Людмила МИЛЕВСКАЯ

ЦВЕТУЩИЙ БИЗНЕС

* * *

В этом мире все взаимосвязанно, порой просто диву даешься насколько. Вот взять хотя бы герани. Обычные красиво цветущие растения, но какие приключения начались благодаря им. Самое интересное, что благодаря им же приключения эти и закончились.

Но все по порядку. Эта невероятная, леденящая кровь история началась на даче Катерины, бывшей пациентки моей подруги Людмилы Ивановой. Иванова, несмотря на присущую ей лень, к сорока пяти годам умудрилась стать профессором, доктором медицинских наук, и очень от этого страдала. Днями и ночами гонялись за ней толпы больных. Они жаждали чудесного исцеления, одновременно лишая мою Иванову сна, покоя и личной жизни. Муж ее, конечно, сбежал как только выяснил, что есть куда. Сын поскорей женился и поселился у тещи, которая не пьянствовала, не материлась и охотно соглашалась печь его любимые медовые пироги. Да что там муж и сын, даже подруги не выдерживали темпа, взятого Людмилой Ивановой. Дружить с ней было абсолютно невозможно. Мне это удавалось исключительно благодаря моему хроническому безделью. Практически в любое время года и суток Иванова могла мне позвонить и спросить:

— В командировку поедешь?

Из чего я делала вывод, что очередной регион нашей необъятной страны остро нуждается в помощи моей Ивановой, а так же, что кто-то из тамошних светил спит и видит как бы перенять ее бесценный опыт. Узнав об этом я незамедлительно делала две вещи: бурно проникалась гордостью за свою именитую подругу и радостно соглашалась. Радостно, потому что обожаю путешествовать и еще потому, что поездки неизменно осуществлялись за счет министерства здравоохранения. Людмила выбила себе “единицу”, и теперь я благополучно играла роль ее личного секретаря: пила кофе, который она варила мне по утрам при помощи дорожного кипятильника и нежилась в ванне, которую Людмила набирала мне на ночь.

Этим моя деятельность не ограничивалась, поскольку я с детства обладала кипучей натурой и неистребимым здоровьем. Естественно, такие качества искали выхода, а моя Иванова только успевала пожинать плоды. Откушав с утра ее кофе, я мгновенно приступала к делу: с помощью душа, итальянского массажера и французской косметики приводила свой организм в боевую готовность, после чего неслась в город знакомиться с местными достопримечательностями, роль которых в основном выполняли магазины.

Знакомясь с магазинами (к ним патологически неравнодушна), я обзаводилась массой других знакомств. Чаще всего они перерастали в столь милые моему сердцу провинциальные романы. Милые, потому что нет ничего проще, (а потому и приятней), чем завоевать сердце мужчины из провинции. Уже одно то, что я из Москвы, а он из Тамбова или из какой-то там Рязани очень выгодно расставляет все “фигуры” по местам, мне же лишь остается двигать их в нужном направлении.

Уверяю вас, самый закаленный москвич стосковался бы или пришел в ужас от всего того, что я могла проделывать с провинциальным поклонником без всяких дурных для себя последствий. Более того, при этом мне даже удавалось срывать с уст очередного воздыхателя комплименты, говорящие о его искреннем восторге и восхищении. Вы удивлены? Поясняю: любая глупость, любой каприз в нашей провинции неизбежно рассматривается совершенно не с той стороны, что в Москве, конечно при условии, что глупость эта прямиком из столицы. И вот я уже не вздорная, а возвышенная, не взбалмошная, а экстравагантная, не болтливая, а образованная и так далее и тому подобное. Уверяю вас, даже мои дурные манеры неоднократно выдавались за изысканные оттенки светского воспитания, а прущее (временами) из меня хамство легко сходило за детскую непосредственность. При таких условиях и в провинции жить можно, да еще как!

Теперь, надеюсь, вам понятна моя готовность сопровождать Людмилу во всех ее командировках. Сюда еще следует добавить, что провинциальный мужчина значительно мужественней, умней, образованней и колоритней столичного, а следовательно с ним гораздо проще (и приятней) чувствовать себя настоящей женщиной. К тому же самая выдающаяся мужская щедрость, кажущаяся расточительной в Москве, в провинции выглядит абсолютно непростительной скаредностью. После общения с поклонником из провинции я на наших московских ловеласов без негодования и смотреть-то не могла, дивясь их жадности. Не хочу окончательно обижать своих земляков, поэтому добавлю, что нет правил без исключений. Порой и москвич даст сто очков вперед самому выдающемуся провинциалу, если москвич этот, конечно, не сноб, не циник, не сквалыга и не отпетый эгоист.

Но вернемся к нашей Ивановой, для которой романы мои оборачивались самым настоящим несчастьем. Мало того, что я могла заявиться далеко заполночь и сильно навеселе, мне же еще необходимо было тут же, прямо с порога, поделиться всем своим необъятным счастьем, невзирая на то, что у моей профессорши позади тяжелый день, а впереди показательная операция. Никакие протесты не могли помешать мне насладиться ее доброй женской завистью, которой я могла неутомимо добиваться всю ночь напролет, до тех пор, пока сраженная и убитая всеми возможными комплексами Иванова, зевая и потирая глаза, не изрекала:

— Ну, мать, ты даешь. Счастливая ты баба.

— Еще бы, — снисходительно следовало в ответ.

После этого я позволяла Ивановой откинуться на подушку и вздремнуть часок-другой перед ее показательной операцией. Утром же она, как ужаленная, подскакивала и, словно угорелая, неслась варить мне кофе, я же (утомленная любовью и рассказами о ней) нежилась в кровати до обеда, после чего энергично включалась в полную приятных сюрпризов и ненадоедающих радостей провинциальную жизнь.

Зачем мне все это надо, надеюсь, вопросов не возникает, а вот зачем моей бедной Ивановой таскать за собой такую обузу, да еще платить ей за это какие-никакие, но все же деньги, — убей меня — не пойму. Может из мазохизма? Хотя, я слышала — медики чаще страдают садизмом. Точнее, страдают-то, конечно, не они, а их пациенты. Но дело не в этом.

Как бы там ни было мы с Людмилой были очень дружны и каждая в этом тандеме точно знала свое предназначение и исправно следовала ему. Ивановой не хотелось таскаться по командировкам одной, а мне не казалось лишним проветриться от затхлой столичной жизни. Меня всегда манили просторы.

Должна сказать, что скитаться по ненавистным гостиницам приходилось крайне редко, поскольку города нашей страны просто кишели благодарными пациентами, которым Иванова когда-то что-то удачно отрезала или зашила. Они считали высшим благом приютить и обогреть свою спасительницу. Благодать эта в основном изливалась на меня, поскольку я под рукой благодарных пациентов оказывалась значительно чаще, но и Людмиле перепадало, хоть и изредка. Например пользоваться дорожным кипятильником Ивановой приходилось очень редко. Чаще она имела возможность готовить мой утренний кофе в более комфортных условиях. О ванне и не говорю.

Так вот вернемся к тому треклятому дню, с которого начались мои мытарства и злоключения. На этот раз командировка Людмилы занесла меня в край удивительно благословенный. Что там говорить, юг есть юг, и это не может ни радовать. Из лютой зимы мы сразу же окунулись в ласковое лето. Московский аэропорт провожал нас жутким снегопадом, словно март одолжил февралю столько, сколько тому надо. А судя по погоде надо ему весьма прилично: мороз минус тринадцать, тучи ходят хмуро и ветер не ветер, а ураган какой-то: волосы развеваются прямо под шапкой.

Слава богу, распрощались мы со всеми этими ужасами сразу же, едва ступили на донскую землю. Мне стало ясно куда пошло все тепло: оно осело здесь, в Ростове-папе. Март едва перевалил за середину, а в воздухе двадцать восемь и море солнца. К тому же, что для Ивановой совершенно не типично, впереди у нас оказалось два выходных дня. В общем, на радости такой мы с Людмилой из шуб сразу же вскочили в купальники и отдались в добрые руки Катерины, невероятно благодарной пациентки, обладательницы роскошной дачи на берегу Азовского моря. Ради моря я даже магазинами пожертвовала. Катерина нас тут же и увезла на эту проклятую дачу, с которой ВСЕ и началось. Уж лучше бы я осваивала магазины Ростова. Вот к чему, дорогие мои, приводят жертвы: к одним неприятностям.

Началось, правда, весело, как это обычно и начинается. Чем паршивей неприятность свалится на человека, тем больше он радуется в преддверии собственных слез. В моем случае, к сожалению, никого баланса не наблюдалось. Радовалась я весьма сдержанно, чего не скажешь о моих страданиях, последовавших за этой глупой радостью. Два дня на пляже мы с Ивановой трудолюбиво покрывали загаром свои бесцветные, вытравленные московской зимой тела. Я даже сделала попытку войти в море, но Людмила (страж моего здоровья) категорически воспротивилась.

— Вода холодная, утонешь, — компетентно заявила она.

— У меня первый разряд по плаванию, — справедливо обиделась я.

— С годами это проходит, — отрезала Людмила.

— Ну Иванова, какая же ты язва, — рассердилась я. — У меня завелся единственный недостаток — возраст — и ты не устаешь им тыкать в глаза. А сама на целых шесть лет старше, и по виду в матери мне годишься! Побойся бога!

Видимо я была права, потому что Иванова бога побоялась и принялась оправдываться.

— Ты неправильно поняла, — начала она юлить. — Я имела ввиду судороги. Никто не спорит, плаваешь ты сносно, но вода не прогрелась. В ледяной воде не избежать судорог.

Ох, лучше бы я не послушалась Иванову и, скрученная судорогами, сразу же утонула, тогда, в Азовском море. Это был бы идеальный вариант. Видимо судьба давала мне шанс избежать гораздо больших неприятностей. К сожалению этим шансом я не воспользовалась и, отказавшись от купания, разлеглась на пляже. Как чувствовала, что бронзовой умирать всегда приятней, чем бледной и бесцветной. В общем, я предоставила солнцу свое обнаженное тело в качестве холста. Солнце быстро нарисовало на нем восхитительный загар, украсивший мое новое пастельно-розовое платье. В этом платье и сидела я на третий день нашей командировки. Сидела на просторной, залитой солнцем, веранде в ожидании Ивановой, с раннего утра укатившей в Ростов для обмена опытом.

Катерина, хозяйка дачи, и бюстом и характером очень походила на мою подругу Марусю. Это сразу расположило. Тем более, что Катерина развлекала меня вином, закуской и местными сплетнями. Перед нами пенилось волнами Азовское море, уносящее жар свежераскаленных камней далеко за горизонт. Легкое домашнее вино приятно пьянило и звало на подвиги. Какие-то ранние цветочки вовсю цвели на участке Катерины. На открытой веранде образовался зной, против которого (после московской зимы) я ничего не имела. Воздух был напоен ароматами весны, и по-моему мимо меня даже пролетели две мухи, предвестницы лета.

В общем, несмотря на то, что я не отправилась по магазинам, жить было можно. Я, преисполнясь оптимизмом, вовсю радовалась себе и миру. Больше, конечно, себе. Радость моя усиливалась, когда я вспоминала подруг, оставшихся в Москве. Представляя Нелли, Марусю или Клавдию, сквозь снежные вихри продирающихся к метро, чтобы там, подавившись и потолкавшись вволю, досыта натрястись в переполненном вагоне и все “за ради чего”? Чтобы вынырнуть из-под земли в минус тринадцать под новые толпы народа… Брр! Как ужасна их планида! И все время кто-то топчется по ногам, и за воротник задувает, а с неба летит всякая дрянь и мерзнет нос… Брр! Брр!

В общем, представляя весь этот кошмар, я злорадствовала на всю катушку. Пока мои лучшие подруги там, в Москве, добровольно отдаются всем тяготам столичной жизни, я, как настоящее дитя природы, среди садов, среди полей и морей нежусь на солнышке, не теряя времени, аж в марте месяце покрываюсь загаром, вдыхаю сплошной озон и при этом еще попиваю винцо да закусываю черной икорочкой, и все это за счет благодарной пациентки и министерства здравоохранения. Просто блеск!

Если бы при всем при этом еще не было бы Катерины… Точнее, вместо Катерины был бы Он, какой-нибудь высокий стройный исполин с мужественным лицом и сильными руками… Но Катерина не давала надежды избавиться от ее общества в ближайшие несколько часов. Она добросовестно открывала свою душу, систематически наполняя мой бокал.

— Ну, … в общем так, Сонька, что я должна тебе сказать… Та ты закусывай, закусывай, дорогая… В общем, такие мои впечатления, поняла я хоть теперь, что не будет никакого мне личного счастья, а все через то, что слишком я забочусь о чужом… Взаимовыручка, вот мой девиз!

В этом месте Катерина делала страшные глаза, брезгливо (?) вела носом и неожиданно трогала обеими ладонями все то, что у нее было спереди и возвышалось над столом.

— Черт, лифчик мал, — с досадой бурчала она, запуская руку за пазуху и подтягивая широкие бретельки, — жмет зараза. Та ты закусывай, закусывай.

Я закусывала и дивилась на Катеринин бюст, гадая есть ли в природе такой размер, за пределы которого он не устремился бы.

Сидели мы неплохо. Стол был накрыт по лучшим правилам гостеприимства. Катерина — на все руки мастерица — сама накрыла, сама ела-пила, не забывая приглашать и меня. Я старалась, конечно, но Катерина (дородная бедовая казачка) подавала такой пример, что на протяжении всей нашей трапезы я испытывала легкое расстройство от своей бездарности. Просто курицей себя ощущала рядом с этим веселым могучим существом, пышущим здоровьем, лучащим счастье и источающим оптимизм. Казалось, не знает девка что такое горе, потому как одна лишь у нее в жизни отрава — ее муж Витька. Я уже поняла, что на Витькины недостатки Катерина может указывать без устали, не теряя при этом благостного расположения духа.

— Ой, Сонька, дорогая, — на южный манер, со смаком и нараспев, как это принято в этих краях, вещала Катерина, — нет мне никакого личного счастья через мою доброту, вот такие мои впечатления.

Я понимала, — врет Катерина, сама она знает, что ближе многих к благополучию и вообще со своим Витькой является образцом супружеского счастья, но обижать ее мне не хотелось. Я сочувственно кивала, густо намазывая пышный пшеничный батон черной икрой цимлянских осетров и бросая косые взгляды на хрустальный бокал, щедро наполненный красным вином из подвалов Катерины.

— Шо мне делать с моим Витькой? Пёт, зараза, как проклятый. Ну каждый божий день пяный, подлец. Нет уже у меня на него никаких впечатлений! Как жить, не знаю, — сокрушалась Катерина, то и дело опорожняя бокал.

Про то, что Витька каждый день “пяный”, слушать я уже привыкла, однако видеть его пьяным мне, как и всем соседям Катерины, клянусь, не довелось. А вот сама Катерина назюзькивалась на моих глазах уже дважды, что не мешало ее личному счастью ничуть.

— И вчера, сволочь, пяный пришел. Ты ж видела!

— Я не видела.

Катерину моя ремарка с толку не сбила.

— Ой, не могу, сил моих нет терпеть всю гульбу его поганую, — вдохновенно продолжила она. — Что же это деется то? Как только в глотку его сволочную гадость эта лезет? — В этом месте Катерина с завидной жадностью залпом осушила безразмерный бокал “гадости” и с энтузиазмом заключила: — Подлец! И он подлец, и все мужики вместе с ним! Да и как не подлец, когда каженный день пяный! И вчера пяный, и позавчера пяный… — Катерина фальшиво всхлипнула. — Пяный-пяный. И, главно, пёт как нахально. Что же себе он, дурак, думает-то? Рази ж так можно? Ну каженный день пяный. Он же, паскуда, за рулем! Он же шуфер у меня! И что? Пяный! И пяный, и пяный…

Я поняла, что конек Катериной оседлан, а значит конец беседе: “пяный” — через два слова.

— Кать, а что ты говорила о взаимовыручке? — поспешила я направить беседу в более познавательное русло.

Но лучше бы я этого не делала. Знай я тогда в какой переплет попаду, не стала бы уводить Катерину с ее излюбленной тропы. Пусть бы хоть до прихода Ивановой ругала своего шуфера Витьку.

Но тогда, нежась на залитой солнцем веранде, любуясь морскими волнами и жуя бутерброд с вкуснющей икрой цимлянских осетров я и подумать не могла, что ждет меня в ближайшем будущем. Да что там подумать! Чтобы представить все те приключения, в которые заведет меня взаимовыручка Катерины, надо обладать особо изощренной фантазией, коей я никогда не отличалась, а потому, лаская нёбо ароматным вином, я всеми доступными средствами пыталась отвлечь собеседницу от ее “пяного” Витьки.

На горе, мне это удалось. Простое и понятное слово “взаимовыручка” подействовало на Катерину, как труба на кавалерийского коня: она вытянулась и, с сокрушающей силой обрушив свой бюст на стол, запричитала:

— Уж сколько я сделала людям добра, здесь мне никто не даст соврать, дай бог каждому. Как устроила меня природа, понять не могу, та только жить для себя не умею, только тем и живу, что людям помогаю. Одно скажу, очень хорошая ты девка, Сонька.

— Спасибо, я тронута, — со сдержанным удовлетворением ответила я, недоумевая, как это дело дошло и до меня, когда речь здесь шла лишь о Витьке и самой Катерине.

— Умная и столичная, — не обращая внимания на мое недоумение продолжила Катерина. — И очень вовремя ты приехала, потому как надо мне с тобой посоветоваться, столько всяких впечатлений, не приведи господи, а у Масючки, что через три дома от моей дачи, все время какая-нибудь беда приключается.

— Масючка? Это имя или фамилия? — поинтересовалась я.

— Это баба, — ответила Катерина. — Уж что за несчастная баба, просто диву, порой, даешься. Самая большая радость в ее жизни и та выглядит, как… — Катерина мучительно задумалась. — Ой, как же это мой Витька-то говорит? Умный, сволочь! Красиво как-то говорит, ну, да ладно, уж я и не вспомню… О! Вспомнила! Самая большая радость в жизни Масючки выглядит как тщательно спланированная пакость. Так он говорит, и это очень правильно. Именно так и есть. Бедная Масючка. Уж я ее и к ворожее водила, и к этим, к кстрасенсам, и к гастрономам всяким, к астрологам, — все впустую. Нет ей в жизни этой ни проблеска, такое мое впечатление, и думаю, оно верное.

“Масючка, это, видимо, та миловидная брюнетка, что вежливо поздоровалась со мной на пляже,” — гадала я, с трудом продираясь сквозь дебри Катерининых впечатлений.

— Сонька, дорогая, ты должна мне помочь, а я должна помочь Масючке. Выходит, мы с тобой обе должны Масючке помочь.

Я так не считала. Ведь не для того же я ехала сюда из Москвы, чтобы помогать какой-то Катерине, и уж тем более ее Масючке. У самой дел невпроворот. Я и по магазинам-то еще не разу не прошлась, не говоря о прочих удовольствиях.

— А что ей надо-то, Масючке твоей? — осторожно поинтересовалась я на свою беду.

Катерина аж подпрыгнула на стуле, тот бедный закачался и задрожал.

— Мы должны помочь развернуть ее бизьнес, — выпалила она, снова грохнув своим сокрушительным бюстом об стол. — Я ей дала слово и привыкла свои слова держать. Масючка взялась выращивать растения, ну, комнатные цветы, и их уже у нее жуть как много. Стоят, толпятся, вся веранда в горшках.

— А я-то здесь при чем? — удивилась я.

— Ты даже сама не знаешь, какой полезный ты для бизьнеса человек. Во-первых умная, во-вторых можешь водить машину, в третьих у вас сейчас вся Москва бизьнесом занимается, а значит ты нам подскажешь.

Мне очень не хотелось разочаровывать Катерину, и я промолчала.

— Цветы цветут и их много, — с энтузиазмом продолжила она. — Теперь дело за мной. Я обещала Масючке наладить торговлю, чтобы было ей чем своих детушек кормить.

— И много у нее детушек? — безрадостно поинтересовалась я, с ужасом осознавая, что по всему выходит, будто я уже практически согласилась налаживать “бизьнес” Масючки.

День уже не казался мне таким солнечным и прекрасным, да и море это их Азовское не такое уж и море. Лужа мелкая, не зря же Катерина жаловалась, что пока до глубины добредешь — устанешь. И цветы перед верандой не цветы, а сплошной сорняк. И вообще, зачем я приперлась в глушь на эту дурацкую дачу. Оставалась бы лучше в Ростове. Теперь вот в бизьнес какой-то вляпываюсь. Этого мне только не хватало.

— Детей у Масючки трое, — вывела меня из задумчивости Катерина, — и каждый три раза в день есть просит, а то и чаще. В общем, ситуация такая, что хоть бери топор и вешайся: детей много, а мужа ни одного.

Тут уж я искренне посочувствовала Масючке, потому что никогда не понимала как может молодая красивая женщина добровольно нарожать столько детей. Не иначе приключилась с ней беда.

— Да-а, плохо дело, — вздохнула я. — Но чем же мы можем исправить ее положение?

— Та я ж сказала: Масючка, бедная, все сама сделала, нам осталось только пристроить эти ее цветочки, и баста. Считай бизьнес наладился. Все же подруга она мне. У меня вон: квартира в Ростове, собака, две машины, дача на море, муж, наконец, а у Масючки только дети, дачу и ту арендует вместо квартиры. Завидует она мне, Масючка, а от зависти я худею.

Катерина с гордостью провела ладонями по своему рельефному телу и с жаром набросилась на еду. Я призадумалась. От торговли я всю жизнь стояла так далеко, как это вообще возможно. Покупать — да, здесь я большая мастерица, а вот чтобы продавать… Однажды пыталась продать кое-что из вещей своего второго, но закончилось это так плачевно, что и вспоминать не хочу. “Нет, — окончательно решила я, — помочь здесь не смогу даже советом.”

— И не вздумай отказываться, — словно подслушав мои мысли заявила Катерина.

Она даже бутерброд жевать прекратила. Видимо он застрял в ее горле. Так с бутербродом, торчащим изо рта, мне и пригрозила:

— Смори, останется моя Масючка на твоей совести.

“Вот этого мне совсем не надо,” — подумала я и спросила:

— И как ты мыслишь мою помощь?

Катерина беспечно махнула рукой.

— Ой, та тебе и делать-то ничего не придется, только баранку крутить, — и она кивнула в сторону гаража. — Я ж не сяду за руль под страхом аборта, а ты умеешь. Отвезешь меня к Масючке (здесь рядом, через три дачи), погрузим ее цветы и поедем в Ростов продавать. Не пугайся, я все сама оформлю, уже и как — знаю.

Сказав, Катерина залпом опорожнила бокал с вином, тыльной стороной ладони вытерла губы и как о самом незначительном добавила:

— По пути забросишь меня к портнихе. Платье мое уж готово, думаю.

Хитрость такая была мне глубоко противна. Сама так поступаю, а потому терпеть не могу подобного качества в людях.

— Катерина, — не открывая рта, процедила я, — а почему бы тебе не дождаться своего Виктора и не поехать к портнихе с ним?

Никогда не думала, что столь невинный вопрос может довести человека до такого исступления. Катерины мгновенно взвилась, румянец исчез, глазки сузились, ноздри задрожали, грудь заколыхалась от гнева. Почему она меня не поколотила, до сих пор не пойму.

— Как можно? — завопила она. — Что ты за вредная баба! Я ему клялась! Витька и знать не должен о моем платье!

— Ты что же, милая, не собираешься это платье носить? — спросила я, стараясь влить в свой вопрос как можно больше характерной для меня нежности.

На глупую Катерину реплика моя подействовала умиротворяюще. Убедившись в моей незлонамеренности, она мгновенно успокоилась.

— Как не собираюсь носить? Носить надо, раз сшила, но не сразу, выберу подходящий момент. Это будет Витьке от меня сюрприз.

— Все ясно. Значит ехать к портнихе на электричке ты не хочешь. Но зачем нам тащить с собой Масючкины цветы? Почему бы сразу не поехать к твоей портнихе? — резонно поинтересовалась я.

Ну просто нутром я чуяла: будет мне от этих цветов большая неприятность. В Катерину же словно черт вселился, если, конечно, черт и Катерина вообще не одно и то же.

— А что я предъявлю Витьке, когда вернусь? Вдруг он явится с работы своей раньше нас? А так я скажу, что ездила продавать цветы Масючки. Он знает мою доброту и не удивится, в противном случае — скандал.

Теперь уже я не сомневалась, что вся остальная доброта Катерины имеет примерно те же корни. Сама я обманывала своих мужей, как говорит моя Маруся, налево и направо, поэтому лишний грех брать на душу никакого желания не имела.

— У меня нет с собой прав, — радостно сообщила я, очень вовремя вспомнив об этом.

К моему огорчению, такое сообщение не произвело на Катерину должного впечатления. Она рассмеялась и изрекла:

— Чем меньше у женщин прав, тем больше у нее возможностей.

Мысль мне понравилась, но соглашаться с ней я не имела никакого резона.

— Как хочешь, а за руль без прав не сяду, — отрезала я. — Тем более, что пила твое вино.

Катерина обласкала меня взглядом и не поскупилась на разумные доводы.

— Ну Сонечка, дорогая, какие права, какое вино, — нежно проворковала она. — Не о чем не волнуйся. Это совершенно безопасно, тем более, что вино мое, как компот, сама же об этом и говорила.

— Но если компота выпить столько, сколько я твоего вина, думаю, и опьянеть можно.

— Та все это глупости. Подумай, случись что, разве две такие бабы, как мы, не уболтают какого-нибудь поганенького мента? Та и вряд ли нас кто остановит. Машина записана на меня, а ты рядом за рулем. Совершенно безопасно, к тому же с твоей красотой и вовсе бояться нечего. Если какой мент тебя и остановит, дак только за тем, чтобы сделать комплимент. Та он ослепнет от твоей красоты, и вместо прав можешь подсовывать что угодно, та хоть инструкцию к пылесосу или электрочайнику.

В общем, Катерина напала на меня и скрутила своими доводами в два счета. Аргумент о моей красоте был самым неопровержимым, поэтому я просто вынуждена была согласиться сесть за руль в нетрезвом виде и при полном отсутствии прав. В таком виде я и поехала, предварительно зарулив к Масючке и набив багажник новенькой “Хонды” цветущими геранями.

* * *

Дальше события начали развиваться еще нелепей. Как только указатель обнадежил меня, что до Ростова осталось десять километров, Катерина, всю дорогу выполнявшая роль штурмана, вдруг впала в задумчивость, и мы проскочили нужный поворот. Обнаружилось это лишь тогда, когда я случайно бросила взгляд на очередной указатель. Он сообщил, что до Ростова двадцать километров.

— Как двадцать? — удивилась я. — Было же десять, а едем мы минут тридцать, причем на очень приличной скорости.

— Да, но это уже совсем другая дорога, — равнодушно отозвалась Катерина, не выпадая из задумчивости.

Я рассердилась и затормозила.

— Слушай, может ты отвлечешься от своих мыслей и скажешь куда ехать? Я в вашей деревне впервые.

— Едь в Ростов, — посоветовала Катерина.

— Поезжай, — машинально поправила я и тут же возмутилась. — В Ростов! Ясно, что не в Одессу, но где он этот твой Ростов? Полчаса назад мы были ближе к нему на десять километров.

И тут Катерина меня окончательно добила.

— Соня, я вот все размышляю, а куда мы денем эти цветы? — с невинным видом спросила она, кивая головой в сторону багажника.

Разве можно задавать такие вопросы не совсем трезвому человеку да еще в то время, когда он сидит за рулем. Естественно, я резко затормозила, после чего Катерина едва не “выплеснула” свой бюст на дорогу. Причем лобовое стекло показалось мне слабой тому преградой.

— Ты не знаешь куда деть цветы?! — в отчаянии завопила я, ставя акценты на каждом слове. — Зачем же ты тогда морочила голову нам?

— Кому “вам”?

— Мне и бедной Масючке! Ты собралась повозить-повозить ее герани да и вернуть их обратно? Ты уверена, что в багажнике они сохранят свой цветущий вид? Мы же привезем настоящий гербарий, как я посмотрю в глаза Масючке, этой несчастной матери-героини? Она столько сил отдала этому “бизьнесу”, а ты! А мы! Об этом ты подумала?! Подумала?!

Речь моя была пламенна и полна искренности. Я была сама не своя, я задыхалась от боли за Масючку и захлебывалась гневом, утроенным воспоминанием о залитой солнцем веранде, о море, вине и бутербродах с черной икрой, так бездарно покинутых мною. Катерина прониклась и струхнула.

— Ну Сонечка, ну чего ты, дорогая, так расходилась, — залепетала она. — Никто и не собирается возвращать Масючке гербарий, мы его продадим по пути к портнихе. Разворачивай назад и едь вперед.

— Как?! — с чувством вопросила я, машинально трогая “Хонду” с места и готовясь к развороту. — Как продадим?

Катерина задумалась.

— Уж и не знаю. На рынок поздно, конечно, это надо было пораньше с утра делать. Может заедем в цветочный магазин и сдадим все оптом?

— Слушай, ты меня удивляешь! Так оторваться от жизни. Даже я знаю, что оптом магазины берут только на реализацию. Масючке нужны деньги, а не квитанции. К тому же без соответствующих документов магазины товар не возьмут. Думаю, им понадобится какой-нибудь сертификат качества или еще что другое, уж не знаю как это и называется. Видишь, мы в этом ничего не понимаем. Господи, зачем я только с тобой связалась! Ты же говорила, что не будет проблем.

Я очень близка была к отчаянию, мысли мои опять устремились к горемычной Масючке, воображение вновь рисовало ее голодных детушек…

— Фигня, — бодро успокоила меня Катерина. — Как-нибудь продадим. Быть не может, чтобы мы, такие умные и толковые бабы, не продали эти дохлые герани, каких-нибудь жалких сорок горшков.

Такая беспечность повергла меня в еще большее расстройство.

— Жалких сорок горшков? — возопила я. — Сейчас два часа дня. У нас осталось максимум пять часов. Сорок горшков за пять часов?! Несчастная, такое не по силам даже приличным цветочным магазинам, а уж двум профанкам (я имею ввиду нас с тобой) и вовсе надеяться не на что.

В это время внимание мое привлек указатель, сообщающий, что мы въезжаем в Ростов на Дону. Должна сказать это была приятная неожиданность, несмотря на то, что направлялись мы именно туда. Катерина тоже воспряла духом.

— Чтобы не отвлекаться, вези меня сразу к портнихе, — заявила она, — а потом уже займемся цветами.

По этому поводу я имела сказать так много, что не имело смысла и начинать. Оставалось одно: покорно следовать указаниям Катерины, что я и сделала. Попетляв по городу, я по команде Катерины затормозила на узкой и абсолютно безлюдной улочке, по обеим сторонам которой стояли сплошь одноэтажные дома.

— Думаю, часа в полтора уложусь, — успокоила меня Катерина, собираясь выпорхнуть из машины.

От наглости такой меня едва не хватил апоплексический удар.

— Часа полтора?! Я не ослышалась? Ты предлагаешь ждать тебя полтора часа? Потрясающе! Такого не требовал от меня даже второй муж — известный нахал, эгоист и подлец.

Катерина пришла в легкое недоумение.

— Ну что ты так кипишишься, — отмахнулась она. — Я же не заставляю тебя стоять здесь под калиткой. Можешь поболтаться по городу, ты же там еще не была. Если поедешь прямо, выедешь на Садовую, нашу центральную улицу. Там куча магазинов. Кстати, есть и цветочные. Приедешь, когда надоест. Здесь у меня делов много, так что не торопись.

Я прикинулась, что не поняла намека с цветочными магазинами и, помахав Катерине рукой, с чувством глубочайшего облегчения развернула “Хонду” и поехала прямо. Очень скоро выяснилось, что долго ехать прямо, как советовала Катерина, запрещает знак. Я вынуждена была свернуть.

“В конце концов город небольшой, как-нибудь не заблужусь,” — подумала я и… заблудилась.

Выехать на центральную улицу мне так и не довелось, зато как прекрасны были поля. Я ехала, наслаждаясь просторами и отсутствием Катерины. В город совсем не хотелось. Глазела по сторонам. Мимо мелькали уже дачи. Я залюбовалась. И было чем. Дома, один другого красивей. Особенно понравился мне трехэтажный из какого-то розового камня с колоннами и балконами. Я даже размечталась: ”Эх, купить бы здесь дачку… Какая прелесть: юг, теплынь, дворик, увитый виноградом, и прочее и прочее…”

Любопытство заставило свернуть с трассы. Захотелось поближе рассмотреть дом. Вблизи он больше смахивал на дворец.

“Интересно, дорого ли стоят в этом месте участки? Здесь же вырос целый город,” — подумала я, на минимальной скорости проезжая по улице и не в силах оторвать восхищенных глаз от следующей постройки, выполненной из кирпича, дерева и стекла. Просто домом назвать то, что я видела было трудно. Это был целый комплекс. Одно здание примыкало к другому, создавая причудливый ансамбль. Зрелище восхитительное. Замысловатостью своей ансамбль мог бы ввергнуть в зависть самого дедушку Корбюзье, доведись тому увидеть подобное.

“Где только люди берут деньги такие сумасшедшие?” — дивилась я.

И тут меня осенило: “А не продать ли мне цветы Масючки оптом?”

Мысль не показалась мне бредовой. Народ в этом районе богатый. Раз не поскупились на груду камней, могут “разориться” и на лютики-цветочки. Надо же эти хоромы как-то украшать. Да наши сорок горшков без труда потонут в одном таком доме. А герани что надо, в самом соку, то бишь цвету. Решено, “бизьнес” начну прямо на этом месте.

Каково же было мое удивление, когда узнала я, что город мертвый. Охваченная желанием продать герани, я объезжала один дворец за другим, и все они оказывались пустыми. Ни гласа ни воздыхания. Нет, кое-где попадались живые души, но были они или плиточники, или каменщики, или штукатуры.

Все дальше и дальше уезжала я от Ростова и не заметила сама, как село солнце за горизонт, и мертвый город погрузился в сумерки. Неотвратимо нависла угроза ночи. Теперь уже мне было не до гераней. Я вдруг испытала странное беспокойство. Захотелось выбраться поскорей на трассу, ведущую в Ростов. Мысль о Катерине, оставленной у портнихи, не добавила хорошего настроения.

В этот самый момент почудилась мне тоненькая полоска света в одном из окон дома, весьма похожего на крепость. Присмотревшись, я убедилась, что не ошиблась: из-за плотно задернутой темной шторы действительно пробивался слабый лучик света.

Я заглушила двигатель, выскочила из машины и, с резвостью лани перемахнув через заборчик, взбежала на крыльцо. Стучать в массивную дверь пришлось довольно долго. Я услышала какое-то движение в доме и закричала: “Откройте, люди добрые!” При этом не отрывала глаз от того окна, из которого пробивался свет. По колебанию шторы я догадалась, что меня рассматривают и приняла наиболее выгодную позу. Пусть любуются. Моя внешность всегда выручала меня. Так было и на этот раз. Дверь открылась, и молодой человек вырос на пороге и с настороженным интересом смерил меня с головы до ног типично мужским взглядом. В душе у меня потеплело.

— Добрый вечер, — стараясь быть приветливой, радостно воскликнула я.

Он моей радости не разделил и спросил не слишком радушно:

— Че надо?

Я решила не обижаться и продолжить беседу в светском тоне.

— Какой красивый у вас дом, — сверкая улыбкой сообщила я. — О размерах уже и не говорю: они потрясающие. Если бы знали вы, что испытала я, когда увидела эту махину! Это просто…

— Че надо? — оборвав меня на самом интересном месте, с тупым упорством повторил свой вопрос незнакомец.

— У меня к вам дело, — неожиданно для себя рубанула я, кивая на “Хонду”.

Молодой человек сделал шаг назад и широким жестом пригласил меня в дом.

— Заваливай, — предложил он, видимо как умел.

Я завалила. Ох и глупа же я. Как можно быть такой растяпой. Где нахожусь, хоть убей, не знаю, вокруг ни души, на улице без малого ночь, а я стою одна-одинешенька в чужом доме, и юноша весьма подозрительно наружности пялится на меня, причем без всякого восторга и восхищения.

Кстати, стояла я не где-нибудь, а в центре громадного холла, где устроено все на совершенно русский манер: у входа вешалка, на стене зеркало со стулом-пуфиком, потом лестница, под лестницей старинный массивный стол и рядом ультрамодный бар. Великолепная мягкая мебель в центре. Очень дорогая мебель. Ясно: хозяин богат, но без претензий и уважает русские традиции.

И тут я вспомнила, что хозяин-то стоит рядом. Но почему он в ботинках и плаще?

— Вы собрались уходить? — вежливо поинтересовалась я.

— А тебе что за дело? — рявкнул он, кивком указывая на стул, стоящий рядом с зеркалом. — Падай.

Фу-у, какая грубость.

Я присела, бегло бросив взгляд на свое отражение. Боже мой! И это я! Чертова губная помада опять скаталась на губах. За что, спрашивается, платились деньги? И сволочь продавец уверял меня, что это “Макс фактор”. А ресницы? Почему они слиплись? Нет, верить нельзя никому, даже рекламе. А в целом я ничего, удивительно, что этот болван в плаще так мало мне рад.

— Что за дело? — вывел меня из приятной задумчивости его голос.

Я вынуждена была оторваться от зеркала.

— Вы о чем? — изумилась я.

— Ты сказала, что у тебя дело.

— Ах дело, — смущенно зевая ответила я, внутренне готовясь к обстоятельному монологу. — Очень выгодное для вас дело действительно есть у меня. Именно это дело и заставило заглянуть в этот дом, который…

Но тут выяснилось, что молодой человек не только груб, но и нетерпелив. Боже, как много в бедняге недостатков.

— Короче! — завопил он и задрожал от негодования.

“Еще и психопат к тому же,” — подумала я и выпалила на одном дыхании:

— Не купите ли вы немножко гераней?

Что с ним сделалось. Он остолбенел и простоял с открытым ртом довольно долго.

— Чего, чего? — наконец спросил он таким тоном, словно я произнесла что-то неприличное.

— Хотела предложить вам немного великолепных гераней, — набравшись терпения принялась разъяснять я. — Прелесть! Прелесть!!! Учтите, не уйду, пока от них не избавлюсь. Бедная женщина, мать пятерых детей (здесь я приврала для внушительности) растила их, холила, жаль отдавать в плохие руки. Думаю, вам стоит купить. Отдам дешево.

— Кого? Детей?

— Да нет же, герани.

Молодой человек слегка задумался.

— Что такое герани? — с легкой растерянностью спросил он.

“До чего же необразованные люди живут в этих особняках,” — подумала я и вежливо пояснила:

— Герани — цветы, комнатные растения, красивоцветущие. Очень красивые, очень цветущие, очень комнатные. У меня белые, розовые (трех видов) и красные. Рекомендую взять все, оптом. Да их и немного.

— Так ты за этим? — изумился молодой человек, и на лице его промелькнула слабая радость.

Радость показалась мне особенно подозрительной. “Довольно странный тип,” — подумала я, решив не терять бдительности.

— Конечно за этим. Внимание мое привлек ваш особняк, потому что герани…

Но договорить мне не пришлось.

— Беру, — поспешно прервал меня тип. — Все.

— Все сорок горшков? — спросила я, не в силах поверить своему счастью. Катерина, бедняжка, от зависти помрет прямо вместе со своей портнихой.

Однако типу мое сообщение не понравилось, точнее, оно повергло его в ужас. Зря я была откровенна.

— Сорок горшков? — завопил он, пятясь к двери и поворачивая ключ в замке. — И где они?

— В багажнике.

— Нет, так дело не пойдет. Мне некогда разгружать твой багажник, — заключил тип, вынимая ключ из замка и отправляя его в карман плаща, из чего я сделала вывод, что в ближайшее время покидать жилище здесь никто не собирается.

А как же герани? Вот мерзавец!

— Миленький, золотой, — сладко заканудила я на манер Катерины, — там нечего и разгружать. Все очень компактно упаковано. Мы лишь откроем багажник и вытащим один ящичек,… потом второй, третий и… четвертый с пятым. Их можно поставить друг на друга и смело нести в дом. И все, дорогой, шестой ящик понесу сама, — лепетала я, твердо намереваясь договориться, но тип почему-то не слушал меня. Тип явно настроил свое внимание на происходящее на улице.

— Да заткнись ты, — с досадой гаркнул он и, резко махнув рукой, бросился к окну.

Я ничего не поняла, но, учитывая наше непростое время, приняла его жест за команду “ложись”, на всякий случай упала на пол и закатилась под массивный стол. В комнате повисло тяжелое облако страха, тревоги и ожидания. Мне сделалось дурно от предчувствия, что зря я старалась, тип явно не хозяин этого дома и спихнуть герани вряд ли удастся.

Мешок, который я нашла под столом, уверил меня в правильности подозрений. Там было много чего: меха, драгоценности и даже доллары. Я разозлилась. Болван, зачем он открыл мне дверь? Пришел воровать, так пусть ворует, а не подвязывается швейцаром. Чертова Масючка, чертова Катерина, в какое дерьмо вляпалась я с их геранями.

Я лежала на полу и на всякий случай обнимала мешок с награбленным, а тип стоял у окна и прислушивался к звукам, доносящимся с улицы, которые уже отчетливо были слышны и мне. Судя по всему к дому подъехал автомобиль.

Тип сорвался с места, подхватил меня с мешком и устремился к лестнице, ведущей на второй этаж. Мне не хотелось так далеко углубляться в чужую собственность, о чем я шепотом и сообщила типу, впрочем, об этом я тут же сильно пожалела.

— Будешь рыпаться, падла, долго не проживешь, — рявкнул он, подкрепляя свое жизненное наблюдение серьезной оплеухой, после которой у меня искры посыпались из глаз, и мозги заработали в нужном направлении.

По ступеням я бежала быстрее типа и поэтому раньше его оказалась на широкой лестничной площадке, где в растерянности и застыла.

— Лезь в шкаф, — приказал он, пинком посылая меня в какую-то дверь и таким образом распахивая ее настежь.

С моей стороны вопросов не последовало, поскольку шкаф оказался прямо передо мной, а звуки снизу говорили о том, что настоящие хозяева уже в холле. И судя по количеству голосов их по крайней мере двое, и оба мужчины. Я охотно полезла в шкаф.

Должна сказать что приходилось мне это делать в жизни нередко. Судьба довольно часто загоняла меня в шкаф, но если кто скажет, что избежал такой участи, искренне посочувствую тому: до чего же его существование пресно.

— Тольки пикни, — предупредил тип, закрывая за мной дверцу.

Абсолютно ненужное предупреждение, глупое даже, сказала бы. Зачем мне пикать, когда я прохожу с этим омерзительным типом как соучастница сразу по нескольким статьям, а может даже и больше. Кто знает чем он здесь занимался до моего прихода? Не удивлюсь, если где-нибудь поблизости обнаружится симпатичный труп. Брр!

От мысли такой сделалось мне совсем нехорошо. Я упала на пол (на груду какого-то белья) и принялась гадать куда делся тип, а с ним и мешок с драгоценностями, догадаются ли хозяева в ближайшее время заглянуть в этот шкаф, и как я буду из него выбираться, если не догадаются.

Совсем не хотелось знакомиться с хозяевами, и очень не хотелось сидеть в неудобной позе всю ночь. К тому же чокнутая Катерина со своей портнихой не шла из головы. И тут я вспомнила, что моя, точнее ее “Хонда” осталась стоять возле этого злосчастного дома (будь он неладен), практически напротив калитки. Если хозяева не круглые дураки, их должна заинтересовать эта мелочь.

Трудно сказать как долго пришлось мне сидеть в том шкафу, точнее не сидеть, а крутиться, пытаясь занять приятную позу, как будто это возможно при таких обстоятельствах, когда вор с мешком долларов и драгоценностей скрылся в неизвестном направлении, забыв познакомить меня с ограбленными хозяевами.

Должна сказать, что много мыслей посетило меня, и одна другой мрачней. Невероятно хотелось покинуть шкаф и вернуться к Катерине, но как отнесутся к этому хозяева дома? Вдруг они сидят в холле, попивая коньячок и любуясь на себя в зеркало… Я во всяком случае поступила бы именно так. Так вот, они сидят в холле, а прекрасная незнакомка чинно спускается со второго этажа и на все их вопросы отвечает, что она из шкафа. Нет, это никуда не годится. Не будь вора, я бы еще рискнула завязать знакомство с хозяевами, но как вспомню мешок с драгоценностями, так отпадает всякая охота покидать свой родной шкаф.

Но с другой стороны не вечно же здесь сидеть, я же живая. Уже сейчас возникла определенная потребность, и дальше она будет только усиливаться. Не могу же я, презрев хорошие манеры, мочить белье на котором сижу. Но если кто-нибудь неожиданно откроет дверцу, точно смогу и не только мочить.

Я прислушалась. Едва слышно доносились голоса снизу. Если учесть, что я в шкафу, а шкаф на втором этаже, можно предположить что хозяева явно не шепчутся. Даже напрашивается вывод, что хозяева разговаривают громко и оживленно, а если при этом они еще и русские, то обязательно спорят. Мы же не англичане, чтобы просто беседовать. Конечно спорят. Причем с жаром и самозабвенно. А когда люди так увлечены, станут ли они подниматься по лестнице чтобы поинтересоваться не сидит ли кто в одном из их шкафов?

Я решила, что не станут. В любом случае выбора у меня не было, поскольку потребность достигла критической отметки. Приоткрыв дверцу, я первым делом обследовала комнату, в которой находились мы со шкафом. Комната имела окно, от которого не было проку в безлунную ночь. А на дворе была именно такая. Однако дверь на лестничную площадку оказалась приоткрытой, и света хватило, чтобы ориентироваться в пространстве.

Я сориентировалась таким образом, что через считанные секунды уже пребывала в туалете. Там я включила свет и славила архитектора, сообразившего спроектировать унитаз на втором этаже, и была вполне счастлива. Секунд тридцать. Пока мысли снова не забили мою бедную голову.

Впрочем, мысли эти были не так дурны. Особенна те, которые касалась окон. Действительно, ведь можно покинуть дом именно через окно.

В туалете, к несчастью, окна не оказалось, зато в комнате рядом было аж целых четыре. У меня даже глаза разбежались: в какое прыгать? Судя по тому, что одно открыто, моей мыслью уже воспользовался подлец вор. Он же не дурак сидеть в шкафу. С мешком драгоценностей.

Я выглянула на улицу и ахнула. Высоко, метров пять, не меньше, а я с детства боялась высоты. Вор, видимо, такими страхами не страдал и благополучно спустился по водосточной трубе. Но как же быть мне? Не возвращаться же в опостылевший шкаф.

Я решила прогуляться по второму этажу. Бесполезное занятие, когда делаешь это в полнейшей темноте. Луна появилась, но светлей не стало. Пришлось раздвинуть шторы. Я, естественно, первым делом выглянула на улицу и осталась довольна видом во двор. По этому двору не так давно я бежала быстрее лани на встречу с неприятностями. Такие воспоминания повергли меня в тяжелую грусть. Вон тот заборчик, через который я перемахнула, вон дорожка, вон… Стоп! А где же моя, точнее Катеринина “Хонда”? Неужели вор воспользовался ею как средством передвижения? А я, растяпа, оставила ключ в замке зажигания. Что ж вора-то винить…

И, вдруг, сверкнула молния, грянул гром и хлынул ливень. Настроение мое окончательно испортилось. “Какая дрянь — эта затея с геранями, — страдала я. — “Хонды” нет, погоды нет, даже свободы нет, а мои хозяева теперь уж точно никуда не поедут. Будут сидеть в холле и попивать коньячок до утра. И это в лучшем случае. А в худшем — разбредутся по дому и обязательно наткнутся на меня. Я же не приведение, а живая женщина, мало ли что прийдет в головы пьяных мужчин. Ах, надо срочно, срочно выбираться. Но как? И на чем? Если они приехали сюда не на такси, значит их машина уже в гараже, а ворота как раз напротив окон холла. Да и трудно предположить, что на свете так много дураков, подобных мне. Кто оставит ключ в замке зажигания? Даже если я каким-то образом незаметно покину этот дом, как доберусь до города? Пешком? В такую непогоду?”

В подтверждение моим мыслям молнии сверкали одна за другой. Началось настоящее светопреставление. Гром гремел так оглушительно, что теперь уже я могла безбоязненно передвигаться по дому. Я вернулась к тому месту, откуда получила указание лезть в шкаф. Спускаться ниже было опасно. Облокотившись на перила, я слегка свесилась вниз и прислушалась. В холле шли оживленные переговоры. Очень громко и совершенно невнятно. По долетающим обрывкам фраз составить впечатление о теме беседы было невозможно, зато было очевидно, что в ближайшее время спать никто не собирается. Это был важный вопрос, так как я обнаружила на своем втором этаже целых три спальни с очень широкими кроватями.

“Остается одно: найти убежище понадежней шкафа и дождаться ухода хозяев, а уж там уносить ноги со всей возможной скоростью,” — решила я и отправилась на поиски убежища.

В чужом доме и при наличии скверного освещения выполнить намеченную программу оказалось непросто. К тому же претензии мои были велики. Убежище должно отвечать многим требованиям, самое главное из которых отсутствие риска встречи с хозяевами. А как этого добиться? Опыт подсказывал: самое заброшенное место приобретает популярность в тот миг, когда возникает необходимость устроить в этом месте тайник. Мой второй муж терпеть не мог картофель, но ему понадобился мешок, из которого он этот картофель вытряхнул. В результате дорогие моему сердцу письма попали в его руки, и дело едва не кончилось трагическим разводом. Вот он, закон подлости. И все это произошло в условиях моего отличного знания всех привычек мужа. Искать же укромное место в доме, хозяев которого даже не видела в лицо — утопия.

Но другого выхода не было, поскольку под страхом смерти не согласилась бы я спуститься со второго этажа иначе, как по ступеням лестницы. Пришлось искать укромное местечко.

В ходе поиска обнаружилось, что дом этот изнутри гораздо больше, чем снаружи. Я едва не заблудилась. Одна комната сменялась другой, и не было никакой уверенности, что я здесь впервые. Та же мебель, те же ковры и все прочее. Положение усугублялось отсутствием освещения, а включить свет я так и не решилась. Но самое неприятное то, что при таком обилии помещений, спрятаться мне было абсолютно негде. В шкафах недостатка не было, но долго там не просидишь. Хотелось устроиться с большим комфортом. Я попыталась залезть под диван, но и здесь меня поджидало разочарование. Да, там можно лежать, но и только. В остальном одни неудобства.

Так я добрела до той треклятой комнаты, с которой и начались мои главные неприятности. Посидев на диване и заглянув в очередной шкаф, я расстроилась и собралась отправиться на дальнейшие поиски, но тут вдруг увидела на стене длинную полку с книгами. Короче, тяга к знаниям и сгубила меня. Нестерпимо захотелось знать: что хозяин дома читает в свободное от разговоров время. Но как тут узнаешь, когда темно. Пришлось вытащить с полки несколько книг и отправиться к окну. Там (при свете молний) я удостоверилась, что хозяин не перл интеллектуальности и хотела уже вернуть книги обратно. Точнее, я, со всей присущей мне аккуратностью, ставила их на место одну за другой. Когда в руках осталась последняя, обнаружилось, что места для нее в ряду нет. Я попыталась потеснить соседние томики… и…

И в это время полка медленно поехала от меня вместе со стеной. Зрелище (учитывая обстоятельства) потрясающее. Пережив первобытный ужас первых секунд и оправившись, я легко сообразила, что проникла в чей-то тайник.

Бог знает как удалось мне отодвинуть стену с полкой, но только теперь передо мной выросла дверь. Я сразу же распахнула ее. Меня потрясла темнота. Просто черная дыра. Тут бы испугаться и убежать, но как быть с любопытством, с которым мне редко когда удавалось совладать?

Я сделала шаг вперед и, почувствовав под ногами мягкую, приятно похрустывающую “почву” ковра, смело отправилась на поиски новых приключений. Я шла, как слепая вытянув руки вперед и пытаясь нащупать стены или возможные на моем пути предметы. Сколько шла не знаю, но показалось, что долго. Изредка оглядывалась назад, и дверной проем на фоне темного коридора маячил светлым пятном, хотя я точно знала, что и там далеко не солнечный день. Но какая же темень впереди. Темень и тишина. Звуки непогоды уже совсем не были слышны.

Стараясь не терять бдительности, я медленно продвигалась вперед и гадала куда же ведет этот нескончаемый коридор. Вдруг руки уперлись в холодную и гладкую поверхность, и я, вскрикнув от неожиданности, оглянулась назад. Беда. Густая пугающая тьма окружила, взяла в кольцо и придавила. Меня зазнобило от страха.

“Или закрылась дверь, или коридор как-то незаметно сделал поворот, — успокоила себя я, прислушиваясь к стуку собственного сердца. — А если дверь не закрылась, а ее закрыли! — обрушилась на меня жуткая мысль. — Хозяева зашли в комнату, обнаружили, что тайник открыт и… О, Господи!”

Я в панике принялась водить руками по выросшей стене и, вдруг, нащупала дверную ручку, дернула ее на себя; в лицо пахнуло прохладой.

“Это второй выход из дома,” — обрадовалась я, смело делая шаг и… совершая падение.

* * *

Летела я бесконечно. Во всяком случае мне показалось — нет у моего полета конца. В голове образовалась каша из масючкиных гераней, Людмилы Ивановой, “пяного” Витьки, мерзавца-вора, угнанной “Хонды” и Катерины.

Мысль: “Э-эх, пропадаю я,” — неотступно сверлила мои бедные мозги. На фоне прочих переживаний преобладало желание пойти в церковь и, не скупясь, поставить громадную свечку.

С этим желанием и приземлилась я на кучу пластиковых коробок. Точнее, об этом узнала я значительно позже, когда в этом вопросе досконально разобралась, а в первый миг приземления показалось, что не приземлилась я, а вовсе даже наоборот — взорвалась: такой оглушительный залп сопровождал процесс приземления. Буквально по уши ушла в нечто скрежещущее, режущее и шипящее. Боль при этом испытала невероятную, словно с меня заживо содрали кожу.

“На сковороде у черта!” — ужаснулась я, поставив жирный крест на мечтах о рае.

Позже выяснилось, что шипели, скрежетали и сдирали кожу пластиковые коробочки, на которые я безжалостно обрушила свое тело. Не менее жестоко обошлись они с моим новым пастельно-розовым платьем.

“Сколько же метров пришлось мне лететь? — гадала я, выбираясь из помятых коробочек. — Уж никак не меньше пяти. Стоило ли так пугаться окна?”

Дальнейшее показало, что не стоило. Из окна я хоть знала куда попаду: на улицу. Здесь же не было никакой определенности, поскольку светлей не стало. В любой миг могло свершиться все, что угодно, вплоть до нового падения.

“Господи, дай нащупать хоть какую-то почву под ногами, и уж тогда — завалю свечами всю церковь!” — горячо клялась я, продираясь сквозь чертовы коробочки и пытаясь нащупать ногами пол.

Как только мне это удалось, и я выбралась из горы пластика, тут же раздался скрежет открываемой двери, послышались грубые мужские голоса, и я с ужасом полезла обратно. Теперь уже я молила Господа о совсем другой помощи: мне до смерти хотелось зарыться в гору коробочек с головой.

Едва я успела осуществить свою затею, вспыхнул яркий свет, и помещение заполнилось топотом да отборным матом.

“Сколько же народу набилось сюда?” — гадала я, пытаясь беззвучно расковырять “окошко” в коробочках.

Лучше бы я этого не делала, потому что взору моему предстала очень неприятная картина: три громадные звероподобные особи мужского пола жутко матерились и тащили по ступеням окровавленный, отчаянно воющий организм, пол и возраст которого определить было крайне затруднительно, так организм был измордован.

Когда верзилы бросили этот несчастный и еще живой кусок человеческого мяса на мои коробочки, я была готова тут же сделать харакири. Остановило лишь отсутствие подходящего предмета. “Уж лучше самой покончить счеты с жизнью, чем дожидаться помощи от верзил,” — подумала я, ни на секунду не сомневаясь, что мой воющий сосед пострадал именно от общения с ними. Хотелось думать, что он заслужил, но и я уже много чего натворила: проникла в чужой дом, раскрыла тайник, помяла гору коробочек, да и бриллианты, которые утащил вор, явно повисли на мне.

“Сейчас ненароком узнаю остальные тайны, после чего биография любого покойника на фоне моей будет просто воплощением перспектив,” — с грустью подумала я. Захотелось поглубже зарыться в коробочки, и вместе с тем я прекрасно понимала, что лишние звуки в настоящий момент ни к чему.

Однако верзилы так гневались, что им было ни до звуков. Открыв какую-то дверь, они вновь схватили свою жертву и потащили ее, матерясь пуще прежнего. Меня обдало странным неприятным запахом, видимо исходящим из той комнаты, куда вошли верзилы. Теперь уже не имея возможности наблюдать происходящее, я “наслаждалась” одними воплями. Когда же вопли заглушил шум работающего механизма, мне сделалось совсем дурно.

“Неужели беднягу распиливают на части?” — подумала я, с трудом сдерживая порыв выскочить из своих коробочек и бежать куда глаза глядят.

Дело в том, что глаза глядели на вторую дверь, массивную и металлическую, но вдруг она закрыта. А тут еще жертва завопила гораздо громче механизма, что говорило о том, как ей несладко. Я решила остаться в укрытии.

Не могу передать своих ощущений. Слышать как в соседней комнате зверски издеваются над человеком и понимать, что в любое время то же может произойти и с тобой — мучительно. Я выдавала Господу такие щедрые обещания, на какие только хватало фантазии. Очень часто щедрость бывает полезной. Господь меня услышал. Вскоре визг неизвестного мне механизма прекратился, и раздался омерзительной хрипоты бас, явно принадлежащий одному из верзил:

— Ну во, бля, и все.

— Будет, бля, знать, — добавил второй, не менее отвратительным хрипом.

— Сваливаем, — резюмировал третий, — а то бабы скоро припылят.

Они протопали мимо меня. Хлопнула дверь, лязгнул замок и потух свет, из чего я сделала вывод, что выключатель находится по ту сторону двери, а следовательно искать выход придется в полной темноте. Положение казалось безнадежным.

“Судя по всему, сижу глубоко под землей, — размышляла я, не решаясь покинуть коробочки. — Но это не просто подвал, а какое-то специальное помещение, потому что стены и пол покрыты кафелем. Да и гора коробочек здесь неслучайно. Раз есть запах, упаковка и механизмы, значит это производство. Может даже подпольное, иначе чем объяснить потайной вход из дома: я летела не меньше семи метров, пять до земли и, видимо, ниже. Глупо было бы предполагать, что хозяин попадает сюда таким же образом. Вероятней всего я провалилась в шахту лифта. Но верзилы зашли в ту дверь, значит она ведет на улицу. Однако, рассчитывать на дверь — нелепо. Мне ее никогда не открыть. Но если это производство, значит долго оставаться в одиночестве мне не дадут. Работники могут появиться в любой момент, да и верзилы каких-то баб поминали.”

Очень не хотелось думать о том, что будет, когда пришедшие сюда бабы обнаружат меня сидящей на горе помятых коробочек. И уж совсем не хотелось думать, что стало с тем несчастным, которого притащили верзилы. Я четко видела: ушли они с пустыми руками.

Минут пять я не решалась шелохнуться, прислушиваясь к густой и вязкой тишине. В конце концов рискнула выбраться из укрытия, сделала несколько осторожных шагов и прошептала:

— Э-эй!

Тишина.

Я сделала еще несколько шагов, нащупывая вход в соседнюю комнату. Снова прошептала:

— Эй! — и опять тишина.

Тишина и темнота. Хоть глаз коли. Захотелось плакать.

И тут мои руки уперлись в какой-то предмет. Я нащупала широкое пространство, обитое железом, (видимо стол), провела по нему рукой и попала в нечто теплое и мягкое, понюхала: запах крови. Ужас охватил меня. Потеряв всякий разум, я принялась хаотично метаться, натыкаясь на разные предметы. Что-то со звоном летело на пол, что-то на меня, было больно, но я носилась, как ошалевшая от страха кошка. В конце концов я поскользнулась и упала. Рука попала в липкую лужу, и какая-то дрянь уперлась в мой бок. Судя по всему мужской башмак.

“Это все, что осталось от бедняги, замордованного верзилами,” — подумала я, пытаясь подняться с пола и опираясь на какой-то предмет с ручкой.

Тут же выяснилось, что предмет висит на стене почти у самого пола и легко выдвигается вперед. Трудно описать радость, которая охватила меня когда я выдвинула предмет и обнаружила за ним громадную полость в виде четырехгранной трубы, ведущей куда-то вверх. Засунув голову поглубже в трубу, я увидела тонкую полоску света.

Я мигом вспомнила, что подобные устройства, дедовским способом заменяющее лифт, видела не раз в старых зданиях. Так подают мешки и ящики в складские помещения, расположенные в подвалах еще царских времен: просто спускают их вниз. Да и полоска света, говорила о том, что труба обязательно кончается где-нибудь на улице.

Я тут же полезла в трубу. С налета довольно глубоко погрузилась, но сразу же съехала вниз. Повторила процедуру второй раз, и третий…

Сколько продолжались мои страдания, трудно сказать, лично мне казалось, что катаюсь я в этой трубе вечность. В конце концов экспериментально было установлено, что если не пытаться форсировать трубу наскоком, а медленно проникать в нее ползком, то можно добиться неплохих результатов: мне удалось приблизиться к полоске света настолько, что была видна крышка люка, закрывающая вход в это устройство. Между крышкой и трубой светилась довольно широкая щель, и это радовало.

Однако, огорчало другое. Стало ясно: на середине трубы неизбежно скатишься вниз, и нет никаких средств, чтобы избежать этого. Видимо труба предназначена для односторонней подачи: сверху вниз.

Каких-нибудь два метра разделяло меня, сидящую в трубе, с улицей. Я даже слышала раскаты грома, но не могла приблизиться к выходу ни на йоту. Установив это, я приуныла, да и сил потратила в борьбе с этим анахронизмом не мало. Села на пол, задумалась: “Если зацепиться за край трубы, можно подтянуться к самому выходу. Неужели здесь нет подходящего для этой цели предмета?”

Вспомнила башмак, который меня напугал. Он вполне мог застрять в той щели. Перед лицом собственной смерти, гибель неизвестного бедняги показалась не такой ужасной. Я твердо решила отыскать труп и сделать из его одежды веревку. Привязав веревку к башмаку, я надеялась выбраться из этого страшного места.

Отправилась на поиски, обшарила каждый угол, метр за метром методично обследовала комнату, с ног до головы выпачкалась во что-то липкое, но трупа не нашла. Зато нашла какой-то халат, тут же порвала его на длинные полосы, сплела из них веревку, привязала ее к башмаку и отправилась к трубе.

Изрядно помучившись, закинула-таки башмак в щель, подтянулась, уцепилась за край трубы, уперлась лбом в крышку и… едва не зарыдала от собственной наивности. Какой же дурак оставит крышку открытой. Это же практически еще один вход, а с улицы явственно доносится шум проезжающих автомобилей, значит поблизости дорога.

В общем, ситуация мучительная: там ливень, грохочет гром, свежий ветерок залетает в щель, а я сижу в немыслимой позе и глотаю слезы. И нет меня несчастной на всей земле.

Насидевшись вдоволь и уяснив, что долго так не продержаться, — онемели и руки и ноги — я начала яростно бить в крышку рукой. Каково же было мое удивление, когда с улицы мгновенно раздался женский визгливый голосок:

— Да сейчас, сейчас, не молоти, уже иду, ключ только найду.

Я не знала, радоваться или пугаться. Прислушавшись, поняла, — внизу тоже кто-то есть, ходит, шаркая ногами, да и свет горит. Видимо я так увлеклась штурмом трубы, что не заметила прихода тех баб, которых опасался даже амбал. Возникал резонный вопрос: чем мне это грозит?

— Вот же б…во! Какая гадость порвала мой халат? — донеслось снизу.

Я вжалась в крышку люка с тройной силой, давая себе клятвы ни за что не признаваться в том, что эта гадость я. Труба уже не казалась мне такой неудобной, напротив, век бы сидела в ней, лишь бы не видеться с этими бабами. И надо же, именно в этот миг крышка люка распахнулась, а я, сбив с ног щупленькую женщину, вывалилась прямо в грязь. Это в своем-то новом пастельно-розовом платье. Ужас!

Женщина, до смерти перепугавшаяся в первое мгновение, быстро пришла в себя, схватила меня за ногу и ни за что не хотела отпускать. С диким криком: “Куда! Куда зараза!” — она пыталась сотворить из моей ноги жгут. Мне это, естественно, по нраву никак не пришлось, и я вынуждена была толкнуть ее в живот. Она упала туда, где лежала я: в грязь.

Во вспышках молний мы катались по лужам. Я билась, как лев, но кто же знал, что в этой тщедушной столько сил. Она не только давала достойный отпор, но временами даже делала со мной все, что хотела. Я, жалея что связалась, упорно пыталась вырваться и убежать, но она теснила меня к ненавистной трубе с явным желанием спустить туда, откуда с такими страданиями я только что выбралась. Сдаваться я не собиралась. Когда мое настроение стало очевидным, она визгливо позвала на помощь. Бог знает, откуда взялись у меня силы; я вывернулась и столкнула женщину вниз.

Пока она с воплями спускалась по трубе, я неслась по лужам и кочкам к дороге и выскочила буквально под колеса автомобиля. Визг тормозов, надвигающиеся фары и снова тьма…

Глава 4

Очнулась с тревожным чувством опасности. Несколько секунд соображала где нахожусь, но когда увидела перед собой крепкую мужскую шею (в оправе белого воротничка) с диким воплем впилась в нее ногтями. Конечно я хотела задушить… Хоть кого-нибудь… И, естественно, мне это не удалось. Снова визг тормозов, слепящий свет фар и тьма.

Нет, тьмы не было. На этот раз из глаз посыпались искры (целый салют), такую он мне выдал оплеуху. Выдал и закричал:

— Ты что, сумасшедшая!

Я любовалась “салютом” и потому не откликнулась. Он повторил вопрос. Невежливо было долго молчать, и я с достоинством сказала:

— Не сумасшедшая, а абсолютно нормальная.

— Нормальные люди не бегают в платьях и босиком, когда на улице снег, и уж тем более не бросаются под колеса.

Действительно, за окном автомобиля шел снег, что для марта вполне естественно.

— Извините, я вас ударил, — прервал мои наблюдения незнакомец. — Мне очень жаль. Не сильно?

— Не переживайте, удар не слабый, — успокоила я его.

Он смутился.

— Это от неожиданности. А тут еще встречный идиот ослепил фарами. Чудом удалось избежать аварии. Вы кто?

— Разве не видите? Женщина.

— И вижу, что очаровательная, но откуда вы? Что с вами случилось? — спросил он и смерил меня красноречивым взглядом.

Я окончательно пришла в себя, осознала, что сижу на заднем сидении дорогого автомобиля, за рулем которого импозантный мужчина. На мужчине стодолларовый костюм, а на мне испачканное грязью и кровью, висящее клочками пастельно-розовое платье. К тому же я босиком, а у него бриллиантовые запонки. Было над чем задуматься. Я задумалась.

— Не хотите говорить, не надо, — сказал он, поворачивая ключ в замке зажигания и трогая автомобиль с места.

— Куда вы меня везете? — забеспокоилась я.

— В больницу. Судя по всему, вы ранены.

Я прислушалась к собственному организму и поняла, что не ранена. Глянула на часы: десять вечера — детское время.

— Тогда уж везите в мединститут, — посоветовала я, справедливо полагая, что “радовать” сообщением о пропаже “Хонды” безопасней всего Людмилу.

В том, что она пьянствует на кафедре у меня не было никаких сомнений.

Мужчина кивнул, не поворачивая головы. Мне стало обидно, что он так внимательно смотрит на дорогу, и я протяжно простонала:

— О-о-ох!

— Учтите, затормозил я вовремя. От колес до вашего тела было не меньше метра, — так же, не поворачивая головы, сердито сообщил он.

Какая черствость! “Вашего тела”. Фу! Трус. Трус и сухарь.

— Вряд ли метр, — любезно уточнила я. — Самое большее сантиметров двадцать, но вы прекрасный водитель, и с моей стороны можете рассчитывать только на благодарность.

В ответ я получила роскошную улыбку. Он даже не поленился повернуть свою бычью шею.

— Вам там удобно?

Ого! Забота в голосе. Хорошее начало. Я решила изображать неприступность и ограничилась сухим “вполне”.

— Не хотите пересесть на переднее сиденье?

— Думаете, заднее уже достаточно мною испачкано?

— Пустяки. Главное, — вы целы и невредимы.

— Ах, это главное, — рассеянно резюмировала я и принялась нервно грызть ногти.

Рассеянность моя объяснялась тем, что внезапно в голову ворвалась Катерина со своей “Хондой”, Масючкой и рядом неразрешимых проблем. Больше всего беспокоили герани. Ведь они пропали вместе с “Хондой”. Как я отчитаюсь перед бедной матерью героиней? То, что я цела и невредима, теперь не казалось таким большим преимуществом. Уж лучше бы меня несли на носилках.

— Вы поругались с мужем? — приятно отвлек от грустных мыслей вопрос незнакомца.

Все ясно, бедняга ломает голову, почему я в летнем платье и босиком. О пятнах крови уж и говорить не приходиться. Да, нелегко ему. Я бы умерла от любопытства.

— У меня уже нет мужа, — не без гордости сообщила я.

Мой ответ его доконал.

— Уже? — спросил он очень странным тоном, напрягаясь и ерзая на сиденье.

— Да. Уже много лет.

— Значит вы поругались с другом, — выдохнул он с огромным облегчением.

Такой болезненный интерес возвращал меня в страшный дом с его жутким подвалом, о чем вспоминать абсолютно не хотелось.

— Мы скоро приедем? — спросила я, вглядываясь в окно и сожалея, что так рано пришла в чувство.

— Минут через десять, — ответил незнакомец, усиливая мое сожаление.

Спасла меня исключительная способность вести непринужденные светские беседы в любых условиях. Благодаря этой способности остаток пути я провела в приятной обстановке: выслушала подробный отчет о состоянии автомобиля, под колеса которого не так давно пыталась угодить. Слава Богу, это дало возможность вздремнуть и собраться с силами перед встречей с Людмилой.

— Ну вот и приехали, — вывел меня из дремы голос незнакомца. — Я вас не очень утомил?

— Ну что вы, в жизни не слышала ничего интересней, — сдержанно зевая ответила я.

Выглянув в окно, я с ужасом обнаружила, что автомобиль стоит в воротах, за которыми раскинулся целый город. Ну, город не город, но то, что поиски Ивановой будут затруднительны стало очевидно.

— Это и есть мединститут? — растерянно спросила я, показывая рукой на ряд зданий.

— Ну да, — подтвердил незнакомец, явно ожидая распоряжений в каком направлении трогать с места.

Мне стало стыдно за свою безграмотность.

— Мне вон туда, — я неопределенно ткнула пальцем, не лишая его возможности выбора.

— Там гинекология.

Мой палец резко поменял направление.

— Тогда туда.

— А там — мертвые учат живых.

— Что вы имеете ввиду?

— Морг.

Меня передернуло, и я ткнула пальцем в здание, выглядевшее самым безобидным.

— Это психиатрия, — с усмешкой сообщил незнакомец.

— Вы так хорошо осведомлены, — удивилась я. — Может вы тоже доктор?

— Доктор? Боже меня упаси! Иметь дело с ненадежными людьми, которые в ответ на все старания только и норовят загнуться? Нет, это не для меня, но к медицине и я когда-то имел отношение. Моя бывшая жена врач. Невропатолог.

“Как бы мне она сейчас пригодилась,” — подумала я, одновременно ломая голову где именно искать Иванову.

— Учитывая вашу склонность бросаться под колеса, я бы повез вас в психиатрию и хирургию, — подсказал незнакомец. — Но начал бы с хирургии.

Я мгновенно вспомнила, что моя Иванова хирург и радостно закричала:

— В хирургию, конечно в хирургию, уж там-то ее каждая собака знает!

Он не стал задавать лишних вопросов, тронул автомобиль с места, и вскоре мы остановились у хорошо освещенного подъезда. Я собралась обратиться к своему спасителю с пламенной речью благодарности, после чего нежно проститься и отправиться на поиски Ивановой, но в этот миг дверь распахнулась, выпустив Катерину в новом костюме и плюгавенького мужичонку с огромным портфелем. Следом за ними походкой шагающего экскаватора бодро топала моя Иванова. Несмотря на ее низкий рост и чрезвычайную худобу, придающие ей сходство с подростком, было очевидно, что командир в этой компании она.

— За мной! — рявкнула Иванова, после чего Катерина и плюгавый тут же ее окружили.

Иванова, не теряя времени даром, энергично замахала руками, бойко чеканя фразы; хриплый прокуренный голос ее доносился даже до меня. Аудитория внимала с раскрытыми ртами.

— Главное — разработать маршрут, — гудела Иванова. — Вы, Ефим Борисыч, отправляетесь к своим знакомым, к этим, как их…

— К работникам милиции, — не отрывая от нее восхищенного взгляда, подсказал плюгавый.

— Правильно, к ментам, — рубанула воздух рукой Иванова, — а ты, Катерина…

В этом месте я не выдержала и с криками радости выскочила из машины. Компания застыла от удивления. Немая сцена длилась довольно долго. Первой нашлась Людмила.

— Оч-чень хорошо! — гаркнула она, принимая меня в свои объятия. — Ефим Борисыч, носилки!

И глазом моргнуть не успела я, как появились носилки и все необходимое к ним. Иванова скрутила меня в два счета, не дожидаясь помощи санитаров. Мои протесты лишь стимулировали ее к деятельности. Подлые санитары тоже не долго мешкали. Они дружно придали мне горизонтальное положение, накрыли простыней и потащили в здание.

— Зачем? Зачем? — вопила я, тщетно пытаясь вырваться и соскочить с носилок.

— На всякий случай, на всякий случай, — склонившись надо мной, участливо приговаривала Катерина, бегущая в толпе санитаров.

Здесь же, потирая руки, бежала и полная удовлетворения Иванова. Не отставал от нее и Ефим Борисович со своим портфелем.

— Осторожно! Осторожно! — басом чеканила Людмила.

— Слава богу, слава богу, — умильно радовался Ефим Борисович.

Катерина своей могучей дланью припечатывала меня к носилкам, не уставая повторять:

— На всякий случай, на всякий случай.

Санитары старались, сопели и явно шли на рекорд. Я вопила без всяких результатов.

Дурдом!

Таким образом меня затащили в операционную, положили на стол и, пристегнув руки и ноги, совершенно лишили подвижности. Распяли.

Иванова гаркнула:

— Свет! — и огромная лампа, висящая надо мной, вспыхнула своими хищными глазками.

И вот тут-то я и показала им всем (не исключая санитаров) на что способны мои голосовые связки. Я так орала, так орала, что даже дрогнула моя твердокаменная Иванова. Она набросила на мой рот компрессную повязку и приказала Катерине:

— Прижми.

Эта чокнутая тут же выполнила приказ. Я едва не лишилась своих ослепительных зубов, так добросовестно прижала повязку Катерина. Я пыталась ее укусить за руку, но подлая Людмила (женщина с опытом) предвидела это. Не зря же появилась на моем лице эта дурацкая повязка.

Пришлось смириться, тем более, что орать практически было невозможно, а издавать жалкое мычание после того концерта, который я им закатила, мне казалось унизительным.

Иванова склонилась надо мной, строго посмотрела в мои глаза и гаркнула:

— Заткнись. Произведем осмотр. Это не больно.

Я, всей душой желая вызвать доверие, бодро закивала головой, выражая готовность подчиниться и намекая на то, что пора бы уже снять компрессную повязку. Иванова проникаться доверием не пожелала и спокойно начала осмотр, снабжая его лаконичными комментариями типа “верхние конечности целы, ссадина в левом предплечье…”

Потом санитары дружно перевернули меня на живот, при этом подлая Катерина компресса со рта не убрала. Иванова, пользуясь моим беспомощным состоянием, задрала пастельно-розовое платье выше спины и отводила душу на всю катушку. “Гематома в нижней области таза… — жизнеутверждающе чеканила она. — Сильное уплотнение в области верхней трети бедра…”

И такой срам прямо на глазах у молодых санитаров. Уж лучше бы операция. Лучше бы она отрезала мне что-нибудь на свой вкус, садистка.

Потом меня опять перевернули на спину, Иванова рявкнула:

— Уколем, — и заговорщически посмотрела на Ефима Борисовича.

Тот кивнул с пониманием, пропищал: “Анечка,” — и бог весть откуда появилась медсестричка с розовой поросячьей мордочкой.

— Весь комплект? — жизнерадостно поинтересовалась она.

— Безусловно, — с умнейшим видом подтвердил Ефим Борисович.

Мне мигом впороли подряд три укола, после чего на лице Ивановой отразилось абсолютнейшее удовлетворение.

— Порядок, — резюмировала она и дала знак Катерине убрать с моего лица компресс.

И уж тут-то я не растерялась, разом высказала свое отношение к ее произволу.

— Иванова! — завопила я во все легкие, — Столько лет дружу с тобой, но даже не подозревала кто ты есть на самом деле! Подумать только, так издеваться над беззащитным человеком! И больные это терпят?

— Больные мне благодарны, — с достоинством пояснила Иванова.

— Несчастные, затравленные лечением больные, готовы руки тебе целовать, — я кивнула в сторону Катерины, — лишь бы ты не отрезала им что-нибудь необходимое, а ты их страх принимаешь за благодарность. Таких ужасов, каких я натерпелась на этом столе, не видела даже в подвале!

— В каком подвале? — заинтересовалась Людмила.

— В любом! — я заерзала, пытаясь освободить руки. — Выпусти меня отсюда, идиотка! Я чуть разрыв сердца не получила! Разве можно человека так сразу хватать и бросать на операционный стол? Без всякой психологической подготовки! Так подло! Так… Так…

Я кипела, я была сама не своя от гнева. Однако, Иванова — непробиваема. Она спокойно смотрела на мои страдания, потирая свои маленькие ручки и хрипло приговаривая: “Очень хорошо, оч-чень хорошо. Приходит в себя.” Я же старалась во всю, давая ей понять, что пришла в себя окончательно. Когда Ивановой надоело потирать ручки, она рявкнула:

— Заткнись. Могли быть переломы.

— Конечно могли, — завопила я с новым пылом. — Как же не быть переломам, когда твои балбесы с такой силой крутили мне руки и ноги.

Балбесы стояли поодаль. Они уже вдоволь налюбовались моим синяком на заднице и теперь с неослабевающим интересом наблюдали за нашей беседой. Глянув на них, я зашлась с удвоенной силой. Припомнила Ивановой все, начиная с юности и кончая сегодняшним днем. Иванова с бесстрастным видом слушала, кивая каждой фразе, словно всякое мое слово является подтверждением ее диагноза.

— Успокоилась? — строго спросила она, когда я иссякла.

Я парировала гордым молчанием.

— Отвяжите, — приказала Иванова санитарам, после чего я получила, наконец, свободу, вихрем слетела со стола, выбежала из операционной и помчалась по коридору.

— Куда? — завопила мне вслед Иванова.

— Куда она? — вторили ей плюгавый и Катерина.

Санитары сохраняли нейтральное молчание.

Я выбежала во двор и обнаружив, что машины с незнакомцем и след простыл, схватилась за голову и запричитала:

— Все пропало! Все пропало!

Катерина, Ефим Борисович и Людмила догнали меня и стояли рядом, молчаливо сочувствуя.

— Ничего не пропало, — вмешалась Людмила, когда решила, что я вполне уже накричалась. — Ты нашлась и здорова.

Ее сентенция не успокоила.

— А дом? А подвал? — заорала я вновь. — Где это? Только он знает, где я была. Я даже номера его автомобиля не знаю, а сама в жизни не найду того места, где он меня подобрал.

— Кто подобрал? — встрепенулась Катерина. — Мужчина? Симпатичный?

“Несчастная, — подумала я, — ты еще не подозреваешь, какое постигло тебя горе. Узнаешь, что “Хонде” капут, сразу станет не до мужчин.”

Мысль о “Хонде” не добавила оптимизма, она вела за собой герани, и я завопила с новой силой:

— Это все ты, Иванова, ты виновата! Зачем было меня хватать и тащить? Не лучше ли сначала расспросить?

— Могли быть переломы, — настойчиво бубнила Иванова.

Мне стало невмоготу. Захотелось сделать ей больно.

— Да я убью тебя! — пообещала я. — У тебя сейчас будут переломы!

Гнев мой был так велик, что могло случиться по-разному, если бы не Катерина.

— Надо ехать домой, — вмешалась она, хватая меня за руку и волоча за угол здания. — Ты уже посинела от холода, да и мой Витька там с ума сходит. — Она оглянулась на плюгавого: — Ефим Борисыч, надеюсь вы с нами? На даче продолжим.

— На чем ехать? На чем ехать? — закричала я, собираясь объяснить, что стало с ее “Хондой”, но в этот момент моему взору предстала живительная картина: автомобиль Катерины целехонький и без единой царапинки стоял на автостоянке.

Вкусив такой радости, я обалдело взглянула на Катерину и прошептала:

— Костюмчик у тебя что надо.

— Еще бы, — разулыбалась она, горделиво одергивая новый костюмчик, — два месяца шила.

Глава 5

Мы дружно погрузились в “Хонду”. Я села за руль, Катерина рядом, Иванова и Ефим Борисович расположились сзади. Выехали за пределы мединститута и… хором загалдели. Речь каждого (по отдельности) была полна чувства и содержания, все вместе — табор. Каждый хотел высказаться и поделиться накопленной информацией. Я считала, что имею на это самые законные права, и потому галдела громче других. Даже бас Ивановой тонул в моем сопрано. Время от времени мы выдыхались, наступала короткая тишина, которую мы тут же взрывали дружным хором. Шуму — бездна, информации — ноль. Так продолжалось до самого Азовского моря. Лишь увидев Катерининого Витьку, рысью мечущегося по двору, мы умолкли.

— Костюмчик забыла снять, — вжалась в сиденье Катерина.

— Сиди уже, не убьет он тебя, — успокоила я ее и тут, вдруг, вспомнила про Масючкины герани. — Слушай, а цветочки на месте?

— Ой-ёй-ёй! — взвыла Катерина. — Мы же забыли продать герани! Рули к Масючке! — скомандовала она. — Будем врать!

Эту мысль совсем не одобрила Иванова.

— Выпустите нас сейчас же и рулите хоть к черту, врите ему до посинения, а мы с Ефим Борисычем идем накрывать стол.

Понятно, недопьянствовали еще.

Выпустив Иванову, Борисыча и портфель, мы помчались к Масючке. Только там отважились взглянуть на герани. Выяснилось, что герани в прекрасном состоянии, но не хватает одного экземпляра.

“Все ясно, вор есть вор: и здесь не удержался, стибрил-таки горшок,” — горестно подумала я, а вслух горделиво сообщила:

— Одну герань реализовала по самой высокой цене, деньги отдам завтра.

Пока Катерина меняла новый костюмчик на старое платье, Масючка рассыпалась в благодарностях и выудила, конечно, из меня обещание реализовывать ее герани и впредь. Бессовестная Катерина очень способствовала тому, пообещав для этого дела предоставить свою “Хонду”.

На обратном пути я мучительно ломала голову над тем, как эта чертова “Хонда” вообще попала к Катерине. Выглядело это фантастично. Даже присутствие в багажнике гераней не убедило меня до конца, что это и есть та самая машина, которую угнал вор.

— Так ты говоришь, что “Хонда” стояла там, где мы с тобой расстались? — пытала я Катерину.

— Как раз напротив калитки портнихи, — подтвердила она.

— Чудеса. Если бы не изодранные руки и ноги, подумала бы что у меня бред. Какой благородный вор. И откуда он знает чья это “Хонда”?

— Может у него связи в ГАИ.

— Ты что, всю госавтоинспекцию держишь в курсе у какой портнихи шьешь свои костюмы?

— Нет, но другого объяснения не нахожу.

— А я нахожу, но не хочу тебя расстраивать, — с этими словами я вошла в дом.

Иванова и Ефим Борисович сидели за накрытым столом и выпивали. Витька покорно им прислуживал. Иванова учила его своим латинским глупостям, а Витька за это ее боготворил. Меня начинало раздражать то, что здесь все боготворят не меня, а Иванову, словно я, выражаясь ее латинским, какой-нибудь “пенис канина” — хрен собачий.

— Ха, явилась! — пьяно пробасила Иванова, вытряхивая из бутылки остатки водки, естественно в свой стакан. — Тарде венеэнтигус — оссе.

— Опоздавшему — кости, — сходу перевел Витька.

Катерина посмотрела на мужа с восхищением.

— Молоток, Витек, — оптимистично подтвердила Иванова и традиционно выругалась. Очень нецензурно.

“Хоть бы не стошнило меня от этой матершинницы и алкоголички,” — подумала я, брезгливо отворачиваясь.

— Не представила тебе нашего Ефим Борисыча! — с пьяным восторгом воскликнула Иванова, обращаясь исключительно ко мне. — Знакомьтесь, мой старый товарищ, добрейшей души человек, прекрасный специалист, интеллигент до мозга костей профессор Моргун Ефим Борисыч! — Она с огромной любовью хлопнула беднягу по спине и радостно прокричала: — Борисыч! Поприветствуй Соньку!

Моргун с добросовестностью дрессированной собаки отвесил мне поклон и промямлил:

— Весьма рад.

“Интеллигент до первой рюмки”, — подумала я и смерила его неприветливым взглядом.

Он смутился и, виновато взглянув на Иванову, сказал умную вещь:

— Людочка, ваша подруга юна и красива.

Иванова с остервенением опрокинула рюмку в рот, достала из кармана очки, натянула их на нос и, пристально глядя на меня поверх стекол, сердито рявкнула:

— Рожу вымыть, платье поменять.

Я сотворила презрительный реверанс и хотела выйти, но Иванова сделал знак стоять.

— Приличное платье приличной длины, здесь не бардак, — добавила она и, покрутив пальцем у виска, пояснила окружающим: — Агеразия, очень запущенная форма.

— Что это? — насторожилась Катерина.

Моргун смущенно усмехнулся и вежливо просветил:

— Агеразия — чувство молодости, наступающее в старческом возрасте в связи с недостаточной критичностью к своему состоянию. Наблюдается вне клиники психического заболевания. — И конфузясь, добавил, глядя на меня: — Людмила Петровна шутит.

Иванова заржала, как конь, и, хлопнув Моргуна по спине, изрекла:

— Старый член!

При этом (должна пояснить) слово “член” заменял совершенно нецензурный синоним, столь любимый в русском народе.

На лице Моргуна отразился девичий испуг.

— Людмила Петровна шутит, — пролепетал он и полез под стол.

— Пусть она лучше лечит свою бласфемию, — с важным видом посоветовала я и, не дожидаясь вопроса Катерины, пояснила: — бласфемия — болезненное непреодолимое влечение к произношению без всякого повода циничных, бранных слов. Особой выраженности достигает при шизофрении, — в этом месте я жестом указала на Иванову.

— Вот п…! — заржала она, упомянув орган, противоположный члену.

— Об этом и говорилось? — подытожила я и с достоинством удалилась в ванную.

Там перед зеркалом, глядя на окровавленную себя, я мгновенно вошла в положение Ивановой. Судя по пятнам на теле и на платье, на мне не должно быть живого места. Однако кроме ушибов и царапин ничего серьезного я не обнаружила.

В голове возник вопрос: “Значит кровь не моя, но чья же? Видимо того организма, который душераздирающе вопил. Что вообще происходит в том подвале?” Ответ очень хотелось получить в ближайшее время. Я дала себе слово принять к тому все меры.

* * *

Когда я чистая и переодетая в скромное платье вошла в комнату, веселье было в самом разгаре. На столе стояла новая бутылка, а Иванова готовилась произнести тост.

— Вита брэвис, аква витэ лёнга! — торжественно произнесла она и лихо замахнула полный стакан.

Позорно пьяная Катерина вопросительно уставилась на своего Виктора.

— Жизнь коротка — водка вечна! — важно перевел он заплетающимся языком.

— Именно, — пропищал Моргун, после чего громко икнул и застенчиво молвил: — Простите.

Бедняжка очень косо сидел на стуле и жмурился от удовольствия, что было особенно противно.

Почему-то на него я разозлилась больше всего. “Посидел бы этот интеллигент с мое в подвале, понял бы чему в этой жизни следует радоваться, — с ненавистью подумала я. — И Иванова тоже хороша. Ей бы все пьянствовать. Знало бы министерство здравоохранения, зачем она ездит в командировки. И Катька тоже фрукт. Из-за ее причуд я вляпалась в такое дерьмо, а ей все пофигу. Даже толком не расспросила куда путешествовала ее “Хонда”. Пьют как ни в чем не бывало и никому до меня нет дела. Что за народ?”

— Чего смурная? — вывела меня из задумчивости Иванова.

— Не смурная, а трезвая, — напомнила я.

Иванова решила меня подбодрить.

— Тебе это идет, — пробасила она, наливая себе полный стакан.

Умеет она довести до бешенства.

— Слушай, — завопила я, — пора бы тебе меру знать, алкоголичка!

Иванова искренне удивилась:

— Что такое мера? Парс про тото?

— Часть вместо целого, — мгновенно перевел Витек.

Катерина разразилась бурными аплодисментами.

— Похвально, похвально, — запричитал Моргун. — За это надо выпить.

С быстротой молнии компания наполнила стаканы, Иванова рявкнула:

— Пэрикулюм ин мора! — и тут же подала пример.

— Промедление смерти подобно! — перевел Виктор, бесстрашно следуя за Ивановой.

Катерина и Моргун мгновенно поддержали почин, ловко “опрокидывая” свои стаканы. Когда все дружно выдохнули и потянулись за огурцом, сиротливо лежащим на тарелке, я пришла в себя.

— Вы что делаете, изверги! А я? Даже пустого стакана мне не поставили! Хотя бы каплю налили в качестве лекарства от стресса и простуды!

— Оптимум медикаментум — коитус эст, — заявила Иванова, с хрустом закусывая огурцом, отбитым у других претендентов.

Потрясенная Катерина с открытым ртом уставилась на Виктора.

— Лучшее лекарство — совокупление, — перевел он, нежно обнимая жену за необъятную талию.

Это возмутительно!

— Иванова, — закричала я, — учти, я весь вечер просидела в подвале и за себя не ручаюсь. Если не заткнешься со своей латынью, погибнешь от моей руки. Обещаю!

— Лингва латина нон пенис канина, — невозмутимо ответствовала Иванова.

— Латинский язык не хрен собачий, — услужливо пояснил Виктор.

Я схватила со стола последнюю бутылку и с ужасом обнаружила, что она пуста.

— Ты чего? — запаниковала Катерина. — Чего ты хочешь?

— Всего лишь выпить, — призналась я.

— Ты же пьешь только ликер, — напомнила мне Иванова, — а у нас одна водка.

— Иванова, ты когда-нибудь сидела в луже крови?

Что там ни говори, а Иванова настоящая подруга. Заметив мое отчаяние, она хлопнула по спине Моргуна и гаркнула:

— Ефим Борисыч!

Тот мигом полез под стол и вернулся уже с портфелем. Надо было видеть, как он его открывал: так, словно там полно тараканов или мышей.

— Вот, последняя, — смущенно пропищал он, с большим трудом протискивая бутылку “Смирновки” в узенькую щель едва приоткрытого портфеля.

Услышав это, Иванова с укором уставилась на меня, словно я повинна в том печальном факте.

— Тебе завтра на работу, — напомнила я, на всякий случай вырывая бутылку из рук Моргуна.

Лишь выпив, почувствовала я себя человеком. Захотелось поделиться переживаниями. Пользуясь своими ораторскими способностями, я надолго завладела вниманием публики и облегчила душу, не скупясь на подробности. Публика замерла, радуя своей реакцией. Рот Катерины от удивления не закрывался. Виктор то и дело чесал в затылке. “Что вы говорите, что вы говорите,” — озадаченно причитал Моргун. Одна Иванова сидела как изваяние и сильно портила весь пейзаж.

— Теперь вам понятно, почему я прибегла к спиртному? — вопросом заключила я свой подробный рассказ о зломытарствах этого вечера.

— Так и я поэтому, — пробасила Иванова, словно мне не известно чем обычно заканчивается ее рабочий день. — Когда Катерина в истерике примчалась на кафедру, — продолжила она, — мне сразу захотелось дернуть стаканчик.

— А мне захотелось дернуть стаканчик, когда я обнаружила свою “Хонду” у ворот портнихи, — пожаловалась Катерина. — “Хонда” есть, а Сони нет. Я час ждала, другой, третий… Помчалась в мединститут и дернула, не сердись, Витенька, только один стаканчик, — как кролика, погладила она мужа по голове.

Моргун, видимо, счел, что нельзя оставаться безучастным к этому разговору и сообщил:

— А мне захотелось дернуть, когда группа балбесов в обмен на тройки принесла портфель водки.

Пришлось признать, что я единственная в этой компании “дернула” без веских причин. Однако, Иванову эта тема уже не интересовала. Она пошла дальше и заявила:

— Завтра поедешь домой.

— И не подумаю, — возмутилась я. — Пока не отыщу тот дом, — никуда не поеду.

Катерина всплеснула руками.

— На твоих глазах грохнули человека, и ты снова хочешь туда?! — ужаснулась она.

— В том-то и дело, что не грохнули, — пропищал Моргун. — Человек исчез таинственным образом, что еще хуже. Удивительно, Сонечка, что вам удалось выбраться живой и невредимой. Не советую второй раз испытывать фортуну.

— Фортуна нон пенис, ин манус нон рецепе, — со знанием дела вставила Иванова.

Виктор хорошо знал свое дело толмача.

— Фортуна не член, в руки не возьмешь, — мигом перевел он.

Я поняла, что простодушием их не проймешь и пора прибегать к хитрости.

— В любом случае не могу уехать, не нарушив данного слова, — заявила я, уповая на принципиальность Ивановой.

— Кому дала? — тут же поставила она вопрос ребром.

Здесь я уже целиком могла положиться на словоохотливость Катерины.

— Масючка плачется, просит реализовать ее герани, — тут же выскочила с пояснениями она. — Сонька сдуру дала клятвенное обещание.

Иванова очень нецензурно выругалась, выразительно посмотрела на Моргуна, выругалась еще нецензурней и обратилась ко мне с “душевной” речью:

— Так продай их к чертовой бабушке и отправляйся в Москву. Не для того я брала тебя с собой, чтобы ты лазила по всяким “малинам” и подглядывала за тремя подонками, которые “валят” четвертого. На реализацию гераней — три дня, — заключила она и с чувством исполненного долга потянулась за бутылкой.

— Завтра дашь мне машину, — напомнила я Катерине.

— Дам, — нехотя ответила она.

— Вот и прекрасно, — подытожила Иванова и, озорно обведя компанию глазами, гаркнула во все горло:

— Ефим Борисыч! Запе-вай!

— Студент студента фибулей ударил по мандибуле! — жизнерадостно заблеял Ефим Борисыч.

“Боже! Что здесь твориться! — подумала я. — Просто вертеп какой-то, а в нем шабаш. Иванова самая главная ведьма. А Моргун…”

Признаться, не ожидала от него такого изощренного мата. Что такое мандибула я постеснялась спросить, а вот насчет фибули поинтересовалась у Ивановой, шепотом и с укором.

— Кретинка! — заржала она. — Фибуля — малая берцовая кость, а мандибула — нижняя челюсть, а совсем не то, что ты подумала.

Мне стало ясно, что на самом деле произошло между студентами.

Глава 6

Рано утром Иванова растолкала меня и сунула под нос чашку с блюдцем.

— Твой кофе, — сердито буркнула она, поправляя берет и одергивая тесный плащ, дореволюционного фасона.

— Ты куда? — сквозь сон спросила я, тараща глаза и пытаясь вернуть ясность мысли.

— На кафедру, — гаркнула Иванова и выбежала из комнаты.

Я выглянула в приоткрытое окно. Там Виктор уже выводил со двора свой фургон. Иванова, как козочка, прямо на ходу запрыгнула на переднее сиденье и громогласно рявкнула “трогай”. Даже стекла в окнах задрожали.

Катерина, зябко кутаясь в пуховый платок, шла за ними и трогательно махала рукой. Когда машина скрылась из вида, она зевнула, лениво посмотрела на окна дома и, наконец, заметила меня.

— Холод собачий, — сообщила она, кивнув головой в сторону веранды. — Даже не верится, что вчера сидели в купальниках. Может не поедешь? Масючка не обидится. Глянь, небо опять заволокло.

— Лучше скажи куда вы дели этого старого козла? — вместо ответа спросила я.

— Какого козла? — изумилась Катерина.

— Да Моргуна, будь он не ладен.

— Моргун еще не проморгался, спит в столовой. Виктор заедет за ним позже.

— Могу и сама отвезти старикашку, — предложила я, думая, что такое положение вещей мне на руку.

Должна же я кого-то расспросить про дачи. Катерину вряд ли возможно. Она быстро смекнет что к чему и сразу доложит Ивановой, а Моргуну, как любому мужчине, гораздо проще запарить мозги.

— Вези, коли не лень, — почесываясь и зевая, согласилась Катерина. — Виктору меньше заботы.

Так и поступили. Наспех позавтракав на кухне, я выкатила из гаража “Хонду” и отправилась загружать в багажник Масючкины герани. Катерина тем временем должна была растолкать Моргуна, и придать ему вид, достойный его кафедры.

Пока Масючка грузила герани, я страдала. Мучительно хотелось расспросить ее про дачи, но образ вездесущей Катерины витал надо мной. Сознавая опасность, я держалась изо всех сил, уповая на Моргуна.

Моргун, когда я въехала во двор, уже стоял на веранде и, качаясь, держался за портфель. Он всеми силами пытался достичь благопристойности, но недостаток трезвости сильно мешал.

— Сонечка, вы только не быстро, — вместо приветствия промямлил он, усаживаясь на переднее сиденье, — мне что-то нехорошо.

Смущенно помолчал, подумал и виновато добавил: — Давление… и возраст.

“Давление! Возраст! — внутренне возмутилась я. — Дай Бог мне, в моем цветущем возрасте и с моим завидным давлением, так пить и остаться живой!”

Но ничего не поделаешь, пришлось ехать медленно, как ни хотелось мне быстрей отправиться на поиски вчерашнего дома. По дороге выяснилось, что Моргун не пригоден ни к чему, кроме как охать и стонать. На все мои вопросы он впадал в глубокую задумчивость, плавно переходящую в храп. Когда же мне удавалось его разбудить, несчастный тут же принимался охать и стонать. При этом его трясло мелкой дрожью. Просто алкоголик какой-то. Естественно, доверительного разговора о дачах не получилось, а без этого разговора Моргун был просто обуза.

Короче, не взирая на все регалии Моргуна, я не повезла этого абстинента в мединститут, а высадила его где Бог на душу положил: в трех шагах от Марусиной портнихи.

Именно оттуда еще вчера вознамерилась я начать свои поиски, но очень скоро была разочарована. Словно кто заколдовал меня: сколько бы раз не возвращалась в исходную точку, всегда следовала одним и тем же маршрутом, ведущим к напичканной злачными местами трассе. Перед глазами мелькали какие-то шашлычные, вещевые рынки, забегаловки, кафе, ресторанчики. Куда ни глянь, везде приглашают выпить. Там “У Миши”, тут “У Ксюши”, через три метра “У Максима”. Просто Монмартр какой-то. На казачий лад.

Чуть дальше были и дачи, но совсем не те, которыми я любовалась накануне, а значительно проще и скромней. И что удивительно, с той “заговоренной” трассы я без всякого труда возвращалась к воротам портнихи, о чем вчера и мечтать не могла.

“Нет, так дело не пойдет, — подумала я после очередного “заезда”. — Какой смысл путешествовать по всем правилам дорожного движения? Эти маршруты теперь я знаю наизусть, и все они ведут на уже обрыднувшую трассу. Надо нарушать.”

И я начала нарушать. Не было на моем пути ни одного дорожного знака, которому бы я подчинилась. Где проезд запрещен, туда и направляла “Хонду”, где одностороннее движение, там и пристраивалась вторым рядом против потока машин. Казалось, что я проехала через весь город и должна бы очутиться в стороне совершенно противоположной от той злополучной трассы, каково же было мое удивление, когда вновь замелькали знакомые забегаловки, кафе и ресторанчики. Просто рок какой-то.

Я едва не заплакала от досады. Пришлось остановиться и дотошно расспросить местное население. Мне объяснили, что город буквально окружен дачами и садовыми участками, а на мои описания только разводили руками:

— Такого здесь пруд пруди.

От ярости во мне проснулось чувство голода. Выбрав ресторанчик поприличней, я припарковала автомобиль и уже собралась зайти пообедать, но вдруг услышала за своей спиной:

— Соня! Соня!

Оглянувшись, обмерла: отпаднейшие высокие сапоги белого цвета стремительно двигали на меня кожаный белый плащ потрясной элегантности. Весь этот шик венчала белая широкополая шляпа с черной велюровой лентой. И все это не на мне. Вот так получают инфаркты!

Раздраженная пошлостью роскоши, я хотела удалиться со всем возможным достоинством, но не успела сделать и двух шагов.

— Соня! Ну Соня! — вновь раздалось у меня за спиной. В голосе уже слышалась нетерпеливая досада.

Оглянувшись вторично, я наткнулась на те же сапоги, шляпу и плащ, только на этот раз среди них я обнаружила свою давнюю подругу Власову Татьяну. Кто знал ее юной, тот поймет мое удивление.

— Тата, глаза видят, а разум не верит. Неужели это ты? — воскликнула я, вновь совершая взглядом “вояж” по сапогам, плащу и шляпе.

— Неужели я так изменилась, — с легкой обидой ответила Тата, подставляя щеку для традиционного поцелуя.

— Ты в прекрасной форме и не изменилась совсем. Такая же, как и двадцать лет назад!

Тата, видимо, сочла, что последние слова некстати. Ее наряд был юн и выглядел не старше двадцати пяти, и она всей душой желала ему соответствовать.

— Не так громко, — затравленно озираясь, прошептала она. — Нас могут услышать.

Действительно, мое высказывание как громом поразило трех молодых грузинов, направляющихся в ресторан закусить шашлыками. Они глаз оторвать не могли от моей Таты, старательно выражая взглядами мысль, что женщина без любви, как рыба без воды. Теперь же, после моей ностальгической фразы, в их глазах легко читалось, что они имели ввиду исключительно свежую рыбу.

Тата заметила метаморфозу, и тень досады опустилась на ее ухоженное личико.

— Пойдем отсюда, — пропела она капризным голоском, поспешно увлекая меня за собой. — Здесь неподалеку есть прекрасное местечко. Нам надо столько друг другу сказать.

“Ах ты старая кокетка, — подумала я. — Лучше скажи, как тебе удалось сохраниться лучше меня?”

Вслух, естественно, пришлось произнести совсем другое.

— Видишь эту “Хонду”? — спросила я, тыча пальцем в автомобиль Катерины. — Я уже раз теряла ее; не хотелось бы повторяться.

— Нет проблем, — махнула холеной ручкой Тата. — У меня водитель. Он поедет за нами, а я буду показывать тебе дорогу.

И она кому-то дала знак. Я оглянулась, и расстроилась окончательно: роскошный черный “Бентли” стоял у обочины. Не было никаких причин считать, что у него есть хозяева кроме Таты. Нет, я женщина с достатком и вовсе не позавидовала. Просто всегда хотелось быть оригинальной, а как тут будешь, когда все, кому не лень блещут достатком не хуже меня.

Мы поехали: я и Тата на “Хонде”, “Бентли” за нами. Тата трещала без умолку. Мы не виделись почти двадцать лет, а теперь ей захотелось знать все сразу: и про меня, и про Нелли, и про Марусю…

В меру сил я, конечно, старалась удовлетворять ее любопытство, но было обидно, что в когда-то скромной и тихой девушке за каких-нибудь двадцать лет накопилось столько эгоизма. И кто только взрастил его? Неужели муж? Да нет, одному мужчине здесь не справиться. Видимо постарались многие.

— Тата, я тоже хочу кое-что знать! — в конце концов возмутилась я после очередного вопроса. — Куда ты пропала? Где живешь? И есть ли у тебя дети?

Про мужа я тактично упоминать не стала, поскольку трудно предположить, что Тата способна самостоятельно добиться таких успехов, как белый плащ и черный “Бентли”.

— Живу в Ростове, — принялась загибать пальчики Тата. — Муж очень важная персона, а я здесь в числе первых дам. Очень хорошо, что мы встретились. Введу тебя в местное общество. Ох и развлечемся!

— Не надо, — воспротивилась я. — Вчера уже развлекалась в местном обществе, до сих пор протрезветь не могу.

Тата надула губки.

— Что за общество? — спросила она. — Я имею ввиду элиту.

— С ней, с элитой, и развлекалась. Если хочешь знать, меня спаивали сразу два профессора медицины. Небезуспешно.

— Два профессора? Не смеши. Тоже нашла элиту. Это рвань, обслуга. Я познакомлю тебя с достойными людьми.

— С ворами что ли? — спросила я, вспомнив, что нахожусь в Ростове.

— Почему с ворами? — обиделась Тата. — С друзьями мужа и моими друзьями. Кстати, нам сюда. Тормозни у первой колонны.

Мы подъехали к занятному зданию, выполненному в эклектическом стиле. Холодная готика здесь соединилась с жаркими арабесками, тяжелый классицизм сочетался с игривым рококо, и все это стремилось смахивать на уже родной Евродизайн. Впечатление усиливала громадная вывеска “Клуб три кота”.

— Здесь собирается весь цвет, — просветила меня Тата, элегантно хлопнув дверцей “Хонды”. — Придерживаются в основном “америкэн уэй оф лайф” — сказала она и зачем-то перевела: — Американский образ жизни, — словно забыла, что мы вместе учились в спецшколе с английским уклоном.

Я присвистнула. А что тут скажешь?

Изнутри клуб поразил меня не меньше, чем снаружи. Отупляющая роскошь соседствовала с вопиющей безвкусицей. Бассейны, фонтаны, водопады, хвостатые павлины, золоченые камины, — все говорило о том, что фантазия изобилия имеет предел, в отличие от нищеты, чьи страдания безграничны.

Я бегло изучила людей, сидящих за столиками, и остановилась на белокожем брюнете в очень дорогом костюме. В отличие от других у него было выражение лица.

— Это Макс, хозяин клуба, — сходу начала вводить меня в свет Тата.

— Макс это кличка? — осведомилась я.

— Почему? Имя. Максим.

Мы уселись поближе к павлину и принялись изучать меню. Должна сказать, я не ожидала такого выбора. Русская белужья икра, копченая севрюга, телячьи почки с беконом, фасолью и рассыпчатым вареным картофелем; мои любимые котлеты из молодого барашка с овощами, спаржа с соусом по-бернски, клубника в кирше, клецки с утиными лапками. А закуски: грибы по-восточному, лосось в тесте под соусом с красной смородиной. Даже устрицы вареные с икрой, и макароны под соусом из чернил осьминога. О спиртных напитках я уже и не говорю.

— И что, это все можно съесть прямо сейчас? — изумилась я.

— Кое-что, конечно, придется подождать, — пояснила Тата, — а в общем-то перекусим. Выбирай.

— Полагаюсь на твой вкус.

Тата жестом позвала официанта, тактично застывшего на приличном расстоянии, и сделала заказ из невообразимого количества блюд. Мне стало интересно, кто будет платить.

— Здесь есть все, чего ни пожелаешь, — шепнула она, усиленно строя глазки какому-то бритому налысо мужчине, обедающему в дорогом… спортивном костюме. — Даже трудно вообразить, чего здесь нет.

Не прекращая работать мощными челюстями, бритоголовый придавил ее своим тяжелым взглядом и не отпускал. Глядя на него, как кролик на удава, Тата продолжала меня просвещать:

— Сауна здесь великолепная… Лысого видишь? Четверть черноморского побережья принадлежит ему и половина магазинов Ростова… Косметический кабинет здесь тоже отпадный, и бассейн с морской водой, а спортивный зал с новейшими тренажерами, просто блеск, лысый только здесь оздоравливается, кстати, у местного массажиста руки волшебные.

— Чудесно, после обеда, кроме лысого, нам все это понадобится, — бросила я, отдавая внимание первому блюду, появившемуся на нашем столе.

В тот же миг Тата дивным образом вырвалась из-под взгляда своего лысого и налегла на еду. Мне лишь оставалось дивиться как ее тонкой талии удается сосуществовать с таким сумасшедшим аппетитом.

Минут десять стояло молчание. Не знаю, что мешало трещать Тате, но мне мешала не только вкусная пища. У меня были мысли. Две основные: чертов дом и герани; и множество посторонних. Посторонние мысли были чисто философского плана: о жизни вообще и светской жизни в частности.

“Вот сижу в приличном месте, — думала я, тщательно прожевывая телячьи почки, — “Клуб три кота”, вокруг достойнейшие люди и павлины, в каминах потрескивают дрова, и Макс бросает на нас любезные взгляды, напротив фонтаны и лысый со своим черноморским побережьем, а почему-то не покидает мысль, что нахожусь я в самой настоящей “малине”.”

— Ночью здесь можно посмотреть стриптиз, — словно подслушав мои мысли, выдала сообщение Тата. — Есть и мужской. Мальчики, — она сладострастно причмокнула губами, — пальчики оближешь.

— Ты их что, ешь? — спросила я.

— Скажешь тоже, — рассмеялась Тата. — Хотя некоторые такие милашки, что так и хочется откусить кусочек. Кстати, есть и еще кое-какие развлечения, — Тата заговорщически подмигнула, а я подумала: “Ну точно “малина”.”

Стало скучно, захотелось продавать герани, но в обществе Таты об этом не могло быть и речи.

— Слушай, а как ты сюда попала? — внезапно заинтересовалась она.

— Приехала с Ивановой. Помнишь, толстенькая такая кубышка, пионервожатой у нас была.

— Помню, помню, жутко культурная и писклявая, — рассмеялась Тата.

— Да, теперь она худая. Пьет, басит и матерится. … Как сапожник.

Тата взгрустнула.

— Да-а, что жизнь с людьми делает. Чем она теперь занимается? Кажется Иванова поступала в медицинский?

— Теперь она хирург, профессор. Приехала в Ростов делиться опытом с местными светилами. Если понадобится что-нибудь отрезать, обращайся.

— Да-а, помнится, она меня любила.

— Еще бы, ты была паинька: носила косу, очки, училась на пятерки, не прогуливала и выполняла все ее дурацкие поручения. Это я на концерте заблеяла козлом и сбила со слуха весь хор, и из пионерского знамени состряпала мини-юбку.

Тату передернуло.

“Она до сих пор без ужаса не может вспоминать мои проделки,” — отметила я, с прежним удивлением глядя на ее шляпу.

— Соня, знаешь, часто бываю в Москве, но прежняя жизнь — куда-то мимо. Муж купил мне в Москве прекрасную квартиру, но я свою мать и из старой перетащила сюда, а там хоть и бываю, но новые знакомства, новые друзья…

— Зачем? Когда и прежние еще живы…

— Да, я, конечно, неправа, но жизнь как-то закрутила: вышла замуж, уехала в Германию (первый муж был военным), там познакомилась с Мазиком (это мой теперешний), вышла за него и вот, живу не тужу. Он карьерист, конечно, и стяжатель, но меня не напрягает — делаю, что хочу. Денег море. Все мне кланяются. А в общем-то, Соня, знаешь, — скучно. Детей у меня нет, вот это жалко. Мазик завел себе зазнобу. Говорят она ему сына состряпала, вот жду когда меня бросит, моложусь, верчу хвостом, а на душе тоска смертная.

Мне стало стыдно за свое благополучие. Как живу? Даже пожаловаться не на что, хорошую беседу поддержать нечем. Рассказать что ли о доме? Нет, это из другой оперы.

— Пробовала работать — лень, — продолжала плакаться Тата. — Да толком и не умею ничего. Тошнит от собственной бездарности, а ведь когда-то была круглой отличницей. Мать меня надломила. Талдычила с утра до ночи: “Учись-учись, учись-учись!” Вот я и переучилась. Делала вид, что хочу стать инженером, а сама только и мечтала как бы выскочить замуж и… подальше от матери.

— А у меня нет матери, — грустно сказала я. — Я бы от нее никуда не уехала.

Тата душевно посмотрела на меня, вздохнула, продолжила:

— Хорошо, что тебя встретила. Знаешь, это судьба. Ты всегда меня удивляла. Ах, как я тебе завидовала, смелости твоей, независимости, но больше всего тому, что есть у тебя такая бабушка. Ах, что за женщина Анна Адамовна! Я до сих пор ей подражаю, трубку курю и дома ношу длинное платье с меховым воротником. Сижу перед камином, закинув ногу на ногу, дымлю трубкой и слушаю Баха. Муж зовет меня дурой. Ах, Анну Адамовну никто бы не посмел назвать дурой, хотя делала она то же. Ах, ах, ах, сколько было в ней шику! Кстати, как она?

— Бабуля умерла. Я теперь круглая сирота.

Тата всплеснула руками, на глазах ее проступили слезы, и я увидела, что это прежняя скромница-Тата, затурканная матерью отличница, не знающая что делать со своими пятерками и похвальными грамотами. Мне стало ее жалко, захотелось приласкать, успокоить, и я сказала:

— Бабуля умерла красиво: посредине праздника с пирожным во рту, окруженная поклонниками, подарками и любовью.

— Я ей завидую! — просветленно воскликнула Тата. — Ах, как я ей завидую! А мы! Что же мы, что же?! Ах, Соня! Тошно… Тошно… Как тошно! Хочу напиться! Давай напьемся?

Я мигом вспомнила Моргуна и, коченея, поспешно вскрикнула:

— Не сегодня, у меня дела.

Тата тут же сменила истерику на деловитость.

— Какие дела? — спросила она с похвальной трезвостью. — Могу помочь?

Радости моей не было предела.

— Можешь! Можешь, если захочешь!

— Конечно захочу. Говори, что делать.

— Надо найти один дом, дачу, — и я подробно описала все приметы.

Тата задумалась.

— Это за городом? — после короткой паузы спросила она.

— Да, причем, могу точно сказать откуда выехала, но как попала туда — убей не помню.

— Пьяная что ли была?

— Нет, просто ехала без всякой цели и случайно забрела на ту улицу, а теперь весь город исколесила, а найти это место не могу.

— А зачем тебе тот дом?

Вопрос Таты поставил меня в тупик. Надо признаться, совсем к нему не была готова. Пришлось срочно изобретать версию.

— Захотела пить, зашла в первый попавшийся дом и забыла там сумочку с документами, — объяснила я, внутренне гадая не слишком ли глупо придумано.

Но Тата подошла к моей версии со всей серьезностью.

— Деньги в сумочке были? — деловито спросила она.

— Нет, только документы.

— Тогда есть надежда. Значит так: даем объявление в газету, обещаем крупное вознаграждение и ждем. Устраивает?

— Совсем не устраивает, — ужаснулась я. — Вдруг хозяин дома не читает объявлений? И потом… — я замялась, краснея и тупя взор. — …Мне хотелось бы видеть хозяина живьем.

Тата обрадовалась.

— Симпатичный?

— Более чем.

— Ну-у, так бы сразу и сказала. Будем искать. Прямо сейчас. Где, говоришь, живет эта портниха?

Я подробно объяснила, и мы отправились на поиски.

Глава 7

От ворот портнихи очень скоро выехали мы на злополучную трассу.

— Места знакомые, — отметила Тата.

— До боли, — простонала я. — Могу уже предсказывать что идет за чем. Вот сейчас будет ресторанчик “У Миши”. А дальше…

Тата нетерпеливо перебила.

— Раз изучила этот район трассы, так нечего здесь и делать, — тоном не терпящим возражений сказала она. — Поедем в обратную сторону и так метр за метром прочешем окраины Ростова.

— Но я не ездила в обратную сторону.

— Ты заблудилась и знать не можешь куда ездила, а куда нет. Слушай меня. Мы найдем твоего хозяина, — Тата подмигнула.

— Хозяина дома, — степенно поправила я, давая понять, что не люблю таких шуток.

До наступления темноты мы колесили по окраинам, но ничего похожего не нашли. Дальнейшие поиски были бессмысленны; мы решили перенести их на следующий день.

— Не расстраивайся, — успокоила меня Тата, — найдем, обязательно найдем. Вот завтра утром встретимся и все будет тип-топ.

На этом мы и расстались. Тата пересела в свой “Бентли”, который принимал пассивное участие в поисках, и помчалась развлекаться, а я отправилась к Катерине на дачу.

Вспомнив на полпути, что не продала ни одной герани, я устыдилась и решила схитрить. Подъехала к автобусной остановке, выставила несколько горшков на скамейку и с чувством выполненного долга поехала прямо к Масючке. Там я отчиталась о проделанной работе и выложила из своего кошелька необходимую сумму. Масючка пришла в восторг, расцеловала меня, побежала в оранжерею и вынесла новые горшки взамен якобы проданных. С незаметным вздохом я погрузила их в багажник.

У Катерины мне пришлось еще раз отчитаться о проделанной за день работе. На этот раз перед Ивановой, явившейся из своего мединститута подозрительно рано. Она внимательно выслушала меня и спокойно сказала:

— Не верю.

Моя душа ушла в пятки. Бог знает почему, но я иногда трушу перед этой занудой.

— Чему не веришь? — осторожно поинтересовалась я, не собираясь сдаваться.

— Ни одному твоему слову.

— Но почему?

— Потому что цветы ты выбросила.

— А деньги?

— А деньги Масючке отдала свои.

Я, вдруг, поняла, почему трушу перед Ивановой: она слишком хорошо меня знает. Естественно, я и торговля — несовместимы. Но не могу же я позволить Ивановой торжествовать.

— Как хочешь, только все было так, как я рассказала, — возразила я.

Иванова вскинула одну бровь (здорово это у нее получается) и рявкнула:

— Лучше скажи, где болталась.

И тут я вспомнила про Татьяну и ухватилась за нее, как утопающий за соломинку.

— Знаешь кого я сегодня встретила! — воскликнула я, наполняя свой голос интонациями радости и надеясь этим же заразить Иванову.

— Кого? — хмуро пробасила она, ничуть не заражаясь.

— Свою одноклассницу Танечку Власову…

Я собралась удариться в прошлое и привести ряд эпизодов из жизни Танечки, чтобы Людмиле легче было восстановить ее образ, но не тут-то было.

— Терпеть не могу Власову, — рявкнула Иванова, давая понять, что память ее на должном уровне.

Я слегка удивилась, поскольку в школьные годы тоже была уверена, что пионерка Власова любимица вожатой Люды.

— А Власова считает, что ты от нее без ума, — не без ехидства сказала я.

— Зубрилка и подхалимка, — вынесла приговор Иванова, ставя точку на этой теме.

Мне стало обидно. Есть ли у этой Ивановой хоть что-нибудь святое? Я встретила подругу детства, ее подшефную и, вдруг, такая черствость. Напрочь лишена ностальгических чувств.

— Иванова, ты зануда и сухарь. Поэтому от тебя родной муж сбежал… и сын. А все оттого, что ты никого не любишь.

— Власову не люблю. Если муж сбежал по этой причине, туда ему и дорога, — заключила она и, подумав, добавила: — Его я тоже не люблю.

— А кого ты любишь? — возмутилась я.

— Тебя, дуру! — рявкнула Иванова и вышла из моей комнаты, в сердцах хлопнув дверью так, что штукатурка с потолка посыпалась.

Мне стало стыдно. Обидела хорошего человека. К тому же любящего меня, дуру. Я решила подлизаться и бодрым шагом отправилась в комнату Ивановой, но ее там не оказалось. Она сидела в столовой и плакала. Тут мне ничего другого не оставалось, как к ней присоединиться. Иванова пригребла меня к себе, и мы горько рыдали дуэтом. Каждая о своем. Я жалела Иванову, а она себя и, как выяснилось позже, Моргуна.

— Ты куда его дела? — бросила она мне упрек, когда мы наплакались и насморкались вдоволь.

Я пришла в ужас.

— Как? Разве он не дошел до кафедры?

Людмила скорбно покачала головой.

— Нет.

— Я высадила его на Большой Садовой, — солгала я, решив не вдаваться в подробности с воротами портнихи. — Он был не очень трезв, дрожал и жаловался на давление и возраст. Что же делать? Надо его искать. Ты звонила домой?

Людмила опять покачала головой.

— Нет, может ты позвонишь? — жалобно попросила она.

Мне было непривычно видеть ее такой жалкой и поникшей. Стало не по себе, словно почва ушла из-под ног. И что это на нее нашло? С каких это пор Иванова стала такой робкой и стеснительной? Да еще из-за какого-то ничтожного Моргуна. Плешивого. Умника. И алкоголика.

Тут призадумаешься…

И, вдруг, меня осенило. Осенило чисто интуитивно, потому что Иванова славилась своей исключительной верностью мужу и ни в каких амурах не была замечена. Она вообще ни в чем не была замечена, только в работе. Если до развода у нее еще была какая-то видимость личной жизни, то после развода осталась одна работа.

А ведь Иванова в юности была настоящая красавица, просто Брижит Бардо. Видимо она и характером в нее пошла. Слышала я, что Брижит тоже была грубиянка, славилась нравственностью и любила выпить, а к старости свихнулась на идеалах и принципах. Нетрудно представить что в будущем ждет Иванову. Нашей общей подруге Марусе нравственность Людмилы всегда была, как ножом по сердцу, и высказывалась она по этому поводу с большим презрением, а я гордилась Ивановой и всегда говорила: “В обществе должны быть и такие люди.”

Теперь же, когда на этот столп нравственности опустился туман подозрений, я новыми глазами посмотрела на Иванову и прошептала:

— Ты что, Людмила? У вас что с Моргуном? Отношения?

Это привело Иванову в чувства.

— Эго рэс нуллиус! — рявкнула она, а я сильно пожалела, что нет нашего переводчика Витьки, но Иванова следом перевела сама: — Я бесхозная вещь, — сказала она, — и никому нет дела до моих отношений.

— Тогда ищи своего Моргуна сама.

— У него давление, — с угрозой сообщила она.

На меня это не произвело впечатления.

— Знаю, — зевнула я, — давление и возраст. Он мне уже говорил. Кстати, Иванова, как удалось тебе втрескаться в такого старого козла?

— Он не всегда был таким.

— Но разница в возрасте, надеюсь, была всегда.

— Он был уже профессор, а я всего-навсего аспирантка.

— Теперь ты далеко не аспирантка, а он по-прежнему профессор и перенимает опыт у своей ученицы. Значит он еще и бездарь.

— Не сложилась личная жизнь, — выдвинула “веское” оправдание Иванова.

Такими глупостями меня не смутишь.

— Для мужчины главное в жизни — работа, а на личном фронте и у тебя не сложилось, однако это лишь помогло твоей карьере.

На этот раз Ивановой крыть было нечем, и она взмолилась:

— Соня, позвони Моргуну!

— И что сказать?

— Скажи, что с работы.

— Надеюсь его жена не медик?

— Медик, — вздохнула Иванова.

— Тогда на что ты меня толкаешь? А если она заведет со мной чисто профессиональный разговор?

— Она может, — согласилась Иванова. — Она дура, она еще и не то может.

— Ну вот видишь на что ты меня толкаешь. А, собственно, что ты так разволновалась из-за своего Моргуна. Что с ним может случится?

Людмила нахмурилась. На ее лице отразилась внутренняя борьба.

— Он запойный, — в конце концов призналась она. — Может уйти в штопор и потеряет кафедру. Его уже несколько раз прощали.

— Так что же не заботится об этом его жена?

— Ей плевать.

— А ты ничем не поможешь. Уедешь, а он тут же отправиться в свой штопор.

И тут я мне открылась тайна нашей командировки, иными словами говоря, ее истинная цель.

— Так и происходит, — обреченно сообщила Иванова. — Поэтому я и приехала.

— И теперь пьешь с ним вместе, — с укором констатировала я. — Ее любовник запил, и она вынуждена была стать алкоголичкой. Иванова, это про тебя.

— Ты ничего не понимаешь, — разозлилась она. — Это такой маневр.

— Да, но от этих маневров спиваешься уже ты. Да и кто хочешь сопьется, маневрируя всю жизнь.

Иванова полезла в карман, достала “Кент”, закурила, пуская в потолок клубы дыма. Я всем своим видом выражала, как мне это противно.

— Надо довести его до пенсии, — устало сказала она. — Понимаешь? Осталось немного. Ему нельзя лишиться кафедры. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила я и подумала:

“Нет, вы только посмотрите на эту Иванову! Я всю жизнь считала ее образцом нравственности и была уверена, что у бедняги нет никакой личной жизни, а выходит, что нравственностью здесь и не пахнет. Вот где оказывается проходит ее личная жизнь. В Ростове. И пока она боролась с алкоголизмом чужого мужа, сбежал ее собственный, причем мужчина положительный во всех отношениях. Вот и пойми этих женщин.”

— Ладно, — сказала я, поражаясь глупости Ивановой, — раз цель твоей жизни — трезвый Моргун, деваться некуда. Придется помочь, но горячку пороть не буду. Завтра утром поеду реализовывать герани, тогда и заеду в лоно его семьи.

— А что скажешь жене?

— Не волнуйся, найду что сказать.

Глава 8

На следующий день рано утром, ни свет ни заря, Людмила безжалостно растормошила меня.

— Пора, — торжественно прошептала она, протягивая чашку дымящегося кофе. — Зинка уйдет, а он не откроет.

Мне только что снился сладкий сон: незнакомец, подобравший меня на дороге, лепетал мне на ушко ласковые глупости. Естественно, что после такой идиллии воспринимать сообщение Ивановой у меня не было ни желания ни возможностей.

— Какая Зинка, — проворчала я, отвергая кофе и переворачиваясь на другой бок с твердой решимостью досмотреть сон.

— Зинка, жена его, — рявкнула Иванова и стащила с меня одело.

— Ну что это! — завопила я. — Что происходит? Что за напасть! Мне не дают житья из-за каких-то алкоголиков! Когда бы я хотела такой жизни, сама бы стала женой алкоголика! Благо у меня всегда такая возможность была, взять хотя бы Кирю.

Но какой смысл возражать Ивановой, особенно когда ей неймется. В конце концов она меня допекла. Пришлось подняться с постели и, наспех выпив кофе, везти ее в Ростов.

Всю дорогу она готовила меня к встрече со своим алкоголиком. Оказалось, что я должна не просто разыскать его, но, являя чудеса мужества и терпения, затащить негодника на кафедру, где уж Людмила обещала управиться сама.

Когда выяснилось, что к трепетному общению с алкоголиками я практически готова, Иванова перешла к инструкциям, как следует вести себя с их глупыми женами. В том, что жены всех алкоголиков глупы у нее не было ни тени сомнения.

— Иначе что же заставляет их жить с такими “сокровищами”, — пояснила она свою точку зрения.

— Может обстоятельства, — неуверенно предположила я, на что она тут же возразила:

— Какие жены, такие и обстоятельства.

— Нет, но кто бы говорил? — изумилась я. — Жен еще как-то можно понять, а вот как понять любовниц? Они же не связаны узами квартиры.

Но Иванова меня не слушала. Она считала, что с женами покончено и можно приступать к детальным инструкциям по родственникам. А вот тут-то я бурно запротестовала:

— Постой, какие родственники? Это уже слишком. Мы так не договаривались.

Врезаться в толпу родственников и уводить оттуда пьяного Моргуна не представлялось мне заманчивым. Тем более, что мы уже давно колесили по Ростову и были в двух шагах от этой перспективы.

— Из родственников только дочь, — успокоила меня Иванова. — Девка она добрая, и ты с ней поладишь. Сейчас сверни налево, зарули во двор и остановись у первого подъезда.

Я свернула, зарулила и остановилась.

— Иди, — скомандовала Людмила.

— А ты?

— Буду ждать в машине.

— Хорошенькое дельце, — возмутилась я. — До этого речь шла о кафедре.

— Какая разница? — рявкнула Иванова из чего я сделала вывод, что ей жутко не терпится увидеть своего Моргуна. — Тебе же лучше. Ты не знаешь еще что такое пьяный мужик. Не рассчитывай, что он кинется выполнять все твои прихоти. Дай бог хотя бы вытащить его из подъезда.

Только сейчас я поняла на что иду и задумалась. Заметив мои сомнения, Иванова сообразила, что переборщила поспешила добавить:

— Он смирный, это я так, для общего обзора.

Я нехотя полезла из машины.

— Второй этаж, пятая квартира, — крикнула мне вслед Иванова.

Взлетев на второй этаж я нажала на кнопку звонка и прислушалась. За дверью раздавался детский заливистый плач. Предположить, что эти звуки издает Моргун было крайне сложно, и я усомнилась туда ли попала, не перепутала ли Иванова адрес. Собираясь вернуться к машине, я уже сделала несколько шагов к лестнице, но дверь распахнулась и раздался вопрос:

— Вам кого?

Я растерялась и залепетала:

— Этого… как его… Моргуна Ефима Борисовича могу я увидеть.

На меня смотрело прелестнейшее создание: носик пуговичкой, бровки дужками, глазки чистейшей голубизны, пунцовые губки гузкой и все это в ореоле пепельных кудряшек.

“Точно ошиблась адресом,” — подумала я, но создание с виноватой улыбкой отступило назад, приглашая меня войти.

— Видеть можете, а поговорить вряд ли, — шепотом сообщило оно.

— Почему? — так же шепотом спросила я.

— Он, простите, пьян. Вы с работы?

Я замялась, но тут же нашлась и прошептала:

— В некотором роде да.

Создание протянуло свою маленькую (словно игрушечную) ручку и представилось:

— Вера.

— Очень приятно, — поделилась я впечатлением, осторожно прикасаясь к ее ладошке. — Меня зовут Софья Адамовна, можно просто Соня.

Наше чинное знакомство было прервано. Входная дверь распахнулась и на пороге появилось второе создание. Точная копия Верочки, но сильно расплывшийся и изрядно побитый временем вариант. Я сообразила, что это Зинка, жена Моргуна.

— О, уже пришли? — радостно спросила она, увидев меня. — Идите на кухню.

Я покорно побрела.

— Мама, это с работы отца, — услышала я за своей спиной шепот Верочки.

— Ах вот как, а я думала вы из страховой компании, — разочарованно протянула Зинка, но страшный грохот лишил меня возможности узнать ее мнение на сей счет.

Зинка сломя голову рванула вглубь квартиры и спустя секунду до меня донесся ее истошный вопль:

— Что же ты делаешь, негодяй! Негодяй! Не выводи меня!

Я вопросительно посмотрела на Верочку, покрывшуюся красными пятнами стыда.

— Он бьет ее что ли?

— Нет, что вы, просто хочет выйти на улицу, а она его не пускает.

То, что Моргун рвется на улицу устраивало меня больше всего. Уж Иванова-то сумеет его перехватить и затащить в машину. Главное нейтрализовать Зинку. Узнав у Верочки ее отчество, я завопила:

— Зинаида Леонидовна! Зинаида Леонидовна! Можно вас на минутку?

Раскрасневшаяся и возмущенная она выглянула из комнат, после чего страшный грохот повторился и опухший Моргун вырвался на волю. Он стремительно пересек коридор, распахнул дверь и был таков.

Зинка всплеснула руками.

— Ну вот, — с горечью пожаловалась она, — нет больше сил, — и, глядя на Верочку, добавила: — Ищи его теперь сама, а я на работу опаздываю.

Схватив сумку, она выбежала следом за Моргуном. Я растерялась. Представив как Иванова тащит Моргуна в “Хонду”, а Зинка застает ее за этим неприличным занятием, я даже струхнула. Выходить из квартиры не было никакого желания. Я конвульсивно искала повода остаться, но в это время раздался истеричный плач младенца.

— Проснулся! — крикнула Верочка, всплеснула руками и бросилась в комнату, я за ней.

На диване лежал полугодовалый ребенок и вопил из последних сил. Верочка схватила его на руки и, беспощадно затрясла.

— Вы не поможете мне? — громко, стараясь перекричать младенца, спросила она.

— Охотно, — воскликнула я, не соображая какой опасности себя подвергаю.

Верочка сунула ребенка в мои руки и, крикнув “я сейчас”, выскочила из квартиры. Младенец завопил, как резаный. Не могу передать свой испуг. Казалось, он вот-вот испустит дух прямо в моих руках. Или у него развяжется пупок. Воображение мое разыгралось не на шутку, и я помчалась за Верочкой.

Когда мы с орущим младенцем вынеслись на улицу, во дворе стояла пустая “Хонда” и не было признаков Зинки и Моргуна. Несколько соседок стояли у подъезда с открытыми ртами.

— В парк, в парк, — замахали они руками, видимо указывая мне направление маршрута участников гонки.

Прижимая ревущего ребенка к груди, я помчалась в парк. Там я увидела трогательную сцену: изрядно помятый Моргун в обществе профессионального алкоголика чинно опохмелялся на цветочной рабатке. На алкоголике был ярко-оранжевый женский свитер, заплатанные на коленях короткие спортивные штаны и туфли на босую ногу. Он опохмелялся стоя. Из кармана штанов торчало горлышко бутылки. Моргун сидел на краю рабатки, аккуратно приподняв край плаща. На расстеленной перед ним газете лежали крупно нарезанная ливерная колбаса, маленький соленый огурчик и стоял пустой стакан.

Ни Иванова, ни Верочка в поле моего зрения не попали. Ребенок внезапно успокоился и заснул, чему я была несказанно рада. Это давало возможность отправиться на контакт с Моргуном. Я уже приготовила приветственную речь и собралась с чувством ее произнести, но кто-то остановил меня, вцепившись в мою руку. Это была Верочка.

— Погодите, — прошептала она, — пускай он допьет бутылку.

Она предлагает мне с ребенком на руках стоять посреди парка, смотреть на алкоголиков и ждать пока они напьются?

— А в чем, собственно, дело? — с некоторым раздражением поинтересовалась я. — Почему нельзя прямо сейчас?

— Сейчас он агрессивен и вряд ли с нами пойдет. Надо подождать.

“О, Боже, какие сложности. Может мне еще самой пойти налить ему в стакан?” — подумала я, осторожно перекладывая ребенка с одной руки на другую.

Но в этот миг откуда ни возьмись вылетела Иванова и, как коршун, набросилась на безмятежного Моргуна, не дожидаясь, пока он допьет бутылку. Моргун спасовал, растерялся, залепетал какую-то чушь, перемежая ее словами “случайно” и “проходил”. Иванова под шумок куда-то его потащила.

— Кто эта мегера? — спросила я, не желая обнаруживать наше знакомство.

— Разве вы не знаете? — удивилась Верочка. — Это же профессор Иванова из Москвы.

— Я с другой кафедры, меня попросили.

— Значит вам доверяют. Да, папу все любят и покрывают как могут, но долго так продолжаться не может. У него есть и враги. Ой, простите, сгоряча я всучила вам своего Дениску. Давайте его сюда.

Я посмотрела на Верочку, такую маленькую, почти девчонку, прикинула расстояние от парка до дома и сказала:

— Не надо, мне не тяжело. Но куда эта Иванова потащила вашего отца?

— Видимо на Садовую.

— Зачем?

— Там легче поймать такси.

“Вот предательница, — с обидой подумала я, — бросила меня с “Хондой” и поволокла Моргуна сама. Как понять эту Иванову? Это же поток сознания.”

— И часто она его так таскает?

Верочка грустно усмехнулась.

— Бывает. Вы кофе хотите? — без всякого перехода спросила она.

— Не откажусь.

* * *

Кто бы мог подумать, что я буду сидеть на кухне у Моргуна, (в логове врагов моей Ивановой) пить кофе и вести приятную беседу с его дочерью. Верочка совершенно очаровала меня. Простота, с которой она делилась своими секретами, подкупала. Такая простота естественна для подростка, но когда девушка двадцати пяти лет открывает душу первой встречной, я делаю вывод: она несчастна.

Да, Верочка очень несчастна. Из ее рассказа я поняла, что бедняжка любит мерзавца, который обманывает ее. Верочка отдала ему пять лет своей молодости и бог знает сколько отдаст еще. Еще не скоро она поймет кто на самом деле ее принц. От безумной любви она наделила этого подлеца благородными качествами и во всех своих неприятностях винит лишь его жену.

Сердце мое разболелось от жалости, но я точно знала: с пылким презрением Верочка отвергнет мой тяжелый жизненный опыт, скажи я хоть слово против ее принца. И я оставила свое мнение при себе.

За короткий срок мы стали подругами и даже обменялись телефонами и адресами. Минуты откровения лишили меня бдительности, и я без всякой задней мысли чиркнула в записной книжке Верочки свои московские координаты.

Не смогу передать выражения ее лица.

— Так вы тоже из Москвы?

Пришлось во всем признаться. Это ее растрогало чрезвычайно. Она принялась расхваливать Иванову, клялась, что не держит на нее зла, хоть и знает об этом романе с детства.

— Сначала я осуждала и ненавидела ее, — призналась Верочка, — но теперь, когда в такое же положение попала сама, я вижу как много она делает для папы. Теперь я уважаю ее и даже люблю. Если бы не Людмила Петровна, отца давно бы выгнали с работы. Хотя я была бы этому только рада. Зачем отдавать свои мозги в дешевую эксплуатацию, когда за них можно получать бешеные деньги. Но Людмила Петровна и отец — люди других принципов. Им присущи иные ценности.

“Зачем Ивановой понадобилось устраивать целый спектакль с проникновением в дом Моргуна, когда она может спокойно прийти сюда и чуть ли не остаться жить, так здесь ее любят и благодарят,” — подумала я.

Верочка глянула на часы и вскрикнула:

— Ой, пора домой. Мама, как обычно, позвала меня на помощь, и я бросила все свои дела.

— Могу подвезти, — предложила я.

— Буду очень благодарна, только соберу Дениса. Я быстро, — и Верочка бросилась в комнату к спящему ребенку.

Я вспомнила, что Власова ждет моего звонка и крикнула ей вслед:

— Можно от вас позвонить?

— Конечно, телефон в прихожей.

Телефон оказался в очень разобранном состоянии. Не знаю, как удавалось им пользоваться хозяевам квартиры, но у меня ничего не получилось. Об этом я и сообщила Верочке.

— Сейчас помогу, — сказала она, появляясь в коридоре с Денисом на руках. — Какой номер?

Я назвала номер квартиры Власовой и тут же почувствовала, что произнесла нечто неприличное, так изменилась в лице Верочка. Она побледнела и испуганно уставилась на меня.

— Давайте подержу ребенка, — предложила я, чтобы замять неловкость.

— Спасибо, не надо, — отрезала Верочка.

Меня поразила такая перемена.

— Ну что же вы, вам же тяжело, — промямлила я, не зная как вести себя дальше. — И трудно набрать одной рукой номер; телефон немного поломан.

Видимо мой лепет был убедителен, потому что Верочка передала Дениса мне. Она поспешно набрала номер и, протянув трубку, зло сказала:

— Говорите.

Я начала говорить. Тата набросилась на меня с упреками. Ей, видите ли, надоело ждать. Я пообещала, что буду через час и повесила трубку. Верочка смотрела на меня в упор.

— Кому вы звонили? — спросила она, поражая бестактностью.

За короткое время девушка эта зарекомендовала себя совсем с другой стороны, и теперь я гадала откуда такие перемены, но на вопрос ответила:

— Своей школьной подруге.

— Власовой?

“Надо же, оказывается Тата не захотела менять фамилию,” — подумала я и сказала:

— Да, Власовой, но в чем дело?

И тут Верочка меня ошеломила.

— Дело в том, что Власова мой враг! — с патетикой воскликнула она. — И, выходит, я открывала душу как раз тому, от кого должна бы держаться подальше.

Я быстренько вспомнила, что у добрячки-Верочки всех-то врагов: старая грымза жена принца.

“Так значит старая грымза и есть моя Тата, — осенило меня, — а ребеночек, с которым я бегала в парк, — сын ее мужа. Везет мне на открытия!”

Глава 9

Мне удалось убедить Верочку, что Власова не столь мне близка, чтобы я жила ее болью. После этого Верочка позволила себя подвезти.

— Мы вообще не виделись двадцать лет и лишь вчера повстречались, — пояснила я, открывая дверцу “Хонды и пропуская ее с ребенком. — А что касается нашей дружбы, то это сильно сказано. Я всегда, еще со школы, недолюбливала Власову за неискренность и подхалимаж.

— Такой же подхалимкой она осталась и сейчас, — обиженно поджимая губки сказала Верочка. — Видели бы вы как она вьется вокруг мужа, мед и патоку источает, а сама его ненавидит.

Порядочность мне не чужда и потом, в мои планы вовсе не входило обсуждать Власову, да еще с ее соперницей, но было очевидно, что скатилась я именно к этому. К дому Верочки я подъехала с легким чувством вины перед Татой.

— Вы поможете мне поднять вещи? — спросила Верочка, вытаскивая сумку с детской одеждой.

— Да, конечно, — согласилась я, ловя себя на ощущении вины и перед ней.

Трудно было справиться с возникшей, вдруг, потребностью сделать этой девушке что-нибудь приятное.

— Вы любите цветы? — спросила я, вспомнив про Масючкины герани.

Верочка улыбнулась.

— Очень.

— Тогда смотрите, — и я открыла багажник.

Несколько коробок были раскрыты, и Верочка охнула от удовольствия.

— Какая прелесть, — сказала она, — особенно те, белые, да и красные очень хороши, и розовые.

— Я подарю вам всех цветов: и белых, и розовых, и красных, и малиновых, и даже абрикосовых.

— Ой, спасибо. Поставлю их в своей спальне. А как же мы все унесем?

— В несколько заходов, — рассмеялась я, радуясь своей доброте.

Скромная двухкомнатная квартирка Верочки поражала уютом. Мы занесли герани в спальную и расставили их на подоконнике. Получилась целая клумба.

— Вы долго будете в Ростове? — спросила она.

— Не знаю, но в ближайшие дни уезжать не собираюсь, — ответила я, подумав о таинственном доме.

— Заходите ко мне. Я почти всегда дома. Телефон и адрес вы уже знаете.

Я поняла, что этой взрослой девочке очень не хватает тепла и любви.

— Конечно зайду, обязательно зайду.

* * *

Власова была сильно не в духе. Она сердито отчитала меня, и я сразу сообразила, почему она не хочет жить в Москве. Там она абсолютно незначительная фигура, в то время как здесь ей все подвластны и многое доступно.

— Знаешь что, Власова, — грозно сказала я, — прекрати орать, тебя тут никто не боится. Я только что видела любовницу твоего мужа и должна сказать: тебе до нее далеко. Она молода, красива и очень мила.

Тата буквально окаменела. Застыла на всем скаку своей ярости, открыв рот, вздернув брови и выпучив бесцветные глаза.

— Единственное качество мешает ее счастью, — не без чувства удовлетворения продолжила я. — Даже два качества: доброта и исключительная порядочность. Не будь этих качеств, ты бы не разъезжала сейчас в “Бентли”, а не знала бы чем прикрыть свой тощий зад. И была бы ты человеком самым несчастным, потому что тот глист, который в тебе сидит, привык очень хорошо питаться.

— Ты видела ЕЕ? — спросила Тата не приходя в себя.

— И даже с ней подружилась. В ее спальне теперь клумба из гераней, подаренных мной. Кстати, ты любишь герани?

Чем бросать их на остановке, я решила пристроить цветочки в хорошие руки, но Тата разочаровала меня.

— Терпеть не могу комнатные цветы, — с гримасой отвращения сказала она и пояснила: — Их постоянно надо поливать.

— Вот видишь, тебе не хочется тратить себя даже на цветы, о каком же муже тогда идет речь? Его тоже постоянно надо “поливать”.

— Поливаю.

— Чем? Помоями? Небось из подлецов и мерзавцев не выходит. Сбежит он от тебя, обязательно сбежит, причем в самое короткое время. Я видела его сына и даже держала его на руках. Прелестный малыш.

К моему огромному удивлению Тата смотрела на меня вовсе не как на врага, хоть и имела к тому все основания. Она оправилась от шока первых впечатлений и была готова получать информацию. Я не стала скрытничать и выложила все, что знала, опустив лишь то, что Верочка несчастна, а ее любовник — подлец. Тата слушала, кусая губу и сузив глаза.

— Думаешь, он рискнет меня бросить? — спросила она, когда я иссякла.

— Уверена, что рискнет.

— Посмотрим, — с затаенной злобой произнесла Тата, явно на что-то решившись.

— Только не делай глупостей.

— Можешь не волноваться. Если я правильно поняла, ты знаешь адрес этой шлюхи.

— Нельзя оскорблять человека лишь на основании того, что он моложе и красивей.

— А узы брака в нашем обществе уже ничего не значат? Виват свободная любовь?

Слова Таты произвели должное впечатление. Совесть вгрызлась в меня, требуя справедливости.

“Неужели опять подвела чувствительность? — расстроилась я. — Неужели ввязалась в неправое дело? И что я за образец супружеского счастья, что учу эту горемычную как надо “поливать” мужей. Будто Богу не видно, как и чем я “поливала” своих. Да и Верочка, как она ни несчастна, позарилась на чужое, а стареющая Тата — жертва.”

Я внимательно посмотрела на свирепую жертву и мигом переменила мнение.

“Эта Тата еще даст копоти своим обидчикам. Боюсь, не забудет и про меня.”

Должна сказать, что беседа эта протекала во время поисков злополучного дома и сильно поискам этим мешала. Я начала нервничать. Симпатии симпатиями, но и о своих интересах забывать не стоит. Хотя, все мои интересы можно было охарактеризовать одним словом — любопытство.

— Слушай, Тата, я дам тебе адрес Верочки, но при условии, что ты бросишь все силы на поиски моего дома, — сказала я.

— Клянусь! — обрадовалась Тата. — Все силы брошу! Давай.

И я дала. Ну что тут поделаешь, уж такой я нехороший человек. Бываю иногда. Но справиться с собой никак не могу. Страсть как люблю сводить женщин в скандалы. Меня оправдывает лишь то, что не интригую и не ищу случая, а лишь удачно использую подвернувшийся момент. Не устояла перед соблазном и на этот раз, но как сильно наказал меня Бог. Знай я на какие страдания обрекаю себя, умерла бы, но адреса не дала б. Тогда же я думала лишь об одном: как бы посильней прищучить задаваку Татку. В том, что Верочка найдет для нее нужные слова, я не сомневалась.

Получив адрес, Власова приободрилась и бросила все свои силы на поиски. Она даже за руль села, чтобы отбиваться от гаишников, которые дружно высыпали на трассу. Ребятам очень хотелось заработать на конфеты детушкам, и они имели для этого все основания, поскольку ездила я без доверенности, но Власова совала им какое-то удостоверение, от которого бедолаги шарахались, как черти от ладана.

К пяти вечера стало смеркаться. Все поиски оказались бесплодными и на этот раз. Жутко голодные мы поехали в “Три кота”. Тата долго уговаривала меня остаться в клубе и дождаться мужского стриптиза, но я, обремененная чувством долга перед Ивановой и Масючкой, была неумолима.

— Тогда и я не останусь, — сказала она. — Сегодня поеду домой.

— Будешь готовить поучительную речь для любовницы своего мужа? Или ты всегда готова? — съязвила я, ни на секунду не сомневаясь, что рано утром Власова уже будет там.

Она и сегодня отправилась бы на расправу с Верочкой, но вечером слишком велика опасность застать ее в объятиях собственного мужа.

Обнаруживать измену мужа действительно слишком опасно, если, конечно, не хочешь его потерять. Умные женщины так не поступают, а Тата никогда не была дурой.

— Мой муж в командировке, — с достоинством ответила она.

— Нормальное мужское состояние. Осталось выяснить в каком месте проходит эта командировка, — не удержалась от сарказма я. — Не удивлюсь, если в объятиях все той же Верочки.

Зря я так зло шутила, зря подливала масла в огонь. Опасно унижать униженного. Позже пришлось мне об этом жалеть, тогда же я думала по-другому и допекла-таки Тату до того, что она, не дожидаясь конца ужина, вызвала свой “Бентли”, и мы распрощались.

— Звони, — крикнула она мне вслед. — Завтра продолжим поиски, я же обещала.

— Когда звонить? — спросила я.

— Когда захочешь. Мобильник всегда со мной.

Глава 10

Я поспешила на дачу. Не терпелось поделиться впечатлениями с Ивановой. Всю дорогу сочиняла сценарий нашей сокровенной беседы, но на даче меня ждал сюрприз. Иванова в обществе Моргуна и Катерины сидела за правильно накрытым столом и горланила песню своей юности. Катерина старательно подпевала дискантом. Текст они выбрали тот, который был ближе их сердцам. Моргун, сидя рядом, изгонял печаль стаканом и, потирая ручки, приговаривал: “Очень хорошо, очень хорошо,” — явно подражая Ивановой.

Завидев меня, компания выразила бурную радость и жестами, не прекращая орать, пригласила меня присоединиться.

— Надо только выучиться жрать! Надо быть спокойным и упря-ямым, — басом выводила Иванова.

— Что б, порой, от жизни получать все свои законные стогра-аммы! — звонко надсаживалась Катерина, кивая на стол.

— Надежда! Мой компас земной! — тут уж примкнул и Моргун, да грянул так, что уши заложило. — А бутылка — награда за сме-елость! А песни довольно одной, что б только о водке в ней пе-елось!

Да, хороши, нечего сказать.

Руки мои сами уперлись в бока, глаза заметали и молнии и стрелы. Да и как тут не разгневаться, когда эта спасительница Иванова сидела на стуле еще более косо, чем спасаемый Моргун. А песня? Что за пошлость! Слышали бы их студенты.

— Значит курс лечения в полном разгаре, а пациент в двух шагах от выздоровления? — спросила я у Ивановой, кивая на “больного”. — Если так и дальше пойдет, лечить придется двоих. — Но взглянув на Катерину, я вынуждена была добавить: — Нет, троих.

— А в чем, собственно, дело? — нечетко выговаривая буквы, поинтересовалась Иванова. — Мы и тебе нальем. Борисыч!

— Нет уж, увольте, — отказалась я и под мат Ивановой удалилась в свою комнату.

Всю ночь Иванова, Моргун и Катерина без устали драли горло. Я выслушала весь блатной ростовский репертуар и засыпала под “ударили Сеню кастетом по умной его голове”, а утром не получила своего утреннего кофе. Это было так удивительно, что я пролежала в постели лишние полчаса, в надежде, что Иванова очнется и исправит ошибку.

Иванова не очнулась, и я отправилась в ее комнату. Ох, лучше бы я этого не делала.

Фу! Более развратной картины не видала я в своей жизни. Иванова и Моргун лежали на кровати прямо в одежде, как два голубка, обнявшись и соединившись лбами.

Профессора, пожилые заслуженные люди, Моргун так и вовсе женат, старик, и внука имеет, а до чего допился.

Стыдно стало за них, и я ушла к Катерине, но и там меня ждали неприятности. Вчерашняя попойка не прошла бесследно. Если для Моргуна и Ивановой попойка завершилась идиллией, то счастливая семейная жизнь Катерины явно шла под откос. В столовой, где я собиралась сытно позавтракать и выпить, наконец, чашечку кофе, разразился настоящий скандал.

Виктор метался из угла в угол и в живописной форме выражал свое отношение к пьянству жены. Еще не совсем трезвая Катерина, сидя в замызганном халате, с распущенной грудью и с перевязанной головой, вяло оправдывалась. Она стонала, охала, закатывала глаза и была совершенно непригодна для приготовления сытного завтрака. Чтобы не мешать Виктору в его праведном гневе, я на цыпочках вышла из дома, выкатила из гаража “Хонду” и отправилась в Ростов.

По дороге остановилась в кафе, слегка позавтракала, выпила кофе, наконец, и позвонила Власовой. Мне сразу не понравился ее голос: была в нем какая-то сумасшедшая растерянность. Раз десять она переспросила я это или не я.

“Значит разговор с Верочкой уже состоялся, — не без злорадства подумала я. — Видимо неплохо она задала нашей Таточке жара.”

— Ты уже была у счастливой соперницы? — поинтересовалась я.

— Да была, — дрожащим голосом ответила Власова, шмыгая носом.

Я изумилась, потому что уверена была: Власова даже истерику мужу закатывает красиво, она все делает красиво, а тут, вдруг, шмыгает носом.

“Что за манеры? — подумала я. — На нее это не похоже. Или плачет она? Или вовсе чокнулась? Да, здорово ее вышибло из равновесия. Ай да Верочка! Браво! Вот она, наша молодежь!”

— И как поживает твоя соперница? — скрывая радость, спросила я, и в шутку добавила: — Надеюсь, она еще жива.

— В том-то и дело, что нет, — простонала Власова.

Где мое хваленое чутье, где эта легендарная интуиция? В то время, когда все признаки говорили о случившейся беде, я как ни в чем не бывало развивала светскую беседу и вопрос задала таким беззаботным тоном, что до сих пор стыдно.

— Что ты имеешь ввиду? — беспечно поинтересовалась я, однако Власова повела себя странно.

— Соня! Соня! Срочно приезжай! Ты одна можешь меня спасти! — завопила она и вот тут-то во мне проснулась интуиция.

Сложно передать чувства, охватившие меня. И страх, и тревога, и вина, — все перемешалось.

— Ты где? — закричала я, забыв, что сижу в кафе и привлекаю к себе внимание.

— У Моргун.

“Моргун? Какой Моргун? При чем здесь Моргун? Он же милуется с Ивановой. Боже! Да это же Верочка! Верочка Моргун, его дочь.”

— Что с ней? — падая духом спросила я.

— Она мертва, — всхлипнула Власова. — Соня, миленькая, приезжай.

* * *

Во дворе Верочкиного дома было пусто, как и в прошлый раз. Власовой не было и следа. Я не стала разыскивать эту истеричку, а сразу помчалась в квартиру Верочки. Как сумасшедшая давила на звонок; не хотелось верить, что хозяйка мертва.

— Власова, открой! — завопила я, когда звонить надоело.

“Куда она делась? Во дворе ее нет, значит здесь,” — и я принялась молотить в дверь ногой.

От третьего удара дверь распахнулась. Я испугалась и шарахнулась в сторону, но потом медленно приблизилась к порогу, постояла, с опаской крикнула в глубь квартиры:

— Эй, есть кто живой?

Вопрос, конечно, идиотский, учитывая сообщение Власовой. Но мне ответили, только не из квартиры, а с лестничной площадки.

— Вы к Верочке? — спросила приятная на вид старушка с ридикюлем в руках.

От ее вопроса я подпрыгнула и завизжала, так велико было напряжение, но найдя старушку симпатичной и безобидной, тут же взяла себя в руки и с милейшей улыбкой ответила:

— Да, к Верочке, но дверь почему-то открыта, а хозяйки нет, даже страшно входить.

Старушка участливо качнула антикварной шляпкой с фиалками и обласкала меня прелестной старушечьей улыбкой. “Боже, как она мила, — подумала я. — Еще милей Верочки. В этом доме, наверное, специально собрали всех миляг.”

— Вы заходите, не бойтесь. Собаки у Верочки нет, а сама она мусор во двор понесла. Наш дом без мусоропровода.

“Ну и сволочь этот муж Власовой, — внутренне возмутилась я. — Не мог уже купить любовнице квартиру с мусоропроводом.”

— Ах, — вздохнула старушка, — корю Верочку корю, а она все равно дверь не закрывает. В нашем подъезде живут очень хорошие, а потому бедные люди, но надо поставить домофон. Времена сейчас неспокойные. Так выскочит с мусором на улицу, а в квартиру-то вор и шмыг. — Старушка оживила свою симпатичную улыбочку и, словно спохватившись, махнула рукой, качнула шляпкой и спросила: — А который теперь час?

— Без десяти одиннадцать, — ответила я.

— Эээ, деточка, это я заболталась. Побегу, а то опоздаю. А вы проходите, не стесняйтесь, Верочка сейчас прийдет.

И она, прижимая ридикюль к груди, засеменила по ступенькам вниз. Ободренная старушкой, я вошла в квартиру, пересекла коридор, заглянула в зал, вошла в спальную… и обмерла.

Верочка лежала на кровати. Она спала и в своем сне была похожа на ребенка, на маленькую девочку. Я залюбовалась. В обрамлении кружевных подушек и с цветущими геранями за головой она была прекрасна. Глупо было будит и просить закрыть за мной дверь. Я развернулась на каблуках и собралась уходить…

Легкий скрип насторожил меня. Резко обернувшись, я нос к носу столкнулась с крадущейся Власовой и поняла: мой визг на лестничной площадке был лишь легкой разминкой. Он не шел ни в какое сравнение с тем, что я воспроизвела на этот раз. Власова не стала мешкать. Мой ужас передался ей, и она с большой охотой присоединилась, не уступая мне ни в чем: ни в высоте ни в силе голоса.

Мы визжали настолько искренне, что и мертвый бы ожил, но Верочка не шевельнулась. Когда я осознала этот факт, так и застыла с открытым ртом. Застыла и замолчала, чтобы не заглушать работу мозгов. Власова тоже замолчала и тоже застыла с открытым ртом.

— Видела? — она кивнула на постель.

— Да-а, а что с ней? — прошептала я.

— Не знаю, но она еле теплая.

Я мигом пришла в себя.

— Как еле теплая?

— Еле теплая и все. Потрогай, узнаешь сама, — сказала Власова, противно шмыгая носом.

Я потрогала. Верочка действительно была значительно холодней, чем это принято у живых.

— Татьяна, признавайся, ты убила ее? — зашипела я.

— Почему обязательно “убила”?

— Потому что до встречи с тобой она здравствовала все двадцать пять лет, еще вчера цвела и умирать уж никак не собиралась. А теперь лежит безжизненная и холодная, и после этого ты станешь убеждать меня, что не имеешь к этому отношения? Признавайся, ты убила? — Я грозно топнула ногой.

Власова попятилась и, хаотично крестясь, плаксиво запричитала:

— Сонечка, миленькая, клянусь не я, клянусь не я. Я, как и ты, точно как и ты.

— Что как и я?

— Вошла и увидела. Потрогала — труп. Невообразимо испугалась, а тут звонок, мобильник-то всегда со мной, я тебя и позвала. До твоего приезда из квартиры не выходила. Забилась в чулан и помирала от страха. О-ооо! Что теперь буде-еет?!

Мне и самой хотелось знать: что будет, но еще больше, — что тут было.

— В милицию уже звонила? — спросила я, кивая на Верочку.

— Она? — бестолково хлопая ресницами, спросила Власова.

— Да не она, а ты, — разозлилась я.

Власова пришла в ужас.

— В какую милицию! В какую милицию! Я не для этого тебя вызывала!

— А для чего ты меня вызывала?

— Чтобы выйти из квартиры. Не могу выйти из квартиры. Меня заметят.

— Конечно заметят. Здесь живут люди, мы не в лесу. По лестнице бродят милые старушки.

Власова бухнулась на колени.

— Сонечка! Родная! Умоляю! Не губи! Помоги выбраться! У меня муж и положение!

Пришлось подивиться ее способностям. Даже на колени может, если надо. Высший пилотаж. Такая запросто убьет кого угодно.

— На твоего мужа мне плевать так же, как и на твое положение, — со всей присущей мне откровенностью заявила я. — Положение твое не завидное, а муж твой сволочь и жмот. Не мог сквалыга купить любовнице приличную квартиру, а еще лучше коттедж с отдельным выходом. Не пришлось бы тебе сейчас прятаться от соседей. И потом, что значит “помоги выбраться”, когда ты первая подозреваемая? — возмутилась я. — Не хочу быть соучастницей этого жуткого преступления.

— Какой соучастницей? Ты здесь не при чем.

— Спасибо, что сообщила, а то я уж и себя подозревать стала. Лучше скажи, как ты попала в квартиру, когда хозяйка убита?

Власова залилась слезами.

— Попала как и ты, через открытую дверь, — рыдала она. — А убита эта подлая или нет, не нам решать. Пусть разбирается милиция.

— Я не против.

— Только без нас. Не собираюсь разрушать свою жизнь из-за этой подлой.

Речи Власовой возмутили меня.

— Во-первых, не называй Верочку подлой, — закричала я. — О покойниках плохо не говорят, а во-вторых ты хорошенько осмотрела ее? Вдруг она еще жива?

— Она же холодная!

— Но нет никаких следов насилия.

— Правильно, может она просто умерла, — почему-то обрадовалась Власова.

— Как это просто умерла?

— А вот так, умерла и все. Во сне.

— Это в двадцать пять лет?

— Почему бы нет? Может Бог решил сделать мне подарок. За праведное поведение. Я в церковь хожу регулярно. И свечки ставлю, и молюсь…

— Еще регулярней ты ходишь в клуб глазеть на раздетых мальчиков, — сплюнула я. — А о чем ты молишься боюсь даже спрашивать. За это немало народу в аду сгорело.

— Молюсь о душе, чтобы ей было спокойно, — принялась оправдываться Власова.

Я видела, что она несет всякую чушь, но понимала, что и сама не лучше. Честно сказать, я растерялась. Не каждый день приходится общаться со свежими трупами, а решение надо принимать в короткий срок, причем нельзя ошибиться. Как тут поступить? Я воззрилась на Власову.

— Хорошо, что нам делать?

Она приободрилась.

— Пусть все останется как есть, а мы тихонечко выйдем. Бедняжке уже ничем нельзя помочь, а нам только лишние неприятности.

— Что же ты раньше не вышла? — удивилась я.

— Боялась. Соседей боялась. Вдруг увидят меня. Я в этом городе личность известная, а тебя не знает никто. Не страшно, если и заметят.

— Ага, будут потом искать по фотороботу. А если найдут? Что я им объясню? Нет, здесь надо подумать.

— Ну Сонечка, думай быстрей, не ровен час прийдут, — опять взмолилась Власова. — Можешь не сомневаться, Верочку твою живой я так и не увидела. Лежит труп и лежит, холодный уже, а мы тут при чем? Что плохого, если тихонечко уйдем? Подумай сама: вызовем милицию, поднимется вокруг моей семьи шумиха, и тебя и меня по допросам затаскают, а то и возьмут нас под стражу.

— Меня не возьмут, у меня железное алиби.

— А если возьмут одну меня тебе станет легче? Кто тогда тебе поможет искать тот дом?

Последний довод показался мне самым убедительным. “И в самом деле, — подумала я, — надо сматывать удочки. Верочку уже не оживишь, да и Власова вряд ли решилась бы на убийство.”

— Хорошо, — сказала я, — ты здесь оставайся, а я на разведку. Проверю, нет ли на лестнице соседей.

Подъезд был пуст и мы, прикрыв дверь квартиры, быстренько спустились вниз. Власова загрузилась в мою, точнее в Катеринину “Хонду”. Я лишь теперь обратила внимание на то, что во дворе не стоял ее “Бентли”. Мне это показалось подозрительным.

— А что это ты без своей машины? — выезжая со двора, спросила я.

— А ты хотела, чтобы мой “Бентли” мозолил глаза голодранцам-жильцам? Да они все, как один, знают кто любовник их соседки.

— Думаешь, твой муж открыто появляется здесь?

Власова засомневалась.

— Не знаю. Он мог и на дачу ее повезти, но там сейчас его брат.

— Что за брат? — заинтересовалась я. — Женат?

— Родной брат, не женат, живет за границей: то в Лондоне, то в Берлине, то Вашингтоне. В общем, мотается по всему свету. Занимается каким-то научным бизнесом. В Ростов приехал по делам. Муж поселил его на даче. Теперь вряд ли ему удобно ехать туда со своей Верочкой.

— Плохо знаешь мужиков, — с чувством превосходства заметила я.

Власова со мной не согласилась.

— Да нет, не те отношения. Брат младший. Мой Мазик относится к нему как к сыну, до сих пор воспитывает, жизни учит.

— И как? Научил?

— Даже слишком. Такой получился серьезный, лично мне противно. Заумный, нудный и жутко благовоспитанный. Мой Мазик в восторге, а я терпеть его не могу. Тошнит от его нравственности.

Услышав о нравственности, я насторожилась. “Заумный? Нудный? Благовоспитанный?”

Я потеряла к брату Мазика весь интерес и решила отдаться поиску дома. Смерть Верочки, конечно, впечатлила, но мне несчастная не очень близкий человек. Мы и знакомы-то были всего несколько часов, не бросать же свои дела.

Однако из поисков ничего не получилось. Несколько часов мы ездили по окраинам, но Власова была рассеянна, говорила в основном про Верочку, строила всякие предположения, убеждала меня, что нет никакого смысла связываться с милицией. Как будто я когда-нибудь была другого мнения. Работники милиции, это как раз то общество, которого я, как русский человек, всегда сторонилась. Власова же понимать этого не хотела и упорно развивала бессмысленную тему, пока я не взорвалась и не сказала:

— Послушай, Тата, не знаю насколько нуден брат твоего Мазика, но, по-моему, ты уже можешь составить ему конкуренцию. Ну разве не надоело тебе про ментов? Так любой сделает наоборот, из принципа.

— Мне надо выпить. Срочно, — заявила Власова, и мы поехали в “Три кота”.

Глава 11

Наш обед (с намеком на ужин) был великолепен. Тата с горя выпила лишнего и болтала без умолку. Верочка, естественно, снова была гвоздем программы. В конце концов мне стало тошно и тоже захотелось напиться. Я поделилась этим впечатлением с Власовой, и она пришла в восторг.

— Точно! Напьемся! Ах, как мы сейчас напьемся вдвоем! — закричала она так громко, что даже павлины нами заинтересовались.

— Вдвоем не получится, — усомнилась я.

— Почему?

— Ты уже напилась, а я за рулем.

— Черт с ним, с рулем, а мы вот возьмем и напьемся! Пусть нам будет хуже!

Последней мысли я не разделила и сразу же захотела домой. Ну, если не домой, то хотя бы на дачу к Катерине. Вдруг появилась настоятельная необходимость пообщаться с моей фундаментальной Ивановой, заразиться ее оптимизмом и уверенностью.

Торопливо распрощавшись с Власовой, я покинула “Три кота”, которые уже начали меня раздражать, поскольку создавали мне в этой жизни массу неудобств. Во-первых, Власова, где бы она не была, только и думала как бы завернуть в клуб и напиться. Это сильно мешало нашим поискам. Во-вторых, никогда и нигде я не чувствовала себя такой дурой, как в этом клубе. Самой настоящей дурой, хоть и сытой. Ну, а в-третьих, чтобы из этого клуба попасть на дачу Катерины, мне каждый день приходилось пересекать ночной город, в котором я и днем-то ориентировалась с большим трудом, так мало там выдающихся мест, да простят меня ростовчане, которые своим городом очень гордятся. Да и я бы гордилась, когда бы не имела склонности к разнообразию.

Впрочем, отцы города этой склонностью, наверняка, обладают и в полном объеме реализуют ее при постройке собственных особняков, но я не об этом.

К недостаточному количеству ориентиров добавлялось еще одно неудобство: отсутствие прав и доверенности на “Хонду”. Поэтому ехала я по ночному городу в большом напряжении, старательно избегая встречи с работниками ГАИ и пробираясь одними закоулками, освещение которых было на уровне позапрошлого столетия, то есть отсутствовало.

В таких условиях очень не сложно заблудиться, что я и сделала. Какое-то время я петляла, целиком полагаясь только на себя, но уперевшись в “спину” мрачного здания, решила прибегнуть к помощи местного населения. Кстати, с наступлением темноты местное население обнаружить не легко уже в нескольких шагах от центральной улицы, и шансы убывают по мере отдаления от нее. Учитывая это, несложно представить мое ликование при встрече с аборигеном. Он в задумчивости стоял возле роскошного автомобиля и курил сигару. Я с шиком подкатила к нему и с еще большим шиком затормозила, всей душой радуясь, что еще способна на такое мастерство. Выглянула в окно и…

Каково же было мое удивление, когда абориген подпрыгнул, задрал руки вверх и с неуместным восторгом завопил:

— Эт-то что-то!

— Что это? — бестолково вскрикнула я, нервно соображая в чем причина такого странного поведения.

— Сама судьба свела нас! — признался абориген.

От неожиданности я чуть не повернула обратно. Только любопытство удержало меня: “с кем там свела меня судьба? Да еще в такой темени.”

Приглядевшись, я поняла: надо радоваться. Судьба действительно свела. Передо мной стоял тот самый красавец-мужчина с бычьей шеей, встречи с которым я жаждала целых четыре дня. “Вот кто поможет отыскать дом!” — воскликнула моя интуиция и, кстати, не обманула.

— Что же вы бросили тогда меня в мединституте? — спросила я с легкой капризностью, строя глазки и внутренне давая клятвы не расставаться с этим мужчиной в ближайшие несколько часов.

— Когда увидел носилки, — понял: ждать придется долго, а я спешил, — виновато пояснил он.

По опыту я знала, что чувством вины из мужчины можно выудить много чего и вдохновилась.

— Прощаю вас, — с безобидным кокетством ответила я. — Радость ваша искупила вашу вину.

Тут уж бедняга и вовсе смутился, и стало ясно: радость его объясняется не только встречей со мной.

— В самый неподходящий момент заглох автомобиль, — пояснил он, подтверждая мою догадку, — а через тридцать минут мне будут звонить. Очень важный звонок. Вот стою и думаю как поступить. На одной чаше весов очень важный звонок, на другой — автомобиль, который не хочется бросать. Здесь его разберут на запчасти в очень короткие сроки.

— Да, место очень к тому располагает, — согласилась я. — Но что вы мне предлагаете? Посторожить ваш автомобиль? Если так, благодарю за доверие. Не хочу быть свидетелем того, как его разбирают.

— Ни в коем случае. Ни при каких условиях не оставил бы вас одну на этой темной улице. Наоборот, я приглашаю вас в гости.

Быстро оценив ситуацию, я тут же изложила свою точку зрения:

— Вряд ли “Хонда” потянет “Мерседес”.

— Потянет, да здесь и рядом совсем, — с мольбой заверил он, и нервно глянул на часы.

Дом мне по зарез хотелось отыскать, значит нельзя, никак нельзя отказать. Получив мое согласие, мужчина рванул к багажнику, вытащил трос и с завидной ловкостью прицепил его к “Хонде”.

— Вы справитесь с “Мерседесом”? — спросил он.

— Неплохо справляюсь у себя в Москве, — с чувством собственного достоинства ответила я.

— Тогда давайте поменяемся.

Я не знала дороги к его дому и вынуждена была согласиться и на это, о чем незамедлительно пожалела. Мужчина крикнул “поехали”, сел за руль “Хонды” и началась эквилибристика.

Буксировщиком он оказался никаким: для начала этот ненормальный рискованно дернул “Мерседес” (только чудом не вылетела я в лобовое стекло), а потом и вовсе о нас забыл. Я и не подозревала, что способна на то сумасшедшее внимание, с каким уставилась на “хвост” Катерининой “Хонды”. Весь Мир померк и исчез; остался только этот “хвост”. “Хвост” и трос, идущий от “Хонды” к “Мерседесу”.

Этот проклятый трос то провисал, угрожая при следующем рывке оборваться, то вновь вытягивался, как нейлоновая струна. Стоп сигналы “Хонды” время от времени полыхали в такой опасной близости, что дух захватывало и волосы шевелились. Да что там волосы, ногу мою свело от напряжения, поскольку у “Мерседеса” вместе с двигателем отключился и вакуумный усилитель, оставив мне треть тормозов. Я, матерясь не хуже Ивановой, неистово давила на педаль, пытаясь выжать максимум из остатка. Передо мной открылись сразу две перспективы: въехать в зад “Хонды” или оборвать буксирный трос. На первый взгляд не сложная задача. Любой нормальный человек не задумываясь пожертвует тросом, но у меня не всегда был выбор. Несколько раз я ставила на себе крест, думаю не надо пояснять, что происходило это в миллиметрах от Катерининой “Хонды”.

Встреча с незнакомцем уже не казалась мне благом. Я попала в настоящий капкан и ругала себя на чем свет стоит. Больше всего злилась на то, что не могу прекратить весь этот цирк: между мной и мужчиной не было никакой связи, кроме троса, зато трос держал намертво, гораздо крепче, чем мой последний муж, дай бог ему счастья.

Когда “хвост” “Хонды” практически соприкоснулся с “Мерседесом” (их разделяли доли миллиметра), у меня сдали нервы.

“Фиг с ним, с домом! Оборву на хрен этот сволочной трос и дело с концом!” — подумала я и все силы бросила на то, чего боялась ближайшие десять минут, но не тут-то было. Трос и не подумал обрываться. Не взирая на все мои ухищрения, он прочно держал меня под хвостом “Хонды”.

С обреченностью покойника проделала я остаток пути. Когда “Хонда” остановилась, как вкопанная, я очнулась, вернулась в жизнь, посмотрела по сторонам и воскликнула:

— Боже мой!

Вот когда мне стала понятна любимая поговорка Ивановой: “пэр аспэра ад астра”. Переведу для тех, у кого есть более интересные занятия, чем латынь: “Через тернии к звездам”. Оказывается “хвост” и трос были как раз те тернии, которые привели меня к моей мечте. Если вы не забыли, последние три дня я только и мечтала, что о доме, в котором пережила худшие минуты своей жизни. Просто бредила им, с маниакальным упорством пыталась его разыскать, замучила Катерину и Власову. Видимо в жизни моей наступил переизбыток благополучия, раз я так настойчиво искала неприятностей. Но как бы там ни было, мечта моя исполнилась, а интуиция меня не подвела. Разыскать дом мне помог как раз тот самый мужчина, на которого я в этом деле больше всего и рассчитывала.

“Не спеши радоваться, — успокаивала я себя, выходя из “Мерседеса”, — эти дома похожи друг на друга, как члены политбюро.”

Однако, когда я вошла в холл, последние сомнения покинули меня. Сердце ухнуло: “Так и есть. Он. И бар этот дурацкий, и лестница на верх, и стол монументальный, под которым сидела в обнимку с мешком долларов, и зеркало такое же, и даже я в нем та же, только чуть-чуть бледнее.”

— Вас не обворовывали в ближайшие дни? — для пущей уверенности поинтересовалась я.

Мужчина посмотрел на меня с безмерным удивлением. Видимо в голосе моей было больше утверждения, чем вопроса.

— Нет, — задумчиво ответил он, — а почему вы спрашиваете?

— Так, просто, — с максимальной беспечностью бросила я, поворачиваясь спиной и делая вид, что изучаю себя в зеркале. — Всех обворовывают на каждом шагу, дай, думаю, спрошу.

Однако, мужчина стоял на своем.

— Нас не обворовывают, — сказал он и упрямо посмотрел на меня.

“Вот что заставляет его врать? Я же точно знаю, что дом был обворован. Даже знаю кем и насколько. Хотя, может он и не врет, а всего лишь занят по самые уши. Ну нет у бедняги свободного времени, чтобы пробежаться по комнатам и заглянуть во все шкафы. Кстати, как там поживает мой шкаф?”

Воспоминания нахлынули, вместе с непреодолимым желанием взглянуть на место моего заточения. Да и если уж быть до конца откровенной, не могла я никак поверить в свою удачу. В тот момент когда даже оптимистка Власова стала предаваться унынию, убеждая меня, что этого чертова дома и нет вовсе, что он плод моей безмерной фантазии, вдруг, случайно, я попадаю сюда, стою посреди холла, а напротив не вор беспардонный, а милый и воспитанный мужчина в дорогом элегантном костюме.

А ведь он мне снился. Не костюм, мужчина. В очень интимной обстановке.

Я вспомнила, что собиралась очаровать его и даже прибегла к кокетству. Зачем? … Как “зачем”? Он подобрал меня практически рядом с домом, а следовательно мог сильно помочь поискам.

Но теперь-то поиски не нужны. Значит и кокетничать не надо. … Как “не надо”? Мужчина и без поисков ценен, он сам по себе “экземпляр”, а женщина я одинокая, так почему же не пококетничать.

В этот момент в глубине комнаты зазвонил телефон и мужчина с радостным криком “Успел!” метнулся в угол. Пока он вел какие-то сложные переговоры, я пребывала в полной растерянности. Впервые в жизни передо мной встали ребром сразу два вопроса: кокетничать? или не кокетничать?

Красота и солидность мужчины призывали к кокетству, но ужасы, которые я испытала в подвале его дома — отталкивали. Он же просто Дракула какой-то, после всего того, что я там увидела. Опасность не только пугала, но и манила. Будь у меня разум, давно бы бежала, но с другой стороны любопытство обрекало на пожизненные мучения.

Рассудила моя мудрость. “Конечно кокетничать, — подсказала она. — Кокетство никогда не повредит.” И я начала кокетничать.

Мужчина к тому времени оставил в покое свой телефон и смотрел на мое кокетство благосклонно, даже с удовольствием. Он распахнул бар и пытался напоить меня (если верить этикетке) великолепным коньяком, но я запротестовала, сообщив, что пью лишь ореховый ликер.

— Но бывают же исключения, когда нет орехового ликера? — спросил он, многообещающе глядя в мои глаза.

— Бывают, — согласилась я.

— Что же вы пьете тогда?

— Ореховый ликер.

— Но когда нет орехового ликера?

— Тогда я не пью вовсе.

— Но если нет орехового ликера, а выпить хочется или необходимо, что вы пьете тогда? — в его голосе послышалось легкое раздражение.

— Тогда налейте “Колы”.

По лицу было видно, что “Кола” его не устраивает. Он явно собирался меня напоить. После длительных уговоров я согласилась на яично-сливочный ликер, себе же он налил “Martell Cordon Bleu”.

— Ну, — воскликнул он, влюбленно глядя на меня и высоко поднимая бокал, — за знакомство!

Встречаются же такие мужчины которые любят тебя и даже имени не спрашивают, но не до такой же степени. Он же в дорогом костюме и с правильным русским, а я в его доме, свежа и прекрасна, (хоть и задергана тросом) почему же ведет себя как в пивной. В конце концов это обидно.

Я удивленно вскинула брови и спросила:

— Простите, за какое знакомство?

— За наше, конечно, — с энтузиазмом начал он и осекся, хлопнул себя по лбу, виновато улыбнулся: — Простите, ради бога простите. Я болван. Меня зовут Владимир.

— Приятно познакомиться. Меня Софья, — буркнула я и глотнула ликера, не могу сказать, что он был лучше орехового.

Владимир залпом выпил свой “Гордон” и принялся оправдываться:

— Все спешка, спешка виновата. Тут как у Кэрролла: чтобы оставаться на месте, приходится бежать в три раза быстрей. Сработала дурная привычка обмениваться визитками. В деловых кругах акт знакомства практически упразднен. Беглое рукопожатие, сухое бормотание и визитки друг другу. Вот и все знакомство.

“Где это он нашел такие круги?” — изумилась я и с издевкой спросила:

— Что же вы меня обделили визиткой?

— Никогда не протягиваю первым свою. Железное правило.

“Да, — с тоской подумала я, — он еще тот фрукт, с правилами. Такого придется сначала поить, а потом “колоть”. Напоить русского мужчину и не напиться самой — непросто, но я справлюсь. Побольше кокетства и задушевности… Не уйду из этого дома, пока все хорошенько не разузнаю,” — торжественно поклялась себе я и принялась за дело.

Я применила все, известные мне методы, и с гордостью могу сказать: небезуспешно. Очень скоро Владимир стал мягче пластилина. Одно лишь настораживало: он очень мало пил и совсем не пьянел, чего нельзя было сказать обо мне. Несмотря на все ограничения, голова моя катастрофически теряла присущую ей сообразительность. Правда, был здесь и положительный нюанс: это очень способствовало кокетству.

Когда концентрация моего кокетства достигла опасного предела и мы перешли на “ты”, Владимир приблизился ко мне вплотную (до этого мы сидели на приличном расстоянии) и прошептал:

— Ты не хочешь осмотреть дом?

— Только об этом и мечтаю, — не солгала я.

— Тогда пошли?

— Пошли.

И мы пошли.

Поднимаясь по лестнице, по которой не так давно вор сопровождал меня оскорбительными пинками, я вновь попала в плен воспоминаний. Увидев дверь, которую открывала лбом, я не выдержала и рванула туда. Владимир отнесся к моей причуде снисходительно, но когда я на его глазах полезла в шкаф, он несколько изумился. По его лицу было видно, что у гостьи нестандартное поведение. Однако, это не остановило меня. В надежде, что он все спишет на мою нетрезвость, я тщательно обследовала шкаф и убедившись, что это именно тот, в котором я сидела, отправилась на поиски тайника. Тайник стал пределом моих мечтаний. Теперь я говорила только о нем.

Дальнейшее помню плохо. Частями и нечетко. Я бродила по дому, Владимир нес за мной бокал и бутылку ликера, я отказывалась пить, ссылаясь на то, что за рулем, но каким-то чудесным образом пьянела. Пела песни и даже плясала. Владимир восторженно аплодировал, но присоединяться ко мне не желал, ссылаясь на полное отсутствие талантов. Из меня же в тот вечер таланты перли со страшной силой, и я пользовалась ими как могла.

— Ты прелесть, — поощрял меня Владимир.

Время от времени я вспоминала о своей миссии, хватала его за грудки и пыталась объяснить, что где-то здесь, в одной из комнат, есть скрытый ход в подземелье. Владимир смущался, мягко разлепливал мои руки, улыбался, соглашался и не верил, а я, несмотря на полнейшую дезориентацию в пространстве, понимала, что он не врет, но зачем-то с угрозой трясла пальцем и говорила:

— Я вас всех выведу на чистую воду!

Он смеялся и настойчиво звал меня в душ. Там я пыталась раздеться, а он уверял меня, что это ни к чему хорошему не приведет, я же убеждала, что приведет и намекала на свою отличную фигуру, а потом снова завела шарманку про скрытый ход, темный туннель и подземелье. Он слушал, кивал и прикладывал к моему лбу мокрую повязку. Это почему-то меня страшно разозлило. Я схватила с полки бутылку одеколона и запустила ее в висящее над раковиной зеркало. Звон бьющегося стекла — последнее, что я помню.

Глава 12

Очнулась я на даче Катерины. Заботливые руки Ивановой щупали мой злополучный лоб.

— Жива? — с укором спросила она, увидев, что я открыла глаза.

— Временно и условно.

— Ну ты, мать, даешь!

По неподдельному восхищению Ивановой я поняла, что выкинула нечто из ряда вон, покопалась в тайниках своей памяти и пришла в ужас. Мне стало жарко, а минуту спустя холодно. Я затряслась вместе с кроватью.

— Ерунда, — успокоила Иванова. — Синдром абстиненции. Опохмелишься — пройдет, — и в ее руках бог знает откуда появилась бутылка.

— Водка?!!

Меня тут же вырвало.

— И это неплохо, — заверила Иванова и принялась меня ругать.

Мол как я могла пропасть до утра, да еще с Катерининой “Хондой”, да еще так напиться…

— Людмила, это все ерунда, — преисполняясь оптимизмом, заявила я. — Главное, что я нашла дом!

— Какой дом? — изумилась Иванова.

— Ну тот, с подвалом, где мужика порешили. Столько дней искала и вот, нашла.

— Ты же обещала не искать.

— Обещала, но не сдержалась и нашла. И теперь даже знаю кто в нем живет.

— И кто в нем живет?

— Как кто? Владимир, отчества и фамилии не знаю, да это и не важно. Кстати, а как я попала сюда? Хоть убей — не помню.

Иванова с укоризной покачала головой.

— “Как попала”, — передразнила она. — Нет у тебя ни стыда ни совести. К тяжелому дню решила добавить мне бессонную ночь. Сначала Катька пытала своей “Хондой”, а потом позвонила ты и потребовала срочной встречи. На все вопросы отвечала так невразумительно, что я чуть с ума не сошла от страха.

— Какого страха? — возмутилась я. — Иванова, побойся бога, откуда мог взяться страх у тебя?

— Откуда? Ну ты, мать, даешь! Ты такое молола, я и не знала, что думать. Хорошо еще твой Владимир взял трубку да успокоил, сказал, что ты в порядке, лишь слегка пьяна. Ну, мать, я подивилась его снисходительности, когда увидела безжизненный мешок, валяющийся на заднем сиденье “Хонды”. Слышала бы ты, как этот мешок матерился.

— Матерился? Он же безжизненный.

— Безжизненный в смысле остального. Отказало все, кроме речевого аппарата, но зато как работал аппарат, когда ты безуспешно пыталась оторвать от сиденья голову. Более изощренного мата я не слышала даже от китайцев.

Я расстроилась.

— И Владимир слышал?

— Владимир? Слышал весь близлежащий квартал, разбуженный тобой. Многие твой мат записывали прямо на магнитофоны.

Я расстроилась окончательно.

— Вот, Иванова, твое пагубное влияние. Сказывается в самый неподходящий момент, но при чем здесь кварталы? И откуда взялись магнитофоны? Там и народу-то нет. Пусто. Никто не живет.

— Где там?

— Да в доме том, где меня споили. Кстати, на чем ты добиралась?

— На попутке.

— Почему? Разве в доме мало машин?

— Катерина и Виктор наотрез отказались принимать участие. Им некогда, у них рушится семейная жизнь. Пришлось ночью бежать на трассу и ловить попутку. Намучилась я, мать, с тобой.

— Ты запомнила дорогу? — деловито осведомилась я, стараясь не замечать последней фразы.

— Зачем мне дорога? Адрес запомнила: Таганрогская сто четырнадцать, кафе “Загородное”.

Я опешила.

— Что за вздор ты несешь? При чем здесь “Загородное”? При чем здесь кафе, в котором я завтракала вчера утром?

Эти вопросы я задала Ивановой в очень эмоциональной форме.

— По твоему я должна была всю ночь колесить по городу? — возмутилась она. — “Загородное” стоит прямо на трассе, на окраине, там сложно потеряться. И я и твой Владимир хорошо знаем это кафе, там и решили встретиться. И скажи спасибо Владимиру за то, что он любезно согласился доставить туда твое безжизненное тело. В противном случае и по сию пору искала бы тебя в ростовских трущобах. Ты не забыла? Мы не в Москве. Здесь одни бандиты.

— Если верить телевидению, все бандиты как раз живут в Москве. Лучше скажи где находится тот дом, откуда ты меня забрала.

— Да я забрала тебя, заполошную, возле кафе “Загородное”. Там я получила твое тело, отрезвеешь ты когда-нибудь или нет!

Как только я осознала, что Иванова понятия не имеет где находится тот чертов дом, — пала духом. Горю моему не было предела.

— Неужели все так глупо получилось, — растерянно бормотала я. — Так бездарно использовала фантастическое везение. И как угораздило меня напиться? Я же трезвенница…

Скептический взгляд Ивановой придал мне сил. Ну и вредная же она баба. Все время лезет на рожон.

— Это все ты! Ты виновата! — напустилась я на нее. — Как могла ты подложить мне такую свинью?

Надо было видеть ее изумление.

— Какую свинью? — встряхивая головой и подпирая свои тощие бока возмутилась Иванова. — Что по-твоему я должна была делать? Бросить тебя неведомо где и лечь спать?

— Меня это значительно больше устроило бы.

— В следующий раз так и поступлю: брошу тебя где попало, но еще лучше будет, если ты прекратишь надоедать мне, напившись до смерти. Ты так редко это делаешь, что тут же хочешь всем похвастать.

— Ни о чем так не жалею, как об этом. Во всяком случае я проснулась бы не здесь, а там, и точно знала бы дорогу к дому. А что мне делать теперь?

Иванова посмотрела на меня с каким-то настораживающим интересом, профессиональным даже, сказала бы я.

— Ты где пила? — спросила она, потирая руки и цепким взглядом исследуя мои зрачки.

— В доме том, а что?

— А перед этим где пила?

— Перед этим я была трезвой, как стеклышко. Не забывай, Иванова, я за рулем.

— Слушай, мать, интересный случай, — продолжая потирать руки, задумчиво сказала она. — Надо показать тебя профессору Салтыкову.

— Зачем это? — насторожилась я.

— Пусть выяснит как далеко зашла твоя амнезия. Я, конечно, специалист другого профиля, но и мне понятно, что не может считаться нормальным человек, забывающий события, происходящие и до пьянки, и после нее. К Салтыкову, завтра же.

— Все, что было до пьянки, я помню прекрасно, — с понятной гордостью сообщила я.

— Что же помешало тебе запомнить дорогу к дому? — с пошлой язвительностью спросила Иванова.

— Трос. И хвост. Я вынуждена была смотреть только на них. Разве Владимир не благодарил меня за помощь? Он должен был объяснить как я попала в его дом и при каких обстоятельствах напилась.

— Если бы я была твоей родительницей, возможно он так бы и поступил, но я тебя не удочеряла.

— А я тебя не уматеряла.

— После этой ночи трудно такое утверждать, — разозлилась Иванова. — В любом случае твой Владимир объяснил мне совсем другое.

— Что именно? — встревожилась я.

— Почему был вынужден сдать тебя мне из рук в руки. Ты была неукротима в своем желании разгромить его дом и все время рвалась в какой-то подвал.

— Вроде не знаешь в какой. Мне обидно, Иванова, но не буду радовать тебя. Лучше скажи, что ты ответила этому благодетелю.

— Поблагодарила и спросила сколько ему должна. Он заверил, что пустяки, поскольку ты ограничилась зеркалом и французским одеколоном. “Остальное осталось целым,” — сказал он и уехал на той попутке, которую я поймала на трассе.

Не могу передать своего отчаяния.

— И все? И это все? — с горечью завопила я.

— Ну да, а чего бы ты хотела?

— Разве приличные люди так расстаются? А договориться о встрече?

— Ты вела себя так странно, что вряд ли он мечтает о новой встрече. Несомненно, он приличный человек и не создает впечатления любителя пьяных баб.

От таких слов я вскочила с кровати.

— Нет, кто это мне говорит! Великая трезвенница мне это говорит? Просто возмутительно! Иванова, ты несносна. Я тоже приличный человек, раз в жизни перебрала лишку и уж точно не создаю впечатления любителя буксировать чужие машины. Подлец! Он же так спешил, я буквально его спасла. Мог бы хоть из благодарности оставить свой адрес. На худой конец номер телефона.

Иванова рассмеялась мне прямо в лицо. Своим скрипучим смехом. Как же это выходит у нее противно! Словно медленно открывается дверь, которую лет двести никто не открывал.

— Перебрала лишку, — выразительно закатывая глаза сказала Иванова. — Мы с Виктором и Катериной заносили тебя в дом без единого признака жизни. Ты даже материться уже не могла. Кто же такой трезвеннице оставит свой адрес?

Я всегда удивлялась черствости своей подруги. Временами она являет такое непростительное бездушие, что все последующие благородные поступки, на которые, впрочем, она тоже мастерица, просто не хочется принимать. Неужели она не видит, что мне тяжело? Зачем усугублять своими впечатлениями? Я очень расстроилась, но еще не могла проститься с надеждой.

— Иванова, раз я звонила тебе, значит он мог запомнить номер твоего мобильника, а следовательно в ближайшее время сам разыщет меня.

— Сомневаюсь.

— В чем?

— И в том, что запомнил, и в том, что разыщет, но больше всего в том, что захочет это делать вообще. Повторяю, ты была безобразна.

Я гордая женщина, а потому сникла. Даже пустила слезу. К тому же вчерашний ликер давал о себе знать. Самочувствие было… Точнее не было никакого самочувствия. Боюсь, там был не только ликер. В глазах Ивановой появилась жалость.

— Ну что такое? — сострадательно спросила она. — Так хочется найти тот дом?

— Теперь это дело чести, — отрезала я.

— Тогда давай обратимся к логике. Ты запомнила номер его машины?

— Иванова, я не идиотка. Если б это было так, о каких переживаниях шла бы речь?

— Ну марку-то ты знаешь?

— Говорю же, это шестисотый “Мерс”.

— Цвет?

— Темный. Прекрасно запомнила салон. Выполнен в серых тонах. Великолепные кресла.

— Салон. Кому нужен салон, если нет даже цвета. Как ты могла не запомнить цвет?

— Иванова, это возмутительно! Какой цвет, когда оба раза мы встречались в полной темноте. Губернатору плевать, что делается в закоулках.

— А какой черт носил тебя по закоулкам?

— У меня нет доверенности; я пряталась от гаишников и заблудилась. Там и встретила Владимира.

Иванова вдохновилась.

— Так надо вернуться к закоулку, где вы встретились и попытаться восстановить в памяти путь к дому.

— Какая ты умная, просто некуда деться. А кто мне найдет тот закоулок. Говорю же тебе, я заблудилась. Уперлась в стену. Прикажешь искать стену?

Иванова развела руками.

— Ну, мать, не знаю как и быть.

— Никто на твои мозги и не рассчитывал. Разберусь сама, вот только прийду в себя.

Ивановой стало обидно, она решила продемонстрировать предприимчивость.

— В любом случае теперь искать значительно легче, — с очень умным видом констатировала она. — Раз ты знаешь, что владелец дома одновременно и владелец шестисотого “Мерседеса”, значит начинать надо с “Мерседеса”. Не думаю, что в этом городе их очень много. У Ефим Борисыча есть связи. Ради меня он ими воспользуется. Одевайся.

Предприимчивость Ивановой меня всегда настораживала. Поэтому я испуганно закричала:

— Зачем?

— Во-первых, чтобы не стоять голой, а во-вторых, поедем.

— Куда?

— Катерина напишет доверенность и начнем искать “Мерседес”. Кстати, ты случайно не знаешь, почему Владимир спешил?

— Конечно знаю. Он ждал телефонного звонка.

— Разве у такого солидного и богатого человека нет мобильника? — изумилась Иванова. — Даже у нищей меня он есть.

— А у меня — нет, хотя я тоже не бедна. Это же тебя не удивляет.

— Удивляет. И я объясняю это твоей жадностью.

— Дело не в жадности. Когда у меня появятся лишние деньги, я лучше отдам их брошенным детям.

— Так отдай и больше не будет об этом, — возмутилась Иванова.

Я простила ей грубость, потому что не могла не оценить ее благородства. У нашего драгоценного Моргуна умирает единственная дочь, а Иванова, не взирая на это, ради меня будет пользоваться его связями. Вот это настоящая подруга. Я готова была расцеловать ее и произнести пламенную речь, пронизанную всеми оттенками моих чувств, но сдержалась. Ивановой вредно такое внимание. Вместо этого я быстро оделась, и мы отправились в столовую.

В столовой кипела семейная жизнь. Катерина бурно, со слезами и упреками, вспоминала третий день своей свадьбы. Виктор не оставался в долгу и находчиво отражал удар каким-то внезапным возвращением из командировки.

— Вчера с Ефим Борисычем весь день мирили этих идиотов, а они опять за свое, — достаточно громко сказала Иванова, но кроме меня ее никто не услышал.

Наличие зрителей вдохновило супругов. Они принялись развивать свои артистические способности прямо у нас на глазах, поливая друг друга пословицами и на ходу изобретенными афоризмами.

— Сколько волка не корми, он все равно похож на бегемота! — изрек Виктор, видимо имея ввиду фигуру своей жены.

— Жизнь надо прожить так, чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы, — парировала удар Катерина.

— Не сеешь не пашешь, а только сиськами машешь, — не остался в долгу Виктор.

— Уж не больше, чем твоя шепелявая брюнетка! — истошно завопила Катерина. — Думаешь, я ее тебе забуду. Так не спрашивай теперь с меня.

Мы с Ивановой обратили свои взора на Виктора, ожидая его очереди. Виктор отреагировал мгновенно.

— Она думает, что какая-то брюнетка наперед покроет все ее грехи, — воскликнул он, обращаясь к нам, как к своим сообщникам. — Она думает, что брюнеткой можно искупить ее б…ские шашни. Брюнетка “тьфу” в сравнении амбалом, алкоголиком и бомжом!

Наши с Ивановой взгляды мгновенно переметнулись к Катерине. Причем Иванова не удержалась от вопроса:

— Как? Сразу с тремя?

Но лично ей никто не ответил, зато Катерина завизжала, как резанная:

— Это ты вечно пяный! Толик не был бомжом! Толик не был бомжом! Толик был мужем моей подруги!

— До того, как она с ним развелась из-за шашней с тобой! — парировал Виктор.

— Все! — вскочила Катерина, хватая разделочную доску, замахиваясь ею на мужнин нос и обращаясь исключительно к нам с Ивановой. — Сейчас буду делать из этого козла персидского кота!

— Это я сейчас буду делать из тебя бульдога! — потирая кулаки сообщил Виктор.

Видимо Ивановой надоело крутить головой. Она разразилась своей площадной бранью и героически встала между разъяренными супругами, пылко объясняя им на нецензурном русском, что будет с каждым из них, если разозлится она, Иванова.

Пока она, Иванова, разминалась матом, я, желая заглушить и Катерину, и Виктора, и Иванову, врубила на полную мощность магнитофон… и оттуда понеслось такое! Мои уши начал терзать хор, состоящий из Ивановой, Моргуна и Катерины. Шло страстное исполнение шедевра народного творчества, песни всех времен и народов “Ударили Сеню кастетом по умной его голове.” Мало им было мучать меня ночью, так они решили свой наспех сколоченный хор запечатлеть на магнитной ленте, чтобы мучать и днем, в редкие периоды трезвости.

Пока я советовала Ивановой не останавливаться на достигнутом, а замахнуться уж и на видеоклип, Виктор, наслушавшись “ударенного кастетом Сени”, с диким рыком набросился на Катерину.

— Вот чем занималась ты в мое отсутствие! — возбужденно делился он болью души. — Пьянством! А где пьянство, там и разврат.

“Ценное наблюдение,” — подумала я, глядя как умело Катерина отбивается от мужа.

Он наступал решительно и категорично, вдохновленный своей правотой. Горячие головни его гнева летели в семейный улей, грозя спалить его дотла. В воздухе запахло кровавой битвой. Впечатление усиливалось истошными криками Катерины, почему-то лежащей на столе, отборным матом Ивановой, истерично мечущейся по столовой, и воплями хора, громыхающего из магнитофона. Бедлам стоял такой, что передать невозможно. Вендетта по-ростовски. Должна сказать, что больше всех надрывался именно хор, благо ему помогали в этом сильные динамики.

— Да выключи ты, наконец, эту тарахтелку! — рявкнула Иванова.

Я выключила и стало тихо. Катерина и Виктор окаменели, словно им показали голову Горгоны. Я решила воспользоваться моментом и наставить их на путь истинный.

— Виктор, — вкрадчиво сказала я, впрочем, совсем не полагаясь на свой авторитет, — Катерина пила с Людмилой и Ефим Борисычем, я свидетель. Она с ними хранила тебе верность и не стоит вспоминать какого-то Толика, раз это сопряжено с опасностью стать похожим на персидского кота. Тем более, что Катерина про Толика давно забыла.

— Она-то забыла, как ей не забыть… Да я помню, — ответил Виктор и хлопнул по столу кулаком.

Катерина вздрогнула, схватилась за сердце и, не вставая со стола, с надрывом завыла:

— Все-е… Люди добрые-е… Не могу-у… Он меня сейчас бить начнет…

— Да что ты врешь, дура! — возмутился Виктор. — Когда это я тебя бил?

— Когда? — не осушая слез, вызверилась Катерина. — А вчера утром? У Масючки!

И тут же, не успев убрать злобного выражения с лица, она, шмыгая носом и всхлипывая, жалобно заголосила:

— Своло-очь, не подходи ко мне, своло-очь, видеть тебя не могу, так дал по уху, до сих пор не слышит. Вот, — она выразительно посмотрела на Иванову, — видите, что делает, сволочь, организм мне покалечил. Оглохла я. От удара его оглохла.

— От визгу своего ты оглохла, — беззлобно прокомментировал Виктор, всеми силами стараясь не обнаруживать чувства вины.

Но Катерина это чувство учуяла, мгновенно перестала страдать и перешла в наступление.

— Знай, сволочь, знай, не сойдет тебе это с рук, — злобно тряся указательным пальцем, обещала она, лежа на столе. — В милицию пойду, везде пойду, пусть знают какой ты подлец. Работы лишишься! Меня лишишься! Всего лишишься! Ой, люди добрые, с каким подлецом живу. Женщину! Хрупкую женщину! Беззащитную женщину и по уху!

Катерина резво соскочила со стола, сплела на груди руки и потребовала ответа:

— За что, сволочь, ты меня по уху? За что?

Мы с Ивановой уставились на Виктора, из солидарности взглядами повторяя тот же вопрос. Виктор сконфузился, почесал в затылке и зачем-то полез в карманы штанов.

— Да не по уху я, а так, потянул немного, чтобы домой шла, — невнятно промямлил он, больше полагаясь на наше воображение, потому что из слов не было ясно за что именно он немного потянул.

Катерина, сообразив, что победа близка, заметалась по столовой и, демонстрируя недюжинные артистические способности, начала показывать как он ее тянул и за что. Из ее искусной пантомимы было хорошо видно, что вчера утром в доме Масючки разыгралась настоящая драма. Оставалось за кадром лишь одно, как она к этой Масючке попала, когда всю ночь предавалась оргиям с Ивановой и Ефим Борисычем.

— А зачем ты пошла к Масючке? — спросила я, восхищаясь здоровьем Катерины.

Виктор мгновенно воспрял и перешел в наступление.

— К Масючке приехал хахаль, ей срочно захотелось его отбить, — с видом победителя сообщил он и грозно взглянул на жену. — Не знала, что я так рано вернусь из командировки? — злорадно спросил он, забыв, что является самой пострадавшей стороной.

— Знала, знала, — промямлила Катерина и загнанно посмотрела на Иванову. — Людмила Петровна, ну скажите ему.

— Я отправила ее к Масючке, и давайте хватит, — отрезала Иванова, густо краснея.

Все вспомнили про Моргуна.

— Хм, пойду загляну в двигатель, — сказал Виктор.

— Ой, а у меня посуда немытая, — спохватилась Катерина.

Смущение окружающих не удивляло. Мне, как и всем, было очевидно с какой целью Иванова отправила Катерину к Масючке. Не укладывалось в голове лишь одно: как могла она допиться до этого? Предаваться разврату? С нетрезвым Моргуном? В чужом доме? Позор. Позор. И после этого она еще пытается стыдить меня. Нет предела ее наглости.

Глава 13

От смущения Катерина перемыла в доме всю посуду, а Виктор починил двигатель своего автомобиля. Иванова отправилась в душ смывать грехи, и долго не возвращалась. Я сидела в столовой и опохмелялась рассолом.

Катерина, расправившись с посудой, накрывала на стол, когда из душа, бодрая и решительная, вернулась Иванова. Видимо с толстым слоем грехов она смыла и тонкую пленку стыда.

— Мы будем завтракать или нет? — строго спросила она, как настоящая хозяйка положения.

— Будем, будем, — заверила Катерина. — Вот Виктор прийдет, и сразу начнем.

— Напишешь Софье доверенность на “Хонду”, — выдала Иванова указание Катерине и уселась за стол рядом со мной.

Катерина в восторг не пришла, но согласилась.

— Хорошо, напишу.

— Сегодня на кафедру не пойду, — продолжила Иванова, кладя “мобильник” на сервировальный столик, которым в этом доме никто никогда не пользовался.

Он стоял для красоты рядом с обеденным столом, всем мешал и путался под ногами, но Катерина, считая его признаком хорошего тона, наотрез отказывалась убрать столик в чулан, как неоднократно советовал Виктор.

— В городе есть дела, — продолжила Иванова. — Мобильник оставлю здесь. Будут звонить — скажешь, что я заболела.

Меня распирало от гордости: Иванова ради меня бросает все свои дела, да что там дела, Моргуна даже бросает, не глядя на его запой. Вот это настоящая подруга. Почаще бы ей такое практиковать, цены бы не было моей Ивановой.

В столовую вошел Виктор. Бережно неся перед собой испачканные мазутом руки, он подошел к Катерине. Она заботливо подкатала рукава его рубашки, открыла кран горячей воды и даже протянула кусок хозяйственного мыла. Виктор взял мыло, как ни в чем не бывало поцеловал жену в висок, и начал мыть руки. Она стояла рядом и ласково гладила его по могучей спине, а когда он потряс вымытыми руками, с нежной улыбкой протянула ему полотенце.

Иванову трудно чем-либо прошибить. Она как намазывала на тостер масло так и продолжала с невозмутимым видом заниматься тем же. А вот я надолго потеряла дар речи. Даже хуже. Я и до этого на еду смотрела с отвращением, а теперь и вовсе кусок завтрака застрял в горле. Я не верила своим глазам.

— Иванова, — прошептала я, толкая ее в бок, — мне приснилось или правда был скандал?

— Был скандал, — ответила Иванова и потянулась за солидным шматом буженины.

— И дело шло к разводу?

— Дело шло, — умащивая буженину на тостер, согласилась Иванова.

— Так от чего же, вдруг, Катерина так стала нежна?

Иванова удивленно посмотрела на меня, рискованно распахнула рот, откусила приличный шмат бутерброда и, энергично жуя, как о само собой разумеющемся сказала:

— Чего-то хочет от Витьки.

— А Виктор? Он же был полон решимости.

— А Виктор, как все мужчины, всегда рад помириться.

Катерина тем временем хлопотала над тарелкой благоверного: стаскивала со всего стола самые жирные ломти. Виктор рубал с треском за ушами. Мне по-прежнему кусок в горло не лез. Настроение было философское. Ох, не развелась бы я с четвертым мужем, когда бы так ухаживала за первым.

— Витенька, Людмила Петровна с Соней поедут в город, — промурлыкала тем временем Катерина.

Витенька громко хлебнул сметаны и ответил:

— Угу.

— Продукты закончились.

— Угу.

— Мне надо бы на рынок, — продолжила Катерина, делая вид, что в аппетите мужа черпает истинное наслаждение.

— Угу.

— Я поеду, наверное, с Людмилой Петровной и Соней. Куплю чего надо, по городу прогуляюсь.

— Угу, — согласился Витенька, дерзко расправляясь с куском говядины.

— Чиво “угу”?! Чиво “угу”? — вдруг возмутилась Катерина. — Деньги давай!

— А-аа, — протянул Виктор и поскреб в затылке. — Деньги? — Он стал таким задумчивым.

— Да, деньги, — напирала Катерина, — будто не знаешь, что уж кончились давно.

— Как же давно, когда три дня назад давал.

— А жрешь что? Думаешь этот кусок с неба упал?

Я толкнула Иванову в бок и с облегчением шепнула:

— Сейчас опять начнут разводиться. Приятно, когда все как у приличных людей.

— Сейчас Витька пойдет за бабками, — не согласилась Иванова.

И Витька действительно встал и покорно потопал за деньгами.

“Нет, что-то намудрила я со своими мужьями, — тоскуя, подумала я. — А у какой-то глупой Катерины все так просто, идет, как по маслу.”

После завтрака Катерина нежно облобызала Виктора, помахала ему вслед рукой и вдохновенно полезла в “Хонду”.

— Она нам не помешает? — поинтересовалась я у Людмилы.

— А что, есть варианты?

Вариантов не было, и я согласилась на Катерину, мечтая потерять ее где-нибудь по дороге. Надо сказать, что как только у Катерины появились деньги, от нежности к Витьке не осталось и следа. Всю дорогу она поливала мужа из всех стволов. Я дивилась, а Иванова флегматично кивала и ковыряла в зубах.

Естественно, ни о каких поисках уже не было и речи. Даже Людмила забыла про своего Моргуна. Мы сразу же поехали на рынок, причем на вещевой. Там упакованная разнеженным Виктором Катерина скупала все, что продавалось. Первым делом она потащила нас к брючным костюмам, невзирая на свою фигуру напялила самый смелый и зачарованная застыла перед зеркалом. Мы с Ивановой задохнулись от ужаса.

— Ну как? — вдоволь налюбовавшись, спросила нас Катерина. — Хорошо?

— Смотря кому, — искренне призналась я. — Мне хорошо.

— Почему? — изумилась Иванова.

— Ты же знаешь, мне всегда хорошо когда кому-то так плохо, — ответила я, кивая на брючный костюм.

— Завидует, — успокоила Катерину Иванова.

“Вот кто настоящий мастер лицемерия, — подумала я. — Ведь Катерина в этом брючном костюме похожа на слона в пижаме.”

— Беру! — окрыленная Ивановой, радостно воскликнула Катерина и полезла в сумку за деньгами.

Это “беру” сопровождало нас долго. За костюмом последовало платье, затем кофточка, затем нижнее белье, свитер, банный халат… Ни о каких продуктах речи не шло. Я не выходила из ужаса и мучительно гадала во сколько же простофиля-Витька оценил Катеринину нежность. Мы с Ивановой топтались у прилавков, чувствуя себя свидетелями чего-то неприличного.

Первой не выдержала Иванова.

— Пойдем покурим, — рявкнула она и потащила меня к “Хонде”.

Там мы неплохо провели время за обсуждением вкусов Катерины, когда же глянули на часы, — разволновались.

— Вернись и вытащи эту дуреху, пока она не потратила все деньги. Иначе за продукты придется платить тебе, — сказала Иванова, после чего я, подстегнутая перспективой, помчалась на рынок.

Здесь уместно вспомнить моего дедушку, который по этому поводу говаривал: “Кто за чем ходит на рынок, лично я за женой.”

Так вот я отправилась на рынок за Катериной и, как выяснилось, очень вовремя, потому что увидела там сцену, потрясшую меня до глубины костей. Катерина стояла возле прилавка с аксессуарами для “металлистов” и мило беседовала с… вором. С тем вором, который несколько дней назад пинками загонял меня в шкаф.

Внутри меня разгорелся спор. Одна половина кричала “беги за ментами”, другая предостерегала “так не бывает”. Я же закоченела, приросла к земле и превратилась в истукана. Минут пять, не веря своим глазам, гадала вор это или не вор, а когда убедилась, что вор, то и вовсе задумалась. Мысли множились, как кролики на воле. “Что делать? Как быть? Бежать к Ивановой? Нет, бежать к ментам! Нет, сразу к вору!”

Не приняв никакого серьезного решения, я сорвалась с места и попыталась бежать сразу во всех направлениях, но ноги понесли меня к Катерине с вором. Деморализованная успехом, я уже готова была на глазах у всего честного народа вцепиться в него и скандально потребовать отчета о проделанной в доме работе, естественно с подробными координатами самого дома, в котором этот наглец неплохо поживился. Пусть только попробует отказаться, пусть только скажет, что понятия не имеет о долларах и драгоценностях… Ох, как я ему задвину! Ох, как я ему…

Глазами я попыталась отыскать тот самый предмет, которым я ему, но ничего подходящего не нашла и решила идти в бой с одними кулаками. Каково же было мое изумления, когда в тот самый момент увидела я у прилавка с побрякушками для “металлистов” одну лишь Катерину. Она с полезным интересом выбирала кожаную жилетку, увешанную цепями. Вора и след простыл. И куда только делся, подлец?

— Где он? — подлетая к Катерине спросила я.

В это время она пыталась протиснуть себя в жилетку, да так и застыла, уставившись на меня с полным непониманием.

— Кто “он”?

— Да вор! Вор этот!

— О ком ты?

— С кем ты сейчас разговаривала?

— С двоюродным братом.

В голове сразу же вспыхнула мысль: “Вот почему “Хонда” оказалась у ворот той злополучной портнихи. Ворюга братец покатался и вернул автомобиль сестричке. Видимо Катерина большую часть своей жизни проводит у этой портнихи, раз он знает где ее искать.”

— Так с кем ты сейчас разговаривала? — повторила я свой вопрос.

— С двоюродным братом? — недоумевая ответила Катерина. — А что?

— Так поздравляю тебя: твой брат подлец!

Не могу сказать, что мое заявление обрадовало Катерину. Какая сволочь (я о воре), как вошел в доверие к людям, как им заморочил мозги.

— Павлик совсем не вор, а вежливый и добрый мальчик. Он занимается спортом, слушается маму и вообще, студент третьего курса.

— Ах, так он еще и Павлик, этот студент! — возмущенно завопила я. — О спорте можешь не говорить, видела своими глазами.

— Помогите, — обратилась Катерина к продавщице, и пока та пыталась стащить с нее жилетку, Катерина, не скупясь на цвета и краски, продолжала расхваливать Павлика.

Из ее слов выходило, что такого примерного молодого человека — добросовестного, порядочного, честного и отзывчивого — в общем, второго такого не сыщется во всем Ростове. Честное слово, в кого хотите после такой характеристики проникнут сомнения. Я еще мямлила, что Павлик вор или похож на вора, но больше по инерции. На самом деле из того места, где по моим представлениям жила моя совесть, начали раздаваться призывы догнать Павлика, этого нежного брата и заботливого сына, и в изысканной форме испросить у него прощения за нанесенный моральный ущерб. Возможно, я так бы и поступила, когда бы не вмешалась Иванова. Она откуда ни возьмись (словно Сивка-бурка какая) встала передо мной, как лист перед травой, и грозно спросила:

— Вы думаете покупать жратву?

Катерина охнула, схватилась за голову и (к радости продавщицы) выпала из жилетки.

— За мной! Виктор нас убьет! — закричала она и побежала к выходу.

— А мы-то там для чего? — удивилась Иванова.

— Для количества, — пояснила я.

Покупка продуктов произошла значительно прозаичней. Мы уложились в сорок минут. С полными руками и облегченными душами уселись в “Хонду” и поехали на дачу. Я с тоской поглядывала на Иванову.

— Не нервничай, через два часа приступим к поискам, — сжалившись, шепнула она мне.

— Спасибо за поддержку, но, видимо ты недостаточно знаешь и Катерину, и ее нутро, — пролепетала я.

— Я ее оперировала, особенно нутро, — заверила Иванова.

Но дальнейшие события показали, что либо оперировала Иванова невнимательно, либо Катерина поменяла свое нутро. Едва мы выехали на таганрогскую трассу, как она завопила:

— Стойте! Стойте! Совсем забыла!

Выяснилось, что “гибельно надо зайти к тете Маре, матери Павлуши”. Надо было видеть какое впечатление произвело это сообщение на Иванову. Точнее слышать, потому что мат ее был сложен и многоэтажен. Я же повела себя достойно.

— Конечно заедем, — кротко согласилась я и охотно повернула обратно.

Впечатление Ивановой тут же распространилось и на меня. Не могу передать как ей не хотелось к тете Маре, но я упрямо ехала, усердно запоминая дорогу. Наученная горьким опытом, я откладывала в подвалы памяти каждый дом, каждую кочку, хоть и не была уверена, что смогу их оттуда достать.

Слава богу, у тети Мары, в отличие от Владимира, оказался адрес: Смоленская, двадцать пять. Катерина шустро нырнула в калитку, а я с тоской посмотрела ей вслед. Очень хотелось поделиться сомнениями с Ивановой, но мешал ее мат, которым она поливала уже и калитку тети Мары, и улицу Смоленскую, и вообще весь Ростов вместе взятый. Если Иванову хорошенько разозлить, сразу становится понятно почему она живет в своей квартире одна с голодным котом.

Катерина вернулась на удивление быстро, я бы даже сказала: настораживающе быстро. Она несла сумку, из которой торчали головы двух терьеров.

— В аптеку, — скомандовала Катерина, после чего Иванова залилась новой порцией мата.

По дороге выяснилось, что тетя Мара внезапно сильно заболела и слегла сразу же после ухода сына Павла. Павел снял квартиру на другом конце города и живет там с каким-то другом. Посещает мать несколько раз в неделю. Сегодня он зашел к ней, а потом на рынок, где и встретился с Катериной.

Я жадно глотала информацию, но в каких нечеловеческих условиях мне приходилось это делать: за спиной (прямо над ухом) истерично лаяли терьеры, рядом, подстегнутая соседством с терьерами, матом заливалась Иванова. И над всем этим надсаживалась Катерина, силящаяся перекричать и Иванову, и терьеров, и шум двигателя.

Слава богу, ей это удалось. Я узнала все подробности состояния здоровья тети Мары. Было жутко интересно. Оказывается в детстве тетя Мара упала с овина и сломала левую ногу. Нога плохо срослась и стала короче правой. Естественно, на таких ногах в женской карьере далеко не уйдешь: тетя Мара замуж так и не вышла. К сорока пяти годам, потеряв надежду обзавестись мужем, она обзавелась сыном, родила примерного мальчика Павлушу. Теперь Павлуше двадцать пять, тете Маре семьдесят, и она так плоха, что терьеры не кормлены с утра. Иванова вот-вот захлебнется матом из-за того, что примерный сын Павел заглянул к матери на пять минут и сбежал, не покормив терьеров. И после этого мне будут говорить, что он не вор. Черта с два я поверю.

В конце концов Иванова не выдержала и завопила:

— Вон гастроном! Остановитесь и купите пожрать терьерам! Пусть они, суки, подавятся!

— Это кобели, — уточнила Катерина и побежала в гастроном, будто в багажнике было мало для терьеров еды. Две дорожные сумки, набитые мясом, колбасами, балыками, и бужениной.

Пока терьеры рубали ливер, а Катерина покупала лекарства, Иванова пользовалась моментом и трепала мне нервы.

— Зачем ты поперлась к этой Маре? — скрипела она. — Куда мы теперь с ее кобелями? Нельзя потакать во всем Катерине. Для этого есть Витька. Весь день пропал, и виновата ты.

— Всю жизнь я ищу того, чего не найти мне и нахожу то, чего не ищу, — ответила я словами поэта, однако Иванову поэзией не прошибешь.

Она начала подбивать меня на разбой.

— Давай бросим Катьку у Мары и уедем.

— А что мы скажем ей потом?

— Скажем, что появились срочные дела.

— А кобелей куда? — испугалась я решительности Ивановой.

— Кобелей оставим там же.

— Уедем с полным багажников продуктов?

— Не сожрем же мы их. Вечером привезем.

Пока я раздумывала, из аптеки с полным кульком лекарств выплыла Катерина. Она бросила кулек на сиденье, крикнула “я пчелкой” и скрылась за дверью супермаркета, расположенного напротив.

— Дождалась? — прошипела Иванова.

— С лекарствами никуда не поеду, — предупредила я. — Грех больного человека лишать лекарств.

— Завтра отправлюсь на кафедру, и пошли вы все к черту, — изрекла Иванова и опять грязно выругалась. — Мой Борисыч неизвестно где портит себе карьеру, а я тут с тобой вожусь. Командировка кончается, а я ни в одном глазу.

— Не знаю о чем ты, но трезвой еще тебя не видела, — на всякий случай уточнила я.

Тем временем из супермаркета вынырнула Катерина уже с двумя объемными кульками, которые она тут же передала мне.

— Это еще что? — насторожилась Иванова.

— Пакетов много, а еды мало, — пожаловалась Катерина, устраивая свои сто килограммов на заднее сиденье. — Купила тете Маре червячка заморить, может она и болеет от голода.

— И как это терпит примерны сын Павел? — вставила я шпильку, трогая “Хонду” с места.

— У Павла институт, спорт, друзья и девочки, — мигом вступилась Катерина.

— Насыщенная программа, — ехидно пробасила Иванова.

Я поощрила ее взглядом, и от себя добавила:

— А то!

Но Катерина на наши слова ноль внимания. Она все о своем, все о своем.

— Павлик славный мальчик, но мужик, а какой с мужика спрос? Никакого.

— Тогда, если судить по твоему спросу, Виктор совсем не мужик, — отметила я.

— Виктор муж, с него и спрос другой, — строго ответила Катерина и на лице ее появилась презрительная брезгливость. — Ох, лучше бы вы не напоминали мне об этом нервотрепе.

Я слушала ее, а сама думала только о том, как бы поближе познакомиться с тетей Марой, да так, чтобы иметь возможность зайти к ней в гости уже без Катерины. С этой точки зрения обилие кульков радовало меня чрезвычайно. Я сильно на них рассчитывала и, завидев знакомые ворота, с готовностью спросила:

— Справишься или помочь?

— Лучше помоги, — обрадовалась Катерина, — заодно и с теткой тебя познакомлю.

— Я остаюсь в машине, — доставая сигарету, предупредила Иванова. — И если не вернетесь через пятнадцать минут, обязательно уеду.

Катерина отнеслась к ее предупреждению халатно и расположилась у родственницы основательно. Она потратилась на кульки и, намереваясь восстановить равновесие, жадно впитывала тетушкины дифирамбы. Мне очень быстро надоело слушать про Катеринины доброту и щедрость, и я попыталась перевести разговор на интересующую меня тему: на сына Павла. Удалось со второй попытки. Если бы не мешала Катерина, удалось бы и с первой, но она нахально выскакивала вперед. Я укрепилась во мнении, что надо нанести тете Маре еще один визит и дать любящей матери отвести душу в разговорах о сыне без эгоистичной Катерины. Тем ни менее я узнала, что цветущая красная герань, стоящая на тумбочке возле кровати, — подарок Павла.

— Павлуша подарил мне сегодня утром, — похвасталась тетя Мара.

Я с большим трудом удержалась, чтобы не крикнуть: “Да она же масючкина!” Слава богу хватило ума промолчать, но на остальные предметы в доме я смотрела уже с подозрением. Что еще здесь от Павла? Наверняка ворованное.

Как только Катерина осознала, что дальнейший разговор пойдет не о ней, тут же заспешила, якобы вспомнив об угрозах Ивановой. Пришлось ограничиться информацией о герани. Последнее, что я увидела, выходя из комнаты, блаженное лицо тети Мары: она нюхала цветок герани, как будто у него есть запах.

Такой я и запомнила эту старушку.

Глава 14

Иванова не уехала, но рвала и метала. Об этом мы узнали, не подходя к машине. Из “Хонды” рвались клубы дыма, смешанные с матом.

— Больше мне делать нечего, как навещать тетю Мару! — сходу набросилась она на нас. — Меня ждут сорок студентов, шесть доцентов и три профессора, а я жду двух идиоток!

— Хорошо, что напомнила, — заметила я, помахивая дверцей автомобиля, поскольку в салоне сигаретный смрад был такой, что легкие сразу могли отвалиться. — Ты профессор медицины, а тетя Мара больна. Нет у тебя никакого профессионального интереса.

Иванова обмякла.

— А что с ней? Надо что-то отрезать?

— Скорей “пришить”, — сказала я, имея ввиду бессердечного сына Павла, которого лично я убила бы с величайшим удовольствием.

— Ни отрезать ни пришивать моей тете Маре ничего не надо, — запротестовала Катерина. — У нее радикулит, геморрой, пустой холодильник и скука. В остальном она совершенно здорова, особенно для своих семидесяти.

— Холодильник ты наполнила, а геморрой, скука и радикулит вполне аристократические болезни, — успокоила свою совесть Иванова.

Мне уже было не до них. Мысленно я унеслась в завтрашний день, поскольку на сегодняшнем смело можно было ставить жирный крест: времени осталось — доехать до дачи, поужинать и… спать. Конечно, если Иванова снова не организует пьянку, участвовать в которой я не ощущала склонности.

* * *

Как я и предполагала, на дачу мы приехали к ужину. По дороге Катерина вспомнила, что в доме нет ни крошки хлеба и потом минут сорок хвастала продавщице как дешево она купила брючный костюм, туфли, платье и особенно халат с двумя блузками, свитером и жилетом. Я стояла рядом и слушала, закатывая глаза в сторону “Хонды”. Там психованная Иванова яростно дымила “Кентом” и была похожа на извергающийся вулкана. Когда нервы Ивановой, изрядно истрепанные еще тетей Марой, не выдержали, она выскочила из машины, ворвалась в хлебный магазин и пинками вытолкала оттуда Катерину.

— Остальное она расскажет завтра, — любезно успокоила я продавщицу и отправилась к “Хонде”.

На даче нас ждал взбешенный Виктор с куском заветренной колбасы в зубах.

— Видите? Видите, что творится? — гневно вопросил он, не вытаскивая колбасы из зубов. — С четырех часов сижу здесь, как идиот, жду родную жену, усталый, голодный, в доме ни крошки хлеба и пустой холодильник. Сказала бы что надо, я бы давно привез, а как ей дашь, так пропадут вместе. Это можно было бы понять, но совсем не хватает нервов, а кто не бывал в таком дерьме? Это ж каждому ясно, тем более когда такое, что и сам не пойму! — и он беспомощно развел руками, по-прежнему не выпуская изо рта колбасы.

— Что случилось? — удивилась Иванова. — И почему ты заговорил, как Черномырдин?

— Действительно, действительно, — поддержала ее Катерина. — Почему ты так заговорил?

— Потому что жрать хочу, а украсть негде! — ответил Виктор и обратился к нам: — Теперь вам ясно, почему я не хочу давать ей денег?

Мы с Ивановой очень прочувствованно ответили хором:

— Ясно!

— Никому ничего не ясно, — на всякий случай возразила Катерина, но лучше бы она промолчала.

Виктор побелел, кусок колбасы выпал на пол и все началось сначала. Мы с Ивановой изрядно устали и были голодны не меньше Виктора, поэтому в скандале принимать участие не захотели. Пока эти сумасшедшие бегали по столовой, грозясь друг из друга сделать то бульдога, то персидского кота, мы с Ивановой разбирали сумки и ушли в это дело с головой.

— Нарежем буженинки? — интересовалась я.

— И почисть селедочку, — не возражала Иванова.

Когда до Виктора дошло, чем мы так увлеченно занимаемся, он успокоился, перенес разборки на более подходящее время и, давясь слюной, подключился к нам. Катерина тоже мешкать не стала. Она надела фартук и энергично взялась за дело. Через пятнадцать минут мы дружно работали челюстями и ни о каких ссорах не могло быть и речи.

— Надо посоветовать Алисе, — шепнула я Ивановой, подцепливая на вилку селедку, — написать реферат о роли буженины в семейном микроклимате.

— Твоя Алиса хреновый психолог, — расправляясь с приличным куском балыка, возразила Иванова. — Посоветуй лучше Нелли.

— Нелли не лучше, — пошла я на спор, собираясь выдвинуть неопровержимый аргумент, но в этот момент взгляд мой упал на сервировальный столик, стоящий рядом.

На нем лежал “мобильник”, оставленный утром Людмилой. Я толкнула Иванову в бок и спросила, кивая на “мобильник”:

— Он что, все время был здесь?

Иванова несла в рот вилку с горой корейской морковки, да так и застыла, не закрыв рот. С минуту в ней шла сложная работа мысли, после чего она выстрелила вопрос:

— Виктор, мне никто не звонил?

— У-у, — промычал Виктор.

— “У-у” — да, или “у-у” — нет? — уточнила я.

— “У-у” — нет, — пояснил Виктор, усилием воли сглатывая кусок, который без нашей прилипчивости жевал бы еще минуты три.

Иванова запаниковала.

— Говоришь, что пришел в четыре? И никто не звонил? Ты все время был дома?

— Да, рыскал по пустым кастрюлям.

Иванова растерянно посмотрела на меня.

— Когда мы уехали?

— Около одиннадцати, — ответила я, недоумевая из-за чего переполох.

Ведь сама же хотела избавиться от телефона, поручала его Катерине, а теперь в такой панике.

— Я дала “мобильник” тебе, почему ты его не взяла? — напустилась она на Катерину.

— Людмила Петровна, вы же хотели оставить его здесь, так здесь он и остался, — невозмутимо ответила Катерина.

— Я хотела, чтобы ты отвечала на звонки, а теперь даже не знаю звонили мне или нет. Виктор, ты точно с четырех дома?

— Даже с половины четвертого. Эти часы спешат, — он кивнул на дурацкую кукушку, висящую над входом в столовую. — Пришел с работы пораньше, хотел порадовать жену. У-у! Язва желудочно кишечная, — беззлобно замахнулся он, но тут же увлекся своей тарелкой, точнее тем, что на ней лежало.

— Это ужасно, — потерянно прошептала Иванова. — Пять часов телефон был один. Бог знает кто мог позвонить мне за это время.

— Кому надо, тот позвонит еще, если ему, конечно, сильно надо, — не без ехидства сказала я, потому что не дура, и сразу сообразила в чем тут дело.

Иванова опять поругалась со своим Моргуном; он там пьет преспокойно, а она, чокнутая, нас здесь изводит допросами.

Мне стало обидно. Раз в жизни Иванова поступила как человек и хорошая подруга: бросила свои дела и взялась заниматься моими, но тут же выяснилась тому настоящая подоплека. Оказывается ей просто не терпелось помириться с Моргуном, поэтому она и ухватилась за мой дом, вот, мол, настоящая причина с которой можно подъехать, не роняя своего достоинства. Стояла бы перед Моргуном с неприступным видом, давая понять, что если бы не беды подруги, в жизни бы к нему не подошла. Он, как и все мужчины, слабак, увидев Иванову, вспомнил бы, что жить без нее не может, и в их дружбе снова мир, а мне фиг, потому что вряд ли Моргун сразу побежал бы искать хозяина шестисотого “Мерседеса”. В обнимку с Ивановой он пошел бы обмывать новый приступ своей любви.

Руки мои сами собой потянулись к бокам.

— Та-ак, Иванова! — грозно сказала я. — Ты покушала?

— Ну да, а что? — удивилась она.

— А то, что пойдем поговорим.

И мы (под любопытными взглядами жующих Виктора и Катерины) отправились в мою комнату. Там я тонко повела допрос и, как орех, расколола Иванову.

— Ну да, Витька с Катькой так заразительно ругались весь день, что завели и нас, — призналась она. — Сначала мы их мирили, а потом я с дуру припомнила кое-что и Ефиму. Он тоже кое-что сказал, а тут еще с похмелья голова вот такая, и оба злые. Слово за слово, он выскочил из дома. Я не пошла за ним. Видимо уехал электричкой или на попутке. Вчерашний вечер я не сильно переживала, — уверена была, что утром позвонит. Потом ты на мою голову свалилась, а утром он не позвонил. Я разозлилась и решила его проучить, тоже исчезнуть.

— Как исчезнуть? — изумилась я ее непоследовательности. — Мы же собирались ехать к нему.

— Это в том случае, если он хороший и сидит дома или на кафедре. А если не сдержал слово и празднует с алкашами, то пусть поищет меня.

Ну, Иванова! Ну разве это не смешно?

— Не ожидала от тебя такой наивности, дорогая, — рассмеялась я. — Если забился и празднует, так уж точно искать не станет. Давно про тебя забыл. Так что напрасно дергаешься, никто тебе не звонил.

Мука отразилась на ее лице, и я пожалела о своих словах, но было поздно: Иванова уже кусала губы, пытаясь загнать слезы в глаза. Но глаза не желали принимать слезы обратно, и они стекали по ее впалым щекам крупными каплями.

— Будь он проклят, скотина, — стиснув зубы, шипела Иванова. — Всю душу мне, гад, вывернул, все жилы вытянул. Уже высохла вся, а ему хоть ты кол на голове теши — все плевать.

Страдания эти были так нехарактерны для Ивановой, что я растерялась. Если бы она сбросила с себя всю одежду и осталась стоять голой — было бы и то приличней, чем тот крик души, которым она меня оглушила, да еще и без примеси мата. Полнейший завал. Я застыла в нерешительности. А что делать? Успокаивать? Или молчать? Опасно и то и другое.

Иванова, вдруг, сорвалась с места.

— Все, уезжаю! Сегодня же уезжаю в Москву к чертовой матери! Командировка закончилась, пусть хоть сдохнет скотина! Сколько можно с ним возится! Будто мне это нужно одной! Пусть сдохнет со всей своей сволочной семейкой!

Перед глазами мгновенно встала свеженькая мордашка Верочки.

— А семья-то здесь причем… — начала я и осеклась. — Господи, действительно нельзя пить. Бог знает что творится с мозгами.

И тут-то меня осенило: я окончательно осознала как плохо у меня стало с мозгами. Память напрочь отшибло. Правильно тащила меня Иванова к профессору Салтыкову. Еще немного, и я сама пойду к нему. Мало того, что я напрочь забыла о смерти Верочки, так еще и не смогла оценить обстановку. Если Иванова вчера не выезжала с дачи, а сегодня весь день провела со мной, значит она совершенно не в курсе.

— Людмила, — инфернальным голосом простонала я, — только не падай в обморок, семья Моргуна стала на одного человека меньше.

— Ты спятила.

— Верочка умерла, — пояснила я.

— Какая еще Верочка? — как от назойливой мухи отмахнулась от меня Иванова, переживающая вторую волну гнева. — Не до Верочек мне. Спасибо тебе, лишь теперь поняла, какая я идиотка. Гоняюсь черт знает за чем, когда в Москве столько дел.

— Верочка, дочь твоего друга, Моргуна Ефим Борисыча, неужели не понимаешь?

— Что? Друга?

— Ну не друга, так товарища, — я уже не знала как оттащить Иванову от бедного Моргуна и заставить посмотреть в сторону другой проблемы.

— Пенис эт вульва нон коллега эст! — рявкнула Иванова, что я берусь перевести как “мужской половой орган женскому не товарищ”, хотя Иванова имела ввиду менее цензурные выражения.

— Да при чем здесь вульва и пенис, когда ведется речь о смерти Верочки, дочери Моргуна! — разозлилась я и даже ногой топнула.

Это отвлекло Иванову от вышеупомянутых органов. Она с понятным интересом посмотрела на меня и, коченея, спросила:

— Что-о?!

— Верочка, дочь Моргуна, умерла.

— Когда?

— Вчера утром. А с чего, по-твоему, я так напилась? — не моргнув глазом соврала я.

Причина сомнительная, конечно, но Иванова поверила.

— Как ты узнала? — спросила она.

В откровенности своей я решила идти до конца.

— Утром случайно зашла к ней на чашечку кофе, а она уже холодная. Я имею ввиду Верочку.

— Как это “зашла”? Вы разве знакомы?

— Познакомились благодаря тебе, она пригласила меня, я надарила ей масючкиных гераней и обещала наведаться. Когда выполнила обещание, увидела, что Верочка не совсем жива, то есть совсем не жива.

Иванова испытующе посмотрела на меня.

— Ты серьезно?

— Клянусь всем, что у меня есть.

Людмила охнула и осела.

— Господи, какое горе.

— Горе ужасное, — подтвердила я.

— Так вот почему не звонит Фима! — вскрикнула она и помчалась в столовую.

Я за ней следом. Там Катерина удачно теснила Виктора за холодильник. Он злился, оправдывался, но лез.

— Ничего-ничего, продолжайте, вы мне не мешаете, — бросила на ходу Иванова и, схватив “мобильник”, набрала номер кафедры.

Я поразилась тому, как тонко она себя повела. Лучше и не придумаешь, чем позвонить на работу и все выпытать у сотрудников, потому что сам Моргун вряд ли был там в такое непростое для него время.

Но Моргун был на работе.

— Он на кафедре, — изумленно сообщила мне Иванова и добавила: — Представь себе, весел и трезв, как стеклышко.

— Если судить только по голосу, — очень к месту ввернула я.

Ивановой некогда было обращать внимание на мои шпильки, она уже вовсю беседовала с Моргуном, причем сплошь на профессиональные темы. Поинтересовавшись чьим-то зондом, она скроила умнющую физиономию, будто Моргун мог оценить это по телефону. Затем перешла к какому-то белковому обмену. Подробно выспросив про уровень протеинов, альбуминов и глобулинов, Иванова осталась довольна и приступила к обмену жировому. Теперь ее интересовали сплошь триглицериды, а так же альфа и бета липопротеиды.

Я тихо сходила с ума. Катерина оставила Виктора в покое и, затаив дыхание, уставилась на Иванову, словно именно в этот момент решалась вся ее жизнь. Виктор был менее впечатлителен, но из щели между стеной и холодильником вылез и тоже к происходящему интереса не терял.

Иванова тем временем наяривала загадочными терминами. Узнав, что щелочная фосфотаза — двадцать девять, а холестерин — семь, при сахаре — шесть, она пришла в восторг, а когда выяснила, что количество вводимых парэнтерально растворов уменьшилось на двадцать процентов да при этом больной еще и неприятных ощущений не получил, она и вовсе закричала “ура”.

— Будем надеяться, что количество эритроцитов тоже начнет входить в норму, — сказала она, после чего я принялась шипеть ей в ухо:

— Иванова, в своем ты уме говорить об фосфотазе, когда у человека умерла единственная дочь.

— Отстань, — лягнула меня Иванова и продолжила в трубку: — Я рада за вас, Ефим Борисыч, прекрасные результаты. Сегодня приболела, а завтра обязательно загляну на кафедру. Кстати, как ваше здоровье? … Прекрасно? … Я рада. И дома все в порядке? …

Лицо ее медленно начало вытягиваться. Я насторожилась. Иванова погрозила мне кулаком, шепнула “убью” и забасила в трубку:

— Чудесно, чудесно, Ефим Борисыч, рада, рада за вас, у меня так же, всего хорошего, до завтра, отключаюсь, да-да, отключаюсь.

Она отключилась и сказала “сволочь”, непонятно кого имея ввиду. Я тупо смотрела на Иванову и ошалевала.

— Куда ты меня вляпала? — строго спросила она, потрясая кулаками. — Может прикажешь набить тебе морду?

— Не прикажу, — униженная, но не сломленная ответила я.

— А надо бы набить. Все прекрасно у него. Слышишь, ты, диверсантка? У него все прекрасно. Десять вечера, а он еще на кафедре и полон сил. Больная его выздоравливает, дома у него все в порядке, сам трезв, как и обещал, а разговаривает со мной сквозь зубы, видишь ли оне обиженные, а все потому, что я первая звоню. Не звонила бы, уже завтра начал бы меня искать, а теперь воспрял духом, решил, что его взяла, можно кочевряжиться. Я в жизни так не унижалась, как сегодня! А все ты, ты виновата! Так мне дуре и надо! Кому верю? Хорош розыгрыш!

— Какой розыгрыш! — с трудом очнулась я. — Верочка вчера утром лежала в своей кровати и была холодна, как лед.

Иванова задумалась. Видимо крик мой был очень натурален.

— Лежала, говоришь, хорошо, попробуем зайти с другого конца. Позвоню Архиповой, она живет с Моргунами рядом и дружит с его Зинкой.

Минут сорок Иванова трепалась с Архиповой, но с тем же результатом. Выяснила лишь, что Зинка, жена Моргуна, после обеда была весела, хоть и жаловалась на колготки Леванта, которые если рвутся, так обязательно не вовремя и в лифте.

— И все? — разочарованно спросила я.

— И все, — с угрозой подтвердила Иванова.

— А ребенок?

— Ребенка Зинка держала на руках.

Это меня воодушевило.

— Вот видишь, — закричала я, — раз ребенок сейчас у них, значит Моргуны и знать не знают, что их дочь мертва. Нянчат ребенка и думают, что она прохлаждается со своим любовничком.

— Каким любовничком?

— Да ты же и здесь не в курсе! — воскликнула я, поражаясь глубинам провалов своей памяти. — У Верочки был любовник, муж Таты.

— Какой Таты?

— Слушай, Иванова, ты глупеешь на глазах. Тата Власова, вспоминай, твоя любимая подшефная…

— Терпеть ее не могу.

— Новость не нова, но речь не о том. Если родные покойной радуются и живут с мыслями о зондах и колготках, это говорит лишь об одном: они не видели дочь минимум два дня и думают, что у нее все в порядке. А на самом деле Верочка мертвая лежит в своей квартире. Если не веришь, поедем — убедишься сама.

Но тут вмешалась Катерина, которой, видимо, жуть как не хотелось драться с Виктором в одиночестве.

— Куда “поедем”? На часы посмотрите, — она кивнула на свою чокнутую кукушку, — Одиннадцать скоро, а вам приспичило на мертвяков смотреть. Пока до Ростова доедете, час ночи будет.

— И очень хорошо, — возразила Иванова. — Меньше народа будет глазеть. “Хонду” дашь?

— Вы еще спрашиваете. Давно ведете себя так, будто она ваша, — с обидой начала Катерина.

Я хотела ее перебить, но Иванова сделала знак, мол дай человеку выговориться. Минут пятнадцать Катерина выговаривалась. У меня даже сложилось впечатление, что Иванова передумала ехать, так внимательно слушала она ее вздор. Слава богу на помощь пришел Виктор. Он имел неосторожность Катерине возразить, после чего она тут же про нас забыла. Виктор опять полез за холодильник, а я потянула Иванову за руку и потрясла ключами от “Хонды”.

— Пошли?

— Пошли.

Глава 15

Я предусмотрительно остановила “Хонду” на соседней улице и отправилась к дому Верочки пешком. Иванова вышагивала рядом. Она пребывала в растерянности, потому что была смертельно самолюбива. Больше всего она боялась глупо выглядеть. Бьюсь об заклад, что топая за мной, она (как это не цинично) молила бога, чтобы Верочка действительно оказалась мертва, в противном случае вся Москва стала бы потешаться над Ивановой. В час ночи переться в квартиру дочери любовника, чтобы посмотреть жива хозяйка или нет — этот что-то.

Когда мы остановились перед дверью, вид у Ивановой был как у воробья перед боем: взъерошенный, грозный и трусливый. Она уже почти готова была к тому, что Верочка выйдет, удивится, всплеснет руками и пригласит нас на чашку чая.

— Ну? — с вызовом процедила она. — Звони…

— Зачем? Уверена, — открыто.

Я толкнула дверь, и она распахнулась. В нос ударил неприятный сладковатый запах, хорошо знакомый Ивановой. Она поняла, что здесь не до шуток и вихрем понеслась вглубь квартиры. Я подивилась ее прекрасному ночному зрению, прикрыла дверь и, нащупав выключатель, включила свет. Иванова сделала то же в спальной и крикнула:

— Иди сюда!

Я вошла и окаменела. Верочка лежала там же, но это была уже другая Верочка, мертвая, потемневшая, с изменившимися чертами лица. Иванова откинула одеяло и принялась осматривать тело.

— Видишь трупные пятна? — спросила она.

— Вижу, — поеживаясь ответила я.

— При надавливании не исчезают, не бледнеют и не изменяют цвет. Гипостатическая имбибиция. Окоченение присутствует. Мертва не меньше суток, но не больше трех.

— Каких трех? Бог с тобой, я же с ней два дня назад познакомилась.

— Медэксперты определят точнее. Пока: смерть наступила по неизвестным причинам.

— А ты мне не верила, — упрекнула я, стараясь не смотреть на тело и мысленно констатируя, что совсем неплохо в некоторых случаях быть врачом.

— Так, где здесь можно помыть руки? — накрывая труп одеялом, поинтересовалась Иванова.

— В ванной видимо.

— Пошли, откроешь дверь. И выключи здесь свет.

Иванова понесла мыть свои профессорские руки, а я, забегая вперед, оказывала ей мелкие услуги: распахивала двери, включала и выключала свет, открывала краны.

— Значит так, — констатировала она, кутая вымытые руки в махровое полотенце. — Девочка действительно мертва, надо вызывать милицию.

Я попятилась назад.

— Какую милицию? Что мы им скажем?

— А что им говорить? Следов насилия нет. Причина смерти неясна. Вскрытие покажет.

— Иванова, в своем ли ты уме? Как мы объясним милиции свое присутствие в Верочкиной квартире? Как ты объяснишь своему Моргуну это присутствие?

Иванова задумалась.

— Да-а, объяснить сложно.

— Более чем.

— Твои предложения?

— Пусть все останется здесь как есть, а мы тихонечко выйдем. Верочке уже ничем нельзя помочь, а нам только лишние неприятности, — удивляясь себе, повторила я фразу Власовой.

— Педерастическая логика, — отрезала Иванова.

— Конечно педерастическая, а какая у Власовой может быть логика, — по скудоумию ляпнула я и тут же поняла, что сваляла дурака, но было поздно.

Иванова, как клещ, впилась в меня и все выпытала. Стараясь не вдаваться в подробности, я рассказала о настоящем развитии событий.

— Как ты могла довериться Власовой? — возмутилась Иванова. — Этой твари, этой приспособленке!

— Перечисленные качества не предполагали в ней способности к убийству, — оправдывалась я.

— Ты что, больше не нашла кому дать адрес Веры? Тебе хоть ясно, что убийца ты?

С этим я согласиться никак не могла.

— Почему убийца? Сама же сказала, что причина смерти не ясна и вскрытие покажет.

— Так. Надо звонить в милицию.

Меня начало раздражать однообразие мышления Ивановой.

— Кроме милиции ты можешь что-нибудь предложить?

— Пока нет, — призналась она.

— Тогда пошли.

Я схватила ее за руку и потащила к выходу. Она упиралась, но шла, излишне громко выражая надежду вернуться и позвонить в милицию. Меня удивляло ее маниакальное желание звонить именно из этой квартиры.

— Ведь есть же масса других возможностей, — напомнила я, уже сидя в “Хонде”. — Твой “мобильник” к примеру.

Иванова полезла за сигаретой.

— В толк не возьму, почему ты не сдала Власову, — сказала она, закуривая “Кент”.

— Власова не убивала. Сама же сказала, что нет никаких следов.

— А ты других способов, кроме как топором по темечку, не знаешь?

— Знаю, но Верочка умерла в постели.

— Или за столом, или в ванной, или где угодно. Ее вес позволяет водворить тело в постель даже с моими щенячьими силами, не говоря уж о верзиле Власовой.

Я вспомнила, как Иванова крутила мне руки, помогая санитарам укладывать на носилки мое тело, и не согласилась.

— Не скромничай, Иванова, твоих сил хватит чтобы уложить в постель быка, но речь не о том. Зачем Власовой понадобилось звать меня? Убила бы и скрылась, как все нормальные преступники.

— Она хитрая бестия и явно придумала какую-то интригу. Да, лучше отсюда уехать, раз ты сразу не вызвала милицию. Мне плевать на Власову, но если будут неприятности у тебя, значит они будут и у меня.

— Похвальная логика, а Власова, если она убийца, все равно ответит перед судом. Не перед людским, так перед божьим.

— Пэрэат мундус эт фиат юстициа, — уж никак не смогла удержаться Иванова и тут же пояснила: — Правосудие должно совершиться, хотя бы погиб мир, потому что юстиция не хрен собачий.

— Да, — согласилась я, блистая латынью, — юстиция нон пенис канина.

* * *

На дачу мы вернулись под утро. Катерина и Виктор видимо спали, потому что в столовой было пусто, и за холодильником никто не сидел.

Иванова простить мне не могла дружбы с Власовой, ругалась и культурно и нецензурно, густо засеивала мою душу зернами сомнений и убедила-таки, что Таточка убийца. Какое-то время я цеплялась за отсутствие следов убийства, но Иванова сказала:

— Современная фармацевтика научилась отправлять к праотцам совершенно здоровых людей.

После этого я сдалась и все силы бросила на борьбу с совестью. Пока Иванова пыхала “Кентом”, я мыкалась по закоулкам памяти, изрыгая громы и меча молнии в адрес Власовой.

— Она первый подозреваемый, не забывай, и от встречи с ментами не уйдет, — успокоила меня Иванова.

— Это ты забыла кто ее муж, — демиург местного общества, — не согласилась я и от души пожелала Власовой всех благ на том свете.

— Этого демиурга тоже можно прищучить, когда речь идет об убийстве. Ефим Борисович совсем не последний человек в городе. Он и не таким демиургам кое-что удалял. Двух часов тебе на сон хватит?

— Не хватит, а что?

Иванова вздохнула, потерла виски. Вокруг ее красивых молодых глаз собрались морщины. Лишь в тот миг осознала я как ей нелегко.

— Поедем в Ростов, — сказала она. — Попытаюсь подготовить моего бедного Фиму, а ты подлую Власову разыщи. Узнай чем она дышит. … Не знаю, может и ошибаюсь, но сердце подсказывает: ее рук это дело. Останься Вера жива, вмиг твоя стерва всего лишится. А она привыкла к сладкой жизни.

— Не моя она стерва, — с обидой ответила я. — Но мотив серьезный, только слишком уж все очевидно. Кроме Власовой не могло быть у Верочки врагов. Неужели Тата рискнула?

— Правильно, подумай над этим. И почему она вызвала в квартиру тебя, тоже подумай, а я пока вздремну, но смотри, через два часа разбужу, — и Иванова отправилась к себе.

Я пыталась уснуть, но в голову лезли мысли о том, что жизнь моя стала чрезвычайно насыщенна. При этом возникали опасения не отразится ли это на ее продолжительности. Сначала вор, потом дом, Владимир, Тата… Боже, сколько загадок, ну разве тут уснешь?

Я поплелась в столовую. Катерина уже проснулась, была свежа и радостна, напевала “а нам все равно” и жарила картошку с грибами.

— Ну как, жива дочь Борисыча? — весело поинтересовалась она, словно речь шла, к примеру, о каких-то тараканах.

Хотя, я не права, к тараканам Катерина относится значительно серьезней, вскакивает с постели по ночам и бежит в столовую посмотреть достаточно ли они сыты ее отравой, разложенной по углам.

— Верочка мертва, как и было сказано выше, — ответила я, дивясь Катерининой беззаботностью. — У нее уже гипостатическая имбибиция началась.

Катерина мигом забыла про картошку.

— Что это, “бибиция”? — затравленно глядя спросила она.

— Умрешь — узнаешь, — пообещала я.

Катерина испуганно перекрестилась, уронила свои сто килограммов на стул, бухнула бюстом по столу и, охая, закатывая глаза и причитая “ай, господи, ай, господи”, ударилась в воспоминания. Я сообразила, что могу выслушать как хоронили всех ее соседей и даже их родню, если не пресеку это устное творчество в его истоках.

— Вот-вот проснется Иванова и запросит жрать, а у тебя там что-то горит, — сказала я, кивая на картошку.

— Ой, и точно! — вскочила Катерина и сообщила мне в спину уже от плиты, ловко орудуя в сковороде ложкой: — Ефим Борисыч болен сердцем. Дочь его любимица, уж он нам про нее порассказывал. Жаль его. Может загнуться старик. А как же она умерла?

— И я хотела бы знать, — ответила я, прислушиваясь к скворчанию картошки.

— И ребеночек остался. Вот горе так горе… — слезливо заключила Катерина, неожиданно взвизгнула и с хохотом закричала: — Ай, мамочка! Да уйди же ты черт! Вот пахабник!

Я оглянулась в твердой уверенности, что несчастная тронулась умом, но увидела Виктора, с хитрой улыбочкой покидающего подол жены.

— Подкрался, подлюка, сзади, — стыдливо зарделась Катерина. — И не к месту радуешься. Слышал, дочь Борисыча умерла.

Виктор погас.

— Что, правда?

— Увы, да, — вздохнула я.

— Что тут скажешь, горе, — смущенно промямлил Виктор и побрел в ванную, стесняясь своего счастья.

— В командировку сегодня, — не скрывая радости, кивнула на мужа Катерина.

— Все проснулись? — прогремела за нашими спинами Иванова.

— Сейчас будем завтракать, — успокоила ее я.

Вид она имела неважный. Лицо отекло, а под глазами расплылись черные круги. Мы с Катериной притихли. Катерина испуганно ушла с головой в картошку, а я демонстрировала повышенный интерес к своим облупившимся ногтям.

Иванова присела к столу и задымила сигаретой.

— Едем? — спросила она у меня, после тягостного молчания.

— Едем, — торопливо подтвердила я.

— Тогда пойду почищу плащ. Вчера влезла в какое-то говно.

И со словами “грехи наши тяжкие” Иванова удалилась к себе.

— Жалко бабу, — шепнула Катерина, водворяя сковороду с картошкой на стол. — Ей больше всех достанется. Видела как почернела?

— Видела, — кивнула я. — Только почему ей больше всех?

— Ну как же, похороны организовывать ей. У Моргунов родственников нет. Жена его детдомовская, а у Борисыча все перемерли.

Я не знала об этом, но в любом случае несомненно было одно: Иванова, как Чапаев, всегда и везде впереди на лихом коне. Значит и похороны на ней.

Глава 16

После легкого завтрака (аппетит как рукой сняло) мы отправились в Ростов. Власовой я по настоянию Ивановой позвонила с “мобильника” еще в дороге. Тата уже не спала и, как ни странно, обрадовалась мне чрезвычайно.

— Можешь приехать прямо ко мне? — спросила она.

— А муж твой?

— Я же говорила: в командировке.

Иванова делала мне знаки, толкала в бок и шипела: “Соглашайся.”

— Хорошо, — сказала я. — Еду.

Власова жила на Пушкинской неподалеку от мединститута, поэтому колесить по городу не пришлось. Убитая Иванова отправилась на кафедру, а я отдалась на растерзание Власовой.

— Куда ты пропала? —прямо с порога спросила она. — Я тут потихоньку схожу с ума, а ты бросила меня бессердечно.

— Вчера дела были, а муж твой уехал когда?

— Понятия не имею. У нас не принято отчитываться. Дня четыре не видела его, позвонила референту, он и сказал, что Мазик в командировке.

— Надолго?

— Сказали, что не меньше десяти дней. И не звонит. Раньше хоть изредка звонил.

Глядя на свеженькую Власову, я не чувствовала той уверенности, которая образовалась в общении с Ивановой. Никак не похоже было на то, что эта сибаритка (в роскошном кружевном пеньюаре) способна на сильные шаги. Будь она так ловка, нашла бы способ повернуть к себе мужа. И возраст и внешность еще вполне позволяют.

— Ты знаешь, что Верочка до сих пор лежит у себя в квартире? — спросила я, пепеля Тату взглядом.

Она побледнела.

— Неужели?

— А я уверена была, что ты позвонишь в милицию.

Она виновато опустила голову.

— Прости, смалодушничала. Несколько раз набирала номер и вешала трубку. Трудно сказать да и не знаю, можно ли. Будут искать того, кто заявил. Женский голос, значит переберут все варианты, доберутся до меня. Не уверена, что смогу…

“Или в самом деле умирает от страха или мастерски играет,” — подумала я, глядя на ее испуганное лицо и трясущиеся руки.

Мы сидели в просторной комнате, одна стена которой представляла собой сплошное окно, закрытое дорогими шторами. Здесь все было дорогое, начиная с самой Власовой, с ее заграничными косметическими операциями. Именно здесь я как нигде ощущала мощь мотива убийства Верочки, и именно здесь не верила в то, что женщина, сидящая напротив и теребящая пояс роскошного халата, — убийца. Это казалось невероятным. Командировка Мазика, оставленный у родителей ребенок, все говорило о том, что Верочка должна была уехать. Скорей всего Мазик часто брал ее с собой. Наверняка собирался взять и в этот раз. Почему же не заехал за ней? Что-то не сходилось в этом пасьянсе.

— А как ты узнала, что она еще там? — задумчиво спросила Власова.

— Просто. Приехала и увидела.

— Одна?

— Да нет, с Ивановой.

— Иванова знает? — ужаснулась Власова.

— А что тут такого? — изумилась я. — Раз и я была там, в милицию она не побежит.

— Зачем ты ей рассказала?

И я поняла, что опять сваляла дурака. Не объяснять же Власовой, что Верочка дочь так называемого товарища Ивановой. Впрочем, он же ее сотрудник, так почему же не объяснить?

— Иванова приехала делиться опытом с отцом Верочки, — сказала я, опуская этого опыта суть.

— А кто у нее отец?

— Власова, как ты живешь на свете? Даже не знаешь родственников любовницы мужа.

Я хотела добавить: “Бери пример с Ивановой,” — но вовремя вспомнила, что не время для шуток.

— Я гордая, так кто у нее отец?

— Профессор Моргун.

Услышав фамилию Борисыча, Тата испуганно схватилась за щеки.

— Почему тебя это так впечатлило? — поинтересовалась я.

— Да нет, ничего, — отмахнулась Тата, не обращая внимания на очевидность своей неискренности. — Одной знакомой он делал операцию. Как мир тесен. Значит милиция еще не была в квартире?

— Возможно как раз сейчас она уже там. Иванова отправилась готовить Моргуна и вполне могла навести его на мысль позвонить дочери.

Власова рассердилась.

— Почему эта Иванова все время крутится вокруг Моргунов? — нервно дергая пояс халата, спросила она. — И что вообще занесло ее в Ростов?

— Я же говорила: научная деятельность, а почему тебя это раздражает?

— Не раздражает, просто интересно. Мало ей дел в Москве? С кем, кстати, она живет?

— С голодным котом.

— А муж, а дети?

— Раньше жила с голодным мужем и таким же сыном, но они сбежали.

— Так ей и надо, — Тата злорадно усмехнулась. — С детства терпеть ее не могу. Жутко вредная баба, убила бы за одну идейность.

Меня это несколько удивило.

— Не ты ли два дня назад утверждала обратное? И с тем утверждением я больше была согласна. Иванова прекрасный человек и умный к тому же. Думаю, именно это тебя и не устраивает.

— Меня все устраивает до тех пор, пока не лезут в мою личную жизнь. Кстати, сегодня разбирала семейный архив, на самый худший случай,.. — Власова замялась. — … Ну, если вдруг обыск и все такое. Так вот, узнала много занимательного. Может пригодиться, если дойдет дело до суда.

— Что ты имеешь ввиду?

Она полезла под диван, достала толстую тетрадь, полистала ее, словно собираясь что-то прочесть вслух, но передумав, протянула мне.

— Вот возьми, изучишь сама. Интересно, что ты об этом думаешь.

— О чем здесь?

— Да много о чем. О Мазике моем, о Верке его, почитай. Это записки мужа. Только долго у себя не держи. Верни завтра. Тебе сразу станет ясно, что не только мне выгодна Веркина смерть.

Последние слова Власова произнесла с таинственной улыбкой. Я вертела в руках тетрадь, раздираемая любопытством, и готова была тут же приступить к чтению.

— Ну как наш дом? — остановила меня Власова. — Будем его искать? Я же обещала.

В поисках дома теперь я больше рассчитывала на вора, братца Катерины, поэтому нехотя ответила:

— Будем, но в другой раз. Сегодня хочу заехать в одно место.

— Я не против, у меня тоже есть дела. Ты на “Хонде”?

— Да.

— Подбросишь?

— Подброшу, но у тебя же…

— Не хочу светиться на своем “Бентли”, — оборвала меня Тата. — Правда у меня небольшой груз.

Груз оказался большим и многочисленным: шесть огромных доверху набитых сумок. Часть из них уложили в салоне.

— Остальные придется в багажник, — извиняясь, сказала Власова.

Я открыла багажник и ахнула. Там стояли Масючкины герани, про которые я намертво забыла. Кое-какие уже привяли, кое-какие Катерина помяла своими продуктами. Я горестно посмотрела на Власову.

— Что будем делать?

— Давай отнесем их ко мне, а потом заберешь, когда привезешь меня обратно.

Мы отнесли герани в квартиру, поставили их на подоконнике, полили и отправились по делам.

Я уже сообразила, что Власова на всякий случай увозит из дома самое ценное, поэтому и не хочет ехать на своей машине, но куда она это увозит? Я надеялась разгадать загадку, навязавшись помочь тащить сумки. Но сумки тащить не пришлось. Из вполне приличного коттеджа, около которого я остановила машину, вышел… тот лысый, которого я видела в клубе и которому принадлежит четверть морского побережья и чуть ли не все магазины Ростова.

Мужчина был неслабый. Чмокнув Тату в лоб, он взял по две сумки в каждую руку и легкой походкой отправился в коттедж. Она подхватила остальные и устремилась за ним. Я задумалась, смогу ли найти этот коттедж без Таты. Всей душой старалась запомнить дорогу, но после того чертова дома уже ни в чем не была уверенна на все сто.

Вскоре Тата вернулась, плюхнулась на переднее сиденье и сунула мне в руку бумажку.

— Что это? — удивилась я.

— Адрес. Ты же все всегда забываешь. Если я пропаду, найдешь меня здесь. Сюрдик о тебе знает.

— Сюрдик это лысый?

— Да. Ты уже сообразила, что нас связывают некоторые отношения?

— Сообразила еще там, в клубе.

Власова изумилась.

— Как тебе это удалось?

— Вы с Сюрдиком так смотрели друг на друга, что трудно было не сообразить. Как тебе удается находить для своих мужчин такие ужасные клички?

— Им нравится, — усмехнулась Власова. — Сюрдик вообще от меня без ума.

— А ты от него?

— Я от него жду помощи.

— Ты сказала, что он знает обо мне. Что именно?

— Что ты моя школьная подруга.

— И все?

— И все.

Я заглянула в бесцветные глаза Власовой. В них не было лжи.

— И про Верочку ты ему рассказала?

— Ну уж нет, в таких делах у меня к мужчинам доверия нет. А-а, поняла, тебя насторожили мои сумки? Ерунда, сказала, что собираюсь уйти от мужа и на какое-то время хочу спрятаться от его верзил, я имею ввиду секьюрити Мазика. Сюрдик был рад. Этот дом, — Власова кивнула на коттедж, — оформлен на приятеля Сюрдика, так что, в случае чего, здесь меня трудно будет разыскать.

Я с новым интересом посмотрела на коттедж. В окне второго этажа шевельнулась занавеска. Или мне показалось.

— Ясно, — сказала я, решив что достаточно помозолила глаза Сюрдику. — Куда теперь? Учти, у меня тоже есть дела.

Власова опечалилась.

— Жаль, мне сильно не хватает тебя, особенно сейчас. Поехали бы в клуб, закусили…

— Не соблазняй, — отмахнулась я и подумала о тете Маре.

— Ну, как знаешь.

Я высадила Тату у подъезда ее дома.

— Может поднимешься? — спросила она.

— В другой раз, спешу. Тетрадку, вон, твою хочу почитать, — я кивнула на заднее сиденье, куда бросила ее впопыхах. — Сама же просила завтра вернуть.

— Ну хорошо, поезжай, — хлопнула дверцей Власова и повернулась ко мне спиной.

— А герани? — вдруг вспомнила я.

— Хочешь, куплю их у тебя? — оживилась Власова.

— Ты же не любишь цветов.

— Какая разница, возьму и куплю. Вон Верка же их любила. Может хоть этим прельщу Мазика. — Она протянула мне солидного достоинства купюру. — Беру все.

— И те, что остались в багажнике? — обрадовалась я, но Власова меня разочаровала.

— Нет, только те, которые занесли в мою квартиру.

Я обиделась. В багажнике остались две нераспечатанные коробки, в каждой по восемь гераней.

“Если сегодня не избавлюсь от них, придется распечатывать коробки, поливать цветы и снова их запечатывать,” — подумала я. Желание срочно избавиться от гераней охватило меня, но по выражению лица Власовой было видно, что вряд ли в сей миг суждено его осуществить.

— Убери деньги. Цветы дарю. Подарила бы и те, что в багажнике. Зря не хочешь.

— Куда мне столько, — рассмеялась Власова. — Не так уж и сильно люблю я Мазика.

Она побежала к подъезду, у ступеней приостановилась, помахала мне рукой и послала воздушный поцелуй.

— Иди ты к черту, — буркнула я, зло ударяя по газам и направляясь на Садовую.

“Как там моя Иванова,” — подумала я, проезжая мимо мединститута, и в тот же миг увидела далеко впереди ее тщедушную фигурку в затрапезном плаще с пятнами грязи на подоле, которые, видимо, так ей и не удалось до конца отчистить. А может это уже новые, что совсем неудивительно. Иванова шагает так, что комья грязи долетают до спины, не говоря уже о подоле.

Я с грустью смотрела на ее плащ и думала: “Только Людмила способна не жалеть денег на “мобильник” и зажаться на шмотках. Но куда это она так спешит?”

— Девушка, вас подвезти? — игриво спросила я, догоняя Иванову и притормаживая возле нее.

От неожиданности она шарахнулась, но, увидев меня, обрадовалась и, резво прыгнув на переднее сиденье, махнула рукой.

— Гони за Моргуном. Он там, впереди, со всей делегацией.

Я ничего не поняла, но на всякий случай поехала — куда ехала.

— Все сотрудники уже знают, — сурово сообщила Иванова.

— Кто им сказал? — испугалась я.

— Милиционер.

— А он как узнал?

— От меня.

Мне сделалось дурно.

— Иванова, ты с ума сошла.

— Не сошла, а позвонила “02”, сказала: “в десятой квартире труп” и повесила трубку.

— И что теперь будет?

— Ничего не будет. Хоронить будем. Сколько можно там лежать и разлагаться?

Впереди показался Моргун в своей дурацкой шляпе с полями. Его под руки вели какие-то толстые истеричные бабы.

— Вон они! Вон они! — завопила Иванова тыча пальцем в Моргуна и баб.

— Он тоже в курсе? — втягивая голову в плечи, спросила я.

В мои планы вовсе не входило утешать Моргунов. Всегда этих дел боялась, по причине своей бестолковости. В таких случаях больше всего мне мешали руки. Всегда не знаешь куда их деть.

— Пока не в курсе, — успокоила меня Иванова.

— Но бабы на всякий случай его под руки ведут.

— Это не бабы, а сотрудники кафедры.

— И куда они его тащат?

— Домой, к орущей Зинке. У Моргуна слабое сердце, никто не знает как ему сообщить.

Я истерично рассмеялась.

— У Моргуна слабое сердце и потому сотрудники кафедры мединститута тащат его подальше от мединститута. Они врачи или наемные убийцы? Хотя, зачастую это одно и то же.

— Не городи чушь, — рассердилась Иванова. — Они хотят быть с ним рядом, чтобы поддержать в трудную минуту.

— А ты?

— А я не могу. Там Зинка. Ефим Борисыч! Ефим Борисыч! — завопила Иванова, высунув голову в окно. — Идите к нам!

Моргун, увидев Людмилу, обрадовался, как ребенок, стряхнул с себя сотрудниц и, протянув свои короткие ручки, устремился к нам.

— Вы помирились? — торопливо спросила я.

— Еще как! — ответила Иванова и продолжила переговоры: — Ефим Борисыч, садитесь, мы вас подвезем. Соня как раз в ту сторону.

Вся компания уселась на заднее сиденье, и мы поехали.

— Как там Власова? — украдкой спросила Иванова.

— Интересуется тобой, — ехидно ответила я.

— Мало у нее проблем? Могу поделиться своими. Ничего, менты доберутся до нее. Эй, поворачивай же налево.

Резко затормозив, я повернула, досадуя, что еще плохо ориентируюсь в центре, зато окраины исколесила вдоль и поперек.

— Высади их там, — приказала Иванова и повернулась к сотрудницам. — Все девочки, приехали.

Делегация высыпалась из машины. Людмила ободряюще кивнула Моргуну и буркнула мне:

— Трогай.

Я тронула, но не проехав и ста метров, была остановлена Людмилой.

— Нет, иди туда и ты, — рявкнула она.

Я запротестовала:

— Вот уж этого от меня не дождешься.

— Надо. Скажешь в каком состоянии Зинка. Если в полном откате, пойду туда и я, если держится — буду руководить издали.

Иванова смерила меня таким взглядом, что я не решилась возразить и нехотя полезла из машины.

Стоны и вой были слышны уже на лестничной площадке. Выли все, кроме Зинки. Зинка бегала по комнате с какими-то каплями и капала всем без разбору. Накапала и мне. Я выпила, сама не зная зачем, и отправилась к Ивановой.

— Ну? — строго спросила она.

— Ужасно.

— А Зинка?

— Держится лучше всех.

— Так я и знала. Поехали.

— Куда?

— Отвезешь меня обратно.

Я повернула к мединституту.

— Так что там Власова? — украдкой стирая слезу, спросила Иванова.

— Тетрадку, вон, дала почитать. Возьми там на заднем сиденье.

Иванова перекинулась через кресло и минут пять копошилась, после чего рассердилась:

— Нет здесь тетрадки.

— Как нет, клала же ее туда.

— Так пойди возьми.

Я остановила машину и полезла на заднее сиденье. Тетрадки действительно не было. Я вышла из машины и, открыв заднюю дверцу, обследовала все основательно. Тетрадки не было.

— Ты не брала? — растерянно спросила я Иванову.

Она покрутила у виска пальцем.

— Думаешь мне до этого?

— Где же она?

— На бороде. В бардачок класть надо.

— Да с сумками этими голову себе заморочила и бросила куда пришлось.

— С какими сумками? — заинтересовалась Иванова.

— Да Власова попросила перевезти кое-что.

— Поздравляю, ты уже помогаешь убийце скрываться от закона.

— Какого закона? Она вовсе и не скрывается, а дома сидит. Меня умоляла остаться. Муж в командировке, вернется не раньше, чем через десять дней. Прислугу и охрану отпустила, сидит одна. Жаль мне ее. Нелегко бабе.

— А кому сейчас легко? Мне? Фиме? Нашла кого жалеть. Поехали. Дел у меня по горло.

Я села за руль, мучимая пропажей тетради.

— А твои бабы, пардон, сотрудницы не могли ее по ошибке прихватить?

— Девчонки? Прихватить? Зачем она им?

— Ну случайно.

— Думаешь, что говоришь? Тут такое горе, а они случайно чужие тетради из машины начнут таскать. И что там в этой тетрадке?

— Сама не знаю. Какие-то откровения Мазика.

— Какого еще Мазика?

— Мужа Власовой.

— Ну и наплюй на его откровения, — успокоила меня Иванова.

— Я бы наплевала, но завтра должна вернуть тетрадку. Власова на нее сильно рассчитывает в случае ареста.

— Так может она сама и забрала ее? Передумала и забрала. Позвони, узнай, — Иванова протянула свой “мобильник”.

Эта мысль окрылила меня. Я набрала номер Власовой и, как только прекратились длинные гудки, закричала:

— Тата, ты не брала тетрадку?

— Минуточку, — ответил мужской голос.

Иванова пребывала в задумчивости.

— Странно, мужик какой-то, — прикрыв трубку рукой, шепнула я.

— А чего еще ждать от Власовой, — буркнула она.

В ухе у меня затрещало, потом раздался шорох и прозвенел голос Власовой:

— Алло, я слушаю.

— Ты тетрадку свою не брала? — повторила я вопрос, по недоразумению заданный незнакомцу.

— Нет, а что? Ты ее потеряла!

— Ну, сразу так и потеряла. Просто не могу найти, но найду, раз ты не брала. Куда ей из машины деться. Может за сиденье завалилась.

— Ищи, — порекомендовала Власова.

— А кто это у тебя? — поинтересовалась я.

— Это я у кого-то, — рассмеялась она. — В гостях я и дома сегодня не ночую.

— А завтра?

— Что завтра?

— Ты забыла о нашем мероприятии?

— Ах это. Нет, не забыла. Завтра встретимся, но предварительно звони.

Я зло вернула телефон Ивановой.

— Ну что? — спросила она.

— Нет у нее никакой тетрадки. Сидит у какого-то мужика и в ус не дует.

— Она интриганка, эта Власова. Зря ты связываешься с ней. Еще неизвестно зачем ей понадобился весь этот спектакль. Могла сама понаписать в тетрадку черти чего, а потом дать тебе прочитать, чтобы ты свидетельствовала за нее. Тетрадка, естественно, впоследствии исчезла бы.

— Да, но она исчезла раньше, чем я успела ее прочитать, — возмутилась я.

— Хорошо, — утихомирила меня Иванова. — Раз так дорога тебе тетрадка, спрошу у девчонок. Может и в самом деле кто пригреб по запарке.

— Спроси, сделай одолжение.

Мы подъезжали к мединституту. Иванова цепким взглядом выбирала побольше лужу, в которую собиралась выйти. Она всегда из машины выходила только в лужу. Даже летом, даже в засуху.

— Лучше скажи, чем собираешься заняться? — спросила она, когда я затормозила по своему вкусу. — Может поможешь мне?

— Что? Хоронить? Упаси меня бог! Есть и свои дела. Не сочти меня черствой, но больше, чем на сочувствие не рассчитывай. Могу еще предложить материальную помощь, естественно в разумных пределах.

— Ладно, давай помощь, — сердито протянула руку Иванова.

— Что? Прямо сейчас?

— Нет, в следующем году!

— У меня нет с собой мелких денег.

— Давай крупные.

Я вспомнила Верочку и дала, проворчав:

— Все равно твой Моргун пропьет.

— Согласись, теперь у него есть причины, — ответила Иванова и вышла из машины.

Глава 17

Едва за Ивановой закрылась дверь, я бросилась на поиски. Второй раз тщательно обследовала салон и даже заглянула в багажник. Тетрадки не было. Восстановив в памяти каждый свой шаг, пришла к выводу, что тетрадка могла упасть на землю, поскольку на нее мы поставили сумки. Лично я волоком тащила с сидения две сумки и могла незаметно стянуть с ними и тетрадку. Это было возле коттеджа Сюрдика.

Я помчалась туда и минут двадцать ползала по грязи. Тетрадки не было. Занавеска в окне второго этажа по-прежнему волновалась.

“Одно из двух, — подумала я, — или тетрадки здесь и не было, или Сюрдик ее подобрал, а теперь наблюдает за тем, как я извожусь тут на продукт жизнедеятельности.”

Пришлось уехать несолоно хлебавши. Минут десять пути я страдала, а потом не выдержала и по второму кругу взялась переворачивать автомобиль. За малым не разобрала салон на части: тетрадки не было. Зато в бардачке обнаружилась старая записная книжка Катерины. Как попала старая записная книжка в новую машину — загадка, впрочем, с Катериной все бывает.

Я не стала ломать голову над посторонними проблемами, а приступила к изучению книжки. На этот раз мои надежды оправдались. На одной из грязных страниц, словно курица лапой было накарябано: Павлик тети Мары. Рядом стоял номер телефона.

Я обрадовалась. Это же то, к чему я стремилась. Теперь не придется заезжать к тете Маре и вести с ней длительные заунывные беседы про геморрой и радикулит. Нужно всего лишь набрать номер.

Остановив “Хонду” возле ближайшего приличного кафе, я уселась за столик, сделала заказ и попросила телефон. Почему-то мне принесли сначала обед, а потом телефон. Видимо им не терпелось, чтобы я залила его куриным супом, что я тут же и сделала, торопливо набирая номер и кляня себя за то, что экономлю на “мобильнике”.

Номер был занят. Я позвонила второй раз с тем же успехом. На третий раз услышала вот такую вещь: “Если у вас есть имя, назовите его. После короткого сигнала готов выслушать и ваше сообщение.”

“Однако, Павлуша шутник,” — подумала я, не собираясь оставлять никаких сообщений.

До конца обеда названивала я по тому номеру, но каждый раз включался автоответчик.

Стало ясно: не избежать разговоров о геморрое и радикулите, и я поехала к тете Маре.

* * *

Дом я нашла без труда. Вошла в калитку, поднялась на крылечко, постучала в дверь, прислушалась. Никаких признаков жизни. Я постучала еще, более настойчиво и энергично, на тот случай, если тетя Мара, сморенная геморроем, крепко заснула. Дверь дрогнула и с громким скрипом отворилась.

— Тетя Мара, — крикнула я вглубь дома.

Ответила мне тишина. Потоптавшись в растерянности у входа, я решилась зайти. На этот раз, пользуясь отсутствием вертлявой Катерины, я с любопытством смотрела по сторонам. Робко шла по прогнившим половицам, застеленным разноцветными вязанными половичками, удивляясь скромности жилища. Словно в середину века попала. На стенах фотографии, на тумбочках, кружевные салфетки. Вор Павлуша не удосужился подарить матери что-нибудь из того мешка, которым разжился в доме Владимира.

С такими мыслями вошла я в комнату, где лежала вчера тетя Мара. Там же лежала она и на этот раз, только горшок с геранью стоял не на тумбочке, а на подоконнике за спинкой кровати.

Сначала я подумал, что тетя Мара крепко спит, но, окликнув ее несколько раз и не получив ответа, удивилась. В ее возрасте спят чутко. Наученная горьким опытом, тронула тетю Мару за руку и отшатнулась, вспоминая Верочку. Рука тети Мары была тоже значительно холоднее, чем это принято у живых.

Мне сделалось дурно. Захотелось бежать, так я и поступила. Выскочив на улицу, рухнула в “Хонду” и умчалась прочь.

“Чего трясешься, дурочка, — уговаривала я себя. — Тетя Мара стояла к смерти значительно ближе, чем Верочка, так стоит ли пугаться? Ну умерла, в ее возрасте это неудивительно. И потом, как она жила, так я бы, на ее месте, за благо почла любую смерть.”

Но сколько я себя ни уговаривала, менее страшно не становилось. Не то, чтобы я так сильно боялась трупов. Трупов немало повидала на своем веку. Настораживало другое: их свежесть.

“Покойные и остыть толком не успевают, как их нахожу, — горестно размышляла я. — Узнай об этом милиция, долго пришлось бы придумывать себе оправдания.”

Однако, чем дальше уезжала я от тети Мары, тем быстрее возвращалось самообладание. В конце концов я решила, что смерть матери вора поможет мне в поисках последнего. Никуда Павел не денется и вынужден будет мать хоронить. Наверняка и Катерина примет участие в похоронах тетушки. Мне остается лишь увязаться за ней, и встреча с Павлом гарантирована. Негоже, конечно, шантажировать человека в столь траурный день, но выхода у меня нет, придется шантажировать.

Учитывая прошлые ошибки, я не бросила тело тети Мары, а решила о нем сообщить. Купив на почте жетонов, я воспользовалась уличным таксофоном и вновь позвонила по номеру, найденному в записной книжке Катерины, и вновь наткнулась на ту же вещь: “Если у вас есть имя, назовите его. После короткого сигнала готов выслушать и ваше сообщение.”

Прослушав приколы автоответчика, я дождалась сигнала и, изменив голос, сказала: “Имени у меня нет, а тетя Мара умерла.”

После этого я позвонила Ивановой. Она долго не брала трубку, а когда взяла, разразилась матом.

— Это я не тебе, — успокоила она меня, когда я попыталась ее пристыдить.

— Кому же? — ужаснулась я.

— Служащему похоронного бюро. Подлец не хочет принимать заказ без справки. Что за порядки?!

— Надеюсь, подлец не стоит рядом.

— Стоит и слушает, — заверила меня Иванова. — Очень хорошо, что позвонила. Заберешь меня отсюда сейчас же.

— Заберу, говори адрес.

Иванова дала адрес, потом, обматерив кого-то, потребовала разъяснений как лучше проехать ее подруге, потом добросовестно эти разъяснения довела до моего сведения. Трубку я повесила, сгорая от стыда.

Оказалось, что похоронное бюро находится в непосредственной близости.

— Быстро ты, — обрадовалась Иванова.

Но все равно радость ее меркла перед радостью служащего похоронного бюро. Бедняга не чаял как от моей Ивановой избавиться. Было сразу видно, что запомнил он ее навсегда. Иванова же забыла о нем прямо в его присутствии.

— Нашла тетрадку? — спросила я, дрожа от нетерпения.

— Какая к черту тетрадка! Тут можно с ума сойти! Куда не кинешься, везде препоны! Слушай, Софья, никогда не думала, что так хоронить трудно. Убивать народ я уже приноровилась, а вот хоронить, видно, никогда не научусь.

— Пойдем в машину, — сквозь зубы посоветовала я, кидая смущенные взгляды в сторону обезумевшего от услышанного служащего.

Иванова вихрем понеслась в машину. Иногда я задавалась вопросом: умеет ли эта женщина просто ходить, медленно и степенно.

— Так нашла тетрадку? — повторила я вопрос уже в машине.

Иванова с задумчивым взглядом чухалась по всем карманам. Было очевидно, что ей не до меня, но и мне было не до нее.

— Так нашла ты тетрадку или нет? — рассердилась я.

— Что? Какую тетрадку? Черт, точно забыла. Забыла там свой паспорт. Поворачивай.

Я повернула. Иванова продолжала тормошить карманы и, вдруг, радостно закричала:

— Нашла! Нашла! Поворачивай.

Я повернула. Иванова сделалась еще задумчивей и вновь принялась за карманы.

— Черт, точно забыла. Забыла квитанцию на венки. Ее нужно вернуть в бухгалтерию. Поворачивай.

Я повернула. Иванова не оставляла карманы в покое, суетилась и была мрачней тучи, но вскоре вновь возликовала:

— Нашла! Нашла квитанцию! Поворачивай.

— Лучше бы ты тетрадку нашла, — сказала я и повернула.

— Что? Тетрадку? Спрашивала у девчонок. Никто не брал.

— Неужели Власова?

— Да ты и сама шляпа.

Я возмутилась.

— Нет, ну кто бы говорил. “Поворачивай туда, поворачивай сюда.”

Иванова, не прекращавшая манипуляций с карманами, испуганно вскрикнула:

— Документы потеряла!

— Какие документы?

— Все!

— А где они были?

— В портфеле.

— Так что же ты шаришь по карманам. Портфель-то в машину не входил.

— Точно! Поворачивай! Портфель остался у похоронщиков.

Я, чертыхаясь, повернула. Иванова выскочила из машины, ворвалась к “похоронщикам” и с безумным видом выскочила назад.

— Нет портфеля! — истерично сообщила она.

— Может на кафедре? Звони.

Одна из ее “девочек” сообщила, что портфель там.

— Уф, — вздохнули мы с Ивановой.

“Вот кому никогда не доверю себя хоронить,” — подумала я и в этот миг вспомнила про тетю Мару.

— Людмила, не хочешь обследовать еще один труп? — с присущей мне откровенностью спросила я.

Она посмотрела на меня с тревожным подозрением и сказала:

— Надеюсь, ты шутишь.

— Вовсе нет. Еду от тети Мары. Она примерно в том же состоянии, что и Верочка два дня назад: лежит в постели и холодеет.

— Откуда ты знаешь?

— Говорю же, еду от нее. Если собираешься мне не поверить, вспомни случай с Верочкой. Тогда ты тоже утверждала, что я вру, но тетя Мара живое доказательство моей правоты, точнее мертвое. Лежит в своем доме и холодеет.

— А какой черт тебя туда понес?

Пришлось рассказать про вора. Иванову мой рассказ впечатлил. Она достала из пачки сигарету, прикурила, три раза подряд крепко затянулась и отправила сигарету в угол рта.

— Ты опасный человек, — строго заключила она с сигаретой в зубах. — К тому же приобрела дурную привычку находить свежие трупы. Что-то здесь не так, потому что так не бывает. Я бы на твоем месте задумалась.

— Я и задумалась. Так посмотришь на тетю Мару?

— Мне что, больше нечего делать? Кстати, Власова не убивала. Вскрытие показало, что Верочка умерла естественной смертью.

— Как это?

— От остановки сердца.

— А как же современная фармацевтика?

— В каком смысле? — снова пыхая сигаретой спросила Иванова.

— По-твоему, если сердце останавливается в двадцать пять лет, это естественно? Не удивлюсь, если и тетя Мара умерла от того же.

Иванова опешила.

— Думаешь, они были знакомы?

— А разве все те, кто умирает от одинаковых болезней, знакомы? Это тебе как врачу известно лучше меня. Конечно нет причин не считать это совпадением, но случай один печальней другого. Особенно с тетей Марой. Я так на нее рассчитывала.

— Катерина знает?

— Собираюсь рассказать.

— А как объяснишь визит к тете Маре?

— Объясню приступом сострадания.

Иванова нахмурилась.

— Не советую, — сказала она и зло добавила: — И вообще, что ты лезешь не в свои дела? Не можешь жить спокойно?

— Не могу, когда вокруг творится черт знает что. А спокойно жить скучно. Ты и сама не любишь покоя. Кстати, когда будут хоронить Верочку?

— Завтра. Фима хоть сегодня готов отправиться за дочерью. Я его еще не видела, но девочки говорят.

— Что еще говорят твои престарелые девочки? Как Зинка?

— Зинка ухаживает за Фимой и плачет, что остались они друг у друга одни.

— Выходит ты, Иванова, там лишняя.

— Послезавтра поедем в Москву. Командировка закончилась, нам уже билеты взяли.

Я поразилась такой наглости. Будто я кукла какая или собачка.

— Лично я не поеду, Иванова, и не проси. У меня есть дела.

Она не рассердилась. Равнодушно махнула рукой, пробурчала:

— Как хочешь. Сейчас-то ты куда?

— Была вся в планах, но теперь не знаю, — призналась я. — Тетя Мара подкосила меня. С ней оборвались все следы. Придется ждать похорон.

— Поехали на дачу?

— Ты же собиралась на кафедру.

— Я там долго не буду. Подожди меня.

— И долго придется ждать?

— Не больше пятнадцати минут. Устала я. Пусть сами разбираются. В конце концов Моргун их начальник, а не мой, — сказала она, ударом пальцев отправляя окурок за борт.

— Он твой старый товарищ. Так, помнится, представила ты мне его, — сказала я, останавливая автомобиль у роскошной лужи.

Иванова ни слова не говоря вышла из “Хонды” и помчалась на кафедру.

Глава 18

На даче нас ждал сюрприз. Точнее, он ждал меня, потому что Ивановой уже все было по фигу. В этом клялась она всю дорогу, в этом же продолжала клясться и в тот момент, когда мы вошли в столовую и сюрприз увидели. А он увидел нас.

Иванова его не впечатлила, а вот я буквально остолбинила беднягу. Он пил чай и что-то доказывал Катерине, да так и застыл с отвешенной мандибулой (челюстью) и чашкой в руке. Потом привстал, втянув голову в плечи, и сказал:

— Здрасте.

— Здравствуй отрок, — пробасила Иванова.

Я же отделалась сдержанным кивком.

Катерина (бодро и с подъемом) выступила с разъяснительной речью:

— Знакомьтесь, мой брат Павлик. Правильно говорят, беда не приходит одна. Умерла тетя Мара, его мать, — гордо кивнула она на Павла и тоненько заскулила: — Ой, божечки!

Павлик испуганно покосился на меня и несколько раз шмыгнул носом. Я расценила это как просьбу не устраивать в столь скорбный час опасных разоблачений, и помалкивала.

Катерина словно по заказу прекратила скулить и перешла в наступление на Павла.

— Говорю же тебе, не звонила я. Да и откуда мне звонить? Все время была на даче, а здесь нет телефона. Представляете, — это она уже нам с Ивановой, — утверждает, что я позвонила ему и сказала какую-то глупость автоответчику. Повтори, что сказала я по-твоему? — вновь обратилась Катерина к Павлу.

— Имени у меня нет, а тетя Мара умерла, — послушно повторил Павел мои слова.

— Почему это нет у меня имени? — всхлипывая и сморкаясь в фартук, спросила Катерина и завыла громче прежнего: — Тетя Мара умерла-аа, кто бы мог подума-ать, тетя Мара умерла-аа.

— Мне все по фигу, — брякнула Иванова и удалилась.

Все простили ей, потому что со спины она была хуже старухи. Я же осталась, решив высидеть тот момент, когда Павел останется в столовой один, но пришел Виктор и нарушил мои планы. Начался семейный совет в ходе которого Виктор и Катерина наставляли Павла как надо тетю Мару хоронить. К их чести будет сказано, львиную долю обязанностей они взяли на себя, хоть Павел и не слишком убивался по матери. Нет, время от времени он горестно шмыгал носом, но, думаю, больше для меня. Я же укрепилась в желании допросить его сразу же, как только предоставится такая возможность.

Конечно можно было объявить всем, что Павел вор и поставить его к стенке, но в этом случае больше времени пришлось бы потратить на Катерину, взявшую Павла под свою опеку. Да и Виктор, мужчина с принципами, мог бы решительно потребовать доказательств. Из доказательств у меня были только личные впечатления, которые никого бы не вдохновили. Павел же, увидев мою беспомощность, уж точно замкнулся бы в своем ликовании.

Я правильно решила, что гораздо продуктивней будет держать его в страхе разоблачения, поэтому помалкивала и ждала. Однако, ничего не дождалась. Семейный совет очень скоро был закрыт, а Павел с Виктором уехали по траурным делам. Катерина осталась трепать мне нервы. Воспользовавшись ситуацией, она свалила на меня домашнюю работу, а сама сидела и рыдала. Это все можно было бы терпеть, когда бы она не причитала. Видимо у меня слабые нервы, потому что терпеть не могу причитаний. Тем более, что в причитания Катерина вставляла ценные указания, адресовавшиеся лично мне.

— Ах, тетя Мара, тетя Мара, — стенала она. — Как рано ты от нас ушла… Мясо переверни. Как любили мы тебя, как по тебе скучали… Крышкой, крышкой накрой. Как добра ты была, как честна… Лук порежь. Как заботлива и сердечна… Помельче режь, помельче. Ах, тетя Мара, тетя Мара.

Слава богу явилась Иванова и прекратила это безобразие.

— Софья, пойдем, ты мне нужна, — приказала она, невзирая на горе Катерины.

Я с радостью отправилась за Ивановой. В ее комнате были разбросаны вещи и стоял пустой чемодан.

— Ты точно остаешься? — спросила Иванова.

— Абсолютно точно.

— Куда же я дену свой свитер?

Он лежал в моем чемодане.

— Оставь его здесь, привезу позже, — посоветовала я, чем привела Иванову в смятение.

— Оставить свитер? — завопила она. — Соображаешь, что говоришь? В чем же я пойду на работу? Я двадцать лет хожу в нем на работу.

— Тогда оставь что-нибудь другое.

— Все нужное.

— Тогда купи другой чемодан, — разозлилась я. — Тем более, что мне надоело таскать твои вещи. Я не носильщик.

— Ты видела сколько стоят чемоданы?

— Не интересовалась, но, думаю, недешево.

— Будь у меня такие деньги, купила бы лучше новый плащ.

— Давно пора.

Иванова внезапно разрыдалась, и я пожалела, что не осталась у Катерины.

— Надо позвонить сыну, — всхлипывала Иванова.

Я не стала напоминать, что она с ним в ссоре. Минут десять она искала “мобильник”, потом столько же ругала невестку, а уж когда добралась до сына, то и вовсе перешла на мат. Я тосковала. Наконец Ивановой надоело, и она оставила сына в покое.

— Все в порядке, — сказала она, пряча телефон в сумку. — Все живы и здоровы. Эх, жаль не купили бутылку. Может сгоняем?

— Никуда не поеду, — отрезала я, уповая на то, что пешком Иванова далеко не уйдет, а местные магазины уже закрыты.

— Что же мне, Виктора просить?

— Виктор уехал с вором.

— С каким вором?

— С тем, что сидел за столом и здоровался со всеми подряд. Ты что, ничего не поняла?

— Да поняла я, поняла, — заверила Иванова, но по ее физиономии можно было сделать только обратное заключение. — Что-то я какая-то сегодня чумная, — сказала она, видимо сообразив это.

— Да уж, ложись ты, лучше, спать.

— А вещи? Завтра тяжелый день.

— Вещи послезавтра соберешь.

— Все. Точно. Меня не будить.

* * *

На следующее утро я проснулась с тяжелой головой. Всю ночь мучили кошмары. Посиневшая Верочка тянула ко мне руки, а тетя Мара грозила своим мертвым пальцем. Отдохнуть в таких условиях не было никакой возможности.

На часах было двенадцать, что расстроило меня чрезвычайно, поскольку планов на этот день было много, и все важные.

Понурая и злая спустилась я в столовую и с удивлением обнаружила, что она пуста. На столе лежала записка, написанная корявой рукой: “Уехали на похороны. Завтрак на плите. Катя. Люда.”

Отметив, что почерк не ивановский, я заинтересовалась завтраком. Кормили макаронами и тушеным мясом, которое я вчера не дотушила. Кофе я не обнаружила, Иванова пренебрегла своими обязанностями. Святыми, я бы сказала. Слава богу, у нее были веские на то причины, и я решила не обижаться.

С чувством позавтракав, выбежала во двор, проверить стоит ли в гараже “Хонда”. “Хонда” стояла, из чего я сделала вывод, что не нахожусь под домашним арестом. Осталось решить вопрос с домом: не бросать же его открытым. Около часа ушло на поиски ключей, к счастью завершившихся успехом.

Выехать в Ростов удалось лишь в третьем часу, что было непозволительно поздно. Естественно, первым делом я устремилась к дому тети Мары и приехала уже к поминках. Как тут не удручиться. Тетя Мара и преставиться еще толком не успела, как ее тело уже предали земле. Вот она, бренность жизни.

Изумляясь оперативности близких, я села за стол поближе к Павлу. Он в восторг не пришел, но и возражать не стал.

— Вскрытие было? — деловито поинтересовалась я.

— А как же, — ответил Павел.

— И какова причина смерти?

— Остановка сердца.

Словно обухом по голове. Возникла настоятельная потребность пообщаться с Ивановой. Отыскав глазами Катерину, я ринулась к ней.

— Куда вы дели Людмилу?

— Как “куда”? Людмила Петровна хоронит дочь Ефим Борисыча. Разве ты не знаешь?

— Точно, и она хоронит.

Я вернулась к Павлу.

— Мать жаловалась на сердце? — с прежней деловитостью поинтересовалась я.

— Жаловалась, когда расстраивалась, — не пряча удивления, ответил Павел.

Он ожидал от меня не таких вопросов, и я решила не обманывать его ожидания.

— Ну? Что будем делать? — поигрывая вилкой, осведомилась я.

Он насупился и спросил:

— В смысле?

— Я свидетель.

— Знаю.

— Будешь отпираться?

— Буду.

— У меня есть доказательства, — решила блефовать я, раздражаясь его апатией.

Павел оживился.

— Какие доказательства?

— Ну-у, так я тебе и выложила. Будешь неправильно себя вести, узнаешь.

— А правильно, это как? — поинтересовался он, глядя на меня умными глазами.

Я поняла, что с этим человеком можно договориться и сразу начала с предложения:

— Ты мне адрес дома, а я забываю где мы встретились. Идет?

— Идет. А какого дома?

— Ну того, где ты меня в шкаф затолкал.

Павел мгновенно сменил умный взгляд на придурковатый и сказал:

— Я не сумасшедший. Говори сразу, чего тебе надо и не води му-му. “Адрес дома”, — передразнил он. — За кого ты меня держишь?

— Прошу не тыкать, — возмутилась я. — Ты мне в сыновья годишься.

— А врешь-то зачем? Адрес дома знаешь и сама, раз была там. Говори, чего надо?

— Больше мне от тебя не надо ничего, — с жаром зашептала я. — Скажешь адрес, намертво забуду о твоем существовании. Клянусь, чем хочешь.

Павел пришел в замешательство. Мне даже стало жалко беднягу, такой бестолковый был у него вид.

— Нет, я не понял, адрес-то тебе надо какой? — спросил он после некоторых раздумий.

Я начала выходить из себя.

— Неужели неясно, адрес дома в котором ты воровал, а я сидела в шкафу. Может по слогам сказать?

— Нет, не надо. Ну я не понял, меня-то напрягаешь зачем? Адрес что ли забыла?

— Именно! — обрадовалась я. — Поразительная смышленость. Мне по зарез нужен это дом, а адрес я действительно забыла. Если поможешь, не буду обращаться к ментам. Клянусь.

Павел призадумался, ворочая в тарелке вилкой.

— А дом-то тебе зачем? — выдал он очередной вопрос.

Я разозлилась, потому что было не понятно кто здесь кого допрашивает: он меня или я его.

— Забыла там дорогую для себя вещицу, — нехотя ответила я. — Хочу получить обратно.

— Какую вещицу?

Возмутительная бестактность.

— Ну-у, мой дорогой, ты слишком много хочешь знать, — перестала я скрывать раздражение.

— Нет, я не в том смысле. Просто могу предложить свои услуги, за скромную плату.

— А ты нахал.

Павел осклабился, словно не на поминках матери разговор происходил.

— А раньше не видела? — развязно спросил он.

— Раньше ты не просил у меня денег, — с презрением ответила я. — Мне твои услуги не нужны. Делай что просят и отваливай.

— Да не знаю я адреса, — рассердился он.

— Как не знаешь? Ты же был там.

— Был по наводке. Отвезли, дом показали, рассказали где что лежит, а адреса не дали. Если хочешь, могу туда доставить, за отдельную плату.

Такая наглость кого хотите обезоружит, но только не меня.

— В таком случае придется обратиться в милицию, — усиливая впечатление от фразы живописным взглядом, ответила я. — Там и дом покажут и платы не попросят, только предварительно пройдутся по твоим бокам. Им ты все, как миленький, выложишь.

Павел мгновенно преобразился, добродушно развел руками, глядя на меня уже как на родную.

— Ну-у, ты, блин, совсем шуток не понимаешь. Как маленькая. Ментами начинаешь шугать. Да кто их боится? Сказал же покажу, значит покажу. Хочешь, прямо сейчас покажу?

— Прямо сейчас неудобно. Мы на поминках твоей матери, если ты не забыл.

— Да не забыл я, но мамашу все равно не вернешь, а мы с тобой будем в расчете. Ты вообще как, слово держишь?

— Не паясничай, и зря меня не боишься. Я не такая безобидная, как кажусь.

— Да и не кажешься вовсе. Так когда?

— Давай завтра в двенадцать часов. Откуда тебя забрать?

— Памятник Пушкину знаешь?

— На Буденовском? — не без гордости спросила я, поскольку это был один из немногих проспектов, где не сразу (мне так казалось) можно заблудиться.

— Почему на Буденовском, на Буденовском памятник Буденому. На Ворошиловском.

Ворошиловский проспект мне знаком был еще лучше Буденовского, и после некоторого мысленного напряжения я припомнила и памятник Пушкину. Рядом с ним был неплохой обувной магазин.

— Значит в двенадцать часов у памятника Пушкину, — строго сказала я. — Надеюсь, нет смысла напоминать тебе о сложности твоего положения.

— Да знаю, что ты Катькина подруга и никуда от тебя не деться. Да что мне, дом показать трудно. Ведь другого же ты не требуешь ничего. Буду как обещал, время устраивает, — заверил меня Павел.

Присмотревшись к нему, было понятно: малый страсть как хочет от меня избавиться. Учитывая это, я успокоилась.

Поскольку больше меня на поминках нечего не интересовало, я сочла за благо удалиться. Возникла необходимость навестить Власову.

Отсутствие тетрадки меня уже не беспокоило. Я повторила поиски, вновь перерыла в “Хонде” все, что только было возможно и теперь пребывала в уверенности: Иванова права. Власова ведет какую-то сложную игру, иначе куда могла деться ее тетрадка? Ивановой эта тетрадка не нужна. Да она и не подозревала о ее существовании, а спокойненько сидела на переднем сиденье. Моргун и “девочки” сидели сзади, но трудно предположить, что их могла заинтересовать чужая тетрадка, да еще в такое время. Тем более, что им ее и взять-то было некуда. Даже Моргун был без своего доисторического портфеля.

Значит тетрадку взяла Власова, когда доставала сумки. Нет, доставала сумки я. Значит она взяла тетрадку, когда их ставила. Я пошла открывать багажник, тогда она и взяла. Взяла и сунула в одну из сумок. Остается только вопрос: зачем?

Глава 19

Власова снова была у кого-то в гостях, но охотно согласилась встретиться. Более того, в ее голосе слышалась неподдельная радость.

— Ты на “Хонде”? — спросила она.

— Пока да.

— К Сюрдику можешь приехать?

— Туда, где мы вещи оставляли? — уточнила я.

— Да, приезжай скорей, жду.

Я поехала, благо дорогу неплохо изучила.

Власова стояла под фонарем у двери коттеджа и зябко куталась в отпадный шерстяной свитер крупной вязки. Было темно, и я не увидела, как ведет себя занавеска на втором этаже, но на всякий случай сказала Власовой:

— Твой отвратительный Сюрдик все время подглядывает.

— Любуется, — рассмеялась она. — Вчера признался, что еще в клубе обратил на тебя внимание. Красивая, сказал, у тебя подруга. Понятно? Понравилась ты, вот и подглядывает.

— Это меня не удивляет, — ответила я, внутренне отмечая, что если уж быть объективной, то Сюрдик вполне симпатичный малый, особенно если учесть Черноморское побережье и магазины.

— Куда поедем? — поинтересовалась Власова. — Я без машины. Водила шпионит на мужа, поэтому стараюсь реже пользоваться его услугами, а сама водить “Бентли” не люблю.

— Что-то зачастила ты к своему Сюрдику. И вчера у него была, когда я звонила?

— Да, и осталась ночевать. Должен же кто-то утешить одинокую женскую душу. Но вообще, рискую, конечно. Ночевать нужно в своей постели. Так чем займемся? Для поисков твоего дома поздновато, стемнело уже. Может махнем в клуб?

“Надо же, о тетрадке ни слова, а вчера эта тетрадка была гвоздем программы,” — внутренне отметила я и сказала:

— Можно и в клуб.

Власова оживилась.

— Сто лет там не была — защебетала она. — Ах, как хорошо мы сейчас проведем вре-мя. Только заедем ко мне, переоденусь, да заодно посмотрю все ли там в порядке. Поднимешься?

— Нет подожду в машине.

Этот вечер предстояло просто “убить”, не сидеть же на даче, слушая стенания Катерины. Иванова, после похорон, тоже выбыла из приятных собеседников, хоть мне и не терпелось задать ей кое-какие вопросы. Впрочем, завтра на них она ответит значительно обстоятельней.

К моему удивлению Власова принарядилась в рекордно короткий срок. Видимо, когда речь заходит о клубе, эта женщина спринтер.

— Весна! — воскликнула она, падая на переднее сиденье. — Погодка налаживается, а жизнь разлаживается. Хотя…

— Что “хотя”? — заинтересовалась я.

— Теперь, после смерти этой девицы, все может быть. Вернется Мазик, посмотрит на мои герани и…

— И влюбится опять? Сомневаюсь. Не забывай, это у тебя радость, а у твоего Мазика горе.

— У него были все основания самому грохнуть свою Верку, — неожиданно брякнула Власова и победоносно посмотрела на меня.

Я сбросила скорость.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты прочла тетрадку? — вопросом на вопрос ответила она.

— Тетрадку я не прочла, потому что ты забрала ее, а Верочка умерла естественной смертью.

Власова опешила.

— Когда я забрала тетрадку?

— Вчера, когда отправила меня открывать багажник, — сказала я, с максимальной твердостью в голосе.

— Глупости! Сначала дала, потом забрала? Глупости! Потеряла, так и скажи. И нечего морочить мне голову, а Верку убили. Я уверена в этом.

— Может поделишься своей уверенностью?

— Поделюсь, обязательно поделюсь, но позже. Скажу больше: мне нужна твоя помощь. Только можно тебя попросить?

— Проси, — усмехнулась я, — раз ты такая вежливая.

— Давай сегодня о делах ни слова, иначе я чокнусь. Просто посидим, выпьем, закусим.

— Я за рулем.

— Ерунда. В этом городе у меня все схвачено. Во всяком случае такие проблемы для меня не проблемы. Дам тебе ксиву, ментам покажешь, пусть звонят. Там им выдадут рекомендации. Так что можешь спело пить. Ах, как мы сейчас напьемся!

Я с отвращением вспомнила свою последнюю попытку напиться и рандеву с Владимиром.

— Знаешь, в последние дни у меня аллергия на мужчин и спиртное.

— Жаль, а я хотела пригласить на мужской стриптиз, — сказала Власова и преувеличенно горько вздохнула. — Что возраст делает с людьми. Раньше ты такой не была. Я знала тебя совсем с другой стороны.

— Пресытилась, — бросила я, вложив в свой “бросок” максимум высокомерия.

Власова рассмеялась и принялась рассказывать о Сюрдике и его жене — дикторше местного телевидения. Видимо такими образом она давала понять, что тоже имеет основания пресытиться.

В клубе я поняла, что остаток вечера придется коротать в обществе убитых горем Катерины и Ивановой, с такой скоростью надиралась Власова. Как известно, спиртное развязывает язык, но оно же его и завязывает. Первые бокалы вдохновили меня и вселили надежду, но беседа продвигалась менее продуктивно, чем пьянка, потому что пьянке заплетающийся язык никак не мешает, а беседе — очень. Я имею ввиду не свой язык. Когда стало очевидно, что в любой миг Власова готова упасть и закатиться под стол, я сказала:

— Пора ехать. Дел еще много.

— Какитядла? — безразлично спросила Власова, рискованно качнувшись на стуле.

— Ну-у, дела разные. Вещи, к примеру, собрать.

— Какивщи?

— Наши с Ивановой. По чемоданам надо растасовать. Билеты уж куплены. Закончилась у Людмилы командировка.

Это удивительно, но Власова отрезвела.

— Как закончилась?

— Что за вопрос? Как кончаются командировки?

— Иванова уезжает?

— Да, завтра.

— А ты? — в ее пьяных глазах появилась тревога.

Не знаю, что заставило меня солгать, но я солгала. Может сделала это на зло, может интуиция подсказала: так будет лучше.

— Вместе уезжаем, — ответила я. — Вместе приехали, вместе и уедем.

Власова впала в задумчивость. Я с гигантским интересом наблюдала за ней. Что-то внутри подсказывало: стою на пути открытий.

— И что, никак нельзя остаться? — с мольбой спросила она.

— Никак. Мы и так задержались.

— Как неудачно складывается. Ведь рассчитывала на тебя, так на тебя рассчитывала.

— Извини, — пожала я плечами.

Власова принялась за свою накрашенную губу, кусала ее с нервным увлечением.

— Надо позвонить, — сказала она.

Я не возражала.

— Звони. Мобильник с тобой.

— Нет, с него нельзя.

— Звони с местного телефона.

Власова ужаснулась.

— Отсюда еще опасней. Позвоню с дачи. Там у Мазика телефон, который точно не прослушивается. Поехали, это совсем рядом.

Она дала знак официанту, поспешно рассчиталась, вскочила со стула и припустила к выходу. Я вдогонку за ней, безмерно радуясь простоте своей жизни. Вряд ли, к примеру, кому прийдет в голову интересоваться моими телефонными разговорами. Зачем? Разве чтобы узнать как Маруся варит борщ или какой галстук Алиса купила мужу.

Пока служащий выкатывал со стоянки “Хонду”, Власова растолковывала как проехать к даче.

— Совсем рядом, на соседней улице, прямо за клубом, — тыкала она пальцем в сторону горящей вывески “Три кота”.

— Сяду за руль — расскажешь, — отмахнулась я, не полагаясь на свою память.

Действительно, дача оказалась поразительно близко. “Странная семейка, — подумала я, — пока муж ублажает любовницу, жена в непосредственной близости крутит флирты с Сюрдиком и обсматривается мужским стриптизом.”

— Сейчас свернешь с трассы, — ворвалась в мои мысли Власова, — там есть дорога, правда освещение еще не работает, но дорога приличная.

— В какую сторону сворачивать? — спросила я, в свете фар увидев развилку.

— Свернешь налево и поедешь в сторону клуба, только по соседней улице. Слева же и наша дача. Я скажу, когда остановиться.

Несмотря на темень, меня не покидало чувство, что здесь я уже была. Поразительно знакомые дома. Хотя, в темноте все кошки серы.

— Сбрось скорость, чтобы не проскочить, — посоветовала Власова. — Уже близко.

Я сбросила, и дома показались еще знакомей.

— Приехали. Тормози.

Затормозив, я ахнула.

— Это и есть твоя дача?

— Это и есть моя дача, — с гордость подтвердила она, выскакивая из “Хонды”.

Захотелось крикнуть: “Я убью тебя, Власова! Зачем же ты таскала меня по всем окраинам? Надо было сразу везти сюда!”

Но я промолчала, с тройным интересом отдавшись происходящему.

Власова открыла калитку и застучала каблучками по тропинке.

— Света нет, значит дача пуста. Это хорошо, — крикнула она и открыла, до боли знакомую дверь. — Соня, ну что же ты, проходи.

Я очнулась.

— Тата, а как зовут Мазика?

— Максим.

— А его брата?

— Владимир.

“Все ясно, — подумала я. — Племянник Катерины обворовывает мужа Таты, в подвалах которого амбалы пытают людей. А брат Мазика, Владимир, увозит меня с места происшествия. Потом, волей случая, мы встречаемся, и я снова попадаю на это самое место. Интересно, сколько раз судьба будет забрасывать меня сюда? Еще интересней, зачем злодейке судьбе понадобилось перероднить всех участников этих странных событий. Не удивлюсь, если выяснится, что я состою в родстве, скажем, с Владимиром или Сюрдиком. Во всяком случае я получила ответ на вопрос Ивановой: почему Владимир рвался на дачу, когда наверняка имеет “мобильник”. Здесь есть непрослушивающийся телефон.”

— Ну что же ты, Соня, — сердилась Тата. — Иди скорей сюда, пока никто не приехал.

Ей не терпелось похвастать дачей. Знала бы она, что я излазила здесь все углы и досыта насиделась в одном из шкафов.

— Пока никто не приехал? — выразила удивление я. — Здесь что, постоялый двор?

— В каком-то смысле да. Я же говорила, что Мазик поселил сюда братца.

У меня отлегло от сердца. Во всяком случае появилась надежда, что славный парень Владимир не имеет к подвалу никакого отношения и даже не подозревает о его существовании. О краже знать он тоже не мог, поскольку наверняка ограничивается холлом и ванной. В таком случае о краже не знает и Мазик. Что ж, ему это еще предстоит узнать, но не мне его жалеть.

Я прошла в холл, внутренне отметила, что здесь без изменений и по привычке направилась к зеркалу. Тата с кем-то шепталась по телефону. Мне очень хотелось подслушать, но она попросила:

— Приготовь коктейль на свой вкус. Шейкер в баре.

“Нет, милочка, шейкер не в баре, — злорадно подумала я. — Он за креслом. Лежит там, засунутый мною в проказливой пьяности. Вряд ли Владимир нашел его, уж я постаралась.”

Такие всплески памяти утешили меня, и я довольная полезла за кресло. Власова, не спускавшая с меня глаз, потеряла дар речи. Когда же я достала оттуда шейкер, она близка была к безумию. Даже прервала свой важный разговор.

— Кто его туда запихнул? — спросила она, прикрывая трубку рукой.

— Понятия не имею, — ответила я, прекрасно зная кто.

— А как ты его нашла?

— Интуитивно.

Власова была нетрезва, и такой ответ ее устроил. Она вернулась к своему разговору, а я взялась за коктейль, стараясь держаться к ней поближе. К несчастью из ее шипения я не смогла сложить ни одного путного слова, кроме “да” и “нет”, но сами по себе (в отрыве от текста) они не несут информации. Когда же, повинуясь ее знакам, я поднесла бокал с коктейлем, она и вовсе замолчала. Я пробовала в видимой забывчивости остаться рядом, но она воспротивилась, сказала:

— Дай поговорить.

Пришлось удалиться на приличное расстояние. Я уселась на диван и предалась воспоминаниям о проведенном здесь времени с Владимиром.

— Порядок, — вскоре сказала Власова, кладя трубку. — Жить можно.

Теперь она была значительно веселей. Впрочем, возможно на ее настроение повлиял мой коктейль.

— У тебя прелестный дом и в непосредственной близости от любимого тобой клуба, — решила я завести светскую беседу. — Просто удивительно, что ты живешь не здесь, а в квартире.

— Я бы жила, да Мазик против. Может теперь, когда нет его Верки…

— И не надейся. Теперь он обзаведется новой. Часто ты здесь бываешь?

— Практически никогда. Говорю же, Мазик запретил мне сюда приезжать, даже ключи отобрал, но я умудрилась сделать дубликат. Зато он почти не бывает в квартире.

— Значит ночует он здесь?

— Теперь я думаю, у него много таких домов. А правду я рассчитывала узнать, благодаря тебе, но ты уезжаешь. В этом городе мне не на кого положиться, все опасны, даже Сюрдик.

Я поблагодарила Власову за доверие, но она моей благодарности не приняла.

— Не в этом дело. Просто ты поможешь и уедешь в Москву со всеми ростовскими секретами, а местные подруги начнут мною пользоваться, — пояснила она.

Пришлось хвалить за трезвость мысли. Это было особенно удивительно после моего коктейля: я смешала коньяк, виски и ром.

“Значит рано приступать к неприличным вопросам о тайниках,” — подумала я, в этом смысле сильно рассчитывая на вторую порцию коктейля.

Власова от второй порции не отказалась и, наконец-то, начала возвращаться в состояние, так раздражавшее меня в клубе. Теперь же это состояние казалось мне уместным.

— Таник, — ответила она, на мой вопрос о тайнике. — Моэет и есь кой таник. Мо мадик насё спообен.

Вариантов было много, конечно, но я это перевела как “может и есть какой тайник, мой Мазик на все способен.”

Мелькнула шальная мысль: “А что если, пользуясь случаем, бросить пьяную Власову здесь и отправиться на поиски той двери?”

Так я и поступила. Наболтала новую порцию коктейля и, сунув его в руку Власовой, отправилась на второй этаж. Поскольку свет можно было включать смело, я не стеснялась и с комфортом разгуливала по дому, дивясь глупости Мазика. Ну зачем человеку столько кресел и диванов? Если только он не собирается открывать здесь мебельный магазин.

Должна сказать, что роскошь в доме была такая, что сажать за решетку можно уже за одну нее. Не может нормальный человек честным путем заработать такую роскошь. Впрочем, с нашими законами, зачастую может, но Ростов не Тюмень, и нефтью здесь пахнет только у бензоколонки.

Впрочем, я не об этом. Комнату с книжной полкой я узнала и остановилась, соображая как добраться до той двери, которая ведет туннель. Одну за другой я доставала книги и возвращала назад, стена не двигалась. Тогда я достала все книги сразу и тщательно обследовала стенки полки. Никаких кнопок там не было. Провела рукой по той части, где стояли два тома, которые я заталкивала в прошлый раз, и нащупала место, отличающееся от прочей поверхности. В этом месте полировка была податливой и казалась мягкой. Я собралась изо всех сил надавить туда пальцем и…

— Что ты здесь делаешь? — раздалось у меня за спиной.

От неожиданности я взвизгнула и отскочила. Как слабы стали мои нервы. Передо мной стояла вполне трезвая Власова и сверлила меня своими бесцветными глазами.

— Что ты здесь рыскаешь? — прогремела она.

— Хотела почитать что-нибудь, пока ты спишь, — залепетала я.

— Не ври, я не спала.

— Значит мне показалось.

— Ты бросила меня и пошла наверх. Зачем?

— В туалет, — поспешно ответила я, радуясь своей находчивости.

— Откуда ты знаешь, где здесь туалет?

— Понятия не имела, но подумала, что наверху.

Власова несколько успокоилась, невидящим взглядом посмотрела на вываленные на пол книги и громко икнула. Я тоже успокоилась, подумала, что она достаточно пьяна, а у страха глаза велики.

— Надо ехать, — сказала она. — Ты тут прибери, а я позвоню.

Я выглянула в коридор и удостоверилась, что она действительно ушла. Один вопрос мучил меня, и я хотела его прояснить, быстро нащупала интересующее меня место, нажала…

Полка медленно поехала от меня вместе со стеной и перед глазами выросла вторая стена, а в ней дверь. Только на этот раз я увидела выключатель. Открыв дверь, я включила свет и с удивлением обнаружила, что туннель и не туннель вовсе, а вполне короткий коридор, заканчивающийся еще одной дверью. Что за ней я знала, поэтому не стала даром терять время, а выключила свет, но дверь в тайник оставила открытой и застыла в ожидании, прислушиваясь нет ли шагов приближающейся Власовой.

Слава богу, Власова не вернулась, зато несколько минут спустя стена с полкой медленно поползла на свое место, закрыв распахнутую дверь тайника. Мне стало ясно, что при выключенном свете тайник закрывается автоматически. Из этого следует, что мое первое посещение осталось незамеченным, если, конечно, не подняли шум работники, пришедшие в подвал. Что-то подсказывало мне, что они шум не подняли. Вряд ли те тетки догадались каким путем я проникла в подвал. Ведь там столько дверей.

Успокоившись, я вернула книги на место и отправилась к Власовой.

— Софи, так мы еем или не еем? — радуя мое сердце, поинтересовалась она.

— Едем-едем, — успокоила я ее.

Не буду рассказывать каких трудов стоило мне дотащить ее до машины. Еще больших трудов стоило мне ее оттуда вытащить. Путешествие же до дверей ее квартиры напомнило мне странствие Одиссея. Я думала, мы никогда не туда не дойдем. Вместе с Власовой я полежала на каждой ступени, потерлась о все стены, но все же героически дотащила ее до квартиры и заботливо уложила на диван.

“Учитывая ее состояние, сегодня разговора не получится, да я и не совсем готова к нему. Вот провожу Иванову, кое-что выясню и прижму Власову к стенке,” — думала я, возвращаясь на дачу.

Но все вышло не так.

Глава 20

На даче столовая — место встреч — снова была пуста. Все нахоронились досыта и разошлись по своим комнатам. Я не стала тревожить Иванову, и тоже залегла спать.

Утром проснулась от ее баса.

— Вставай, Софья, — будила она меня, протягивая традиционную чашку кофе. — Проводишь меня на вокзал и… — Она смущенно запнулась. — В общем надо заехать еще в одно место.

Я сразу поняла, что речь идет о Моргуне и поспешно кивнула.

— Заедем, куда скажешь.

Иванова с благодарностью взглянула на меня и присела рядом. Пока я пила кофе, она, чтобы не чувствовать себя бесполезной, достала нитку с иголкой из своего воротника и пришила к моей блузке пуговицу. Меня всегда удивляла ее какая-то армейская привычка иметь при себе иголку с разными нитками.

— Иванова, — умиляясь, сказала я, — родись я барским ребенком, лучшего дядьки мне не найти.

— Ты глупа, мать, — откусывая нитку, ответила она. — Дядьками называли мужчин, а женщин звали няньками или мамками. Мне больше подходит — мамка.

— Тебе больше подходит варвар, — закричала я, заметив, что с ниткой она откусила кусок моей блузки. — Нет, ну кто тебя просил? Лежала себе вещь и лежала. Дорогая, между прочим. Так надо взять ее и испортить! Представляю, что творится с больными, после того, как ты их зашьешь. Если говорить о блузке, то теперь ее лучше выбросить.

Иванова распахнула глаза.

— Ты серьезно собираешься выбросить эту симпатичную кофточку? — тоном бескрайнего удивления поинтересовалась она.

— А что, прикажешь ее носить? Чтобы все принимали меня за нищенку?

— Подари ее мне.

— Дарю. Приедем в Москву, возьми свою иголку и шей в моем гардеробе все подряд, а то мне уже шмотки некуда девать. Пора покупать третий шкаф.

— Так ты едешь со мной! — обрадовалась Иванова. — Как хорошо, что я не сдала твой билет.

— Глупо поступила. Я остаюсь, но не навечно.

— Тогда поспеши; у нас дела.

* * *

В столовой Катерина варила яйца.

— Зачем? — возмутилась Иванова, быстро смекнув кому они предназначаются.

— Вы же решили поездом, а там долго кушать придется, — пояснила Катерина.

Иногда она умеет так выразить мысль, что хоть бери и записывай.

— Обойдусь копченой колбасой и сыром, — отрезала Иванова.

— Вон, они в холодильнике лежат.

— Ну Катерина, с тобой отъезжать одно удовольствие, — похвалила я в надежде на ее дальнейшую щедрость.

— От похорон остались, — пояснила Катерина, и я сразу поняла, что надежды могут не сбыться.

— Хорош болтать, садитесь жрать, — приказала Иванова и бросилась метать куски пищи в рот и глотать их не разжевывая.

Я пробовала есть в этом темпе, но сразу признаюсь: не смогла. Поэтому уехала в город голодной. Пока Иванова, как крокодил, дремала, переваривая целые куски, я мучилась воспоминаниями о бутерброде, который мне не дали доесть.

На въезде в город Иванова проснулась и, паникуя, спросила:

— Куда?!

— К Моргуну, — как о само собой разумеющемся сказала я.

Иванова успокоилась и принялась задумчиво глазеть в окно. По опыту я знала, что в такие минуты ее лучше не трогать. Это было обидно, потому что мне и на фиг не нужен ее Моргун, но я же туда еду. Значит и она должна поговорить со мной о наболевшем. Тем более, что я со вчерашнего дня этого жду.

Иванова же глазела в окно и готовила прощальную речь, с которой она собиралась обратиться к своему ненаглядному Моргуну. Наконец она очнулась и сказала:

— Приедем, поднимешься и все как тогда.

— Когда “тогда”? — спросила я, отказываясь верить, что она посылает меня к Зинке.

— Когда была жива Вера.

— Не пойду я туда!

— А кто мне вызовет Фиму?

— Вот уж не знаю, надо было раньше об этом думать и договариваться. Вызови его по телефону.

Иванова закатила глаза.

— Сообразила. Зинка нервно реагирует на телефонные звонки и обязательно снимет трубку сама.

— Могу попросить любого прохожего. Пусть позовет мужским голосом.

— Ну да, а Зинка будет стоять рядом и слушать. Как ты не поймешь, ревнует его она.

— Я думала, что в таком возрасте уже не ревнуют.

Иванова сменила тактику.

— Соня, Сонечка, — заскулила она, нежно поглаживая меня по руке и пытаясь чмокнуть в щеку.

Ей это ужасно не идет, и я разозлилась.

— Прекрати, терпеть этого не могу, как лесбиянка себя ведешь. Пойду, пойду к твоему Моргуну.

— Спасибо, — обрадовалась Иванова. — Прикинешься сотрудницей, вызовешь его…

— Не учи, — оборвала я ее, заезжая во двор. — Знаю где кем прикинуться.

Зинка сразу же открыла дверь, узнала меня и, не спрашивая ни о чем, сказала:

— Ефим Борисыча нет дома.

— А где он? — растерялась я.

— Ночевал, думаю, в квартире дочери, а где в данный момент, не знаю.

Информация исчерпывающая, после этого говори “спасибо”, “до свидания” и уходи. Так я и поступила.

— Нам не повезло, его нет дома, — “обрадовала” я Иванову.

Боже, какое горе выступило на ее лице. Сердце мое зашлось от жалость. Плакала ее прощальная речь. Я уже хотела предложить ей попрактиковаться на мне, но Иванова гаркнула во все свое луженое горло:

— Едем!

— Куда?

— В квартиру Веры.

Да, годы делают свое дело. Напрасно я так часто разводилась. Стоило подождать, когда прийдет понимание. Вот Иванова прекрасно понимает своего Моргуна. Вмиг просчитала все возможные варианты.

— Поругался с Зинкой и ушел спать в квартиру дочери, — вводила она меня в курс семейной жизни Моргуна, пока я мчала к дому покойной Верочки. — Черт, неужели опять ушел в запой?

— А разве он из него выходил? — проявила наивность я.

— Конечно выходил. Два дня ходил трезвый, — пояснила Иванова. — Ох, устрою я ему сейчас прощание! Век будет помнить!

Вот и думайте после этого, дорогие мужчины, стоит ли заводить любовниц. Человек сбежал от жены, чтобы не слышать ее лая, так нате вам, любовница его достала и будет лаять так, как жене и не снилось. Нет нигде бедному Моргуну спасения.

И тут я глянула на часы и вспомнила о воре.

— Как хочешь, но через пять минут у меня свидание с Павлом, — сказала я тоном, не терпящим возражений. — Человек обещал мне показать дом.

— Какой дом? — возмутилась Иванова.

— Дом в котором творятся странные вещи. Павел воровал там и прекрасно знает где дом находится.

— У меня несколько часов до поезда. Мне некогда смотреть на твой дом.

— И не надо. Заскочу к Пушкину, отпущу Павла и отправимся к твоему Моргуну. Никуда он не денется, а если денется, так будем его искать. Я человек обязательный и изменять своим принципам не намерена даже ради Моргуна. Раз обещала в двенадцать, буду в двенадцать и ни минутой позже.

— Черт с тобой, — согласилась Иванова. — Тогда я зайду в магазин, куплю сигарет в дорогу. Забыла в дорогу купить сигарет.

Павел тоже отличался пунктуальностью. Он ждал меня под памятником, внимательно рассматривая носы своих ботинок.

Я подошла и извинилась за легкое опоздание. Он охотно меня простил.

— Отпала нужда в твоих услугах, — сказала я. — Вчера нашла дом сама.

— А как же я? — растерялся он.

— Да никак, воруй себе, пока не поймают. Ты же не у бедных воруешь.

— Я вообще не ворую. Это был единичный случай, клянусь, — он принялся бить себя в грудь кулаком.

Я дала ему понять, что мне-то все равно, но вряд ли так думает его сестра Катерина.

— Уж она-то считает тебя образцом поведения, — выступила я с напутственной речью. — Учился бы ты в институте и не лез в сомнительные дела. Видела у кого воруешь. Здесь уже не милиции надо бояться, а самих терпил. Поймают, живым не уйдешь, — сказала я, вспоминая подвал и амбалов. — Ну иди куда шел и меня не бойся. Я тебе не враг, раз уж ты брат Катерины, хоть и у меня ты стибрил кое-что, да понравилось мне как ты с этим поступил.

Поняв намек, Павел улыбнулся хитро и спросил:

— А нет у тебя еще тех цветов?

— А зачем тебе?

— К девушке сейчас пойду, хочу подарить. Она сказала, что любит герани.

Я обрадовалась и помчалась к багажнику. Достала коробку, разорвала ее, ахнула. Цветы находились в плачевном состоянии, но еще дышали.

— Такие пойдут?

Павел с сомнением посмотрел на них, но сказал:

— Пойдут.

— Привяли немного, но их всего лишь надо полить, — принялась я расхваливать свой товар.

— Вообще-то она любит голубые, а у тебя таких нет, — сказал Павел, аристократично почесывая в затылке.

— Голубые бывают гортензии. Они похожи на герани, но не герани. У меня только герани.

— Ну и ладно. Неприлично мне топать с голубыми, подумают черти что.

— И то верно, — согласилась я. — Положение в стране такое, что даже матери своим сыновьям-младенцам стыдятся перевязывать одеяла голубыми лентами. Бери герани, у меня все цвета приличные.

Павел усмехнулся и сказал:

— Лады. Давай два горшка. С красными цветами и белыми.

— Бери больше. С розовыми бери, с абрикосовыми, с малиновыми.

— У меня всего две руки, — напомнил он, и я смирилась.

— Ладно, не хочешь как хочешь. Я же дарю, так еще и не нравится.

— Нравится, спасибо, — рассмеялся Павел, неожиданно чмокнул меня в щеку и побежал.

Я подумала, что славный он парень, милый и без комплексов, хоть и вор. А кто в нашей стране не вор? Пенсионеры и младенцы.

С этими мыслями я уселась в “Хонду” поджидать Иванову. Ее не было довольно долго. Я разозлилась (кто из нас спешит) и пошла на поиски. Нашла ее по громкому мату в соседнем магазине. Иванова ругалась с продавщицей и покупателями, которые доказывали, что в этой очереди она не стояла. Но дружный гам покупателей тонул в мате Ивановой. Продавщица сдалась, обозвала Иванову алкашкой и дала ей сигарет.

— Алкашки “Кент” не курят, — победоносно изрекла Иванова и направилась к выходу.

Наблюдая эту картину, я делала вид, что не имею к Ивановой никакого отношения. Она же возмущенно ругала очередь до самого дома Верочки и увлеклась так, что даже забыла про Моргуна. Я всячески поддерживала ее, говоря, что ростовчане ужасно невоспитанный народ.

Когда я затормозила у подъезда, Иванова, не остывшая от очереди, с той же яростью вспомнила про Моргуна, назвала его подлецом и пообещала набить его пьяную морду.

— Оставайся в машине, я быстро! — рявкнула она и скрылась в подъезде.

Она пошла крыть Моргуна, бить ему морду, а я оставайся в машине. Можно подумать, я могу пропустить такой спектакль. Конечно же я побежала за ней, точнее, пользуясь разницей в возрасте, я вырвалась вперед и вошла в квартиру на два шага раньше.

— Напился и дверь оставил открытой! — сходу убилась Иванова. — Видит бог, я долго терпела! Ох, даже проводить меня толком не смог!

Она рыскала по квартире: первым делом побежала на кухню. Запечатлев на своем лице беспорядок стола, ринулась в комнату, потом в спальную. Я металась за ней, во всем соглашаясь.

Моргун в одежде, ботинках и шляпе валялся на кровати и спал. Рядом валялся его портфель. Он спал там, где совсем недавно лежала его дочь. И так же цветущие герани стояли за его головой. Мне это показалось странным.

Иванова с криком “проснись негодяй!” схватила его за руку и тут же отпустила ее, издав некое подобие визга, насколько это позволял ее бас. Я тоже завизжала, но не кое-как, а внушительно, давая ей возможность слышать как это делается. Иванова с осуждением взглянула на меня и сказала:

— Он мертв.

— Как мертв? — не поняла я.

— Основательно.

Я не поверила и принялась тормошить Моргуна изо всех сил. Иванова взяла меня за плечо.

— Не надо. Он мертв уже много часов.

— Что же с ним? — спросила я, начиная осознавать происходящее.

— Думаю, сердце… не выдержало, — сказала Иванова и поплелась вон из квартиры.

Все дальнейшее было из серии “очевидное-невероятное”. В машине она достала свой телефон, набрала номер и сказала:

— Зина, наш Фима умер.

Потом потребовала отвезти меня к Зине, потом они вернулись и вместе смотрели на мертвого Моргуна, обнимались, кричали и рыдали. Потом я узнала, что они учились на одном курсе и когда-то были лучшими подругами, пока Моргун не встал между ними.

— Софья, смотайся, сдай билеты, я остаюсь, — в промежутке между рыданиями выдала указание Иванова.

Глава 21

Воспользовавшись удачным моментом, я оставила Иванову с ее Зинкой и решила заняться своими делами. Сдав билеты, я отправилась в клуб “Три кота”. По дороге ломала голову над важной проблемой. Если клуб “Три кота” находится рядом с тем злополучным домом, почему я не слышала звуков музыки в тот злополучный день? Ведь вчера в комнату с тайником залетала песенка “Левый, левый, левый берег Дона…”, популярная в этих краях. Правда вчера в клубе было весело как никогда по случаю воскресенья.

Подъехав к клубу, я получила ответ на свой вопрос. Клуб был закрыт. В ответ на мой настойчивый стук вышел охранник в камуфляжной форме и изысканно объяснил:

— Мы с радостью ждем вас завтра, а сегодня санитарный день.

— Здорово вчера здесь насвинячили, раз сегодня санитарный день, — пошутила я.

Охранник сдержанно усмехнулся и сказал:

— Санитарный день у нас каждый понедельник. Если госпожа желает заказать столик на завтра, я приму заказ, но сначала покажите членский билет.

“Все в духе клуба, — подумала я. — Полное смешение времен: я госпожа, но день санитарный и членский билет. Это клуб или партия?”

— Билета у меня нет, — призналась я.

— Но вы здесь бывали.

— Да, с подругой, Татьяной Власовой. У нее есть членский билет?

— О, да, Татьяна Сергеевна член правления.

— Какого правления?

— Правления клуба.

Значит у клуба есть правление. Интересно, чем они правят? Власова в особенности. Стриптизерами? Абсолютно неясно. Зато ясно почему я не слышала музыки в тот знаменательный день: был понедельник, и клуб не работал.

Я не стала донимать охранника новыми вопросами, села в “Хонду” и уехала. Мне очень хотелось остаться и основательно изучить эту местность, но было очевидно, что этого не стоит делать днем.

До вечера было не так далеко, и я решила хорошенько подготовиться. Проехалась по магазин, купила подходящий фонарик, ботинки на толстой подошве, ручную пилку с набором лезвий и баллончик со слезоточивым газом. Баллончик покупала в страстной надежде, что уж он-то не пригодится.

Едва стемнело, я уже была у клуба. Не стала подъезжать вплотную, а оставила машину на обочине метрах в ста. Надела ботинки. (Всегда задавалась вопросом зачем они нужны в женском гардеробе. Видимо для таких вот случаев. Правда Нелли в них ходит на работу.) Прихватила сумку с фонариком, пилкой и баллончиком и отправилась на разведку.

Идти по трассе было опасно. В таком месте пешеход неизбежно вызывал недоумение. К тому же автомобили мелькали довольно часто, обжигая меня своими фарами.

Я спустилась с обочины, с безграничным отвращением поковыряла ботинком землю, брезгливо повздыхала и… решилась идти по полю. Уж и не помню, когда ходила по живой земле, да еще мокрой. Не могу сказать, что это было приятно. До сих пор, вспоминая, хочется сказать “бррр!”. Ноги проваливались по щиколотку в размоченную дождями почву, грязь чавкала и разлеталась в стороны, порой попадая в лицо. Моя скорость была далека от желаемой, но выхода не было, и я шла. Упорно шла на щедро облитый неоновым светом клуб “Три кота”.

Должна сказать что свет, не считая фар проезжающих автомобилей, был только там. Я же месила грязь в кромешной тьме, не решаясь воспользоваться фонариком. С тыла приближающийся к клубу огонек мог привлечь внимание охранника. Это никак не входило в мои планы, поэтому я сносила лишения стоически.

Поскольку о том, что творится под ногами, можно было только догадываться, а блины налипшей на ботинки грязи увеличивались с каждым шагом, я начала падать. Это было ужасно, потому что я не была к этому готова. Уже через двадцать минут пути у поля, к которому я испытывала брезгливость, было значительно больше оснований для отвращения ко мне. Если бы я просто легла на землю и покаталась по ней, клянусь, была бы чище.

“Теперь, чтобы сесть в “Хонду” придется раздеться донага, иначе Катерина меня убьет,” — страдала я, очередной раз поднимаясь из грязи.

К тому моменту отчаяние меня охватило такое, что кроме недоумения “на кой ляд мне все это нужно?” было только одно желание: вернуться. Оглянувшись, я поняла: до “Хонды” расстояние значительно больше, чем до клуба, нужно идти вперед.

Дальнейшее помню плохо, все силы ушли на борьбу с грязью и с отвращением к себе, которое нарастало катастрофически. Теперь уже не мне надо было бояться встречи с охранником, а ему со мной.

“Таких как я не моют, — брезгливо думала я, — таких сразу выбрасывают на помойку.”

С этой мыслью я и добрела, наконец, до построек, находящихся между дачей Власовой и клубом. Тут-то и понадобился фонарик. Выяснилось, что тыльная сторона клуба защищена высокой оградой из колючей проволоки. Вдоль ограды проходит узкая дорога, по которой, видимо, возят то, что опускают в подвалы.

Подвалы, в полуметрах от земли выдающие себя плоскими крышами, находились ближе к дому Власовой. Я без труда нашла ту трубу, по которой выползала когда-то, и после этого легко сориентировалась на местности. По всему выходило, что, выскочив из трубы, я побежала в сторону Ростова, следовательно в противоположную от клуба сторону. В тот день почему-то вывеска не горела и было темно. До трассы от подвалов близко, там меня и подобрал Владимир, но почему он ехал со стороны клуба?

У меня не было сомнений в том, что переговоры в холле вел именно он, но с кем? И куда делся тот человек? Остался на даче? Впрочем, это не так уж и важно.

Я потопталась вокруг подвалов и обнаружила серьезную массивную дверь, открыть которую не было никакой надежды. То, что здесь нет охраны, преисполняло оптимизмом, но все это находилось в таком неудобном для слежки месте, что я приуныла.

“Придется ждать, когда появится солнце и высушит грязь, — решила я. — В конце концов на дворе весна, и пора бы ей навести здесь порядок. Пока же ясно одно: в таких условиях невозможно работать.”

С этой мыслью я отправилась к “Хонде”. Отправилась не по полю, а по трассе, наплевав на всю конспирацию. В этом случае проходить пришлось мимо клуба. Тут же выяснилось, что нахожусь я в том состоянии, когда лучшей конспирации и не надо. Охранник каким-то образом заметил меня, но не узнал. Не решаясь подойти близко, он с глубоким отвращением обозвал меня бомжихой и обругал матом, обнаруживая в этой области недюжинные способности. Эти способности никак не читались при предыдущем общении, когда он был аристократически учтив. На этот раз я охотно подыграла ему, благо поднаторела в устном народном творчестве изрядно, благодаря Ивановой.

Обменявшись “комплиментами”, мы разошлись. Я поплелась к “Хонде”, ругая себя за непредусмотрительность. Из чистого у меня были только туфли, лежащие под передним сиденьем. Все, что было на мне пропиталось грязью насквозь и никак не годилось для светлых велюровых кресел.

Покопавшись в багажнике, я обнаружила вполне чистый мешок. С помощью пилки (вот когда она мне пригодилась) наделала дырок, получилось подобие платья. Выбрав момент, когда трасса была пуста, сбросила с себя свитер и брюки, затем, хорошенько подумав, бюстгальтер и плавки, после чего быстренько напялила мешок. Лишь тогда решилась присесть на сиденье хонды и поменять ботинки на туфли.

“Главное проехать мимо поста ГАИ, — думала я, заталкивая грязные вещи в багажник. — А уж как оправдаться за свой вид перед Ивановой и Катериной я всегда придумаю.”

Не учла я одного: оправдываться пришлось значительно раньше. Не успела я закрыть багажник, как была ослеплена светом фар. Когда зрение вернулось, задрожали колени. И было от чего. Передо мной стоял… Владимир. С улыбкой радости на губах, в дорогом костюме, в белой рубашке с галстуком и весь в запахе дорого одеколона, я же по колени в мешке и с признаками весеннего поля на руках и лице. От роскошной жизни у меня остались только туфли. Зато туфли французские на высоких каблуках. Но мешок все портил. Однако его (я имею ввиду Владимира) это не смутило, вернее, не сразу смутило.

— Софья! Надо же! Как мне повезло! Искал тебя везде, где только можно! — закричал он, разлетаясь ко мне и расставляя руки для объятий.

Я скромно стояла в своем мешке, ждала что будет дальше, рискнет он пачкать костюм или нет. Он не рискнул, передумал в последний момент, затормозив с недоуменным выражением лица.

— Что случилось? — спросил он, глядя на мои туфли, потому что на все остальное воспитанному человеку смотреть было неприлично. — Софья, что случилось?

У меня было много вариантов. Ссылаться на последний писк моды было глупо. Разбойничий налет тоже не подходил, особенно при наличии целехонькой “Хонды”. Другие версии требовали долгого и подробного объяснения, мне же в моем мешке было холодно и до смерти хотелось спрятаться в машине. Я предпочла молчать, глупо улыбаясь. До сих пор мне это шло. Несмотря на возраст.

— Софья, что случилось? — повторил он вопрос.

Я развела руками и продолжала молчать и глупо улыбаться, добавив к этому лишь легкое клацанье зубов.

— Ты же замерзла, бедняжка! — воскликнул он, найдя в себе мужества приобнять меня. — Может машина поломалась?

Вот что значит мужчина. Сразу видно: голова! Конечно же поломалась машина, а я самостоятельно пыталась ее починить и не заметила как вывозилась в грязи, но машину так и не починила. Пришлось, чтобы не пачкать сидений, натягивать на себя мешок.

Речь из меня лилась, как вино на свадьбе, и лилась бы еще лучше, если бы не клацанье зубов. Впрочем, это добавляло очарования. Такая беспомощная, насквозь промерзшая цыпка, требующая заботы.

Владимир пришел в умиление.

— Ты сама пыталась починить машину? — растроганно воскликнул он, словно я собиралась починить его “Мерседес”. — В такую погоду? В такое время?

— У меня был фонарик, — пропищала я.

— С фонариком?! Ты прелесть. Как хорошо, что я поехал этой дорогой!

— А что, есть другая? — не теряя бдительности, спросила я.

— Да, по другой ближе, но дольше приходится ехать по грунтовке, здесь же почти все время по трассе. Но что же мы стоим? У тебя зуб на зуб не попадает! Закрывай машину и садись в мою.

Я закрыла и села. Мы помчались мимо клуба и вскоре свернули на дорогу, ведущую к дачам. Таким образом я получила ответ на свой вопрос: Владимир ехал мимо клуба, потому что так ему было удобней. Дорога действительно была чище и ровнее, о чем не знала Власова, которая приезжала на дачу крайне редко.

Охваченная желанием снова побывать в доме, я не учла, что теперь Владимир получит возможность увидеть меня не в свете фар, а в прекрасном свете пятирожковой люстры. Надо сказать, это доставило ему удовольствие, чего совсем не испытала я. Просто не знала куда себя девать, пока он смеялся.

— Может лучше мне пойти в ванную? — спросила я, кивая в сторону лестницы.

— Да, а я пока найду что-нибудь более похожее на одежду. Махровый халат подойдет?

— После мешка подойдет все, — ответила я, взбегая по ступенькам.

Не могу передать блаженства, охватившего меня в горячей пенящейся ванне. Нет, до чего же мне, иногда, везет. Хотя бы взять этого Владимира. Просто чудо, что он проезжал… Впрочем, если учесть, что я лазила по мокрому полю в непосредственной близости от дома, в котором он проживает, никакое это не чудо. Если и чудо, так только для него. Уж он-то никак не подозревал, что мне захочется по-пластунски красться туда, куда можно подъехать на автомобиле.

В результате я пришла к выводу, что жизнь ко мне несправедлива, тщательно смыв с себя грязь, покинула ванну и принялась сушить волосы феном. Делала я это перед зеркалом, с безграничным удовольствием глядя на себя. Бывают, изредка, у меня такие минуты.

Вдруг мне показалось, что зеркало висит косо и слегка запылилось. Не терплю беспорядка. Я сняла его со стены, протерла полотенцем и сразу обнаружила у себя морщины. Настроение испортилось. Вешала зеркало, уже стараясь не смотреть на себя, и повесила еще более косо. Сняла и повесила заново. Посмотрела — совсем не то. Из двух гвоздей, на которых должно висеть зеркало, каждый раз удавалось задействовать только один. Конечно будет косо. Удивительно, как еще не сверзлось оно на пол. Я попыталась согнуть один из гвоздей, и он благополучно остался в моих руках, в это время и раздался стук в дверь.

— Софья, я принес тебе халат, — услышала я голос Владимира, о котором, признаться, начисто забыла.

— Да-да, очень тебе благодарна, — откликнулась я, поспешно пытаясь вернуть гвоздь на место.

— Приоткрой дверь, я подам халат в щель.

— Секундочку, одну секундочку.

Ума не приложу как это случилось, но первый гвоздь упал на пол и закатился под туалетный столик, а и второй остался у меня в руках. Все! Зеркало вешать не на что. Я положила его на бельевую полку и пошла делать щель для халата.

Поблагодарив еще раз Владимира и порадовавшись, что на какое-то время избавлюсь от него, я нацепила на себя халат и собралась целиком и полностью отдаться зеркалу, но не тут-то было. Стук повторился.

— Софья, ты одета?

— Спасибо, более чем, — ответила я, с трудом скрывая раздражение.

— Можно войти?

Что было делать? Пришлось сказать:

— Можно.

Он вошел, глянул на мои распущенные волосы и обмер, или мастерски сделал вид.

— Как ты прекрасна!

— Хотела бы увидеть сама, — ответила я, показывая на лежащее на полке зеркало.

— Что случилось? — удивился Владимир.

— Гвозди поотваливались. Руки бы поотбивать тому, кто вешал сюда это зеркало.

— Это зеркало вешал я, — смущенно признался он. — Но на старые гвозди.

— “Это”? Значит было другое зеркало?

— Конечно было.

— Куда же оно делось?

Брови Владимира удивленно поползли вдоль лба.

— Куда? Ты разбила о него флакон одеколона.

Мои брови тоже не остались на месте.

— Я? Надо же…

Пришлось срочно переводить разговор в рабочее русло, и я перевела.

— Теперь понятно, почему гвозди не подходят: они предназначались другому зеркалу. Вообще-то зеркало лучше вешать на шурупы. Шурупы в этом доме есть?

Владимир задумался.

— Не знаю. Пойду посмотрю.

— Тогда уж захвати и дрель со сверлами.

Пока он искал шурупы, я решила проверить надежность чёпов. Они были странные, выпуклые, торчали из стены и показались мне для шурупов маловатыми. Их нужно было достать и вбить новые. Внутренний голос подсказывал, что на руки Владимира рассчитывать не стоит. Еще неизвестно, держали ли они когда-нибудь дрель. Мои точно держали.

Когда Владимир принес дрель и шурупы, я вспомнила, что неплохо бы иметь к ним отвертку. Он согласился и пошел искать, я же принялась выковыривать чёпы. К ужасу моему это получилось с тем эффектом, которого я не ожидала. Чёпы достались из стены вместе с кафелем.

“Если пойдет так и дальше, к утру разберу весь дом,” — подумала я и обомлела.

В этот момент до меня дошло, что кафель наклеен на металлический лист. Я постучала по нему пальцем. Пустота. Постучала рядом. И там пусто.

“Оказывается я мастер не только по нахождению покойников, — с гордостью подумала я, — но и тайников. Это как-то должно открываться.”

Дальнейшие обследования выявили размеры дверцы тайника. После этого осталось найти способ ее открыть, но пришел Владимир с отверткой.

— Нужен клей, — я показала на плитку кафеля.

— “Супер момент” подойдет?

— Отлично.

— Придется сходить в гараж. Он в машине.

Владимир окончательно уверовал в мои способности, и теперь, видимо, удивлялся только одному: почему я не починила “Хонду”.

Едва он ушел, я, не теряя времени, бросилась на поиски. Нажимала подряд на все, на что можно было нажать, но безрезультатно. Ох уж эти новые русские. Как сложно им приходится в жизни. То ли дело я, прихожу домой, бросаю кошелек на телефонный столик и сплю спокойно. Нет, что ни говори, не могут быть новые русские дураками, как убеждает нас в этом пресса. Разве дурак запомнит все эти сложные манипуляции с кнопочками и дверцами?

К приходу Владимира мне не удалось открыть тайник, и я оставила эту затею до лучших времен. Поскольку чёпы были и не чёпы вовсе, а их имитацией, я не стала ничего сверлить и приклеила их вместе с кафелем на то место, где они жили до меня.

— Придется подождать пока схватится клей, а потом вешать зеркало, — сказала я, потирая руки.

— Ты необычная женщина, — с восхищением воскликнул Владимир. — Таких я не встречал никогда.

Я зарделась и в смущенном кокетстве спросила:

— У тебя было много женщин?

— Одна, — вздохнул он, — но порой мне казалось, что это слишком много. Я говорю о серьезном, — пояснил он. — А у тебя было много мужчин?

— Если речь о серьезном — ни одного.

— Поразительно!

— Сама удивляюсь.

Наступило молчание. Он смотрел на меня, я на него, но думали о разном. Я — о тайнике, он же не знаю о чем. Мне показалось, что пора нарушить опасное молчание, и я спросила:

— Будем вешать зеркало?

— Будем.

И мы повесили. И на этот раз косо, потому что на старые чёпы.

— Уже поздно, — сказала я, вспомнив о Власовой. — мне нужно заехать к подруге.

— Я нашел в шкафу женскую одежду. Может что-нибудь тебе подойдет?

В памяти ожил образ Верочки. Хотя, кто сказал, что Мазик однолюб.

В шкафу я действительно нашла кое-что подходящее и, преодолевая отвращение, надела на себя.

— Ты действительно очень спешишь? — грустно спросил Владимир.

— Если верить твоим часам, — да.

— Жаль, мы даже не успели поговорить. Ты опять пропадаешь внезапно.

— О прошлой встрече этого не скажешь, — буркнула я, не желая вдаваться в подробности, так неприятно мне было это вспоминать.

Владимир понял и промолчал.

— Мы увидимся? — спросил он, когда я причесалась и выразила готовность уйти.

— Обязательно, должна же я вернуть чужие вещи.

— Тогда сделай это поскорей. После десяти я почти всегда здесь и утром до девяти.

— Учту это.

Мы вышли на улицу. Он выкатил “Мерседес” из гаража, поражая своей аккуратностью. Я бы подумала, что он надеется оставить меня ночевать, когда бы не знала, что он закатывает его туда всякий раз. И как человеку не лень?

Уже в машине я вспомнила про мешок, но возвращаться плохая примета. Мы проехали мимо клуба, поравнялись с “Хондой”, и Владимир притормозил.

— Что будем делать с автомобилем?

— Я сяду в него и поеду.

— Он же поломан.

Черт, как плохо иметь амнезию. Пришлось выкручиваться.

— Ерунда, — сказала я, — я его починила.

— Значит ты солгала? — погрустнел Владимир.

— Солгала, — призналась я.

— Зачем?

— Очень хотелось помыть руки.

Не знаю как понял он мои слова. Я бы, на его месте, поняла буквально, но Владимир просиял.

— Много думал о тебе, — прошептал он, кладя свою ладонь поверх моей.

Мне не захотелось сообщать ему очевидные вещи, поскольку даже Иванова знала как много я думала о нем и доме, в котором он остановился.

— Думай и дальше, и мы встретимся, — пообещала я и чмокнула его в щеку.

На мой взгляд это выглядело достаточно утонченно.

Глава 22

К дому Власовой я приехала в полночь. Чертово зеркало вышибло из меня последние мозги, и я забыла позвонить Татьяне. К счастью в ее квартире горел свет, давая надежду, что она дома. Закрытый клуб тоже давал эту надежду. Правда часть надежды отнимал Сюрдик, который мог затащить Власову к себе, но в целом арифметика была в мою пользу.

Остановив машину у подъезда, я вышла, набрала код и застыла перед домофоном. Мне никто не ответил. Я топталась у двери минут двадцать, собираясь уже уходить, но в это время подошел мужчина с собакой. Окинув меня искушенным взглядом, он открыл дверь и пропустил вперед собаку, потом занес свой живот. Я воспользовалась моментом и шмыганула следом.

— Вы к кому? — строго поинтересовался он.

— К коню, — ответила я и побежала по ступенькам, мысленно продолжая общение в очень образной форме.

— Хулиганка, — крикнул он вдогонку.

Собака лаяла, мужчина от нее не отставал, я же остановилась у двери Власовой и истерично давила на кнопку звонка. Мне хотелось попасть в квартиру раньше, чем на площадке покажется живот. Видя безрезультатность, я оставила кнопку в покое, с силой затарабанила в дверь, и… она открылась.

Должно быть у меня уже выработался рефлекс на открытые двери, и не мудрено: за каждой — по покойнику. Здесь кто хотите струхнет. Я попятилась назад, но живот показался-таки на лестничной площадке, и я юркнула в квартиру.

Власова лежала на том же диванчике, на котором я оставила ее нетрезвое тело. В том же красивом вечернем платье и туфлях на высоких каблуках. Масючкины герани ожили и сильно украшали антураж. На фоне цветущих гераней Власова была недурна и смотрелась не хуже Верочки. Если не приглядываться к лицу. Я присмотрелась и поняла, что Власовой нехорошо. Так плохо она не выглядела никогда. Температура ее тела укрепила меня в этой мысли. Власова была мертва. Горящий в комнате свет говорил о том, что сделала она это совсем не в дневное время.

Я попятилась и наступила на сумочку.

“В сумочке лежали ключи от дачи,” — вспомнила я и подняла ее.

Ключи действительно лежали там. Власовой они уже не были нужны, я их забрала и вышла из квартиры. И столкнулась с “животом” и его собакой.

— Хотите быть свидетелем? — спросила я.

— Чего? — насторожился “живот”.

Я толкнула дверь. Лежащая на диване Власова была видна с порога.

— Она мертва, — сказала я. — Вызывайте милицию.

“Живот” содрогнулся.

— Вы убили ее?

— Ну что вы, она уже холодная.

— Почему?!! — незаметный остаток волос на его голове стал предельно заметен.

— Остановка сердца, — развела я руками и поплелась по ступенькам вниз.

— Как ваше имя? — крикнул он мне вослед.

— Власова знает, — призналась я, не желая оставаться инкогнито.

* * *

Было так поздно, что я рассчитывала на цыпочках прокрасться в свою комнату и заснуть. Однако, на даче творилось неладное. Катерина белугой ревела в столовой. Виктор, разложив по карманам руки, нервно нарезал круги у стола.

— Вот такая беда, — приговаривал он, бросая косые взгляды на дверцу шкафа, за которой хранилось все хмельное. — Ничего не поделаешь, вот такая беда.

— Нельзя же так убиваться, — решила я утешить Катерину. — Девочкой тетю Мару никак не назовешь. Дай бог каждому дожить до семидесяти и умереть во сне от остановки сердца. Правда жизнь ее была скучна, но безмятежна. И еще неизвестно что лучше. Я вот, с моей кипучей деятельностью, не рассчитываю дотянуть и до пятидесяти. К тому же в стране твориться такое, что остается лишь завидовать покойным.

— Я не против, — всхлипнула Катерина.

— Так чего же ревешь?

— Павла нет, — зарыдала она пуще прежнего.

— Как нет? — опешила я. — Мы же виделись в полдень. Он был весел и здоров.

— А теперь он мертв, — сообщил Виктор, вновь косясь на дверцу.

Мне захотелось присесть. Тень смерти простерла надо мной свои руки. Я по-новому посмотрела на Виктора и Катерину. Кто знает, может и их вижу в последний раз. Может и они меня больше не увидят. А-аа! А Иванова?! Где-то сейчас моя Иванова?!!

— Умер от остановки сердца? — роняя голос, спросила я.

— Да-а, — всхлипнула Катерина.

— Но перед этим на него наехал пятитонный грузовик, — пояснил Виктор, обращая свою скорбь все к той же дверце.

Это ужасно, но мне стало легче. Хоть одна нормальная смерть, без открытой двери, гераней и тела на кровати. И тут меня словно током прошило.

— Когда погиб Павел?

— Днем по дороге к Кизюлиной, — сквозь рев сообщила Катерина. — Уж лучше бы он женился на ней, чем тако-ооое!

— На Кизюлиной? — уточнила я.

— Да, Катюша терпеть ее не могла, — пояснил Виктор, не отрывая глаз от дверцы.

— Не могла? — растерялась я. — Что, и у Кизюлиной сердце того?..

— Да никакие черти не возьмут эту Кизюлину! — решительно внесла ясность Катерина. — Через эту стерву и погиб мой Павлик! Я уж думала, что намертво их разлучила, так нет, он, дурачок, шел мириться к этой Кизюлиной. Это она нас намертво разлучила-ааа!

— Значит он до своей девушки не дошел? — спросила я.

— Нет, слава богу не успел ей доставить радость, — ответила Катерина и вновь залилась слезами.

Что и требовалось доказать. Значит во время гибели герани были в его руках. И здесь герани! Опять герани! Где Иванова? Где эта сумасбродная? Где эта шальная Иванова? Никогда нет ее под рукой, если очень надо!

Я помчалась в ее комнату. Иванова лежала на кровати… Боже, как мне сделалось дурно. Уже не могу видеть человека, лежащим на кровати.

— Ма-аа-мочка-аа, — заблеяла я.

Иванова лежала с компрессом на голове. Когда я заблеяла, она сняла компресс и пробасила:

— Хрен тебе на воротник!

Я обрадовалась. Не тому, что она мне пожелала, а тому, что Иванова жива, хоть и брякает глупости.

— Поняла, все поняла, — воскликнула я в угаре прозрения. — Это герани! Это они!

Иванова откинула голову на подушку, натянула на лоб компресс и простонала:

— Уйди, заполошная, муторно.

Несложно было догадаться, что они с Зинкой топили горе в стакане. Боль души в сочетании с водкой — гремучая смесь. Но не могла я оставить Иванову в покое. Позарез мне был нужен советчик.

— Ты только вникни как умерли все, — упрямо пыталась я донести до нее суть своего открытия. — Сначала герани, потом остановка сердца. Только что видела труп Власовой.

Иванова стянула компресс и вновь оторвала голову от подушки.

— А ей-то чего не жилось?

— Та же причина: герани за головой.

— И остановка сердца?

— Остановка сердца безусловная, раз тело холодное, — со знанием дела ответила я.

— Вскрытие что показало?

— Вскрытия еще не было.

Иванова опять уронила голову на подушку.

— С тобой говно хорошо есть, — пробурчала она, натягивая на лоб компресс.

— Почему? — изумилась я.

— Наперед забегаешь.

— …

— Вскрытия еще не было, а ты уж знаешь от чего она умерла, — пояснила моему вопросительному молчанию Иванова. — Власова истеричка. Когда истеричек бросают мужья, они глотают снотворное или вскрывают себе вены.

— Крови не было, — уточнила я.

— В любом случае твоя версия с геранями — чушь, как все, о чем ты говоришь, — не обращая внимания на ремарки, заявила Иванова.

— Верочка в двадцать пять лет умирает от остановки сердца! Вот это чушь!

— Верочка страдала пороком с детских лет. Дурная наследственность Фимы. Вся его родня — сердечники.

— А тетя Мара? Если верить Катерине, то, не считая радикулита и геморроя, тетя Мара патологически здорова.

— Я бы показывала психиатрам всех, кто верит Катерине, — отрезала Иванова. — Вашей Маре семьдесят лет, и скажу, как доктор медицины: не будет геморроя у того, у кого здоровое сердце.

Не советую это запоминать: Иванова прекрасный врач, но и мастер по “перлам”.

— Молодой и красивый труп Павла и вовсе нашли под самосвалом, — продолжила она, пока я добросовестно переваривала информацию о взаимосвязи сердца и геморроя.

— Да, но и там были герани, — оживилась я.

— Откуда?

— Я подарила. Он нес их в руках, когда угодил под грузовик.

— Это говорит об одном: ты каждой дырке затычка. Лезешь с масючкиными геранями везде. Скоро весь Ростов будет ими утыкан.

Мне сделалось нехорошо. Полный Ростов трупов. И я тому виной?

— Все, кому дарила герани — мертвы, — загробным голосом сказала я. — Это факт. Не один не выжил. Неизвестна только участь тех, кто подобрал герани на остановке. Думаю, им тоже не поздоровилось.

— У тебя серьезное нервное расстройство. Думаю, от длительного полового воздержания, — заключила Иванова, снова стягивая с головы компресс.

Она привстала на кровати покрутила пальцем у виска.

— И все же хочу провести эксперимент, — со всей решительностью заявила я. — Поставлю в своей комнате горшки с геранями и лягу спать. Проконтролируй, пожалуйста, мое самочувствие.

Иванова заржала, даже забыв про Моргуна. Мне стало обидно.

— Что ты ржешь, как конь, когда твоя подруга жизнью рискует ради науки.

— Какой науки? Слава богу наука от тебя вдалеке, а Масючка спит с этими геранями каждый день и, дай бог ей здоровья, не умирает.

— Масючка не спит с геранями. Они растут на веранде, куда она заходит не чаще раза в день, чтобы полить цветы. И не отговаривай меня от эксперимента, а лучше обрати внимание на мое самочувствие.

Иванова уселась поудобней, опираясь на подушку, сплела на груди руки и призадумалась.

— Думаешь, ночуй Фима дома, жив был бы и сейчас? — грустно спросила она.

— Конечно! — с чувством воскликнула я. — И Власова была бы жива, как не горько мне в этом признаваться. Дернул меня черт всучить ей эти герани. Да и Верочке тоже навязала. Один Павел погиб от любви к халяве. И мать свою так же погубил.

Иванова хмурилась и все глубже уходила в раздумья. Я решила ковать железо пока горячо.

— Ну посуди сама, — закричала я. — Такое количество смертей в рекордно короткие сроки не может быть совпадением. Ведь не может? Не может?

— Может, — выпала из задумчивости Иванова. — Ростов двухмиллионный город. Знаешь сколько народу здесь умирает каждый день?

— Но не все же после общения со мной и с клумбой гераней за головой.

— Да, это странно, — согласилась Иванова, но тут же сказала гадость: — Странно не то, что умирают после общения с тобой. Удивляюсь тем, кто выживает. Себе например. Но герани за головой были у всех, это факт. И даже у Павла, угодившего под самосвал, в руке были две герани. Это совпадение и мне кажется удивительным. Допустим, ты права. Что из того?

— Как что? Герани и являются убийцами.

— Герани — неодушевленный предмет, а следовательно, убийцей является тот, кто их жертвам поставляет. Ты по-прежнему настаиваешь на своей версии?

Я была непреклонна.

— Да, настаиваю на своей версии и готова ответить перед законом, если понадобиться.

— Думаю, не понадобится, — успокоила Иванова. — Но как ты это мыслишь, гений? Как герани могут влиять на здоровье людей? Мои тетки всю жизнь выращивали герани и живы, стервы, до сих пор. Надо бы привезти им твоих.

— Вот видишь, ты уже начинаешь мне верить, — торжествовала я.

— Не то, чтобы верить, но совпадение занимательное. В их возрасте лучше позаботиться о легкой смерти заблаговременно.

— Ты о чем? — оторопела я.

— О тетках.

— На кой черт мне твои тетки, когда речь идет о масючкиных геранях.

— О них и речь. Коль так они хороши, надо бы их взять моим теткам, только сначала проверим на тебе, чтобы не тащить зря.

Иванова грустно улыбалась.

— Не веришь? — расстроилась я. — А напрасно. Вот засну сегодня и не проснусь от остановки сердца, тогда поверишь, но будет поздно.

— Тогда и возьму гераней в Москву. А если серьезно, чему тут верить? Отравлены они, эти герани, или как? Почему, по-твоему, от них люди умирают?

— Вот это я и хотела бы знать. Это не наши русские герани. Масючка покупала их в какой-то заграничной фирме. Может фирма эта…

Иванова нетерпеливым жестом перебила меня:

— Решила Верочку отравить, а заодно тетю Мару, Власову и моего Фиму.

— С тобой, Иванова, говно тоже неплохо есть. Забегаешь вперед похлеще меня. Никого эта фирма травить не собирается, а твой Фима пострадал вообще по-случайности. Как говорится, пить меньше надо.

— Поаккуратней о покойниках.

— Прошу прощения, но я продолжу о геранях. Здесь есть два варианта: либо фирма проявила халатность и поставляет цветы, которые случайно ядовиты по своим природным свойствам; либо фирма специально (путем селекции) вырастили ядовитые герани и теперь проверяет их возможности на русском народе.

Закончила я свою речь под бурные аплодисменты, устроенные мне Ивановой.

— Браво! Браво, мать, браво. Вижу, ты великолепно подготовилась. Можешь выступать практически перед любой аудиторией и нигде не ударишь в грязь лицом. Теперь понятно, что заставляет тебя писать дурацкие книжки. Болезненная фантазия в сочетании с мифоманией.

Ну как тут не оскорбиться. Иванова, умная женщина, профессор, а прибегает к хамскому автобусному способу подавления в духе: а еще очки нацепила.

— Хорошо, — сказала я, скрывая обиду, — твоя версия. Хочу ее послушать.

— Нет никакой версии. Каждый умер по собственной инициативе, независимо от гераней. Вера от давней болезни. Фима тоже. Тетя Мара уж не знаю почему, но думаю, что имела на то основания. Да и что тут удивительного? Всем известно: от кардиологических заболеваний умирает каждый четвертый человек. Павел попал под самосвал, а Власова вообще не известно от чего скончалась. Может от самоубийства. Я бы на ее месте еще до рождения повесилась.

Я сдалась. Убеждать Иванову и дальше не имело смысла. Уж я-то ее хорошо знаю.

— Как хочешь. Можешь не верить, но участвовать в эксперименте твой долг, — сказала я, надеясь теперь лишь на ее отзывчивость. — Вдруг герани окажутся ядовитыми, и я загнусь, ты себе этого не простишь.

Иванова рассердилась.

— Слушай, не морочь мне голову, — взорвалась она. — Завтра хороню любимого человека и еду домой. Предстоит осилить два сложных мероприятия: похороны и дорогу, а ты хочешь чтобы я всю ночь не спала и металась из своей комнаты в твою?

— Зачем всю ночь? Я же не враз умру. Наверное же сердце будет останавливаться как-то постепенно.

— Я не кардиолог.

— Зато ты профессор, вот и следи за параметрами моего организма. Прикинь по-умному сколько раз будет достаточно снять показания…

— Какие показания?

— Давление, пульс… Ну уж не знаю как вы там определяете собирается или не собирается человек дать дуба. В зрачки загляни что ли… В общем, на твое усмотрение.

— Уж не волнуйся, найду куда заглянуть, — пригрозила Иванова. — Пойдем, если тебе приспичило.

Мы пошли на улицу. Я достала из багажника последние герани, дала несколько горшков Ивановой, остальные взяла сама. Поставили их в мою комнату, поближе к кровати.

— Завтра уезжаю, нет в тебе жалости, — бурчала Иванова. — Нет мне от тебя покоя, что за неугомонный ты человек. Такие мероприятия хороши на отдыхе, а не тогда, когда хоронишь каждый день.

— Сама же сказала, что завтра уезжаешь. Кому же кроме тебя я могу поручить это дело? Впрочем, если так я тебе в тягость, не надо. Придется доверить свою жизнь Катерине. Только заснет она на боевом посту, чует мое сердце — заснет. Да и не медик она.

В глазах Ивановой появилось смятение.

— Не говори глупостей. Подежурю сама, — сказала она, щупая мой пульс. — Ох, мать, здорова ты, как корова. Мне бы такое сердце.

— Тем лучше для эксперимента, — воодушевилась я. — В случае чего, потом не говори, что я умерла от геморроя.

Иванова закрыла дверь, и я начала спать.

Глава 23

После всех переживаний не сразу это у меня получилось. Долго ворочалась, мучилась мыслями, а когда легкая дрема сладко покрыла мое тело, в комнату с градусником, фонендоскопом и каким-то мешком под мышкой ворвалась Иванова.

— Ты еще жива? — громким басом поинтересовалась она. — Давай грудь, послушаю.

— Уйди, чума! — разозлилась я. — Никакого дела тебе нельзя поручить! Какая грудь? Я только-только засыпать начала.

— Прошло два часа, — стояла на своем Иванова. — Для отравления организма это более чем достаточно. Давай грудь.

И я дала. Иванова долго и внимательно вслушивалась, затем повернула меня спиной, затем опять грудью. В конце концов мне надоело.

— Что ты возишься? — возмутилась я. — Нельзя ли побыстрей. Последний сон сейчас слетит.

— Тихо! — гаркнула Иванова. — У тебя хрипы. Надо проверить легкие. Приедешь в Москву, сделай флюорограмму.

Конечно будут хрипы, если ползать ночами по мокрой земле, а потом еще мерзнуть в колючем мешке. Хрипы? Да при чем здесь хрипы? Ну как тут не взорваться?

— Ты что, издеваешься? — заорала я. — Я тебя за чем просила следить? За сердцем, ведь правда? А ты за чем следишь? Причем здесь мои легкие? Ты бы еще почками поинтересовалась и взяла мочу на анализ.

Нормальный человек, увидев, что у меня сдали нервы и услышав как я ночью кричу, сказал бы: “Тише, людей разбудишь,” — или что-нибудь в этом же роде. Что же делает Иванова? Она открывает рот и вопит голосом, способным заглушить паровозный гудок.

— Кто из нас доктор? — вопит она и далее произносит длиннющую речь, на которую не стоит отнимать ваше внимание. В ней она подробно и очень громко излагает какие органы и в какой последовательности отказываются работать при отравлениях. Оказывается легкие и почки в первых рядах. Откуда только она все это знает?

Конец речи я слушала не одна. Виктор и Катерина проснулись и просунули свои изумленные лица в дверную щель.

— Что здесь происходит? — испуганным шепотом спросила Катерина.

— Идет научный эксперимент в сочетании с семинаром, — так же шепотом пояснила я, чтобы не мешать Ивановой.

Впрочем, ей было не до нас. Возьмись Виктор и Катерина меня убивать, она и этого не заметила бы. Так женщина увлеклась.

— Видите какие страдания приносит мне наука, — обратилась я к разбуженным супругам. — Как приходится мне сгорать на костре чужой страсти к знаниям. Не только вам не пожелаю такого, но и врагу.

— Не лезь туда, где не понимаешь! — рявкнула очнувшаяся от лекции Иванова.

— Тогда мне никуда лезть нельзя и до самой смерти не сойти с вот этого места, — ответила я.

Катерина и Виктор согласились кивками своих, всклокоченных сном, голов.

— Да, ты, мать, звезд с неба не хватаешь, — поддержала их Иванова.

— Да где же на всех набраться звезд, — неожиданно встал на мою защиту Виктор.

— Точно, точно, — вторила ему Катерина.

— Вы свободны, — отпустила их Иванова и вновь принялась за меня. — Горло не болит? Сухости во рту не ощущаешь?

— А ты? — спросила я, намекая не только на ее длинную речь. — Ты уже битый час находишься в этой комнате и вполне можешь обзавестись всеми теми симптомами, которыми пугала Виктора с Катериной. Что касается меня, чувствую себя великолепно. Если оставишь меня в покое, может даже засну.

— Хорошо, — сказала Иванова, развязывая мешок. — Только померю давление.

Давление у меня было, как у космонавта, естественно до того, как он слетал в космос. Иванова успокоилась, и я легла спать.

Сон опять не шел, на его месте были мысли. Разные. Почему-то вспомнилась Маруся. Интересно, сделала она своему щенку прививку или он сдох раньше. И как там ее любовник? Собрал, наконец, свои чемоданы или продолжает пить кровь Маруси дальше. Тьфу, белиберда какая лезет в голову, будто нет проблем посерьезней. Надо заснуть, а для этого буду считать слонов. Нет, лучше верблюдов. Верблюды помогают.

На тысяча первом верблюде вновь прибежала Иванова с мешком и фонендоскопом.

— Еще жива? — спросила она.

Я заметила, что в ее голосе больше разочарования, чем вопроса.

— Терпеть не могу неопределенности, — пояснила она.

— Тогда задуши меня своими руками.

— Так и сделаю, если твои герани окажутся не ядовитыми.

На этот раз медосмотр прошел без эксцессов. Видимо я уже начала привыкать. Когда удовлетворенная Иванова удалилась, я подтянула один из горшков поближе и чуть ли не носом уткнулась в герань. В таком положении и считала своих верблюдов. Чем больше считала, тем меньше оставалось во мне сна. Зато между верблюдами начали появляться гениальные мысли. Я даже пробовала изобретать вертолет. Во всяком случае придумала новые, более продуктивные лопасти. Ученые прошляпили великолепный вариант: не надо лопасти разделять. Наоборот. Соединить их в единый круг и…

— Ты еще жива? — нарушила творческую мысль Иванова с мешком под мышкой.

— Уже значительно меньше, — обрадовала я ее.

Начался медосмотр.

— Какая-то ты вялая, — заключила Иванова. — Горло не болит? Во рту не сухо?

— И горло болит, и голова. И во рту сухо. И под ложечкой ноет. И бока гудят.

— И давление упало. Хорошо, буду осматривать тебя чаще, — успокоила меня Иванова и удалилась.

Осмотры доконали меня. К утру я была полная развалина. Болело все, кроме сердца. Сердце работало как часы. Иванова торжествовала.

— Ну, что я тебе говорила? Из-за твоих глупостей я не спала всю ночь.

— Думаешь я занималась чем-нибудь другим?

— В общем так, выбрось свои глупые герани, они здесь не при чем.

— А вот это еще не доказано, — воспротивилась я. — Не было чистоты эксперимента. Власову, Фиму и Верочку не тормошили через каждые полтора часа. К тому же значение может иметь и цвет гераней. Не все цвета участвовали в эксперименте.

— Не болтай ерунды. У тети Мары был только красный цвет. Здесь его достаточно.

— Зато совсем нет розового. А Павел нанюхался розовых цветов.

— Павлу ты дала красный и белый, — напомнила Иванова, — но он попал под самосвал.

— Потому и попал, что был не в себе. Герани находились в непосредственной близости от его лица.

— Это все чушь! У Верочки и Власовой был полный комплект цветов, а твой нос всю ночь был погружен в красную герань. Все! О геранях больше слушать не желаю и тетушкам их не везу.

— Как хочешь, а я посплю еще с ними несколько ночей.

— Если верить тебе, всем хватило одной ночи, чтобы превратиться в покойников.

— Может я здоровьем сильней.

— В любом случае я за тебя спокойна, — заявила Иванова и, прихватив мешок, вышла из комнаты.

За окна брезжил рассвет.

* * *

Иванова принесла мне утренний кофе, отматюкала, не скупясь, и отправилась хоронить Фиму. Я же, напившись кофею, наконец заснула.

Когда проснулась, в доме было пусто. В столовой записка гласила: “Все ушли на похороны.” Это меня вполне устраивало. Вытащив из багажника “Хонды” свитер, джинсы и нижнее белье, я занялась стиркой. Боже, сколько было грязи. Возьмись я стирать ту пахоту (имею ввиду поле), клянусь, вода была бы чище.

Настиравшись, позавтракала или, если судить по времени, пообедала, прихватила вещички, заимствованные у Владимира, и отправилась в Ростов. В кармане моей куртки лежали ключи от дачи Власовой. Они жгли огнем нетерпения.

План мой был прост. Подкатываю к даче и стучу в дверь. Если Владимир откроет, здороваюсь и возвращаю вещи, по ходу узнаю чем занят его день. Если не откроет, значит можно входить и прямиком в ванную. На случай внезапного возвращения хозяина придумала я и пути отступления. На первом этаже из холла одно окно выходит в сторону клуба, туда, где должен бы быть сад, да торчат лишь прошлогодние колючки. Не знаю, почему Павел не воспользовался этим окном. Видимо помешало мое присутствие. Очутись я на улице, кто мог поручиться за меня?

Но мне-то ничто не мешает воспользоваться этим вариантом. Пока Владимир будет открывать дверь, я махну в окно и огородами вернусь к “Хонде”, мол приехала, никого нет, пошла погулять. И снова в дом, а там уж видно будет.

С такими мыслями я подъехала к даче, вышла из машины, прошла по дорожке, поднялась на крылечко и постучала. Мне никто не ответил. Я постучала еще, более настойчиво. Результат тот же. Другого я и не ожидала. Владимир приехал в Ростов по делам, так что же сидеть на даче.

Оглянувшись по сторонам и не заметив на улице никакого движения, я быстро открыла дверь и решительно вошла в холл. Должна сказать, он мне стал как родной. В собственную квартиру я вхожу с той же уверенностью и так же знаю где что лежит.

Чтобы не наследить, я сняла туфли и понесла их наверх в руках. С трепетом в сердце поднялась по ступеням, вошла в ванную и сразу же приступила к поискам. Перерыла все, начиная с бельевых шкафов и заканчивая туалетным столиком. Там я потрогала каждую баночку, каждую бутылочку, нажала на каждую пробочку… Зеркало не двигалось с места.

В отчаянии я уже собралась схватить предмет покрепче и попытаться грубо взломать тайник, но спас случай. Что-то вдруг стукнулось об пол и покатилось под раковину. Заинтригованная, я тоже полезла туда и обнаружила: это что-то закатилось во впадину слива и упало за фильтрующую решетку трапа. Ни секунды не раздумывая, я сняла решетку и…

Под раковиной лежала пуговица от моей куртки, зато какой сюрприз ждал меня над раковиной. Зеркало бесшумно отошло от стены вместе с кафелем, и моему взору открылся сейф. Сейф открылся только моему взору, сам-то он был закрыт, однако трудилась я не зря. Рядом с сейфом висела внушительная связка ключей. Схватив их, я попыталась закрыть кафельную дверь, но не тут-то было. Ее можно было только сломать. Однако, жизнь меня кое-чему научила. Я снова полезла под раковину и вернула на место решетку-фильтр. Дверца бесшумно вернулась в исходное положение.

Чертовы буржуи! Чего только не придумают, чтобы не расставаться со своими денежками.

Охваченная новым желанием, понеслась я по комнатам, примеряя имеющиеся у меня ключи ко всем имеющимся в доме замкам. Результат был нулевой. Ни один ключ не подошел ни к одному замку. Зачем же тогда хранить эту связку в этом доме?

Разум подсказывал: есть на это причины. Значит замки под эти ключи находятся там, в подвале. Мне хотелось тут же отправиться в подвал, но было опасно. Во-первых, я не знала планов Владимира. Он мог заявиться в любой момент: вдруг забыл что-нибудь, да мало ли причин. Вряд ли из подвала я услышу шум его “Мерседеса”. Во-вторых, в подвале и днем, и ночью может работать народ. Страшно хочется знать, чем они там занимаются, но рисковать рано: маловато информации.

Пришлось закрыть дом и вернуться в “Хонду”. Да и дело уже шло к вечеру. Мог приехать Владимир, но, учитывая смерть Власовой — его близкой родственницы — мог и не приехать. Наведаться второй раз я решила утром следующего дня, а пока поспешила к Моргунам, от которых осталась одна Зинаида. Нужно было забрать Иванову и проводить ее в Москву.

Глава 24

У Моргунов меня ждал сюрприз.

— Людмила Петровна уехала за вещами на дачу, — сообщила Зинаида, скорбно поджав губы.

Я помчалась на дачу. Зареванная Катерина уже была дома и обсуждала с изрядно захмелевшим Виктором перипетии прошедшего дня. Когда я ворвалась на кухню, она испуганно всплеснула руками.

— Где Иванова? — спросила я.

— Уехала.

— Как уехала? На чем?

— А сосед Серега только что ее повез. Опаздывала она уже, вот и поехала с ним.

— Сильно материла меня?

Виктор и Катерина закивали головами, причем Катерина, закатывая глаза. Впрочем, глупые у меня вопросы. Чтобы Иванова и не материла. Разве пропустит она такой подходящий момент.

Я выскочила из дома, прыгнула в “Хонду” и помчалась на железнодорожный вокзал. Успела лишь глянуть вслед уходящему поезду. Постояла на перроне, погрустила и собралась плестись назад, и в этот миг услышала незнакомый голос.

— Софья Адамовна! Софья Адамовна!

Оглянулась. За моей спиной с ноги на ногу переминался невысокий мужчина неопределенного возраста. По его внешности без труда можно было определить, что он человек не интеллектуального труда.

— Вы Сергей? — догадалась я.

— Правильно, — со смущенной улыбкой признался он. — Уехала Людмила Петровна. Уехала в Москву. А вы не успели?

Было не ясно, что он имеет ввиду: мой отъезд или ее проводы.

— Не успела, — согласилась я. — А откуда вы меня знаете? Людмила рассказывала?

В его смущении появилось лукавство.

— И Людмила Петровна рассказывала, и книжки ваши читал, и доставлял вас к Катерине однажды.

— Что вы имеете ввиду? — удивилась я, напрягая память.

Видимо это сильно отразилось на моем лице, потому что Сергей сказал:

— Не мучайтесь, не вспомните. Вы были немножко не в себе.

Я начала кое-что соображать, поэтому спросила:

— Пьяна что ли?

— Ну,.. и так можно сказать, — деликатно подтвердил Сергей.

Мне сразу же расхотелось разговаривать. Стыд и срам. Подлая Иванова обманула. Не ездила она за мной на попутке. Потащила этого Сергея, моего читателя. Ну правильно, он рядом, проще же дойти до соседнего дома, чем волочиться ночью на трассу и ловить фиг знает кого. О моей репутации она не подумала, зато попыталась скрыть свою халатность, но не тут-то было. Все вылезло наружу. Приеду в Москву, даже не знаю что сделаю с этой бессовестной. Раз в жизни я напилась, а она уже собрала толпу свидетелей. Этот Сергей теперь будет рассказывать обо мне черт знает что, а я невинна, как агнец божий.

— Простите, очень спешу, — сказала я и бегом с перрона.

— Понятное дело, до свидания, — крикнул мне вслед Сергей.

“Какое “до свидания”, — с ужасом подумала я, — “прощай”. И “прощай” любому, кто видел меня в таком свинском состоянии. И Владимиру бы “прощай”, когда бы не стечение обстоятельств.”

* * *

Вернувшись на дачу, сжевала без аппетита ужин и отправилась в свою комнату. Мыслей было столько, что даже не хотелось тратить время на разговоры с Катериной, хотя и похороны Павла интересовали меня чрезвычайно.

Передумав все свои мысли, несмотря на очень позднее время, я отправилась к Масючке и разбудила ее под предлогом, что хочу отдать деньги за проданные цветы. По опыту знаю: деньгам люди рады в любое время суток. Так и вышло, узнав с чем я пришла, Масючка мигом проснулась и организовала мне теплый прием. Пользуясь этим, я высыпала свои вопросы: откуда герани? Как называется фирма? Кто надоумил ее заняться этим бизнесом?

Ответы были заурядны, без намека на криминал. Покидала я Масючку с твердым решением заняться этой фирмой завтра же, если, конечно, проснусь.

Когда вернулась на дачу, в супружеской спальне уже не было света. Я не стала тревожить Виктора и Катерину. Рискнула лечь среди гераней без всякой подстраховки, полагаясь исключительно на свое крепкое здоровье. Однако, среди ночи в моей комнате раздался звонкий голос Катерины:

— Соня, ты жива?

— Еле-еле, — ответила я, переворачиваясь на другой бок. — Спасибо за заботу.

Забота повторилась через несколько часов. И так до утра, которое я встретила в добром здравии и даже без головной боли.

“Все же проняла Иванову, — с гордостью подумала я, проснувшись от игривого луча солнца. — Как настропалила она Катерину: точнехонько бегала ко мне, как часы. Вот Иванова! А кричала: “Не верю! Не верю.” Поверила значит, поверила.”

Иванова-то поверила, да я была жива, вот что печально. Значит глупая моя версия про герани, и на фирму ту ехать не стоит. Куда ехать? Курам насмех? Нет, Иванова права, герани здесь не при чем.

И все же это было не так. Герани сыграли в этой истории очень важную роль. В тот момент я чувствовала их причастность, но в чем она объяснить не могла. Мысли блуждали уже в другом направлении.

“Умерла толпа народу. И все от остановки сердца. И двери… Стоп. Что объединяет трупы? Кровати и двери. Исключая Павла.”

Я спустилась в столовую и подробно расспросила Катерину о прошедших похоронах. Ничего полезного из ее разговора не вынесла.

Из ванной вышел Виктор и внес более ценные дополнения. Оказывается Павел угодил под самосвал прямо напротив районного отделения милиции, в непосредственной близости от памятника Пушкину.

“После разговора с Владимиром сразу заеду туда, — решила я. — Может найду свидетелей.”

— А цветы? — спросила я.

— Что “цветы”? — не понял Виктор. — Какие там цветы! — махнул он рукой.

— Не до цветов нам, — вздыхая, сказала Катерина. — Оказалось, Павка морочил нам головы. Не учился нигде. Врал. До сих пор в голове не укладывается. Куда же он каждый день ходил? Как не позвоню ему — в институте. Такой был хороший мальчик, и вот, пожалуйста, улица засосала.

— А все ваши бабьи слюни, — сплюнул Виктор. — Говорил я вам. Не захотел жить с тетей Марой, — на здоровье. Ушел на квартиру, — извольте. Слушали бы меня, был бы парень жив.

Он сказал это так уверенно, словно знал рецепт того, как умереть в собственной постели. Стоп. Интересная мысль. Надо мне потом ее додумать.

Завтрак получился у Катерины так себе. Видно смерть Павла действительно подкосила ее, раз даже на кулинарных способностях отразилось.

Я поспешила в Ростов, поскольку уже нависла опасность не застать Владимира.

К счастью, увидеться нам удалось, а вот поговорить толком не успели. Он садился в “Мерседес”, когда я подъехала.

— Софья, ты?! — обрадовался он и тут же загрустил. — К сожалению спешу. Умерла моя родственница, жена брата. Он был в отъезде, еду его встречать.

— Я привезла вещи…

Он не дал мне договорить, жестом показывая, что не хочет об этом и слышать.

— Нет, вещи не возьму, иначе ты про меня забудешь. Вернешь в другой раз.

— Когда же?

Он задумался.

— Сегодня будут похороны… Вечером вернусь поздно… А может и вовсе не вернусь. У брата горе, не оставлять же его одного. Приезжай завтра утром.

Такое приглашение показалось мне странным.

— Почему утром? Почему не после обеда?

— После обеда у меня важная встреча. Я ждал ее неделю, даже больше. Из-за нее и приехал в Ростов. Ты не обиделась?

Тревога в его глазах была мне приятна.

— Нет, нисколько. Утром, так утром.

И мы расстались. Он поехал своей обычной дорогой. Я за ним. У клуба затормозила, хотела зайти, но охранник меня остановил.

— Простите, сегодня клуб не работает.

— Почему? — удивилась я. — Выходной был вчера, в понедельник.

— Спецзаказ.

Я, невзирая на его протесты, заглянула внутрь и заметила траурные ленты.

“Все ясно. Смерть Власовой — событие для Ростова. Не удивлюсь, если будет устроено прощание с ее телом в местной филармонии. Или в другом центре культуры. На поминки же, это очевидно, все съедутся сюда, в клуб “Три кота”. Интересно, мальчики из стриптиза тоже будут? ”

Я отправилась к памятнику Пушкину.

Без труда разыскала отделение милиции. Напротив, чуть правее к памятнику, расположился магазин, в котором Иванова крыла матом очередь. В двух шагах от магазина был газетный ларек. Я купила журнал, завязала разговор с продавщицей, смазливой девицей. Павел был видным парнем, девица вполне могла его заметить.

— В тот день была не моя смена, — разочаровала она меня. — Спросите рядом, на лотке.

Рядом на лотке продавали лекарства. За неимением покупателя, продавщица пялилась на прохожих.

“Это то, что мне нужно,” — подумала я и устремилась к ней.

— Видела, как же, видела, — взахлеб бросилась рассказывать она. — Парень шел, симпатичный такой. Я обратила на него внимание.

— А цветы? — спросила я. — Он нес цветы?

— Нес, нес, герани, красную и белую. Я потому на него и засмотрелась.

— У него обе руки были заняты?

— Нет, одна. В одной руке цветы, а другую он держал в кармане джинсов.

— Вам не показалось, что ему дурно, что у него кружится голова?

Продавщица задумалась.

— Да нет, он был в хорошем настроении, улыбался каким-то своим мыслям. Нет, ему не было дурно, нет, улыбался он, улыбался.

— И что же произошло потом? — в нетерпении спросила я.

— Потом он остановился, вон там, чуть левее и собрался переходить улицу. Стоял, ждал. В это время ко мне подошел покупатель, и я отвлеклась. Вдруг слышу визг тормозов, шум…

— Значит вы не видели как это случилось?

— Нет, у меня был покупатель. А когда я услышала шум, все побежали туда. Я не могла отойти. У меня лоток. Толпа закрыла дорогу. Мне ничего не было видно. Я уже посмотрела потом.

— Милиция рядом, — показала я в сторону отделения. — Среагировали быстро?

— Да, быстро. Водитель вышел, его тут же задержали. Нашлись свидетели. Меня тоже спрашивали. Я сказала, что ничего не видела.

Свидетели меня не интересовали. Их показания осветил Виктор.

— Вы видели труп? Как он лежал? — спросила я.

— Видела издали. Его быстро забрали. Когда толпа разошлась, на асфальте осталась кровь и разбитые горшки.

— А цветы?

— Их не было видно, смешались с землей.

— Все ясно… Смешались с землей…

Я глянула на часы. “Владимир наверняка уже встретил Мазика, то бишь Максима, и теперь до утра не вернется на дачу.”

В этом я была уверена. Из рассказов покойной Власовой можно было составить мнение об отношениях братьев: теплые, едва ли ни нежные. Мазик, даже если не любил жену, будет убит и растерян. Мужчины народ чувствительный, жалостливый к себе. Значит Владимир после похорон не поедет на дачу. Он будет сочувствовать старшему брату всей душой и до утра успокаивать его за бутылочкой Гордона.

Следовательно дача в моем распоряжении до утра. И проблема у меня одна: куда деть “Хонду”? Вернуть ее Катерине и поехать на такси? Нет, воспользоваться услугами Сергея.

Я отправилась к Катерине, предупредила ее, что вернусь поздно, но “Хонду” оставляю. Она не возражала и заметно повеселела. Дождавшись сумерок, расспросила Катерину как найти соседа Сергея и отправилась к нему.

Он жил один. Сидел за столом, ел бутерброд, пил чай и читал мою книгу. Я и раньше не сомневалась в нем, а теперь и вовсе стало ясно: можно обращаться с любым вопросом. Не хотелось злоупотреблять, и я решила хорошо заплатить за услугу.

— Автомобиль Катерины поломался, а мне нужно в город, — сообщила я с грустью в глазах.

Сергей встрепенулся.

— Могу починить.

— Нет, спасибо. Помощь нужна, но другого характера. Не могли бы вы меня отвезти в город на своей машине?

Он бросил бутерброд и вскочил с места, выражая готовность ехать сейчас же. Это меня растрогало. Бывают же такие милые мужчины. Вот за каких надо замуж выходить. Тем не менее, он холост. Это тоже кое о чем говорит.

Я не изверг, и позволила ему доесть бутерброд. После этого мы поехали в Ростов. В пути по ходу беседы я старательно выпытывала что произошло в тот вечер, когда он пьяную меня вез на дачу к Катерине. Это было непросто, Сергей отличался удивительной неразговорчивостью, но все же выяснилась потрясающая вещь: он забирал меня не у кафе “Загородное”, а прямо с дачи Власовой.

Произошло вот что. Я позвонила Ивановой, сказала, что я пьяна, попросила забрать меня и подробно рассказала куда ехать. Видимо мне объяснил Владимир, потому что сама-то я знать этого никак не могла. Иванова не побежала ловить попутку, она побежала к Сергею. Он привез ее на дачу, сам постучал в дверь и с помощью Владимира транспортировал меня в “Хонду”. Иванова все это время пряталась в его машине.

Вещь понятная, ей было стыдно за меня. Окажись я на ее месте, вела бы себя так же и тоже не слишком стремилась бы к общению с тем, с кем напилась Иванова, но зачем ей понадобилось придумывать кафе “Загородное”? Неужели из бабской зависти? Такого за ней раньше не водилось. Может Сергей чего-то не договаривает? Того, что знает Иванова и чем боится расстроить меня.

Честно сказать, ехала я на опасное дело, поэтому отложила все мелкие проблемы на более подходящее время. Тем более, что мы уже подъезжали к клубу.

Количество дорогих автомобилей говорило о том, что поминки в разгаре. На стоянке не было свободного места; “БМВ”, “Форды”, “Порше”, “Тойоты” и “Мерседесы” стояли везде, где это не запрещали правила дорожного движения.

Я попросила Сергея остановить машину у поворота на дачную улицу, решив дальше идти пешком. Там мы простились. Предварительно я взяла с него слово, держать наше путешествие в тайне. Он удивился, но слово дал. Те мучения, с которыми я получала у него предыдущую информацию, вселяли надежду, что слово он сдержит.

Глава 25

Я вошла в холл. Там было темно, но долго так продолжаться не могло. Я тоже любила Власову и собиралась ее помянуть. Я любила ее не как подругу, а как часть своего детства, как добрую память, как шаги в прошлое…

В общем, как бы там ни было, Власову я любила, хоть и не была с ней близка. Но здесь уже была только моя вина. Она всегда тянулась ко мне, а меня отпугивала ее коса. У Нелли тоже была коса. Это не мешало нашей дружбе, но коса Власовой это не та коса, что у Нелли. Это символ направления, взятого в жизни. Символ, который ни понять ни разгадать я не могла. В детском возрасте неизвестность пугает значительно меньше, чем в зрелом, но меня пугала.

И все же, несмотря на косу, Власову я любила. Я любила всех, кто поклонялся моей бабуле. Мы вполне могли бы дружить. “Эх, если бы не коса,” — думала я порой. Прошло много лет, Власова предала свою косу, и это отпугнуло меня окончательно. Она тянулась ко мне, а я ничем не могла ответить. Власова ушла, оставив мне чувство вины.

С этим чувством я и собиралась ее помянуть. Плотно задернула в холле шторы, включила свет, полезла в бар и… ахнула. Там стояли в ряд десять бутылок орехового ликера. Это было приятно и досадно. Приятно потому, что Владимир ко мне не безразличен, раз так основательно подготовился к нашей встрече, но какое же впечатление произвела я на него? Десять бутылок! Когда мне не осилить и одной.

“Что ж, делать нечего, придется пить, такой аванс доверия кого хочешь собьет с истинного пути,” — подумала я, откупоривая одну из бутылок.

Я искренне надеялась, что вернувшись с похорон Владимир не бросится пересчитывать в баре бутылки и пила если не с чистой совестью, то во всяком случае со спокойной. Тем более, что кроме Власовой у меня была и другая причина. Не могу сказать, что смелость мое отличительное качество, а ведь мне предстояло лезть в подвал, и черт знает какие ужасы меня там ожидают. Несколько глотков для храбрости в таком случае никогда не помешают.

Скромно сидя на краешке кресла у раскрытого бара, я сделала эти несколько глотков, пожелала Власовой и земли пухом, и загробной жизни в раю и благополучной встречи с Господом… Потом вспомнила Верочку и пожелала того же ей. Раз Верочку, так уж и ее отца, Моргуна Ефим Борисыча, тем более, что он человек не чужой, раз любовник Ивановой.

К концу второй бутылки тетя Мара показалась мне ничем не хуже помянутых, и я помянула ее. Как тут было не помянуть ее сына Павла, хоть и вор он.

Я уже давно не сидела на краешке кресла у бара, а перешла на диван и расположилась там со всем комфортом, откинувшись на подушки и развесив ноги по высокой спинке. Уж не знаю, чем закончились бы эти поминки, и сколько бутылок осталось бы в баре, если бы не зазвонил телефон.

Это отрезвило меня. Трубку поднимать я не стала, но другими глазами взглянула на холл. Боже! Какой здесь беспорядок! Кто разбросал по углам подушки? А вазу? Вазу опрокинул кто? И кто включил на шальную громкость магнитофон? Фу! И что он вопит?

“Если, если, если надое-ло, двигай, двигай, двигай, двигай те-ло.”

И видимо я следовала этому дурацкому совету, прежде чем завалиться на диван, да еще как следовала! “Хорошо что весна, не дачный сезон и поблизости нет ни души, — порадовалась я. — Если только эти вопли не долетели до клуба. Будем надеяться, что не долетели, иначе страшно подумать, что сейчас будет.”

Сделав над собой усилие, я встала с дивана и неровной поступью пошла по холлу, подбирая подушки и укладывая их на место. Когда относительный порядок был наведен, я открыла окно, выходящее в подразумеваемый сад, и выбросила в него пустые бутылки. После этого собралась с духом и отправилась на дело.

Отправилась на дело — просто сказать, но как нелегко было это сделать. Голова была ясна, но руки и ноги частично вышли из-под ее контроля. Они сами знали куда им надо и знали так хорошо, что я долго не могла убедить их в целесообразности своих намерений. По лестнице поднималась как настоящая скалолазка. Клянусь, покорители Эвереста не испытывали тех проблем, с которыми столкнулась я. Одно утешение: полное отсутствие страха. Могла бы схватиться с разъяренным тигром или стаей волков, только дайте мне добраться до них и устоять на ногах.

В таком состоянии добралась я до второго этажа и, не обнаружив там ни волков ни тигров, упала замертво. Точнее, упало мое тело, голова же была вся в работе, мысли множились, как кролики на воле, причем работали только в оптимистичном направлении, столь характерном для моей кондиции.

“Ни хрена! — думала я. — Прорвемся! И не в такие атаки ходили. Главное добраться до подвала, там прохладно, там оживу и уж тогда-то выведу всех сволочей на чистую воду.”

Далась же мне эта вода. В тот момент “далась”, потому что мысль последняя окрылила с такой силой, что я вскочила и по стенкам, по стенкам побрела на поиски потайного хода.

Радуясь, что уже прекрасно ориентируюсь в этом бескрайнем доме, я нашла комнату с полками, выбросила книги на пол, нащупала кнопку, нажала и, ухватившись за полку, уехала с ней в сторону.

Просто поразительно как хорошо работала моя голова. Я решилась на такой эксперимент, на который ни за что не решилась бы в трезвом состоянии. Поскольку уже было установлено (поразительно, я это помнила!), что при выключенном свете потайная дверь закрывается автоматически, я захотела знать, можно ли с помощью имеющейся у меня связки ключей попасть обратно в дом из коридора, ведущего к лифту.

Но для начала я, радуясь что не надо преодолевать длинные дистанции, включила свет, тщательно изучила стены коридора и дверь. На двери я обнаружила замок, а на правой стене панель с кнопками. Путем обычного нажатия, установила, что одна кнопка вызывает лифт, вторая включает и выключает свет в лифте, третья управляет освещением в коридоре.

Похвалив бережливость Мазика, я вернулась к выходу, выключила свет при помощи обычного выключателя, вошла в коридор, дождалась когда автоматически закроется дверь и наощупь нашла панель. Нажала на кнопку, свет в коридоре загорелся и впервые мне стало жутковато.

“Или опасно трезвею, — подумала я, — или у меня клаустрофобия.”

Впрочем, бояться действительно было чего. Если бы ключи не справились с замком, выбираться опять пришлось бы через подвал. Трудности уже знакомые и в том состоянии, в котором я пребывала, непреодолимые. Примерить ключ к замку, не законопачивая себя в коридоре, я не догадалась. На тот момент такое простое и очевидное решение показалось бы мне вершиной гениальности, поэтому я, как истинно русский человек, выбрала самый сложный и недоступный путь.

Но отнимая разум, Бог посылает возможность существовать без него. Мне повезло, и один из ключей подошел, дверь открылась, а вместе с ней уехала и полка с книгами. Вернув полку на место, я успокоилась и взялась за лифт. Там тоже все было не просто. Лифт имел свою панель. Ряд кнопочек на ней ставил меня перед выбором, к которому я не была готова. Пришлось нажимать. Лифт дернулся, поехал, и вскоре остановился. Дверцы раздвинулись, и я оказалась в том подвале, где сидела, дрожа от страха перед амбалами в горе пластиковых коробок. На этот раз там было дежурное освещение, и я увидела, что гора коробок перекочевала в другой угол и стала значительно больше.

Но дежурное освещение не устраивало меня. Я нашла выключатель, включила свет и тут же выяснила, что в этой комнате не две двери, как мне казалось раньше, а три. И все закрыты. Одна, я уже знала, ведет на улицу. Вторая в комнату с трубой, а вот куда ведет третья дверь, предстояло выяснить, но больше меня интересовала комната с трубой. Там я уже все потрогала, теперь хотелось увидеть.

И я увидела. Ничего особенного. Большое помещение для разделки мяса, со всеми необходимыми приспособлениями, из которых больше всего меня впечатлила доска, с коллекцией ножей и топоров.

Заглянула я и в трубу. И ужаснулась. Не удивительно, что я была вся в крови. Труба явно служила для транспортировки туш животных. Именно поэтому не было предусмотрено обратной связи. Туши поступали только вниз, потом разделывались, часть из них скорей всего превращалась в фарш, остальное, видимо, шло на кухню. Тут же стояло устройство, поразившее меня своими размерами. Это было нечто, сильно похожее на электромясорубку, только значительно внушительней и крупней. Несколько холодильников, стол, обитый жестью, и две тачки, для перевозки крупногабаритных вещей, дополняли антураж помещения.

Дверь, ведущую на улицу, я открывать не решилась и перешла к третьей, незнакомой двери. За ней были складские помещения, освещенные тусклым дежурным светом. Громадные холодильные камеры, горы коробок, стоящие за решетчатыми стенами, какие-то ящики и двери, двери…

Моя связка ключей была бессильна на этой территории. Не открылась ни одна дверь. Нет одна дверь все же открылась, точнее она уже была открыта. Побродив по закоулкам я прошла в конец коридора и обнаружила эту дверь. Оттуда пробивался яркий свет. Заглянув в щелку, я поняла: дальше идти опасно.

Но, вдохновленная парами алкоголя, я пошла. То, что я вторглась в пространство клуба, было очевидно. И чем дальше углублялась я в это пространство, тем очевиднее это становилось. Запах стоял такой, что надо мной тут же нависла угроза захлебнуться собственной слюной. Не могу передать, какой прорезался у меня аппетит. В таком состоянии я готова была на любые крайности. Забыла сказать, что я уже была далеко не одна. Время от времени появлялись люди в белых колпаках, белых халатах и передниках. Должно быть я шустро успевала прятаться за коробками, потому что добралась до самой кухни, и меня никто не заметил.

Дальше идти не решилась. Там варилось, жарилось, шипело и скворчало, а я сидела со своими жалобно воющими кишками за ящиками с боржомом и страдала. И дождалась. Толстая тетка прошагала мимо меня, открыла соседнюю дверь, и на меня пахнуло запахом колбас. Тут я не выдержала, шмыгнула следом за ней, схватила кольцо колбасы и бежать.

Вернувшись к лифту, я подкрепилась колбасой и почувствовала себя значительно лучше. Можно было продолжить экскурсию. Я нажала на следующую кнопку, и лифт поехал вниз. Когда дверцы раскрылись, я увидела длинный узкий коридор с все тем же тусклым дежурным освещением. Освещение говорило о том, что вряд ли я здесь с кем-нибудь столкнусь.

Я рискнула покинуть лифт и не пожалела об этом. В стенах коридора тоже были двери, много дверей. Моим ключам пришлось изрядно поработать. Довольно быстро я открыла первую дверь. Там была прекрасно оборудованная лаборатория. Масса компьютеров, приборов, неизвестного мне назначения, холодильники, дорогая химическая посуда, какие-то ванночки.

Вторая комната отличалась от первой, но лишь количеством приборов: их было значительно больше.

“Сколько же Мазик ввалил сюда денежек? — подумала я, открывая третью дверь. — Солидные институты и близкие к ним учреждения могли бы позавидовать такому качеству и обилию.”

В соседней комнате находилась сложная упаковочная линия, говорящая о том, что здесь существует некое подпольное производство, но производство чего? Мне очень хотелось знать.

Долго я бродила по комнатам, с интересом рассматривая диковинное оборудование, но ответа не получала, зато вопросы множились катастрофически. Так я дошла до последней двери.

Это был кабинет, очень маленький по размерам, но сразу чувствовалось, что сидит здесь кто-то очень важный, тот, кто заправляет всеми таинственными приборами. В двух шагах от двери стоял широкий стол, на нем прекрасный компьютер и стопка журналов, на которую опирался фотопортрет мужчины. Под столом — женские тапочки удивительно маленького размера. Рядом на вешалке — белый халат и шапочка. В углу небольшой сейф, к которому не подошел ни один из имеющихся у меня ключей.

Я села за стол и первым делом заинтересовалась журналами. В них были записи, не говорящие мне ни о чем. Длинные колонки цифр, сопровождающиеся чрезмерно научными комментариями. Из всего этого я сумела сделать лишь один вывод: возможно речь идет о чем-то, имеющем отношение к фармацевтике.

Разочаровавшись в журналах, я включила компьютер. На дисплее появилась табличка: пароль. Пароль, естественно, мне не был известен. Пришлось разочароваться и в компьютере.

В задумчивости я сидела за столом, гадая, кому же он принадлежит. Взгляд снова упал на портрет. Вполне симпатичный мужчина лет сорока восьми, может старше. Высокий лоб, умные глаза, несколько крупноватый нос, волевой рот, густые с проседью волосы. Кого-то он мне напомнил…

Я задумалась. Боже мой, это же Владимир, только несколько старше. Ну конечно Владимир. Тот же лоб, тот же рот, и глаза те же. Вот только нос немного другой. У Владимира он гораздо красивей.

Теперь оставалось лишь предположить, что на фотографии Мазик, муж Власовой. Только он мог быть так сильно похож на Владимира.

Я выдвинула ящик стола, выложила оттуда все папки и подвергла их тщательному исследованию, что опять не принесло никакого результата. Все тот же научный бред. Какие-то графики и значки, значки, значки, похожие на криптограммы.

“Или тот, кто это писал действительно такой умный, или все это тщательно зашифровано,” — подумала я, уж точно зная, что ни один фармацевт без химии никуда, а я не увидела здесь ни одного уравнения.

Вообще ничего не увидела, имеющего отношение к химии, кроме химической посуды. Но зачем нужна химическая посуда, если все журналы исписаны черти чем? Я, конечно, во многих областях человеческой деятельности ни бум-бум, но все же достаточно грамотная, чтобы сделать вывод хотя бы о направлении этой деятельности, здесь же одни загадки. Не марсиане же здесь работают в конце концов.

Я положила папки в ящик стола и уже собралась его закрывать, но передумала. Меня заинтересовал лист бумаги, проложенный по дну ящика. Любой знает, что под такие листки удобно прятать то, что не для посторонних глаз. Я лично, учась в школе, не раз прятала на дно ящика (за такой вот лист) дневник успеваемости, правда его неизбежно находили, со всеми вытекающими последствиями, но это не мешало мне прятать дневник там же еще и еще.

Вспомнив детство, я достала папки и подняла лист… Так и есть. Я оказалась права. Под листом бумаги лежали фотографии. Три фотографии. И на всех трех была улыбающаяся… Верочка. Улыбалась она не просто так, а в объятиях мужчины. Думаю не стоит уточнять, что это был Мазик.

Признаться, я остолбенела. “Герани!” — вспыхнуло у меня в голове. С новой мыслью я посмотрела на женские тапочки, стоящие под столом и, вдруг, как на ладони увидела все то, что пряталось от меня за цепью разнообразных событий. Теперь же это выстроилось в довольно стройный ряд, в котором еще были белые пятна, но главного они не касались. Я поняла, кто убийца. Я была почти уверена, что не ошибаюсь, но все же мне очень хотелось ошибиться.

Телефон! Срочно нужен телефон! Желание сейчас же позвонить было сильно, но я решила, что разумней будет вернуться в лифт и узнать о назначении других кнопок.

Так я и поступила. Вошла в лифт, нажала на следующую кнопку, и поехала вверх. Я уже приготовилась увидеть все ту же комнату с горой пластиковых коробок, но не тут-то было. Лифт остановился между этажами. Дверь, которую я увидела, была мала. Пришлось наклоняться, чтобы вписаться в нее. Там было темно. Впервые за многие часы мне понадобился фонарик.

Я вошла в небольшую комнату, запах в которой был еще неприятней, чем в помещении для разделки туш. Пахло затхлым, сладковато-кислым и одновременно горелым. Вдоль стены в ряд стояли мешки. С брезгливым любопытством я полезла в один из них и обнаружила одежду. Просто одежду, очень грязную, сильно поношенную и дурно пахнущую.

Это мне показалось странным. Зачем богатому Мазику такая ужасная одежда? Я вывалила на пол несколько мешков и с любопытством принялась изучать их содержимое. Чего там только не было: старые башмаки, изодранные брюки, какие-то кофты, куртки, фуфайки, майки и даже трусы. И все жутко грязное и безобразно вонючее.

Пошарив фонариком по стенам, я обнаружила подобие печки. Идущая вверх труба укрепила меня в этом мнении. Исследовав ее и обнаружив бункер, я поняла, что мешки приготовлены к сжиганию. Сразу вспомнился орущий “организм”, который затащили в разделочную амбалы, шум работающего механизма, башмак, найденный на полу, и, что самое неприятное, полное отсутствие “организма” впоследствии.

“Они прокрутили его в той страшной мясорубке!” — ужаснулась я, вспомнив, как попала рукой во что-то мягкое и липкое.

Очень не хотелось думать, что это был человеческий фарш. К этому времени я уже окончательно протрезвела. К сожалению с трезвостью ко мне вернулся и страх. От былой бедовости не осталось и следа. Я задрожала, как овечий хвост, и попятилась, налетела на стоящий у стены мешок, от неожиданности вскрикнула и посветила фонариком. Мешок опрокинулся, и на пол высыпались… волосы. Человеческие волосы: короткие и длинные, темные и седые…

С дикими воплями бросилась я в лифт и нажала на первую попавшуюся кнопку. Лифт поехал вверх и остановился на втором этаже. Я смотрела на коридор, ведущий в дом, и думала: “Два этажа вверх, два этажа вниз, но лифт ни разу не остановился на первом этаже. И на панели всего четыре кнопки. Если считать с той комнатой, в которой печь, то выходит по кнопке на объект. А как же первый этаж?”

Действительно, было странно, что ни одна из кнопок не предусматривала остановки на первом этаже. Какой же смысл тащить лифт так высоко? Не проще ли было сделать вход в подвал прямо с первого этажа. Конечно проще, но Мазик так не поступил. О чем это говорит? Да о том, что на первом этаже тоже есть потайное помещение.

И тут я осознала, что кроме, как в холле, на первом этаже не была нигде. Я вернулась в дом и, к огорчению своему, обнаружила, что за окнами забрезжил рассвет. Ночь пролетела незаметно. Да, ночь пролетела, а я не успела сделать столько дел.

Глава 26

Обнаружив, что близится утро, я поспешила сделать самые неотложные дела. Спустилась в холл и обзвонила все гостиницы Ростова. Успех был потрясающий. Полученная информация, укрепила меня в прежней мысли. Теперь я точно знала, кто убийца Верочки. Осталось выяснить причину.

Я занялась изучением первого этажа. Из холла одна дверь вела в туалет, вторая в просторную комнату с роялем. И все. Этого было явно мало. По моим подсчетам холл с лестницей, туалетом и комнатой с роялем занимал не больше третьей части от площади второго этажа. Разница очевидна, просто удивительно, что я так поздно обратила на это внимание.

“Чертов дом буквально весь состоит из тайников,” — подумала я и решила заняться поисками.

Повозилась изрядно, даже пробовала отделять от стен обои, но ничего не нашла. Тогда я вернулась к лифту и, задумавшись, уставилась на панель. На четыре кнопки. И тут меня осенило: а что если попробовать комбинацию из нескольких кнопок?

Минут десять я издевалась над кнопками, как могла, но добилась-таки своего. В конце концов лифт дрогнул, пополз вниз и почти тут же остановился. Двери раскрылись, но за ними не было ни длинных коридоров, ни помещения с пластиковыми коробками, ни вонючей комнаты с печью. Была еще одна дверь со сложным кодовым замком, которую я не смогла бы открыть ни при каких условиях, да это и не удивительно. В помещение, которое находилось за этой дверью, можно было попасть только с лифта и то, лишь зная определенную комбинацию нажатия кнопок на панели. Там не было ни окон ни дверей и никакого сообщения с улицей. Там хранилось что-то очень важное. Не для того же Мазик предпринял столько мер, чтобы развешивать ключи от этой двери где ни попадя.

Я смирилась. Глянула на часы и решила, что пора уходить. До встречи с Владимиром осталось совсем немного, а мне надо выбраться отсюда и привести себя в соответствующий этой встрече порядок.

“Но как жутко хочется спать!”

Вернув на место лифт, я закрыла тайник, сложила на полку книги и отправилась в холл. Борясь со сном, я спускалась по ступеням лестницы, когда с улицы донесся звук тормозящей машины. Сердце бешено заколотилось. Нервы были ни к черту. Бессонная ночь давала о себе знать. Я заметалась. Расстояние до окна значительно, уходить огородами опасно.

Я вернулась на второй этаж и правильно поступила, потому что в тот же миг дверь распахнулась.

— Что ты говоришь? Это правда? Не верю своим ушам, — весело забасил незнакомый голос.

— И все же это так. Я влюбился, — ответил баритон Владимира.

Сон как рукой сняло. Слетел в один миг. Владимир влюбился. Интересно в кого?

Не стоит говорить, что сделалось с моими ушами. Они превратились в локаторы и не удивлюсь, если стали на несколько сантиметров длинней.

— Влюбился… Хм. Слышу впервые от тебя. Так уж и влюбился.

— Влюбился, сомнений нет. Если работа отошла на второй план, значит влюбился. Что же это еще?

— Раз работа отошла, значит влюбился, — мудро рассудил бас. — Работа для мужика основное, базис, так сказать, все остальное надстройка. Так значит влюбился, говоришь… Однако, стареешь, брат, стареешь.

— Может и старею, но повторяю: она будет здесь с минуты на минуту, — ответил Владимир, после чего я поняла, что речь идет обо мне.

“Ну уж, с минуты на минуту, — с гордостью подумала я. — Восемь утра, дорогой, немного рановато для свиданий, особенно если учесть, что я просидела здесь всю ночь.”

— “Будет с минуты на минуту”, — игриво передразнил бас. — Нервничаешь?

— Да, Максим, я нервничаю, а ты пьян. Шел бы лучше спать или давай отвезу тебя домой.

“Ага, Максим, — подумала я. — Значит Владимир общается со старшим братцем, мужем покойной Власовой, с известным уже мне Мазиком. Тот пьян, хочет и дальше пить, но что-то не заметно грусти в его голосе. Для мужчины, похоронившего двух близких женщин, он держится настораживающе хорошо.”

— Нет, домой не хочу, — запротестовал Мазик. — Зачем гонишь? Одиночество — страшный зверь. Тася умерла, что мне делать дома?

Мне было странно слышать такие речи. Будто Тася когда-нибудь держала его дома. Ей самой было не до дома. Клуб, Сюрдик, столько дел. Но хорошо, хоть вспомнил он ней. Или из братца слезу вышибает, жалости к себе просит.

Видимо, на Владимира это подействовало. Он смягчился, сказал:

— Кто же гонит тебя. Дом твой, оставайся, но говорю тебе, у меня свидание.

— Да не помешаю твоему свиданию, — успокоил Мазик. — Брось, что же я такой страшный? Испугаю твою пассию.

— Не испугаешь, но странно это. Как я ей твое присутствие объясню? Я уже не в том возрасте, чтобы брать на свидание свидетелей.

— Да брось ты, каких свидетелей. Я твой брат, тебе вместо отца. Так ей и объяснишь.

— Полагаешь, я взял бы с собой отца?

Мазик сразу же переменил тон.

— Тасик умерла, — заныл он. — Умерла моя Тасик. Один я теперь.

Ох и хитер же. Еще тот жук. Не удивительно, что понастроил подвалов. А о Верочке помалкивает. Видимо она не для ушей младшего брата. Что ж, такая нравственность не может не радовать.

— Успокойся, Максим, успокойся, — бросился окружать прохвоста-братца заботой мой доверчивый Владимир. — Сейчас кофе выпьем, посвежеем. Ох, что-то устал я. Не выспался наверно.

“А уж я-то как не выспалась,” — подумала я, сидя на корточках на лестнице.

— Да брось ты, понимаю, не выспался, — посочувствовал Владимиру Мазик. — Но, дружище, и в мое положение войди. Не каждый я день жену хороню. Потерпи немного. Кофе выпью, оклемаюсь и вызову машину. Так, говоришь, влюбился?

Я спустилась на ступеньку ниже.

— Да, — коротко ответил Владимир.

— И как она? Хорошенькая?

— Ну что меня об этом спрашивать? Раз влюбился, значит красавица, во всяком случае для меня.

Здесь мне стало обидно. Эти мужчины никогда не могут вовремя поставить точку. Сказал “красавица” и хватит, остановись, к чему пояснения.

— Да что там говорить, — продолжил Владимир. — Сейчас сам увидишь. Она вот-вот придет.

— Увижу-увижу и, не обижайся, дружище, оценю по всем правилам. В объективности мне равных нету, сам, наверное, знаешь.

“Черта с два ты меня увидишь, если будешь сидеть здесь и вякать,” — со злостью подумала я, опускаясь еще на одну ступеньку.

Владимир ничего не ответил. Видимо он был занят по хозяйственным делам, потому что спустя минуту Мазик запротестовал:

— Не хочу кофею, налей-ка лучше коньячку.

Я насторожилась. “Сейчас Владимир полезет в бар и обнаружит пропажу двух бутылок орехового ликера.” Однако он не поспешил наливать братцу.

— Максим, может тебе хватит, — попытался он образумить Мазика.

— Нет, налей. Тася! Бедная моя Тася, хоть и стерва она была, но о покойных плохо не говорят, ты же знаешь. О, о, хватит, будя, будя, оставь в бутылке. … Ну, за Тасю! Давай!

— Максим, в таких случаях не чокаются.

— Черт, все время забываю.

Я успокоилась. Налили и пьют. Значит пропажа не обнаружена.

— Эх, Володька, не знаешь ты что такое прожить с одной бабой десять лет, — бросило вдруг Мазика в философию. — Это ж такая каторга, Володька, что в двух словах и не объяснить. Только ты поймешь меня, только ты, братик. Каторга невероятная.

— Я понимаю, понимаю, — дежурно мямлил Владимир.

— Во-от. А ты говоришь, влюбился. Не вздумай, Володька, не вздумай. Вот была у меня одна секретарша… Олечка ее звали… Или Светочка… Нет, Любочка… В общем была она у меня… Так это была любо-ооовь! Вот такая любовь была!

Я заскучала. Скажу больше: меня это начало раздражать. Добро бы еще разговор шел обо мне. А то о ерунде разной.

“Этак я до следующей ночи здесь просижу,” — зевая, с тоской подумала я.

Было очевидно, что пора выбираться. Но как? Не было никакой возможности. Я сидела на ступеньках и ломала голову, а пьяные братья мололи всякую чушь. В основном, конечно, молол чушь Мазик, но кому от этого легче. Беседа их была так уныла, что несколько раз я едва не заснула.

Когда стало очевидно, что Мазик решил основательно напиться, не выходя из холла, я отчаялась и перестала бороться со сном. Мне вдруг сделалось все так безразлично: и дом этот с подвалами его, и Мазик с секретаршами, и даже Володька со своею любовью и диким братцем. Я отправилась на второй этаж, внаглую залегла на самый мягкий диван и заснула таким крепким сном, каким не помню уже когда и спала.

Глава 27

Разбудила меня муха. Бог знает откуда она взялась, но жужжала и беспрестанно лезла в нос со всей мушиной наглостью. “Быть весне,” — подумала я и проснулась.

С удивлением обнаружив себя на чужом диване в чужой комнате, я испугалась и тут же вспомнила где нахожусь и почему. Выглянула в окно — солнце ушло из зенита, значит дело близится к вечеру.

“Сколько же я проспала?” — подумала я, отыскивая глазами часы. Стрелки моих ручных (с механическим заводом) остановились на двенадцати. Было очевидно, что сейчас значительно больше.

Я встала, прошлась по комнате и прислушалась. Тишина. Во всяком случае на втором этаже. О том, что было бы, найди меня Мазик на этом диване, думать не хотелось, и я подумала о Владимире. Чем-то он занимается? Так ждал свидания со мной и вот, бедняга, не дождался.

И тут я вспомнила: “У него же важная встреча! После обеда. Видимо здесь и должна происходить, если уже не происходит.”

Мне совершенно необходимо было незримо присутствовать, так как уверенность, что встречается Владимир с убийцей Верочки, Власовой, тети Мары, Павла и Моргуна, была слишком сильна.

Я выглянула в коридор и на цыпочках, соблюдая предосторожности, отправилась к лестнице. Голосов я не услышала, но по шорохам было ясно: в холле кто-то есть. Охваченная любопытством, рискнула спуститься на несколько ступеней, потом еще, и еще, потом легла, свесив голову вниз и заглядывая в холл. То, что увидела, потрясло, но не удивило: этого я и ждала.

Иванова в очках ко мне лицом сидела за столом и что-то быстро строчила на листе бумаги. Владимир сидел рядом, спиной к лестнице, и водил пальцем по тому же листу. Они были так увлечены своим делом, что я позволила себе сохранить полувисячее положение, только покрепче уцепилась за балясину перил. Висела и жадно впитывала в себя происходящее.

— И вот здесь подпишите, — подсказал Владимир, протягивая новый лист.

Иванова послушно застрочила и на том листе.

— И вот здесь, — указал пальцем Владимир. — И вот здесь, и вот здесь. Здесь тоже нужна ваша подпись. Важна предельная точность в оформлении документов, иначе придется заново начинать.

— Понимаю, понимаю, — не прекращая писать, бубнила Иванова.

Я сгорала от любопытства и тяжело переживала отсутствие бинокля. Как бы он мне сейчас помог. Просто до смерти хочется знать, что они там подписывают, и почему важна предельная точность.

— Это все? — спросила Иванова, ставя последнюю заковычку.

— Сейчас посмотрим, — сказал Владимир, собирая бумаги. — Нужно еще раз все тщательно изучить.

Изучал он долго, минут двадцать. Иванова не спускала с него глаз, ритмично барабаня пальцами по столу. Взгляд у нее был сосредоточенный.

“Налицо все признаки беспокойства, — подумала я. — Иванова нервничает, причем нервничает так, словно решается ее жизнь. Что же она там подписывала?”

— Ну вот и порядок, — резюмировал Владимир, складывая бумаги в папку. — Теперь все зависит от моих профессиональных качеств. Думаю, не подведу. А вам, Людмила Петровна, остается только ждать.

— Долго ждать? — спросила Иванова.

Меня поразило напряжение, сквозящее в ее голосе. Напряжение, не характерное для Ивановой, славящейся своей непробиваемостью.

— Долго ли ждать? Точно сказать не могу, — ответил Владимир. — Многое зависит не от меня. Со своей стороны могу обещать лишь одно: сделаю все, что в моих силах, чтобы не было затяжек.

— Ясно. Надеюсь на вас. Ну,.. так все? На этом можем расстаться? — Иванова поднялась со стула, протягивая для пожатия руку.

— Надейтесь, не подведу, — ответил Владимир, поднимаясь со стула и тряся ее руку. — Приятно было познакомиться. Координаты мои у вас есть, звоните, если будут вопросы. Буду держать вас в курсе. Сумма, о которой шла речь, понадобиться через два месяца. Будьте готовы.

— Так нескоро? — ужаснулась Иванова.

На лице ее появилась растерянность.

— Увы, раньше вряд ли получится, но буду делать все, что в моих силах.

— Да, да, конечно, спасибо, — забубнила Иванова, направляясь к двери.

— Не за что. Это моя работа, и мне за нее неплохо платят, — ответил Владимир. — Был рад встрече.

Я, уползая наверх, негодовала.

“Как же это? Что же это? Неужели так и расстанутся? А я? Я же ничего не поняла.”

Было досадно, что я проспала. Проспала такой важный разговор, дающий ответы на все вопросы. И теперь не ясно успею ли узнать… Вдруг Владимир останется в доме. Как я тогда выберусь?

— Подвезу вас? — предложил Владимир, радуя меня своей любезностью со всех сторон.

— Не беспокойтесь, уеду на попутке, здесь не далеко, — ответила Иванова.

“Ну что ломается, дура! — внутренне возмутилась я. — Уж ехала бы, раз предлагают.”

— Какое беспокойство; мне тоже в город, — пояснил Владимир и Иванова согласилась:

— Благодарю.

“Как она, оказывается, бывает воспитанна, — изумилась я. — Ну просто леди.”

Я дождалась, когда закроется входная дверь, и спустилась вниз. Выглянула в окно. Иванова садилась в “Мерседес”, подогнанный Владимиром. Он вышел из машины и пошел открывать ворота. Я сгорала от нетерпения. Мне нужно было добраться до Ростова раньше Ивановой, иначе все пропало. Вещей с ней нет, значит она не сразу поедет на вокзал. Есть надежда.

Я выскочила из дома, едва “Мерседес” отъехал от ворот, и помчалась к трассе. На дорогу выскочила чуть ли не под колеса автомобиля. Водитель с трудом успел затормозить, крича и нецензурно ругаясь.

— Миленький, спасай, — взмолилась я, придавая лицу самое обворожительное выражение.

Хорошо, что выспалась, иначе у меня ничего бы не получилось. Водитель смягчился, спросил:

— Чего под машину-то лезешь? Машина не мужик, может и задавить.

— Мне срочно нужно в Ростов, — сказала я, игнорируя его плоский юмор и артистично заламывая руки.

— Очень срочно? — поинтересовался он, не без удовольствия глядя на мои старания.

— Срочней не куда. На поезд опаздываю. Заплачу, сколько скажешь.

— Тогда что же тянешь, садись. Прокачу с ветерком.

Я прыгнула на переднее сиденье, и мы поехали.

— А что это за “Три кота”? — спросила я, когда мы поравнялись с клубом.

— Что? Да гнездо воротил наших.

— Новых русских?

— Ну да. Здесь обычным людям даже останавливаться запрещено. Видала знак?

— А дачи там виднеются чьи?

— Да все их же. Растут, как грибы после дождя. И что б им не расти, когда поливают-то нашими денежками, гады.

— А клуб этот долго строили? — поинтересовалась я, без особой надежды на ответ.

Но водитель вдохновился и выдал мне полную информацию. Я узнала, что клуб строился три года, причем началось строительство с того, что вся строительная площадка была обнесена высоким забором из бетонных плит. Что делалось за тем забором никто не знал, но техники было пригнано много, и вся импортная. По слухам строительство велось какой-то турецкой компанией. Построили и уехали к себе в Турцию. Правильно, зачем Мазику нужны свидетели.

— А когда забор снесли, — продолжил водитель, — тут все и ахнули. Посреди колхозного поля стоит вот этот клуб, а за ним громадный дом, целый дворец. Сначала туда и близко подойти нельзя было, а потом охрану сняли и понеслись остальные дворцы расти. И вот, глядишь, целый город.

Меня поразило его сообщение. Выходит Мазику и клуб принадлежит, а Власова об этом даже не знала. Построил ее Мазик все одним махом и перед носом у всей местной аристократии творит свои черные дела.

Водитель тем временем набрал приличную скорость. Я оставила в покое клуб и, не ленясь, развлекала его сказками на тему уходящего поезда. Впрочем, не совсем это были и сказки.

Вскоре перед нами показался “Мерседес” Владимира. Он шел чинно, не суетясь. Это меня устраивало. Мы нагнали его, а когда начали обгонять, я срочно заинтересовалась носками своих туфель, с головой нырнув под сиденье. Водитель был не дурак, потому что спросил:

— Знакомый что ли?

Ответила я стандартно.

— Муж с любовницей, — и, подумав, решила добавить: — Мне не сразу на вокзал, а сначала, если можно, в гостиницу.

— Сделаем, шеф, — кивнул водитель, давая понять, что он парень бывалый.

Я оглянулась, с удовольствием наблюдая как “Мерседес” превращается в точку.

* * *

Я точно знала где остановилась Иванова, поэтому сразу помчалась на ее этаж, отыскала номер, постучала в дверь и, не получив ответа, устроилась в холле перед телевизором.

Ждать пришлось долго. Или водитель слишком исправно выполнил мои рекомендации, или Иванова не сразу отправилась в гостиницу. Я то и дело вскакивала от звуков чужих шагов, вскрикивая и злясь на свою нервозность, но еще больше на жуткое количество слонов, топающих без всякой надобности. Так во всяком случае мне казалось. Естественно, что обстановка не располагала к спокойствию, поэтому Иванову я встретила с полным отсутствием возмутимости, психуя и причитая так, словно между нами ничего не было.

— Где тебя носит? — увидев ее, закричала я. — Сколько можно ждать?

— Не вопи, только зашла заказать билеты, там в администрации, — по привычке начала оправдываться она, но, вдруг осознав происходящее, попятилась и бросилась бежать.

Я догнала ее, крепко схватила за локоть, зло прошипела:

— Голубушка, я знаю все, пошли в номер, иначе будет хуже.

Она вздрогнула, как от удара, но тут же сникла и под моим конвоем поплелась обратно.

— Как ты меня нашла? — спросила она, нервно открывая дверь.

Рука ее дрожала, ключ попадал мимо замка. Я отобрала ключ и, демонстрируя олимпийское спокойствие, точно вставила его в замочную скважину.

— Это было не сложно, гостиниц в Ростове не так уж и много, — с достоинством ответила я, открывая замок и распахивая дверь. — Входите, мадам, и садитесь. Разговор будет длинным.

— Некогда болтать, у меня поезд, — ответила Иванова, падая в кресло.

Удивительно, как быстро она приходит в себя. Мне бы ее нервы.

— Плевать на твой поезд, — возмутилась я. — Ты убила живых людей, аж целых пять штук, и теперь опаздываешь на поезд?

Иванова презрительно усмехнулась и, покрутив у виска пальцем, прошептала:

— Инкрэдибиле дикту.

Меня возмутили ее намеки. Нашла время.

— Зря обзываешься, — предостерегла я. — Время покажет кто из нас инкрэдебиле.

— Вообще-то, сказанное мной переводится как “неправдоподобно” или “невероятно”, но ты действительно сошла с ума. Зря я не показала тебя профессору Салтыкову. Хотя, и переживаю зря. Пойди, скажи кому-нибудь то, что ляпнула мне, и бригада тебе обеспечена. Заберут и даже имя не спросят.

— Ах, вот ты как, — закусила я удила, — понимаю, на что ты рассчитываешь: заслуги перед наукой, ученые степени, высокопоставленные пациенты, положение в обществе. Все это хорошо, но ты убила Верочку и Власову. Верочку, милое светлое создание. Да и Власова была не так плоха, как казалось. А Ефим Борисыч? Симпатичный пентюховатый Ефим Борисыч. “Студент студента фибулей ударил по мандибуле.” Его ты за что убила? А бедную тетю Мару? Да она, со своим геморроем, еще сто лет нюхала бы герани. А Павел? Он-то за что пострадал? Такой милый мальчик.

— Твой милый мальчик грабил людей. Сама говорила.

— Да, говорила. Да, грабил! Кто теперь не грабит? Так что же, всех прикажешь убивать?

— Я бы убила всех, но мне некогда, — сказала Иванова, поднимаясь со стула. — Билеты надо забрать, за номер доплатить и — поезд. Поезд ждать не будет.

Меня поразила ее наглость. Поразила и взбесила, а взбешенная я страшна. Честное слово, способна… уж и сама не знаю на что способна.

— Ты серьезно думаешь, что я тебя отпущу? — крикнула я, толкая Иванову обратно в кресло. — Сама же утверждала, что справедливость не хрен собачий.

— Я говорила о правосудии.

— Тогда сиди и слушай и во всем положись на меня. Я — твое правосудие.

Глава 28

— Вот как это было. Ты пробила командировку в Ростов, не имея здесь других целей, кроме встречи с Владимиром. Однако я умудрилась встретиться с ним раньше тебя.

— Чушь! — воскликнула Иванова. — Не знаю никакого Владимира.

— Это брат Максима, мужа Власовой, — пояснила я. — Ты только что подписала у него кучу важных бумаг, что стало возможно лишь после смерти Верочки и Ефим Борисыча.

Должна сказать: многое мне было не ясно. Догадок было больше, чем оснований для них. В такой ситуации приходилось блефовать, но увидев, как побледнела Иванова, я поняла, что стою на верном пути.

— Не думаю, что Верочка и Ефим Борисыч погибли из-за меня, как Власова, тетя Мара и Павел, — вдохновенно продолжила я. — Им предстояло умереть в любом случае и в той последовательности, в которой это произошло. Если бы первым умер Ефим Борисыч, у тебя могли быть неприятности с Верочкой. Она не испытывала к тебе того доверия, которым проникся ее отец. Более того, она была с тобой не согласна.

Иванова изобразила недоумение.

— Что ты имеешь ввиду? Не согласна в чем?

— В том, что Ефим Борисычу нужна кафедра. Верочка сказала: “Зачем отдавать свои мозги в дешевую эксплуатацию, когда за них можно получать бешеные деньги.” Не знаю, что она считала бешеными деньгами, но получала от мужа Власовой немало, да я не о том. Ты убила ее первой. Моргун шел по счету вторым, но влезла я, и пришлось тебе вносить коррективы. Второй погибла тетя Мара.

Иванова вспыхнула, как ужаленная выскочила из кресла и заметалась по комнате.

— Нет, это черт знает что такое! — завопила она. — Что мелет эта кретинка?! Она и в самом деле верит в то, что мелет. Я убила Веру! Дочь моего Фимы. Даже если допустить, что я сошла с ума, как по-твоему я могла это сделать? Время остановки сердца установлено с предельной точностью. У меня это, как его… … Черт! С тобой заикой можно стать! У меня алиби!

— Правильно, алиби. Ты умная, и у тебя алиби. Иной и жену-то свою толком укокошить не может, чтобы и самому дальше с радостью жить и в ментовку не угодить, а ты ухлопала (шутка ли сказать!) пять человек за четыре дня, и вокруг одни лишь алиби.

— Я не ухлопала, — нервно возразила Иванова, не прекращая метаться по комнате. — Вскрытие показало…

Но у меня уже не было сил ее слушать. Я вошла в раж, во мне бухал молот войны.

— Где эти патологоанатомы? — завопила я, рискуя докричаться до них прямо из гостиницы. — Где они, эти трепанаторы черепов? Какая часть Ростова должна завернуться от остановки сердца, чтобы они обратили внимание на эту странную особенность? Нет, Иванова, алиби и вскрытия — не аргументы. Если у тебя хватило мозгов стать профессором, так неужели ты не догадалась бы позаботиться об алиби перед тем, как пойти на убийство? Ты не зря выучилась на профессора. Убить тоже можно по-разному. Ты убила профессионально, так что любое вскрытие покажет то, что тебе нужно. Я сразу поняла, что здесь замешан медик.

Иванова приостановила свой бег, глянула на меня исподлобья и рявкнула:

— Отвяжись, холера!

— А ты убей меня, — посоветовала я.

Иванова зло сплюнула, топнула ногой, воздела руки к потолку и закричала:

— Я ни о чем не догадалась, и не до чего не додумалась! Я опаздываю на поезд! Я не убийца! Я зарезала много народу, но исключительно из благих намерений! Я их лечила!

— Моргуна ты тоже лечила. Согласись, твоя позиция в борьбе с его пьянством была несколько странновата. Я бы выразила ее в лозунге: ударим по пьянству бутылкой. С одной стороны ты всей душой стремилась ему помочь, но не двигалась дальше слов, с другой стороны и сама была готова отправиться с ним в запой, лишь бы он не протрезвел, что было для тебя крайне опасно. Как ты переполошилась когда он вырвался от тебя и взял себя в руки.

Иванова тоже взяла себя в руки. Успокоилась, перестала метаться, вернулась в кресло и, закидывая ногу на ногу, с презрением бросила:

— Бред.

— Нет не бред. Ты убила Верочку.

— Когда Вера умерла, я была на даче. Катерина может подтвердить.

— Катерина слабая неразумная женщина. Споить ее еще легче, чем Моргуна, а ты не зря в тот день устроила попойку, не зря вы орали “надежда, мой компас земной, а бутылка награда за смелость”.

— Ясно, ты и в попойке видишь злой умысел. Люди не просто решили выпить, а из каких-то сложных соображений. Прекрасно, маразм крепчает. И что же, по-твоему, подвигло нас на пьянство?

— Не “нас”, а тебя. Кстати, ты и меня пыталась споить, но не вышло. Зато с Катериной прекрасно получилось. Напоив эту дурочку, ты инсценировала страстную любовь и отправилась в свою комнату развращать полуживого от старости и алкоголизма Моргуна, хотя заподозрить его в способности к сексу могла лишь такая же полуживая Катерина. Я наводила у Масючки справки. Катерина в ту ночь приползла к ней на карачках, и было это в два часа. А песни, которые вы горланили до утра, были записаны на магнитофон. (Ты устала и забыла вытащить оттуда кассету. Это первый твой прокол.) Но вернемся к той пьянке. Ты знала, что я не буду вас усмирять, а следовательно не обнаружу обман. А если и обнаружу, — не беда. Ты нашла бы разумное объяснение.

— Ты да, не обнаружишь, но есть еще Катерина. Пьяная Катерина могла обнаружить мое отсутствие. Или я предвидела и Масючку.

— И это было не сложно. Куда отправится подвыпившая женщина, лишенная общества? Конечно к ближайшей подруге, ближайшей в географическом смысле. Катерина не решилась мешать любви престарелых голубков, осталась одна, заскучала и на автопилоте поползла к Масючке. Моргун отрубился намертво. На кухне тем временем вопил магнитофон, который я принимала за ваше живое исполнение. В таких условиях я героически спала и ни при каких обстоятельствах не захотела бы пьяного общества. Уж мои-то привычки ты хорошо знаешь. Бросив упитого Моргуна храпеть на твоей кровати, ты помчалась в Ростов лишать жизни его дочь. Вот твое железное алиби. Катерина первая подтвердит, что не видела тебя с двух часов ночи и до самого утра. Это же могу сказать и я.

На Иванову моя пламенная речь не произвела должного впечатления. Она успокоилась основательно, удобно сидела в кресле, лениво покачивая ногой и теребя мочку уха. Ее красивые глаза не выражали ничего. Впрочем, мочка уха говорила о ее задумчивости. Иванова искала в моей речи слабые места. И нашла.

— Катерина ничего не может подтвердить. Сама же сказала: она ползала на карачках.

— Правильно, но Масючка той ночью крепко стояла на ногах и может точно сказать в котором часу к ней пожаловала гостья. Когда человека будят ночью, он первым делом смотрит на часы.

Иванова задумалась еще крепче.

— Слишком складно у тебя получается, — сказала она, доставая из кармана пачку “Кента”. — Видишь самое простое: напоила всех. А времени на убийство отвела всего да ничего: несколько часов. Плохо соображаешь. Стань на точку зрения убийцы, то бишь меня, раз тебе так угодно. Надо смотаться в город, найти Веру, при этом точно знать где искать, потом умудриться ее убить и вернуться обратно. Ты взялась бы за такую программу?

— Я, в отличие от тебя, не взялась бы ни за какую программу, если она связана с убийством, но не вижу и здесь проблем. Ты нарочно сгущаешь краски. Полтора часа до Ростова, полтора обратно, на убийство тем более много времени не надо. При желании можно уложиться в те же полтора часа. Итого четыре с половиной часа: с двух до половины седьмого. Я же уверена: ты была в своей комнате уже в шесть.

Иванова дослушала меня до конца и лишь потом закурила.

— А как я могла знать планы жертвы? — спросила она, пыхая сигаретой. — Вера ночует то дома, то у родителей…

— Верочка появляется у родителей только тогда, когда буянит пьяный отец, и мать просит ее участия. Поскольку происходит это достаточно часто, и они видятся не редко. Для удовлетворения родственных потребностей общения им вполне хватает. Это тебе хорошо известно. В тот день с моей помощью ты захватила Моргуна и не отпускала его от себя, а значит Верочка ночевала дома. Это тоже тебе хорошо известно. К тому же, общаясь с ее отцом, ты могла знать о всех ее планах и перемещениях.

— Но у нее же любовник. Я не могла знать о его планах и перемещениях. У любовников есть свойство: появляться внезапно.

Я ждала, я ждала когда она проболтается. Честно сказать, не думала, что произойдет это так быстро.

— Любовник! — торжествующе воскликнула я. — Именно любовник, о котором ты знать не могла. Я сообщила тебе о нем значительно позже, когда Верочка уже больше суток была мертва. Откуда же ты знаешь о любовнике?

— Да от тебя же и знаю, — ответила Иванова, не разделяя моего торжества и сбивая пепел на ковер. — Знаю теперь, а если бы замыслила убийство, знала бы значительно раньше. Уж выяснила бы все о своей жертве и не поперлась бы ночью убивать, когда есть высокая вероятность застать ее в постели с любовником.

— Поздравляю! Вот ты и призналась! Ты точно знала, что любовник в отъезде, потому что прекрасно знакома с ним. Знала и то, что Верочка дома одна. Более того, она ждала тебя, потому что и с ней ты прекрасно знакома. Наверняка ты заранее договорилась о встрече. Вам предстоял важный разговор, именно поэтому ребенок оказался у Зинки. Ты пришла, убила и вернулась на дачу.

— Да как вернулась? На попутке? Ночью? Ты отвела мне на дорогу полтора часа. На чем, по-твоему, я ехала? На палочке верхом?

— На автомобиле Сергея, Катькиного соседа и поклонника моего таланта, — гордо сообщила я, жадно поедая глазами Иванову.

Я долго готовила эту мину, до времени нарочно не раскрывала всех карт и теперь с наслаждением наблюдала за плодами своей деятельности. Иванова выкатила глаза, распахнула рот и пошла багровыми пятнами. Однако, торжество мое длилось недолго. Секундой позже я вынуждена была расстроиться, потому что оказалось — пятна Ивановой относились исключительно к моему таланту. На сообщение о соседе Сергее она и ухом не повела.

— Таланта? — завопила она. — Я не ослышалась? Ты это слово произнесла?

— Вроде да, — промямлила я.

— Ха! Таланта! Да когда мой кот Мурзик возвращается домой с грязными лапами, он оставляет на паркете следы, более достойные называться прозой, чем то, во что пачкаешь ты бумагу. Ха! Талантом! Да телега в распутицу пишет колесами по колее интересней, чем ты в своем самом талантливом романе. Ха! Талант! Да это слово в приложении к тебе звучит похабней любого мата! Талант! Нет! Я не могу! У нее оказывается талант! Уму не постижимо!

Иванову вынесло из кресла и закрутило по комнате. Признаться, я струхнула, потому что в ярости такой еще не видела ее. А я-то думала, что она не читала моих книг. Но что же я там такого понаписала? Надо бы прочитать, когда приеду домой.

Мысль эта вернула мне смелость, и я мигом осадила Иванову, сказав:

— Не мечись, не вопи и зубы мне не заговаривай, а лучше отвечай: куда возил тебя Сергей той ночью в два часа? Он высадил тебя в том же районе, в котором жила Верочка, в двух шагах от ее дома. Ждал не долго и в шесть часов привез обратно на дачу.

Иванова остолбенела, вселяя в мою голову мысли о гениальности. Как внезапно, порой, она (гениальность) приходит ко мне. Не было, не было и вдруг как озарит, как озарит, как нахлынет! О той ночи Сергей не сказал мне ни слова, и все-таки я попала в цвет. Иванова поверила в то, что он сдал ее со всеми потрохами, иначе откуда бы взяться на ее лице такому идиотскому выражению.

— Что он сказал? — завопила она. — Все врет! Все врет, мерзавец! В прошлом году я зарезала его жену, вот и мстит! Он думал, что она воскреснет, он думал, что я волшебница, а я всего лишь человек и не могу лечить то, на чем поставил крест сам Господь Бог!

— Не стоит так волноваться, Людмила, — успокоила я ее. — У тебя нет ни одного шанса выкрутиться и убедить меня в своей непричастности к смерти Верочки. Сергей не может врать то, чего знать никак не может. Откуда ему, к примеру, знать адрес Верочки? Да он вообще спокойно жил и не подозревал о ее существовании, как не подозревает и сейчас. Он просто думает, что в два часа ночи у тебя было свидание, а с кем даже не предполагает. Ему без разницы. И хватит об этом. Убийство Верочки факт установленный, можно переходить к тете Маре.

— Я ее в глаза не видела, — заявила Иванова, снова падая в кресло, гася сигарету о каблук и закуривая новую. — Мы с ней даже не знакомы.

— Правильно, — согласилась я. — Это и сбило меня с толку. Тетю Мару ты убила из-за меня. Когда мы были на рынке, ты не осталась в машине, как думала я, а следила за мной. Ты вообще не спускала с меня глаз с того самого момента, как узнала в моем рассказе дом мужа Власовой. Именно там ты собиралась встретиться с Владимиром. Там заранее была назначена встреча, на нее ты и ехала в Ростов. Дом слишком узнаваем, а я, хоть и бездарность, но неплохой рассказчик. Ты поняла, что по иронии судьбы я умудрилась попасть в эпицентр твоих интересов.

— У тебя мания! — попыталась прервать меня Иванова, но я инициативы не отдала и, повысив голос, продолжила:

— Ты поняла это и замыслила сбить меня с правильного пути. Моя дырявая память была тебе в этом большой помощницей, но появился Павел. На рынке ты подслушала мой разговор с Катериной и узнала, что вор, о котором я прожужжала всем уши, Катеринин двоюродный брат.

— Почему же я не убила сразу Катерину?

— Это было бы глупо. Да и с самой Катериной у тебя проблем не было. Ты могла запугать ее. И вряд ли она захотела бы давать мне его адрес. Как бы там ни было, но Павел не на прогулке был в том доме. Он вор. А вот с тетей Марой все обстояло иначе. Ты знакома с моим упорством не понаслышке, а рассчитывать на сообразительность семидесятилетней женщины глупо. Я в два счета выудила бы из нее нужную мне информацию. Поэтому ты убила тетю Мару.

Иванова театрально закатила глаза, давая понять, что большего вздора не слышала в своей жизни.

— Зря стараешься, — грустно усмехнулась я. — И здесь против тебя неопровержимые факты.

— Какие факты?

— Герань. Я скрыла от тебя, что Павел подарил матери краденую герань.

— Значит этого я знать не могла.

— Правильно, ты видела на тумбочке герань и, зная о моем пристрастии к мелочам, переставила ее на подоконник, чтобы было как у Верочки. Уверена была, что я обязательно уцеплюсь за эту мысль. Ты, конечно, не подозревала, что герань эта Масючкина, и догадалась об этом уже позже, исходя из моих слов. Но о цвете герани я тебе точно не говорила. Откуда же ты узнала, что она красная?

Иванова пожала плечами.

— Я и не знала.

— Вот! — торжествующе закричала я. — Вот ты и проболталась. Ты забыла, а я хорошо помню твой ответ на мой вопрос.

— Да на какой вопрос? — занервничала Иванова.

— Когда я затеяла эксперимент и выразила сомнения по поводу его чистоты и цвета гераней, ты мне уверенно сказала: “У тети Мары был только красный цвет. Здесь его достаточно.” Как ты могла знать какого цвета была герань тети Мары, если никогда не была в ее доме? Даже Катерина, спроси ее об этом сейчас, затруднится назвать цвет герани, более того, не вспомнит была ли она в доме тетки вообще. У тебя же прекрасная память, но не всегда это хорошо.

Иванова снова вскочила и ринулась к выходу.

— Все! Мне некогда, у меня поезд, — сказала она, решительно хватаясь за ручку двери.

— Что ж, можешь идти, — согласилась я. — Остальное расскажу в милиции.

Она вернулась, уставилась на меня с ласковой укоризной, спросила:

— Софья, тебе не стыдно? Тебе бы все игрушки, а у меня работа. У тебя совесть есть?

В ее вкусе. Как это мило. Чего еще ждать от этой Ивановой.

— О-ля-ля! — воскликнула я, переживая достаточно ли огня вложила в свое междометие, достаточно ли там темперамента. — Это мне должно быть стыдно? — воскликнула я. — Это у меня должна быть совесть? А что же тогда должно быть у тебя? Я не убивала столько народу. В самом худшем случае свела с ума несколько мужей, ну, да кто этим не грешен.

Иванова покачала головой.

— Софья, пожалуйста, отпусти меня, — жалобно проблеяла она. — У меня поезд.

Как ей, с ее басом, удается извлекать из себя такие жуткие звуки? И разве можно так унижаться? Ей это совсем не идет. Уж пусть бы она меня отматюкала.

— Людмила, прекрати, лучше садись в кресло и начинай сразу с чистосердечных признаний. Это тебя не спасет, но смягчит твою участь. Обещаю простить часть преступлений. Может меньше срок дадут.

Своей речью я добилась обратного эффекта. Иванова бросилась бежать, да как быстро…

Глава 29

Я догнала ее лишь у лифта, схватила за руку, потащила в номер. В это время, как назло, двери лифта распахнулись. Двое красавцев мужчин (соблазнительного возраста) вышли и с недоумением уставились на нас.

— Помогите! — не иначе как с дуру завопила Иванова, с двойным желанием и тройной прытью пытаясь вырваться из моих рук.

— Вы что, девочки? — спросил один из красавчиков.

Я всей грудью прижалась к Ивановой, делая вид, что собираюсь ее поцеловать.

— Не видишь, девочки лесбосом балуются, — пояснил второй.

Людмилу такая версия категорически не устраивала, мне же она вполне подходила. Пользуясь удачным моментом, я схватила орущую Иванову за шкирку и потащила в номер. Она израсходовала часть своих сил на призывы к красавчикам и сопротивлялась значительно слабее, почти вяло.

— Будет скучно, девчонки, зовите, не стесняйтесь, — крикнул один из красавчиков нам вслед.

— Составим компанию. Вчетвером всегда веселей, — поддержал его второй.

— Непременно, — пообещала я, добрым пинком заталкивая Иванову в номер.

Она покатилась по ковру, но с удивительной ловкостью вновь оказалась на ногах и опять ломанулась к двери. Ну просто Ванька-встанька какой-то, а не профессор Иванова. Я даже растерялась, не зная что с ней делать. Никак не ожидала от нее такого настойчивого сопротивления. Пришлось дать ей понять, что я тоже шутить не намерена.

— Ну хватит, милочка, — переводя дыхание, сказала я, с помощью всех чертей и хорошего мата скручивая ее в бараний рог. — Надеюсь ты уже набегалась, размяла члены. Теперь садись и продолжим.

— Нечего мне с тобой продолжать, — ответила Иванова, но в кресло села.

— Значит с тетей Марой мы покончили. Надеюсь доказательства с геранью тебя устраивают и нет нужды приводить новые?

— Меня ничего не устраивает. Все бред.

— Значит поехали дальше. А что было дальше? Дальше ты принялась за своего Фиму. Вернувшись с похорон Верочки, ты не легла спать, а вновь побежала к Сергею. Виктор и Катерина в тот день намаялись и спали крепко. Я же крепко сплю всегда. Никто не заметил, что тебя не было всю ночь.

— Почему же всю ночь? — удивилась Иванова. — В прошлый раз ты отвела мне лишь четыре часа.

— В прошлый раз у тебя было запланировано одно убийство, а в этот — два.

— Ого! И кто же второй?

— Не придуривайся, я уже говорила: Власова. Ты украла тетрадь, которую она мне дала. В той тетради профессор Иванова фигурировала в очень неприглядном виде. К тому же моя дружба с Власовой не входила в твои планы. Ты знала: с ее помощью я рано или поздно найду тот дом, поскольку он принадлежит ее мужу. Позвонила Власовой и договорилась о встрече. Она была пьяна и с радостью согласилась тебя принять. Ты была ее последняя радость, — здоровое сердце Власовой остановилось.

— Откуда ты знаешь какое у Власовой было сердце? — с ехидной улыбочкой поинтересовалась Иванова. — По-моему, у нее его совсем не было.

— Да? А что же тогда, по-твоему, гнало по ее жилам виски? Не волнуйся, мотор Власовой был в превосходном состоянии. Она, конечно, косила под аристократку, но это не мешало ей пить, как сапожнику. Пусть сапожники простят меня, если смогут. Остановив этот мотор, ты отправилась к Моргуну. Моргун традиционно поругался с женой и ждал тебя в квартире покойной дочери. Он был убит горем и жаждал утешения, которое ты обещала присовокупить к пылкому прощанию. Так что время, оставшееся якобы до отъезда в Москву, ты провела плодотворно.

Иванова заржала. Я внимательно наблюдала за тем, как она это делала. Достаточно искренне, должна сказать.

— Это уже никуда не годится, — сообщила она, не прекращая своего ржания. — Раньше ты хоть доказательства приводила, а теперь прямо на ходу сочиняешь. Сплошной бред. Захотелось — придумала мою встречу с Власовой. Почему с Власовой? Почему не с Клинтоном? С ним сейчас все встречаются. В овальном зале. Почему бы и мне не встретиться? Впрочем, я согласна и на Власову, если есть доказательства. У тебя есть доказательства?

— Ах, тебе доказательства нужны, — обрадовалась я. — Изволь. Доказательства мне ты поставляешь сама. Вернемся в ту ночь, когда я задумала поставить эксперимент с геранями. Ты сказала фразу, которую я могу повторить слово в слово: “У Верочки и Власовой был полный комплект цветов.”

— Я сказала так?

— Да.

— Ну и что?

— А то, что не могла ты знать какой комплект был у Власовой, если, конечно, исключить твое появление в ее квартире. Ты сама этой фразой не даешь мне это исключить. Ты проболталась.

Иванова разозлилась.

— Ничего не проболталась. Цепляешься черти за что. Сама прожужжала все уши геранями, а теперь придираешься.

— В том-то и дело, что нет. О геранях Власовой я тебе не говорила, и уж тем более о том, какого они цвета. Не говорила по той простой причине, что не помнила этого сама.

Иванова вновь полезла в карман за “Кентом”.

— Ты больна, — сказала она, закуривая. — Тебе надо лечиться электрошоком.

— Он ничто в сравнении с тобой, — ответила я.

— Я никого не убивала, тем более Фиму. Просто удивительно, как тебе это в голову пришло.

— А мне бы и не пришло, если бы не герани.

— Да что ты привязалась ко мне со своими геранями. Только о них и слышу. Герани-то здесь при чем?

— Они просто разоблачили тебя, вот и все. Если бы не герани, я бы никогда не узнала, что ты толкнула под самосвал бедного Павла. Он прятался. Жизнь его была неспокойна. Ты никак не могла добраться до него, и поэтому не избежала соблазна, когда представилась удачная возможность от него избавиться.

Иванова порадовала меня своей реакцией. Побледнела и тут же покраснела. Она не зря нервничала. Павел был ее самым слабым местом, поскольку преступление происходило в центре города, и могло отыскаться немало свидетелей.

— Да что ты мелешь, заполошная? — возмутилась она. — Какого Павла? Ты забыла? Я в это время ругалась с очередью.

— Позже, несколько позже. С очередью ты ругалась позже, после того, как толкнула его под колеса.

— Да я и в глаза не видела его!

— Но зато хорошо знаешь какого цвета герани были в его руке.

— Если знаю, то от тебя.

— Нет, я-то уж точно об этом забыла или сделала вид, что забыла, сказав, что у Павла была розовая. “Павел нанюхался розовых цветов”, — сказала я, а ты меня поправила: “Павлу ты дала красный и белый, но он попал под самосвал.“ Кстати, как ты узнала, что он попал под самосвал?

— От Виктора, естественно. От него же узнала и о цвете гераней.

— Видимо, он же сказал тебе и то, что Павел нес их в одной руке.

— Вот уж этого я тебе не говорила! — возмутилась Иванова.

— Говорила. В ту ночь ты многое говорила. Это была ночь откровений.

— Хорошо, что же я говорила?

— “И даже у Павла, угодившего под самосвал, в руке были две герани,” — говорила ты, хотя перед этим я сообщила, что герани у него были в руках. Понятно? Я сказала “в руках”, ты сказала “в руке”. Ты очень конкретный человек и не могла случайно оговориться. Что помнила, то и говорила.

— А как говорил Виктор?

— Виктор не так конкретен. Он с маниакальным упорством называл самосвал грузовиком, сколько я его об этом не спрашивала, хотя Павел действительно погиб под самосвалом. Однако Виктор все время говорил обще: грузовик и все, и ни разу не уточнил какой именно. Поэтому твои ссылки на Виктора напрасны. Катерина же понятия не имеет что такое самосвал в частности и грузовик в общем. Что касается цвета гераней тут уж и вовсе вышел у тебя прокол. И Виктор, и Катерина знать цвета гераней не могли. Они вообще не подозревали, что Павел нес герани. Сказать почему?

— Почему? — нехотя поинтересовалась Иванова.

— Да потому, что герани погибли под колесами самосвала. Я была на месте происшествия и узнала: герани погибли под колесами самосвала. Трудно было определить вообще, что они когда-то были, не то чтобы узнать их цвет.

Иванова задумалась. Задумалась серьезно, выдавая себя сразу всеми признаками. Она теребила мочку уха, мяла пачку из-под “Кента” и злобно пыхала сигаретой, выпуская клубы дыма, которыми мог бы гордиться даже Везувий.

— Думаешь, мне не отвертеться? — с похвальной откровенностью спросила она.

— Думаю нет, если ты, конечно, не Штирлиц.

Она усмехнулась.

— А вот я так не думаю. У тебя, кроме твоих слов и гераней, против меня ничего нет. Это доказательно лишь в приватной беседе, но ты же понимаешь, что там, где надо, я буду все отрицать.

— Да, ты будешь отрицать, но есть Сергей. Он возил тебя к Верочке, к Власовой и к Моргуну. Все это происходило ночью за несколько минут до их гибели… … Что ты ржешь?

Иванова перебила меня таким громким смехом, что я опешила и даже немного струхнула. “Уж не поехала ли у нее крыша?” — подумала я. Но тут же выяснилось, что крыша у нее не поехала, зато не ясно как обстоят дела с моей.

— А ты уверена, что Сергей жив? — спросила она, после чего я поняла: и моя жизнь не в слишком большой безопасности.

— Ты что и его успела угрохать? — переполняясь ужасом прошептала я.

“А не дура ли я, так открыто выдвигая ей все свои аргументы? Она сидит тут, спокойненько выпытывает, слушает и узнает, что в общем-то я безвредна. Нет у меня против нее ничего. Ничего, что могло бы плохо отразиться на ее жизни после моей смерти. А раз я безвредна, значит можно убить и меня. Я, конечно, сильней, но на ее стороне дерзость и решительность. И потом, кто знает как она это проделывает. Выстрелит сейчас в меня каким-нибудь укольчиком, и остановка сердца обеспечена. А на что я гожая после остановки сердца? Надо блефовать.”

— Зря смеешься, Иванова, смерть Сергея тебя не спасет. Ты знаешь где я провела эту ночь?

— Понятия не имею, — ответила она, изображая безразличие, но от меня не скрылась тревога, мелькнувшая в ее глазах.

— Эту ночь я посвятила исследованию подвалов Мазика.

— Какого Мазика?

— Да мужа Власовой. У его брата Владимира ты не так давно подписывала документы. Кстати что было в них не скажешь?

— Не твое собачье дело, — огрызнулась Иванова, но вид приобрела неважный.

— И ладно, не мое так не мое, да дело и не в этом. Дело в том, что дом, где ты подписывала документы, очень странный. Там творится страшное. Там убивают людей, пропускают их через мясорубку, а одежду и волосы сжигают в печи. И ко всему этому ты имеешь самое прямое отношение.

Что сделалось с моей Ивановой. Такой я не видела ее никогда. Она не просто пришла в ужас. К ужасу добавились бешенство, боль и обида. Все это причудливо переплелось и отобразилось на ее лице. Мне даже показалось, что Ивановой уже не до меня, но тут же стало ясно: я ошиблась.

— В том доме у меня была деловая встреча с человеком, который понятия не имеет о твоих подвалах, — закричала она.

— Успокойся, я тебе верю. Владимир действительно не подозревает об их существовании, но речь-то идет о тебе. Ты прекрасно знаешь что происходит в том доме, знаешь какие страшные творятся там дела.

— Почему ты решила, что я знаю?

— Потому что иначе трудно подумать. Ты солгала мне, и не было никакой попутки.

— О чем ты? — удивилась Иванова.

— О той ночи, когда я напилась. Пьяная я позвонила тебе. Просто так позвонила, приспичило пообщаться. Ты переполошилась, захотела знать где я нахожусь. Когда услышала о доме, тут же решила меня забрать, пока я не проспалась и не вывела вас всех на чистую воду. В ту ночь я просто помешана была на чистой воде. Видимо и тебе сообщила о своем решительном настроении. Ты запаниковала и отправилась к Сергею. Он привез тебя на дачу Власовой, и сам разговаривал с Владимиром. Ты боялась быть узнанной, пряталась в машине Сергея и не выходила из нее все то время, пока он с Владимиром транспортировали меня в “Хонду”. Ужас! В каком свете ты выставила меня! Впрочем, спасибо, что не собрала весь Ростов.

— Это единственная твоя претензия? — грустно усмехнулась Иванова.

— Не глумись! Ты знаешь как серьезно я отношусь к своей репутации.

— Хорошо, за это прошу прощения. В таких случаях больше не буду прибегать к услугам твоих читателей. Обойдусь другими силами. Продолжай.

— А что там продолжать? Видимо из моего пьяного бреда ты поняла, что я толком не знаю где нахожусь. Было бы странно, если бы я (в том веселом состоянии) проявила скрытность и не рассказала о своем путешествии с тросом. Этот трос я не забуду до смерти и всегда буду охотно о нем говорить. Выяснив, что дороги к дому я по-прежнему не смогу найти, ты воспряла духом и помчалась меня забирать и сделала все, чтобы я не узнала адреса того дома. Владимира в ту ночь ты не видела, встречи у кафе “Загородное” не было. Ты врала, чтобы скрыть правду. В этом случае возникает вопрос: зачем тебе понадобилось скрывать от меня этот дом? Ответ: ты участник событий и боялась моего длинного носа.

Иванова рассмеялась. Кто бы знал как меня бесит ее ржание! Все что угодно, только не это!

— Иванова, опять ржешь? Тебе плакать надо.

— А по-моему плакать надо тебе. Считаешь себя очень умной?

— Считаю и не без оснований, — горделиво подтвердила я.

— Впрочем, зря на тебя напустилась, — снисходительно продолжила Иванова. — Глупость никогда не знает, что она глупость.

— Прекрати глумиться, а лучше чистосердечно признай мою правоту.

— Признаю, если ответишь на один вопрос. Ответишь?

— Отвечу, если это в моих силах.

— Очень жаль, что их немного. Так вот вопрос: если я тетю Мару, Павла и Власову убила из-за тебя, что же помешало мне расправиться с тобой? Одного человека убить всегда легче. Где причина, которая заставила меня устраивать себе такие сложности, городить кучу трупов, рисковать? Всего лишь надо было убить тебя, с твоим длинным носом.

Я опешила. Она права. Почему она не убила меня? Сразу же, еще до смерти Верочки.

— На этот вопрос я ответить не могу, — честно призналась я, со мной иногда бывает такое.

— Тогда и не будет от меня чистосердечных признаний. Прощай, спешу на поезд.

Иванова покинула кресло и направилась к двери.

— Сейчас же звоню в милицию. Пусть они займутся тем домом, а заодно и тобой, — от отчаяния крикнула я ей вслед.

Иванова остановилась и прошипела:

— Ты не выйдешь отсюда, ясно?

— Это мы еще посмотрим, кто отсюда не выйдет, — возразила я, храбро набрасываясь на нее.

Мы не на шутку сцепились, и были обе полны решимости, но в это время раздался стук в дверь.

— Кто это? — шепотом спросила я, не отпуская волос Ивановой.

— Не знаю, — шепотом ответила она, не убирая рук с моей шевелюры.

Стук повторился.

— Молчи, а то плохо будет, — пригрозила я.

— Входите, открыто, — громогласно гаркнула Иванова.

Дверь открылась…

Дверь открылась и на пороге показался… Сюрдик. Уж никак я не ожидала увидеть его, да еще в такой неподходящий момент. Пришлось оставить в покое перья Ивановой, что я и сделала с большой неохотой. Она тоже размотала со своей руки мой хвост и напустила на лицо улыбочку.

— Людмила Петровна, что здесь происходит? — вместо приветствия спросил ошарашенный Сюрдик.

— Серафим, хватай ее, она все знает, — гаркнула Иванова, и этот амбал Сюрдик тут же меня схватил.

И потащил в другую комнату, бросил на кровать. Яростно сопротивляясь, я кусала все, что попадало в зубы: в основном это была волосатая рука Сюрдика. Я сгрызла бы эту противную руку до кости, но времени было слишком мало. Иванова со шприцем в руках выросла надо мной и пробасила:

— Держи ее…

Он держал, а я начала проваливаться в мягкую мглу. “Сейчас остановится сердце,” — подумала я и с этой последней мыслью отключилась.

Глава 30

Очнулась я в своей квартире. В спальной. Лежала в кровати, и на мне была розовая китайская ночная рубашка с красивой ручной вышивкой. Рядом сидела Иванова. Она заботливо щупала мой пульс и с состраданием заглядывала мне в глаза. Я хотела встать, но ноги не слушались, а из головы не шла моя ночная рубашка, нежно розовая с очень дорогой вышивкой. Птицы там всякие, растения и цветы. Маки. Много маков. И все на розовом поле. Обожаю розовый цвет. Моя любимая рубашка. Она же пропала. Полгода назад, а теперь я в ней лежу. Как это может быть?

Рубашка потрясла меня больше всего остального. Полгода я искала ее, перерыла всю квартиру и даже грешила на Нелли, которая помешалась на китайской культуре и давно положила глаз на мою рубашку. Сколько бессонных ночей из-за этой пропажи, и вот, пожалуйста, рубашка опять со мной, и я в ней лежу. Не чудо ли это?

— Где ты ее откопала? — спросила я Иванову, глазами показывая на рубашку.

— Откопала? — изумилась она.

— Да нашла где ее? — рассердилась я такой бестолковости.

— Ты о чем?

— О рубашке! О своей рубашке! Китайской! Что сейчас на мне! Где ты ее нашла?

— Под твоей подушкой.

Меня это впечатлило.

— Ну надо же! Под подушкой! Вот так живешь и не знаешь, что надо чаще заглядывать под подушку.

В лице Ивановой появилась крайняя озабоченность. Она пощупала мой лоб и принялась часто щелкать пальцами перед моим носом, словно неумело исполняя фанданго.

“А крыша-то у нее подъезжает,” — не без жалости подумала я и тут же услышала заключение.

— Что-то не в порядке с твоей головой, — сказала Иванова, не прекращая щелкать пальцами.

— Такого же мнения и я о твоей.

— Как чувствуешь себя? — спросила она, не обращая на мои слова никакого внимания.

Я поразилась ее наглости и возмутилась:

— Ты еще спрашиваешь? Хотела меня убить, а теперь спрашиваешь о самочувствии?

— Хотела бы, убила бы, но ты жива.

— Думаю, это временно. Где кофе?

Иванова перестала щелкать и протянула чашку-термос, полную горячего, дымящегося паром, кофе.

— Ну? И чем я ее возьму? Где мои руки?

— Одна под одеялом, вторая вот, — Иванова взяла меня за запястье. — Пульс нормальный, вставай и не выделывайся.

После ее слов, ко мне вернулась власть над руками. Я схватила чашку и потребовала сигарету.

— Ты же бросила, — напомнила Иванова.

— Это было в другой жизни, а теперь я закурю. Где Сюрдик?

— Ты имеешь ввиду Серафима?

— Да, где он?

— Там же, где остальные.

Я опешила. Признаться, не ожидала такой откровенности.

— Ты имеешь ввиду Верочку, Власову, Фиму, Павла и тетю Мару с Сергеем?

Иванова сделала отрицательный жест.

— Сергей жив.

— Почему?

— А по-твоему я маньячка?

— Тогда ничего не понимаю. Ты все запутала, замучила меня насквозь и дай, наконец, пожрать. Жрать хочу, как сто лет не ела.

— Меньше, — успокоила Иванова. — Всего три дня.

— Полагаешь — это мало?

— Полагаю, это не вредно для твоей фигуры.

— Ага! Хочешь заморить голодом! — обрадовалась я. — А у меня голова пухнет, почему я еще жива? Теперь все ясно: ты решила сделать для меня исключение и уморить голодом?

— Нет, я совсем не собираюсь тебя морить. И более того, скажу: ты мне дорога как память.

— Память о чем?

— О бесцельно прожитой юности. Нечто вроде любимой фотографии.

— Так пойди и принеси еды, если я тебе дорога, потому что я не фотография, но, благодаря тебе, уже близка к ней. Только глянь какая я стала плоская, особенно живот. В моем возрасте это неприлично.

— Хорошо, принесу, — согласилась Иванова и вышла из комнаты.

Едва за ней закрылась дверь, я, ни минуты не раздумывая, поползла на другой конец кровати, поближе к тумбочке где стоял телефон. Несмотря на заверения Ивановой, тело мое лишь условно можно было назвать живым. Оно было ватным, жидким и бессильным. Я ползла, ругая себя за то, что не догадалась в свое время купить поуже кровать. Как это сейчас было бы кстати. Страсть к объемам когда-нибудь погубит меня.

Когда же я доползла до желанной тумбочки, и моя вялая рука легла на телефонную трубку, открылась дверь, и вошла Иванова с подносом.

— Что за глупости? — рявкнула она. — Угомонишься ты или нет? Нет, рано я тебя разбудила.

— Зря ругаешься. Я хотела позвонить Нелли и извиниться за китайскую рубашку. Еще надо позвонить Марусе, узнать вернулся ли к ней любовник.

— Ее любовник прямо весь ушел. — Кто знает Марусю, тот поймет почему Иванова так сказала.

Сообщение ее меня нешуточно поразилась.

— Неужели? Весь ушел? Это точно? Он что, забрал все свои чемоданы?

— Забрал, и не только свои, но сейчас тебе это зачем? Или ты хотела звонить в милицию? Подумала бы лучше о своем здоровье.

Если честно, я сама не знала чего хотела, а здоровье мое всегда было в руках Ивановой, теперь же особенно.

— Людмила, ты же в курсе, человек больше всего боится неизвестности, а ты меня держишь в ней уже несколько минут. Так я никогда не поправлюсь.

Она вздохнула, закатывая глаза и давая понять, что я замучила ее, будто кто-то тут ей навязывается. Я, вообще-то, лежу в собственной спальне, и идти мне совершенно некуда, разве что сделать пробежку по подругам, которых не видела десять дней. Так значит от Маруси ушел любовник. Весь. Значит я была права. Ох, как я ей теперь скажу! Как напомню этой дурочке что я была права! Никогда меня не слушает, ну да теперь, когда я оказалась права, будет умней и, надеюсь, станет прислушиваться к моим советам. А-аа! Боже! Ужас! А вдруг он вернется? На этих любовников никогда нельзя положиться. Бегают туда-сюда. Вот возьмет и вернется, а эта дурочка Маруся примет его с распростертыми объятиями и будет счастлива, что же я тогда ей скажу? Тогда, выходит, я уже не права?

От мысли этой меня бросило в пот.

— Чего ты боишься? — тем временем вопрошала меня Иванова, о которой (к своему стыду) за Марусей я совсем забыла. — Скажи мне, чего ты боишься? — говорила она, словно печатая слова.

— Как чего? — изумилась я, когда, по-моему, здесь и так все ясно. — Конечно же того, что к Марусе вернется любовник. Во-первых, это никуда не годится, начнет пить Марусе кровь, будто без него это делать некому, когда у Маруси столько подруг. А во-вторых, я окажусь неправа, а это вредно для Маруси.

От таких понятных и логичных объяснений Иванова почему-то пришла в ужас.

— Боже! — завопила она, складывая руки на груди и скорбно качая головой. — Боже!!! Боже мой, боже!!! Какая каша у тебя в голове! Как же ты живешь на свете с месивом вместо мозгов?

— Неплохо живу, сама знаешь, — ответила я и тут же возмутилась: — А вот как ты живешь? На тебя, Иванова, никогда не угодишь. Все нормально, нормально, а потом, вдруг, как закричишь ни с того ни с сего, да еще попрекать мозгами начинаешь. Считаешь себя самой умной, гордишься своим высоким выпуклым лбом?

— Горжусь.

— А не знаешь почему он выпуклый. Сказать тебе? Хочешь? Хочешь скажу?

— Ну скажи, — снисходительно разрешила Иванова. — Скажи, раз тебе так нетерпится.

— У тебя просто бомбаж мозгов. Обычный бомбаж, вот лоб и вздулся. Он вспучился, от бомбажа, тебе понятно? Тут плакать надо, а не радоваться. И не говори мне, не говори мне, что у меня бомбажа не будет никогда, потому что нет мозгов. Я наперед всегда знаю что ты хочешь сказать. Будет и у меня когда-нибудь бомбаж, если не прекращу с тобой водиться.

Иванова не рассердилась и не закричала. Она рассмеялась. Просто рассмеялась и сказала:

— Зря бунтуешь, я всего лишь спросила чего ты боишься?

— А разве я не ответила? Так тебе не нравится мой ответ.

— Но до этого речь шла совсем о другом. Ты говорила про неизвестность и утверждала, что больше всего человек боится именно ее.

— Ах, так ты этот вопрос задавала? Час от часу с тобой не легче!

Как тут оставаться спокойной? Особенно если учесть, что вопрос задает убийца шестерых человек, и ты находишься с этой убийцей один на один в очень беспомощном состоянии.

— Как тебе сказать, Иванова, — тоскливо зевая ответствовала я. — Если не учитывать возвращение любовника Маруси, то на первый взгляд, конечно, мне бояться нечего, но присмотревшись хорошенько, можно заметить, что мир полон опасностей. Вот к примеру укусит меня какой-нибудь клоп и приключится чума. Или люстра. Висит она как-то косо и, главное, у меня над головой. Может оборваться в любой момент. Говорила же мерзавцу мужу…

— Которому? — ехидно поинтересовалась Иванова.

— Четвертому, — удовлетворила ее любопытство я. — Говорила ему: “Закрепи люстру, негодяй. Висит на волоске от твоей смерти.” И что делает он? Предлагает поменяться местами. Теперь эта люстра висит над моей головой. А ей и так немало досталось. А ты, Иванова, спрашиваешь, задаешь неуместные вопросы, когда жизнь так сложна и непредсказуема.

Иванова покачала головой.

— Паясничаешь?

— Паясничаю, — с присущей мне самокритичностью призналась я.

— Фиглярствуешь?

— Фиглярствую.

— Да?

— Да.

— А у самой полные штаны от страха?

— Поясничаю и фиглярствую, да, а что прикажешь с такими штанами делать? Ты же садистка, Иванова, тебе же доставляет удовольствие издеваться над беспомощными людьми.

Иванова усмехнулась.

— Вот за что люблю тебя, заразу, так за твой паганый язык. Всегда знаешь как укусить побольней. Смотрю и учусь, словно мне это может пригодиться.

Мое плохое состояние не располагало к бесполезным разговоров. Хотелось правды.

— Иванова, — сказала я, отдавая себе отчет, что сейчас буду врать. — Раз уж ты не убила меня и призналась в своих грехах, так уж расскажи что тебя на эти грехи толкнуло. Я прощу тебя и дело с концом. Живи дальше, только не показывайся мне на глаза.

При слове “живи” она грустно покачала головой и сказала то, что заставило меня понять: Иванову я люблю, хоть она и мерзавка. И пусть меня за это режут на части.

— А вот жить-то мне, Софья, уже не придется, — сказала Иванова, и душа моя облилась слезами.

— Почему не придется? — спросила я. — Не способна ты на самоубийство, а я тебе здесь ничем не помогу по причине своей нравственности и, главное, слабости.

— На самоубийство я действительно не способна, да и без того сосчитаны все мои денечки. Знаешь как люди устроены?

— Конечно знаю, — охотно подтвердила я.

— Ничего ты не знаешь, — развеяла мое заблуждение Иванова. — Люди думают, что они бессмертны. До тех пор пока жизнь не покажет им свой кулак. Мы понятия не имеем что такое здоровье, когда оно у нас есть, и лишь с исчезновением его начинаем понимать в чем было истинное счастье. Всю жизнь я сталкивалась с чужими страданиями, наивно полагая, что меня они не коснутся. Лечила других людей, не подозревая, что как раз себя-то вылечить и не смогу. И вот стою на краю могилы и понимаю как глупо прожита жизнь. А я смертельно больна и ничего уж нельзя исправить.

Это было так красиво и так поэтично, что я заслушалась, но быстро вспомнила кто есть на самом деле эта Иванова, и очнулась.

— Умираешь? И поэтому ты решила на тот свет отправить толпу здоровых людей, — возмутилась я. — Полагаю, на разведку.

Иванова не рассердилась.

— Напротив, — спокойно возразила она, — я решила спасти жизни тех, которые не подозревают еще, что они покойники.

— Нет, это ужасно. Что ты несешь? Я не могу это слушать. Иванова, лучше скажи мне, как ты дошла до жизни такой?

Она вздохнула.

— Ох, Софья, я не виновата. Мама хотела, чтобы я стала хирургом, и я стала им, хотя всегда интересовалась совсем другим. Всем тем, что можно назвать одним словом: танатология.

— Танатология? — задумалась я. — Что-то знакомое. Танатос — смерть. Логос — учение. Наука о смерти?

— Да, — грустно кивнула Иванова. — Наука, изучающая процесс умирания. Видимо от этого я так рано и ухожу из этого мира. Не проходят бесследно копания в покойниках. Танатология изучает процессы, происходящие в организме в последние предсмертные моменты и после смерти, и признаки смерти. Все это занимало меня всю сознательную жизнь. Боясь огорчить маму, я не решилась поменять специальность, но смерть влекла меня на протяжении всей жизни. Я изучала ее, не жалея ни времени ни сил, благо возможности у меня были всегда.

— Бедный твой муж. Теперь я его понимаю. Он рядом с тобой медленно умирал, а ты его изучала.

— То же происходило и с твоими, — беззлобно буркнула Иванова и добавила: — Это участь всех мужей. А наши русские мужья не любят медленно и пытаются ускорить процесс всеми доступными способами и средствами. Но, вижу, тебе не интересно.

Я испугалась.

— Интересно, умоляю, рассказывай.

— Поскольку я хирург, меня больше всего интересовали процессы, близкие к хирургии. Не хватало знаний, я училась. Это помогало и в моей специальности. Я двигалась вперед, делая головокружительную карьеру, хотя не стремилась к этому никогда. Меня интересовала только наука, а наука — сплошная интрига. К тридцати я уже понимала, что одним лишь трудом в академики не пробиться, да и это казалось мне ничтожной платой за дело, которому посвящаешь всю свою жизнь. Я хотела большего.

— Чего же?

— Мне нужна была всемирная слава, признание бесспорное, абсолютное. У меня есть талант, я развивала его трудолюбием. Так шаг за шагом я продвигалась вперед, подталкиваемая честолюбивыми мыслями о великом открытии. Было что-то детское в моих мечтах, но они начали претворяться в жизнь. К сорока годам я поняла, что стою на пути великих открытий. Ты знаешь что такое трупное окоченение?

Мне сделалось дурно.

— Слава богу, нет, — борясь с тошнотой, сказала я. — Если и знаю, то лишь в очень общих чертах.

— Это своеобразное состояние мышечной ткани трупа, которое начинает проявляться спустя два-четыре часа после наступления смерти. Скелетные мышцы начинают постепенно уплотняться, становясь короче. Это создает препятствие для совершения пассивных движений в суставах нижней челюсти, верхних и нижних конечностей. Так вот сначала меня интересовала сократительная способность мышечной ткани, которая обусловливается наличием в миофибриллах мышц специфического контрактильного белка — актомизиона. Я начала изучать сложнейший физиологический процесс — сокращение мышц, состоящий из серий биохимических превращений. Эти превращения в основном определяются состоянием аденозинтрифосфорной кислоты — АТФ. В ее присутствии происходит сокращение миофибрилл, при ее синтезе наступает их расслабление. Синтез АТФ обусловлен тем, что миозин обладает свойством аденозинтрифосфатазы, которая расщепляет АТФ, при этом высвобождается большое количество энергии, в результате чего мышца переходит в расслабленное состояние. Ресинтез АТФ осуществляется двумя путями. Первый состоит в ферментном переносе фосфатной группы от креатинфосфата на АТФ, чем обеспечивает ее ресинтез. Второй, более медленный, связан с гликолитическими и окислительными процессами. Нарушение ресинтеза АТФ…

Вы уж меня извините, но в этом месте я запротестовала. По вдохновенной физиономии Ивановой я поняла: это у нее на долго и нет смысла ждать, когда пройдет. Я ждать и не стала, а завопила, всем своим видом выражая нетерпение:

— Стой! Стой, стой, стой, стой. Остановись, Иванова, лучше по-хорошему остановись.

Она пришла в себя и с детской обидой на взрослом лице спросила:

— Почему остановиться?

— Потому. Мне, Иванова, конечно, лестно, что ты так хорошо во всем этом разбираешься, да и сама я была не прочь узнать каким таким образом все это у меня туда-сюда двигается пока я еще жива и не достигла трупного окоченения, но (уж извини) полный курс твоей этой, как ее…

— Танатологии, — подсказала Иванова.

— Правильно. Молодец, следишь за мыслью. Так вот полный курс танатологии я уж никак не потяну, и лекцию, пусть и захватывающе интересную, но вынуждена прервать.

— Почему? — вконец расстроилась Иванова.

— Да потому, — неважно борясь с раздражением ответила я. — Потому что ты сама сказала, что скоро умрешь, а мне бы хотелось узнать правду до того, как это случится. Разговору же о мышцах я не вижу конца. Ты столько лет занималась этим, а сейчас хочешь все изложить за один раз. Нет уж, давай сделаем хоть короткий перерыв, во время которого ты мне расскажешь для чего убила Верочку и Моргуна.

— Да для этого же и убила, — возмутилась Иванова. — Никогда у тебя не хватает терпения, всегда забегаешь вперед. Знаешь, что с тобой хорошо делать? С тобой хорошо есть гов…

— Знаю, знаю, — поспешила я перебить ее. — Давай не будем о кулинарии, а перейдем сразу к сути.

— Если ты дослушаешь меня до конца, то суть откроется сама собой, — пообещала Иванова, но я ей довериться никак не могла.

Я уже наслушалась ресинтезов и аденозинтрифосфатаз и хотела чего-нибудь простого и понятного, жизненного, а потому воскликнула:

— Зачем ты убила Верочку и Моргуна? Говори, но так, чтобы я могла понять без переводчика.

Иванова тяжело вздохнула, мол как с вами, тупыми, трудно, и перешла на нормальный язык.

— Я открыла вещество, которое позволяет увеличить работоспособность человека в несколько раз, — со сдержанным триумфом ответила она.

Честно скажу, меня это не впечатлило. Таких веществ сейчас пруд пруди. Об этом узнаёшь, стоит лишь задержаться у телевизора дольше, чем на двадцать минут: тут же напорешься на рекламу, со всеми бальзамами и прочими чудодейственными средствами. В свое время я (на пару с соседом Акимом) литрами пила бальзам Битнера и только хмелела. А у хмельной у меня и без бальзама сил столько, что бог знает, порой, чего натворю. Поэтому пить Битнера бросила и больше никому не верю. Аким тоже перешел на “Абсолют” и утверждает, что это почище всякого Битнера.

— Иванова, — сказала я, — чем ты хочешь меня удивить? Меня, человека, истерзанного рекламой. Что мне с этого вещества?

— Темное ты создание, — разочарованно произнесла Иванова. — Просто говорящая обезьяна. Вещество это — революция в науке. Даже представить не можешь, какие открываются перед человечеством перспективы. Если удастся решить ряд, сопряженных с моим открытием проблем, ты, Мархалева, сможешь дожить до двухсот лет и сохранить свою потертую свежесть. Нет, лучше, сможешь вернуть былую.

У меня даже дух захватило от таких перспектив. Я совсем по-другому взглянула на Иванову вместе с ее открытием.

— Так что же ты! — закричала я, хватая ее за грудки. — Что же ты не решаешь эти проблемы, а тратишь свое драгоценное время на всяких Верочек и Моргунов. Они же ногтя твоего не стоят!

Иванова едва не прослезилась от моего признания. Стало очевидно: она меня не убьет никогда, столько нежности было в ее взгляде.

— Согласна с тобой, — призналась она, — но имела глупость поделиться с Фимой своим открытием. Он вечно пьян и быстро проболтался дочери. На тот момент она заканчивала фармацевтический институт и носилась с идеей об аспирантуре. Максим, муж Власовой, всячески ей помогал. Вера рассказала ему о моем открытии, добавив от себя, что прекрасные перспективы ждут открытое мною вещество в спорте.

Я удивилась.

— Почему в спорте?

— Потому что вещество распадается в организме человека таким образом, что не может быть выявлено обычным аналитическим путем. А это допинг. Сильнейший. Равных ему пока нет в мире. Ну, а дальше сама понимаешь: мои идеи мужу Власовой стали чрезвычайно близки. Он потребовал встречи со мной.

Я ахнула.

— И ты согласилась на его авантюру?

— Потому что не могла работать, продвигаться вперед. Остро ощущалась нехватка средств. На одной голове далеко не уедешь. Мне нужна была своя лаборатория. Открытие стоило того.

— Надо было искать спонсора.

Иванова покрутила пальцем у виска.

— Думаешь — умней меня? Где я только не была. Даже в ФСБ ходила. Надеялась, хоть там заинтересуются. Как бы не так. Начали морочить голову, ждите, ждите, пошлем на научную экспертизу. А кто там сидит в их экспертизе? Собрали кучу недоумков. Выложи им все карты на стол, тогда они подумают. Нашли дуру. Так я им и выложила, держи карман шире. Да я рада была, когда получила предложение работать в его подпольной лаборатории. Чуть ли не молилась на этого прохвоста Максима, мужа Власовой.

— Так ты знала, что жена Мазика — твоя бывшая подшефная?

— Конечно, но мы с Максимом не слишком обрадовались такому совпадению и решили наше знакомство держать от нее в секрете. Очень не понравилась мне твоя случайная встреча с ней. Случайно ты попадаешь в дом, где находятся лаборатория и производство. Случайно встречаешься с Власовой. Случайно подвозит тебя Владимир, на встречу с которым приехала я. Не слишком ли много случайностей?

— Достаточно, но я не виновата.

— Теперь уже знаю, но первое время была в больших раздумьях. Я поделилась своими сомнениями с Серафимом. Он решил самолично заняться выяснением этого вопроса.

— Так он не был влюблен в Тату? — прозрела я.

— Естественно, — с чувством превосходства воскликнула Иванова. — Он был влюблен в мое открытие и только в него. Серафим начал ухлестывать за Власовой, чтобы быть в курсе ваших отношений. Надо сказать, ему это было не трудно. За любой юбкой готов волочиться совершенно бесплатно. А здесь речь шла о деньгах, причем об очень больших деньгах.

У меня голова пошла кругом.

— Подожди, подожди, ты совсем запутала меня. А Сюрдик здесь причем?

— Он при всем, что приносит деньги, — заверила Иванова. — Вложения были колоссальные. Даже муж Власовой не смог потянуть один. Пришлось прибегать к помощи компаньона. Серафим компаньоном и был. Решили работать под прикрытием клуба, который строили параллельно с домом. Там собрали самых солидных людей города. Мазик решил, что безопасней всего будет развернуть производство у них под носом. Все “отцы” собирались там. Представляешь?

— Кстати, а почему дом оказался без охраны? Помимо “отцов” в клубе, и в доме немало ценного барахла. И все без охраны. Почему?

— В клубе мыши проскочить некуда, так много там охраны. А что касается дома, там стоит сигнализация, но Владимир не потрудился нажать на кнопку. Сигнализация поэтому была отключена. Охрана в доме, это лишние глаза, а Вера и ее лаборантки работали каждый день и в лабораторию попадали только через дом. Согласись, что через подсобное помещение ходить было не удобно. Думаю, ты все уже там прошерстила.

— Можешь не сомневаться, — подтвердила я.

— Вот и решили охрану заменить сигнализацией. У клуба своя мощная охранная служба. В ее обязанности входит реагировать на сигнал тревоги, исходящий из дома. Ты видела, это близко.

— Да, очень эффективно, если не учитывать проникновения вора, а заодно и моего.

Иванова зло фыркнула.

— Об этом я много раз говорила Максиму. Если человек занимается серьезными делами, он должен избегать слабостей. Слабость Максима — его любовь к брату. Черт его дернул похвастать очередным домом. Владимиру так понравилось, что он пожелал там остановиться в одну из своих командировок. Потом еще, и еще, а потом это стало традицией. Работе приносило вред, но Максим ни в чем не мог отказать своему младшему брату. Он, не подозревая ни о чем, жил там, а уезжая, никогда не включал сигнализацию. Я уже не говорю о том, что все время его проживания в доме, лаборатория простаивала, но производство работало. А Максима интересовало лишь производство.

— Производство чего?

— Лекарств конечно. “Реактомизина” и ряда других. Благодаря моему открытию Максим мог выпускать лекарства, за бешеную цену расходящиеся на черном рынке. Естественно не в нашей стране. Когда я случайно узнала сколько стоит одна ампула “реактомизина”, разум мой помутился. Стало ясно, почему он не скупится на науку и собирается открывать нечто подобное в других странах.

— Чем же так ценны эти лекарства?

— Своим эффектом, — с гордостью сообщила Иванова. — “Реактомизин” к примеру позволяет средним спортсменам делать головокружительные успехи, не боясь допинг-теста. Если профессиональный боксер благодаря “реактомизину” может выстоять все двенадцать раундов и получить приз в три миллиона, представляешь сколько он готов заплатить за одну ампулу? А гонщики, теннисисты, волейболисты? Все, кто связаны с коммерческим спортом, готовы платить. У Максима и Серафима нет проблем с рынком сбыта. Я уже не говорю о других лекарствах, которые могут серьезно продлить срок жизни сердечной мышцы. Кстати, в большой дозе “биозилин”, кардиостимулятор, провоцирует остановку сердца, и никакие экспертизы не установят его присутствия в организме человека.

— Если в твоих лекарствах такая польза, я не имею ввиду остановку сердца, зачем же выпускать их подпольно? Не проще ли наладить легальный выпуск?

Иванова грустно покачала головой.

— Пока это не возможно.

— Но почему?

— Причин много. Во-первых, Максим хочет вернуть вложенные деньги раньше, чем лекарства будут доработаны. Пока от них вреда больше, чем пользы. Ни одно медицинское учреждение не согласится выдать положительную оценку, а следовательно невозможно получить сертификат. Но есть и вторая, более веская причина…

Иванова запнулась.

— Свое вещество ты получаешь из живых людей, — продолжила я за нее.

— Да, химический синтез пока невозможен. Максим убедил меня, что эти люди все равно трупы… В общем, я на это пошла… Ради науки… Павел собирал информацию о бомжах, а потом их тащили в подвал…

— Иванова, ты изверг! — возмутилась я, вспоминая несчастного, которого сунули в мясорубку.

Она пожала плечами.

— Я делала это ради людей. Мое лекарство должно спасать миллионы людей, и если ради этого нужно кому-то умереть, никчемному бомжу к примеру, пусть он умрет.

— Что же заставило тебя убить Веру?

— Две причины. Во-первых, я случайно узнала масштабы. Развернулась настоящая бойня. Я не подозревала о производстве, думала, что изготавливают лишь опытные образцы. Во-вторых, моя болезнь. Я смертельно больна и хочу прославиться раньше, чем умру. Владимир патентный поверенный. Я хочу, чтобы о моем открытии узнал мир. Он отвезет мою заявку за пределы нашей страны…

Дальше я слушать не могла.

— Как ты решилась довериться Владимиру? Он же брат Максима! — закричала я. — Плакали теперь мои двести лет!

Иванова покачала головой.

— Братья никогда не разговаривают о делах. Владимир по роду своей деятельности обязан хранить тайну и обязательно сохранит ее. А Максим мне уже не страшен, как и Серафим.

— Так ты убила его? Ты их обоих убила? — ужаснулась я злостной предприимчивости Ивановой.

Она гордо вскинула голову и сказала:

— Убила и жалею лишь об одном: о том, что не сделала этого раньше.

— Кстати, а зачем Сюрдик явился в гостиницу?

— Я договорилась о встрече. Я хотела его убить. Ты чуть не помешала мне, но теперь все позади. Все, кто знал о моем открытии, мертвы.

— Значит и Власова знала.

— Из той тетради, которую нашла у Максима. Он, дурак, решил собирать на меня досье.

— А зачем ты убила тетю Мару?

— Глупый Павел бывал с матерью откровенен. Катерина и та знала, что он работает на каком-то подпольном заводе. К тому же он каким-то образом выкрал у Веры бумаги, имеющие отношение к моему открытию, вышел на меня и неоднократно прибегал к шантажу. Я говорила о нем Максиму, но он только обещал разобраться, а сам тянул. Думаю, сам же и напустил на меня Павла, чтобы держать в страхе и повиновении. Но он недооценил этого парня. Я разговаривала с ним и поняла, что он не просто блефует, а кое-что знает о самом “Реактомизине”. Для подстраховки он мог оставить у матери информацию. Я решила не рисковать. Ну и последняя причина: ты. Ты везде совала свой нос. Не убивать же тебя, хотя, порой, мне этого нестерпимо хотелось.

— И все же мне все это кажется странным. Ты и убийство. Неужели нельзя было решить все вопросы другим путем?

— Когда я попыталась отколоться от их компании, стало ясно: нельзя. Здесь целая мафия и все закрутилось вокруг меня. Я поняла, что влипла основательно. Они связали меня по рукам и ногам. Нет, выход был один: сначала избавиться от Максима, потом от Веры, увы, от Фимы. Он единственный знал суть моего открытия и разболтал его Вере. По сути, они могли работать уже без меня, если бы не жадность Максима. Он хотел новых открытий и даже, как мне стало ясно, предавался мечтам впоследствии выдать их за свои.

— Это и стало последней каплей, — догадалась я. — Соавторства ты потерпеть не могла.

— Если бы соавторства! — возмутилась Иванова. — Максим, с его деньгами, легко мог стать автором, хоть и не умел отличить кислоту от щелочи, не говоря о прочих премудростях. Случилось так, что в это же время я узнала о своей болезни. Время поджимало. Я приехала в Ростов, не зная, что Максим уехал в командировку. Это продлило его жизнь на восемь дней.

— А зачем тебе понадобилось усыплять меня? И как ты привезла меня в Москву?

— Зачем понадобилось усыплять? А ты не помнишь как вела себя? Кричала, охала и грозилась вывести всех на чистую воду. А у меня еще Максим и Серафим живы. Когда мы уложили тебя спать, то сразу же отправились к Максиму. Серафим во всем мне помогал, потому что хотел взять власть над подпольным производством в свои руки, а я обещала ему сотрудничество. Жадность падка на обман. Мне без труда удалось убедить Серафима, что нет смысла убивать тебя в Ростове, а лучше доставить в Москву и сделать это в твоей собственной постели. Он согласился, что так будет натуральней, учитывая, твою глупую профессию. Серафим боялся, что твоя внезапная смерть привлечет слишком пристальное внимание прессы и, как говорят, общественности.

Не могу передать, как приятны мне были эти слова. Разве это не косвенное признание госпожой Ивановой моего бесспорного таланта? А еще говорила, что у меня его нет.

— Значит Сюрдик погиб в Москве? — спросила я, всеми силами стараясь не обнаруживать своей радости, относящейся, естественно не к гибели Сюрдика, а к признанию моих способностей.

— Да, в Москве его сердце и остановилось. Теперь все мои открытия только здесь, — Иванова постучала пальцем по своей умной голове. — Не хочу больше рисковать и на всякий случай сожгла все свои бумаги, стерла в компьютере все файлы.

Я не могла с ней согласиться. Раз за ее лекарствами было столько охотников, и даже Павел запасся какой-то информацией, то сколько еще всяких бумаг может лежать среди прочего барахла ну хотя бы у того же Сюрдика. Да я лично видела папки в кабинете Верочки. Целую стопку. И это не говоря о компьютере. В его памяти вообще не известно что хранится. Я поделилась своими опасениями с Ивановой. Она рассмеялась.

— Что там хранится? Чепуха там хранится. Вера не такая дура, чтобы хранить информацию в доступном месте. Она была сверх осторожной девицей и зашифровывала даже квитанции о плате за свою квартиру. К тому же основное вещество (очень сложного состава) получала я, а как именно — держала в секрете. Без него нарушалась вся технология.

И после этого Иванова утверждает, что она умней меня. Да она держала в руках всех Сюрдиков и Мазиков вместе взятых! Кто бы стал ее обижать?

— Тогда чего ты боялась? — спросила я. — Они все целиком зависели от тебя. Мазик при таких обстоятельствах волосу не дал бы упасть с твоей головы.

Иванова снисходительно усмехнулась. Мне стало обидно. Вот спрашивается, чего человек воображает. Я же вывела ее на чистую воду, разоблачила. Не смогла же обмануть меня, а заносится.

— Да Максим берег меня, но лишь тех пор, пока был уверен, что я никуда не денусь. А как бы он повел себя, если бы узнал, что я скоро умру? Видимо ты не достаточно понимаешь, что это за люди. Они не остановились бы ни перед чем в желании продолжать стричь с моих лекарств крупные купоны. Меня заточили бы в том подвале. Я до последнего вздоха работала бы на них и уж выложила бы все, что знаю. Пыток я боюсь, — честно призналась Иванова.

— Напра-асно, — не одобрила я. — Должна быть готова ко всему, раз берешься за такое дело.

Иванова — все мимо ушей. Продолжила так, словно я и звука не подала.

— Не уверена, что смогла бы выдержать, да и никто не выдержал бы такой боли, — знай свое бубнила она. — Той боли, которую они способны причинить, это очень непростая боль…

— Хватит, Иванова, хватит, с болью я все уже поняла, — вынуждена была я ее остановить. — А дальше-то что? Что теперь?

— А теперь я свободна, и цель у меня одна: дожить до той минуты, когда Владимир оформит документы, и купят мое открытие. Тогда весь Мир узнает зачем я жила, но меня уже не будет в живых.

— Иванова, все это прекрасно, — сказала я, смахивая со щеки слезу, — но к чему все эти навороты? Есть же и другие способы борьбы со свидетелями, кроме убийства. Куда бы пошел Мазик со своим производством, когда бы ты прибегла к этим способам? Об этом ты не думала своими бомбажными мозгами? Не проще ли было б опубликовать в любом научном журнале статью с подробным изложением своего открытия. Не хочешь в журнале, есть масса других способов, чтобы прославиться. Ведь если ты собралась умирать, деньги, думаю, тебя уже не интересуют.

— Почему не интересуют? Зачем же мне их кому-то дарить? — и рассердилась, и обиделась Иванова. — Раньше, когда у меня были только идеи, меня и слушать никто не хотел, а теперь, опубликуй я свои результаты, налетят, как вороны, растащат все на части в силу своих способностей. Или соберутся в кучу и будут двигать науку табуном, а я все придумала одна.

— Получается и здесь деньги, — вздохнула я. — Опять деньги. И Верочка, и Моргун, и Власова, и Павел, и тетя Мара, и Мазик, и Сюрдик, — все погибли из-за денег. Не говори мне, что это не так.

— Выходит, что так, — призналась Иванова. — Но я все равно умру. Скоро. Очень скоро. А сыну моему останется. И внукам моим останется.

— Ничего, Иванова, им не останется. От денег никогда ничего не остается, знаю по себе, уж поверь мне. Зря ты старалась. А в журнале свое открытие ты не опубликовала потому, что замешано оно на человеческом фарше, вот и все.

— Да, все, — загрустила Иванова. — Ты права. Но я все равно доживу до того дня, когда признают меня, несмотря на этот фарш. Доживу. А потом умру. Но сначала доживу.

— А зачем ты все это мне рассказала? — удивилась я.

— Чтобы ты отпустила меня с богом и не лезла не в свои дела.

* * *

Я отпустила ее. Я ее отпустила, но Иванова не дожила. Мы хоронили Иванову, когда почтальон принес огромный, усеянный марками конверт. Маруся, не задумываясь, вскрыла его и тут же протянула мне.

— Здесь по-английски, — растерянно сказала она.

Я бегло пробежала по странице и остановила глаза на роковых словах: “Заявка прошла регистрацию. Комиссия готова принять ваше изобретение…”

Маруся нетерпеливо топталась рядом.

— Что там? — дернула меня за рукав она.

— Не знаю, это не английский.

— А какой?

— Сказала же, не знаю.

А что я еще могла сказать? Не рассказывать же ей о геранях.

Content

Людмила МИЛЕВСКАЯ
ЦВЕТУЩИЙ БИЗНЕС

* * *