюкенен вынужден был спросить себя: притворяется тот или разозлен на самом деле?

Если притворяется, то я, оставляя без ответа некоторые его оскорбления, завалю этот тест. Если этот парень толкнет меня чуть сильнее, а я не буду к этому готов и не самортизирую толчок, то он собьет меня с ног. Он сбросит меня со счетов как человека, который не заслуживает уважения, если я не сделаю виду, что сопротивляюсь.

Но насколько сильное сопротивление я могу оказывать, не выходя из роли Эда Поттера? И какого сопротивления будет достаточно, чтобы «попасть в масть» близнецу, не приведя его в самую настоящую ярость?

А что, если?..

Вопрос никак не давал ему покоя.

…если все это на полном серьезе?

Когда Бьюкенен добрался до ближайшего зонтика, первый близнец опять толкнул его, да так, что тот чуть не упал на пластмассовый столик.

Бьюкенен выпрямился и резко повернулся.

— Ну, хватит с меня! Только попробуй еще раз толкнуть! Если есть вопросы, спрашивайте. Я готов объяснить все, что вам непонятно! Я готов уладить это недоразумение! Но, черт побери, держите ваши руки от меня подальше!

— Держать руки от тебя подальше? — Первый близнец подошел вплотную к Бьюкенену, схватил его за рубашку, закрутил ее в кулаке и потянул вверх, так что Бьюкенен ощутил, будто висат на ней. — А вот что я действительно хочу, так ото запустить руку поглубже тебе в глотку и вытащить наружу твои кишки.

На Бьюкенена пахнуло запахом текилы.

Внезапно близнец отпустил рубашку Бьюкенена.

Бьюкенен позволил себе упасть и снова повалиться на столик, но на этот раз не грудью, а спиной. Ему потребовалось призвать на помощь всю свою дисциплинированность, чтобы воздержаться от ответного удара. Он не переставал напоминать себе: главное — это задание. Ты не имеешь права провалить задание. Ты не имеешь права отвечать по-настоящему, пока не будешь знать наверняка, что он собирается тебя прикончить. До сих пор он всего лишь толкался, оскорблял, угрожал. Все это не может считаться веским основанием для того, чтобы сорвать задание, применив в ответ смертоносную силу.

Окруженный темнотой, вдали от огней отеля, заслоняемых от него силуэтами братьев и их телохранителя, Бьюкенен смотрел снизу вверх на первого близнеца. Тот снова схватил его, рывком поставил на ноги и грубо толкнул, заставив с размаху сесть на стул. Бьюкенен ударился позвоночником о пластмассовую спинку. Позади себя он слышал плеск волн.

— Так ты обещаешь все объяснить? Тогда валяй, объясняй. Конечно, объясняй. Будет забавно услышать, — первый близнец вдруг приставил дуло своего 9-миллиметрового браунинга ко лбу Бьюкенена, — как ты собираешься уладить это так называемое недоразумение.

Это почти решило все дело. Пульс Бьюкенена участился. Его мышцы сократились, словно сжатая пружина. Делая вдох, он приготовился и…

Но ведь близнец не взвел курок, подумал Бьюкенен, и на браунинге нет глушителя. Если он намеревается убить меня, то не вернее ли будет предположить, что он постарался бы обойтись без лишнего шума? Он бы воспользовался «береттой» телохранителя, на которой глушитель имеется, и на выстрел из нее не сбежалась бы толпа посетителей бара.

Значит, не исключено, что это все-таки игра.

Покрываясь испариной, мобилизуя волю, Бьюкенен наблюдал за приближением второго близнеца.

Тот остановился рядом с братом. Даже в темноте его глаза разительно напоминали глаза хищной птицы.

— Слушай внимательно, — сказал он Бьюкенену. — Мы будем говорить об именах. Но не о том имени, которым назвал тебя в ресторане тот пьяный американец. Не о Джиме Кроуфорде, или, вернее, не только о Джиме Кроуфорде. И не только об Эде Поттере. О других именах. Многих других именах. На самом деле их так много, что невозможно все запомнить. — Он вынул из кармана пиджака сложенный лист бумаги. — Ты дал нам список имен наших партнеров, которые, как ты утверждаешь, предали нас. Ну, а тут у меня другой список, с другими именами. — Он развернул лист и направил на него узкий луч фонарика, чтобы можно было читать. — Джон Блок. Ричард Дэвис. Пол Хиггинс. Эндрю Макинтош. Генри Давенпорт. Уолтер Ньютон. Майкл Гейлер. Уильям Ханоувер. Стюарт Малик.

Ох, черт, подумал Бьюкенен.

Второй близнец остановился, мрачно уставился на свой лист бумаги, покачал головой и вздохнул.

— Есть и другие имена. Но для иллюстрации хватит и этих.

Он снова сложил лист, убрал его в карман пиджака и вдруг сунул фонарик прямо Бьюкенену в лицо, целясь лучом ему в правый глаз.

Бьюкенен резко отвернулся, чтобы защитить глаза от света.

Но телохранитель зашел сзади и неожиданно с силой сдавил с боков голову Бьюкенена, так что у того зазвенело в ушах. Это внезапное, ошеломляющее давление рук создавало ощущение тисков. Бьюкенен попытался, но не смог отвернуть лицо в сторону. Он не мог защититься от ослепляющей яркости тоненького лучика света, направленного ему в глаз. Он поднял руку, чтобы добраться до мизинцев телохранителя, сломать их и заставить его ослабить хватку.

Но рука Бьюкенена замерла на полпути, когда первый близнец взвел курок браунинга, дуло которого было теперь прижато к левому виску Бьюкенена. Господи, подумал Бьюкенен, с него станется выстрелить.

— Bueno. Muy bueno, — сказал первый близнец. — Сиди тихо.

Тонкий луч продолжал светить Бьюкенену в глаз. Он мигнул несколько раз, потом крепко зажмурился, но свет все равно проникал сквозь тонкую кожу века. Он зажмурился еще крепче. Грубая рука вцепилась ему в лицо, царапая веко ногтями, заставляя его подняться. Луч света опять вонзился в глаз, и Бьюкенен почувствовал, будто глазное яблоко стало горячим, сухим, распухшим. Луч казался добела раскаленной иглой, грозившей проткнуть глазное яблоко, как если бы это был гнойный чирей. Бьюкенен призвал на помощь все свое самообладание, чтобы не сопротивляться, не пытаться вырваться из державших его рук, потому что знал совершенно точно: если он дернется еще раз, то выстрел разнесет ему череп.

— Bueno, — повторил первый близнец. — Muy bueno. Excelente. Теперь слушай. Если хочешь жить, то скажешь нам, что общего у всех этих имен, которые зачитал тебе мой брат. Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. — Он еще сильнее прижал дуло пистолета к виску Бьюкенена. — Лжецов я не уважаю, не веду с ними дел, вообще их не терплю. Эти имена. В чем их секрет?

Бьюкенен сделал глотательное движение. Охрипшим голосом он сказал:

— Они все мои.

11

Кроме плеска волн и стука сердца Бьюкенена, ни один звук не нарушал ночную тишину. Потом издалека до них донесся смех посетителей пляжного бара. Близнецы и их телохранитель, казалось, окаменели. Но уже в следующее мгновение они снова обрели способность двигаться. Первый близнец опустил пистолет, второй оставил в покое правое веко Бьюкенена и выключил фонарик, а телохранитель убрал свои руки-тиски с головы Бьюкенена.

Первый близнец изучающе посмотрел на Бьюкенена.

— Не ожидал, что ты скажешь правду. — Он уселся на стул рядом с Бьюкененом, опустив руку с браунингом на стол так, чтобы дуло смотрело на Бьюкенена. — Я уже тебя спрашивал. И спрашиваю еще раз. Кто ты такой?

— Я Эд Поттер. — Бьюкенен закрыл правый глаз и стал массировать веко. Он все еще видел яркий, причинявший ему боль луч фонарика.

— А не Джон Блок? Или Ричард Дэвис? Или Пол Хиггинс? — продолжал первый близнец.

— А может, Джим Кроуфорд? — с нажимом спросил второй близнец.

— Я никогда не слышал ни о каком Джиме Кроуфорде. — отмахнулся Бьюкенен. — Я не знаю, какого дьявола надо было тому пьяному типу в ресторане. Что касается Джона Блока, Ричарда Дэвиса и Пола Хиггинса, то это… Откуда вы узнали о вымышленных именах, которыми я пользовался?

— Здесь не ты задаешь вопросы. — Первый близнец постучал стволом пистолета по столу. — Зачем тебе понадобились эти имена?

— Я не дурак, — сказал Бьюкенен. Его правый глаз слезился. Он не открывал его, глядя на своих мучителей левым глазом. — Вы что, думаете, я приезжаю в Мексику, начинаю направо и налево торговать наркотиками и оружием, и все это под своим собственным именем? Да если бы даже я толкал наркотики в Соединенных Штатах, и то бы пользовался чужой фамилией, А уж в Мексике, где янки сразу виден, как белая ворона, мне и подавно сам Бог велел работать под вымышленным именем.

Второй близнец включил и выключил свой фонарик, как бы предупреждая.

— Вымышленное имя — это понятно.

— Но так много вымышленных имен? — Первый близнец непрерывно постукивал по столу боком пистолета.

— Послушайте, я же сказал вам, что делал свой бизнес не в одном только Канкуне, — попытался объяснить Бьюкенен. — У меня базы в Мериде, Акапулько, Пуэрто-Вальярте и еще в нескольких курортных местах, которые я не называл.

— Но назовешь, — с угрозой произнес второй близнец. — Назовешь. — Голос у него охрип от возбуждения. — Имена. Я хочу услышать об этих именах.

Бьюкенен медленно приоткрыл правый глаз. Яркое пятно от светового луча все еще мешало ему видеть. Если его ход не сработал, то они попытаются убить его. Будет драка (если ему повезет, и он получит возможность попытаться постоять за себя), но шансов остаться в живых после схватки с тремя мужчинами, да еще с поврежденным зрением, у него было маловато.

— Отвечай! — пролаял второй близнец.

— Я исхожу из того, что, когда американец занимается нелегальным бизнесом на территории другой страны, ему приходится вербовать себе в помощники коренных жителей, — сказал Бьюкенен. — Они могут появляться в таких местах и делать такие вещи, на которые американец никогда не решится, не рискуя привлечь к себе внимание. Необходимо подкупить местные власти. Надо забрать товар у поставщиков. Этим поставщикам надо передать оружие. Как я сам могу, например, попытаться подкупить мексиканскую полицию? При всей своей склонности к взяточничеству полицейские могут решить на этот раз примерно наказать гринго и засадят меня в тюрьму лет на сто. Предпочитаю, чтобы кто-то другой рисковал вместо меня, забирая наркотики и передавая оружие. Особенно когда приходится иметь дело с этими чокнутыми ублюдками из Медельинского картеля. Давайте смотреть правде в глаза: Мексика такая бедная страна, что здесь всегда найдутся молодые люди, готовые рисковать жизнью, если я плачу им столько, что для них это целое состояние, тогда как для меня это сущий пустяк. Разумеется, мне придется нанимать таких людей в каждом курортном центре, где буду заниматься бизнесом, и, когда я там появляюсь, мне необходимо иметь легенду прикрытия. Турист привлекает к себе внимание, если приезжает куда-то каждые три недели. А бизнесмен не привлекает, причем на мексиканских курортах наиболее распространенным типом американского бизнесмена является агент по найму недвижимости. Туристы из США проявляют определенное недоверие, если агент, предлагающий им в аренду недвижимость, оказывается мексиканцем. А американцу они доверяют, На всех курортах, где у меня базы, я, действуя под вымышленными именами, убедил местные власти, что занимаюсь вполне законным бизнесом. Естественно, что в каждом курортном центре я появляюсь под другим именем и с фальшивыми документами на это имя. Но весь фокус вот в чем. Если мои мексиканцы в том или ином курортном городе попадают в руки полиции или их выспрашивают поставщики, у которых на меня зуб, то они не могут меня выдать, так как не знают, каким именем я пользуюсь. Они не знают, где я живу, где занимаюсь бизнесом. Иначе как по моей инициативе и на моих условиях они не могут связаться со мной, а значит, не могут вывести на меня полицию или недовольного поставщика. Имя, под которым я известен каждому из этих людей, конечно, тоже вымышленное, но, как вы понимаете, на эти имена никаких документов мне не нужно.

Первый близнец наклонился вперед, не выпуская из руки пистолета.

— Говори дальше.

— Каждый из персонажей, в облике которых я предстаю, отличается определенным стилем одежды, пристрастием к определенной пище, только ему присущей манерой поведения. Один может сутулиться. Другой может держаться чрезвычайно прямо, словно был в прошлом на военной службе. У третьего может быть легкое заикание. Четвертый может зачесывать волосы строго назад. Или носить очки. Или не расставаться с бейсбольной кепкой. У каждого есть своя характерная черточка, которая запоминается. При такой системе, если полиция начнет расспрашивать о человеке, которого зовут так-то и который обладает такими-то привычками, то найти этого человека будет весьма затруднительно, потому что его привычки такие же фальшивые, как и фамилия. Когда в ресторане тот пьяный американец принял меня за кого-то другого, я сказал, что его ошибка — это один из вариантов старой пословицы, в которой говорится, что американцу все иностранцы кажутся на одно лицо. Но ведь эту пословицу можно перевернуть и наоборот. На взгляд мексиканца большинство американцев похожи друг на друга. У нас избыточный вес. Мы неуклюжи. У нас денег куры не клюют, но щедрыми нас не назовешь. Мы слишком громко разговариваем. Мы плохо воспитаны. Так что работающие на меня люди обязательно запомнят любого американца, обладающего какой-нибудь особой приметой, которую несложно описать, и если будут вынуждены дать это описание — типа «он носит очки и всегда ходит в бейсбольной кепке» — какому-то противнику, то я просто перехожу на другой набор примет, сливаюсь с другими американцами и становлюсь невидимым.

Бьюкенен наблюдал за близнецами и думал: «Проглотят или нет?»

Первый близнец нахмурился.

— Раз у тебя в ходу столько вымышленных имен, откуда нам знать, что ты на самом деле Эд Поттер?

— А какой смысл мне врать? Я должен был назвать вам свое настоящее имя, иначе вы не смогли бы меня проверить и убедиться, что я не представляю для вас никакой угрозы.

Бьюкенен ждал продолжения разговора, надеясь, что ему удалось преодолеть их сомнения и опасения. Он соблюдал одно из правил работы в условиях глубокой конспирации. Если кто-то дает тебе понять, что ты вот-вот будешь разоблачен, то наилучшей защитой будет сказать правду, вернее, дать один из вариантов правды, такой ее аспект, который, не ставя под угрозу само задание, звучит настолько правдоподобно, что всякий скептицизм вынужден отступить. В данном случае Бьюкенен сделал себе «крышу», как он и объяснил близнецам, но под этой у него была еще одна — личность Эда Поттера. Последнее прикрытие предназначалось для того, чтобы обработать близнецов и вынудить их принять его в дело. Но те вымышленные имена, которыми он пользовался в роли агента по аренде недвижимости в разных курортных городах, равно как и те, под которыми его знали работающие на него люди, были предназначены не для того, чтобы произвести впечатление на близнецов и показать, что он может составить для них ценное приобретение. Скорее, все эти вымышленные личности были для Бьюкенена средством защиты от мексиканского правительства и, что было не менее важно, средством помешать мексиканским властям проследить его нелегальную деятельность до ее истоков — одной из секретных служб армии Соединенных Штатов. Меньше всего начальству Бьюкенена хотелось, чтобы произошел международный скандал. Даже если бы Бьюкенена арестовали как Эдварда Поттера, то и тогда его деятельность нельзя было бы связать с теми, кто им руководил. Потому что у него было еще одно прикрытие. Он стал бы отрицать перед официальными властями, что когда-либо служил в УБН, давая время своим начальникам изъять или стереть все данные об этой мифической личности. Бьюкенен стал бы утверждать, что придумал всю историю с УБН с целью проникновения в систему торговли наркотиками. Он стал бы доказывать — и это подтверждалось бы конкретными данными, — что, являясь независимым журналистом, хотел написать разоблачительный материал о мексиканском наркобизнесе. Если бы власти Мексики вознамерились копнуть поглубже, то не обнаружили бы никакого намека на связь Бьюкенена с американскими спецслужбами.

— Возможно, — сказал первый близнец. — Возможно, мы и поработаем вместе.

— Возможно? — спросил Бьюкенен. — Madre de Dios[10], что мне еще сделать, чтобы убедить вас?

— Сначала мы проверим все о тебе.

— Разумеется, — охотно согласился Бьюкенен.

— Потом мы проверим, правда ли, что некоторые из наших партнеров нас предали, как ты утверждаешь.

— Нет проблем. — Бьюкенен внутренне торжествовал. Я повернул все по-своему, думал он. Еще пять минут назад они готовились убить меня, а я пытался решить, не придется ли мне убить их. Но я все сделал как надо. Не потерял головы. Выкрутился. Задание не провалил.

— Ты останешься с нами на время проверки.

— Останусь с вами?

— Это создаст для тебя какие-то проблемы? — спросил первый близнец.

— Да нет, в принципе, — сказал Бьюкенен. — Просто мне показалось, что лишить человека свободы — это не очень хорошее начало для партнерства.

— Разве я что-нибудь говорил о лишении свободы? — Второй близнец улыбнулся. — Ты будешь нашим гостем. Тебе будут созданы все удобства.

Бьюкенен выдавил из себя ответную улыбку.

— Вот это мне подходит. Я не прочь отведать той хорошей жизни, к которой хочу приобщиться.

— Но все-таки есть одно дельце, которое надо уладить.

— Да? И какое же? — Бьюкенен внутренне напрягся.

Второй близнец включил фонарик и скользнул ярким лучом мимо правого глаза Бьюкенена.

— Тот пьяный американец в ресторане. Тебе надо будет привести доказательства, которые удовлетворили бы нас, доказательства того, что ты не был в Кувейте и Ираке в то время, когда, по его утверждению, вы были там с ним вместе.

— Господи, неужели вы все еще зациклены на этом пьянчуге? Я не понимаю, как, по-вашему, я?..

12

— Кроуфорд! — Низкий мужской голос прозвучал из темноты со стороны пляжного бара. Голос был хриплым от сигарет и алкоголя.

— Что такое? — быстро спросил первый близнец.

Только не это, подумал Бьюкенен. Господи, только не это. Когда я уже почти заделал дыру, оставшуюся от первого раза!

— Кроуфорд! — снова крикнул Большой Боб Бейли. — Это ты мигаешь там фонариком? — Массивная фигура неуклюже вывалилась из сада — тучный человек, который слишком много выпил и с трудом передвигался теперь по песку. — Да, ты, черт тебя дери! Я имею в виду тебя, Кроуфорд! Тебя и этих мексов, с которыми ты разговариваешь под тем дурацким пляжным зонтиком, или как там это, к дьяволу, называется. — Он подошел ближе, спотыкаясь и тяжело дыша. — Отвечай прямо, сукин ты сын! Я хочу знать, зачем ты мне лжешь! Потому что мы оба знаем, что тебя зовут Джим Кроуфорд! Мы оба знаем, что были в плену в Кувейте и Ираке! Почему же ты это отрицаешь? С какой стати делаешь из меня мартышку? Может, ты решил, что я недостаточно хорош, чтобы выпить с тобой и твоими дружками-мексами, или что?

— Мне не нравится, как это пахнет, — сказал первый близнец.

— Что-то тут не так, — добавил второй.

— И даже очень. — Первый близнец перевел глаза с неуклюже приближавшейся тени Большого Боба Бейли на Бьюкенена. — У тебя неприятности. Как у вас, американцев, принято говорить, лучше перебдеть, чем погореть.

— Да бросьте вы, он же просто пьян! — возмутился Бьюкенен.

— Кроуфорд! — заорал Большой Боб Бейли.

У меня нет другого выбора, подумал Бьюкенен.

— Застрели его, — приказал первый близнец, обращаясь к телохранителю.

— Я с тобой разговариваю! — Большой Боб Бейли споткнулся. — Кроуфорд! Отвечай, черт возьми!

— Застрели обоих, — сказал телохранителю второй близнец.

Но Бьюкенен был уже в движении: оттолкнувшись от стула, он сделал бросок влево, в сторону первого близнеца и лежащего на столе браунинга, прикрываемого рукой.

За спиной у Бьюкенена выстрелил телохранитель. Его «беретта» с навинченным на ствол глушителем издала приглушенный хлопок. Пуля пролетела мимо затылка Бьюкенена.

Однако стрелявший не совсем промахнулся. Когда Бьюкенен поднялся, чтобы сделать бросок, его правое плечо оказалось там, где только что была голова, и пуля, причиняя жгучую боль, распорола мышцу плеча с одной стороны. Прежде чем телохранитель успел сделать второй выстрел, Бьюкенен врезался в первого близнеца, опрокинул его вместе со стулом и одновременно попытался вырвать у него пистолет. Но тот не выпустил его из руки.

— Стреляй! — приказал телохранителю второй близнец.

— Нельзя! Я могу попасть в твоего брата!

— Кроуфорд, какого черта? Что происходит? — вопил Большой Боб Бейли.

Катаясь по песку в борьбе за пистолет, Бьюкенен старался держать первого близнеца как можно ближе к себе.

— Подойди! — скомандовал телохранителю второй близнец. — Я посвечу фонариком!

В плече Бьюкенена пульсировала боль. Из раны текла кровь, и пальцы скользили по ней, так что Бьюкенену становилось трудно держать близнеца и пользоваться им как щитом. Когда он перекатывался, в рану забился песок. Если бы он стоял, то кровь стекала бы вдоль руки в ладонь, и пальцы стали бы такими скользкими, что ему бы не удалось выкрутить пистолет из руки первого близнеца. Но пока борьба шла на песке, кисть его руки оставалась сухой. Он почувствовал, как телохранитель и второй близнец бросились к нему. Он услышал, как Большой Боб Бейли снова заорал: «Кроуфорд!» И тут внезапно первый близнец выстрелил. В отличие от оружия телохранителя его браунинг был без глушителя, и выстрел прозвучал ошеломляюще громко. Телохранитель и второй близнец с проклятиями отскочили в сторону, стараясь не оказаться на линии огня. Уши Бьюкенена, в которых и так звенело после того, как телохранитель с такой силой стиснул с боков его голову, еще больше заложило от этого выстрела. Правый глаз Бьюкенена еще хранил жесткий отпечаток, оставленный резким лучом фонарика, которым второй близнец прижигал его во время пытки. Больше полагаясь на осязание, чем на зрение, Бьюкенен катался в песке и старался вырвать пистолет у соперника. Его плечо болело и начинало неметь.

Первый близнец снова выстрелил. Насколько Бьюкенен мог определить, пуля пошла прямо вверх, пробив сплетенный из пальмовых листьев зонтик. Но и так уже ослабленное зрение Бьюкенена получило еще один удар в виде близкой вспышки из дула пистолета. «Черт возьми!» — опять услышал он вопль Большого Боба Бейли. Несмотря на звон в ушах, до него также донеслись восклицания со стороны пляжного бара. Он почувствовал, что телохранитель и второй близнец снова надвигаются на него, и тут вдруг ему удалось захватить большой палец правой руки первого близнеца и резко дернуть назад, одновременно выворачивая его.

Палец сломался в средней фаланге с негромким скребущим звуком, больше похожим на хруст, чем на треск. Первый близнец взвыл и рефлекторно расслабил руку, сжимавшую пистолет. В тот же миг Бьюкенен вырвал у него оружие и откатился в сторону, на его окровавленное плечо налип еще песок. Телохранитель выстрелил. Поскольку Бьюкенен продолжал катиться, то пуля ударилась в песок рядом с ним, а он выстрелил четыре раза в быстрой последовательности. Его зрение все еще не восстановилось полностью, так что ему, чтобы сориентироваться, приходилось полагаться на другие ощущения — прикосновение песка, летевшего из-под ног телохранителя, когда тот набегал на Бьюкенена, негромкий хлопок выстрела из его «беретты». Три из четырех выпущенных Бьюкененом пуль попали в телохранителя, отбросив его назад. Бьюкенен сразу крутнулся, целясь влево, и выстрелил дважды, попав второму близнецу в живот и грудь. Кровь брызнула у того из-под расстегнутой шелковой рубашки, он сложился пополам и упал.

Тут Бьюкенен увидел, что телохранитель все еще на ногах. После трех попаданий этот человек казался лишь слегка контуженным. До Бьюкенена вдруг дошло, что все три пули попали телохранителю в грудь и что недаром этот латиноамериканец казался таким необычно крупным — под одеждой на нем был пуленепробиваемый жилет. Пока тот выпрямлялся и еще раз прицеливался, Бьюкенен выстрелил и попал ему в горло, в левый глаз и в лоб. Даже и тогда он опасался, что охранник может в судороге нажать на спуск и выстрелить. Бьюкенен весь напрягся, стараясь сжаться и отодвинуться как можно дальше назад. Но вместо того чтобы стрелять, охранник стал тянуться вверх, словно пытаясь балансировать на цыпочках, потом отклонился назад, как бы балансируя теперь на пятках, и рухнул на стол. В этот момент Бьюкенен ощутил какое-то движение справа от себя, перекатился на бок и всадил первому близнецу пулю в левый висок. Кровь, осколки кости и мозги горячими липкими сгустками брызнули Бьюкенену в лицо.

Первый близнец вздрогнул и умер.

Бьюкенен сделал глубокий вдох, тело его сотрясала дрожь от избытка адреналина. От выстрелов, сделанных из браунинга без глушителя, мучительная боль в голове усилилась. По многолетней привычке он считал про себя выстрелы в момент спуска курка. Четыре выстрела в телохранителя. Два — во второго близнеца. Еще три в телохранителя. Один в первого близнеца. До этого дважды стрелял первый близнец. Всего двенадцать выстрелов. Бьюкенен беспокоился не о том, что истратил весь свой боезапас, он знал, что браунинг может иметь тринадцать патронов в обойме и один в патроннике. В обычных обстоятельствах ему не пришлось бы стрелять столько раз, но в темноте он не мог поручиться за точность. И вот теперь оставшихся у него патронов не хватит, если на выстрелы примчатся другие телохранители близнецов. Одним прыжком Бьюкенен оказался под прикрытием стола и, пригнувшись, прицелился поочередно в сторону темного пляжа, ярко освещенного бара и туда, где светились огни отеля. Шумная, возбужденная толпа собралась на окаймляющей пляж прогулочной дорожке. Несколько мужчин показывали в том направлении, где прятался Бьюкенен. Он не видел, чтобы к нему бежали какие-нибудь вооруженные люди. Он быстро удостоверился, что телохранитель и первый близнец мертвы. Обыскав тело первого близнеца, он вернул себе свой пояс, ключи и ручку. Он не хотел оставлять на месте событий ничего, что могло бы навести на его след. Двигаясь еще быстрее, он проверил второго близнеца, из внутреннего кармана пиджака извлек список своих псевдонимов. Другой список с именами якобы ведущих двойную игру партнеров, который он сам вручил близнецам, Бьюкенен оставил на месте. Местные власти проверят эти имена и постараются привязать их к этим убийствам.

Во всяком случае, Бьюкенен на это надеялся. Он хотел достичь хотя бы части тех целей, ради которых его послали на это задание, нанести возможно больший урон сети торговли наркотиками. Если бы только это задание не провалилось с треском, если бы только…

Вдруг Бьюкенен застыл на месте. Большой Боб Бейли. Где он? Что могло с ним случиться?

— Кроуфорд? — пробормотал из темноты неуверенный голос.

Бьюкенен напряг зрение, пытаясь различить что-нибудь в ночной тьме. Его глаза теперь не так страдали от последствий пытки лучом фонарика и от стробоскопического эффекта вспышек при выстрелах.

— Кроуфорд? — Голос Бейли был странно приглушенным.

Потом Бьюкенен вспомнил: когда он в последний раз видел Бейли, тот спотыкаясь брел к этому столику. Когда же началась стрельба, Бейли, должно быть, бросился на землю. Его голос звучал глухо оттого, что он лежал ничком, вжавшись лицом в песок.

— Господи, парень, с тобой все в порядке? — бормотал Бейли. — Кто это тут п-палит?

Теперь Бьюкенен разглядел его — темная фигура, приникшая к земле. Он перевел взгляд на толпу, собравшуюся на прогулочной дорожке возле пляжного бара. Толпа разбухла, стала еще более шумной, хотя никто все еще не решался подойти поближе к месту, откуда слышалась стрельба. Не было видно пока ни охранников, ни полицейских. Но они появятся, и очень скоро, подумал он. Времени у меня мало. Надо выбираться отсюда.

Плечо болело все сильнее. Рана вздулась, ее ужасно дергало. Торопясь, он использовал одно из неокровавленных мест своей рубашки, чтобы стереть отпечатки пальцев там, где он прикасался к поверхности стола и краям стула. Он ничего не мог поделать с теми отпечатками, которые оставил на стаканах в ресторане, но не исключено, что к этому времени со стола уже успели убрать, а стаканы отнесли на кухню и вымыли.

Скорее.

Он начал поворачиваться к первому близнецу, чтобы, стерев отпечатки пальцев с пистолета, вложить его в руку близнеца, как вдруг опять услышал голос Бейли, звучавший чуть увереннее.

— Кроуфорд? Ты ранен?

Да заткнись ты! — подумал Бьюкенен.

Толпа, стоявшая возле бара, начала проявлять признаки агрессивности. При доходившем от отеля свете можно было видеть, как двое полицейских в форме спрыгнули с дорожки на песок. Бьюкенен уже стер все отпечатки с пистолета и вложил его в руку первого близнеца. Повернувшись в противоположную сторону и пригнувшись, он побежал, следя за тем, чтобы шум прибоя слышался все время справа, со стороны раненого плеча. Это плечо и весь правый бок были залиты кровью. Он хотел, чтобы кровь капала в воду и полицейские не могли выследить его по каплям крови на песке.

— Alto! — приказал грубый мужской голос. — Стой!

Бьюкенен побежал еще быстрее, пригнувшись, несясь параллельно волнам и надеясь, что окружающая его ночная темнота помешает преследователям целиться в него.

— Alto! — еще громче потребовал тот же голос.

Бьюкенен рванулся вперед изо всех сил. Холодная дрожь пробежала по мышцам спины, когда он напрягся в ожидании пули, которая вот сейчас, сейчас…

— Ой, вы что это делаете? Что вы меня пихаете? Я ничего такого не сделал! — в пьяном гневе запротестовал Большой Боб Бейли.

Полицейские схватили первого, кто попался им под руку.

Несмотря на почти невыносимую боль, Бьюкенен не удержался от усмешки. Ну, Бейли, в итоге ты оказался не совсем уж бесполезным.

Глава 3

1

Балтимор, штат Мэриленд

Женщина, одетая как старьевщица и толкавшая скрипучую тележку под моросящим дождем по темной улочке в центре города, чувствовала, что силы ее на исходе. Она не спала почти двое суток, и все это время (как и несколько дней до того) было для нее заполнено постоянным страхом. Вернее, уже многие месяцы — с тех пор, как она познакомилась с Алистером Драммондом и согласилась на его предложение — страх не покидал ее.

Поручение показалась ей довольно простым, гонорар составлял весьма солидную сумму, а условия жизни и обслуживание были просто шикарными. Вдобавок ей редко нужно было играть свою роль. По большей части от нее требовалось лишь оставаться в квартире дома на Манхэттене, откуда открывался великолепный вид на Центральный парк, и предоставлять обслуживающему персоналу заботиться о себе, иногда снисходя до того, чтобы ответить на телефонный звонок, но говорить как можно меньше, ссылаясь на хрипоту, вызванную заболеванием горла, которое ее врач якобы определил как полипы и для лечения которого может потребоваться хирургическое вмешательство. Изредка она показывалась на публике, всегда вечером, всегда в лимузине, всегда в драгоценностях, в мехах и изысканном вечернем платье, всегда в сопровождении симпатичных заботливых мужчин. Такие выходы бывали обычно в «Метрополитен-опера» или на благотворительный вечер, где она оставалась ровно столько, сколько нужно было, чтобы убедиться, что присутствие ее не осталось незамеченным и что ее имя будет упомянуто в светской хронике. Она старательно избегала любых контактов с прежними друзьями и с бывшим мужем персонажа, роль которого играла. Для нее, как она намекнула в одном из редких журнальных интервью, начинается период самооценки, требующий уединения, который необходимо пройти перед вступлением во вторую фазу жизни. Это было одно из лучших ее сценических воплощений. Никто не счел ее поведение необычным. Ведь эксцентричность для гения вполне нормальна.

Но она боялась. Страх накапливался постепенно. Сначала она приписывала свою тревогу обычному волнению перед выходом на сцену, привыканию к новой роли, необходимости убедить своей игрой незнакомую ей публику и, конечно же, стремлению соответствовать ожиданиям Алистера Драммонда. Он особенно пугал ее. Взгляд его был таким пронзительным, что он, казалось, носит очки не для того, чтобы лучше видеть, а для того, чтобы усилить холодный блеск своих глаз. Он излучал такую властность, что доминировал в любом помещении, независимо от числа собравшихся и от присутствия других известных людей. Никто точно не знал, сколько ему лет, считалось только, что определенно за восемьдесят, но все сходились во мнении, что выглядит он каким-то жутковатым образом скорее на шестьдесят. Многочисленные пластические операции в сочетании с продлевающей жизнь диетой, огромным количеством витаминов и еженедельными вливаниями гормонов как будто остановили проявление признаков его старения. Контраст между его подтянутым лицом и морщинистыми руками не давал ей покоя.

Он предпочитал, чтобы в обращении его называли «профессор», хотя никогда не преподавал, а его докторская степень была всего лишь почетной, присужденной ему в связи с открытием названного его именем музея искусств, который он построил в подарок одному престижному, но стесненному в средствах университету Новой Англии. Одним из условий ее найма предусматривалось, что «профессор» может иметь к ней доступ в любое время и что она должна появляться с ним в обществе по первому его требованию. Его тщеславие не уступало его богатству, и он довольно хихикал каждый раз, когда видел их имена напечатанными рядом в светской хронике, особенно если ведущий эту рубрику журналист называл его профессором. Звук его ломкого, отрывистого смеха замораживал кровь у нее в жилах.

Но каким бы ужасным ни казался ей Алистер Драммонд, еще больший страх внушал его личный помощник, хорошо одетый блондин с приятным лицом, которого она знала лишь по имени — Реймонд. Выражение его лица никогда не менялось. Оно всегда было одинаково жизнерадостным, независимо от того, чем он был занят: помогал ли Драммонду, когда тот вводил себе гормоны, или изучал ее в вечернем туалете с большим декольте, или смотрел прогноз погоды по телевидению, или отправлялся куда-то с поручением. Драммонд тщательно следил за тем, чтобы в ее присутствия никогда не обсуждались детали его деловых операций, но она ничуть не сомневалась, что человек, сосредоточивший в своих руках такое богатство и такую власть, не говоря уже о его дурной репутации во всем мире, заведомо должен быть безжалостным, и всегда мысленно представляла себе, что поручения, которые Драммонд давал Реймонду, должны были иметь мерзкие последствия. Хотя Реймонд не давал никакого повода так думать. Он всегда казался одинаково жизнерадостным — и когда уходил, и когда возвращался.

Ее смутная тревога превратилась в настоящий ужас в тот день, когда она поняла, что не только притворяется живущей в уединении, но и действительно содержится в изоляции. Она признавала, что с ее стороны абсолютно непрофессионально захотеть вдруг выйти из образа, прогулявшись как-нибудь после обеда без сопровождения в Центральном парке, заглянув, может быть, в Метрополитен-музей. Когда ей впервые пришла в голову эта мысль, она тут же отогнала ее. И все же она на короткий миг почувствовала себя свободной, а вслед за этим ощутила разочарование и неудовлетворенность. Я не имею права, подумала она. Я заключила соглашение. Я приняла гонорар — очень крупный гонорар — в обмен на исполнение определенной роли. Я не могу нарушить договор. Но что будет, если?..

Этот вопрос не оставлял ее в покое, делая невыносимой ее жизнь в ограниченном мирке. Если не считать нескольких санкционированных выходов и редких случаев исполнения роли по телефону, она проводила большую часть дня так: тренировалась, читала, смотрела видеофильмы, слушала музыку, ела… Это казалось ей отдыхом — пока но пришлось заниматься этим по принуждению. Дни тянулись для нее все дольше и дольше. Хотя в обществе Али-стера Драммонда и его помощника ей было не по себе, она почти радовалась их визитам. Эти двое пугали ее, но по крайней мере вносили какое-то разнообразие. Поэтому она спрашивала себя: а что, если мне на самом деле выйти из образа? Что, если действительно взять и прогуляться в Центральном парке? Она не собирается так поступать, но интересно, что будет, если?.. В конце коридора за дверью в ее квартиру вдруг возник охранник и не дал ей войти в лифт.

У нее был кое-какой опыт наблюдения за публикой. Поэтому с самого начала — с первого раза, когда ей позволили выйти из дома и проводили до присланного Драммондом лимузина, — она поняла, что за домом наблюдают: цветочница на противоположной стороне улицы, продавец булочек с горячими сосисками на углу, определенно швейцар и наверняка кто-то вроде нищего у заднего выхода из здания. Но она подумала, что эти люди тут поставлены для того, чтобы помешать неожиданному появлению кого-нибудь из прежних знакомых особы, роль которой она играла, не дать им застать ее врасплох. Теперь до нее вдруг дошло, что здание находится под наблюдением отнюдь не только для того, чтобы не дать кому-то войти, но и для того, чтобы не дать ей выйти. Это открытие сделало ее мир еще более тесным, заставило ее еще больше нервничать. Она теперь стала еще больше бояться Драммонда и Реймонда.

«Когда я смогу выбраться отсюда? — спрашивала она себя. — Когда кончится этот спектакль? Кончится ли он вообще когда-нибудь?»

Однажды вечером, надевая бриллиантовое колье (Драммонд сказал, что оно станет ей дополнительным вознаграждением по завершении работы), она импульсивно провела самым крупным камнем по стенке стакана с водой. Камень не оставил никакой царапины. Это означало, что камень — не бриллиант. А это означало, что колье, ее премия, ничего не стоит.

Что же еще было? Она исследовала банковскую ведомость, которую ей присылали ежемесячно. Это был жест искренности со стороны Драммонда: из каждой ведомости явствовало, что Драммонд, как и обещал, переводил ее ежемесячный гонорар на ее счет в банке. Поскольку она живет на всем готовом, ей нет необходимости брать эти деньги, объяснил Драммонд. Зато когда работа будет завершена, она сможет снять сразу всю эту огромную сумму.

В банковской ведомости был указан номер счета. Она знала, что не осмелится воспользоваться имевшимся в квартире телефоном (он наверняка прослушивался), поэтому стала ждать одного из тех редких случаев, когда ей разрешат выйти из дома днем и когда банк будет открыт. Воспользовавшись паузой в выступлениях на официальном политическом завтраке, куда привез ее Драммонд, она с величайшим наслаждением шепнула ему, что ей надо в дамскую комнату. Сидевший с напряженным лицом Драммонд кивком разрешил ей это и махнул морщинистой рукой одному из телохранителей, чтобы тот проводил ее.

Она придвинулась ближе, прижимаясь к нему грудью.

— Нет, мне нужно не ваше разрешение, — зашептала она. — Мне нужны пятьдесят центов. Именно столько стоит сходить здесь в туалет.

— Не говорите «туалет». — Драммонд поджал губы в знак неодобрения такой вульгарности.

— Я буду называть это место вазой для роз, если вам угодно. Но мне все же нужны пятьдесят центов. Плюс два доллара для служительницы, за салфетки. Мне не пришлось бы просить у вас эту мелочь, если бы время от времени вы давали мне немного наличных денег.

— Вам дают все необходимое.

— Разумеется. За исключением тех случаев, когда мне надо пойти в дамскую комнату… простите, в вазу для роз. — Она еще сильнее прижалась грудью к его костлявой руке.

Драммонд повернулся к сидевшему рядом с ним Реймонду.

— Проводи ее. И дай, что она просит.

Они прошли сквозь толпу, не обращая внимания на глазеющих на нее поклонников. Реймонд незаметно передал ей ту небольшую сумму, которую она просила. Войдя в комнату отдыха, представлявшую собой часть дамского туалета, она сразу же бросилась к телефону-автомату, опустила монеты, набрала номер банка, куда Драммонд переводил ее гонорар, и попросила соединить ее с расчетным отделом. Несколько светских дам, сидевших на бархатных стульях перед зеркалами и освежавших свой макияж, узнали ее и завертели головами. Она кивнула с царственным видом, давая понять, что не желает быть объектом чужого любопытства. Привыкшие делать вид, что никто и ничто не может произвести на них впечатление, светские матроны пожали плечами и вновь занялись подкрашиванием своих увядших губ.

— Расчетный отдел, — отозвался мужской голос.

— Прошу вас проверить вот этот номер счета. — Она продиктовала его.

— Минутку… Да, этот счет у меня на экране компьютера.

— Какой там остаток?

Голос сообщил какой. Сумма оказалась верной.

— Есть ли какие-нибудь ограничения?

— Только одно. Для снятия денег со счета требуется вторая подпись.

— Чья?

Как оказалось, подпись Реймонда. Именно тогда она поняла, что Драммонд не намеревался выпустить ее живой после того, как роль будет сыграна.

Ей понадобилось несколько недель на то, чтобы подготовиться, все рассчитать, все высмотреть и дождаться подходящего момента. Никто ничего не заподозрил. В этом она была уверена. Она заставила себя казаться настолько довольной жизнью, что могла гордиться: за всю ее сценическую карьеру это было самое блистательное исполнение роли. Вчера она ушла к себе в спальню в полночь, притворилась спящей, когда горничная заглянула к ней в два часа ночи, и ждала до четырех, чтобы быть уверенной, что горничная спит. Она быстро оделась в серый тренировочный костюм с капюшоном, обулась в кроссовки. Запихнула в сумочку колье, браслеты и серьги, которые Драммонд обещал ей подарить и которые, как она теперь знала, были фальшивыми. Ей все равно пришлось взять их — пускай Драммонд думает, что она считает эти бриллианты и другие камни настоящими и попытается продать их. Пускай его люди зря потратят время, расспрашивая ювелиров, к которым она вероятнее всего могла бы обратиться. У нее было немного денег — то, что ей дали для служительницы в дамской комнате, несколько долларов, которые ей удалось стащить отдельными монетками по десять и двадцать пять центов из кошелька горничной, пока та была занята где-то в другой комнате, и двадцать пять долларов, которые у нее были с собой в первый день, когда она приступила к работе. С такими деньгами далеко не уйдешь. Ей нужно было больше. Намного больше.

Первой ее задачей было выйти из здания. Как только она поняла, что ее держат взаперти, то сразу предположила, что дверь снабжена сигнализацией, которая сработает и предупредит охранников, если она попытается бежать ночью. Именно эта сигнализация была одной из причин того, что ей пришлось ждать несколько недель. Столько времени ей потребовалось, чтобы урывками, пока горничная отвлекалась от слежки за ней, проверить стены за мебелью и под картинами и обнаружить скрытый выключатель сигнализации. Он был спрятан позади шкафчика с напитками, и прошлой ночью она отключила его. Потом бесшумно отперла дверь, открыла ее и осмотрела коридор. Наблюдавшего за лифтом охранника не было видно. Обычно он сидел на стуле сразу за поворотом коридора. В четыре утра он наверняка дремлет, положившись на то, что звук лифта его разбудит.

Но она и не думала воспользоваться лифтом. Она лишь прикрыла свою дверь, не решаясь захлопнуть ее, чтобы избежать шума, и повернула по коридору направо, туда, где была пожарная лестница. Ковер заглушал ее шаги. Эта дверь на ее этаже не охранялась, охранялся лишь выход с лестницы в фойе. С величайшей осторожностью она открыла пожарную дверь, так же осторожно закрыла ее за собой и выдохнула, вытирая вспотевшие ладони. Этот отрезок пути внушал ей наибольшие опасения — она боялась, что звук открывающейся двери всполошит охранника. Дальше на какое-то время ей будет легче.

Она стала быстро спускаться по холодной темной лестнице. Резиновые подошвы кроссовок не производили почти никакого шума. Сорока этажами ниже, чувствуя скорее прилив энергии, чем усталость, она оказалась перед дверью, ведущей в фойе, но не остановилась, а спустилась еще ниже, в подвал. Пробираясь через пыльные помещения, служившие складами, и через шумную котельную, через хаос труб и кабелей, она все время боялась натолкнуться на сторожа, но никого не было видно, и она в конце концов нашла лестницу, ведущую к заднему выходу из здания. Он находился довольно далеко от парадного, так что, если кто-то следил за тем выходом, он вряд ли заметил бы человека, выскользнувшего из подвала.

Все еще соблюдая осторожность, она выключила лампочку возле выхода и лишь потом открыла дверь — так она не рисковала попасть в полосу света из дверного проема. И вот она уже на улице, идет быстрым шагом, чувствуя, как ее охватывает острый холодок последних дней октября. Жаль, что нельзя было взять с собой никакого пальто, — в гардеробе у ее персонажа были только дорогие пальто, предназначавшиеся для ношения в ансамбле с вечерними туалетами. Не нашлось ничего похожего на обычную куртку-ветровку. Ладно, это не так важно. Зато она свободна. Только надолго ли? Страх и крайняя необходимость гнали ее вперед.

Без парика, специального грима и приспособлений, меняющих черты лица, она уже не походила на ту женщину. Верно, публика ее теперь не узнает, но у Алистера Драммонда есть ее фотография в натуральном виде. Поэтому она не поехала в такси. Таксист, если его начнут расспрашивать, вспомнит, что подобрал такую пассажирку в этот час и в этом месте, причем задача его упрощается благодаря ее латиноамериканской внешности. Он также вспомнит, где ее высадил. Конечно, она вышла бы на приличном расстоянии от того места, куда на самом деле хотела попасть, так что большой опасности здесь для нее не было. И все-таки, рассудила она, будет лучше не оставлять Драммонду вообще никаких ниточек, даже ложных, а просто как бы исчезнуть, и все. Да и денег у нее так мало, что глупо тратить их на такси.

Так что она бежала по почти безлюдным улицам с видом ранней пташки, любительницы бега трусцой. Решив поохотиться, она побежала вокруг Центрального парка, старательно притворяясь легкой добычей. Наконец из темноты вынырнули двое подростков с ножами. Она сломала каждому по руке и отобрала у них четырнадцать долларов. К рассвету ее тренировочный костюм покрылся темными пятнами пота, и она остановилась передохнуть в закусочной на Таймс-сквер, где круглосуточно кормили гамбургерами. Там, расставшись с частью своего скудного капитала, она выпила несколько чашек горячего кофе и съела завтрак, состоявший из яичницы со шкварками, колбасок и сдобных булочек. Нельзя сказать, чтобы это был ее обычный завтрак, и уж совсем это было не то, что рекомендует Американская кардиологическая ассоциация, но предстоящий день, как она ожидала, потребует от нее поистине безумных усилий, чтобы уйти от возможного преследования, так что ей надо было заправиться калориями в таком количестве, какое только мог выдержать ее желудок.

Она потратила еще часть своих денег на билет в кинотеатр, где фильмы крутили круглосуточно. Она знала, что в семь часов утра в почти пустом зале одинокая женщина неизбежно привлечет к себе хищников. Именно этого она и хотела. Когда фильм кончился и она выходила из кинотеатра, денег у нее стало на пятьдесят долларов больше — такая сумма досталась ей от трех мужчин, которые друг за другом, о получасовыми интервалами, подсаживались и пытались приставать к ней и которых она ударом локтя погружала в глубокий сои.

К тому времени открылись некоторые магазины уцененной одежды, и она купила простой шерстяной берет, пару шерстяных перчаток и черную нейлоновую куртку на подкладке, которая хорошо гармонировала о ее серым тренировочным костюмом. Она подобрала волосы под берет, а слегка мешковатый тренировочный костюм с успехом замаскировал ее роскошную грудь и бедра, так что она казалась излишке располневшей и мужеподобной. Ее маскарад был почти безупречен. Единственным изъяном была новизна одежды, и она исправила его, вываляв берет, перчатки и куртку в грязи сточной канавы. Вот теперь она ничем не отличалась от большинства прохожих на улице.

Теперь пора было выбрать место среди уличных торговцев, которые уже расставляли свои лотки на краю тротуара вдоль Бродвея. Через два часа, будучи все время настороже и следя, не проявляет ли чересчур большого интереса к ее особе полиция или еще кто-нибудь, несколько раз поменяв на всякий случай место, она смогла пустить в ход свое сценическое дарование и продать всю свою бижутерию туристам, выручив целых двести пятнадцать долларов.

Это давало ей возможность путешествовать — не лететь самолетом, конечно, чего она и так не собиралась делать, потому что люди Драммонда в первую очередь кинутся проверять аэропорты, а ехать поездом (денег на это вполне хватало) или автобусом, что было бы еще дешевле. Кроме того, в такой одежде, как ей казалось, она будет привлекать к себе меньше всего внимания именно в автобусе. Поэтому, съев гамбургер по дороге к автовокзалу возле управления порта, в полдень она уже была на пути из Нью-Йорка в Балтимор.

Почему именно в Балтимор? А почему бы нет? — подумала она. Это было достаточно близко, чтобы на покупку автобусного билета не ушли все ее деньги, и в то же время достаточно далеко, чтобы чувствовать себя спокойно. В прошлом с Балтимором ее ничто не связывало. Это был случайный выбор, который Драммонд не мог предугадать. Хотя, если он исключит все места, с которыми она так или иначе была связана, и произвольно станет рассматривать оставшиеся крупные города, расположенные в определенном радиусе от Нью-Йорка, то ему может и повезти с догадкой. Никаких гарантий у нее нет. Ей придется быть крайне осторожной.

По дороге в Балтимор, изучая попутчиков и стараясь определить, не является ли кто-нибудь из них опасным для нее, она имела хорошую возможность обдумать свое положение. Возвращаться к прежнему образу жизни было нельзя. Ее родные и друзья представляли для нее опасность. Люди Драммонда наверняка следят за ними. Ей предстояло создать новую личность, никак не связанную ни с одним из прежних ее персонажей. Ей предстояло завести новых друзей и выдумать новых родственников. Что касается работы, то она готова взяться за любую, которая окажется терпимой, лишь бы это было что-то такое, чем она не занималась раньше. Ей надо полностью оторваться от прошлого. Добыть надлежащие документы для себя в новой ипостаси — не проблема. Она же профессионал.

Но, думая о будущем, она спрашивала себя, готова ли она принести эту жертву. Ей нравилась та женщина, которой она была до знакомства с Алистером Драммондом. И она хотела опять стать ею. Не сглупила ли она? А если она неверно истолковала намерение Драммонда? Может, стоило потерпеть, продолжая жить в роскоши?

Пока твоя миссия не будет завершена и надобность в твоих услугах не отпадет.

А что потом?

Вспомни, ведь камни были фальшивыми, и ты никак не смогла бы получить те деньги, которые якобы платит тебе Драммонд. Такое хитрое «обустройство» этого счета в банке имеет смысл только в том случае, если он задумал убить тебя и взять деньги обратно.

Но зачем ему надо меня убивать?

Чтобы скрыть что-то.

Что же?

Автобус прибыл в Балтимор в девять вечера. Под холодным моросящим дождем центральная часть города выглядела мрачно. Она нашла дешевую забегаловку и поела — опять кофеин, калории, углеводы, не говоря о жирах (она рассудила, что жиры помогут ей защититься от холода). Ей не хотелось выбрасывать остаток денег на комнату в гостинице — снять даже самый дешевый номер было бы равносильно финансовой катастрофе. Какое-то время она бродила по глухим улицам в надежде, что кто-нибудь к ней пристанет. Но у схватившего ее мужчины, которому она сломала ключицу, в кармане оказалось всего пятьдесят центов.

Она устала, замерзла, промокла и пала духом. Ей необходимо было отдохнуть. Надо было найти такое место, где бы она чувствовала себя хоть в относительной безопасности, где могла бы подумать и поспать. Когда в каком-то переулке ей попалась на глаза тележка для покупок, она определилась со своей следующей ролью. Измазав лицо грязью, она набросала в тележку разного хлама. Сгорбившись и придав глазам безумное, пустое выражение, она повезла тележку, толкая ее перед собой, под скрип колес, под дождем — какая-то старьевщица спешит добраться до приюта для бездомных (мимо одного такого заведения она только что прошла).

Что же мне делать? — подумала она. Уверенность в своих силах, которую она ощущала во время побега, постепенно оставила ее. Лишения, ожидавшие ее в этой новой жизни, действовали угнетающе на ее воображение. Черт побери, мне нравилась та, кем я была. И я снова хочу ею стать.

Но как? Чтобы это удалось, надо обыграть Драммонда, а при его могуществе осуществить задуманное будет не просто.

Как далеко простирается его могущество? Зачем он нанял меня? Зачем ему надо, чтобы я играла эту роль? В чем его тайна? Что он прячет? Если я это узнаю, то, может быть, все-таки смогу обыграть его.

В одном можно быть уверенной: без денег и других средств тебе понадобится чья-то помощь.

Но кого я могу просить о помощи? Обращаться к друзьям и родственникам нельзя. Это ловушка. Кроме того, они не имеют ни малейшего представления о том, что в таких случаях надо делать и чем все это может грозить.

А как насчет тех людей, с кем проходила обучение?

Нет, на них есть официальные досье. Драммонд по своим каналам может узнать, кто они. Их возьмут под наблюдение на тот случай, если я к ним обращусь, — это ничуть не лучше родственников и друзей.

Моросящий дождь усилился и превратился в ливень. Ее намокшая одежда обвисла и прилипла к телу. Бредя в темноте, она и правда чувствовала себя той бедолагой-старьевщицей, вид которой приняла.

Ведь должен же найтись хоть кто-то!

Колеса ее тележки продолжали скрипеть.

Ведь не может быть, что ты осталась совсем одна! Ей хотелось закричать.

Надо смотреть правде в глаза. Человек, которому ты могла бы довериться и просить о помощи, должен быть кем-то абсолютно безымянным и безликим, абсолютно невидимым, совершенно не оставляющим следов ни на земле, ни на бумаге, — в общем, таким, чтобы казалось, будто он никогда и не существовал. И еще он должен быть чертовски способным по части выживания.

Он? Почему, собственно, это должен быть мужчина?

И вдруг ее осенило. Когда она поравнялась со входом в приют для бездомных, оттуда вышел мужчина в черном костюме с белым воротничком, какие носят священники.

— Входи, сестра. В такую ночь нельзя оставаться на улице.

Как полагалось по роли, она заупрямилась.

— Прошу тебя, сестра. Здесь тепло. Тебе дадут поесть. Дадут и местечко, где можно будет поспать.

Она все еще сопротивлялась, но уже с меньшим упорством.

— Здесь ты будешь в безопасности, обещаю тебе. И твоя тележка, и все твои вещи тоже будут в сохранности.

Это решило дело. Словно ребенок, она позволила вести себя за руку. Оставив позади темноту ночи и войдя в ярко освещенный приют, она ощутила запахи кофе, черствых пончиков и вареной картошки. Она нашла себе убежище. Идя шаркающей походкой к деревянной скамье, где тесно сидели люди, она повторяла про себя имя человека, у которого решила просить помощи. Проблема заключалась в том, что он, вероятно, больше не пользовался этим именем. Он был в постоянном движении. Официально он не существовал. Как же в таком случае дать знать о себе человеку, который неосязаем и неуловим, словно ветер? И где, черт возьми, он может сейчас быть?

2

До 1967 года Канкун оставался маленьким сонным городком на северо-восточном побережье мексиканского полуострова Юкатан. В этом году мексиканское правительство в поисках пути укрепления слабой экономики страны решило поддержать туризм как никогда энергично. Но вместо того чтобы усовершенствовать уже существующие курорты, правительство предпочло построить туристский центр мирового класса на совершенно голом месте. К поискам подходящего места с оптимальными погодными условиями подключили компьютер, и компьютер выдал свое решение: новый курорт надо строить на узкой песчаной косе в отдаленной части мексиканского побережья Карибского моря. Строительство началось в 1968 году. Были сооружены самая современная система канализации и водоочистки и надежная в эксплуатации электростанция. По середине песчаной косы проложили автостраду с четырьмя полосами движения. Рядом с автострадой посадили пальмы. На обращенной в сторону океана стороне острова построили отели, которые своей формой должны были напоминать пирамиды древних майя, а по берегу внутренней лагуны расположились ночные клубы и рестораны. И теперь каждый год несколько миллионов туристов посещают это место, где когда-то не было ничего, кроме песчаной косы.

Эта коса, где расположен Канкун, имеет форму семерки. Длина ее двенадцать миль, ширина четверть мили, а с материковой частью она соединяется двумя мостами, по одному на каждом конце. Отель «Клуб интернасьональ», где Бьюкенен застрелил троих латиноамериканцев, располагался в середине верхней перекладины семерки, и Бьюкенен, убегавший по темному пляжу вдоль полосы прибоя, оставляя слева сверкающие огнями здания других отелей, старался решить, что он будет делать, когда добежит до моста на северной оконечности косы. Двое полицейских, которые оказались на месте убийства, свяжутся по радио с коллегами на материковом берегу. А те заблокируют мосты и будут останавливать всех американцев, пытающихся покинуть остров. Скольких бы усилий это ни стоило, полиция отреагирует быстро и эффективно. Канкун гордился тем, что туристы здесь чувствуют себя в безопасности. Множественное убийство требовало максимального реагирования. Чтобы успокоить туристов, надо быстро произвести арест.

При других обстоятельствах Бьюкенен не колеблясь свернул бы с пляжа, прошел между отелями, вышел на вымощенный красным кирпичом тротуар, тянувшийся вдоль автострады, и не спеша перешел бы мост, где любезно ответил бы на вопросы полиции. Но сейчас ни о чем таком не могло быть и речи. Со своим раненым плечом, в пропитанной кровью одежде он привлечет к себе такое внимание, что его немедленно арестуют. Надо было найти другой выход отсюда. В этом месте пляж изгибался, уходя влево, туда, где смутной тенью вырисовывался мост. Он посмотрел на далекие огни отелей на том берегу пролива, отделявшего песчаную косу от материка, и решил, что придется плыть.

Неожиданно он почувствовал головокружение. К его ужасу, у него подкосились ноги. Сердце частило, стало трудно дышать. Это все еще адреналин, успокаивал он себя. Не прошли бесследно и те четыре порции текилы, после которых ему пришлось сначала драться за свою жизнь, а потом убегать в таком темпе по пляжу. Однако с адреналином они старые друзья, и прежде головокружений у него не случалось. Точно так же при его роде занятий ему не единожды приходилось вступать в бой после того, как из соображений конспирации он пил с вышедшим на контакт человеком, добиваясь его доверия. И ни в одном из этих случаев такое сочетание напряжения сил с алкоголем не приводило к головокружению. Да, бывало, что слегка подташнивало, но чтобы голова кружилась — никогда. Как бы там ни было, сейчас голова у него определенно кружилась, да и подташнивало тоже, так что следовало признать: хотя рана в плече и оказалась поверхностной, потеря крови, должно быть, была более значительной, чем он думал. Если не остановить кровотечение, то он рискует потерять сознание. А то и хуже.

Получивший фельдшерскую санитарную подготовку Бьюкенен знал, что для остановки кровотечения лучше всего применить давящую повязку. Но у него не было с собой аптечки первой помощи. Оставался способ, который одно время рекомендовали, но впоследствии от него отказались — наложение жгута. Недостаток жгута состоял в том, что он останавливал приток крови не только к ране, но и ко всей конечности, в данном случае к правой руке Бьюкенена. Если наложить его слишком туго или не ослаблять через определенные промежутки времени, то возникает опасность такого повреждения тканей, которое может привести к гангрене.

Но ничего другого ему не оставалось. На мост влетели спецмашины с включенными сиренами и мигалками. Остановившись у береговой кромки пролива, отделявшего песчаную косу от материка, Бьюкенен настороженно вглядывался в темноту позади себя. Он не увидел и не услышал ничего, указывающего на то, что его преследуют. Но еще увидит и услышит, и притом очень скоро. Он быстро вынул из кармана брюк свой пояс, который отобрал у него второй близнец и которым Бьюкенен вновь завладел, убив того в перестрелке. Пояс был сплетен из тонких полосок кожи, так что нужды в специально проделанных дырочках не было. Язычок пряжки можно было продеть между полосками в любом месте пояса. Бьюкенен наложил пояс на свое распухшее правое плечо выше раны и крепко затянул за свободный конец, действуя левой рукой, а дрожащими пальцами правой, которую он, превозмогая боль и покрывшись от усилия испариной, все-таки согнул в локте, протолкнул язычок пряжки между сплетениями. У него дрожали ноги и потемнело в глазах. Он испугался, что потеряет сознание. Но в следующий момент зрение вернулось к норме, и он огромным усилием заставил ноги двигаться. Даже не видя, он уже ощутил, что кровотечение значительно уменьшилось. Голова кружилась не так сильно. Зато теперь он с тревогой почувствовал в правой руке покалывание и холод.

Подумав, что его синие брезентовые палубные туфли могут в воде соскочить у него с ног, он снял их, связал шнурками и крепко привязал к запястью правой руки. Потом он вынул список своих вымышленных имен, который забрал у убитого второго близнеца. Порвав лист на мелкие кусочки, он вошел в темную воду пролива, и эта удивительно теплая вода поднялась ему сначала до колен, потом до бедер, потом до живота. Когда пенистые верхушки волн стали разбиваться о его грудь, он оттолкнулся от песчаного дна и поплыл вперед. Довольно сильное течение подхватило его. Небольшими порциями он постепенно выпустил в воду все клочки бумаги. Даше если кому-нибудь удалось бы собрать все кусочки — что само по себе невозможно, — то вода уже успела бы смыть чернила.

Полагаясь на силу своих мускулистых ног, он принял такое положение на правом боку, чтобы его раненая правая рука отдыхала, а левой делал боковые гребки, помогая ногам. Привязанные к правому запястью туфли создавали сопротивление и тянули его назад. Он сильнее заработал ногами.

Ширина устья пролива была ярдов сто. Бьюкенен плыл, загребая левой рукой и толкаясь ногами. Пояс, перехватывавший его правое плечо, намок и растянулся, жгут ослаб и не так крепко стягивал руку над раной. Правая рука уже не была такой холодной, и онемение прошло. Напротив, она стала теплой и ощущала тягу течения. От растворенной в воде соли рану жгло.

Может, соль продезинфицирует ее, подумал он. Но тут же по запаху понял, что воду покрывает пленка масла и бензина от многочисленных моторных лодок и катеров, бороздивших пролив, и ему стало ясно, что такая вода скорее загрязнит, чем продезинфицирует рану.

Бьюкенен понял и еще одну вещь: ослабление жгута означало, что кровотечение возобновится. Он поплыл еще быстрее, так как знал, что среди многочисленных здешних рифов часто видели барракуд. Кроме того, он слышал сообщения о том, что иногда акулы заплывают в пролив, а оттуда попадают в лагуну между островом и берегом. Он не имел представления ни о величине тех акул, ни о том, относились ли они к типу акул, которые нападают на плывущих людей, но если в воде есть хищники, то кровь может привлечь их со значительного расстояния.

Толчок ногами. Одна нога прикоснулась к чему-то. Может, кусок дерева. Или пучок морских водорослей. Но это может быть и…

Он рванулся вперед сильнее, и нога опять коснулась чего-то, что находилось позади него.

Он проплыл четверть всего пути через пролив, достаточно далеко, чтобы почувствовать себя маленькой песчинкой, затерявшейся в темноте ночи. Вдруг он услышал доносившееся слева жужжание мотора и с тревогой посмотрел в ту сторону. Жужжание превратилось в рев. Он увидел огни быстро приближавшегося моторного катера. Катер вышел из лагуны, промчался под мостом и сейчас торопился выйти из пролива в океан. Полицейский катер? Бьюкенен напрягал все силы, чтобы убраться с его дороги. Работая ногами, он снова почувствовал, что позади что-то есть. Он слабел от продолжающейся потери крови. Он смотрел не отрываясь на приближающееся судно, на его освещенный огнями силуэт. Судно не принадлежало полиции. Это была прогулочная яхта. Там за иллюминаторами он увидел несколько мужчин и женщин, которые что-то пили и смеялись.

Но судно все равно представляло собой опасность, оно быстро приближалось к нему. Плывя по середине пролива, ощущая через воду вибрацию от работающих двигателей яхты, которая была уже так близко, что через несколько секунд он будет или замечен кем-нибудь из находящихся на борту, или протаранен, Бьюкенен набрал полные легкие воздуха и нырнул, стараясь уйти как можно глубже, заставив грести даже раненую руку, чтобы погрузиться быстрее, чтобы оказаться как можно дальше от проходящего над ним корпуса и вращающихся винтов.

Грохот мощных двигателей яхты ударил по барабанным перепонкам Бьюкенена. Он погружался все глубже и глубже, чувствуя, как привязанные к правому запястью туфли затрудняют и без того неловкие движения его покалеченной руки. Он слышал, как этот грохот прокатывается над ним.

Как только грохот уменьшился, Бьюкенен круто рванулся вверх, опять почувствовал головокружение и отчаянную необходимость вдохнуть. Внизу что-то задело его по ногам. Скорее, подгонял он себя. Уменьшающееся давление воды на уши показало ему, что он почти у поверхности. Его легкие жгло, как огнем. Вот сейчас, еще через секунду его лицо вынырнет на ночной воздух. Он сможет открыть рот и…

Вдруг его голова ударилась обо что-то большое и твердое. Удар был таким неожиданным, таким болезненным и таким ошеломляющим, что Бьюкенен рефлекторно вдохнул воду, закашлялся, стал захлебываться. Возможно, он на какое-то мгновение потерял сознание. Он этого не знал. Он знал лишь, что вдохнул еще воды, что изо всех сил рвался к поверхности. Задев несколько раз предмет, о который ударился, он наконец вынырнул и жадно наполнил легкие воздухом, одновременно борясь с позывами рвоты.

Что это было?

Голова его раскалывалась, боль усиливалась и сжимала ее, словно тисками. Почти обезумев от этой боли и пытаясь сориентироваться, он обнаружил, что смотрит вслед удаляющейся корме ярко освещенной яхты. Яхту по пятам преследовала длинная, низкая, зловещая тень. Должно быть, об этот предмет и ударился головой Бьюкенен. Но он не понимал, что бы это могло быть?

И тут он все понял. Шлюпка. Яхта буксирует ее. Откуда ему было знать?..

Что-то опять скользнуло у него по ногам. Подстегнутый этим к действию, не обращая внимания на боль в плече, а теперь еще и в голове, Бьюкенен перевернулся на живот и поплыл, забыв о раненом плече, гребя обеими руками и работая обеими ногами, задевая ту штуку, которая натыкалась на него. Противоположный берег со светящимися окнами отелей позади пляжа быстро приближался. Бьюкенен сделал глубокий гребок левой рукой и неожиданно почувствовал под пальцами песок. Он доплыл до отмели. Встав на ноги, он бросился к берегу, коленями расталкивая волны. Позади него послышался какой-то всплеск, и он, добежав до кромки воды, резко обернулся и на фоне скрывавшей пролив темноты увидел фосфоресцирующий след, оставленный чем-то или кем-то на воде. Или, может, только вообразил, что увидел.

Как бы не так.

От боли ему было трудно дышать, хотелось рухнуть на песок, отдохнуть, но он услышал новые завывания полицейских сирен и понял, что ему нельзя оставаться на улице даже под покровом темноты, поэтому он заставил себя собраться, пустив в ход глубинные резервы воли, повернулся спиной к мосту и, пошатываясь, пошел прочь от пролива, следуя за изгибом берега, изучая и сравнивая расположенные здесь отели.

3

Здесь, как и у «Клуб интернасьональ», на пляже было безлюдно, поскольку туристы обычно предпочитали либо лечь спать пораньше, либо развлекаться в одном из многочисленных ночных заведений Канкуна. Бьюкенен выбрал отель, где позади не было пляжного бара, и свернул с береговой линии. Оставаясь в тени, он нашел шезлонг под одной из пальм и упал в него. Это был не единственный здесь шезлонг, но Бьюкенена привлекло именно к нему то обстоятельство, что кто-то из гостей забыл здесь полотенце.

Он спустил пояс с верхней части правого плеча, наложил на рану сложенное полотенце и туго привязал его несколькими оборотами пояса, постаравшись создать что-то вроде давящей повязки. Хотя на полотенце местами проступили мокрые темные пятна, оно, должно быть, все-таки уменьшило потерю крови. Он не знал, надолго ли. Сейчас же он хотел только одного — отдохнуть.

Но сначала нужно было кое-что сделать.

Он распутал шнурки, которыми его туфли были привязаны к запястью правой руки. Туфли от пребывания в воде размякли, так что надеть их можно было бы без особого труда. Но для Бьюкенена влезть в них и зашнуровать оказалось одной из труднейших задач, когда-либо стоявших перед ним.

Голова его разламывалась после удара о шлюпку. Острая боль не утихала. Осторожно проведя левой рукой по мокрым волосам, он нащупал довольно глубокую рану и обширную шишку. Из-за мокрых волос он не смог определить, кровоточит ли рана и если да, то насколько сильно.

Кроме того, от соленой воды усилилась боль в раненом плече. Рана пульсировала под давящей повязкой. И еще Бьюкенену совсем не понравилось, что пальцы его правой руки дрожат.

Он сказал себе, что эта дрожь — последствие травмы плеча, борьбы с первым близнецом и последующего заплыва через пролив. Расслабление после стресса или что-то вроде того. Вспомни-ка, ведь когда ты тренируешься со штангой, руки у тебя потом иногда дрожат. Конечно.

Но сейчас дрожит только правая рука, а не обе, и кажется, будто пальцы наделены собственной волей. Он не мог отделаться от мысли, что с рукой что-то серьезное.

Шевелись. Можно подумать, что ты никогда раньше не бывал в перестрелке.

Сделав над собой усилие, он подошел еще ближе к отелю с тыла, оставив позади полный теней пляж, осторожно ступил на бетонное покрытие и, миновав еще одну пальмовую рощицу, приблизился к небольшому плавательному бассейну овальной формы, окруженному неяркими светильниками.

У бассейна, вокруг которого росли тропические кустарники и стояла садовая мебель, не было ни души. Держась как можно ближе к кустам, Бьюкенен достиг первого островка слабого света от висящего над головой светильника и заметил, что его туфли оставляют мокрые следы на бетоне. Он увидел также, что с его рубашки и брюк все еще капает вода. Но самым интересным оказалось то, что с его одежды смылась вся кровь: хоть одна небольшая удача среди бедствий этой ночи. Как только рубашка и брюки высохнут, они не будут привлекать внимания. Зато кровь на полотенце, которым перевязано его плечо, определенно заставит людей оглядываться на него.

Ему нужно было бы что-то накинуть на плечо, тогда полотенца не будет видно. Куртка подошла бы идеально, но ее можно только украсть, проникнув в какой-нибудь номер, а это исключалось. Конечно, он без труда открыл бы замок, имей он про себе инструменты, которых в данном случае у него не было. Ведь только непрофессионалы бьют окна и ломают двери, что в данном случае пришлось бы сделать и ему.

Ну так как же тогда быть?

Боль от раны на голове усиливала боль в покалеченном плече. Это сочетание причиняло невыносимые мучения. У него снова начала кружиться голова.

Пока еще оставались силы, надо было спешить.

Бетонная лестница справа вела наверх, к номерам верхних этажей. Но его заинтересовала лестница слева, которая вела вниз. Он не мог себе представить, чтобы в отеле столь впечатляющей архитектуры туристов селили под землей. Так что в подвальном этаже отеля вряд ли размещалось что-то еще, кроме складов и систем технического обеспечения.

Он взглянул на свои часы фирмы «Сейко» (по его мнению, именно такого типа часы стал бы носить бывший сотрудник УБН). Они шли, несмотря на заплыв, и, когда он нажал кнопку на корпусе, на экранчике появились цифры 23:09. Было сомнительно, чтобы в такое позднее время кто-то из обслуживающего технику персонала еще работал. Он внимательно прислушался: не слышно ли где-нибудь голосов или шагов на лестнице. Все было тихо, и он стал спускаться.

Его спортивные туфли на резиновой подошве делали шаги почти бесшумными. На площадке лестница повернула в противоположном направлении и вывела его в тускло освещенный коридор. Там пахло плесенью и сыростью. Этот запах тоже, должно быть, не давал персоналу здесь задерживаться. Осторожно выглянув с нижней площадки лестницы и никого не увидев ни в том, ни в другом конце коридора, он вышел из укрытия, пошел направо, оказался перед металлической дверью, прислушался, не услышал за ней никаких звуков и повернул ручку. Дверь была заперта.

Он пошел дальше, дошел до другой двери, и на этот раз, когда он прислушался и взялся за ручку, он выдохнул с облегчением: ручка повернулась. Медленно открыв дверь от себя, он ощупал внутри стену, нашел выключатель, повернул его и расслабился, когда увидел, что в помещении никого нет. Свисающая с потолка лампочка давала такой же слабый желтоватый свет, как и те, что освещали коридор. По стенам комнаты шли металлические полки, на которых были разложены разные инструменты и какие-то коробки. В один из углов была задвинута маленькая ржавая металлическая конторка, а на ней — невзирая на боль, Бьюкенен почувствовал прилив радостного возбуждения — стоял черный телефон с наборным диском.

Он закрыл дверь, запер ее и снял трубку. Его сердце заколотилось, когда он услышал гудок. Он быстро набрал номер.

Ответил мужчина. Коллега Бьюкенена. Для того чтобы быть ближе к Бьюкенену на этой стадии задания, он снял квартиру в материковой части Канкуна. Обычно они общались посредством шифрованных записок, оставляемых в условленных местах по заранее обговоренному графику. Поскольку существовала опасность электронного прослушивания, по телефону они говорили редко, да и то пользуясь заранее выбранными телефонами-автоматами. Все время, пока Бьюкенен работал в условиях глубокой конспирации, они не встречались. Бьюкенен мог просить помощи у группы поддержки, если у него возникнет подозрение, что он в опасности, но, учитывая параноидальность людей, с которыми у него была назначена встреча в этот вечер, было решено, что преимущества от присутствия группы поддержки в отеле «Клуб интернасьональ» и в его окрестностях не перевешивают опасности того, что наркобизнесмены и их группа поддержки учуют слежку. Ведь, в конце концов, операция развивалась по плану. Не было никаких оснований подозревать, что на встрече возникнут осложнения. Пока не появился Большой Боб Бейли. Теперь Бьюкенен мог не волноваться по поводу нарушения конспирации, связываясь по телефону с куратором своего задания. Что может быть хуже того, что уже случилось? Те, с кем Бьюкенен вошел в контакт, мертвы. Операция с треском провалилась.

Что может быть хуже? Кое-что может, да еще как! Например, мексиканская полиция схватит его, и тогда его начальники окажутся причастными к трем убийствам. Ему необходимо исчезнуть.

— Да, — сказал коллега Бьюкенена.

— Это ты, Пол?

— Простите, но здесь нет никакого Пола.

— Вы хотите сказать, что это не… — Бьюкенен назвал номер.

— Даже ничего похожего.

— Извините.

Бьюкенен положил трубку и потер лоб, за которым пульсировала боль. Номер, который он передал связнику, был зашифрованным сообщением, где говорилось, что операцию пришлось свернуть, что произошел полный провал, что он ранен, скрывается от преследования и нуждается в срочной эвакуации. Как было условлено заранее, коллега Бьюкенена попытается с ним встретиться через девяносто минут после звонка. Место встречи было в центральной части материкового Канкуна, перед закусочной недалеко от пересечения улиц Тулум и Коба. Но любой план должен строиться с учетом непредвиденных случайностей, иметь несколько запасных вариантов. Скажем, если Бьюкенен не успеет добраться до места встречи, то связник придет завтра в восемь утра к кафе на улице Уксмаль, а если Бьюкенен и там не появится, то будет снова ждать его в полдень у аптеки на улице Яксчилан. Если и в третий раз контакт не состоится, то он вернется к себе. Через сорок восемь часов, если Бьюкенен не даст о себе знать, его коллега будет считать, что случилось худшее из возможного, и покинет территорию страны, чтобы и самому не превратиться в источник неприятностей. Начнется осторожное расследование с целью выяснить, что же случилось с Бьюкененом.

У меня девяносто минут, подумал Бьюкенен. Я должен успеть добраться до места встречи. Но судорога в правой руке отвлекла его от этих мыслей. Он посмотрел вниз и увидел, что пальцы правой руки — и только правой, тогда как с пальцами на левой руке ничего подобного не происходило, — снова задергались. Казалось, они принадлежат и повинуются не ему, а какой-то чужой силе вне его. Он ничего не понимал. Неужели пуля, распоровшая ему плечо, зацепила нервы, ведущие к пальцам?

Внезапно он почувствовал, что не может сосредоточиться. Череп буквально разламывался. Огнестрельная рана пульсировала болью. Он почувствовал, как что-то горячее и мокрое просачивается сквозь затянувшее рану полотенце. Даже не было необходимости смотреть — и так было ясно, что кровь пропитала полотенце и начала протекать насквозь.

В глазах у него помутилось — тревожный симптом. Но туман сразу же рассеялся, и он напряженно замер, когда услышал за дверью шаги.

По мере приближения эти медленные нерешительные шаги становились слышнее. Вот они замерли прямо перед дверью. Бьюкенен вспотел от волнения, когда увидел и услышал, что ручку поворачивают. Войдя сюда, он, естественно, запер за собой дверь. Но ведь тот, кто стоит сейчас за дверью, наверняка работает в гостинице, и у него может быть ключ. Человек в коридоре толкнул дверь. Когда она не открылась, он толкнул сильнее, а потом, видимо, налег на нее плечом. Никакого эффекта это не возымело.

— Кто там в комнате? — требовательно спросил по-испански грубый мужской голос. В дверь забарабанили костяшками пальцев. — Отвечайте! — Теперь в ход пустили кулак. — Что вы там делаете?

Если у него есть ключ, то сейчас самое время им воспользоваться, подумал Бьюкенен. Но что побудило его спуститься сюда и проверить именно это помещение? Шаги в коридоре показались нерешительными… будто человек что-то искал.

Или шел по каким-то следам?

Когда Бьюкенен бесшумно перебежал к двери и встал с той стороны, где мог выключить свет и схватить человека, если тот откроет дверь ключом и войдет, он взглянул вниз и понял, что человек действительно шел по следу. Его оставила вода, капавшая с мокрой одежды Бьюкенена на бетонный пол.

Бьюкенен ждал, боясь услышать скрежет металла о металл, когда этот человек будет вставлять ключ в замок. Но вместо этого опять забарабанили в дверь, голос возмущенно спросил еще раз: «Что вы там делаете?», и вдруг все стихло.

Может, у него нет ключа. А может, он боится им воспользоваться.

Внезапно стали слышны удаляющиеся шаги, топот по коридору, затем звук шагов заглох — человек поднялся по лестнице наверх.

Надо выбираться отсюда, пока он не вернулся с подкреплением, подумал Бьюкенен. Он отпер замок, открыл дверь, осмотрел тускло освещенный коридор и собирался уже выйти, как вдруг заметил на одной из полок что-то похожее на кучу тряпья. Оказалось, что это мятая и грязная хлопчатобумажная рабочая куртка и потрепанная, замызганная бейсбольная кепка с оторванной нашивкой. Он схватил их. Стерев курткой отпечатки своих пальцев со всего, к чему прикасался, он быстро прошел коридор и поднялся по лестнице — его мокрые следы были ясно различимы.

Но это уже не имело значения. Важно было поскорее убраться из отеля, пока этот работяга не вернулся с подмогой. Они, должно быть, сообщат в полицию, что к ним пробрался бродяга. А в полиции будут так неистово жаждать ареста подозреваемого в убийстве трех человек, что сочтут этот инцидент относящимся к делу. И сосредоточат розыск в этом районе.

Бьюкенен повернул туда, где, двигаясь в темноте вдоль берега, он в конце концов выйдет к центральной части Канкуна. Взяв направление на север, он бежал как раз посередине между белеющими гребешками волн и освещенными отелями. Пахнущий свежестью морской бриз овевал прохладой его разгоряченное лицо и выветривал тошнотворный подвальный запах, въевшийся ему в ноздри. Бриз был довольно сильный, так что мог, наверное, даже высушить его одежду.

Но вдруг он оступился, потерял равновесие и едва не упал. Это не показалось бы ему странным, если бы он споткнулся о какой-то невидимый в темноте предмет. Но он ведь споткнулся на ровном месте, и это было хуже всего, что можно себе представить. Потому что ото значит, что он ослабел. Рана в плече пульсировала, пропитывая полотенце кровью. Голова раскалывалась от самой нестерпимой боли, которую ему когда-либо приходилось испытывать.

Правой рукой он прижимал к боку взятую в подвале хлопчатобумажную куртку и замызганную кепку. Он осторожно надел кепку на голову. Кепка была такая потрепанная, что на нее могли обратить внимание, но без нее на окровавленную голову определенно обратили бы еще больше внимания. С усилием дыша, он набросил грязную куртку на правое плечо, прикрыв ею окровавленное полотенце. Теперь можно было рискнуть показаться на людях. Но когда он нажал кнопку на часах и посмотрел на экранчик, то, к своему ужасу, обнаружил, что после телефонного разговора с коллегой прошел уже почти целый час. Этого не может быть! Ведь я вышел из подвала совсем недавно!

Это ты так думаешь.

Приятель, у тебя, должно быть, провалы в памяти.

Мысли Бьюкенена потекли быстрее. Ему придется пройти между отелями на автостраду и поймать такси. Иначе ни за что не успеть добраться вовремя до места встречи с коллегой. Нетвердо ступая, он покинул пляж.

Он был прав хотя бы в одном: дующий с моря ветерок высушил на нем одежду до такой степени, что она уже не облепляла тело.

Но бриз больше не мог справиться с потом, который градом катился у него со лба.

4

— Боже мой, — сказал связник, — на эту рану придется накладывать швы. Снимите-ка кепку. Дайте мне взглянуть… Ух ты, человече, здесь тоже придется поработать иглой.

Они сидели в машине у брошенной заправочной станции на шоссе номер 180, в тридцати километрах к западу от Канкуна. До центральной части города Бьюкенен добрался на такси. Уже буквально через полминуты на мосте встречи оказался и его коллега. Он остановил взятый напрокат «форд-таурус» перед закусочной, где не было недостатка в посетителях, и Бьюкенен забрался внутрь.

Связнику было за пятьдесят, он уже начал лысеть и набирать лишний вес. Его одежда — лимонного цвета трикотажная тенниска и светло-зеленые шорты — соответствовала выбранному им для себя образу туриста. Раньше им вместе работать не приходилось. Бьюкенену он был известен только как Уэйд, что, как полагал Брендан, не было ни его настоящей фамилией, ни постоянным псевдонимом.

После того как Бьюкенен объяснил ему, что произошло, Уэйд шумно выдохнул и сказал с досадой:

— Черт. Тут абсолютно полный обвал. Все к черту. Господи… Ну ладно. Давайте подумаем минутку. — Он постучал пальцами по баранке. — Полиция установит наблюдение за аэропортом в самом городе и, по всей вероятности, в Косумеле. Это значит, что следующий наш вариант…

— Мерида, — произнес Бьюкенен.

Уэйд увеличил скорость, когда они выехали из Канкуна.

— Это если принять, что лучшим нашим ходом при таком раскладе будет вывезти вас из страны. Может, вам стоит где-нибудь затаиться. Уйти на дно. Ведь в руках полиции только описание, которое подойдет уйме американцев. А это совсем не то, что фотография. Или отпечатки пальцев. Вы говорите, что с этим все в порядке?

Бьюкенен кивнул, чувствуя себя препаршиво.

— Кроме стаканов, из которых я пил в ресторане. Тут уж я ничего не мог предпринять. Есть большая вероятность того, что их унесли на кухню и вымыли еще до того, как полицейским пришло в голову их проверить. — Бьюкенен поднял здоровую левую руку и вытер со лба пот, становившийся все обильнее. — Действительная же проблема в другом: все в ресторане слышали, как Бейли называл меня Кроуфордом, а я настаивал, что меня зовут Эд Поттер. Так что полиция может дать мексиканским эмиграционным властям ориентировку, на какую фамилию им следует обратить внимание в аэропортах.

— Это меня не волнует, — отмахнулся Уэйд. — Я привез вам другой паспорт и туристическую карточку. На новое имя.

— Прекрасно. Но в руках полиции сам Бейли. Они потребуют, чтобы он помог одному из их рисовальщиков подготовить портрет, а как только копии рисунка разошлют по факсу во все аэропорты и снабдят ими каждого эмиграционного служащего, то любого, кто похож на человека на рисунке, схватят, когда он предъявит свою туристическую карточку и будет оплачивать выездную пошлину. Мне надо выбраться из страны, пока не успели разослать рисунок. И еще…

Бьюкенен уставился на пальцы правой руки, которые опять судорожно дергались помимо его воли, словно принадлежали кому-то другому. Его раненую руку жгло, словно огнем. Кровь насквозь пропитала полотенце, которым она была перевязана.

— Мне нужен врач.

Уэйд бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Света фар позади нас не видно. — Он посмотрел вперед, вдоль узкой ленты шоссе, окаймленной лесом. — А эта заброшенная бензоколонка ничуть не хуже любого другого места. — Он съехал с дороги, вышел из машины, что-то достал с заднего сиденья и обошел машину кругом.

Но, открыв дверцу с той стороны, где сидел Бьюкенен, и осветив его повреждения узким лучом карманного фонарика, Уэйд пробормотал:

— Нужен врач? Это не то слово. Вас надо зашивать.

— Я не могу полагаться на то, что никто из местных не сообщит в полицию об огнестрельном ранении, — сказал Бьюкенен.

— Это не проблема, — ответил Уэйд. — У меня здесь есть один врач-американец. Ему уже приходилось с нами сотрудничать. Он заслуживает доверия.

— Но я не могу тратить время на поездку к нему. — Бьюкенен говорил хриплым голосом, во рту у него пересохло. — Полиция скоро получит этот рисунок. Мне надо попасть в Мериду. Надо выбраться из Мексики самолетом. Черт возьми, до Флориды всего пара часов полета. Когда я сказал, что мне нужен врач, я имел в виду в Штатах. Чем раньше я отсюда выберусь, тем скорее смогу…

— А до тех пор вы истечете кровью, — отрезал Уэйд. — Вы что, не слышали, что я сказал? Я сказал, что надо наложить швы. Как минимум. Не знаю, в каком состоянии ваша голова, но рана в плече — трудно судить, когда так много крови, — она, похоже, инфицирована.

— Судя по ощущениям, так оно и есть. — Бьюкенен с трудом привстал. — Что вы там поставили на землю?

— Комплект для оказания первой помощи.

— Так что же вы молчите?

— Да вы что? При таких повреждениях с походной аптечкой делать нечего.

— Я все время забываю. Вы ведь штатский. Один из тех парней, из Управления.

Уэйд выпрямился, готовый к отпору.

— Вы ведь не рассчитываете, что я отвечу на ваш выпад, не так ли? Да и какая вам разница?

— Откройте-ка сумку, — сказал Бьюкенен. — Надо посмотреть, что там есть. Хорошо. Ее готовили мои люди. Слушайте внимательно. Делайте, что я буду вам говорить. Нам надо остановить кровотечение. Надо очистить раны.

— Нам? Да вы что? Я не имею ни малейшего представления об этом. Меня ничему подобному не обучали!

— Зато меня обучали. — Бьюкенен пытался преодолеть головокружение. — Возьмите вон тот резиновый жгут и перетяните им руку повыше раны. За пять минут от него большого вреда не будет. А пока… — Бьюкенен разорвал один из пакетов и достал несколько марлевых тампонов.

Уэйд затянул резиновый жгут на обнаженном плече Бьюкенена. Кровотечение сразу же резко уменьшилось.

— Теперь вон тот пластмассовый флакон со спиртом, — показал Бьюкенен. — Смачивайте им марлевые тампоны и смывайте кровь вокруг пулевой раны. — Бьюкенену казалось, что он слышит свой голос откуда-то издалека. Изо всех сил стараясь не отключиться, он вынул шприц из гнезда и, рассмотрев наклейку, удостоверился, что шприц заряжен антибиотиком. — Возьмите чистый тампон и протрите спиртом верхнюю часть мышцы правой руки.

Уэйд сделал, что было сказано, и снова занялся промыванием пулевой раны.

Бьюкенен ввел антибиотик себе в правую руку. Как только он вынул иглу, пальцы его правой руки опять задергались. Неловкими движениями он вложил шприц обратно в защитное гнездо аптечки.

— Ну вот, — доложил Уэйд. — Я очистил края раны.

— Теперь лейте на нее вот эту перекись водорода, — сказал Бьюкенен.

— Лить? — переспросил Уэйд. — Но это же чертовски больно!

— Все лучше, чем умереть от заражения крови. Рану обязательно нужно продезинфицировать. Лейте, вам говорят!

Уэйд отвинтил пробку у пузырька с перекисью, плотно сжал губы и вылил изрядное количество прозрачной жидкости в длинный зияющий разрез раны.

При свете закрепленного на сиденье фонарика Бьюкенен увидел, как жидкость заполнила разрез. Он увидел, как вскипели, запенились в ране его плоть и кровь, словно туда плеснули кислотой. Боль внезапно обрушилась на него, стала несравнимо сильнее, чем все, что он испытывал раньше. Она грызла. Она сверлила. Она жгла.

В глазах у него стало двоиться. Он пошатнулся.

— Бьюкенен? — В голосе Уэйда прозвучала тревога.

— Давайте еще раз, — приказал Бьюкенен.

— Вы это серьезно?

— Лейте еще раз. Я должен быть уверен, что рана чистая.

Уэйд полил. Рана снова вскипела, края ее побелели, с пеной выделились сгустки крови. Лицо Бьюкенена заблестело от пота.

— А теперь немного на дырку в голове, — пробормотал Бьюкенен.

На этот раз Уэйд удивил Бьюкенена, повиновавшись без возражений. Прекрасно, думал Бьюкенен между волнами боли. Ты крепче, чем я ожидал, Уэйд. Тебе это понадобится, когда ты услышишь, что еще предстоит сделать.

Ощущение было такое, словно перекись прогрызла череп Бьюкенена и въедается в мозг.

Он судорожно передернулся.

— Отлично. Видите теперь вон тот тюбик? Это мазь, комбинация из трех антибиотиков. Выдавите немного на рану в голове и побольше на пулевую в плече.

Движения Уэйда стали увереннее.

Бьюкенен чувствовал, как жгут впивается в его правое плечо. Рана нестерпимо болела, а рука распухла и онемела.

— Мы почти закончили, — сказал Бьюкенен Уэйду. — Вам осталось сделать одно последнее дело.

— Еще одно дело? Какое?

— Вы были правы. Без швов не обойтись.

— О чем вы толкуете?

— Я хочу, чтобы вы зашили меня.

— Чтобы я зашил вас? Боже всемогущий!

— Послушайте меня. Если не наложить швы, то, как только снимем жгут, опять начнется кровотечение. В этом пакетике из фольги есть стерильная хирургическая игла с ниткой. Протрите руки спиртом, откройте пакетик и зашивайте меня.

— Но я никогда не делал ничего подобного!

— Здесь нет ничего сложного, — успокоил его Бьюкенен. — Мне абсолютно наплевать на эстетическую сторону дела, а как завязывать узлы — я вам расскажу. Но сделать это придется. Если бы я мог туда дотянуться, то сделал бы все сам.

— Но как же боль? — запротестовал Уэйд. — У меня ведь нет никакого навыка… И без анестезии?

— Даже если бы у нас было нужное средство, я не рискнул бы его применить. Мне надо оставаться в полном сознании. Слишком мало времени. Пока мы едем в Мериду, вы должны успеть рассказать мне все о человеке, под чьим именем я буду выбираться из страны.

— У вас такой вид, Бьюкенен, что вы вот-вот потеряете сознание.

— Черт вас возьми, никогда больше не смейте этого делать!

— А что я сделал? О чем вы?

— Назвали меня Бьюкененом. Я забыл Бьюкенена. Я не знаю, кто такой Бьюкенен. На этом задании меня зовут Эд Поттер. Если я буду откликаться на Бьюкенена, то долго не проживу. С этого момента… Нет, что я говорю… Я ведь уже не Эд Поттер, а… Вы мне должны сказать, кто я такой. Как меня теперь зовут? Откуда я? Чем зарабатываю на жизнь? Женат я или холост? Черт побери, говорите же со мной, пока будете меня зашивать!

Руганью, оскорблениями и угрозами Бьюкенен заставил Уэйда взять в руки изогнутую хирургическую иглу и зашить пулевую рану. С каждым уколом иглы Бьюкенен только крепче сжимал зубы, пока не заболела челюсть и он не испугался, что зубы не выдержат и треснут. Единственным, что не давало ему потерять сознание, было его отчаянное желание перевоплотиться в новую личность, ощутить себя другим человеком. Он узнал, что зовут его Виктор Грант. Он из города Форт-Лодердейл во Флориде. Он выполняет заказы владельцев прогулочных и гоночных яхт, специализируясь на установке аудио— и видео— электроники. Ездил в Канкун поговорить с клиентом. Если нужно, он может сообщить имя и адрес клиента. Клиент, который сотрудничает с начальством Бьюкенена, может поручиться за Виктора Гранта.

— Ну вот, — заявил Уэйд. — Вид безобразный, но держаться, думаю, будет.

— Нанесите мазь с антибиотиком на толстый марлевый тампон. Наложите его на швы, прижмите. Перебинтуйте потуже, в несколько слоев, сверху обмотайте клейкой лентой. — От боли Бьюкенен покрылся потом, мышцы свело судорогой. — Хорошо. Теперь снимите жгут.

Он ощутил прилив крови к руке. Онемение стало проходить, руку начало покалывать, а боль, которая и так не отпускала его, еще больше усилилась. Но ему не было до этого никакого дела. Он умел переносить боль. Боль была временным явлением. Но вот если не выдержат швы и кровотечение возобновится, тогда ему не придется беспокоиться о том, чтобы запомнить свою новую легенду, или о том, чтобы добраться до аэропорта в Мериде раньше, чем там получат по факсу его портрет, или о том, как отвечать на вопросы эмиграционного чиновника в аэропорту. Все эти заботы уже не будут иметь никакого значения. Потому что к тому времени он умрет от потери крови.

Целую минуту он не отрываясь смотрел на повязку. Не видно было, чтобы сквозь нее просачивалась кровь.

— Ладно, поехали.

— Вовремя управились, — сказал Уэйд. — Вижу позади свет фар. — Он закрыл аптечку, захлопнул дверцу со стороны Бьюкенена, обежал машину кругом, сел на место водителя и выехал на дорогу, пока другая машина была еще далеко.

Бьюкенен откинулся головой на спинку сиденья и хрипло дышал. Во рту была ужасная сухость.

— Нет ли у вас воды?

— Нет, к сожалению. Я как-то не подумал запастись.

— Жаль.

— Может, удастся купить где-нибудь по дороге.

— Конечно.

Бьюкенен смотрел вперед через ветровое стекло, наблюдая, как свет автомобильных фар пронзает темноту ночи. Он все время повторял про себя, что его зовут Виктор Грант. Он из Форт-Лодердейла. Специалист по электронике. Разведен. Детей нет. Тропический лес подступал к шоссе вплотную по обеим сторонам его узкой ленты. Изредка на глаза попадались деревья с насечками, сделанными мачете. С них собирали сок для изготовления жевательной резинки. Время от времени мелькали группы крытых пальмовыми листьями хижин, где, как Бьюкенен знал, обитали потомки майя, у которых были крупные черты, выдающиеся скулы и складчатые веки предков, построивших величественные сооружения в Чичен-Ице и других древних городах на полуострове Юкатан, ныне лежащие в руинах. Изредка он видел тусклый свет, падающий через открытую дверь хижины, и спящую в гамаках семью — гамаки спасали обитателей от жары и охотящихся в ночное время рептилий, потому что Юкатан значит «змеиное место». Чаще всего он замечал, что каждый раз, когда они подъезжали к группе крытых пальмовыми листьями хижин, считавшейся, по всей видимости, деревней, на обочине их встречал щит с надписью «Сбавь скорость», а затем, как бы медленно ни ехал Уэйд, машину обязательно подбрасывало на выбоине, и от толчка голова Бьюкенена скатывалась со спинки сиденья, на что обе раны отзывались новыми волнами боли. В его правой руке снова возникли судороги. Вдали от моря влажность на полуострове была удушающей. Но воздух был так неподвижен и в нем носилась такая масса насекомых, что стекла приходилось держать закрытыми. Виктор Грант. Форт-Лодердейл. Яхты. Электроника. Он потерял сознание.

5

Несмотря на поднимавшийся от земли туман, плохо пропускавший свет от Луны и звезд, Балам-Акаб легко передвигался в ночном тропическом лесу. Отчасти этим искусством он был обязан тому, что здесь родился. Здесь он прожил тридцать лет, и джунгли были ему родным домом. В то же время джунгли были живыми и все время менялись, но Балам-Акаб обладал еще одним чувством, которое помогало ему легко находить дорогу среди тесно растущих деревьев и свисающих с них лиан, — он ощущал ногами камни сквозь тонкие подошвы сандалий. И потом, он ведь не раз проделывал этот путь. Сила привычки была его союзником.

В темноте он шел туда, куда вели его плоские, истертые шагами камни. Днем расположение камней ничего не говорило неопытному наблюдателю. Между ними тянулись ввысь деревья. Над ними нависали кусты. Но Балам-Акаб знал, что тысячу лет назад эти камни составляли непрерывную дорогу, которую древние называли sacbe, «белая дорога». Название было не вполне точным, поскольку большие плоские камни были скорее серыми, чем белыми, но даже в этом полуразрушенном состоянии дорога была впечатляющим сооружением.

Можно себе представить, насколько величественнее она выглядела во времена древних, до прихода испанских конкистадоров, когда этой землей правили предки Балам-Акаба. Было время, когда построенные майя дороги пересекали Юкатан во всех направлениях. Вырубали деревья, в джунглях проделывали просеки. На расчищенных участках укладывали камни, они образовывали ровную поверхность, возвышавшуюся на два — четыре фута над землей. Затем насыпали мелкий щебень, заполнявший промежутки между камнями, а под конец поверх всего этого укладывали бетон, который делали из обожженного и размолотого известняка, смешанного с гравием и водой.

Та тропинка, по которой шел Балам-Акаб, была когда-то ровной дорогой почти шестнадцати футов шириной, а длиной в шестьдесят миль. Но после массового истребления его предков некому стало ухаживать за дорогой и чинить ее. За много веков дожди размыли бетонное покрытие, вода унесла щебень и обнажила камни, которые стали сдвигаться с места, в том числе под влиянием многочисленных землетрясений и пробивающейся растительности. Теперь только такой человек, как Балам-Акаб, который хорошо знает обычаи древних и тонко чувствует душу леса, мог с легкостью идти этой дорогой в туманной мгле.

Ступая с камня на камень, обходя невидимые деревья, нагибаясь, чтобы пройти под сплетениями лиан, чутко реагируя на малейшую неустойчивость под ногами, Балам-Акаб сохранял абсолютное равновесие. Он и не мог иначе, потому что в случае падения ему нечем было бы ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться. Руки его были заняты: он нес драгоценную чашу, завернутую для сохранности в мягкое одеяло. Свою ношу он прижимал к груди. Учитывая все обстоятельства, он не стал рисковать, не упаковал чашу в свой заплечный мешок вместе с другими важными для него предметами. Мешком он слишком часто задевал за ветви деревьев. Сложенные в мешок предметы не были хрупкими. Совсем другое дело чаша.

От царившей в подлеске влажной духоты лицо Балам-Акаба все больше покрывалось потом, а рубашка и штаны из хлопчатобумажной ткани прилипли к телу. Невысокого роста, как и большинство мужчин его племени, он был хотя и мускулист, но очень худ, частично от полной лишений жизни в джунглях, частично от скудости рациона, который обеспечивало хозяйство его деревни. Его прямые черные волосы были коротко острижены, чтобы в них не заводились паразиты и чтобы они не мешали при ходьбе в джунглях. Благодаря изолированному положению этой местности и тому, что испанские завоеватели считали ниже своего достоинства иметь детей от женщин майя, черты лица Балам-Акаба сохранили все генетические признаки его предков, живших много веков назад, в эпоху расцвета цивилизации майя. У него была круглая голова, широкое лицо, выдающиеся скулы. Полная нижняя губа выразительно изгибалась книзу. Темные глаза имели миндалевидную форму. Веки образовывали монгольскую складку.

Балам-Акаб знал, что похож на предков, так как видел их рельефные изображения. Он знал, как жили предки, потому что его отец рассказывал ему то, что слышал от своего отца, а тот от своего, и так было всегда, сколько существовало племя. Он умел совершить нужный ритуал, ибо, как правитель и шаман деревни, был обучен своим предшественником, который открыл ему священные тайны, передаваемые из поколения в поколение с самого начала времени, обозначенного датой 13.0.0.0.0. 4 Ahau 8 Cumku.

Направление камней изменилось, тропинка повернула налево. Не теряя равновесия, Балам-Акаб еще раз протиснулся между деревьями, еще раз прошел, нагнувшись, под лианами, чувствуя твердую поверхность камней сквозь тонкую подошву сандалий. Он был почти у цели своего пути. Хотя и до сих пор он двигался почти бесшумно, теперь надо было идти с еще большей осторожностью. Надо было пробираться с беззвучной грацией крадущегося ягуара, потому что скоро он достигнет опушки джунглей, а дальше, на недавно расчищенном месте, выставлена охрана.

Балам-Акаб сразу почуял их запах: пахло их табачным дымом, их оружейной смазкой. С расширившимися ноздрями он остановился, вглядываясь в темноту, оценивая расстояние и направление. Через минуту он продолжил путь, но ему пришлось сойти с древней, скрытой от чужих глаз дороги и отклониться еще дальше влево. С тех пор как сюда явились новые завоеватели, валившие деревья и взрывавшие динамитом скалистый грунт, чтобы выровнять место и построить аэродром, Балам-Акабу стало ясно, что предсказанное древними бедствие вот-вот должно случиться. Как и первые завоеватели, точно так же были предсказаны и эти, ибо Балам-Акабу было известно, что время идет по кругу. Оно поворачивает и делает еще один оборот, и каждым периодом времени ведает какой-нибудь бог.

В этом случае грохот динамита напомнил ему гром, производимый клыкастым богом Дождя Чаком. Но он также напомнил ему гул и грохот многочисленных землетрясений, случавшихся в этих краях и всегда означавших, что бог Подземного Мира, который является одновременно и богом Тьмы, гневается. А когда этот бог гневается, он причиняет боль. Только вот одно было пока не ясно Балам-Акабу: то ли эти новые завоеватели вызовут гнев и ярость бога Подземного Мира и Тьмы, то ли их появление — это результат гнева этого и так уже чрезмерно разъяренного бога, наказание, ниспосланное Балам-Акабу и его народу.

Лишь в одном он был уверен: требуются умиротворяющие ритуалы, молитвы и жертвы, иначе вновь сбудутся предсказания древних «Книг Чилам-Балам». Одно из предсказаний — болезнь, убивающая пальмовые деревья, — уже сбылось.

В этот день прах покроет землю.

В этот день болезнь придет на землю.

В этот день облако нависнет низко.

В этот день гора взлетит высоко.

В этот день захватит землю сильный.

В этот день все рухнет и погибнет.

Балам-Акаб боялся часовых, но и надеялся на успех своей миссии. Ведь если богам неугодно умиротворение, если они не на шутку разгневаны, они уже давно наказали бы его. Они никогда не позволили бы ему проделать весь этот путь. Только человек, пользующийся расположением богов, мог пройти здесь в темноте и не быть укушенным ни одной из змей, которых в этом месте великое множество. Днем он мог бы видеть и обходить змей стороной или отпугивать их каким-нибудь шумом. Но пройти ночью, без единого звука и ничего не видя? Нет. Невозможно. Без покровительства богов он ступал бы не по камням, а по смертям.

Вдруг темнота стала какой-то другой. Туман уже не казался таким густым. Балам-Акаб вышел на опушку джунглей. Присев на корточки, вдыхая животворные ароматы леса, перебиваемые резким запахом пота часовых, он сосредоточенно вглядывался во мрак ночи, и внезапно — словно невидимый, неощутимый ветерок пронесся по расчищенной от леса площадке — туман рассеялся. Обретя теперь способность видеть при свете Луны и звезд, Балам-Акаб испытал такое чувство, будто ночь превратилась в день. В то же время у него было странное ощущение, что когда он выйдет из-под покрова джунглей на расчищенное место, то часовые его не увидят. Для них все будет по-прежнему в тумане. Этот туман скроет его, сделает его невидимым.

Но дураком он не был. Выйдя из джунглей, он пригнулся, стараясь держаться ближе к земле, так чтобы остаться незамеченным. Теперь, в ясном свете Луны и звезд, он с тревогой увидел, как много успели сделать пришельцы за два дня, что прошли с тех пор, как он был здесь в последний раз. Был сведен новый обширный участок леса и обнажились новые возвышения и холмики, поросшие кустарником. Теперь, когда деревья не заслоняли линию горизонта, стали различимы и темные очертания каких-то более высоких образований рельефа. Балам-Акаб в мыслях называл их горами, но ни одно из них не было той горой, появление которой предсказывалось в «Книгах Чилам-Балам» и должно было предвещать конец света.

Нет, эти горы были частью духа Вселенной. Конечно, они не были творениями природы. Ведь эта часть Юкатана называлась равниной. Возвышенностей, холмов и уж определенно гор здесь быть не могло. Все это было сооружено здесь людьми майя, предками Балам-Акаба, более тысячи лет тому назад. Хотя покрывавшая их кустарниковая растительность мешала видеть ступени, порталы, статуи и рельефы, Балам-Акаб знал, что эти возвышенности были дворцами, пирамидами и храмами. Эти постройки были частью вселенского духа, соорудившие их предки знали, как связаны между собой Нижний мир, Срединный мир и величественный Небесный свод. Древние использовали свое знание тайн проходящего Солнца, чтобы определить точные места расположения возводимых в честь богов монументальных зданий. Сделав это, они привлекли энергию богов Нижнего мира и Неба к Срединному миру и к этому священному месту.

Стараясь не привлечь к себе внимания вооруженных пришельцев, Балам-Акаб приблизился к самой высокой из гор. Машины быстро справлялись с растительностью на ровных местах, но там, где встречались возвышенности, они оставляли растительность нетронутой — вероятно, чтобы вернуться и расправиться с ней позже. Он всмотрелся в темнеющие кусты и молодые деревца, которым как-то удалось пустить корни между огромными прямоугольными каменными блоками, из которых было сложено это священное здание. Если бы не эти кусты и деревца, то на месте того, что представлялось горой, можно было бы увидеть огромную уступчатую пирамиду, на вершине которой, как было известно Балам-Акабу, стоит храм, посвященный богу Кукулькану, чье имя означает «Перистый Змей».

И действительно, выветрившаяся каменная голова гигантской змеи — с открытой пастью и готовыми к нападению зубами — возвышалась над кустами у подножия пирамиды. Она ясно просматривалась даже в темноте. Это была одна из нескольких таких скульптур, стоявших по бокам лестниц с каждой стороны пирамиды. С переполненным сердцем, ликуя от сознания того, что ему удалось беспрепятственно достичь цели, и все больше убеждаясь в том, что его миссия угодна богам, Балам-Акаб крепче прижал к груди завернутую в одеяло чашу и начал медленное и трудное восхождение на вершину пирамиды.

Каждая ступенька в высоту была ему по колено, а сама лестница поднималась под очень крутым углом. Даже при свете дня этот головокружительный подъем оказался бы исключительно трудным, чтобы не сказать опасным, так как кусты, молодые деревца и веками лившие дожди разрушили ступени и сдвинули с места камни. Ему потребовалась вся его физическая сила и предельная концентрация внимания, чтобы не потерять в темноте равновесия, не наступить на расшатавшийся камень и не сорваться вниз. Он боялся не за свою жизнь. Если бы это было так, то он не стал бы подвергать себя риску быть укушенным змеями или застреленным часовыми, чтобы добраться сюда. Он боялся за сохранность тех бесценных предметов, которые нес в заплечном мешке, и особенно за священную чашу, завернутую в одеяло, которую он крепко прижимал к груди. Только бы не упасть и не разбить чашу. Это будет непростительно. Это обязательно вызовет гнев богов.

У Балам-Акаба начали болеть колени, он обливался потом. Поднимаясь все выше, он считал про себя. Только так он мог измерить пройденный путь, потому что кустики и деревца у него над головой мешали разглядеть прямоугольные контуры храма на остроконечной вершине пирамиды. Десять, одиннадцать, двенадцать… Сто четыре, сто пять… Дыхание давалось ему с трудом. Двести восемьдесят девять. Двести девяносто… Теперь уже скоро, подумал он. На фоне звездного неба он уже видел вершину. Триста один… Наконец, с готовым выскочить из груди сердцем, он оказался на ровной площадке перед храмом.

Триста шестьдесят пять. Это священное число обозначало количество дней в солнечном году и было вычислено предками Балам-Акаба задолго до того, как испанские завоеватели ступили в XVI веке на землю Юкатана. Строители пирамиды думали и о других священных числах: например, двадцать ее уступов символизировали двадцатидневные отрезки, на которые у древних делился более короткий ритуальный год, состоявший из двухсот шестидесяти дней. Точно так же первоначально верхушку пирамиды окаймляли пятьдесят два каменных изображения змеи, ибо время делало полный круг за пятьдесят два года.

Балам-Акаб размышлял о кругах, когда осторожно опустил на площадку сверток в одеяле, развернул его и вынул бесценную чашу. На вид в ней не было ничего особенного. Шириной она была как расстояние от его большого пальца до локтя, толщина ее стенок — как его большой палец, и сразу было видно, что она очень старая, даже древняя, снаружи не раскрашенная, а внутри ее поверхность была просто тусклой, темного цвета. Непосвященный вполне мог назвать ее безобразной.

Круги, думал Балам-Акаб. Теперь, когда не надо было больше заботиться о сохранности чаши, движения его стали быстрыми. Он снял заплечный мешок, вынул обсидиановый нож, длинную бечевку с вплетенными в нее шипами и полоски бумаги, сделанной из коры смоковницы. Он быстро снял мокрую от пота рубашку, обнажив перед богом ночи свою худую грудь.

Круги, циклы, обороты. Балам-Акаб встал так, чтобы оказаться перед входом в храм, лицом к востоку, туда, где солнце каждый день начинало свой цикл, как символ вечного возрождения. С этой высоты ему открывалось обширное пространство вокруг пирамиды. Даже в темноте он видел, на какой большой площади пришельцы вырубили деревья. Более того, он различал в четверти мили справа сероватую ленту взлетно-посадочной полосы. Он видел и множество больших палаток, поставленных пришельцами, и бревенчатые постройки, возводимые ими из поваленных деревьев. Он видел костры, которых не заметил, идя через джунгли, и тени, отбрасываемые вооруженными часовыми. Скоро прилетят и другие самолеты, привезут еще больше пришельцев и еще больше машин. Это место подвергнется еще большему осквернению. Бульдозеры уже прокладывают дорогу через джунгли. Надо что-то делать, чтобы остановить их.

Циклы. Обороты. Отец рассказывал Балам-Акабу, что с его именем в деревне связана особая история. Несколько веков назад, когда впервые появились пришельцы, человек, которого тоже звали Балам-Акаб, возглавил отряд воинов, пытавшийся изгнать испанцев с территории Юкатана. Борьба длилась несколько лет, а потом тезка Балам-Акаба был захвачен в плен, изрублен на куски и сожжен. Но слава предводителя повстанцев осталась жить даже после его гибели, дошла даже до нынешнего поколения, и Балам-Акаб гордился, что носит это имя.

Но он чувствовал и бремя ответственности. То, что ему дали именно это, а не какое-то другое имя, не было простым совпадением. История двигалась кругами, и майя периодически вновь и вновь поднимались против угнетателей. Лишенные своей культуры, силой обращенные в рабство, майя восставали и в семнадцатом, и в девятнадцатом веке, и совсем недавно, в начале нашего столетия. Каждый раз их борьбу за свободу жестоко подавляли. Многие вынуждены были отступить в самые отдаленные уголки джунглей, спасаясь от репрессий и страшных болезней, которые принесли с собой завоеватели.

А теперь пришельцы явились снова. Балам-Акаб знал: если их не остановить, то его деревня перестанет существовать. Круги, циклы, обороты. Он здесь затем, чтобы принести жертву богам, обратиться к их мудрости, испросить у них совета. Молить, чтобы они направили его. Его тезка, без сомнения, совершил этот ритуал тогда, в шестнадцатом веке. Сейчас он будет повторен в своем первозданном виде.

Он поднял обсидиановый нож. Лезвие из черного вулканического стекла — «коготь молнии» — было заточено на конце до остроты стилета. Он высунул язык, поднес к нему снизу нож и, нажимая снизу вверх, начал прокалывать его, изо всех сил стараясь не думать о боли, которую при этом испытывал. Сделать то, что собирался, он мог, только крепко прикусив язык зубами, так, чтобы эта обнаженная скользкая плоть не сопротивлялась лезвию. Из языка хлынула кровь, заливая руку.

Превозмогая шок, он все-таки продолжал проталкивать нож вверх. Лишь когда обсидиановое лезвие проткнуло язык насквозь и царапнуло по верхним зубам, он выдернул его. Из глаз брызнули слезы. Он с трудом удержался, чтобы не застонать. Не отпуская прикушенный язык, он положил нож и взял веревку с шипами. Как это делали его предки, он продел конец веревки сквозь отверстие в языке и потянул веревку кверху. Лицо его покрылось потом, но не от большой влажности и усталости, а от мучительной боли. Первый из вплетенных в веревку шипов достиг отверстия в языке. Там шип застрял, но он с усилием протащил его. Кровь стекала по веревке. Он упорно тянул и тянул, продергивая следующий шип сквозь отверстие в языке. Потом следующий. Кровь ручьем сбегала по веревке и пропитывала полоски бумаги в том месте, где конец веревки лежал на дне священной чаши.

Внутри храма за спиной Балам-Акаба находились изображения его предков, совершающих этот ритуал. На некоторых из них царь вместо языка пронзал свой пенис, а затем продергивал через отверстие в нем веревку с шипами. Но независимо от того, какая часть тела использовалась, цель была всегда одна и та же — через боль и кровь достичь состояния ясновидения, вступить в общение с Другим миром и понять, что советуют или чего требуют боги.

Ослабевший Балам-Акаб опустился на колени, словно поклоняясь лежащим в чаше окровавленным полоскам бумаги. Как только вся веревка с шипами будет полностью продернута сквозь язык, он опустит ее в чашу, где уже лежат полоски бумаги. Добавит еще бумаги и шарик копалового фимиама. Возьмет спички — это единственное отклонение от чистоты ритуала, которое он себе позволил, — и подожжет свое подношение богам, добавляя еще бумаги по мере необходимости, и в этом пламени его кровь сначала будет кипеть, а потом сгорит.

В голове у него помутилось. Он зашатался, силясь сохранить горячечное равновесие на грани между сознанием и полным его отключением; ведь его предкам не приходилось совершать этот ритуал без посторонней помощи, тогда как ему предстояло после всего, что произойдет, привести себя в чувство и одному отправиться в обратный путь через джунгли.

Ему показалось, что боги заговорили с ним. Он слышал их на грани слышимого. Он чувствовал их, ощущал их присутствие.

Его тело сотрясла дрожь. Но эта дрожь не была вызвана шоком или болью. Она пришла извне, передалась ему через камни, где он стоял на коленях, через пирамиду, на вершине которой он совершал свой ритуал, из-под земли, где живет бог Тьмы, к которому он обращался.

Эта дрожь была вызвана ударной волной от взорванного динамита, так как даже ночью разрушительные работы не прекращались. Гул был похож на жалобу побеспокоенного в своем жилище бога.

Он взял спички, зажег одну и бросил на полоски бумаги, лежавшие поверх его крови в чаше.

Круги.

Время опять свершило свой оборот.

Это священное место подвергалось осквернению.

С завоевателями надо было воевать и победить их.

Глава 4

1

Когда Бьюкенен пришел в себя, его одежда была мокрой от пота, а губы так запеклись, что стало ясно — у него высокая температура. Он проглотил несколько таблеток аспирина из аптечки, едва не подавившись — так сухо было в горле. К тому времени давно рассвело. Он и Уэйд находились в Мериде — в трехстах двадцати двух километрах к западу от Канкуна, с той стороны полуострова Юкатан, которую омывали воды Мексиканского залива. В отличие от Канкуна Мерида будила ассоциации со Старым Светом: ее великолепные особняки были построены в конце прошлого и начале нынешнего столетия. Город когда-то даже называли Парижем Нового Света: в прежние процветающие времена местные предприниматели-миллионеры стремились к тому, чтобы сделать Мериду похожей на Париж, куда они часто ездили отдохнуть и развеяться. Город все еще сохранял в большой мере свой европейский шарм, но Бьюкенен был просто не в состоянии любоваться тенистыми улицами и каретами со впряженными в них лошадьми.

— Который час? — спросил он, не в силах посмотреть на свои часы.

— Восемь. — Уэйд припарковал машину у еще закрытого рынка. — Ничего, если я оставлю вас одного на некоторое время?

— Куда вы уходите?

Уэйд ответил, но Бьюкенен не слышал, что тот сказал, так как его сознание уплывало, куда-то проваливалось.

Он снова пришел в себя, когда Уэйд отпирал дверцу «форда».

— Извините, что я так задержался.

«Задержался?» — подумал Бьюкенен.

— Что вы хотите сказать? — Он видел все будто в тумане, а язык казался распухшим. — Который сейчас час?

— Почти девять. Большинство магазинов еще не открывались. Но я все-таки достал для вас бутылку воды. — Уэйд отвинтил крышечку с бутылки «Эвиан» и поднес горлышко к запекшимся губам Бьюкенена.

Рот Бьюкенена, словно сухая губка, всосал почти всю воду. Тоненькая струйка сбежала по подбородку.

— Дайте мне еще несколько таблеток. — Он говорил так, будто горло у него было забито камнями.

— Температура все еще держится?

Бьюкенен кивнул, поморщившись.

— И эта проклятая головная боль все никак не проходит.

— Подставляйте ладонь, держите аспирин.

От слабости Бьюкенен не смог поднять левую руку, а правую вдруг снова свело судорогой.

— Лучше положите таблетки мне прямо в рот.

Уэйд нахмурился.

Бьюкенен проглотил таблетки, запив их водой.

— Вам надо поддерживать силы. На одной воде не проживешь, — сказал Уэйд. — Я принес пончиков, молока и кофе.

— Не думаю, что мой желудок согласится на пончики.

— Вы меня пугаете. Надо было все-таки съездить к тому знакомому врачу в Канкуне.

— Мы уже это обсуждали, — пробормотал Бьюкенен. — Мне надо убраться из страны, до того как полиция начнет раздавать картинку с моей физиономией направо и налево.

— Ладно, а как насчет апельсинового сока? Уж его-то вы можете хотя бы попробовать?

— Да, — сказал Бьюкенен. — Апельсиновый сок.

Ему удалось сделать три глотка.

— Там какая-то женщина распаковывала ящики в ожидании открытия рынка, — сообщил Уэйд. — Она продала мне вот эту шляпу. Под ней не будет видно вашей разбитой головы. Еще я купил плед. Им вы закроете повязку на руке, когда будете проходить эмиграционный контроль.

— Хорошо, — слабым голосом произнес Бьюкенен.

— Еще раньше я обзвонил несколько авиакомпаний. На этот рая вам повезло. У «Аэромексико» есть свободное место на рейс в Майами.

Бьюкенен внутренне встрепенулся. Вот и чудесно, подумал он. Значит, совсем скоро я выберусь отсюда. Посплю, когда буду сидеть в самолете. Уэйд может заблаговременно позвонить в Майами и вызвать команду, которая переправит меня в клинику.

— С этим, однако, есть одна проблема, — сказал Уэйд.

— Что еще за проблема? — нахмурился Бьюкенен.

— Самолет этим рейсом вылетает только в двенадцать пятьдесят.

— Во сколько? Но это же… что?.. через целых четыре часа?

— Это самый ранний рейс, который я смог вам устроить. До него был лишь один, до Хьюстона. На него было место, но он делает промежуточную посадку.

— Ну и черт с ней, с посадкой! Почему вы не взяли мне билет на этот самолет?

— Потому что на посадку он летит в обратном направлении, в Косумель, и человек, с которым я разговаривал, сказал мне, что там придется выйти из самолета и снова ждать посадки.

Черт, подумал Бьюкенен. Аэропорт в Косумеле, откуда до Канкуна рукой подать, — это как раз одно из тех мест, где ему нельзя показываться. Если надо будет снова проходить контроль, то какой-нибудь пограничник может…

— Ладно, тогда рейсом в двенадцать пятьдесят в Майами, — сказал Бьюкенен.

— В аэропорту я не смогу купить билет вместо вас. Это привлечет внимание. Кроме того, служащий захочет взглянуть на паспорт Виктора Гранта. Не так уж много найдется желающих отдать кому-то свой паспорт, особенно если человек собирается выехать из страны. Если полиция предупредила служащих, чтобы они присматривались ко всем, чье поведение покажется подозрительным, то это может насторожить полицейских, и они захотят допросить вас.

— Допросить нас обоих. Вы меня убедили. Я сам куплю билет. — Бьюкенен, с трудом фокусируя зрение, выглянул из окна, увидел, что движение на улице становится все оживленнее, и неодобрительно нахмурился при виде пешеходов, обтекающих «форд». — А сейчас нам, пожалуй, лучше поездить по городу. Мне как-то не по себе, когда мы вот так стоим.

— Согласен.

Пока Уэйд выруливал и вливался в поток машин, Бьюкенен дрожащей правой рукой дотянулся до заднего кармана брюк и вытащил водонепроницаемый пластиковый мешочек.

— Вот удостоверение и паспорт Эда Поттера. Каким бы псевдонимом я ни пользовался, его бумаги всегда при мне. Никогда не знаешь заранее, где они могут пригодиться.

Уэйд взял мешочек.

— Я не могу дать вам официальную расписку в получении. У меня с собой нет бланка.

— Черт с ней, с распиской. Просто дайте мне документы на имя Виктора Гранта.

Уэйд вручил ему коричневый кожаный футляр.

Взяв его, Бьюкенен ощутил, как Эд Поттер уходит из него, а Виктор Грант просачивается в его сознание. Несмотря на слабость и далеко не бодрое состояние, он тем не менее начал по привычке отбирать индивидуальные особенности (итальянская кухня, джаз «диксиленд») для своего нового персонажа. Бьюкенен тут же открыл футляр и стал просматривать его содержимое.

— Не беспокойтесь, все на месте, — заверил Уэйд. — Включая туристическую карточку.

— А я вот беспокоюсь. — Бьюкенен перебирал документы. — Именно поэтому я до сих пор жив. Я никогда никому не верю на слово… Да. Все в порядке. Туристическая карточка и все остальное на месте. Где там у вас аспирин?

— Неужели головная боль так и не прошла? — озабоченно спросил Уэйд.

— Она даже усиливается. — Бьюкенен не стал полагаться на свою трясущуюся правую руку. Левой рукой, которая казалась одеревеневшей, он положил в рот еще несколько таблеток и запил их апельсиновым соком.

— Вы уверены, что хотите лететь?

— Хочу ли я этого? Нет. Но вынужден. Определенно. Ладно, — продолжил Бьюкенен, — давайте пройдемся по всей программе. Я оставил много хвостов в Канкуне. — Ему было трудно дышать, он едва мог собраться с силами. — Вот ключи. Когда вернетесь в Канкун, закройте мой офис. Вы знаете, у кого я снял помещение. Позвоните ему. Скажите, что я обанкротился, что он может оставить себе остаток арендной платы, что пришлете ему ключи, как только заберете мои вещи.

— Будет сделано.

— Так же надо поступить и с моей квартирой. Сотрите мои следы. Вы знаете, где я жил в Акапулько, Пуэрто-Вальярте и других местах. Везде ликвидируйте мои следы. — Голова у Бьюкенена раскалывалась. — Что еще? Вам что-нибудь еще приходит в голову?

— Да. — Пока Уэйд вел машину по Пасео де Майо, главной улице Мериды, Бьюкенен даже не взглянул на ленту газона, разделявшую полосы встречного движения. Он с нетерпением ждал, что еще скажет Уэйд.

— Люди, завербованные вами в каждом из этих мест, — сказал Уэйд. — Они станут гадать, что с вами случилось. Начнут задавать вопросы. Вас надо будет убрать и из их жизни тоже.

Действительно, подумал Бьюкенен. Почему мне это не пришло в голову? Должно быть, с головой у меня хуже, чем мне кажется. Надо постараться сосредоточиться.

— Вы помните, где расположены тайники, в которые я закладывал инструкции для каждого из них?

Уэйд кивнул.

— Я оставлю каждому записку, где сошлюсь на проблемы с полицией, а заодно и сообщу сумму окончательного расчета, достаточно щедрую, чтобы побудить их держать язык за зубами.

Бьюкенен подумал еще немного.

— Ну, кажется, теперь все. Или нет? Всегда оказывается что-то еще, какая-то последняя деталь.

— Если и есть, то я не знаю, что бы это могло быть…

— Багаж. Когда я буду покупать билет и у меня не будет с собой никакой сумки, это будет выглядеть странно.

Уэйд свернул с Пасео де Майо и остановился на одной из боковых улиц. Магазины были уже открыты.

— Мне не под силу тащить что-нибудь тяжелое. Купите чемодан на колесиках. — Бьюкенен сообщил Уэйду размеры одежды. — Понадобится нижнее белье, носки, легкие рубашки…

— Да, как обычно. — Уэйд вышел из «форда». — Я справлюсь, Бьюкенен. Не впервые занимаюсь этим.

— Сукин вы сын!

— Что такое?

— Вам же сказано не называть меня Бьюкененом. Я — Виктор Грант.

— Ладно, Виктор, — сухо сказал Уэйд. Он уже закрывал за собой дверь, как вдруг остановился. — Кстати, пока вы репетируете роль и учите слова — то есть когда свободны от ругани в мой адрес, — почему бы вам не съесть парочку пончиков? А то ведь, чего доброго, вы просто свалитесь от слабости, едва добравшись до аэропорта.

Бьюкенен наблюдал за ним, пока этот начавший лысеть и набирать лишний вес человек в тенниске лимонно-желтого цвета не исчез в толпе. Тогда он запер дверцы, откинул голову назад и почувствовал, что его правая рука снова дрожит… Дрожь сразу же прошла по всему телу. Это жар, подумал он. Подбирается ко мне по-настоящему. Я теряю контроль над собой. Уэйд — мой спасательный круг. Что я делаю? Нельзя его злить.

Бьюкенен задел ногой стоявший на полу пакет с пончиками. При одной мысли о еде его затошнило. И от боли в плече. И в голове. Он содрогнулся. Еще несколько часов. Терпи. Тебе надо только пройти аэропорт. Он заставил себя выпить еще немного апельсинового сока. Кисло-сладкий вкус показался ему тошнотворным. Виктор Грант, сказал он себе, сосредоточившись и делая усилие, чтобы откусить от пончика. Виктор Грант. Разведен. Форт-Лодердейл. Индивидуальные заказы по оборудованию прогулочных яхт. Установка всякой электроники. Виктор…

Он вздрогнул, когда Уэйд отпер дверцу со стороны водителя и поставил на заднее сиденье чемодан.

— У вас жуткий вид, — сказал Уэйд. — Я купил вам несессер: бритва, крем для бритья, зубная паста…

2

Они поехали в лесистый парк, где был общественный туалет. Уэйд запер дверь на задвижку и поддерживал Бьюкенена сзади, пока тот, сгорбившись над раковиной и непрерывно дрожа, силился побриться. Он попытался расчесать склеившиеся от крови волосы, но у него почти ничего не вышло, и он решил, что ему определенно придется воспользоваться соломенной шляпой, которую купил Уэйд. Он почистил зубы и почувствовал себя чуточку лучше оттого, что стал теперь несколько чище. Его рубашка и брюки, достаточно отмытые морской водой от крови, чтобы не особенно бросаться в глаза накануне вечером, сейчас, при дневном свете, оказались невозможно грязными и мятыми. Он переоделся в свежие рубашку и брюки, купленные Уэйдом, и, когда они вышли из туалета, запихнул грязную одежду в чемодан, лежавший на заднем сиденье «форда». Поскольку часы «Сейко» ассоциировались у него с более не существующей личностью Эда Поттера, он обменял их на «Таймекс» Уэйда — еще один штрих, чтобы лучше прочувствовать очередное перевоплощение.

Между тем время подошло к одиннадцати.

— Пора в дорогу, — сказал Уэйд.

По контрасту с большим живописным городом аэропорт оказался на удивление небольшим и непрезентабельным. Уэйду удалось найти местечко для парковки на площадке перед приземистым зданием аэровокзала.

— Я донесу ваш чемодан до входа, ну а дальше…

— Все понятно.

По пути Бьюкенен непринужденно осмотрелся, изучая обстановку. Как будто никто им особенно не интересуется. Он сосредоточился, чтобы идти по прямой линии, не шатаясь, не выдавая своей слабости. На тротуаре перед входом он пожал Уэйду руку.

— Спасибо. Знаю, что я немного покапризничал пару раз…

— Не берите в голову. Мы не на конкурсе на самую популярную личность. — Уэйд все еще сжимал правую руку Бьюкенена в своей. — У вас что-то с пальцами. Они дергаются.

— Ничего страшного.

Уэйд нахмурился.

— Конечно. Пока, Виктор. — Он сделал ударение на имени. — Счастливого полета.

— Очень рассчитываю на это.

Бьюкенен проверил, крепко ли держится у него на правом плече скрывающий рану плед. Потом взялся за ремешок и повез за собой чемодан внутрь аэровокзала.

3

Там он получил сразу несколько впечатлений. Аэровокзал, лишенный каких бы то ни было излишеств, был крошечный, в нем было жарко и многолюдно. Все, за исключением немногих англосаксов, двигались как в замедленном кино. Будучи одним из этих немногих, Бьюкенен привлекал к себе внимание, и пассажиры-мексиканцы глазели на него, когда он дюйм за дюймом протискивался сквозь толпу, способную вызвать приступ клаустрофобии. Он обливался потом не меньше любого из них, ощущая слабость и досадуя на отсутствие системы кондиционирования. Зато у меня есть причина выглядеть больным, подумал он, стараясь подбодрить себя. Он встал в еле ползущую очередь к билетной стойке компании «Аэромексико». Прошло тридцать минут, прежде чем он оказался лицом к лицу с миловидной девушкой за стойкой. Он по-испански сказал ей, что ему нужно. На какой-то момент у него замерло сердце, когда ему показалось, что она ничего не знает о заказанном на имя Виктора Гранта билете, но потом она нашла его на экране своего компьютера, с неторопливой тщательностью ввела в машину его кредитную карточку, попросила расписаться и оторвала квитанцию.

— Gracias. — Скорее, думал Бьюкенен. У него подкашивались ноги.

С еще большей тщательностью девушка нажала на нужные клавиши компьютера и стала ждать, когда принтер, который тоже казался включенным на замедленное действие, выдаст билет.

Но вот Бьюкенен наконец получил его, еще раз сказал «спасибо», отвернулся от стойки и, таща чемодан, снова пошел сквозь толпу, на этот раз к рентгеновскому аппарату и детектору металлоконтроля на пункте безопасности. У него было такое чувство, будто он спит и видит кошмарный сон, в котором он стоит в грязи и пытается куда-то идти. В глазах у него на миг потемнело. Потом от внезапного выброса адреналина он ощутил прилив энергии. Левой рукой он с усилием поднял чемодан и поставил его на конвейерную ленту рентгеновского аппарата, а сам прошел через детектор, и его так при этом шатало, что он чуть не налетел на одну из его опор. Детектор не издал ни звука. Обрадованный тем, что офицеры безопасности не проявили к нему никакого интереса, Бьюкенен снял свой чемодан с противоположного конца ленты, с усилием поставил его на пол и стал терпеливо пробираться вперед сквозь толпу. От жары его голове стало хуже. Каждый раз, когда кто-нибудь толкал его в правое плечо, он призывал на помощь всю свою выдержку, чтобы не показать, какую боль причинил ему этот толчок.

Я почти у цели, подумал он. Еще два контрольных пункта, и все. Он встал в очередь на таможенный досмотр. В Мексике смотрели сквозь пальцы на многие вещи, но только не на борьбу с нелегальным вывозом из страны произведений древнего искусства.

Худощавый таможенник указал на чемодан Бьюкенена.

— Abralo. Откройте. — Вид у него был неприветливый.

Бьюкенен повиновался, ощущая мучительную боль в мышцах.

Таможенник стал рыться в одежде Бьюкенена, нахмурился, не найдя ничего подозрительного, потом жестом отпустил его.

Бьюкенен двинулся дальше. Еще один пропускной пункт, подумал он. Эмиграционный контроль. Мне надо лишь отдать туристическую карточку и заплатить пятнадцать долларов выездного сбора.

И надеяться, что у эмиграционного чиновника нет моего портрета, полученного из полиции.

В напряжении пробираясь сквозь толпу, Бьюкенен услышал позади себя какой-то шум. Обернувшись, он увидел высокого американца, который проталкивался в этот момент мимо латиноамериканки с тремя детьми. У американца была бородка цвета соли с перцем. На нем была рубашка кричащей расцветки из красных и желтых пятен. В руке он нес спортивную сумку и что-то бормотал про себя, продолжая с силой продираться вперед. От его продвижения по толпе расходились волны.

Одна из них двигалась по направлению к Бьюкенену. Зажатый людьми со всех сторон, он был не в состоянии избежать ее. Он мог лишь напрячься и попытаться устоять на ногах, когда его настигнет этот передаваемый от человека к человеку толчок. Ноги плохо держали его, и оставалось надеяться, что окружающие его люди не дадут ему упасть, но, когда волна докатилась до него, он вдруг обнаружил, что шедший перед ним человек резко продвинулся вперед. Получив толчок в спину и чувствуя, как подгибаются колени, Бьюкенен попытался ухватиться за кого-нибудь и устоять. Но в этот момент еще одна людская волна толкнула его в левое плечо. Он стал падать, и все вокруг слилось в каком-то медленном кружении. Когда же он ударился правым плечом о цементный пол, то от адской боли его восприятие резко изменилось — все вокруг ускорилось и стало предельно четким. Слетевшие у него со лба капли пота окропили цемент. Он чуть не закричал от удара, пришедшегося на рану в плече.

Он силился встать так, чтобы не привлекать к себе внимания. Поднявшись на ноги и поправив прикрывавший рану плед, он посмотрел вперед через толпу и убедился, что работники эмиграционной службы за стойкой пропускного пункта не заинтересовались случившимся, сосредоточенно собирая туристические карточки и взимая выездной сбор.

Он подошел ближе к пропускному пункту и вздохнул свободнее, не увидев на стойке полицейского рисунка. Но в помещении аэровокзала было так душно и жарко, что пот выступал из всех пор, стекал по груди и рукам, собирался в ладонях.

Он вытер левую руку о брюки, полез в карман рубашки и протянул офицеру желтую карточку и пятнадцать долларов выездного сбора. Тот едва взглянул на него, беря карточку и деньги. Но вдруг что-то заставило его посмотреть внимательнее, он прищурился, нахмурился и поднял руку.

— Pasaporte, por favor.[11]

В чем дело? — встревоженно подумал Бьюкенен. Он ведь не сравнивал моего лица ни с каким рисунком. Черт, я здесь вообще не вижу ничего похожего на рисунок. Если рисунок есть, то он находится внутри помещения эмиграционной службы. Но после мелькания стольких лиц этот тип вряд ли может четко помнить рисунок. Какого черта он меня останавливает?

Бьюкенен подал ему паспорт левой рукой. Офицер открыл его, сличил фотографию Бьюкенена с оригиналом, пробежал глазами персональные данные и, опять нахмурившись, посмотрел на Бьюкенена.

— Señor Grant, venga conmigo. Идемте со мной.

Бьюкенен постарался сделать уважительно-озадаченный вид.

— ¿Por que? — спросил он. — Зачем? Что-то не так?

Офицер эмиграционной службы прищурился еще больше и показал на правое плечо Бьюкенена. Бьюкенен посмотрел туда и остался внешне спокойным, несмотря на шок от увиденного.

Мокрые красные пятна проступили на пледе. Он думал, что это пот, а на самом деле это кровь текла у него по руке и капала с пальцев. Господи, подумал он, когда я упал и ударился плечом, швы, должно быть, разошлись.

Офицер жестом указал на дверь.

— Venga conmigo. Usted necesita un medico. Вам нужен врач.

— Es nada. No es importante, — сказал Бьюкенен. — Это ничего. Небольшая царапина. Мне надо сменить повязку. Я сделаю это в туалете, и у меня еще будет время успеть на самолет.

Офицер положил правую руку на пистолет в кобуре и повторил уже строго:

— Идемте со мной сейчас же.

Бьюкенен подчинился и пошел с офицером по направлению к двери, пытаясь принять беззаботный вид, словно не видя ничего странного в том, что у него из плеча идет кровь. Он не надеялся, что ему удастся убежать, — наверняка его остановят прежде, чем он пробьется сквозь толпу и добежит до выхода из аэровокзала. Он мог лишь попытаться как-то вывернуться, но сомневался, что объяснение, которое он сфабрикует, окажется удовлетворительным для офицера, когда тот взглянет на рану в плече. Пойдут вопросы. Много вопросов. Может, к тому времени будет получен и полицейский набросок, если его пока нет. Значит, он теперь не попадет на рейс в двенадцать пятьдесят до Майами. А цель была так близка, подумал он.

4

В противоположность Соединенным Штатам, где подозреваемый считается невиновным, пока не будет доказана его вина, Мексика основывает свое законодательство на наполеоновском кодексе, по которому подозреваемый считается виновным, пока не будет доказано обратное. Взятым под стражу не объясняют, что они имеют право молчать, и не говорят, что если у них нет денег нанять адвоката, то адвокат им будет предоставлен. Не действует habeas corpus, нет права на быстрое рассмотрение дела в суде. В Мексике над такими вещами просто смеются. У арестованного нет никаких прав.

Камера имела двадцать футов в длину и пятнадцать в ширину; стены ее покрывала плесень, потолок протекал, цементный пол был весь в выбоинах и кишел блохами. Она была частью чего-то вроде приемника для пьянчуг и воров, и Бьюкенен делил ее с двадцатью другими арестантами в замызганной одежде. Чтобы никого не толкнуть и не вызвать ссоры, Бьюкенен решил оставаться на одном месте, прислонившись спиной к стене. Остальные обитатели камеры спали вповалку на грязной соломе, занимая все пространство пола, а он сполз вниз по стене и в конце концов задремал, уткнувшись головой в колени Он терпел до последней возможности, прежде чем воспользоваться открытой дырой в углу, которая служила туалетом. Большую часть времени он, несмотря на головокружение, старался быть начеку на случай нападения. Как единственный янки, он представлял собой явную мишень, и, хотя часы и бумажник у него отобрали, его одежда и особенно обувь были лучше, чем у кого бы то ни было из остальных, — перед таким соблазном устоять трудно.

Получилось так, что Бьюкенена подолгу не было в камере, и набрасывались на него не сокамерники, а тюремщики. Пока он шел под охраной из камеры в комнату для допросов, его толкали, ставили ему подножки и спускали его с лестницы. Во время допроса в него тыкали дубинками, его били резиновыми шлангами — всегда по тем частям тела, где под одеждой не будет видно синяков, и никогда по лицу или голове. Бьюкенен не знал, почему те, кто его допрашивал, соблюдали такую тонкость. Может быть, потому, что он был гражданином США и боязнь возможных политических осложнений вынуждала их как-то сдерживаться. Тем не менее им все-таки удалось добиться, чтобы он ударился головой о цементный пол, когда опрокинули стул, к которому он был привязан. Новая боль в сочетании со старой — от раны, полученной при ударе о шлюпку, когда он переплывал пролив, — вызвала у него приступ тошноты и неприятное двоение в глазах. Если бы в тюрьме Мериды врач не обработал еще раз рану и не наложил новые швы, он бы, по всей вероятности, уже умер от заражения и потери крови, хотя врача ему дали, разумеется, не из соображений гуманности, а просто рассудили практически, что мертвец не смог бы отвечать на вопросы. Бьюкенену уже приходилось встречаться с подобной логикой, и он знал, что если бы те, кто его допрашивал, получили желаемые ответы, то не стали бы больше утруждать себя оказанием ему медицинских услуг.

Это и было одной из причин — наименее важной, — почему он отказывался дать показания, которых добивались от него следователи. Главной же причиной было, конечно, то, что признание являлось бы нарушением профессиональной этики. Отказываясь говорить, Бьюкенен получал тройное преимущество. Во-первых, его мучители прибегали к грубым силовым методам, сопротивляться которым было легче, чем, например, применению электрошока в сочетании с такими растормаживающими средствами, как амитал натрия. Во-вторых, он уже и так был ослаблен ранами на голове и в плече, поэтому быстро терял сознание во время пытки, то есть сам организм проводил что-то вроде естественной анестезии.

А в-третьих, у него был текст, которому он должен был следовать, роль, которую должен был играть, сценарий, который диктовал ему линию поведения. Основное правило гласило, что в случае ареста он ни в коем случае не должен говорить правду. Конечно, ему разрешалось использовать какие-то детали, чтобы успешнее сфабриковать правдоподобную легенду. Но обо всей правде не могло быть и речи. Если он скажет: да, действительно, он убил тех троих мексиканцев, но это ведь были как-никак торговцы наркотиками, а кроме того, он глубоко законспирированный агент секретной службы американской армии, — то этим на какое-то время спасет свою жизнь. Однако такая жизнь немногого будет стоить. Если здешние власти захотят проучить Соединенные Штаты за вмешательство в мексиканские дела, то его могут приговорить к длительной отсидке, а если учесть строгость режима содержания в мексиканских тюрьмах, особенно для yanquis, то такой приговор, по всей вероятности, будет равносилен смертному. Или если Мексика сделает жест доброй воли и вышлет его в Соединенные Штаты (в обмен на что-то), то его начальство превратит его жизнь в кошмарный сон.

— Виктор Грант, — сказал Бьюкенену тучный бородатый следователь с гладко зачесанными назад волосами. Они находились в маленькой голой комнатушке, где из всей обстановки имелась лишь скамья, на которой сидел сам следователь, и стул, к которому был привязан Бьюкенен. Круглолицый, обливающийся потом следователь произнес это имя так, будто оно было синонимом слова «понос».

— Совершенно верно. — В горле у Бьюкенена так пересохло, что голос стал ломким, а весь организм был настолько обезвожен, что он давно уже перестал потеть. Одна из тугих петель веревки врезалась ему в зашитую рану на плече.

— Говори по-испански, подонок!

— Но я не знаю испанского. — Бьюкенен перевел дух. — Во всяком случае, не знаю достаточно хорошо. — Он попытался сделать глотательное движение. — Просто несколько слов. — Незнание испанского было одной из черт, которыми он наделил этот персонаж. Так он всегда может притвориться, что не понимает, о чем его спрашивают.

— Cabrón, ты же говорил по-испански с офицером эмиграционной службы в аэропорту Мериды!

— Да какой это испанский! — Бьюкенен опустил голову. — Пара простых фраз. То, что я называю «испанский для выживания».

— Для выживания? — переспросил басом охранник, стоявший за спиной Бьюкенена, потом схватил его за волосы и рывком поднял ему голову. — Если не хочешь, чтобы я выдрал тебе волосы, то будешь для выживания говорить по-испански.

— Un росо. — Бьюкенен выдохнул воздух. — Немного. Это все, что я знаю.

— Почему ты убил тех троих в Канкуне?

— О чем вы говорите? Я никого не убивал.

Тучный следователь в промокшей от пота форме с усилием отклеился от скамьи, всколыхнув при этом живот, тяжело приблизился к Бьюкенену и сунул ему в лицо полицейский набросок — тот самый, который попался на глаза офицеру эмиграционной службы в аэропорту Мериды. Он лежал на столе рядом с факсовым аппаратом в комнате, куда тот привел Бьюкенена, чтобы выяснить причину кровотечения.

— Тебе знаком этот рисунок? — прорычал он. — А мне он, ciertamente, знаком. Dios, si. Он мне напоминает тебя. У нас есть свидетель, твой же соотечественник, yangui, который видел, как ты убил троих в Канкуне.

— Я сказал вам, что не знаю, о чем вы говорите. — Бьюкенен зло посмотрел на него. — Этот человек на рисунке похож на меня и еще на пару сотен тысяч других американцев. — Бьюкенен дал передышку своему охрипшему голосу. — Это может быть кто угодно. — Он перевел дыхание. — Признаю, что пару дней назад я был в Канкуне. — Он провел языком по пересохшим губам. — Но мне ничего не известно ни о каких убийствах.

— Ты лжешь! — Следователь поднял отрезок резинового шланга и ударил им Бьюкенена по животу.

Бьюкенен застонал, но не мог согнуться из-за веревок, которыми был привязан к спинке стула. Если бы он не увидел, что жирный тип начал неуклюже замахиваться шлангом, то не успел бы напрячь мышцы живота в достаточной степени, чтобы уменьшить боль. Притворившись, что удар был больнее, чем на самом деле, Бьюкенен закрыл глаза и откинул назад голову.

— За дурака меня считаешь? — заорал следователь. — Признавайся! Ты лжешь!

— Нет, — пробормотал Бьюкенен. — Лжет ваш свидетель. — По его телу пробежала дрожь. — Если вообще существует свидетель. Откуда ему взяться? Я никого не убивал. Я ничего не знаю о…

При каждом ударе, который наносил ему следователь, Бьюкенен ухитрялся что-то выгадать для себя: вздрагивал и менялся в лице якобы от боли, глубоко втягивал в себя воздух и отдыхал. Так как полицейские уже отобрали у него часы и бумажник, то ему нечем было попытаться подкупить их. Да он и не думал, что подкуп сработал бы в данном случае. В самом деле, такой жест был бы равносилен признанию вины. Ему оставалось только по-прежнему играть свою роль, возмущенно настаивать на своей невиновности.

Следователь взял в руки паспорт Бьюкенена и повторил тем же презрительным тоном: «Виктор Грант».

— Да.

— Даже твоя фотография в паспорте похожа на этот рисунок.

— Этот рисунок ничего не стоит, — сказал Бьюкенен. — Похоже, что его нарисовал десятилетний ребенок.

Следователь постучал отрезком шланга по повязке, наложенной на рану в плече.

— Каков твой род занятий?

Морщась, Бьюкенен пересказал ему свою легенду.

Следователь ткнул в раненое место сильнее.

— А что ты делал в Мексике?

Морщась еще выразительнее, Бьюкенен назвал фамилию клиента, увидеться с которым он якобы приезжал. Он чувствовал, как распухает под повязкой рана. Каждый раз, когда следователь стучал по ней, болезненное давление раны усиливалось, будто она вот-вот должна была порвать швы и раскрыться.

— Значит, ты утверждаешь, что ты здесь не для удовольствия, а для дела?

— Но ведь оказаться в Мексике — это всегда удовольствие, не так ли? — Бьюкенен сморщился и покосился на резиновый шланг, которым следователь еще сильнее постукивал по больному месту. От боли у него все поплыло перед глазами. Скоро он опять потеряет сознание.

— Тогда почему у тебя не было деловой визы?

Бьюкенен ощутил во рту вкус желудочного сока.

— Потому что я только за пару дней узнал, что клиент настаивает на моем приезде сюда. Чтобы получить деловую визу, нужно время. Вместо этого я взял туристическую карточку. Это намного легче.

Следователь концом шланга с силой поддел подбородок Бьюкенена.

— Ты проник в Мексику нелегально. — Он пристально уставился Бьюкенену в глаза, потом убрал шланг, чтобы тот мог говорить.

Из-за манипуляций со шлангом горло Бьюкенена распухло, и голос стал еще более хриплым.

— Сначала вы обвиняете меня в убийстве трех человек. — Дышать стало труднее. — Теперь придираетесь из-за того, что я не запасся деловой визой. Что следующее на очереди? Собираетесь обвинить меня в том, что я помочился вам на пол? Потому что именно это мне и придется сделать, если мне не разрешат сходить в туалет в ближайшем будущем.

Стоявший за спиной Бьюкенена охранник снова дернул его за волосы, да так, что на глазах у него выступили слезы.

— Ты, видно, не понимаешь, что это все серьезно.

— Ошибаетесь. Поверьте, я думаю, что это очень серьезно.

— Но по тебе не скажешь, что ты боишься.

— Нет, что вы, я боюсь. Можно сказать, до чертиков боюсь.

Глаза следователя сверкнули злобным удовлетворением.

— Но так как я не делал того, что вы мне приписываете, то я еще и в бешенстве. — Бьюкенен заставил себя продолжать. — Мне все это надоело. — Каждое слово давалось ему с трудом. — Я требую адвоката.

Следователь уставился на него, словно не веря своим ушам, потом оглушительно захохотал, тряся своим огромным животом.

— Адвоката?

Охранник за спиной Бьюкенена тоже засмеялся.

— ¿Un jurisconsulto? — с насмешкой переспросил следователь. — ¿Que tu necesitas está un sacerdote? — Он сильно ударил его шлангом по голеням. — Что ты об этом думаешь?

— Я сказал вам, что почти не знаю испанского.

— А я сказал, что тебе нужен не адвокат, а священник. Потому что теперь тебе, Виктор Грант, помогут только молитвы.

— Я гражданин Соединенных Штатов. Я имею право… — Бьюкенен ничего не мог с собой поделать. Его переполненный моченой пузырь больше не выдерживал. Ему надо было облегчиться.

Мочась в брюки, он чувствовал, как горячая жидкость течет по сиденью стула и льется на пол.

— Cochino! Свинья! — Следователь обрушил удар на его раненое плечо.

Господи, пусть я потеряю сознание, подумал Бьюкенен.

Следователь сгреб Бьюкенена за рубашку и рванул на себя, опрокидывая стул, валя его на пол.

Бьюкенен ударился лицом о цементный пол. Он услышал, как следователь кричит кому-то по-испански, чтобы принесли тряпки: надо заставить гринго убрать за собой грязь. Но Бьюкенен сомневался, что будет еще в сознании к тому времени, как их принесут. И хотя в глазах у него потемнело, это произошло недостаточно быстро, и он успел с ужасом увидеть, что его моча имеет красный оттенок. Они что-то отбили мне внутри. У меня в моче кровь.

— Ты знаешь, что я думаю, гринго? — спросил следователь.

Бьюкенен был не в состоянии ответить.

— Я думаю, ты связан с наркотиками. Я думаю, ты и те люди, которых ты убил, поссорились из-за денег от продажи наркотиков. Я думаю…

Голос следователя затухал, отдаваясь эхом. Бьюкенен потерял сознание.

5

Когда он очнулся, оказалось, что он снова сидит вертикально, все еще привязанный к стулу. Понадобилось несколько секунд, чтобы зрение стало четким, а в голове прояснилось. Боль определенно способствовала остроте восприятия окружающего. Он не мог знать, сколько времени пробыл без сознания. В комнате не было окон. Жирный следователь был как будто все в той же пропотевшей форме. Но Бьюкенен заметил, что кровавая моча с пола исчезла. Не осталось даже влажного пятна. Должно быть, времени прошло порядочно, заключил он. Потом он заметил еще кое-что — его брюки остались мокрыми. Черт, они просто перетащили меня в другую комнату. Пытаются крутить мне мозги.

— С тобой хочет повидаться друг.

— Прекрасно. — Голос Бьюкенена сорвался. Ему стоило больших усилий держаться. — Мой клиент может поручиться за меня. Мы уладим это недоразумение.

— Клиент? Разве я говорил что-нибудь о клиенте? — Следователь открыл дверь.

В плохо освещенном коридоре стоял какой-то человек, американец, которого сопровождали двое охранников. Человек был высокого роста, с широкими плечами и массивной грудью, а его песочного цвета волосы были подстрижены ежиком. На нем были кроссовки, джинсы и слишком тесная для него зеленая тенниска — та же самая одежда, что и тогда, когда он вошел в ресторан отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне. Одежда была мятая, а у ее владельца был измученный вид. Лицо его было все еще красным, но не столько от солнца и спиртного, сколько от усталости. Он был небрит. Большой Боб Бейли.

Да, готов поспорить, что ты теперь жалеешь, что подошел ко мне в ресторане, подумал Бьюкенен.

Следователь сделал резкий жест рукой, и конвоиры втолкнули Бейли в комнату, направляя его твердой рукой за локти с каждой стороны. Он шел нетвердыми шагами.

Ну конечно, они ведь допрашивают тебя с тех пор, как сцапали тогда на пляже, думал Бьюкенен. Стараются выкачать из тебя любую крупицу информации, какую только могут, и давление, которое на тебя оказывают, заставляет тебя настаивать на своей версии. Если они получат то, что хотят, то извинятся и будут обходиться с тобой по-королевски, чтобы ты, не дай Бог, не передумал.

Конвоиры остановили Бейли прямо перед Бьюкененом.

Следователь концом резинового шланга приподнял голову Бьюкенена.

— Это и есть тот человек, которого ты видел в Канкуне?

Бейли заколебался.

— Отвечай, — потребовал следователь.

— Я… — Бейли провел трясущейся рукой по ежику. — Может быть, и тот. — От него несло сигаретами, а в голосе словно песок скрипел.

— Может быть? — Следователь зло сверкнул глазами и показал ему полицейский набросок. — Когда ты помогал делать этот эскиз, то, как мне говорили, не колебался в описании.

— Ну да, но…

— Но?

Бейли откашлялся.

— Я был тогда пьян. Мои способности рассуждать могли притупиться.

— А сейчас ты трезв?

— Жалею об этом, но я действительно трезв.

— Тогда ты, должно быть, уже в состоянии судить здраво. Это тот человек, который у тебя на глазах застрелил трех других на пляже позади отеля, или нет?

— Подождите минутку, — сказал Бейли. — Я вообще не видел, как кто-то в кого-то стрелял. А полиции в Канкуне я только сказал, что видел своего приятеля в компании с тремя мексиканцами. Я шел за ними от ресторана до пляжа. Было темно. Послышались выстрелы. Я бросился на землю, чтобы в меня не попали. Я не знаю, кто в кого стрелял, но мой приятель остался жив и убежал.

— Логично предположить, что тот, кто остался в живых после перестрелки, виновен в смерти остальных.

— Не знаю. — Бейли потер затылок. — Американский суд может и не согласиться с такой логикой.

— Сейчас мы в Мексике, — оборвал его следователь. — Это тот человек, который сбежал, или нет?

Бейли сощурился и посмотрел на Бьюкенена.

— На нем другая одежда. В волосах у него кровь. Лицо в грязи. На губах запекшаяся корка. Он небритый и вообще выглядит дерьмово. Но все-таки он похож на моего приятеля.

— Только похож? — Следователь насупился. — Вы вполне могли бы выразиться более определенно, сеньор Бейли. Ведь чем скорее мы это уладим, тем скорее вы сможете вернуться к себе в отель.

— Ладно. — Бейли прищурился еще больше. — Да, я думаю, что это мой приятель.

— Он ошибается, — возразил Бьюкенен. — Я никогда в жизни не видел этого человека.

— Он утверждает, что знает тебя по Кувейту и Ираку, — настаивал следователь. — Во время войны в Заливе.

— Ага. Ну да, конечно. — Боль у него в животе усилилась. Он закусил губу, потом с усилием продолжал: — А потом он по чистой случайности наткнулся на меня в Канкуне. Говорят вам, я никогда не был ни в Кувейте, ни в Ираке и могу это доказать. Далеко ходить не надо, стоит только посмотреть на штемпели у меня в паспорте. Могу поспорить, что этот парень даже не знает, как меня зовут.

— Джим Кроуфорд, — выпалил Бейли, внезапно разозлившись. — Только ты соврал мне, сказал, что тебя зовут Эд Поттер.

— Джим Кроуфорд? — Бьюкенен состроил гримасу и посмотрел на следователя. — Эд Поттер? Хватит фантазировать. Этот парень в курсе, что меня зовут Виктор Грант? Покажите ему мой паспорт. Вы же слышали — он сам это признал — он был настолько пьян, что просто удивительно, почему он не утверждает, будто видел Элвиса Пресли. Я не тот человек, за которого он меня принимает, и ничего не знаю о трех убитых.

— В Канкуне, — произнес следователь, — мои коллеги в полиции занимаются Эдом Поттером. Если допустить, что ты не лгал, назвавшись сеньору Бейли этим именем, ты должен был оставить какой-то след в округе. Тебе надо было где-то жить. Где-то держать одежду. Где-то спать. Мы найдем это место. Найдутся люди, которые тебя там видели. Мы привезем сюда этих людей, и они опознают тебя как Эда Поттера, и таким образом будет доказано, что сеньор Бейли прав. — Следователь помахал отрезком шланга перед лицом Бьюкенена. — И тогда тебе придется объяснять не только, за что ты убил тех троих, но и почему при тебе паспорт на другое имя, почему у тебя так много имен.

— Да. Например, Джим Кроуфорд, — заявил Бейли. — В Кувейте.

Теперь, когда Бейли снова начал с ним сотрудничать, следователь казался чрезвычайно довольным.

Все время, пока это происходило, единственной внешней реакцией Бьюкенена был усугубляемый болью гнев. Но его мозг, несмотря на дикую головную боль, работал безостановочно. Надо было вычислить, достаточно ли хорошо он защищен. Он воспользовался услугами почты, чтобы договориться об аренде офиса и вносить арендную плату. Те несколько раз, что он говорил с домовладельцем, он делал это по телефону. Точно так же он действовал, снимая квартиру в центральной части Канкуна. Все это зарекомендовавшие себя профессиональные приемы. Пока все хорошо. Еще одно преимущество Бьюкенена состояло в том, что полиции потребуется немало времени, чтобы опросить всех управляющих отелями и всех домовладельцев в Канкуне. Но в конце концов они это сделают, и, хотя никто из домовладельцев не сможет дать его описания, они скажут в полиции, что знают имя Эд Поттер, а полиция начнет расспрашивать людей, которые часто бывают в районе, где Эд Поттер работал и жил. Под конец приведут кого-то, кто согласится с утверждением Большого Боба Бейли, что человек, называющий себя Виктором Грантом, очень похож на Эда Поттера, и тогда очень сильно запахнет жареным.

— Ну и пусть занимаются, — сказал Бьюкенен. — Пусть сколько угодно разбираются с этим Эдом Поттером, кем бы он ни был. Мне все равно. Потому что я не Эд Поттер. — Боль грызла его внутренности. Ему опять надо было опорожнить мочевой пузырь, и он опасался, что моча окажется еще более красной. — Беда в том, что, пока они теряют время, здесь, черт побери, из меня вот-вот дух вышибут. — Его передернуло. — И это дело не прекратится, потому что, клянусь Богом, я не собираюсь признаваться в том, чего не делал. — Он со злостью посмотрел на здоровенного техасца, который явно нервничал. — Как, этот коп сказал, тебя зовут? Бейли?

Бейли пришел в раздражение.

— Кроуфорд, тебе прекрасно известно, черт подери, что меня зовут…

— Перестаньте называть меня Кроуфордом. Перестаньте называть меня Поттером. Вы совершили ужасную ошибку, и если не разберетесь со своей памятью, то…

Бьюкенен не мог больше зажимать свой мочевой пузырь. Да и не хотел этого делать. В это мгновение он решил поменять тактику. Он расслабил брюшные мышцы, и струйка мочи потекла на пол. Ему не надо было смотреть вниз — он и так знал, что в ней была кровь.

Потому что Бейли побледнел, поднес руку ко рту и забормотал:

— Господи… Смотрите… Ведь он… Ведь это же…

— Да, Бейли, смотрите хорошенько. Они так славно надо мной потрудились, что даже повредили мне что-то внутри. — Бьюкенену не хватало воздуха, приходилось собираться с силами для каждого слова. — Что будет, если они убьют меня, а потом окажется, что вы ошиблись?

Бейли побледнел еще больше.

— Кто тебя убьет? Это просто смешно, — вмешался следователь. — Очевидно, у тебя есть и другие повреждения, помимо раненого плеча и разбитой головы. Я этого не знал. Теперь я вижу, что ты нуждаешься в медицинской помощи. Как только сеньор Бейли подпишет вот этот документ, где подтвердит, что ты тот самый человек, которого он видел убегающим с места убийства, он сможет уйти, а я — послать за доктором.

Следователь протянул Бейли ручку и отпечатанный на машинке текст показаний.

— Ну да, давайте, подписывайте, — хрипло пробормотал Бьюкенен. — А потом молитесь Богу, чтобы полицейские обнаружили ошибку… прежде чем изобьют меня еще сильнее… прежде чем я истеку кровью… — Бьюкенен перевел дыхание. — Потому что если они убьют меня, то следующим будете вы.

— Что такое? — Бейли нахмурился. — Что ты болтаешь?

— Не будьте ослом, Бейли. Раскиньте мозгами. Именно вам и придется расхлебывать эту кашу. Речь идет о смерти американского гражданина в мексиканской тюрьме. Уж не думаете ли вы, что этот коп признается в случившемся? Мой труп исчезнет. Мой арест запротоколирован не будет. А единственный, кто может опровергнуть их версию, это вы.

Бейли вдруг подозрительно посмотрел на следователя.

Следователь схватил Бейли за руку.

— Очевидно, арестованный бредит. Ему надо дать отдохнуть. Пока вы подписываете этот документ в другой комнате, я позабочусь о том, чтобы ему была оказана медицинская помощь.

Не зная, как поступить, Бейли позволил следователю повернуть себя к двери.

— Ага, — сказал Бьюкенен. — Медицинская помощь. Он имеет в виду, что мне еще раз врежут вон тем резиновым шлангом за то, что я объяснил вам, в какую большую неприятность попали вы. Подумайте же, Бейли. Вы сами признались, что были пьяны. Почему бы вам не признать, что вероятнее всего, я не тот человек, которого вы видели в Канкуне?

— С меня довольно. — Следователь ткнул Бьюкенена в больное плечо. — Каждому дураку ясно, что ты виновен. Как ты объяснишь эту пулевую рану?

Корчась от боли под врезающимися в тело веревками, которыми он был привязан к стулу, Бьюкенен сказал сквозь стиснутые зубы:

— Это не пулевая рана.

— Но врач сказал…

— Откуда ему это известно? Он не исследовал рану на следы пороха. Он только снова зашил ее, вот и все. — Бьюкенен поморщился. — И эту рану, и рану на голове я получил в результате несчастного случая в море. — Он опять почувствовал сильное головокружение и испугался, что потеряет сознание, не успев закончить. — Я свалился за борт яхты моего клиента, когда мы выходили из бухты. Головой ударился о корпус… Одним из винтов мне рассекло плечо… Мне просто повезло, что я не погиб.

— Это выдумка, — отрезал следователь.

— Ладно. — Бьюкенен сделал глотательное движение. — Докажите это. Докажите, что я лгу. Ради всего святого, сделайте то, что я умоляю вас сделать. Пригласите сюда моего клиента. Спросите, знает ли он меня. Попросите его объяснить, как я поранился.

— Да, наверно, это неплохая мысль, — подал голос Бейли.

— Что? — Следователь резко повернулся к массивному техасцу. — Вы хотите сказать, что описание, которое вы дали в Канкуне, что этот сделанный в полиции рисунок — сделанный с вашей помощью — не похож на арестованного? Вы хотите сказать, что опознание, сделанное вами пять минут назад…

— Я только сказал, что он похож на человека, которого я видел. — Бейли задумался, потирая здоровенной мозолистой ручищей свой заросший щетиной подбородок. — А теперь я не так уверен. Память уже не та. Мне нужно время подумать. Тут очень серьезное дело.

— Кто угодно может ошибиться, — заметил Бьюкенен. — Ваше слово против моего. Больше ничего тут не сделаешь, пока не свяжутся с моим клиентом, который поручится за меня.

Бейли покосился на лужу кровавой мочи на полу.

— Я не буду ничего подписывать, пока клиент этого человека не докажет, прав я или нет.

Охваченный радостью Бьюкенен смог, невзирая на боль, выдавить еще несколько слов:

— Чарльз Максуэлл. Его яхта пришвартована возле Колумбова дока в Канкуне.

С этими словами Бьюкенен перестал сопротивляться продолжающемуся головокружению. Он сделал все, что мог. Проваливаясь в забытье, он слышал яростную перебранку между следователем и Большим Бобом Бейли.

6

Его препроводили обратно в камеру. Он брел пошатываясь, стараясь не толкнуть кого-нибудь, не нарваться на неприятность. Ему бросилось в глаза, что среди злобно взирающих на него физиономий было много новых по сравнению с теми, которые он помнил со времени своего первого появления здесь, хотя и не знал, как давно это было. Он устало подумал, что место протрезвившихся, должно быть, заняли свежие пьянчуги, а ворье и другие хищники остались и будут сидеть здесь до тех пор, пока у кого-нибудь не возникнет достаточно сильного стимула отправить их под суд. Он знал, что, видя его ослабленное состояние, уголовники не станут долго ждать и скоро набросятся на него, поэтому нашел местечко у стены и сел, силясь не уснуть, не отводя глаз под их пристальными взглядами, пряча от них свою боль, рассчитывая, как лучше защитить себя. Он не сразу заметил, что двое охранников открыли дверь камеры и знаками предлагают ему выйти.

Но повели его не в комнату допросов, а в противоположном направлении, в секцию тюрьмы, которой он еще не видел.

Что они собираются делать? Решили, что сейчас самое время мне исчезнуть?

Конвоиры открыли какую-то дверь, и Бьюкенен замигал в растерянности. Он ожидал увидеть следователя, а увидел умывальник, унитаз и душевую кабинку. Ему было приказано раздеться, вымыться, побриться и надеть белые хлопчатобумажные рубашку и брюки, которые лежали на стуле вместе с парой дешевых резиновых сандалий. Сбитый с толку, он повиновался, и от тепловатой воды не только насладился блаженным ощущением чистоты, но и получил даже какой-то заряд энергии. Охранники наблюдали за ним. Позже, когда Бьюкенен заканчивал одеваться, вошел еще один тюремщик и поставил на раковину умывальника поднос. Бьюкенен был поражен. На подносе была тарелка разогретых бобов и маисовых лепешек — первая пища, полученная им за все проведенное здесь время. Слабость и боль притупили его аппетит, и первое, чему он воздал должное, — это была бутылка очищенной воды, также стоявшая на подносе. Он схватил ее, распечатал, отвернул колпачок и сделал несколько больших глотков. Много нельзя, а то может стошнить.

Он внимательно посмотрел на еду, запах которой одновременно притягивал и отталкивал его. Пища может быть отравлена, подумал он, а душ и чистая одежда — просто уловка, чтобы усыпить его подозрения и заставить поесть. Но придется рискнуть. Даже если желудок и не хочет, придется себя заставить.

И опять он напомнил себе: нельзя есть сразу слишком много. Он очень долго жевал первую ложку бобов, прежде чем проглотить ее. Убедившись, что желудок не возмутился, он решился выпить еще немного воды и откусить кусок лепешки.

Но закончить трапезу ему так и не удалось. Он держал ложку в правой руке и чуть не выронил ее, потому что пальцы, к его ужасу, опять задергались. Он перехватил ложку левой рукой, но не успел поднести ко рту следующую порцию пищи, потому что пришел еще один охранник, и все четверо с мрачным видом повели его мимо перенаселенной камеры, где он сидел, в ту часть тюрьмы, где располагались комнаты для допросов. Почему, думал Бьюкенен, почему они дали мне вымыться и накормили, если намереваются еще раз дать мне отведать резинового шланга? В этом нет никакого смысла. Разве что…

Конвоиры привели его в комнату, которую Бьюкенен раньше не видел, грязную, захламленную, где за письменным столом в напряженной позе сидел следователь, а напротив него, столь же напряженно, — тонкогубый американец со строгим лицом. При появлении Бьюкенена оба они устремили на него пристальные взгляды, и скрытая радость Бьюкенена, вызванная надеждой на то, что его, может быть, освободят, превратилась в неприятное предчувствие.

Американец, на вид лет сорока пяти, был среднего роста и веса, загорелый, с острым подбородком, тонким носом и густыми темными бровями, контрастировавшими с его выгоревшими на солнце редеющими волосами. На нем был дорогой костюм из легкой голубой ткани, шелковый галстук в красную полоску и сверкающей белизны рубашка, которая подчеркивала и оттеняла его загар. Он носил кольцо выпускника Гарвардского университета, часы фирмы «Пьяже» и туфли фирмы «Коул Хаан». Он был безупречен. Производил впечатление. Такого человека хотелось иметь на своей стороне.

Плохо было то, что Бьюкенен не имел ни малейшего представления о том, кто этот человек. Он не решался предположить, что следователь откликнулся на его настоятельную просьбу и связался с Чарльзом Максуэллом, который обеспечивал его алиби. Это срочное алиби было организовано в спешке. Обычно каждая деталь плана проверяется несколько раз, но в этом случае Бьюкенен не имел ни малейшего понятия о том, как выглядит Максуэлл. Было разумно предположить, что Максуэлл, когда с ним свяжутся, приедет сюда, чтобы поддержать легенду Бьюкенена. Но что, если следователь нашел какого-то американца, чтобы тот выдал себя за Максуэлла? Что, если следователь хочет подловить Бьюкенена, когда он сделает вид, будто знает этого американца, и доказать таким путем, что Бьюкенен врет относительно своего алиби?

Американец выжидательно поднялся.

Бьюкенен должен был реагировать. Он не мог больше просто смотреть с безучастным видом. Если это действительно Максуэлл, то следователь ждет, что Бьюкенен узнает его и станет благодарить. Но если это не Максуэлл, что тогда?

Следователь втянул подбородок в многочисленные шейные складки.

Бьюкенен вздохнул, подошел к американцу, положил ему на плечо нетвердую руку и сказал:

— Я уже начал беспокоиться. Так приятно увидеть…

Увидеть кого? Бьюкенен не закончил фразы. Он мог иметь в виду свое чувство облегчения при виде друга и клиента Чарльза («Чака») Максуэлла, а мог и подразумевать, что очень рад видеть соотечественника-американца.

— Слава Богу, вы уже здесь, — добавил Бьюкенен, и эта фраза одинаково подходила как к Максуэллу, так и просто к незнакомому американцу. Он упал на стул, стоявший рядом с обшарпанным письменным столом. От напряжения боль усилилась.

— Я приехал сразу же, как только узнал обо всем.

Хотя такое заявление предполагало наличие тесной связи между этим американцем и Бьюкененом, оно все же не давало Бьюкенену достаточных оснований, чтобы признать в американце Чарльза Максуэлла. Ну же, дай мне зацепку! Намекни, кто ты такой.

Американец продолжал:

— И то, что я услышал, встревожило меня. Но должен вам сказать, мистер Грант, что выглядите вы гораздо лучше, чем я ожидал.

Мистер Грант?

Этот человек определенно не Чарльз Максуэлл. Кто же он в таком случае?

— Да уж, здесь настоящий загородный клуб. — От жуткой боли в висках у Бьюкенена стучало.

— Разумеется, все это ужасно, — сказал американец. Он говорил глубоким приятным голосом, слегка манерно. — Но теперь все уже позади. — Он пожал Бьюкенену руку. — Я Гарсон Вудфилд. Из американского посольства. Нам позвонил ваш друг Роберт Бейли.

Следователь нахмурился.

— Бейли мне не друг, — подчеркнуто произнес Бьюкенен. — Я впервые познакомился с ним здесь. Но у него какая-то навязчивая идея о том, что он видел меня в Канкуне и знал меня раньше, в Кувейте. Он и есть та причина, по которой я оказался в этой неприятной ситуации.

Вудфилд пожал плечами.

— Ну, видимо, он пытается загладить вину. Он же позвонил и Чарльзу Максуэллу.

— Это мой клиент, — отозвался Бьюкенен. — Я надеялся, что он здесь появится.

— Да, мистер Максуэлл, как вы знаете, весьма и весьма влиятельный человек, но в данных обстоятельствах он счел более престижным связаться с послом и просить, чтобы мы решили эту проблему по официальным каналам. — Вудфилд стал внимательно вглядываться в лицо Бьюкенена. — Эти ссадины у вас на губах… И кровоподтек на подбородке… — С выражением неодобрения он повернулся к следователю. — Этого человека избивали.

Следователь принял оскорбленный вид.

— Избивали? Какая чепуха! Он поступил сюда в таком плачевном состоянии от ран, что не удержался на ногах и упал с лестницы.

Вудфилд повернулся к Бьюкенену, явно ожидая резких возражений.

— У меня закружилась голова. Моя рука соскользнула с перил.

Вудфилд, казалось, был удивлен ответом Бьюкенена. Такое же, если не большее, удивление отразилось и на лице следователя.

— Они угрозами заставили вас говорить неправду о том, что здесь с вами произошло? — спросил Вудфилд.

— Они определенно не нежничали со мной, — сказал Бьюкенен, — но не принуждали угрозами говорить неправду.

Такого следователь явно не ожидал.

— Но Роберт Бейли утверждает, что видел вас привязанным к стулу, — заявил Вудфилд.

Бьюкенен кивнул.

— И как вас ударили резиновым шлангом, — сказал Вудфилд.

Бьюкенен снова кивнул.

— И как у вас шла кровавая моча.

— Все верно. — Бьюкенен схватился за живот и поморщился. (В обычных условиях он бы никогда так не отреагировал на боль.)

— Понимаете, если по отношению к вам было допущено жестокое обращение, то имеется целый ряд дипломатических мер, к которым я могу прибегнуть, чтобы попытаться добиться вашего освобождения.

Бьюкенену не понравилось, что Вудфилд сказал «попытаться». Он решил и дальше делать то, что подсказывал ему инстинкт.

— Кровь в моче — это результат несчастного случая, когда я свалился с яхты Чака Максузлла. Что касается остального, — сказал Бьюкенен, переводя дыхание, — то ведь этот офицер подозревает меня в убийстве трех человек. С его точки зрения, то, как он обошелся со мной, пытаясь добиться признания, вполне оправданно. Меня бесит только то, что он не дает мне доказать мою невиновность. Не желает связаться с моим клиентом.

— Теперь с этим все в порядке, — заверил Вудфилд. — У меня с собой заявление, — он достал его из своего кейса, — показывающее, что мистер Грант находился с мистером Максуэллом на его яхте в то время, когда произошли эти убийства. Очевидно, — обратился он к следователю, — вы арестовали не того человека.

— Для меня это не очевидно. — Все подбородки следователя затряслись от возмущения. — У меня есть свидетель, который видел этого человека на месте убийств.

— Неужели слово мистера Бейли значит для вас больше, чем заявление такого известного человека, как мистер Максуэлл? — поинтересовался Вудфилд.

Глаза следователя яростно сверкнули.

— Мы в Мексике. Здесь все равны.

— Да, — согласился Вудфилд. — Как и в Соединенных Штатах. — Он повернулся к Бьюкенену. — Мистер Максуэлл просил меня передать вам вот эту записку. — Он вынул ее из кейса и вручил Бьюкенену. — А пока, — повернулся он к следователю, — я хотел бы воспользоваться вашими удобствами.

Следователь озадаченно смотрел на него.

— Туалет, — сказал Вудфилд. — Комната отдыха.

— А, — отозвался следователь. — Уборная. Si. — Он с усилием оторвал свое огромное тело от стула, открыл дверь в коридор и распорядился, чтобы один из охранников проводил мистера Вудфилда в el sanitario.

Когда Вудфилд вышел, Бьюкенен прочитал записку.

«Вик,

Извини, что не смог приехать лично. Я появлюсь, если это будет абсолютно необходимо, но сначала давай испробуем другие варианты. Проверь содержимое сумки для фотоаппарата, которую принес с собой Вуд-филд. Если считаешь, что оно подействует, то попробуй. Надеюсь скоро увидеть тебя в Штатах.

Чак»

Бьюкенен посмотрел туда, где возле стула Вудфилда на полу стоял кейс, и увидел рядом эту серую нейлоновую сумку для фотокамеры.

Тем временем следователь закрыл дверь офиса и хмуро смотрел на Бьюкенена. В его голосе слышались раскаты грома, а тучный живот трясся, словно желе. Его явно интересовало содержание записки.

— Ты солгал относительно побоев. ¿Por qué? — Он подошел ближе. — Почему?

Бьюкенен пожал плечами.

— Очень просто. Я хочу, чтобы мы с вами стали друзьями.

— Почему? — Следователь подошел еще ближе.

— Потому что мне отсюда не выбраться без вашей помощи. Да, конечно, Вудфилд может навлечь на вас массу неприятностей со стороны вашего начальства и политических деятелей. Но и тогда меня могут не выпустить до постановления судьи, а тем временем я буду оставаться в вашей власти. — Бьюкенен помолчал, стараясь казаться сломленным. — Иногда в тюрьме происходят несчастные случаи самого ужасного свойства. Иногда арестованный может умереть, не успев предстать перед судьей.

Следователь напряженно разглядывал Бьюкенена.

Бьюкенен показал на сумку для фотокамеры.

— Можно?

Следователь утвердительно кивнул.

Бьюкенен поставил сумку себе на колени.

— Я ни в чем не виновен, — сказал он. — Очевидно, Бейли и сам толком не знает, что он видел. Мой паспорт доказывает, что я не тот человек, за которого он меня принимает. Мой клиент говорит, что меня не было на месте преступления. Но вам пришлось потратить много времени и сил на это расследование. На вашем месте мне было бы очень неприятно сознавать, что я зря потратил энергию. Правительство платит вам недостаточно за все, что вам приходится переносить. — Бьюкенен открыл сумку и поставил ее на стол.

И он сам, и следователь уставились на содержимое

сумки. Она была набита аккуратными пачками бывших в употреблении стодолларовых купюр. Когда Бьюкенен вынул одну пачку и стал считать купюры, у следователя отвисла челюсть.

— Я могу только догадываться, — констатировал Бьюкенен, — но мне кажется, что здесь пятьдесят тысяч долларов. — Он положил пачку обратно в сумку. — Поймите меня правильно. Я не богат. Я много работаю, как и вы, и у меня, разумеется, нет таких денег. Эти деньги принадлежат моему клиенту. Он дает их мне взаймы, чтобы помочь оплатить юридические издержки. — Бьюкенен скорчил гримасу. — Но с какой стати отдавать деньги адвокату, когда я невиновен и ему не придется работать в поте лица, чтобы добиться моего освобождения? Ему определенно не надо будет работать так долго и так много, как буду вкалывать я, чтобы вернуть долг, или сколько придется работать вам, чтобы заработать такую сумму. — Бьюкенен от боли резко вздохнул и, нахмурившись, посмотрел на дверь. — Вудфилд вот-вот вернется. Почему бы вам не оказать услугу нам обоим, не взять деньги и не выпустить меня отсюда?

Следователь барабанил пальцами по видавшему виды столу.

— Клянусь вам, что никого я не убивал, — сказал Бьюкенен.

Дверь начала медленно открываться. Следователь своим массивным телом заслонил сумку, закрыл ее и удивительно плавным для такого крупного человека движением убрал за стол, одновременно втискивая свой широкий зад в скрипучее кресло.

Вошел Вудфилд.

— Заниматься этим делом дальше было бы насмешкой над правосудием, — объявил следователь. — Сеньор Грант, вам вернут ваш паспорт и личные вещи. Вы свободны.

7

— Вам определенно нужно показаться врачу, — сказал Вудфилд.

Выйдя из тюрьмы, они переходили пыльную улицу, направляясь к черному седану, припаркованному в тени пальмы.

— Я знаю отличного врача в Мериде, — продолжал Вудфилд. — Я быстренько отвезу вас туда.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил Бьюкенен. Он подождал, пока проедет пикап без бампера, потом пошел дальше. После такого длительного пребывания в тюрьме его глазам было больно от ослепительного блеска солнца, и голова разболелась еще сильнее. — Мне бы только выбраться из Мексики.

— Чем дольше вы будете оттягивать визит к врачу…

Бьюкенен остановился у машины и повернулся к Вудфилду. Он не знал, сколько информации и какую именно получил дипломат. Вероятно, никакой. Одним из правил Бьюкенена было никогда не делиться никакой информацией по своей инициативе. Еще одним правилом было не выходить из образа.

— Я пойду к врачу, когда буду чувствовать себя в безопасности. Я все еще не могу поверить, что выбрался из тюрьмы. Да и не поверю, пока не окажусь в самолете, который летит в Майами. Этот подонок может передумать и снова арестовать меня.

Вудфилд поставил чемодан Бьюкенена на заднее сиденье.

— Не думаю, что такая опасность существует.

— Не существует для вас, — заметил Бьюкенен. — Самое лучшее, что вы можете сделать, это отвезти меня в аэропорт, посадить в самолет и потом позвонить Чарльзу Максуэллу. Передайте ему мою просьбу: пускай пришлет кого-нибудь встретить меня и отвезти в больницу.

— А вы уверены, что до тех пор с вами будет все в порядке?

— Другого мне не дано. — Бьюкенен опасался, что канкунская полиция все еще разыскивает его под именем Эда Поттера. Рано или поздно они найдут его офис и квартиру. Найдут людей, видевших Эда Поттера, которые подтвердят, что изображенный на рисунке человек похож на Эда Поттера. Какому-нибудь полицейскому может прийти в голову проверить рассказ Большого Боба Бейли, показав этим людям Виктора Гранта.

Он должен исчезнуть из Мексики.

— Я позвоню в аэропорт и узнаю, не найдется ли для вас места на ближайший рейс.

— Прекрасно. — Бьюкенен автоматически осматривал улицу, пешеходов, проносящиеся мимо автомобили. Вдруг, глядя через плечо Вудфилда, он заметил в глубине улицы, среди снующей по тротуару толпы, женщину. Американка. Около тридцати лет. Рыжеволосая. Привлекательная. Высокая. С хорошей фигурой. Одета в бежевые брюки и желтую блузку. Но Бьюкенен заметил ее не из-за роста, фигуры, цвета волос или черт лица. Лица-то он как раз и не видел. Потому что его закрывал фотоаппарат. Она стояла на бордюре, неподвижная в потоке мексиканцев, и фотографировала его.

— Подождите минутку, — сказал Бьюкенен Вудфилду. Он направился к ней, но она заметила его приближение, моментально опустила фотоаппарат, повернулась, быстро пошла прочь и скрылась за углом. От жары и духоты голова у него болела все сильнее. Воспаленная рана отнимала у него последние силы. Приступ головокружения заставил его остановиться.

— В чем дело? — спросил Вудфилд.

Бьюкенен не ответил.

— Вы вроде куда-то направлялись?

Нахмурившись, Бьюкенен посмотрел на угол, потом повернулся к машине.

— Да, вместе с вами. — Он открыл дверцу. — Поехали скорее. Найдите телефон. Посадите меня на самолет до Майами.

По пути в аэропорт Бьюкенен не переставая думал о той рыжеволосой женщине. Зачем она его фотографировала? Может, это была самая обыкновенная туристка, а он случайно оказался на переднем плане, когда она фотографировала какое-то живописное здание? Возможно. Но если так, то почему она поспешила уйти, как только он направился к ней? Совпадение? Бьюкенен не мог позволить себе принять такое объяснение. Слишком многое пошло не так, как надо. И ничего простого вообще не существует. А если она не просто туристка, то кто же она такая? И снова он спрашивал себя: зачем она меня фотографировала? Отсутствие ответа беспокоило его не меньше, чем возможные неприятности, которые сулил этот инцидент. Лишь одно обстоятельство служило ему утешением. Когда она опустила фотоаппарат и поворачивалась, собираясь уйти, он хорошо рассмотрел ее лицо.

И будет его помнить.

8

Акапулько, Мексика

Среди множества яхт, заполнявших знаменитую бухту этого курорта, одна в особенности привлекла к себе внимание Эстебана Дельгадо. Она казалась ослепительно белой на фоне переливчатой зеленоватой голубизны Тихого океана. Яхта была около двухсот футов длиной, насколько он мог судить, сравнивая ее со знакомыми ориентирами на суше. Она имела три палубы, а наверху располагался вертолет. Она была вылеплена так, что линии палуб закруглялись подобно лезвию охотничьего ножа, сходясь на острие носа яхты. Просторный солярий, расположенный на корме таким образом, что позволял незаметно подглядывать за всем происходящим там из окон нависающих над ним палуб, показался ему ужасно знакомым. Если бы он не был абсолютно уверен, если бы его помощник меньше часа назад не сообщил ему проверенную информацию, то Дельгадо готов был бы поклясться, что эта красавица-яхта не просто напоминает причину его бессонных ночей и язвенной болезни, а и на самом деле есть та самая яхта, принадлежащая его врагу и так часто фигурирующая в его ночных кошмарах. И совершенно не важно, что эта яхта называется «Аншлаг», а та, наводящая ужас, — «Посейдон», ибо Дельгадо было доведен преследованием до той стадии паранойи, когда уже мог подозревать, что название яхты изменили, чтобы застать его врасплох. Но помощник Дельгадо самым твердым образом заверил патрона, что на двенадцать часов сегодняшнего дня «Посейдон» с врагом Дельгадо на борту находился между Виргинскими островами и Майами.

Тем не менее Дельгадо не мог оторваться от высокого, от пола до потолка, окна своего особняка. Он не обращал внимания на музыку, смех и движение гостей вокруг плавательного бассейна на террасе под окном. Он не обращал внимания на женщин, на стольких красивых женщин. Он не обращал внимания на цветущие кустарники и деревья, в которых утопали дорогие розовые загородные особняки, подобные его собственному, врезанные в склон горы. Его взгляд скользил мимо бульвара, опоясывавшего бухту, мимо роскошных отелей и знаменитого пляжа. Одна только яхта занимала его мысли. Эта яхта и та, которую она напоминала, и тайна, знание которой давало врагу Дельгадо оружие против него.

Вдруг что-то отвлекло его от этих мыслей. Явление не было неожиданным, напротив, его давно уже предвидели. Темный лимузин, от которого отражались солнечные лучи, появился из-за поворота проложенной по склону дороги, потом круто свернул в ворота, миновав охрану. Он размышлял, полузакрыв глаза, чувствуя, что ему жарко, хотя в комнате работал мощный кондиционер. По странному совпадению его фамилия всегда соответствовала его внешности (Дельгадо значит «худой», «тонкий»): с мальчишеских лет он был высоким и худым. Но в последнее время до его ушей доходили произносимые шепотом встревоженные замечания по поводу того, как он выглядит, как сильно он похудел с недавних пор, и о том, что его прекрасно сшитые костюмы кажутся теперь слишком просторными. Его сотрудники полагали, что потеря веса объясняется болезнью (ходили слухи, что он болен СПИДом), но они ошибались.

Причиной были душевные муки.

Стук в дверь прервал его размышления и вернул к реальной действительности.

— Что там такое? — спросил он голосом, в котором не было и намека на напряженность.

Один из телохранителей ответил из-за двери:

— Прибыл ваш гость, сеньор Дельгадо.

Вытирая взмокшие руки взятым из бара полотенцем и принимая уверенный вид второго по могуществу лица в мексиканском правительстве, он сказал:

— Пригласите его сюда.

Дверь открылась, и охранник с суровым лицом впустил невысокого лысеющего человека, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему было около пятидесяти, он был одет в скромный помятый деловой костюм и нес в руке видавший виды портфель. Человек поправил очки и, по-видимому, почувствовал себя еще более неловко, когда охранник закрыл за ним дверь.

— Профессор Герреро, я весьма рад, что вы смогли приехать. — Дельгадо пересек комнату и пожал гостю руку. — Добро пожаловать. Как долетели от столицы?

— Без происшествий, слава небесам. — Профессор вытер платком потный лоб. — Я никогда не чувствую себя удобно в самолете. Но мне на этот раз хотя бы удалось отвлечься, приводя в порядок кое-какие бумаги.

— Вы слишком много работаете. Позвольте предложить вам чего-нибудь выпить.

— Благодарю вас, господин министр, но не стоит. Я не привык пить днем так рано. Боюсь, что я…

— Ерунда. Что вы предпочитаете? Текилу? Пиво? Ром? У меня есть отличный ром.

Профессор Герреро внимательно посмотрел на Дельгадо и смягчился, уступив влиянию этого призвавшего его к себе человека. Дельгадо официально именовался министром внутренних дел, но эта влиятельная должность в кабинете не давала представления о еще большем влиянии, которое он имел в качестве самого близкого друга и советника президента страны. Дельгадо и президент вместе росли в Мехико. Учились в одной группе на юридическом факультете Национального университета Мексики. Дельгадо руководил избирательной кампанией президента, и в самых широких кругах понимали, что президент выбрал Дельгадо на роль своего преемника.

Но Дельгадо знал, что все это — и особенно возможность заработать целое состояние на взятках и долях, полагавшихся президенту, — у него отберут, если он не будет делать то, что ему приказано, потому что тогда шантажирующий Дельгадо человек выдаст его тайну и уничтожит его. Это надо предотвратить любой ценой.

— Ну хорошо, — сказал профессор Герреро. — Если вы настаиваете: ром с кока-колой.

— Я, пожалуй, выпью того же самого. — Собственноручно смешивая напитки, демонстрируя свою близость к простому народу тем, что не вызвал никого из обслуживающего персонала, Дельгадо кивнул в сторону террасы внизу, у бассейна, где веселились гости, звучали музыка и смех. — Позже и мы с вами можем присоединиться к празднику. Уверен, что вы не будете возражать против того, чтобы сменить деловой костюм на купальный. Еще больше я уверен в том, что вы ничего не будете иметь против знакомства с несколькими очаровательными женщинами.

Профессор Герреро бросил смущенный взгляд на свое обручальное кольцо.

— Знаете, я никогда особенно не увлекался развлечениями.

— Вам необходимо расслабиться. — Дельгадо поставил покрывшиеся капельками влаги стаканы на столик из стекла и хрома и жестом пригласил Герреро сесть в плюшевое кресло. — Вы слишком много работаете.

Профессор сел, застыв в напряженной позе.

— К сожалению, получаемой нами субсидии недостаточно, чтобы я мог нанять еще сотрудников и уменьшить бремя своих собственных обязанностей. — Было излишне объяснять, что он является директором Мексиканского национального института археологии и истории.

— В таком случае можно было бы организовать дополнительное субсидирование. Я вижу, вы не притронулись к своему стакану.

Герреро с неохотой отхлебнул.

— Вот и хорошо. Salud. — Дельгадо тоже отпил из своего стакана. Тут же его лицо посерьезнело. — Я был обеспокоен вашим письмом. Почему вы просто не сняли трубку и не поговорили со мной об этом деле? Личный контакт более эффективен. — А про себя добавил: — И менее официален. — Бюрократические послания, не говоря уже о неизбежных копиях, которые снимаются с них для приобщения к досье, являются частью открытой документации, а Дельгадо предпочел бы, чтобы как можно меньше его забот стало достоянием гласности.

— Я несколько раз пытался поговорить с вами об этом, — произнес настойчивым тоном Герреро. — Вас не было в офисе. Я каждый раз просил передать вам, что звонил. Вы мне не перезвонили.

Лицо Дельгадо выражало неодобрение.

— Был ряд неотложных проблем, требовавших моего немедленного вмешательства. При первой же возможности я намеревался перезвонить вам. Надо было терпеливо ждать.

— Я пытался быть терпеливым. — Профессор в волнении вытер лоб. — Но то, что происходит с новой находкой на Юкатане, непростительно и должно быть прекращено.

— Профессор Драммонд уверяет меня, что…

— Он никакой не профессор. Его докторская степень носит почетный характер, он никогда не преподавал в университете, — возразил Герреро. — Но даже если бы с этим у него было все в порядке, я не понимаю, почему вы позволили, чтобы исследованием археологической находки такой важности занимались исключительно американцы. Это наше, а не их наследие! И я не понимаю, к чему такая секретность. Двое моих сотрудников пытались попасть туда, но их не пустили в этот район. Он непроницаем.

Дельгадо наклонился вперед, лицо его приняло жесткое выражение.

— Профессор Драммонд не остановился ни перед какими расходами и пригласил на работу самых лучших археологов.

— Лучшие эксперты по культуре майя — граждане нашей страны, и они работают у меня в институте.

— Но вы же сами признали, что у вас недостаточно средств, — возразил Дельгадо с ноткой раздражения в голосе. — Смотрите на щедрый финансовый вклад профессора Драммонда как на способ помочь вам сделать так, чтобы ваших собственных средств хватило на большее. Вашим сотрудникам не дали разрешения посетить место раскопок, потому что у занятого там персонала так много работы, что им некогда отвлекаться на прием посетителей. А район закрыли, чтобы уберечь место раскопок от проникновения туда обычных грабителей, которые похищают поистине драгоценные остатки материальной культуры с недавно обнаруженных археологических объектов. Все это легко объяснимо. Никакой секретности нет.

Герреро взволновался еще больше.

— Мой институт…

Дельгадо поднял руку протестующим жестом.

— «Ваш» институт?

Герреро быстро поправился.

— Национальный институт археологии и истории должен иметь исключительное право определять, как будут производиться раскопки и кому будет разрешено производить эти работы. Мне непонятно, почему нарушаются правила и обычный порядок.

— Профессор, ваша наивность внушает мне беспокойство.

— Что?

— Алистер Драммонд — щедрый покровитель искусства нашей страны. Он вложил миллионы долларов в строительство музеев и предоставление стипендий молодым художникам. Неужели я должен напоминать вам, что компания «Драммонд энтерпрайзиз» была спонсором недавне-го турне по всему миру самой богатой коллекции мексиканского искусства из всех когда-либо существовавших? И что международное признание, которое получила эта коллекция, послужило невероятному взлету нашего престижа? К нам теперь приезжает все больше и больше туристов, причем не только для того, чтобы посетить наши курорты, но и чтобы по достоинству оценить наше культурное наследие. Когда профессор Драммонд предложил свою финансовую и техническую помощь в проведении раскопок, он добавил, что сочтет за честь, если его предложение будет принято. Было политически целесообразным оказать ему эту честь, потому что это служило нашим интересам. При столь мощной финансовой поддержке его команда закончит работу намного скорее, чем это сделала бы ваша слабо укомплектованная группа. Следовательно, туристы могут начать ездить туда раньше. Туристы, — повторил Дельгадо. — Источник дохода. Работа для коренного населения. Освоение бесполезной во всех других отношениях части Юкатана.

— Источник дохода? — ощетинился профессор Герреро. — Только в этом заключается для вас ценность нашего наследия? Туристы? Деньги?

Дельгадо вздохнул.

— Прошу вас… Сегодня слишком приятный день, чтобы омрачать его спорами. Я приехал сюда отдохнуть и думал, что и для вас такая возможность будет желанной. Мне необходимо сделать несколько телефонных звонков. Почему бы вам не пойти к бассейну, не полюбоваться видом Акапулько, не познакомиться с молодыми дамами — но можете и не знакомиться, если не хотите, — а позднее, во время обеда, мы вернемся к этому разговору уже в более спокойном, я надеюсь, состоянии.

— Не понимаю, каким образом любование окрестными красотами заставит меня переменить мое отношение к…

— Мы продолжим наш разговор позже, — перебил его Дельгадо. Он жестом пригласил профессора встать, проводил его до двери и сказал одному из телохранителей: — Прогуляйтесь с профессором Герреро. Покажите ему парк, бассейн, где идет прием. Исполняйте все его желания. Профессор, — Дельгадо пожал ему руку, — через час я снова буду с вами.

Прежде чем Герреро успел ответить, Дельгадо выпроводил его из комнаты и закрыл дверь.

Его улыбка тут же исчезла. Лицо стало жестким, рука потянулась к стоявшему на баре телефону. Он сделал все, что мог. И пытался сделать это мягко и дипломатично. Без излишней прямоты, которая могла показаться оскорбительной, он предлагал все мыслимые соблазны. Бесполезно. Что ж, есть и другие способы. Профессор Герреро этого еще не знает, но когда вернется в Мехико, то обнаружит, что он больше не является директором Национального института археологии и истории. Новый директор, которого выбрал Дельгадо и который уже в долгу перед ним, не будет видеть никакой проблемы в том, чтобы позволить археологической группе Алистера Драммонда продолжать раскопки недавно обнаруженных построек майя. Дельгадо был уверен в уступчивости нового директора, потому что именно уступчивость будет условием его назначения на эту должность. А если профессор Герреро будет и впредь столь же несговорчивым и неудобным в обращении, если попытается возбудить политический скандал, то ему придется трагически погибнуть в дорожной катастрофе.

Как может столь образованный человек быть таким тупицей? — думал в ярости Дельгадо, снимая трубку телефона. Однако он не стал набирать номер, потому что на многолинейной панели телефона замигала лампочка, сигнализируя, что ему кто-то звонит по параллельному каналу. При обычных обстоятельствах Дельгадо предоставил бы кому-нибудь из обслуживающего персонала ответить на звонок с одного из многочисленных аппаратов, установленных по всему особняку, но линия, по которой шел сейчас вызов, была настолько секретной, что не имела отводов. К ней был подсоединен только этот аппарат, и ее номер был известен лишь особо близким сотрудникам, которым были даны инструкции пользоваться им только в случае возникновения вопросов чрезвычайной важности. В данной ситуации мысли Дельгадо занимал лишь один такой вопрос, и он сразу же нажал кнопку, под которой мигала лампочка.

— Стрела, — сказал он, используя кодовое слово. — В чем дело?

Сквозь помехи междугородного вызова грубоватый голос (Дельгадо узнал своего доверенного помощника) отозвался тоже кодовым словом:

— Колчан. Дело касается этой женщины.

Дельгадо почувствовал стеснение в груди.

— Твоя линия надежна?

— Я бы не звонил, если бы было иначе.

Телефонная система Дельгадо ежедневно инспектировалась на предмет обнаружения подключений, а вся вилла и прилегающий к ней участок тоже ежедневно прочесывались в поисках электронных подслушивающих устройств. В дополнение к этому небольшой монитор, установленный рядом с телефоном, измерял напряжение на линии. Любое отклонение от нормы показало бы, что кто-то подключился к линии после последней проверки.

— Что с женщиной? — нетерпеливо спросил Дельгадо.

— Думаю, что Драммонд ее больше не контролирует. Внешнее наблюдение снято.

— Ради всего святого, говори яснее. Я не понимаю.

— Вы поручили нам следить за ней. Но мы не можем к ней подобраться, потому что Драммонд поставил своих людей, которые держат ее под контролем. Один из его оперативников под видом бездомного бродяги сидит в картонном ящике и наблюдает за домом сзади. Всякие уличные торговцы — продавец булочек с сосисками, торговец теннисками и зонтиками — смотрят за входом из парка с противоположной стороны улицы. Ночью их сменяют другие оперативники, работающие под нищих. Привратник дома состоит на службе у Драммонда. У привратника есть помощник, который ведет наблюдение в случае, если привратника кто-то отвлечет. Весь обслуживающий персонал этой женщины тоже работает на Драммонда.

— Мне все это уже известно! — сказал Дельгадо. — Зачем ты?..

— Их служба закончилась.

Дельгадо резко выдохнул воздух.

— Сначала мы подумали, что Драммонд сменил систему наблюдения, — продолжал собеседник Дельгадо. — Но мы ошиблись. У привратника больше нет помощника. Персональная обслуга этой женщины сегодня утром покинула здание. Оперативников снаружи здания не видно.

Находившийся у самой решетки кондиционера Дельгадо взмок. Столкновение исключающих друг друга предположений вызвало у него ощущение, близкое к параличу.

— Должно быть, она отправилась в какую-то поездку.

— Нет, — возразил человек на другом конце провода. — Мои люди не пропустили бы ее отъезда. Кроме того, когда ей раньше действительно случалось уезжать, обслуга ее сопровождала. Сегодня ее служанки ушли одни. Вчера утром возле дома наблюдалось какое-то непонятное оживление, люди Драммонда входили и выходили, особенно его главный подручный.

— Если она не уехала, если она в доме, то почему сняли наружное наблюдение?

— Не думаю, что она все еще там.

— Говори яснее! — прикрикнул Дельгадо.

— Думаю, что она порвала соглашение с Драммондом. Думаю, она почувствовала, что ей грозит опасность. Думаю, что ей удалось бежать, возможно, позапрошлой ночью. Это объясняет суматоху на следующее утро. Группа наблюдения — зачем она теперь возле здания? Видимо, ее бросили на поиски женщины. Прислуга тоже больше не нужна, поэтому ее рассчитали.

— Боже милосердный! — Дельгадо обливался потом. — Если она расторгла сделку, если начнет болтать, то я… Найди ее!

— Мы пытаемся, — заверил помощник. — Но прошло уже столько времени, и след остыл. Мы снова просматриваем ее данные, пытаемся определить, куда она побежит прятаться и к кому может обратиться за помощью. Если люди Драммонда найдут ее, то я уверен, что он распорядится немедленно доставить ее к нему. Скорее всего — пошлет за нею своего подручного.

— Да. Без нее у Драммонда нет власти надо мной. Он постарается вернуть ее любой ценой.

«Но что будет, если она обратится к властям? — в ужасе подумал Дельгадо. — Что, если она заговорит, чтобы спастись от преследования?»

Нет, решил Дельгадо. Она не доверится властям, пока не будет вынуждена к этому крайними обстоятельствами. Она не может не опасаться того, что Драммонд их контролирует, что власти выдадут ее ему и что он накажет ее за болтовню. У меня еще есть время. Но в конце концов, не видя другого выхода, она все-таки заговорит. Она знает: ставка настолько высока, что Драммонд не прекратит охоты на нее. Она не может вечно находиться в бегах.

В трубке по-прежнему слышался голос помощника Дельгадо.

— Что? — переспросил Дельгадо.

— Я спросил вас: если мы найдем ее или люди Драммонда наведут нас на нее, как мы должны будем поступить?

— Сначала найдите. Тогда я и приму решение.

Дельгадо положил трубку. Как бы тщательно ни прочесывались его особняк и сад в поисках спрятанных микрофонов, как бы хорошо ни проверялась его телефонная система на подключения, он не собирался обсуждать детали по телефону. Этот разговор не мог служить уликой против него, но он определенно вызовет вопросы, если его запись услышат не те люди, поэтому Дельгадо не стал подробно инструктировать своего помощника. Он уже решил, что необходимо сделать. Любой ценой. Чтобы успокоить терзаемый язвой желудок. Чтобы избавиться от ночных кошмаров. Чтобы спокойно спать.

Если его люди найдут эту женщину, он прикажет убить ее.

А потом убить Драммонда.

Глава 5

1

Майами, штат Флорида

Металлический мужской голос объявил:

— Мистер Виктор Грант. Мистер Виктор Грант. Подойдите, пожалуйста, к нашему телефону в зале.

Бьюкенен только что приземлился в международном аэропорту Майами и, идя в потоке пассажиров компании «Аэромексико», выходивших из въездной таможенной зоны, думал о том, смог ли Вудфилд передать его сообщение Максуэллу и как будет организована встреча. В шуме и многолюдье аэровокзала он едва расслышал объявление, подождал, чтобы его повторили, и, удостоверившись, что понял правильно, пересек зал и подошел к белому телефону с надписью «АЭРОПОРТ», установленному на стене рядом с несколькими телефонами-автоматами. На этом аппарате не было никакого наборного устройства. Он поднял трубку, ему ответил женский голос, и, когда он объяснил, что он Виктор Грант, женщина сообщила, что его будут ждать у справочной стойки.

Бьюкенен поблагодарил ее и положил трубку, потом проанализировал тактику встречи. Группа наблюдения следит за внутренними телефонами, заключил он. После того как объявили имя Виктора Гранта, они стали ждать, что к одному из телефонов подойдет мужчина. У группы есть либо моя фотография, либо описание. Во всяком случае, они меня засекли и теперь посмотрят, нет ли за мной хвоста.

Но как бы ни была приятна Бьюкенену тщательность подготовки к встрече, как бы ни радовался он тому, что ему удалось вырваться из лап мексиканских властей и вернуться в Соединенные Штаты, на душе у него было все-таки неспокойно. Его начальство, очевидно, считало, что ситуация пока остается сложной. Иначе не привлекли бы так много оперативников для установления контакта с ним.

Не торопясь, чтобы дать группе слежения возможность повнимательнее понаблюдать за толпой (к тому же от сильной боли он при всем желании не мог бы двигаться быстрее), Бьюкенен продвигался к справочной стойке, везя за собой чемодан. Просто одетый человек лет тридцати с небольшим, с приятным лицом и атлетической фигурой, отделился от толпы пассажиров. Он протянул руку улыбнулся и сказал:

— Привет, Вик. Рад тебя видеть. Как себя чувствуешь? Как долетел?

Бьюкенен пожал протянутую руку.

— Нормально.

— Вот и отлично. Фургончик вон там. Давай я возьму твой чемодан.

У встречающего были каштановые волосы, голубые глаза и продубленная на солнце кожа. Он коснулся локтя Бьюкенена, направляя его к выходу. Бьюкенен повиновался, хотя чувствовал себя несколько неуютно, так как не получил никакого опознавательного кодового сигнала. Но тут человек сказал: «Да, кстати, и Чарльз Максуэлл, и Уэйд просили им позвонить и сказать, что с тобой все в порядке», и Бьюкенен расслабился. Несколько человек знали о том, как он «увязан» с Чарльзом Максуэллом, но лишь его непосредственному начальству было известно, что его связник в Канкуне использовал фамилию Уэйд.

На расположенной против аэровокзала парковочной площадке спутник Бьюкенена отпер дверцу серого микроавтобуса, на боку которого белела надпись: «БОН ВУАЯЖ ИНК., ПЕРЕОСНАЩЕНИЕ И ПЕРЕДЕЛКА ПРОГУЛОЧНЫХ СУДОВ». До сих пор они вели ни к чему не обязывающий разговор, но теперь Бьюкенен замолчал, ожидая, что встретивший его человек проинструктирует его, намекнет, можно ли говорить открыто, и скажет, какому сценарию он должен следовать.

Выехав со стоянки, тот нажал на кнопку какого-то устройства, смонтированного под щитком и похожего на портативный радиоприемник.

— Порядок. Скремблер включен. Можно говорить без опаски. Я просвещу вас в общих чертах, а детали могут немного подождать. Меня зовут Джек Дойл. Бывший «тюлень».[12] Попал в переделку в Панаме, был вынужден уйти в отставку, и вот завел свое дело, оснащаю прогулочные суда в Форт-Лодердейле. Все это соответствует действительности. Теперь слушайте, как вписываетесь сюда вы. Время от времени я оказываю услуги людям, на которых раньше работал. В данном случае они просили меня дать вам прикрытие. Вы будете работать у меня. Ваши начальники позаботились обо всей необходимой документации — социальное обеспечение, налоги и всякая такая штука. Вы, Виктор Грант, тоже были в прошлом «тюленем», и поэтому естественно, что я отношусь к вам не просто как к наемному работнику. Вы живете в квартире над моей конторой. Человек вы одинокий. Много разъезжаете по моим поручениям. Если кто-то начнет расспрашивать о вас моих соседей, то не будет казаться удивительным, что они вас не знают. Вопросы есть?

— Сколько времени я у вас работаю?

— Три месяца.

— А сколько зарабатываю?

— Тридцать тысяч в год.

— В таком случае буду просить прибавки.

Дойл засмеялся.

— Порядок. Есть чувство юмора. Значит, поладим.

— Конечно, — согласился Бьюкенен. — Но еще лучше мы поладим, если вы остановитесь вон у той бензоколонки впереди.

— Да?

— Иначе мне придется писать кровью прямо у вас в машине.

— Господи!

Дойл быстро свернул со скоростной дороги к бензоколонке. Когда Бьюкенен вышел из туалета, Дойл отходил от телефона-автомата.

— Я позвонил одному из нашей команды, он сидит на передаче сообщений в аэропорту. Он абсолютно уверен, что хвоста за вами не было.

Бьюкенен прислонился к фургончику, его лицо покрылось холодной испариной.

— Вам придется отвезти меня к врачу.

2

Врач подошел к кровати, где лежал Бьюкенен, прочитал историю болезни, послушал сердце и легкие, проверил капельницу, потом снял свои бифокальные очки и поскреб в бородке цвета соли с перцем.

— У вас потрясающая конституция, мистер Грант. Людей с такими повреждениями я вижу, как правило, лишь среди пострадавших в серьезном дорожном происшествии. — Он помолчал. — Или же…

Доктор не закончил фразы, но Бьюкенен был уверен, что тот собирался добавить «в бою», как не сомневался и в том, что Дойл никогда не привез бы его сюда, не будь этот маленький госпиталь связан с его начальством. По всей вероятности, доктор был когда-то военным врачом.

— Я получил результаты вашего рентгеновского обследования и анализов, — продолжал доктор. — Ваша рана инфицирована, вы правильно догадались. Но после того как я обработал ее, наложил новые швы и начал вводить вам антибиотики, она должна зажить довольно быстро и без осложнений. Температура уже понижается.

— Значит, если учесть ваш исключительно серьезный вид, плохая новость — это внутреннее кровотечение, — сказал Бьюкенен.

Доктор нерешительно помолчал.

— Вообще-то это кровотечение кажется более серьезным, чем оно есть на самом деле. Могу себе представить, в каком вы были шоке, когда обнаружили в моче кровь. Уверен, что вы забеспокоились, нет ли разрыва какого-нибудь органа. Хочу вас успокоить: на самом деле у вас в мочевом пузыре порвался один маленький кровеносный сосудик. Хирургического вмешательства не требуется. Если вы отдохнете и будете избегать физических нагрузок, то кровотечение прекратится, а сосудик заживет довольно скоро. Такое иногда случается, например, с фанатичными любителями бега трусцой. Стоит им несколько недель отдохнуть, как все проходит, и они снова могут бегать.

— Тогда что же? — Озабоченное выражение на лице врача заставило Бьюкенена нервничать. — В чем проблема?

— Рана на голове, мистер Грант. И периодическое дрожание правой руки.

Бьюкенен ощутил холодок в груди.

— Я думал, что эта дрожь — последствие нервного шока от раны в плече. Я полагал, что когда рана заживет…

Врач озабоченно прищурился.

— Шок. Нервы. Частично вы правы. Это действительно затрагивает нервы. Но не в том смысле, как вы это себе представляете. Повторяю, мистер Грант, у вас потрясающая конституция. Вы получили черепную травму. Вы перенесли контузию. От этого у вас кружится голова, и вы нечетко видите. Откровенно говоря, при таком повреждении, какое показало томографическое сканирование вашего мозга, я поражаюсь, как вы еще оставались на ногах, не говоря уж о том, как вы могли при этом думать. Должно быть, у вас поразительная выносливость и еще большая сила воли.

— Это все адреналин, доктор. — Бьюкенен понизил голос. — Вы хотите сказать, что у меня неврологическая травма?

— Таково мое мнение.

— И что же теперь? Операция?

— Возможно. Но необходимо еще одно мнение, — ответил доктор. — Мне придется проконсультироваться со специалистом.

Подавив внутреннюю дрожь, охватившую его при одной мысли о том, что придется доверить кому-то привести себя в бессознательное состояние, Бьюкенен сказал:

— Меня интересует ваше мнение, доктор.

— Вы не замечали, что последнее время спите необычно долго?

— Сплю? — Бьюкенен чуть не рассмеялся, но сдержался, так как знал, что его смех прозвучит истерически. — Я был слишком занят, чтобы спать.

— Не было ли у вас рвоты?

— Нет.

— Не замечали каких-либо необычных физических отклонений помимо головокружения, нечеткости зрения и дрожания правой руки?

— Нет.

— Ваши ответы обнадеживают. Я хотел бы проконсультироваться со специалистом-неврологом. Возможно, все обойдется без операции.

— А если не обойдется? — сдержанно спросил Бьюкенен. — Чем мне это грозит?

— Я стараюсь не иметь дела с гипотезами. Прежде всего мы внимательно понаблюдаем за вами, подождем до завтрашнего утра, сделаем еще одно сканирование и посмотрим, не уменьшится ли в размерах ваша мозговая травма.

— Возьмем лучший случай, — сказал Бьюкенен. — Предположим, травма уменьшится. Предположим, операция не нужна.

— Лучший случай есть худший случай, — сказал врач. — Поврежденные мозговые клетки не восстанавливаются. Я бы вам посоветовал сделать все возможное и невозможное, чтобы в дальнейшем избегать ударов по голове.

3

Одноэтажный дом располагался в пригороде Форт-Лодердейла, называемом Плэнтейшн, и простоту его дизайна маскировало обилие кустарников и цветов. Было очевидно, что кто-то заботливо ухаживает за участком. Бьюкенен подумал, что Дойл, может быть, занимается декоративным садоводством в качестве хобби. По дороге из госпиталя до дома Дойла их разговор коснулся того, что экономический спад сказался и на деле Дойла, так что он вряд ли был в состоянии позволить себе нанять садовника. Но когда Дойл завел машину в гараж и через боковую дверь с сеткой впустил Бьюкенена в дом, тому сразу стало ясно, кто ухаживает за участком.

Дойл был женат. Бьюкенен не знал об этом раньше, потому что Дойл не носил обручального кольца, а сам Бьюкенен редко задавал вопросы личного характера. Но теперь он стоял перед энергичной, похожей на эльфа женщиной немного моложе Дойла, лет, может быть, тридцати. У нее были веселые глаза, веснушки, как на картинке, и обаятельная, непосредственная улыбка. Бьюкенен не мог сказать, какого цвета у нее волосы, потому что ее голова была повязана косынкой в черную и красную клетку. На ней был белый хлопчатобумажный передник, а руки были в муке от теста, которое она месила на доске.

— Ах ты господи, — сказала она с приятным акцентом южанки (Луизиана, подумал Бьюкенен), — я не думала, что вы явитесь так скоро. — В трогательном смущении она прикоснулась к щеке и оставила на веснушках белый мучной отпечаток. — В доме ужасный беспорядок. У меня не было времени, чтобы…

— С домом все нормально, Синди. Правда, — успокоил ее Дойл. — Движение оказалось не таким безобразным, как я думал. Вот почему мы так рано. Извини.

Синди тихо засмеялась.

— Можно ведь на это посмотреть и с другой стороны. Теперь мне не надо с ног сбиваться, чтобы сделать уборку в доме.

Ее улыбка была заразительна, и Бьюкенен улыбнулся в ответ.

Дойл повел рукой в его сторону.

— Синди, это и есть тот приятель, о котором я тебе

говорил. Вик Грант. Мы с ним вместе служили. Последние три месяца он работает у меня.

— Рада с вами познакомиться. — Синди протянула руку. Потом вспомнила, что она испачкана мукой, покраснела и хотела было ее отдернуть.

— Нет-нет, все в порядке, — запротестовал Бьюкенен. — Мне нравится чувствовать муку на ладони. — И пожал ей руку.

— Классный парень, — сказала она мужу.

— Так ведь у меня все приятели классные.

— Ну да, рассказывай сказки! — Она внимательно осмотрела Бьюкенена и показала на его забинтованную голову. — У меня найдется еще одна черно-красная косынка, которая будет определенно лучше смотреться, чем это.

Бьюкенен улыбнулся.

— Какое-то время мне велено не снимать повязку. Хотя толку от нее маловато. Это не то что гипс, например. Просто памятка мне, чтобы я поосторожнее обращался с головой.

— Джек говорил, черепная травма.

Бьюкенен кивнул. Голова у него все еще болела.

Он ждал, что она спросит, как он получил травму. Это был бы естественный и логичный вопрос, и он готовился повторить свою выдумку насчет падения с яхты, но она удивила его, внезапно сменив тему разговора. Показывая на лежащее на кухонном столе тесто, она пояснила:

— Вот, испеку для вас лимонный пирог. Надеюсь, вам понравится.

Не показывая своего удивления, он ответил:

— Мне не часто удается попробовать домашнего пирога. Я уверен, что любое приготовленное вами блюдо будет великолепным.

— Джек, мне этот парень нравится все больше и больше.

— Пойдемте, я покажу вам комнату для гостей.

— Если что-нибудь будет нужно, просто скажите, — добавила Синди.

— Ну, я готов держать пари, что все будет замечательно, — воскликнул Бьюкенен. — Я правда очень вам благодарен за то, что вы берете меня к себе пожить. Семьи у меня нет, а доктор подумал, что будет лучше, если…

— Тсс, — сказала Синди. — На ближайшие несколько дней ваша семья — это мы.

Когда Дойл повел Бьюкенена из кухни к залитому солнцем коридору, Бьюкенен оглянулся на Синди, все еще недоумевая, почему она не задала само собой напрашивавшегося вопроса о происхождении раны на голове.

Она тем временем уже отвернулась от него и продолжала месить тесто на кухонном столе. Бьюкенен заметил, что мучные отпечатки были и на бедрах ее аккуратных джинсов. Потом он заметил еще кое-что. Короткоствольный револьвер 38-го калибра на кронштейне под настенным телефоном рядом с сетчатой дверью. Бьюкенен знал, что Дойл никогда бы не выбрал оружие такого типа для себя. Дойл посчитал бы его игрушкой и предпочел бы полуавтоматический 9-миллиметровый или 45-го калибра. Нет, этот короткоствольный револьвер был для Синди, и Бьюкенен готов был побиться об заклад, что она знает, как им пользоваться.

Может, револьвер был здесь в качестве меры предосторожности от грабителей? — подумал Бьюкенен. Или принадлежность к «тюленям» сделала Дойла чересчур чувствительным к вопросам безопасности и в гражданской жизни? Идя за хозяином дома по коридору, он вспомнил замечание Дойла о том, что тот иногда оказывает услуги людям, на которых раньше работал, и тут же решил, что этот револьвер не единственное имеющееся в доме оружие и что Дойл держит его здесь для того, чтобы Синди могла защитить себя от возможных последствий некоторых из этих услуг.

— Вот ваша комната. — Дойл ввел Бьюкенена в милую уютную спаленку с кружевными занавесками, старинным креслом-качалкой и восточным ковром на полу. — Ванная комната вон там. Она в вашем полном распоряжении. У нас своя. Но ванны нет. Только душ.

— Это не проблема, — сказал Бьюкенен. — Я больше люблю душ.

Дойл поставил чемодан Бьюкенена на полированную скамью в ногах кровати.

— Ну, пока вроде бы все. Распакуйте вещи. Поспите. Вон на той полке довольно много книг. Или смотрите телевизор. — Он показал на небольшой телевизор, стоявший на комоде в углу. — Будьте как дома. Я приду за вами, когда ленч будет готов.

— Спасибо.

Но Дойл не уходил. Вид у него был озабоченный.

— Что-нибудь не так? — спросил Бьюкенен.

— Я не знаю ваших подлинных анкетных данных, да и знать их мне не положено, но я вычислил, что, если судить по людям, просившим о крыше для вас, мы с вами, должно быть, что-то вроде братьев по оружию. Я ценю вашу благодарность, но вам нет необходимости благодарить меня.

— Я понимаю.

Дойл помолчал.

— Я делал все по правилам. Я не задавал вам никаких вопросов. Думаю, мне сказали все, что необходимо знать. Но есть еще одно. То, что случилось, и почему вы здесь… Если можно… Это может представлять какую-нибудь опасность для Синди?

Бьюкенену этот человек вдруг показался страшно симпатичным.

— Нет. Насколько я знаю, для Синди это не представляет никакой опасности.

Желваки на щеках у Дойла разгладились.

— Это хорошо. Ей ничего не известно о тех услугах, которые я оказываю. Пока я оставался «тюленем», она не знала, куда меня посылали и надолго ли. Никогда ни о чем не спрашивала. Все принимала на веру. Ни разу даже не спросила, зачем мне нужно, чтобы она научилась стрелять, или зачем у нас в доме тут и там рассованы пистолеты.

— Как тот, под телефоном на стене в кухне? — спросил Бьюкенен.

— Да. Я видел, что вы заметили его. И такие, как этот. — Дойл приподнял покрывало на кровати и показал Бьюкенену 9-миллиметровый кольт в кобуре, закрепленной сбоку на каркасе. — На всякий случай. Вам надо знать об этом. Мне все равно, что будет со мной, но Синди… Ну, она чертовски славная женщина. Я не заслужил ее. А она не заслуживает того, чтобы я принес в дом беду.

— Ей ничто не угрожает, Джек.

— Это хорошо, — повторил Дойл.

4

Приглушенный звонок телефона разбудил его. Бьюкенен мгновенно проснулся, и это обрадовало его. Инстинкт выживания был при нем и функционировал. Не вставая, он посмотрел на приставной столик, но телефона там не было. Потом посмотрел на закрытую дверь гостевой комнаты, за которой он вновь услышал приглушенный расстоянием звонок — наверное, звонил телефон в кухне. Он услышал неразборчиво женский голос — это Синди. Потом заговорил Джек. Разговор был коротким. В доме опять стало тихо.

Бьюкенен взглянул на часы и удивился, что они показывают половину первого: он думал, что задремал всего минут на пятнадцать, а оказалось, что проспал почти два часа. Доктор предостерегал его относительно необычной сонливости. Времени уже больше двенадцати? Он нахмурился. Ленч, должно быть, давно готов, почему же Синди или Джек не разбудили его? Он вытянул руки, ощутил одеревенелость в плече, в том месте, где ему перезаштопали рану, потом обулся и встал с кровати.

В дверь тихонько постучали.

— Вик? — шепотом позвала Синди.

— Все в порядке. Я встал. — Бьюкенен открыл дверь.

— Ленч готов. — Она улыбнулась своей милой улыбкой.

Бьюкенен заметил, что она сняла испачканный в муке передник, но голова ее все еще была повязана платком в красно-черную клетку. Наверно, не успела привести в порядок волосы, подумал он, идя за ней по солнечному коридору в кухню.

— Пирог будет на ужин. Ленч у нас обычно легкий, — объяснила она. — Джек помешался на своем холестерине. Надеюсь, вам нравится простая пища.

На столе перед каждым прибором стояло по дымящейся миске овощного супа и сандвичу с тунцом и по тарелке с нарезанными сельдереем, морковью, цветной капустой и помидорами.

— Хлеб пшеничный с отрубями, — прибавила она, — но я могу дать вам белого, если вы…

— Нет, я люблю с отрубями, — поспешно ответил Бьюкенен. Он заметил, что Дойл, который уже сидел за столом, поглощен рассматриванием кончика своей вилки.

— Хорошо поспали? — спросила Синди.

— Отлично, — отозвался Бьюкенен. Он сел за стол только после того, как села Синди, подождал, пока она окунет ложку в суп, и приступил к еде. — Вкуснятина.

— Попробуйте сырой цветной капусты, — сказала Синди. — Говорят, она способствует очистке всего организма.

— Да, уж мой-то организм неплохо было бы почистить, — пошутил Бьюкенен, внутренне недоумевая, почему Дойл не говорит ни слова и не притрагивается к еде. Его явно что-то тревожит. Бьюкенен решил помочь ему. — Наверно, я и дальше бы спал, если бы не услышал, как звонит телефон.

— О, я боялась, что именно это и произойдет, — смущенно заметила Синди.

— Да, — заговорил наконец Дойл. — Ты ведь знаешь, что телефон в конторе устроен так, что если кто-то звонит, а нас нет, то вызов переключается сюда?

Бьюкенен кивнул, словно эта информация была для него чем-то само собой разумеющимся, поддерживая в присутствии Синди легенду о том, будто последние три месяца он работает у ее мужа.

— Ну так вот, кто-то звонил в офис и хотел говорить с тобой, — продолжал Дойл. — Мужчина. Я ответил ему, что тебя какое-то время не будет. Он сказал, что перезвонит.

Бьюкенен постарался скрыть тревогу.

— Вероятно, кто-то из тех, кого я обслуживал. Может, хотел что-нибудь спросить о приборе, который ему установили. Он не назвался?

Дойл мрачно покачал головой.

— Значит, дело не слишком важное. — Бьюкенен постарался, чтобы это прозвучало непринужденно.

— Я тоже так подумал. Кстати, после ленча мне нужно будет съездить в контору. Надо кое-что проверить. Если ты чувствуешь себя нормально, может, составишь мне компанию?

— Джек, он же должен отдыхать, а не работать, — вмешалась Синди.

Бьюкенен прожевал и проглотил кусок.

— Не надо беспокоиться. Правда. Я поспал и чувствую себя намного лучше. Я съезжу с тобой.

— Прекрасно. — Дойл начал наконец есть, потом остановился и, нахмурившись, посмотрел на Синди. — С тобой все будет нормально, пока мы обернемся?

— А что может со мной случиться? — Синди через силу улыбнулась.

— Отличный суп, — похвалил Дойл.

— Я рада, что тебе нравится. — Улыбка Синди стала еще более вымученной.

5

— Что-то не так, — констатировал Бьюкенен.

Дойл не ответил, делая вид, что внимательно следит за движением.

Бьюкенен решил форсировать события.

— Ваша жена так благожелательна, что создается впечатление, будто она над этим работает. И очень старательно. Она не задает вопросов, но улавливает скрытый смысл слов и событий — как в случае с этим телефонным звонком, например. Если ее улыбка станет хоть чуточку старательней, то у нее лицо треснет. Она ни на минуту не поверила, что мы с вами друзья. Да, она старается делать вид, что все в порядке, но истина состоит в том, что ей от меня не по себе, и во время ленча она уже просто не могла этого скрывать. Если ее нервозность усилится, то мне, наверно, придется уйти.

Дойл продолжал смотреть вперед. Машина то в дело проскакивала по мостам, переброшенным через каналы, вдоль которых, возле пальм и дорогих домов, стояли на приколе прогулочные катера. Солнце светило нещадно. Дойл надел темные очки, но его явно беспокоил не столько солнечный свет, сколько предмет разговора.

Тогда Бьюкенен оставил Дойла в покое, перестал на него давить, предоставил ему реагировать на ситуацию естественным для него путем. Но и после этого Дойл так долго молчал, что Бьюкенен начал думать, собирается ли тот вообще отвечать, если не подтолкнуть его снова.

Но этого делать не пришлось.

— Проблема не в вас, — произнес Дойл сухо. — Как бы я хотел, чтобы все было так просто. Синди рада принимать вас в нашем доме как гостя. Это действительно так. Она хочет, чтобы вы пожили у нас, сколько потребуется. Когда дело касается оказываемых мной услуг, ее нервы бывают невероятно крепкими. Помню, как однажды… Я служил тогда в Коронадо, в Калифорнии… Мы с Синди жили вне базы. Утром я с ней попрощался, уехал на службу, и вдруг моей группе объявили состояние боевой готовности. Никаких контактов с внешним миром. Естественно, я не мог сообщить ей, что вылетаю на задание. Могу представить себе, что она чувствовала, когда я не вернулся домой в тот вечер. Растерянность. Тревога. Никакой моральной подготовки к тому, что утром мы, возможно, виделись с ней в последний раз. — Голос Дойла стал жестче. Он мельком взглянул на Бьюкенена. — Меня не было шесть месяцев. — Бьюкенен заметил, что Дойл не сказал, куда его посылали, а сам Бьюкенен никогда бы этого не спросил. И Дойл продолжал:

— Как потом оказалось, какой-то репортер пронюхал, что я из тех самых «тюленей» и что Синди — моя жена. Он явился к нам на квартиру и стал добиваться, чтобы Синди сказала ему, куда меня послали. Ну, в тот момент Синди еще даже не знала, что я уехал, а тем более куда — конечно, что касается «куда», то она бы этого в любом случае не узнала. Но женщина послабее Синди была бы просто застигнута врасплох появлением репортера, который обрушивает на нее лавину вопросов и объявляет ей, что меня послали на задание. Естественным для нее в этой ситуации было бы страшно удивиться, признать, что я действительно «тюлень», и спросить у него, очень ли опасна моя миссия. Но с Синди такое не проходит. Она сделала большие глаза, заявив, что понятия не имеет, о чем тот толкует. Приходили и другие репортеры, и все упирались в ту же самую стенку. Их ждал всегда один и тот же ответ: «Я не понимаю, о чем вы говорите». Поразительно. Она ни разу не позвонила на базу, чтобы узнать, где я и что со мной. Она вела себя так, будто все идет нормально, с понедельника по пятницу ходила в свой офис — она работала секретарем по приему посетителей в одной страховой компании, — а когда я наконец вернулся, она крепко поцеловала меня и сказала, что соскучилась. Не спросила: «Где ты был?», а просто сказала, что соскучилась по мне. Я уходил на множество заданий и никогда ни на секунду не сомневался, что она оставалась верна мне.

Бьюкенен кивнул, хотя и не получил ответа на свой незаданный вопрос: если Синди нервничала не из-за его присутствия, то в чем причина напряженности, которую он ощущал?

— У Синди рак, — сказал Дойл.

Пораженный, Бьюкенен молча смотрел на него.

— Белокровие. — Голос Дойла звучал напряженно. — Вот почему она повязывает голову платком. Чтобы спрятать голый череп. От химиотерапии у нее выпали все волосы.

Бьюкенен ощутил стеснение в груди. Теперь он понимал, почему у Синди на щеках такой румянец, а кожа кажется прозрачной. Это химические препараты, которые она принимает, в сочетании с изнуряющим влиянием болезни создают эффект бестелесности, эфирности.

— Вчера она как раз вышла из больницы после своего очередного трехдневного курса лечения, — сказал Дойл. — Вся эта возня с едой сегодня во время ленча… Она же почти ничего не может есть. А этот пирог, который она затеяла… Химиотерапия как-то влияет на ее вкусовые ощущения. Она не выносит сладкого. Когда вы спали, ее вырвало.

— Господи, — прошептал Бьюкенен.

— Она во что бы то ни стало хочет, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— У вас и без меня своих бед предостаточно. Почему вы не отказались от этого задания? Мои начальники наверняка могли бы найти кого-нибудь другого.

— Очевидно, не смогли, — пожал плечами Дойл. — Иначе не просили бы меня об этом.

— А вы им сказали?..

— Да, — ответил Дойл с горечью. — Это не помешало им настоять на своей просьбе. Неважно, что Синди о многом догадывается, мне все равно запрещено говорить ей, что речь идет о задании. Однако она и так знает. Я в этом абсолютно уверен, как и в том, что она твердо намерена сделать все как следует. Это отвлекает ее от мыслей о болезни…

— Что говорят врачи? — спросил Бьюкенен.

Дойл свернул на шоссе, идущее вдоль берега, и ничего не ответил.

— А это ее лечение дает ожидаемый результат? — не отступал Бьюкенен.

Дойл с трудом проговорил:

— Вы хотите спросить, выкарабкается ли она?

— Да… Наверно, это я и хочу спросить.

— Я не знаю. — Дойл выдохнул воздух. — Врачи ободряют меня, но ничего определенного не говорят. Одну неделю ей лучше. Другую неделю ей хуже. Третью неделю… Это как прилив и отлив. Но если надо ответить «да» или «нет»… Да, я думаю, что она умирает. Вот почему я спросил, представляет ли для нее опасность то, что мы делаем. Боюсь, что у нее осталось очень мало времени. Я не вынесу, если что-то другое убьет ее еще раньше. Я просто сойду с ума.

6

— Как вы думаете, кто мог звонить вам? Кто мог спрашивать Виктора Гранта?

Дойл, который молчал последние пять минут, погруженный в нерадостные мысли о болезни жены, повернулся к Бьюкенену.

— Я скажу вам, кто это не мог быть. Ваши начальники. Они сказали мне, что свяжутся с вами, позвонив или в восемь утра, или в три часа дня, или в десять вечера. Позвонит мужчина и попросит к телефону меня. Скажет, что его зовут Роджер Уинслоу, и предложит встретиться в моей конторе в такое-то время, чтобы поговорить о переоборудовании катера. Это будет значить, что вам назначается встреча на час раньше упомянутого времени. Место встречи — база оптовой торговли запчастями для судов, услугами которой я пользуюсь. Там всегда очень оживленно. Никто не заметит, если кто-то, проходя мимо, передаст вам записку.

Бьюкенен стал размышлять вслух.

— Итак, если звонили не от моего начальства… То, что я назвался Виктором Грантом, работаю в Форт-Лодердейле и специализируюсь по переоборудованию прогулочных катеров, известно еще только мексиканской полиции.

Дойл покачал головой.

— У человека, с которым я разговаривал, не бью испанского акцента.

— А тот человек из американского посольства? — спросил Бьюкенен.

— Может быть. Возможно, он хотел убедиться, что все добрались благополучно. У него был доступ к той же информации — место работы и так далее, что вы сообщили мексиканской полиции.

— Да, возможно, это был он, — произнес Бьюкенен с надеждой. Но он не чувствовал себя в безопасности, на мог избавиться от мысли, что дело вот-вот примет плохой оборот.

— Раз уж вы работаете у меня и живете над конторой, — предложил Дойл, — то хотя бы посмотрите, как здесь и что..

Дойл свернул с шоссе на боковую улицу и поехал з противоположную от пляжа сторону. Миновав скопление магазинов для туристов, он припарковался перед двухэтажным грязновато-коричневого цвета зданием из шлакоблоков, стоящим в ряду таких же зданий вдоль канала, у причала которого было пришвартовано много катеров и яхт на разных стадиях ремонта.

— У меня механическая мастерская в задней части здания, — пояснил Дойл. — Иногда мои клиенты приводят свои лодки сюда. Но по большей части я сам выезжаю к ним.

— А ваша секретарша? — спросил Бьюкенен с беспокойством. — Она-то будет знать, что я у вас не работаю.

— У меня нет секретарши. Раньше конторской работой занималась Синди. Но потом, три месяца назад, она стала чувствовать себя слишком плохо, чтобы продолжать… Вот почему она может заставить себя поверить, будто вы поступили работать сюда вместо нее.

Идя к зданию, Бьюкенен щурился от солнца и вдыхал солоноватый бриз, тянувший с океана. Молодая женщина в бикини, проезжавшая мимо на мотоцикле, пристально посмотрела на его голову.

Бьюкенен осторожно потрогал повязку на голове и представил себе, каким заметным он из-за нее становился. Он чувствовал себя уязвимым, голову напекло солнцем, я она болела. Тем временем Дойл отпер вход в здание и открыл дверь с надписью «БОН ВУАЯЖ, ИНК.». Войдя внутрь и дождавшись, пока Дойл отключит реле времени на устройстве охранной сигнализации, Бьюкенен осмотрелся в конторе. Это было длинное узкое помещение, где стены были увешаны фотографиями яхт и прогулочных судов, на полках стояли навигационные инструменты и приборы, а на столах располагались макеты интерьеров различных прогулочных катеров. На моделях можно было видеть разные варианты установки электронных устройств, при которых они не занимали слишком много места в тесноте судна.

— Вам письмо, — сказал Дойл, разбирая почту.

Бьюкенен взял у него конверт, старательно следя за тем, чтобы не выйти из образа, не выразить удивления, что кто-то написал ему на новую вымышленную фамилию. Контора была самым подходящим местом для установки подслушивающего устройства, с точки зрения того, кто задался бы целью проверить его, так что, пока Дойл не скажет ему, что здесь можно беседовать без опаски, Бьюкенен не собирался говорить ничего такого, чего не мог бы произнести Виктор Грант. Точно так же он полагал, что и Дойл не скажет ничего выходящего за рамки их легенды.

Его адрес был написан неразборчивым почерком. Обратный адрес: Провиденс, штат Род-Айленд. Бьюкенен надорвал конверт и прочитал письмо на двух страницах, исписанных тем же самым неразборчивым почерком.

— От кого оно? — поинтересовался Дойл.

— От матери.

Бьюкенен восхищенно покачал головой. Его расторопные руководители с величайшим тщанием позаботились о том, чтобы снабдить его опорными деталями для новой роли.

— Как она себя чувствует? — спросил Дойл.

— Хорошо. Вот только артрит снова разыгрался. Зазвонил телефон.

7

Бьюкенен нахмурился.

— Спокойно, — сказал Дойл. — Тут у нас деловое предприятие, вы разве забыли? И, говоря откровенно, я бы сейчас не отказался от какого-нибудь выгодного предложения.

Телефон зазвонил снова. Дойл поднял трубку, произнес официальным тоном: «Бон вуаяж, Инк.», вас слушают», потом тоже нахмурился, как перед этим Бьюкенен.

Он прикрыл микрофон рукой и прошептал Бьюкенену:

— Я ошибся. Это опять тот тип, просит вас. Что ему сказать?

— Дайте-ка я сам с ним поговорю. Интересно знать, кто это такой. — С тревожным чувством Бьюкенен взял трубку. — Виктор Грант слушает.

Он мгновенно узнал этот низкий, с хрипотцой голос.

— Тебя зовут не Виктор Грант.

С колотящимся сердцем Бьюкенен подавил тревогу и постарался, чтобы голос его звучал озадаченно.

— Что? Кто это говорит? Хозяин сказал, кто-то хочет поговорить с… Постойте минутку. Это не?.. Вы тот парень в Мексике, который?..

— Бейли. Большой Боб Бейли. Какого черта, Кроуфорд, перестань действовать мне на нервы! Ты бы до сих пор сидел в тюрьме, если бы я не позвонил в американское посольство. И хоть бы спасибо мне сказал.

— Сказать спасибо? Я бы не попал в тюрьму, если бы вы не приняли меня за кого-то другого. Сколько раз я должен это повторять? Я не Кроуфорд. Меня зовут Виктор Грант.

— Ага, а перед этим тебя звали Эд Поттер. Не знаю, что за аферу ты там проворачиваешь, но сдается мне, что у тебя побольше имен, чем в телефонном справочнике, и если ты хочешь ими и дальше пользоваться, то придется тебе вносить абонентную плату.

— Абонентную плату? Что за чепуху вы городите?

— После того, что случилось в Кувейте, я больше не горю желанием работать на ближневосточных нефтяных месторождениях, — сказал Бейли. — В Штатах крупные компании закрывают скважины, вместо того чтобы бурить новые. Я слишком стар, чтобы бурить наугад в одиночку. Поэтому придется, видно, рассчитывать на приятелей. Таких, как ты, Кроуфорд. В память о том времени, когда мы вместе были в плену, не найдется ли у тебя ста тысяч долларов?

— Сто тысяч?.. Вы что, выпили?

— А как же!

— Вы просто спятили. Говорю вам в последний раз, и слушайте меня внимательно. Я не Кроуфорд. И не Поттер. Меня зовут Виктор Грант, и я понятия не имею, о чем вы тут толкуете. Идите к черту.

Бьюкенен бросил трубку.

8

Дойл пристально смотрел на него.

— Что, очень плохо?

На щеках у Бьюкенена проступили желваки.

— Точно не знаю. Это выяснится через минуту. — Он не снимал руки с телефонной трубки.

Но не прошло и десяти секунд, как телефон зазвонил снова.

Бьюкенен нахмурился, дал ему прозвонить еще три раза и лишь потом поднял трубку.

— «Бон вуаяж, Инк.».

— Кроуфорд, не думай, что тебе удастся так легко от меня отделаться, — снова услышал он голос Бейли. — Я упрямый. Ты можешь провести мексиканскую полицию, ты можешь провести американское посольство, но меня тебе не провести, ото уж точно. Я знаю, что на самом деле тебя зовут не Грант, но и не Поттер. Я даже начинаю сомневаться, что твое настоящее имя Кроуфорд. Кто же ты такой, приятель? Неужто пожалеешь какую-то жалкую сотню тысяч за то, чтобы я не пытался это узнать?

— Мое терпение лопнуло, — рявкнул Бьюкенен. — Оставьте меня в покое, или я позвоню в полицию.

— Полиция? Неплохая идея, — сказал Бейли. — Может, они смогут разобраться, что происходит и кто ты такой. Давай, звони. Докажи, что ты ни в чем не повинный, законопослушный гражданин. Звони копам. Я бы с удовольствием поболтал с ними о тех троих мексиканцах, торговцах наркотиками, которых ты застрелил в Канкуне, и почему у тебя столько разных имен.

— Что я должен сделать, чтобы убедить…

— Приятель, тебе не надо ни в чем меня убеждать. Тебе просто надо заплатить мне сто тысяч баксов. А потом называй себя хоть Наполеоном, мне это до лампочки.

— Вы не слышали ни слова из того, что я вам…

— Единственные слова, которые я хочу услышать, это слова: «Вот твои деньги». Кроуфорд, или как там тебя, черт побери, если ты не будешь пошевеливаться с этим, то, клянусь Богом, я сам позвоню копам.

— Где вы находитесь?

— Так я тебе и сказал, держи карман шире. Вот когда у тебя будут эти сто тысяч… а мне они нужны к завтрашнему дню… тогда я тебе скажу, где я.

— Нам надо встретиться. Я могу доказать, что вы сшибаетесь.

— И как же ты это сделаешь, приятель? Побожишься, что ли? — Бейли засмеялся и на этот раз сам первым бросил трубку.

9

Голова у Бьюкенена раскалывалась. Он повернулся к Дойлу.

— Да, плохи дела.

Он должен был все время напоминать себе, что Бейли или кто-то другой мог установить в конторе микрофон. До сих пор он не говорил ничего такого, что могло бы его скомпрометировать. Любое объяснение, которое он даст Дойлу, должно соответствовать точке зрения Виктора Гранта, не знающего за собой никакой вины.

— Это тот чокнутый, из-за которого у меня было столько неприятностей в Мексике. Он думает, что я застрелил там трех торговцев наркотиками. А теперь он пытается меня шантажировать. Угрожает позвонить в полицию.

Дойл сыграл свою роль.

— Пусть попробует. Не думаю, что здешнюю полицию волнует, что происходит в Мексике, а так как ты ничего предосудительного не сделал, то он будет выглядеть сущим дураком. А ты сможешь обвинить его в вымогательстве.

— Это не так просто.

— Почему?

Рана Бьюкенена судорожно сжалась, когда ему неожиданно пришла в голову одна мысль. Ведь телефон зазвонил сразу же, как только они с Дойлом вошли в контору. Неужели это просто совпадение? Черт!

Бьюкенен быстро подошел к входной двери, рывком распахнул ее и напряженно осмотрел улицу, взглянув в одну и в другую сторону. Какая-то женщина несла провизию к одному из прогулочных катеров. Проехал автомобиль. Пробежал мимо любитель бега трусцой. Двое судовых механиков выгрузили ящик из кузова грузовика. Мальчишка на велосипеде покосился на перевязанную голову Бьюкенена.

Бьюкенен сдернул повязку и продолжал осматривать улицу. Голова у него раскалывалась от жгучего солнца. Вот там! Налево. В дальнем конце. Возле пляжа. Крупный мужчина с сильными плечами и стрижкой ежиком — Бейли! — стоял у телефонной будки и пристально смотрел в сторону Бьюкенена.

Увидев, что Бьюкенен заметил его, Бейли приветственно поднял мускулистую правую руку. Но, как только Бьюкенен направился по улице в его сторону, Бейли ухмыльнулся — даже на расстоянии его ухмылка была ясно видна, — сел в запыленную машину и уехал.

10

— Синди? — Дойл торопливо вошел в дом.

В кухне никого не было.

— Синди?

Ответа не было.

Дойл повернулся к Бьюкенену.

— Дверь была заперта. Ее машина на месте. Куда она могла пойти пешком? Зачем ей?.. Синди? — Дойл быстро прошел дальше в дом.

Бьюкенен остался в кухне и хмурясь смотрел из бокового окна в сторону подъездной дорожки и улицы.

— Синди? — услышал он из комнаты дальше по коридору.

Голос Дойла сразу смягчился.

— Ты здесь? Прости, что разбудил тебя, родная. Я не знал, что ты спишь. Когда я увидел, что дверь заперта, я забеспокоился, не случилось ли чего…

Дойл заговорил еще тише, и Бьюкенен перестал его слышать. Он ждал в тревоге, продолжая смотреть в окно.

Вернувшись в кухню, Дойл прислонился к холодильнику и потер свои худые щеки.

— С ней все в порядке? — спросил Бьюкенен. Дойл покачал головой.

— Когда мы уехали, ее вывернуло наизнанку. Она почувствовала такую слабость, что должна была прилечь. Спала все время, пока нас не было.

— Может, кто-то незнакомый побеспокоил ее звонком или визитом?

— Нет.

— Тогда почему дом был заперт?

Дойл был явно смущен этим вопросом.

— Ну, наверное, чтобы чувствовать себя в безопасности, пока спит.

— Конечно, — сказал Бьюкенен. — Но когда мы вернулись, вы были удивлены, найдя дверь запертой. Вы подумали, что она куда-то ушла, а это значит, что у нее нет привычки запирать дверь, когда она дома. — Бьюкенен подошел к нему. — А это значит, что она заперла дверь из-за меня. Она чувствует, что я принес с собой беду. И она права. Я действительно принес с собой беду. Мне нельзя здесь находиться. Вам нельзя беспокоиться обо мне, когда у вас забот и так хватает…

Звонок телефона показался чрезмерно громким.

Дойл вздрогнул.

Бьюкенен сделал ему знак поднять трубку.

— Это ваш дом. Если отвечу я, это покажется необычным. Надо делать вид, что все нормально. Скорее, пока Синди…

Дойл схватил трубку.

— Алло? Кто говорит? Какое у вас к нему дело?.. Слушай, ты, сукин сын. Могла подойти моя жена. Если ты будешь ее беспокоить, если ты…

Все быстро летит к черту, подумал Бьюкенен. Мы уже вплотную подошли к той черте, за которой всякий, кто прослушивает наши разговоры, должен будет задуматься, действительно ли я тот, за кого себя выдаю. Резким жестом он показал Дойлу, чтобы тот замолчал, и выхватил у него трубку.

— Вам же ясно было оказано: прекратите это.

— Кроуфорд, похоже, у твоего дружка вот-вот поедет крыша, — ответил Бейли. — Это оттого, наверно, что у него больна жена, так? Какая жалость. Такая симпатичная деваха.

Да, ты неплохо поработал, подумал Бьюкенен. Ты следил за мной. Должно быть, прилетел в Майами следующим рейсом. Приехал на машине в Форт-Лодердейл и устроил засаду возле места моей предполагаемой работы. Узнал, где живет человек, у которого я якобы работаю. Ты дожидался моего выхода из больницы, и, если бы я не явился на работу, это доказывало бы, что я не тот, за кого себя выдаю. И тогда ты действительно мог бы поднять шум.

— Сто тысяч долларов. Завтра, Кроуфорд. Если ты думаешь, что я шучу, то очень удивишься. Потому что, можешь мне поверить, я позвоню-таки в полицию.

Вслед за этим Бьюкенен услышал гудок отбоя.

Он задумчиво положил трубку.

Лицо Дойла было пунцовым от ярости.

— Никогда больше не вырывайте трубку у меня из рук!

— Джек, дорогой, что случилось?

Оба резко обернулись.

На пороге кухни, пошатываясь, стояла Синди. Она схватилась за дверную ручку. Лицо ее было бледным. Черно-красный платок соскользнул с головы, обнажив безволосый череп.

— Кто это звонил? На кого ты кричал?

У Дойла из горла вырвался такой звук, будто его душили. Он пересек комнату и обнял ее.

11

Внутренний водный путь проходит вдоль всего Восточного побережья Соединенных Штатов от Бостона до Браунсвилла, штат Техас. Он представляет собой сеть связанных между собой рек, каналов, лагун, бухт и проливов, идет параллельно Атлантическому океану и защищен от суровости океанских волн и превратностей погоды буферными полосками суши. На севере он используется преимущественно торговыми судами, а на юге, и особенно во Флориде, — главным образом прогулочными катерами и яхтами, причем один из самых живописных его отрезков находится в районе Форт-Лодердейла.

В восемь часов утра Бьюкенен припарковал микроавтобус Дойла рядом с офисом «Бон вуаяж, Инк.» и вошел в здание. Накануне вечером он съездил на торговую улицу и из автомата в баре позвонил своим руководителям. Сейчас, когда солнце палило все жарче, он перетащил несколько коробок с деталями электронного оборудования в моторную лодку, которую Дойл держал пришвартованной к пирсу за зданием конторы. От напряжения в раненом плече Бьюкенена пульсировала боль, а голову будто сжимало в тисках, так что ему пришлось носить груз в несколько приемов. Но наконец все коробки были надежно уложены. Заперев здание, он отвязал лодку и вывел ее из канала на простор фарватера.

По обеим сторонам от него располагались рестораны, отели, многоквартирные дома и роскошные особняки, большие участки вокруг которых были засажены декоративными кустарниками и пальмами. Независимо от типа здания, построенного на том или другом берегу, у всех обязательно имелись причалы и лодки. Следуя инструкциям Дойла, Бьюкенен направился к югу, полюбовался трехмачтовым парусником, который прошел встречным курсом, и осмотрел фреску с изображением дельфинов, нарисованную кем-то на бетонной опоре моста. Он делал вид, что наслаждается бризом и бодрящим соленым запахом воды, и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, не висит ли кто у него на хвосте. Было очень важно казаться несведущим, ненатасканным в таких делах и совсем не обеспокоенным угрозами Бейли. Бейли звонил еще два раза, в полночь и в два часа ночи, и каждый раз его звонок будил Синди. Дойл пришел в ярость и отключил телефон; его бешеный взгляд внушал тревогу. Чем больше Бьюкенен размышлял обо всем этом, тем яснее понимал, что не только Бейли представляет для него проблему.

Двигаясь на юг в соответствии с указаниями Дойла, Бьюкенен миновал еще несколько мостов, по-прежнему делая вид, что любуется другими зданиями и лодками, и под конец повернул на восток, к району причалов, называемому «Пирс 66». Он не сразу нашел нужную ему секцию, но в конце концов поравнялся со стофутовой яхтой из темного дерева под названием «Клементина». Двое мужчин и женщина, поднявшиеся со своих шезлонгов, смотрели на него с кормы. Один из мужчин был высок и подтянут, у него были строгие черты лица и коротко подстриженные седеющие волосы. На вид ему было за пятьдесят, одет он был в белые брюки и зеленую шелковую рубашку с монограммой. Второй был моложе, около сорока, пониже ростом, он был не в столь дорогой одежде и имел более развитую мускулатуру. Женщина, блондинка лет тридцати с небольшим, очень эффектная, была в коротком синем халате из махровой материи, который был распахнут и позволял видеть потрясающие формы, чуть прикрытые красным бикини, гармонировавшим по оттенку и блеску с ее губной помадой.

Высокий мужчина, явно главный в этой компании, спросил:

— Вы из?..

— «Бон вуаяж, Инк.», — ответил Бьюкенен. Он снял свои темные очки и кепку с надписью «Майами долфинз», чтобы дать им лучше рассмотреть себя. — Я привез оборудование, которое вы заказывали.

— Поднимайте все на борт, — приказал высокий. Он сделал знак более молодому мускулистому мужчине, явно телохранителю, чтобы тот помог.

Бьюкенен забросил наверх носовой и кормовой швартовые концы, чтобы удерживать на месте моторную лодку. Толстый резиновый обод вдоль планшира не давал лодке царапать яхту. Потом он передал коробки телохранителю и успешно справился с этим делом, несмотря на головокружение и боль в раненом плече, стараясь не потерять равновесия при легком покачивании лодки. Телохранитель бросил ему веревочную лестницу. Поднявшись на палубу яхты, Бьюкенен постарался не смотреть на женщину.

— Куда нести оборудование?

— Вон туда, — телохранитель показал на кормовую надстройку, не потрудившись на сей раз помочь Бьюкенену.

Внутри каюты с обшитыми красным деревом стенами, старинной мебелью и миниатюрным роялем Бьюкенен поставил коробки друг на друга, посмотрел, как мускулистый мужчина закрывает входную дверь, заметил, что шторы уже задернуты, и стал ждать. Он не знал, как они решили обставить встречу.

— Капитан, — обратился к нему высокий строгий мужчина.

Значит, официально.

— Полковник. — Бьюкенен отдал честь.

— Это майор Патнэм. — Высокий мужчина жестом показал на мускулистого, который играл роль телохранителя. — А это капитан Уэллер. — Он повел рукой в сторону женщины, которая запахнула халат, как только скрылась из поля зрения возможных наблюдателей.

— Майор. Капитан. — Бьюкенен приветствовал обоих.

— Ну, и что же за чертовщина тут творится? — резко спросил полковник. — Эти последние несколько дней мы переживаем какой-то управленческий кошмар, а политически ходим по минному полю. В Лэнгли истерика из-за этой канкунской истории. Ваше разоблачение в глазах мексиканских властей и нашего посольства там могло поставить все под угрозу срыва.

— Я полагал, сэр, вас проинформировали о том, что случилось в Мексике. Во время пребывания в госпитале я доложил о происшествии.

— Агентству. Я предпочитаю получать информацию не от штатских, а от одного из своих людей.

Доклад занял девяносто минут. Время от времени Бьюкенена прерывали и просили остановиться более подробно на той или иной детали. Чем ближе его отчет подходил к настоящему времени, тем мрачнее становились те, кто его слушал.

— Сто тысяч долларов, — буркнул полковник.

— Полагаю, что на этом он не остановится, — сказал Бьюкенен. — Как только я заплачу и этим себя скомпрометирую, он будет все время возвращаться и требовать все больше и больше.

— Бейли ловит в мутной воде компромат, — заметил мускулистый майор Патнэм. — Пока не заплатите, у него на вас ничего нет.

Полковник внимательно посмотрел на Бьюкенена.

— Это и ваше мнение, капитан?

— Бейли действует грубо, но он не дурак, сэр. Он поймал меня на том, что я пользовался тремя разными именами. Он понимает, что со мной что-то не так, хотя и не может этого доказать. Вот он и проверяет меня, чтобы посмотреть, не запаникую ли я и не дам ли ему в руки то доказательство, которое ему нужно.

— Ну, насколько я понял, вы не собираетесь паниковать, — высказался Патнэм. — Он зря теряет время.

Тут в разговор вступила эта великолепная женщина, капитан Уэллер:

— Но Бейли все-таки может сорвать операцию, если решится выполнить свою угрозу и поговорить с журналистами и полицейскими.

Бьюкенен развел руками.

— Это так. У здешней полиции, правда, достаточно своих проблем, чтобы волноваться еще из-за каких-то убийств в Мексике. Но вот «размножение личности» может оказаться достаточно смачным куском, чтобы пробудить ее аппетит, и если полицейские сочтут меня торговцем наркотиками, если привлекут УБН и ФБР…

— Ваши документы безупречны, — отмахнулся полковник. — Черт возьми, ваш паспорт получен прямиком из госдепартамента. И все остальное тоже. И каждое ваше личное дело ликвидируется, как только вы перевоплощаетесь в кого-то другого. УБН и ФБР ничего не смогут узнать. Что касается документальных свидетельств, то ни Джима Кроуфорда, ни Эда Поттера никак нельзя связать с Виктором Грантом.

— И все же, — настаивала женщина, — к капитану Бьюкенену будет привлечено значительное внимание должностных лиц, что фактически будет равносильно отстранению его от задания.

Полковник постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Я тоже так думаю. Значит, вопрос заключается в том, что нам делать с этим неудобным мистером Бейли? Заплатить ему будет означать признание вины. Но если проигнорировать его, то Бейли обратится к властям, и ФБР может установить слежку за капитаном.

— Ставки в этой игре достаточно высоки, — сказала женщина, — приходится рассматривать и возможность…

Полковник озадаченно посмотрел на нее.

— Что вы имеете в виду?

— Не лучше ли будет ликвидировать Бейли?

В каюте воцарилось молчание.

Наконец заговорил мускулистый мужчина:

— Я бы не спешил санкционировать подобную акцию. В конечном счете ликвидация может создать больше проблем, чем решить. Например, мы не знаем, есть ли у Бейли помощник. Если есть, то устранение Бейли не устраняет угрозы. Больше того, оно ее усугубляет, так как соучастник может использовать его смерть в качестве дополнительного аргумента, чтобы попытаться заинтересовать полицию.

— Если. Это проклятое «если», — нетерпеливо перебил его полковник. — У нас мало информации. Майор, я хочу, чтобы наши люди провели тщательное расследование прошлого Бейли. Я хочу знать, с кем мы имеем дело. Еще я хочу, чтобы проверили местные отели и пансионаты. Узнайте, где он живет. Установите наблюдение за ним. Возможно, у него нет соучастника. В этом случае, если он по-прежнему будет создавать проблемы, то…

Все молча ждали.

— …может встать вопрос и о ликвидации, — закончил полковник.

В каюте снова воцарилась тишина.

— Простите, сэр, но проверка прошлого Бейли займет очень много времени, — возразил Бьюкенен. — Как и наблюдение за ним. Но у нас нет времени. Бейли сказал, что хочет получить деньги сегодня. Он это подчеркнул весьма настойчиво. Я полагаю, он так спешит, чтобы лишить меня возможности принять контрмеры. Как бы мы ни решили с ним поступить, сделать это придется сегодня, до наступления вечера.

Присутствующие, казалось, ощущали какую-то неловкость.

— Есть и еще одна проблема, — заявил Бьюкенен.

По виду полковника можно было понять, что он испытывает еще большую неловкость.

— Вот как?

— Джек Дойл.

— У вас относительно него какие-то сомнения?

— Я уверен, что он был чертовски хорошим солдатом, — сказал Бьюкенен.

— Это так, — подтвердил полковник. — И работа по контракту, которую он для нас делал, производит точно такое же впечатление.

— Дело в том, что он уже не тот человек, каким был раньше, — продолжал Бьюкенен. — У его жены рак. Лечение не приносит желаемых результатов. Она, вероятно, умрет.

— Умрет? — Лицо полковника напряглось. — Я читал о ее болезни в досье, но там ничего не упоминалось о неминуемом фатальном исходе.

— Возможно, все не так уж плохо. Но Дойл чрезвычайно оберегает ее. И его можно понять, Он в тяжелом стрессовом состоянии. Ему кажется, что Бейли представляет для нее угрозу. Он… Давайте скажем так: я думаю, Дойл может настолько потерять контроль над собой, что нападет на Бейли, если тот будет продолжать звонить ему домой, давить на него и тревожить его жену, особенно если Бейли окажется поблизости от дома. Мне надо уехать из Форт-Лодердейла, подальше от Джека Дойла и его жены. Потому что, если Дойл действительно нападет на Бейли, это не будет спланировано заранее и может быть неаккуратным. Нападение будет рассчитано на абсолютный результат, скрыть который не представится возможным. Одному Богу известно, до чего могут докопаться власти, когда начнут рыться в прошлом Дойла и в его контрактной работе на вас, готовя дело для передачи в суд.

— Дерьмово, — констатировал мускулистый мужчина.

— И я того же мнения, — согласился Бьюкенен. — Я заварил настоящую кашу. Считаю, что Виктору Гранту пора убираться отсюда.

— Но разве это не будет тем же самым признанием вины? — спросила женщина. — Разве это не заставит Бейли с еще большим рвением преследовать вас?

— Сначала ему надо будет найти меня. А после того как я исчезну, перевоплотившись в кого-то другого, он никогда не сможет этого сделать.

— Но это не решает проблему Джека Дойла, — заметил майор. — Бейли может вернуться и опять начать давить на него.

— А тогда Дойл говорит, что ничего обо мне не знает, кроме того, что я его старый товарищ по военной службе, что явился к нему три месяца назад и попросил устроить на работу. Он заявляет в полицию о том, что Бейли причиняет беспокойство ему и его жене. Наконец, Дойл с женой уезжают — им это устраивают какие-то старые друзья — на курорт, где имеются отличные условия для лечения рака.

— Может быть, — сказал полковник, задумчиво постукивая пальцами по ручкам своего кресла. — Это бесспорно один из вариантов, которые мы рассмотрим. — Он посмотрел на часы. — Мы это тщательно обсудим. А теперь вам пора уходить. Если кто-то наблюдает за яхтой, то ему покажется подозрительным, что мы все так долго сидим внутри. — Он посмотрел на женщину в купальном костюме и на мужчину, который мог быть телохранителем. — Важно соблюдать конспирацию.

— Так как быть с Бейли? — спросил Бьюкенен.

— Мы сообщим вам свое решение позже.

— Сэр, времени очень мало.

— Нам это известно, капитан. — Полковник был явно раздражен. — Я же сказал, что мы свяжемся с вами.

— А до тех пор что мне делать?

— Разве это не очевидно — то, что, по-вашему, должен делать Виктор Грант…

Ответ был чересчур уклончивым. Бьюкенен вдруг ощутил смутную тревогу.

12

Стараясь оберегать раненую правую руку, Бьюкенен спустился по веревочной лестнице в моторку. Как только он вышел из затененной каюты на яростное солнце, голова у него опять начала раскалываться от боли. Он надел кепку и темные очки, а пассажиры яхты смотрели на него сверху вниз. Женщина опять распахнула свой синий махровый халат, демонстрируя едва прикрытые натянутым красным бикини умопомрачительные формы богатой соблазнительницы, которую она изображала.

— Просто пришлите нам счет, — крикнул полковник.

— Да, сэр. Спасибо. — Бьюкенен поймал носовой и кормовой швартовы, брошенные ему майором. Потом запустил мотор и отвел лодку от яхты.

От напряжения мышцы его свело судорогой.

Господи, подумал он. Они не знают, что делать. Мне нужно их решение, а они ничего не говорят. Я не могу действовать без приказа. Но, если к вечеру сегодняшнего дня я ничего от них не получу, как мне держать Бейли на расстоянии?

Занятый этими мыслями, Бьюкенен миновал с одной стороны причал, а с другой укрывшийся в тени пальм особняк, приближаясь к концу канала и собираясь снова выйти на широкий водный простор. И тут вдруг проблема Бейли стала еще острее: слева по курсу, возле буйка, отмечавшего выход из канала, он увидел самого Бейли, сидящего в лодке, похожей на моторку Бьюкенена, с выключенным двигателем. Его лодка была совершенно неподвижной, если не считать того, что она иногда подпрыгивала на волнах от проходящих судов. На Бейли была оранжевая спортивная рубашка с надписью «ФОРТ-ЛО-ДЕРДЕИЛ — ЛУЧШИЙ В МИРЕ ПЛЯЖ», он сидел за рулем, откинувшись на спинку сиденья, положив ноги в парусиновых туфлях на приборную доску и вытянув в сторону одну мясистую руку, словно она покоилась на спинке дивана, а в другой руке держа сигарету.

Бьюкенен немного сбросил газ.

Бейли провел пятерней по своему ежику, усмехнулся и бросил сигарету в воду.

Бьюкенен еще сбросил газ, увидев, что на толстой шее Бейли болтается фотокамера с телеобъективом. Бьюкенен получил указание вести себя так, как повел бы себя Виктор Грант, а в этот момент, решил он, Виктор Грант не намерен спускать этому сукину сыну.

Он направил моторку на лодку Бейли, заглушил мотор, почувствовал, как опустился нос моторки, приблизился вплотную к Бейли и ухватился за борт его лодки.

— Как делишки, Кроуфорд?

— Сколько раз я должен повторять вам одно и то же? Меня зовут не Кроуфорд.

Бейли откупорил жестянку с пивом «Блю риббон».

— Ага, Я и сам начинаю думать, что в этом ты прав. Наверно, тебя зовут не Кроуфорд, а как-нибудь по-другому. Однако даю голову на отсечение, что и не Виктор Грант.

— Послушайте, я сделал все, что в моих силах, чтобы убедить вас в этом. Дошел до предела. Терпение мое кончилось. Прекратите следить за мной. Прекратите!

— Чуть не забыл. Извини за невежливость. Если хочешь, у меня есть еще банка пива.

— Сунь себе в задницу.

— Разве так разговаривают со старым приятелем? Чтобы не сказать — с коллегой по бизнесу?

— Неужели вам не надоело? Я вас в глаза не видел до того, как вы появились в этой мексиканской тюрьме.

— А вот тут ты ошибаешься. — Бейли снял ноги с приборной панели моторки и выпрямился на сиденье. — У меня есть товар на продажу, и ты его купишь. Когда ты отправился на яхту к этим людям, я подумал было, что ты собираешься получить эти сто тысяч от них, но ты ушел пустой. А время летит. Ты уж постарайся где-нибудь достать эти деньги. Потому что после полуночи я… Кстати, та деваха на яхте ничего себе штучка, а? Вот в этот большой объектив я видел ее так близко… Как это в той рекламе? «Протяни руку и потрогай»? Я сделал несколько отличных снимков ее, тех двух мужиков и тебя на палубе. Замечательно четко все получились. Фотография — мое хобби. Собственно говоря, у меня в этом конверте есть несколько снимков…

— Это меня не интересует.

— Что ты, я гарантирую, что эти снимки покажутся тебе очень даже интересными. Должен признаться, однако, что делал их не я. Их пришлось снимать с кинопленки и потом почистить. Но если не знаешь, то можно поклясться, что…

— О чем вы говорите?

— Ты просто посмотри на эти чертовы снимки, Кроуфорд.

Бьюкенен нерешительно взял в руки желтый конверт. Со сжавшимся сердцем он думал о той угрозе, которую представляли собой сделанные Бейли снимки его самого в компании с полковником, майором и капитаном. Офицеры не были известными в обществе фигурами. Бейли невдомек, кто они такие. Но если он передаст снимки в полицию и кому-то придет в голову поинтересоваться, что это за люди на яхте, если полковника узнают, то последствия будут просто катастрофическими. Бьюкенену надо каким-то образом заполучить эту пленку с негативами.

Но по мере того как он извлекал снимка из конверта… восемь на десять, черно-белые, глянцевые… и перебирал их один за другим, он вдруг понял, что у него для беспокойства есть гораздо больше причин. Гораздо больше. Потому что снимки, которые он сейчас рассматривал, были сделаны в декабре 1990 года во Франкфурте, в Германии. Они были пересняты е телевизионной ленты новостей дня. На них фигурировали американские заложники, только что освобожденные Ираком, в момент прибытия во франкфуртский аэропорт. И там, заснятый общим и крупным планом, был Большой Боб Бейли, сходящий по трапу с самолета, а рядом с ним…

— Ты совсем неплохо получился, Кроуфорд, — сказал Бейли. — У меня есть копии оригинальных кадров, так что никто не сможет сказать, что это монтаж или что-нибудь такое. Если ты разозлишь меня, не заплатив, то, клянусь Господом Богом, я-таки пошлю эти картинки копам е приложением портрета Эда Поттера, сделанного мексиканской полицией, и вот этих фотографий Виктора Гранта.

Фото Виктора Гранта? Бьюкенен был озадачен и встревожен. Он дошел до конца пачки и почувствовал, как у него похолодело в груди: три последние фотографии изображали его на фоне ворот мексиканской тюрьмы, разговаривающим с Гэрсоном Вудфилдом из американского посольства.

— И здесь ты неплохо получился, — ухмыльнулся Бейли. — Чтобы ты все как следует понял: этот парень из посольства должен был обязательно попасть на снимок, ведь он — железобетонный свидетель, который поможет опознать тебя как Виктора Гранта. Так что ты у меня един в трех лицах, Кроуфорд. Я тебя крепко ухватил.

Пытаясь выиграть время на размышление, Бьюкенен пристально рассматривал снимки. Вот эти, мексиканские. Каким образом?.. И тут он вспомнил. Тогда, разговаривая с Вудфилдом перед воротами тюрьмы, он заметил женщину, она стояла в снующей толпе на тротуаре позади Вудфилда. Это была американка. Около тридцати лет. Рыжеволосая. Привлекательная. Высокая. С хорошей фигурой. На ней были бежевые брюки и желтая блузка. Но он обратил на нее внимание не из-за внешности, а совсем по другой причине.

Объектив ее фотокамеры был нацелен на него.

Бьюкенен поднял глаза от фотографий. Теперь отпали все сомнения в том, что у Бейли есть сообщник. И даже, может быть, не один. Иметь с ним дело будет чрезвычайно сложно. Надо предупредить полковника.

— Можешь взять эти снимки себе. У меня полно таких отпечатков, я храню их в очень надежном месте, вместе с негативами, — сказал Бейли, — и с копией той кинопленки с новостями для телевидения, из Германии. Ведь мне не часто случается видеть себя по телевидению. Один приятель переснял и подарил мне пленку. Никогда не думал, что она мне когда-нибудь сгодится. — Бейли нагнулся вперед. — Признавайся, Кроуфорд, ты здорово влип. Перестань дурачком прикидываться. Прими наказание за то, что попался. Заплати эти сто тысяч долларов. Я даже не спрошу, зачем тебе все эти имена. Это твой бизнес. А мой бизнес получить деньги.

Внезапно Бьюкенен заметил, что на протяжении всего разговора Бейли сидел, отодвинув лицо в сторону, словно у него не поворачивалась шея, вынуждая и Бьюкенена двигать лодку и соответствующим образом поворачивать лицо, чтобы смотреть Бейли прямо в глаза.

Так что там такое с шеей?

Бьюкенен резко повернулся в сторону бетонного причала и там — между двумя ошвартованными парусными шлюпками — увидел эту рыжую, и она держала перед лицом камеру, фотографируя его с Бейли. Одежда на ней была другая. Теперь это были кроссовки, джинсы и рубашка из джинсовой ткани. И, хотя ее лица не было видно из-за фотоаппарата, он безошибочно узнал эту спортивную фигуру и эти длинные эффектные волосы огненного цвета.

— Вижу, ты заметил мою приятельницу. — Бейли выдохнул сигаретный дым. — Теперь тебе должно быть ясно, что ты не решишь свою проблему, даже если избавишься от меня. У нее полно снимков, где мы е тобой вместе, и если со мной что-нибудь случится — но ты молись и надейся, чтобы ничего такого не было, никакого даже несчастного случая, вроде того, что я напиваюсь, падаю с лестницы и ломаю себе шею, — то эти снимки попадут в руки полиции. Плюс она помогла мне сделать копии снимков, которые сейчас у тебя в руках, и она же щелкнула тебя с теми людьми на яхте. Неплохо было бы узнать, кто они такие, а?

Рыжеволосая женщина опустила фотокамеру и смотрела теперь в их сторону. Определенно, это она, подумал Бьюкенен. Крутой лоб. Прекрасно очерченные скулы. Чувственные губы и подбородок. Она была похожа на фотомодель с обложки журнала мод. Но судя по тому, с каким суровым видом она смотрела на него, фотографу пришлось бы приложить чертовски много усилий, чтобы заставить ее улыбнуться, решил Бьюкенен.

— Кроуфорд, до сих пор ты за словом в карман не лез. В чем дело? — спросил Бейли. — Киска язык отъела? Или, может быть, ты иссяк и больше не можешь придумать, чем пудрить мне мозги? Слушай внимательно. Мне нужны мои деньги.

Поколебавшись, Бьюкенен сделал выбор.

— Когда и где?

— Держись поближе к телефону своего приятеля. Я позвоню ему домой сегодня в восемь тридцать и все тебе скажу.

13

На улице было темно. Бьюкенен упаковывал свои вещи, не зажигая света в гостевой комнате, довольствуясь слабым освещением из коридора. Закончив укладываться и убедившись, что ничего не забыл, он подумал, не взять ли 9-миллиметровый пистолет из кобуры, укрепленной на кровати, но потом решил, что не стоит. Если случится заварушка, полиция может установить, что оружие принадлежит Дойлу, а Бьюкенен не хотел впутывать Дойла больше, чем тот уже был впутан.

Выйдя из гостевой комнаты, Бьюкенен повернул было налево, к кухне, где горел свет, но передумал, двинулся направо по слабо освещенному коридору и остановился перед выходившей туда дверью. Он постучал, не получил ответа, заметил, что дверь прикрыта неплотно, и решил рискнуть. Приоткрыв дверь еще немного, он снова постучал.

— Синди?

— …Что, что такое? — спросил из темноты ее усталый голос.

Бьюкенен вошел, пересек темную комнату и опустился на колени возле кровати. Он не видел ее лица, а различал лишь смутные очертания тела под простынями.

— Вас не было за ужином.

— Устала, — прошептала она. — А как вам жаркое?

— Превосходно! Вы не должны были тратить энергию на стряпню. Мы с Джеком могли бы поесть чего-нибудь готового.

— Только не в моем доме. — Синди удалось подчеркнуть интонацией это слово, несмотря на слабость.

— Вот… Я просто хотел сказать, как я ценю это, и поблагодарить вас за все.

Она медленно пошевелилась, наверно, повернулась к нему.

— Вы говорите так, будто… Вы уходите от нас?

— Надо.

Она попыталась сесть, но не смогла.

— Надеюсь, это не из-за меня?

— Как вы могли это подумать?

— Потому что люди чувствуют себя неловко из-за моей болезни. Трудно быть в таком обществе…

— У меня нет такого ощущения, — возразил Бьюкенен. — Просто есть кое-какие дела. Мне пора идти и делать их.

Она не ответила.

— Синди?

— Я вроде как надеялась, что вы еще побудете у нас и составите компанию Джеку. — Она судорожно вздохнула, и Бьюкенен заподозрил, что она плачет. — Так получается, что большую часть времени я провожу либо в больнице, либо здесь, в постели. За себя я не боюсь, но очень жалко Джека.

— Он вас очень любит.

— Да, конечно.

— Он говорил мне это несколько раз. Рассказывал, как гордился вами, вашей стойкостью, с которой вы переносили тяготы семейной жизни с ним, пока он служил, как восхищался вами, когда вы отшили тех репортеров, помните?

Она тихонько засмеялась, потом шмыгнула носом.

— Да, я была в порядке. Добрые старые времена. Вот только тогда Джека подолгу не бывало дома, а теперь, когда мы вместе…

— Вот именно. Вы очень хорошо сказали. Вы вместе, вдвоем. И совсем ни к чему, чтобы здесь был я, как третий лишний. Через пару минут я ухожу.

— Возьмите мою машину.

Бьюкенен удивленно вскинул голову.

— Я чувствую, что она вам пригодится. — Она коснулась его руки. — Мне она точно не пригодится. Я уже не пользовалась ею перед тем как лечь последний раз в больницу. Возьмите ее. Пожалуйста.

— Я верну ее вам, как только устроюсь на новом месте.

— Это не к спеху, поверьте.

— Синди?

— Да?

— Мне очень жаль.

— Да, Мне тоже.

Бьюкенен наклонился и ласково поцеловал ее в щеку, ощутив на губах солоноватый вкус ее слез.

— Берегите себя.

— Я старалась. Но ничего хорошего из этого не вышло. Вы берегите себя.

— Придется. — Он поднялся с коленей. — Может, еще вернусь в эти места когда-нибудь.

Она ничего не ответила.

— Ну, пора дать вам поспать немного. — Бьюкенен коснулся ее щеки, потом вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

14

Дойл сидел за кухонным столом и раскладывал пасьянс. Он не поднял головы, когда Бьюкенен вошел в кухню.

— Я все слышал.

— И что же?

— Спасибо. Друзья многое значат. Сейчас их у нее не так уж много. Большинство разбежались, узнав, как серьезно она больна. У них кишка была тонка сказать Синди то, что ты ей только что сказал.

— А что я сказал?

— Вот это: «Мне очень жаль». — Дойл поднял глаза от карт. — Синди права. Думаю, это отличная мысль — взять ее машину вместо моего микроавтобуса. Не так бросается в глаза. Когда она станет тебе больше не нужна, просто дай мне знать, где ты ее оставил. А вот еще одна неплохая идея. — Дойл сунул руку под стол, где имелось, должно

быть, специальное крепление, потому что, когда рука вновь появилась, в ней была 9-миллиметровая «беретта».

Бьюкенен бросил взгляд в сторону окон. Шторы были задернуты, так что никто снаружи не мог увидеть оружия. Но он все еще опасался, что внутри могли быть установлены скрытые микрофоны. Не говоря ничего вслух, он отрицательно покачал головой.

Дойл спросил беззвучно, одними губами:

— ПОЧЕМУ НЕТ?

Бьюкенен взял лежавший на столе блокнот и написал: «ЧТО, ЕСЛИ МНЕ ПРИДЕТСЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НЕГО?»

Дойл вынул ручку и написал на блокноте: «Я ВЗЯЛ ЕГО У ПОГИБШЕГО СОЛДАТА В ПАНАМЕ. КО МНЕ ОН НЕ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ».

Бьюкенен некоторое время смотрел на Дойла, потом утвердительно кивнул. Он вынул обойму, убедился, что она заполнена, вернул ее на место, передернул затвор, чтобы патрон вошел в патронник, поставил оружие на предохранитель, потом засунул его за пояс брюк сзади, у позвоночника, и прикрыл его, надев темно-коричневую нейлоновую ветровку, которую одолжил ему Дойл.

Дойл оценил результат.

— Сидит отлично, как влитая.

Бьюкенен взглянул на вмонтированные в плиту часы. Восемь двадцать пять. Бейли должен позвонить через пять минут. Дойл пожал плечами, словно говоря: «Имей терпение». Опасаясь, что в кухне могли быть установлены «жучки», оба молчали. Дойл порвал лист с записями, сжег клочки в блюдце и смыл пепел в раковину — больше, как казалось, от нечего делать, чем для того, чтобы уничтожить улику. Потом он вернулся к пасьянсу, видимо, понимая, что Бьюкенену необходимо сосредоточиться и не захламлять мысли пустячными разговорами.

Восемь тридцать. Бьюкенен не отводил глаз от телефона. Прошло пять минут. Потом десять. Голова у него начала раскалываться. Наконец без четверти девять телефон зазвонил.

Бьюкенен сразу схватил трубку, чтобы звонки не разбудили Синди.

— Там недалеко от тебя, на Пайн-Айленд-роуд, есть небольшая аллея. На пересечении с бульваром Санрайз, — сказал хрипловатый голос Бейли.

— Я знаю, где это. Проезжал там.

— Подойдешь к пиццерии. Встанешь справа от входа. Будь ровно в девять. Приходи один.

Бьюкенен не успел подтвердить, что понял сообщение, а Бейли уже повесил трубку.

Нахмурившись, он повернулся к Дойлу.

— Мне придется исполнить одно поручение.

— Ключи от машины вон в том ящике.

— Спасибо. — Бьюкенен пожал ему руку.

Это было все, что Брендан мог себе позволить по части изъявления чувств. Он взял ключи, поднял свой чемодан, взял с кухонной стойки небольшую сумку-холодильник красного цвета и кивнул Дойлу, когда тот открывал ему входную дверь.

Спустя девяносто секунд он уже отъезжал от дома.

15

В маленькой красной сумке-холодильнике на белом пластмассовом подносике лежали яблоко и два сандвича с болонской копченой колбасой. Подносик, находившийся под первым, содержал кубики льда. Еще ниже лежали сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах. В темноте, ведя машину, Бьюкенен взглянул на сумку, стоявшую на сиденье рядом с ним. Потом он посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы проверить по фарам, не едет ли кто за ним следом.

Сумку-холодильник с деньгами он получил днем, когда стоял перед светофором на пути к дому Дойла. Деньги были получены в ответ на его звонок из автомата сразу же после встречи и разговора с Бейли. Полковник приказал Бьюкенену подождать в конторе «Бон вуаяж» до трех часов и потом, когда поедет, оставить открытым окно на стороне пассажира. У светофора затормозивший рядом мотоциклист протолкнул сумку через открытое окно и помчался дальше.

Теперь, чувствуя, как ускоряется пульс, Бьюкенен припарковал машину у людного пятачка на Пайн-Айленд-роуд. Под шипящими натриевыми лампами он перенес сумку-холодильник к пиццерии и встал справа от входа. Посетители непрерывно входили и выходили. Торопливо отъехал рассыльный, развозящий заказы. Всматриваясь в темноту ночи, Бьюкенен ждал. На этот раз Бейли был точен.

— Это вас зовут Грант? — услышал он чей-то голос.

Бьюкенен повернулся к открытой двери в пиццерию и увидел долговязого прыщеватого молодого человека в белом фартуке с пятнами от соуса.

— Да, меня.

— Только что сюда позвонил какой-то парень. Сказал, что он ваш друг. Сказал, что дадите мне пять баксов, если я передам то, что он просил передать.

— Мой друг все правильно сказал. — Бьюкенен дал парнишке пять долларов. — Что он просил передать?

— Он сказал, что встретится с вами через двадцать минут в холле отеля «Тауэр».

Бьюкенен прищурился.

— Отель «Тауэр»? А где это?

— Восточный конец бульвара Бровард. Рядом с Виктория-Парк-роуд.

Бьюкенен кивнул и быстро пошел к своей машине, понимая, что ему предстоит. Бейли — из боязни поставить себя самого под удар, если позволит кому-нибудь увидеть себя в тот момент, когда будет брать деньги, — намеревался погонять Бьюкенена с одного места на другое по всему городу, внимательно присматриваясь к каждому предполагаемому месту встречи, чтобы проверить, действительно ли Бьюкенен приехал один.

Инстинкты у Бейли в большом порядке, думал Бьюкенен, сверяясь с картой, которая была в машине, и выезжая с пятачка к следующему месту встречи. Потому что с Бьюкененом действительно работала группа слежения. В ее задачу входило проследить за Бейли после передачи денег и попытаться узнать, где он хранит видеозапись, фотографии и негативы, в первую очередь тех снимков, где Бьюкенен фигурирует на яхте в компании с полковником, майором и капитаном. Полковник особенно настаивал на этом, когда спешно позвонил в ответ на сообщение Бьюкенена. Изображения Бьюкенена в обществе полковника надо было уничтожить.

Направляясь на восток по бульвару Бровард, Бьюкенен снова глянул в зеркальце заднего вида, чтобы посмотреть, сопровождает его кто-нибудь или нет. Разумеется, он высматривал Бейли, а не свою группу слежения, потому что знал — этих ребят он ни за что не смог бы обнаружить. У них была своя методика, которая позволяла им держаться далеко позади, не заботясь о визуальном контакте, и именно благодаря ей защитная тактика Бейли, какой бы хитроумной она ни была, не принесет ему успеха. Бейли не удастся обнаружить следы группы ни в одном из предположительных мест встречи. Он никак не сможет обнаружить их и тогда, когда они начнут «пасти» его после получения денег. К каким бы уловкам он ни прибегал, ему не удается от них оторваться.

Ведь им вовсе не нужно держать его в поле зрения. Им достаточно только смотреть на экран монитора и следовать за наводящими сигналами локационного передатчика, спрятанного в пластиковом дне маленькой сумки-холодильника, в которой находятся деньги.

В пятницу вечером уличное движение очень большое. В потоке сверкающих фар Бьюкенен подъехал к построенному из стекла и стали зданию отеля «Тауэр» за две минуты до назначенного времени. Сказав парковщику, что машина, по всей вероятности, понадобится ему сразу же, он нырнул в шикарный холл и обнаружил, что его джинсы, нейлоновая ветровка и сумка для пикника немедленно стали объектом неодобрительного внимания со стороны группы мужчин и женщин в смокингах и сверкающих вечерних платьях. Ну конечно же, подумал Бьюкенен. Здесь какой-то прием. Бейли узнал об этом и воспользовался случаем. Хочет сделать так, чтобы я и особенно мои сопровождающие, если таковые окажутся, сразу бросались в глаза.

Привыкший, напротив, не бросаться в глаза, Бьюкенен чувствовал себя не в своей тарелке, пока ждал в холле появления Бейли. Он поискал его глазами среди гостей, не надеясь, однако, найти и недоумевая, как Бейли рассчитывает вступить с ним в контакт на этот раз. Часы на стене за регистрационной стойкой показывали двадцать минут десятого, время, когда Бьюкенен должен был…

— Мистер Грант? — спросил посыльный в униформе.

Бьюкенен смотрел на невысокого мужчину средних лет, который двигался по холлу от гостя к гостю и что-то тихо говорил каждому.

— Да, это я.

— Ваш друг оставил для вас это письмо.

Найдя свободный уголок, Бьюкенен вскрыл конверт.

«Без четверти десять будь в холле „Риверсайд-отеля“.

16

Пройдя еще через три проверочных пункта, в одиннадцать часов Бьюкенен подъехал к «Риверсайд-отелю» на Лас-Олас, улице, бывшей, как ему показалось, местным эквивалентом Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Наведя справки в холле, где пол был выложен керамической плиткой, он узнал, что отель был построен в 1936 году, а по меркам Форт-Лодердейла ото считалось чуть ли не глубокой стариной. Несколько десятилетий назад здесь были дикие места. От плетеной мебели и коралловой облицовки каминов веяло историей — пускай новейшей, но все же историей.

У Бьюкенена была возможность познакомиться с этими фактами и отметить все эти детали благодаря тому, что Бейли в назначенное время не появился. В двадцать минут одиннадцатого Бейли все еще не вышел на контакт. В холле было безлюдно.

— Мистер Грант?

Бьюкенен поднял голову и из плетеного кресла, в котором сидел возле застекленной двери во внутренний дворик (он выбрал это место, потому что оно позволяло наблюдать за ним снаружи), увидел, что к нему обращается, вопросительно подняв брови, женщина за небольшой регистрационной стойкой.

— Да.

— Вас просят к телефону.

Бьюкенен перенес свою сумку к стойке и взял трубку.

— Выйдешь через заднюю дверь, пересечешь улицу, пройдешь в ворота, потом иди мимо бассейна, — услышал он отрывистые приказания Бейли, за которыми сразу последовал гудок отбоя.

Бьюкенен вернул трубку регистраторше, поблагодарил ее и воспользовался задней дверью. Выйдя на улицу, он увидел на противоположной стороне ворота, а за ними дорожку, проходящую через небольшой темный парк мимо плавательного бассейна, хотя сам бассейн был безлюден и не освещен.

Подходя ближе, погруженный в тень пальм, он ждал, что вот-вот из темноты раздастся голос Бейли, прикажет оставить деньги на едва различимом столике возле бассейна и идти дальше как ни в чем не бывало.

Свет был виден только впереди: горели редкие дуговые фонари вдоль канала, светились огни на прогулочном катере и в плавучем доме, которые были там пришвартованы. Он услышал шум мотора. Потом услышал мужской голос, окликнувший его:

— Мистер Грант? Это вы там, мистер Грант?

Бьюкенен продолжал идти вперед, в сторону канала, удаляясь от плавательного бассейна. Он сразу понял, что работающий мотор принадлежит водному такси, которое приткнулось носом к причалу между катером и плавучим домом. Водное такси было желтого цвета, имело двадцать футов в длину, а на расположенных вдоль планшира стойках над ним крепился брезентовый навес в красную и зеленую полоску. Днем этот навес защищал пассажиров от яркого солнечного света и зноя. Но ночью он не пропускал даже слабого света от дуговых ламп вдоль канала и не давал Бьюкенену рассмотреть пассажиров такси.

А пассажиры там явно были. Человек пятнадцать, по крайней мере. Были видны их темные силуэты. Но у Бьюкенена не было никакой возможности определить, кто они такие. Брезентовый навес заглушал их разговоры, но смазанный ритм речи давал ему основание предположить, что эти люди совершали обычный для вечера пятницы «круиз» по вечеринкам и барам.

— Да. Моя фамилия Грант, — сказал Бьюкенен водителю такси, который сидел за рукоятками управления впереди пассажиров.

— А ваш друг давно на борту. Я было начал сомневаться, что вы придете. Собирался уже отчаливать.

Бьюкенен попытался хоть что-то рассмотреть в темноте под навесом водного такси, потом ступил на сходни, перекинутые с носа суденышка на пирс. Правой рукой ухватившись для устойчивости за веревочный поручень, а в левой держа сумку, он спустился в такси. На скамейках по обоим бортам сидели пассажиры, молодые люди обоего пола лет по двадцать, в дорогих костюмах и платьях для вечера, полного развлечений и увеселений.

Корма была по-прежнему погружена в темноту.

— Сколько я вам должен? — спросил Бьюкенен у водителя.

— Ваш друг уже расплатился за вас.

— Как щедро с его стороны.

— Эй, Вик, давай сюда, на корму, — позвал из темноты хрипловатый голос.

Пока водитель убирал сходни, Бьюкенен прошел мимо группы молодых людей слева и остановился на корме. Теперь глаза его достаточно привыкли к темноте, и он увидел развалившегося на скамье Бейли.

Бейли помахал ему ручищей.

— Ну, как дела, приятель?

Бьюкенен сел и поставил сумку между собой и Бейли.

— Незачем было тащить с собой ленч, — сказал Бейли.

Бьюкенен просто смотрел на него, пока водитель выводил свое такси с места стоянки и набирал скорость в фарватере канала. Ловко обстряпано, подумал Бьюкенен. Я отсечен от группы поддержки. Они не могли вовремя успеть на такси и определенно не могли в спешке кинуться на борт, не возбудив подозрений у Бейли.

Теперь, когда глаза Бьюкенена еще больше привыкли к темноте, ему показалось, что свет от домов, ресторанов и судов на канале стал ярче. Но это явление заинтересовало Бьюкенена лишь постольку, поскольку освещение дало ему возможность увидеть в руках у Бейли портативный телефон, который тот сложил и убрал в подвешенный к поясу футляр.

— Удобные вещички, — заметил Бейли. — Можно позвонить кому хочешь и откуда хочешь.

— Например, из машины в пиццерию. Или из водного такси в гостиницу.

— Точно, — подтвердил Бейли. — Так легче держать связь, когда я в пути или околачиваюсь где-то поблизости, чтобы проверить, не присоединился ли кто лишний к нашей компании. — Бейли понизил голос и сказал, показывая на сумку: — Кроме шуток. Надеюсь, что здесь у тебя не ленч, и сильно надеюсь, что ты принес все целиком.

Громкие разговоры остальных пассажиров заглушали слова Бейли и Бьюкенена.

— Там, где я взял это, больше ничего нет и не будет, — тихо ответил Бьюкенен.

Бейли пожал массивными плечами.

— А я не жадный. Мне только и надо-то, чтобы ты чуточку помог со всякими расходами, да небольшое вознаграждение за хлопоты.

— Мне стоило массы усилий достать то, что лежит в этой сумке. Больше я на это не пойду.

— Тебе и не придется.

— Это определенно снимает камень у меня с души.

Водное такси остановилось у ресторана-таверны. Вывеска на пирсе гласила, что называется это заведение «У Пола на реке». Это было элегантное здание, длинное и низкое, задняя его секция была почти сплошь из стекла. Внутри играл оркестр. За большими окнами были видны танцующие пары. Другие посетители прогуливались на воздухе с бокалами в руках или сидели за столиками среди пальм и цветущих кустарников.

Водитель такси спустил сходни. Четверо пассажиров, нетвердо держась на ногах, собрались сойти на берег.

Бейли вдруг поднялся и схватил сумку.

— Здесь наши дорожки расходятся, Кроуфорд. Тьфу ты, забыл, извини, я хотел сказать Грант. Почему бы тебе не остаться? Прокатился бы, осмотрел достопримечательности.

— Действительно. Почему бы нет? — в тон ему ответил Бьюкенен.

Бейли, казалось, был очень доволен собой.

— Пока, увидимся.

— Ну уж нет.

— Ладно, — бросил Бейли и, подхватив сумку, вышел из такси на пирс. Он зашагал через освещенную разноцветными лампочками лужайку туда, откуда доносились звуки мелодии «Лунная река», и скрылся в толпе.

17

Полчаса спустя водное такси доставило Бьюкенена обратно к «Риверсайд-отелю». Он не стал бы возвращаться туда, но ему надо было взять свой чемодан из багажника машины Синди. Машина была припаркована на тихой улице рядом с отелем. Спрятав ключи под напольный коврик на месте водителя, Бьюкенен отнес чемодан в отель и по телефону вызвал такси. Когда такси приехало, попросил водителя отвезти его в какое-нибудь круглосуточно работающее бюро проката автомобилей. Как оказалось, единственное такое бюро находилось в аэропорту Форт-Лодердейла. Взяв напрокат машину, Бьюкенен остановился у телефона-автомата, позвонил Дойлу и сказал, где оставил машину Синди. Затем купил дюжину банок пива в одной упаковке, нашел тенистую безлюдную улицу, вылил содержимое всех банок на переднее сиденье и пол машины, потом разбросал пустые банки по полу и поехал дальше, открыв в машине всё окна, чтобы не одуреть от запаха пива.

Было уже четверть второго ночи. Он поехал к океану, нашел пустынный парк, примыкающий к Внутреннему водному пути, и снес машиной часть оградительного барьера, позаботившись о том, чтобы оставить следы заноса, как если бы машина вышла из-под контроля. Остановив машину, он вышел, поставил автоматическое переключение передач на ход и столкнул машину в воду. Еще до того как раздался всплеск, он уже быстро уходил от берега под покровом темноты. В машине он оставил свой чемодан, а также бумажник — он был в кармане ветровки, взятой у Дойла. Паспорт же он решил сохранить. Его никак не устраивало, чтобы кто-то начал копаться в его происхождении. Когда полицейские будут расследовать это «происшествие» и поднимут машину из воды, они найдут жестянки из-под пива. Логический вывод, к которому они должны прийти, будет состоять в том, что водитель — Виктор Грант, судя по водительским правам в бумажнике и договору о прокате машины в бардачке, — находился за рулем в состоянии алкогольного опьянения, проломил барьер и, будучи в беспомощном состоянии по причине опьянения, утонул. Не обнаружив тело, полицейские вызовут водолазов, потом отступятся и решат, что труп всплывет через пару дней. Когда он все-таки не всплывет, они решат, что тело заклинило где-нибудь под пирсом или унесло отливом в открытое море. Еще важнее было, чтобы и Бейли в это поверил, как надеялся Бьюкенен. Став жертвой шантажа, находясь в состоянии стресса и боясь, что Еейли будет постоянно тянуть из него деньги, требуя все больше и больше, этот Кроуфорд-Поттер-Грант взял напрокат машину, чтобы убраться отсюда подальше, но успел напиться в стельку, не справился с управлением и…

Чем черт не шутит, подумал Бьюкенен. Вдруг да сработает. Во всяком случае, так приказал полковник — Виктор Грант должен был исчезнуть. Бьюкенен не сказал Дойлу и Синди о своих намерениях: они должны были на самом деле удивиться, если полиция начнет задавать им вопросы. Это исчезновение оборвет связь между Бьюкененом и Бейли, а также между Бьюкененом и тем, что случилось в Мексике. Если мексиканские власти решат еще раз проверить Виктора Гранта и попросят содействия у американских властей, то окажется, что проверять уже некого.

Вот и решение всех проблем, думал Бьюкенен, спеша покинуть полный теней парк. Потом, идя по темной боковой улице, он замедлил шаги. Надо найти какое-то укромное место, где он сможет пробыть до утра, купить бритву, привести себя в порядок в общественном туалете, проедать автобусом двадцать пять миль на юг до Майами, там за наличные взять железнодорожный билет и стать одним из безымянных пассажиров поезда, идущего на север, в Вашингтон. И — ищи ветра в поле. Определенно пора перевернуть новую страницу.

Единственное, что вызывало беспокойство у Бьюкенена, это как полковник собирается позаботиться о том, чтобы заполучить фотографии и негативы. Что, если Бейли зайдет в первый попавшийся мужской туалет, запрется в кабинке, вынет деньги, а сумку просто бросит возле мусорного бака? В этом случае группа слежения не сможет довести Бейли до того места, где он живет и где, как предполагалось, хранит снимки. Еще одним тревожным сигналом была та рыжеволосая женщина, которая сфотографировала Бьюкенена перед мексиканской тюрьмой, а потом с полковником на яхте и с Бейли на канале. Что, если Бейли уже с ней расплатился и не собирается иметь больше никаких контактов? В этом случае группе слежения ее не найти.

Ну и что? — решил в конце концов Бьюкенен, идя быстрым шагом по улицам этого уединенного фешенебельного квартала, готовый укрыться за одним из бесчисленных цветущих кустов, если появятся фары приближающегося автомобиля. Пускай Бейли уже расплатился с той женщиной и не собирается с ней больше контактировать. Он наверняка позаботился о том, чтобы сначала получить от нее все отпечатки и негативы. Он бы не стал посвящать ее во все детали. Так что неважно, если группа слежения не сможет выйти на нее. Пускай Бейли даже бросит сумку и группа слежения не сможет найти фотографии и негативы. Ведь снимки станут бесполезными для Бейли, если человек, которого он шантажирует, мертв.

18

ТРОЕ ПОГИБШИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЗРЫВА ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ. Мощный взрыв, раздавшийся вчера незадолго до полуночи, уничтожил автомашину, стоявшую на парковочной площадке ресторана « У Пола на реке». Убит находившийся в ней человек, который по остаткам водительских прав опознан как Роберт Бейли, 48 лет, из Оклахомы. От взрыва также погибли двое выходивших из ресторана посетителей. Было уничтожено или повреждено много других автомобилей. Обгоревшие остатки значительной суммы денег, обнаруженные на месте происшествия, дали властям основание предположить, что взрыв мог быть следствием войны между торговцами наркотиками.

19

УБИЙСТВО И САМОУБИЙСТВО

ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ.

Сегодня рано утром наряд полиции, выехавший на расследование случая стрельбы по адресу 233, Глейд-стрит, Плэнтейшн в ответ на телефонный звонок перепуганного соседа, обнаружил тела Джека Дойла, 34 лет, и его жены Синди, 30 лет, погибших в результате полученных ими пулевых ран. Считают, что мистер Дойл, придя в отчаяние от того, что его жена больна раком, застрелил ее из короткоствольного револьвера 38-го калибра, когда она спала, а затем покончил с собой из того же оружия.

20

Полуостров Юкатан

Силясь сосредоточиться посреди грохота бульдозеров, тягачей, джипов, цепных пил, генераторов и криков строительных рабочих, Дженна Лейн провела еще одну линию на составляемой ею топографической карте. Карта была разложена на сколоченном из досок столе на козлах и прижата книгами, а стол стоял в палатке размером двадцать на десять футов, которая служила Дженне офисом. Капля пота скатилась у нее по щеке и повисла на подбородке, пока она сосредоточенно ставила отметку рядом с только что проведенной на карте линией.

В проеме, образованном откинутым клапаном палатки, возник чей-то силуэт. Подняв глаза от карты, Дженна увидела Макинтайра, прораба проекта. Он снял свою ковбойскую шляпу, скомканным клетчатым носовым платком промокнул обожженный солнцем грязный и потный лоб и, повысив голос, чтобы быть услышанным на фоне адского шума за стенками палатки, сказал:

— Он летит.

Дженна нахмурилась и посмотрела на часы, металлический браслет которых был забит грязью.

— Уже? Но ведь только десять часов. Его ждали не раньше, чем…

— Говорю тебе: он летит.

Дженна положила карандаш, прошла в переднюю часть палатки и, щурясь, стала смотреть в направлении, указанном Макинтайром, на восток, где в раскаленном кобальтовом небе над джунглями появилась и начала расти маленькая черная точка. Хотя она не могла этого слышать из-за грохота строительных машин, она представила себе сначала отдаленное гудение вертолета, потом постепенное нарастание звука, превращающегося в рев, а потом, когда вертолет стал виден во всех деталях, она действительно услышала, как он садится на посадочную площадку возле лагеря и как вращающиеся лопасти винтов добавляют к общему шуму свое характерное и быстрое «вамп-вамп-вамп».

Поднялась пыль — тонкий слой почвы, который обнажился, когда эта часть леса была вырублена, а пни выкорчеваны взрывчаткой или бульдозерами. Водители машин и строительные рабочие моментально прекратили работу и уставились на посадочную площадку. Этот вертолет не был похож на массивные некрасивые промышленные машины, которыми пользовались строители для переброски транспортных средств и оборудования. Это был небольшой изящный пассажирский вертолет — в таких любят позировать кинозвезды и различные знаменитости. Или, как в данном случае, предназначенный для крепления на крыше надстройки яхты, принадлежащей одному из самых богатых в мире бизнесменов. Даже на большом расстоянии на боку вертолета легко читалась надпись: «ДРАММОНД ИНДАСТРИЗ». Это имя обладало такой властью, что при одном его виде рабочие дружно вернулись к прерванной работе, словно боялись гнева Драммонда; вдруг он подумает, что они трудятся с недостаточным рвением.

Совсем иначе ведут себя охранники, отметила про себя Дженна. Безостановочно патрулируя со своими винтовками периметр стройплощадки, они не обратили никакого внимания на вертолет. Будучи профессионалами, они не отвлекались от пристального наблюдения за окружающим объект лесом.

— Нам лучше не заставлять его ждать, — встревожился Макинтайр.

— Он и не ждет, — возразила Дженна. — Черт возьми, ты только посмотри! Он уже вышел из вертолета. Он будет в главном офисе раньше нас. Я слышала, что он каждое утро проплывает две мили.

— Да, в этом старом мерзавце, вероятно, больше энергии, чем в нас двоих, вместе взятых, — проворчал Макинтайр. Дженна тем временем скатала карту и сунула ее под мышку.

Они быстро пошли к самому капитальному сооружению во всем лагере. Это одноэтажное бревенчатое здание было складом основных припасов — пищи, топлива, оружия, динамита, то есть всего того, что нуждалось в защите от превратностей погоды, от разграбления животными и особенно от людей. В этом здании размещался и административный центр, где Макинтайр хранил всю касающуюся объекта документацию, откуда держал радиосвязь со своим работодателем и где проводил ежедневные совещания с подчиненными.

Дженна оказалась права. Подходя с Макинтайром к зданию, она увидела, что Алистер Драммонд обогнал их. Никто не знал точно, сколько ему лет, но, по слухам, он уже разменял девятый десяток, хотя, если не считать чрезвычайно морщинистых рук, выглядел он лет на двадцать моложе: кожа лица в результате косметической хирургии была неестественно гладкой.

Собственно говоря, слухи были основой известности Драммонда. Каким состоянием он располагает? Насколько велико его влияние на премьера Китайской Народной Республики? Какую роль он сыграл в арабском нефтяном эмбарго 1973 года? А в нашумевшем инциденте с поставками оружия, известном как «скандал Иран-контраси? Правда ли, что в свои зрелые годы он был любовником Ингрид Бергман, Марлен Дитрих и Мэрилин Монро? А в более позднее время — какие отношения связывают его с известной оперной дивой Марией Томес, с которой его часто видят вместе? Имея на своем счету шесть разводов, проводя большее количество дней в году в личном самолете, чем в особняках и виллах, принадлежащих ему на территории одиннадцати стран, поставив фармацевтическую часть своей финансовой империи на службу научным исследованиям в области борьбы со СПИДом, находясь на дружеской ноге со всеми русскими, британскими и американскими лидерами начиная с 40-х годов, Алистер Драммонд продемонстрировал такое сочетание невиданного успеха с беззастенчивой саморекламой, которое создало ему сильно преувеличенный имидж, выделявший его даже в кругу мировых знаменитостей. Окружавшие Драммонда слухи и тайны сделали этого человека сплавом противоречий, допускающим самые разные толкования. Например, финансирование исследований в области СПИДа. Что им двигало — гуманные соображения или расчет на баснословную прибыль? А может, и то и другое? Здесь была загадка большой притягательности, и потому каждый, кому доводилось с ним общаться, никогда уже не мог era забыть, независимо от того, что Драммонд пускал в ход при встрече — заранее просчитанное обаяние или безжалостное давление.

Я-то уж определенно не забуду его, подумала Дженна, как наверняка не забуду и работу здесь. Во время собеседования относительно возможной ее работы на объекте Драммонд оценил ее волосы медового цвета, высокую крепкую грудь, аккуратные и тоже крепкие бедра и своим скрипучим голосом, от которого ее бросило в нервную дрожь, предложил ей работу, и это предложение прозвучало, как приглашение к сексу. А может, это и было приглашением к сексу. Возможно, Драммонд и рассматривал как проституток всех, кого нанимал на работу. Но как проституток высокого класса, подумала Дженна. Хотя Драммонд, несомненно, был самым неприятным сукиным сыном, с которым ей приходилось иметь дело, он в то же время был и весьма щедрым хозяином. Сумма, которую она должна была получить за эту работу, равнялась тому, что она заработала на десяти последних стройках, вместе взятых. Но так и должно быть. Ибо этот проект — сплошное непотребство, а раз уж ей приходится продавать дьяволу свою профессиональную душу, то она постарается получить за нее подороже.

Как только они с Макинтайром вошли в офис, взгляд Дженны сразу устремился к Драммонду, которого окружала группа бригадиров, а он уже обрушивал на них град вопросов и распоряжений. Он так быстро взял на себя руководство, что даже в английском шерстяном костюме в синюю полоску, который резко контрастировал с пропотевшей, заскорузлой от въевшейся грязи измятой одеждой окружавших его бригадиров, он казался на своем месте, в своей стихии. В противоположность этому стоявший рядом с Драммондом хорошо одетый светловолосый человек явно чувствовал себя не в своей тарелке в столь примитивной обстановке. Его звали Реймонд, а холодное выражение глаз предупреждало Дженну о том, что приятные черты лица не следует принимать за отражение его сущности. У нее создалось впечатление, что Реймонд по-настоящему ощущал себя в своей стихии лишь тогда, когда причинял кому-нибудь боль.

Господи, куда же это я впуталась?

— Нет, — выговаривал Драммонд одному из мастеров. Голос его, несмотря на хрупкость, звучал властно. — Нет. Вам разъяснили правила до того, как вы дали согласие здесь работать. Вы подписали документ, по которому взяли на себя определенные обязательства. Ни при каких обстоятельствах ни вам, ни кому бы то ни было из членов вашей бригады не разрешается выходить за пределы лагеря до завершения всех работ. Я очень щедро плачу всем за семидневную рабочую неделю и ожидаю максимальной отдачи за свои деньги. Женщины? Полностью исключается. Никому постороннему находиться в лагере не разрешается. Пользоваться двусторонней радиосвязью для частных переговоров? Не может быть и речи. Все, что здесь происходит, это мое дело, и я не хочу, чтобы ваши люди говорили о моих делах с посторонними. Вам известно мое требование секретности. Этот лагерь является закрытым во всех мыслимых отношениях. Прошу больше этого вопроса не поднимать.

Драммонд отвернулся от группы бригадиров, показывая, что разговор окончен, и заметил Дженну и Макинтайра, которые вошли и остановились у открытой двери.

— Прекрасно, мне надо поговорить с вами обоими. — Он сделал знак Реймонду, чтобы тот выпроводил бригадиров, потом жестом пригласил Дженну и Макинтайра подойти ближе. — Нашли?

Дженна и Макинтайр отвели глаза в сторону.

— Не знаю, зачем я задал этот вопрос, — вздохнул Драммонд. — Если бы нашли, то все эти идиоты истерически вопили бы об этом. Не смогли бы удержаться. Это значит, что они все еще ничего не подозревают, — сказал Драммонд. — Так ли это?

Макинтайр откашлялся.

— Да. Это так.

Выпроводив бригадиров, Реймонд вернулся в офис, закрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки на груди, холодно оглядывая Дженну. Она ощутила на себе его высокомерный взгляд.

— Я недоволен, очень недоволен вами, — раздраженно заявил Драммонд. — Я дал вам всю необходимую информацию. Задача не должна быть такой уж трудной. Вы получили фактически все инструкции о том, как следует действовать, шаг за шагом. Но вы все еще ничего не нашли.

Макинтайр что-то пробурчал.

— Что такое? — Драммонд свирепо посмотрел на него. — Черт побери, парень, говори вслух. Бормочешь себе под нос, чтобы я подумал, будто плохо слышу, а?

— Я ничего такого не…

— Не надо извиняться. Я ненавижу нытиков. Может, из-за этого ты до сих пор и топчешься на месте. Решительности не хватает, чтобы направить работу в нужное русло.

— Инструкции были не так конкретны, как вы говорите, — вмешалась Дженна.

— Да? — Старик резко повернулся к ней. — Вы, по крайней мере, не бормочете. Но я что-то не помню, чтобы я спрашивал ваше мнение.

— Если бы меня нужно было спрашивать, то это значило бы, что я не очень хороший работник, не так ли?

— Отличный ответ. — Драммонд внимательно посмотрел на нее. — Продолжайте.

— Туманный и, возможно, ошибочный перевод лично я не назвала бы подробной инструкцией.

Драммонд ощетинился.

— Перевод не ошибочный. Лучшим экспертам за максимальное вознаграждение было поручено расшифровать этот текст.

— Но даже эксперты понимают не все символы майя.

— А вы сами в достаточной степени компетентны, чтобы разбираться в этом?

— Вы, наверное, забыли.

— Я ничего не забываю.

— Я не только геодезист, — продолжала Дженна. — Я геодезист-археолог. Моя специальность — составлять карты площадок вроде этой. Может, я и не умею переводить символы майя, но знаю нескольких человек, которые умеют, и они первые признают, что в этой области знаний предстоит еще очень и очень многое сделать.

— Может быть, и так. А может быть, вы просто ищете оправданий плохой работе. Может быть, мне следует нанять кого-нибудь еще, а гонорар этого человека удержать из вашего.

Паника охватила Дженну и притушила ее гнев. Остановись. Держи свое мнение при себе. Не зли его.

— Работайте больше, — бросил Драммонд. — Прекратите оправдываться. Перевод такой, что лучше не бывает. И суть его ясна. То, что мы ищем, находится здесь. Почему же вы не можете этого найти?

— Топографически Юкатан не очень разнообразен, — попыталась объяснить Дженна. — Место, описываемое в тексте, может быть где угодно. Кроме того, район геологически нестабилен. За тысячу лет, прошедших со времени описания ландшафта, землетрясения могли стереть с лица земли некоторые из ориентиров, которые мы ищем.

Драммонд нахмурился и снова повернулся к Макинтайру.

— У меня нет времени на проволочки. Нужно расчистить джунгли, но ваши люди даже не приблизились к тому, что уже должны были сделать к этому времени. Вы вышли из графика.

— График составлен без учета саботажа, — заявил Макинтайр.

Драммонд дернул головой.

— Какой еще саботаж?

— Кто-то портит бульдозеры и тягачи. Подсыпает песок в топливные баки. Рвет шланги радиаторов. Режет шины.

Драммонд побелел от злости.

— Почему мне ничего не сказали?

— Думали, что сами справимся с этой проблемой, не беспокоя вас. Отремонтировали машины и поставили охрану.

— И что же?

— Поставив охрану у машин, мы неизбежно сократили число людей, ведущих наблюдение за границами лагеря. Следующей же ночью было украдено много инструмента. Испорчен запас воды. Продырявлены бочки с запасом топлива. Вот почему мы храним бочки здесь. На случай непредвиденных обстоятельств. Вертолеты работают сверхурочно, подвозя запчасти для машин и то, что нужно для пополнения запасов, вместо переброски нового оборудования.

— Пополнением запасов проблемы не решить! — резко перебил его Драммонд. — Найдите тех, кто занимается вредительством. Что вы скажете о бригадирах, которые явились с жалобами? Может, кто-то хочет таким способом добиться приостановки работ, чтобы провести субботу с воскресеньем в Мериде и напиться?

— Мы подумали об этом, — ответил Макинтайр. — Нет. Люди, конечно, устали и ворчат, но они также горят желанием кончить работу досрочно и получить премию. Никто из них не сделает ничего такого, из-за чего бы им пришлось остаться здесь еще на какое-то время.

— Тогда кто же?

— Местные жители, — сказала Дженна. — Майя.

Драммонд был явно поражен услышанным.

— Вы хотите сказать, что горстка невежественных индейцев способна переиграть вас и парализовать работы на объекте?

— Их может быть больше, чем вы думаете. А что касается их невежества, то мы сейчас находимся на заднем дворе, у них, а не у себя. Они знают эту территорию намного лучше, чем мы.

— Это все отговорки.

— Я уверена, что они из джунглей следят за каждым нашим шагом, — настаивала Дженна, — и сильно подозреваю, что это место имеет для них культовое значение, что их приводит в ярость то, чем мы тут занимаемся.

— Суеверия и глупости. Я поражен, что вы позволяете подобной бессмыслице мешать осуществлению проекта. — Драммонд нахмурился. — Но вы подали мне идею. Вы правы. Это действительно их задний двор. — Он обратился к светловолосому человеку, который стоял, прислонившись спиной к закрытой двери: — Реймонд, как ты насчет того, чтобы прогуляться на охоту?

— Это было бы чудесно, мистер Драммонд.

— Начальник охраны позаботится о подходящей экипировке для тебя. — Драммонд повернулся к Дженне. — Где живут эти туземцы? Их деревня отмечена на карте, над которой вы работаете?

— Деревня? — спросила Дженни. — Мне хватило проблем со съемкой самой площадки. Со всех сторон нас окружает девственный лес. Там нет никаких дорог. Туда нельзя просто так пойти побродить. Сразу же заблудишься, если не хуже. Какая там деревня! Мы не видели ни одного туземца, не говоря уже о деревне.

— Но вы все-таки уверены, что это все делают они? — Драммонд взглянул на своего помощника. — Реймонд, найди их. И останови.

— Слушаюсь, сэр. — Реймонд открыл дверь.

— Постой, Реймонд…

— Да, сэр?

— Поскольку это их задний двор и они знают его досконально, мне нужен хотя бы один туземец, который будет в состоянии говорить. Ты доставишь его в лагерь для допроса. Может, он знает, где найти то, что мы ищем.

Когда Реймонд вышел, появился запыхавшийся человек в синей летной форме. На кармане куртка у него было написано красными буквами: «ДРАММОНД ИНДА-СТРИЗ».

— Сэр, вас вызывают по вертолетному радио.

— Переключите, я поговорю отсюда. Макинтайр, какой частотой вы пользуетесь?

Макинтайр сообщил пилоту частоту, и тот заспешил обратно.

Драмонд обратил внимание на карту, которую Дженна держала под мышкой:

— Покажите, что вам удалось сделать.

Дженна развернула карту на столе.

— Нет, нет, нет, — сказал Драммонд.

— Что тут не так? Я все сделала скрупулезно. Дважды проверила каждую…

— Вот именно. Вы все сделали слишком скрупулезно. А я ведь вам сказал вполне определенно: мне нужна такая карта, которая покажется убедительной мексиканским властям. — Подведя ее к двери, Драммонд кивнул на площадку, на царящую на ней суету, на рабочих, расчищающих участок от деревьев.

Выйдя под яростные лучи солнца из тени комнаты, Дженна прикрыла козырьком ладони глаза и внимательно посмотрела туда, куда показывал Драммонд. По мере того как срубались и уволакивались на костры все новые и новые деревья, как ножи бульдозеров выкорчевывали все новые и новые кусты, а то, что казалось холмами, все отчетливее превращалось в пирамиды, храмы и дворцы — наследие некогда великой империи майя, — сердце Дженны билось все сильнее.

— От этого зависит слишком многое, — властно произнес Драммонд. — Ваша карта не может…

Неожиданно его перебил трескучий, прерываемый помехами голос, раздавшийся из приемника.

— Вас вызывают, — сообщил Макинтайр.

— Скремблер работает?

Макинтайр кивнул.

— Просто поверните выключатель.

— Подождите здесь. Я быстро.

Когда Драммонд вошел в дом и закрыл за собой дверь, оставив Джекну и Макинтайра снаружи, Дженна покачала головой с чувством разочарования, замешательства и горечи.

— Вот сукин сын.

— Говори тише, — предостерег Макинтайр. — Он может услышать.

Дженна поняла, что Макинтайр прав. При всем шуме, создаваемом механизмами и людьми, она стояла достаточно близко к двери, чтобы ее можно было услышать изнутри.

Но по той же самой логике…

Дверь неплотно прилегала к грубо отесанной раме. Дженна слышала отрывочные куски разговора.

— …Найдите эту женщину. Если Дельгадо узнает, что она больше не… пропало. Все. Найдите ее. Используйте любые средства давления. Мне наплевать, что вам придется… Убейте его, если…

Дженна быстро отступила дальше от двери и присоединилась к Макинтайру, чувствуя себя отвратительно, но стараясь казаться просто хорошим подчиненным, терпеливо ожидающим босса.

Драммонд рывком открыл дверь и выскочил наружу. Казалось, его окутывало какое-то темное облако, хотя солнечные лучи ярко высвечивали его белые волосы и отражались от стекол очков. Он собирался продолжить словесную атаку на Дженну, но заметил что-то слева от себя, и его настроение на короткое время явно улучшилось.

Проследив за его взглядом, Дженна увидела Реймонда, который как раз входил в джунгли. Он был одет для ходьбы по лесу, а в руке нес винтовку. Даже на расстоянии было видно, как он возбужден.

Затем надтреснутый, но властный голос Драммонда опять завладел ее вниманием.

— Вы переусердствовали. Ваша карта чересчур точна и подробна. Мне не надо, чтобы мексиканские власти ясно представляли себе масштабы и значение этой находки. Ваша карта должна ее представить второстепенной и незначительной, не заслуживающей чрезмерного внимания — чем-то, что не покажется невосполнимой утратой. — Драммонд показал на величественные храмы, на дворцы, украшенные высеченными на них иероглифами, и на высокую ступенчатую пирамиду, где гигантские змеиные головы охраняли подножия широких лестниц, поднимавшихся е каждой ее стороны. — Потому что через десять дней все это должно быть сровнено с землей. Вы меня слышите, Макинтайр? — Он свирепо уставился на прораба. — Приказ был вам известен. График был вам понятен. Используйте бульдозеры. Используйте кувалды. Используйте динамит. Если надо, рвите собственными ногтями. Через десять дней мое оборудование должно быть смонтировано, а все это должно исчезнуть. Снесите все. Раскидайте обломки. Вывезите на самосвалах. Спустите в скважины. Удалите с помощью вертолетов. Мне все равно, как вы это сделаете. Мне надо, чтобы этого здесь не было!

Глава 6

1

Александрия, штат Вирджиния

Квартира для встреч находилась на третьем этаже. Еще одна квартира в еще одном обширном жилом комплексе, где Бьюкенену легко было не привлекать к себе внимания. Приехав в Вашингтон из Флориды, он воспользовался телефоном-автоматом, чтобы доложиться своему куратору, как он делал на разных остановках по всему пути следования поезда. Мужской голос сказал ему, что он должен сидеть на ступенях лестницы Библиотеки конгресса в три часа пополудни. Точно в ото время мужчина средних лет в синем блейзере и серых брюках остановился возле него и нагнулся, чтобы завязать шнурок на правом ботинке. Когда он ушел, Бьюкенен зажал в кулаке маленький конвертик, который этот человек незаметно ему подсунул. Посидев еще минут пять, Бьюкенен вошел в здание библиотеки, нашел мужской туалет и закрылся в кабинке. Там он вскрыл конверт, вынул оттуда ключ и прочитал записку, содержавшую имя и фамилию, некоторые биографические данные, адрес в Александрии и номер квартиры. Бумага, на которой была написана записка, и сам конверт были совершенно необычными. Он бросил их в унитаз и посмотрел, как они растворяются. В справочном отделе библиотеки он воспользовался путеводителем, чтобы узнать, какие крупные улицы проходят поблизости от той квартиры в Александрии, и в тот же вечер, без нескольких минут шесть, он вышел из такси за несколько кварталов от нужного ему дома и прошел остаток пути пешком, по привычке приняв меры, чтобы оторваться от возможных провожатых.

Как ему сообщили, его теперь зовут Дон Колтон. Предполагается, что он пишет для журнала путешествий. Подобная роль служит отличным прикрытием, думал Бьюкенен, поскольку такой писатель должен много передвигаться и часто отсутствовать, так что соседям не покажется необычным то, что они его совсем не видят. Однако, поскольку руководители Бьюкенена не могли за недостатком времени подогнать это прикрытие в точности по его мерке, он автоматически посчитал, что эта роль будет временной — нечто вроде многоцелевой «безразмерной» личины, которую руководство держало на случай чрезвычайных обстоятельств. Под ней он пробудет лишь до своего следующего назначения — бог знает куда и бог знает в качестве кого.

Он не стал пользоваться лифтом, а поднялся на третий этаж по пожарной лестнице. Поскольку большинство людей все-таки предпочитают лифт, на лестнице он меньше рисковал кого-нибудь встретить. Он оказался в бетонном коридоре, освещенном лампами дневного света. Как он и надеялся, здесь не было ни души, потому что жильцы уже вернулись с работы. Ведущие в квартиры двери были расположены но обе стороны коридора. Идя по толстой зеленой ковровой дорожке, он слышал звуки музыки из-за одной двери, голоса из-за другой. Дойдя до двери с номером 327, он воспользовался переданным ему ключом и вошел в квартиру.

Он включил свет, осмотрел то, что представляло собой одновременно и жилую комнату и кухню, запер дверь, проверил шкафы, заглянул в ванную и спальню, стараясь не оказываться против окон, потом выключил свет, задернул шторы и опять включил свет и лишь теперь повалился на диван. Он в безопасности. Пока.

2

В квартире была атмосфера гостиничного номера — все чисто, но утилитарно и безлико. В одном из углов комнаты был оборудован мини-офис: письменный стол, система подготовки текстов, принтер и модем. Несколько номеров журнала, для которого он якобы писал, лежали на кофейном столике, и, просмотрев их содержание, Бьюкенен обнаружил статьи, подписанные его теперешним псевдонимом, — еще одно подтверждение тому, что Дон Колтон был запасным вариантом «общего назначения». Совершенно очевидно, что журналы готовились заблаговременно, не именно для него, а вообще для любого оперативника, которому могло понадобиться прикрытие такого типа. Дон Колтон — по крайней мере, этот Дон Колтон — здесь долго не задержится.

И все же Бьюкенену надо было сделать свою интерпретацию роли Колтона максимально правдоподобной, и первое, что необходимо было сделать для этого, — прочитать статьи, которые он написал. Но на середине второго очерка — о Таити — он вдруг обнаружил, что прошло целых два часа. Он нахмурился. Чтобы прочитать несколько страничек, ему не должно было потребоваться столько времени. Неужели он заснул? Головная боль — а она так и не прошла с тех пор, как он получил этот удар по голове в Канкуне, — усилилась, и он удивил сам себя тем, что его больше не волновала эта роль писателя, пишущего о путешествиях. Он тяжело поднялся и перешел в кухню, которую от жилой комнаты отделяла лишь стойка, и налил себе выпить из бутылки виски, стоявшей рядом с холодильником вместе с бутылками джина и рома. Добавив в стакан лед и воду, он подумал, что хорошо бы принять душ. Завтра ему надо будет решить, что делать со сменой одежды. Вещи, которые он нашел в стенном шкафу в спальне, оказались ему малы. Но он не мог уйти из квартиры, не установив контакта с кем следовало. И в эту минуту зазвонил телефон.

Звонок заставил его вздрогнуть.

Он резко повернулся и посмотрел на телефон, стоявший на столике возле дивана. Раздался еще один звонок. Он понемножку отхлебывал виски, давая своим нервам время успокоиться. Телефон зазвонил в третий раз. Он ненавидел телефоны. Щурясь, он вернулся в жилую часть комнаты и снял трубку, не дав телефону прозвонить в четвертый раз.

— Алло. — Он постарался, чтобы его голос прозвучал нейтрально.

— Дон! — воскликнул жизнерадостный мужской голос. — Это Алан! Я не был уверен, что ты уже вернулся! Ну как ты, чертяка?

— Хорошо, — отозвался Бьюкенен. — Отлично.

— Поездка прошла нормально?

— Последняя ее часть.

— Да, из твоих открыток я понял, что вначале возникли кое-какие проблемы. Но ничего такого, с чем бы ты не справился, верно ведь?

— Верно, — эхом откликнулся Бьюкенен.

— Ну, это действительно прекрасно. Слушай, приятель, я понимаю, что уже поздновато, но мы не виделись я не знаю сколько времени. Что скажешь? Ты уже поужинал? Может, встретимся?

— Нет, — сказал Бьюкенен, — я еще не ужинал.

— Ну, тогда я подскочу к тебе, ладно?

— Ладно, давай.

— Чудненько, Дон. Просто не терпится тебя увидеть. Буду у тебя через пятнадцать минут. А ты пока подумай, где бы ты хотел поужинать.

— Да все равно где, лишь бы не было слишком людно. Ну и, может, чтобы там играл пианист.

— Дон, ты прямо читаешь мои мысли, честное слово!

— До встречи. — Бьюкенен положил трубку и потер виски. Упоминание звонившим человеком открыток, а им самим пианиста как раз и было тем паролем и отзывом, о которых ему сообщалось в уничтоженной им записке. Скоро он начнет докладывать о содеянном.

В очередной раз.

Боль в висках не утихала. Он подумал, что надо бы умыться, но сначала допил свой стакан виски.

3

Пятнадцать минут спустя, точно в назначенное время, в дверь позвонили. Бьюкенен посмотрел в дверной глазок и увидел мужчину лет сорока, внушительной комплекции, с короткой стрижкой, в пиджаке спортивного покроя в коричневую клетку. Услышанный по телефону голос был Бьюкенену незнаком, поэтому он не удивился, что никогда раньше не видел этого человека, если принять, что голос в телефонной трубке принадлежал ему. Все же Бьюкенен надеялся, что придет один из кураторов, с которыми ему уже приходилось иметь дело. И так у него в жизни разнообразия хоть отбавляй.

Он осторожно открыл дверь, так как не мог быть абсолютно уверен, что это действительно его связник. Но пришедший немедленно рассеял все его подозрения, когда заговорил все тем же жизнерадостным тоном, который Бьюкенен сразу узнал.

— Дон, ты выглядишь просто чудесно. В открытках ты не писал, что сбросил вес.

— У меня что-то было не так с пищеварением. Проходи, Алан. Я подумал, может, не стоит никуда выходить. Что-то нет настроения слушать пианиста.

— Как хочешь.

Алан — это, несомненно, был его псевдоним — держал в руке металлический кейс и ждал, пока Бьюкенен запрет дверь. После того как это было сделано, манера поведения его изменилась, словно у сошедшего со сцены актера, которому уже не надо играть роль. Он заговорил деловым тоном:

— Сегодня днем квартиру проверяли. «Жучков» нет. Как вы себя чувствуете?

Бьюкенен пожал плечами. На самом деле он чувствовал себя как выжатый лимон, но выучка не позволяла ему проявлять слабость.

— А ваша рана заживает нормально? — спросил гость.

— Воспаления уже нет.

— Это хорошо, — без особого выражения заметил он. — А что у вас с головой? Я слышал, вы сильно ударились?

— Глупейший случай, — вздохнул Бьюкенен.

— В полученном мной сообщении говорилось о контузии.

Бьюкенен кивнул.

— И о переломе кости черепа.

Бьюкенен еще раз кивнул, и от этого движения боль в голове усилилась.

— Вдавленный перелом. Небольшой участочек кости с внутренней стороны надавил на мозг. Это и вызвало контузию. Это вовсе не означает, что треснула кость. Все не так уж серьезно. В Форт-Лодердейле меня продержали ночь в госпитале под наблюдением. Потом врач разрешил мне уйти. Он не отпустил бы меня, если бы там что-то было…

Гость, назвавшийся Аланом, сел на диван, не спуская глаз с Бьюкенена.

— Так говорится в сообщении. Там говорится также, что вам необходим еще один осмотр врача и еще одно томографическое исследование, чтобы посмотреть, сократилась ли площадь травмы мозга.

— По-вашему, мог бы я разгуливать, если бы отек мозга еще не прошел?

— Не знаю, не знаю. — Гость продолжал оценивающе разглядывать Бьюкенена. — А вдруг могли бы? Ведь агенты из Особых операций могут все. Проблемы, которые остановили бы любого другого, вам, кажется, нипочем.

— Это не так. На первом месте задание. Если я думаю, что повреждение может помешать мне выполнить его, то я так и говорю.

— Похвально. А если бы вы думали, что вам надо немного отдохнуть, вы бы об этом тоже сказали?

— Разумеется. Кто же откажется от отдыха?

Собеседник Бьюкенена не ответил, просто смотрел на него.

Чтобы сменить тему разговора, а заодно и удовлетворить свое любопытство, Бьюкенен спросил:

— Что произошло в Форт-Лодердейле после моего отъезда? Удалось ли справиться с ситуацией? И как получилось с фотографиями?

Гость опустил глаза, повозился с цифровыми замками своего кейса и открыл его.

— Мне об этом ничего не известно. — Он вынул из кейса папку. — Нам с вами предстоит проделать кое-какую бумажную работу.

Бьюкенен почувствовал смутное беспокойство. Что-то инстинктивно настораживало его. Это могло быть последствием усталости или отголоском стресса. Как бы там ни было, но отношение к нему этого человека определенно заставляло Бьюкенена испытывать дискомфорт.

И не просто потому, что тот был резок. За восемь лет работы в условиях глубокой конспирации Бьюкенену приходилось иметь дело с кураторами самого разного типа, и манера поведения некоторых не дала бы им и на пушечный выстрел приблизиться к участию в конкурсе на самую популярную личность. Но привлекательность не стояла в списке тех качеств, которые требовались от человека на такой работе. Скрупулезность же в этом списке стояла; к тому же иногда просто не было времени на вежливую беседу, а стремиться к дружеским отношениям с кем-то, кого ты, по всей вероятности, больше никогда в жизни не увидишь, было бы глупо.

Все это Бьюкенен постиг на собственном опыте за прошедшие годы. По ходу своих многочисленных ролей ему случалось время от времени почувствовать близость к кому-то, как, например, к Джеку и Синди Дойл. Как он ни старался уберечься от таких ситуаций, они тем не менее иногда возникали, и, когда ему приходило время идти дальше своей дорогой, он уходил с ощущением потери. Поэтому он легко мог понять человека, который считал нужным работать с ним на объективной основе, исключив всяческие эмоции.

Но здесь дело было не в этом. Совсем не это вызывало в нем тревожное чувство. Тут было что-то еще, и ему не оставалось ничего лучшего, чем приписать это чувство недавнему случаю с Бейли и довериться инстинкту, который предупреждал его о необходимости быть крайне осторожным.

— Вот моя расписка, — сказал дородный человек, называвший себя Аланом. — Теперь вы можете сдать мне удостоверение личности Виктора Гранта.

Тут Бьюкенен и принял мгновенное решение. Он не доверяет этому человеку.

— У меня его нет.

— Как это нет? — Гость вскинул на него глаза.

— Пришлось оставить удостоверение в машине, когда я столкнул ее в воду в Форт-Лодердейле… Чтобы власти могли установить личность водителя. Тела они не найдут… и решат, что Виктор Грант погиб.

— Все? Вы там оставили все документы?

— Водительские права. Кредитную карточку. Карточку социального страхования. Весь комплект. Они были в бумажнике. Я сунул его в карман куртки, чтобы их не унесло водой. И пришлось оставить все документы. Иначе полицейским показалось бы странным, что им достались лишь водительские права.

— А паспорт, Бьюкенен? Я говорю о паспорте. Его-то вы наверняка там не бросили. Вы же знаете, что именно этот документ нас волнует. Любой, у кого есть мозги, может. достать фальшивые водительские права. Какая беда, если они попадут в руки полицейским? Но фальшивый паспорт, первоклассный фальшивый паспорт — черт побери, даже лучше, чем просто фальшивый, ведь паспортный бланк попал к нам из самого госдепартамента! Если в полиции поручат эксперту исследовать этот паспорт, то будет куча вопросов, на которые люди в госдепе не смогут ответить. И тогда не исключено, что на них придется отвечать нам.

— Я был вынужден его оставить, — солгал Бьюкенен. На самом деле паспорт лежал в дорожной сумке, купленной им вместе с несессером и несколькими предметами одежды перед отъездом из Флориды. Там же находился и револьвер, который дал ему Джек Дойл. О нем Бьюкенен тоже не собирался говорить этому человеку.

Он продолжал:

— Если власти проведут тщательное расследование прошлого Виктора Гранта, то установят, что я был в Мексике. Они будут знать, что я там предъявлял свой паспорт. И им придется ответить самим себе на вопрос: а где же я теперь? У них мой бумажник. У них мой чемодан — я оставил его в багажнике. У них все вещи Виктора Гранта. Все — кроме его тела и его паспорта? Так не бывает. Любой хороший сыщик может заключить, что Виктор Грант инсценировал собственную смерть, а потом ушел с паспортом в кармане — с единственным удостоверяющим личность документом, нужным для выезда из страны. Но так как я оставил паспорт в куртке вместе с бумажником, то у властей будет одной загадкой меньше.

— Умно, Бьюкенен, — сказал дородный человек. — Только здесь есть одно «но».

— Правда?

— Полиция не обнаружила паспорта.

— Что? Значит, он просто уплыл.

— А бумажник — нет?

— Ну, бумажник тяжелее. Откуда мне знать, как все произошло? У меня был приказ — Виктор Грант должен исчезнуть. Я и сделал это в меру своих способностей.

Собеседник не спускал е него взгляда.

— Значит, из-за пропавшего паспорта полиция считает, что здесь нечисто? — спросил Бьюкенен.

Гость продолжал пристально смотреть на него.

— Вам надо будет подписать этот документ, где говорится, что вы не можете едать паспорт.

— Пожалуйста, — согласился Бьюкенен. Он подписал и вернул документ, а потом смотрел, как человек, назвавшийся Аланом, прячет его в свой кейс.

— Следующий вопрос. — С деловым видом, к которому явно примешивался оттенок неудовольствия, он достал бумажный пакет и высыпал его содержимое на кофейный столик.

Бьюкенен смотрел на груду журналов, каталогов, обращений видео— и диск-клубов и разных других массовых почтовых отправлений. Они были адресованы нескольким лицам: Ричарду Дане, Роберту Чемберсу, Крейгу Мэддену и Брайану Макдональду, и все это были наиболее «свежие» псевдонимы, которыми пользовался Бьюкенен до того, как стал Эдом Поттером в Мексике.

— Генеральная уборка, — пояснил дородный человек.

Бьюкенен согласно кивнул. Когда он перевоплощался в очередной свой персонаж, то для придания правдоподобности этой вымышленной личности необходимы были не только документы, но и многое другое. Взять, например, почту. Представляется неестественным, если человек не получает совсем никакой корреспонденции. Обязательно приходят счета, которые надо оплачивать. Письма. Журналы. Масса народу подписывается на журналы… Если вы сказали, что вас зовут Брайан Макдональд, и потом получаете адресованный на это имя журнал, то он становится еще одним подтверждением того, что вы именно тот человек, за которого себя выдаете. Поэтому под разными именами Бьюкенен подписывался на журналы везде, где собирался жить длительное время. Но, поскольку он создавал индивидуальный облик каждого человека, роль которого играл, то ему приходилось заботиться о том, чтобы и журналы соответствовали этому облику. Ричард Дана подписывался на «Мир бегуна». Роберту Чемберсу нравился «Гурман». Крейг Мэдден был фанатичным поклонником кино и получал «Премьеру». Брайан Макдональд с удовольствием читал «Автомобиль и водитель». А так как журналы часто продавали списки своих подписчиков компаниям, занимающимся изданием каталогов, то вскоре разные персонажи Бьюкенена начинали получать каталоги по предмету, который якобы их интересовал, и эта добавочная корреспонденция служила дальнейшей «материализации» его персонажей.

Потом Бьюкенен получал новое задание и двигался дальше, сбрасывая кожу старого образа и наращивая новую для следующего. Теоретически предыдущая личность прекращала свое существование. На практике, даже если Бьюкенен договаривался, чтобы почту больше не доставляли, несколько отправлений неизбежно приходили на адреса его прежних персонажей. Чтобы не давать пищи подозрениям, он всегда оставлял домовладельцам адрес для пересылки корреспонденции. Такой пересылочный пункт был у них известен как «адрес удобства» и представлял собой безопасное и удобное место для оставления почты. Обычно это была частная почтовая контора, которой владели — разумеется, негласно — кураторы Бьюкенена.

— Здесь есть что-нибудь, что необходимо уладить? — спросил человек, называвший себя Аланом. — Какой-нибудь вопрос, оставшийся нерешенным? Нам следует знать это, прежде чем уничтожать весь материал скопом.

Бьюкенен начал разбирать эту залежь.

— Нет. Эти журналы можно выбрасывать. И эти каталоги. Этот проспект в точности соответствует тому, как его называют, — макулатура. Это…

Следующим предметом в стопке была открытка. Взяв ее в руки он ощутил холодок тревоги.

— Адресована Питеру Лэнгу. Я работал под этим именем шесть лет назад и с тех пор им не пользовался. Как, черт возьми, могла открытка так надолго затеряться?

— Она и не терялась. Посмотрите на почтовый штамп. Кто-то отправил ее из Балтимора… На прошлой неделе.

— На прошлой неделе? — озноб охватил Бьюкенена. — Кому могло прийти в голову искать Питера Лэнга через шесть лет? Кто может его помнить? Кого он интересует в такой степени?

— Как раз это хотели бы знать и мы, — сказал Алан, и его взгляд стал расчетливо-угрожающим. — И почему именно открытка? Почему не письмо? И что вы думаете о самом послании?

С тревожным чувством Бьюкенен рассматривал открытку. Текст был написан от руки черными чернилами, мелким почерком, без нажима, буквы вычурные и одновременно четкие.

Женский почерк. Без подписи.

Всего пять фраз, некоторые не закончены. Явная тарабарщина.

Но только не для Бьюкенена. Ему не нужна была подпись на открытке, чтобы понять, от кого она. Писавшая знала наверняка, что это послание, прежде чем попадет в руки адресата, будет прочитано несколькими людьми, и прежде всего работодателями Бьюкенена, и он восхитился ее находчивостью.

4

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать. Надеюсь, то, что ты обещал, — это всерьез. Тогда же и там же, где в последний раз. Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Бьюкенен несколько раз перечитал текст, потом поднял глаза на гостя, который теперь смотрел на него прищурившись.

— Ну так что? — спросил тот и прищурился еще сильнее.

— Это от одной женщины, которая знала меня, когда я был Питером Лэнгом. Она была нужна мне «для витрины», как прикрытие.

— И это все?

Бьюкенен пожал плечами.

— Кто эта женщина, Бьюкенен?

— Это было так давно, что я даже не помню, как ее звали.

— Только не говорите мне, что вас подводит ваша феноменальная память.

— Я помню то, что существенно. То, что связано с ней, таковым не было.

— Почему она не подписалась своим именем?

— Она была чокнутая. Это-то я помню. Может, думала, что будет очень остроумно и таинственно послать открытку без подписи.

— Но, даже если открытка не подписана именем, которого вы, по вашим словам, не помните, вы все-таки знаете, кто ее прислал.

— В то время она часто отмачивала такие штучки. Загадочные записки без подписи. Я находил их в ванной, в своей пижаме, в ящике для носков. Говорю вам, она была чокнутая. Но внешность у нее была сногсшибательная, это точно, а такого аккуратного и элегантного почерка, как у нее, мне встречать больше не приходилось. Она сама гордилась тем, что у нее такой почерк.

— Но что означает это послание?

— А черт его знает. Может, под кайфом была, когда писала. А может, перестаралась в погоне за остроумием и не поняла, что послание вышло бессвязным.

Гость прищурился, словно смотрел в прицел.

— И вот просто так, ни с того ни с сего, через шесть лет она вдруг решает вам написать.

— Должно быть, — пожал плечами Бьюкенен. — Потому что именно это и произошло. Она не додумалась даже написать обратный адрес. Она всегда именно так и поступала — под влиянием момента.

— А что означает это «тогда же и там же»?

— Не имею ни малейшего понятия.

Гость не пошевельнулся. Он все так же сидел и пристально смотрел на Бьюкенена, словно хотел смутить его и заставить проявить признаки слабости.

Бьюкенен ответил ему таким же пристальным взглядом.

Через полминуты тот вздохнул и протянул руку, чтобы взять у Бьюкенена открытку. Гость сунул ее в пакет вместе с журналами, каталогами и циркулярами, потом положил его в свой металлический кейс и запер его.

— Скоро мы еще раз побеседуем, Бьюкенен. — Он встал.

— Минутку.

— Что-нибудь не так? — спросил он. — Или, может быть, вы о чем-то еще забыли мне сказать?

— Вот именно. Где мои новые документы?

— Какие новые документы?

— Водительские права и кредитная карточка, все документы на имя Дона Колтона.

Посетитель нахмурился.

— У вас, должно быть, сложилось ложное впечатление. Новых документов для вас не будет.

— Что такое?

— Они вам не понадобятся. Квартира, телефон и другие счета оплачиваются через одну из наших подставных организаций по почте. Здесь большой запас продуктов, так что вам не нужна чековая книжка, чтобы ходить за покупками в магазин, и не нужна кредитная карточка, чтобы ходить в ресторан. А так как мы хотим, чтобы вы оставались поблизости, то вам не нужны документы, чтобы взять напрокат машину.

— А как быть с одеждой? Мне нужна кредитная карточка — я хочу восполнить то, что бросил в Форт-Лодердейле. Все, что здесь в шкафу, мне мало.

— В спальне на полке есть серый хлопчатобумажный тренировочный костюм. Он достаточно большого размера, и им придется пока удовлетвориться. Когда я повезу вас в госпиталь на томографию, захвачу для вас еще кое-какие вещи.

— И это все? Вы не оставляете мне ничего для подкрепления моей легенды?

— Бьюкенен, мы не хотим, чтобы вы подкрепляли вашу легенду. Мы не хотим, чтобы вы попали в ситуацию, где бы вам пришлось подкреплять вашу легенду. Мы не хотим, чтобы Дон Колтон выходил из этой квартиры. Мы не хотим, чтобы он слонялся по этому зданию или ходил в ресторан или за покупками и размахивал удостоверениями, Дон Колтон — это человек-невидимка. Он живет в этом комплексе не один год, но никто его не знает. Это потому, что он много путешествует. Так что пока вы тут живете, никто вас не побеспокоит, да и мы, если на то пошло, не хотим, чтобы вы беспокоили кого бы то ни было. Это понятно?

Бьюкенен сузил глаза.

— Да, вполне.

— Мы не хотим даже, чтобы вы заказывали на дом пиццу.

— Я же сказал, что все понял. Да и как я мог бы заказать пиццу, когда у меня почти совсем нет денег?

— Вот и хорошо. — Гость поднял свой кейс и направился к двери.

— Я отстранен?

Тот ответил, не останавливаясь:

— На время, пока идет оценка размеров ущерба, понесенного в Канкуне, Мериде и Форт-Лодердейле. Вы тут говорили мне, что попросили бы отпуск, если бы решили, что нуждаетесь в отдыхе. Вы сказали, что никто не откажется отдохнуть. — Он подошел к двери, отпер ее и посмотрел на Бьюкенена. — Так вот, сейчас вам как раз представляется удобный случай. Вы уже давно находитесь на оперативной работе. Восемь лет. Это очень долго. Пора отдохнуть.

— А что, если я не хочу отдыхать?

Посетитель взялся за дверную ручку.

— Забавно получается, Бьюкенен.

— Что именно?

— Мне рассказывали, какой вы фанатик во всем, что касается перевоплощения в персонажей, роль которых вы играете.

— Это верно.

— Говорят, вы настоящий актер, работающий по методу Станиславского. Разрабатываете подробную легенду под каждый из ваших псевдонимов. Одеваетесь, едите, даже иногда ходите так, как это делал бы, по вашему представлению, данный персонаж. То есть наделяете каждого из них определенной индивидуальностью.

— И это тоже верно. Именно полное соответствие легенде и сохраняет мне жизнь.

— Разумеется. Но я слышал и то, что вы способны буквально откусить голову любому куратору, который назовет вас вашим настоящим именем. А я ведь только что это сделал, и даже не первый раз, пока здесь нахожусь. По идее вы должны были настаивать, чтобы я называл вас Доном Колтоном.

— Ничего странного в этом нет. Пока я не получу документов на имя Дона Колтона и всех данных о нем, я не могу им стать. Мне не в кого перевоплощаться.

— Ну, в таком случае можно было бы ожидать, что вы будете требовать, чтобы я называл вас Виктором Грантом.

— Как бы я мог это сделать?

— Не понял.

— Называть меня Виктором Грантом невозможно. Я не стал бы отзываться на это имя.

— Почему?

— Потому что Виктор Грант мертв. — Бьюкенен ощутил новую волну холода, как только до него дошел смысл только что им сказанного.

Называвший себя Аланом человек прекрасно все понял.

— Как вы сами сказали, вы отстранены. — Он повернул ручку и открыл дверь. — Сидите и не рыпайтесь. Я свяжусь с вами.

5

Бьюкенен прислонился спиной к запертой двери и стал массировать виски — сильно болела голова. Все пошло вкривь и вкось, и он не знал, с чего начать.

Попробуй начать с того, зачем ты солгал ему насчет паспорта и почему не сказал, что у тебя есть огнестрельное оружие.

Я не хотел их лишиться. Я не доверял ему.

Ну, на этот счет ты, пожалуй, не ошибся. Этот разговор можно считать чем угодно, но только не обычным докладом агента куратору. Он не просил тебя рассказать о твоих действиях. И он не выдал тебе новых документов. Он просто отложил тебя на потом. Это было больше похоже на допрос, вот только он не задавал никаких других вопросов кроме тех, где фигурировала…

Открытка.

Да, паспорт не единственная вещь, о которой ты наврал. Так в чем же дело? Почему ты не сказал ему правду?

Потому что, черт возьми, он проявлял к ней слишком уж большой интерес.

Постой, вот на прошлой неделе приходит открытка на имя человека, которого нет, которым ты не являешься уже шесть лет. Конечно, это привлекает внимание. И, естественно, они хотят узнать, что происходит. Какая-то чертовщина из одной из твоих прошлых жизней вдруг вырастает у тебя за спиной, и вся операция оказывается под угрозой. Почему же ты не сказал ему?

Потому что ты сам не уверен. Знай ты, что происходит, ты, может, и сказал бы ему.

Чушь собачья. Ты просто испугался.

Еще чего.

Да. Ты сбит с толку и боишься. Все это время ты не думал о ней. Заставил себя не думать. А теперь вдруг бац! — и она опять сидит у тебя в голове, а ты не знаешь, как с этим быть. Ясно лишь одно — ты не хочешь, чтобы ею занялись они.

Уставившись на свой стакан с виски, он отдался обуревавшим его эмоциям.

6

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

Она была вне себя от ярости в тот вечер, когда решила, что не хочет больше видеть его. Сказала ему, чтобы он не утруждал себя попытками разыскать ее снова, что если он будет ей когда-нибудь нужен, то она пришлет ему какую-нибудь треклятую открытку.

Тогда же и там же, где в последний раз.

Он хорошо помнил дату их разрыва из-за того, что тогда вокруг них происходило, помнил маскарадные костюмы, музыку — это было 31 октября, в канун Дня Всех Святых. Время — около полуночи, место — «Кафе дю монд» в Новом Орлеане.

Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Заглавными буквами? Это все равно, как если бы она написала, что умоляет его.

Это на нее не похоже.

Она попала в беду.

Продолжая смотреть на стакан с виски, он представил себе, в каком она должна была находиться напряжении, когда писала эту открытку. Может, у нее были лишь считанные секунды, чтобы написать ее, сжав текст до самого необходимого и надеясь, что он все поймет, даже без ее подписи.

Она хочет, чтобы только мне одному было известно, где она собирается быть и когда.

Она смертельно боится.

7

Человек, который называл себя Аланом, вышел из квартиры Бьюкенена, услышал, как щелкнул замок, и пошел по освещенному резким светом бетонному коридору, устланному толстой зеленой дорожкой. Он был доволен, что в это время никому не случилось выйти из какой-нибудь другой квартиры и увидеть его. Как и Бьюкенен, он не стал пользоваться лифтом, а вышел на лестничную площадку — так меньше риска быть замеченным. Но в отличие от Бьюкенена, который пошел бы вниз и на улицу, этот дородный человек с короткой стрижкой в спортивном пиджаке в коричневую клетку поднялся на площадку следующего этажа, услышал голоса, подождал на лестнице, пока их не оборвал звук движущегося лифта, потом быстро пошел по коридору и остановился перед дверью в квартиру, расположенную как раз над квартирой Бьюкенена. Он дважды постучал, выдержал паузу, стукнул еще два раза, услышал звук открывающегося замка и был незамедлительно впущен.

В квартире было очень мало света. Он не мог разглядеть ни присутствовавших там людей, ни обстановки. Как не мог бы ничего увидеть и тот, кому случилось бы проходить в этот момент по коридору. Но как только за ним закрылась дверь, щелкнул выключатель, и жилая комната ярко осветилась. Плотные задернутые шторы не позволяли свету просочиться наружу.

В комнате находились пятеро. Высокий подтянутый мужчина со строгими чертами лица и коротко подстриженными седеющими волосами казался здесь самым главным. Хотя на нем был простой деловой костюм синего цвета, выправка у него была явно военная, и в узком кругу его никогда не называли по имени, а всегда только «полковник».

Следующим по старшинству был мужчина помоложе, лет сорока с небольшим, ниже ростом, с более развитой мускулатурой. Он был в бежевых брюках и коричневом блейзере. Майор Патнэм.

Рядом с ним находилась яркая блондинка лет тридцати с хвостиком, ее груди натягивали ткань блузки. Капитан Уэллер.

Наконец, там были еще двое охранников в штатском — один из них впустил его и запер за ним дверь. Охранники уже видели его совсем недавно, перед тем как он спустился в квартиру Бьюкенена, так что на этот раз обошлось без проверки. Они едва кивнули ему и опять сосредоточили все внимание на двери.

Впрочем, полковник, капитан и майор тоже не обратили на него особенного внимания. Бросив в его сторону беглый взгляд, они опять повернулись к нескольким экранам замкнутой телесистемы, которые показывали черно-белые изображения разных частей квартиры Бьюкенена. На длинном столе располагался ряд видеокамер, и все работали, записывая на пленку все, что происходило в каждой комнате этой квартиры. На другом столе работали на запись несколько магнитофонов. Если не считать дивана и двух стульев, отодвинутых к самой стене, то всю обстановку комнаты составляло это электронное оборудование. Неудивительно, что полковник распорядился уменьшить освещение до минимума, когда открыли дверь в коридор, — боялся, как бы кто не рассмотрел здешнюю «начинку».

Тот, кто называл себя Аланом, поставил свой кейс возле коробки с пончиками и дымящейся кофеваркой, стоявшими на стойке, которая отделяла кухню от жилой комнаты. Нигде не было ни одной пепельницы — полковник категорически запрещал курить. Нигде не валялось никаких скомканных салфеток, остатков пищи или использованных пластмассовых стаканчиков — полковник требовал, чтобы контрольная комната содержалась в абсолютной чистоте.

— Что он делал после моего ухода? — спросил Алан. Вопрос был обращен к любому, кто потрудился бы ответить (они это делали далеко не всегда). Как единственный штатский среди находившихся в квартире, он не чувствовал себя обязанным обращаться к ним по званию. Более того, ему начинало чертовски надоедать, что эти типы из Особых операций выпячивают свое превосходство по отношению к ЦРУ.

После паузы женщина, капитан Уэллер, ответила, не глядя на него и не отводя глаз от телеэкранов:

— Прислонился к двери. Потер виски. Видимо, болит голова. Пошел на кухню. Налил себе еще выпить.

— Еще выпить? — переспросил Алан с неодобрением.

Его осуждающий тон заставил второго по званию среди присутствующих, майора Патнэма, повернуться к нему лицом.

— В этом нет ничего из ряда вон выходящего. Алкоголь для него — один из видов оружия. Он его использует для разоружения тех, с кем имеет дело. Если он сам не будет обладать определенной устойчивостью к алкоголю, то откроется для удара противника так, словно утратил свои боевые навыки.

— Никогда не слышал ничего подобного, — скептически произнес Алан. — Если бы он был в моем ведении, я был бы встревожен. Просто с самого начала с этим подразделением все было не как обычно, верно?

Теперь полковник повернулся в его сторону.

— Прошу отказаться от снисходительного тона по отношению к нам.

— Бы меня не так поняли. Я просто высказал свое соображение.

— Принимаем к сведению ваше соображение. Если он выпьет эту порцию и нальет еще, я буду обеспокоен.

— Прекрасно. Тем более, что это не единственное, о чем нам следует беспокоиться. Что вы думаете о моем собеседовании с ним?

Движение на одном из мониторов привлекло всеобщее внимание, и они вновь стали внимательно следить за экраном.

Бьюкенен со стаканом в руке вышел из кухонного отсека.

На отдельном черно-белом экране он появился в жилой комнате, тяжело опустился на диван, положил ноги на кофейный столик, откинулся на спинку и потерся лбом о покрытый бисеринками влаги стакан.

— Да, видно, у него действительно болит голова, — заметил Алан.

— Или он просто устал от стресса и от переезда, вступила в разговор женщина.

— Еще одно топографическое обследование покажет, что делается у него в голове, — заявил Алан.

Женщина повернулась к нему.

— Вы хотите, конечно, сказать — у него в мозгу. Не в мыслях.

— Именно. Это я и имел в виду. Я спросил вас, что вы думаете о собеседовании.

— Его объяснение по поводу паспорта кажется обоснованным, — произнес майор. — На его месте я, возможно, не бросил бы паспорт, но не исключено, что именно поэтому я и не на его месте. У меня нет его актерского дарования. Попорченный водой паспорт, который удостоверял бы его личность, не ставя под удар источник, откуда был получен, прибавил бы правдоподобия версии о гибели владельца.

— Но ведь паспорт так и не нашли, — возразил Алан.

— Случайное стечение обстоятельств.

— Я так не думаю. Но давайте отложим разговор на эту тему, — отступил Алан. — Что скажете об открытке?

— И это объяснение звучит вполне резонно, — отозвался майор.

— Наш разговор начинает походить на игру с эхом, — сказал Алан. — А я начинаю терять терпение. Если вам надо его отмазать, то зачем здесь нужен я? У меня жена и дети, которые уже забыли, как я выгляжу.

— Отмазать? — вмешался полковник, и голос его зазвенел, как сталь при ударе о кремень. — Это вы начинаете выводить из терпения меня. Лицо, которое мы наблюдаем на этих мониторах, лицо, которое вы имели честь допросить, вне всякого сомнения, является самым лучшим секретным агентом из тех, кем я когда-либо имел честь руководить. Он прожил дольше, перевоплощался чаще, выстоял среди более серьезных опасностей и выполнил больше важнейших заданий, чем любой другой секретный агент, о котором мне когда-либо доводилось слышать. Он единственный в своем роде, и лишь с величайшим сожалением я вынужден рассматривать вопрос о его ликвидации.

Так, подумал Алан, вот оно. Наконец-то мы добрались до сути. Он жестом показал на охранников.

— Вы уверены, что стоит обсуждать при всех такое серьезное дело?

— Они надежны, — бросил полковник.

— Точно так же, как и Бьюкенен.

— Никто не ставит под вопрос лояльность Бьюкенена. Он не виноват в том, что был скомпрометирован. Не было абсолютно никакой возможности предвидеть, что кто-то, кого он знал по Кувейту и Ираку, вдруг войдет в ресторан в Канкуне, где он обрабатывал ту парочку наркодельцов. Самый страшный кошмар для секретного агента — это столкновение двух его воплощений. И уж никак невозможно было предсказать, что этот Бейли окажется таким настырным и соберет улики, показывающие Бьюкенена в трех разных воплощениях. Черт бы побрал эти фотографии! Если бы только этот сукин сын не принялся щелкать направо и налево!

Особенно тебя рядышком с Бьюкененом, подумал Алан.

Следующие слова полковника оказались ответом на обвиняющий взгляд Алана.

— Признаю, что была допущена ошибка. Именно поэтому я и послал вас допросить его. Никогда больше не позволю себе вступить с ним в прямой контакт. Но что сделано, то сделано, а ошибаться могут ведь и ваши люди. Если бы в Форт-Лодердейле у нас было время, я вызвал бы одну из моих собственных групп слежения. А так пришлось полагаться на вас… Ваши люди заверили меня, что нашли номер Бейли в гостинице и конфисковали все фотографии.

— У меня была такая же информация, — сказал Алан.

— Информация оказалась неверной. Никаких фотографий Бьюкенена со мной не было обнаружено. А самого Бейли не успели допросить: спрятанная в сумке для пикника бомба была взорвана.

— Так нам было приказано, — настойчивым тоном произнес Алан. — Локационный передатчик в стенке сумки должен был вывести группу на Бейли, когда Бьюкенен передаст деньги. Потом взрывное устройство С—4, также размещенное в стенках сумки, должно быть приведено в действие с помощью дистанционного управления. И проблема Бейли перестанет существовать.

— Вы упрощаете дело, чтобы оправдать неудачу. Был конкретный приказ: подождать на тот случай, если у Бейли назначена встреча с этой женщиной-фотографом, которая помогала ему. И С—4 было выбрано потому, что давало удобную возможность позаботиться о них обоих.

— На тот случай, если они встретятся, — подчеркнул Алан. — А вдруг Бейли уже расплатился с ней и не собирался больше встречаться? Или вдруг Бейли взял бы деньги и бросил сумку?

— Значит, вы признаете, что ваши люди не выполнили приказ и вступили в дело преждевременно.

Алан промолчал.

— Так что же? — спросил полковник.

— Дело в том, что никто не ослушался приказа. Бомба взорвалась самопроизвольно.

— Самопроизвольно?

— Собиравший бомбу эксперт думал, что установил дистанционный взрыватель на частоту, которая в данном районе не применялась. Собственно, привести в действие ее должны были две различные, редко используемые радиочастоты, одна приведет ее в боевую готовность, а другая взорвет. Но вы посмотрите, сколько всяких судов в Форт-Лодердейле. Сколько радиоаппаратов двусторонней связи. По-видимому, там вообще нет редко используемых частот.

— Черт возьми, — возмутился полковник. — Ведь бомба могла взорваться в руках у Бьюкенена прежде, чем он передал бы сумку Бейли.

— Не понимаю, почему это должно вас беспокоить. Вы ведь только что говорили о возможной ликвидации Бьюкенена.

Полковник был, казалось, озадачен. Потом он вдруг понял, в чем дело.

— Ликвидировать не значит физически уничтожить. Что с вами такое? Не думаете же вы, в самом деле, что я прикажу убить одного из своих людей, офицера, служившего мне верой и правдой много лет?

— Его верность осталась недоказанной. — Алан показал на один из многочисленных телеэкранов, где Бьюкенен в черно-белом изображении сидел на диване — глаза закрыты, лицо встревоженное, запотевший стакан с разбавленным виски прижат к собравшемуся в складки лбу. — Я не убежден, что в разговоре со мной он сказал правду.

— Вы имеете в виду паспорт?

— Нет, я не о паспорте. Об открытке. Именно она меня беспокоит. Думаю, он что-то утаил. Думаю, он мне солгал.

— Зачем бы ему это делать?

— Точно не знаю. Вы сами признали, что он работал секретным агентом под множеством имен и прикрытий какое-то невероятно длительное время. В Мексике он был сильно травмирован физически. Очевидно, у него до сих пор болит голова. Может, он вот-вот начнет разваливаться на части. Где-то болтаются фотографии, на которых вы фигурируете вместе с ним, и мы не можем их найти. Наконец, есть женщина, которая видела Бейли с Бьюкененом и вас с Бьюкененом. Масса неувязок. Если Бьюкенен скомпрометирован, если он сломается, то нам, очевидно, никак не нужен еще один Хазенфус.

Алан имел в виду бывшего морского пехотинца Юджина Хазенфуса, сбитого в 1986 году над территорией марксистской Никарагуа, когда он перебрасывал оружие мятежникам-«коктрас», которых поддерживали Соединенные Штаты. Будучи допрошен никарагуанскими властями, Хазенфус впутал в это дело ЦРУ и вызвал политический скандал, из которого стало ясно, что в Никарагуа ведется тайная война, направляемая Белым домом. Так как Хазенфус был завербован через посредников, то ЦРУ смогло легко откреститься от какой бы то ни было связи с ним. Тем не менее уже одно то, что к ЦРУ было привлечено внимание конгресса и средств массовой информации, оказалось чревато крупными неприятностями.

— Бьюкенен никогда не стал бы болтать, — ответил полковник. — Никогда не нанес бы ущерба нашей безопасности.

— Вероятно, то же самое кто-то говорил и о Хазенфусе во время его вербовки.

— До этого дело никогда не дойдет, — стоял на своем полковник. — Я принял решение. Перевожу Бьюкенена в резерв. Будем выводить его из игры потихонечку, чтобы он не испытал шока при «пересадке». А может, он согласится стать инструктором по боевой подготовке. Как бы то ни было, дни секретной работы для него закончились.

— Завтра, после того как он пройдет вновь томографическое обследование…

— К чему вы клоните? — насторожился полковник.

— Я хотел бы, чтобы ему ввели амитал натрия, а потом допросили его насчет той открытки, — пояснил Алан.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил полковник. — Он мой агент, и я знаю, как он отреагирует на такой метод допроса. Он сочтет, что находится под угрозой, что его оскорбили и предали. Вот тогда мы и получим проблему. Самый быстрый способ сделать человека нелояльным — это обращаться с ним так, как если бы он был таковым.

— Тогда я настаиваю, чтобы его хотя бы держали под наблюдением. Что-то в нем мне не нравится. И все еще не дает покоя та открытка.

— Держать под наблюдением? — Полковник пожал плечами и повернулся лицом к телемониторам, к черно-белой картинке, где Бьюкенен сидел, устало откинувшись на спинку дивана, и глаза его были крепко зажмурены, как при сильной головной боли, а ко лбу он прижимал стакан с виски. — С этим у меня нет проблем. Собственно говоря, именно этим мы и занимаемся.

8

Отстраненный от работы, но еще не знающий этого Бьюкенен не отдавал себе отчета в том, что его называли его настоящим именем, когда человек в спортивном пиджаке в коричневую клетку допрашивал его накануне вечером. Но как только тот обратил его внимание на это обстоятельство, как только Бьюкенен понял, что находится в подвешенном состоянии, он пришел в крайнее смущение из-за этого имени. Он так основательно вживался в свои роли, что за прошедшие восемь лет редко думал о себе как о Бьюкенене. Это было бы несовместимо с его многочисленными перевоплощениями. Он не просто притворялся этими людьми. Он ими был. Должен был быть. Малейшее выпадение из образа могло стоить ему жизни. По большей части ему так хорошо удавалось изгнать имя Бьюкенен из своего сознания, что, если бы кто-то предпринял попытку испытать его, неожиданно выкрикнув это имя у него за спиной, он бы не обернулся. Привычка была бы не властна над ним. Это имя воспринималось бы как принадлежащее кому-то другому.

Но сейчас, когда называвший себя Аланом мужчина вез его на обследование, Бьюкенен внутренне корчился каждый раз, как сопровождающий произносил это имя, а делалось это часто и, по всей видимости, намеренно. Бьюкенен чувствовал при этом то же, что и тогда, когда впервые пригласил девушку на танец, или когда впервые услышал свой голос в магнитофонной записи, или когда впервые занимался любовью. Но сомнения и восторг, пережитые им тогда, рождали в нем положительные чувства, тогда как смущение от того, что к нему обращаются «Бьюкенен», перерастало во что-то негативное, что-то похожее на страх. Он чувствовал себя незащищенным, уязвимым, ощущал угрозу для себя. Не называй меня так. Если кое-кто узнает, кто я такой на самом деле, мне можно будет заказывать гроб.

В городе Фэрфаксе, штат Вирджиния, в частной клинике, курируемой, по всей вероятности, руководителями Бьюкенена, ему опять стало не по себе, и он внутренне ежился, потому что проводивший обследование врач упорно называл его настоящим именем.

Как вы себя чувствуете, мистер Бьюкенен? Голова еще болит, мистер Бьюкенен? Мне надо провести с вами несколько тестов, мистер Бьюкенен. Отличные реакции, мистер Бьюкенен. Моя медсестра проводит вас вниз, на томографию, мистер Бьюкенен.

Черт, они не потрудились дать мне даже минимального прикрытия, думал Бьюкенен. Назвали бы хоть Джоном Доу, на худой конец. Даже без подтверждающих документов. Для того чтобы провести медицинское обследование, подошла бы любая фамилия. Так нет, на медицинской карте, которую держит в руках врач, стоит мое настоящее имя. Понятно, что они должны оберегать псевдоним Дона Колтона. Но мне и не обязательно было им пользоваться. Я мог бы взять любое имя. А так, когда моя настоящая фамилия стоит на бланке обследования, кто угодно может путем сравнения «увязать» меня с Виктором Грантом через его томографию.

Врач закончил рассматривать снимок и повернулся к нему.

— Хорошие новости. Площадь повреждения значительно сократилась, мистер Бьюкенен.

Если он хоть еще один раз меня так назовет, я не знаю, что с ним сделаю.

— И нет ничего, что указывало бы на неврологическое поражение. Дрожь в правой руке у вас прекратилась. Я склонен думать, что этот симптом был связан с раной плеча.

— А головная боль?

— После контузии головная боль может мучить еще очень долго. Она меня не беспокоит.

— Понятно, ведь болит-то не у вас.

Врач никак не реагировал на эту потугу сострить.

— Я могу выписать вам что-нибудь обезболивающее, если хотите.

— Что-нибудь с этикеткой, где написано: «Воздержитесь от вождения автомобиля и работы с тяжелыми механизмами на время лечения данным препаратом»?

— Правильно.

— Спасибо, но я лучше продолжу принимать аспирин, — возразил Бьюкенен.

— Как хотите. Приходите снова через неделю, скажем, второго ноября, и я обследую вас повторно. До тех пор будьте осторожны. Не стукнитесь еще раз головой. Если будут проблемы, дайте мне знать.

Проблемы? Таких проблем, как у меня, тебе не решить.

9

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

10

— Вы не хотите сказать мне, что происходит? — спросил Бьюкенен, когда они ехали по шоссе Литтл Ривер, на обратном пути из Фэрфакса в Александрию. День стоял пасмурный, конец октября, и ветровое стекло было усеяно брызгами моросящего осеннего дождя.

Называющий себя Аланом человек взглянул на него, потом снова уставился перед собой, следя за уличным движением. Теперь он включил «дворники».

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Почему меня расконспирировали?

Изморось перешла в настоящий дождь, и Алан включил обогрев ветрового стекла.

— Расконспирировали? Почему вы так думаете?

Бьюкенен пристально смотрел на него.

Человек по имени Алан включил передние фары.

— Не осталось уже почти ничего, — заметил Бьюкенен, — чем вы могли бы заняться и уклониться от ответа на вопрос. Что вы собираетесь делать теперь? Включите рацию и будете прыгать с одной станции на другую или приткнетесь к бровке и начнете менять масло?

— О чем вы говорите, Бьюкенен?

— Об этом самом. О моем имени. Впервые за восемь лет люди употребляют его открыто. Меня намеренно компрометируют. Почему?

— Я говорил вам вчера вечером. Вам пора отдохнуть.

— Это не оправдывает нарушения основных правил.

— Бросьте, у доктора есть допуск.

— В таком нарушении не было никакой необходимости, — настаивал Бьюкенен. — Ему совершенно необязательно знать, кто я такой, чтобы исследовать томографический снимок. И он упомянул рану на плече, хотя не осматривал это плечо, и я ему об этом не говорил. Что еще ему сказали такого, о чем ему знать было не обязательно? Может, о том, как я получил эту рану?

— Разумеется, нет.

— Ну конечно. Еще бы. Меня не просто отправляют отдохнуть. Я не просто в запаснике. Меня выводят из игры. Я прав?

Человек по имени Алан перешел на полосу обгона.

— Я задал вам вопрос. Меня выводят из игры, так?

— Ничто не длится вечно, Бьюкенен.

— Перестаньте называть меня так.

— А как еще мне вас называть? Что вы, черт побери, о себе воображаете?

Голова у Бьюкенена раскалывалась. Ответить ему было нечего.

— Агент с вашим талантом и опытом мог бы принести массу пользы в качестве наставника, — сказал Алан.

Бьюкенен молчал.

— Вы что, намеревались всю жизнь работать секретным агентом?

— Никогда об этом не думал.

— Ну да, — поднял брови Алан. — Что-то не верится.

— Я сказал это в буквальном смысле. Я действительно никогда об этом не думал. Никогда не думал дальше того, что я делал и кем я был во время каждого конкретного задания. Если, работая в условиях секретности, начинаешь планировать свой выход на пенсию, то неизбежно делаешь ошибки. Забываешь, кем ты должен быть. Выходишь из роли. А это самый верный способ не дожить до пресловутой пенсии.

— Ну, так подумайте об этом сейчас.

Голова у Бьюкенена болела все сильнее и сильнее.

— Почему со мной так поступают? Я ничего не запорол. В том, что случилось, нет никакой моей вины. Я все отлично залатал. Операция не сорвалась.

— Но могла сорваться, не так ли?

— Даже если и так, то все равно не по моей вине.

— Мы не обсуждаем, кто и в чем виноват. Мы говорим о том, что случилось или не случилось и что почти случилось. Может, просто кончилось ваше везение. В конце концов, вам уже тридцать два. А в нашей игре такой возраст считается уже преклонным. Восемь лет? Да это просто чудо, что вы еще живы. Пора отойти в сторону.

— То, что я еще жив, доказывает, насколько я хорош. Я не заслуживаю такого отношения.

Дождь усилился, забарабанил по крыше автомобиля. «Дворники» на ветровом стекле задвигались чаще.

— Вы когда-нибудь видели свое досье?

Превозмогая боль, Бьюкенен покачал головой.

— Хотите посмотреть?

— Нет.

— Ваш психологический портрет многое проясняет.

— Мне это неинтересно.

— У вас так называемый «диссоциативный тип личности».

— Говорю вам, это мне неинтересно.

Алан вновь перестроился в другой ряд и не снижал скорости, несмотря на дождь.

— Хоть я и не психолог, но ваше досье мне понятно. Вы не нравитесь самому себе и делаете все возможное, чтобы не заглядывать внутрь своего «я». Вы отождествляете себя с людьми и предметами, которые вас окружают. Вы перевоплощаетесь. Вы… диссоциируетесь.

Бьюкенен смотрел, нахмурившись, перед собой, на расплывчатое за завесой дождя уличное движение.

— В обычном обществе такое состояние было бы минусом, — продолжал Алан. — Но те, кто вас обучал, поняли, какое сокровище у них в руках, когда их компьютер в ответ на запрос остановил свой выбор на вас. В средней школе вы уже проявляли талант — или, лучше было бы сказать, неодолимую тягу — к лицедейству. В Беннинге и Брэгге ваши спецназовские командиры давали блестящие отзывы о вашем боевом искусстве. Учитывая вашу уникальную наклонность, для завершения вашей подготовки оставалось только пройти еще более специальное обучение на Ферме.

— Не хочу больше ничего слушать, — отрезал Бьюкенен.

— Вы идеальный секретный агент. Неудивительно, что вы могли за восемь лет сыграть столько ролей и что ваши начальники считали вас способным делать это без риска сломаться. Да, черт побери, вы уже сломались раньше. Работа секретного агента была для вас способом лечения. Вы так сильно себя ненавидели, что были готовы на все, на любые страдания ради возможности не быть самим собой.

Бьюкенен невозмутимо протянул руку и схватил Алана за правый локоть.

— Эй, вы что? — воскликнул тот.

Средним пальцем Бьюкенен нащупал нужный нерв.

— Эй, — повторил Алан.

Бьюкенен надавил.

Алан закричал. Он дернулся от боли, машина вильнула, задние колеса занесло на мокром скользком асфальте сначала в одну сторону, потом в другую. Позади них и на полосе обгона другие водители с перепугу тоже начали вилять и сигналить.

— А теперь вот что, — произнес Бьюкенен. — Вы либо заткнетесь, либо узнаете на собственной шкуре, каково потерять управление автомобилем при скорости пятьдесят пять миль в час.

Лицо Алана приобрело цвет бетона. От страшной боли челюсть его отвисла. Лоб покрылся бисеринками пота от усилий выровнять машину.

Он кивнул.

— Прекрасно, — сказал Бьюкенен. — Я знал, что мы сможем договориться. — Отпустив локоть Алана, он сел прямо и стал смотреть вперед.

Алан что-то пробормотал.

— Что? — спросил Бьюкенен.

— Ничего.

— Я так и думал.

Но Бьюкенен понял, что сказал Алан.

Это из-за брата.

11

— Что он делает сейчас? — спросил человек, называющий себя Аланом, когда вошел в квартиру, которая находилась над квартирой Бьюкенена.

— Ничего, — ответил майор Патнэм. — Он пил кофе из пластиковой чашки и следил за телемониторами. Он опять был в штатском.

— Ну он же должен что-то делать. — Алан окинул взглядом квартиру. Полковник и капитан Уэллер отсутствовали.

— Нет, — сказал майор Патнэм. — Он не делает ничего. Когда он вошел, я думал, что он нальет себе чего-нибудь выпить, сходит в туалет, почитает журнал, посмотрит телевизор, займется гимнастикой или еще чем-нибудь. Но он только дошел до дивана. Вон он сидит. Именно это он и делает после вашего ухода. То есть ничего.

Алан подошел к мониторам. Потирая правый локоть в том месте, где все еще болел защемленный Бьюкененом нерв, он хмуро смотрел на черно-белое изображение сидящего на диване Бьюкенена.

— Ч-черт.

Бьюкенен сидел, вытянувшись совершенно неподвижно, с застывшим выражением лица, пристально глядя на стоявший напротив стул.

— Черт, — повторил Алан. — Он в кататоническом ступоре. Полковник знает об этом?

— Я звонил ему.

— И что же?

— Мне приказано продолжать наблюдение. О чем вы с ним говорили? Когда он вошел, вид у него был какой-то странный.

— Это от того, о чем мы не говорили.

— Не понимаю.

— О его брате.

— Черт побери, вы же знаете, что это запрещенная тема!

— Я хотел его испытать.

— Ну, реакции от него вы определенно добились.

— Да, но это не та реакция, какую я хотел получить.

12

Бьюкенену пришла на память притча об осле между двумя охапками сена. Осел стоял точно посередине между ними. И та и другая были одинаковой величины и пахли одинаково чудесно. Лишенный какого бы то ни было основания предпочесть одну охапку другой, осел сдох от голода.

В реальном мире подобная ситуация была бы просто невозможной, потому что охапки никогда не могли бы быть в точности одинаковыми, а осел никогда не мог бы находиться точно посередине между ними, так что притча была лишь теоретической иллюстрацией к проблеме свободной воли. Способность выбирать, которую большинство людей принимали как нечто данное, зависела от определенных условий, отсутствие которых могло лишить человека мотивации, — и Бьюкенен чувствовал, что оказался сейчас именно в такой ситуации.

Его брат.

Бьюкенен настолько основательно работал над тем, чтобы стереть это из памяти, что последние восемь лет ему удалось совершенно отключиться от того поворотного события, которое определяло его поведение. За все это время он не подумал о нем ни разу. В редкие моменты слабости ему, вконец измученному, случалось среди ночи вдруг ощутить, как этот притаившийся в темной глубине его подсознания кошмар начинает подкрадываться, готовиться к прыжку. Тогда он собирал всю свою силу воли и ставил мысленный заслон отрицания, отказа принять неприемлемое.

Даже сейчас, лишенный своих оборонительных средств, засвеченный и неохраняемый, он еще сберег достаточную степень отторжения, так что память могла поймать его в ловушку лишь частично, лишь в принципе, но не в деталях.

Его брат.

Его чудесный брат.

Двенадцати лет.

Милый Томми.

Он умер.

И убил его он.

Бьюкенен почувствовал себя так, будто его сковало льдом. Он не мог пошевельнуться. Он сидел на диване, а его ноги, спина, руки онемели, все тело его окоченело, словно парализованное. Он все так же смотрел на стоящий перед ним стул, не видя его и лишь едва сознавая ход времени.

Пять часов.

Шесть часов.

Семь часов.

В комнате было темно. Бьюкенен продолжал смотреть в никуда, не видя ничего.

Томми был мертв.

И убил его он.

Кровь.

Он вцепился в пронзенное железным прутом тело Томми, пытаясь освободить его.

Щеки Томми были ужасно бледные. Его дыхание походило на бульканье. Когда он стонал, то звук получался такой, будто он при этом полоскал горло. Но полосканием была не соленая вода. Это была…

Кровь.

— Больно. Очень больно.

— Господи, Томми, прости меня. Я не хотел.

Толкать его.

Мы просто валяли дурака.

Я не думал, что Томми оступится и упадет.

Я не знал, что на дне ямы что-то есть.

Строительная площадка. Летний вечер. Два брата пришли сюда поиграть.

— Очень больно.

— Томми!

— Уже совсем не больно.

— Томми!

Столько крови.

Бьюкенену было тогда пятнадцать лет.

Все еще находясь в кататоническом трансе, неподвижно и прямо сидя на диване и глядя в темноту, Бьюкенен чувствовал, будто часть его сознания поднимает руки, пытаясь отогнать это ужасное воспоминание. Ему было холодно, но на лбу выступили бусинки пота. Это уж слишком, подумал он. Он не вспоминал таких подробностей с тех самых дней и ночей перед похоронами Томми, с того невыносимого лета, которое за этим последовало, с того омраченного чувством вины и казавшегося бесконечным времени года, времени печали, которое все-таки кончилось, когда…

Сознание Бьюкенена заметалось в поисках убежища, где оно могло бы спастись от обжигающих болью воспоминаний о крови Томми у него на одежде, о железном пруте, торчащем у Томми из груди.

— Во всем виноват я.

— Нет, ведь ты не нарочно, — возражала мать Бьюкенена.

— Я убил его.

— Это был несчастный случай, — сказала мать.

Но Бьюкенен не поверил ей. Он был убежден, что сошел бы с ума, если бы не нашел средства оградить себя от собственного сознания. Ответ оказался на удивление простым и потрясающе очевидным. Нужно стать кем-то другим.

Диссоциативный тип личности. Он стал воображать себя в роли спортивных кумиров и звезд рок-музыки, представлять себя в образе тех актеров кино и телевидения, которых обожал. Он вдруг пристрастился к чтению романов, в мир которых он мог сбежать от действительности и стать тем героем, с которым жаждал отождествить себя. В школе той осенью он открыл для себя драматический клуб, подсознательно стремясь совершенствоваться в навыках, необходимых ему для поддержания тех охранительных личин, под которыми он собирался прятаться, тех персонажей, которые позволят ему убежать от самого себя.

Потом, после окончания школы, желая то ли самоутвердиться, то ли наказать себя, то ли поиграть со смертью, он поступил на военную службу, но не куда попало, а в войска особого назначения.

Этим названием было все сказано. Он хотел быть особым. Он хотел пожертвовать собой, искупить вину. И еще одно: если он увидит достаточно много смертей, то, может быть, та одна смерть перестанет преследовать его.

Как сказал тогда человек, называвший себя Аланом, в подразделении специальных операций обучавшие Бьюкенена инструкторы быстро сообразили, какое сокровище приплыло к ним в руки, когда компьютер при поиске остановил свой выбор на Бьюкенене. Они получали человека, который неистово жаждал носить личину, быть кем-то другим. Агента, который не только не устанет, а напротив, будет чувствовать себя распрекрасно, работая в условиях глубокой секретности в течение долгого времени.

А теперь с него срывают его спасительные доспехи, отбирают у него щиты, обнажают его вину, из-за которой он был вынужден стать агентом и которую ему удалось подавить.

Бьюкенен? Кто такой, черт возьми, этот Бьюкенен? Он понимал, что за человек был Джим Кроуфорд. Или Эд Поттер. Или Виктор Грант. Да и все остальные. Для каждого из них он сочинил подробную прошлую жизнь. Некоторые из его персонажей были благословенны и счастливы (в случае Ричарда Даны это следовало понимать буквально, так как Дана верил, что на него, рожденного вновь христианином, снизошла Божья благодать). Другие были чем-то обременены (жена Эда Поттера развелась с ним, чтобы выйти замуж за человека, который зарабатывал больше денег). Бьюкенен знал, как каждый из них одевался (Роберт Чемберс предпочитал официальность и всегда был в костюме и при галстуке). Он знал, какая музыка нравилась каждому из них (Питер Слоун обожал кантри-вестерн), и какая еда (Джим Кроуфорд ненавидел цветную капусту), и какой тип женщин (Виктору Гранту нравились брюнетки), и какие кинофильмы (Брайан Макдоналд мог бы смотреть «Песни под дождем» хоть каждый вечер, всю неделю), и…

Кто такой, черт побери, этот Бьюкенен? Примечательно, что и сам Бьюкенен, и его кураторы даже мысленно всегда пользовались лишь его фамилией. Это звучало беспристрастно. Объективно. За восемь лет, сыграв роли сотен человек — нет, правильно будет сказать, побыв сотнями человек, — Бьюкенен абсолютно не знал, как сыграть роль самого себя. Каковы особенности его речи? Есть ли отличная от других походка? Какую одежду, еду, музыку и так далее он предпочитает? Исповедует ли какую-нибудь религию? Есть ли у него хобби? Любимые города? Что для него естественно?

Черт, он так давно не был Бьюкененом, что просто забыл, кто такой Бьюкенен. Он не хотел знать, кто такой Бьюкенен. Притча об осле между двумя охапками сена точно описывала его ситуацию. Он попал в промежуток между личностью Виктора Гранта, который был мертв, и личностью Дона Колтона, которая не была сформирована. Лишившись всех точек опоры, оставшись без малейшей зацепки, способной облегчить ему выбор — кем быть, он был просто парализован.

Но охранительные инстинкты все-таки привели в действие систему самообороны. Сидя неподвижно в тихой темной комнате, он услышал шум, царапанье ключа в замке входной двери. Одна часть его сознания дала ему толчок. Его тело уже не было холодным и онемевшим. Ступор покинул его под напором адреналина.

Скрипнула дверная ручка. Когда кто-то находившийся в наружном коридоре медленно открыл дверь и резкий свет оттуда проник в квартиру, Бьюкенена на диване уже не было. Он быстро проскользнул налево и скрылся в темноте спальни. Он услышал щелчок выключателя и отступил еще дальше в спальню, когда в жилой комнате вспыхнул свет. Он услышал мягкий, глухой стук, когда тихо закрыли дверь. Послышалось легкое шуршание чьих-то осторожных шагов по ковру.

Он напрягся.

— Бьюкенен? — Голос был ему знаком. Он принадлежал человеку, называвшему себя Аланом. Но голос звучал настороженно, тревожно. — Бьюкенен?

Испытывая беспокойство, Бьюкенен не хотел отзываться на это имя. Но все-таки вышел немного вперед, чтобы его могли увидеть в полутьме спальни.

Алан обернулся. Выражение его лица представляло собой смесь озабоченности и удивления.

— Вы принципиально против того, чтобы стучать? — спросил Бьюкенен.

— Ну… — Алан неловко потер правую руку о свой пиджак спортивного покроя в коричневую клетку. — Я подумал, что вы, может быть, спите, и…

— И поэтому решили здесь тихонько посидеть, пока я не проснусь?

— Нет, — ответил Алан. — Гм, не совсем так.

— А что же будет совсем так?

Обычно этот человек был настолько уверен в себе, что его манера поведения граничила с бесцеремонностью. Сейчас же он вел себя совершенно необычно. Что происходит?

— Я просто подумал, что надо заглянуть к вам и проверить, все ли с вами в порядке.

— Ну а почему со мной не должно быть все в порядке?

— Видите ли, тогда в машине вы были расстроены, и…

— И что же?

— Ничего. Я просто… Наверно, я ошибся.

Бьюкенен вышел из темной спальни. Подходя к Алану, он заметил, что тот украдкой бросил опасливый взгляд на потолок в дальнем правом углу комнаты.

Вот оно что, подумал Бьюкенен. Значит, он здесь под колпаком, причем его не только подслушивают.

За ним еще и подсматривают скрытыми камерами. С игольчатыми объективами.

Вчера, приехав сюда, Бьюкенен почувствовал облегчение от того, что достиг наконец спокойной гавани. У него не было оснований подозревать своих кураторов в каких-либо нехороших замыслах, а значит, не было и причины проверять квартиру на присутствие «жучков». Позднее, после разговора с Аланом, он был взволнован, поглощен мыслями об открытке, дошедшей до него, словно неожиданный отголосок одной из его прежних жизней, хотя с тех пор прошло уже шесть лет. Ему и в голову не пришло проверять квартиру. Да и какой смысл был бы делать это? Кроме человека, называвшего себя Аланом, ему не с кем было говорить, а значит, и спрятанным микрофонам нечего было подслушивать.

Но видеонаблюдение — это уже другое дело. Намного более серьезное, думал Бьюкенен. Что-то во мне пугает их, причем в такой степени, что они хотят следить за мной не спуская глаз.

Но что это может быть? Что может их пугать?

Для начала это может быть мое пребывание в кататоничсском трансе всю вторую половину дня и часть вечера. Должно быть, я до смерти напугал тех, кто ведет наблюдение. Они послали Алана узнать, не поехала ли у меня крыша. Чего стоит одно то, как Алан все время щупает свой пиджак. После того как я утром прижал ему руку, он, должно быть, пытается определить, сильно ли я возбужден и не придется ли ему пригрозить мне оружием.

А в это время камеры передают каждое мое движение.

Но Алан не хочет, чтобы я об этом знал.

Бьюкенен почувствовал себя раскованным. Пришло ощущение того, что он на сцене, а с ним и стимул, который был ему нужен, чтобы сыграть роль самого себя.

— Я постучал, — продолжал свои объяснения Алан. — Наверно, вы не слышали. А так как вы не должны были уходить из квартиры, я подумал, не случилось ли чего с вами. — Сейчас, когда Алан придумал правдоподобную версию, он уже не так сильно нервничал. К нему явно возвращалась его обычная уверенность в себе. — И эта рана у вас на голове. Вдруг вы еще раз ударились? Вдруг поскользнулись, когда мылись под душем, да мало ли что? Вот я и решил войти и проверить. Я часто принимаю здесь доклады агентов, поэтому у меня всегда при себе ключ.

— Наверно, я должен чувствовать себя польщенным, что вы так меня опекаете.

— А с вами не так-то легко найти общий язык. — Алан потер правый локоть. — Но я делаю свое дело и забочусь о вверенных мне людях.

— Послушайте, — сказал Бьюкенен. — За то, что случилось в машине сегодня утром… простите меня.

Алан пожал плечами.

— Столько всего происходит. Наверно, мне нелегко будет научиться жить, ни испытывая больше давления.

Алан снова пожал плечами.

— Это можно понять. Иногда агент продолжает чувствовать давление даже тогда, когда его уже нет.

— Кстати, о давлении…

— Что?

— О давлении.

Бьюкенен ощутил его в низу живота. Он показал на ванную, вошел внутрь, закрыл дверь и опорожнил свой мочевой пузырь.

Он полагал, что в ванной, как и в других комнатах квартиры, тоже запрятана куда-нибудь в стену камера. Но ему было безразлично, следит ли за ним кто-нибудь, пока он отправляет свою естественную надобность. Даже если бы он действительно стеснялся, то ни за что на свете не подал бы виду.

И даже если бы его мочевой пузырь того не требовал, он все равно пошел бы в туалет.

В качестве отвлекающего маневра.

Потому что ему надо было побыть какое-то время не на глазах у Алана. Ему нужно было время, чтобы подумать.

13

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать. Надеюсь, то, что ты обещал, — это всерьез. Тогда же и там же, где в последний раз. Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Бьюкенен вышел из ванной, сопровождаемый шумом спущенной в унитазе воды.

— Вчера вечером вы что-то говорили об отпуске и отдыхе.

Алан настороженно прищурился.

— Да, говорил.

— Так вы это называете отпуском? Сидеть здесь, как в клетке?

— Я же сказал вам, что Дона Колтона здесь никто не должен видеть. Если вы начнете входить и выходить, то соседи примут вас за него, а когда появится следующий Дон Колтон, это вызовет у них подозрения.

— А что, если мне вообще уехать отсюда? Мне. Бьюкенену. В отпуск. Я не был в отпуске восемь лет. Кто это заметит? Кому до этого будет дело?

— В отпуск?

— Под своим собственным именем. Возможно, мне пойдет на пользу побыть самим собой для разнообразия.

Алан наклонил голову набок, все так же щурясь, но был явно заинтересован.

— На будущей неделе я должен буду снова явиться к этому врачу, — продолжал Бьюкенен. — К тому времени и ваши люди, и полковник уже, наверно, решат, что со мной делать.

— У меня нет полномочий принимать такое решение.

— Поговорите с полковником, — предложил Бьюкенен.

Алана, казалось, все еще интересовал этот вопрос.

— Куда же вы хотели бы поехать? За границу не получится, так как у вас нет паспорта.

— А я за границу и не собираюсь. Мне бы куда поближе. На Юг. В Новый Орлеан. Через два дня Хэллоуин — канун праздника Всех Святых. В Новом Орлеане в этот день можно чертовски здорово провести время.

— Я слышал об этом, — сказал Алан. — Собственно говоря, я слышал, что в Новом Орлеане можно чертовски здорово провести время в любой день.

Бьюкенен кивнул. Его просьбу удовлетворят.

Но поедет он не в качестве самого себя.

Ни в коем случае, подумал он.

Он вернется на шесть лет назад.

Он снова превратит себя в того, кем он был тогда. Сто жизней тому назад.

В некогда счастливого человека, который любил джаз, мятный коктейль и красную фасоль с рисом.

В работавшего на чартерных рейсах пилота Питера Лонга с его трагической любовной историей.

14

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

Глава 7

1

Пилотам — особенно если профессия пилота не является их настоящей профессией, а им нужно создать определенный вымышленный образ — положено летать. Однако Бьюкенен-Лонг отправился в Новый Орлеан поездом.

Такой способ путешествовать имел несколько преимуществ. Как оказалось, он давал возможность, во-первых, расслабиться, во-вторых, уединиться, так как Бьюкенену удалось получить целое купе в спальном вагоне. Еще одним плюсом было то, что такая поездка была длительной, заполняла время. Ведь ему все равно было нечего делать до кануна Дня Всех Святых, то есть до завтрашнего вечера. Конечно, он мог бы потратить это время на осмотр достопримечательностей Нового Орлеана, если бы не одно обстоятельство. Питер Лэнг прекрасно знал Новый Орлеан, его доки, Французский квартал, Садовый район, озеро Понтчартрейн, ресторан Антуана и особенно иностранные кладбища. Для Лэнга в иностранных кладбищах было какое-то особенное очарование. Он посещал их при каждой возможности. Бьюкенен не позволял себе выяснять скрытый смысл этого обстоятельства.

Однако главной причиной, побудившей его предпочесть поезд самолету, было то, что железнодорожные станции не были оборудованы ни детекторами обнаружения металлов, ни рентгеновскими установками контроля пассажиров. Поэтому он мог взять с собой девятимиллиметровую «беретту», которую дал ему Джек Дойл в Форт-Лодердейле. Пистолет был засунут между двумя рубашками и двумя комплектами нижнего белья, вместе с паспортом на имя Виктора Гранта и рядом с несессером, в небольшую парусиновую дорожную сумку, с которой Бьюкенен не расставался от самой Флориды. Все еще пребывая в расстроенных чувствах из-за невыясненных отношений с начальством и с самим собой, он теперь был рад, что солгал относительно паспорта и никому не сказал о пистолете. Паспорт и пистолет давали ему возможность выбора. Позволяли думать о свободе. Тот факт, что он впервые солгал принимавшему отчет куратору, должен был бы, наверное, его встревожить. Предупредить, что он выведен из душевного равновесия в большей степени, чем ему представляется, что этот удар по голове причинил ему более серьезный ущерб, чем он думает. Но сейчас, сидя у окна в своем запертом купе, слушая перестук колес и глядя на яркие осенние краски сельских ландшафтов Вирджинии, он то и дело потирал свою больную голову и радовался тому, что не пытался спрятать пистолет где-нибудь в квартире Дона Колтона. Телекамеры разоблачили бы его. А так его история, очевидно, показалась убедительной. Иначе его кураторы не выдали бы ему ни денег, ни документов на его настоящее имя и не разрешили бы этой короткой поездки.

Перед тем как сесть в поезд на вашингтонском вокзале Юнион Стейшн, он купил себе в дорогу какой-то роман в мягкой обложке, но едва взглянул на него за все время, пока поезд шел на юг. Он все тер и тер свой лоб — отчасти, чтобы унять боль, а отчасти в сосредоточенной задумчивости, глядя в окно на мелькающие мимо городки и большие города, холмы и возделанные поля.

Питер Лэнг. Надо вспомнить о нем все. Надо стать Питером Лэнгом. Притвориться летчиком не составит проблемы, потому что Бьюкенен умел летать. Это одно из нескольких умений, которые он приобрел в процессе обучения. Почти все профессии, которыми он якобы обладал, стараниями его «хозяев» действительно были ему в той или иной мере знакомы. А в нескольких из них он был настоящим специалистом.

Реальная же проблема заключалась в том, чтобы воссоздать в себе личность Питера Лэнга, его отношение к жизни, особенности поведения, все, что для него характерно. Бьюкенен никогда не вел никаких записей относительно своих многочисленных персонажей. Документировать эти перевоплощения было бы глупо. Такая документация в конечном счете могла бы быть использована против него. Вообще оставлять какой бы то ни было бумажный след было ни к чему. Вот и приходилось полагаться лишь на свою память. Было немало заданий — особенно таких, где надо было встречаться с разными людьми и переключаться с роли одного персонажа на роль другого несколько раз в день, — когда его способность вспоминать и адаптироваться подвергалась особо строгому испытанию. Он жил в постоянном беспокойстве, опасаясь, что переключение с одной роли на другую может вдруг произойти помимо его воли и с кем-то он поведет себя иначе, чем должен по сценарию.

Питер Лэнг.

2

Бьюкенен жил тогда в Новом Орлеане под видом пилота, нанятого нефтеразведывателъной компанией якобы для доставки технического персонала и оборудования в разные точки в Центральной Америке. На самом же деле его задача состояла в том, чтобы перебрасывать по воздуху переодетых в штатское советников из сил особого назначения на секретные аэродромы, расположенные в джунглях на территории Никарагуа, где им предстояло обучать повстанцев-«контрас» ведению войны против марксистского режима. Годом раньше, в 1986-м, когда Юджин Хазенфус был сбит над Никарагуа при попытке сбросить повстанцам боеприпасы, он сказал захватившим его никарагуанцам, что работает, как он полагает, на ЦРУ. Неприятность заключалась в том, что конгресс Соединенных Штатов недвусмысленно запретил ЦРУ всякое вмешательство в дела Никарагуа. Последовавшие за этим разоблачения в средствах массовой информации вызвали политический скандал, и ЦРУ пришлось неоднократно отрицать какое бы то ни было отношение к Хазенфусу. Так как нанимали Хазенфуса через посредников, а сам он впоследствии отказался от своих слов, то ЦРУ удалось избежать больших неприятностей, но Никарагуа продолжала оставаться деликатным политическим вопросом, хотя президент Рейган вслед за этим издал указ, отменявший наложенный конгрессом запрет на американскую помощь «контрас». Однако возобновление помощи не предполагало присутствия на территории Никарагуа американских военнослужащих, пытающихся свергнуть никарагуанское правительство. Поскольку открытое вмешательство военных могло быть расценено как акт войны, то армейские специалисты, которых Бьюкенен перебрасывал в Никарагуа, были, как и он, в штатском. И у них, как у Бьюкенена, тоже были вымышленные имена, а их принадлежность к американской армии установить было невозможно.

Новый Орлеан и Майами считались городами, которые были наиболее тесно связаны с оказанием нелегальной помощи «контрас», поэтому любознательные журналисты очень интересовались частными компаниями, чьи самолеты летали в страны Латинской Америки. Какой-нибудь самолет, зафрахтованный для доставки обычного груза в Сальвадор, Гондурас или Коста-Рику, вполне мог сделать неотмеченную в маршруте нелегальную посадку в Никарагуа и выгрузить вместо оборудования людей. Любой журналист, которому удалось бы доказать эту недозволенную степень американского военного вмешательства, автоматически становился кандидатом на Пулитцеровскую премию. Поэтому Бьюкенену надо было особенно позаботиться о прикрытии. С этой целью он просил свое начальство предоставить ему «жену», женщину, которая будет помогать мужу в его бизнесе, которая любит летать и говорит по-испански, а в идеале родом латиноамериканка и, стало быть, не будет привлекать к себе внимания, сопровождая мужа в его частых полетах в страны Латинской Америки. Этим приемом Бьюкенен намеревался обмануть любопытных журналистов, заставить их отбросить мысль о том, что он связан с Никарагуа. Склонить их к тому, что никакой дурак не полетит в зону военных действий с женой.

Жена, которую ему подыскали, действительно оказалась латиноамериканкой. Эту живую, привлекательную женщину звали Хуана Мендес, ей было двадцать пять лет. Ее родители были мексиканцы, получившие американское гражданство. Она служила в военной разведке в звании сержанта, а выросла в Техасе, в городе Сан-Антонио, считавшегося по легенде родным городом Питера Лэнга, роль которого играл Бьюкенен. Перед тем как приступить к выполнению задания, Бьюкенен провел в Сан-Антонио несколько недель, чтобы познакомиться с городом — на тот случай, если кто-то решит проверить его и будет провоцировать на заведомо неверные высказывания о Сан-Антонио. Постоянное присутствие рядом с ним Хуаны затруднит задачу любому охотнику поспрашивать его о Сан-Антонио. Если он не будет знать, что ответить, если запнется, то за него ответит Хуана.

Пребывание в роли Питера Лэнга было одним из самых продолжительных заданий Бьюкенена — оно длилось четыре месяца. Все это время они с Хуаной жили вдвоем в небольшой квартирке на втором этаже изящного, обшитого деревом дома с нарядной кованой решеткой и приятным, полным цветов внутренним двориком на улице Дюмэн во Французском квартале. И ему, и Хуане было известно, каким риском чревато возникновение эмоционального притяжения между партнерами по конспиративной работе, поэтому они старались держаться в строго профессиональных рамках. Они прилагали все усилия к тому, чтобы не попасть под влияние своего вынужденного близкого общения, когда они вместе ели, складывали в одну корзину идущее в стирку белье, пользовались одной ванной и туалетом, спали в одном помещении. До физической близости дело у них не дошло. Настолько недисциплинированными они не были. Но это ничего не меняло, потому что результат был тот же самый. Секс есть лишь одна из составляющих… часто играющая незначительную роль… а иногда не играющая никакой роли… в удачном браке. За четыре месяца совместной жизни Бьюкенен и Хуана так хорошо вжились в свои роли, что под конец смущенно признались друг другу, что ощущают себя супругами. Ночью, слыша, как она тихо дышит во сне, он вдыхал ее опьяняющий запах, напоминавший ему запах корицы.

Совместная напряженная жизнь действует как мощный связующий материал. Однажды во время перестрелки в Никарагуа Бьюкенену ни за что не удалось бы добраться до самолета и вырулить в позицию для взлета с расположенной в джунглях примитивной посадочной полосы, если бы Хуана не прикрыла его огнем из автоматической винтовки. Сквозь колпак медленно поворачивающегося самолета он видел, как Хуана бежит от зарослей к пассажирской дверце, которую он открыл. Она резко повернулась к кустам, выстрелила из своей М—16 и снова бросилась к самолету. Впереди нее летевшие из джунглей пули взрывали фонтанчики земли. Она повернулась и снова выстрелила. Форсируя двигатели, он сумел нужным образом развернуть самолет, схватил свою М—16 и стал стрелять через открытый люк, прикрывая Хуану. По фюзеляжу защелкали пули. Одновременно с ее последним рывком к люку он убрал тормоза и начал разбег по неровной полосе. Она взобралась внутрь, прочно встала у открытого люка и стала стрелять по нападавшим. Расстреляв все патроны, она подхватила его винтовку и стреляла, пока не опустошила и ее. Потом, ухватившись за привязной ремень, чтобы не выпасть наружу, она засмеялась, когда самолет дважды подпрыгнул и круто пошел вверх, едва не задевая вершины деревьев.

Когда ты обязан кому-то жизнью, то чувствуешь, как тебе близок этот человек. Бьюкенену случалось испытывать подобное чувство в компании мужчин. Но в эти четыре месяца он впервые узнал его, работая в паре с женщиной, и под конец ему пришлось лицедействовать больше, чем хотелось, потому что он влюбился в нее.

А делать этого не следовало. Он отчаянно боролся с собой, пытаясь подавить свое чувство. Но не смог. Даже и тогда между ними ничего не было. Несмотря на огромное искушение, они не нарушили профессиональной этики физической близостью. Но одно правило они все-таки нарушили, правило, предостерегавшее их от смешивания ролей с реальностью, хотя Бьюкенен в своей практике с ним не считался. Его успех в роли изображаемого им вымышленного персонажа каждый раз основывался именно на том, что он смешивал роль с реальностью. Пока он играл чью-то роль, этот человек существовал реально.

Однажды вечером, когда Бьюкенен сидел у телевизора, вернулась Хуана, выходившая за продуктами. Выражение тревоги на ее лице заставило его нахмуриться.

— С тобой все в порядке? — озабоченно спросил он, подходя к ней. — Что-нибудь случилось, пока ты делала покупки?

Явно не услышав его вопроса, она поставила сумку и стала выгружать принесенное. Он вдруг понял, что интересовали ее не купленные продукты. Ее взгляд был прикован к листку с анонсом какого-то концерта джазовой музыки, который ей сунули в руки на улице. Она достала его из сумки, и, когда Бьюкенен увидел маленький косой крестик в верхнем правом углу, он понял, что ее так взволновало. Тот, кто сунул ей листок, был, очевидно, послан к ним на связь. И маленький косой крестик, проставленный фломастером, был для них сигналом свернуть операцию.

Их ждали новые задания.

В этот момент Бьюкенен с необычайной остротой ощутил близкое присутствие Хуаны. Он видел овал ее лица, гладкую смуглую кожу и четкое очертание упругих грудей под блузкой. Ему хотелось обнять ее, но чувство дисциплины взяло верх.

Обычно жизнерадостный голос Хуаны прозвучал сдавленно от напряжения.

— Что ж, ведь было заранее известно, что после этого мы получим новые задания. — Она проглотила застрявший в горле комок. — Все когда-нибудь кончается, правда?

— Правда, — печально ответил он.

— Ну… Как ты думаешь, — нас могут опять послать вместе?

— Не знаю.

Хуана грустно кивнула.

— Но так почти никогда не делают.

— Да. — Хуана опять проглотила комок.

Вечером накануне отъезда из Нового Орлеана они пошли прогуляться по Французскому кварталу. Был яркий, красочный праздник Хэллоуин, канун Дня Всех Святых, и старая часть города была украшена как никогда живописно. Гуляющие были в маскарадных костюмах, многие из них изображали скелеты. Толпа плясала, пела и пила на узких улочках. Джазовые мелодии — то грустные, 'то радостные — звучали из открытых дверей, сливались, выплескивались сквозь кованые решетки и плыли над толпой, поднимаясь к небу, освещенному заревом городских огней.

«Когда святые маршируют…»[13]

Бьюкенен с Хуаной закончили прогулку в «Кафе дю монд» недалеко от Джексон-сквер, на Декейтер-стрит. В этом знаменитом ресторане на открытом воздухе подавали кофе с молоком и хрустящие французские пончики, посыпанные сахарной пудрой. Там было полно народу; многим любителям праздничного веселья необходимо было проглотить некоторое количество кофеина и крахмала, чтобы нейтрализовать действие выпитого алкоголя и продолжать веселиться. Несмотря на толпу, Бьюкенен и Хуана встали в очередь. Теплая октябрьская ночь чуточку пахла дождем, с Миссисипи дул приятный легкий ветерок. Наконец официант проводил их к столику и принял заказ. Глядя на окружавшую их праздничную толпу, они чувствовали себя неуютно, скованно, и дело кончилось тем, что они заговорили на тему, которой до сих пор старательно избегали. Бьюкенен не помнил, кто и как начал этот разговор, но суть была выражена в вопросе: это конец всему или же мы будем встречаться и потом? И, как только вопрос был поставлен прямо, Бьюкенен сразу понял всю его абсурдность. Ведь с завтрашнего дня Питера Лэнга уже не будет. Как же может Питер Лэнг поддерживать отношения с женой, которая завтра тоже прекратит свое существование?

Их тихий разговор нельзя было подслушать в гомоне толпы. Бьюкенен сказал ей, что жизнь их персонажей кончена, а Хуана посмотрела на него так, будто его слова были бредом безумного.

— Меня не интересует, кем мы были, — отрезала она. — Я говорю о нас с тобой.

— Я тоже.

— Нет, — возразила Хуана. — Тех людей больше нет. Есть мы. Завтра начинается реальная жизнь. Фантазия кончилась. Что мы будем делать?

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она судорожно вздохнула.

— Я ждала, когда ты ото скажешь… Надеялась… Не знаю, как это случилось, но я чувствую то же самое. Я люблю тебя.

— Хочу, чтобы ты знала, — ты всегда будешь самым дорогим мне человеком, — произнес Бьюкенен.

Хуана начала недоуменно хмуриться.

— Хочу, чтобы ты знала, — продолжал Бьюкенен, — что…

Подошедший официант поставил перед ними поднос с чашками дымящегося кофе и горячими, густо посыпанными сахарной пудрой пончиками.

Когда он ушел, Хуана наклонилась к Бьюкенену и спросила напряженным голосом, в котором слышалось беспокойство:

— О чем ты говоришь?

— … что ты всегда будешь самым дорогим мне человеком. Самым близким. Если тебе когда-нибудь будет нужна помощь, если я что-то смогу для тебя сделать…

— Постой. — Хуана еще больше нахмурилась, в ее темных глазах отражался свет лампы с потолка. — Это похоже на прощание.

— … то можешь рассчитывать на меня. В любое время. В любом месте. Только позови. Я все для тебя сделаю.

— Сукин сын, — отрезала она.

— Что?

— Это нечестно. Я достаточно хороша, чтобы рисковать жизнью вместе с тобой. Я достаточно хороша, чтобы послужить в качестве реквизита. Но недостаточно хороша, чтобы встречаться со мной после…

— Я совсем не то имею в виду, — перебил ее Бьюкенен.

— Тогда в чем же дело? Ты любишь меня, но хочешь от меня избавиться?

— Я не хотел влюбляться. Я…

— Есть не так уж много причин, почему мужчина уходит от женщины, которую он, по его словам, любит. И сейчас я не могу придумать ничего другого, кроме того, что он не считает ее достойной себя.

— Послушай меня…

— Это потому, что я латиноамериканка.

— Нет. Совсем не потому. Не глупи. Прошу тебя. Послушай же.

— Это ты послушай. Может быть, я — это самое хорошее, что у тебя вообще было. Не теряй меня.

— Но завтра придется…

— Придется? Почему? Это из-за тех, на кого мы работаем? К черту их всех! Они ждут, что я снова подпишу контракт. Но я не собираюсь этого делать.

— К ним это не имеет никакого отношения, — возразил Бьюкенен. — Все дело во мне самом. В том, что я делаю. После этого между нами ничего не может быть, потому что я буду уже не тем, кого ты знаешь. Я буду совсем другим, незнакомым.

— Что ты говоришь?

— Я буду не таким, как сейчас.

Она пристально посмотрела на него, так как в этот момент до нее дошел смысл того, что он говорил.

— Значит, ты выбираешь свою работу…

— Работа — это все, что у меня есть.

— Нет. У тебя могла бы быть я.

Бьюкенен молча смотрел на нее. Опустил глаза. Снова их поднял. Закусил губу. Медленно покачал головой:

— Ты не знаешь меня. Ты знаешь только того, чью роль я играю.

Она смотрела на него, потрясенная услышанным.

— Я всегда буду твоим другом, — сказал Бьюкенен. — Помни об этом. Клянусь тебе. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты когда-нибудь попадешь в беду, тебе надо только позвать. И сколько бы ни прошло времени, как далеко бы я ни был, я…

Хуана встала, и ножки ее стула с резким звуком царапнули по цементному полу. На них начали обращать внимание.

— Если ты мне когда-нибудь будешь нужен, я пришлю тебе открытку, будь ты проклят!

Сдерживая слезы, она почти выбежала из ресторана.

И это был последний его разговор с ней. Когда он вернулся домой, она уже собрала свои вещи и ушла. Ощущая пустоту внутри, он не спал всю ночь и сидел в темноте на их общей кровати, уставившись на противоположную стену.

Точно так же, как сейчас смотрел в темноту за окном купе мчащегося поезда.

3

Бьюкенен понял, что это снова с ним случилось.

Он опять впал в кататонию. Потирая болевшую голову, он чувствовал, будто возвращается откуда-то издалека. В купе было темно. За окном была ночь, и лишь время от времени мимо мелькали огоньки форм. Сколько же времени он так просидел?

Он взглянул на светящийся циферблат пилотских часов, часов Питера Лонга, и с чувством смятения увидел, что было восемь минут одиннадцатого. Из Вашингтона он выехал незадолго до полудня. Поезд давно уже должен был проехать всю Вирджинию. Сейчас он, наверное, далеко в Северной Каролине, а может быть, даже и в Джорджии. Вся вторая половина дня и весь вечер? — в тревоге подумал он. Что со мной происходит?

Голова болела ужасно. Он встал, включил свет в запертом купе, но испугался своего отражения в освещенном окне и быстро задернул шторки. Отразившееся в стекле худое лицо показалось ему незнакомым. Он открыл дорожную сумку, взял из несессера три таблетки аспирина и проглотил их, запив водой из умывальника в крошечном туалете. Отправляя свою естественную надобность, он почувствовал, что его сознание опять плывет, соскальзывает на шесть лет назад, и сосредоточился на том, чтобы остаться в настоящем времени.

Надо было входить в роль. Надо было снова становиться Питером Лонгом. Но в то же время надо было и действовать, функционировать. Нельзя было больше сидеть, уставившись в пространство. Ведь весь смысл поездки в Новый Орлеан и попытки узнать, почему Хуана послала эту открытку, и состоял в том, чтобы получить какую-то цель, какое-то чувство направления.

Хуана. Он не мог снова воплотиться в Питера Лонга, не вспомнив все о Хуане. Ей сейчас сколько? Тридцать один. Интересно, подумал он, держит ли она себя по-прежнему в форме? Она была невысокого роста, тоненькая, но ее натренированное военной подготовкой тело компенсировало эти «недостатки». Это было гибкое, сильное, великолепное тело. Интересно, она все так же коротко стрижет свои густые темные волосы? Тогда ему все время хотелось запустить в них пальцы, ухватиться и тихонько потянуть. Сверкают ли, как прежде, огнем ее темные глаза? Сохраняют ли ее губы тот прежний чувственный изгиб? У нее была привычка от усердия сжимать их и чуть-чуть выпячивать, и ему всегда хотелось погладить их, хотелось так же сильно, как и прикоснуться к ее волосам.

Что же было истинным мотивом этого возвращения в прошлое? — спрашивал он себя. Только ли желание выйти из оцепенения?

Или эта открытка что-то в нем пробудила? Он подавлял воспоминания о ней, как подавлял в себе и многое другое. И вот теперь…

Может мне не надо было се отпускать. Может, я должен был..

Нет, подумал он. Прошлое — это западня. Не тронь его. Оно явно не сулит тебе ничего хорошего, если от него ты впадаешь в кататонию. То, что ты сейчас чувствуешь, просто дурацкая ошибка. В своих прошлых жизнях ты оставил немало неоконченных дел и многих людей, которые тебе нравились, или, вернее, нравились твоим персонажам. Но раньше ты никогда туда не возвращался. Будь осторожен.

Но я не любил тех других людей. Почему она прислала открытку? В какую беду она попала?

С твоими кураторами случился бы нервный припадок, знай они, о чем ты думаешь.

Беда в том, что я так живо ее помню.

Кроме того, я обещал.

Нет, сказал ему предостерегающий внутренний голос. Обещал не ты, а Питер Лэнг.

Вот именно. А в данный момент я и есть он.

Я сказал именно то, что думал. Я обещал.

4

Радуясь отвлекающему воздействию голода и чувствуя облегчение оттого, что находится в движении, Бьюкенен-Лэнг отпер купе, выглянул в покачивающийся коридор, никого не увидел и совсем собрался было выйти, как вдруг решил, что купе запирается на слишком простой замок. Прихватив свою небольшую дорожную сумку, где лежали паспорт и револьвер, он закрыл купе и пошел искать вагон-ресторан.

Ресторан оказался через три вагона, и когда Бьюкенен вошел, то увидел, что он почти пуст, лишь несколько пассажиров допивали кофе да официанты убирали со столов грязную посуду. Свет верхних светильников вагона-ресторана отражался в оконных стеклах, и от этого помещение казалось освещенным непомерно ярко, так что в темноте за окнами ничего нельзя было разглядеть.

Потирая больную голову, Бьюкенен подошел к ближайшему официанту.

Официант, у которого был усталый вид, предвосхитил его вопрос.

— Сожалею, сэр. Мы уже закрылись. Завтрак начинается с шести утра.

— Боюсь, что я прилег отдохнуть и проспал все на свете. И сейчас умираю от голода. Не найдется ли у вас чего-нибудь, чтобы мой желудок не бурчал всю ночь? — Бьюкенен ненавязчиво протянул десятидолларовую бумажку.

— Да, сэр. Я понимаю вашу проблему. Посмотрим, что можно сделать. Возможно, найдется парочка сандвичей с холодным ростбифом, которые вы сможете взять с собой в купе.

— Звучит неплохо.

— И может, еще бутылка содовой.

— Лучше бы пива.

— Ну, — произнес чей-то голос у Бьюкенена за спиной, — пива у меня нет. Но на всякий случай я предусмотрительно запаслась сандвичами.

Не желая показать, что удивлен, Бьюкенен заставил себя выждать несколько секунд, потом медленно повернулся и оказался лицом к лицу с женщиной, которой принадлежал голос. Когда он увидел ее, ему пришлось собрать все свои силы, чтобы не выдать удивления. Потому что он действительно был удивлен.

У женщины были длинные потрясающие огненно-рыжие волосы. Высокая. Лет двадцати пяти — тридцати. Спортивная фигура. Крутой лоб. Отличной лепки скулы. Черты лица, как у манекенщицы.

Он знает эту женщину. Во всяком случае, видел ее раньше. В первый раз на ней были бежевые брюки и желтая блузка. Это было в Мексике. Она его фотографировала перед зданием тюрьмы в Мериде.

Во второй раз на ней были джинсы и рубашка из джинсовой ткани. Это было в Форт-Лодердейле. Она его фотографировала, когда он остановил свою моторку возле лодки Большого Боба Бейли на канале.

В этот раз на ней были коричневые поплиновые брюки и куртка-сафари цвета хаки со множеством карманов, причем в нескольких из них были какие-то предметы. Она походила на рекламную картинку из каталога для туристов. Футляр для фотоаппарата висел у нее на левом плече. Сам фотоаппарат болтался на ремешке через шею. Единственной деталью, которая не гармонировала с таким рекламным имиджем, был объемистый бумажный пакет, который она держала в правой руке.

Левой рукой она добавила свои десять долларов к тем десяти, которые Бьюкенен уже вручил официанту.

— Благодарю вас. — Она улыбнулась. — Я уже не надеялась, что мой друг вообще появится. Спасибо за ваше терпение.

— Ничего страшного, мэм. — Официант сунул деньги в карман. — Если нужно что-нибудь еще, то…

— Нет, спасибо, больше ничего не нужно.

Когда официант вернулся к своей грязной посуде, которую убирал со стола, женщина вновь перенесла внимание на Бьюкенена.

— Надеюсь, вы не сильно расстроились из-за тех сандвичей с ростбифом, о которых он говорил. Мои с курятиной и салатом.

— Простите?

— С курятиной…

— Я не это имел в виду. Мы с вами разве знакомы?

— Вы еще спрашиваете — после всего, что нам пришлось пережить вместе? — В зеленых глазах женщины заплясали огоньки.

— Леди, я не в том настроении. Уверен, что в поезде много других парней, которые…

— Ладно, поиграем, если вы настаиваете. Знакомы ли мы с вами? — Она задала этот вопрос и сама на него ответила: — Да. Можно и так сказать. Можно сказать, что знакомы, хотя, конечно, нас никто не знакомил. — Казалось, ее все это забавляло.

— Я не хочу быть с вами грубым.

— Ничего. Я к этому привыкла.

— Вы слишком много выпили.

— Ни капли. Но лучше бы я действительно пила. Мне ужасно надоело ждать здесь столько времени. Хотя, постойте… — Она повернулась к официанту. — Парочку бутылок пива было бы неплохо. Как вы думаете, мы еще можем их получить?

— Конечно, мэм. Что-нибудь еще?

— Пусть будут четыре бутылки, а к ним можно приложить и те сандвичи с ростбифом. Я чувствую, что ночь предстоит длинная.

— Тогда, может быть, кофе?

— Нет. Пива будет достаточно.

Когда официант отошел от них, она снова повернулась к Бьюкенену.

— Но, может быть, вы предпочитаете кофе?

— Что я действительно предпочел бы, так это узнать, какого дьявола вам от меня нужно?

— Получить у вас интервью.

— Что?

— Я репортер.

— Поздравляю. А какое отношение это имеет ко мне?

— Предлагаю вам пари.

Бьюкенен покачал головой.

— Полнейший абсурд. — Он собирался повернуться и уйти.

— Нет, правда. Спорим, что я отгадаю, как вас зовут.

— Пари предполагает: или что-то выигрываешь, или что-то проигрываешь. Я не вижу, что я выигрываю или…

— Если я неправильно назову ваше имя, то оставлю вас в покое.

Бьюкенен подумал немного.

— Идет, — ответил он. — Я готов на все, лишь бы избавиться от вас. И как же меня зовут?

— Бьюкенен.

— Неправильно. Меня зовут Питер Лэнг. — Он опять повернулся, чтобы уйти.

— Докажите это.

— Я ничего не должен доказывать. Мое терпение кончилось. — Он направился к выходу.

Она пошла за ним.

— Послушайте, я надеялась уладить все без шума, но если вам нужны неприятности, то вы их получите. Вас зовут не Питер Лэнг, и не Джим Кроуфорд, и не Эд Поттер, и не Виктор Грант, и не Дон Колтон. Разумеется, вы пользовались этими именами. И многими другими. Но ваша настоящая фамилия — Бьюкенен. Имя — Брендан. Прозвище — Брен.

Чувствуя судорожную дрожь в мышцах, Бьюкенен остановился в дверях вагона-ресторана. Не показывая своего напряжения, он повернулся и с облегчением увидел, что за столиками в этом конце вагона не было ни одного человека. Он сделал вид, что просто раздосадован.

— Что же мне сделать, чтобы избавиться от вас?

— Избавиться от меня?

— Не понимаю, чего вы добиваетесь?

Она подняла повыше большой бумажный пакет.

— Мне хочется есть. Я не смогла найти вас в поезде, поэтому все время ждала, когда вы придете в ресторан. Потом я заволновалась: а вдруг еду вы захватили с собой? Каждые полчаса мне приходилось совать официанту десять долларов, чтобы он позволил мне занимать стол, ничего не заказывая. Еще десять минут, и здесь никого бы уже не осталось, а мне пришлось бы уйти. Слава Богу, вы все-таки явились.

— Вот именно, — согласился Бьюкенен. — Слава Богу. — Он увидел, что по проходу к ним приближается официант.

— Ваши сандвичи и пиво. — Официант вручил ей еще один бумажный пакет.

— Спасибо. Сколько я вам должна? — Она заплатила, добавив сверх того и чаевые.

Потом они снова остались одни.

— Итак, что скажете? — В зеленых глазах женщины по-прежнему плясали огоньки. — Можно будет хотя бы поесть. Поскольку я не смогла найти вас на сидячих местах, то полагаю, что у вас купе. Почему бы нам не…

— Если, как вы утверждаете, я пользуюсь всеми этими именами, то должен быть наверняка замешан в каких-то весьма темных делах.

— Я стараюсь воздержаться от поспешных суждений.

— Так кто же я такой? Мафиозо? Секретный агент? И вам не страшно быть со мной наедине?

— А кто говорит, что я здесь одна? Не думаете же вы, в самом деле, что я отправилась на такое задание в одиночку?

— Только не рассказывайте мне, что с вами вон те двое, которые как раз допили свой кофе в другом конце вагона, — сказал Бьюкенен. — Они уходят в противоположном от нас направлении. На мой взгляд, не похоже, что с вами кто-то есть.

— Кто бы это ни был, он не обнаружит себя.

— А-а, ну да, конечно.

— Полагаю, что и тот, кто следил бы за вами, тоже не стал бы бросаться в глаза.

— А зачем кому-то следить за мной? — Бьюкенен вдруг подумал, не следят ли за ним и в самом деле. — Это определенно, самое странное… Ладно. Мне тоже хочется есть. И я чувствую, что вы от меня не отстанете. Давайте поедим.

Он открыл дверь в тамбур вагона-ресторана. Стук колес стал громче.

— Но предупреждаю вас…

— О чем?

Она выпрямилась.

— Со мной нелегко иметь дело.

— Надо же, какое совпадение.

Она пошла за ним.

5

Притворившись, что не заметил ее тревоги, когда запирал дверь в купе, Бьюкенен откинул от стенки маленький столик и закрепил его на опоре. Потом раскрыл бумажные пакеты и выложил их содержимое, проследив за тем, чтобы ему достались именно сандвичи с ростбифом, поскольку не был уверен, что она ничем не сдобрила сандвичи с курятиной и салатом, пока ждала его. Открыл две бутылки пива.

Все это время она стояла. В узком пространстве купе Бьюкенен остро ощущал ее близость.

Он вручил ей бутылку пива, откусил кусок сандвича и уселся по одну сторону от столика.

— Вы думаете, что знаете мое имя. Более того, по-вашему, их у меня несколько. А как насчет вашего?

Она села напротив, откинув назад прядь рыжих волос. Ее губная помада была того же цвета.

— Холли Маккой.

— И вы говорите, что работаете репортером? — Бьюкенен отпил из своей бутылки, заметив, что она к своей не прикоснулась, и подумал: «Может, она ждет, что я выпью все четыре бутылки и от пива у меня развяжется язык». — В какой газете?

— «Вашингтон пост».

— Я часто читаю эту газету. Но что-то не припомню, чтобы мне попадались статьи за вашей подписью.

— Я там недавно.

— Вот как.

— Это будет мой первый крупный материал.

— Понятно.

— Я имею в виду для «Пост». До этого писала очерки для «Лос-Анджелес тайме».

— Ах так. — Бьюкенен проглотил кусок сандвича. Ростбиф был ничего; суховат немного, но с майонезом и латуком было в самый раз. От отпил еще пива. — Вы ведь, кажется, хотели есть. Но не едите.

Когда она заставила себя откусить микроскопический кусочек от своего куриного сандвича, он продолжал:

— Так что там такое насчет какого-то интервью? И всех этих имен, которые якобы мои… Я сказал вам, что меня зовут Питер Лэнг.

Бьюкенен теперь жалел об этом. Он допустил ошибку. Когда эта женщина появилась перед ним в вагоне-ресторане, он выдал имя персонажа, на роли которого был в тот момент сосредоточен. Произошло смешение личностей. У него не было документов на имя Питера Лэнга. Надо было исправлять этот промах.

— Я должен кое в чем признаться, — сказал он. — Я солгал. Вы сказали, что оставите меня в покое, если не отгадаете, как меня зовут. Поэтому, когда вы назвали меня правильно, я решил притвориться, что я — это не я, и надеялся, что вы отстанете от меня.

— Но я не отстала.

— Тогда надо, наверно, говорить все начистоту. — Он оставил бутылку, полез в задний карман, достал бумажник и показал ей свои водительские права. — Моя фамилия действительно Бьюкенен. Брендан. Прозвище — Брен. Только уже очень давно никто не называл меня Бреном. Как вы узнали?

— Вы военный.

— Опять попали. И я повторяю: как вы узнали? Хотя это вас и не касается, но я капитан войск особого назначения. Место базирования — Форт-Брэгг. Нахожусь в отпуске, направляюсь в Новый Орлеан. Что дальше?

Если сомневаешься, то самый лучший обман получается, когда говоришь правду, — разумеется, при условии, что это не повредит операции.

— Вы что, неравнодушны к солдатикам? — продолжал он. — В этом все дело?

Она наклонила голову, и это движение подчеркнуло красоту и изящество ее шеи.

— Можно сказать и так.

— Ну, раз уж вы говорите, то почему бы вам не высказаться прямо? С меня довольно. Вы все еще не сказали мне, как узнали мое имя. Я был с вами терпелив. Что все это значит?

— Потерпите меня еще немного. Мне хотелось бы перечислить вам несколько кодовых названий.

— Кодовых названий? Да о чем, в конце концов, вы говорите? — Бьюкенен сделал раздраженный жест.

— И вы мне скажете, что они для вас значат. Оперативная тактическая группа 160. «Морские брызги». Группа разведывательной поддержки. «Желтый плод».

Это черт знает что, подумал Бьюкенен, не показывая, как это его ошеломило.

— Никогда их не слышал.

— Я почему-то вам не верю.

— Послушайте, леди…

— Расслабьтесь. Ешьте ваши сандвичи. Я расскажу вам одну историю.

6

Операция «Орлиный коготь». 24 апреля 1980 года американское военное подразделение по борьбе с терроризмом, известное как «Дельта», было отправлено в Иран для спасения пятидесяти двух американцев, которых в качестве заложников держали в Тегеране с ноября 1979 года. Предполагалось, что восемь вертолетов, три транспортных самолета МС—130 и три заправщика ЕС—130 совершат посадку в одном из отдаленных районов с кодовым названием «Пустыня-1». После дозаправки вертолеты полетят дальше и приземлятся на посадочной площадке под Тегераном. Штурмовая группа в составе ста восемнадцати человек под покровом ночи проникнет в город и сосредоточится в зоне, где расположен объект.

Однако с самого начала эту миссию преследовали неудачи. Взлетев с американского авианосца «Нимиц» в Персидском заливе, один из вертолетов был вынужден вернуться из-за неполадок с лопастями ротора. Вскоре еще одному пришлось повернуть назад из-за отказа аэронавигационной системы. Следующий вышел из строя в месте посадки «Пустыня-1» — на этот раз протекла гидравлическая система. Поскольку для выполнения этого задания требовалось не меньше шести вертолетов, операцию «Орлиный коготь» пришлось свернуть. Но при выводе подразделения один из оставшихся вертолетов врезался в сопровождающий заправщик ЕС—130. При взрыве погибли восемь американских солдат и еще пятеро получили сильнейшие ожоги. Огонь не дал вынести тела погибших. Пришлось бросить часть секретных документов и секретного же снаряжения.

Вне себя от унижения, Пентагон преисполнился решимости докопаться до причины провала. Было ясно, что дело не просто в отказе техники. После тщательного расследования пришли к выводу, что из-за дикой конкуренции между различными военными службами США за право участвовать в спасении заложников их усилия начали приводить к обратным результатам. Неэффективность, неготовность, недостаточная специальная подготовка людей, не отвечающий всем требованиям транспорт, неполная и недостоверная информация… Перечислению проблем не было конца. Очень скоро стало очевидно, что если Соединенные Штаты собираются иметь эффективное военное подразделение по борьбе с терроризмом, то оно должно быть способно действовать самостоятельно, не нуждаясь в помощи из внешних источников, ни военных, ни гражданских. «Дельта», группа десантников, которые должны были осуществить спасение заложников, получила постоянную базу подготовки в закрытом секторе Форт-Брэгга в Северной Каролине. Такая же группа, «тюленья» команда № 6, была дислоцирована на территории военно-морской базы в Литтл-Крик в Виржинии. Было создано Объединенное командование особыми операциями, которому поручалось курировать нетрадиционные подразделения всех родов войск в вооруженных силах США. В виде отдельной группы был создан Отдел особых операций — для координации операций такого рода исключительно внутри сухопутных войск.

7

Слушая то, что говорила эта женщина, Бьюкенен допил одну бутылку пива и откупорил вторую. Собрал обертки от своих сандвичей и сложил их в бумажный пакет. Подавил зевок.

— Это больше похоже на лекцию по истории, чем на рассказ. Не забывайте, я ведь служу в Форт-Брэгге. Мне известно все до мельчайших подробностей о неудачной попытке спасения заложников и о создании «Дельты».

— Я уверена, что вам известно и гораздо больше, — заметила Холли Маккой. — Но давайте не будем торопить события и пока поговорим об этом.

Бьюкенен пожал плечами. Слушая перестук колес покачивающегося поезда, он жестом показал ей, что она может продолжать.

— Одной из первых проблем, которыми решил заняться Отдел особых операций, был транспорт, — сказала Холли. — «Дельте» потребовалось слишком много времени, чтобы попасть в Иран. Самолеты не справились с задачей. Слишком много военных инстанций нужно было информировать о том, куда и когда направляется «Дельта». Все дело явно следовало организовать на более современной основе. «Дельта» должна выходить на цель как можно скорее, как можно более скрытно и с помощью самых лучших средств. Вот для чего были сформированы Оперативная тактическая группа 160 и «Морские брызги».

И опять Бьюкенену потребовалась вся его дисциплинированность, чтобы не показать, как поразило его упоминание этих кодовых названий. Мышцы живота у него напряглись, и ему пришлось сымитировать еще один зевок.

— Извините. Не подумайте, пожалуйста, что мне скучно вас слушать. Продолжайте ваш рассказ и допивайте пиво.

Холли откинула назад еще одну прядь рыжих волос, кинула на него раздраженный взгляд и продолжала.

— Оперативная тактическая группа 160 — это секретное армейское подразделение, предоставлявшее авиацию «Дельте», а также войскам особого назначения и «рейнджерам». У нее были большие грузовые вертолеты «Чинук», различные универсальные вертолеты. Что касается «Морских брызг», то это было абсолютно нигде не фигурировавшее, абсолютно засекреченное армейское авиационное подразделение, которое покупало самолеты через гражданских посредников, негласно их переоборудовало по последнему слову спецтехники (глушители моторов, инфракрасные радары, ракетные пусковые установки и тому подобное) и использовало в секретных операциях небольшого масштаба. Посредников, через которых группа «Морские брызги» заключала сделки, поставляло ей ЦРУ, а часть выполняемой работы делалась еще для одной гражданской организации, Управления по борьбе с наркотиками. Думаю, что именно здесь и начались неприятности. Гражданские и военные работают в тесном сотрудничестве, но скрывают этот факт и от Пентагона, и от конгресса.

Бьюкенен еще раз приложился к своей второй бутылке пива и посмотрел на часы.

— Уже почти полночь. Если вы к чему-то клоните, то предлагаю вам переходить прямо к этому — пока я не заснул.

— Мне не кажется, что риск здесь так уж велик. Я даже думаю, что все это интересует вас гораздо больше, чем вы хотите показать.

— Меня интересуете вы. Правда, я предпочитаю, чтобы мои партнерши были не столь разговорчивы.

— Слушайте внимательно, — оборвала его Холли. — Следующей проблемой для Отдела особых операций было получение разведданных. Когда в семьдесят девятом году иранский шах лишился власти, ЦРУ потеряло там почти все свои позиции. Во время кризисной ситуации с заложниками оно оказалось не в состоянии дать достаточно надежную информацию о том, где содержались заложники и как охранялись. Ясно, что группе «Дельта» нужна была подробная информация о тех ситуациях, с которыми ей пришлось бы столкнуться. Поэтому была сформирована ГРП. Группа разведывательной поддержки.

Бьюкенен опять ощутил, как у него судорожно сократились мышцы. Проклятье, подумал он. Откуда эта чертова баба берет свою информацию?

— Это было еще одно секретное военное подразделение, — продолжала Холли. — В ее задачи входило засылать военнослужащих под видом гражданских лиц на территорию иностранных государств в случае возникновения там чрезвычайных ситуаций — например, действия террористов в аэропорту. Там они вели разведку возможных объектов для «Дельты», но не только поставляли ей разведданные, а в случае необходимости могли оказать и тактическую поддержку. Это было уже нечто новенькое. Оперативное военное подразделение, работающее под гражданским прикрытием и поставляющее информацию такого сорта, какую обычно поставляет ЦРУ. Десантники, которые одновременно и разведчики. ГРП была настолько нетрадиционной и сверхсекретной, что о ней знали лишь считанные единицы в верхнем эшелоне Пентагона. Теоретически ее вообще не существовало.

Бьюкенен открыл свою третью бутылку пива. Он собирался скоро закрыть глаза и притвориться, будто алкоголь усыпил его.

— Слушайте внимательно, — напомнила Холли.

— Я слушаю, слушаю.

— Эта часть вам понравится. Отдел особых операций обнаружил, что стоит перед проблемой. Как сохранить в тайне все эти секретные подразделения, в том числе и от Пентагона, который никогда не одобрял нетрадиционных действий? Ответ: надо создать опять-таки секретное подразделение безопасности. Его название — «Желтый плод». И вновь военный персонал использует гражданское прикрытие. Эти люди одеваются в штатское. Делают вид, что занимаются гражданским бизнесом. На самом же деле они обеспечивают безопасность «Морских брызг», ГРП и еще нескольких секретных военных подразделений. Задача «Желтого плода»: сделать так, чтобы тайное оставалось тайным.

Холли внимательно смотрела на него, ожидая реакции.

Бьюкенен поставил бутылку на столик и придал своему лицу самое рассудительное выражение, на которое был способен.

— Захватывающе.

— Это все, что вы можете сказать?

— Ну, по всей видимости, эта операция была успешной, — предположил Бьюкенен, — если принять, что все рассказанное вами — не фантазия. А думаю я так потому, что в жизни не слышал ни о «Желтом плоде», ни о Группе разведывательной поддержки, ни об Оперативной тактической группе 160.

— Знаете, мне впервые кажется, что вы, может быть, говорите правду.

— Вы полагаете, что я мог бы и солгать?

— В данном случае, может быть, и нет. Эти подразделения были разгорожены и перегорожены. Часто члены одной группы не знали о существовании других. Что касается ГРП, то она была разгорожена даже внутри самой себя. Ее члены не знали, кто их коллеги. К тому же «Морские брызги» и «Желтый плод» были в конечном счете раскрыты и распущены. Они больше не существуют. По крайней мере, под этими названиями. Я знаю, что позднее «Морские брызги» были временно воссозданы под кодовым названием «Квазаровый талант».

— Но если они не существуют…

— Некоторые из них, — сказала Холли. — Другие же все еще функционируют, как обычно. Но были созданы и новые группы, гораздо более секретные, в еще большей степени разгороженные, с еще большими претензиями. Например, «Виски с содовой».

8

— «Виски с содовой»? — У Бьюкенена по шее поползли мурашки.

— Таково кодовое название еще одной засекреченной военной группы, — пояснила Холли. — Она сотрудничает с ЦРУ и Управлением по борьбе с наркобизнесом, добиваясь внедрения своих людей в сеть торговли наркотиками, существующую в Центральной и Южной Америке, чтобы взорвать ее изнутри. Но поскольку правительства стран этого региона не санкционировали присутствие на своей территории американских военнослужащих, переодетых в штатское, вооруженных и снабженных фальшивыми документами, то эта операция является абсолютно противозаконной.

— Либо у вас чертовски богатое воображение, либо источники вашей информации находятся, должно быть, в палате для душевнобольных, — сказал Бьюкенен. — Но, так или иначе, меня это не касается. Мне ничего об этом неизвестно, так для чего же…

— Вы работали в ГРП, но полгода назад вас перевели в «Виски с содовой».

У Бьюкенена перехватило дыхание.

— Вы один из многочисленных военнослужащих Отдела особых операций, которым поручено выполнять секретные задания, которые одеты в штатское, но вооружены и снабжены фальшивыми документами и функционируют, по существу, как военное подразделение УБН и ЦРУ за границей.

Бьюкенен медленно выпрямился.

— Ладно, с меня хватит. Точка. То, что вы мне говорите… в чем меня обвиняете… это нелепо. Если вы начнете

городить подобную чепуху где попало, то какой-нибудь идиот — кто-то из политиков, например, — может, чего доброго, действительно вам поверить. И тогда я окажусь в дерьме по самые брови. Мне придется отвечать на вопросы всю оставшуюся жизнь. Из-за дурацкой фантазии.

— Какая же здесь фантазия? — Из своей сумки Холли извлекла копию его портрета, сделанного канкунской полицией, а также несколько копий тех фотографий, которые Большой Боб Бейли показывал Бьюкенену в Форт-Лодердейле. — Все это не кажется мне фантазией.

У Бьюкенена заболело в груди, пока он рассматривал свой сделанный в полиции портрет и фотографии, где он в сопровождении Бейли сходит с самолета во Франкфурте и где стоит перед зданием тюрьмы в Мериде вместе с Гэрсоном Вудфилдом из американского посольства. Некоторые из снимков не были ему знакомы. На них он был изображен в моторке на канале возле пирса 66 в Форт-Лодердейле, рядом с другой лодкой — когда разговаривал с Бейли. Этот последний снимок был сделан с берега (Бьюкенен вспомнил, что обернулся и увидел, как Холли опускает фотоаппарат), причем ракурс был выбран так, чтобы в кадр вошла и табличка с названием Форт-Лодердейла.

Ради всего святого, подумал Бьюкенен, ведь эти фотографии предполагалось уничтожить. Что произошло в Форт-Лодердейле после моего отъезда? Не сработала группа поддержки?

— Итак? — спросил он, силясь не выдать своего напряжения. — Что все это должно означать?

— Вы просто удивительный человек.

— Это почему?

— Сидите тут, не моргнув глазом, и… Вы будете все отрицать, несмотря на силу имеющихся против вас улик?

— Это никакие не улики. О чем вы говорите?

— Да будет вам. На этих снимках вы — и в то же время это три разных человека.

— На этих снимках я вижу трех немного похожих на меня людей, и, чем бы они ни занимались, в них определенно нет ничего общего ни с какими секретными агентами и прочей ерундой.

— Джим Кроуфорд. Эд Поттер. Виктор Грант.

— Хьюи, Дьюи и Луи. Кэрли, Лэрри и Мо. Я не понимаю, о чем идет речь. Кстати, о вопросах — которые вы очень горазды задавать, но на которые явно не любите отвечать, — я повторяю свои вопросы к вам. Откуда вы знаете мое имя? Откуда вы знаете, что я военный? Откуда вы, черт побери, узнали, что я еду этим поездом?

Холли покачала головой.

— Из конфиденциального источника.

— А все то, что вы тут нагородили обо мне, это не конфиденциальная информация? Послушайте, есть очень хороший способ удостовериться, что вы ошибаетесь в отношении меня. И очень простой. Проще пареной репы. Вы знаете, что моя фамилия Бьюкенен. В доказательство того, что мне нечего скрывать, я даже предъявил вам свои водительские права. Вам известно и место моей службы — Форт-Брэгг. Вот и справьтесь там обо мне. Вы узнаете лишь то, что я капитан и что моя специальность — полевая подготовка. И это все. Больше ничего. Ничего темного и таинственного. Никакой этой чепухи с плащами и кинжалами.

— Я уже справлялась. И вы правы в одном. Я узнала только то, что вы мне сейчас сказали. Там о вас много всяких бумаг. Но вы так много разъезжаете по этим мифическим курсам подготовки, что я не нашла ни одного человека, который бы когда-нибудь действительно с вами встречался.

— Вы не у тех спрашивали.

— А у кого же, скажите на милость, можно спросить? Хотя вряд ли это что-то даст. Полагаю, что любой, кого вы мне порекомендуете для расспросов, определенно окажется участником заговора.

— Леди, вы знаете, на что все это смахивает? Еще немного, и вы, наверно, скажете, что я причастен к убийствам обоих Кеннеди, не говоря уж о Мартине Лютере Кинге.

— Оставьте вашу иронию при себе.

— Да я просто зол.

— Или прикидываетесь. У меня такое впечатление, будто вы весь из дыма и зеркал, внутри каждого слоя у вас еще один слой. Ваша фамилия. Ваши документы. Как я могу быть уверена, что Бьюкенен — не просто очередной псевдоним?

— Ради всего святого…

— Возьмем группу «Дельта», которая засекречена, но о ней знают все. С точки зрения секретности и работы в тени она намного уступает ГРП или «Виски с содовой». Члены «Дельты» живут вне базы. У них обычные квартиры среднего уровня. Они ездят на обычных машинах среднего уровня. Когда они утром встают, то ото выглядит так, будто они собираются на самую обычную работу, хотя их работа состоит в отработке того, как, например, лучше ворваться в захваченный угонщиками самолет и освободить заложников. Они одеваются в штатское. У них гражданские документы. Фальшивые. Вымышленные имена и биографии. Никто из живущих в округе не имеет ни малейшего представления о том, кто они такие на самом деле и чем в действительности занимаются. В сущности, даже большинство живущих в самом Форт-Брэгге не имеют об этом представления. Если членам «Дельты» обеспечивается такое прикрытие, то насколько глубже оно будет для человека, принадлежащего к еще более секретной группе вроде ГРП или «Виски с содовой»?

— Придется остановиться на чем-то одном, Холли. Вы говорите, что хотите услышать правду, но явно не собираетесь верить ни одному моему слову. Предположим, я скажу, что являюсь членом этой штуки, которая называется «Виски с содовой». Вероятно, вы скажете, что я лгу и принадлежу в действительности к чему-то другому.

— Вы очень искусны. Честное слово. Поздравляю вас.

— А что, если вы правы? — спросил Бьюкенен. — Не глупо ли с вашей стороны утверждать, что я нечто вроде шпиона? Вдруг я почувствую для себя угрозу? Вдруг решу, что надо заставить вас замолчать?

— Едва ли, — сказала Холли. — Вы не станете пытаться что-то сделать со мной, если не будете уверены, что вам это сойдет с рук. Я позаботилась о своей безопасности.

— Похоже, вы уверены в себе. — Бьюкенен потер лоб. — Неужели вы думали, что я посмотрю на эти снимки, впаду в растерянность и сознаюсь? Даже если бы все так и произошло, я позднее мог бы отказаться от своих слов. Ваше слово против моего. Разве что…

Бьюкенен протянул руку к ее сумке для фотоаппарата.

— Эй, что вы делаете?

Он потянул к себе висевшую у нее на плече сумку. Она попыталась помешать ему, но он левой рукой сжал оба ее запястья, а правой открыл сумку. В сумке лежал маленький магнитофон. Светился красный глазок, и слышалось легкое жужжание.

— Ну и ну. Никак я перед беспристрастным объективом. То есть в данном случае перед беспристрастной аудиокассетой. Ай-ай-ай, как нехорошо. Некрасиво обманывать.

— Кто бы говорил.

Бьюкенен вынул магнитофон из сумки и увидел, что от него идет провод к маленькому микрофончику, спрятанному в застежке с наружной стороны сумки.

— Как вы записываете? На сверхмедленной скорости ленты, чтобы не беспокоиться, как ее перемотать? А если бы вам все-таки нужно было перевернуть ленту, то вы ведь всегда смогли бы сделать вид, что идете в туалет, верно?

— Попытка не пытка.

Бьюкенен выключил аппарат

— И что ото вам дало? Я же сказал, что не имею никакого отношения ко всем этим вещам, о которых вы рассказываете. Именно ото и записано на пленке — отрицание моей причастности.

Холли пожала плечами. Она казалась уже не такой уверенной в себе.

— Игры кончились. — Бьюкенен подошел на шаг ближе. — Раздевайтесь.

Она резко вскинула голову.

— Что?

— Раздевайтесь, или я сам вас раздену.

— Это что, шутка?

— Леди, когда пристаешь к мужчинам в поездах, то следует ожидать, что им захочется и чего-то еще кроме разговора. Раздевайтесь. — Бьюкенен стукнул кулаком по столу.

— Оставьте меня в покое!

Снаружи кто-то забарабанил в дверь купе.

— Впечатляет, — констатировал Бьюкенен. — Быстрее, чем я ожидал.

Выражение лица Холли было смесью испуга, облегчения и недоумения.

— Что вы хотите этим… Быстрее, чем вы… что?

Бьюкенен открыл дверь. Высокий мужчина лет тридцати пяти или около того, квадратный подбородок, широкие плечи, массивная грудь — тип бывшего футболиста — уже собирался плечом вышибать дверь. Он замигал, удивленный внезапным появлением Бьюкенена.

— Кто вы такой? — спросил Бьюкенен. — Муж?

Громила посмотрел через плечо Бьюкенена, желая убедиться, что с Холли все в порядке.

— Или приятель? Ну же, говорите, а то у меня уже кончается запас категорий для классификации, — сказал Бьюкенен.

— Заинтересованная сторона.

— Тогда вам стоит присоединиться к нам. — Бьюкенен открыл дверь шире и жестом пригласил человека войти. — Нет смысла стоять в коридоре и беспокоить соседей. Надеюсь, мы все поместимся в этом крошечном купе.

С выражением подозрительности, искажавшим грубые черты его лица, мужчина медленно вошел внутрь.

Бьюкенен почувствовал, как мимо него протиснулись широкие плечи гостя Ему удалось закрыть дверь.

— Хорошо, что с вами больше никто не пришел. А то нам могло бы не хватить кислорода.

— Заткнитесь с нашими шутками, — буркнул мужчина. — Что значит «раздевайтесь»? Вы что себе позволяете?

— Я только позволил себе пригласить вас.

Здоровяк открыл рот.

— У этого магнитофончика слишком уж торчали ушки, — объяснил Бьюкенен и повернулся к Холли. — Я подумал, что вы и хотели, чтобы я его нашел. Найдя его, я почувствую, что могу говорить без опаски, все равно-де потом от всего отопрусь, и будет ваше слово против моего, но я не буду знать, что добротный материальчик будет передаваться через микрофон, который вы прячете на себе, в соседнее купе вашему партнеру. Единственным способом найти этот микрофон было произвести личный обыск с раздеванием, поэтому я решил, что подам такую мысль и посмотрю, что из этого выйдет. — Он повернулся к здоровяку. — И вот вы здесь.

— Ах вы… — Холли не договорила ругательства.

— Послушайте, то, что я сказал вам — правда. Я не имею никакого касательства к этим делам с тайными агентами. Но это не значит, что я круглый идиот, — сказал Бьюкенен. — Хотите спросить меня о чем-нибудь еще? А то время уже позднее. Я устал. Хочу немного поспать.

— Ах вы…

— Да, возможно, вы и в этом правы, — согласился Бьюкенен.

— Пошли, Холли, — приказал ее компаньон.

Бьюкенен посторонился, чтобы пропустить их. С трудом открыл дверь.

— Спасибо, что заплатили за пиво и сандвичи. Вы действительно умеете сделать мужчине приятное.

Глаза Холли сузились.

— Я остаюсь.

— Не сходи с ума, — вмешался компаньон.

— Я знаю, что делаю, — ответила она.

— Ладно, это все очень интересно, — зевнул Бьюкенен. — Но я говорю вполне серьезно. Я устал.

— И я говорю вполне серьезно. Я остаюсь.

— Хорошо, — сказал Бьюкенен. — Я готов на все, чтобы убедить вас в своей искренности. Оставайтесь и удостоверьтесь, что я не произнесу во сне ничего предосудительного.

— Подумай хорошенько, Холли, — предостерег се компаньон.

— Все будет нормально, Тед.

— Верно, Тед, — подтвердил Бьюкенен. — С ней ничего плохого не случится. Обещаю вам, что не буду ее раздевать. Спокойной ночи, Тед. — Бьюкенен выпроводил его за дверь. — Оставайтесь на приеме. Надеюсь, мой храп не помешает вам спать.

В покачивающемся коридоре из расположенного справа от них куне выглянула пожилая седовласая дама в ночной рубашке. Она поправила очки и пристально посмотрела на них.

— Извините, если мы разбудили вас, мэм, — вежливо произнес Бьюкенен. Он смотрел, как Тед идет по коридору и входит в последнее купе справа. Помахав на прощание ему и пожилой даме, Бьюкенен шагнул обратно в свое купе и закрыл дверь.

Заперев ее, он повернулся к Холли.

— Ну, где вам больше нравится? Наверху или внизу?

— Не берите себе в голову ничего такого из-за того, что я осталась. Тед на самом деле очень крутой. Если ему покажется, что мне в вашей компании небезопасно, то он…

— Полки.

— Что?

— Я говорю о полках. — Бьюкенен протянул руку вверх, взялся за рычаг и опустил верхнюю полку. Потом стал устраивать нижнюю. — Не знаю, чего вы рассчитываете добиться таким путем. Но предлагаю бросить монету, чтобы определить, кто первый идет в туалет.

— О-о!

— И если окажется, что у вас нет зубной щетки, можете воспользоваться моей.

— По зрелом размышлении…

— Не сомневайтесь. — Бьюкенен открыл дверь. — Спокойной ночи, Холли.

— Спокойной ночи.

9

Откуда она узнала мое настоящее имя? Откуда узнала столько моих псевдонимов? Как узнала, где меня найти? Я задавал ей эти вопросы несколько раз.

Бьюкенен стоял в телефонной будке на Лойола-авеню недалеко от вокзала в Новом Орлеане. На улице было очень шумно. Синее октябрьское небо было затянуто легкой дымкой. Погода стояла теплая и влажная. Но Бьюкенена интересовало лишь то, что он слышал в трубке, и нет ли за ним слежки.

— Мы это выясним, — услышал он низкий голос своего офицера-связника. — Делайте, что собирались делать. Не меняйте своих планов. Мы сами с вами свяжемся. Но если возникнет что-то новое, звоните нам немедленно. Просто помните, что улики, которые у нее якобы есть против вас — эти фотографии, — неубедительны.

— Но у нее вообще не должно быть этих фотографий. Что случилось в Форт-Лодердейле после того, как я уехал? — напористо спросил Бьюкенен. — Ведь предполагалось, что этой проблемой займутся и решат ее.

— Мы думали, что эту женщину просто временно наняли. Никто не подозревал, что она журналистка. Когда она больше не появилась в поле нашего зрения, мы решили, что она важной роли не играет.

— Как знать, может, и Бейли приложил к этому руку.

— Нет, — твердо произнес голос. — Не приложил. Не теряйте присутствия духа. Наслаждайтесь отпуском. Сейчас эта женщина ничего не может доказать.

— Передайте полковнику, что я видел его на одной из фотографий, которые она мне показывала.

— Не беспокойтесь. Я обязательно ему передам. А пока, на тот случай, если у нас возникнет необходимость связаться с вами, не уходите далеко от своего гостиничного номера сегодня вечером от шести до восьми. После этого времени наведывайтесь на возможные места встречи, о которых мы условились перед вашим отъездом.

Напряжение не отпустило Бьюкенена. Он повесил трубку, поднял свою дорожную сумку, открыл дверь будки и вышел.

Из-за деревьев расположенного неподалеку парка показались рыжеволосая женщина и сопровождавший ее мужчина.

«О Господи!» — подумал Бьюкенен.

Он подошел к ним.

— Ну, хватит. Я не позволю вам испортить мне отпуск этим хождением за мной по пятам.

Холли Маккой была явно раздосадована тем, что ее обнаружили.

— Кому вы звонили? Вышестоящим начальникам? Доложить, что вас разоблачили?

— Старому другу, который сюда переехал. Но это вас совершенно не касается.

— Докажите это. Давайте сходим к нему.

— Его приятельница сказала мне, что ему пришлось уехать в Хьюстон, на срочное деловое совещание.

— Весьма кстати. А как его зовут?

— Слушайте, дамочка, я и так расстроен, что не увижусь с ним, а тут еще вы с вашими бреднями.

— Холли. Пожалуйста, называйте меня Холли. Я хочу сказать, раз уж мы почти что провели вместе ночь, то можем называть друг друга просто по имени.

Бьюкенен повернулся к ее спутнику.

— Сколько бы вам ни платили, этого все равно мало. Вы же вынуждены без перерыва слушать этот бред. Неужели вам еще не захотелось сунуть голову в петлю и положить этому конец?

Он повернулся и направился ко входу в находившееся рядом почтовое отделение.

— Брендан! — окликнула его Холли.

Бьюкенен никак не отреагировал.

— Брен! — не отставала она.

Бьюкенен продолжал идти, куда шел.

— Эй! — крикнула она. — В каком отеле вы остановились?

Бьюкенен так давно не слышал, чтобы кто-то называл его просто по имени или употреблял его прозвище, что не отнес эти слова к себе. Но постепенно они дошли до его сознания. Он обернулся.

— С какой стати я буду облегчать вам жизнь? Узнавайте сами, черт вас возьми!

Перед почтовым отделением из такси только что вышел какой-то, мужчина. Бьюкенен быстро юркнул внутрь и сказал таксисту, куда ехать. Такси устремилось в поток уличного движения, и он успел лишь услышать, как Холли еще раз крикнула: «Эй!»

10

Брендан. Брен. Слова Холли эхом откликнулись в нем. Бьюкенен внезапно осознал, как давно он перестал быть самим собой.

На этот раз действие разворачивается по нестандартному сценарию. Если раньше от него требовалось войти в роль другого человека, то теперь задача вдвое сложнее: необходимо превратиться в Питера Лэнга, оставаясь при этом Бренданом Бьюкененом. Впрочем, шизофрения ему не грозит — первая личность не вытесняет вторую. Напротив, они располагаются на разных уровнях сознания и существуют вместе. Вместе. В одно и то же время. Но независимо друг от друга.

Он должен стать Питером Лэнгом, чтобы выполнить задание, ради которого приехал в Новый Орлеан: узнать, что случилось с Хуаной. Ведь это Питер Лонг обещал ей свою помощь. Питер Лонг любил Хуану. Питер Лэнг… Бьюкснен отчаянно хотел стать Питером Лэнгом, потому что больше всего на свете боялся быть самим собой.

Но за Питером Лонгом не следила Холли Маккой. Питер Лэнг не служил в Управлении особых операций и не числился в группе «Виски с содовой». Хотя Лэнг и был тайным агентом, он никогда не принадлежал к этим спецподразделениям. И не Лэнгом, а Бренданом Бьюкененом заинтересовались в редакции «Вашингтон пост». Поэтому именно Брендан Бьюкенен должен нейтрализовать и сбить со следа Холли Маккой.

Таким образом, Питер Лэнг сыграет роль Брендана Бьюкенена, а Брендан Бьюкенен… В самом деле, не сидеть же ему в гостинице сложа руки, а то Холли Маккой, чего доброго, подумает, что он струсил. Бьюкенен перевоплотится в Питера Лэнга и побывает в местах, где тот любил появляться шесть лет назад.

Хотя Бьюкенен знал, что настоящий Лэнг на его месте остановился бы во Французском квартале, сам он попал в Новый Орлеан «впервые» и «плохо был знаком» с городом. Поэтому он решил выбрать любую первоклассную гостиницу неподалеку от торгового центра и местных достопримечательностей. Высокое сверкающее здание отеля «Холидей Инн-Краун Плаза» показалось ему идеальным вариантом. Заполнив анкету, Бьюкенен в сопровождении служащего поднялся на двенадцатый этаж в свой номер и, дождавшись, пока тот уйдет, запер дверь на замок. Достал из саквояжа пистолет и паспорт на имя Виктора Гранта. Комнату могут обыскивать. Он опустил паспорт в карман плаща, а пистолет сунул за пояс.

Две минуты спустя Бьюкенен вышел из номера и по лестнице черного хода спустился в холл. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что Холли Маккой поблизости не видно, он вышел на улицу и сел в такси.

— Куда едем, сэр? — гортанным голосом спросил водитель, пожилой негр с седыми волосами.

— Метеерское кладбище.

— Похороны, сэр?

— Каждый день чьи-нибудь похороны.

— Истинная правда, сэр, истинная правда.

Ему было приказано обязательно находиться в гостинице с шести до восьми вечера на случай, если понадобится передать сообщение. Однако до шести оставалось три часа свободного времени, и Бьюкенен не хотел сидеть на одном месте. Необходимо делать то, что стал бы делать Питер Лэнг, окажись он в Новом Орлеане. Бьюкенен откинулся на спинку сиденья и притворился, что увлечен видом города. Такси проехало улицу Чаупитаулас, свернуло на скоростную магистраль и смешалось с потоком машин, направляющихся в сторону Метеерского шоссе.

Огромное кладбище возникло еще в 1873 году на месте ипподрома, располагавшегося здесь до войны между Севером и Югом. Подобно многим старинным кладбищам Нового Орлеана, оно представляло собой ряды длинных каменных усыпальниц с нишами, в которые опускали и замуровывали гробы. Такой способ захоронения вошел в обычай в прошлом веке из-за топкой почвы и постоянной угрозы разливов Миссисипи. Хотя с тех пор современные сточные системы позволили рыть могилы в земле, традиция сохранилась, и горожан зачастую хоронили по старинке.

Питер Лэнг любил бывать на старинных кладбищах, а Метеерское пользовалось у него особенным вниманием. Официальным предлогом для столь мрачного времяпрепровождения считался его интерес к истории и склонность ко всякого рода мистике. Однако на деле все обстояло гораздо проще: укромные аллеи и потрескавшиеся могильные плиты служили прекрасным местом для тайников, где, не нарушая вечного покоя обитателей кладбища, можно было оставить сообщение для курьера.

Изредка, в дни большого наплыва посетителей, Бьюкенену и пришедшему на встречу связному удавалось незаметно переброситься парой слов. Руководитель Бьюкенена-Лэнга отличался своеобразным чувством юмора, и идея использовать для связи кладбище казалась ему невероятно смешной.

Однако на этот раз Бьюкенен-Лэнг приехал сюда по другой причине. Воспоминания об этом кладбище связаны с Хуаной. Она часто сопровождала Лэнга в его экскурсиях и не меньше чем он интересовалась старинными надгробиями. Бьюкенен вспомнил, с каким восторгом рассматривала Хуана миниатюрные гранитные факелы на усыпальнице богатой горожанки Джози Арлингтон. Бьюкенен-Лэнг остановился и прислушался. Ему почудилось: еще миг, и он услышит серебряные переливы знакомого голоса. Дымка в небе развеялась, проглянула яркая синь, и солнце осветило унылые силуэты покосившихся памятников. Бьюкенен представил, как Хуана стоит рядом, улыбается, и ее рука покоится на его плече. Ему так хотелось ее обнять!

И он сделает это сегодня вечером.

Зачем я позволил тебе уйти? Моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Я ни за что не повторю той ошибки. Я просто не представлял, как много ты для меня значишь.

И то, что я обещал шесть лет назад, — не пустые слова. Я люблю тебя.

Я или Питер Лэнг?

А как же Бьюкенен-Лэнг?

А как же Бьюкенен?

Голова раскалывалась от боли. Он потер виски, но боль продолжала его мучить.

11

Шесть часов вечера

Вернувшись в отель, Бьюкенен стал нетерпеливо дожидаться, когда руководство соблаговолит выйти с ним на связь. Он собирался заказать в номер ужин, но есть совсем расхотелось. Решил включить телевизор и посмотреть Си-эн-он, но передумал. Хуана. Все его мысли были заняты предстоящей встречей с Хуаной. Он снова и снова вспоминал события шестилетней давности и в который раз винил себя в том, что случилось.

Комната погрузилась в темноту. Бьюкенен поднялся с кресла и раздвинул шторы, чтобы полюбоваться закатом, но небо было непроницаемо черного цвета. Всего миг назад в окно заглядывали пурпурные отсветы заходящего солнца, и вдруг такая невероятная перемена. Он обескураженно посмотрел на светящийся циферблат наручных часов.

Шестнадцать минут десятого?

Нет. Здесь какая-то ошибка. Должно быть, с ним сыграли злую шутку сгустившиеся в комнате тени. Бьюкенен зажег настольную лампу и поднес часы к свету. Удивительно, но они в самом деле показывали шестнадцать минут десятого. Выходит, он не заметил, как прошли три часа и шестнадцать минут.

Боже, со мной это уже в третий раз за последние три дня. Нет, не в третий. В четвертый. Что происходит?

Бьюкенен встал. Прошелся по комнате, разминая затекшие ноги, и внезапно заметил, что на телефоне мигает красная лампочка сообщения, — выходит, ему звонили.

Но я не слышал телефонного звонка.

Что, если его руководитель пытался передать ему срочные инструкции? Бьюкенен быстро снял трубку и нажал на ноль.

Сначала он услышал три гудка, затем женский голос:

— АТС.

— Я звоню из номера 12—14, — Бьюкенен старался не выдать своего волнения. — Кто-то оставил для меня сообщение.

— Одну секунду, сэр, сейчас посмотрю… так… есть.

Сердце учащенно забилось.

— Звонила Холли Маккой, — снова заговорила женщина. — В семнадцать сорок пять. Вот текст: «Мы остановились в одном отеле. Почему бы нам вечером не встретиться?» Если хотите, сэр, я могу связаться с ее номером.

— Нет, спасибо. В этом нет необходимости.

Он положил трубку.

Бьюкенен испытывал смешанные чувства. Прежде всего — облегчение: важного сообщения он не пропустил. Кроме того, ему звонили в семнадцать сорок пять. До того, как он вернулся в гостиницу. До того, как сел в кресло и отключился на целых три часа. По крайней мере, он не настолько ушел в себя, чтобы не услышать звонка.

Но одновременно с облегчением в нем проснулась тревога: Холли Маккой удалось его выследить. И дело даже не в раздражающей настойчивости журналистки. Каким образом она сумела его найти? Неужели она обзванивала все гостиницы в городе и спрашивала?..

Мне следовало остановиться под чужим именем.

Под чужим именем? А разве не из-за чужих имен заварилась вся эта каша? Узнай Холли, что ты живешь в отеле под чужим именем, тебе придется несладко. Да и руководство такой поступок вряд ли оценит. Они решат, что ты просто спятил. Тебя посылали на отдых, а не на задание.

Но Бьюкенен знал: он действительно выполняет задание. До назначенной встречи оставалось меньше часа. В одиннадцать ему нужно быть в «Кафе дю монд». В это же время он и Хуана появились там шесть лет назад.

Убедившись, что пистолет не видно под плащом, Бьюкенен вышел из номера, осмотрелся и стал быстро спускаться по лестнице черного хода.

12

Вечер странным, непостижимым образом напоминал вечер шестилетней давности. Как и тогда, в воздухе пахло дождем. С Миссисипи дул легкий свежий ветерок. Все как шесть лет назад.

Бьюкенен огляделся по сторонам и, не увидев рядом Холли Маккой, пошел вдоль улицы Чаупитаулас. Он шагал неторопливо, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. По дороге ему бросилось в глаза еще одно очевидное сходство: как в прошлый раз, город праздновал Хэллоуин — канун Дня Всех Святых. Многие прохожие были в маскарадных костюмах, и, как шесть лет назад, наибольшей популярностью пользовался костюм скелета: черное трико в обтяжку с фосфорическим рисунком костей и маска в виде черепа. При таком обилии одинаково одетых людей Бьюкенен не мог с уверенностью сказать, что за ним нет слежки.

Холли Маккой достаточно спрятать под маской свои приметные рыжие волосы, и она растворится в пестрой толпе. В этот вечер он сам выглядит слишком приметно: один из немногих, на ком нет карнавального костюма.

Бьюкенен пересек Канальную улицу и, подходя к Французскому кварталу, услышал звуки музыки. Сначала слабые и далекие, они с каждым шагом усиливались и быстро превратились в неистовое завывание джаза. Не так давно ему попалась на глаза статья о намерении властей Нового Орлеана бороться с шумом на городских улицах, но, похоже, сегодня никакие указы не действовали. Музыка гремела из открытых окон местных ресторанчиков и, сливаясь с игрой уличных джаз-оркестров, рождала невероятное смешение стилей. Джаз буйствовал, грохотал, выл и пульсировал над головами тысяч новоорлеанцев, наводнивших узенькие улочки Французского квартала. Горожане в карнавальных костюмах танцевали, пели и пили, празднуя ночь умерших.

Когда святые…

Бьюкенен попытался смешаться с толпой ряженых. Времени до встречи в кафе осталось совсем мало, и он не хотел, чтобы его видели вместе с Хуаной.

Однако очень скоро ему пришлось убедиться, что исчезнуть в таком густом потоке людей — задача не из легких. Всякая попытка нырнуть в подворотню или незаметно перейти на соседнюю улицу оканчивалась неудачей. Стоило ускорить шаг, как впереди вырастала стена из человеческих тел.

Бьюкенен купил у уличного торговца маску дьявола, но прорези оказались узкими, и он точно ослеп. Поэтому, столкнувшись с несколькими прохожими, он снял маску и посмотрел на часы. Как быстро летит время. Почти одиннадцать. Надо поторапливаться.

Через несколько минут он обнимет Хуану и узнает, почему она попросила его о помощи. Он поможет Хуане и докажет, что всегда ее любил. Он исправит свою ошибку, допущенную шесть лет назад.

Чью ошибку?

По Орлеан-авеню Бьюкенен добрался до парка Святого Антония и, пройдя Пиратской аллеей, оказался у статуи Эндрю Джексона. В темноте мрачного безлюдного парка бронзовый всадник выглядел бесплотным призраком. Обогнув чугунную ограду памятника, Бьюкенен вышел на Декейтер-стрит и остановился в тени деревьев напротив «Кафе дю монд».

Вокруг было на удивление малолюдно и тихо. Ощутив собственную уязвимость, Бьюкенен огляделся по сторонам. Нет. За ним не следят.

И тем не менее его не покидало ощущение близкой опасности. Он постоял в тени еще несколько секунд и, точно возвращаясь из другого измерения, шагнул в полосу света. Высокие стены «Кафе дю монд» представляли собой бетонные арки, установленные по краям большой открытой террасы. Если шел дождь, над площадкой растягивали полосатый бело-зеленый брезент, но в обычные дни прохожих на улице и посетителей за столиками отделяла только невысокая железная ограда. Сегодня вечером, как и шесть лет назад, в кафе не оказалось свободных мест. Все дело в празднике. Перед входом на тротуаре выстроилась целая очередь желающих попасть внутрь, многие из которых были в карнавальных костюмах.

Бьюкенен остановился, всматриваясь в лица окружающих в надежде, что Хуана решит подождать его на улице. Они уйдут подальше от шума и сутолоки, отыщут укромное местечко, где можно поговорить без помех. Сядут обнявшись, и она расскажет, почему послала ему открытку, благодаря которой у него появился шанс начать все сначала.

Он перевел взгляд на посетителей, сидящих за маленькими круглыми столиками. На террасе царило необычное оживление. Люди разговаривали, смеялись, вставали, уходили, их места занимали новые посетители. До него то и дело долетали обрывки чужих разговоров.

Где же Хуана? Бьюкенен прошел вдоль железной ограды. Снова посмотрел на очередь.

Что, если она в карнавальном костюме? Что, если опасность заставила Хуану изменить свою внешность? Он не сумеет ее узнать. А она может быть так напугана, что захочет выждать время и удостовериться, что ей ничто не грозит.

Хуана. Даже если лицо Хуаны не скрыто под маской, где гарантия, что он ее узнает? Все-таки прошло шесть лет. Она могла отрастить длинные волосы. Могла…

А он? Разве он сам не изменился за шесть лет? Какого цвета у него были волосы? Сколько он тогда весил? Может, ему следует отпустить усы? Хоть убей, но он не мог вспомнить, были ли усы у Питера Лэнга.

Хуана. Он решительно отодвинул стоящих у входа людей и вошел в кафе. Она наверняка ждет его внутри. Открытка говорит сама за себя. Ей нужна помощь.

— Эй, друг, куда без очереди! — окликнули Бьюкенена сзади.

— Извините, сэр, но вам надо встать в очередь, — перед ним словно из-под земли вырос официант.

— Понимаете, мы договорились встретиться в кафе и…

— Пожалуйста, сэр, встаньте в очередь.

Бьюкенен отступил на тротуар и в растерянности остановился неподалеку от входа. Голова снова разболелась. Он потер виски и проводил взглядом группу людей в ярких костюмах, которые с шумом и смехом прошли мимо него. Под одной из масок может скрываться Хуана.

Внезапно он пошатнулся от острой боли в боку. Холодное лезвие ножа легко прокололо кожу и вонзилось в тело. Бьюкенен согнулся, застонал. Рубашка мгновенно намокла от крови. За спиной кто-то вскрикнул от ужаса. Прохожие бросились врассыпную. Бьюкенен зажал рану рукой, покачнулся и стал падать. Железные прутья ограды рванулись ему навстречу.

«Нет! — мысленно крикнул он. — Только не голову! Мне нельзя снова поранить голову!..»

Глава 8

1

Куэрнавака, Мексика

Черный лимузин и сопровождающая его свита из нескольких машин проследовали по шоссе Инсурхентес и, попав в густой поток медленно ползущих машин, заметно сбавили скорость. Был выходной: тысячи горожан стремились очутиться подальше от шума и грязи Мехико. Еще через тридцать семь миль кортеж автомобилей достиг Куэрнаваки, считающейся самым известным и дорогим курортом в окрестностях мексиканской столицы. Легко понять, почему те, у кого водятся деньги, предпочитают все выходные проводить в Куэрнаваке. Широкие тенистые аллеи, тишина, хорошая погода и, конечно, чистый воздух издавна привлекали их сюда. Вожди ацтеков, а позднее Кортес строили в Куэрнаваке свои дворцы. Местные парки пользовались особой любовью императора Максимилиана. Современные жители столицы предпочитают роскошные отели и особняки в виде старинных замков.

Проехав по тихим красивым улицам, черный лимузин свернул к дому, окруженному высоким каменным забором, из-за которого выглядывали раскидистые кроны деревьев, и остановился перед большими железными воротами. Из лимузина вышел водитель в униформе и приблизился к вооруженному охраннику. Тот стоял за железными прутьями ворот и нахмурившись смотрел на длинную вереницу подъехавших машин. После короткого разговора водитель показал документ, охранник скрылся в деревянной будке позади ворот, снял телефонную трубку и переговорил с кем-то в доме. Спустя полминуты он вернулся, открыл ворота и махнул водителю, чтобы тот проезжал. Но стоило первой из сопровождающих машин последовать за лимузином, как охранник поднял руку, приказывая остановиться. Из будки появился второй страж и закрыл ворота.

Черный лимузин пересек тенистый парк с фонтанами и цветочными клумбами и остановился перед домом. В тот же миг отворились большие двери и на крыльцо вышел человек, весь облик которого выдавал его аристократическое происхождение. То, что он не послал слугу встретить приехавших, а сделал это сам, говорило о его особом уважении к гостю. Этим человеком был Эстебан Дельгадо. Фамилия Дельгадо, означавшая по-испански «тонкий», как нельзя лучше соответствовала его наружности. После встречи с директором Национального института археологии и истории прошла всего неделя, но за это время он успел еще больше похудеть, и резкие черты его бледного лица болезненно заострились. Дельгадо сам готов был поверить в слухи о своей болезни, если бы не знал, в каком напряжении он прожил последние дни.

Дельгадо спустился на нижнюю ступеньку крыльца и с натянутой улыбкой приветствовал светловолосого американца, появившегося из задней двери лимузина. Видимое благодушие, написанное на лице гостя, не обмануло Дельгадо, который хорошо знал характер светловолосого. Улыбающимся Дельгадо видел его всего один раз — во время петушиных боев. Приехавшего звали Реймонд.

Не ответив на приветствие хозяина, Реймонд быстро осмотрелся по сторонам и, обойдя вокруг машины, открыл дверь с противоположной стороны. Из лимузина вылез седой старик в очках с толстыми стеклами. Хотя ему перевалило за восемьдесят, он выглядел лет на двадцать моложе, и только высохшие морщинистые руки выдавали его истинный возраст.

— Профессор Драммонд, — с наигранным оживлением заговорил Дельгадо. — Какой приятный сюрприз! Если бы я заранее знал о вашем визите, то устроил бы прием в вашу честь.

Драммонд покровительственно пожал руку Дельгадо и, задержав на нем пристальный взгляд, ответил по-испански. Кроме испанского, он знал еще шесть языков.

— Я был в Мехико по делам и собирался с вами кое-что обсудить. В вашем офисе мне сказали, что вы здесь. Если у вас найдется часок свободного времени…

— Конечно. — Дельгадо широким жестом указал на двери дома. — Для меня большая честь принимать такого гостя. — Они стояли в тени деревьев, но он почувствовал, что весь обливается потом. — Сейчас прикажу принести чего-нибудь выпить. Предпочитаете ром или кока-колу? Или, может быть…

— Я не употребляю алкоголя, но вы, пожалуйста, не стесняйтесь.

Они вошли в дом и очутились в гулком прохладном вестибюле с мраморным полом. Неожиданно на верхней ступеньке широкой крутой лестницы появилась девочка в яркой одежде и изумленно уставилась на вошедших, а затем, повинуясь раздраженному жесту Дельгадо, исчезла так же бесшумно, как и возникла. Они прошли по коридору, и Дельгадо пригласил гостей в отделанный красным деревом кабинет, где все стены были увешаны охотничьими трофеями, а в стеклянных футлярах тускло поблескивали многочисленные карабины и винтовки. Некоторые старинные ружья были настоящими произведениями искусства. При виде оружия глаза Реймонда зажглись интересом. Двое слуг поставили на стол подносы с напитками и молча удалились.

Однако гости не притронулись к своим стаканам.

Драммонд выпрямился в кресле. Его длинные пальцы сжали подлокотники.

— Подозреваю, помощники уже успели вам доложить, но мне хотелось самому посмотреть, как вы воспримете ото известие, — тихо начал он, пристально глядя в глаза Дельгадо, и в голосе старика послышалась нестарческая сила.

Дельгадо изобразил на лице непонимание.

— Я говорю о женщине, господин министр. Похоже, вы не слишком удивитесь, если я открою один секрет: она исчезла.

— Ах да. — Сердце Дельгадо было готово выпрыгнуть из груди, но ему удалось скрыть волнение. — Да-да. Женщина. Вы правы. До меня дошли некоторые сведения, которые позволяют предположить, что она действительно исчезла.

— И какова ваша реакция?

— А что вы намерены делать, мистер Драммонд?

— То же самое, что делаю все это время. Использую любую возможность, чтобы вычислить ее местонахождение. Мы изучаем каждую мелочь в ее биографии, проверяем адреса, связи, ищем малейшую зацепку, которая поможет нам на нее выйти.

— Однако вы не слишком продвинулись за две недели.

— У вас отличные источники, — утвердительно кивнул Драммонд.

— Но вы так и не ответили на мой вопрос. Что намерены делать вы, мистер Драммонд?

— По отношению к вам? Ничего, — спокойно ответил старик. — Наш договор остается в силе.

— Не вижу в этом смысла. Вы нарушили свои обязательства. Уверяли, что женщина у вас в руках и с ее помощью удастся решить мою проблему.

— Мы ее решили.

— Временно. Теперь, когда женщина исчезла, все вернулось на прежнее место.

— Возражаю, — глаза Драммонда сузились. — Ее исчезновение не имеет к вам никакого отношения.

— Если только она не заговорит.

— Она этого не сделает. Если бы она решилась выступить с разоблачением, мы давно бы о ней услышали. Похоже, таким способом она пытается спасти свою жизнь. Она ведь отнюдь не глупа — понимает, что ей не простят предательства, и будет молчать. Потому что боится и потому что хочет показать: если мы оставим ее в покое — она для нас не угроза. Или, точнее сказать, для вас, господин министр. В конце концов, это ваша проблема. Я всего лишь желал оказать вам услугу.

— Не услугу. Мы заключили договор, — возразил Дельгадо, скрывая под маской спокойствия охватившую его ярость.

— Мне кажется, нам не следует углубляться в тонкости терминологии. Я приехал, чтобы сказать: ее исчезновение не должно повлиять на наши деловые отношения.

Дельгадо встал и заходил по комнате, давая выход нервной энергии.

— Все не так просто, как вы думаете. Директор Национального института археологии и истории был вне себя, когда узнал, что вы получили разрешение вести раскопки на Юкатане. Он пытается заручиться поддержкой правительства и добиваться официального расследования.

— Остановите его, — холодно сказал Драммонд.

— Он настроен весьма решительно.

Драммонд тоже поднялся с кресла, и в просторном кабинете вдруг стало теснее от его хрупкой старческой фигуры.

— Мне нужно всего несколько недель, чтобы закончить работы. Меня никто не сможет остановить.

— Если вы только сами не споткнетесь.

— Я никогда не спотыкаюсь, — сверкнул глазами Драммонд. — И не прощаю предательства. Если поставите мне подножку, я заставлю вас об этом пожалеть, несмотря на то что женщина исчезла.

— Как? Если вы не сумеете ее найти, она ничего не скажет.

— Она была нужна только ради вашей пользы. Чтобы вас уничтожить, достаточно вот этого. — Драммонд поднял руку и прищелкнул пальцами.

По его знаку Реймонд открыл портфель и передал старику большой конверт с видеокассетой.

Драммонд протянул конверт Дельгадо.

— Разумеется, я даю вам копию. Пришлось приберечь ее в качестве последнего аргумента в нашем споре. Постарайтесь, чтобы кассета не попалась на глаза вашей жене или дочери. Или президенту. Вы же не хотите, чтобы он это увидел. Политический скандал подобного рода попортит ему немало крови. Я уж не говорю о том, что разоблачение похоронит все ваши шансы занять его место.

Пальцы Дельгадо намертво впились в видеокассету. Он почувствовал, как по спине стекают струйки холодного пота.

Дверь кабинета неожиданно распахнулась, и повернувшийся на звук министр увидел на пороге свою жену. Она была умной, утонченной женщиной, которая как нельзя лучше подходила на роль супруги политика. И частые отлучки, и частые измены мужа она сносила одинаково терпеливо, и, что бы ни случилось, он знал, что всегда может рассчитывать на ее поддержку. Жена Дельгадо сама выросла в семье политиков и с детства выучила правила игры. Но самое главное: она приходилась сестрой лучшему другу Дельгадо — президенту Мексики.

— Прости, дорогой. Я не предполагала, что у тебя гости. Как поживаете, мистер Драммонд? — Ее английский был безукоризненным. Дорогое платье и бриллианты несколько смягчали резкие черты некрасивого лица.

— Превосходно, — по-испански ответил Драммонд. — • А как вы, сеньора? Надеюсь, ваши дела обстоят наилучшим образом.

— Вы совершенно правы: наилучшим образом. Возможно, сеньоры пожелают с нами отобедать?

— Благодарю вас за любезное приглашение, но, боюсь, нам пора ехать. Мы только что обсудили с вашим мужем некоторые дела, которые потребуют моего присутствия в Европе.

— Вы всегда желанный гость в нашем доме, — произнесла жена Дельгадо и повернулась к мужу. — Эстебан, я буду в саду. — С этими словами она вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

— Советую хорошенько подумать, — сказал Драммонд. — Не наделайте глупостей. Вы рискуете потерять все, чего вам удалось достичь за годы упорного труда. Не лишайте себя шанса добиться большего. Посмотрите кассету, затем уничтожьте ее и действуйте, как мы договорились.

Ни один мускул на лице Дельгадо не выдал бушевавшего в нем гнева. «Вы явились в мой дом. Плюете на мое гостеприимство. Угрожаете. Угрожаете разрушить мою семью». Его скулы ломило от ярости. «Но ничего, придет время, и я с вами за нее рассчитаюсь».

— Кстати, по поводу директора института, — заметил Драммонд. — Говоря о том, что его нужно остановить, я имел в виду простую вещь: уберите его, замените на человека, который умеет ценить хорошее отношение и не станет совать нос в чужие дела.

2

Новый Орлеан

Бьюкенен пошевелил рукой. Откуда-то издалека донесся женский голос:

— Приходит в себя, доктор. Ну, как ты себя чувствуешь?

Он не сразу понял, о чем его спрашивают, и долго молчал, прежде чем ответить:

— …Больно.

— Еще бы, — сочувственно усмехнулась женщина. Ему понравился ее голос: мягкий и в то же время глубокий.

Туман в глазах постепенно рассеялся, и Бьюкенен понял, что лежит на больничной койке. У него опять ломило в висках и жгло правый бок — неизвестно, что хуже Голова и туловище были забинтованы.

— Заставил ты нас поволноваться, — снова услышал он голос женщины.

Он попытался сосредоточить взгляд на ее расплывчатой фигуре, ожидая увидеть склонившуюся над постелью медсестру или, возможно, Хуану, хотя у говорившей не было мексиканского акцента.

Разглядев рыжие волосы, Бьюкенен вздрогнул и дернулся, точно от удара.

— Успокойся, — сказала Холли Маккой. — Тебе уже лучше. Все в порядке.

«Черта с два, — подумал он. — Все не так. Все не так, как надо». Мысли путались, и он не мог решить, насколько плохи его дела.

— Я вижу, вам действительно лучше, — произнес рядом мужской голос.

Врач. Белый халат врача резко контрастировал с его черной кожей. Он незаметно вошел в палату и долго изучал медицинскую карту, прикрепленную к спинке кровати.

Наконец он сказал:

— Медсестры, которые дежурили в ночную смену, несколько раз будили вас, чтобы проверить неврологические симптомы. Вы помните это?

— …Нет.

— А меня помните?

— …Нет.

— Хорошо. Меня не было вчера вечером, когда вас привезли на «скорой». Теперь ответьте на мои вопросы. Говорите первое, что придет в голову. Хорошо?

Бьюкенен кивнул и сморщился от боли.

— Вы знаете, почему здесь оказались?

— …Меня ударили… ножом.

— Превосходно. Помните место?

— …Бок.

— Нет. — Врач слегка улыбнулся. — Я спросил, в каком месте вас ранили.

— …Французский квартал… «Кафе дю монд».

— Правильно. На вас напали, когда вы стояли на тротуаре неподалеку от входа в кафе. Как только сможете отвечать на вопросы полиции, они попросят вас сделать заявление. Впрочем, ваша подруга уже сообщила все детали, которые могут помочь следствию.

Холли утвердительно кивнула.

Моя подруга?

Полиция?

— Не знаю, утешит вас это или нет, но вы не единственный, кто стал жертвой ограбления вчерашней ночью. Причем некоторым повезло куда меньше. Несколько человек до сих пор в критическом состоянии.

— …Ограбления?

— Я рассказала в полиции, как выглядел преступник, — вставила Холли. — Однако пользы от этого мало. Он был в костюме пирата. Вчера многие были в костюмах.

Она поднесла к лицу Бьюкенена пластмассовый стаканчик и вставила в рот соломинку.

Он ощутил на губах холодную свежесть.

— Вы в Медицинском центре, — пояснил врач. — На рану пришлось наложить двадцать швов. Но вы, повторяю, легко отделались. Ни один важный орган не задет, хотя разрез довольно обширный.

»Полиция? — мелькнуло в голове у Бьюкенена. — У меня был с собой пистолет. Что, если они его нашли? Наверняка нашли. И фальшивый паспорт на имя Виктора Гранта. Они сразу заподозрят…»

— Вы упали и ударились головой, — продолжал врач. — У вас сотрясение головного мозга.

Еще одно?

— Однако, судя по всему, неврологических нарушений нет. Простите, что надоедаю своими вопросами, но ото необходимо. Так… сколько пальцев я показываю?

— Три.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— Как вас зовут?

— Как вас зовут? — повторил врач.

Бьюкенен попытался сосредоточиться.

Из всех вопросов…

Ну давай, вспоминай. Как же тебя сейчас зовут?

— …Питер Лэнг, — еле слышно выдохнул он.

— Неправильно. Грабитель не успел завладеть вашим бумажником, и из документов следует, что ваше имя…

— Брендан Бьюкенен.

— Почему вы сказали, что вас зовут Питер Лэнг?

— …Это мой друг. Нужно сообщить ему, что со мной случилось.

— Скажите, куда позвонить, и мисс Маккой вам поможет. Вы заставили нас здорово поволноваться. Поначалу я думал, что сотрясение тяжелее, чем показала эхограмма.

Не успел завладеть бумажником? Значит, полицейские осматривали мои вещи. Они не могли не заметить пистолет.

И паспорт. Возможно, врач ожидал, что я назовусь Виктором Грантом.

Вошедшая медсестра измерила ему давление.

— Сто пятнадцать на семьдесят пять.

Врач одобрительно кивнул.

— Постарайтесь открыть глаза как можно шире. Мне нужно посмотреть ваши зрачки. Хорошо. Теперь следите за моей рукой. Хорошо. Потерпите еще чуть-чуть. Мне нужно постучать этим молоточком по вашим коленкам. Отлично. Рефлексы в норме. Хрипов в легких нет. Сердцебиение ритмичное. Вы меня радуете. Теперь попытайтесь отдохнуть. Я загляну во второй половине дня.

— Я побуду с ним. — Холли опять дала Бьюкенену воды.

— Только постарайтесь его не беспокоить. Больному нельзя много разговаривать. С другой стороны, длительный сон тоже нежелателен. По крайней мере до тех пор, пока я не буду уверен, что он в безопасности.

— Все понятно. Я просто посижу здесь, чтобы он не волновался, — заверила Холли.

— Вот и прекрасно, — врач уже собрался выйти из палаты, но на пороге обернулся. — Похоже, вы коллекционируете шрамы, мистер Бьюкенен. Откуда у вас рана на плече?

— …Я, я… это…

— Упал с лодки, — быстро ответила за него Холли. — След от удара о катер.

— Хорошо, что у вас есть медицинская страховка, — сказал врач и вышел.

3

Бьюкенен подождал, пока врач и сестра выйдут за дверь, затем медленно повернул голову и посмотрел на Холли.

Она ободряюще улыбнулась.

— Еще воды?

— Что происходит?

— Знаете, в детстве я никак не могла решить, кем стану: медсестрой или репортером. Сейчас я совмещаю обе профессии.

Бьюкенен с усилием вздохнул и спросил еле слышным шепотом:

— Что случилось? Как…

— Поберегите силы. Вчера вечером я шла за вами от самой гостиницы.

— Как вы узнали, где я остановился?

— Коммерческая тайна. Да вы не волнуйтесь, лежите себе спокойно, а я буду рассказывать. Я знала, что вы не станете сидеть в отеле, и ждала на улице, напротив парадного входа. Там есть и задняя дверь для служебного пользования, но я подумала, вы не захотите привлекать внимание служащих. Кроме того, я была не одна… Помните Теда? Вы встречались в поезде. Он наблюдал за задней дверью, и мы переговаривались по рации. Когда вы вышли на улицу, я была в карнавальном костюме. Иначе меня выдали бы мои рыжие волосы. Одним словом, вы не заметили, что за вами следят.

— Нужно перекрасить, — прошептал Бьюкенен.

— Что?

— Волосы. В какой-нибудь другой цвет. Будет удобнее следить.

— Ни за что. А вот вы, наверное, нередко меняли цвет ваших волос.

Он не ответил.

Холли снова поднесла к его губам стакан с водой.

— Кстати, я не ошиблась, когда говорила про рану на вашем плече? Вы действительно упали с лодки? Вас тогда звали Виктором Грантом. Наверное, у мексиканской полиции сохранились ваши показания?

— Я не знаю, о чем вы.

— Разумеется.

Веки налились свинцом.

«Откуда она берет свою информацию?» — подумал Бьюкенен.

— Коммерческая тайна, — сказала Холли.

— Что?

— Вы спросили, откуда я беру информацию. Отвечаю: коммерческая тайна.

«Разве я спросил об этом вслух?»

Его глаза закрылись под тяжестью век.

4

— Плохо, что вы ничего не ели, — врач указал на нетронутый бутерброд с рыбой.

— Никогда не любил больничную еду.

— Мистер Лэнг…

— Бьюкенен.

— Правильно. Мистер Бьюкенен. Я просто хотел удостовериться. Если хотите, чтобы вас выписали, постарайтесь рассеять малейшие сомнения по поводу состояния вашего мозга. На вашем месте я не стал бы отказываться от еды, а попросил бы добавки.

Бьюкенен с усилием потянулся за бутербродом.

— Я подам, — сказала Холли.

— По-моему, доктор хочет посмотреть, как это получится у меня самого.

— Вы знаток человеческих душ, — улыбнулся врач. — Сейчас поешьте, а потом придется встать с кровати и немного пройтись. Мне нужно убедиться, что ваши ноги и все остальное работают, как положено.

— Вам никогда не говорили, что вы — настоящий рабовладелец?

Чернокожий медик смешно наморщил лоб.

— Ну, раз вы можете шутить, дела идут на поправку. После обеда я вас посмотрю.

Как только за доктором закрылась дверь, Бьюкенен отложил бутерброд в сторону и взглянул на Холли.

— Полагаю, вы не захотите его съесть вместо меня. Или, может быть, засунуть подальше от глаз — как будто я все съел.

— Будьте мужчиной и съешьте его сами. Вы же не собираетесь валяться здесь до бесконечности. — Изумрудные глаза Холли озорно сверкнули.

— А глаза у вас почему такие зеленые? Цветные контактные линзы?

— Французские капли. Многие кинозвезды пользуются этим средством, чтобы подчеркнуть цвет своих глаз. Я узнала о них, когда работала в Лос-Анджелесе. Советую попробовать, если в следующий раз решите изменить свою внешность. Куда лучше, чем эти ваши линзы.

— Зачем мне изменять свою внешность?

— Не хотите сдаваться, — в голосе Холли послышалось раздражение.

— Как и вы. Прошлая ночь. Что случилось прошлой ночью? Вы не договорили.

— Я шла за вами через Французский квартал до «Кафе дю монд». К тому времени мои часы показывали одиннадцать. Вы кого-то разыскивали. Я бы сказала: разыскивали изо всех сил.

— Договорился встретиться со старым другом. А от вас я скрывался только потому, что устал от вопросов.

— И вот вы лежите здесь, а вопросов у меня еще предостаточно.

— Вы сказали — «Кафе дю монд».

— Я плохо вас видела, потому что стояла на противоположной стороне улицы. Вы вышли из кафе. Мимо прошли несколько людей в маскарадных костюмах. Мне показалось, они были навеселе. Один из них, как бы случайно, столкнулся с вами, вы вдруг схватились за бок, зашатались. Вокруг стали кричать. Люди бросились во все стороны, и вас сбили с ног. Вы упали и ударились головой о железную ограду. Я подбежала, но еще раньше успела заметить, как тот, в костюме пирата, спрятал нож и исчез в толпе. Я осталась возле вас. Пыталась остановить кровь, пока один из официантов не вызвал «скорую помощь».

— Вы не падаете в обморок при виде крови?

— Как же я закончу мою статью, если вы умрете у меня на руках?

— А я-то думал, вас заинтересовала моя скромная личность.

— Какая?

— Что?

— Какая личность? Их у вас так много.

Бьюкенен положил на столик недоеденный бутерброд.

— Сдаюсь. Не вижу способа вас разубедить.

— И правильно. Разубедить меня невозможно. Вчера вечером я еще раз убедилась в своих догадках. Человек в пиратском костюме не пытался вас ограбить. Я сказала полицейским об ограблении только для отвода глаз. Это было не ограбление, а попытка преднамеренного убийства, — она выпрямилась в кресле. — Кто хотел вас убить? Кого вы ждали возле кафе?

— Холл и…

— Что собирались…

— Позвольте и мне задать вам вопрос, — перебил ее Бьюкенен. — У меня с собой были кое-какие вещи. Если их нашли, полиция должна была…

— Разумеется, — кивнула Холли.

— Вернуть их… или…

— У нее могло возникнуть желание потолковать с вами по душам. — Холли открыла свою сумочку. — Не вы потеряли?

Внутри сумочки Бьюкенен разглядел свою 9-миллиметровую «беретту», и глаза его сузились.

— Вы его не уронили, — продолжила Холли. — Я нащупала пистолет, когда пыталась остановить кровь. И спрятала до приезда полиции и санитаров.

— Невелика услуга. Я ношу его для самозащиты.

— Разумеется. Особенно на встречу со старым другом. Не знаю, какие в этом штате законы, но подозреваю, что для ношения оружия все-таки требуется разрешение полиции. Но даже если оно у вас есть, ваше армейское начальство вряд ли одобрит, что их сотрудник разгуливает в отпуске вооруженным.

— Да бросьте вы, многие сейчас ходят с оружием, — возразил Бьюкенен. — Вчерашняя попытка ограбления лишний раз доказывает, что не зря.

— Вы хотели сказать: «преднамеренное убийство».

— Ваши слова подтверждают мою точку зрения. Какой-то пьяный псих или, может быть, наркоман надевает пиратский костюм. Потом ему приходит в голову, что он настоящий пират. Он вытаскивает нож и бьет первого встречного.

— Думаете, я в это поверю?

— Послушайте, я понятия не имею, кто на меня напал. Моя версия ничем не хуже других, — сказал Бьюкенен.

— В полиции оценили бы ее по достоинству, особенно если бы нашли еще одну вещь, которую вы потеряли.

— Еще одну вещь… — У Бьюкенена похолодело под ложечкой.

— Я ждала, что сами спросите. — Оглянувшись на дверь, Холли порылась в сумочке и достала из нее паспорт. — Когда с вас сняли плащ, чтобы осмотреть рану, я назвалась вашей подружкой и вцепилась в него мертвой хваткой. Благодарите Бога, что я это сделала, — она раскрыла паспорт. — Ну, что скажете, Виктор Грант?

Бьюкенен почувствовал, как мурашки пробежали у него по коже.

— Вы здесь неплохо вышли, — похвалила Холли, разглядывая фотографию. — Волосы тогда были чуть короче, а так сходство полное. Думаю, копы наверняка заинтересовались бы пистолетом и паспортом, который не совпадает с удостоверением в бумажнике. Для начала они бы заподозрили вас в связях с наркомафией. Кстати, если учесть вашу деятельность под флагом «Виски с содовой», такое предположение недалеко от истины.

У Бьюкенена перехватило дыхание.

— Ну так как? — Холли убрала паспорт в сумочку и выжидательно посмотрела на него. — Мне нравится легкость, с какой вы находите объяснение своим необычным поступкам. Какая история приготовлена на этот раз?

Бьюкенен молча пододвинул к себе тарелку с салатом.

— Внезапный приступ голода? Пытаетесь выгадать время, чтобы объяснить, откуда появился поддельный паспорт?

— Холли, я…

Он взял вилку.

— Ничего не приходит в голову, а? — с насмешкой спросила она.

Бьюкенен положил вилку на прежнее место и вздохнул.

— Зачем вы впутываетесь не в свое дело? Окажите себе любезность — уезжайте и забудьте, что когда-либо видели этот паспорт.

— Не могу. Я всегда мечтала о Пулитцеровской премии. А теперь она почти у меня в руках.

— Послушайте, предположим на секунду, что вы правы. — Заметив, как вспыхнули ее глаза, Бьюкенен протестующе поднял руку. — Вы не так поняли, я сказал: предположим. Поймите, люди, против которых вы затеяли свою игру, не признают общепринятых правил. Есть большая вероятность, что вместе премии вы отправитесь на тот свет.

— Это угроза?

— Чисто условное предостережение, причем с самыми добрыми намерениями.

— Думаете, я не побеспокоилась о собственной безопасности? Копия материалов хранится в пяти надежных местах.

— У вашего юриста, издателя, лучшего друга.

— Вы меня поняли.

— Бесполезно, — усмехнулся Бьюкенен. — Для профессионала найти ваши бумаги — пара пустяков. Но скорее всего их даже не станут искать. Будь у вас серьезные доказательства, статью давно бы напечатали. А так у вас одни голословные утверждения. Но запомните самое главное: если они почувствуют угрозу, то даже не посмотрят, остались копии или нет. Вас просто уберут.

— А как насчет вас? — спросила Холли.

— Хотите знать, не пожелаю ли я от вас избавиться? Не придумывайте ерунды. Ваши дела меня совершенно не касаются. Я всего лишь дал совет.

— Я не об этом. Как насчет вас? Разве вы не чувствуете угрозы?

— Да с какой стати мне чувствовать…

— Если вы выполняете задание, то почему путешествуете под своим именем, но с чужим паспортом в кармане? Представьте, если об этом узнают ваши начальники, они решат, что после провала в Мексике их агент совершенно вышел из-под контроля. Так что у вас есть и свои проблемы. Вы наверняка выходите на связь в условленное время, и скорее всего там уже начали нервничать. Советую им позвонить.

— Если я тот, за кого вы меня принимаете, то неужели вы думаете, что я стану звонить в вашем присутствии да еще по телефону, который может прослушиваться?

— Советую поторопиться, а не то наверху потеряют терпение. Не забывайте: чем дольше вы заставите их ждать, тем подозрительнее покажется ваше молчание. Они могут усомниться, что вы способны продолжать работу.

Бьюкенен чувствовал, как кровь прихлынула к ушам и давит на барабанные перепонки.

— Я вижу, у вас разгулялся аппетит, — улыбнулся вернувшийся врач.

— Да, уже доедаю салат.

— Попробуйте желе, мистер Лэнг.

— Бьюкенен.

— Теперь можете дойти до уборной. Вы делаете такие успехи, что я начинаю подумывать о выписке.

5

Одежда Бьюкенена была запачкана кровью, и он попросил Холли купить ему новую. Переодетый в джинсы, синюю рубашку с короткими рукавами и кроссовки, он сидел в кресле-каталке, которое везла перед собой сиделка. Они выехали из лифта и пересекли битком набитый вестибюль.

— Я могу идти сам, — заявил Бьюкенен.

— Нет уж, чего доброго, споткнетесь, упадете, а потом еще в суд подадите. Вот как выберемся за дверь, хоть прыгайте, а пока я за вас отвечаю.

Они оказались на тротуаре, и оглушенный уличным шумом Бьюкенен сощурился и прикрыл глаза от яркого солнца.

Сиделка помогла ему встать с кресла.

— Вы говорили, вас будут ждать?

— Да, — солгал Бьюкенен. Он уже давно не видел Холли, не имея понятия, что с ней. Вместо облегчения от того, что она не пристает к нему с вопросами, он почувствовал тревогу. Пистолет и паспорт. Их необходимо вернуть. — Я посижу на скамейке, мой друг должен вот-вот подойти.

— Желаю приятно провести время, мистер Бьюкенен.

— Лэнг.

Сиделка окинула его странным взглядом и удалилась, толкая перед собой кресло.

Поначалу он не понял, что произошло.

Потом сообразил.

И похолодел от ужаса.

Боже, что со мной происходит?

Как только сиделка скрылась за дверями больницы, Бьюкенен поднялся со скамейки. Он возражал против помощи сиделки, потому что не хотел покидать больницу, не воспользовавшись телефоном-автоматом.

Стараясь держаться ровно, Бьюкенен снова вошел в вестибюль и направился к телефонным кабинам. Трясущейся рукой он опустил в щель монету и тридцать секунд спустя услышал в трубке хриплый голос связного.

— Куда вы пропали? — требовательно спросил тот.

— Я в больнице, — стараясь говорить тихо, ответил Бьюкенен. К счастью, соседние автоматы оказались незаняты, и подслушать его было некому.

— Что?

— Меня пытались ограбить, — повторил он ложь Холли. — Ударили ножом в спину.

— Боже правый! Мы порядком переполошились, когда сегодня утром ты не появился ни в одном из контрольных пунктов. Уже собирались послать группы, выручать тебя из беды.

— Мне повезло. Рана оказалась несерьезной. Но меня задержали в больнице для обследования. Я не рискнул звонить из палаты — слишком много народу, к тому же ваш номер автоматически остался бы в регистрационных записях. Только сейчас удалось добраться до автомата.

— Ты заставил нас попотеть, приятель.

— Сейчас все в порядке. Если меня ждали в контрольных пунктах, значит, вы хотели передать мне сообщение. О чем оно?

— О журналистке, которую ты встретил в поезде… Телефон надежен?

— Вполне.

— Тогда запоминай то, что я скажу. Продолжай отдыхать. О журналистке не беспокойся. Мы позаботимся, чтобы она молчала.

Рука непроизвольно стиснула телефонную трубку.

— Продолжай отмечаться на контрольных пунктах, как условились. Если что, дадим знать.

— Вас понял, — ответил Бьюкенен и, чувствуя сухость во рту, положил трубку.

Однако он не отошел в сторону, а остался стоять, слепо уставившись перед собой.

Позаботимся, чтобы она молчала? Что это значит, черт возьми?

Как истинный профессионал, он не стал спрашивать, что подразумевала намеренно расплывчатая фраза связного. Там, наверху, знают цену словам и никогда не скажут больше или меньше, чем нужно. Расплывчатые слова имеют вполне конкретный смысл. «Позаботимся, чтобы она молчала» может означать очень многое: например, сделать так, чтобы Холли уволили с работы… попытаться ее подкупить… дискредитировать расследование, которое она ведет… напугать или…

Ему не хотелось думать о том, что для Холли предназначается самый крайний вариант.

Нет. Они не станут устраивать покушение на журналистку, особенно из «Вашингтон пост». Убийство не лучший способ замять скандал.

Тем не менее время от времени журналистов убивают.

К тому же не всякое убийство можно доказать.

Он отошел от телефона, придерживая рукой забинтованный бок.

На стуле в двадцати футах от него сидела Холли Мак-кой в кашемировом платье. Коричневый цвет ткани выгодно подчеркивал ее медные волосы и зеленые глаза.

Бьюкенен ничем не выдал своего удивления.

Она подошла.

— Отчитались перед начальством?

— Другу звонил.

— Что-то плохо верится.

— Послушайте, вам лучше оставить меня в покое, — устало отмахнулся он.

— И поставить крест на наших романтических отношениях? Я оскорблена в своих лучших чувствах.

— Сейчас не до шуток. Прекратите меня преследовать. Вы привлекаете к себе внимание.

— О чем вы?

Бьюкенен пересек вестибюль, направляясь к больничному киоску, где продавались лекарства и сувениры.

— Ну уж нет, вам не удастся так легко от меня отделаться. — Ее высокие каблуки глухо застучали по ковру.

— Я пытаюсь оказать вам любезность, — обернулся к ней Бьюкенен. — По-моему, трудно выразиться яснее: оставьте меня в покое.

Он купил в киоске таблетки от головной боли. Он совершенно измучился, но не рискнул просить врача выписать какое-нибудь средство. Тот мог передумать и оставить его долечиваться. Единственное утешение — головная боль отвлекает от боли в боку.

Холли последовала за ним.

— Не хотите взглянуть на то, что я вам покажу?

— Меня это не интересует. — Он подошел к фонтанчику с питьевой водой, проглотил три таблетки и запил. Затем направился к выходу. — Меня интересует, когда вы вернете мои вещи.

— Ни в коем случае.

— Холли, — он резко остановился. — Предположим, я — тот, за кого вы меня принимаете. Как вы думаете, что будет с вами, если я скажу людям, на которых работаю, что у вас фальшивый паспорт с моей фотографией? Сколько времени вам позволят с ним расхаживать?

Ее изумрудные глаза вызывающе сверкнули.

— Вы ничего им не скажете.

— Не понял?

— Я подумала о такой возможности. Но вы этого не сделаете. Не захотите, чтобы они узнали, что у вас был этот паспорт и что вы его потеряли. Зачем он вообще вам понадобился?

— Для чего еще может понадобиться паспорт? Конечно, для поездки за границу.

— А ваш чем плох оказался?

— У меня нет паспорта. — Бьюкенен бросил взгляд на людей, столпившихся возле выхода. — И никогда не было.

Они вышли на шумную улицу. Он снова сощурился от яркого солнца.

— Куда подевался ваш дружок? По-моему, того парня с поезда звали Тед. Наверное, вы без него и шагу ступить не можете.

— Поблизости. Приглядывает за вещами.

— А как насчет рации? Я не стану с вами разговаривать, пока не докажете, что наш разговор не записывается.

— Видите, здесь нет никакой рации, — она открыла и показала ему сумочку.

— И моих вещей тоже. Где вы их спрятали?

— В надежном месте.

Перед больницей остановилось такси, и из него вышли мужчина с женщиной.

Бьюкенен поспешно открыл дверь и залез в машину. Холли нырнула вслед за ним.

— Не слишком удачная идея, — заметил Бьюкенен.

— Куда? — спросил водитель.

— Отель «Холидей Инн-Краун Плаза».

Такси тронулось с места. Бьюкенен повернулся к Холли.

— Шутки в сторону. Я хочу получить назад свои вещи. Дайте ключ от вашего номера. Я заберу то, что мне принадлежит, соберу ваши чемоданы, и вы уедете из отеля.

— С чего вы взяли, что я захочу уехать?

Бьюкенен придвинулся к Холли.

— Потому что нас не должны видеть вместе. Не спрашивайте, что это значит. Я не могу выразиться яснее.

— Снова пытаетесь меня запугать.

— Да, и, надеюсь, небезуспешно.

6

— Остановитесь здесь, — бросил Бьюкенен таксисту.

— Так ведь два квартала не доехали, сэр.

— Ничего. Покатайте леди по городу. Через полчаса жду вас на этом месте.

Бьюкенен посмотрел на Холли в упор.

— Ключ от вашего номера. — Он протянул руку.

— Вы шутите.

— Ключ.

Холли отдала ему ключ.

— Полегче, мистер Бьюкенен. У меня в номере ваших так называемых вещей нет.

— Где они? В комнате Теда?

Она не ответила.

— Я не шучу, Холли. Ни вам, ни вашему дружку лучше не попадаться с моими вещами. Это вредно для здоровья.

Ее лицо слегка побледнело, точно Холли наконец осознала серьезность своего положения.

— А что я получу взамен?

— Душевное спокойствие.

— Не густо.

— Что вы хотите?

— Продолжить наш разговор.

— Я сказал, что через полчаса вернусь.

Холли пристально посмотрела ему в глаза.

— Хорошо. Они в номере Теда.

— Ключа у вас, конечно, нет.

— Есть. — Она подала ему ключ. — На Случай, если мне потребуются ваши вещи, а Теда не окажется поблизости.

— Очень умно с вашей стороны. — Бьюкенен вылез из такси.

— Когда будете укладывать мои вещи, поосторожнее с нижним бельем. Оно дорогое, не порвите кружева.

Бьюкенен уставился на нее, потом захлопнул дверь.

7

Путь длиною в два квартала показался ему двумя милями. По дороге Бьюкенен снял с головы повязку и бросил бинт в урну. Он то и дело утирал со лба пот и щурился от солнца. Когда он наконец попал в прохладный сумрак гостиничного холла, боль в висках слегка утихла.

Вместо того чтобы сразу подняться в комнату Теда и потом зайти к Холли, он решил проверить, нет ли для него сообщения. Незаметно огляделся вокруг: за ним могут следить.

И точно. В кресле справа от входа сидел коренастый молодой человек в полосатом синем костюме и читал газету.

Место для наблюдения было выбрано очень удачно:

молодой человек видел входящих раньше, чем они успевали его заметить. Небрежный, но пронзительный взгляд агента чуть задержался на нем и скользнул мимо. Как истинный профессионал, человек в синем костюме не подал виду, что узнал Бьюкенена.

Так, они обложили гостиницу.

«Однако следят не за мной», — подумал Бьюкенен.

Им нужна Холли.

Не обращая внимания на человека с газетой, Бьюкенен подошел к регистрационной стойке и стал ждать, пока клерк закончит разбираться с клиентом. Наконец тот освободился.

— Что-нибудь желаете, сэр?

— Для меня ничего не оставляли? Я живу в номере…

Клерк выжидающе улыбнулся.

— в номере…

— Да, сэр?

— …черт, — Бьюкенен чувствовал, как у него учащается пульс. — Не могу вспомнить. Когда я уходил, то оставил ключ на вахте. Хоть убей, не помню, какой на нем был номер.

— Не беспокойтесь, сэр. Скажите, как вас зовут, компьютер в два счета отыщет, в каком номере вы остановились.

— Виктор Грант, — машинально ответил Бьюкенен.

Пальцы клерка забегали по клавишам компьютера. Он уставился на экран, потом нахмурился.

— Простите, сэр, но в компьютере вас нет.

— Должен быть. Посмотрите еще. Виктор Грант.

— Нет, сэр.

Боже, внезапно понял Бьюкенен.

— Извините, я ошибся. Брендан Бьюкенен. В первый раз я сказал не то имя.

— Не то имя? Что вы имеете в виду, сэр?

— Понимаете, я — артист. У нас здесь съемки фильма, и моего героя зовут Виктор Грант. Я так часто откликаюсь на это имя, что почти забыл свое собственное… Полностью вошел в роль. За одно это можно дать «Оскара».

— А о чем фильм, сэр?

— «Большой и легкий», случайно не смотрели?

— Конечно, смотрел. Я не пропускаю ни одного фильма про Новый Орлеан.

— Ну вот, мы снимаем продолжение.

— Нашелся ваш номер, сэр. Брендан Бьюкенен. Комната 12—14. Для вас ничего не передавали.

— Дайте ключ, пожалуйста.

— А еще в каких фильмах вы снимались? — спросил клерк, протягивая ключ.

— Ни в каких. Я работал в театре. Это мой первый опыт. Благодарю вас.

Бьюкенен прошел к лифту и нажал кнопку вызова. Он чувствовал, что клерк смотрит ему в спину. Главное — не оглядываться. Стой спокойно и не оборачивайся.

Виктор Грант? Плохо дело, приятель. Когда ты вышел из больницы, то сделал такую же ошибку. Сказал сиделке, что тебя зовут…

Стоп. Это не одна и та же ошибка. В тот раз ты назвался Питером Лэнгом. А теперь…

Ты даже не помнишь, как тебя зовут.

Голова раскалывалась от боли.

Наконец двери лифта открылись, он вошел и, вытирая со лба пот, прислонился к стене. Чувствовал: еще немного — и упадет в обморок.

Он не собирался заходить в свой номер, но, желая объяснить клерку свою забывчивость, сказал, что оставил ключ на стойке. На самом деле ключ выпал из кармана, когда с него снимали плащ, чтобы осмотреть рану. Еще один провал в памяти. Ему стало не по себе.

Он поднялся двумя этажами выше своего номера и ключом, который ему дала Холли, открыл дверь комнаты Теда. Ему потребовалось меньше пяти минут для того, чтобы найти спрятанные под матрасом пистолет и паспорт Виктора Гранта.

Виктор Грант. Он уставился на свою фотографию. Его так и тянуло разорвать документ на клочки и сжечь в раковине. По крайней мере с одной проблемой будет покончено. Исчезнет улика, связывающая Брендана Бьюкенена с Виктором Грантом. Однако этого делать нельзя. Он не обманул Холли, когда сказал, что паспорт нужен ему для поездки за границу. Судя по тому, как разворачиваются события, не следует исключать подобный вариант.

Виктор Грант.

Питер Лэнг.

Брендан Бьюкенен.

Черт возьми, выбери что-нибудь одно. Будь последователен.

Зачем ты сюда приехал?

Хуана.

Почему она не появилась вчера вечером? Почему меня хотели убить? Пытались остановить?..

Возьми себя в руки. Что ты теперь думаешь делать?

Кем собираешься быть?

Холли. Она его ждет…

Бьюкенен заглянул в гардероб и нашел в нем коричневую спортивную куртку Теда. Тот был пошире в плечах, но куртка подошла Бьюкенену. Он спрятал паспорт в карман, а пистолет засунул за пояс, так чтобы тот не выглядывал из-под одежды. Закончив переодевание, Бьюкенен незаметно вышел из номера.

Теперь к Холли.

Ее номер оказался через две двери от комнаты Теда. Бьюкенен достал из кармана ключ и подумал о человеке в синем костюме. Если за гостиницей следят, то, вполне вероятно, в номере Холли ее поджидает засада. Может быть, лучше всего не связываться? Пусть Холли сама разбирается с гостиницей, или Тед сделает это за нее. Теперь, когда пистолет и паспорт у него в руках, какой смысл беспокоиться о…

Бьюкенен задумался. Чем дольше Холли отсутствует, тем больше вероятности, что в ее комнате окажется засада.

Ну и что? Какое тебе до нее дело? Если с Холли что и случится, одной заботой будет меньше. Одной заботой меньше…

Бьюкенен постучал в дверь и со словами: «Гостиничная служба» — повернул ключ в замке и вошел.

Комната оказалась пустой. Сборы чемоданов заняли у него еще меньше времени, чем поиски пистолета и паспорта в комнате Теда. И только когда очередь дошла до нижнего белья, Бьюкенен, помня предупреждение Холли, постарался действовать поаккуратнее. Оно действительно было дорогое, с кружевами, и приятно щекотало кожу.

На столике у телевизора лежала карта гостя с номером кредитной карточки Холли. Бьюкенен заполнил остающиеся графы и оставил ее на кровати, чтобы она сразу бросилась в глаза. Радуясь, что у Холли немного вещей, он медленно спустился по лестнице черного хода и вышел на улицу через служебную дверь. Бьюкенен опять вспомнил кружева на ее белье и подумал, что уже очень давно не чувствовал женской близости. Не физически, а духовно. Целых шесть лет.

8

Солнце палило немилосердно. Он пошатывался от изнеможения и обливался потом. Опасаясь за швы на правом боку, Бьюкенен держал один чемодан в левой руке, а другой — слева под мышкой. От выхлопов проезжающих автомобилей гудело в голове, к горлу подкатывала тошнота. По крайней мере, такси ждет в назначенном месте. Заметив, что Бьюкенену тяжело идти, водитель вышел из машины и подхватил чемоданы.

— Давайте, я вам помогу, сэр.

— Спасибо, — Бьюкенен протянул таксисту десять долларов и тут только заметил, что, кроме Холли, в машине сидит еще один человек.

Он нахмурился.

Водитель положил чемоданы в багажник, а Бьюкенен забрался на заднее сиденье и уселся рядом с мужчиной, чей квадратный подбородок и широкие плечи выдавали бывшего игрока футбольной команды.

— Тед! Какая встреча!

— Я подумала, будет лучше, если он поедет с нами, вместо того чтобы ловить еще одно такси, — повернулась к нему Холли, сидевшая на переднем сиденье. — Мы забрали его, пока тебя не было.

— Спасибо, Тед, что помог донести чемоданы.

— Я помог?

— Выразиться яснее?

— Нужно было сказать.

— Можно было догадаться.

— Как ты догадался залезть без разрешения в мой номер? Не люблю, когда роются в моих вещах. Кстати, на тебе моя куртка.

— Потрясающая наблюдательность. Ну и как, идет она мне? На, забери свой ключ.

— Вы нашли то, что искали? — вмешалась Холли, желая разрядить обстановку.

— Сразу. Тед знал, куда прятать.

— Послушайте-ка, — начал Тед.

— Я понимаю, почему вы так разозлились, — виновато сказала Холли. — Мне следовало самой выйти из машины и помочь с чемоданами. Ведь я знала, что вас только что выписали из больницы, и должна была помочь другу.

— Этот парень нам не друг, — проворчал Тед.

— Тед, — предупреждающе взмахнула рукой Холли. Она повернулась к Бьюкенену.

— Послушайте, мне жаль, что так вышло, но вспомните, это была ваша идея выселить меня из отеля. Если хотите, чтобы я пошла вам навстречу, то обойдитесь без мелодраматических жестов и перестаньте меня запугивать.

— Тогда, может быть, вернемся в гостиницу и я представлю вас парню, который сидит в холле?

— Это шутка? — глаза Холли прищурились.

— По виду того парня не скажешь, что у него есть чувство юмора.

— Что за чушь он несет? — угрюмо вставил Тед.

— Правильно, Тед. Чушь, — Бьюкенен даже не взглянул в его сторону. — Мне наплевать, что будет с тобой, но, пока у нас с Холли есть пара невыясненных вопросов, я не хочу, чтобы у нее возникли проблемы со здоровьем.

— Перестаньте меня запугивать, — повторила Холли.

— Куда едем, сэр? — Водитель сел в машину и выжидающе посмотрел на пассажиров.

— Так, дайте сообразить, — Бьюкенен вытер вспотевший лоб. — Я приехал сюда, чтобы отдыхать. Почему бы нам не прокатиться по реке? Пожалуйста, отвезите нас к пристани на Тулузской улице. Сейчас полтретьего. Мы как раз успеваем на пароход.

Когда такси нырнуло в поток транспорта, Холли заметила:

— Для человека, который утверждает, что раньше не бывал в Новом Орлеане, вы неплохо знаете город.

— Я изучил путеводитель.

— В больнице? Когда лежали без сознания?

9

Ярко раскрашенный трехпалубный пароход под звуки музыки отчалил от пристани и двинулся вдоль берега Миссисипи. Сотни пассажиров собрались возле поручней и, подставив лица порывам свежего ветра, наслаждались панорамой проплывающих мимо доков, складов и старинных поместий.

Большинству отдыхающих нравилось загорать на солнце, но Бьюкенен, чьи глаза болели от яркого света, предпочел укрыться в тени. Они с Холли прошли на корму и расположились под тентом. Поскольку остальные пассажиры столпились у борта, поблизости никого не оказалось и можно было не опасаться, что их разговор подслушают.

— Не понимаю, зачем понадобилось садиться на пароход? — нетерпеливо спросила Холли.

— Так легче исчезнуть, — ответил Бьюкенен, посасывая через соломинку холодную кока-колу. Перед тем как отправиться в плавание, он купил несколько банок — для себя и для Холли. — Мне нужно время и место, чтобы подумать. — Он проглотил две таблетки от головной боли, прикрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Вам нужно было как следует подлечиться.

— Слишком много дел.

— Вроде разглядывания грязной Миссисипи? Тед не в восторге от того, что ему пришлось остаться с чемоданами на берегу.

— Вы сказали, что хотели поговорить, а мне не нужны свидетели. Теперь ему остается только сидеть и ждать. Еще немного отплывем, и вы не сможете связаться с ним по рации. Кстати, где вы ее прячете? В сумочке? Или, может быть?.. — Бьюкенен показал на вырез платья Холли.

— Угадали, — обескураженная Холли сунула руку под платье и протянула ему крохотный микрофончик с передатчиком, который отцепила от бретельки бюстгальтера. — Сдаюсь.

— Подозрительно легко сдаетесь, — Бьюкенен выключил передатчик, металлическая поверхность которого сохранила тепло ее тела. — Откуда мне знать, что у вас нет еще одного?

— Есть только один способ проверить. Но если уж я не позволила обыскивать себя в поезде, то, конечно, не собираюсь…

— О чем вы хотели поговорить?

— Ну, для начала скажите, кому понадобилось вас убивать? И, пожалуйста, не морочьте мне голову выдумками о сумасшедших.

— Кому? Интересный вопрос, не правда ли?

— Очень.

С тех пор как Бьюкенен проснулся в больнице, он и сам не переставая ломал голову над этой загадкой. Такой поворот разговора вполне его устраивал. Нужно отвлечь внимание Холли от «Виски с содовой».

— Откройте сумочку.

— Она подчинилась.

Диктофона внутри не оказалось.

— Хорошо. Попробую вам объяснить. Я действительно приехал в Новый Орлеан к другу, — Бьюкенен поколебался и добавил: — К женщине. — Он снова задумался. — Здесь нет никаких секретов, и я не вижу причины скрывать… Мы не виделись шесть лет, и вдруг она присылает мне открытку, в которой просит о помощи. Она очень независима и не станет обращаться с такой просьбой из-за пустяков.

— Вы были с ней близки?

— Вы статью пишете или собираете сплетни для светской хроники? Наши отношения вас совершенно не касаются.

Холли молча ждала.

Бьюкенен прикусил губу.

— Мы могли быть близки. И, наверное, должны были быть вместе. Возможно, нам следовало пожениться.

— Но?..

— У меня тогда возникли проблемы: никак не мог разобраться, кем я на самом деле был. «Был?» — спросил себя Бьюкенен. Словом, мы договорились встретиться вчера вечером в «Кафе дю монд». В одиннадцать часов. Но она не пришла, а вместо нее появился тот парень с ножом.

Он еще больше откинулся на стуле и почувствовал, как в тело врезался засунутый за пояс пистолет. Внезапно Бьюкенен понял: он остался в живых только благодаря тому, что лезвие ножа наткнулось на сталь «беретты» и скользнуло в сторону. От этой мысли его бросило в пот.

У него пересохло во рту, и он приложился к банке с кока-колой.

— Что это, случайное совпадение? Я прихожу в условленное место в назначенное время, но мне не удается встретить человека, которого я жду, и как раз в этот момент меня бьют ножом… Я долго над этим думал и хочу сказать: что-то я плохо верю в такие совпадения. Женщина, с которой мы должны были встретиться, и человек с ножом как-то связаны.

— Он знал, что вы собираетесь помочь вашей подруге, и хотел помешать?

— Может быть, у вас найдется лучшее объяснение?

— В вашей теории есть одно слабое место. Она не пришла, и вам не удалось узнать, почему она просила о встрече. Какой смысл на вас нападать, если вам ничего не было известно?

— А что, если…

Бьюкенену показалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— А что, если кто-то испугался, что я, не встретившись с ней, захочу выяснить, почему она просила меня приехать? — В его голосе послышались железные нотки. — Если моя догадка верна, им есть чего бояться. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что случилось.

10

Пароход начал разворачиваться.

— В больнице вы сказали, что хотели что-то показать.

— Да. Но вы не дали мне возможности это сделать.

— Мне нужно было вернуть свои вещи. — Боль в голове терзала его по-прежнему, но Бьюкенен старался о ней не думать. Необходимо собраться с силами и продолжать начатую игру. — Сейчас я к вашим услугам. Готов взглянуть на что угодно, лишь бы рассеять ваши подозрения. Я должен помочь моей знакомой, а вы мне мешаете. Спрашивайте все, что хотите, и закончим нашу беседу.

Холли раскрыла сумочку, посмотрела на него, словно в чем-то сомневаясь, и вытащила из конверта три газетные вырезки.

Бьюкенен в недоумении взял одну из них и взглянул на дату.

— Шесть дней назад.

Он нахмурился.

Он помрачнел еще больше, разглядев в статье название Форт-Лодердейл.

ТРОЕ ПОГИБШИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЗРЫВА ФОРГ-ЛОДЕРДЕЙЛ.

Мощный взрыв, раздавшийся вчера незадолго до полуночи, уничтожил автомашину, стоявшую на парковочной площадке ресторана «У Пола на реке». Убит находившийся в ней человек, который по остаткам водительских прав опознан как Роберт Бейли, 48 лет, из Оклахомы. От взрыва также погибли двое выходивших из ресторана посетителей. Было уничтожено или повреждено много других автомобилей. Обгоревшие остатки значительной суммы денег, обнаруженные на месте происшествия, дали властям основание предположить, что взрыв мог быть следствием войны между торговцами наркотиками.

С бешено бьющимся сердцем Бьюкенен опустил вырезку и спокойно встретил взгляд Холли. Что бы ни случилось, она не должна заметить его волнение. Боль в висках еще больше усилилась.

— Кошмарная история. Но при чем тут я? Зачем вы мне это показали?

— Вы отрицаете, что знали Роберта Бейли?

— Не имею никакого отношения к тому, что здесь написано. «Ты сказал чистую правду», — подумал Бьюкенен. Он ничем не выдал охватившего его смятения.

— Обычно Бейли называл себя «Большой Боб». Мне не удалось освежить вашу память?

— Нет.

— Послушайте, Бьюкенен, не заставляйте меня терять терпение. Мы оба знаем, что вы случайно встретили его в Канкуне. Я тоже там была.

Бьюкенен внутренне содрогнулся, точно от удара током.

— Я сидела в углу ресторана — помните, «Клуб интернасьональ» — и видела, как он вас окликнул. С этого-то все и началось — с момента, как он встретил вас в ином обличье.

Бьюкенену стоило огромного труда делать вид, как будто ничего не произошло.

— Когда Бейли назвал вас Кроуфордом, мафиози заподозрили, что вы ведете двойную игру. Они повели вас на пляж. Бейли пошел следом. Позднее он мне сказал, что попал в самый разгар драки. Вы застрелили бандитов и их телохранителя. Затем воспользовались темнотой и скрылись. А полиция арестовала Бейли, приняв его за преступника.

— Вам бы не в газете работать, а приключенческие романы писать. Когда произошло то, о чем вы рассказываете? Я никогда не был в Канкуне. Я никогда…

— Брендан Бьюкенен там не был, но Эд Поттер — наверняка. Я сказала, что находилась в ресторане и все видела своими глазами.

«Как она туда попала? Откуда узнала, что я там буду?» — вертелось в голове у Бьюкенена.

— Вы видели, как я фотографировала вас возле тюрьмы в Мериде. Конечно, это еще не доказывает вашего знакомства с Бейли, хотя я и видела, как его привозили в тюрьму на очную ставку с вами. Но потом в Форт-Лодер-дейле я сфотографировала, как вы разговаривали друг с другом. Вы видели эти снимки?

— Да, вы показывали фотографии, но должен вас разочаровать: хотя один из людей на снимке действительно на меня похож, это не я. — Бьюкенен помолчал. — Не спорю, сходство есть, но дело в том, что я никогда не был в Форт-Лодердейле.

— Я вам верю.

— Замечательно.

— Брендан Бьюкенен не был, но Виктор Грант уж точно побывал в Форт-Лодердейле.

Он огорченно покачал головой, точно сожалея о том, что она продолжает упорствовать в своем заблуждении.

— Так вы говорите, на одной из фотографий есть Бейли?

Холли с трудом сдерживала раздражение.

— Извините, мне не совсем понятно, вы что, были знакомы с Бейли? Следили за ним? Чем вызван ваш интерес к этому человеку?

— Я следила не за ним. Я следила за вами, Бьюкенен. Спрашиваете, чем вызван мой интерес к Бейли? Все очень просто: он работал на меня.

У него внутри словно что-то оборвалось.

Мимо пробежали двое малышей и, перепрыгивая через ступеньки, бросились вниз по лестнице, ведущей на нижнюю палубу. Следом бежала мать, умоляя их быть поосторожнее. Воспользовавшись возникшей в разговоре паузой, Бьюкенен перевел дыхание.

— Он еще не работал на меня, когда столкнулся с вами в Канкуне. Но потом я его наняла, или, как у вас говорят, «завербовала». Тысяча долларов плюс непредвиденные расходы. Бейли не пришлось упрашивать.

— Тысяча долларов — слишком большая сумма для обычного репортера…

— Большая статья — большие расходы.

— Ваш редактор не слишком обрадуется, когда узнает, что доллары пущены на ветер.

— Вы что, с Луны свалились? — в глазах Холли сверкнула ярость. — Вас учат отрицать даже очевидные факты? Или так оторвались от реальности, что и в самом деле верите, будто все это случилось не с вами, а с кем-то другим?

— Мне очень жаль, что так вышло. Я говорю о Бейли. Но поверьте, я не имею к его смерти никакого отношения…

«Никакого отношения?» — спросил себя Бьюкенен.

И вдруг все стало на свои места.

В корпус сумки-холодильника, которую я передал Бейли, была вмонтирована пластиковая бомба. Он сел в машину и открыл сумку, чтобы взглянуть на деньги…

Детонатор сработал. Бомба взорвалась.

А что, если бы он открыл сумку, когда я находился поблизости?

— Что случилось?

— …простите, вы что-то сказали?

— Вы побледнели.

— Голова разболелась.

— Я думала от того, что вы прочли вторую статью.

«Вторую?..» Бьюкенен впился глазами в следующую газетную вырезку.

УБИЙСТВО И САМОУБИЙСТВО

ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ.

Сегодня рано утром наряд полиции, выехавший на расследование случая стрельбы по адресу 233, Глейд-стрит, Плэнтейшн в ответ на телефонный звонок перепуганного соседа, обнаружил тела Джека Дойла, 34 лет, и его жены Синди, 30 лет, погибших в результате полученных ими пулевых ран. Считают, что мистер Дойл, придя в отчаяние от того, что его жена больна раком, застрелил ее из короткоствольного револьвера 38-го калибра, когда она спала, а затем покончил с собой из того же оружия.

Он дважды пробежал глазами короткую заметку. Прочел до конца и начал читать по третьему разу. Казалось, внезапно отключили звук, и Бьюкенен перестал слышать шум мотора и плеск воды за бортом. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, не замечая снующих по палубе пассажиров, не чувствуя влажного прикосновения ветра.

Сидел, уставившись в одну точку.

— Простите, — донесся до него голос Холли.

Бьюкенен не сразу понял, что она что-то сказала. А поняв, ничего не ответил.

— Опять станете отрицать, что знали его? Лучше не надо, у меня есть фотография, где вы с Дойлом сняты вместе.

— Нет, — проговорил Бьюкенен и, с усилием оторвавшись от газетных строк, поднял глаза на Холли. У него кружилась голова. Впервые за долгую карьеру тайного агента он совершил немыслимое.

Бьюкенен раскрылся.

— Нет. — Он почувствовал внезапную слабость и испугался, что упадет. — Не стану отрицать. Я знал Джека Дойла. И Синди. Его жену. Она мне очень нравилась. Очень.

— Вы только что говорили о том, что не верите в совпадения. Отсутствие вашей подруги и нападение на вас в «Кафе дю монд» не похожи на случайность. Такое же чувство возникает у меня, когда я читаю заметку, которую вы держите в руках. Вы знали Бейли. Он мертв. Вы знали Джека Дойла и его жену. Они тоже мертвы. Все они умерли в одну ночь. Что это?.. Я только сейчас поняла.

— Что поняли?

— Ваше лицо. Оно вас выдало. Вы чертовски хороший актер, но такое не сыграешь. Вы действительно не знали об убийстве Бейли и Дойлов.

— Да, — в горле пересохло и каждое слово давалось ему с большим трудом. — Я ничего не знал.

У Бьюкенена защипало в глазах. Он взял банку кока-колы и отпил несколько глотков.

На миг у него закралась мысль, что его пытаются обвести вокруг пальца и газетные вырезки — всего лишь фальшивки. Однако он сразу отказался от своих подозрений, в глубине души чувствуя, что смерть Бейли и Дойлов слишком хорошо укладывается в логическую цепочку событий. Его действительно обвели вокруг пальца. Но это сделала не Холли.

— Так как насчет совпадения? — снова спросила она. — Возможно, то, что в одну и ту же ночь Джек Дойл убил жену, а Бейли погиб при взрыве, — случайное стечение обстоятельств?

— Нет.

— Думаете, их убили?

— Вне всякого сомнения.

— Почему вы так уверены?

— Видите, здесь написано: «… застрелил… из короткоствольного револьвера 38-го калибра», — Бьюкенен ткнул пальцем в газетную вырезку. — Никогда!

— Я что-то недопонимаю. При чем тут 38-й калибр?

— Короткоствольный револьвер? — Бьюкенен посмотрел на Холли. — Джек Дойл служил в морском спецназе.

— Да. Знаю. И все-таки какое отношение…

— Джек всю жизнь имел дело с оружием. Короткоствольный револьвер 38-го калибра для него игрушка. Он действительно держал его в доме, но не для себя, а для Синди. На случай, если в его отсутствие ей потребуется защита. Сам он всегда предпочитал 9-миллиметровый полуавтоматический пистолет. Джек любил жену так, что я даже завидовал ему. Она была неизлечимо больна, умирала от рака, но ее состояние еще не ухудшилось настолько, чтобы она не могла переносить страдания. Думаю, если бы такой день пришел и Джек решился бы… с согласия Синди… освободить ее от страданий, он бы ни за что на свете не воспользовался оружием, которое не уважал.

— Ваш мир настолько отличается от моего, — покачала головой Холли. — Этика выбора оружия для убийства и самоубийства!

— Джек не был сумасшедшим. Даже на миг не подумайте, что…

— Нет. Я не это имела в виду. Я хотела сказать: ваш мир совершенно не похож на тот, в котором я воспитывалась. У меня и в мыслях нет вас судить. Просто мой отец работает адвокатом. Он никогда не одобрял право на ношение оружия, и я впервые увидела настоящий пистолет, когда писала статью о войне преступных группировок в Лос-Анджелесе. До этого я видела оружие только в кино.

Бьюкенен молча ждал, что она скажет дальше.

— Итак, — Холли посмотрела ему в глаза. — Если их убили, то кто? Те же люди, что убили Боба Бейли?

Поморщившись от боли в висках, Бьюкенен приложился к банке с кока-колой и слепо уставился на красно-белую жестянку.

— Я не имел к этому никакого отношения.

— Вы еще не прочли третью заметку.

Охваченный недобрым предчувствием, Бьюкенен начал читать последнюю вырезку.

ТЕЛО ЖЕРТВЫ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНО

ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ.

Водолазы продолжают поиски тела Виктора Гранта, погибшего в автокатастрофе на бульваре Оклендского парка. Прошлой ночью автомобиль Гранта прорвал дорожные ограждения и рухнул в море. Большое количество пустых банок из-под пива, найденных в машине, заставляет предположить, что водитель не справился с управлением, так как находился в нетрезвом состоянии. Спасатели также обнаружили куртку с правами на имя Виктора Гранта. Полиция полагает, что тело жертвы вынесло течением через открытое окно и оно застряло в соседних скалах.

Бьюкенену показалось, что под ним разверзлась земля и он летит в бездну.

— Вы думаете, почему так легко я отдала вам паспорт, — улыбнулась Холли. — Все очень просто: я сфотографировала каждую страницу. У меня есть ваша фотография в Форт-Лодердейле. Вы, Бейли и Дойл — звенья одной цепи. Вот эта заметка доказывает, что некий Виктор Грант был в Форт-Лодердейле и исчез в ту же ночь, когда погибли Бейли и Дойлы. Вы сказали, мой редактор не обрадуется, узнав, что доллары пущены на ветер. Мне кажется, статья все-таки стоит потраченных на нее денег.

Он мысленно содрогнулся, точно ударился о дно пропасти.

— Я жду вашей реакции, — поторопила Бьюкенена Холли. — Что вы теперь думаете о моей статье?

— Вам следует спросить: что я чувствую.

— Не поняла.

Бьюкенен потер ноющие виски.

— Ну почему честолюбие делает людей такими глупыми? Сказать, что я чувствую? Мне страшно. Но вам-то почему не страшно? Знаете, я большой специалист по предсказыванию будущего. Хотите, скажу, что вас ждет? Еще один шаг с вашей статьей, и считайте себя мертвой.

Холли растерянно захлопала ресницами.

— И меня ждет то же самое, — добавил он внезапно охрипшим голосом, — если я не приложу все усилия, чтобы выкарабкаться из этой ситуации. Обо мне позаботятся те же люди, что убили Джека Дойла и Боба Бейли. Теперь понятно? Вы это хотели услышать? Хорошая цитата, неправда ли? Жаль только, что вам не удастся использовать ее в вашей замечательной статье.

— Конечно, использую. Мне наплевать, что вы откажетесь от своих слов.

— Вы так ничего и не поняли.

Заметив, что стоящие у поручней пассажиры стали на него оглядываться, Бьюкенен понизил голос и придвинулся к Холли.

— В вашем мире люди боятся преступить закон. В моем мире люди сами устанавливают себе законы. Если они почувствуют в вас угрозу, то застрелят вас или выбросят из окна, а потом спокойно сядут обедать. И их не будут мучить угрызения совести, потому что интересы дела превыше всего. Говорю вам совершенно точно: постарайтесь убедить моих людей, что им нечего опасаться, иначе вам не дожить до завтрашнего утра. Если уж мне страшно, то на вашем месте только круглый дурак может делать вид, что ничего не случилось.

Холли не отрываясь смотрела на него.

— Восхищаюсь вашими актерскими способностями. Но вы напрасно пытаетесь вывести меня из игры.

— Сдаюсь. — Бьюкенен вздохнул. — Поступайте, как хотите. А я уж, поверьте, постараюсь не рисковать собственным здоровьем.

11

Бьюкенен вошел в холл отеля и направился к лифту. Оглянувшись, он сразу заметил, что человека в синем сменил новый агент, одетый в спортивный костюм. Он тоже притворился, что читает газету. Впрочем, что еще можно делать, сидя в холле и наблюдая за посетителями. Второй агент был похож на первого: такой же молодой, широкоплечий, с короткой стрижкой и пристальным взглядом.

«Армейские ребята», — подумал Бьюкенен. В гражданских сыскных агентствах работают люди с различной внешностью. Оперативники из военной разведки, напротив, как две капли воды похожи друг на друга, начиная с возраста и кончая сложением и прической. И, более того, у всех у них одинаковый вид дисциплинированных, исполнительных солдат.

«Холли, — подумал он. — Они все еще за ней следят».

Бьюкенен вошел в лифт, доехал до двенадцатого этажа и, подойдя к номеру, вытащил из кармана ключ. Он почти валился с ног от усталости. Сказывались последствия ранения, да и беседа с Холли тяжело на него подействовала. В довершение ко всему Бьюкенена неотвязно преследовал страх. Хотелось отдохнуть, спокойно подумать.

Он открыл дверь номера…

В комнате его ждали трое. Они расположились так, чтобы он их сразу заметил и не принял за засаду.

Бьюкенен знал всех троих.

На кровати сидел полный человек по имени Алан, который встретил его после возвращения из Форт-Лодердейла. В Александрии он носил коричневую клетчатую куртку. Сейчас на нем тоже была клетчатая спортивная куртка, но синего цвета. На софе расположились мускулистый мужчина — майор Патнэм и красивая блондинка — капитан Уэллер. Оба в гражданской одежде: майор в бежевом костюме, а капитан — в белой шелковой блузке и синей юбке. Полупрозрачная блузка и юбка в обтяжку, без сомнения, должны были отвлекать внимание от ее спутников.

Бьюкенен бросил взгляд на дверь ванной, желая убедиться, что там никого нет.

Он вытащил ключ из замка, вошел из закрыл дверь изнутри. Комната была освещена лучами полуденного солнца.

— Добрый день, капитан, — приветствовал его майор.

Бьюкенен молча кивнул.

— Я вижу, вас не слишком удивило наше появление.

— У меня был инструктор, который любил говорить: «Единственное, чего следует ожидать, — неожиданности».

— Хороший совет, — заметила женщина. — Насколько я понимаю, вас ударили ножом при попытке ограбить.

— Этого я, конечно, не ожидал.

— Как рана?

— Заживает. Где полковник?

— Он занят и не смог с вами встретиться, — ответил Алан.

— Надеюсь, что не заставил вас долго ждать.

— Вас не интересует, как мы сюда попали?

Бьюкенен отрицательно покачал головой.

— Капитан, — лицо майора выразило недовольство, — вы вошли в холл в час сорок пять. Предположительно — направились в свой номер. Но появились в нем только сейчас. Вы отсутствовали в течение трех часов. Где вы были?

— Решил прокатиться на пароходе.

— После того как помогли журналистке выехать из отеля?

— Значит, вам уже известно. После. Мы решили прокатиться вместе.

— Что? — Капитан Уэллер подалась вперед, и под тонкой блузкой заметно обрисовалась ее грудь. — Разве вам не сообщили, что мы за ней наблюдаем?

— Мне передали, что вы собираетесь ее остановить. Но она продолжала меня преследовать, и я решил действовать самостоятельно. Ей ничего не оставалось, как выйти из игры.

— Вы? Как вам это удалось?

— Использовал ее доводы против нее самой. Вот что она мне показала.

Бьюкенен вытащил из кармана куртки газетные вырезки и положил на стол.

Майор схватил их и стал читать, а Бьюкенен продолжил:

— Здесь говорится о гибели Боба Бейли и самоубийстве Джека Дойла. Алая, — он повернулся к сидящему на кровати, — вы забыли кое-что упомянуть, когда рассказывали о том, что произошло в Форт-Лодердейле после моего исчезновения. Вы знали о смерти Бейли и Дойлов и ничего мне не сказали.

— В этом не было необходимости.

— Почему?

— Чем меньше вы знали о Бейли, тем лучше. Если бы вас стали допрашивать, вам легче было бы доказать свою непричастность. Что касается Дойлов, то мы просто не хотели вас расстраивать.

— Я убедил журналистку, что Дойлов убили.

— Убили? — вскинулся майор.

— Я предложил ей обдумать чисто условную ситуацию: Бейли убрали, потому что он меня шантажировал, Дойлов — потому что слишком много знали и через них могли выйти на мой след. Какой следующий шаг предпримут люди из «Виски с содовой» — она сама упомянула это название, — чтобы не допустить разоблачения? Видели бы вы, как она побледнела, когда осознала, что ей грозит. У нее хватило ума понять: жизнь дороже самой лучшей статьи. Сейчас она на пути в аэропорт, а оттуда первым же рейсом — в Вашингтон. Статьи не будет.

— Вы ей действительно верите?

— Да. Я сказал, что убью ее, если она напишет свою статью. Я ей верю, потому что знаю, что она поверила мне. Комната погрузилась в молчание.

— Она вышла из игры. — Бьюкенен посмотрел на гостей.

Майор и капитан переглянулись.

«Ну что же вы медлите, — мысленно обратился он к ним, — глотайте наживку».

— Нам нужны все фотографии и негативы. — Под грузным телом Алана скрипнула кровать.

Майор и капитан повернулись в его сторону с таким удивлением, точно только сейчас заметили присутствие в комнате еще одного человека.

— С этим — никаких проблем. Она согласилась их отдать. В знак добрых намерений. — Бьюкенен достал из кармана пачку фотографий. — Это те, что у нее были с собой.

— Вы серьезно считаете, что она сдержит обещание? — спросил майор.

— Слишком напугана, чтобы ослушаться.

— Похоже, вы умеете убеждать.

— В этом и заключается моя профессия — уметь убеждать.

«Вот только удалось ли мне убедить вас», — подумал Бьюкенен.

— Она могла сделать копии фотографий и негативов, — возразил майор.

— Или просто спрятать, — добавила Уэллер. — Надежнее всего от нее избавиться.

Алан снова пошевелился и встал с кровати.

— Не уверен, что это действительно лучший выход. — Он озабоченно покачал головой. — Даже если ее не будет, копии материалов могут остаться у знакомых. И где гарантия, что нам удастся все их найти? Бьюкенен считает, что ему удалось решить проблему без применения насилия, возможно, нам следует прислушаться к его предложению. Кроме того, даже если смерть журналистки будет выглядеть как случайное происшествие, она не останется незамеченной. Возникнут подозрения. Устранив ее, мы создадим себе новые трудности.

Бьюкенен мысленно вздохнул. «Попался. Он согласен. Теперь осталось…»

— Я буду вынужден доложить полковнику, — нахмурился майор.

— Ну еще бы, — саркастически заметил Алан. — Полковник — последняя инстанция. С нашим Управлением можно не считаться. Кроме вас, решения принимать некому.

— У нас с вами одинаковые полномочия, — ровным голосом ответил майор. — Я считаю, полковника необходимо поставить в известность.

«Черт, — выругался про себя Бьюкенен. — Мне удалось добиться всего лишь отсрочки».

Он решил изменить тактику.

— У меня есть для полковника еще одно сообщение.

— Сообщение?

— Я прошу об увольнении.

Все трое уставились на него.

— Вы собирались отстранить меня от оперативной работы и использовать в качестве инструктора. Зачем останавливаться на полпути? Я уволюсь из армии и больше не буду представлять для вас угрозы.

— Угрозы? Что вы имеете в виду? — отрывисто бросил майор.

— Я выразился достаточно ясно. Основная причина во мне.

Казалось, комната уменьшилась в размерах.

— Капитан, я повторяю свой вопрос. Что вы имеете в виду?

— Мы не попали бы в такое положение, если бы не мой провал в Канкуне и Форт-Лодердейле. Я — причина того, что операция оказалась под угрозой. И вчера меня пытались убить по вашему приказанию.

— Абсурд, — пожала плечами блондинка.

— Нож использовали, чтобы создать видимость уличного нападения. Ни один уважающий себя профессионал не станет пользоваться холодным оружием. Пуля гораздо надежнее. Именно это сперва и сбило меня с толку, я не сразу понял, что нож — только прикрытие. Бейли, Дойлы, я. Мы все должны были умереть. Подозрительное совпадение, не правда ли? И если журналистка попадет в автомобильную катастрофу…

Стало очень тихо.

— Вся соль в фотографиях, — продолжил Бьюкенен, — на которых вы, майор, и вы, капитан, и, что еще важнее, полковник изображены вместе со мной на яхте в Форт-Лодсрдейле. Лично я не боюсь засветиться. Мое имя никому не известно. Но для вас и особенно для полковника попасть на первую страницу «Вашингтон пост» — совсем другое дело. Подобное разоблачение означало бы крах всей организации. Теперь вы можете не волноваться. Статьи не будет. Если я не имею отношения к «Виски с содовой», моя фотография с вами ничего не значит. Даже если бы мне не удалось запугать журналистку, вам незачем меня убивать. Я облегчу вашу задачу и просто исчезну.

Они точно оцепенели.

Наконец майор откашлялся и смущенно посмотрел на коллег.

— Ну что же вы молчите? — снова заговорил Бьюкенен. — У нас возникла проблема. Давайте ее обсудим.

— Капитан, вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали? — неловко спросил майор.

— Вполне.

— Это напоминает паранойю.

— Прекрасно, — хладнокровно произнес Бьюкенен. — Никто не приказывал меня устранить. Сделаем вид, что столкнулись с непроизвольным актом насилия, каким вам его и хотелось представить. Пусть будет по-вашему. Для меня это не имеет значения. Но давайте вернемся к делу. Вы получаете двойное прикрытие: Холли Маккой не пишет свою статью. Я исчезаю, и полиции некого допрашивать.

— После того, что вы тут наговорили, — нахмурился майор, — я искренне рад, что мы решили за вами понаблюдать. Длительная конспиративная работа не пошла на пользу вашему здоровью.

— Вам нужно отдохнуть, — вступил в разговор Алан. — Вы только что из больницы и, по вполне понятной причине, устали.

— Ножевое ранение, — добавила женщина. — Новая травма головы. На вашем месте я бы…

— Откуда вы знаете, что у меня травма головы? Я никому об этом не говорил.

— Просто предположила.

— Или узнали от человека, которого послали меня убить.

— Капитан, вы слишком взволнованы. Я хочу… я приказываю вам не выходить из номера. Постарайтесь отдохнуть и выспаться. Завтра утром в девять ноль-ноль мы продолжим разговор. Надеюсь, к тому времени ваше самочувствие изменится в лучшую сторону.

— Не могу вас осуждать за желание защитить дело, но давайте не будем ходить вокруг да около. Теперь, когда я предложил вам выход, меня незачем убивать.

Алан окинул Бьюкенена озабоченным взглядом и последним вышел из номера.

12

Бьюкенен неверной походкой пересек комнату и закрыл дверь на ключ. От трудного разговора голова разболелась еще сильнее. Он проглотил три таблетки и запил их водой из-под крана. Во рту так пересохло, что он выпил еще стакан воды. Взглянул в зеркало и увидел темные круги под глазами. На него смотрело лицо смертельно усталого человека.

Вернувшись в спальню, Бьюкенен задернул шторы и вытянулся на кровати. Болел бок, но темнота действовала успокаивающе.

Однако мысли продолжали крутиться вокруг недавнего разговора.

Удалось ли мне их убедить?

Он не понимал, почему так заботится о Холли. Они встретились всего несколько дней назад и теоретически находятся по разные стороны баррикад. Именно из-за нее и начались его беды. Не вмешайся она не в свое дело, Джек и Синди, возможно, были бы живы. Однако не Холли Маккой убила Дойлов, а люди, на которых он работает. Точно так же, как убили Бейли. Они убили бы и его, окажись он поблизости в тот момент, когда Большой Боб открыл сумку.

Они выжидали время, чтобы избавиться от меня и не вызвать при этом подозрений.

Холли Маккой.

«Может быть, она мне нравится?» — спросил себя Бьюкенен. В прежние времена интересы дела были для него превыше всего и ради них он оправдал бы что угодно, в том числе и убийство журналистки. Теперь же…

Что теперь?

Может быть, работа перестала меня интересовать? Или…

Или я становлюсь нормальным человеком?

Человеком-то человеком, но кем?

13

— Мне хотелось бы снова вернуться к одной теме, — сказал Алан. Он вел машину. Рядом с ним сидел майор Патнэм, а капитан Уэллер наклонилась к ним с заднего сиденья. — Вам что-нибудь известно о приказе устранить Бьюкенена?

— Абсолютно ничего, — ответила блондинка.

— Я не получал таких инструкций, — покачал головой майор.

— Могу сказать то же самое, — заключил Алан.

— А что в отношении Джека и Синди Дойл? — спросил Патнэм. — Я считал, что Дойл действительно покончил с собой.

— И я, — подтвердила женщина. — Бьюкенен застал меня совершенно врасплох, когда сказал, что их убили. Мне ничего не известно о приказе устранить Дойлов.

— Кто пытался убить Бьюкенена? — задал Алан новый вопрос.

— Попытка ограбления — пожалуй, самое логичное объяснение, — пожал плечами майор.

— В толпе людей перед рестораном? — руки Алана, лежащие на руле, напряглись. — Карманная кража — да. Но я никогда не слыхал о карманниках, которые пытаются зарезать прохожего, чтобы вытащить у него бумажник.

— А что, если на него напал какой-нибудь псих, из тех, что бросаются на людей ради собственного удовольствия? — предположила блондинка.

— Похоже на правду, — Алан повернул на Канальную улицу. — С ума можно сойти, но похоже на правду.

— Беда в другом. Бьюкенен считает, что это мы приказали его убить, — хмуро проронил майор. — Действительно, с ума можно сойти.

— Думаете, он и в самом деле в это верит? — усомнилась женщина. — Он прирожденный актер и умеет говорить очень убедительно.

— По крайней мере, меня он убедил, — ответил Алан.

— Зачем ему лгать? — спросил майор.

— Чтобы создать нечто вроде дымовой завесы, запутать нас и отвлечь внимание от журналистки.

— Но зачем? — снова спросил майор.

— Возможно, Бьюкенен прав и устранение журналистки не решит наших проблем, а только усугубит положение, — заметил Алан. — Если она действительно напугана и не станет писать статью, можно считать, что задача выполнена.

— «Если»! Я все время слышу «если».

— Я согласна с Бьюкененом, — сказала капитан. — Думаю, самое лучшее — оставить журналистку в покое.

— В таком случае решение остается за полковником, — подвел черту под разговором майор.

Некоторое время они ехали молча.

— Мы все еще не выяснили один вопрос. — Алан прищурился от яркого света фар идущих навстречу машин.

— Какой?

— Кто пытался убить Бьюкенена? Предположим, это был не псих, а профессионал, который выполнял чей-то приказ. Если мы не приказывали устранить Бьюкенена, то кто ото сделал?

14

Существует правило: если связной не появился в назначенное время, а запасных вариантов не существует, необходимо вернуться на то же место спустя двадцать четыре часа. Если повезет, встреча состоится, но если человек, которого ты ждешь, не придет и на второй день…

Бьюкенен не хотел думать о таком исходе. Он шел по узким шумным улочкам Французского квартала. Снова играл джаз. На тротуарах танцевали. Однако на этот раз карнавальных костюмов нет. Лица прохожих не скрыты под масками, и ему гораздо легче заметить возможную слежку. Если в тот праздничный вечер Бьюкенен выделялся среди ряженых, то сегодня он мог без особого труда смешаться с толпой, перейти на другую улицу и уйти от преследования.

С чувством, что просматривает уже однажды виденную пленку, Бьюкенен миновал Джексон-сквер, окинул взглядом Дейтер-стрит и направился к входу в «Кафе дю монд». Воспоминание о боли от ножа заставило его поморщиться. Хотя посетителей оказалось меньше, чем вчера, в ресторане опять не нашлось свободных мест. На этот раз он предусмотрительно пришел пораньше: до одиннадцати оставалось еще сорок пять минут.

Сгорая от нетерпения он дождался своей очереди и в сопровождении официантки прошел к маленькому круглому столику в углу. Бьюкенену повезло: оттуда было удобно наблюдать за входящими.

Однако этого ему показалось недостаточно, и, заметив, что в центре зала освободился столик, он перебрался поближе к двери. Примерно на этом же месте они сидели шесть лет назад. Не именно за этим столом, но здесь Хуана его сразу заметит. Ее взгляд обежит лица посетителей и остановится на нем. Он поднимается и, улыбаясь, пойдет к ней навстречу.

Бьюкенен посмотрел на часы. Без двадцати одиннадцать. «Скоро, — подумал он. — Уже скоро».

Опять заболела голова. Подошел официант, Бьюкенен заказал фирменное блюдо: кофе с молоком и пончики. Еще он попросил принести воды. На самом деле ему нужна была только вода — запить таблетку. А все остальное он взял, чтобы его не попросили покинуть кафе.

Скоро.

Хуана.

«Я люблю тебя, — сказал он ей. — Хочу, чтобы ты знала — ты всегда будешь самым дорогим мне человеком. Самым близким. Если тебе когда-нибудь будет нужна помощь, если я что-нибудь смогу для тебя сделать, то можешь рассчитывать на меня. В любое время. В любом месте. Только позови…»

Бьюкенен чуть заметно вздрогнул — официант принес воду, кофе и пончики. Проглотив таблетку, он взглянул на часы: пятнадцать минут пролетели, как одно мгновение. Уже почти одиннадцать.

Он не отрываясь смотрел на вход в кафе.

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать. Надеюсь, то, что ты обещал, — это было всерьез. Тогда же и там же, где в последний раз. Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

— Что-нибудь случилось, сэр?

— Простите?

— Вы сидите уже полчаса и совсем не притронулись к еде.

— Полчаса?

— У нас много желающих, и если…

— Я жду знакомого.

— Даже если так, сэр, другие люди тоже хотели бы…

— Повторите заказ, вот, возьмите десять долларов за ваше беспокойство.

— Благодарю, сэр.

Бьюкенен снова уставился на дверь.

Полночь.

Час.

На него озабоченно поглядывали, перешептывались.

Два часа. Он понял, что Хуана не придет.

Что с ней случилось? Она просила о помощи. Почему она не позволила ему доказать, что он по-прежнему любит ее?

15

Бьюкенен собрал чемодан и положил на кровать заполненную карту гостя. Была глухая ночь, и никто не видел, как он вышел из гостиницы через служебный вход. На темной улице Лафайетта Бьюкенен поймал такси.

— Куда едем, сэр? — настороженно спросил водитель, точно в три часа ночи человек с чемоданом мог представлять угрозу.

— Куда-нибудь, где можно взять машину напрокат.

— Садитесь, — кивнул водитель. — Поздновато для прогулок, а?

— Это уж точно.

От откинулся на спинку заднего сиденья и погрузился в размышления. Легче всего добираться самолетом. Но ждать до утра рискованно. Во-первых, его вчерашние гости могут прийти раньше девяти часов, а во-вторых, у него мало наличных для покупки билета. Придется воспользоваться кредитной карточкой на имя Брендана Бьюкенена. Майор, капитан и Алан сразу выйдут на его след.

В агентстве по прокату автомобилей ему тоже потребуется карточка, только в этом случае нигде не будет отмечено, куда он поедет. След начнется и закончится в Новом Орлеане. Если повезет, они смирятся с его исчезновением и прекратят поиски, поверив, что он действительно не опасен. Желая еще раз убедить их в своих добрых намерениях, Бьюкенен оставил на кровати письма Алану.

— Приехали, сэр.

— Что вы сказали? — Бьюкенен выглянул в окно и увидел ярко освещенный офис агентства проката и расположенную поблизости заправочную станцию.

— На вашем месте, я бы сперва отдохнул. Уж больно вид у вас неважный.

— Ничего. Со мной все в порядке.

«Нужно быть повнимательнее», — подумал он.

Бьюкенен расплатился с водителем и, стараясь не сгибаться под тяжестью чемодана, вошел в дверь офиса. В глаза ударил яркий электрический свет, и он непроизвольно зажмурился.

Усталый человек в очках сунул ему бланк договора.

— Пожалуйста, вашу кредитную карточку и права. Номер страховки. Распишитесь внизу.

Ему пришлось бросить взгляд на кредитную карточку, чтобы увидеть, чье имя он собирается использовать. «Бьюкенен. Брендан Бьюкенен».

Проклятая голова. Болит и болит.

Хуана.

Необходимо найти Хуану.

Есть только одно место, откуда можно начать поиски.

16

— Все улажено, — сказал Реймонд.

Откинувшись в кресле собственного самолета, Алистер Драммонд просматривал бумаги. Фюзеляж едва заметно вибрировал. Слова Реймонда заставили его оторваться от чтения.

— Подробности? — сухо потребовал он.

— По радио только что передали: «Вчера вечером в автокатастрофе погиб директор Национального института археологии и истории. Трагедия произошла неподалеку от Национального дворца».

— Печальный случай, — покачал головой Драммонд. Несмотря на возраст, он не выглядел утомленным, хотя за двое суток успел побывать в Москве и Саудовской Аравии и теперь возвращался на Юкатан. — У нас есть доказательства причастности Дельгадо?

— Тот, кому Дельгадо поручил это задание, — наш человек. Он будет свидетельствовать против шефа, если мы гарантируем ему безопасность.

— Мы?

— Я хотел сказать «вы».

— Меня удручает ваше небрежное обращение с местоимениями, Реймонд. Мне не хотелось бы думать, что вы считаете нас равными.

— Простите, сэр, я оговорился.

— На его место кого-нибудь назначили?

Реймонд утвердительно кивнул.

— Лояльный человек?

— Деньги сделают его еще лояльнее.

— Хорошо, — произнес Драммонд слегка надтреснутым голосом, который выдавал его преклонный возраст. — Женщина теперь не нужна, даже если удастся ее найти. У нас есть другое средство давить на Дельгадо. Судя по всему, он станет следующим президентом Мексики. Станет, если только мы не поведаем миру о преступлениях господина министра. Сделайте так, чтобы Дельгадо узнал: мы располагаем доказательствами того, что он приказал убить директора института. Пусть знает, что его судьба по-прежнему зависит от меня.

— Будет исполнено, сэр.

— Когда он станет президентом, я смогу сделать гораздо больше.

— Все, что пожелаете.

— Пожалуй.

— Мне кажется, вы все-таки хотите, чтобы я нашел женщину.

Драммонд обнажил зубы в хищной усмешке. Морщины на лице углубились, и стало заметно, что он очень стар.

— Из-за нее я едва не потерял все, что имею. Когда твои люди ее найдут…

— Да, сэр?

— Пусть прикончат ее на месте.

Глава 9

1

Сан-Антонио, Техас

В Сан-Антонио Бьюкенен приехал поздно вечером. За спиной остались Батон-Руж, Бомонт, Хьюстон и десятки техасских городишек, разбросанных вдоль шоссе.

Несколько раз, когда головная боль становилась нестерпимой и начинала ныть рана в боку, Бьюкенен останавливал машину и отдыхал. Утром в Бомонте он нашел гостиницу, побрился, принял душ и поспал пару часов, а днем уехал, провожаемый озадаченным взглядом гостиничного клерка. Ничего хорошего — привлек к себе ненужное внимание. Еще хуже, что снова пришлось расплачиваться с помощью кредитной карточки, и теперь Алану, майору и капитану ничего не стоит вычислить его местонахождение. Впрочем, когда они это сделают, он будет уже далеко, а узнать, куда он уехал, им не удастся. Конечно, они могут поднять материалы о его прежних заданиях, но за последние шесть лет их наберется столько, что потребуется немало времени, чтобы отыскать связь между Новым Орлеаном и Сан-Антонио. К тому времени он окажется совсем в другом месте.

Бьюкенен подъехал к ближайшему кафе, не выходя из машины купил несколько гамбургеров и пакет жареной картошки с соусом. Наскоро перекусив, он запил еду кока-колой. По дороге он трижды съезжал с автострады и выбирал местечко на стоянке, чтобы забыться тревожным сном. Он нарочно ставил свой «таурус» в самом шумном месте: звук машин и голоса людей не давали уснуть по-настоящему, а Бьюкенен боялся, что если заснет, то проспит до следующего утра.

Но время терять нельзя. Нужно поскорее добраться до Сан-Антонио и начать поиски Хуаны. Почему она не пришла на встречу? Какое несчастье с ней случилось? Несмотря на головную боль и сумятицу в мыслях, Бьюкенен попытался спокойно обдумать происходящее. Может быть, он принял все слишком близко к сердцу? Обещание, данное женщине, которую не видел шесть лет. Мольба о помощи в виде зашифрованного послания на почтовой открытке.

Возможно, он неправильно оценил ситуацию. Какой смысл ей обращаться к нему после столь долгого молчания? И почему он? Неужели Хуане больше некого попросить о помощи?

Почему она выбрала именно его?

Все эти вопросы оставались без ответа. И только в одном он не сомневался. Что-то происходит с ним самим. Что-то ужасное.

Бьюкенен постарался сообразить, когда это началось. Возможно, после ранения в Канкуне или в результате травмы черепа, которую он получил, переплывая пролив. А может быть, когда его пытали в тюрьме Мериды и он ударился головой о бетонный пол. Или когда после нападения он упал и снова ударился головой.

Однако чем дольше он размышлял, тем яснее ему становилось: причина его страха кроется в другом. Несомненно, полученные им раны сказались на здоровье не лучшим образом, но главное не это. Проанализировав события последних недель, Бьюкенен почувствовал, что близок к разгадке.

Дело не в физической, а в душевной травме.

Он не знает, кем себя считать.

Запутался, перевоплощаясь в других людей. За последние восемь лет он сыграл не менее двухсот ролей. Бывало, если требовалось подобрать агентуру, он в течение дня поочередно изображал шесть различных персонажей. За прошедшие две недели он становился Джимом Кроуфордом, Питером Лэнгом, Эдом Поттером, Виктором Грантом и…

Брендан Бьюкенен.

Вот и нашлась причина всех зол. Он рассчитывал, что, распростившись с именем Виктора Гранта, получит новое задание и новую легенду. Но в Александрии Алан сказал ему, что его отстраняют от оперативной работы и Брендану Бьюкенену придется стать…

Самим собой.

Но, черт возьми, кто такой Брендан Бьюкенен? Он даже не знает, какую одежду тот предпочитает носить и что любит есть на ужин. Конечно, это мелочи, страшно то, что в глубине души он перестал отождествлять себя с Бренданом Бьюкененом. Он, точно актер, всю жизнь играл чью-то роль, а оказавшись за воротами театра, почувствовал, что внутри — пустота.

Профессия определяла не только поступки. Она формировала личность. Теперь, когда он остался не у дел, существование потеряло для него всякий смысл. Бьюкенен испытал настоящий шок, осознав, что до конца дней ему предстоит играть одну и ту же роль — роль Брендана Бьюкенена. Поэтому, пытаясь избежать своей участи, он превратился в Питера Лэнга и стал разыскивать самого важного человека в жизни Лэнга. А может быть, в его собственной жизни. Ведь останься он тогда с Хуаной, все могло бы быть совсем иначе.

«Мне нравится Питер Лэнг», — подумал он.

А Питер Лэнг любил Хуану.

2

За Хьюстоном Бьюкенен сделал остановку, чтобы позвонить по телефону. Им владели смешанные чувства радости и тревоги, он размышлял о том, что единственным человеком, связывающим его с миром Брендана Бьюкенена, остается Холли Маккой. Они знакомы всего несколько дней. Она представляла для него угрозу, и тем не менее он испытывал непреодолимое желание защитить Холли, уберечь ее от опасности, в которую она попала, пытаясь его разоблачить. Хорошо, если ему удалось убедить майора, капитана и Алана, что со статьей покончено. В этом случае есть большая вероятность того, что они оставят ее в покое. Но что скажет полковник? Захочет ли он прислушаться к их советам?

Бьюкенен не солгал, когда сказал, что Холли вылетела в Вашингтон, пообещав прекратить работу над статьей. Она действительно была испугана. Однако необходимо убедиться, что она не собирается переменить свое решение. Заранее предположив, что ее телефон могут прослушивать, Бьюкенен сказал Холли перед отъездом, что, если ее не окажется дома или в редакции, он оставит на автоответчике сообщение от имени Майка Хэмильтона. К счастью, она оказалась на месте.

— Привет, как дела?

— Все думаю, не совершила ли я ошибку? — услышал он голос Холли.

— Поверьте мне, это не ошибка.

— Как ваши переговоры? Прошли успешно?

— Еще не знаю.

— А-а.

— Вот и «а-а». Вы отправили то, что обещали?

— Еще нет…

— Сделайте это немедленно.

— Просто… такой материал… Как подумаю, что придется…

— Немедленно, — повторил Бьюкенен. — Не заставляйте их ждать.

— Я чувствую себя последней трусихой.

— Когда-то я был готов сделать что угодно, лишь бы не выглядеть трусом в собственных глазах. Теперь понимаю, что занимался не тем, чем нужно. Я должен спешить. Самый лучший совет, который могу вам дать… — он хотел успокоить ее, но, не найдя подходящих слов, сказал: — Перестаньте думать о смелости и трусости. Прислушайтесь к своему здравому смыслу.

Бьюкенен повесил трубку, быстро сел в машину и скоро снова был на шоссе. Солнце слепило глаза, и, несмотря на купленные в Бомонте солнечные очки, ему казалось, что в череп вонзаются горячие красные иглы.

Прислушайтесь к своему здравому смыслу?

Советы ты даешь хорошие. Не мешало бы тебе самому ими воспользоваться.

3

Позади остались широкие луга и лесистые равнины Восточного Техаса. В начале десятого показались огни Сан-Антонио. Шесть лет назад, готовясь стать Питером Лэнгом, Бьюкенен провел здесь несколько недель и имел представление о родном городе своего героя. Он изучил все местные достопримечательности, посетив Аламо («тополь» по-испански), от реставрированный дворец испанского губернатора, миссию Сан-Хосе, а также Ла Вийиту — остатки колониального поселения восемнадцатого века, чье название в переводе означало «маленькая деревня». Немало времени он провел на набережной реки Сан-Антонио, где расположено большинство магазинов с вывесками на испанском языке.

Он часто бывал в пригородах, в одном из которых — район назывался Кас-Хиллз — жили родители Хуаны. У Хуаны тогда было другое имя, поэтому они ничего не знали о ее предполагаемом муже. Знакомство с ними могло привести только к нежелательным последствиям. Однако Бьюкенен знал адрес и легко отыскал их дом, удивившись про себя, как хорошо он запомнил окрестности.

Родители Хуаны жили в двухэтажном кирпичном доме с деревянной кровлей, перед которым в тени деревьев раскинулся аккуратно подстриженный лужок. Бьюкенен поставил «таурус» неподалеку от дома. В окнах горел свет. Он вышел из машины и посмотрел на свое отражение в боковом стекле, на которое падал отсвет уличного фонаря. Лицо выглядело усталым, но в остальном он производил вполне приличное впечатление. На нем все еще была просторная куртка Теда, которая удачно скрывала засунутый за ремень пистолет.

Он по привычке огляделся по сторонам — нет ли слежки. Если Хуана в беде, о чем говорит посланная ею открытка и их несостоявшаяся встреча в «Кафе дю монд», то вполне возможно, что за домом следят. Хуана — профессионал. Она никогда не раскрыла бы местонахождение родителей, но за шесть лет многое могло случиться. Вдруг она опрометчиво доверила кому-то свою тайну и теперь эту информацию используют против нее? Впрочем, Хуана никогда не была склонна к опрометчивым поступкам.

Если не считать того, что влюбилась в Питера Лэнга.

Улица выглядела вполне мирно: ни машин, ни людей на автобусной остановке. В соседних домах горели окна — хозяева ужинали или смотрели телевизор. Конечно, можно спрятаться в кустах, но в Касл-Хиллз живут приличные люди, и у наблюдателя мало шансов остаться незамеченным. Особенно теперь, когда на противоположной стороне улицы появился мужчина, выгуливающий немецкую овчарку. Если только не предположить, что человек с собакой сам ведет слежку.

Бьюкенену понадобилось всего несколько секунд, чтобы оценить обстановку. Со стороны могло показаться, что он задержался перед входом, приглаживая волосы.

Было тепло. В вечернем воздухе пахло опавшей листвой. Он остановился на кирпичном крыльце и, нажав кнопку возле двери, услышал звонок и приглушенный смех, доносящийся, судя по всему, с экрана телевизора. Затем раздались шаги и в окне появился силуэт женщины.

Вспыхнул свет, и он увидел немолодую мексиканку с длинными черными волосами и миловидным лицом. Пристальный взгляд черных глаз говорил об уме и проницательности. Женщина напоминала Хуану, хотя Бьюкенен не был уверен, что перед ним действительно ее мать. Он никогда не видел родителей Хуаны, а на почтовом ящике и возле двери не было имени владельцев дома. Шесть лет — большой срок: они могли переехать или даже умереть. По приезде в Сан-Антонио Бьюкенен собирался проверить их адрес по телефонному справочнику, но он испытывал такое нетерпение, что решил не терять ни секунды и сразу поехал в Касл-Хиллз. В любом случае через несколько секунд все встанет на свои места.

Непрофессионал на его месте попытался бы позвонить родителям Хуаны из Нового Орлеана. Но подобная попытка разузнать о судьбе их дочери заведомо обречена на провал. Большинство людей доверчивы, однако даже самые несообразительные не станут откровенничать по телефону с незнакомцем, какую бы достоверную историю он им ни рассказал. Телефон — оружие ленивых. Личный контакт — вот лучший способ для сбора данных. В вирджинском центре подготовки ЦРУ Бьюкенен славился умением получать от людей информацию. У их инструктора был конек: разослать курсантов по местным барам с заданием завязать разговор с кем-нибудь из посетителей и суметь так войти в доверие к совершенно незнакомому человеку, чтобы он сообщил тебе дату рождения и номер страховки. Инструктор знал по опыту, что люди никогда не говорят с первым встречным о подобных вещах. Действительно, как ненавязчиво задать вопрос, чтобы случайный собеседник назвал номер своей страховки? Более чем вероятно, подобное любопытство вызовет подозрение. Ни один из курсантов с заданием не справился. Ни один, за исключением Бьюкенена.

Мексиканка открыла дверь и, оставив ее на цепочке, озабоченно спросила:

— Вам кого?

— ¿Señora Méndez?

— Si.

— Perdone. Я знаю, что уже поздно. Меня зовут Джеф Уокер. Я друг вашей дочери. — Испанский Бьюкенен выучил в Монтсрейской школе военных переводчиков, когда жил в Калифорнии, готовясь к отправке в Мексику. — Мы не виделись с ней несколько лет, и у меня нет ее нынешнего адреса. В Сан-Антонио я проездом, всего на пару дней… Вот зашел, думал, может, вы подскажете, где ее найти.

Мать Хуаны окинула его подозрительным взглядом. Однако он заметил: ей понравилось, что он заговорил по-испански. Хуана рассказывала ему, что, несмотря на отличное знание английского, ее родители предпочитают родной язык и не любят, когда белые, умеющие говорить по-испански, в разговоре с ними переходят на английский.

— ¿Cpnoce a mi hija?

— Si, — ответил Бьюкенен. — Я знаю Хуану. Мы вместе служили. В Форт-Сэм-Хьюстоне. — Эта воинская часть использовалась как прикрытие. Хотя Хуана работала в армейской разведке и проходила подготовку в частях специального назначения в Форт-Брэгге, официальным местом ее службы считался штаб 5-й армии, расположенный в Сан-Антонио. — Мы неплохо ладили. Проводили вместе свободное время. Можно сказать… у нас были достаточно близкие отношения. К сожалению, нам пришлось расстаться. Меня направили служить за границу… Мне бы очень хотелось снова ее увидеть.

В глазах женщины по-прежнему читалось подозрение. Бьюкенен не сомневался: если бы не испанский и не упоминание Форт-Сэм-Хьюстона, их разговор давно бы прервался. Необходимо завоевать ее доверие.

— Вы все еще держите собаку? По-моему, у вас был рыжий охотничий пес? Пип — кажется, так его звали? Он был ее любимцем. Хуана только о нем и говорила. Помню, рассказывала, как в свободные дни брала его с собой на пробежку вдоль набережной.

Похоже, ему удалось несколько рассеять ее подозрение.

— Нет.

— Простите?

— У нас больше нет собаки. Пип умер в прошлом году.

— Мне искренне жаль, сеньора Мендес. Потерять верного друга… Представляю, как переживала Хуана.

— Вы сказали, вас зовут Джеф Уокер?

— Так точно. — Бьюкенен вытянулся и расправил плечи, точно новая роль требовала от него армейской выправки.

— Я не помню, чтобы она упоминала ваше имя.

— Шесть лет — срок немалый. Хуана много о вас рассказывала. Если не ошибаюсь, вы жарите самых вкусных цыплят в городе.

На лице женщины появилась слабая улыбка.

— Хуана любила мою стряпню. — Она снова нахмурилась. — Я бы запомнила, если бы видела вас раньше.: Почему Хуана не пригласила вас к нам в дом?

Еще одно «почему», озабоченно подумал Бьюкенен. Почему столько вопросов? Что вообще происходит, черт возьми?

4

В двух кварталах от дома Мендесов припарковался маленький серый фургон. Он уже несколько дней стоял напротив пустого дома с вывеской «Продается», однако местных жителей нисколько не беспокоило его присутствие. Напротив, они даже обрадовались, когда водитель фургона, представившийся частным детективом, объяснил, что, поскольку в округе участились случаи вандализма, некоторые клиенты обратились в сыскное агентство с просьбой выставить пост у пустующего дома, который может подвергнуться нападению хулиганов. Всем тем, кто решил позвонить по телефону, указанному в визитке детектива, уверенный голос секретарши сообщал, что водитель фургона сказал чистую правду. Он частный детектив и выполняет задание сыскного агентства. Разумеется, секретарша не считала нужным уточнять, что агентство появилось всего две недели назад, а его офис состоит из единственной почти пустой комнаты.

Частного детектива звали Данкен Брэдли. Ему было двадцать восемь лет. Высокий, стройный, он не вылезал из кроссовок и спортивного костюма, точно для того, чтобы иметь возможность в любую минуту заняться любимым развлечением — игрой в баскетбол. На самом же деле свободную одежду удобно носить, когда приходится подолгу вести наблюдение за объектом. Брэдли провел в фургоне уже немало времени и не рассчитывал, что задание быстро закончится.

Они с напарником сменяли друг друга через двенадцать часов. В фургоне, окна которого были плотно закрыты, имелось все необходимое, включая микроволновую печь и портативный унитаз. Так что приготовить еду и сходить в туалет можно было не выходя на улицу. Правда, внутри фургона оказалось довольно тесно и, чтобы Данкен Брэдли мог вытянуться во весь свой баскетбольный рост, пришлось убрать задние сиденья. Вместо них поставили длинный лежак, но не горизонтально, а с небольшим наклоном: Данкену не требовалось то и дело поднимать голову, он лежал, устремив взгляд в одну точку.

Брэдли смотрел на монитор миниатюрной телекамеры, установленной на крыше фургона и замаскированной под выхлопную трубу. Такие камеры используются на штурмовых вертолетах. Ее увеличения было вполне достаточно, чтобы прочесть цифры на номерном знаке синего «форда-тауруса» из Луизианы, припаркованного в двух кварталах от фургона. Кроме того, камера имела прибор ночного видения, и, несмотря на темноту, Данкен хорошо различал зеленоватый силуэт мужчины, который вышел из «тауруса», пригладил волосы и, полюбовавшись на соседние дома, направился к крыльцу. Данкен с интересом рассматривал незнакомца: белый, среднего роста, выглядит лет на тридцать пять, крепкого сложения, одет просто, прическа обычная: волосы ни длинные, ни короткие, черты лица резкие, но не грубые. Приехавший был хорош собой, хотя и не из тех, чья красота бросается в глаза.

— Говорит «ноябрь-3», — склонился над диктофоном Данкен. — Время двадцать один тридцать ровно. Веду наблюдение за объектом. К дому только что подъехал человек. — Данкен подробно описал машину, водителя и назвал номерные знаки. — Перехожу на прослушивание.

Данкен опустил диктофон и, прибавив громкость приемника, надел висевшие у него на шее наушники. Приемник фургона принимал сигнал подслушивающих устройств, которые детектив установил в телефонах и выключателях во всех комнатах дома Мендесов. Он подсоединил «жучки» к электропроводке, и подслушивающая система работала круглые сутки. Передачи шли в диапазоне волн, который в Сан-Антонио не используется, поэтому отпадал риск радио— и телевизионных помех, а у обитателей дома не могло возникнуть подозрений, что за ними следят.

В день, когда ему поручили это дело, Данкен дождался, пока в доме никого не останется. Мендесы облегчили ему задачу, уехав за покупками после ужина, когда на улице стемнело. Его напарник последовал за ними в торговый центр. На случай, если бы они решили вернуться раньше, чем предполагал Данкен, партнер успел бы его предупредить с помощью портативного телефона. Разумеется, детектив не рассчитывал только на то, что ему повезет и Мендесы уедут вечером. Он мог бы проникнуть в дом средь бела дня, прикинувшись служащим озеленительной компании. Кому придет в голову заподозрить неладное при виде человека в униформе, который опрыскивает кусты перед домом из большого баллона размером с пожарный огнетушитель, а затем, не привлекая к себе лишнего внимания, скрывается за углом. Данкен забрался в дом через задний дворик. С замком он справился за пятнадцать секунд, а вся операция заняла не больше сорока минут.

Находясь в фургоне, детектив мог регулировать звук на каждом передатчике и делать записи на разных пленках. Впрочем, до сих пор у него было не слишком много работы. За прошедшие две недели ему не довелось услышать ничего стоящего внимания. Секретным кодом Мендесы не пользовались — Данкен бы это заметил. Обычные разговоры с соседями по телефону. Ничего интересного. За обедом супруги чаще всего обсуждали успехи хозяина в бизнесе (он занимался ремонтом машин). По вечерам оба подолгу смотрели телевизор. До секса за две недели так и не дошло.

В этот вечер Данкен в основном слушал взрывы хохота, доносившиеся из телевизора. Показывали очередную комедию. Услышав звонок в дверь и голос мужа, просившего жену посмотреть, кто пришел, детектив убавил звук «жучка», установленного в гостиной, и одновременно включил на полную громкость подслушивающую систему, спрятанную в коридоре.

Данкен знал испанский. Именно поэтому ему и поручили наблюдать за домом Мендесов. Уже первые реплики говорящих заставили его встрепенуться. Незнакомец, назвавшийся Джефом Уокером, интересовался Хуаной Мен-дес. «Ну что, приятель, — подумал Данкен, — вот и началась настоящая работенка». Не переставая жадно прислушиваться к разговору на крыльце, он убедился, что каждое слово записывается на пленку, протянул руку к телефону и нажал кнопку вызова.

— Вы знаете мою дочь? — спросила по-испански миссис Мендес.

Человек, представившийся Джефом Уокером, стал объяснять, что знаком с Хуаной но службе в Форт-Сэм-Хьюстоне.

Данкен ждал, прижав к уху телефонную трубку.

Человек по имени Джеф Уокер рассказывал о собаке Хуаны Мендес. Кто бы он там ни был, этот Уокер, Хуану он наверняка знает.

Телефон не отвечал.

Между тем Джеф Уокер завел речь о жареных цыплятах.

«А ты не боишься переборщить, приятель», — подумал Данкен.

Внезапно гудки в трубке оборвались, и приятный мужской голос произнес:

— Такер слушает.

— Говорит Брэдли. По-моему, нас можно поздравить.

5

— Почему Хуана не пригласила меня домой? — Бьюкенен повторил вопрос матери Хуаны. — Знаете, я сам себя об этом спрашивал. Мне кажется, она боялась, что вы не одобрите нашего знакомства.

Бьюкенен понимал, что сильно рискует, но следовало попытаться рассеять у нее подозрения. Что-то здесь неладно, но он не знал, чем объясняется ее тревога. Необходимо вызвать у женщины защитную реакцию, тогда она может проговориться о том, что ее заботит.

— Мы не одобрим? — черные глаза мексиканки вспыхнули негодованием. — Потому что вы белый? Глупости. Половина сотрудников в фирме моего мужа белые. Многие школьные друзья Хуаны тоже были белые. Хуана знает, что у нас нет предрассудков.

— Простите. Я имел в виду совсем другое. У меня и в мыслях не было вас оскорбить. Хуана говорила мне, и не один раз, что вы не будете против, если она станет встречаться с немексиканцем.

— Тогда почему вы сказали, что мы не одобрили бы вашего знакомства? — Ее глаза снова вспыхнули.

— Потому что я не католик.

— А-а, — произнесла женщина упавшим голосом.

— Хуана говорила… вы не раз подчеркивали, что, если у нее… возникнут серьезные отношения с мужчиной… он обязательно должен быть католиком… потому что вы хотите, чтобы ваши внуки воспитывались в истинной вере.

— Да. Вы правы. Я часто ей об этом говорила. Вижу, вы действительно хорошо знаете мою дочь.

Из глубины коридора послышался хриплый мужской голос:

— Анита, куда ты запропастилась? С кем можно так долго разговаривать?

Мать Хуаны обернулась и бросила взгляд в сторону гостиной.

— Подождите минутку, — сказала она и прикрыла дверь.

Опасаясь, что его разоблачили, Бьюкенен прислушался к доносившемуся изнутри приглушенному разговору.

Женщина скоро вернулась.

— Проходите, пожалуйста.

Ее голос прозвучал не слишком приветливо, да и выражение лица, с которым она пригласила его войти, не выдавало особой радости. Они прошли в гостиную.

Комната соединялась с кухней. Не успел Бьюкенен сделать и нескольких шагов, как вдохнул острые запахи масла, специй, жареного лука и перца. Гостиная показалась ему тесноватой — в ней было слишком много мебели, в основном обитые войлоком стулья и деревянные столы. На стене висело распятие. Перед ним в кресле сидел пожилой широкоплечий человек с черными как смоль волосами. На круглом загорелом лице выделялись темные глаза, еще более темные, чем у матери Хуаны. На нем были грубые рабочие ботинки и майка с надписью «Мендес мекэникс». Бьюкенен вспомнил, как Хуана рассказывала, что у ее отца шесть станций техобслуживания. Мендес курил сигару и держал в руке начатую бутылку с пивом.

— Кто вы такой? — Бьюкенен с трудом разобрал вопрос: телевизор работал на полную мощность.

— Я уже сказал вашей жене, что меня зовут…

— Знаю. Джеф Уокер. Кто вы такой?

— Простите, не понял, — нахмурился Бьюкенен.

Мать Хуаны стояла в дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Я друг вашей дочери.

— Сказать можно что угодно. — Похоже, Мендес нервничал. — Когда у нее день рождения?

— Да с какой стати?..

— Просто ответьте на вопрос. Если вы такой хороший друг, как утверждаете, что вам стоит назвать ее день рождения?

— Ну так как?

— Насколько я помню, Хуана родилась в мае. Десятого.

Бьюкенен запомнил эту дату потому, что шесть лет назад в мае началась их совместная работа. Они тогда славно провели время, отмечая день рождения Хуаны, словно и в самом деле были мужем и женой.

— Это может узнать любой, кто пороется в ее личном деле. Скажите, на что у Хуаны аллергия?

— Простите, сеньор Мендес, но мы не виделись несколько лет. Разве все упомнишь…

— Я так и думал.

— По-моему, она не переносила кориандр. Меня всегда это удивляло: кориандр так часто используется в мексиканской кухне.

— Родинки?

— Это допрос?

— Отвечайте!

— У нее шрам на бедре. Сказала, что в детстве пыталась перелезть через забор из колючей проволоки. Еще вопросы есть? Вам интересно, при каких обстоятельствах я увидел шрам? Похоже, я допустил ошибку. Мне не следовало сюда приходить. Лучше бы поехал к друзьям Хуаны. Может, они подскажут, где ее найти.

Бьюкенен повернулся к двери.

— Педро, — резко сказала женщина.

— Подождите, — окликнул ого Мендес. — Если вы в самом деле друг моей дочери, пожалуйста, не уходите.

Бьюкенен молча кивнул.

— Я начал задавать эти вопросы, потому что… — Педро замолчал, пытаясь справиться с охватившими его чувствами. — Вы четвертый друг Хуаны, который приходит к нам за последние две недели и спрашивает, где ее найти.

— Четвертый? — Бьюкенен ничем не выдал своего удивления.

— Она попала в беду? — В голосе Аниты Мендес чувствовалось напряжение.

— Все они, как и вы, были белые, — снова заговорил Педро. — Мужчины. Каждый утверждал, что не видел ее несколько лет. Однако в отличие от вас никто из них не сумел ответить на мои вопросы. Один сказал, что служил вместе с Хуаной в Форт-Брэгге. Но наша дочь не имела отношения к Форт-Брэггу.

Бьюкенен знал: Мендес ошибается. Хотя Хуана числилась в Форт-Сэм-Хьюстоне, настоящим местом ее службы была база в Форт-Брэгге. Однако родителям об этом неизвестно. Естественно, они решили, что незнакомец, назвавшийся другом Хуаны, лжет, утверждая, что знаком с ней по Форт-Брэггу. Но человек говорил полуправду. Он хорошо знал прошлое Хуаны, однако ошибся, предположив, что родителям известно, чем занимается их дочь.

— Еще один так называемый «друг» сказал, что учился с Хуаной в колледже. Я спросил: в каком? Он не знал, что ответить. Этот субъект понятия не имел, что она перевелась из Озерного университета Пречистой Девы в университет Святой Марии. Все ее друзья знают об этом.

Бьюкенен мысленно согласился с Педро. Кто-то весьма халатно отнесся к заданию и бегло просмотрел личное дело Хуаны, вместо того чтобы внимательно его изучить.

— Третий, — продолжил мексиканец, — как и вы, сказал, что встречался с Хуаной в Форт-Сэм-Хьюстоне. Но когда мы спросили, почему она не пригласила его к нам, — а мы знали почти всех ее друзей, — он словно язык проглотил. По крайней мере, вы нашли, что ответить на мой вопрос. И вы действительно знаете Хуану. Поэтому я хочу спросить вас… Джеф Уокер… Наша дочь в беде?

Мать Хуаны выжидательно смотрела на Бьюкенена, нервно теребя складки платья. Ему предстояло незамедлительно принять трудное решение. Он не мог понять, поверил Педро в его искренность или, наоборот, готовит западню. Признайся Бьюкенен в своих истинных намерениях, и тот заподозрит, что он еще один лазутчик, подосланный врагами Хуаны.

Все-таки он решил рискнуть.

— Мне так кажется.

Педро облегченно вздохнул, будто узнал то, что и ожидал услышать, хотя ответ Бьюкенена вселил в него новую тревогу.

— Чувствовало мое сердце, — сказала мать Хуаны, понурив голову. — Что с ней? Скажите! Мы до смерти волнуемся…

— Анита, пожалуйста, не надо о смерти. — Педро прищурился и повторил вопрос, который только что задала его жена: — Что с ней?

— Если бы я знал, меня бы здесь не было, — ответил Бьюкенен. — На прошлой неделе она сообщила мне о своем желании встретиться. Текст письма казался очень туманным, точно Хуана не хотела, чтобы кто-нибудь, кроме меня, разгадал его смысл. Однако я понял, что она отчаянно нуждается в помощи. В Новом Орлеане есть одно место. У меня и Хуаны связаны с ним особые воспоминания. Так вот, не говоря об этом прямо, она просила… можно сказать, умоляла… встретиться с нею в то же время и на том же . месте, где мы расстались в последний раз. Тогда был канун Дня Всех Святых, одиннадцать вечера. Однако Хуана не пришла на встречу. Я ждал ее и на следующий день, но она так и не появилась. Очевидно, с ней что-то случилось. Поэтому я и приехал к вам в надежде, что вы сумеете мне помочь. Кроме вас, мне не к кому обратиться.

Супруги молчали.

Бьюкенен не торопил их.

— Нет, — нарушила тишину Анита.

Бьюкенен терпеливо ждал.

— Мы ничего не знаем. — Анита вздохнула. — Только мы очень беспокоимся за нее, уж больно странно она себя ведет.

— Странно?

— Уже девять месяцев, как от нее ни слуху ни духу. Раньше если она куда и ехала, то звонила домой по крайней мере раз в неделю. Правда, она предупредила, что ее какое-то время не будет. Но не девять же месяцев?

— Где она работала?

Педро и Анита смущенно переглянулись.

— Вы не знаете?

— Она была как-то связана со службой безопасности.

— Государственной?

— Нет, частной. У нее было собственное дело в Сан-Антонио. Но это все, что нам известно. Хуана не любила рассказывать о работе. Говорила, что не хочет злоупотреблять доверием клиентов.

«Молодец, — подумал Бьюкенен, — сразу видно профессионала».

— Понятно, — сказал он. — Значит, целых девять месяцев от нее нет вестей. Затем вдруг один за другим появляются несколько «старых друзей» и спрашивают, где ее найти…

Внезапно Бьюкенен заметил, что отношение хозяев к нему резко изменилось. В темных глазах мексиканцев вновь вспыхнуло недоверие. Его слова о других людях, которые разыскивали Хуану, заставили их насторожиться.

Однако Бьюкенена беспокоило нечто другое. Он совсем забыл об осторожности. Если враги настолько нетерпеливы, что посылают трех человек выведать у родителей о судьбе Хуаны, от них можно ждать чего угодно. Что, если?..

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашей уборной?

Педро подозрительно поглядел на него и нехотя кивнул:

— Прямо по коридору, первая дверь налево.

— Благодарю вас.

Бьюкенен поднялся со своего места и направился в указанном направлении. Войдя в чистую белую уборную, он спустил воду в унитазе и вымыл руки.

Он оставил кран открытым. Тихо подошел к аптечке, отыскал пилочку для ногтей и, пользуясь ею как отверткой, открутил винты на крышке выключателя. Стараясь не задеть провода, он осторожно снял выключатель и стал внимательно рассматривать углубление в стене уборной.

То, что он увидел, еще больше усилило слабость и ощущение тошноты, вызванное головной болью: миниатюрный микрофон с передатчиком. В таком месте большинство людей чувствуют себя в безопасности и меньше всего ожидают, что их подслушивают. Поскольку мать Хуаны постоянно наводила в уборной чистоту, «жучок» можно было засунуть только под выключатель. Профессиональная работа. Вероятно, телефоны тоже прослушиваются.

«О'кей, — подумал Бьюкенен. — Что и требовалось доказать».

Он закрыл кран, надеясь, что звук льющейся воды перекрыл шум от возни с выключателем, и вернулся в гостиную, где родители Хуаны шепотом обсуждали его появление.

— Педро, я прошу меня извинить.

— За что?

— Когда я мыл руки, то, наверное, слишком сильно нажал на кран. Похоже, он сломался. Мне очень жаль, что так получилось…

Педро нахмурился. Он встал и с выпяченной грудью, тяжело ступая, направился в коридор.

Бьюкенен обогнал Педро и приложил палец к губам, желая, чтобы тот не задавал лишних вопросов. Но, увидев, что отец Хуаны его не понял и собирается немедленно выяснить, что происходит, он крепко зажал ему рот и еле слышно прошептал:

— Молчите.

Педро, казалось, остолбенел.

— Дом прослушивается.

Мексиканец ничего не понял. Он попытался освободиться от закрывавшей ему рот ладони, но Бьюкенен левой рукой обхватил его затылок и подтолкнул к двери уборной. Войдя внутрь, он подвел Педро к месту, откуда только что извлек выключатель. Отец Хуаны занимается ремонтом автомобилей и, конечно, разбирается в электричестве. Одного взгляда для него должно быть достаточно, чтобы понять: маленькое приспособление позади выключателя не что иное, как миниатюрное подслушивающее устройство.

Глаза Педро расширились.

— Видите? — беззвучно спросил Бьюкенен.

Тот понимающе кивнул.

Бьюкенен отпустил мексиканца.

Педро брезгливо вытер губы и, бросив на него сердитый взгляд, включил воду в раковине.

— Все в порядке. Нужно было полегче жать на кран.

— Ну слава Богу. А то я думал, что он сломался.

Заметив в кармане у Педро несколько карандашей и блокнот, Бьюкенен быстро достал блокнот и вывел на первой странице: «Мы не можем говорить в доме. Назовите место встречи».

Отец Хуаны прочел записку и, нахмурившись, написал: «Завтра в семь утра. В моей мастерской. 1217, Лома-авеню».

— Я вам не верю, — внезапно угрожающе произнес мексиканец.

— Что? — в первое мгновение Бьюкенену показалось, что он ослышался. Потом сообразил: Педро делает это нарочно.

— Уходите из моего дома!

— Но…

— Убирайтесь! — отец Хуаны схватил его за руку и поволок к выходу. — Вам что, по-другому объяснить? Вон отсюда!

— Педро! — Анита выбежала в коридор. — Что ты делаешь? Может быть, он хочет нам помочь.

— Вон! — Педро подтолкнул гостя к двери.

Бьюкенен сделал вид, что сопротивляется.

— Но почему? Что я такого сделал? Две минуты назад мы говорили о том, как помочь Хуане, а сейчас вы ни с того ни с сего…

— Что-то мне в вас не нравится, — кричал Педро. — Слишком складно говорите. На самом деле вы заодно с теми парнями, что приходили раньше. Зачем я вообще стал с вами разговаривать! Убирайтесь! Сию же секунду. А не то я вызову полицию!

Педро щелкнул замком и распахнул дверь.

— Вы сделали большую ошибку.

— Нет, это вы сделали ошибку. И будет еще хуже, если еще раз сунетесь в мой дом.

— Черт возьми, если вам не нужна помощь…

— Я сказал, убирайтесь! — Педро вытолкал Бьюкенена за дверь.

— Уберите руки!

Бьюкенен очутился на крыльце, чувствуя себя незащищенным в предательском свете лампочки.

— Педро! — причитала Анита.

— Я не знаю, где моя дочь, но если бы и знал, то никогда бы вам этого не сказал! — крикнул ему вслед Педро.

— Тогда катитесь ко всем чертям!

6

— Двигай сюда, приятель, да побыстрее, — сказал в трубку телефона Данкен Брэдли, прислушиваясь к доносившимся из дома звукам. — Этот парень чем-то сильно разозлил Мендеса. Старик решил, что он работает на нас. Сейчас как раз вышвыривает его из дома.

— Сейчас буду. Я всего в двух кварталах, — ответил голос напарника.

— Какая разница — два квартала или две мили. — Данкен не сводил глаз с зеленоватого изображения на мониторе. — Этот тип уже на улице и подходит к машине. Похоже, тебе не успеть.

— Говорю же тебе, я совсем близко. Видишь мои фары?

Данкен взглянул на другой экран.

— Вижу.

— Отлично. Когда он тронется с места, я буду ждать его на шоссе, — сказал Такер. — Ему и в голову не придет что-нибудь заподозрить.

— Садится в машину, — заметил Данкен.

— Все в порядке. Я проверил номер, который ты мне дал.

— Ну и как?

— Я вышел на компьютерную сеть, где хранятся данные о владельцах машин. «Таурус» принадлежит новоорлеанскому агентству по прокату авотомобилей.

— Не слишком большой улов.

— Это еще не все. Я связался с агентством. Сказал, что звоню из полиции, по поводу аварии. Спросил, кто взял машину напрокат.

— И?

— Брендан Бьюкенен. Его имя стоит в договоре.

Свет от машины Такера на втором экране стал ярче.

На переднем мониторе, в двух кварталах от фургона, вспыхнули фары «тауруса». Объект тронулся с места и поехал вдоль по улице.

Почти сразу же мимо фургона пронесся джип «чсроки» Такера. Данкен оторвал взгляд от экрана и, глядя через ветровое стекло, с улыбкой проводил глазами удаляющиеся огоньки машины напарника.

— Я же тебе сказал, — услышал он голос Такера. — Все в порядке. Я его веду. Он ни о чем не подозревает.

— Брендан Бьюкенен? — задумчиво произнес Данкен. — Откуда он взялся? И какое отношение этот тип имеет к женщине?

— Ребята в офисе как раз занимаются его проверкой. — От джипа Такера на экране остались две маленькие красные искорки. — А я пока выясню, где он остановился. Мы нанесем ему визит вежливости и выясним, что за парень этот Брендан Бьюкенен.

7

Подслушивающее устройство такого типа требует, чтобы поблизости находился приемник. В зависимости от мощности передатчика он может быть на удалении целой мили. Однако, как показывает практика, из-за возможных помех от электроприборов в соседних домах приемник ставят гораздо ближе к источнику. Кроме того, человек, который следит за объектом, обычно ведет еще и визуальное наблюдение. Таким образом, все говорит за то, что приемник где-то рядом… возможно, в соседнем здании. Хотя вряд ли те, кто следит за Мендесами, смогли найти дом для наблюдения в этом тихом ухоженном районе, где живут довольно богатые люди… Скорее всего, слежка ведется из автомобиля. Однако Бьюкенен не заметил ни одной машины поблизости от дома Мендесов.

Обернувшись, он бросил взгляд на Педро, который стоял на крыльце и хмуро смотрел ему вслед.

Отлично, Педро, мысленно улыбнулся Бьюкенен. Ты упустил свое призвание. Тебе надо было стать актером.

Притворившись рассерженным, он бросился к «таурусу». Обежал вокруг машины и, незаметно оглядевшись по сторонам, увидел то, что искал: темный силуэт фургона в двух кварталах от дома Мендесов. Он заметил его только сейчас потому, что уличные фонари находились на большом удалении друг от друга, а автомобиль стоял в тени деревьев. На этот раз Бьюкенену престо повезло: на другом конце улицы показалась машина и на мгновение осветила фургон фарами.

«По-моему, пора кое с кем познакомиться», — подумал Бьюкенен, заводя «таурус» и отъезжая от дома. Он прищурился, ослепленный ярким светом приближающейся машины, потер ноющие виски.

Кто-то так хочет найти Хуану, что начинил весь дом подслушивающими устройствами. Однако люди, которые следят за Мендесами, не уверены, что им удастся засечь ее попытку связаться с родителями. Поэтому, потеряв терпение, они посылают к ним своего человека, надеясь, что тот сумеет выведать, где прячется Хуана. Безуспешно. Еще один визит. С тем же результатом. Тогда они шлют третьего…

Но какой в этом смысл? Ведь яснее ясного, что появление трех «старых друзей» за две недели вызовет у Мендесов подозрение. Но тогда зачем им это нужно?

Все дело в том, понял Бьюкенен, что те, кто за ней охотится, хотят, чтобы Хуана знала: за ее родителями следят и им угрожает опасность. Враги надеются, что она не выдержит и обнаружит себя.

Теперь, после его появления, они могут занервничать и перейти к более решительным действиям. Возможно, решат допросить Мендесов. Необходимо предупредить Аниту и Педро об опасности.

«А как насчет меня? — спросил себя Бьюкенен. — Тот, кто ищет Хуану, не преминет побеседовать с незнакомцем, который задает странные вопросы».

Бьюкенен повернул за угол, затем сделал еще один поворот.

Машина сзади шла как привязанная.

«Вот так-то», — подумал Бьюкенен.

8

Фолз-Чёрч, штат Вирджиния

Полковник выбрал мотель на окраине города и, позвонив из автомата, заказал номер на чужое имя. В одиннадцать вечера, после того как он обследовал комнату электронным сканером и убедился, что в ней нет микрофонов, появились трое. На их мокрой одежде блестели капли промозглого ноябрьского дождя, которым их встретил Вашингтон, стоило только рейсу из Нового Орлеана приземлиться в столичном аэропорту.

Дорога утомила гостей. Даже капитан Уэллер, которая в обычной ситуации казалась олицетворением сексуальности, выглядела усталой. Ее светлые волосы намокли, блузка измялась. Она сняла куртку и, опустившись в кресло, скинула туфли на высоких каблуках. Лица майора Патнэма и Алана осунулись, щеки были красными от усталости и выпитого виски.

— У вас кофе найдется? — спросила блондинка.

— Кофейник на подносе возле телефона, — безжизненным голосом ответил полковник. В отличие от гостей он выглядел по обыкновению свежим и подтянутым. Желая произвести на партнеров нужное впечатление, он побрился и принял душ, одет был с особой тщательностью: безукоризненно отглаженные серые брюки, белая накрахмаленная рубашка, новый с иголочки галстук в красную полоску и голубая куртка с накладными карманами. Высокая поджарая фигура и военная выправка сразу выдавали в нем старого служаку.

— Действительно. — Капитан Уэллер посмотрела на кофейник. — Я и не заметила, когда вошла.

Полковник прищурился, точно хотел сказать, что капитан упустила из виду не только кофейник.

Алан, который единственный среди собравшихся не имел отношения к армии, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу мятой рубашки. Потом наполнил чашку кофе, передал ее блондинке, вернулся к подносу с кофейником и, налив себе, стал маленькими глотками отхлебывать горячую дымящуюся жидкость. Остальные с удивлением наблюдали за его действиями.

— Зачем мы здесь собрались? Разве нельзя было подождать до завтра? Я падаю с ног от усталости, да и дома меня заждались. Жена и дети не видели меня уже…

— Я не хотел терять время, — прервал его излияния металлический голос полковника. — Мне надоело слышать отговорки, будто вы не хотите обсуждать вопросы по телефону из-за того, что разговор якобы могут перехватить.

— Послушайте, если бы нам дали портативную защиту от прослушивания, я беседовал бы с вами по телефону о чем угодно. Но вы и сами знаете, полковник: обжегшись на молоке, дуешь на воду. Это такой случай, когда лучше избегать ненужного риска.

— Полностью с вами согласен. — Полковник расправил плечи. Струи дождя молотили по стеклу, отчего неуютная комната становилась еще мрачнее. — Поэтому я и приказал вам прибыть немедленно. И сейчас вы здесь, а не в постели с женой.

Лицо Алана приняло жесткое выражение.

— Приказали, полковник?

— Я хочу знать, что происходит. — Металлические нотки в голосе полковника стали еще заметнее. — Майор, я вас сегодня не узнаю, вы точно воды в рот набрали.

— Основное вам уже известно. — Майор почесал затылок. — Мы договорились с Бьюкененом, что в девять ноль-ноль встретимся в его номере. Однако, когда мы пришли, комната была заперта, и он не отвечал на стук. Мы подождали, потом попросили горничную открыть дверь ее ключом. Сказали, что нашего друга два дня назад выписали из больницы и, возможно, ему стало плохо. На кровати лежала заполненная карта гостя… очевидно, он не хотел, чтобы его стали разыскивать… рядом мы нашли вот эту записку для Алана.

Полковник взял протянутый ему листок и быстро пробежал глазами текст.

— Значит, он говорит, что собирается исчезнуть и тем самым облегчить нам задачу. Он становится невидимкой, и у журналистки из «Вашингтон пост», если ей взбредет в голову снова приняться за статью, не будет никаких доказательств.

— Похоже, что так, — подтвердил майор.

— И что вы об этом думаете? — нахмурился полковник.

— Черт его знает, — пожал плечами Патнэм. — Ситуация вышла из-под контроля. Возможно, Бьюкенен прав.

— Стыдитесь, майор, вы что, забыли, что вы офицер американской армии?

Майор вытянулся с плохо скрытым негодованием.

— Нет, сэр, разумеется, я этого не забыл.

— Тогда почему мне приходится напоминать вам, что капитан Бьюкенен находится в самовольной отлучке? Его поступок я расцениваю как дезертирство. Мы не можем позволить нашим сотрудникам так халатно относиться к служебным обязанностям, особенно когда им известно столько, сколько знает Бьюкенен. Если они начнут выделывать все, что им заблагорассудится, начнется настоящий хаос. Мне следовало повнимательнее следить за вашими действиями. Это задание требует более высокой дисциплины, большего…

Теперь настала очередь Алана прервать длинную речь полковника:

— Нет, это задание требует, чтобы все здесь присутствующие вспомнили, что значит быть офицером американской армии. — Он так резко поставил чашку, что расплескал кофе по столу. — Вот откуда все беды — когда военные берутся не за свое дело. Вы так долго изображаете гражданских, что уже не видите разницы.

— Говоря о «гражданских», вы имеете в виду ЦРУ?

— Разумеется.

— Если бы в ЦРУ знали свое дело, им и в голову бы не пришло обращаться к нам за помощью, — отрезал полковник. — В восьмидесятых годах ваши люди зациклились на «жучках» да спутниках и совсем забыли об оперативной работе. После провалов в Иране, Ираке, в бывшем СССР… даже крах Советов застал вас врасплох… вы поняли, что вам не обойтись без профессионалов, и обратились к нам, чтобы прикрыть свои задницы.

— О моей заднице можете не беспокоиться, — возразил Алан. — Я никогда не был большим любителем технического шпионажа. Не моя вина, что…

— Правда заключается в том, — продолжал полковник, — что, когда «холодная война» закончилась, ваши люди сообразили, что останутся без работы, если не найдут себе нового занятия. Но, как оказалось, борьба с наркомафией — дело опасное, а ваши ребята рисковать не хотели. Поэтому предложили рисковать нам. Вы ничего не добились еще и потому, что получали информацию у главных воротил в обмен на обещание их самих не трогать. Конечно, неловко охотиться за людьми, с которыми поддерживаешь такие любезные отношения. Вот вы и попросили нас взяться за торговцев наркотиками так, чтобы они не догадались, кто их подставил.

— Не забывайте, полковник: не мой, а ваш человек вдруг решил превратиться в странствующего рыцаря и исчез неизвестно куда.

— Капитану Бьюкенену не удалось бы незаметно исчезнуть, если бы ваши люди как следует наблюдали за гостиницей.

— За гостиницей наблюдали не мои люди. И раз уж зашел разговор… Именно ваши люди завалили всю операцию. Солдаты ничего не смыслят в подобных вещах…

— Довольно, — вспыхнул полковник. — Ваше мнение меня больше не интересует.

— Но…

— Я сказал, довольно. — Полковник повернулся к майору с капитаном, которые в оцепенении смотрели на участников внезапной перебранки. — Что предпринято в отношении Бьюкенена?

Блондинка откашлялась и сказала:

— Я позвонила в компанию, которая выдала ему кредитную карточку, назвалась его женой и сказала, что карточка украдена. Я думала, он купит билет на самолет, но ошиблась. В компании сообщили, что некто, используя его имя, взял напрокат машину в одном из новоорлеанских агентств.

— Дальше? — потребовал полковник.

— Затем карточкой воспользовались, чтобы снять комнату в мотеле Бомонта.

— Впечатляюще, капитан. Полагаю, наши люди сейчас в Бомонте?

— Да. Но Бьюкенена там нет.

— Нет?

— Оказалось, он остановился в мотеле всего на пару часов и в тот же день уехал.

— Что?

— Возможно, он сильно спешит, — предположила блондинка.

— Куда?

Она покачала головой.

— Похоже, Бьюкенен движется на запад. В компании обещали держать меня в курсе.

— Вы упустили одну маленькую деталь, — вступил в разговор Алан.

Остальные молча уставились на него.

— Когда Бьюкенен попытается вновь воспользоваться карточкой… Компания ведь не только заморозит его кредит, но и сообщит в полицию. Чудесно, не правда ли? Не хватало, чтобы в дело вмешалась полиция.

— Черт, — процедила сквозь зубы капитан Уэллер.

— Хорошо, допустим, вам удастся выйти на него первыми, — продолжил Алан. — Вы уже решили, что будете с ним делать? Может, посадите в одиночку? Разве не ясно, что это не выход из создавшегося тупика? Почему бы просто не оставить его в покое? А он сдержит свое обещание и исчезнет.

Капли дождя громко стучали по стеклу.

— Вы сказали, Бьюкенен убежден, что мы пытались его устранить? — спросил полковник.

— Совершенно верно.

— Его подозрения просто абсурдны. Надо быть настоящим параноиком, чтобы такое придумать. Как в таком случае верить его обещаниям? Вдруг он решит снова выплыть на поверхность? А что вы скажете по поводу журналистки? Она обещала прекратить расследование, но где гарантия, что у нее не осталось копий фотографий и документов?

— Какое бы решение мы ни приняли, необходимо сделать это как можно быстрее, — напомнил майор. — В Центральной Америке два десятка моих людей. Все они ожидают, что я обеспечу им надежное прикрытие. Пока мы теряем время на поиски Бьюкенена, там могут произойти любые неприятности. Ну что ему стоило принять наше предложение и перейти на работу инструктором? Что плохого в том, чтобы быть инструктором?

— Потому что он не тот, кого вы хотите из него сделать, — ответил Алан.

Остальные молчали.

— Правда, я и сам не знаю, кто он такой, — добавил Алан после короткой паузы.

9

На въезде в деловую часть Сан-Антонио преследователь несколько поотстал. Однако когда они выехали на освещенные улицы города, Бьюкенену удалось хорошо разглядеть джип «чероки» серого цвета — подходящая окраска для слежки, особенно ночью. Человек в джипе умело прятался за другими машинами. Он ошибся только в первые две минуты преследования.

Но этого оказалось достаточно.

Бьюкенен подъехал к заправочной станции, залил полный бак и зашел внутрь расплатиться. Выйдя на улицу, он сразу заметил серый джип, припаркованный неподалеку от бензоколонки.

Бьюкенен сел в машину и, проехав совсем немного, остановился перед маленьким торговым центром. Там асе находился мексиканский ресторанчик, в котором он наскоро перекусил мясом с бобами, запивая еду кока-колой и незаметно поглядывая в окно, где в темном углу площадки стоял джип. Водитель разговаривал по телефону.

От перченого мяса Бьюкенена бросило в жар. А может быть, лихорадило от усталости. Боль в боку усилилась. Сейчас бы отдохнуть, подумал он и проглотил еще три таблетки.

Закончив есть, он прошел через черный ход, обогнул здание торгового центра и быстро направился к месту, где стоял джип.

Водитель разговаривал по телефону, не спуская глаз с двери ресторана, и не заметил, как Бьюкенен приблизился к машине со стороны пассажира. Стоило водителю положить трубку, как Бьюкенен открыл дверь и, оказавшись рядом с ошеломленным преследователем, ткнул его в бок пистолетом.

Тот застонал от боли и неожиданности.

— Имя!

Человек испуганно молчал.

Ствол пистолета уперся ему под ребра.

— Я сказал, имя!

— Фрэнк… Фронк Такер.

— Ну что ж, давай прокатимся, Фрэнк.

Тот, казалось, оцепенел от ужаса.

— Заводи машину, Фрэнк, или я тебя убью. — Угроза прозвучала совершенно буднично.

Человек повиновался.

— Хорошо, — похвалил его Бьюкенен, — а теперь вперед. Держись за руль обеими руками.

Они проехали мимо «тауруса». Бьюкенен поставил машину перед входом. Пока ресторан не закроется и стоянка не опустеет, никто не обратит на нее внимания.

— Что вы хотите? — дрожащим голосом спросил водитель.

— Ну, для начала… — Свободной рукой Бьюкенен пошарил у него под курткой. Его пальцы нащупали пустую кобуру. — Где пистолет?

Испуганный взгляд Фрэнка указал на «бардачок».

Бьюкенен открыл крышку и достал увесистый «магнум».

— Еще?

— У меня больше нет.

— Возможно, ты и прав, Фрэнк. Я скоро это узнаю. Но если ты соврал, я прострелю тебе правую коленную чашечку. Останешься инвалидом на всю оставшуюся жизнь, к тому же она может оказаться гораздо короче, чем ты думаешь. Развернись возле того хозяйственного магазина. Теперь назад, туда, откуда мы приехали.

— Послушайте, я не понимаю, что происходит. Возьмите все деньги, что у меня есть, и…

— Помолчи, Фрэнк. Я сказал, держи обе руки на руле, — Бьюкенен снова ткнул его пистолетом под ребра.

— Что вы делаете! Если машину тряхнет, он может выстрелить.

— Тогда постарайся, чтобы машину не тряхнуло, — хладнокровно ответил Бьюкенен. — Откуда ты? Из полиции или частник?

— Я не понимаю, о чем вы…

— На кого ты работаешь?

— Ни на кого.

— Отлично, Фрэнк. Тебе пришло в голову поразвлечься, и ты решил за мной последить.

— Я не следил за вами. Я вас впервые вижу.

— Конечно, Фрэнк. Случайная встреча двух незнакомых мужчин, и у обоих по странному стечению обстоятельств оказались пистолеты. Не иначе, знамение времени. — Бьюкенен испытующе посмотрел ему в глаза. — Ты не из полиции. Они не работают без прикрытия. Может быть, просто бандит с большой дороги? Тоже не похоже. Джип «чероки» не их стиль. Кто ты такой?

Вопрос остался без ответа.

— Фрэнк, мне надоело разговаривать с самим собой. Если я найду у тебя удостоверение частного детектива, то прострелю тебе оба колена. — Бьюкенен потянулся за бумажником водителя.

— Ну хорошо, хорошо, я скажу. — На дрожащей верхней губе Фрэнка блестели капельки пота. — Я частный детектив.

— Вот мы наконец и познакомились. Где тебя учили, Фрэнк? Ну не молчи же. Это невежливо. Где ты учился?

— Я учился по ходу работы.

— Это заметно. На практике и по фильмам. Послушай совет. Если на шоссе мало машин, веди объект на удалении одного квартала. Не приближайся. Держи одну скорость и будешь видеть его на каждом перекрестке. Но, самое главное, выходи на улицу, по которой он движется, только когда ты его не видишь. Это твоя первая ошибка. Вторая — это то, что ты не закрыл двери. Мне было бы труднее до тебя добраться. Третья: удобно тебе или нет, всегда держи оружие в кобуре. Оттуда его можно быстро достать. От пистолета «в бардачке» никакого толку, если противник уже сидит в машине и держит тебя на мушке. Зазвонил телефон.

— Спокойно, Фрэнк. Держи обе руки на руле.

Телефонный звонок повторился.

— Ему придется подождать, — сказал Бьюкенен. — Впрочем, почему бы нам с ним не побеседовать лично? Едем в Касл-Хиллз.

10

Лежа на своем импровизированном диване, Данкен Брэдли наблюдал за экраном, который показывал увеличенное изображение улицы перед домом Мендесов. Одновременно он прислушивался к тишине, установившейся в доме почти сразу после отъезда Джефа Уокера. Жена начала ругать мужа за то, что тот выгнал гостя, который хотел им помочь. Мендес посоветовал ей заткнуться, сказав, что Уокер ничем не лучше тех проходимцев, что приходили раньше и тоже расспрашивали о Хуане. После ссоры супруги легли спать, и в доме воцарилась угрюмая тишина.

Продолжая вести наблюдение, Данкен несколько раз пытался связаться с напарником, но тот упорно не отвечал на звонки. Молчание Такера ему не нравилось. Возможно, ничего страшного не случилось. Например, он мог последовать за Уокером в гостиницу. Однако у Брэдли сдали нервы, и он снова потянулся к телефону, собираясь набрать номер телефона Такера.

Однако в этот момент его внимание привлек второй монитор, показывающий улицу позади фургона. Брэдли увидел, как рядом с ним остановился джип Такера. Фары погасли. Данкен облегченно вздохнул: должно быть, у напарника сломался телефон. Вот почему он вернулся: чтобы лично сообщить то, что ему удалось узнать о Джефе Уокере.

Видя, что Такер вышел из машины и подходит к фургону, Данкен поднялся со своего места и, услышав стук в дверь, открыл замок.

— Что у тебя с телефоном? Я звоню тебе уже…

Данкен внезапно замолчал и раскрыв рот уставился на человека, который стоял рядом с Такером. Наверное, он прятался в джипе. Это был Джеф Уокер.

В руке он держал пистолет.

О, черт, мелькнуло в голове у Данкена.

11

Длинный звонок в дверь привел Педро Мендеса в ярость. Тому было много причин. Ему никак не удавалось заснуть. В голову лезли разные мысли. Он беспокоился о дочери, думал о Джефе Уокере и спрятанном в выключателе микрофоне. Что собирается рассказать Уокер завтра утром? Педро долго ворочался под одеялом, наконец чудом задремал, и тут проклятый звонок.

— Лежи, Анита, — приказал жене Мендес. Накинув халат и схватив бейсбольную биту, он быстро сбежал по лестнице в коридор. Из окна Педро разглядел темный силуэт мужчины, стоящего на крыльце. Если это еще один «старый друг» Хуаны, ему придется объяснить, что же все-таки происходит.

Однако когда Мендес включил на крыльце свет, его решимость несколько уменьшилась. На улице стоял Джеф Уокер, который нетерпеливыми жестами просил открыть дверь.

Педро повиновался, хотя и не распахнул дверь настежь, а оставил ее на цепочке.

— Что случилось?

— Скорее. Мне нужно вам кое-что показать. — Джеф Уокер махнул рукой в сторону улицы.

Взглянув в указанном направлении, Педро заметил небольшой фургон.

— Что вы здесь делаете?

— Пожалуйста, — перебил его Уокер. — Это касается Хуаны. Пойдемте.

Педро заколебался, но только на миг. Что-то в Уокере внушало к нему доверие. Отбросив сомнения, он открыл дверь.

Джеф Уокер уже сбежал с крыльца и быстро шагал к фургону.

Педро догнал его и спросил:

— Что вы хотите показать? Чей это фургон?

Вопрос Мендеса снова остался без ответа, потому что в этот момент Уокер открыл заднюю дверь фургона и включил фонарь.

Внутри на полу лежали… два голых человека. Их руки были скручены за спиной рукавами рубашки, ноги стянуты штанами, а рты забиты кляпами из маек и трусов. Педро заметил ремень, которым пленники были привязаны друг к другу. Когда им в лица уткнулся луч фонаря, оба заворочались.

— Понимаю, что сейчас не самые лучшие условия для опознания, — повернулся к Педро Уокер, — но все-таки попытайтесь вспомнить, не эти ли люди приходили к вам расспрашивать о Хуане?

Мендес взял фонарь и, подойдя ближе, осветил лица лежащих на полу.

— Да. Как?..

— Они следили за вашим домом, — пояснил Джеф Уокер.

Педро осветил фонарем внутренности фургона и увидел полки с электронным оборудованием, увеличенное изображение его дома на зеленоватом экране, несколько магнитофонов, присоединенных к радиоприемникам. «В доме не один микрофон, — с ужасом подумал он. — Все комнаты, должно быть…» У него подкосились колени.

Джеф Уокер вытащил кляп изо рта у одного из детективов.

— Кто еще с вами работает? Где его найти?

Тот не мог ответить, очевидно, во рту пересохло от скомканной тряпки.

Педро вздрогнул, увидев, как Джеф Уокер ткнул пленника стволом пистолета в пах и спросил:

— Где третий, который приходил к Мендесу?

Несмотря на охвативший его ужас, Педро придвинулся ближе, боясь пропустить что-нибудь важное.

— Он не работает у нас… постоянно. Мы взяли его на один раз. Он вернулся… — Похоже, сообразив, что сказал слишком много, человек замолчал.

— Куда он вернулся? — наклонился над ним Уокер. Не получив ответа, он вздохнул: — Я вижу, вы не принимаете меня всерьез.

Он сунул кляп на прежнее место и, достав из ящика для инструментов плоскогубцы, выдернул у лежащего пучок волосков из паха.

Тот забился в беззвучном крике, из глаз у него покатились слезы.

Педро словно оцепенел. Однако страх за Хуану едва не заставил Мендеса схватить негодяя за волосы и бить головой об пол, пока тот не заговорит.

Джеф Уокер нагнулся над вторым пленником и вытащил у него изо рта кляп.

— Думаю, ты не хочешь повторить опыт своего приятеля? — голос Уокера звучал спокойно и рассудительно. — Сначала я выщиплю все волосы, а потом возьму у Педро спички и опалю щетину. Когда закончу, ты будешь напоминать хорошо обработанную индейку. Но это не все. Я люблю… — Он сделал взмах рукой, точно в ладони у него был зажат нож.

Первый сыщик продолжал корчиться от боли.

— Куда вернулся ваш третий приятель? — снова спросил Уокер. — Акцент у вас не техасский. Откуда вы?

— Из Филадельфии, — вырвалось у второго пленника.

— Вы наблюдали за домом, чтобы найти Хуану? Зачем?

Да, подумал Педро, зачем?

Человек не ответил.

— Педро, принесите спички.

К его удивлению, Педро тотчас же повернулся и решительно направился к дому.

— Постойте, — прохрипел связанный детектив. — Я не знаю. Поверьте, я действительно не знаю. Нам приказали ее найти, и это все.

— И если бы вам повезло? Что бы вы стали делать? — спросил Уокер.

Педро весь обратился в слух.

Но человек молчал.

— Вы меня разочаровываете, — спокойно произнес Уокер. — Требуется напоминание.

Он повернулся к первому детективу и выдернул у него еще несколько волосков.

Внезапно Педро оценил тактику Джефа Уокера: тот причинял допрашиваемым не столько физическую, сколько психологическую боль.

Первый детектив забился в немом крике. По искаженному гримасой лицу текли слезы. Оба напарника были связаны одним ремнем, и стоило первому заворочаться, как второго тоже начинало трясти.

— Попробуем? — Джеф Уокер поднес плоскогубцы к расширившимся от ужаса глазам второго детектива. — Что вы должны были делать, обнаружив Хуану?

— Позвонить людям, которые нас наняли.

— Кто они?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, зачем им нужна Хуана. Не знаешь, кто они такие. Похоже, ты чертовски многого не знаешь. Я уже начинаю сердиться.

Джеф Уокер поднес плоскогубцы к паху второго пленника.

— Нет! — взмолился тот.

— Кто вас нанял?

— Они вышли на нас через посредника. Я не знаю имен.

— Но тебе должно быть известно, как с ними связаться.

— По телефону.

— Номер?

— Он запрограммирован… — Детектив указал подбородком на переносной телефон, который лежал на полу фургона. — От меня требовалось только нажать на восьмую кнопку и передать информацию.

— Им известно о моем появлении?

— Да.

— Назови свой пароль.

— «Желтая роза».

Джеф Уокер взялся за телефон.

— Ради твоего же блага надеюсь, что ты сказал правду.

Он ткнул в указанную кнопку и прижал трубку к уху, ожидая, когда ему ответят.

Ждать пришлось не больше секунды. Стоявший в двух шагах Мендес услышал, как бархатный мужской голос произнес:

— Фирма «Братская любовь». Эскортные услуги.

То, что сделал Уокер в следующий миг, поразило Педро до глубины души. Джеф Уокер заговорил голосом второго пленника.

12

— Говорит «Желтая роза», — произнес в трубку Бьюкенен. — Меня беспокоит тот парень, который заходил к Мендесам сегодня вечером. Вы узнали о нем что-нибудь еще?

Голос на том конце провода утратил свою бархатистость:

— Только то, что я уже сказал. Его настоящее имя — Брендан Бьюкенен. Машина взята напрокат в Новом Орлеане… Подождите минуту. Мне нужно переключиться на другую линию.

Связь прервалась. Бьюкенен ждал, обеспокоенный тем, что им так быстро удалось узнать, как его зовут.

В трубке снова послышался голос.

— Хорошо, что вы позвонили. Будьте поосторожнее. Наши люди сообщили, что Брендан Бьюкенен — капитан спецназа, инструктор с военной базы в Форт-Брэгге.

Черт возьми! — изумился Бьюкенен.

— Значит, мое беспокойство не было напрасным. Спасибо за предупреждение. Мы удвоим бдительность.

Бьюкенен озабоченно нажал кнопку конца связи. Во время разговора номер, по которому он звонил, горел на дисплее телефона. Положив трубку, он поднял с пола блокнот, записал цифры и, вырвав листок с номером, сунул его в карман рубашки.

Он поглядел на второго детектива, обдумывая, о чем еще можно спросить пленника, но вдруг услышал шаги за спиной. Обернулся и увидел, что к фургону бежит Анита Мендес. На женщине был домашний халат. Лицо выражало озабоченность и страх.

— Анита, — двинулся ей навстречу Педро. — Иди в дом.

— Не пойду. Вы говорите о Хуане. Я хочу знать, что с ней.

Обойдя вокруг фургона, она внезапно остановилась, пораженная видом двух связанных обнаженных мужчин.

— Матерь Божья!

— Эти люди помогут нам найти Хуану, — объяснил Педро. — Так надо. Иди в дом.

— Я останусь, — упрямо стояла на своем Анита.

Бьюкенен сильно устал, и от этого еще больше разболелась голова.

— У Хуаны есть в городе офис?

Анита и Педро повернулись к нему.

— Да, — кивнула женщина. — В ее доме. Только она редко там бывает.

— У нас нет времени ждать до утра, — сказал Бьюкенен. — Вы можете меня туда отвезти?

— Вы думаете, она дома? — нахмурился Педро. — Может быть, ее ранили…

— Нет, — ответил Бьюкенен. — Но, возможно, в ее офисе есть материалы, которые помогут найти ответ на вопрос, зачем кому-то в Филадельфии нужна Хуана.

— Я переоденусь и отвезу вас. — Анита направилась к Дому.

— Мы поедем вместе. — Педро поспешил вслед за женой.

Бьюкенен повернулся ко второму детективу.

— Ваши люди в городе должны следить за домом Хуаны?

Тот молчал.

— Будем говорить по-хорошему или по-плохому?

Бьюкенен помахал у него перед носом плоскогубцами.

— Да, вторая группа.

— Сколько в ней человек?

— Двое. Как и здесь.

— Дежурят по очереди?

— Да.

Странная тактика, подумал Бьюкенен. Нельзя вести наблюдение силами только одного человека. Предположим, он замечает Хуану. Вызывает по телефону группу захвата. Откуда у него уверенность, что они успеют вовремя приехать?

Бьюкенен стоял, размышляя над этой загадкой. Вдруг его внимание привлек длинный предмет, закрепленный на левой стене фургона. Он вытянул вперед руку с фонарем, желая получше разглядеть непонятную штуковину.

А когда увидел, что перед ним, внутри у него похолодело. Странная тактика имела свой смысл. Простой и убийственный.

Длинный предмет оказался снайперской винтовкой с современным телескопическим прицелом ночного видения. Эти люди не собирались захватывать Хуану. Они охотились за ней, чтобы убить.

13

Дом Хуаны находился в южной холмистой части города, на западном берегу реки Сан-Антонио. Они добрались до места за сорок пять минут. Педро вел фургон, Бьюкенен сидел сзади и присматривал за пленниками, а Анита следовала за ними на сером джипе. По дороге он еще раз воспользовался плоскогубцами, чтобы узнать у первого детектива, как связаться со снайпером, наблюдающим за домом Хуаны.

Не успел Бьюкенен нажать на кнопку, как мрачный мужской голос ответил:

— «Желтая роза-2».

— Говорит Фрэнк, — сказал Бьюкенен в трубку. Будучи знаком с искусством подражать чужим голосам, он без труда скопировал тембр и интонацию первого детектива. — Что слышно?

— Глухо, как в танке. Торчим здесь уже две недели. Только теряем время.

— По крайней мере, нам за это платят, — ответил Бьюкенен. — Я побуду с Данкеном, понаблюдаю за домом Мендесов. Кроме того, хочу предупредить: я послал парня. Он на моем джипе. Так что ты его узнаешь. Ему нужно зайти в дом и порыться в ее папках. Похоже, мы кое-что упустили.

— Не нравится мне эта затея. Если она где-нибудь поблизости, мы ее только спугнем.

— Согласен. Но другого выбора нет. Я не сам это придумал. Это приказ.

— Вот так всегда, — проворчал снайпер. — Они платят за работу, но мешают делать ее как следует.

— Главное, не мешай парню, которого я послал, сделать его работу.

— Само собой. До скорого.

Скорее, чем ты думаешь, мысленно ответил ему Бьюкенен, кладя трубку.

14

Часы показывали начало второго, когда Педро сообщил ему, что они примерно в миле от дома Хуаны.

— Достаточно. Здесь и остановимся, — сказал Бьюкенен.

Он вышел из фургона и, велев Мендесам ждать, погнал джип Такера по ночной дороге, которая петляла по поросшим лесом холмам. Свет фар выхватывал из темноты поднимающийся с реки туман. Он увидел несколько новых улиц и строящиеся дома нового квартала.

Хуане они не понравятся.

«Ты надеешься, что она еще жива», — подумал Бьюкенен.

По описанию Мендесов он без труда отыскал ее дом среди других, стоящих вдоль берега. Проехав мимо высокого тополя, Бьюкенен остановился перед деревянным одноэтажным домиком на сваях (здесь часто случаются наводнения), который скорее напоминал хижину, чем современное жилище. На него повеяло стариной, воспоминаниями о сельской глубинке.

Если бы собака была еще жива, Хуана бегала бы по утрам вдоль реки…

…была еще жива.

Не слишком ли часто ты думаешь о смерти?

Задумаешься, когда знаешь, что находишься на прицеле у снайпера, который прячется неизвестно где.

Ощущая витающую в воздухе опасность, Бьюкенен поднялся на крыльцо и подошел к двери. Туман с реки мог помешать снайперу узнать подъехавший джип. Что, если он решит подойти и разобраться на месте?

Нужно играть по сценарию, который ты ему сам предложил, успокоил он себя.

Сняв два входных замка, Бьюкенен вошел внутрь, вдыхая затхлый запах помещения, в котором никто не живет. Даже в темноте, чувствуя свою уязвимость, он закрыл за собой дверь и, найдя на ощупь выключатель, включил свет. Лампа озарила комнату, всю обстановку которой составляли только кожаный диван, маленький столик, кресло-качалка, книжная полка и телевизор с видеомагнитофоном в углу. Судя по всему, Хуана проводила дома немного времени, иначе она позаботилась бы о мебели. Полупустая комната говорила и о том, что гости здесь бывали нечасто.

Бьюкенен обратил внимание на пыль, покрывающую столик и диван, — еще одно свидетельство того, что в доме давно не живут. Он зашел на кухню и, включив свет, окинул взглядом немногочисленную утварь, разложенную по местам в образцовом порядке. Удаленность и спартанская строгость дома наводили на мысли об одиночестве. Бьюкенену стало жаль Хуану.

Он вернулся в коридор и нашел дверь в офис. Включив свет, увидел, что и здесь обстановка была сведена к минимуму: металлический шкаф с картотекой, вращающийся стул и стол, на котором стояли компьютер, принтер, модем, телефон и лампа. Из других вещей только желтый блокнот да стакан с ручками и карандашами. И все. Ни ковра. Ни картин на стене. Пусто.

Он спросил себя: о чем думает снайпер, который прячется в сырой темноте ночи? Как он отнесется к тому, что в комнатах то и дело загорается свет? Что, если, несмотря на предупреждение, ему захочется войти в дом?

Бьюкенен открыл верхний ящик металлического шкафа, и его внимание привлекли две вещи: во-первых, каждая папка была в жесткой обложке, прикрепленной к полке. Во-вторых, они располагались по алфавиту и плотно прилегали друг к другу. Однако с середины «D» до конца «L» папок не хватало. Кому-то понадобилось их изъять. Возможно, это сделала Хуана. Или один из тех, кто за ней следит. Трудно сказать.

Бьюкенен выдвинул второй ящик с картотекой от «М» до «Z» и заметил, что папки на букву «Т» тоже отсутствуют. «D» и «Т». Раздумывая над возможными причинами их исчезновения, он открыл самый нижний ящик и нашел в нем 9-миллиметровый браунинг. «Предмет первой необходимости», — подумал Бьюкенен.

Чем Хуана зарабатывала себе на жизнь? Мендесы сказали, что их дочь занималась вопросами безопасности. Вполне логично, если учесть ее опыт военного разведчика. Однако частная охрана может означать все, что угодно, начиная от анализа ситуации и определения степени ее риска до установки сигнализации и работы телохранителем. Она могла действовать в одиночку или принадлежать к крупной организации.

Брендан закрыл нижний ящик и вернулся к картотеке. Пробежал глазами несколько папок и довольно быстро разобрался в ситуации. Основное занятие Хуаны заключалось в сопровождении женщин-бизнесменов, политиков или артисток в их поездках но Латинской Америке и городам с большим количеством испаноговорящих жителей. Логика очевидна. Охранник должен раствориться среда местного населения, не привлекая к себе лишнего внимания. Хуане нет смысла работать в Африке, на Востоке, в Скандинавии или даже в северных штатах США. А вот Испания и Латинская Америка для нее идеальный вариант. Неудивительно, что при такой работе Хуана месяцами не бывала дома. Возможно, ее нынешнее отсутствие легко объяснимо: она на задании.

Но тогда зачем посылать открытку? Почему она попросила о помощи? Вдруг просьба Хуаны связана с ее деятельностью? Что, если она хотела предложить ему работу?

Мысль о том, что у нее к нему чисто профессиональный интерес, заставила Бьюкенена похолодеть. Однако смятение длилось не более секунды. Он сразу напомнил себе, что для делового предложения не понадобился бы такой необычный способ связи, как шифрованная открытка.

И возле дома Хуаны не прятались бы снайперы, готовые застрелить ее при первом появлении.

Хуана попала в беду. Предположим, ее поездка затянулась. Она обязательно позвонила бы родителям. Если бы смогла.

Что-то ей помешало. Или связаться с отцом и матерью оказалось физически невозможным, или она не хотела подвергать их риску.

В конце каждой папки Бьюкенен находил аккуратную подборку документов: копии счетов, чеков. Хуана явно преуспевала. Ее гонорары составляли от пяти тысяч долларов за консультацию до сотни тысяч за два месяца работы в Аргентине. Примечание в папке указывало на то, что в последнем случае не обошлось без стрельбы. Охрана — трудная, ко многому обязывающая работа, занятие для настоящих профессионалов, и платят за такие услуги не скупясь. Дела Хуаны шли исключительно удачно. Бьюкенен прикинул, что она зарабатывает почти полмиллиона долларов в год.

Получать большие деньги и жить в такой спартанской обстановке. Парадоксально, но в офисе охранной фирмы даже нет системы сигнализации. Что она делала с деньгами? Держала в банке, рассчитывая после тридцати пяти подыскать более спокойное занятие? Кто знает? Бьюкенен не нашел документов, которые могли бы подсказать, куда Хуана вкладывала свои средства. Он вспомнил, что не видел никаких писем или газет — ни на улице возле дома, ни на столике в гостиной. Вполне возможно, Хуана попросила на почте хранить письма до ее возвращения. А может быть, корреспонденцию дочери забирают родители. Анита упоминала в разговоре, что они время от времени заезжают взглянуть на дом. Бьюкенен мысленно отметил для себя: спросить Мендесов о почте и узнать, не получала ли Хуана документы из какого-нибудь банка.

Внезапно комната поплыла. Всему виной усталость. Он пошатнулся и, чувствуя слабость в ногах, опустился на стул, обессиленно потер ноющие виски. После выписки из больницы он не спал по-настоящему уже двое суток. Но даже и там медсестры то и дело будили его ночью, чтобы проверить состояние пациента. С тех пор Бьюкенен довольствовался коротким сном в бомонтском мотеле да еще по дороге в Сан-Антонио несколько раз останавливался на стоянках и спал в машине. Рана в боку саднила. Швы чесались. Вдобавок разболелась почти зажившая рана от пули в плече. От долгого недосыпания глаза покраснели, и ему казалось, что под веки насыпали песку. Картотека. Те, что желают смерти Хуаны, наверняка обыскали весь дом, стремясь обнаружить след, указывающий на место, где она прячется. Если ее хотят убить, потому что она слишком много знает, преследователи наверняка постарались уничтожить все свидетельства того, что Хуана была с ними связана.

Имя, начинающееся на букву «D». Еще одно — на «Т». Они были в исчезнувших папках. Хотя кто знает — возможно, папки не пропадали вовсе, а просто Хуана случайно поставила их не так.

Однако необходимо найти отправную точку. Предположим, папки все-таки исчезли и в них хранились важные сведения. Он откинулся на спинку стула, прислушался к его скрипу, думая о том, что страницы в папках — компьютерная распечатка. А что, если поискать в компьютере?

Внезапно Бьюкенен понял: скрипнул не стул, звук донесся из коридора.

15

Бьюкенен медленно повернул голову. На пороге стоял высокий стройный человек лет тридцати пяти. Бросилась в глаза очень короткая прическа и худощавое крепкое лицо незнакомца. Что-то в облике вошедшего наводило на мысль о занятиях бегом. На нем были ковбойские ботинки, джинсы, ремень с пряжкой в форме седла, вылинявшая джинсовая рубашка и широкая джинсовая куртка, которая была ему слегка велика и подчеркивала стройность его фигуры.

— Нашел, что искал?

Ровный выговор жителя Восточного побережья контрастировал с ковбойской одеждой.

— Нет еще. — Бьюкенен отнял руки от висков. — Надо проверить несколько мест.

Я закрыл дверь, когда вошел, мелькнуло у него в голове, и не слышал, как кто-нибудь сюда входил. Откуда он взялся?

Убийца не караулил Хуану на улице, он все время прятался в доме.

— Это где же? — Человек остановился у него за спиной. — Где ты еще не смотрел?

— В компьютере.

— Ну-ну, давай, не стану тебе мешать.

Щеки незнакомца были покрыты темной щетиной.

— Отлично.

Бьюкенен включил компьютер.

Глядя на засветившийся экран, убийца сказал:

— Вид у тебя не из лучших, приятель.

— Выпала пара тяжелых деньков. Нужно выспаться как следует.

— Я тут тоже не на пикнике. Совершенно нечем заняться. Только сиди и жди. Чего стоит одна та комната со всей этой чертовщиной. — Он махнул рукой в сторону соседней двери. — Неудивительно, что она держала ее на замке. Видать, не хотела, чтобы попалась на глаза родителям. Я поначалу подумал, что вижу части человеческих тел.

— Человеческих тел? — нахмурившись, переспросил Бьюкенен.

— Ну да, я о том хламе в комнате. Как будто из фильма ужасов. Чертовски странные вещи. Тебе что, не говорили?

«О чем это он?» — спросил себя Бьюкенен и, покачав головой, ответил:

— Наверное, они решили, мне это ни к чему.

— Странно.

— Что, вещи в комнате?

— Нет. То, что ты ничего не знаешь. Тебя послали еще раз взглянуть на дом и не предупредили об этой чертовой комнате.

— Мне поручили проверить компьютер. Больше ничего.

— Тогда не теряй времени.

— Хорошо.

Бьюкенену не хотелось упускать убийцу из поля зрения, но выбора у него не оставалось. Если тот решит, что он небрежно относится к заданию, его подозрительность только усилится.

А может быть, перемена в настроении убийцы ему только почудилась и «ковбой» ни о чем не подозревает, думал Бьюкенен, не отрывая взгляда от мигающего на экране курсора.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил убийца.

— Брайан Макдональд. — Бьюкенен мгновенно переключился на новый режим работы. Этим именем он пользовался до того, как стать Эдом Поттером и отправиться в Канкун, где и начались его злоключения.

По легенде Брайан Макдональд был программистом, и в ходе подготовки к операции Бьюкенен прошел специальный курс обучения работе на компьютере.

— Что, не получается? — спросил убийца. — Когда мне велели стереть пару файлов, я сделал это без проблем. Тебе сказали, что я стер несколько файлов?

— Да, но меня интересует другое.

Курсор продолжал мигать, предлагая выбрать одну из программ меню.

Текстовой редактор, но какой?

Бьюкенен-Макдональд напечатал буквы «DIR». Компьютер загудел, и на экране появился указатель символов компьютерных программ. Одним из них был «WS», аббревиатура названия программы «Word Star».

Бьюкенен вернулся в меню и после символа, предлагающего выбрать программу, напечатал буквы «WS». Компьютер снова загудел, и на экране появился перечень файлов.

DIRETORY OF DRIVE С:

AI A B C D E F G H I

J K L M N O P Q R

S T U V W X Y Z

AUTOEXEC. ВАК. 1k.

AUTOEXEC. BAT. 1k.

Бьюкенен-Макдональд знал, что AUTOEXEC. ВАК — программа дополнительной поддержки для AUTOEXEC. ВАТ, которая позволяет переходить с одного файла на другой. Индекс «1к» показывал, что она занимает очень небольшой объем памяти. Что касается алфавита, то, очевидно, Хуана хранила сведения о клиентах в поддиректориях, соответствующих первым буквам их имен.

Правда, это всего лишь догадка. Сейчас все мысли Бьюкенена сосредоточились на человеке, стоявшем за его спиной. Дыхание убийцы участилось, стало громче, будто его что-то обеспокоило.

— Не выходит? — спросил он. — Не знаешь, что делать дальше? Может, тебе показать?

— Нет, — ответил Бьюкенен. Если бы за спиной не торчал этот тип, он сразу бы начал просматривать «D» и «Т». Но в присутствии убийцы этого делать нельзя: если тот стер файлы именно в этих поддиректориях, он, увидев, что Бьюкенен тоже ими заинтересовался, заподозрит неладное.

— Что мне сейчас действительно нужно, — сказал он «ковбою», — так это что-нибудь от головной боли. Она меня совсем доконала. — Он медленно встал, массируя затылок левой рукой. — Аспирин в этом доме есть?

Убийца сделал шаг назад. Он по-прежнему держал руки на поясе. Казалось, поведение Бьюкенена его не слишком встревожило. Однако сам Брендан, чье сердце билось в бешеном ритме, чувствовал приближение развязки.

Хотя, может быть, «ковбой» уступает ему дорогу?

Трудно сказать, какой вариант ближе к истине.

— Посмотри в ванной, — ответил убийца. — Аптечка на верхней полке.

— Отлично.

Бьюкенен двинулся к двери, а «ковбой» снова сделал шаг назад: он явно не хотел, чтобы человек, которого он видел впервые, оказался от него на расстоянии вытянутой руки.

В ванной, находившейся напротив кабинета, лежал толстый слой пыли. Белые стены. Белый пол. Белая клеенка душевой кабинки. Все очень непритязательно.

Бьюкенену ничего не оставалось, как притвориться, что он ищет аспирин, хотя на самом деле сейчас ему было не до головной боли. Он открыл аптечку.

И услышал телефонный звонок. Бьюкенен с удивлением уставился на висящий на поясе портативный телефон, который он захватил с собой из фургона. В джипе оставался второй аппарат. Педро и Анита могли воспользоваться им, чтобы связаться с ним. Очевидно, они хотят его о чем-то предупредить.

А может быть, звонят из Филадельфии — проверяют, как работает группа наблюдения.

Телефон продолжал звонить. Не ответить тоже нельзя. Это вызовет новые подозрения.

Однако не успел Бьюкенен отцепить его от ремня, как заметил в коридоре движение. В дверном проеме возник убийца.

В руке он тоже держал телефон. Должно быть, принес из комнаты, в которой прятался.

Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Интересная штука получается, — начал он, не сводя глаз с Бьюкенена. — Я никогда не слыхал о Брайане Макдональдс. Звоню сейчас Данкену, чтобы выяснить, откуда ты взялся, а отвечает твой телефон. И мне кажется, ото телефон Данкена. Почему, черт возьми, у тебя…

Он не закончил последнюю фразу. Рука его скользнула под куртку. Как уже заметил Бьюкенен, куртка убийцы была ему немного велика: так удобнее прятать кобуру с пистолетом.

— Совпадение, — спокойно возразил он. — Ты звонил Данкену, а мне в этот момент тоже позвонили. Вот, смотри. — Он положил левую руку на телефон.

Взгляд противника последовал за движением Брендана. В тот, же миг Бьюкенен сунул правую руку под куртку и выхватил из-за пояса «беретту». Глаза убийцы расширились, он запоздало потянулся за своим оружием. Бьюкенен выстрелил.

Пуля попала «ковбою» в грудь.

Он пошатнулся, но все же попытался поднять руку с пистолетом.

Вторая пуля Бьюкенена пробила ему горло.

Из раны хлынула кровь.

Убийцу отбросило, но он не выпустил оружие.

Третья пуля ударила его в лоб и сбила с ног.

Рука с пистолетом взметнулась кверху. Сведенный судорогой палец нажал на курок. Грянул выстрел. Пуля ушла в потолок. Посыпалась штукатурка.

Убийца рухнул на пол, дернулся несколько раз и затих. Вокруг тела растеклась лужа крови.

Бьюкенен подскочил к упавшему и приставил дуло «беретты» к его голове. Затем ногой выбил пистолет, зажатый в руке убийцы, и наклонился над поверженным врагом.

Тот лежал с открытыми глазами. Бьюкенен поднес к его лицу свою руку, однако расширенные зрачки остались неподвижными.

Никаких признаков жизни. Бьюкенен быстро проверил содержимое его карманов и убедился, что в них нет ничего, кроме расчески, носового платка и бумажника. Бумажник он бросил на стол и пошел за ковром, который приметил в гостиной. Завернув в него тело убитого, Бьюкенен поволок длинный рулон по коридору в кухню, где находилась задняя дверь.

На улице было темно. Поеживаясь от ночной сырости, Бьюкенен стащил свой груз по ступенькам крыльца и направился к реке. Спустился к воде, нашел выброшенное на песок бревно, положил на него тело и оттолкнул от берега. Вглядываясь в темноту, он заметил, как течение подхватило бревно, оно перевернулось и мертвец соскользнул в воду. Через несколько мгновений и бревно и труп растворились в ночи. Бьюкенен скрутил ковер и изо всех сил зашвырнул его в реку. Вслед за ковром в волнах исчез пистолет убийцы — есть одно хорошее правило: никогда не иметь дело с оружием, история которого тебе неизвестна. За пистолетом отправились радиотелефон и, наконец, пустые гильзы от «беретты».

Бьюкенен немного постоял, глядя на темную воду. Затем несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя, и быстро пошел к дому.

16

В ушах все еще стоял грохот выстрелов. В доме омерзительный запах пороха и крови. От тяжести тела, которое ему пришлось тащить, заболел шов в боку, да еще он растянул мышцы плеча, когда резко выхватил пистолет. Голова раскалывалась, точно в череп вбили острый железный штырь.

Бьюкенен закрыл за собой дверь. Отыскал еще один ковер и прикрыл лужу крови на полу в кабинете. Открыл окно, чтобы выветрился запах пороха. Затем осмотрел содержимое бумажника убитого. Внутри оказались три сотни долларов, выданное в Филадельфии водительское удостоверение, принадлежащее Чарльзу Даффи, и кредитная карточка. Возможно, Чарльз Даффи — вымышленное имя, но это не важно. Если оно годилось для «ковбоя» — сойдет и для него. Бьюкенен сунул бумажник в карман. Теперь у него есть новая легенда. Вряд ли кто-нибудь мог услышать выстрелы, а так все в доме выглядит нормально. Если не считать пулевого отверстия в потолке. Однако само по себе оно не вызовет подозрений. Бьюкенен подобрал кусочки осыпавшейся штукатурки и спрятал в карман.

Надо спешить. Он снова сел за компьютер.

Нашел поддиректорию «D»:

. . . .

ДАРНЕЛЛ Зк

ДАРНЕЛЛ.БАК Зк

ДЕЙТОН 2к

ДЕЙТОН.БАК 2к

ДИАС.БАК 4К

ДИЕГО 5К

ДИАС 4к

ДОМИНГЕС 4к

ДОМИНГЕС.БАК 4к

ДИЕГО.БАК 5к

ДРАММОНД.БАК 5к

ДУРАН Зк

ДРАММЕР 5к

ДУРАНГО 5к

ДУРАНГО.БАК 5к

ДУРАН.БАК Зк

Бьюкенен быстро открыл ящик и вытащил папки на букву «D». Единственный способ узнать, какие документы исчезли, — сравнить материалы картотеки с информацией, хранящейся в компьютере. Впрочем, надежда не слишком велика. Человек, который прятался в доме, чтобы убить Хуану, сказал, что уничтожил некоторые файлы. Скорее всего, компьютерные данные окажутся столь же неполными, что и папки из картотеки.

Бьюкенен обратил внимание, что все файлы дублируются. «ДАРНЕЛЛ. ДАРНЕЛЛ. БАК». Коротенькое слово «БАК» означало, что в памяти компьютера хранится предыдущий вариант впоследствии измененной информации.

Обратившись к папкам, Бьюкенен нашел распечатку этого файла.

Он продолжил поиски. «ДЕЙТОН. ДЕЙТОН. БАК». Проверил. «ДИАС. ДИАС. БАК». Проверил. «ДИЕГО. ДИЕГО. БАК». Проверил. Каждому файлу на экране компьютера соответствовала папка. «ДОМИНГЕС. ДОМИНГЕС. БАК». «ДРАММЕР. ДРАММЕР. БАК». «ДУРАН. ДУРАН. БАК». «ДУРАНГО. ДУРАНГО. БАК». Все сходится.

Он обессиленно откинулся на спинку стула. Напрасная потеря времени. Какой смысл было рисковать жизнью, чтобы узнать лишь то, что Хуану хотят убить? Это ему и так известно.

А вышло так, что он сам чудом избежал смерти.

Бьюкенен потер воспаленные веки и, взглянув на экран, уже собрался выключить компьютер, однако в последний момент передумал, сказав себе, что, как бы плохи ни были его дела, нужно продолжать поиски. Даже если поддиректория «Т» окажется ничем не лучше того, что он уже видел, не стоит пренебрегать последней возможностью.

Он убрал руку от кнопки выключения компьютера из сети и хотел было перейти в поддиректорию «Т», как вдруг что-то на экране заставило его похолодеть. Бьюкенен и до этого чувствовал, что его подсознательно беспокоит какая-то деталь, но отнес ото за счет нервного напряжения.

Теперь все стало ясно. Глаза сыграли с ним злую шутку. «ДРАММЕР». «ДРАММЕР. БАК» Черта с два! Файла «ДРАММЕР. БАК» нет. Есть файл «ДРАММОНД. БАК». Бьюкенен не сомневался, что не видел папки с надписью «ДРАММОНД», однако он уже дошел до последней степени усталости и не мог доверять своим ощущениям. Дрожащими руками он стал снова просматривать папки. «ДРАМ-МЕР». «ДУРАН». «ДУРАНГО». Папка «ДРАММОНД» отсутствует.

Боже правый. Убийца стер файл «ДРАММОНД», но забыл уничтожить дублирующий файл. Не успел, а может быть, его, как и Бьюкенена, подвело сходство в написании фамилий: и «ДРАММОНД. БАК» и «ДРАММЕР. БАК».

Драммонд.

Имя ни о чем не говорило Бьюкенену. Он открыл файл и, к своему разочарованию, обнаружил, что он пуст. Возможно, Хуана создала дублирующий файл, но так и не внесла в него информацию, или убийца стер его содержимое.

Бьюкенен вошел в поддиректорию «Т». Теперь он знал, что искать, и в первую очередь проверил дублирующие файлы, сравнивая их названия с именами на папках, которые он вытащил из картотеки.

«ТЭИЛОР. БАК». «ТАМАИЛО. БАК». «ТАНБЕРГ. БАК». «ТЕРРАЗА. БАК». «ТОЛСА. БАК». В основном испанские фамилии. «ТОМЕС. БАК». Его пульс участился. Это имя не встречалось ему среди папок, и его не было в основных файлах поддиректории «Т». Бьюкенен открыл файл — он тоже оказался пустым. Проклиная все на свете, Бьюкенен спросил себя: уж не сама ли Хуана стерла содержимое «ТОМЕС. БАК».

Две ничего не говорящие фамилии — вот все, что ему удалось узнать.

Хорошо еще, что убийца ошибся и не стер названия пустых файлов. Тогда бы его поиски оказались совершенно бесплодными.

Бьюкенен подавленно размышлял, что предпринять дальше. Затем неохотно выключил компьютер. Он решил быстро осмотреть дом, хотя убийца наверняка позаботился о том, чтобы он ничего не нашел.

Он поежился, точно от холода, внезапно вспомнив странные слова убийцы:

«Чего стоит одна та комната со всей этой чертовщиной. Неудивительно, что она держала ее на замке. Видать, не хотела, чтобы попалась на глаза родителям. Я поначалу подумал, что вижу части человеческих тел».

17

Части человеческих тел?

Все время, пока Бьюкенен находился в доме, у него не было ни одной свободной секунды, поэтому только сейчас он задумался о том, что хотел сказать убийца.

Охваченный недобрым предчувствием, Бьюкенен встал и, выйдя в коридор, остановился перед дверью соседней комнаты. Она была открыта, но он не сумел в ней ничего разглядеть. Когда убийца выходил, чтобы взять свой радиотелефон, он знал, где его найти, и не стал включать свет. Бьюкенен приказал себе успокоиться.

В дверь комнаты был врезан тяжелый массивный замок — нечастый случай, когда речь идет о внутренних помещениях.

Он пошарил рукой по стене, щелкнул выключателем и зажмурился. Не только от яркого света, но и от зрелища, которое открылось его глазам.

Комната поражала воображение.

Части человеческих тел? Теперь понятно, почему при первом взгляде на комнату убийце пришла в голову именно такая мысль.

По всей комнате были расставлены столы с зеркалами и светильниками, на которых лежали предметы, похожие на носы, уши, подбородки, щеки, зубы и лбы. На одном из столов — только волосы: всех цветов и оттенков, в виде самых разных причесок. «Парики», — понял Бьюкенен. А то, что напоминало части тела — протезы вроде тех, что используются в пластической хирургии. Еще один стол полностью уставлен косметическими наборами.

Озираясь по сторонам и разглядывая до жути правдоподобные макеты носов, ушей и подбородков, Бьюкенен осознал: в своей работе Хуана стала неким подобием того, чем был он сам. Разница заключалась лишь в том, что он постоянно перевоплощался в других людей, а она все время меняла внешность. Сам Бьюкенен не придавал этой стороне работы особого значения. Конечно, ему приходилось отращивать усы, перекрашивать волосы, менять прическу или даже с помощью специальных линз изменять цвет глаз. Он всегда старался, чтобы каждый новый персонаж отличался от предыдущих, одевался по-своему, имел одному ему присущие черты во всем, начиная от часов и кончая шариковыми ручками. Новое имя означало новые вкусы в еде, музыке, литературе…

Но Хуана достигла совершенства. Если его догадки верны, она с каждым следующим заданием не только меняла имена, но и сама преображалась до неузнаваемости. Не только в одежде. Ей удавалось изменить черты лица, полноту и даже рост. Бьюкенен нашел накладки для увеличения бюста, накладки, создающие иллюзию беременности, специальные кроссовки, которые прибавляли несколько сантиметров роста, и косметический крем, с помощью которого можно сделать кожу светлее.

В нем боролись противоречивые чувства. С одной стороны — профессиональное восхищение, с другой — ужас при мысли, что там, в «Кафе дю монд», Хуана могла сидеть за соседним столиком, а ему даже не пришло бы в голову, что их разделяет всего несколько шагов. Он мог столкнуться с ней, заговорить — и не узнать, пройти мимо.

Чем она занималась эти шесть лет? Где выучилась всему этому? Кого он ищет? Ведь она может быть кем угодно. Выглядеть как угодно.

Ему припомнился их последний разговор. «Ты не знаешь меня, — сказал он тогда, желая оправдать свой отказ. — Ты знаешь только того, кого я сейчас изображаю».

Выходит, Хуана его превзошла. Изображать других стало для нее основным занятием. Проходя по коридору, Бьюкенен с тоской подумал, что в доме нет ни одной фотографии Хуаны. Ему так хотелось увидеть ее карие глаза, сияющие черные волосы, удивительно красивое лицо. Очевидно, фотографию забрали люди, которые ее преследуют. Впрочем, им это все равно не поможет — у Хуаны нет определенного облика. А может быть, она сама убрала фотографии, потому что не связывает себя с запечатленным на них конкретным человеком. Ужасно, но женщина, которую он (или Питер Лэнг) любил, бесплотна, словно привидение. Или словно он сам. От этой мысли Бьюкенену стало не по себе. Пусть так. Но, несмотря ни на что, он должен ее найти.

18

Он носовым платком стер отпечатки пальцев со всех предметов, до которых дотрагивался. Выключил свет в доме. Постоял, раздумывая, не забыл ли чего, и вышел, закрыв дверь на замок.

Когда здесь появится напарник «ковбоя», то в первый момент не сообразит, что случилось. Произошедшие за ночь перемены — перемещение ковров и пропажа одного из них, пулевое отверстие в потолке и кровь на полу кабинета — не сразу бросятся в глаза. Затем, когда он разберется, что к чему, то потратит время на поиски тела. Его сообщение в Филадельфию будет довольно бессвязным и еще больше запутает ситуацию, возникшую после исчезновения тех двоих, дежуривших у дома Мендесов. Однако враги знают о появлении человека по имени Брендан Бьюкенен и наверняка отнесут события прошедшей ночи на его счет. «К утру они будут идти по моему следу, — подумал он. — Нет. Они будут идти по следу Брендана Бьюкенена. Если повезет, они не сразу догадаются, что сегодня ночью я стал Чарльзом Даффи».

Похлопывая по карману куртки, в котором лежал бумажник убийцы, Бьюкенен подошел к джипу и залез в машину. Руки у него дрожали. Рана саднила. В висках пульсировала боль. Он дошел до предела своей выносливости. Однако сейчас не время отдыхать.

Фургон стоял в небольшой впадине, в миле от дома Хуаны. Поднимавшийся с реки туман скрывал его очертания. Бьюкенен вышел из машины, держа руку на рукоятке пистолета, готовый в любой момент выхватить оружие: мало ли что могло случиться за время его отсутствия. Заметив впереди какое-то движение, он напрягся, но затем немного успокоился, узнав идущую ему навстречу Аниту. Она сказала по-испански, что Педро остался присматривать за пленниками.

— Телефон звонил не переставая.

— Я знаю.

— Поначалу мы подумали, что это вы, но двух звонков, а потом еще одного после паузы, как мы условились, не было. Поэтому мы не стали брать трубку.

— И правильно сделали.

Бьюкенен окинул ее внимательным взглядом. Женщина выглядела встревоженной, однако не так ведет себя человек, когда знает, что кто-то невидимый держит его на мушке. Тем не менее он позволил себе полностью расслабиться только тогда, когда убедился, что пленники на месте и с Педро ничего не случилось.

— Вы нашли Хуану?

— Нет.

— Удалось что-нибудь о ней узнать?

— Нет, — солгал Бьюкенен.

— Тогда мы напрасно теряли время. Что будем делать?

— Оставьте меня с этими людьми на пару минут. Подождите в джипе.

— Но зачем? — с подозрением спросил Педро. — Если вы хотите их допрашивать, я хочу услышать, что они скажут.

— Нет.

— Нет? Почему? Это касается моей дочери, и я должен знать правду.

— Иногда лучше оставаться в неведении.

— Что-то я вас не понимаю, — покачал головой Мендес.

— Потом все поймете. А сейчас оставьте меня с ними наедине.

Поколебавшись, Педро кивнул и с мрачным видом вылез из фургона.

Проводив его взглядом и убедившись, что Мендес сел в джип, Бьюкенен закрыл заднюю дверь фургона и взглянул на голых связанных детективов, дрожавших от холода.

Фонарем он осветил лицо одного, затем второго пленника.

— Почему вы не сказали мне, что в доме находится ваш человек?

Их лица вытянулись, глаза расширились.

— Так вот — он мертв.

Их ужас еще больше усилился.

— Теперь даже не знаю, что с вами делать.

Бьюкенен достал пистолет, а другой рукой вытащил кляп изо рта первого детектива.

— Я понял, зачем ты их отослал, — заговорил тот. — Не хотел, чтобы они видели, как ты нас убьешь.

Бьюкенен поднял одеяло, валявшееся в углу фургона.

— Конечно, — с отчаянием в голосе продолжал детектив. — Из одеяла можно сделать неплохой глушитель.

Бьюкенен прикрыл пленников одеялом.

— Не хочу, чтобы вы заработали воспаление легких.

— Что? — изумленно спросил первый детектив.

— Будь я на вашем месте, как бы вы со мной поступили? — спросил его Бьюкенен.

Тот не ответил.

— Мы в чем-то похожи, но по сути совершенно разные. Любой из вас убил бы меня, не задумываясь. Но, в отличие от вас, я не убийца.

— Не понимаю, о чем вы.

— Ты даже не видишь разницы между нормальным человеком и убийцей? Хорошо, говоря простым языком, я не собираюсь вас убивать.

На лице пленника отразились тревога и недоверие, говорившие о том, что ему не часто приходилось сталкиваться с милосердием.

— Если выполните мои условия, — добавил Бьюкенен.

— Какие условия?

— Во-первых, вы останетесь здесь связанными до рассвета. Вас накормят, дадут воду и позволят воспользоваться туалетом. Но вы останетесь в фургоне. Это понятно?

Детектив хмуро кивнул.

— Во-вторых, когда вас развяжут, вы не причините вреда Педро и Аните Мендес. Они ничего обо мне не знают. О дочери им тоже ничего не известно. Они в полном неведении. Если станете их пытать или попытаетесь допрашивать, я сильно рассержусь, а это не в ваших интересах. Не дай бог с ними что-нибудь случится — ваши худшие опасения покажутся вам за счастье. Можете прятаться. Можете менять имена. Это будет бесполезно. Отыскивать людей — моя профессия. Вам придется оглядываться всю оставшуюся жизнь. Ясно?

Пленник проглотил комок в горле.

— Да.

Бьюкенен вылез из фургона и, оставив дверь открытой, жестом позвал Мендесов.

Педро начал было говорить по-испански, но Бьюкенен его прервал.

— Нет, говорите по-английски. Я должен убедиться, что эти люди понимают каждое слово.

Педро смущенно умолк.

— Вам предстоит нелегкое дело. Придется приглядеть за этими ребятами. Нужно найти место, где фургон не будет бросаться в глаза. Может быть, в одном из ваших гаражей?

Бьюкенен кратко передал содержание своего разговора с пленниками.

— На рассвете вы их отпустите.

— Но…

— Не беспокойтесь. Они вам ничего не сделают. Они собираются уехать из города. Не так ли? — спросил он у того, с кем беседовал.

Тот кивнул.

— Замечательно. Теперь мне нужно только, чтобы вы сказали, нет ли у вас условленного времени, когда нужно выйти на связь и сообщить, что все в порядке?

— Нет, — покачал головой детектив.

— Ты хорошо подумал? Смотри не ошибись, от этого зависит твоя жизнь.

— Мы должны звонить только для того, чтобы передать сообщение или если возникнут вопросы.

— Тогда на этом можно и закончить.

Бьюкенен чувствовал, что едва не падает от усталости. Он повернулся к Мендесам.

— Мне нужно поесть и где-нибудь выспаться.

— Будем рады принять вас у себя, — предложила Анита.

— Спасибо, но я бы предпочел, чтобы вы не знали, где меня искать.

— Мы никогда никому не расскажем.

— Не сомневаюсь, — кивнул Бьюкенен. Он понимал, что Педро и его жена не имеют ни малейшего представления о том, насколько уязвимыми они могут оказаться под пытками. — Но все же чем меньше вы будете обо мне знать, тем лучше. Пока эти люди уверены, что вам нечего сказать, вы в полной безопасности. Просто сделайте так, как мы договорились. Отпустите их на рассвете. Кстати, по пути мне нужно забрать машину. Все мои вещи в багажнике.

— А что потом? После того как отдохнете? — спросил Педро.

— Уеду из Сан-Антонио.

— Куда?

Бьюкенен не ответил.

— В Филадельфию? Хотите разыскать тех, кто нанял этих людей? Тех, с кем вы говорили по телефону?

Бьюкенен молчал.

— Что случилось в доме Хуаны?

— Ничего. Педро, вы садитесь за руль, а я присмотрю за нашими друзьями. Анита поедет следом на джипе.

— Но как же Хуана?

— Даю вам слово, я сделаю все, что в моих силах.

19

Полуостров Юкатан

Мощные деревья и густой кустарник еще покрывали древние плиты. И сами руины еще стояли. Зло не успело окончательно победить. Макинтайра, бригадира рабочих, занимавшихся сносом руин, свалила лихорадка, и он лежал на койке совершенно беспомощный. Его загорелое обветренное лицо осунулось.

Теперь, когда сил Макинтайра хватало только на то, чтобы вытереть пот со лба, он от всего сердца проклинал день, когда согласился принять предложение Алистера Драммонда. Макинтайр польстился на деньги. Такой зарплаты он не видел за всю свою жизнь. Кроме того, при удачном исходе дела Драммонд посулил большую премию. За годы работы Макинтайр объездил полсвета. Кочевая жизнь увенчалась двумя разводами и потерей женщин, которых он любил, и детей, которых обожал. Причиной всему было его неуемное желание обуздать дикую природу. Он ехал в мир хаоса, чтобы навести в нем порядок. Но на этот раз задача заключалась в обратном — нужно было разрушить порядок и воссоздать первозданный хаос.

Он совершил ошибку и теперь за нее расплачивается.

Казалось, сама Земля пришла в ярость при виде того, что сделали с ней Макинтайр и его люди. Или, может быть, разгневались боги, в чью честь строились храмы, остатки которых они пытаются разрушить. «Странная мысль», — мелькнуло в голове у Макинтайра. Он никогда ни во что не верил, однако сейчас, на пороге смерти, ему все чаще стало казаться: то, что он пренебрежительно называл суеверием, слишком похоже на правду — боги гневаются, потому что люди осквернили их храмы и усыпальницы.

Драммонд приказал разрушить руины, велел сровнять их с землей. Его слово здесь закон. Но каждый взрыв, каждый скрежет бульдозера или грохот каменной плиты с письменами, сбрасываемой в водосточный канал, вызывают протест Земли и живущих в ней богов. Лагерь начали сотрясать подземные толчки. Они становились все более продолжительными.

А вслед за ними пришла новая напасть — полчища змей, которые лезли буквально из каждой трещины. Чтобы избавиться от мерзких тварей, приходилось обливать землю керосином и выжигать все живое на ней. Над руинами повисло серое облако дыма.

Поначалу казалось, что им так и не удастся справиться с этим нашествием, но потом толчки прекратились и змеи исчезли. Земля перестала трястись, и гады вернулись в свои гнезда.

Слишком поздно для Макинтайра. Вчера вечером, как раз перед заходом солнца, он полез в ящик с инструментами за ключом и почувствовал, как руку обожгла острая боль. Охваченный страхом, Макинтайр бросился в медпункт. Он лишь мельком увидел крохотную змейку, выползшую из ящика. Небритый лагерный врач, который, казалось, никогда не расставался с сигаретой, сделал Макинтайру инъекцию и, обдавая его запахом виски, заверил, что ему повезло, рана пустячная, поскольку зубы змеи не задели больших кровеносных сосудов.

Однако Макинтайра трясло как в лихорадке, и он сильно усомнился в своем везении. Во-первых, укусы различных змей необходимо лечить разными видами противоз-меиной сыворотки, а Макинтайр не успел рассмотреть ужалившую его змею. Во-вторых, даже если ему ввели нужное лекарство, все равно требуется госпитализация, а до ближайшей больницы в Кампече — сто пятьдесят миль. На машине через джунгли не проехать — дорога еще не построена. Спасти Макинтайра может только вертолет. Но два вертолета сейчас далеко, в Веракрусе, и вернутся не раньше чем через двенадцать часов, а третий неисправен. Поэтому-то Макинтайр и полез за ключом в ящик с инструментами — собирался вместе с механиком чинить гидравлическую систему.

Он неподвижно лежал в углу хижины. Сознание еще не покинуло его, но смерть уже начала медленно расползаться по телу. Он то задыхался от жаркого удушья, так что вся одежда пропитывалась потом, то трясся от холода, мечтая, чтобы его укрыли одеялами.

В глазах поплыло. Звуки стали какими-то приглушенными. Казалось, надсадный рев бульдозеров, грохот взрывов и стук отбойных молотков раздаются не в нескольких шагах от хижины, а доносятся издалека. В этом дьявольском шуме Макинтайр мучительно пытался различить знакомый гул вертолета. Он узнал бы этот звук на любом расстоянии. Однако все было тщетно. Если вертолет в лагере не удастся быстро починить и не вернутся вертолеты из Веракруса, он умрет. В нем вспыхнула ярость при мысли о том, что надлежащее медицинское обслуживание было одним из основных условий, обещанных Драммондом. Если он в этом не сдержал свое слово, то где гарантия, что будут выполнены остальные обещания — насчет премии или зарплаты? Да у Драммонда найдется масса предлогов, чтобы не выполнить условия контракта!

Очевидно, оставшимся рабочим не приходили в голову подобные подозрения. Они так хотели поскорее выбраться из джунглей, что трудились не покладая рук. Их нетерпение подогревалось ожиданием обещанной награды. Жадность пересилила страх перед землетрясениями и змеями, и уж, конечно, не приближающаяся смерть Макинтайра могла заставить их прервать работу. Они даже не обращали внимания на угрозу со стороны индейцев. Потомки майя, построивших эти сооружения, пытались остановить разрушение древних храмов. Они ломали машины, ставили капканы, нападали на часовых — по сути дела, объявили пришельцам настоящую войну. Рабочие захватили и убили нескольких индейцев, назвав ото самозащитой, а трупы сбросили в колодцы, бессознательно повторив древний обычай майя приносить человеческие жертвы. Борьба между белыми и краснокожими, идущая в этом не тронутом цивилизацией месте, напоминала Макинтайру события четырехсотлетней давности, происходившие во времена нашествия испанских конкистадоров. Район закрыт для посторонних. Никто не узнает, что здесь случилось, а если узнает, ничего не сможет доказать. Когда работа будет закончена, важнее всего окажется результат.

В полубреду Макинтайр услышал, как отворилась дверь. Внутрь ворвался исступленный рев бульдозеров. Дверь закрылась, и он различил шаги по земляному полу.

Макинтайр почувствовал легкое прикосновение чьей-то нежной руки.

— Тебя все еще лихорадит, — произнес женский голос, и он понял, что это Дженна. — Лучше не стало?

— Нет.

Макинтайр поежился, чувствуя, как обливается холодным потом.

— Выпей воды.

— Не могу, — слова давались ему с трудом. — Вырвет.

— Держись. Механики работают изо всех сил, чтобы починить вертолет.

— Им не успеть.

Дженна опустилась на колени возле койки и взяла его за руку. Макинтайр вспомнил, как удивился, узнав, что их топографом оказалась женщина. Он пытался возражать, утверждая, что джунгли неподходящее место для женщин, но Дженна очень быстро заставила его изменить отношение к ней, доказав, что умеет работать не хуже любого мужчины.

Макинтайр с Дженной были примерно одного возраста — обоим около сорока. Ему не могли не понравиться ее соломенные волосы, по-девичьи упругая грудь, всегда приветливая улыбка. Они проработали вместе три месяца, и Макинтайр знал, что влюблен в нее. Однако он ни разу не проговорился о своих чувствах — боялся, что она ответит отказом, и тогда находиться рядом с ней станет просто невыносимо. Макинтайр твердо решил, что потом, когда с работой будет покончено…

Поглаживая его левую руку, Дженна наклонилась к изголовью его постели, и ее голос прервал мысли Макинтайра.

— Уверена, что скоро здесь будет другой вертолет. Быстрее, чем они закончат ремонт этого.

— Я… — во рту у него пересохло. — Не знаю, что…

— Скоро здесь будет Драммонд. Мы отправим тебя в больницу его вертолетом.

— Драммонд?

— Ты разве не помнишь? — Дженна достала платок и вытерла у него со лба пот. — Я говорила с ним по рации полчаса назад.

— По рации? Полчаса назад?

— Мы нашли то, что он хотел, — быстро заговорила Дженна, пытаясь изобразить воодушевление в голосе. — То, что мы искали, лежало у нас прямо под носом. У Драммонда был перевод древних рукописей, но мы сами создали себе ненужные трудности. Думали, что речь идет об образных выражениях, а текст нужно было понимать буквально. «Бог Тьмы. Бог Подземелья. Бог Пирамиды». Все оказалось проще простого, Мак. Стоило твоим людям снести пирамиду, как стало ясно, почему майя построили ее именно на этом месте. Мы нашли то, что нужно Драммонду.

Глава 10

1

Вашингтон

Рейс из Сан-Антонио прибыл в час тридцать. Очутившись в аэропорту, Бьюкенен сразу направился к телефонным автоматам. Во время полета и прошлой ночью в мотеле Сан-Антонио ему удалось поспать несколько часов. Отдых и плотный завтрак вернули силы и обычное спокойствие. Хотя рана от ножа и голова беспокоили его по-прежнему, Бьюкенен чувствовал себя внутренне собранным, готовым к дальнейшим действиям. Билет на самолет он купил на имя Чарльза Даффи, и теперь чужое имя прибавляло ему уверенности.

Человек, снявший трубку в редакции «Вашингтон пост», ответил, что Холли разговаривает по другому телефону, и спросил, кто звонит.

— Майк Хамильтон.

Они договорились, что, когда ему будет нужно связаться с Холли, он назовется Майком Хамильтоном. Полковник и Алан наверняка установили за ней наблюдение, желая проследить, как соблюдаются условия их соглашения. Если у них возникнет подозрение, что журналистка не отказалась от идеи закончить статью, они медлить не станут. И, конечно, узнай полковник и Алан, что Бьюкенен поддерживает с Холли контакт, ситуация станет смертельно опасной. Впрочем, даже если бы ее жизнь и не подвергалась угрозе, Бьюкенен все равно не мог позволить себе воспользоваться собственным именем. Люди полковника не отказались от планов его найти.

Он терпеливо ждал, когда Холли подойдет к телефону. Нахлынувшие мысли заставили его внутренне поежиться. Бьюкенен не беспокоился о своей безопасности. Его тревожило другое. Что с ним происходит? Из секретной военной операции нельзя выйти, как уходят с работы из закусочной. Восемь лет в условиях глубокой конспирации, да еще три года предварительной подготовки. Все эти годы он выполнял приказы. Был солдатом. Работа означала для него беспрекословное подчинение, и он гордился этим. И вдруг от дисциплины не осталось и следа. Он бросил дело своей жизни и бежал, но даже не в будущее, а в прошлое, стал не самим собой, а одним из тех, чью роль ему пришлось когда-то играть.

Решай. Еще не поздно одуматься. Еще можно вернуться и начать все заново. Нужно только позвонить полковнику и сказать, что произошла ошибка, что ты сделаешь все, что он хочет. Будешь инструктором или исчезнешь из их поля зрения. Все, что угодно.

Однако другая мысль вытеснила его сомнения.

Необходимо найти Хуану.

Должно быть, он произнес это вслух, потому что на том конце провода женский голос неожиданно переспросил:

— Что? Я не поняла, что ты сказал. Это ты, Майк?

Глубокий волнующий голос принадлежал Холли.

Бьюкенен выпрямился.

— Да, это я.

Перед тем как выехать из Сан-Антонио, он позвонил ей домой, чтобы поездка в Вашингтон не оказалась потерей времени. В Техасе было шесть тридцать, на берегах Потомака — полвосьмого.

Ранний звонок не разбудил Холли. Она собиралась на работу. К счастью, автоответчик не был включен и она сама сняла трубку. Не уверенный, что ее телефон не прослушивается, Бьюкенен назвался Майком Хамильтоном. Они условились о встрече.

— Наш ленч все еще в силе? — спросила Холли.

— Если ты свободна.

— Для тебя я всегда свободна. Встретимся на Макферсон-сквер.

— Мне нужно сорок минут, чтобы туда добраться.

— Ничего, время есть.

— До скорого.

Бьюкенен повесил трубку. Разговор прошел отлично. Их голоса звучали вполне естественно, и тем не менее он услышал пароль, о котором они договорились в Новом Орлеане. Слова «время есть» означали, что Холли не чувствует за собой слежки. Его ответ «до скорого» также говорил об отсутствии опасности.

Захватив свою сумку, Бьюкенен смешался с толпой пассажиров, прилетевших другим рейсом.

Оба аэропорта — Национальный и Даллес — находятся под постоянным наблюдением различных правительственных спецслужб. Некоторые из них занимаются профилактической слежкой со времен «холодной войны», другие преследуют более близкие, чисто практические цели. Например, обнаружение тех или иных лиц, неожиданно появившихся в столичном аэропорту. Особенно много внимания уделяется угрозе с Ближнего Востока. Предполагается, что тамошние террористы могут в любой момент совершить нападение на Соединенные Штаты.

Сомнительно, чтобы здесь дежурили люди полковника. Простая логика подсказывает: Вашингтон будет одним из тех мест, где Бьюкенен постарается не показываться. Кроме того, его следы обрываются в Сан-Антонио. Перед отъездом он вернул машину в агентство по прокату, и теперь поиски в Техасе наверняка зашли в тупик. Поскольку агентство находится поблизости от аэропорта, преследователи поймут: он вылетел из Сан-Антонио. Однако им неизвестно, что он воспользовался именем и кредитной карточкой Чарльза Даффи.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов элемент случайности: он рискует попасться на глаза кому-нибудь из знакомых. Но опасность такой встречи почти ничтожна, главное — не терять бдительности. Бьюкенея-Лэнг-Даффи-Хамильтон растворился в потоке пассажиров, который понес его к выходу. На улице было сыро и по-осеннему тускло. Он сел в такси и поехал в город. Опасности, которые могли подстерегать его в аэропорту, остались позади.

Другое дело Макферсон-сквер.

2

В Новом Орлеане, перед тем как расстаться с Холли, Бьюкенен сказал, что, если он позвонит и захочет встретиться, ей нужно назначить встречу где-нибудь на людях, там, где она часто бывает («не следует привлекать внимания к своим действиям») и где есть несколько выходов («чтобы не попасться в западню»). Место встречи не должно закрываться в непредвиденное время. («Однажды мне назначили встречу в ресторане, который за день до этого сгорел. Никто из тех, кто давал инструкции, не потрудился заранее проверить, все ли в порядке».)

Макферсон-сквер как нельзя лучше отвечала требованиям безопасности. Маловероятно, что эта площадь может сгореть. Место людное, открытое, в нескольких кварталах от редакции. Никому и в голову не придет заподозрить неладное, если Холли захочет встретиться здесь со своим знакомым.

Бьюкенену удалось потратить на дорогу меньше сорока минут. Спрятавшись за спинами пассажиров на автобусной остановке, он увидел, как Холли вышла из здания «Вашингтон пост» и зашагала вдоль 15-й улицы. Но сейчас его интересовала не она сама, а тот, кто может за ней последовать. Бьюкенен подождал, пока женщина не скроется из виду, затем отсчитал еще пятнадцать секунд и двинулся в том же направлении. Остановившись у светофора, он бросил взгляд на Холли, идущую далеко впереди.

На ней был плащ, цвет которого не выделял ее из толпы прохожих, и в тон ему берет, обладавший еще одним достоинством: он отлично скрывал приметные волосы Холли. Единственное, что могло привлечь внимание, — вместо сумочки она держала футляр от фотоаппарата.

Этого было достаточно, чтобы Бьюкенен не потерял Холли среди множества других плащей. Он шел медленно, бросая незаметные взгляды на автомобили и стекла витрин, — проверял, нет ли за ней слежки. Так и есть! Человек в коричневой куртке на противоположной стороне улицы, который, не спуская глаз с Холли, на ходу поправил что-то в левом ухе и опустил голову. Бьюкенену было хорошо видно, как шевелятся его губы.

Брендан еще раз тщательно оглядел улицу и заметил человека в костюме с зонтом, который стоял на углу, время от времени поглядывая на часы, точно кого-то ждал. Он тоже что-то поправил в ухе и сделал это в тот момент, когда человек в коричневой куртке опустил голову и зашевелил губами. Все ясно: они поддерживают связь с помощью микроприемников в ухе и спрятанных в пуговицах миниатюрных передатчиков. Вопрос лишь в том, кто следит за Холли, — люди полковника или Алана. Военная разведка или ЦРУ?

Холли дошла до К-стрит, пересекла ее и направилась к площади. Двое мужчин двигались следом. Бьюкенен внимательно взглянул на их спины. Широкие плечи, узкие бедра. Сложение, типичное для сотрудников спецподразделений. Программа физической подготовки направлена на то, чтобы сделать их сильными и одновременно подвижными. Чересчур мускулистые ноги только утяжеляют, зато мощный торс и накачанные бицепсы как раз то, что им нужно. В свое время Бьюкенен тоже тренировался подобным образом, но затем перестал наращивать мускулы и перешел к занятиям на гибкость и выносливость: облик секретного агента не должен вызывать никаких ассоциаций.

Поняв, кто ведет слежку, Бьюкенен заметил еще двоих в штатском с такими же стандартными фигурами. Должно быть, полковник сильно нервничает, иначе не стал бы посылать столько своих людей. Те двое, которых он только что заметил, дежурили в сквере на площади, куда направлялась Холли. Их появление доказывает, что телефоны в редакции прослушиваются и полковнику известно о ее встрече с Майком Хамильтоном. Бьюкенен лишний раз порадовался, что его осторожность оказалась далеко не лишней.

Вместо того чтобы пройти за Холли, он свернул на К-стрит и, обогнув соседний квартал, вернулся на 15-ю улицу в том месте, где она пересекается с Ай-стрит. Пристроившись у оживленного входа в здание Управления по делам ветеранов, Бьюкенен стал наблюдать за площадью. Голые ветки деревьев не мешали ему видеть Холли, сидевшую на скамейке возле памятника генералу Макферсону. Люди на площади приходили и уходили. Четверо широкоплечих мужчин застыли в разных ее частях, отрывая взгляд от Холли лишь для того, чтобы посмотреть на тех, кто шел мимо ее скамейки. Время от времени они дотрагивались до уха или, опустив голову, шевелили губами.

Как же передать ей сообщение, подумал Бьюкенен.

Он пошел вдоль Ай-стрит. Через некоторое время его внимание привлек негр, который держал в руках небольшой плакат с надписью «ГОТОВ РАБОТАТЬ ЗА ЕДУ». Разглядывая безработного, Бьюкенен отметил, что тот хотя и не стрижен, но выбрит, одет скромно, но чисто, а его ботинки до блеска начищены.

— Может быть, у вас найдется лишний доллар? Я потратил бы его на гамбургер, — обратился к нему негр. В глазах человека с плакатом застыли горечь и стыд. Было видно: он злится на себя за то, что вынужден просить милостыню, и в то же время пытается сохранить остатки человеческого достоинства.

— Думаю, что могу предложить вам кое-что получше, чем стоимость гамбургера, — ответил Бьюкенен.

Безработный озадаченно уставился на него. На черном лице появилось настороженное выражение.

— Вы ищете работу? — спросил его Бьюкенен.

— Послушайте, не знаю, что у вас на уме, но, надеюсь, ничего дурного. До вас тут был один джентльмен. Сказал, если хочешь работать, то какого черта здесь торчишь. Обозвал меня ленивой скотиной и пошел себе восвояси. Спрашиваете, нужна ли мне работа? Еще бы! Да разве стал бы я попрошайничать да выслушивать от людей всякое, если бы мог найти работу!

— Как вам понравится мое предложение? — поинтересовался Бьюкенен. — Сто долларов за пятиминутную работу?

— Сто долларов? Да за такие деньги я… Нет, постойте, если это связано с наркотиками или…

3

В квартире, находившейся в пяти кварталах от редакции «Вашингтон пост», зазвонил телефон. Полковник, нетерпеливо меривший шагами комнату, схватил трубку.

— Студия видеозаписи.

— Похоже, он не придет, — произнес мужской голос. — Кто бы он ни был, этот Майк Хамильтон, но он должен был встретиться с ней в четырнадцать двадцать. Сейчас уже четырнадцать сорок пять, дождь усиливается, женщина ерзает, точно скамейка под ней ужасно холодная.

— Продолжайте наблюдение до тех пор, пока она не вернется на работу, потом передадите ее нашему человеку в редакции.

— Возможно, это деловая встреча. Парень, который сидит за соседним с ней столом, никогда не слыхал о Майке Хамильтоне. Возможно, Хамильтон связан со статьей, над которой она сейчас работает. Или он может быть одним из ее калифорнийских знакомых.

— Может быть? Майор, мне не нравится, когда мои сотрудники начинают строить догадки. В записях разговоров Калифорния не упоминается. По тону беседы можно понять, что у нее с Хамильтоном отношения определенного рода. Каков характер их отношений? Все это очень странно.

— Как правило, люди, которые звонят знакомым, чтобы пригласить их на ленч, не пересказывают свою автобиографию.

— Мне следует воспринимать ваше замечание как сарказм, майор?

— Ну что вы, сэр! Ни в коем случае. Я просто пытаюсь думать вслух и анализировать ситуацию. Полагаю, если ее встреча с Хамильтоном имела бы отношение к нам, она не стала бы так открыто с ним встречаться. Кроме того, мы проверили по компьютеру. Среди людей, связанных с нашими операциями, нет ни одного человека по фамилии Хамильтон.

— Ни одного человека по фамилии Хамильтон? — раздраженно переспросил полковник. — А вам не кажется, что псевдонимы — часть нашей профессии? Черт возьми, откуда у вас уверенность, что Хамильтон — его настоящее имя?

На другом конце провода возникла короткая пауза.

— Да, сэр. Я понял вашу мысль.

— После того как журналистка уехала из Нового Орлеана, мы не заметили в ее поведении ничего подозрительного. Сейчас, впервые за все время, нам не удается объяснить ее действия. Надеюсь, к нам они отношения не имеют. Хочется верить, что она действительно бросила ту статью. Однако мне необходимо знать, кто такой этот Майк Хамильтон.

— Можете на меня положиться, полковник… Секунду! Не вешайте трубку. Сейчас приму информацию от наших людей с площади… Кто-то приближается к объекту.

Полковник замер и, затаив дыхание, немигающим взглядом уставился на противоположную стену.

— Ложная тревога, сэр, — снова произнес голос в трубке. — Это безработный негр с плакатом, на котором написано, что ему нужна работа. Ходит, просит деньги у прохожих.

Полковник глубоко вздохнул и, казалось, вышел из транса.

— Продолжайте наблюдение. Докладывайте мне обо всем, что происходит. Я хочу знать, что она делает.

Он раздраженно бросил трубку.

— Почему бы вам не отдохнуть? — предложил Алан, который тихо сидел в кресле, наблюдая за полковником. — От того, что вы будете сидеть, уставившись на телефон, ровным счетом ничего не изменится.

— Похоже, вы не принимаете это всерьез.

— Ну что вы, я отношусь к этому очень серьезно, — покачал головой Алан. — Я вижу, что операция вышла из-под контроля. Вместо того чтобы заниматься делом, вы теряете время и силы на поиски Бьюкенена и наблюдение за журналисткой.

— Теряю?

— В моем понимании обе проблемы уже решены. Пускай Бьюкенен найдет для себя дыру поглубже. Он исчез, и слава Богу. Надеюсь, мы о нем никогда больше не услышим. Что касается журналистки… Послушайте, без Бьюкенена у нее ничего не выйдет. Это же элементарно. Если она захочет нарушить свое обещание, мы просто обвиним ее в фальсификации и потребуем представить доказательства существования таинственного героя, который, по ее словам, постоянно меняет обличье.

— Возможно, у нее есть доказательства.

— О чем вы говорите?

— Она — причина того, что Бьюкенен ушел от нас. У меня есть подозрения, что здесь замешаны личные отношения. Вспомните, как он старался ее защитить.

Алан нахмурился.

— Бьюкенен умеет менять свой голос и подражать голосам других людей, — сказал полковник. — Вам не приходило в голову, что Майк Хамильтон может оказаться Бьюкененом?

4

За то короткое время, что они провели вместе в Новом Орлеане до отъезда Холли в Вашингтон, у Бьюкенена не было возможности посвятить ее во все тонкости конспиративной работы. Однако он объяснил, что, если она почувствует за собой слежку, самое важное — вести себя естественно. «Никогда не делай того, что обычно не делаешь. Никогда не упускай случая делать то, что ты сделала бы при обычных обстоятельствах».

Дождь усилился. При обычных обстоятельствах Холли встала бы с проклятой скамейки и ушла. Она просидела в сквере двадцать пять минут, а Бьюкенен так и не появился. В Новом Орлеане он предупредил ее, что полчаса — предельный срок, который можно прождать, не вызывая подозрений. Теперь, когда пошел дождь, затянувшееся ожидание становится еще более подозрительным.

Холли давно уже начала подумывать о том, что самый естественный выход в сложившейся ситуации — как можно скорее спрятаться от дождя. Бьюкенен предупреждал ее, что, если он не придет в назначенное время и не сумеет с ней связаться, она должна вернуться на то же место через двадцать четыре часа. Конечно, завтрашнее возвращение на площадь покажется подозрительным, но сидеть и мокнуть под дождем еще хуже. Площадь опустела, люди пытались укрыться под крышами соседних зданий. Она чувствовала себя так, будто оказалась в центре огромной сцены. Оглядевшись по сторонам и от всей души надеясь, что ведет себя естественно, она встала со скамейки и краем глаза заметила слева какое-то движение.

Обернувшись, Холли увидела бедно одетого негра, который держал в руках картонный плакат с надписью «ГОТОВ РАБОТАТЬ ЗА ЕДУ». Он приблизился к женщине, спешащей к выходу из сквера, и что-то сказал. Та резко мотнула головой и, не останавливаясь, прошла мимо. Безработный продолжил свой путь через площадь. Плакат в его руках намок, и чернильные буквы расплылись. Теперь на нем можно было прочесть: «ОТОВ АБОТАТЬ А ЕДУ».

Холли стало жаль человека с плакатом. Она увидела, как он обратился еще к одному прохожему, а тот даже не замедлил шаг, точно перед ним было пустое место. Картонный плакатик поник.

Ну что ж, по крайней мере можно сделать одно доброе дело. Холли достала из сумочки кошелек и, дождавшись, когда безработный подойдет, протянула ему доллар. Она чувствовала к этому человеку такую жалость, что дала бы и больше, но помнила предостережение Бьюкенена не делать ничего необычного. Что ж, доллар все-таки лучше, чем двадцатипятицентовик.

— Спасибо, мэм. — Последующие слова безработного заставили ее вздрогнуть. — Майк Хамильтон сказал: за вами следят.

— Что?

Сердце Холли учащенно забилось.

— Идите до входа в метро на 14-й улице. Садитесь в последний вагон в сторону центра… Выйдите на станции «Метро-центр». Пойдете к… да… к Национальной портретной галерее. Он вас там найдет.

Человек с плакатом спрятал полученный доллар и отошел от Холли.

Первой ее мыслью было броситься за ним и расспросить, откуда Бьюкенен узнал, что за ней следят.

Но Холли сразу подавила в себе это желание и снова огляделась по сторонам, создавая впечатление, что разговор с попрошайкой отвлек ее, а она все еще надеялась увидеть своего знакомого. Она не осмелилась уйти сразу — те, что за ней наблюдают, могут заподозрить, что ей передали сообщение.

Холли выжидала. Пять секунд. Десять секунд. Пятнадцать. Капли дождя стекали с краев ее берета. Что бы сейчас сделал на ее месте любой нормальный человек? Она еще раз огляделась, с досадой покачала головой и пошла прочь.

Сперва Холли направилась в редакцию, но потом остановилась, будто в голову ей пришла другая мысль, и зашагала в противоположную сторону к станции метро на 14-й улице. Сцена, которую она только что изобразила, соответствовала состоянию ее души. Два дня назад во время прогулки по Миссисипи она впервые почувствовала, насколько серьезна и осязаема угрожающая ей опасность. Все дело в статье. В статье о нем. Непоколебимая уверенность во взгляде Бьюкенена заставила ее похолодеть. Этому человеку приходилось убивать. Люди, с которыми он работал, тоже убивают. Общепринятые правила ничего для них не значат. И Пулитцеровская премия, полученная посмертно, — довольно слабое утешение.

Но как же быть с профессиональной ответственностью? Как насчет журналистского мужества? Холли уходила от ответа на мучившие ее вопросы, говоря себе, что, если подождать развития событий, статья получится еще лучше. У нее и мысли нет, чтобы отказаться от расследования, — просто надо выждать, пока статья дозреет. Да? Но тогда почему она так испугалась, когда услышала в трубке его голос? Настоящий репортер, которым она всегда себя считала, только обрадовался бы этому, а у нее возникло чувство, будто она видит кошмарный сон.

Десять минут спустя, оставив за спиной гул подземных электричек, Холли выбралась на шумную Джи-стрит и под дождем зашагала к огромному прямоугольному зданию Национальной портретной галереи. Несмотря на погоду, на тротуаре было полно прохожих, среди которых то и дело попадались нищие в мокрой рваной одежде, просившие двадцатипятицентовики, еду или работу. Некоторые держали в руках самодельные плакаты.

Внимание Холли привлек плакат с надписью «ГОТОВ РАБОТАТЬ ЗА ЕДУ». Точно такой же, как у негра в сквере. Она уже хотела пройти мимо.

— Постой, Холли. Дай мне монетку, — неожиданно сказал нищий.

Звук его голоса ошеломил ее и подействовал как прикосновение к оголенному проводу. Холли в смятении остановилась и заставила себя обернуться. Вглядевшись в загримированное лицо сутулого нищего в рваной одежде и шляпе с обвисшими полями, Холли узнала Бьюкенена.

— Боже ты мой, — вырвалось у нее.

— Не разговаривай, Холли. Просто дай мне двадцать пять центов.

Ей понравилось, как он произнес ее имя. В поисках кошелька она стала рыться в футляре от фотоаппарата, который взяла вместо сумочки.

Бьюкенен продолжил очень тихим голосом:

— Драммонд. Томес. Это все, что у меня есть. Только фамилии. Люди, которым требовалась охрана. Постарайся выяснить, кто они. Сделай вид, что хочешь позвонить из автомата в галерее. Встретимся в восемь вечера. В «Ритц-Карлтоне». Попроси клерка соединить тебя с комнатой Майка Хамильтона. Теперь иди.

Во время разговора Бьюкенен не отпускал руку Холли, ожидая, когда она даст ему монету. Получив двадцатипятицентовик, он громко произнес:

— Благодарю, мэм. Да благословит вас Господь, — и, повернувшись к следующему прохожему, затянул: — Подайте двадцать пять центов, всего двадцать пять центов…

Подчиняясь инструкциям Бьюкенена, Холли направилась к входу в галерею. Она надеялась, что ей удастся сохранить внешнее спокойствие и выглядеть естественно, но в голове царила полнейшая сумятица.

5

Большой синий вертолет отбрасывал длинную тень на зеленое месиво юкатанских джунглей. Хищная улыбка избороздила морщинами лицо Алистера Драммонда и вернула ему настоящий возраст. Старик сидел, выпрямившись в кресле, и напряженно слушал Реймонда. Перекрывая шум двигателя, хрупкий старческий голос прозвучал с неожиданной силой:

— Брендан Бьюкенен?

— Инструктор спецназа из Форт-Брэгга. В Новом Орлеане он взял напрокат машину и поехал в Сан-Антонио, где встречался с родителями женщины. Наш человек сообщил, что Бьюкенен назвался Джеффом Уокером, сказал, что он друг их дочери, и спросил, где ее найти.

— Друг? — Глаза Драммонда прищурились за толстыми стеклами очков. — Почему он назвался чужим именем? Очевидно, ему что-то известно. Но что? Зачем он ищет женщину?

— Мы это пока не установили, — ответил Реймонд. — Но двое из тех, кого послали наблюдать за домом Мендесов, исчезли. Человек, который следил за домом объекта в пригороде Сан-Антонио, тоже пропал. Его напарник обнаружил следы крови и дыру от пули в потолке. Было бы глупо не связывать появление Бьюкенена и исчезновение наших людей. Я велел убрать его при первой же возможности.

— Нет, — покачал головой Драммонд. — Отмени этот приказ. Установи наблюдение. Он может привести нас к женщине. Они вместе служили в Форт-Брэгге? Выясни, что их связывает. Возможно, он укажет нам такое направление поисков, о котором мы даже не подозревали.

6

Во время полета из Сан-Антонио Бьюкенен, воспользовавшись бортовым телефоном и кредитной карточкой Чарльза Даффи, обзвонил несколько вашингтонских отелей. Однако, как он и ожидал, найти свободный номер оказалось нелегко. В хороших гостиницах Вашингтона мест обычно нет. Бьюкенен начал со средних по цене, но затем решил попытать счастья в дорогих, предположив, что спад в экономике сделал их менее популярными. На этот раз ему повезло. В «Ритц-Карлтоне» освободилось несколько комнат, так как политические события в Венесуэле заставили группу гостей из этой страны изменить свои планы и срочно вылететь домой. Бьюкенен заказал два номера. По словам гостиничного клерка, позвони он на полчаса позже, свободных мест уже не осталось бы.

«Ритц-Карлтон» — один из самых дорогих и фешенебельных отелей Вашингтона. При взгляде на его обстановку, выдержанную в теплых янтарных тонах, можно было вспомнить английский охотничий клуб. В холле и на этажах европейская мебель. На стенах полотна английских художников XVII и XIX веков, в основном изображающие собак и лошадей.

После короткой встречи у Национальной портретной галереи Бьюкенен увидел, что агенты не обратили на него никакого внимания и продолжают следить за Холли. Тем не менее он предпринял немалые усилия, пересаживаясь с метро на автобус и меняя такси, пока не убедился, что за ним нет «хвоста». Эти манипуляции отняли у него два часа, и он решил, что, если бы за ним на самом деле наблюдали и преследователям удалось бы не потерять его из виду, он давно был бы у них в руках. Таким образом, почувствовав себя в относительной безопасности, Бьюкенен поехал в «Ритц-Карлтон» и появился там в начале шестого. Он принял душ, поменял бинты, переоделся в чистую одежду и поел. Затем растянулся на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Это оказалось не так-то просто. Последние дни он работал на износ. Восемь лет назад или даже в прошлом году все эти переезды и ходьба по городу показались бы ему парой пустяков. Но в прошлом году у него не было двух ран и постоянной головной боли. Ему пришлось купить еще одну упаковку аспирина. Однако и дураку ясно, что это не выход. Поврежден череп, требуется серьезное лечение. Впрочем, сейчас не время беспокоиться о собственном здоровье. Визит к врачу может закончиться недельным пребыванием в больничной палате. Но пока за ним охотятся люди полковника, он не может позволить себе такую роскошь. На нем лежит ответственность за судьбу другого человека.

Хуана. Сейчас не время думать о себе. Нужно позаботиться о ней. Хуана. Он должен ее найти. Должен ей помочь.

7

Ровно в семь раздался телефонный звонок. Молодец. Точно, как договорились. Бьюкенен сел на кровать и взял трубку.

— Алло.

— Майк? — Глубокий женский голос мог принадлежать только Холли.

— Да. Где ты?

— Я звоню из холла. Мне подняться? В какой ты комнате?

— Сейчас я в номере 322. Но ты пойдешь и 512-й. Сделай это следующим образом. Поднимись в лифте на третий этаж, затем пешком по лестнице на пятый Тот, кто будет смотреть на цифры, которые загораются над лифтом в холле, решит, что ты на третьем этаже.

— Иду, — в ее голосе послышалось напряжение.

Бьюкенен нажал на рычажок. Затем позвонил на коммутатор отеля.

— Пожалуйста, до восьми утра ни с кем меня не соединяйте.

Оставив свет включенным, он взял сумку и вышел в коридор. Захлопнул дверь и повесил на нее табличку «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ». По черной лестнице стал подниматься на пятый этаж и, сделав несколько шагов, услышал, как на третьем этаже остановился лифт.

Минуту спустя после его прихода в номере 512 появилась Холли. Комната была зарегистрирована на имя Чарльза Даффи. Этот номер и номер Майка Хамильтона Бьюкенен оплатил с помощью кредитной карточки «ковбоя». Клерку, сидевшему за регистрационной стойкой, он сказал, что Хамильтон приедет позднее. Принял душ, переоделся, спустился в холл и, дождавшись, пока знакомый ему клерк отойдет, зарегистрировался у его сменщика, на этот раз как Майк Хамильтон.

Он впустил Холли и закрыл за ней дверь. К изумлению Бьюкенена, она, уронив в кресло сумочку, порывисто шагнула к нему и крепко прижалась к его груди.

Бьюкенен почувствовал, как дрожит ее тело, и спросил себя, не разыгрывает ли она сцену, пытаясь выглядеть более напуганной, чем есть на самом деле.

— Господи, ну что у тебя за жизнь такая?

— Жизнь как жизнь. Нормальная.

Он прижал ее к себе.

— Нормальная, — повторила она упавшим голосом.

— Это у тебя что-то вроде страха перед выходом на сцену. Пройдет.

Он вдохнул аромат ее духов.

— Да, конечно, — подавленно согласилась Холли. Она опустила руки и сделала шаг назад. Сняла берет и мокрый плащ, безучастно тряхнула головой, рассыпав по плечам рыжие волосы. За опущенными шторами шумел дождь.

Бьюкенен поймал себя на мысли, что совсем забыл, какие огненные у Холли волосы, какие зеленые глаза. Она была в костюме песочного света и широкой белой блузе, перетянутой коричневым ремнем. Одежда подчеркивала ее рост, стройную фигуру и плавные очертания бедер.

Красивая женщина. Бьюкенен вспомнил свое недавнее ощущение от прикосновения ее упругой груди и приказал себе сосредоточиться на деле.

— Я хотел, чтобы нас не беспокоили. Запасная комната нужна на случай, если парни, которые за тобой следят, надумают помешать нашей беседе, — объяснил он Холли. — А так они расспросят клерка внизу и решат, что им известно, где ты сейчас и с кем.

— Это я понимаю. — Холли опустилась на диван. — Мне только неясно, зачем нужно было делать вид, что я кому-то звоню из портретной галереи. С кем я, по-твоему, разговаривала?

— С Майком Хамильтоном.

Холли провела рукой по волосам. Казалось, она не уловила логики в его ответе.

— Иначе откуда же ты узнала, что Майк Хамильтон хочет здесь с тобой встретиться?

— Но… — Она нахмурилась. — Ты же сказал мне, когда я вышла из метро.

— Те, кто за тобой следят, об этом не знают. Холли, ты должна запомнить одну вещь: в нашем деле все зависит от того, как ты сыграешь свою роль. Твоя аудитория должна знать только то, что ты сочтешь нужным. Предположим, я дожидаюсь, пока ты вернешься на работу, звоню тебе в редакцию и договариваюсь о встрече. Твои телефоны прослушиваются. Через пятнадцать минут они берут отель под наблюдение и выясняют, кто такой Майк Хамильтон. Не помогла бы и вторая комната. Сейчас нас уже допрашивали бы.

— Ты просчитываешь каждый свой шаг.

— Поэтому я до сих пор жив.

— Но как я узнаю, что за мной действительно следят? Может быть, все эти игры в шпионов только для того, чтобы меня запугать, заставить отказаться от расследования?

— Ты не узнаешь. Л я не смогу тебе это доказать. Хотя нет. Смогу. Но доказательство может стоить тебе жизни.

— Вот опять. Ты снова пытаешься меня запугивать.

Холли скрестила руки на груди и поежилась, точно от холода.

— Ты обедала?

— Нет.

— Я закажу для тебя что-нибудь поесть.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Тебе нужно подкрепиться.

— Зачем? Страх лучше всякой диеты.

— Как насчет кофе? Или, может быть, чай?

— Как насчет имен, которые ты мне дал? Какое отношение они имеют к моей статье?

— Никакого, — покачал головой Бьюкенен.

— Что? Тогда зачем ты ко мне обратился? Чего ради я так рисковала?

— У меня не было другого выбора. Мне нужна твоя помощь.

Холли вскинула голову.

— Тебе нужна моя помощь? Что тебе может?..

— Драммонд и Томес. Важные люди, которым требуется охрана. Тебе удалось что-нибудь о них узнать?

— Зачем тебе это?

— Лучше, если ты не будешь иметь к этому никакого отношения.

— Не говори глупостей. С того момента, как мы встретились в поезде, ты все время пытаешься меня использовать. Хочешь, чтобы все было по-твоему. Должна признать, у тебя это неплохо получается, только на сей раз ничего не выйдет. Тебе нужна моя помощь? Но что я с этого буду иметь? Если твои дела не имеют отношения к моему расследованию, расскажи о них. Может быть, материала хватит еще на одну статью. Как говорится, ты — мне, я — тебе.

Некоторое время Бьюкенен смотрел на нее, затем с видимой неохотой кивнул:

— Возможно, ты и права.

— Нет, вы только посмотрите на него! Когда же ты перестанешь притворяться? Уверена, ты собрался рассказать все с самого начала, а теперь изобразил дело так, будто делаешь мне одолжение.

— Вижу, что тебя не проведешь, — примиряюще улыбнулся Бьюкенен. — Как насчет кофе?

— Чай. Раз уж ты собираешься порадовать меня своим рассказом, я бы, пожалуй, действительно что-нибудь съела.

8

— Это связано с женщиной, о которой я тебе рассказывал в Новом Орлеане, — начал Бьюкенен. — Она послала мне открытку с просьбой о помощи. Мы должны были встретиться в «Кафе дю монд». Но она почему-то не появилась.

— Твоя старая любовь, — кивнула головой Холли.

— Нет. Между нами не было ничего такого, о чем ты сейчас подумала. — Он замолчал, точно прислушиваясь к своим мыслям. — По сути дела, из-за этого начались все мои беды. Мне нужно было остаться с ней.

Бьюкенен вспомнил, каким мучительным был выбор между Хуаной и чувством долга.

Лицо Холли не изменило своего выражения, только глаза слегка прищурились, точно она взвешивала каждое его слово.

— Во время нашей последней встречи я сказал ей, что она меня совсем не знает и любит не меня, а человека, чью роль я тогда играл.

Глаза Холли еще более сузились.

— Так и есть. Ты все время играешь. Вот и сейчас я не могу понять, говоришь ли ты правду или снова пытаешься меня одурачить.

— Я говорю правду, Холли. Можешь не верить, но это один из редких моментов, когда ты слышишь от меня чистую правду. Я должен ей помочь, чтобы снова стать тем, кем я был раньше. Я хочу быть самим собой и больше никогда не меняться.

— Последствия конспиративной работы?

— Я уже сказал, что ничего не знаю ни о какой…

— Ну зачем ты так! Я вовсе не пытаюсь поймать тебя на слове. Ты не хочешь меняться? Хорошо. Но зачем все так усложняешь? Почему нужно становиться кем-то другим?

Бьюкенен не ответил.

— Ты что, не нравиться себе?

Он упорно молчал.

— Как звали твою знакомую?

Бьюкенен заколебался. Все его существо и опыт, приобретенный за долгие годы работы, приказывали ему молчать. Он приготовился солгать, но неожиданно сказал правду:

— Хуана Мендес.

— Предполагаю, вы познакомились, когда вместе выполняли какое-то задание.

— Ты сама знаешь, чего стоят твои предположения.

— Не надо быть таким обидчивым.

— За время наших разговоров ты ни разу не получила от меня информации, представляющей какой-либо секрет. Все, что я говорил о своем прошлом, — из области гипотез. Для тебя я инструктор армейского спецназа. Это все, что тебе обо мне известно. Моя работа не имеет никакого отношения к твоей статье. Поэтому хотелось бы, чтобы между нами не осталось никаких недомолвок.

— Я же сказала, не надо быть таким обидчивым.

— После того как ты уехала из Нового Орлеана… — Бьюкенен рассказал Холли о том, как, прибыв в Сан-Антонио, обнаружил, что за домом Хуаны и ее родителей установлено наблюдение, и попытался найти какие-либо следы. При этом он ни единым словом не обмолвился о застреленном им «ковбое». «Драммонд и Томес». Папки с именами этих людей пропали. Хуана — специалист по безопасности. Похоже, эти двое были ее клиентами.

— Важные персоны, нуждающиеся в охране. — Холли задумчиво подошла к стулу, на котором лежала ее сумочка, и взяла ее в руки. — Я воспользовалась информационной системой в нашей редакции.

— Поэтому я тебе и позвонил. Из тех, кого я знаю, ты одна могла помочь мне так быстро.

— Знаешь что… — Она окинула его долгим изучающим взглядом. — Тебе не приходило в голову сыграть роль человека, у которого есть чувство такта?

— Что?

— Я нисколько не заблуждаюсь относительно природы наших отношений. Ты никогда не рискуешь, если не рассчитываешь извлечь из этого выгоду. И тем не менее мог бы, хотя бы из вежливости, сделать вид, что я тебе небезразлична.

— Я… Прости.

— Извинения приняты. Но если и с Хуаной Мендес ты придерживался такой же тактики, неудивительно, что у тебя ничего не вышло.

— Послушай, я пытаюсь исправить ошибку…

— Посмотрим, смогу ли я тебе помочь, — заговорила Холли после короткой паузы. — Драммонд и Томес. У меня были свои подозрения на этот счет, но я решила всех хорошенько проверить, прежде чем делать какие-либо выводы.

— Драммонд — скорее всего Алистер Драммонд, — вставил Бьюкенен. — Это имя сразу приходит на ум. Богатый, известный, влиятельный. Как раз то, что нужно…

— Никаких возражений. Я смотрела: он единственный Драммонд, который нам подходит.

Холли достала из сумочки книгу и папку с бумагами.

— Почитаешь перед сном. Жизнеописание Драммонда и несколько последних статей о нем. Я не взяла его автобиографию — от нее мало толку: сплошная самореклама. Как видишь, мне не удалось отыскать никаких фамильных скелетов в чулане. Впрочем, когда речь идет о Драммонде, выражение «скелет в чулане» может употребляться не только в переносном смысле.

— Как насчет Томес?

— Со вторым именем пришлось повозиться. Мне самой больше нравится Фрэнк Синатра.

— Какое отношение имеет Синатра?..

— Джаз. Биг-бэнд. Тони Беннет. Билли Холидей. Элла Фитцджеральд.

— Я все еще не пойму, при чем тут…

— Любишь Пуччини?

Бьюкенен непонимающе уставился на нее.

— Верди? Россини? Доницетти? Никакой реакции. Попробуем названия: «Травиата», «Лючия ди Ламмермур», «Кармен». Ну как?

— Оперы, — узнал Бьюкенен.

— Молодец, возьми с полки пирожок. Оперы. Как я догадываюсь, ты не поклонник классической музыки.

— Видишь ли, мои музыкальные вкусы… — Бьюкенен замялся. — Одним словом, я вообще ничего не понимаю в музыке.

— Да брось ты, все любят какую-то музыку.

— Мои персонажи тоже.

— Что?

— Люди, которых я изображаю… «Хэви метал». Песни в стиле кантри. Блюзы. Просто мне по легенде никогда не приходилось быть любителем оперного пения.

— Ты меня пугаешь.

— Уже целую неделю я думаю о себе как о человеке, которого зовут Питер Лэнг. Ему нравится Барбра Стрейзанд.

— Нет, правда, ты меня по-настоящему пугаешь.

— Я говорил тебе, что все время меняюсь. — Губы Бьюкенена-Лэнга искривились в странной улыбке. — Но любителем оперы я никогда не был. И, можешь поверить, если бы пришлось, сейчас бы прочел тебе целую лекцию. Что общего между оперой и фамилией Томес?

— Мария Томес, — произнесла Холли, — Я подумала о ней почти сразу, хотя и не была так уверена, как в случае с Алистером Драммондом. Мне хотелось убедиться, что я не упустила из виду никого из знаменитых, богатых или влиятельных людей по имени Томес. — Холли достала из сумочки еще одну книгу и еще одну папку. — Действительно, фамилия не такая уж редкая. Но после проверки остальные варианты отпали. Утверждают, что на сегодняшний день меццо-сопрано Марии Томес — самое поразительное и выдающееся, хотя и противоречивое, явление мировой оперной сцены. Насколько я могу судить, она — та, кто тебе нужен.

— Почему ты так уверена?

— Потому, что последние девять месяцев, несмотря на разницу в возрасте, Алистер Драммонд и Мария Томес проводили время вместе. — Холли сделала эффектную паузу. — И две недели назад Мария Томес исчезла.

9

Бьюкенен подался вперед.

— Исчезла?

— По крайней мере, так утверждает ее бывший муж. Ты что, газет не читаешь?

— Последние дни было как-то не до этого.

— Так вот, вчера утром бывший муж Марии Томес обратился в Управление нью-йоркской полиции и сообщил, что она уже две недели как исчезла. Чтобы ему поверили, он привел с собой целую толпу журналистов и телерепортеров. Это был настоящий цирк.

— Но почему он решил, что ему могут не поверить?

— Их развод с Марией Томес увенчался публичным скандалом. С тех пор он не упускает случая полить грязью бывшую супругу. Недавно подал на нее в суд, заявив, что при разделе имущества она дала неверные сведения о своем финансовом положении. Теперь он претендует еще на десять миллионов долларов. Естественно, полиция может подумать, что Томес старается его избегать. Однако этот человек всерьез считает, что с ней что-то случилось.

Холли протянула Бьюкенену страницу из вчерашней «Вашингтон пост» и номер воскресного журнала «Пост» пятилетней давности. Бьюкенен пробежал глазами статью. Бывший супруг Марии Томес, Фредерик Малтин, был театральным агентом, обратившим внимание на дебют в «Тоске» двадцатидвухлетней певицы из Мехико. В то время как артисты-мужчины из испаноговорящих стран давно завоевали себе место на мировой оперной сцене, их соотечественницы не знали подобных успехов. До тех пор пока не появилась Мария Томес. Поначалу, несмотря на талант и умение держаться на сцене, мексиканское происхождение певицы казалось существенным недостатком, ограничивая круг ее творчества южноамериканской аудиторией. По традиции все звезды оперной сцены получали образование в Европе и Америке. Томес училась в Мексике, и, прежде чем попасть на прослушивание в известные оперные театры Италии и США, ей пришлось преодолеть настоящий барьер профессиональных предрассудков.

Фредерик Малтин проводил в Мексике отпуск. Голос молодой дебютантки привлек его внимание, и после представления он послал певице цветы и визитную карточку. Она позвонила на следующее утро. Опытный агент сразу отметил, что Мария позвонила рано утром и связалась с ним сама, а не через своего импресарио. Из этого следовало, что либо у певицы вообще нет импресарио, либо она ему не слишком доверяет. Говоря профессиональным языком, с ней можно было начинать работу.

Малтин пригласил Марию в ресторан. За обедом, а затем после дневной репетиции и вечерней постановки «Риголетто» и во время ужина они продолжили начатый утром разговор. Малтин много раз подчеркивал, что в Мехико певица вынуждена работать в неимоверно тяжелых условиях. Он поклялся, что, если Мария согласится с ним сотрудничать, он сделает из нее звезду мирового класса и она будет сама решать, где и когда ей выступать. Через два года Малтин сдержал свое обещание.

За это время они успели пожениться и продолжали неустанно работать над созданием имиджа Марии. Малтин помог ей найти свой стиль в одежде, прическе, гриме, нанял ей тренера и заставил сбросить лишний вес. Он воспользовался старыми связями в мире оперы и сумел представить Марию публике как наследницу традиций Марии Каллас и Терезы Стратас. Хотя первая была итальянкой[14], а вторая гречанкой, гениальная мысль Малтина превратила недостаток в достоинство: публика поставила мексиканку в один ряд со смуглыми дивами прошлого. Благодаря своему латиноамериканскому происхождению Мария Томес неожиданно вошла в моду. Европейские любители оперного пения заглядывали на ее концерты из любопытства и, пораженные услышанным, становились горячими поклонниками певицы. После того как Фредерик Малтин закончил лепить сценический образ Марии Томес, ни одно ее выступление не проходило без аншлага.

Бьюкенен тер лоб, пытаясь избавиться от пульсирующей головной боли.

— В конце концов их брак расстроился, — завершила свой рассказ Холли. — Он контролировал ее буквально во всем. Постоянно давил на психику, навязывал свое мнение. Она терпела, пока могла, а затем, через пятнадцать лет совместной жизни, внезапно его покинула. Как будто у нее внутри что-то лопнуло. Она перестала выступать. Лишь изредка появлялась в обществе. Большую часть времени проводила в одиночестве.

— Это случилось… — Бьюкенен поднес к глазам газетную вырезку. — Они развелись полгода назад, через несколько месяцев после ее знакомства с Алистером Драммондом. Но почему относительно молодая женщина — сколько ей сейчас… тридцать семь? — почему она выбрала Драммонда, которому уже за восемьдесят?

— Вероятно, он ни на что не претендовал. Это не совсем в его характере, но, может быть, ему хотелось защитить Марию и нравилось находиться в ее обществе.

— Итак, она удалилась от мира, а теперь, как утверждает ее бывший супруг, и совсем исчезла. — Бьюкенен нахмурился. — Он может ошибаться, а может быть, и лжет. В конце концов, Малтин специалист по части рекламы. Не исключено, что он пытается создать шумиху вокруг ее имени и добиться пересмотра дела о разделе имущества.

— А если с ней действительно что-то случилось?

— Но что? — В Бьюкенене проснулось нетерпение. — И какое отношение это имеет к Хуане? Может, Хуана ее охраняла? И они обе где-нибудь скрываются? Или обе… — Он едва не сказал «мертвы», но слово застряло в горле, точно он подавился.

В дверь постучали. Бьюкенен резко обернулся на звук.

— Ваш заказ, сэр, — произнес мужской голос за дверью.

— Иду, — крикнул он и шепотом приказал Холли: — На всякий случай возьми сумку и фотоаппарат, спрячься в шкафу. — Затем, прочитав тревогу на ее лице, добавил: — Я думаю, все будет нормально. Небольшая предосторожность. Не забудь плащ и берет.

— Я уже говорила: что у тебя за жизнь!

Закрыв шкаф, Бьюкенен подошел к двери и, поглядев в глазок, увидел искаженное изображение человека в униформе с тележкой.

Пистолета у Бьюкенена не было. «Беретта» сопровождала его всю дорогу от Форт-Лодердейла до Сан-Антонио, однако в конце концов пистолет пришлось выбросить в канализационный люк. Его инструкторы всегда подчеркивали — от оружия, которое связано с преступлением, необходимо избавиться. К тому же он торопился и решил добираться в Вашингтон самолетом. Ехать в аэропорт с пистолетом было слишком рискованно.

Единственным оружием оставалось его тело. Бьюкенен принял спокойный вид и открыл дверь:

— Извините, что заставил ждать.

— Ничего.

Служащий вкатил тележку и, развернув ее в столик, быстро закончил сервировку.

С тревогой подумав, что руки у него сейчас заняты, Бьюкенен подписал счет и добавил пятнадцать процентов на чаевые.

— Спасибо, мистер Даффи.

— Не за что.

Бьюкенен закрыл за ним дверь. Теперь можно снова расслабиться.

Холли вышла из шкафа. Лицо у нее было напряженным.

— Думаю, при такой работе ты никому не доверяешь.

— Меня учили: человек или с тобой или против тебя.

— А если ни то, ни другое?

— Не бывает невинных наблюдателей.

— Циник.

— Практик.

— А как насчет меня?

Он ответил не сразу:

— Ты не наблюдатель.

10

Бьюкенен заказал две порции спагетти. Однако вместо того чтобы приняться за еду, взглянул на часы: десять. Он подошел к телефону. Перед отъездом из Сан-Антонио они с Педро выбрали телефон-автомат неподалеку от места работы Мендеса и договорились, что в девять-десять часов по вашингтонскому времени тот будет находиться поблизости. Таким образом, позвонив, чтобы убедиться, что пленники отпущены и у Мендесов все в порядке, Бьюкенен не боялся, что их могут подслушать.

Они условились заранее: если Педро грозит опасность, он должен говорить по-английски. Однако, к облегчению Бьюкенена, Мендес ответил ему на испанском языке.

— Все прошло нормально?

— Они выполнили уговор, — сообщил Педро. — Когда я их развязал, они не сделали нам ничего плохого.

Бьюкенен подумал о том, какое мужество должны были проявить Педро и Анита, чтобы справиться со своей частью задания.

— Однако мне что-то не верится, что они совсем уехали, — продолжал Мендес. — Похоже, прячутся где-то поблизости, наблюдают за нами.

— Да, пожалуй, — согласился Брендан. — Я никогда не верил их обещаниям немедленно убраться из города. Не трогайте микрофоны в доме. Ведите себя так, как будто ничего не случилось. Есть две причины, по которым вас оставят в покое. Во-первых, эти люди верят, что вы не знаете, где сейчас Хуана, а во-вторых, вы им нужны живыми и невредимыми — на тот случай, если она попытается с вами связаться. Они не сделают вам ничего плохого, потому что боятся упустить такую возможность. Педро, у меня есть к вам один вопрос. Он имеет отношение к Хуане, но я прошу вас хорошенько подумать, должен ли я задавать его. Потому что, если это поможет объяснить ее исчезновение, вам будет грозить опасность. Не исключено, это как раз та информация, которая нужна тем, кто ищет вашу дочь.

На том конце провода замолчали.

— У меня нет выбора, — снова прозвучал в трубке глуховатый голос Педро. — Если это поможет Хуане… я готов ответить на ваш вопрос.

Бьюкенен еще раз с уважением подумал о мужестве Мендеса.

— Вам что-нибудь говорит имя Мария Томес? Может быть, его когда-нибудь упоминала Хуана?

— Конечно, — сразу ответил Педро. — Это певица. Я не знаток оперы, куда там, но мне один раз довелось быть на ее выступлении. Год назад она приезжала в Сан-Антонио и пела в «Хемисфере». — Педро упомянул одну из главных достопримечательностей Сан-Антонио — культурно-спортивный комплекс, построенный на месте проведения международной ярмарки 1968 года. Город был соединен с ним судоходным каналом. — Я хорошо помню тот день, потому что именно тогда Хуана говорила с нами о своей работе, а такое случалось очень редко. Ее наняли, чтобы охранять певицу во время выступления. Она достала нам места в первом ряду. Я поначалу отказался, но Анита меня уговорила. И знаете, мне даже понравилось. Названия оперы я не помню. Что-то про студентов, которые живут в бедном квартале, на чердаке. Мария Томес играла совсем больную, умирающую девушку. Опера шла на итальянском, но он похож на испанский, и я смог разобрать, о чем идет речь. Мария пела как ангел. Ничего подобного я раньше не слышал. Но при чем тут Хуана и что с ней? Как она связана с певицей, которая приезжала в Сан-Антонио год назад?

— Еще не знаю. Слушайте внимательно, Педро. Время от времени я буду позванивать вам в офис, чтобы убедиться, что вас никто не беспокоит. Я назовусь Беном Кларком. Запомнили? Бен Кларк. Спрошу о своем «форде», который вы будто бы ремонтируете. Если ответите, что ремонт будет стоить дорого, я пойму, что у вас что-то стряслось, и сразу приеду.

— Бен Кларк…

— Правильно. Всего хорошего, Педро.

— Спасибо, Джеф Уокер, или кто вы там есть.

«Точно. — Бьюкенен положил трубку. — Кто я есть».

Он обернулся и поймал на себе пристальный взгляд Холли.

— В чем дело? Что это ты меня так разглядываешь?

— «Бен Кларк»? «Форд»? В этой комнате ты — Чарльз Даффи. Внизу — Майк Хамильтон. Ты еще упоминал Питера Лэнга. И это, если не считать… Черт возьми, так и с ума недолго сойти!

— Ты права.

Не желая продолжать разговор на эту тему, Брендан принялся за еду. Проглотил первый кусок и только тогда почувствовал, как проголодался. Пока он беседовал с Педро, спагетти остыли. Неважно. В последнее время ему не приходится быть слишком разборчивым в еде.

Холли отложила свою вилку.

— С тех пор как тебя выписали из больницы, ты все время на ногах.

Бьюкенен продолжал жевать, стараясь не обращать внимания на головную боль.

— Тебе не кажется, что пора сбавить скорость?

— Не могу. Сейчас доем и выведу тебя отсюда. Да я мне нужно будет кое-куда съездить.

— Куда именно?

— Лучше, если ты не будешь об этом знать.

— Все еще не доверяешь? И это после того, что я для тебя сделала? Ты сам сказал, что я не наблюдатель.

— Дело не в том, доверяю — не доверяю. Если ничего не знаешь, то и бояться нечего. И я в большей безопасности, если…

— Продолжай, продолжай. Ты хочешь сказать: «Если меня станут допрашивать, я не выдам твои планы».

Бьюкенен прожевал кусок хлеба и поднял глаза на Холли.

— Люди, которые за тобой следят, не имеют к Хуане никакого отношения. Но если они увидят нас вместе, то решат, что ты опять взялась за ту статью. Тогда они, спасая себя, ни перед чем не остановятся.

— Наконец-то тебе это удалось. — Холли передернула плечами, точно от холода.

— Что?

— Ты меня снова испугал. Только я пришла в норму, как ты опять напомнил мне…

— Я же говорил: для них норм не существует.

— Да, извини, я забыла.

11

Они вышли на лестницу черного хода. На третьем этаже Холли предстояло вызвать лифт и спуститься в холл. У тех, кто наблюдает внизу за перемещением цифр на световом табло над дверью лифта, должно создаться впечатление, что она весь вечер просидела в номере Майка Хамильтона.

— Если остановят, громко говори, чтобы тебя оставили в покое, пригрози, что позовешь полицию. Но если дело станет серьезным, выложи им такую версию: ты работаешь над статьей об исчезновении Марии Томес и пытаешься выяснить, какое отношение к этому имеет Драммонд. Скажи, что на тебя вышел один из его служащих. Этот человек зол на хозяина и намерен с ним посчитаться. Однако он не хочет «светиться» и поэтому не называет своего настоящего имени. Пока что ничего серьезного от него узнать не удалось.

Они достигли лестничной клетки третьего этажа, и Бьюкенен взмахом руки показал Холли, чтобы та задержалась. Осторожно выглянул в коридор и отступил на шаг назад. Выражение его лица заставило журналистку нахмуриться.

Жестом он приказал ей следовать за ним.

— Нужно спешить. Возле номера Майка Хамильтона — два человека.

Перед тем как покинуть комнату 512, Бьюкенен собрал свои вещи, уложив в дорожную сумку книги и папки е материалами. Затем заполнил карточку гостя я положил ее на кровать. Он написал в ней, что Майк Хамильтон тоже уезжает из отеля, но все расходы, как условлено, за счет кредитной карточки Чарльза Даффи.

— Не хочу, чтобы меня начали разыскивать за бесплатное проживание в гостинице. Так. Все готово. Пошли.

Они спустились на первый этаж и остановились у двери в холл.

— Подожди, пока из лифта выйдут люди. Иди вместе с ними. Где ты живешь?

Она назвала адрес.

— Я выйду через минуту после тебя. Возьму такси вслед за тобой и, если не будет «хвоста», проеду мимо твоего дома. К тому времени ты уже будешь у себя. Зажги свет в комнате и открой окно. Если я увижу открытое окно, буду знать, что у тебя все в порядке.

— Такси? У меня машина.

— Тогда доберешься еще быстрее. Сейчас откроется лифт. Иди.

Она дотронулась до его щеки.

— Будь осторожнее.

Холли ушла, а Брендан еще долго чувствовал прикосновение ее пальцев.

12

— Бьюкенен!

Должно быть, сказывается усталость.

— Бьюкенен!

Или причина кроется в разговоре с Холли. Хотя он приехал в Вашингтон, считая себя Питером Лэнгом, использующим имена Чарльза Даффи и Майка Хамильтона, она снова напомнила ему о том, кто он есть на самом деле.

— Бьюкенен!

Поэтому, когда его окликнули, Брендан инстинктивно дернулся посмотреть, кто его зовет. Этого делать не следовало. Мгновенно поняв свою ошибку, он не стал оборачиваться и зашагал дальше под дождем по окутанной туманом улице. Однако преследователь успел заметить его мимолетное движение.

— Стой! Бьюкенен!

Бьюкенен не стал ускорять шаг. Ничто в нем не выдавало напряжения, которое он испытывал. А нервы были на пределе. Сзади послышались быстрые шаги. Похоже, преследователь один. Бьюкенен не решился проверить свое предположение.

Время уже позднее: половина одиннадцатого. Улица пуста. Лишь изредка блеснет фарами машина и тут же исчезнет за туманной пеленой сырого вечернего воздуха. Выйдя из отеля, Бьюкенен с непринужденным видом огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, свернул с Массачусетс-авеню на 21-ю улицу.

Только сейчас, почувствовав, как учащенно забилось сердце, он осознал, что на 21-й — одностороннее движение и машины мчатся в том же направлении, в котором идет он. Чтобы заметить их приближение, нужно оглядываться. Однако это усилит подозрения преследователя. Вернее, преследователей. За спиной он различил шаги еще одного человека.

— Черт возьми! Бьюкенен! — выкрикнул второй голос.

Слова прозвучали всего в нескольких шагах у него за спиной.

Выбора не оставалось. Бьюкенен внезапно повернулся и увидел крепкого коротко стриженного парня, который в ответ на движение Бьюкенена резко остановился в защитной стойке.

Однако он опоздал. Брендан нанес ему мощный, хорошо рассчитанный удар в грудь: он хотел остановить преследователя, но не собирался ломать ему ребра.

Крепыш отлетел на несколько шагов. При этом он с силой выдохнул воздух, смягчив последствия удара. Его натренированная реакция говорила о том, что противник прошел хорошую подготовку. Парень явно из военной разведки. Такая же стандартная фигура, как у тех, что следили за Холли: широкие плечи, мощные бицепсы и узкие бедра. Бьюкенен не стал дожидаться, пока тот придет в себя. Его нога, описав дугу, с силой ударила преследователя по внешней стороне бедра, туда, где проходит чувствительный нерв. Точный удар вызывает не только сильную боль, но и временный паралич конечности.

Как и рассчитывал Бьюкенен, не успевший оправиться от удара в грудь парень с ворчанием схватился за бедро и рухнул на асфальт. Но к месту схватки бежал его напарник. Заметив, как он, чертыхаясь, сунул руку под ветровку, Брендан бросил в него свою сумку, а пока тот уворачивался, рванулся ему навстречу и, не дав достать оружие, ткнул ладонью в основание носа. Под рукой хрустнули перебитые хрящи. Противник потерял ориентировку, и Бьюкенен добил его ударом локтя в солнечное сплетение, выхватил у него пистолет, повернулся к первому преследователю, который пытался подняться на ноги, и шмякнул того головой о фонарный столб. Затем снова повернулся к парню в ветровке. Тот лежал на тротуаре, хлюпая разбитым носом. Изо рта у него текла кровь.

Бьюкенен мог бы их прикончить, но ему не хотелось усугублять свое и без того серьезное положение. Если он начнет уничтожать людей полковника, в следующий раз им отдадут приказ убрать его самого. Хотя не исключено, что эти двое вовсе не собирались его задерживать. Не случайно же второй агент достал пистолет.

Неподалеку пронзительно вскрикнула женщина. Бьюкенен обернулся и увидел в нескольких шагах от себя хорошо одетую пару, которая с ужасом уставилась на валявшиеся на тротуаре тела.

Он схватил сумку и побежал.

Его пугала не только перспектива скорого появления полиции.

На крик женщины из-за угла выскочили еще двое и, заметив Бьюкенена, рванулись вслед за ним — оба такие же мускулистые и широкоплечие, как те, что остались на асфальте.

Бьюкенен бежал изо всех сил. Казалось, швы на боку вот-вот разойдутся, но он даже не думал о них. Эти двое сразу полезли под ветровки, и у Брендана исчезли всякие сомнения относительно их цели. Они не из группы наблюдения. Приказ на его устранение уже отдан. Что они сделали с Холли?

Но сейчас не время думать о том, что с ней случилось. Он должен собраться с силами и сделать все, чтобы остаться в живых. Сначала нужно выбраться с этой проклятой улицы, где одностороннее движение делает его уязвимым. Подбегая к Р-стрит, Бьюкенен оглянулся. Преследователи одновременно вскинули оружие. Заметив зазор в потоке транспорта, он метнулся на мостовую, надеясь, что машины прикроют его, точно щитом, и в следующее мгновение был на противоположной стороне улицы. Рявкнул сигнал. Завизжали тормоза. Бьюкенен поскользнулся на мокром тротуаре, но удержался на ногах и нырнул за угол, услышав, как прогремели выстрелы и за его спиной посыпалось стекло разбитой витрины.

Быстрее. Сжимая в руке пистолет, отнятый у агента, он отчаянно несся по пустынной улице. Дождь усилился. Стало совсем темно. Впереди в тусклом свете уличного фонаря Бьюкенен разглядел узкий переулок и бросился туда. Если бы не сумка, бежать было бы намного легче, но бросить ее и остаться без книг и папок с документами он не мог.

За спиной слышались проклятия, шумное дыхание и топот преследователей. Мельком бросив взгляд на табличку на стене дома: «Переулок Хопкинса», Бьюкенен нырнул за угол, и тут же в стену дома в том месте, где он только что находился, ударили пули. Он мгновенно обернулся, присел и вскинул пистолет. Рука дрожала, и он оперся локтем о колено. По лбу катился пот, смешанный с каплями дождя. Из-за угла трудно хорошо прицелиться, но и его противники не в лучшем положении. Решив, что пора, Бьюкенен трижды нажал на спусковой крючок. Гулкое эхо выстрелов прокатилось по узкому переулку и оглушило его, ударив по барабанным перепонкам.

Тем не менее оп услышал лязг пустых гильз, упавших на тротуар, и короткий стон. По крайней мере одна из выпущенных им пуль попала в цель. Однако Бьюкенен не мог проверить свои предположения. Преследователи залегли и открыли ответную стрельбу. Он видел вспышки выстрелов, одна из пуль ударила совсем рядом, и осколки кирпича едва не попали ему в глаза. Высунувшись из-за угла, Бьюкенен выстрелил еще три раза и заставил нападавших укрыться за припаркованными машинами. Однако ввязываться в неравный бой не входило в его планы. Воспользовавшись возникшей паузой, он быстро отполз назад, вскочил на ноги и изо всех сил помчался по переулку. Ночная перестрелка разбудила местных жителей, кое-где в окнах вспыхнул свет и появились силуэты забывших об осторожности людей. Бьюкенен бежал. Он слышал вой приближавшейся сирены. Слышал, как распахнулось окно. Слышал, как сверху что-то крикнули. Однако его внимание было всецело поглощено другим — за спиной продолжал звучать гулкий топот преследователей.

Бьюкенен оглянулся и дважды выстрелил. Агенты разделились и спрятались от пуль по разные стороны переулка, используя в качестве укрытия ближайшие подъезды.

Он бежал, бросаясь из стороны в сторону, чтобы не дать им возможность хорошо прицелиться. Одна пуля пробила ему левый рукав, вторая прошла в нескольких дюймах от правого уха. Он уже не слышал выстрелов, различал только слабые звуки, похожие на удары кулака по подушке. Преследователи надели на стволы глушители, и теперь ему казалось, что его собственные выстрелы отдаются в пустом гулком переулке страшным грохотом. На верхних этажах вспыхнули новые окна. Сирена приближалась и выла все громче. К ней присоединилась вторая.

Бьюкенен выскочил из переулка, перебежал мокрую туманную О-стрит и свернул налево к 20-й улице. Он уже радовался, что ему удалось немного оторваться от преследователей, но за спиной вдруг ослепительно вспыхнули фары. Он бежал по середине улицы и на мгновение замешкался, не зная, в какую сторону отпрыгнуть. Обернулся. Фары совсем рядом. Взвизгнули тормоза. Но машина не могла сразу остановиться и продолжала нестись прямо на него. Тогда, чтобы смягчить удар, Бьюкенен подпрыгнул и распластался на капоте. Он раскинул руки, прижал лицо к ветровому стеклу и вдруг с изумлением разглядел знакомые рыжие волосы. Ошибки быть не могло. За рулем сидела Холли Маккой. Ее бледное, искаженное ужасом лицо точно окаменело в немом крике.

В следующее мгновение стеклоочиститель ударил его по скуле, и Бьюкенен поднял голову, пытаясь разглядеть, что происходит позади машины, которая постепенно замедляла ход. Из переулка появились двое. Бьюкенен, задыхаясь, поднял пистолет и выстрелил поверх крыши. Он не мог как следует прицелиться, но четырех выстрелов оказалось достаточно, чтобы преследователи отступили в переулок.

— Вперед, Холли! Не останавливайся!

Притормозившая было машина снова рванулась вперед. Бьюкенена подбросило. Он скользнул по капоту и ударился лицом о ветровое стекло. Бросил отчаянный взгляд через плечо: они уже на 20-й улице. Чтобы вклиниться в поток машин, едущих только в одном направлении, Холли пришлось сделать поворот налево. Бьюкенен потерял равновесие и заскользил вниз. Обе руки были заняты — в одной сумка, в другой пистолет, ухватиться нечем, да просто и не за что ухватиться на мокром капоте.

Машина поворачивала. Бьюкенен продолжал сползать к краю капота. Он очень ясно представил неминуемое падение и удар о мостовую. «Согнуть локти. Перекатиться. Голову вверх», — мысленно приказал он себе. Еще одна травма головы — слишком дорогое удовольствие. Нет, надо удержаться и не упасть! С бешено бьющимся сердцем Бьюкенен заметил боковое зеркало и уцепился за него согнутым локтем. Поджал ноги, но от внезапного толчка все же сорвался с капота и повис. Крепление зеркала прогнулось под тяжестью его тела, но он продолжал висеть, сползая все ниже. Еще миг, и подошвы коснутся асфальта. Машина начала тормозить. Стержень, на котором держалось зеркало, лопнул, и Бьюкенен упал, больно ударившись о мостовую, несколько раз перевернулся и остался лежать в луже. От удара у него перехватило дыхание, и он никак не мог отдышаться. Наконец, шатаясь, поднялся на ноги и, морщась от яркого света фар, пошел к остановившейся машине.

Выли сирены. Ему показалось, что он слышит топот ног бегущих к нему людей. Затем Бьюкенен отчетливо услышал голос Холли, которая открыла переднюю дверь машины. Однако вместо того чтобы сесть рядом с ней, он повалился на заднее сиденье и, хлопнув дверью, крикнул:

— Поехали, Холли! Быстрее!

13

Холли молча повиновалась. Она наклонилась к ветровому стеклу и прищурилась: машущие «дворники» мешали хорошо разглядеть, что творится впереди. Затем бросила взгляд на зеркало заднего вида, пытаясь понять, не преследуют ли их полицейские машины, чьи сирены ревели не умолкая. К счастью, соседние машины двигались с обычной скоростью, никто не пытался их обстреливать, вой сирен начал отдаляться и стал менее угрожающим.

— Что случилось? — В ее голосе звучало смятение.

Они выехали на Массачусетс-авеню, проехали квартал по Дюпон-серкл и свернули на Коннектикут-авеню. Бьюкенен коротко рассказал Холли о том, что с ним произошло. За время разговора он ни разу не поднял голову с заднего сиденья: хотя преследователи и знают, какой у Холли автомобиль, они будут искать двоих, а не одинокую женщину за рулем.

— Ты ранен?

— Порвал несколько швов, — не сразу отозвался Бьюкенен. Он произносил слова так, точно ему было больно говорить. — Можно считать, легко отделался.

— До следующего раза.

— Мне повезло, что ты ехала именно по той улице.

— Дело не в везении.

— Что?

— Помнишь, ты побежал по 21-й улице, а они за тобой, ты прыгнул на мостовую и перебежал улицу.

— Все так и было. Откуда ты это знаешь?

— Потому что ты проскочил прямо перед моей машиной. Я тебе еще посигналила. Когда я вышла из отеля и взяла машину со стоянки, то решила проехаться вокруг квартала, проверить, нет ли за мной слежки.

— Похоже, ты кое-чему научилась.

— И еще я хотела посмотреть, как у тебя дела. Я поехала за тобой следом и увидела драку. Потом ты перебежал улицу, но мне не удалось привлечь твое внимание. Затем ты свернул на Р-стрит, и я потеряла тебя из виду. Я как раз была на перекрестке и решила повернуть на О-стрит, подумала, что смогу перехватить тебя на выходе из переулка Хопкинса или 20-й улицы.

— А если бы я остался на Р-стрит?

— Ну ты же не настолько глуп, чтобы бежать по прямой линии.

— Ты и вправду кое-чему научилась.

— Как уходить от погони, — Холли вздохнула. — Знаешь, у нас в университете не было такого предмета.

— Я и думать не думала, что все обернется таким образом. Меньше всего мне хотелось подвергать тебя опасности. Прости, Холли, так уж вышло.

— Дело сделано. И я сама в этом виновата. Я большая девочка и давно привыкла обходиться без чужих подсказок. Конечно, нам не нужно было встречаться. Думала, наивная дурочка, ты расскажешь что-то касающееся моей статьи. Пожадничала и теперь расплачиваюсь за свою глупость.

— Тогда ты сама понимаешь, — Бьюкенен заговорил о вещах, о которых ему говорить не хотелось, — что раз они застали нас вместе, то решили, что мы оба представляем для них угрозу. Такая возможность существовала и раньше, но сейчас твоя жизнь действительно в опасности.

— Была и еще одна причина, по которой я согласилась с тобой встретиться. — Холли старалась успокоиться, но голос ее слегка вздрагивал. — На редкость глупая причина, не имеющая никакого отношения к статье. Мне просто хотелось тебя увидеть. Глупо, да?

В салоне стало тихо и слышно было только, как шлепают «дворники» и работает мотор.

Холли вздохнула.

— Можешь не отвечать. Я ничего не говорила, ты ничего не слышал. Теперь буду чувствовать себя как последняя дура.

— Нет, Холли, я…

— Что?

— Я… тронут твоими словами.

— Лучше бы ты сказал что-нибудь более определенное.

— Понимаешь, я пытаюсь объяснить… все не так просто. Я не привык к такому. Я ведь никогда не задерживался на одном месте, и у меня не было времени на то, чтобы по-настоящему привязаться к кому-нибудь.

— Кроме одного раза.

— Да. С Хуаной было по-другому. В первый и последний раз.

— И теперь я рискую жизнью, чтобы помочь тебе найти другую женщину. Прекрасно. Просто замечательно.

— Все не так просто, — повторил Бьюкенен.

— Наверное…

— Дело не только в том, что я никогда подолгу не жил на одном месте и просто не успевал с кем-то сблизиться. Я никогда не был подолгу одним человеком. Хуану хочу найти не я. Этого хочет Питер Лэнг.

— Питер Лэнг? Это ведь один из твоих псевдонимов?

— Одна из моих легенд.

— Наверное, у меня сейчас начнется истерика.

— Сейчас не время. Подожди. Давай сначала выберемся из города.

— Куда ехать?

— В сторону Манхэттена.

— Зачем? Что там делать?

— Фредерик Малтин. Бывший муж Марии Томес. Нам нужно кое-что сделать.

— Нам нужно сделать так, чтобы ты уменьшился в размерах.

— Перестань шутить.

— Я и не шучу.

— Останови машину возле телефонной будки.

— Знаешь, я сейчас думаю, что мне самой хочется превратиться в Мальчика-с-пальчик.

14

В первом часу ночи, где-то между Вашингтоном и Балтимором, Холли остановила машину, и Бьюкенен пошел звонить.

— Закусочная «Потомак», — ответил ему мужской голое в трубке.

— Говорит Протей. Мне нужно связаться с полковником.

— Его сейчас нет, но вы можете оставить для него сообщение.

— Передайте полковнику, что я все понял. У него не будет со мной никаких проблем. Передайте ему, что я мог бы сегодня убить четверых его людей. Скажите, чтобы он оставил меня в покое. И пусть оставит в покое Холли Маккой. Скажите ему, что я хочу исчезнуть. Пусть знает, что мои дела с Холли не имеют к нему никакого отношения. Скажите, что Холли ничего о нем не знает.

— Я вижу, у вас есть что сказать полковнику.

— Постарайтесь ничего не упустить.

Бьюкенен повесил трубку, зная, что номер телефона-автомата появился на экране определителя, установленного в «закусочной», и, если полковник не захочет пойти на мировую, сюда очень скоро нагрянут его люди.

Бьюкенен поспешил к машине и на этот раз сел рядом с Холли.

— Я сделал все, что мог. Поехали.

Машина вырулила на шоссе. Он потянулся за дорожной сумкой и сморщился от боли. Потом стал осторожно стаскивать с себя брюки.

— Эй, ты чего это придумал? — удивленно спросила Холли, бросив взгляд на голые ноги Бьюкенена.

— Переодеваюсь. Я весь мокрый. — Воспользовавшись светом фар встречной машины, он осмотрел брюки. — И у меня идет кровь. Я в самом деле порвал несколько швов. — Достав из сумки тюбик с дезинфицирующим кремом и бинты, он начал обрабатывать рану на боку. — Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

— Нормальной жизни?

— Кофе и пару бутербродов.

— Понятно. Чтобы уж пикник так пикник.

15

Полковник нахмурился и положил трубку. То же самое сделал Алан, который слушал разговор по параллельному телефону. Они сидели в конспиративной квартире, расположенной в пяти кварталах от редакции «Вашингтон пост».

Тишину в комнате нарушал только слабый шум машин, доносящийся с улицы.

— Хотите совет?

— Нет. — Узкое лицо полковника выглядело изможденным от усталости и напряжения последних дней.

— И тем не менее, я вам его дам. — На толстых щеках Алана играл багровый румянец. Он пил виски, чтобы взбодриться. — Бьюкенен просит мира. Соглашайтесь. Вы все равно ничего не выиграете, а потерять можете все.

— Вы так считаете? — сухо отозвался полковник. — Я не привык полагаться на советы штатских, особенно когда они не понимают серьезности преступления, совершенного Бьюкененом. Солдат не может просто так покинуть свое подразделение. Тем более такой, как Бьюкенен. Он слишком много знает. Я уже говорил вам, что его действия ставят под угрозу всю систему безопасности. Так мы дойдем до настоящего хаоса.

— А перестрелка на улице — чем не хаос? Какое отношение она имеет к системе безопасности? Это все ваше чванство, полковник. Я всегда считал, что военным нельзя участвовать в наших разведывательных операциях. Вам не нравится выслушивать советы от штатских? В таком случае почитайте Конституцию. Прислушиваться к нашим советам и есть ваша прямая обязанность. Если бы не контроль ЦРУ, вы бы такого наворочали. А вам бы, конечно, хотелось иметь в своем распоряжении свою частную армию и устраивать свои частные войны.

— Послушайте, уезжайте-ка отсюда поскорее, — предложил полковник. — Вы все время жалуетесь, что никогда не видите жену и детей. Вот и отправляйтесь домой.

— Уехать и оставить вас без присмотра? Нет уж, не выйдет. Я останусь с вами до тех пор, пока этот вопрос не будет решен, — отрезал Алан.

— Тогда запасайтесь терпением. Оно вам понадобится.

— Совершенно не обязательно. Все, что вам нужно сделать, это оставить Бьюкенена в покое.

— Не могу. До тех пор, пока с ним журналистка.

— Но Бьюкенен сказал, что его отношения с ней вас совершенно не касаются.

— И вы ему поверили?

— Он не глупец. Я же говорил: каждый из нас может что-то выиграть или потерять. Бьюкенен ничего не выиграет, если пойдет против вас. Однако, если вы не перестанете за ним охотиться, он будет вынужден это сделать. И скажу откровенно, полковник, он последний человек, которого я хотел бы видеть своим врагом.

Глава 11

1

Бьюкенен проснулся от головной боли, усиленной грохотом металла и ревом двигателя. Он выпрямился в кресле и, взглянув в окно, увидел бригаду рабочих, которые высыпали мусор из железных баков в мусороуборочную машину. Бьюкенен бросил взгляд на стрелки часов: восемь утра. Они в Нью-Йорке. Холли вела машину по Мэдисон-авеню.

— Тебе надо было меня разбудить. — Он зажмурился от яркого солнечного света.

— Чтобы поддерживать разговор? Нет уж. Мне тоже хотелось отдохнуть. Я вообще люблю тишину. Есть возможность подумать.

— О чем?

— Я поняла, что не смогу вернуться. До тех пор, пока мы не докопаемся до сути. Сейчас нужно ехать вперед и вперед.

— Так можно ехать, пока не упадешь. Тебе тоже нужно поспать.

— Я воспользовалась твоим советом, — улыбнулась Холли.

— Что-то не припомню, чтобы я давал какие-то советы.

— Вчера я спрашивала, как тебе удалось проехать такой долгий путь от Нового Орлеана до Сан-Антоиио, да еще после ранения. Ты сказал, что спал на стоянках. Поэтому всякий раз, когда мне нужно было остановиться, чтобы сходить в туалет, я закрывала двери машины и засыпала. Ты совершенно прав. Люди так громко хлопают дверями, когда выходят или садятся в машину, что удается поспать всего несколько минут.

— По тебе не скажешь, что ты почти всю ночь за рулем.

— Чудо косметики. Спасибо раковинам и зеркалам в туалетах на стоянках. Кстати, тебе не мешает побриться.

Бьюкенен почесал подбородок и полез в сумку. Достав безопасную бритву, он принялся соскребать со щек жесткую щетину.

— Ой! — сморщилась Холли. — Больно?

— Привык. На заданиях частенько по-другому не получается.

Он настороженно замолчал, ожидая, что она воспользуется его оплошностью и начнет расспрашивать.

Но Холли выдержала испытание. Она и бровью не повела, продолжая следить за дорогой.

— У нас кофе остался? — спросил он.

— Нет. Все выпили. Но раз ты спрашиваешь… Подожди… — Она притормозила у кафетерия, выскочила, не выключая мотора, из машины и через минуту появилась с двумя чашками кофе и четырьмя бутербродами.

— С тобой не пропадешь.

— Не пропадешь, если и дальше будешь таким же хорошим учителем, — засмеялась Холли. — Отель «Шер-ри-Недерленд» в одном квартале отсюда. Место, где живет Малтин, упоминалось во вчерашней статье. Что будем делать?

— Сначала найдем, где поставить машину.

— Легко сказать!

— Затем взглянем на тех, кто следит за квартирой Малтина.

— Почему ты решил, что за квартирой следят?

— Следят, чтобы он не выкинул еще какую-нибудь штуку. Кое-кто явно не ожидал, что Малтин поднимет шум, позовет репортеров и привлечет внимание к исчезновению Марии Томес. Думаю, они позаботятся о том, чтобы он замолчал.

2

Здание отеля «Шерри-Недерленд» располагалось неподалеку от отеля «Плаза» на 5-й авеню. Прямо напротив него находились площадь Грэнд Арми и вход в Центральный парк. На соседних улицах было полно народу, и Бьюкенен с Холли смешались с толпой прохожих, изображая пару прогуливающихся туристов. День выдался прохладный, но солнечный — нечастое явление в начале ноября. Делая вид, что любуются красивыми зданиями, они прошлись вокруг квартала, затем заглянули в парк. При этом они незаметно изучали окрестности.

— Конечно, за Малтином могут наблюдать из соседних домов. — Бьюкенен взял у Холли фотоаппарат и сфотографировал небоскреб. — Но на улице я ничего не заметил.

Они присели на скамейку возле позолоченной статуи генерала Шермана.

— Что теперь? — спросила Холли.

— Пришел твой черед. Нужно сыграть одну роль. Но должен предупредить, дело не из легких.

— Ну?

— Ты должна изобразить репортера, — торжественно сообщил Бьюкенен и тут же получил локтем в бок.

— Эй, поосторожнее, ты чуть не попала в то место, куда меня ударили ножом.

— Я сама тебя чем-нибудь ударю, если не прекратить свои шуточки.

— Надеюсь, журналистское удостоверение у тебя с собой, — рассмеялся Бьюкенен.

— Всегда. Оно в футляре от фотоаппарата.

— Отлично. Я твой новый ассистент. Зови меня… Как звали того парня, с которым ты была в Новом Орлеане?

— Тед.

— Точно. Зови меня Тедом. Мы собираемся нанести профессиональный визит мистеру Малтину. Позвольте ваш фотоаппарат, леди. Будет лучше, если его понесет ассистент.

— Знаешь, ты слишком редко это делаешь.

— Таскаю твой фотоаппарат?

— Нет. Улыбаешься. Ты только что улыбался.

Они подождали, пока загорится зеленый свет, перешли через 59-ю улицу и пошли по 5-й авеню к куполообразному крыльцу «Шерри-Недерленд». Небрежно кивнув привратнику в униформе, который останавливал такси для пожилой хорошо одетой женщины, Бьюкенен толкнул вращающуюся дверь и вошел в вестибюль.

Помещение было залито золотистым светом. В вазе на столике стояли яркие крупные цветы. Справа они увидели лифты, слева — стойку администратора и газетный киоск. Один клерк в униформе прохаживался неподалеку от входа, другой находился за стойкой. Пожилая дама в очках рассматривала журналы возле киоска.

На первый взгляд все спокойно, решил Бьюкенен, ожидая, пока в вестибюле появится Холли.

— К вашим услугам, сэр, — направился к ним находившийся у входа клерк.

Он, видя перед собой пару, обратился как и положено, к мужчине, но, поскольку Бьюкенен играл роль ассистента репортера, он поправил на плече ремень фотоаппарата и повернулся к Холли, показав бровями, что ей следует ответить.

Холли мгновенно вошла в роль.

— Я из газеты.

Клерк бросил взгляд на протянутое ему удостоверение. Скорее всего, его внимание привлекло название газеты, подумал Бьюкенен. Холли не представилась, и, если повезет, клерк не запомнит ее имени.

— Я хотела бы увидеть мистера Малтина. — Холли спрятала удостоверение в сумочку.

— У вас назначена встреча?

— Нет, но если он располагает временем, я отниму у него не больше десяти минут.

— Одну минуту. — Клерк прошел к стойке и взял телефонную трубку.

— Мистер Малтин, здесь к вам из «Вашингтон пост». Журналистка с фотографом… Да, сэр. Я передам.

Он положил трубку.

— Мистер Малтин не хочет, чтобы его беспокоили.

— Но вчера здесь было много репортеров…

— Мне известно только одно: он не хочет, чтобы его беспокоили.

— Пожалуйста, позвоните ему еще раз.

— Извините, но…

— Это очень важно. У меня есть сведения о его пропавшей жене.

Клерк заколебался.

— Я думаю, мистер Малтин очень расстроится, если узнает, что вы не передали ему это сообщение.

Глаза клерка потемнели.

— Минутку. — Он снова прошел к стойке. На этот раз он повернулся к ним спиной, и Холли с Бьюкененом не могли расслышать, что он говорит. Затем клерк обернулся и раздраженно положил трубку.

— Мистер Малтин хочет вас видеть. Прошу вас.

Они направились вслед за портье к лифтам, а когда вошли в кабину, портье, смотря прямо перед собой, нажал кнопку 30-го этажа. Правильно, подумал Бьюкенен. Так он будет уверен, что мы вышли там, где и намеревались.

На 30-м этаже портье подождал, пока Холли не позвонила в дверь квартиры Фредерика Малтина. Только когда Малтин открыл дверь, мрачно уставился на Холли и Бьюкенена, а затем жестом неохотно пригласил их войти, портье вернулся в лифт.

Бьюкенен и Холли прошли мимо Малтина, который нетерпеливо захлопнул дверь и прошествовал на середину просторной комнаты.

Сказать «просторная» значило не сказать ничего. Этот прямоугольный зал с очень высоким потолком мог бы вместить по меньшей мере четыре обычные комнаты. Две стены представляли собой сплошное огромное окно, которое начиналось на высоте бедра и тянулось к самому потолку, открывая потрясающий вид на 5-ю авеню с одной стороны и на Центральный парк — с другой. Комната была со вкусом обставлена старинной мебелью. На Бьюкенена произвели впечатление полированное дерево и хрусталь, дорогие ткани и восточные ковры, картины в стиле кубизма — явно подлинники. В углу, рядом с витриной, где была выставлена керамика ничуть не хуже той, что экспонируется в музеях, стоял сверкающий рояль. Неудивительно, что Фредерик Малтин был недоволен финансовыми условиями своего развода с Марией Томес. Было очевидно, что он привык к роскоши.

— Не знаю, какой информацией о моей бывшей жене вы располагаете, но она так или иначе уже устарела, потому что я только что получил от нее известие.

Бьюкенену потребовалось все его самообладание, чтобы удержаться от вопросов. По сценарию главной в этом шоу была Холли. Она должна была вести его.

И она начала.

— Ну что ж, значит, вы почувствовали облегчение.

— Конечно. Очень большое облегчение.

Фредерик Малтин был человеком среднего роста и веса, лет сорока пяти, с обычным лицом, умеренным количеством волос и умеренным количеством седины в них. Зато в остальном в его облике не было ничего усредненного или умеренного. Изящные, начищенные до блеска черные туфли на тонкой подошве и тщательно отглаженный синий двубортный костюм были, безусловно, иностранного происхождения и сшиты на заказ. Сверкающей белизны рубашка и изысканный галстук в полоску отличались текстурой дорогого шелка. Бьюкенен не мог не обратить внимания на бриллиантовые запонки Малтина, когда тот с показным нетерпением посмотрел на свои украшенные бриллиантами часы фирмы «Картье». На левом мизинце блестело кольцо с сапфиром. В общем, утреннее одевание, похоже, обошлось ему тысяч в двадцать долларов.

— Портье сказал, что вы просили о десятиминутном

разговоре, но я не могу уделить вам даже и этого времени, — продолжал Малтин. Голос у него был пронзительным, в нем звучали повелительные нотки.

— Но вам наверняка хочется как можно скорее сообщить эту хорошую новость прессе, — сказала Холли. — Ведь вчера было столько шума… Я имею в виду ваши настойчивые утверждения о том, что с ней что-то случилось. Вы, естественно, хотите, чтобы все узнали, что тревога была ложной.

— Ну да, — ответил Малтин, — конечно. Я не… Вы правы. Действительно, вам и другим репортерам необходимо информировать ее поклонников о том, что она никак не пострадала.

Холли произнесла озадаченным тоном:

— Но вы так это говорите… Будто еще ничего не сообщили средствам массовой информации.

— Я… я только что получил это известие. Все еще прихожу в себя. Знаете, это такое облегчение. — Малтин вынул из нагрудного кармана своего костюма шелковый бордовый платок и вытер лоб.

Да, вид у тебя облегченный, черта с два, подумал Бьюкенен.

— У меня еще не было времени собраться с мыслями. Строить какие-то планы…

— Что сказала вам ваша бывшая жена? — спросила Холли. — Где она была последние две недели?

Малтин казался смущенным.

— Далеко отсюда. Она сказала мне — где, но не желает называть точное место. Хочет остаться там еще на какое-то время. Отдохнуть. После этого недоразумения репортеры облепят ее, если только получат такую возможность.

— Но вы можете хотя бы намекнуть, где она находится?

— Во Франции. И это все, что я намерен сообщить.

— А она объяснила, почему так внезапно исчезла?

— Она хотела сменить обстановку, отправиться в путешествие. В своем нетерпении покончить с этими злополучными юридическими делами я ошибочно предположил, что, если я не могу с ней связаться, значит, с ней произошло какое-то несчастье.

Присматриваясь к комнате, Бьюкенен уловил слабый запах сигаретного дыма, хотя в этом тщательно убранном помещении не было видно ни одной пепельницы. И от одежды Малтина сигаретами тоже не пахло. Бьюкенена всегда удивляло, что курильщики не понимают, насколько всепроникающ этот аромат. Сигаретным дымом тянуло из какого-то удаленного уголка этих огромных апартаментов. Бьюкенен сильно подозревал, что Малтин не только сам не курил, но и не одобрял курения в своем присутствии, а тем более у себя в доме.

— Я должен сделать одно признание, — произнес Малтин. — Моя чрезмерно эмоциональная реакция была вызвана тем, что Мария не отвечала на мои звонки. Когда несколько недель назад она продала свою квартиру и исчезла, я был взбешен тем, что она проигнорировала меня, не сочла нужным спросить моего совета. Ведь раньше она обо всем советовалась со мной. Я просто не мог себе представить, что она так поступит, поведет себя столь независимо, даже если мы и в разводе. Задетое самолюбие заставило меня утверждать, что она, должно быть, стала жертвой преступления. Абсурдно, конечно, с моей стороны.

— Да, — вступил в разговор Бьюкенен, впервые открывая рот. — Вы не будете возражать, если я воспользуюсь вашим туалетом?

— Я именно буду возражать. И даже очень.

— Но у меня крайняя необходимость, мне срочно нужно туда…

Бьюкенен направился через всю комнату к двери, расположенной в дальнем ее конце.

— Постойте. Что вы себе позволяете? — в ярости воскликнул Малтин. — Вы не имеете права… Сейчас же остановитесь! Ни с места, вам говорят!

— Но я сказал вам, что мне нужно в туалет. — Бьюкенен открыл дверь и оказался в коридоре, столь же дорого и с не меньшим вкусом отделанном.

Малтин бросился за ним.

— Если вы не остановитесь, я вызову полицию!

Бьюкенен не остановился. Запах сигаретного дыма усиливался. Кажется, он доносится из…

Бьюкенен открыл какую-то дверь слева и заглянул в отделанный дубом кабинет. Удивленно выпрямившись, на него смотрел человек, который стоял, опираясь на большой полированный письменный стол. На вид ему можно было дать около тридцати пяти лет. На нем был ничем не примечательный костюм, волосы нуждались в стрижке, по ботинкам не помешало бы пройтись щеткой, в руке он держал сигарету, и вообще он выглядел как человек такого сорта, с которым Фредерик Малтин не должен был бы иметь никакого дела.

— Извините, — сказал Бьюкенен. — Я думал, что здесь туалет.

— Ничего страшного, — ответил человек.

Револьвер, рукояткой вперед, оттопыривал его пиджак с левого бока. Чтобы вытащить оружие, ему придется действовать правой рукой, но в ней сигарета. Человек наклонился вперед, как бы для того чтобы стряхнуть пепел в корзину для бумаг. Вместо этого он уронил туда сигарету и схватился за оружие.

Но недостаточно быстро. Бьюкенену было ни к чему, чтобы выстрелы всполошили кого-нибудь из здешних обитателей. Крепко сжав ремень сумки с фотоаппаратом, он повернулся, словно собираясь уйти. И продолжал поворачиваться. Раскрутившись, он сильно и быстро взмахнул сумкой. Удар пришелся сбоку по челюсти. Раздался громкий и резкий звук. Тело человека изогнулось, глаза закатились, изо рта хлынула кровь. Он со стоном рухнул на ковер, проехал по нему и врубился черепом в нижнюю часть стеллажа, где стояли книги в кожаных переплетах. Он дышал, но не двигался.

— Боже мой! — Фредерик Малтин прибежал из коридора и теперь с открытым от ужаса ртом смотрел на лежавшего на полу человека. — Боже мой, что вы натворили?

— Думаю, он не хотел, чтобы я воспользовался туалетом.

— О Боже…

— Ладно, мысль до меня дошла. Но Бог вам не поможет.

Бьюкенен вытащил свой собственный ствол, при виде которого Малтин судорожно глотнул воздух, а Холли у него за спиной вздрогнула. Подойдя к лежавшему на полу человеку, Бьюкенен прицелился ему в голову, пока отбирал принадлежавший тому револьвер калибра 357. Потом проверил его пульс, повернул ему голову так, чтобы тот не захлебнулся кровью, и выпрямился, качая головой.

— Сожалею, что кровь попала на ковер, Фред. Тебе надо бы поосмотрительнее выбирать себе компанию. Или, вернее… — Бьюкенен заметил на столе какую-то сумку и открыл ее. — Вернее, людей, с которыми имеешь деловые отношения. Сколько денег в этой сумке? Во всяком случае, здесь целая куча сто долларовых купюр. В пачках по пять тысяч. — Бьюкенен вынул деньги и сложил их в стопки. — Как ты думаешь? Давай посмотрим. Сто тысяч. Двести тысяч. Трудно запихнуть туда все это и тяжело таскать с собой, однако я бы сказал, что здесь перед нами в общей сложности миллион долларов.

У Малтина отвисла челюсть. Он сильно побледнел.

Позади него в коридоре Холли остолбенела, пораженная не только видом денег, но и тем, чему была свидетельницей.

— Фред, становись на колени.

— Зачем? — дрожа пролепетал Малтин.

— Просто сделай это и все. — Бьюкенен прошел мимо Малтина и отдал Холли револьвер. — Если Фред попытается встать, застрели его. — Зло посмотрев на Малтина, Бьюкенен вышел в коридор.

— Куда же ты? — забеспокоилась Холли.

— Удостовериться, что мы одни.

3

Держась настороже, с пистолетом наготове, Бьюкенен обошел одну за другой все комнаты, тщательно осматривая каждую. То, что он обнаружил одного человека, вовсе не означало, что здесь не могут прятаться и другие.

Но он никого больше не нашел. Успокоившись на этот счет, он вернулся в кабинет, еще раз осмотрел лежавшего на полу человека, удостоверился в стабильности подаваемых им признаков жизни, связал ему руки его же собственным ремнем и повернулся к Малтину, лицо которого покрывалось бусинками пота быстрее, чем он успевал его вытирать. Его бордовый платок был совершенно мокрый.

— Садись, Фред. У тебя такой вид, будто ты вот-вот хлопнешься в обморок. Дать тебе что-нибудь? Стакан воды, например? Или бренди? Ну-ну, чувствуй себя как дома.

Лицо Малтина приняло цвет бетона. Потея еще обильнее, он кивнул с каким-то полубезумным блеском в глазах.

— Вон там. В верхнем ящике стола.

Бьюкенен выдвинул ящик и поцокал языком.

— Фред, ты меня разочаровываешь. Так значит, ты у нас нюхальщик карамелек, а? Ай-ай-ай, Фред.

Бьюкенен вынул из ящика пузырек с белым порошком внутри и поставил его на стол.

— Но что это я? Ведь ты у себя дома, вполне взрослый человек, и все такое прочее. Угощайся.

Малтин злобно зыркнул на него, потом открыл пузырек и втянул кокаин сначала одной, затем другой ноздрей.

— У тебя немножко осталось на губе, Фред.

Малтин вытер губу и облизал палец.

— Правильно. Нечего зря добром разбрасываться. Теперь тебе лучше, Фред? Ты готов немного поговорить?

— Сукин сын.

Бьюкенен закатил Малтину такую крепкую пощечину, что у того не было времени даже мигнуть, прежде чем его голова резко качнулась в сторону и крупинки белого порошка вылетели у него из носа. В комнате пощечина прозвучала, словно удар хлыста. На лице Малтина остался вспухший красный отпечаток пятерни.

Холли в испуге зажала рот рукой.

Бьюкенен ударил Малтина по другой щеке, вложив в удар еще больше силы, так что голова у того мотнулась в противоположном направлении.

Малтин неудержимо разрыдался.

— Прошу вас, не убивайте меня. — Он плакал, жалко зажмурив глаза, из которых катились слезы. — Пожалуйста.

— Ты невнимательно слушаешь меня, — сказал Бьюкенен. — Я хочу, чтобы ты поговорил со мной. Об этой сумке. Об этих деньгах, Фред. Никто не носит с собой так много наличных денег — в легальных целях, разумеется. Что это такое? Откупные? Может, ты уже думал, как переправить их в какой-нибудь иностранный банк, чтобы уклониться от уплаты налогов? Я хочу сказать, что платить налоги с откупных как-то глупо, правда? Так за что тебя позолотили, Фред? Это наверняка имеет отношение к твоей бывшей жене, верно? Ты привлек к ней внимание, и это кому-то не понравилось. Так что тебе приказали заткнуться, а стимул… Ну, здесь у тебя был выбор. Либо дырка в голове, либо миллион баксов в банке. Но ты же у нас не болван какой-нибудь. Черт, да за миллион ты кого угодно с потрохами продашь. И какое тебе дело, если у Марии Томес неприятности? Она ведь развелась с тобой, так что пусть теперь эта сучка сама о себе и позаботится. Верно, Фред? Слушай внимательно, Фред. Скажи, что я прав, или я буду бить тебя по морде до тех пор, пока голова не встанет задом наперед.

Бьюкенен поднял руку, как бы замахиваясь, и Малтин съежился.

— Нет, пожалуйста, не надо, прошу вас.

— Не мямли, Фред. Эти деньги — откупные, и мы здесь оказались как раз в тот момент, когда совершалась сделка. По ее условиям ты должен был прекратить шумиху в средствах массовой информации, а поскольку мы были настойчивы, ты решил прервать переговоры и отделаться от нас. Вот только ты не успел еще выработать линию поведения. Но к полудню, когда ты стал бы обзванивать репортеров, с которыми разговаривал вчера, твой спектакль был бы идеальным. Верно, Фред? Верно? — Бьюкенен сделал вид, что замахивается.

Малтин проглотил слезы, пустил пузыри и кивнул.

— А теперь, просто для того чтобы беседа не была односторонней, у меня будет к тебе вопрос, Фред. Ты готов?

Дыхание давалось Малтину с трудом.

— Кто заплатил тебе откупного?

Малтин ничего не ответил.

— Фред, я с тобой разговариваю!

Малтин закусил губу и молчал.

Бьюкенен вздохнул и обратился к Холли:

— Боюсь, тебе лучше оставить нас одних. Не надо тебе этого видеть.

— Драммонд, — плаксиво пробормотал Малтин.

— Что ты сказал, Фред? Опять мямлишь. Говори как следует.

— Алистер Драммонд.

— Ну и дела, — наморщил лоб Бьюкенен. — Новый приятель твоей бывшей супруги. И почему же Алистер Драммонд платит тебе миллион за то, чтобы ты перестал болтать журналистам, что не можешь ее найти?

— Я…

— Мне ты можешь это сказать, Фред.

— Я не знаю.

— Ну же, не разочаровывай меня, Фред. У нас с тобой так хорошо все шло. Так почему Драммонд платит тебе откупного? Подумай хорошенько. Сформулируй любую бредовую идею.

— Говорю вам, что не знаю!

— Тебе когда-нибудь ломали какие-нибудь косточки, Фред? — Бьюкенен взялся за мизинец на правой руке Малтина.

— Нет! Я говорю правду! — Малтин отдернул руку. — Не трогай меня, подонок! Оставь меня в покое! Я говорю правду! Я на самом деле ничего не знаю!

— Последний раз прошу тебя, Фред, высказать какую-нибудь догадку, пускай даже самую нелепую.

— В поведении Марии не было ничего понятного с тех пор, как она оставила меня и отправилась в этот круиз с Драммондом девять месяцев назад.

— Круиз, Фред? О каком именно круизе идет речь?

— Из Акапулько. У Драммонда двухсотфутовая яхта. Он предложил ей отдохнуть у него на борту, пока улаживается дело с разводом. Может, она и ненавидела меня как мужа, но ценила как менеджера. Однако после этого круиза она не захотела говорить со мной вообще ни о чем. Отменила деловые встречи со мной. Не подходила к телефону, когда я звонил. Те несколько раз, когда я видел ее на людях, ни благотворительных вечерах или еще где-нибудь, телохранители Драммонда меня к ней просто не подпускали. Черт возьми! Она отказывалась вести дела через меня, и мне это дорого стоило! Очень дорого!

— Спокойно, Фред. Этого миллиона долларов, который тебе заплатили за то, чтобы ты прекратил приставать к Марии, тебе пока на кокаин хватит. Но хочешь послушать хороший совет? На твоем месте я потратил бы эти деньги, чтобы смотаться отсюда. Уехать. Налегке, быстро и как можно дальше. Потому что у меня есть очень сильное предчувствие, что когда все это кончится — что бы это ни было, — Алистер Драммонд намерен гарантировать себе твое молчание, устроить так, чтобы ты не явился просить еще денег, — например, вкатить тебе такую дозу кокаина, от которой ты сразу покинешь этот мир, сечешь? В сущности, я даже удивлен, что он этого еще не сделал. По-моему, он не хотел, чтобы это произошло так скоро — сразу же после твоих разглагольствований перед репортерами. Слишком явное совпадение. Слишком подозрительно. Но это обязательно случится, Фред. Так что советую тебе: кончай суетиться, сматывай удочки, смени фамилию и выкопай глубокую нору. Заройся в землю. Ляг на дно. Потому что и они придут за тобой.

Лицо Малтина исказилось от страха.

— Пока, Фред.

— А как же?.. — Малтин повел рукой в сторону человека, лежавшего без сознания на полу. — Что с этим?..

— Как мне представляется, у тебя два варианта. Либо придумай хорошенькое объяснение, либо отваливай, пока этот не проснулся. Ну, мне надо бежать, Фред.

4

— Господи, я никогда еще не видела ничего подобного, — вымолвила Холла.

Они вышли из «Шерри-Недерленд», свернули с 5-й авеню и шли теперь по Сентрал-Парк-Саут. Сигналили автомобили, туристы ждали своей очереди, чтобы покататься в каретах, запряженных красивыми лошадьми.

— Иди помедленнее, — попросил Бьюкенен. От солнца голова у него стала болеть еще сильнее. — Мы не должны выглядеть так, будто от кого-то или чего-то убегаем.

— А разве нет? — прошептала Холли дрожащими губами. — Ты сломал человеку челюсть. Ты избил Малтина. Он наверняка позвонил в полицию через секунду после нашего ухода.

— Нет, — усмехнулся Бьюкенен. — Он укладывает чемоданы.

— Откуда это тебе известно? Каждый раз, как я слышу полицейскую сирену…

— Слушай, если ты никогда еще не видела ничего подобного тому, что сейчас произошло, то Малтин и подавно не видел. Если бы он звонил в полицию, то позвонил бы и в службу безопасности отеля, но ведь никто не попытался нас остановить, когда мы выходили. Бьюкенен вел Холли ко входу в Центральный парк со стороны 7-й авеню. Прохладный ноябрьский ветерок ерошил ему волосы.

— Зачем мы идем туда?

— Чтобы вернуться назад. Мы повернем направо вон у той тропинки впереди и пойдем в обратном направлении тем же путем, которым пришли. Чтобы узнать, не топает ли за нами кто-нибудь, кто связан с тем парнем в апартаментах Малтина. Кроме того, в парке немноголюдно. Можно разговаривать без опасения, что нас могут подслушать. Ты обратила внимание, что Малтин был до смерти напуган?

— Не на шутку. У меня самой тряслись поджилки. Мне показалось, что ты потерял контроль над собой. Господи, ты собирался ломать ему пальцы!

— Нет. Я знал, что до этого не дойдет. Но вы с Малтином поверили, что я проделаю это. Спектакль удался.

— Неужели ты ничего не делаешь без предварительного расчета?

— А ты что, предпочла бы, чтобы я действительно переломал ему кости? Брось, Холли. То, что я исполнил там, эквивалентно получению интервью.

— Это совершенно не похоже ни на одно из интервью, которые приходилось когда-либо брать мне.

Бьюкенен оглянулся, потом окинул взглядом деревья и кусты по обе стороны от них.

— Я имею в виду не только угрозы, — продолжала Холли. — Почему ты прервал допрос? Откуда ты знаешь, что он говорил правду?

— По глазам, — ответил Бьюкенен.

— По твоим глазам можно было подумать, что ты — сумасшедший маньяк.

— Я неплохо ими владею. Много тренируюсь. Глаза — это ключ к работе оперативника. Если кто-то поверит моим глазам, он поверит и всему остальному.

— Тогда почему ты так уверен, что глаза Малтина говорили правду? Может, он-то как раз и притворялся.

— Нет. Это как-то сразу распознаешь. Малтин — актер на одну роль. Кусок дерьма, который рассыпается, как только лишишь его власти. Неудивительно, что Мария Томес с ним развелась. Он сказал все, что мне было необходимо узнать. Я мог бы подвергнуть его более обстоятельному допросу, но это было бы пустой тратой времени. Я уже знаю, что мы должны делать дальше.

— И что же?

Они вышли из парка и окунулись в гул уличного движения на проспекте Америк.

— Быть практичными. Остановиться в отеле, — пояснил Бьюкенен. — Перекусить и отдохнуть. Провести кое-какую исследовательскую работу.

— А потом?

— Найти яхту Алистера Драммонда.

5

Покатавшись в метро и трижды сменив такси, чтобы убедиться в отсутствии слежки, они вернулись примерно в тот же район, который покинули, и тут им повезло — нашлась свободная комната в «Дорсете», устланном мягкими коврами и отделанном темными панелями отеле на 54-й улице, между проспектом Америк и 5-й авеню. Они пригнали туда машину Холли и оставили ее на попечение гостиничного парковщика, потом зарегистрировались как мистер и миссис Чарльз Даффи и поднялись в свой номер на 21-м этаже. Бьюкенен чувствовал себя спокойнее от того, что комната была расположена недалеко от лифтов и пожарной лестницы. Они находились в таком людном месте, что вряд ли здесь что-то могло угрожать им. Кроме того, отсюда Бьюкенен и Холли получали доступ к нескольким удобным путям отхода.

Они заказали в номер кофе, чай, салаты, бифштексы, печеный картофель, длинный батон, много овощей, мороженое. В ожидании еды Холли приняла душ. Потом это сделал Бьюкенен. Когда он вышел из ванной комнаты, одетый в белый махровый халат, любезно предоставленный отелем, Холли, тоже в халате, сушила волосы гостиничным феном.

Выключив фен, она сказала:

— Садись. Спусти халат до пояса.

— Что такое?

— Хочу посмотреть на твои швы.

У него по спине поползли мурашки, когда женские пальцы коснулись его кожи.

Она прошлась вокруг почти зажившей пулевой раны на правом плече, потом перешла ниже, исследуя ножевую рану.

— Ты действительно выдернул несколько стежков. Постой-ка. — Она вынула из его дорожной сумки крем с антибиотиком и бинт. — Никакого воспаления вроде бы не видно. Посиди спокойно, пока я…

— Ой!

— Вот тебе и крутой парень! — Она засмеялась.

— Откуда ты знаешь, что я не прикидываюсь? Может, я стараюсь вызвать у тебя сочувствие?

— Ты определяешь людей по глазам. А у меня свои способы.

— Вот как?

Она пробежалась пальцами вверх по его рукам, взяла его за плечи, повернула к себе лицом и поцеловала.

Это был долгий нежный поцелуй. Губы слегка приоткрыты. Несмелые касания языка. Едва уловимые. Чувственные.

Бьюкенен заколебался.

Вопреки своим охранительным инстинктам он обнял ее, привлек к себе, ощущая сквозь ткань халата гладкую упругость ее спины.

Ее дыхание было свежим, когда она с наслаждением выдохнула и медленно отстранилась от него.

— Да, ты определенно нуждаешься в сочувствии.

Теперь была очередь Бьюкенена смеяться.

Он потянулся к ней, чтобы еще раз поцеловать.

Ему помешал стук в дверь.

— Ваш заказ, — произнес мужской голос в коридоре за дверью.

— Ты меня портишь, — сказала Холли.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я начинаю думать, что у тебя есть и нормальные привычки. Вот, возьми. — Она сунула руку под подушку. — Разве не за это все должны хвататься, когда в номер приносят заказанное? Сунь его в карман халата. — И протянула Бьюкенену его револьвер.

6

Бьюкенен проснулся на закате солнца, когда за задернутыми шторами начала сгущаться темнота. Он потянулся, наслаждаясь ощущением того, что еда была хорошей, что спал нагишом под гладкими простынями, что рядом с ним Холли. Она была в халате. Он свой не стал надевать после того, как они были вместе. Усталость подействовала на них, как наркотик, — растянувшись на постели, они заснули. Холли привлекала Брендана, ему нравились ее жизнерадостность, чувственность, грация ее высокой стройной спортивной фигуры. Но он всегда брал себе за правило не смешивать личную жизнь с работой и, будучи на задании, никогда не вступать ни с кем в физическую или эмоциональную связь. Это мешает здраво рассуждать. Это…

Черт побери, да у тебя и не было никогда никакой личной жизни! У тебя просто не было личности, чтобы ее иметь, эту жизнь. Не было ничего, кроме всех этих чужих личин.

Именно поэтому ты сейчас здесь. Именно это дало тебе возможность пройти весь этот путь. Потому что ты соблюдал это правило отстраненности, когда работал с Хуаной, — несмотря на силу своего чувства к ней. И вот теперь ты ищешь ее, чтобы загладить свою вину.

Не собираешься ли ты повторить ошибку снова, на этот раз с Холли?

«Что такое со мной делается? — подумал он. — Ищу одну женщину, в то время как меня влечет к другой? Наведи-ка, брат, порядок в собственных мыслях».

Он выбрался из постели, надел халат и подошел к креслу, возле которого сложил книги и папки, добытые Холли. Поставив лампу на пол, чтобы свет не разбудил се, Бьюкенен откинулся в кресле и погрузился в чтение.

Спустя два часа Холли подняла голову, протерла глаза и посмотрела на него.

— Привет. — Она улыбнулась, прекрасная даже сразу после пробуждения.

— Привет.

— Как ты?

— У меня такое чувство, будто я только что видел привидение.

— Не понимаю.

— Материал, который ты мне дала. Кажется, я знаю, что происходит. Я не из пугливых, но от этого кровь стынет в жилах.

Холл и села на постели.

— О чем ты говоришь?

— Фотографии в этих книгах. Тут что-то такое…

Холли встала с постели, завязала пояс халата и быстро подошла к нему.

— Покажи. — Она придвинула кресло и заглянула в книгу, лежавшую у него на коленях. — Что за фотографии?

— Это биография Марии Томес. Я не успел всего прочесть, но ясно одно: Фредерик Малтин не просто открыл ее и стал вести ее дела. Он в самом прямом смысле слова создал ее.

Холли смотрела на него с интересом, ожидая продолжения.

— Я ни разу не был на ее выступлении, но, судя по прочитанному, Мария Томес не просто хорошо поет, она поет страстно. Именно такова ее репутация — это дива с огненным, страстным темпераментом. Ни один оперный критик никогда не зашел бы так далеко, но, если называть вещи своими именами, то Мария Томес…

— Очень сексуальна, так? — подсказала Холли.

— Именно. Но посмотри на эти ранние фотографии. — Бьюкенен перелистал несколько страниц книги. — Вот Мария Томес в самом начале своей карьеры. До встречи с Фредериком Малтином. Когда она пела в Мексике и Южной Америке и никто из ведущих критиков не обращал на нее внимания.

Бьюкенен ткнул указательным пальцем в фотографию маленькой, толстенькой, смуглой молодой женщины с неуверенным взглядом, широким носом, уродливой прической, пухлыми щеками и неровными зубами.

— Эти ее волосы, собранные в кучу на макушке, — произнесла Холли. — И этот костюм слишком большого для нее размера просто висит на ней, как будто ей нужно скрыть лишний вес.

— Ранние обзоры единодушны во мнении о качестве ее голоса, но очевидно, что критики недоговаривают, стараются быть помягче, комментируя ее неуклюжую манеру держаться на сцене, — сказал Бьюкенен. — Фактически они говорят, что она слишком непривлекательна, чтобы серьезно принимать ее в расчет как певицу, способную выступать на большой сцене.

— Высказывание дискриминационное, но верное, — отозвалась Холли. — Большие деньги притягиваются к женщинам, которые обладают и великолепным голосом, и магнетизмом.

— В тот вечер, когда Малтин увидел ее в роли Тоски в Мехико, Мария Томес даже не стояла в программе. Она была дублершей, и ей пришлось выйти на сцену, когда заболела примадонна.

— Интересно, что Малтин нашел в ней.

— Он увидел в ней человека, над которым мог властвовать. Того, кого мог взять и лепить. Если бы Малтин услышал ее исполнение при других обстоятельствах, то не ассоциировал бы ее с такой сексапильной фигурой, как Тоска. Но раз уж так получилось, то он и использовал открывавшиеся возможности. Если верить этой биографии, никто никогда не проявлял к ней такого интереса. Ее карьера никуда не двигалась. Что ей было терять? Вот она и вручила себя ему. На условиях абсолютного повиновения.

— И что же?

— Посмотри на несколько следующих фотографий. Что-нибудь замечаешь?

— Ну, она становится все стройнее и стройнее. И ее костюмы удачно это подчеркивают. — Холли взяла книгу в руки, чтобы рассмотреть фотографии повнимательнее. — Видно, что она поменяла прическу. Уже не громоздит все волосы на макушку, а зачесывает назад. Они у нее длинные и густые. Распущенные и подвитые. В них есть — или выражен? — какой-то дикий порыв, что ли.

— Как будто они развеваются по ветру, — подтвердил Бьюкенен. — Будто она стоит на вершине скалы, и морские волны разбиваются у ее ног. Как это говорят? Бурный, неистовый ветер? Я тоже это заметил. Прическа говорит о страстной натуре. А теперь взгляни на этот снимок.

Холли посмотрела и покачала головой.

— Я не знаю, что тут… — начала она и вдруг ткнула пальцем. — Ее нос. Он стал уже и прямее.

— Сравни-ка с этой фотографией, сделанной тремя месяцами позже.

— На этот раз я действительно ничего не нахожу.

— Она улыбается.

— Верно.

— А на предыдущей улыбается?

— Нет.

— А до нее?

— Тоже нет. На этой она улыбается впервые и… О Боже, — воскликнула Холли, — ее зубы! Они другие. Раньше они были какие-то кривые, а теперь… Ей их выпрямили и поставили коронки.

— Это могло быть сделано по инициативе Фредерика Малтина, — сказал Бьюкенен. — Он обещал ей, что через два года ее карьера будет выглядеть совершенно иначе. Вся эта реклама, разумеется, умалчивает о том, как много физических недостатков пришлось корректировать. На следующей фотографии — еще через три месяца — у нее другие брови. На снимке, идущем вслед за этим, видно, как с помощью химии или хирургии что-то было сделано с се волосами, так что их линия приподнялась, лоб стал выше и остальные черты и лицо в целом стали смотреться более пропорционально.

— И все это время она худела, — возбужденно произнесла Холли. — Ее гардероб становился все более модным. Ей подбирают такие модели одежды, от которых она кажется выше ростом. Она носит дорогие колье и серьги, которые сверкают и хорошо смотрятся. Именно эти изменения привлекают к себе наибольшее внимание, так что другие изменения, постепенные, каждодневные, делаются менее заметными. Они едва уловимы, хотя столь же важны, но поскольку совершаются на протяжении достаточно длительного времени, то никто и не замечает, до какой степени ее реконструировали.

— Ее известность еще не была широкой, — сказал Бьюкенен. — К ней еще не так близко присматривались, как это было бы, находись она на вершине славы, так что многие из этих изменений проходили незамеченными, пока она перемещалась из одного оперного театра в другой, из одной страны в другую. Посмотри-ка на эти фотографии более позднего периода, сделанные уже тогда, когда она стала сенсацией. Изменения продолжались. Вот смотри. Если я не ошибаюсь, ей сделали какую-то косметическую операцию вокруг глаз, чтобы они казались более выразительными. А на этой фотографии мочки ее ушей кажутся короче, верно? Они в чем-то стали другими, и от этого ее лицо производит впечатление более пропорционального.

— И это еще не все. Например, ее груди кажутся выше, — заметила Холли. — Наверно, здесь была тоже какая-то операция. Ее талия кажется длиннее. Это поразительно. Сначала просто думаешь, что она становится более зрелой, расцветает от своего успеха. Но ты, видимо, прав. Ее ваяли, придавали ей форму. Фредерик Малтин в самом деле создал ее.

— Как только ее физический облик стал соответствовать тем темпераментным ролям, для которых готовил ее Малтин, критики стали обращать больше внимания на ее голос, — добавил Бьюкенен. — За один вечер она добилась сенсационного успеха, для которого потребовалось два года и Бог знает сколько визитов к дантистам и хирургам. И она вдруг сразу перестала быть неуклюжей на сцене — потому что больше не стеснялась своего внешнего вида. Ее сделали красивой, и ей понравилось быть обожаемой. Чем больше публика ей аплодировала, тем искуснее она держалась на сцене, зарабатывая аплодисменты. Ее голос достиг расцвета. Она стала богатой. Вернее, она и Малтин стали богатыми. Частью этой сделки было то, что она должна была выйти за него замуж. Не думаю, что Малтина в этом браке привлекал секс. Я бы сказал, что он хотел контролировать ее финансы, а это гораздо удобнее делать, будучи не только менеджером, но и мужем. Пятнадцать лет он держал ее в ежовых рукавицах. Возможно, угрожал ей, что откроет истинную подоплеку ее успеха, опубликует фотографии «до» и «после», что-то в этом роде. Потом, в один прекрасный день в начале этого года, она больше не выдержала и в конце концов оставила его. На каком-то благотворительном вечере в Монако она встретила Драммонда. Между ними завязалась дружба. Драммонд стал повсюду сопровождать ее. Может, он казался Марии безобидным, ведь по возрасту он ей в дедушки годился. И был в тысячи раз богаче ее. Секс, вероятно, ему был не нужен. Фактически на первый взгляд она не могла дать ему ничего такого, в чем он нуждался бы или чего еще не имел. Так что она продолжала с ним встречаться, но фоторепортеры светской хроники не давали им покоя, и Драммонд предложил ей… предоставил возможность удалиться от общества, отдохнуть и прийти в себя, пожить без обязательных фотографий в журналах, не говоря уже о том, чтобы побыть вне досягаемости этого ничтожества, с которым она разводилась. Драммонд самолетом переправил ее на свою яхту, курсировавшую у западного побережья Мексики. Каникулы на родине. Она провела на борту три педели, самолетом вернулась в Нью-Йорк, купила квартиру, оставила певческую карьеру и, как в свое время Грета Гарбо, по существу, заявила всему миру, что хочет, чтобы ее оставили в покое.

— А несколько месяцев спустя она исчезает. — Холли нахмурилась. — И твоя приятельница, которая иногда охраняла ее, тоже исчезает. Что случилось две недели назад? Что происходит сейчас?

— Не думаю, что это случилось две недели назад.

Холли замерла на какой-то момент, потом выпрямилась.

— Я думаю, это произошло на яхте, — решительно произнес Бьюкенен.

— Что произошло? Я все еще не понимаю…

— На фотокопиях последних статей, которые ты дала мне, не очень хорошо получились фотографии. Но вот на этой странице из вчерашней «Вашингтон пост» снимки очень четкие. Фото Мал тина на пресс-конференции. Недавнее фото Марии Томес во время одного из ее редких появлений на публике. Темные очки. Шляпа, скрывающая лицо.

— Скажи мне, куда ты клонишь?

— Похоже, Марии Томес подправили линию подбородка. Она чуть-чуть другая. И ключицы у нее выступают чуть-чуть иначе.

— Исправить нос — это одно дело, — отозвалась Холли. — Но менять линию подбородка? Или конфигурацию ключицы? Такое требует радикальной реконструкции.

— Да, именно, — согласился Бьюкенен. — Вот последняя фотография. Я думаю, что это не Мария Томес. Чем дольше я смотрю на нее, тем больше убеждаюсь — это Хуана выдает себя за нее.

7

— Но как такое возможно? — Голос Холли выражал крайнее недоумение. Она вела машину на большой скорости по автомагистрали с интенсивным движением. На встречной полосе ослепительно вспыхивали фары. — Да, у фельдмаршала Монтгомери во время второй мировой войны был двойник. Кинозвезды всегда имеют дублеров. В наше время театральный грим так совершенен, что актерам удается вполне убедительно изменять свой внешний вид. Но Монтгомери не ходил на благотворительные мероприятия. Что касается кино, то там с помощью камер можно устраивать какие угодно фокусы. Здесь же совсем другое дело. Речь идет об известной, признанной критиками оперной певице. Каким бы замечательным ни был грим, никто не может сымитировать этот голос — такой встречается только раз при жизни одного поколения.

— Но Хуане и не пришлось этого делать, — сказал Бьюкенен, еще не пришедший в себя после своего сногсшибательного открытия.

Холли быстро обошла грузовик и прибавила скорость.

— В газетных статьях упорно подчеркивалось, — продолжал Брендан, — что Мария Томес после возвращения из круиза на яхте Драммонда больше не выступает на сцене. Он ведет уединенный образ жизни в Нью-Йорке, если не считать кратких появлений на публике, причем ни в одном из этих случаев она не пела. В некоторых из интервью она жалуется на то, что перенесла пневмонию, что ее периодически мучает ларингит. Репортеры отмечают, что голос у нее хриплый. Так как это единственное, чего Хуана не могла сфабриковать, то она решила эту проблему, сославшись на проблемы с голосом. В остальном же обе женщины латиноамериканки, у них примерно одинаковое телосложение и сходные черты лица. А потом, Мария Томес все это время постепенно меняла свой внешний вид, так что если Хуане и не удавалось добиться полного сходства, то это никому не бросалось в глаза. Это воспринималось как еще один шаг в продолжающейся трансформации Марии Томес. Специальный грим Хуаны гарантировал, что сходства между ними будет гораздо больше, чем различий. Многие ли близко знали Марию Томес? Ее бывший муж? С ним она отказалась встречаться. Другие люди, с которыми у нее также были деловые контакты? Эти связи прервались, как только она покинула сцену. Ее ближайшее окружение? Его она, очевидно, сменила после круиза. Алистер Драммонд продолжал встречаться с ней и воспринимал ее, судя по всему, как Марию Томес. То есть с самого начала речь идет о женщине, которая старалась, чтобы ей не докучали. Хуане надо было лишь позванивать время от времени нескольким людям, жаловаться на простуду, ненадолго показываться на публике, иногда позволять фотографировать себя для газеты — и никто не заподозрил, что она не та, за кого себя выдает.

— Кроме тебя, — Холли обогнала еще одну машину, щурясь от ослепляющего света встречных фар. — Ты-то ведь заподозрил.

— Потому что у меня были на то причины. Потому что я видел гримерную в доме Хуаны. Потому что я все больше поражался сходству Хуаны с Марией Томес, когда рассматривал фотографии. Хуана была у меня на уме, вот я и врубился, что называется. То, что она сделала, просто гениально. Я не могу отделаться от мысли о том, какой она потрясающий мастер перевоплощения. Я бы никогда не смог сделать ничего подобного.

— Но остается вопрос: зачем? Для чего Хуане было нужно выступать в ее роли?

— Общий знаменатель здесь — Алистер Драммонд. Уход со сцены, необходимость вести уединенный образ жизни — все это возникло после круиза на яхте Драммонда. Драммонд принял Хуану как Марию Томес, и именно человек Драммонда заплатил Фредерику Малтину за то, чтобы тот прекратил болтать в присутствии репортеров о своей бывшей жене. Это исчезновение… Думаю, я понял, — быстро проговорил Бьюкенен.

Тон, которым это было сказано, заставил Холли вздрогнуть.

— Что ты понял?

— Что было два исчезновения.

— Два?

— Несколько недель назад исчезла не Мария Томес, а Хуана. Драммонд делает все возможное и невозможное, чтобы найти ее. Почему? Потому что если я прав, то девять месяцев назад вовсе не Мария Томес сошла с яхты Драммонда. Это была Хуана, и Драммонд не хочет, чтобы об этой подмене стало кому-нибудь известно.

Холли вцепилась в баранку.

— Ради всего святого, что произошло на этой яхте?

8

Аэропорт Ла-Гуардиа. Чтобы попасть туда, они предпочли воспользоваться машиной Холли, а не такси, потому что, выписавшись из «Дорсета», не хотели привлекать к себе внимание, оставив машину в гостиничном гараже на неопределенный срок. На автостоянке же аэропорта даже довольно длительная парковка машин не была чем-то из ряда вон выходящим.

Им пришлось все делать в спешке. Они могли успеть только в случае везения с билетами и дорогой. Им удалось-таки достать два билета на последний рейс из Ла-Гуардиа до Майами, и, хотя они подбежали к выходу на посадку в самые последние секунды, это уже не имело значения. Главное, они попали в самолет.

Во время полета никто из них не мог заснуть — метало напряжение. Аппетита тоже не было. Все же оба съели то, что предложила им авиакомпания, для поддержания сил.

— Твой маршрут. Канкун, Мерида, Форт-Лодер-дейл, — сказала Холли.

— Я никогда не говорил, что был в каком-либо из этих мест, — отозвался Бьюкенен.

— Но у остальных на этот счет нет сомнений. Вашингтон, Новый Орлеан, Сан-Антонио, опять Вашингтон, Нью-Йорк, а теперь Майами указывает на юг. И все это за две педели. Болтаться с тобой бывает весьма изнурительно. А для тебя это нормально.

— Ничего, привыкай.

— Думаю, мне это понравится.

Еще в «Дорсете» Бьюкенен спрашивал себя, не находится ли причал яхты Драммонда в том же городе, что и штаб-квартира драммондовской корпорации. Зная, что все крупные суда должны подавать рейсовый план с указанием продолжительности и маршрута предстоящего плавания, он позвонил в береговую охрану Сан-Франциско. Но там дежурный офицер сказал ему, что яхта базируется где-то в другом месте — у них нет рейсового плана на нее. Тогда Бьюкенен попытался связаться с Национальной ассоциацией морского страхования — ее головной конторой, находящейся в Лонг-Бич, Калифорния. Восемь вечера на Восточном побережье соответствовали пяти вечера на Западном. Он дозвонился буквально перед самым закрытием офиса.

— Меня зовут Альберт Дрейк. — Он притворился взволнованным. — Мой брат Рик работает на… Боже, не могу вспомнить… а, на «Посейдоне». Точно. — Бьюкенен знал название из материалов расследования, которые передала ему Холли. — Судно принадлежит Алистеру Драммонду. Двухсотфутовая яхта. Но Рик не оставил маршрута яхты. С нашей матерью случился удар. Мне надо с ним связаться, но я не знаю, как еще… В береговой охране посоветовали…

Крупные яхты страхуются на такие огромные суммы, что морские страховщики хотят знать, где эти суда будут находиться в то или иное время. Как только «Посейдон» перейдет на новую стоянку, его капитан должен будет доложить об этом.

9

Ки-Уэст. По прибытии в Майами вскоре после полуночи Бьюкенен и Холли воспользовались кредитной карточкой на имя Чарльза Даффи, чтобы взять напрокат машину, и отправились в 150-мильную поездку в южном направлении по якорным стоянкам Флориды. По пути они останавливались выпить кофе и меняли друг друга за рулем, чтобы каждый мог подремать. От света ртутных ламп вдоль сорока двух длинных мостов на Приморском шоссе у них болели глаза и прибавлялось усталости.

Вот-вот должен был забрезжить рассвет, когда они достигли своей цели — самого южного населенного пункта материковой части Соединенных Штатов. Ки-Уэст, всего четыре мили в длину и полторы в ширину, имел около тридцати тысяч человек постоянного населения. Один из последних бастионов «контркультуры» в Америке, этот песчано-коралловый островок все еще оставался синонимом неортодоксального образа жизни в стиле Хемингуэя, который когда-то жил здесь и чей дом — с его многочисленным кошачьим населением, предположительно восходящим к тем домашним любимцам, которых держал сам писатель, — представлял собой национальную историческую достопримечательность. Городская атмосфера и архитектура являли собой экзотическую смесь багамского, вест-индского и кубинского влияний. Город был славен своей глубоководной рыбалкой и экзотической тропической кухней. Здесь располагалась метеостанция ВМС США. В Ки-Уэсте когда-то жил Гарри Трумэн, а самым знаменитым теперешним его обитателем был певец и литератор Джимми Баффет.

Но Бьюкенена в Ки-Уэсте интересовала одна-единственная вещь, так что, после того как он и Холли поспали еще несколько часов в дешевом мотеле, где плату принимали наличными деньгами вперед (он начал уже нервничать каждый раз, когда приходилось пускать в ход кредитную карточку Чарльза Даффи), они помылись, поели и приступили к делу. Часовая прогулка по оживленной гавани, где в магазинчике они купили сандалии, пуловеры с короткими рукавами и обрезанные джинсы, чтобы не выделяться в толпе, дала Бьюкенену неплохую возможность как бы невзначай порасспросить торговцев и рыбаков. Вскоре они с Холли смогли выйти на причал, облокотиться на поручни, вдыхать влажный, круто соленый воздух и изучать свой объект.

Яхта Драммонда, сверкая белизной на фоне бирюзовых вод Мексиканского залива, стояла на якоре в сотне ярдов от берега. Имея двести футов в длину, три палубы и вертолетную площадку наверху (сам вертолет улетел вчера в южном направлении, как сообщил Бьюкенену один рыбак), яхта должна была бы вызывать восхищение, но вместо этого на Бьюкенена веяло холодом, несмотря на 85-градусную жару.[15] Обтекаемый контур судна казался угрожающим, напоминая изогнутое на конце лезвие массивного охотничьего ножа. Несмотря на свое белоснежное великолепие, яхта казалась окутанной зловещим черным облаком.

— Временами, — взглянула на Бьюкенена Холли, — когда ты глубоко задумываешься, твои глаза и твое лицо меняются. Ты производишь впечатление какого-то чужого, совершенно незнакомого человека.

— Это как?

— Становишься серьезным. Встревоженным.

— Чтобы между нами не было недоразумений — это не имеет никакого отношения к Марии Томес, — произнес Бьюкенен. — Да, я хочу узнать, что с ней случилось. Но больше всего я хочу узнать, что произошло с Хуаной. — Он отвернулся от яхты и перевел взгляд на Холли. — Во всем этом многое мне пока непонятно. Например, то, что я чувствую к тебе. Но я должен оплатить старые счета, прежде чем открывать новые. Когда все это кончится, мы вдвоем сможем обсудить, что же мы имеем.

Рыжие волосы Холли теребил ветер. Она подумала над тем, что он сказал, и кивнула.

— Я никогда не исходила из того, что должна получить какие-то гарантии. Я этого не планировала. Меня просто подхватило и понесло. Прекрасно. Мы правильно понимаем друг друга. Во всем нужен порядок. Итак, теперь, когда мы нашли яхту, что будем делать дальше?

— Ты заметила, как я разговаривал с местными жителями? Немножко болтовни в сочетании с несколькими тщательно обдуманными вопросами — способ, именуемый выуживанием. Это эквивалент того, что ты называешь интервьюированием. Но разница состоит в том, что твои объекты почти всегда знают, что их интервьюируют, тогда как мои ни в коем случае не должны ни о чем догадываться. Иногда, если они поймут, что их доят на предмет информации, их реакция может быть смертельной для того, кто это делает. Холли внимательно слушала.

— Я думал, ты можешь обидеться на то, что я указываю тебе, как надо брать интервью, — улыбнулся Бьюкенен.

— Все это дело с самого начала для меня — один сплошной курс обучения. Зачем же сейчас вдруг прекращать его?

— Отлично. Итак, выуживание. — И он рассказал ей о своем обучении, о том, как ему надо было практиковаться, заходя в бары и заговаривая с незнакомыми людьми, чтобы в конце беседы получить у них такие сугубо конфиденциальные сведения, как, например, номер дела в службе социального обеспечения и дата рождения, причем не только число и месяц, но и год.

— Как тебе это удавалось? — спросила Холли. — Я бы скорее подумала, что ты шпионил — подслушивал и подсматривал.

— Я подсаживался к намеченной жертве, пропускал с ней пару стаканчиков, заводил пустячный разговор, отпускал замечания по поводу передачи, которую показывали по телевизору над стойкой бара, и в какой-то момент говорил, что узнал сегодня нечто интересное. В ответ я, разумеется, слышал: «Что же?» Тогда я вынимал свой бумажник и показывал собеседнику свою подделанную карточку социального страхования. «Все эти цифры что-то означают, — говорил я. — Я думал, что их дают в последовательном порядке, но если вы разобьете каждую группу, то увидите, что цифры обозначают самые разные сведения — например, когда и где я родился. Видите, вот эта цифра означает, что я из Питтсбурга, а эту группу цифр присваивают всем, кто родился в шестидесятом году, а этой цифрой обозначают месяц, а… Давайте, я вам покажу. Какой у вас номер? Ставлю доллар, что смогу сказать вам, где и когда вы родились».

Пораженная Холли покачала головой.

— Неужели это правда?

— Что меня этому обучали?

— Нет. Про номер социального обеспечения.

— А какой у тебя? Давай посмотрим, смогу ли я сказать, когда и где ты родилась.

Холли засмеялась.

— Надо же, ведь получается. Ты выдумываешь какое-нибудь место и дату, а тот, кого ты интервьюируешь, желая показать тебе, как глубоко ты заблуждаешься, сообщает тебе необходимые сведения. Ловко.

— Выуживание информации, — повторил Бьюкенен. — Искусство получения сведений, когда объект даже не подозревает, чем ты занимаешься. Это обычный метод, которым пользуются агенты для добывания военных, политических и промышленных секретов. Обычно это происходит в барах, а объектами, как правило, бывают чьи-то помощники, секретари, младшие офицеры, то есть люди, чаще всего недовольные своим положением, разочарованные и ничего не имеющие против того, чтобы поговорить о своих проблемах, если их к этому ненавязчиво подталкивать. Несколько порций выпивки. Проявление интереса. Один фрагмент информации лепится к другому. Обычно для этого нужно время, несколько встреч, но иногда это можно провернуть быстро, а в данном случае — просто необходимо все сделать в самые короткие сроки, потому что я должен узнать, что случилось с Хуан ой. Если она еще жива… — Голос Бьюкенена напрягся. — Если она еще жива, я должен вывести ее из-под удара.

Холли внимательно посмотрела на него.

— Что мы должны делать?

— Тебе нужно просто быть самой собой, то есть сексапильной и желанной.

Холли казалась озадаченной.

— Пока мы разговаривали, от яхты Драммонда отвалил катер и сейчас направляется к берегу. С тремя членами команды на борту.

Прищурив глаза от блеска солнца на воде, Холли перевела взгляд туда, куда смотрел Бьюкенен.

— Мы проследим, куда они пойдут, — бросил Бьюкенен. — Может, их послали в город с поручением. А может, у них сегодня увольнительная. Если они пойдут в какой-нибудь бар, то я…

10

— Черт побери, я ведь не хотел ехать в такую даль, — сокрушался Бьюкенен. — Что я с этого имею? Стоит мне посмотреть в другую сторону, как ты уже перемигиваешься с каким-нибудь молодым жеребцом, у которого все из шорт выпирает.

— Говори тише, — попросила Холли.

— Гарри меня предупреждал насчет тебя. Говорил, что с тебя нельзя глаз спускать ни на секунду. Говорил, что ты готова трахнуться с любым мальчишкой, лишь бы у него стояло, и чем моложе, тем лучше.

— Говори тише, — повторила Холли более резким тоном.

— Я вижу, ты этого не отрицаешь. Что, не хочешь, чтобы кто-то узнал правду?

— Прекрати! — В голосе Холли послышалось предупреждение. — Ты ставишь меня в неловкое положение.

Они сидели в баре «Корал Риф» за столиком в углу, где одну стену над ними украшали рыбацкие сети, а другую — чучело рыбы марлин. Маленький круглый столик был накрыт скатертью с рисунком из волнистых линий и цифр, который делал ее похожей на морскую карту. Свисавшие с потолка светильники напоминали по форме штурвал.

Бьюкенен развалился в кресле и опрокинул в себя полстакана пива.

— «Говори тише». Это все, что ты можешь сказать. Давай заключим уговор: я не буду поднимать голос, если ты не будешь спускать трусики. Официант, еще два пива!

— Я не хочу пить, — отказалась Холли.

— А кто говорит, что я для тебя заказываю? Официант! Я передумал. Принесите виски со льдом.

— Ты уже выпил две порции в предыдущем баре. А здесь два пива и… Дейв, ведь сейчас еще только полдень, ради всего святого!

— А ты заткнись, ладно? — Бьюкенен грохнул кулаком об стол. — Буду пить, когда мне хочется. Если бы ты перестала прыгать в постель с каждым…

— Сэр, — произнес чей-то голос, — вы мешаете другим посетителям.

— Велика важность, дерьмо.

— Сэр, — сказал мужчина (это был крупный мужчина, белокурый, с подстриженными ежиком волосами и мышцами, которые распирали его тенниску), — если вы не будете говорить тише, то я буду вынужден просить вас уйти.

— Проси сколько хочешь, приятель, но я с места не сдвинусь. — Бьюкенен проглотил остатки пива и заорал на официанта: — Где же виски?

Люди начали оглядываться на них.

— Дейв, — взмолилась Холли.

Бьюкенен опять грохнул по столу.

— Я сказал тебе, сука, чтоб ты заткнулась!

— Ладно, — рявкнул крупный мужчина. — Пошли, приятель.

— Эй! — запротестовал Бьюкенен, когда тот схватил его. — Какого черта?.. — Поставленный рывком на ноги и притворившись, будто пошатнулся, Бьюкенен повалился на стол, опрокидывая стаканы. — Черт, поосторожнее с моей рукой! Ты чуть не сломал ее!

— Это было бы здорово, приятель.

Когда здоровяк заломил ему руку за спину и стал подталкивать к выходу, Бьюкенен злобно оглянулся на Холли.

— А ты чего ждешь? Пошли!

Холли не ответила.

— Пошли, я сказал!

Холли опять ничего не ответила. Она лишь вздрагивала, слыша, как Бьюкенен продолжает вопить снаружи. Потом медленно поднесла к губам стакан с пивом, отхлебнула, покосилась на свою дрожащую руку, опустила стакан и провела рукой по глазам.

— С вами все в порядке?

Холли взглянула снизу вверх на стоявшего перед ней симпатичного загорелого стройного молодого человека лет двадцати пяти в белой форменной одежде.

Она не ответила.

— Послушайте, я правда не хочу вас беспокоить, — сказал он. — Вам и так уже досталось. Но у вас такой вид… Если я чем-то могу вам помочь… Можно предложить вам еще выпить?

Холли еще раз провела рукой по глазам, выпрямилась, пытаясь принять вид человека с чувством собственного достоинства. Боязливо посмотрела в сторону двери.

— Да, пожалуйста

— Еще одно пиво для дамы.

— И…

— Да?

— Мне… я была бы очень благодарна, если бы вы могли позаботиться… чтобы он ничего мне не сделал, когда я буду уходить.

11

Бьюкенен стоял, прислонившись к ограждению пирса. В гуще суеты туристов и рыбаков он не будет бросаться в глаза, наблюдая за катером, который, рассекая бирюзовую воду и скользя между прогулочными и рыболовными судами, возвращался к сверкающей белоснежной яхте, стоявшей на якоре в ста ярдах от берега. Солнце теперь было позади него, так что ему не приходилось щуриться от солнечного света, отражаемого водами Мексиканского залива. Он без труда видел, что вместе с возвращавшимися на яхту тремя членами команды на катере находилась красивая рыжеволосая женщина, которая мило болтала с ними, а один из них позволил ей подержаться за штурвал катера.

Когда они поднялись на борт яхты, Бьюкенен кивнул, огляделся, проверяя, не наблюдает ли кто за ним, и не торопясь ушел с пирса. По крайней мере, так казалось. На самом деле он, прогуливаясь по причалам Ки-Уэста, пристально и незаметно изучал яхту, делая вид, будто снимает виды города, и пользуясь телеобъективом на фотоаппарате Холли как подзорной трубой. Ведь Холли могла попасть там в беду, хотя и заявила решительно, что в состоянии о себе позаботиться. Пусть так, но он сказал ей, что, если она появится на одной из палуб с взволнованным видом, он сразу же бросится ей на помощь.

Около пяти часов катер снова отошел от яхты и направился к берегу, имея на борту тех же самых членов команды и Холли. Она поднялась на причал, чмокнула одного из мужчин в щеку, взъерошила волосы другому, заключила в объятия третьего и с явно довольным видом пошла в город.

Бьюкенен оказался в их маленькой темноватой комнатке з мотеле за минуту до появления там Холли. От тревоги за нее ожидание показалось ему более долгим, чем было на самом деле.

— Ну, как все прошло? — с беспокойством спросил он, как только она вошла.

Она сбросила сандалии и села на кровать. Вид у нее был усталый.

— Им очень трудно было держать свои руки при себе. Мне пришлось все время двигаться. Я чувствую себя так, словно участвовала в марафонском забеге.

— Дать тебе воды? Или что-нибудь из фруктов, которые я купил?

— Да, фрукты — это было бы неплохо. Апельсин или… Чудесно. — Она отпила немного принесенной им воды «Перье». — Это у тебя называется выслушивать донесение агента?

— Да. Если бы речь шла о работе.

— А сейчас разве нет? Сначала ты создаешь обстановку, в которой завербованный тобой агент чувствует себя комфортно и ощущает свою нужность. Потом ты…

— Эй, полегче! Не все, что я делаю, рассчитано заранее.

— Правда? — С минуту Холли изучающе смотрела на него. — Ладно. Тогда о яхте. Команда состоит из пятнадцати человек. На берег сходят по очереди. Они считают, что Драммонд, как выразился один из ребят, — деспотичный кусок дерьма. Они боятся его. Пока он на борту. Но когда кота нет, мышки веселятся, даже иногда приводят женщин. Чтобы похвастаться яхтой и отомстить Драммонду за все унижения.

Бьюкенен положил на стол карандаш и блокнот.

— Нарисуй схему расположения каждой каюты на каждой палубе. Мне надо знать, где что находится, где и когда команда ест и спит, любую мелочь, которую ты вспомнишь. Знаю, что ты устала, Холли. Мне очень жаль, но придется еще немного поработать.

12

Достать гидрокостюм оказалось делом нетрудным: в Ки-Уэсте множество магазинов для ныряльщиков. Вода здесь достаточно теплая, так что при обычных обстоятельствах Бьюкенену не нужно было бы брать напрокат такой костюм, но его зашитый бок как раз и делал обстоятельства необычными. Ему надо было оберегать заживающую ножевую рану. Он хотел свести до минимума то количество крови, которое будет вымыто из запекшихся корочек вокруг швов и перейдет в окружающую воду. Как и в Канкуне, когда он бежал от полиции, переправившись вплавь через пролив, отделяющий остров от материка, он опасался акул и барракуд. Тогда его, правда, беспокоило кровотечение из огнестрельной раны, но ситуация была похожей. На этот раз он, по крайней мере, имел возможность подготовиться, хотя еще одно напоминание о канкунском заплыве продолжало его беспокоить — головная боль.

Эта боль, от которой раскалывался череп, не прекращалась. Ему казалось, что его нервы — это натянутые до предела и готовые вот-вот лопнуть кожаные шнурки. Но он не мог позволить себе отвлечься на эту боль. Сейчас три часа ночи, он плывет в темной воде, а его черный гидрокостюм неразличим во тьме. Он держал руки свободно вытянутыми по бокам, плавно работая ластами, очень стараясь не шуметь и не оставлять в воде пенных барашков. Он держал лицо почти все время опущенным вниз, несмотря на то что вычернил его перед тем, как войти в воду, чтобы оно не выделялось на ее темном фоне. Сверкали звезды. Начал всходить серп луны. Света будет достаточно, когда он приблизится к яхте.

Потом он коснулся якорной цепи. Смотря вверх, он не услышал ни шагов, ни голосов. Хотя в гидрокостюме вода казалась даже теплее, чем была, по телу у него пробежала невольная дрожь. Прищурившись, он оглянулся на огоньки Ки-Уэста, подумал о Холли, которая его там ждет, собрался с духом, снял маску и ласты, привязал их к цепи и полез по ней вверх. Каждое усилие болью отдавалось у него в плече и в боку. Но он не мог останавливаться. Медленно, беззвучно он подтягивал себя по цепи, пока не достиг того места, где она входила в клюз. Отверстие было слишком узким, чтобы он мог в него пролезть, но в сочетании с массивной цепью позволило ему закрепиться ногами в сетчатых резиновых тапочках, удержать равновесие, вытянуть вверх руки и уцепиться за фальшборт на носу. Подтянувшись на руках, он заглянул на палубу, никого не увидел, поискал глазами датчики сигнализации, не нашел признаков их присутствия и переполз через поручни на мягко освещенную палубу.

Перебегая в укрытие под наружным трапом, он знал, что оставляет за собой мокрый след, но этого было никак не избежать. К счастью, почти вся вода успела вытечь у него из гидрокостюма, пока он лез по цепи. Скоро вытекут и остатки. А до тех пор надо было использовать то время, которое у него было.

На возвышавшихся над ним палубах лишь несколько окон были освещены. На трапах, в коридорах и проходах горели фонари, но они довольно далеко отстояли друг от друга и светили слабо, так что не было недостатка в тени, куда бы Бьюкенен мог заползти. Резиновые сетчатые тапочки, которые он надел под ласты, были снабжены бороздками на подошвах, которые усиливали их сцепление с досками палубы. Он почти совсем не оставлял следов, когда тихо шел по проходу в коридор и потом вверх по трапу.

Он следовал указаниям Холли. Она дала ему подробное описание яхты и точную оценку членов экипажа, у которых явно не было никаких стимулов к несению службы в отсутствие терроризировавшего их хозяина. Бьюкенен напряженно прислушался, ничего не услышал, вышел из-под трапа и двинулся по одному из коридоров средней палубы мимо дверей, выходивших в него по обеим сторонам. Его интересовала лишь одна каюта в конце коридора с правой стороны. Холли говорила, что это единственное место, которое не показали ей ее новые друзья.

— Сюда вход воспрещен, — сказали они.

— Почему? — спросила она.

— Мы не знаем. Здесь всегда заперто, — таков был ответ.

Эта каюта была расположена между спальней Драммонда и залом приемов — большим, роскошно отделанным и обставленным, с окнами, из которых открывался вид на солярий.

— Ну, у вас наверняка есть хоть какие-то предположения насчет того, что там может быть, — сказала Холли своим приятелям из команды.

— Никаких. Нам было сказано, что мы потеряем работу, если хотя бы раз попытаемся туда проникнуть.

Дверь была заперта на два замка с двойными защелками. Бьюкенен вынул из кармашка в гидрокостюме два коротких металлических штырька. Он кончил открывать первый замок, когда услышал шаги по трапу в противоположном конце коридора. Усилием воли заставляя руки не дрожать, он взялся за второй замок.

Шаги все ниже, все ближе.

Бьюкенен не осмеливался даже взглянуть в том направлении. Ему приходилось концентрировать внимание на замке, пока он манипулировал своим инструментом.

Шаги были уже на нижних ступеньках трапа.

Бьюкенен повернул ручку, скользнул в темную каюту и закрыл за собой дверь. Он затаил дыхание, прижался ухом к переборке и прислушался. По прошествии тридцати секунд, все еще не слыша ни звука из коридора, он нащупал выключатель, щелкнул им и зажмурился от неожиданно яркого света.

То, что он увидел, заставило его нахмуриться. В этой вытянутой комнате, соединявшейся через запертую дверь со спальней Драммонда, в несколько рядов стояли телевизионные мониторы и видеомагнитофоны.

Бьюкенен повернул ручки громкости на самый тихий звук и включил мониторы. Через секунду на светящихся экранах появились многочисленные помещения и секции палуб. На одном экране он увидел двух моряков в рубке. На другом экране еще двое из команды смотрели телевизор. На третьем с полдюжины членов экипажа спали на койках. На четвертом один человек — вероятно, капитан — спал в каюте, где, кроме него, никого не было. На других экранах было множество незанятых спален. Эти темные каюты и другие, в которых спали люди, Бьюкенен видел на мониторах в зеленоватом свете — знак, что на скрытых камерах, передававших оттуда изображение, установлена оптика ночного видения. Мониторы, показывавшие яхту снаружи, также были зеленоватыми. Наверно, эти камеры автоматически переходили на обычную оптику, когда зажигали свет или при дневном освещении.

Так значит, Алистер Драммонд любит подсматривать за своими гостями, подумал Бьюкенен. Старик закрывается в спальне, отпирает дверь в эту примыкающую каюту и наблюдает, что делает команда в его отсутствие и, что еще важнее, чем занимаются его гости — раздеваются, облегчаются, совокупляются, колются. И все это можно записать, чтобы снова и снова насладиться зрелищем.

Бьюкенен сосредоточил свое внимание на запертом металлическом шкафчике. Справившись с замком, он открыл шкафчик и обнаружил ряды надписанных видеокассет. 5 августа 1988 года. 10 октября 1989 года. 18 февраля 1990 года. Бьюкенен быстро окинул их взглядом, отметив, что они расставлены по порядку, по датам. Тут не меньше сотни кассет. Величайшие «хиты» Алистера Драммонда.

Тот круиз, который интересовал Бьюкенена, был в феврале. Он нашел кассету за этот месяц, вставил ее в плейер и нажал на кнопку включения, удостоверившись, что звук стоит на нуле. Качество видеозаписи было превосходным, даже когда изображение имело зеленоватый оттенок. Гостей было довольно много. Отснятые в разных местах кадры показывали их в самых интимных, откровенных и компрометирующих ситуациях. Оральный секс и гомосексуализм были особенно популярны. В конце Бьюкенен насчитал тринадцать мужчин и двенадцать женщин. Мужчины — все в летах — держались повелительно, словно привыкли обладать властью. С женщинами — привлекательными и прекрасно одетыми — обращались так, словно это были проститутки. Все мужчины и женщины были латиноамериканской наружности.

Бьюкенен заметил наушник и подключил его к телемонитору. Настроив звук, он мог слышать то, что было записано на пленке. Сосредоточенно слушая испанскую речь, он понял из разговоров, что эти женщины — действительно проститутки, а мужчины — высокопоставленные чины мексиканского правительства. Он сразу же понял и еще одну вещь. Эти кассеты нужны Драммонду не только для того, чтобы получать удовольствие от подглядывания.

Слово «шантаж» вспыхнуло у него в мозгу, и в ту же секунду он вздрогнул, увидев на экране Марию Томес. То есть он подумал, что это Мария Томес. Полной уверенности не было. Только после внимательного изучения изображения он сможет сказать, что это определенно Мария Томес, а не Хуана в ее роли. В зеленоватом кадре был, по всей вероятности, тот самый солярий в кормовой части яхты. Съемка велась сверху вниз, как если бы камера была запрятана высоко в стене или под приподнятым помостом. Цифры на дисплее показывали, что съемка велась в тридцать семь минут второго ночи. На звуковой дорожке было много помех, но все же Бьюкенен слышал где-то в отдалении танцевальную музыку и женский смех.

Мария Томес в элегантном, сильно декольтированном вечернем платье стояла спиной к камере, опираясь на кормовой поручень, и, видимо, любовалась пенным следом, который тянулся за яхтой. С ней кто-то заговорил по-испански, и она обернулась. В кадр вошел высокий, стройный мужчина, с виду — латиноамериканец, с худощавым лицом и ястребиным носом, в смокинге. Он опять заговорил. На этот раз Мария Томес ответила. Качество звука улучшилось — вероятно, потому что Драммонд воспользовался блоком дистанционного управления и отрегулировал микрофон направленного действия, спрятанный где-то в солярии.

— Нет, мне не холодно, — сказала Мария Томес по-испански.

Камера дала увеличение, когда мужчина приблизился к ней.

13

— Боже мой, — еле выговорила Холли. Она смотрела видеозапись, и на нее накатывала дурнота. — Какой кошмар.

Потрясенный увиденным, Бьюкенен положил кассету в пластиковый мешочек, который нашел в комнате, и заклеил его. Преодолевая боль в одеревеневших от напряжения мышцах, он сделал копию с видеозаписи, но в остальном оставил все в том же виде, в каком нашел. Потом запер за собой дверь и крадучись вернулся на главную палубу. Голова у него болела не переставая все время, пока он спускался по якорной цепи, отвязывал маску и ласты и плыл обратно к берегу, на этот раз на спине, держа мешочек с кассетой над водой.

Пленка кончилась, а Холли еще продолжала смотреть на экран с выражением ужаса и отвращения на лице.

— Чтоб ему в аду гореть.

То, что она увидела на экране (аппаратуру Бьюкенен взял напрокат), было сценой изнасилования и убийства Марии Томес. Возможно, последовательность была обратной — убийство и потом изнасилование, если этот термин применим к осквернению трупа. Изнасилование подразумевает преодоление чьей-то воли, тогда как труп не может возразить против чего бы то ни было — именно это последнее, то есть абсолютное отсутствие сопротивления, и могло как раз привлекать того высокого, худощавого мужчину с ястребиным носом.

Мужчина подошел вплотную к Марии Томес и опять спросил, не холодно ли ей. Потом обнял ее за плечи, будто бы желая согреть. Мария Томес сняла с себя его руку. Мужчина опять полез к ней, и она начала сопротивляться. «Ну-ну, — пьяно бормотал мужчина, — не будь холодна со мной. Я это запрещаю». Он хохотнул и, крепко схватив ее за локти и прижав к поручню, стал целовать ее лицо и шею, подбираясь к холмикам грудей, выступавшим из низко вырезанного платья, а она извивалась у него в руках, отворачивала лицо то в одну, то в другую сторону и пыталась оттолкнуть его. «Будь со мной потеплее, — сказал он по-испански. — Будь потеплее. Я-то теплый. Чувствуешь?» Он опять хохотнул. Когда она стала отпихивать его, он засмеялся и встряхнул ее. Когда она закатила ему пощечину, он ответил ударом кулака. Она плюнула ему в лицо. «Puta», — сказал он и нанес ей страшный удар снизу, который бросил ее вверх и назад. Потом она осела вниз. Пока Мария падала, он попытался схватить ее, поймал за лиф платья, дернул, разорвал, обнажив ее груди. Когда она ударилась затылком о палубу, он кинулся на нее и продолжал рвать, обнажая ее живот, низ живота, бедра, колени. Теперь он сорвал с нее кружевное белье. На секунду остановился. Камера показала обнаженную Марию Томес, которая неподвижно лежала навзничь на палубе на разорванном платье, раскинутом, словно сломанные крылья. Паралич мужчины длился еще мгновение. Вдруг он расстегнул пояс, спустил брюки и набросился на нее. Его дыхание стало быстрым и хриплым. Его ягодицы работали, словно насос. Потом он застонал, обмяк и тихонько засмеялся: «А теперь тебе тепло?» Она не ответила. Он толкнул ее. Она не двигалась. Он снова ударил ее по лицу. Когда она и на этот раз осталась неподвижной, он стал на колени, схватился руками за ее лицо, сжал щеки, повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, и его дыхание стало еще более хриплым. Он быстро поднялся с колен, застегнул брюки, украдкой огляделся вокруг, поставил Марию Томес на ноги.

И с выражением лица, в котором страх сочетался с отвращением, швырнул ее за борт.

Пока Холли в смятении продолжала смотреть на заполненный искорками электростатических помех экран, Бьюкенен прошел мимо нее и выключил видеоплейер и телевизор. Только тогда Холли пошевелилась. Она опустила глаза и покачала головой. Бьюкенен тяжело опустился в кресло.

— Она была мертва? — тихо спросила Холли. — Когда он бросил ее в воду.

— Я не знаю. — Бьюкенен помолчал. — Он мог сломать ей шею, когда ударил. Она могла получить смертельное сотрясение, когда ударилась головой о палубу. Она могла задохнуться, пока он давил на нее сверху. Но точно так же она могла быть в шоке, в обмороке, могла быть еще жива, когда он швырнул ее в воду. Этот сукин сын даже не взял на себя труд удостовериться. Ему было без разницы, жива она или нет. Он заботился лишь о собственной персоне. Использовал ее. Потом выбросил. Словно мешок с мусором.

В комнате было темно. Они долго сидели молча.

— Ну, и что же было потом? — с горечью спросила Холли. — Как ты думаешь?

— Тот, кто убил ее, вероятно, рассчитывал, что ему удастся убедить других в том, что она упала с яхты. Он, конечно, был пьян, и это должно было повлиять на его способность рассуждать. Из-за самонадеянности он мог сказать, что видел, как она упала. Но могло быть и так, что какая-то часть сознания подсказала ему, что надо вернуться в каюту, привести себя в порядок и казаться таким же озадаченным и сбитым с толку, как и все остальные, когда станет известно об исчезновении Марии Томес. Тогда он мог бы сделать вполне правдоподобное предположение, что она выпила лишнего, потеряла равновесие и свалилась за борт.

— Мешало только то, что Алистер Драммонд знал правду.

Бьюкенен кивнул.

— Он все это видел на мониторе в своей секретной комнате видеослежения. А кассета с записью изнасилования и убийства, конечно, намного лучше, чем оральный секс, гомосексуализм и наркотики, когда хочешь шантажировать кого-нибудь из мексиканского правительства. Драммонд, должно быть, пребывал в восторге. Представляю себе, как он пошел к убийце, сказал тому, что у него на пленке, и организовал прикрытие в обмен на определенные услуги. На первой стадии трудностей не должно было возникнуть. Драммонду стоило лишь приказать пилоту увести вертолет с яхты на материк. Тогда Драммонд мог бы сказать своим гостям, что Мария Томес улетела, не дожидаясь конца круиза. У них не было бы причины заподозрить, что случилось что-то иное.

— Но вот после этого…

— Да, после этого надо было думать. На Драммонда, должно быть, снизошло наитие, когда ему пришла в голову мысль о Хуане. Вероятно, Мария Томес когда-нибудь рассказывала ему, какой хитрый способ она придумала, чтобы избегать участия во всяких скучных светских мероприятиях, — посылала вместо себя Хуану. А может, Драммонд узнал об этом как-то иначе. Важно, что узнал. Ему не пришлось бы говорить Хуане ничего компрометирующего. Надо было только объяснить, что Мария Томес пожелала остаться в абсолютном уединении, и предложить Хуане неотразимый гонорар за то, что в течение какого-то длительного времени она будет появляться в роли Марии.

— Как сложно и в то же время как просто, — сказала Холли. — Если бы это не было так отвратительно, я назвала бы это гениальным.

— Но что нужно Драммонду от того человека, которого он шантажирует? — размышлял вслух Бьюкенен. — Явно не деньги. Драммонд так богат, что одни деньги вряд ли могут быть для него стимулом, особенно такая сравнительно небольшая сумма, которую ему выплатит пусть даже состоятельный мексиканский политический деятель. Ты журналистка. Можешь сказать, кто там на видеопленке?

Холли покачала головой.

— Я не специализируюсь по Мексике. И не смогла бы отличить одного тамошнего политика от другого.

— Но мы можем это узнать. — Бьюкенен встал.

— Как?

— Мы едем обратно в Майами. — В его голосе слышался металл. — Потом летим в Мехико.

14

— Говорит Лютик. — Крепко сжимая трубку, женщина с хрипловатым голосом произнесла присвоенное ей кодовое наименование.

На другом конце провода заспанный мужской голос звучал немного раздраженно.

— Который час? Господи, без малого пять утра. Я лег только час назад.

— Извините. Раньше я никак не могла позвонить.

— Вас разыскивают повсюду. — Человек сказал, что его зовут Алан, хотя это, вероятно, вымышленное имя.

— Именно этого я и боялась. Можно говорить без опаски?

— Этот звонок передается с другого телефона, — объяснил Алан. — Оба аппарата соединены через скремблеры. Зачем вы мне позвонили? Я ведь сказал вам, что только в самом крайнем случае можно пользоваться этим номером.

— Я с Гномом. — Женщина употребила кодовое слово, о котором они заранее условились.

— Да. Я так и предполагал.

— Вы должны понять. Он говорил правду. То, что он делает, не затрагивает… — Она тактично воздержалась от упоминая «Виски с содовой».

— К такому же выводу пришел и я. Считаю, что он действительно хочет выйти из игры. Это его начальству нужны новые подтверждения.

— Но как?..

— Сейчас уже поздновато задавать этот вопрос, — буркнул Алан. — Вы теперь часть проблемы, в конце концов. Если бы вы держались подальше от него…

— Но в Вашингтоне он пришел ко мне.

— Это ничего не меняет. Вы вместе. Вы виновны в соучастии. Его начальство считает, что вы оба нарушили договоренность о том, чтобы не раскрывать их деятельность.

— Но это не имеет никакого отношения к их деятельности. Как мне втолковать им это? Позвонить, что ли? Дайте мне номер телефона, по которому надо позвонить, и я…

— Нет, — резко прервал ее Алан. — Вы только хуже сделаете. Они могут моментально определить, откуда вы звоните. Вы таким образом приведете их к себе.

— Тогда что же мне делать?

— Порвите контакты с Гномом, — посоветовал Алан. — Залягте на дно. Ждите, пока я не скажу вам, что можно выходить на поверхность.

— Но это может занять месяцы.

— Конечно.

— Черт побери, не надо было мне вас слушать. Когда вы ко мне обратились с тем предложением, надо было сказать, что меня это не интересует.

— Да, но вы не могли этого сделать. Материал был слишком хорош, чтобы упустить его.

— А теперь из-за этого меня могут убить.

— Этого не случится, если вы будете осторожны. Если перестанете делать ошибки. Еще есть возможность спасти положение.

— Сукин вы сын, — в сердцах сказала она. — Вы еще думаете об этом материале.

— Я думаю, не обратиться ли мне к другому журналисту, которому может быть интересно написать материал о вас. Это привлечет к вам такое внимание, что они не смогут и пальцем шевельнуть, чтобы вас ликвидировать. Я мог бы приобщить к делу и вас. Вдвоем мы все еще в состоянии получить то, что хотим.

— То есть — что вы хотите. А я хочу всего лишь нормальной жизни. Что бы это ни значило. Господи, я уже больше ни в чем не уверена.

— Об этом раньше надо было думать, до того как вы приняли мою информацию, — бросил Алан. — Но, повторяю, если вы будете осторожны, если будете делать то, что я вам скажу, то думаю, что в конце концов смогу безболезненно ввести вас в дело. А пока ложитесь на дно. Смените фамилию.

— А что будет с Гномом?

Алан не ответил.

— Я вас спросила, что будет с Гномом? — повторила Холли.

— Не всегда можно получить все, что мы хотим.

— Что вы имеете в виду?

— Я не хотел, чтобы это случилось. Правда. Я надеялся, что… Он солдат. Он поймет больше, чем понимаете вы. Иногда ведь бывают…

— Что бывает?

— Потери.

Когда Холли отвела взгляд от телефона, по которому говорила из будки недалеко от своей комнаты в мотеле Ки-Уэста, она увидела в предрассветных сумерках тень человека рядом с зарослями папоротников. В кронах многочисленных пальм начали щебетать птицы.

— Я больше не могу разговаривать, — сказала Холли в трубку.

— Неприятности? — спросил Алан.

— Скажем так: я не выиграла в тотализатор издателя.

Холли положила трубку.

Бьюкенен выступил из скрывавших его теней. Несмотря на предрассветный бриз, веявший от океана, воздух был очень влажный.

— Я думала, ты пошел относить гидрокостюм и снаряжение, — проговорила Холли.

— Так и было. Я заплатил портье, чтобы он вернул все от моего имени, когда откроется магазин подводного снаряжения. — Бьюкенен остановился прямо перед ней. — Кому ты звонила?

Она отвела глаза.

— Ты хотя бы не пытаешься лгать. И по крайней мере у тебя хватило мозгов не звонить из комнаты в мотеле, где звонок будет фигурировать в счете. Хотя это не имеет значения. Территория настолько мала, что автоматические приборы слежения скажут нашим преследователям, что мы в Ки-Уэсте.

— Нет, — возразила Холли. — Я звонила по частному телефону. Твоим людям он неизвестен.

— Это ты так думаешь. В моем деле я отношусь без подозрения лишь к тому, что сам сделал. Все телефоны подозрительны. Должно быть, тебе действительно было очень важно позвонить.

— Я сделала это для нас с тобой.

— Вот как?

— Я пыталась вытащить нас обоих хотя бы из части тех неприятностей, в которых мы оказались.

— Из какой именно части? В данный момент неприятностей, по-моему, столько, что с избытком хватит на всех.

Холли закусила губу.

— Не лучше ли поговорить об этом, когда вернемся в свой номер?

— Хочешь выиграть время, чтобы подыскать правдоподобные ответы? Нет уж, я думаю, надо продолжить разговор. — Бьюкенен схватил ее за руку. — Так из какой именно части неприятностей ты пыталась нас вытащить?

Он повел ее по дорожке. Небо светлело. Бриз подул сильнее. Птицы пускались в полет.

— Ладно. Я хотела тебе сказать, еще когда мы были в Нью-Йорке, — начала Холли. — Боже мой, это такое облегчение… Я с самого начала знала, что ты в Канкуне, мне удалось попасть в «Клуб интернасьональ» заранее и наблюдать, как ты разговаривал с этими двумя… — Она чуть было не сказала «торговцами наркотиками», потом оглянулась на погруженную в тень дорожку и выбрала другие слова, чтобы не выразиться слишком ясно вне стен их номера. — …Бизнесменами. Причина, почему я…

— Меня сдал кто-то из моего подразделения. — Бьюкенен открыл скрипучую дверь в комнату.

Пораженная Холли резко обернулась.

— Ты это знал?

— Это было единственное резонное объяснение. Кто-то из своих. Больше никто не мог знать, где я буду. Тот же самый человек, который сообщил тебе о «Желтом плоде», «Морских брызгах», группе разведывательной поддержки и о «Виски с содовой». Источником этой информации мог быть только кто-то из моих начальников.

Все еще сжимая локоть Холли, Бьюкенен ввел ее в комнату, включил свет, закрыл дверь, запер ее, подвел Холли к кровати и решительно усадил.

— Кто? — спросил он.

Холли заерзала.

— Кто?

— Что ты собирешься делать? Выбивать ответ из меня?

— Нет. — Бьюкенен пристально посмотрел на нее. — Вовремя остановиться. — Он положил свой несессер в дорожную сумку, окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что ничего не забыл, и направился к двери. — Здесь ходят автобусы, на которых ты сможешь вернуться в Майами.

— Подожди.

Бьюкенен не остановился.

— Подожди. Я не знаю его настоящего имени. Он представился мне как Алан.

Бьюкенен остановился.

— Среднего роста. Полное лицо. Короткие темно-русые волосы. Возраст — за сорок.

— Да. Это он.

— Я его знаю. Некоторое время назад он был моим куратором. Он работает в…

Эта заминка могла быть тестом для Холли. Она решила заполнить пропуск.

— В Управлении.

Ее откровенность, видимо, подействовала на Бьюкенена. Он вернулся к кровати.

— Говори дальше.

— Он очень прямо говорил о том, чего хотел добиться. Он не одобряет участия военных в гражданских разведывательных операциях. Американские военные с оружием, в гражданской одежде и с фальшивыми документами осуществляют операции Управления в разных государствах. Плохо, когда штатского ловят как шпиона. А если шпион оказывается принадлежащим к армейским спецвойскам? И находится на действительной службе? И притворяется штатским? И состоит в ударной группе, предназначенной для свержения недружественных иностранных правительств или для ведения несанкционированной «частной» войны против крупнейших торговцев наркотиками? Если общественности станет известно, до какой степени неуправляемы взаимоотношения между ЦРУ и военными, то конгресс будет вынужден проводить крупномасштабное расследование американской разведывательной тактики. На Управление и так уже оказывается немалое давление. Еще один конфликт, и его могут заменить разведывательным бюро, поставленным в строго ограниченные рамки. Вот чего опасается Алан. Поэтому он вышел на меня и дал мне кое-какую информацию, настаивая на том, чтобы его имя не называлось, а то, что он сообщает мне, приводилось как сведения из надежного правительственного источника. Чтобы мой материал не слишком походил на заранее подстроенный, он не сказал мне всего. Просто набросал достаточно намеков, чтобы в процессе их проверки и увязки я сама добыла доказательства в поддержку легенды о том, будто раскопала этот материал самостоятельно… Что ты так на меня смотришь?

— Концы с концами не сходятся. Если Алан опасался, что разоблачение использования несанкционированных военных действий со стороны ЦРУ поставит само же Управление под удар, то за каким же чертом он предоставил тебе этот материал? Ведь это как раз то, чего он не хочет.

— Нет. — Холли покачала головой. — Он очень точно это сформулировал, и я согласилась с ним. Ты и только ты… точнее, проводимая тобой операция должна была послужить в качестве предметного урока.

— О черт, — вырвалось у Бьюкенена.

— Идея состояла в том, чтобы это было разоблачение единичного, частного примера опасного использования военных в гражданских разведывательных операциях. У правительства будет не больше информации, чем в моей статье. Я засвидетельствую, что больше ничего не знаю. Расследование, проводимое конгрессом, когда-нибудь кончится. Но всем все будет ясно. Если ЦРУ использует ударные группы из военнослужащих, то пускай лучше прекратит, иначе Управление и некоторые спецподразделения будут жестко ограничены, а то и распущены. Лопнут карьеры.

— Ну да. — Голос Бьюкенена звучал напряженно. — А в это время ты становиться журналистской знаменитостью. А Алан опять прибирает к рукам контору.

— Такова была идея, — вздохнула Холли.

— Политика. — Из-за тона, каким Бьюкенен произнес это слово, оно прозвучало как ругательство.

— Но этой идеи больше не существует.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я затем и звонила Алану, — ответила Холли. — Чтобы аннулировать нашу с ним договоренность. Я сказала ему, что хочу выйти из игры. Я сказала ему, что хочу поговорить с твоими начальниками, уверить их, что наши действия не имеют к ним никакого отношения, что ни ты, ни я не представляем для них никакой опасности.

— Ты что, всерьез ожидала, что он на это пойдет? Никакой обиды? Попытка не пытка? Не все же, мол, выигрывать? И так далее в этом духе? Ну и ну!

— Как Алан сказал мне, он сожалеет, что дело приняло такой оборот.

— Еще бы.

— Охота за нами продолжается. Он мне посоветовал отстыковаться от тебя, пока он будет думать, как включить меня в расклад.

— Чертовски хороший совет. — Бьюкенен прищурился. — Вот и отстыковывайся.

— Нет, — отрезала Холли. — Я тебя не отпущу.

— И как же ты, черт побери, думаешь остановить меня?

— Пойду за тобой.

— Желаю удачи. Слушай, что тебе надо? Ты все еще думаешь, что из меня можно сделать материал на первую полосу?

Ответа не последовало.

— А может, ты считаешь, что будет надежнее остаться со мной и бегать от них вдвоем, чем пытаться это сделать в одиночку?

Опять никакого ответа.

— Послушай, мне некогда гадать, что ты там думаешь. Я должен успеть выбраться из Ки-Уэста до того, как по твоему телефонному звонку сюда явится группа захвата.

— Ты.

— Что? — Бьюкенен нахмурился.

— Ты, — повторила Холли. — Из-за тебя я хочу идти с тобой.

— Объясни.

— Понятнее я объяснить не могу. Я хочу быть с тобой. Не только потому, что рядом с тобой чувствую себя в безопасности, хотя это действительно так. Ну… я не ожидала, что ты такой. Я не ожидала, что меня потянет к тебе. Я не ожидала, что так привыкну быть с тобой, что у меня в животе начинаются спазмы при мысли, что ты уйдешь.

— А теперь кто играет какую роль?

— Я говорю правду! Я привыкла к тебе. А поскольку мы в плане упреков раздаем всем сестрам по серьгам, не забудь, что в Вашингтоне ты сам обратился ко мне. Я бы не подвергалась сейчас опасности, если бы ты не решил, что я буду тебе полезна. Черт возьми, тогда я спасла тебе жизнь. Это должно хоть что-нибудь доказывать.

— Ну да, а я такой замечательный, что ты в меня влюбилась.

Холли хотела было что-то возразить.

— Побереги энергию, — остановил ее Бьюкенен. — Твое желание будет исполнено.

Глаза Холли расширились от удивления.

— Я не могу оставить тебя. Я только что понял, что сделал ошибку. Сказал тебе, куда собираюсь двинуться.

— Да. В Мехико.

— Я не могу менять своих планов. Я поклялся, что помогу Хуане, если когда-нибудь ей понадоблюсь, и намерен это обещание выполнить. А это значит, что я не могу бросить тебя тут, чтобы они тебя сцапали и узнали от тебя, где я и что делаю. Укладывай вещи. Надо убраться с этого островка, пока они еще не нагрянули сюда.

Холли выдохнула:

— Спасибо.

— Не благодари меня. Это не услуга. Как только я решу, что ты перестала быть для меня фактором риска, я отпущу тебя на все четыре стороны. Но до тех пор, Холли, обрати внимание на мои слова. Последуй моему совету. Не вынуждай меня относиться к тебе, как к врагу.

15

Полуостров Юкатан

Облако дыма окутывало обширную расчищенную площадку. По мере продвижения строительства рев бульдозеров, кранов и другого тяжелого оборудования перемежался с выстрелами и треском пламени, которое и было источником дыма, заволакивающего все вокруг. Здесь выжигались деревья, расширялась расчищенная площадка — делалось все, чтобы отдалить от места работ прикрытие, из-под которого туземцы — потомки когда-то живших здесь майя — вели упорные атаки на строительную команду и оборудование. Разбросанные камни от сровненных с землей руин некогда величественных высоких пирамид и храмов все еще валялись между сооруженными на их месте новыми башнями — из стали. Время от времени земля вздрагивала, но ни рабочие, ни охранники больше не обращали на это внимания. Те, кто здесь трудился, привыкали к чему угодно — к змеям, к дыму, к выстрелам. Значение имела лишь работа. Закончить ее. Получить деньги. Бежать отсюда.

Так уж действовал Алистер Драммонд на человека, думала Дженна, когда, повинуясь его приказу, заканчивала карту археологической съемки, которая покажет, что эта находка не столь впечатляюща, как того ожидают ученые на основании снимков, полученных из космоса. Несколько незначительных сооружений. Множество разбросанных камней — след землетрясений. Жалкие останки некогда великой цивилизации. С одним исключением. Площадка для игры в мяч. По каким-то необъяснимым причинам — возможно, чтобы одно уцелевшее сооружение придало правдоподобности его версии, — Драммонд настаивал, чтобы этот корт, находившийся на некотором расстоянии от района сноса и строительства, был сохранен. Там, на его травянистой прямоугольной поверхности (по обеим сторонам его располагались каменные террасы, откуда одобрительно кивали царственные зрители), команды из мужчин, одетых в кожаные доспехи, состязались в игре, в ходе которой им надо было забросить карающий шар размером и весом с медицинбол в вертикально стоящий обруч на каждом конце поля. Ставки в игре были экстремальные: жизнь или смерть. Возможно, именно поэтому Драммонд и сохранил этот корт — он олицетворял собой его жестокость, его стремление достичь цели любой ценой.

Он и Реймонд прилетели вчера во второй половине дня совершенно открыто, на большом голубом вертолете фирмы «Драммонд энтерпрайз», словно ему было нечего скрывать. Он брал на себя руководство завершающими стадиями всей операции.

— Вы хорошо поработали, — похвалил он Дженну. — Получите дополнительную премию.

Она пробормотала что-то вроде благодарности, а ее мозг кричал: «Все, чего я хочу, — это выбраться отсюда прежде, чем потеряю рассудок». Ее коллега, ее друг, ее потенциальный возлюбленный, производитель работ Макинтайр умер вчера от укуса змеи, за полчаса до того, как прилетел вертолет Драммонда. Дженна молилась, чтобы вертолет прилетал скорее, чтобы Мака можно было отправить в больницу, но как только увидела решительное, изборожденное морщинами лицо Драммонда, направлявшегося к ней сквозь клубы дыма, то сразу же поняла: Драммонд никогда бы не согласился гонять вертолет, чтобы только вывезти больного человека из лагеря. «Он умрет, не долетев до больницы. У нас нет времени. Устройте его как можно удобнее», — вот что сказал бы Драммонд. И вот что он сказал в действительности: «Похороните его там, где до него не доберутся туземцы. Или нет, я передумал. Сожгите его. Сожгите всех».

«Все» — это были индейцы, уничтоженные во время попыток остановить осквернение их священной земли. Дженна была уверена, что сходит с ума, когда поняла, что здесь произошла бойня. Ей было известно о племенах, уничтоженных в Южной Америке, в глубине тропических лесов Амазонии. Но ей никогда не приходило в голову, что некоторые районы Мексики были не менее глухими, а связь их с внешним миром могла быть такой слабой, что никто на Земле не получит ни малейшего представления о творящемся здесь. К тому времени, как просочится какая-нибудь информация, на Юкатане не останется и следов преступления. Да и кто осмелится заговорить? Рабочие? Молчаливо согласившись со зверским избиением индейцев и получив до неприличия крупные премии, они сами превратились в соучастников убийства. Только дурак нарушил бы молчание.

Сейчас, стоя в бревенчатой конторе лагеря и вспоминая, как на койке в углу метался в жару Мак меньше суток назад, она оцепенело слушала последние распоряжения Драммонда относительно подготовленных ею карт.

— Прежде всего, — в старческом голосе Драммонда слышались влажные хрипы, — масштаб истинного открытия должен во много раз превзойти значение всех археологических находок. Конечно, будут и фотографии, но в центре внимания будут ваши карты.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел Реймонд в маскировочном комбинезоне, с винтовкой в руках, с черным от сажи лицом, с алыми пятнами крови на одежде.

— Если и есть кто-то еще, я не могу их найти.

— Но сюда может явиться противник иного рода. Я думаю, он охотится на нас, — произнес Драммонд.

Реймонд самолюбиво выпрямился.

— Кто это?

— Один покойник.

Реймонд наморщил лоб.

— Чарльз Даффи, — сказал Драммонд. — Припоминаешь?

— Да, его наняли следить за домом объекта в Сан-Антонио. И заняться ею, если она появится. Он исчез из того дома три ночи назад.

— Он больше не числится в без вести пропавших, — пояснил Драммонд. — Его тело вынесло на берег реки Сан-Антонио. Он был застрелен. Власти говорят, что при нем не было ничего опознавательного. Одному из людей, которых ты нанял, удалось все-таки взглянуть на тело в морге, и у него нет сомнений в том, что это Даффи. Но этот мистер Даффи творит чудеса, — продолжал Драммонд. — Будучи покойником, он воспользовался своей кредитной карточкой, чтобы улететь из Сан-Антонио в Вашингтон. Остановился в отеле «Ритц-Карлтон». Часть следующего дня он провел в «Дорсет-отеле» на Манхэттене. После этого он и его спутница улетели в Майами, где взяли напрокат машину.

Реймонд задумался.

— Я не понимаю, как с этим связан Вашингтон, но «Дорсет» находится недалеко от квартиры объекта на Манхэттене.

— И от апартаментов бывшего мужа. Позавчера ему нанесли визит мужчина и женщина. Они прервали выплату ему условленной суммы.

— Малтин не знает ничего, — встрепенулся Реймонд. — Вы заплатили ему лишь за то, чтобы он перестал привлекать внимание к исчезновению объекта.

— Ничего? — Драммонд был в ярости. — Малтин знал, что это я заплатил ему. Именно это узнали от него мужчина и женщина. Женщину пока не удалось опознать, хотя у нее рыжие волосы и она утверждала, что пишет для «Вашингтон пост», а мужчина по описанию походит на того человека, который помешал наблюдению за домом родителей объекта.

— Бьюкенен? — Реймонд нахмурился.

— Да. Бьюкенен. Теперь подумай. Какая тут связь с Майами? — резко спросил Драммонд.

— Яхта. Она там, к югу от Майами. В Ки-Уэсте.

— Вот именно, — согласился Драммонд. — Капитан сообщает, что трое членов команды привозили на борт женщину вчера во второй половине дня. Женщину с рыжими волосами.

— Она, должно быть, помогала Бьюкенену. Высматривала, как можно пробраться на яхту.

Драммонд кивнул.

— Я должен предположить, что он что-то знает про пленку. Следует также предположить, что он будет подбираться ко мне все ближе и ближе. Перехвати его. И убей.

— Но где я найду его?

— Разве это не очевидно? Какое следующее звено в цепи?

— Дельгадо.

— Да. Мехико. Я только что получил сообщение от своих людей в международном аэропорту Майами, что человек, назвавшийся Чарльзом Даффи, купил два авиабилета до Мехико. Вертолет доставит тебя туда сегодня к вечеру.

Глава 12

1

Мехико

Беспорядочные выбросы бесчисленных фабрик, изрыгающих клубы дыма, и неухоженных автомобилей, сжигающих содержащее свинец топливо, оказались в ловушке тепловой инверсии над окруженной горами столицей и сделали воздух этого самого большого и наиболее быстро растущего города планеты поистине непригодным для дыхания. У Бьюкенена першило в горле. Он начал кашлять сразу же, как только они с Холли, получив туристские карточки, вышли из здания международного аэропорта Хуарес. Глаза щипало от смога, такого густого, что, если бы не резкий запах и едкий вкус, его можно было принять за туман. В такси, которое они наняли, кондиционер не работал. Несмотря на это, они закрыли окна. Лучше уж париться в машине, чем дышать этой ядовитой наружной атмосферой.

Времени было 9 часов 15 минут. Им удалось доехать от Ки-Уэста до Майами так быстро, что они успели на восьмичасовой рейс компании «Юнайтед» до Мехико. Из-за перехода в другой часовой пояс действительное время полета составило два часа с четвертью, и, съев омлет с сыром и луком, которым угостила пассажиров авиакомпания, Бьюкенен сумел немного подремать. Уже очень давно его жизнь никак нельзя было назвать размеренной. Накапливалась усталость. Головные боли продолжали его мучить.

Как и горечь, которую он чувствовал, находясь рядом с Холли. Вопреки своим инстинктам он действительно начал доверять ей. Ведь она на самом деле тогда спасла ему жизнь. Да и в других отношениях помогла немало. Но ему следовало все время напоминать самому себе, что она журналистка. В напряженной ситуации поисков Хуаны он и так уже косвенно раскрыл слишком многое о своем прошлом. Кроме того, его приводила в ярость мысль о том, что эта женщина, которой он позволил приблизиться к себе, была подослана Аланом, чтобы уничтожить его.

Все это время Холли хранила молчание, словно понимая, что любые ее слова будут ложно истолкованы, словно зная, что ее присутствие будут терпеть, только если она не станет привлекать к себе внимание.

— Национальный дворец, — приказал Бьюкенен по-испански шоферу такси, и эти слова были достаточно похожи на английские, так что Холли поняла, но не решилась спросить, почему они едут во дворец, а не в гостиницу. А может, так называется гостиница. Она не знала, потому что раньше в Мехико ей бывать не приходилось. Оказалось, что они приехали и не в гостиницу, и не во дворец, а в правительственный комплекс.

Даже сквозь густую дымку смога это место производило сильное впечатление. Громадную площадь окружали массивные, величественные здания, в том числе два собора. Сам Национальный дворец славился своими арками, колоннами и внутренними двориками.

Покинув такси, Бьюкенен и Холли прошли сквозь толпу и вошли в вестибюль дворца, где главную лестницу и коридоры первого этажа украшали большие красочные фрески. Эти росписи Диего Риверы рассказывали об истории Мексики, начиная от эры ацтеков и майя, потом шло вторжение испанцев, смешение рас, многочисленные революции и, наконец, идеализированная картина будущего, где мексиканские крестьяне счастливо трудились и гармонично сосуществовали с природой. Судя по загрязнению окружающей среды за стенами дворца, до этого идеального будущего было, очевидно, еще очень и очень далеко.

Бьюкенен лишь на мгновение задержался перед росписями — еще более напряженный, еще более взведенный, словно им управляло какое-то ужасное предчувствие, он не смел потратить зря ни одной секунды. В шумном, гулком коридоре он о чем-то спросил гида, и тот указал ему на дверь, расположенную чуть дальше. Это оказался магазин сувениров. Не обращая внимания на выставленные для продажи книги и произведения искусства, Бьюкенен окинул взглядом стены и увидел фотографии людей, по-видимому, правительственных чиновников, снятых и группами, и персонально. Он внимательно изучил несколько фотографий, и Холли последовала его примеру, рискнув при этом искоса посмотреть в его сторону. У нее тревожно екнуло сердце, когда она увидела, как затвердели мышцы его лица и как сильно и яростно пульсируют жилки у него на шее и на виске. Его темные глаза сверкали. Он показал на одну из фотографий, которую заметила и Холли: высокий стройный латиноамериканец с худощавым лицом и ястребиным носом, лет сорока с небольшим. Мужчина носил усы, был одет в дорогой костюм и полон высокомерия.

— Да, — сказала Холли.

Бьюкенен обратился к молоденькой продавщице и указал на фотографию.

— Este hotnbre. ¿Como se llama, роr favor?[16]

— ¿Quien? Ah, si. Esteban Delgado. El Ministro de Asuntos Interiores.[17]

— Gracias[18], — поблагодарил Бьюкенен.

Покупая какую-то книжку, он задал продавщице еще несколько вопросов, и пять минут спустя, когда они с Холли вышли из магазина, Бьюкенен уже знал, что человек, который изнасиловал и убил Марию Томес, «не просто министр внутренних дел, он — второй по могуществу человек в Мексике, имеет шансы стать следующим президентом».

— Продавщица говорит, это все знают, — заметил Бьюкенен. — В Мексике, когда уходящий президент подбирает себе преемника, его избрание становится не более чем формальностью.

Удивленная тем, что он заговорил с ней, Холли воспользовалась случаем в надежде, что его отношение к ней смягчилось.

— Если только у кого-то не окажется видеопленки, где он предстает в таком отвратительном виде, что его карьера тут же рухнет, не говоря уж о том, что он сядет в тюрьму.

— Или будет казнен. — Бьюкенен потер лоб, за которым пульсировала боль. — Такой человек, как Дельгадо, отдаст все на свете за то, чтобы эта пленка не стала достоянием гласности. Но что именно, вот вопрос? Что хочет получить Драммонд?

— И что случилось с Хуаной Мендес?

Во взгляде Бьюкенена отражалась напряженная работа мысли.

— Да. В конце концов все возвращается к этому. Хуана.

Это слово ужалило ее своим скрытым смыслом: не ты.

— Не нужно меня просто терпеть, — попросила Холли. — Не нужно меня просто держать рядом из боязни, что я пойду против тебя. Я не враг тебе. Пожалуйста. Располагай мной. Позволь помогать тебе.

2

— Меня зовут Тед Райли, — сказал по-испански Бьюкенен. Вместе с Холли он стоял в устланном ковром и обшитом панелями офисе, на двери которого красовалась дощечка с надписью «Ministro de Asuntos Interiores». Министр внутренних дел. Седая секретарша в очках кивнула и выжидающе посмотрела на него.

— Я переводчик сеньориты Маккой. — Бьюкенен сделал жест рукой в сторону Холли. — Как вы можете видеть по ее документам, она является репортером «Вашингтон пост». Она пробудет в Мехико недолго, ей нужно взять интервью у важных должностных лиц правительства — узнать их мнение о том, как США могут улучшить отношения с вашей страной. Если это вообще возможно, не согласится ли сеньор Дельгадо уделить несколько минут разговору с ней? Это было бы весьма ценно.

Сочувственно посмотрев на них, секретарша развела руками с жестом сожаления.

— До конца этой недели мы не ожидаем сеньора Дельгадо в министерстве.

Бьюкенен разочарованно вздохнул.

— Может быть, он примет нас, если мы съездим к нему? Газета сеньориты Маккой придает особое значение его взглядам. Ведь все знают, что он, по всей вероятности, станет следующим президентом.

Секретарше было явно приятно слышать, что американец признает ее причастность к великому будущему.

Бьюкенен продолжал:

— И я уверен, что сеньору Дельгадо принесет пользу лестный отзыв о нем в газете, которую каждое утро читает президент Соединенных Штатов. Министру представляется прекрасная возможность сделать несколько конструктивных замечаний, которые подготовят американское правительство к восприятию его взглядов, когда он станет президентом.

Секретарша взвесила полученную информацию, прикинула значимость Холли и кивнула.

— Одну минуту, пожалуйста.

Она зашла в соседний кабинет и закрыла за собой дверь. Бьюкенен и Холли обменялись взглядами. Из-за двери доносился шум шагов проходящих по коридору людей, а из многочисленных служебных помещений вокруг — неумолчное бормотание голосов.

Вернулась секретарша.

— Сеньор Дельгадо находится у себя дома в Куэрнаваке, это в часе езды отсюда. Я объясню вам, как туда ехать. Он приглашает вас на ленч.

3

— Можно задать тебе вопрос?

Холли ждала ответа, но Бьюкенен молчал, глядя прямо перед собой, ведя взятую напрокат машину по скоростному шоссе Инсурхентес в направлении на юг.

— Правильно, на что еще я могу рассчитывать? — вздохнула Холли. — Ты стал неразговорчив с тех пор, как… Ладно, замнем этот вопрос. Я просто хотела спросить, как ты это делаешь?

И опять Бьюкенен не отозвался.

— Например, в офисе у Дельгадо, — продолжала Холли. — Ведь секретарша с легкостью могла бы от нас отделаться. Каким-то образом ты заставил ее позвонить Дельгадо. Я все пытаюсь сообразить, как это у тебя получается. Ничего особенного ты вроде бы не говорил. Это как…

— Я забираюсь в мозги другого человека.

Холли нахмурилась.

— Этому тебя обучили в ЦРУ?

Голос Бьюкенена зазвучал жестко.

— Опять из тебя лезет репортер.

— А ты все бдишь. Может, хватит? Сколько раз я должна это повторять? Я — на твоей стороне. Я не собираюсь вредить тебе. Я…

— Скажем так: я тренировался в этом направлении. — Бьюкенен крепче сжал руль и продолжал не отрываясь следить за оживленной дорогой. — Быть глубоко законспирированным агентом не значит просто иметь фальшивые документы и правдоподобную легенду. Для того чтобы перевоплотиться и другого человека, я должен уметь внушить всем окружающим абсолютную убежденность в том, что я именно тот, за кого себя выдаю. А это значит, что я сам должен абсолютно в это верить. Когда я разговаривал с секретаршей, я был Тедом Райли, и что-то от меня передалось ей. Вошло в ее сознание. Расположило ко мне. Помнишь, мы говорили о выуживании информации? Дело не только в том, чтобы умно задавать вопросы. Нужно еще суметь повлиять на человека определенным к нему отношением, эмоционально привлечь его на свою сторону.

— Это похоже на гипноз.

— Ну, а с тобой я совершил ошибку. — Голос Бьюкенена изменился, в нем теперь звучала горечь.

Холли замерла.

— Я перестал концентрироваться на управлении тобой, — сказал Бьюкенен.

— Я все же не понимаю.

— Перестал лицедействовать. Какое-то время, находясь рядом с тобой, я переживал нечто совершенно необычное. Я отказался от чужой личины. Не отдавая себе в этом отчета, я стал человеком, о котором давно забыл. Самим собой. Я вел себя с тобой как… я.

— Может, именно этим ты и привлек меня.

Бьюкенен презрительно фыркнул.

— Я успел перебывать множеством людей, которые были лучше меня. Фактически я — единственная личность, к которой я не испытываю симпатии.

— Так что теперь ты избегаешь себя самого, существуя как… кем ты, говоришь, был однажды? Питером Лэнгом?.. Как Лэнг, который ищет Хуану?

— Нет, — покачал головой Бьюкенен. — С тех пор как я встретил тебя, Питер Лэнг все больше и больше отступал на задний план. Хуана для меня — это особый человек, потому что… в Ки-Уэсте я сказал тебе, что ничего не могу загадывать на будущее, пока не проясню прошлое. — Он наконец взглянул на нее. — Я не дурак. Знаю, что нельзя вернуться назад на шесть лет и Бог знает сколько вымышленных жизней, чтобы снова начать с того места, где мы с ней остановились. Это все равно как… Очень долгое время я притворялся, лицедействовал, переключался с одной роли на другую и встречал людей, которых не мог себе позволить полюбить, потому что играл эти роли. Очень многим из этих людей нужна

была моя помощь, а я не мог вернуться, чтобы помочь им. Многие из них погибли, а я не мог вернуться, чтобы отдать им последний долг. Моя жизнь, похоже, состоит из каких-то фрагментов. Я должен соединить их. Я хочу стать…

Холли молча слушала.

— …человеческим существом. Вот почему я зол на тебя. Потому что я раскрылся, а ты предала меня.

— Нет, — отозвалась Холли и коснулась его правой руки, лежавшей на баранке. — Теперь уже нет. Клянусь Богом — я не представляю для тебя угрозы.

4

После шума и удушливой атмосферы Мехико покой и чистый воздух Куэрнаваки были особенно приятны. Небо было чистое, солнце ярко светило, и под его лучами вся долина нарядно сверкала. Бьюкенен, следуя полученным указаниям, нашел нужную улицу и оказался перед высокой каменной стеной с большими железными воротами, позволявшими разглядеть сад, тенистые деревья и большой дом в испанском стиле. Красная черепичная крыша блестела на солнце.

Бьюкенен проехал мимо, не останавливаясь.

— Нам разве не сюда? — спросила Холли.

— Сюда.

— Тогда почему же?..

— Надо еще кое-что обдумать.

— Например?

— Может, уже пора рубить трос.

Холли вздрогнула: ее испугали эти слова.

— Может случиться все, что угодно. Не хочу впутывать тебя, — пояснил Бьюкенен.

— Но я уже впутана.

— Тебе не кажется, что в погоне за материалом для газеты ты слишком увлекаешься?

— Слушай, ну что мне сделать, чтобы вернуть твое доверие? Дельгадо ожидает репортера-женщину. Без меня ты не сможешь попасть к нему. Ты придумал легенду. В соответствии с ней ты — мой переводчик. Будь же последовательным.

— Последовательным? — Бьюкенен побарабанил пальцами по баранке. — И то верно. Для разнообразия.

Он развернул машину в обратном направлении.

За решеткой ворот стоял вооруженный охранник.

Бьюкенен вышел из машины, подошел к нему, показал журналистское удостоверение Холли и объяснил по-испански, что его и сеньориту Маккой ожидают. Нахмурившись, охранник перешагнул порог деревянной будки, стоявшей справа от ворот, и поднял трубку телефона. В это время его напарник не сводил с Бьюкенена глаз. Первый охранник вернулся с еще более мрачным лицом. Бьюкенен внутренне напрягся. Видно, что-то пошло не так, как надо. Но угрюмый страж открыл ворота и жестом показал Бьюкенену, чтобы тот снова сел в машину.

Брендан поехал по извилистой аллее мимо тенистых деревьев, цветников и фонтанов, направляясь к трехэтажному особняку. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он увидел, что охранник запер ворота, и заметил, что еще какие-то вооруженные люди патрулируют участок, вышагивая вдоль стены.

— Мне сейчас гораздо страшнее, чем когда я ездила на яхту Драммонда, — призналась Холли. — Неужели ты никогда не чувствуешь?..

— Каждый раз.

— Тогда почему, скажи на милость, ты продолжаешь этим заниматься?

— У меня нет выбора.

— В этом случае, может, и нет. Но в других…

— Нет выбора, — повторил Бьюкенен. — Если ты военный человек, то подчиняешься приказам.

— Но ведь сейчас ты никому не подчиняешься. И, кроме того, у тебя не было необходимости поступать на военную службу.

— Ты не права, — возразил Бьюкенен, думая о том, как им тогда овладело это навязчивое стремление наказать себя за убийство брата. Он тут же отогнал эту мысль, встревоженный тем, что позволил себе отвлечься. Хуана. Надо быть внимательнее. Вместо Томми надо все время думать о Хуане.

— Знаешь, мне кажется, что я никогда еще так не боялась, — проговорила Холли.

— Это нервы — как перед выходом на сцену. Постарайся расслабиться. Для нас это только прикидка, — успокоил ее Бьюкенен. — Мне надо разведать, как охраняют Дельгадо. А твоя роль не должна представить особенной трудности. Просто бери интервью, и все. Ты ничем не рискуешь. Чего никак нельзя будет сказать о положении, в котором окажется Дельгадо, когда я вычислю, как к нему подобраться.

Не выдавая своего волнения, Бьюкенен припарковался перед домом. Выйдя из машины, он заметил и других охранников, не считая садовников, которые явно интересовались больше посетителями, чем своими непосредственными обязанностями. Можно было заметить телекамеры внутренней системы слежения, проходящие по окнам провода, металлические ящики в кустах — детекторы охранной сигнализации.

Подавив эмоции, Бьюкенен назвал Холли и себя слуге, вышедшему встретить их. Тот проводил гостей в прохладный, затененный, гулкий мраморный вестибюль. Они прошли мимо широкой закругленной лестницы, потом дальше по коридору и оказались в кабинете, отделанном панелями красного дерева. Кабинет, в котором пахло воском и политурой, был обставлен кожаной мебелью и украшен охотничьими трофеями; за сверкающими стеклами шкафов и витрин можно было видеть множество винтовок и ружей.

Бьюкенен сразу узнал Дельгадо, как только тот поднялся из-за письменного стола. Он казался еще более крючконосым, более надменным, чем на видеоплевке и фотографиях. Кроме того, он выглядел очень бледным и худым, его щеки ввалились, словно у тяжело больного человека.

— Добро пожаловать, — приветствовал он гостей.

Бьюкенен живо представил себе запечатленные на пленке сцены, где Дельгадо насилует и убивает Марию Томес. Как только он получит нужную ему информацию, он покончит с Дельгадо.

Дельгадо подошел ближе. Его английский был очень хорош, хотя и страдал некоторой вычурностью.

— Всегда приятно беседовать с представителями американской прессы, особенно когда речь идет о столь известном издании, как «Вашингтон пост». Сеньорита?.. Простите меня. Я забыл имя, которое назвал мой секретарь…

— Холли Маккой. А это мой переводчик Тед Райли.

Дельгадо пожал им руки.

— Прекрасно. — Он игнорировал Бьюкенена, сосредоточив свое внимание на Холли, внешность которой явно произвела на него впечатление. — Поскольку я говорю по-английски, ваш переводчик нам не нужен.

— Я также и фотограф, — улыбнулся Бьюкенен.

Дельгадо сделал отстраняющий жест.

— Фотографии можно будет сделать потом. Сеньорита Маккой, что предложить вам выпить перед ленчем? Может быть, вина?

— Благодарю вас, но, по-моему, чуть-чуть рановато…

— Чудесно, — перебил ее Бьюкенен. — С удовольствием выпьем вина. — У него не было времени научить Холли не отказываться выпить с объектом. Такой отказ подавляет у собеседника желание быть общительным, вызывает у него подозрение, что у вас есть причина во что бы то ни стало сохранить контроль над собой.

— А впрочем, почему бы нет? — подхватила Холли. — Перед ленчем.

— Красного или белого?

— Пожалуй, белого.

— «Шардонне»?

— Замечательно.

— Мне то же самое, — добавил Бьюкенен.

Продолжая игнорировать его, Дельгадо повернулся к слуге в белой куртке, стоявшему возле двери.

— Ты слышал, Карлос?

— Да, сеньор Дельгадо.

Слуга пятясь вышел за дверь и удалился по коридору.

— Садитесь, пожалуйста, — Дельгадо подвел Холли к одному из мягких кожаных кресел.

Бьюкенен, который последовал за ними, заметил во внутреннем дворике за стеклянной дверью, ведущей оттуда в кабинет, какого-то человека. Это был явный американец, лет тридцати пяти, хорошо одетый, светловолосый, приятной наружности.

Заметив, что заинтересовал Бьюкенена, человек кивнул ему и улыбнулся мальчишеской улыбкой.

Дельгадо между тем говорил:

— Я знаю, что американцы любят жить и работать по насыщенному графику, так что если вы хотите задать мне какие-то вопросы перед ленчем, то не стесняйтесь.

Через стеклянную дверь из патио вошел тот человек.

— А, Реймонд, — обратился к нему Дельгадо. — Вернулся с прогулки? Входи. У меня тут гости, с которыми я хочу тебя познакомить. Эта сеньорита Маккой из «Вашингтон пост».

Реймонд почтительно наклонил голову и подошел к Холли.

— Очень рад. — Он пожал ей руку. Что-то в этом рукопожатии заставило се вздрогнуть.

Реймонд повернулся к Бьюкенену.

— Здравствуйте. Мистер?..

— Райли. Тед.

Они обменялись рукопожатием.

Бьюкенен сразу ощутил, как что-то ужалило его в правую ладонь.

Ладонь горела.

Рука постепенно немела.

Встревоженный, он взглянул на Холли, которая в ужасе смотрела на свою правую руку.

— Эта штука быстро действует? — спросил Дельгадо.

— Мы называем это «двухступенчатым парализантом», — ответил Реймонд. Снимая с пальца кольцо и укладывая его в небольшую ювелирную коробочку, он по-прежнему улыбался, но его голубые глаза остались бездонными и холодными.

Холли упала на колени.

Правая рука Бьюкенена потеряла всякую чувствительность.

Холли рухнула на пол.

Словно обруч сжимал грудь Бьюкенена. Сердце бешено колотилось. Он растянулся на полу.

Сделал отчаянную попытку встать.

Не смог.

Не смог даже пошевелиться.

Тело сделалось чужим. Руки и ноги не повиновались.

Смотря прямо над собой обезумевшими глазами, он заметил самодовольную ухмылку Дельгадо.

Светловолосый американец пристально вглядывался в Брендана со своей механической улыбкой, от которой кровь стыла в жилах.

— Это снадобье с полуострова Юкатан. Эквивалент кураре, который был в ходу у майя. Сотни лет назад туземцы пользовались им, чтобы парализовать свои жертвы, лишить их возможности сопротивляться, когда им будут вырезать сердце.

Не в силах повернуть голову, не в силах взглянуть на Холли, Бьюкенен слышал, как она хватала ртом воздух.

— И ты не вздумай сопротивляться, — сказал Реймонд. — Твои легкие могут не выдержать напряжения.

5

Вертолет с грохотом перемещался по небу. Его «вамп-вамп-вамп» отдавалось по всему фюзеляжу. Не то чтобы Бьюкенен ощущал эти сотрясения. Его тело по-прежнему ничего не чувствовало. Жесткий пол кабины мог с таким же успехом быть и пуховой периной. Такие понятия, как «жесткое» или «мягкое», «горячее» или «холодное», «острое» или «тупое», потеряли всякое значение. Все было одинаковым — никаким.

Зато его слух и зрение неимоверно обострились. Каждый звук в кабине, особенно мучительное хриплое дыхание Холли, усиливался многократно. За окном небо было почти невыносимо яркого бирюзового цвета. От такого сияния, казалось, можно было ослепнуть, если бы не спасительное помигивание век, которые — наряду с сердцем и легкими — действовали как бы отдельно от остального тела, находившегося под воздействием яда.

Напротив, его сердце работало в чудовищно усиленном режиме, что вызывало сильную тошноту; оно бешено колотилось — без сомнения, в том числе и от страха. Но если начнется рвота (допуская, что его желудок тоже не парализован), то он обязательно захлебнется и умрет. Он должен сосредоточиться и побороть страх. Должен держать себя в руках. Чем быстрее колотилось сердце, тем больше воздуха требовали легкие. Но грудные мышцы отказывались повиноваться, и он чуть не поддался панике, испугавшись, что сейчас задохнется.

Соберись, подумал он. Соберись.

Он силился заполнить сознание какой-нибудь успокоительной мантрой[19]. Пытался найти единственную всепоглощающую мысль, которая давала бы ему цель. Хуапа, подумал он. Хуана. Хуана. Я должен выжить, чтобы помочь ей. Должен выжить, чтобы найти ее. Должен выжить, чтобы спасти ее. Должен…

Его взбесившееся сердце продолжало неистовствовать. Его охваченные паникой легкие продолжали требовать воздуха. Нет. Эта мантра не действовала. Хуана? Она была далеким воспоминанием, отстоящим на годы, а для Бьюкенена — в буквальном смысле на несколько жизней. С тех пор он успел побыть столькими людьми! Разыскивая Хуану, твердо решив во что бы то ни стало найти ее, он в действительности искал самого себя — и тут, по мере того как новая всепоглощающая и всеобъемлющая мысль заполняла его мозг…

… непрошеная, стихийная…

… Холли…

… слушая, как она силится дышать…

… надо помочь Холли, надо спасти Холли…

…он вдруг понял, что у него наконец есть цель. Не для Питера Лэнга. И не для кого бы то ни было из других персонажей его репертуара. А для Брендана Бьюкенена. И осознание этого побуждало его смотреть вперед, а не оглядываться назад, чего с ним не бывало с тех пор, как тогда, очень давно, он убил брата. У Брендана Бьюкенена теперь была цель, причем цель эта не имела никакого отношения к нему самому. Она заключалась просто и абсолютно в том, чтобы сделать все возможное и невозможное для спасения Холли. Не потому, что он хотел, чтобы она была с ним. И потому, что хотел, чтобы она жила. Оказавшись запертым в самом себе, он нашел там себя.

В то время как его сердце продолжало бесноваться, он ощутил — по тому, что сильнее стало давить на уши: вертолет пошел на снижение. Он не мог повернуть головы, чтобы увидеть, где сидят Дельгадо с Реймондом, но мог слышать их разговор:

— Не понимаю, какая была необходимость в том, чтобы и я летел вместе с тобой.

— Таков приказ, который мистер Драммонд передал мне по радио, когда я летел в Куэрнаваку. Он хотел, чтобы вы посмотрели, как продвигаются работы.

— Это рискованно. Мое имя могут связать с этим проектом.

— Я подозреваю, что в этом и состояла идея мистера Драммонда. Пора вам платить долги.

— Вот безжалостный сукин сын.

— Мистер Драммонд посчитал бы комплиментом, если бы кто-то назвал его безжалостным. Посмотрите-ка вниз. Отсюда все видно.

— Бог мой!

Вертолет продолжал снижаться, и боль в ушах Бьюкенена стала еще мучительнее.

Боль? Бьюкенен вдруг понял, что кое-что чувствует. Он никак не ожидал, что будет рад боли, но сейчас с радостью приветствовал ее. Его ноги пощипывало. Руки кололо, словно иглами. Швы на ножевой ране начали чесаться. В почти зажившей ране в голове появилась пульсация. Череп, казалось, распух, а кошмарная головная боль постепенно возвращалась. Эти ощущения возникли не все сразу. Они приходили по отдельности, поочередно. И каждое было для него всплеском надежды. Он знал, что если попытается пошевелиться, то сможет это сделать. Но сейчас не время рисковать. Надо затаиться, пока он не будет уверен, что функции конечностей восстановились полностью. Надо выждать идеальный момент для…

— Примерно сейчас действие снадобья начнет проходить, — сказал Реймонд.

Сильная рука схватила Бьюкенена за левое запястье и защелкнула на нем наручник. Потом левую руку завели ему за спину, сильно дернули, и наручник щелкнул на правом запястье.

— Так удобно? — Судя по тону, можно было бы предположить, что Реймонд разговаривает с любимой.

Бьюкенен не ответил, продолжая делать вид, что не может двигаться. Услышав позвякивание и скрежет металла, он понял, что на Холли тоже надевают наручники.

Рев вертолета стал тише — изменился угол наклона лопастей ротора. Машина приземлилась. Пилот выключил приборы, вращение лопастей замедлилось, и рев турбины перешел в тонкий вой.

Когда открылся люк, Бьюкенен ожидал, что его глазам придется плохо от яркого солнечного света. Вместо этого его накрыла тень. Какая-то дымка. Он еще раньше, пока вертолет снижался, заметил, что яркая синева неба несколько замутилась, но ему нужно было столько всего обдумать, что он не обратил на это особенного внимания. Теперь же этот туман проник в кабину и наполнил ее таким резким запахом, что Бьюкенен рефлекторно закашлялся. Дым! Поблизости что-то горело.

Бьюкенен никак не мог остановить кашель.

— Это снадобье временно блокирует работу твоих слюнных желез, — пояснил Реймонд, выволакивая Бьюкенена из кабины и швыряя его на землю. — От этого у тебя в горле сухость. Кстати, раздражение в горле ты будешь ощущать еще довольно долго. — По тону, каким это было сказано, можно было предположить, что ему доставляет удовольствие мысль об ожидающем Бьюкенена недомогании.

Холли тоже закашлялась, потом застонала, когда Реймонд вытащил ее из кабины и бросил рядом с Бьюкененом. Мимо них тянулись клочья дыма.

— Зачем выжигать столько деревьев? — В голосе Дельгадо звучала тревога.

— Чтобы как можно больше расширить размеры площадки. Чтобы не подпускать близко туземцев.

— Но разве огонь не воспламенит?..

— Мистер Драммонд знает, что делает. Все рассчитано.

Реймонд пнул Бьюкенена в бок.

Брендан со стоном втянул в себя воздух, стараясь показать, что ему больнее, чем на самом деле, и радуясь, что пинок Реймонда не пришелся по заживающей ране.

— Поднимайся, — приказал Реймонд. — У наших людей есть дела поважнее, чем тащить тебя. Я знаю, что ты можешь встать. Если не встанешь, я буду катить тебя пинками до самой конторы.

Чтобы быть правильно понятым, Реймонд пнул Бьюкенена еще раз, уже сильнее.

Бьюкенен с усилием поднялся на колени, зашатался, но все-таки встал на ноги. В голове у него все кружилось — совсем как этот дым, от которого он опять закашлялся.

Холли поднялась тоже с трудом, чуть не упала, но удержалась на ногах. Она в ужасе смотрела на Бьюкенена. Он попытался взглядом ободрить ее.

Это не помогло. Реймонд толкнул их обоих так, что едва не сбил с ног. Их погнали к приземистому бревенчатому зданию, которое частично заволакивали клубы дыма.

Бьюкенена поразила царившая вокруг бурная деятельность: сновали туда и сюда рабочие, тяжело проезжали мимо бульдозеры и грузовики, краны переносили балки и трубы. Бьюкенену показалось, что сквозь шум работающих механизмов он услышал выстрел. Потом перед ним возникли разбросанные каменные блоки с высеченными на них иероглифами — по-видимому, из развалин. Тут и там он видел едва возвышавшиеся над землей останки древних храмов. Вдруг, когда дым на какое-то время рассеялся, его взору предстала пирамида. Но эта пирамида была не древней постройки и не из каменных блоков.

Эта пирамида, высокая и широкая, была выстроена из стали. Бьюкенен никогда не видел ничего подобного. Она походила на гигантский треножник с широко расставленными ногами, которые были связаны между собой какой-то арматурой. Хотя он никогда раньше не видел ничего подобного, интуитивно он понял, что это такое, что это ему напоминает. Нефтяную вышку. Так вот что, по-видимому, нужно здесь Драммонду. Но почему у вышки такая необычная конструкция?

Когда они подошли к наполовину скрытому за дымной пеленой бревенчатому строению, Реймонд толкнул дверь и впихнул Бьюкенена с Холли внутрь.

Бьюкенен чуть не растянулся в полутемном и затхлом внутреннем помещении, а его глаза не сразу приспособились к тусклому свету работавших от генератора лампочек на потолке. Он с трудом удержался на ногах, остановился, выпрямился, почувствовал, как на него налетела Холли, и обнаружил, что смотрит снизу вверх на Алистера Драммонда.

Ни одна из фотографий, виденных Бьюкененом в биографической книге и газетных статьях, которые он читал, не могла передать, насколько личность Драммонда доминирует в той точке пространства, где он в данный момент находится. Из-за толстых стекол очков глубоко посаженные глаза этого старика пронзали вас взглядом, от которого становилось не по себе. Даже его старческий голос лишь усиливал это впечатление — его хрупкость не мешала его властности.

— Мистер Бьюкенен, — произнес Драммонд.

Это обращение заставило Бьюкенена вздрогнуть. «Как он узнал мое имя?» — подумал он.

Драммонд прищурился, потом перенес свое внимание на Холли.

— Мисс Маккой, надеюсь, что Реймонд удобно устроил вас на время полета. Сеньор Дельгадо, я рад, что вы смогли прилететь.

— По тому, как мне передали ваше приглашение, я не почувствовал, что у меня есть выбор.

— Разумеется, у вас есть выбор. Вы можете сесть в тюрьму или стать следующим президентом Мексики. Что бы вы предпочли?

Реймонд закрыл дверь после того, как они вошли. Теперь она вновь со стуком распахнулась, и какофония строительных механизмов ворвалась внутрь. Вошла женщина в пыльных джинсах и намокшей от пота рабочей блузе, в руках у нее были длинные рулоны толстой бумаги — Бьюкенен подумал, что это могут быть карты.

— Не сейчас, черт побери, — прорычал Драммонд.

Женщина явно испугалась. Неловко попятившись, она вышла и закрыла дверь.

Драммонд продолжил разговор с Дельгадо:

— Мы продвинулись дальше, чем я рассчитывал. К завтрашнему утру должны, по идее, начать качать. Я хочу, чтобы вы, когда вернетесь в Мехико, приняли необходимые меры. Скажите своим людям, что все в порядке. Мне не нужны никакие неприятности. Услуги оплачены.

— Вы меня вызвали сюда, чтобы сказать то, что я и так знаю?

— Я вызвал вас сюда, чтобы вы увидели то, за что продали душу, — ответил Драммонд. — Не годится держаться на расстоянии от цены своих грехов. А то вам, чего доброго, захочется позабыть о нашей сделке. Чтобы освежить вашу память, хочу показать вам, что произойдет с двумя моими гостями. — Плавным движением, поразительным для человека в его возрасте, он повернулся к Бьюкенену и Холли. — Много ли вам известно?

— Вот это я нашел у них в сумке для фотоаппарата, — объявил Реймонд и выложил на стол видеопленку.

— Подумать только! — проронил Драммонд.

— Я ее просмотрел у Дельгадо.

— Ну и как?

— Копия немного зернит, но выступление Дельгадо все так же увлекательно. Всякий раз я не могу оторваться.

— Тогда вам известно больше, чем нужно, — сказал Драммонд, снова обращаясь к Бьюкенену и Холли.

— Послушайте, все это — совершенно не наше дело, — начал свой маневр Бьюкенен.

— Что верно, то верно.

— Нефть меня не интересует, и мне безразлично, как именно вы наказываете Дельгадо, — продолжал Бьюкенен. — Я всего лишь пытаюсь найти Хуану Мендес.

Драммонд поднял свои густые белые брови:

— Ну, в этом вы не одиноки.

Они пристально смотрели друг на друга, и вдруг Бьюкенен понял, как все было. Хуана согласилась поработать на Драммонда, изображая Марию Томес. Но по прошествии нескольких месяцев она либо почувствовала, что попала в западню, либо поняла, что ей грозит опасность, а может, ей просто опротивел Драммонд. Каков бы ни был мотив, она нарушила соглашение и скрылась. Находясь в бегах, не смея позвонить начальству Бьюкенена по телефону, она должна была установить с ним контакт таким образом, чтобы никто посторонний не мог проникнуть в суть ее послания, и поэтому отправила ему ту загадочную открытку, расшифровать которую мог только один Бьюкенен. В это время люди Драммонда сбивались с ног, разыскивая ее, устраивали засады у нее дома, у дома ее родителей и в других местах, где она, по их разумению, могла укрыться. Им надо было обеспечить ее молчание. Если правда о Марии Томес всплывет на поверхность, Драммонд тут же потеряет власть над Дельгадо. А без Дельгадо Драммонд лишался политических средств поддержания проекта. Нефтяная промышленность в Мексике была национализирована еще в тридцатые годы. Иностранцам запрещалось вторгаться в эту отрасль, а Драммонд явно стремился именно к этому. То, что здесь находились археологические памятники, делало проблему еще более политически масштабной, хотя, судя по всему, Драммонд преодолел препятствие с бесстыдной простотой — уничтожил древние постройки. Когда Дельгадо станет президентом Мексики, он воспользуется своей властью, чтобы повлиять на нужных политиков. С Драммондом можно будет заключить закулисное соглашение. За открытие и разработку месторождения Драммонду будут тайно выплачивать огромные прибыли, такие, какие получали иностранные нефтяные компании до национализации. Но и это еще не все, интуитивно чувствовал Бьюкенен. Просматривалось здесь и еще что-то, какой-то скрытый смысл, но он был слишком занят спасением своей жизни, чтобы анализировать, в чем он состоит.

— Вам известно, где находится Хуана Мендес? — спросил Драммонд.

— Не исключено, что она работает вон на той буровой.

Драммонд усмехнулся.

— А вы смельчак. Ваше поведение делает честь силам особого назначения.

Это замечание удивило Бьюкенена. Но потом он понял, в чем дело:

— А-а, машина, которую я взял напрокат в Новом Орлеане, чтобы доехать до Сан-Антонио!

Драммонд кивнул.

— Для этого вы воспользовались собственной кредитной карточкой.

— У меня не было другого выхода. В моем распоряжении была только эта карточка.

— Но это дало мне небольшое преимущество, — уточнил Драммонд. — Мои люди видели вас, когда вы подъехали к дому Мендесов в Сан-Антонио, и по номерным знакам определили, кто нанял машину, а потом провели расследование и установили вашу личность.

Личность, подумал Бьюкенен. Столько лет мне удавалось оставаться в живых под чужими личинами, а теперь, чего доброго, придется загнуться под собственным именем. Он чувствовал, что совершенно выдохся. Раны болели. Голова раскалывалась. У него не осталось больше сил.

Потом он посмотрел на Холли, увидел ужас в ее глазах, и спасительная мантра снова зазвучала в его сознании. Надо выжить, чтобы помочь Холли. Надо спасти Холли.

— Вы — инструктор по тактическим маневрам, — сказал Драммонд.

Бьюкенен насторожился. Инструктор? Но тогда, значит, Драммонд не расколол его прикрытие.

Драммонд продолжал:

— Вы знали Хуану Мендес по Форт-Брэггу?

Бьюкенен лихорадочно соображал, какую роль сыграть, какую избрать линию защиты.

— Да, — ответил он.

— Каким же образом? Ведь она была в армейской разведке. Какое отношение это имеет к вам?

Внезапно ему в голову пришла идея. Бьюкенен решил сыграть самую дерзкую роль в своей жизни. Роль самого себя.

— Послушайте, я не полевой инструктор, а статус Хуаны в армейской разведке был просто прикрытием.

Драммонд был явно удивлен.

— Я ищу Хуану Мендес, потому что она прислала мне открытку с зашифрованным посланием, из которого я узнал, что она попала в беду. Шифровать его нужно было обязательно, потому что меня как бы не существовало. Хуана когда-то служила, а я служу и до сих пор, в подразделении спецопераций, которое настолько засекречено, что можно подумать, будто им руководят призраки. У нас принято заботиться о своих людях, в том числе и о бывших коллегах. Когда я получил сигнал бедствия, меня послали узнать, что происходит. Я регулярно информировал своих о ходе поиска. В подразделении до сих пор ничего не известно о том, где находится Хуана Мендес. Но они знают, что я был в Куэрнаваке. Знают, что сначала я должен был побывать у Дельгадо, а потом направиться к вам. Они не смогут явиться сюда по моим следам, во всяком случае, не сразу, а только после того, как допросят Дельгадо. А они его допросят и доберутся до вас, и поверьте, эти люди не признают ничего, кроме жертвенности и верности. Не найдя меня, они уничтожат вас. Верьте моему слову — в этот момент Холли Майкой и я составляем самый ценный ваш капитал.

Драммонд вздохнул. Бьюкенену показалось, что снаружи, на фоне приглушенного рева строительной техники, он услышал еще один выстрел.

— Учитывая, что вы все выдумали, не сходя с этого места, у вас отличная позиция для ведения переговоров, — произнес Драммонд. — Я, знаете ли, коллекционер. Это и привело меня сюда. Журналисты, — он кивнул головой в сторону Холли, — всегда недоумевали, что же является моим жизненным стимулом. А что думаете вы, мисс Маккой?

Несмотря на сковавший ее страх, Холли смогла выдавить из себя:

— Власть.

— Частично вы правы. Но лишь в самом упрощенном смысле. Меня стимулирует, мною движет одно — погоня за уникальным. Желание обладать уникальными вещами, находиться в уникальных ситуациях, распоряжаться уникальными людьми. Я заинтересовался Юкатаном из-за своей коллекции. Три года назад один человек принес мне предмет огромной ценности. У древних майя был свой собственный вариант книг. Это были длинные полосы из тонкой коры, многократно сложенные наподобие маленьких гармошек. Когда испанцы вторглись сюда в XVI веке, они намеревались уничтожить местную культуру и заменить ее своей. В своем рвении они жгли библиотеки майя. Сохранились лишь три рукописи, подлинность которых подтверждена. Четвертая может быть подделкой. Но есть еще и пятая. Она — подлинник и принадлежит мне. Она абсолютно уникальна, потому что, в противоположность всем другим, моя содержит важную информацию. Конечно, в то время я этого не знал. Я купил ее, так как располагал средствами и не хотел, чтобы она принадлежала кому-то другому. Естественно, я пожелал узнать, что обозначают эти иероглифы, и нанял для этого крупнейших в мире специалистов по письму майя. Можно сказать, приобрел их в собственность. И в конце концов я обнаружил, что в тексте говорится о присутствии здесь обширного нефтяного месторождения. Майя называли нефть богом Тьмы, богом черной воды, богом, который сочится из-под земли. Сначала я думал, что это какие-то метафоры. Потом меня осенило, что описание следует понимать буквально. В тексте подчеркивалось, что бога держат в узде храмы и одна великая пирамида, но описание местности не подходило ни к одной из известных археологических находок. В начале нынешнего года по фотографиям, сделанным из космоса, были обнаружены эти развалины. Так как я держал под контролем Дельгадо, то смог взять под контроль и находку, привезти своих людей, блокировать район и провести поисковые работы.

— И в процессе уничтожить постройки, — буркнул Бьюкенен.

— Неизбежная необходимость. — Драммонд пожал плечами. — А кроме того, я уже видел эти развалины. Какое мне дело до того, увидит их кто-то еще или нет? Я не хотел начинать бурение, пока не буду полностью уверен в правильности сделанного вывода. Оказалось, что выход нефти был точно там, где и должен быть согласно тексту. Под пирамидой. Пирамида сидела на нем, служила ему крышкой, удерживала бога под землей. Но на этом уникальность находки не кончается. Нефть на Юкатане ничего не стоит, если до нее нельзя добраться. Этот район настолько нестабилен, что обычная техника здесь бесполезна. Вот почему больше никто не дал себе труда провести разведку этого района на нефть. Периодически случающиеся здесь землетрясения разрушили бы обычные вышки. Но мое оборудование — единственное в своем роде. Конструкционные решения обеспечивают ему гибкость и сейсмостойкость. С таким оборудованием отныне можно будет добывать нефть даже в тех районах, которые раньше обходили стороной из-за невозможности разрабатывать месторождение. Разумеется, кое-кому придется выложить немалые денежки за разрешение пользоваться моим оборудованием. Однако я сомневаюсь, что удастся когда-нибудь найти такое колоссальное месторождение, как это. С его прямо-таки кувейтскими масштабами оно далеко превзошло все мои ожидания. В конечном итоге именно это и делает ситуацию поистине уникальной. Когда месторождение будет полностью обустроено, нефть добываться не будет.

Должно быть, удивление Бьюкенена отразилось у него на лице, потому что глаза Драммонда сверкнули.

— Именно. Она добываться не будет. Если выбросить на рынок такое количество нефти, то цена на нее резко упадет. Это будет означать экономическую катастрофу для нефтедобывающих стран. Когда Дельгадо станет президентом, он поручит мне вести переговоры с этими странами о том, чтобы они платили Мексике за то, что она не будет продавать свою нефть. А они согласятся заплатить нам почти любую сумму. Как следствие сократится потребление нефти. В этом смысле вы могли бы назвать меня гуманистом. — Драммонд самодовольно усмехнулся.

«А может, ты просто хочешь приобщить весь мир к своей коллекции», — подумал Бьюкенен.

Словно прочитав его мысли, Драммонд переменил тему:

— Но мы говорим сейчас о другом, а именно: достаточно ли убедителен ваш аргумент, чтобы мне захотелось приобщить к своей коллекции вас. — Прищурив глаза, он бросил Реймонду: — Проверь, лжет он или нет насчет этой секретной группы особых операций.

6

Солнце стояло низко над горизонтом, усиливая сумрак, создаваемый пеленой едкого дыма, которая застилала все вокруг. Бьюкенен опять закашлялся, когда их с Холли, подталкивая, погнали сквозь дым к тому месту, где Драммонд оставил в неприкосновенности единственную часть древней застройки.

— Площадка для игры в мяч, — пояснил Драммонд. — Корт.

Дым немного поредел, и Бьюкенен увидел ровную каменную игровую поверхность около ста футов в длину и двадцати пяти в ширину. С каждой стороны имелась стена высотой в пятнадцать футов, которая наверху заканчивалась террасой для зрителей. Драммонд по ступеням поднялся на террасу, за ним шли Дельгадо и Холли между двумя охранниками. Наручники с нее сняли, и она нервно потирала запястья.

Бьюкенен делал то же самое, стараясь усилить приток крови к онемевшим кистям рук. Чувство тревоги охватило его, когда он осматривал стены площадки, останавливая взгляд на высеченных в камне иероглифах и рисунках.

— Здесь потрясающая акустика. — Драммонд говорил с террасы, глядя на Бьюкенена сверху вниз. — Я говорю нормальным голосом, а звук такой, будто у меня в руках микрофон.

Несмотря на рев строительных механизмов в некотором отдалении, несмотря на треск пламени и редкие выстрелы, доносившиеся с более близкого расстояния, Бьюкенен слышал Драммонда с поразительной ясностью. Казалось, что этот ломкий голос отражается, усиливаясь, всеми точками корта.

— Игра называлась пок-а-ток, — сказал Драммонд. — Если вы внимательно посмотрите на рисунки, высеченные в каменной стене подо мной, то увидите изображения древних майя, играющих в эту игру. Они играли мячом из латексной резины величиной и весом примерно с медицинбол. Надо было пробросить мяч в вертикальное каменное кольцо, выступающее из середины этой стороны корта. Второе каменное кольцо расположено на другой стороне. Можно предположить, что это ворота команды соперника. Древние майя считали пок-а-ток чем-то большим, нежели простое развлечение. Для них эта игра имела огромную политическую и религиозную значимость. В мифологии майя два бога — основателя их расы смогли создать ее, выиграв в матче с другими богами. Существуют указания на то, что простолюдинам никогда не разрешалось смотреть эту игру. В число зрителей допускались лишь знать, жрецы и члены царской семьи. Есть также свидетельства того, что игрой предварялись человеческие жертвоприношения и что чаще всего в нее играли с пленными воинами из других племен.

— А ставками были жизнь и смерть. — Голос Реймонда послышался неожиданно за спиной у Бьюкенена, заставив того резко обернуться.

7

То, что Бьюкенен увидел, ошарашило его. Сбило с толку. Заставило усомниться в здравости собственного рассудка. На какой-то миг он подумал, что у него, должно быть, галлюцинации, что усталость в сочетании с контузией исказила его восприятие.

Но когда Реймонд вышел из дымной пелены, которую заходящее солнце окрашивало в алый цвет, Бьюкенен был вынужден признать, что представшее его глазам, несмотря на всю свою гротескность, было определенно реальным и внушало тревогу.

Реймонд был частично обнажен. Его талия и низ живота были защищены толстыми кожаными накладками. Такая же броня прикрывала его плечи, локти и колени. Вся остальная поверхность тела была открыта, видны были соски. Его мышцы свидетельствовали о силе и тонусе, какие можно приобрести, только если тренироваться по многу часов ежедневно.

Бьюкенен был в отличной форме перед началом своей миссии в Мексике. Но он уже так давно находился в постоянном движении и так был ослаблен всеми своими ранениями, что ему было не до упражнений, и от своей лучшей формы он был очень и очень далек.

Кожаные доспехи Реймонда выглядели достаточно гротескно. Но чувство сюрреального усиливалось еще и шлемом, который был на нем и который украшали длинные яркие перья всех цветов радуги, заглаженные назад и создававшие иллюзию того, что один из воинов майя прошел не только сквозь дым, но и сквозь время. Кроме того, у него был с собой большой мяч, который он бросил на каменную площадку. Мяч ударился и покатился, издав звук, говоривший о том, как он плотен и тяжел. Реймонд швырнул к ногам Бьюкенена кожаные накладки.

— Раздевайся и надевай это.

— Еще чего! — ответил Бьюкенен.

Реймонд подобрал мяч и запустил им в Бьюкенена. Тот уклонился, но недостаточно быстро, так как действие парализовавшего его яда еще не прошло. Скользящий удар мяча по левой руке оказался неожиданно болезненным.

— Раздевайся и надевай доспехи, или не продержишься в игре и тридцати секунд, — приказал Реймонд.

Бьюкенен повиновался, но не спешил, выгадывая время, рассчитывая. Наверху, на террасе, стояла испуганная Холли. Бьюкенен силился придумать какой-нибудь способ бегства для них, но любой план оказывался бессильным против охранника рядом с Холли и автомата у него в руках. Охранник выстрелит прежде, чем Бьюкенен успеет вскарабкаться на стену и добраться до них.

Чувствуя, как у него по обнаженной коже бегут мурашки, несмотря на стекающие капли пота, он приладил на себя эти шершавые толстые кожаные доспехи.

— Я сделал их сам, — похвастался Реймонд, — по изображениям на этих камнях. — Он показал на часть стены слева от Бьюкенена, точно под вертикальным кольцом. — Вон тот рисунок меня особенно заинтересовал.

Нахмурившись, Бьюкенен взглянул в том направлении, и на какую-то долю секунды изображение — воин в доспехах и украшенном перьями головном уборе — показалось ему как две капли воды похожим на Реймонда.

— Когда я впервые ступил на эту площадку, — продолжал Реймонд, — то почувствовал, будто вернулся домой. Почувствовал, будто уже бывал здесь, будто когда-то играл здесь. Очень, очень давно.

Взгляд Бьюкенена был все еще прикован к рисунку. Он содрогнулся, поняв, что воин держит в руке отрезанную человеческую голову, которую поднял за волосы, а из шеи капает кровь.

— Вот это я и имел в виду, говоря о жизни и смерти, — усмехнулся Реймонд. — Видишь ли, проигравшие расплачивались жизнью, их ждала казнь. А выигравший? Он не только оставался в живых. Он еще и выступал в роли палача.

— О чем мы здесь толкуем? — резким тоном спросил Бьюкенен. — Уж не хотите ли вы сказать, что, если я выиграю, вы меня отпустите на все четыре стороны?

На площадке для игры в мяч воцарилось молчание.

— Так я и думал, — констатировал Бьюкенен. — Для меня при любом исходе игры выигрыш не предусмотрен.

— Может, так было и во времена древних майя, — перебил его Драммонд своим скрипучим старческим голосом.

— Как прикажете это понимать?

— В кругах историков цивилизации майя существует теория, что казнили вовсе не проигравших, а наоборот — выигравших.

— Это абсурд, — возразил Бьюкенен. — Какой идиот захотел бы играть на таких условиях?

— Реймонд разделяет вашу точку зрения. Но по этой теории победа в игре была такой честью, которая ставила вас на одну доску с богами. Следующим логическим шагом было принесение вас в жертву, чтобы вы могли занять свое место в обществе богов.

— Похоже, что в выигрыше оставались только зрители.

— Да, — согласился Драммонд. — Как я рассказывал вам, я гонюсь за уникальным. И вот сейчас мне представляется уникальная возможность увидеть редкость. Впервые за последние пятьсот лет состоится игра в пок-а-ток. Специально для меня.

— И каким же образом все это должно доказать, говорю ли я правду относительно подразделения особых операций, которое пошлет сюда людей, чтобы отыскать меня? Что я должен сделать, чтобы сохранить голову?

— Ну, я думаю, что в ходе игры вы получите много болезненных стимулов, которые побудят вас сказать правду, — пожал плечами Драммонд. — Но мне интересны не вы. Меня интересует мисс Маккой. Я подозреваю, что зрелище, которое ей предстоит увидеть, сделает ее более чем покладистой, и она разговорится. В обмен на прекращение того, что будет происходить с вами.

— Этим вы ничего не добьетесь. Она ничего не знает о моем подразделении.

— Возможно. Скоро я это узнаю. Реймонд, если ты готов, начинайте.

8

Мяч ударил Бьюкенена в спину с такой силой, что сбил его с ног, и он, упав на камень площадки, проехался подбородком по одной из плит. Если бы не эти кожаные доспехи, то мяч наверняка сломал бы ему несколько ребер. Хватая ртом воздух и превозмогая боль, он кое-как поднялся и устремился за мячом. Реймонд подбежал к мячу одновременно с ним.

Локтем в кожаном налокотнике Бьюкенен нанес Реймонду сильнейший боковой удар в голову, который отбросил того в сторону. Не дав Реймонду опомниться, Бьюкенен поднял мяч, оказавшийся на удивление тяжелым, и швырнул его в Реймонда. Тот крякнул и отшатнулся назад, когда мяч угодил ему в бедро и, отскочив от кожаных щитков, глухо стукнулся о каменные плиты.

— Нет, нет, нет, — раздался с трибуны голос Драммонда. — Так дело не пойдет. Смысл игры состоит в том, чтобы бросать мяч в каменное кольцо, а не в противника.

— Почему же вы не сказали этого Реймонду, когда он бросил в меня, если на то пошло? Какого черта он это сделал?

— Хотел, чтобы ты обратил на меня внимание, — ответил Реймонд.

— Сколько надо набрать очков, чтобы выиграть?

— Вот в этом-то и загвоздка.

— А га, так я и думал.

— Нет, вы не понимаете, — снова вмешался Драммонд. — Дело в том, что никто не знает, сколько требуется очков, чтобы выиграть. Эта информация не дошла до нас через века. Придется импровизировать.

— Десять, — усмехнулся Реймонд.

— Что значит десять? — зло бросил Бьюкенен. — Я что, должен выиграть с перевесом в десять очков? Вы соображаете, что говорите?

— Победит тот, кто первый наберет десять очков.

— И что потом?

— Это зависит от ответов, которые я получу от вас и от мисс Маккой, — сказал Драммонд.

Без всякого предупреждения Бьюкенен сделал внезапный финт к мячу, подхватил его и рванулся к вертикальному кольцу. Прицелился для броска, но тут Реймонд плечом врезался в руку Бьюкенена, отшвырнул его в сторону и припечатал к каменной стене.

Бьюкенен застонал, резко крутнулся н ударил Реймонда мячом в грудь. Не выпуская мяча из рук, он продолжал поворачиваться, пока противник пятился, спотыкаясь. Встав под каменным кольцом, Брендан бросил мяч и почувствовал, как радостно забилось сердце, когда он увидел, что мяч, описав дугу, пролетел в кольцо.

Реймонд двумя руками сильно ударил Бьюкенена в спину, тот полетел головой вперед, упал и опять проехался подбородком по камню.

Черт, подумал Бьюкенен. Только не головой. Нельзя допустить, чтобы что-то случилось с головой. Еще одно сотрясение, и…

Он поднялся на ноги, отер с подбородка кровь и зло уставился на Реймонда.

— Нет, нет, нет, — повторил Драммонд. — Вы играете не по правилам.

— Скажите это Реймонду, — крикнул Бьюкенен. — Ведь это я забросил мяч в кольцо.

— Но вы его забросили не по правилам!

— Что вы имеете в виду?

— Руками играть не разрешается!

— Руками не разрешается?!

— Мы не очень много знаем об этой игре. — Драммонд сопровождал свои слова резкими жестами. — Но известно следующее. Руками разрешалось пользоваться, вероятно, только когда нужно было поднять мяч с земли. Перемещать мяч можно было предплечьями, плечами, бедрами, коленями и головой.

Мысль о том, чтобы ударить мяч головой, заставила Бьюкенена внутренне содрогнуться. Это, скорее всего, убьет его.

— За нарушение правил вы должны быть оштрафованы. Вам записывается одно штрафное очко. Теперь вам придется набирать одиннадцать очков, тогда как Реймонду нужно всего десять. Конечно, если он не нарушит какое-нибудь правило.

— Понятно. Но мне почему-то кажется, что он будет сочинять правила по ходу игры, а я все время буду нарушать еще не изобретенные.

— А ты играешь — так играй, — сказал Реймонд.

Прежде чем Бьюкенен успел среагировать, Реймонд кинулся к мячу, схватил его, подбросил в воздух, поймал предплечьями и сделал бросок по кольцу. Мяч аккуратно пролетел сквозь него и с глухим стуком упал к ногам Бьюкенена.

— Реймонд, у меня такое впечатление, что вы тренировались.

— Молодец, — похвалил Драммонд. — Я ценю того, кто умеет элегантно проиграть очко.

— А я бьюсь об заклад, что еще больше вы цените тех, кто выигрывает, — бросил ему Бьюкенен.

— Так добейтесь, чтобы я вас ценил больше, — парировал Драммонд. — Выиграйте.

Бьюкенену удалось схватить мяч. Но в следующий момент он почувствовал, как из-под него вышибли ноги, — это Реймонд в прыжке нанесшему удар по ногам.

Бьюкенен повалился ничком, и падение ускорялось весом мяча, который давил ему на грудь. Он тяжело ударился о плиты, радуясь кожаным щиткам, прикрывавшим плечи. Но и они не смогли уберечь от боли, пронзившей его плечо, которое еще не совсем зажило после того, как в него стреляли в Канкуне. Вес мяча почти вышиб из него дух.

Реймонд выхватил мяч у него из рук, снова подбросил его, снова поймал предплечьями и кинул в кольцо, заработав еще одно очко.

— Да, ты определенно потренировался. — Вставая на ноги, Бьюкенен почувствовал, что его тело начинает деревенеть.

— Это совсем не забавно, — прокомментировал Драммонд. — Вам придется постараться как следует.

Неожиданно для всех Бьюкенен подхватил мяч, зажал его в предплечьях и сделал вид, что собирается рвануться к кольцу, но на самом деле был настороже в ожидании атаки Реймонда и, когда тот разбежался, чтобы врезаться в него, резко повернулся. Прижав мяч к груди и уклонившись от столкновения с противником, Брендан жестко ткнул его локтем, когда он, промахнувшись, пробегал мимо. Реймонд отшатнулся в сторону, сложившись пополам и держась рукой за бок от боли в левой почке. Бьюкенен моментально подскочил к кольцу, повернулся к нему спиной, внимательно следя за Реймондом, потом рискнул взглянуть вверх, прикинул расстояние до кольца и бросил мяч через себя назад, удовлетворенно выдохнув, когда мяч пролетел сквозь кольцо.

— Отличная координация, — похвалил Драммонд. — Похоже, вы опытный игрок в баскетбол. Но в этой игре есть также элементы волейбола и футбола. Как у вас с этим?

На миг отвлекшийся Бьюкенен почувствовал сильный удар под ложечку, от которого у него перехватило дыхание, — Реймонд атаковал его ударом головы в живот и сбил с ног.

Пока Бьюкенен корчился, силясь вдохнуть, Реймонд подобрал мяч и заработал еще одно очко.

— Как называется это ваше подразделение особых операций? — спросил Драммонд. — То мифическое подразделение, которое должно явиться, чтобы вызволить вас или наказать меня за причиненный вам вред?

Бьюкенен с трудом поднялся на ноги, вытер кровь с подбородка и, прищурившись, посмотрел в сторону Реймонда.

— Я задал вам вопрос, — резко произнес Драммонд. — Как называется ваше подразделение?

Бьюкенен сделал вид, будто бросается к мячу. Реймонд ринулся, чтобы перехватить его, Бьюкенен совершил зигзагообразное движение, вышел на Реймонда с противоположной стороны и еще раз врезал ему локтем по левой почке.

От повторного удара по больному месту Реймонд застонал и сделал несколько неуверенных шагов, руками касаясь мяча. Бьюкенен выхватил у него мяч, зажал между предплечьями и приготовился сделать бросок по кольцу. Но у него потемнело в глазах от боли, когда Реймонд напал на него сзади и нанес ему удар в поясницу.

Падая, Бьюкенен остро чувствовал под собой камень мяча, а сверху — обрушивавшегося на него всей своей массой Реймонда. Когда он ударился о площадку, ему показалось, что вдавившийся ему в живот мяч — это клин, на котором кто-то пытается переломить его пополам. На один ужасный момент у него перехватило дыхание. Он ощутил себя заживо погребенным.

Потом Реймонд оттолкнулся от него и вскочил, а Бьюкенен сполз с мяча, ловя ртом воздух, зная, что на животе у него кровоподтек, а еще хуже то, что под кожаным щитком на правом боку лопнули швы, наложенные на ножевую рану.

Реймонд поднял мяч с помощью предплечий и без всякого видимого усилия забросил его в кольцо.

По всей площадке отдался гулкий стук упавшего мяча. Строительные машины все так же грохотали в отдалении. Все так же был слышен треск горевшего дерева. Отраженное эхо выстрела донеслось со стороны леса. Над площадкой тянулся дым, отливающий алым в лучах заходящего солнца.

Драммонд закашлялся.

Он кашлял, не переставая. Мокрота клокотала у него в горле. Он сплюнул и смог наконец проговорить:

— Плохо стараетесь, надо лучше. Как называется ваше спецподразделение?

С трудом разогнувшись, преодолевая усталость и боль, Бьюкенен поднялся. Если он и Холли хотят выбраться отсюда живыми, то он должен убедить Драммонда, что тому придется заплатить слишком высокую цену за убийство заложников.

— «Ваше имя, звание и номер», да? — насмешливо спросил Бьюкенен. — Да я скорее в ад отправлюсь, чем выдам вам секретную информацию.

— Вы просто не представляете себе, каково может быть в аду, — продолжал Драммонд. — Как называется ваше спецподразделение?

Бьюкенен попытался схватить мяч. Хотя каждое его движение сопровождалось мучительной болью, он не мог отказаться от этих попыток. Надо забыть о липкой влажности, ощущавшейся под кожаным щитком на правом боку. Надо преодолеть боль.

Реймонд кинулся ему наперерез и нагнулся, чтобы подхватить мяч.

Увеличив скорость, Бьюкенен оказался возле Реймонда скорее, чем тот ожидал, и ударил его правой ногой в незащищенное место между плечами и животом.

Этот удар застал Реймонда в согнутом положении и оказался таким сильным, что оторвал его от площадки. Он повернулся в воздухе, упал на бок, перекатился на спину, потом на живот, потом вскочил на ноги и так сильно ударил предплечьем Бьюкенена в лицо, что у того клацнули зубы.

На какой-то момент Бьюкенен лишился зрения и отшатнулся назад.

Реймонд ударил его снова, отбросив еще дальше назад. Брызнула кровь. Потерявший ориентировку Бьюкенен приготовился к третьему удару, поднял руки перед лицом и попытался уйти от удара влево, все еще плохо видя.

— Как называется ваше подразделение? — требовательно спросил Драммонд.

Реймонд следующим ударом рассек Бьюкенену губы

Тут вдруг оказалось, что Бьюкенену некуда больше отступать. Он был прижат к стене. Затуманенным зрением он увидел, как Реймонд отводит руку, замахиваясь для еще одного удара.

— Название вашего подразделения! — заорал Драммонд. — Ну!

— «Желтый плод»! — выпалила Холли.

— Желтое что? — оторопело спросил Драммонд.

— Вам нужно название подразделения! Оно так и называется! — Голос Холли прерывался от ужаса. — Прекратите! Боже мой, посмотрите, сколько крови! Разве вы не видите, как ему досталось?

— Для того и стараемся. — Реймонд снова ударил Бьюкенена.

Бьюкенен рухнул на колени.

Давай, Холли, продолжай. Бьюкенен силился стряхнуть с глаз пелену. Черт побери, продолжай в том же духе. Подцепи их на крючок.

«Желтый плод»! Она не сказала Драммонду о «Виски с содовой». Вместо этого назвала ему подразделение, которое больше не функционирует. Она делала так, как учил ее Бьюкенен во время совместного поиска Когда тебя совсем уж припрут к стенке, скажи правду, но не всю, а лишь ту ее часть, которая пойдет тебе на пользу. Никогда не открывайся до конца.

— И что же такое эти «Желтый плод»? — требовательно спросил Драммонд.

— Это секретное армейское подразделение, которое обеспечивает безопасность и снабжает разведданными все другие спецподразделения. — Голос Холли все еще дрожал.

— А вы откуда это знаете? Раньше Бьюкенен уверял меня, что ваша информированность ограничена.

— Я работала над одним материалом. Целый год охотилась за информацией. И не оказалась бы здесь, если бы не пыталась подобраться к Бьюкенену поближе в надежде, что он скажет больше, чем собирался.

— Ну и как? Сказал?

— Недостаточно много, чтобы удовлетворить вас. Черт возьми, мне нет до всего этого никакого дела! Я хочу выпутаться из этой истории. Господи, да скажи ты ему то, что он хочет от тебя, Бьюкенен! Тогда, может быть, он нас отпустит.

— Да, — повторил за Холли Драммонд, — послушайтесь ее совета и скажите мне все, что я от вас хочу услышать.

Бьюкенен стоял на коленях, опустив голову. Вытирая окровавленный рот, он кивнул. И неожиданно ударил Реймонда в солнечное сплетение. Реймонд согнулся пополам, Бьюкенен снова ударил, на этот раз апперкотом, от которого у Реймонда глаза съехались к носу, а сам он отлетел назад и рухнул на плиты. Украшенный перьями шлем откатился в сторону.

Бьюкенен с усилием поднялся. Если бы можно было применить здесь искусство рукопашного боя, которому он обучался в спецподразделении, он без особого труда справился бы с Реймондом. Но суть дела заключалась не в том, чтобы одержать верх в единоборстве. Она была в том, чтобы победить в игре. Иначе Драммонд может так разъяриться, что прикажет ликвидировать и его, и Холли. Бьюкенен сомневался, чтобы правила игры в пок-а-ток включали приемы каратэ.

Пока что он причинил Реймонду чувствительный ущерб, и тот все еще лежал на площадке. Пошатываясь, Бьюкенен подобрал мяч и зажал его между предплечьями. Он некоторое время смотрел на кольцо, ожидая, когда прояснится в глазах, и сделал бросок снизу. В животе у него похолодело, когда мяч ударился о кромку кольца и с глухим стуком вернулся к нему.

«Дьявол», — подумал он. Смахнув пот, заливавший ему глаза, он быстро обернулся — хотел убедиться, что Реймонд все еще лежит навзничь, — и злобно уставился на Холли.

— Ты, сука! — заорал он. — Ты меня специально завлекала! Я был тебе нужен только для твоей паршивой статьи!

— Верно, черт побери! — крикнула в ответ Холли. — А ты думал, что я должна была по уши втюриться в тебя, раз ты такой замечательный? Не витай в облаках, посмотри на себя в зеркало! Я не собираюсь подыхать из-за тебя! Ради всего святого, скажи ему то, что он хочет!

Бьюкенен повернулся к кольцу, опять бросил мяч снизу и на этот раз был точен.

— Сказать ему то, что он хочет? — Бьюкенен заговорил с еще большей яростью. — Я ему скажу, сука. Скажу достаточно, чтобы спасти свою жизнь. Это ведь ты опасна для него, а не я. Это ведь ты проклятая газетчица, а не я! Я — солдат! Мне можно доверять, я умею держать язык за зубами!

Бьюкенен сделал еще бросок. Мяч по дуге пролетел сквозь кольцо.

— И я буду победителем в этой вшивой игре!

— Достаточно, чтобы спасти свою жизнь? — Холли побледнела еще больше. — Эй, мы ведь в этом деле вдвоем!

— Ошибаешься.

Бьюкенен бросил мяч.

И выругался, когда тот угодил в кромку кольца.

— И ты тоже ошибаешься, — неожиданно послышался голос Реймонда.

Бьюкенен оглянулся.

Реймонд поднялся. Кровь текла у него изо рта, капая на кожаные доспехи.

— Ты все-таки проиграешь.

Спотыкаясь, Реймонд побежал к мячу.

Бьюкенен бросился за ним.

И поскользнулся.

Он слишком долго стоял на одном месте. Кровь из разорванного шва в боку просочилась под доспехами. Струйкой стекая по ноге, она образовала скользкую лужицу у него под ногами.

Он не упал, но попытка удержаться на ногах, стоившая немалых усилий, отняла у него достаточно времени, чтобы Реймонд успел сделать удачный бросок по кольцу.

Не останавливаясь, Реймонд снова бросился за мячом. Но когда он подхватывал его, Бьюкенен ударом правого предплечья снизу выбил мяч у Реймонда из рук. Действуя левым предплечьем, он резко толкнул Реймонда мячом в левое плечо. Это заставило соперника зарычать от боли. Мяч отскочил, и, пока Реймонд, пятясь, пытался сохранить равновесие, Бьюкенен поймал предплечьями мяч, сделал бросок и внутренне возликовал, увидев, что мяч коснулся кольца.

Но в следующий миг сердце у него упало. Мяч не пролетел в кольцо. Отскочив от его кромки, он полетел обратно. Черт! Бьюкенен побежал и прыгнул. Но немного не успел. Недостаточно быстро поднял руки. Находясь в воздухе, он вынужден был отбить мяч левым плечом в наплечнике. Мяч снова полетел к кольцу.

И опять отскочил. Но на этот раз Бьюкенен был в готовности. Приземлившись после прыжка на площадку, он вскинул руки, поймал предплечьями мяч, бросил и получил очко.

— Браво! — завопил Драммонд. — Да, именно так играют в эту игру! Плечи! Повороты! Отскоки!

— Смотри, сука, как я выигрываю! — крикнул Бьюкенен Холли. — А в проигрыше остаешься ты! Это тебе предстоит подохнуть! Ты еще пожалеешь, что встретила меня! Пожалеешь, что завлекала в свои сети!

Вдруг Бьюкенен почувствовал сильный удар в спину, который мгновенно вытолкнул весь воздух из его легких, а самого швырнул к боковой стене площадки. Как в тумане, Бьюкенен подставил закрытые щитками руки, чтобы смягчить силу удара о камень. Он повернулся и получил еще удар — на этот раз прямой удар в грудь, который Реймонд нанес своим правым плечом в наплечнике. Бьюкенен врезался в стену спиной, и резкая боль просигнализировала ему, что у него, должно быть, сломано ребро.

— Потом будешь с ней спорить, — прохрипел Реймонд. — Как ты связываешься со своим подразделением?

— Вот именно, как? — повторил вопрос Драммонд. Он снова сильно закашлялся, оказавшись в новом облаке дыма. Грохот строительных машин не умолкал. Участившиеся выстрелы доносились теперь с более близкого расстояния.

— Ничего не скажу, пока мы не заключим сделку! — Бьюкенен сморщился от боли в груди. У его ног образовалась еще одна лужица крови. Он чувствовал легкое головокружение и прилагал усилия, чтобы сосредоточиться. Он должен сделать так, чтобы они с Холли остались в живых. Играй же свою роль, Холли! Играй свою роль!

— Какую еще сделку? — спросил Драммонд.

— Я скажу вам то, что вы хотите узнать, и вы дадите мне уйти, — ответил Бьюкенен. — В обмен на отбой, который я дам своему подразделению, вы сохраняете мне жизнь. А эта сука получает по заслугам.

— И вы поверите, что я выполню все, о чем мы договоримся?

— Но ведь ваша проблема все равно остается! Если со мной что-нибудь случится, то мои друзья вас найдут! — Бьюкенен держался за грудь — острая боль не давала ему глубоко вдохнуть.

— А как же Хуана Мендес? Думаете, я поверю, что вы не перестанете ее искать? Или, может быть, и она для вас больше ничего не значит?

— Нет, это не так. — Бьюкенен взмок от пота. — Именно из-за нее я здесь. Я буду продолжать поиски. Докажу ей, что все это ее не касается. Я хочу, чтобы ее оставили в покое. Так же, как и меня.

— Должно быть, она представляет для вас особый интерес.

— Много лет назад мне следовало жениться на ней.

— Бьюкенен, как ты можешь поступать со мной таким образом? — подала голос Холли. — Не сдавай меня, пожалуйста.

— Заткнись. Любой, кто посмеет использовать меня так, как ты, заслуживает того, чтобы его сдали.

— Хорошо, — сказал Драммонд. — Разбирайтесь сами с этой женщиной. Как вы связываетесь с вашим подразделением?

Бьюкенен назвал им радиочастоту.

— Если хотите воспользоваться телефоном, наберите вот этот номер. — Он назвал им и цифры номера.

— Он лжет, — вмешалась Холли.

Молодец, подумал Бьюкенен. Продолжай в том же духе, Холли. Настраивайся на меня. Играй свою роль. Выигрывай нам время.

— Лжет? — спросил Драммонд.

— Не знаю насчет радиочастоты, а номер телефона не тот, который он набирал несколько раз, чтобы доложиться. Я видела. Тот номер был… — И она продиктовала какой-то другой номер.

— Так-так, — скривился Драммонд. — Похоже, что вы поступили не вполне честно, — добавил он, обращаясь к Бьюкенену.

— Она сама лжет, — запротестовал Бьюкенен. — В полночь мне надо связаться со своими. Дайте мне воспользоваться вашим радио, и я…

— Это чушь собачья, — заявил Реймонд.

Он подобрал мяч и бросил его в кольцо.

Сделал еще один бросок.

И еще.

— Вы оба просто тянете время, — заметил Реймонд. — Делаете вид, что ругаетесь друг с другом, надеетесь так нас запутать, что мы дадим вам пожить еще какое-то время.

Реймонд выиграл еще одно очко.

— Это уже девять. — Он пристально посмотрел на Бьюкенена. — Я не верю ни одному из вас. Еще одно очко, и тебе крышка.

Когда Реймонд приготовился сделать последний бросок, Бьюкенен кинулся на него. Он почувствовал под ногами дрожь. По площадке, казалось, прошла рябь. Ноги утратили устойчивость.

Но он продолжал атаковать. Когда Реймонд сделал бросок, мяч угодил в обод кольца и отскочил. Бьюкенен перехватил мяч в прыжке, подставил предплечья и послал его прямо в кольцо.

Но когда он приземлялся, ноги под ним подкосились. Внезапно до него дошло, что грохот строительной техники умолк. По контрасту с этим треск пламени и раскаты выстрелов стали громче. Послышались вопли людей.

Бьюкенен зашатался.

— Еще одно, — сказал Реймонд.

Он поднял мяч.

— Еще одно.

Он злобно уставился на Бьюкенена.

— И проигравший будет подвергнут штрафу.

Он бросил мяч.

Бьюкенен даже не потрудился посмотреть, пролетел ли мяч в кольцо. Ему стоило усилий оставаться на ногах и приготовиться к обороне.

Над головой у себя он услышал какой-то шум. Последовала возня. Потом крик. Звук падающего тела.

— Бьюкенен! — пронзительно закричала Холли. — У тебя за спиной!

Боясь отвлечься, он быстро оглянулся и увидел, что охранник свалился с террасы.

Нет! Он понял, что ошибся. Охранник не упал. Его столкнули! Это Холли!

От падения с высоты пятнадцати футов охранник не сразу пришел в себя. Он лежал, держась за ногу — наверно, сломал. Автомат «узи» выпал у него из рук.

С трудом сохраняя равновесие, Бьюкенен стал быстро подбираться к автомату, как вдруг был отброшен в сторону неожиданным и сильным ударом мяча по спине.

Моя голова! Он чуть не ударил меня по голове! Я подохну, если мяч попадет мне в голову!

Бьюкенен опять услышал выстрелы и крики, но сейчас его интересовал только подкрадывающийся к нему Реймонд.

— Ты проиграл, — произнес Реймонд. Его голубые глаза блестели от предвкушаемого удовольствия. Его мальчишеская улыбка стала жестокой и застыла у него на лице. Это придавало ему вид человека, который полностью потерял рассудок. — Я убью тебя вот этим. — Он поднял тяжелый мяч. — Буду делать это не торопясь. А под конец мячом расплющу тебе башку, как яичную скорлупу.

Голова у Бьюкенена кружилась. Он невольно отступил назад, поскользнувшись при этом в собственной крови. Ему казалось, что мозг у него распух, череп раскалывался от нестерпимой боли. Он сделал обманное движение вправо, потом нырнул влево и схватил автомат упавшего со стены охранника.

Реймонд стоял над ним, покачиваясь, с занесенным над головой мячом, готовясь бросить его изо всех сил.

Бьюкенен поднял «узи» и нажал на спусковой крючок.

Но ничего не произошло.

Автомат заело.

Бьюкенен почувствовал себя так, будто все его внутренности внезапно наполнились кипятком.

Засмеявшись, Реймонд напряг мышцы, чтобы бросить мяч сверху вниз, прямо в лицо Бьюкенену.

9

И замер на месте; тело его застыло в странной и жуткой неподвижности. Голубые глаза стали еще более пустыми, чем всегда, еще более похожими на стекляшки. Его леденящая кровь улыбка теперь казалась наклеенной на лицо.

Мяч вывалился у него из рук, упал за спиной, глухо ударившись о плиту.

Но его руки были по-прежнему вытянуты кверху.

Изо рта вытекла струйка крови.

Он стал падать вперед, и Бьюкенен едва успел отползти в сторону.

Когда Реймонд упал лицом вниз, Бьюкенен увидел, что вся спина у него ощетинилась стрелами.

Он стал пристально вглядываться вперед, в том направлении, откуда должны были прилететь стрелы, но не увидел ничего, кроме дыма. Услышав шум справа от себя, он резко повернулся в ту сторону. Там, оправившись от полученного при падении шока, охранник вытаскивал пистолет. Бьюкенен передернул затвор «узи», выбросил застрявший патрон, дослал в патронник новый и нажал на спусковой крючок, прошив охранника короткой, точно рассчитанной очередью, которая отбросила того назад; брызнули фонтанчики крови.

— Холли! — заорал Бьюкенен. На террасе над ним никого не было видно. — Холли! Где ты?!

— Я здесь, наверху!

Он все еще не видел ее.

— Лежу на животе!

— Ты в порядке?

— Ни жива ни мертва!

— Ты можешь спуститься вниз? Где Драммонд и все?

— Смылись! — Она приподняла голову. — Когда они увидели… Боже правый! — Она показывала на что-то у Бьюкенена за спиной.

Резко повернувшись, пригнувшись, держа «узи» наизготовку, Бьюкенен стал всматриваться в ту сторону, где дым заволакивал конец игровой площадки. Он опасался, что в любой момент оттуда может вылететь следующий рой стрел.

Он уловил там движение и плотнее прижал палец к спусковому крючку.

Из дыма выступили сначала тени, потом фигуры людей.

Бьюкенен почувствовал, как его пронизывает холод. Раньше, когда появился Реймонд, одетый в кожаные доспехи и пернатый шлем, Бьюкенен испытал жуткое ощущение, что Реймонд проходит не только сквозь дым, но и сквозь время.

Сейчас у Бьюкенена опять возникло это ощущение, от которого по телу побежали мурашки, но в этом случае фигуры, шагавшие к нему сквозь дым, были и в самом деле индейцы-майя, низкорослые и худые; у них были прямые черные волосы, круглые головы, широкие лица и миндалевидные глаза. На них, как и на Реймонде, были кожаные доспехи и пернатые шлемы, и на какой-то леденящий миг, когда в голове у Бьюкенена словно закрутился вихрь, ему почудилось, будто его утянуло на тысячу лет назад по туннелю времени.

Майя были вооружены копьями, мачете, луками и стрелами. Их было около дюжины. Пока они подходили, их предводитель не сводил с Бьюкенена сурового взгляда, и Бьюкенен медленно опустил «узи», держа его в левой руке вдоль ноги, дулом вниз.

Майя остановились перед ним, и предводитель смерил Бьюкенена оценивающим взглядом. Теперь был слышен лишь треск пламени пожара. Выстрелы прекратились, и Бьюкенен подумал, что знает почему. Эти люди — не единственный отряд майя, которые в конце концов восстали, чтобы отомстить за осквернение построенных их предками храмов и не дать пришельцам перестрелять себя поодиночке.

Предводитель майя сузил глаза в приливе какого-то сильного чувства и поднял мачете.

Бьюкенен не знал, было ли это испытанием для него или нет. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не вскинуть «узи» и не начать стрелять.

Предводитель резко повернулся к телу Реймонда и ударом мачете отрубил у трупа голову.

С презрительным выражением он поднял голову за волосы.

Из шеи струилась кровь, и это сразу напомнило Бьюкенену вырезанный в каменной стене рисунок, на который указал ему Реймонд.

Предводитель развернулся и швырнул голову в направлении кольца. Она задела обод, завертелась, потом пролетела сквозь кольцо, упала на площадку и покатилась, разбрызгивая кровь и издавая звук перезрелой тыквы.

Реймонд, ты был не прав, подумал Бьюкенен. В жертву приносили не того, кто проигрывал, а того, кто выигрывал.

Предводитель бросил грозный взгляд на Бьюкенена и во второй раз поднял мачете. Бьюкенен призвал на помощь все свое самообладание. Он не дрогнул ни единым мускулом. Даже не моргнул. Предводитель кивнул, взмахом мачете приказал двигаться вперед и повел своих воинов мимо Бьюкенена, словно тот был пустым местом, словно это не они, а он явился из царства теней, из небытия.

В каком-то оцепенении Бьюкенен стоял и смотрел им вслед, пока они продвигались все дальше вперед, к завесе из дыма, и потом исчезли, растворились в нем, словно их никогда не было. И тогда он почувствовал, что едва стоит на ногах. Он взглянул вниз и ужаснулся, увидев, сколько крови натекло ему под ноги, его собственной крови, крови из открывшейся ножевой раны.

— Холли!

— Я здесь.

Бьюкенен резко обернулся. Казалось, она возникла рядом с ним из воздуха, и ее лицо было еще напряжено от недавнего страха.

— Тебе надо лечь, — сказала она.

— Нет. Нельзя. Помогай мне. Все это не кончится, — он сглотнул, но во рту было сухо, — пока мы не найдем Драммонда и Дельгадо.

Откуда-то спереди, из-за стены дыма, доносились пронзительные крики людей.

У Бьюкенена кружилась голова; он повис одной рукой на Холли и нетвердо двинулся вперед с «узи» наперевес. Они погрузились в дым. Какое-то время ничего не было видно, но потом они вынырнули из дымного марева и оказались в совершенно ином мире. Площадка для игры в мяч осталась позади. И несколько столетий тоже. Перед ними возвышалась безобразная нефтяная вышка с очертаниями пирамиды; она стояла на том месте, где когда-то располагалось святилище, храм, каменная пирамида, фокусируя на себя энергию Вселенной.

Если не считать треска пламени, здесь царила неестественная, пугающая тишина. Вокруг лежали тела строительных рабочих.

— Боже правый, — пробормотала Холли.

Вдруг до слуха Бьюкенена донесся тонкий металлический вой. Потом возник и стал усиливаться звук «вамп-вамп-вамп». Потом взревел двигатель.

«Вертолет», — сообразил Бьюкенен. Драммонд и Дельгадо все-таки добрались до него. С трудом подняв голову и морщась от боли, он силился рассмотреть что-нибудь за языками пламени, которые со свистом взвивались над деревьями впереди него. Вон там. Он увидел взлетевший вертолет.

Но что-то с ним было неладно. Его трясло, он никак не мог набрать высоту. Бьюкенен всмотрелся, напрягая зрение, и увидел, что на полозьях шасси гроздью повисли люди в последней отчаянной попытке улететь с этого места. Кто-то изнутри битком набитого вертолета открыл люк и ударами ноги пытался сбить висящих на стойках людей.

Вертолет раскачивался, пытаясь набрать высоту.

И вдруг рухнул вниз, в пылающие деревья. Секундой позже среди пламени пожара полыхнул и ударил по барабанным перепонкам сильный взрыв, разбрасывая во все стороны тела людей и обломки. Звук взрыва прокатился по всей строительной площадке и замер в глубине джунглей.

Бьюкенена и Холли отбросило назад, их накрыли клубы дыма. В ужасе от случившегося, кашляя, стирая с лиц смешанный с сажей пот, они наблюдали сцену крушения. В стальную пирамиду угодил огромный вращающийся обломок вертолета, перебивший одну из опорных балок. Вышка дрогнула, накренилась и опрокинулась с визгом и скрежетом. Строительные механизмы оказались погребенными под грудой искореженных металлических конструкций. Лишь останки некогда величественных памятников, руины руин, оставшиеся после Драммонда, казались вечными.

Мужской голос позвал:

— Помогите.

Бьюкенен огляделся вокруг и заковылял на голос, доносившийся сквозь дымную пелену.

— Сюда. Ради Бога, помогите.

Бьюкенен узнал голос еще до того, как увидел самого человека. Дельгадо. Он лежал на спине, а из груди у него торчало копье. Лицо было пепельно-серым.

— Помогите. — Он слабым жестом указал на копье. — Я не могу пошевелиться. Вытащите это.

— Вытащить? Вы уверены, что так надо?

— Да.

— Ну, если таково ваше желание, — сказал Бьюкенен. Зная, что произойдет, он крепко взялся за копье и дернул.

Дельгадо дико закричал. И сразу же его крик превратился в клокотание, так как резкое удаление копья вызвало у него внутреннее кровоизлияние. Изо рта выплеснулась кровь.

— За то, что ты сделал с Марией Томес, — сквозь зубы выговорил Бьюкенен, — ты заслуживаешь в тысячу раз худшего.

Холли крепко держалась за него — так же, как он держался за Холли. Солнце садилось. В багряных лучах заката затянутая дымом площадка казалась совершенно безлюдной.

— Господи, — прошептала Холли, — неужели они все погибли? Все до одного?

— А майя? Я их не вижу, — огляделся по сторонам Бьюкенен. — Куда они подевались?

Стук упавшего бревна разрушил иллюзию. Бьюкенен настороженно повернул голову направо.

Из готовых рухнуть дымящихся останков времянки, служившей конторой строительного лагеря, выбрался, спотыкаясь, Алистер Драммонд. Сейчас он уже не выглядел моложе своих лет. Казался даже старше, чем был на самом деле. Он сгорбился, съежился, щеки втянулись, глаза ввалились — Бьюкенену показалось, что старше этого человека ему никого еще не приходилось встречать.

Заметив Бьюкенена, старик вздрогнул и, хромая, попробовал скрыться.

От слабости Бьюкенен был вынужден тоже ковылять, как бы передразнивая Драммонда. Тот несколько раз падал. Бьюкенен тоже. Но неумолимо продолжал преследование среди покрытых иероглифами каменных блоков, стоявших рядом с упавшими искореженными фермами.

Драммонд остановился перед каким-то препятствием. Повернувшись к Бьюкенену, он попытался встать в гордую позу, но у него ничего не получилось. Бьюкенен подошел к нему вплотную.

— Я думал, вы погибли вместе с вертолетом.

— Они не взяли меня на борт. — Белые волосы Драммонда сгорели. Кожа черепа была в ожогах. — Вы можете себе представить? — Голос Драммонда задрожал. — Они так торопились улететь, что не взяли меня в машину.

— Скажите, а почему вы все-таки думали, что вам все это сойдет с рук? — спросил Бьюкенен.

— Думал? Я знал. Кто и как может наказать такого старого и такого могущественного человека, как я? И не забывайте, что я очень богат.

— Я не забываю, что ты — подонок.

Бьюкенен протянул правую руку и толкнул Драммонда указательным пальцем. Этого легкого толчка оказалось достаточно, чтобы старик потерял равновесие. Он взмахнул узловатыми руками. Покачнулся. Пронзительно вскрикнул. И полетел вниз.

Препятствием, перед которым он остановился, когда пытался убежать от Бьюкенена, была глубокая и широкая яма, над которой древние майя возвели свою каменную пирамиду, чтобы спрятать и держать в узде бога Тьмы, бога черной воды, бога, сочащегося из-под земли. Стальная пирамида, которую Драммонд поставил на месте древней, рухнула в яму, а на дне ямы вязко колыхалась нефть, издавая отвратительный запах.

Драммонд упал прямо в нефть.

И она поглотила его.

— Он рвался к этой нефти как тысяча дьяволов. Теперь он ее получил, — сказал Бьюкенен.

Он опустился на землю. В глазах у него все поплыло и закружилось.

10

Он неясно различал склонившееся к нему лицо Холли.

Ему казалось, что рядом с ней он видит предводителя воинов-майя, с которым он стоял лицом к лицу на площадке для игры в мяч, и яркие перья, украшающие его головной убор, переливаются в алых лучах заходящего солнца. Появились другие воины, сжимающие в руках окровавленные копья и мачете. Ему казалось, что Холли не замечает опасности.

Бьюкенен попытался поднять руку, чтобы предупредить ее. Но не смог двинуть рукой. Он попытался открыть рот, но губы не двигались. Слова не шли. Он чувствовал, будто земля вертится под ним, затягивая его в какую-то воронку.

Предводитель майя наклонился, и его широкое круглое лицо искажалось по мере приближения к Бьюкенену.

В беспамятстве Бьюкенен чувствовал, что его поднимают и кладут на носилки. Было ощущение, что он плывет. Ему виделись какие-то образы. Высокая пирамида. Скульптуры, изображающие гигантские змеиные головы. О чем-то напоминающие иероглифы. Величественные дворцы и храмы.

Потом перед ним встали джунгли, и его внесли через проход, расчищенный среди деревьев и кустарника, и этот коридор все не кончался; его носильщики двигались по широкой дороге, вымощенной серым камнем и поднятой над уровнем лесного грунта. Ему чудилось, будто повсюду, кроме дороги, земля шевелилась от змей.

На них спустилась ночь, но они продолжали свой путь; Холли держалась возле носилок, а предводитель майя шел во главе отряда.

«Вот так все и было тысячу лет назад», — подумал Бьюкенен.

Они пришли в деревню, где за воротами и частоколом в человеческий рост мерцали факелы, освещая хижины. Стены хижин были сплетены из тонких молодых деревьев, а крыши — из пальмовых листьев. Разбуженные прибытием процессии свиньи и куры с шумом разбегались в разные стороны. Жители деревни молча ждали. Это были низкорослые круглолицые люди с темными волосами и миндалевидными глазами; на женщинах были призрачно-белые платья.

Бьюкенена внесли в одну из хижин и уложили в гамак. «Это чтобы змеи не добрались до меня», — подумал он. Женщины сняли с него одежду. При свете костра вождь стал внимательно осматривать его раны.

Холли закричала и попыталась остановить его, но жители ее не пустили. После того как вождь снова зашил ножевую рану Бьюкенена, наложил компресс на почти зажившую пулевую рану и смазал мазью порезы и ушибы, он осмотрел выпиравшие из орбит глаза Бьюкенена и ножом сбрил волосы с одной стороны его головы.

Потом поднес к голове, в которой жила боль, деревянную дрель с ручным приводом.

Проникновение заточенного острия причиняло мучительную боль.

И вдруг как будто вскрыли огромный нарыв — Бьюкенен потерял сознание от бурно нахлынувшего на него чувства облегчения.

11

— Сколько времени я был без сознания? — с трудом спросил Бьюкенен. В голове у него стоял туман. Тело казалось совершенно чужим. Слова ворочались во рту, словно камни.

— Две недели.

Это так удивило его, что мысли получили толчок и в голове немного прояснилось. Он поднес правую руку к повязке на голове.

— Не трогай, — остановила его Холли.

— Что со мной было? Я ничего не помню.

Холли не ответила. Она намочила чистую тряпицу в дождевой воде, которую собрала в выскобленную половинку скорлупы кокосового ореха. Полуголый Бьюкенен лежал снаружи хижины в гамаке, и лучи предзакатного солнца приятно грели его раны. Холли стала мыть его.

— Рассказывай. — Он облизнул свои сухие распухшие губы.

— Ты чуть не умер. Потерял много крови, но знахарю удалось остановить кровотечение.

— А голова? Что у меня с головой?

— Ты бредил. Корчился в конвульсиях. У тебя так выкатились глаза, что я испугалась, как бы они не выскочили совсем. По-видимому, что-то давило на них изнутри. Он тебя прооперировал.

— Что ты сказала?

— Он сделал операцию на черепе. Просверлил дырку у тебя в голове. Кровь брызнула фонтаном через всю хижину, как будто…

Силы изменили Бьюкенену. Его веки опустились. Он снова облизнул сухие губы.

Холли достала еще одну половинку кокосовой скорлупы и стала поить его дождевой водой.

Вода текла у него по подбородку, но ему все же удалось проглотить почти всю воду и насладиться се прохладной свежестью.

— Просверлил дырку в голове… — пробормотал он.

— Первобытная хирургия. Тысячелетней давности. Будто время здесь остановилось. Электричества нет. Все необходимое эти люди добывают в лесу. Одежду делают сами. А мыло… Они жгут стержни кукурузных початков, чтобы вскипятить воду. Потом кладут оставшуюся от стержней золу в воду и в этой воде стирают грязную одежду. Потом ее прополаскивают в других горшках с кипящей водой. Одежда становится необыкновенно чистой. А воду выливают на свои посевы, чтобы зола послужила еще и удобрением.

Бьюкенен силился сосредоточиться, но не мог держать глаза открытыми.

— Первобытная хирургия, — сказал он в некотором замешательстве.

Это произошло два дня спустя, когда он проснулся в следующий раз.

Холли объяснила ему, что, пока он лежал без сознания, ей удалось заставить его глотать жидкость — воду и куриный бульон, чтобы избежать обезвоживания организма, но все же он ужасно похудел, и ему придется попробовать поесть, даже если его желудок будет против.

— Я готов, — согласился Бьюкенен.

Холли деревянной ложкой зачерпнула из глиняной миски тыквенного супа, попробовала, не слишком ли горячо, и поднесла ложку ему ко рту.

— Восхитительно.

— Я тут ни при чем. Не я готовлю. Есть женщина, которая приносит пищу. Она жестами объясняет мне, что я должна с тобой делать.

— А тот, кто вылечил меня?

— Он приходит два раза в день и дает тебе выпить ложку густого, сладко пахнущего сиропа. Может, именно поэтому ты не получил заражения крови. Как жаль, что я не понимаю их языка. Я пыталась обойтись своими крохами испанского, но они явно не реагируют на этот язык. Мы объясняемся знаками.

— Интересно, почему они с нами возятся? Почему оставили нас жить?

— Не знаю, — пожала плечами Холли. — С тобой они обращаются так, как будто ты — герой. Непонятно.

— Это как-то связано с игрой. Когда я был противником Реймонда. И то, что мы явно были врагами Драммонда. Эти люди решили, что мы на их стороне. — Бьюкенен задумался. — Я проиграл игру, и все-таки… Может быть, в древности майя так жалели проигравшего, что брали на себя заботу о нем?

— А почему они должны были его жалеть?

— Потому что победившего приносили в жертву и он занимал место среди богов.

— Реймонд не среди богов.

— Нет. Как и Драммонд. Он в аду, где ему и надлежит быть, — сказал Бьюкенен. — Он напоминает мне полковника.

— Полковника?

Бьюкенен помолчал, задумавшись.

— Все, что случилось на буровой площадке, — твое. Напиши об этом. Только меня не впутывай. Но то, что я сейчас тебе скажу, не для прессы.

— Послушай, если ты до сих пор недостаточно меня знаешь, чтобы доверять…

Бьюкенен опять заколебался, потом принял решение.

— Может, доверие — это еще одна частичка того, что означает быть человеком. Я определенно доверял тебе тогда, на площадке. Ты все делала убедительно, и все же я не сомневался, что ты разыгрываешь роль, когда ты сказала, будто осталась со мной только ради сбора материала для статьи.

— Я тоже доверяла тебе, даже когда ты сказал Драммонду, будто тебе все равно, что станет со мной. Я только верила, что ты играешь спектакль, и подыгрывала тебе, хотя и не знала, для чего это делалось. Чего ты надеялся этим добиться?

— Реймонд кое-что просек правильно. Я хотел сбить их с толку, чтобы им пришлось оставить нас в живых вплоть до выяснения, кто из нас говорит правду. В конце концов они бы не удержались и позвонили бы по телефонам, которые мы им дали, и тогда автоматическая система слежения привела бы ударную группу полковника в этом направлении. В случае везения мы к тому времени все еще были бы живы.

— Очень рискованно.

— Да уж! В подобной ситуации ничего нельзя спланировать заранее. Но из нас с тобой определенно получилась неплохая команда.

— Ну, у меня был хороший наставник, — улыбнулась Холли.

— Я говорил тебе о своем начальнике. Полковник и Драммонд очень похожи друг на друга. Когда перед полковником стоит цель, то, кроме ее достижения, ничто другое уже не имеет значения.

— Но ведь это обычная армейская дисциплина.

— Нет. У военных есть этика. У политиков ее нет. Именно политики ставят перед вооруженными силами аморальные цели. Но иногда появляется какой-нибудь чин вроде этого полковника, и тогда… — Бьюкенен был еще слаб и быстро уставал. Только злость помогала ему держаться. — Я начинаю думать, что это по его приказу убили Джека и Синди Дойл. И Большого Боба Бейли. Из-за твоих фотографий, где я фигурирую вместе с полковником. Потому что он боялся, что его опознают как руководителя «Виски с содовой», и это положит конец его карьере. Я также думаю, что это он устроил мне удар ножом в Новом Орлеане. Чтобы тебе некому было задавать вопросы. Чтобы вся эта история умерла вместе со мной. Он повернул против своих, спасая собственную шкуру. Может, он получает свою долю от сделок с торговцами наркотиками, которые «Виски с содовой» заключает в Латинской Америке. Кто, черт побери, это знает? Но в один прекрасный день я узнаю. И в один прекрасный день полковнику придется оправдываться передо мной.

— А как будет с Хуаной?

— Люди Драммонда перестанут ее искать — Драммонд мертв, и им никто не платит. Зная, каким специалистом по изменению своей внешности она стала, я не думаю, что когда-нибудь смогу найти ее.

— Но продолжать поиски ты собираешься?

— Другими словами, по-прежнему ли она что-то значит для меня?

Холли кивнула.

— Да, значит, — ответил Бьюкенен.

Холли опустила глаза.

— Но совсем не то, что ты для меня значишь.

Холли вскинула на него глаза.

— Хуана — друг, который попросил помощи, а я уже очень давно в своей жизни не был в состоянии помогать друзьям, которых знал, когда был кем-то другим. Мне просто надо знать, что она в безопасности. Думаю, что когда она узнает о смерти Драммонда и Дельгадо, то в конце концов сама объявится. Я буду очень рад снова ее увидеть. — Бьюкенен коснулся руки Холли. — Но клянусь: она тебе не соперница.

Холли была взволнована до глубины души.

— А что же будет теперь с нами?

— Ясно одно: здесь полковник ни за что нас не найдет.

— Верно. У тебя определенно оптимистический взгляд на жизнь.

— Разве здесь так уж плохо?

— С тобой — нет, — сказала Холли. — Странная вещь. Хотя ты выглядишь таким измученным, у тебя есть что-то такое… В глазах. Даже несмотря на то, что ты зол на полковника, ты кажешься успокоенным.

— Я стал самим собой.

Холли озадаченно нахмурилась.

— Что-то из меня ушло, — задумчиво проговорил Бьюкенен. — Может, это из-за всего, что нам пришлось пережить. Или, может быть, из-за тебя. Или… Когда местный целитель просверлил мне череп, он выпустил вместе с кровью что-то еще. Что-то, что сидело у меня в голове и так долго мучило меня. Я расквитался с прошлым. И хочу двигаться дальше. Вместе с тобой. Сейчас не прошлое, а настоящее имеет для нас значение. — Бьюкенен сжал руку Холли. — И будущее. Больше никаких попыток убежать от самого себя. Никаких перевоплощений.

— Мне доставит большое удовольствие познакомиться с тобой.

— Мне и самому это будет любопытно.

— Да. — Холли поцеловала его. — Именно этого я и ждала.

1

Не за что, не стоит благодарности (исп.). — Здесь и далее — примечания переводчиков.

2

Яйца (исп., груб.)

3

Спасибо (исп.)

4

Конечно (исп.)

5

Североамериканец (исп.)

6

А что для моих уважаемых друзей? (исп.)

7

Вот именно (исп.)

8

Извините (исп.)

9

Невозможно (исп.)

10

Матерь Божья (исп.)

11

Ваш паспорт, пожалуйста (исп.)

12

«Тюлени» — отборное подразделение войск особого назначения США.

13

Название американского джазового шлягера.

14

Так у автора. Каллас (Калогеропулос) Мария (1923—1977) — американская певица греческого происхождения.

15

По шкале Фаренгейта; по Цельсию — около 30°.

16

Этот человек. Скажите, пожалуйста, как его зовут? (исп.)

17

Который? А, вижу. Эстебан Дельгадо. Министр внутренних дел (исп.)

18

Спасибо (исп.)

19

Заклинание, молитва.

Content

Дэвид Моррелл
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА

Пролог Мексика, 1562 год

Глава 1

1

2 Гватемала

3 Хьюстон, Техас

4

5 Виргинские острова

Глава 2

1 Канкун, Мексика

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 3

1 Балтимор, штат Мэриленд

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8 Акапулько, Мексика

Глава 5

1 Майами, штат Флорида

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20 Полуостров Юкатан

Глава 6

1 Александрия, штат Вирджиния

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 8

1 Куэрнавака, Мексика

2 Новый Орлеан

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Глава 9

1 Сан-Антонио, Техас

2

3

4

5

6

7

8 Фолз-Чёрч, штат Вирджиния

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19 Полуостров Юкатан

Глава 10

1 Вашингтон

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава 11

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15 Полуостров Юкатан

Глава 12

1 Мехико

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

1