Владимир Михайлов

Кольцо Уракары

Глава 1

Странное слово «уракара» (день событий первый)

На улице в полуденный час сентябрьского дня было приятно. Солнце пригревало ласково, армагские чинкойи, что выстроились в две шеренги вдоль тротуаров, источали, как и обычно, едва уловимый, но очень внятный и какой-то интимный запах; почему-то каждому казалось, что они пахнут именно для него и ни для кого другого. И хотя по проезжей части и над ней скользило и катило немало машин, воздух в расщелинах между домами производил впечатление первозданно чистого, не пропитанного духом горячих моторов. Я как-то слышал, что именно эти, уже лет десять тому назад завезенные с Армага тоненькими саженцами и как-то очень быстро выросшие деревья, их длинные, покрытые голубоватым пушком листья как бы фильтровали, очищали и облагораживали удушливую городскую атмосферу, которую издавна кто только не проклинал. Хотя непонятно было, откуда это удушье бралось при нынешнем уровне цивилизации; скорее всего оно было лишь воображаемым, унаследованным от мнительных предков. Так или иначе, оздоровляющие свойства армагских иммигрантов никем не оспаривались, и каждый, выйдя из дому, начинал дышать бодрее и глубже, чем в стерильном воздухе жилья. Видимо, эта благородная миссия и обеспечивала сохранность пришельцев из отдаленного мира, что при наших теллурианских нравах и обычаях было почти невероятным. Миссия, а вовсе не окружавшие каждый ствол заборчики из нержавеющих прутьев с овальной пластинкой на каждом: «Б.М. Альфред. Зеленый свет» — так называлась фирма, имевшая городской подряд на озеленение и, судя хотя бы по этим вот насаждениям, исправно его выполнявшая.

Да, столичные улицы стали уютными и приятными настолько, что даже не хотелось уходить с них, чтобы заняться делами, которых у каждого хватало. Или почти у каждого. Я, к сожалению, в это число не входил, находясь, как говорится, в простое и всем существом своим ощущая подступившее вплотную безденежье. Дома это ощущение угнетало; но стоило выйти из подъезда, глубоко вдохнуть воздух — и тяжесть сваливалась с души, начинало чудиться, что все обойдется, уехавшая на заработки Лючана (именно так зовут мою жену) подмолотит хоть сколько-нибудь, а там, глядишь, высшими силами востребуются и мои способности: как-то само собой, без всяких усилий с моей стороны найдется дело, соответствующее моим теперешним интересам, не такое, как прежние мои занятия, жестокие и грубые, — и мы снова заживем весело и безмятежно, как встарь.

Такие вот настроения возникали днем на улице. И я шлялся по городу вдоль и поперек, пока все нараставший голод не погнал наконец меня домой, где еще оставались кое-какие остатки съестного. Я возвращался к пенатам своим, вовсе не ожидая, что приближаюсь не только к своему жилью, но и к событиям совершенно неожиданным, достаточно интересным и еще более — неприятным и опасным.

Хотя приближение чего-то необычного можно было заподозрить уже по тому, как на этот раз встретил меня мой домашний Вратарь, в былые дни не раз оказывавший мне неоценимую помощь.

— Привет, — заявил он, едва я возник в прихожей. — Тебя тут искала женщина.

Вообще-то женщины не тоскуют по моему обществу. Не то чтобы у меня было что-то против них; напротив, напротив. Но я давно уже принципиально не завожу интрижек на стороне. Однако это могла быть заказчица; сейчас я был готов заняться даже составлением приворотного зелья (что считаю не самым достойным занятием), чтобы только дождаться возвращения Лючаны, не начав пропитания ради распродавать свое барахло, мне более не нужное и уже отложенное в темном чулане. Тем более что в какой день и даже месяц вернется жена — мне, да и ей самой было совершенно неясно, как и то, в какой точке великой федерации, иными словами, Галактики она сейчас находится. Даже ВВЛК — вневременная связь по личному коду — порой не может пробить канал в Просторе, и тогда приходит пора молчания. Такое же не раз случалось и со мною — мы с Лючаной издавна были коллегами и работали в паре, пока на меня не снизошло то, что я считал благодатью, Лючана же называла просто ленью. Хотя я полагал, что она слишком упрощает проблему.

— Женщина? Ну и что же она сказала? Готов поспорить — ей нужно отыскать пропавшую болонку.

— Она сказала…

Тут Вратарь включил запись, и я услышал несколько слов, приводить которые не стану по соображениям приличия.

— И все?

— Обещала зайти позже.

— Покажи ее.

Любой человек, стучавшийся в мою дверь, оставлял, хотел он того или нет, свое объемное изображение в памяти Вратаря.

Сейчас оно возникло на стене прихожей, превратившейся в экран, являвшийся, условно говоря, лицом моего охранителя.

Женщина была для нетребовательного вкуса ничего себе. По облику — лет под тридцать. Черты лица правильные, я бы даже сказал — красивые, но выражение — надменно-холодное. И сердитое к тому же. Длинные черные волосы, слегка подвитые на кончиках. Стройная фигура. Строгий костюм. На плече висит сумка, по объему не уступающая чемодану. И достаточно увесистая — судя по тому, как глубоко ремень вжимался в плечо.

Болонка? Вряд ли. Такие дамы если и держат собак, то бойцовых пород.

— Убери. И сохрани.

Вратарь повиновался. Спросил только:

— Ты дома?

Мы с ним на «ты», дружим давно — с тех пор, как я установил его в намного лучшие времена. И он будет последним, что я продам, когда не останется другого выхода.

— Дома.

Подумав, я добавил:

— Но режим — строгий.

— Ясно, — откликнулся он и умолк, погасив свою физиономию.

После чего я направился жарить себе яичницу. Но не успел даже вынуть сырье из холодильника, как Вратарь принялся активно мешать мне:

— Эта женщина снова вошла в дом.

(Одна из его камер сверху следит за подъездом. Роскошь, теперь уже ненужная, но я не отказываюсь от нее: такие штуки помогают мне сохранять хоть какое-то самоуважение. Все кажется, что я для кого-то все еще обладаю каким-то значением, не всегда положительным, и потому нельзя пренебрегать предосторожностями).

На этот раз те же слова, что давеча женщина, произнес я сам.

— Впустить?

— Если у нее все в порядке. Строгая проверка, забыл?

Очень уж не нравилась мне написанная на ее лице жесткость. С такими дамами бывает труднее разговаривать мирно, чем с мужиками. Слишком они эмоциональны.

— Ясно. Строгая проверка. А она уже звонила у двери.

Сидя в моей приемной (она же по совместительству гостиная, кабинет и столовая в торжественных случаях), я внимательно наблюдал за поведением нежданной гостьи в проверочном тамбуре — так называлось у меня то, что обычно обозначают как прихожую. Дама виднелась сразу на четырех экранах: фронт, тыл и оба фланга. Никакое скрытое действие посетителя при таком обзоре не укрылось бы от наблюдателя — от меня. Тем временем она вела переговоры с Вратарем. Голос визитерши соответствовал облику: был слишком резок для дамы приятного облика. Вратарь же оставался, как всегда, вежливым и спокойным: гиперсхемы не ведают страстей.

— Цель вашего визита, мадам?

— Она конфиденциальна. Беседа с глазу на глаз.

— Прими, — негромко проговорил я в микрофон.

— Вас примут, — тут же отозвался Вратарь. — Будьте добры оставить сумку здесь.

Ее брови взлетели вверх, потом гневно сошлись над переносицей:

— Но она может мне понадобиться…

— Будьте добры оставить сумку…

Женщина поджала губы. Дыхание ее участилось. Я походя отметил: у гостьи некоторые проблемы с коронарными сосудами. В ее возрасте — рановато… И состояние печени оставляет желать лучшего. Но это — ее проблемы: она ведь не к врачу пришла. Она же тем временем пристроила свой багаж в шкафу, который тоже был частью контрольной системы. Уважая женские тайны, я не стал включать режим просмотра содержимого. Пусть секреты остаются при ней — за исключением тех, конечно, которыми она захочет поделиться со мною. Что же касается самой гостьи, то Вратарь просмотрел ее без моей подсказки. Оружия не обнаружил, в том числе и нетрадиционного. Ну а врукопашную она со мною вряд ли сладит — если даже очень захочет. Что касается гипновнушений, то моя защита от них просто непробиваема.

— Впусти, — скомандовал я, погасил экраны и устроился за столом поудобнее.

Она вошла, и мне показалось, что температура в комнате сразу же поплыла волнами: жаркая полоса сменялась морозной, еще и еще раз. Я привстал даме навстречу (порой я бываю галантен) и указал на кресло, предназначенное для посетителей. Его начинка давала неплохую информацию о том, как меняется состояние гостя во время разговора и к каким его действиям следует быть готовым. Сердцебиение, потливость, уровень адреналина и прочая физиология. С материями более тонкими — теми, с которыми электроника не справляется, она для них слишком примитивна, — я при необходимости разбираюсь без помощи аппаратуры.

Но женщина не стала садиться; она остановилась рядом с креслом, оперлась локтем на его высокую спинку. Я сделал вид, что это меня ничуть не удивляет, и решил вести разговор в сугубо официальном ключе:

— Итак? Чем могу вам помочь? Вы уверены, что вам следует обратиться именно ко мне?

Прежде чем ответить, гостья обвела комнату взглядом.

Я ожидал какого-то признака удивления: большинство попавших сюда удивлялись, ожидая совершенно другого. Эта же лишь изобразила намек на улыбку — или скорее усмешку: линия ее губ, несомненно, выразила нечто, очень похожее на презрение. Дама вроде бы сохраняла полное спокойствие, только жилка билась под кожей на длинной, красивой шее. Выражение глаз не изменилось — как бы матовых, непроницаемых для большинства людей, странно неподвижных в незыблемом спокойствии. Обладатели таких глаз легко убивают. Но и их, бывает, тоже.

— Поп! — сказала она. — Надо же!

Она была не права: духовным лицом я ни в коей мере не являюсь. Но я не стал разубеждать ее. Пусть думает, как ей угодно.

— Мадам, повторяю вопрос: чем могу вам помочь?

— Вы? Думаю, что ничем.

Вот тебе на!

— В таком случае, что привело вас… Она не позволила мне продолжить:

— Вам не кажется, что то, что вы пытаетесь сделать, так же безнравственно, как раздевать незнакомую женщину, даже не спросив ее согласия?

Между тем я всего лишь попытался войти в ее сознание, притом самым деликатным образом. Она, однако, ощутила это. Значит, имела неплохую подготовку. Дама-профессионал? Ну а почему бы и нет? Во всяком случае, ее попытка разобраться в моих мыслях, только что предпринятая, могла бы и увенчаться успехом — если бы я заранее не принял меры. Ладно, посмотрим, к чему это нас приведет…

— Прошу извинения, — сказал я. — Застарелая привычка, знаете ли. Мне просто показалось, что с вашей стороны последовало приглашение. Извините за ошибку. Итак — чего вы от меня хотите?

Она немедленно отчеканила:

— Мне нужно переговорить с Веригой.

— Очень хорошо. Может быть, вы объясните. Кто это такой и почему вы ищете его там, где его нет и никогда не бывало?

На сей раз она выслушала меня до конца. И объявила:

— Вранье. Он здесь. И наверняка со своей группой.

— У меня не странноприимный дом, мадам. И я не сдаю комнат.

Она лишь мотнула головой, словно лошадка, отгоняющая слепня. Волосы всколыхнулись и снова упали на плечи.

— Детский лепет. Вы должны дать мне увидеться с ним. Это очень важно для всех. Я должна остановить его, прежде чем…

Тут вместо того, чтобы остановить его, она умолкла сама. Видимо, решила, что не должна обогащать мои запасы информации.

— Мадам! Я даю вам слово…

Неожиданно она усмехнулась снова: — Слово Разителя, да?

Я сделал усилие, чтобы сохранить на лице выражение невозмутимости. Копаться в чужом прошлом и выуживать из него какие-то обрывки, на мой взгляд, так же непристойно, как нюхать грязное белье, которое носили не вы.

— Вот именно. Слово Разителя. Его всегда бывало достаточно для кого бы то ни было.

Похоже, она слегка заколебалась.

— То есть вы утверждаете, что его тут действительно нет?

— И не только это. Могу повторить еще, что я никогда не только не встречал человека с таким именем, но и не слышал о нем.

— Он изменил имя? — подумала она вслух. — Это не было предусмотрено.

— Если вам станет от этого легче, — предложил я, — могу показать вам все углы и закоулки моей скромной обители. Надеюсь, своим глазам вы поверите?

Женщина, так и не назвавшая своего имени, на моих глазах вдруг как-то опала, словно из нее выпустили воздух.

— Жаль… — пробормотала она скорее себе самой, чем мне. — А я надеялась… — Тут же она снова взяла себя в руки, выпрямилась, нахмурилась: — Обещайте, что, если он у вас все же появится, вы не сочтете за труд немедленно сообщить об этом мне. Меня можно найти…

Я выставил ладонь, словно защищаясь от ее слов:

— Я не даю обещаний такого рода и не принимаю подобных поручений. К вашему сведению, я давно отошел oт дел, мадам. Могу обещать только, что о вашем визите тоже не станет известно никому, если вы только не выскажете иных пожеланий.

— Выскажу. Никому, кроме Вериги. Ему — да. Сейчас я ухожу. Но если вы солгали…

— Проводить вас, мадам? — прервал я ее.

— Я найду дорогу, — ответила женщина надменно.

Она и в самом деле нашла. Я снова включил обзор, чтобы увидеть, как она уходит и не оставит ли после себя чего-нибудь этакого: свертка или коробочки с зарядом и детонатором. Хотя, конечно, будь у нее в сумке нечто подобное, Вратарь вместе со шкафом не преминул бы поднять тревогу.

Уже в дверях женщина повела лопатками под облегающим жакетом — словно ощутила мой взгляд, хотя смотрел на нее лишь глазок камеры. Но не обернулась.

Дверь за женщиной закрылась. А я остался сидеть, пытаясь собраться с мыслями, даже и не вспоминая о планировавшейся яичнице.

Верига. С чем его едят? Полное отсутствие ясности.

Заказ, между прочим, сорвался. Может быть, следовало предложить посетительнице разыскать этого типа и взять солидный аванс? Черт, как мне сразу не пришло в голову? Хотя — нет, все правильно: та жизнь прошла и не вернется. Аминь.

Так или иначе, я не стал относить странный визит к разряду серьезных событий. И снова стал печально рассуждать о плачевной ситуации, в какой находился и выход из которой все не подворачивался. Хотя я знал, что это, конечно, не так. Просто спасительная волна однажды вынесла меня на бережок, и я обсыхал на нем, в то время как мутная, грязная, изобилующая мелями и водоворотами река жизни продолжала струиться совсем рядом, неся людей неизвестно куда.

Так что когда зуммер местной связи, не ВВ, заворчал, подумал было, что это просто ошибка — кто-то случайно залез на мою частоту. Я в этот миг находился в медитации: не знаю лучшего способа уйти от неприятных мыслей и переживаний.

На втором звонке мои на-все-руки-Вратарь вступил в разговор: любезно сообщил звонившему, что здесь — жилье имярека (у меня нет оснований скрывать свое имя), что названный имярек в настоящее время отсутствует и если у звонящего есть желание что-то сообщить, то пусть выкладывает, информация со временем будет доведена до сведения хозяина. Прервав медитацию, я благосклонно слушал, как умная схема отваживает того, кто, надо полагать небрежно сработал на клавиатуре. В ответ я ожидал либо извинения за неточность, либо пары теплых слов, вызванных к жизни досадой на самого себя, после чего должен был последовать отбой. Я уже заранее великодушно простил его за ошибку. И естественно, все получилось совсем не так. Вместо извинений из аппарата донеслись слова, сказанные на диалекте то ли Симоны, то ли Стрелы-Второй — в общем, какой-то галактической Обояни. Я не филолог, и орфоэпические особенности разных углов Федерации меня не беспокоят, важна информация — та, что заключена в словах, а еще больше — в недомолвках и многозначительном молчании. То, что нежданный собеседник безбожно путал глухие согласные со звонкими, меня не смущало.

— Уфажаемый Раситель, неопхотимо срочно перековорить с вами. Меня совут токтор Ферика. Мы только что припыли с Синеры…

Синера, конечно! А не Симона. А на Стреле с согласными все в порядке, вот гласные они глотают не разжевывая. Шпециалист!

Стоп.

Ферика?

«Токтор Ферика»?

А если перевести это на нормальную теллурианскую фонетику — что получится?

Доктор Верига, вот что.

Верига.

Так-так-так-так-так. Уже интересно. Что он там?

— …сейчас находимся в терминале-три…

Терминал-три? Странновато. Прежде всего это означает, что прибыл он кораблем, вместо того чтобы воспользоваться вневремянкой. Уже это не назовешь нормальным Далее: борта с Синеры приходят обычно куда? На Экваториальную платформу. Значит, летел он не рейсовым, а чартерным. Если он, конечно, прямо оттуда. Чартерный рейс — удовольствие не из самых дешевых. Видно, его действительно припекло. И даже не его, а их. Он ведь сказал: «Мы прибыли».

— …прозьба тоштаться нас. Посвоним через два часа. У нас дело категории «Анни».

Анни! То есть — аннигиляция. Категория высшей угрозы. Кому? Что грозит? Или, точнее, кто?

Прежде, заслышав такой сигнал — вопль о помощи, я уже мчался бы сломя голову на выручку. Теперь — не то. Разитель отошел от дел. Но если где-то людям и в самом деле грозит серьезная опасность и они обращаются ко мне — вправе ли я умыть руки? Тем более что этого самого Веригу уже искала дама, и намерения ее были, похоже, не самыми миролюбивыми. Искала тут, у меня. Так что я уже как бы замешан.

А кроме того…

Я ощутил, как во мне возникает вдруг некая надежда.

В комнате явственно запахло отбивными. Аромат хорошего заказа.

— Алло! Верига! Постойте, не отключайтесь…

Обстановка на первый взгляд такова: тут их начали искать еще до посадки корабля. И конечно, продолжают. В чем дело — я, понятно, не знаю, но чутье подсказывает: оно из разряда необычных. Значит: чем меньше они наследят, тем лучше. Для них.

— Я дома, но у меня мало времени. Вы можете приехать быстрее? По вневремянке?

— Это пыло пы нешелательно. У нас свой транспорт. Так лучше.

(Его дикий акцент резал мне слух. Более не стану воспроизводить его.)

Ну да: на вневремянке надо удостоверять свою личность. Иными словами — назвать свой Личный Код, ЛК: номер, который присваивается человеку при рождении и сопутствует ему до самого конца. Один из без малого триллиона; примерно столько людей насчитывается сейчас во всех обитаемых мирах. Эти же не хотят нигде светиться. Ясно: потеря времени — выигрыш скрытности. А может быть и не только ее.

— Понял. Что у вас: скользун? Коляска?

— «Бриз». Агрик. Так что мы даже не выйдем на улицу.

Ну что же: «Бриз» — средство достаточно быстроходное.

— Жду. Меня можно найти…

— Ваше местонахождение нам известно.

Вот так. И отключились.

Через секунду-другую я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть координаты звонившего на дисплее, на котором они так и не появились. Этот Верига (вдруг стало чудиться, что я когда-то давно уже встречал это имя, вот не помню только — где) и в самом деле заботится о сохранении конфиденциальности.

Ладно. Так или иначе, остается достаточно времени, чтобы довести до конца медитацию. Вернее — начать с начала.

Улегся. Теплею. Тяжелею. Астральное тело отделяется, оставляя плоть бездвижной, лишь редко, равномерно дышащей. Ухожу…

Поднимаюсь по крутому склону, не щадя локтей и коленок. Во плоти никогда бы не отважился на такое. Первый слой облаков остался далеко внизу, сейчас предстоит пробиться через второй сквозь густой туман, в котором не различаешь даже собственных пальцев, судорожно вцепляющихся в малейшие неровности стены, теперь уже почти вертикальной. Но миную второй слой неожиданно быстро. Вот и вершина. Пятачок, на котором устоять можно, но растянуться, чтобы отдохнуть, никак не удастся; сюда поднимаются не для отдыха. Над головой — густая, темная синева и пристальные, немерцающие звезды. Редкий случаи: нет ветра, штилевой воздух кажется непроницаемым, как сама скала. Но это меня радует: благоприятный признак. Намек на то, что я, возможно, добирался сюда и не зря.

Теперь — последний этап: полет.

Облака, пик, сама планета — все остается далеко. Уношусь ввысь. Хотя теперь это уже не высь — неопределенное направление.

— Я тебя звал несколько раньше. Ты опаздываешь.

— Прости, — смиренно отвечаю я. — Иногда приходится и задержаться — для важного разговора. Но мне по-прежнему необходимо если не увидеть тебя, то хотя бы услышать.

— Что тебя волнует?

— Ничего. Просто — услышать…

— Тогда помолчи.

А я и сам не решился бы сказать еще что-нибудь.

— Говорят о вечности, — слышу через какое-то время! (тут его течение не ощущается). — И о конце света. Он будет, будет. Но не раньше, чем исчерпаются все комбинации, возможные в рамках этого творения. Для вас — это еще очень долго. Для Него — впрочем, для Него время вообще не существует.

Я не решаюсь спросить. Но после паузы Посвященный говорит и сам:

— Это не первое творение. Но еще неясно — будет ли последнее. Возможности множатся, я вижу все больше… Снова пауза. И наконец:

— Не забываю о продвинутых. Но двигайтесь, двигайтесь. Смысл этого творения — в развитии. А я увижу. Да, и вот еще что.

Я почувствовал, как изменился настрой его мыслей которые он вколачивал в меня напрямую, без помощи слов.

— Тебе предстоит серьезное дело. Его надо выполнить! Конечно, лучше не переходить известных тебе границ. Не падать слишком низко. Но тебе придется возвратиться в себя — прежнего, каким ты был не так давно. И пока будешь оставаться таким — не обращайся к нам. Жестоко, но иначе нельзя. А уж если…

Так и не закончив, он ушел — я сразу почувствовал, он оказался вне моего восприятия.

Пора было возвращаться.

Медленный переход в нормальное бытие. Одновременно оживает таймер мика, упрятанного где-то глубоко в моей голове микробиокомпьютера, без которого в наше время не живет ни один человек.

У меня остается еще полчаса. Хватает на легкую гимнастику и на приведение жилья в относительный порядок. Даже на то, чтобы стереть пыль с бросающихся в глаза плоскостей.

Едва успеваю закончить эту работу, как Вратарь деликатно звякает, чтобы привлечь мое внимание к экрану внешней камеры. Той, что уютно пристроилась наверху, на крыше. Она исправно показывает, как на площадку мягко садится «Бриз» — маленький агрик третьего класса, рассчитанный на четырех седоков. Это означает, что гость прибыл.

Вернее, гости: их трое — недаром Верига употреблял множественное число, когда потревожил меня звонком. Против королевского недуга — пунктуальности — прибывшие обладают явным иммунитетом: пришли на десять минут раньше. Но при первом знакомстве излишняя придирчивость вряд ли пойдет всем нам на пользу.

— Строго проверь, — говорю я. — И впусти, если все в порядке.

(Я поймал себя на том, что стал применять такие меры предосторожности, какие принимал в добрые старые времена. Где мои сколько-то там лет? И что это: интуиция — или признаки маразма?)

Пока перед дверью и потом в тамбуре происходила процедура проверки, я последним взглядом прошелся по комнате и (на всякий пожарный) занял позицию, на которой меня нельзя будет увидеть сразу, когда дверь укатится в стену. Предосторожность, по сути, можно было бы назвать излишней: если они пройдут проверку, то смогут действовать разве что врукопашную — а этого я не очень боюсь. Однако же интуиция подсказывала мне именно такой образ действий.

Заняв позицию, я не без любопытства оглядел все четыре монитора — те самые, что показывали прихожую. Вратарь (для гостей это сейчас лишь табло, рисующее слова команд) выдает первое указание:

«Будьте любезны (я — сторонник вежливости во всех случаях) поместить все имеющееся у вас оружие в шкафчик справа».

Как и ожидалось — секунды нерешительности. Троица переглядывается. Один — тот, что справа, — покачивает головой. Еще секунда. Средний — видимо, это и есть доктор Верига, — чуть пожав плечами, достает откуда-то из-за пазухи оружие и кладет на указанное место. Дистант класса «мид и», предпоследняя модель — температура в точке поражения не более двух тысяч Цельсия, предел — сто двадцать метров, емкость батареи — триста импульсов, или шесть минут непрерывного действия. Щечки рукоятки потемнели от ладони владельца, значит, машинка служит не только в качестве театрального реквизита.

Такие же инструменты выкладывают с явной неохотой и остальные двое. Похоже, они опасаются серьезных неприятностей.

Табло Вратаря мигает. И возникает следующее воззвание:

«Вынужден напомнить: ВСЁ оружие».

Снова переглядки. Пожимание плечами. Кто-то даже вздыхает. В конце концов к лежащим на тумбочке дистантам прибавляются три пулевых безадресных пистолета (оказывается, где-то они еще в ходу!), три синерианских кинжала — голубой мерцающий металл, золотистые, слегка выгнутые рукоятки, — и всякая мелочь: звездочки, ручки, трубочки с иглами и т.д. В общем, взвод не взвод, но десантное отделение (прошлого века) можно было бы вооружить. Да, неуютно чувствуют себя провинциалы на Теллусе, надо полагать. Интересно, как вооружились бы они для визита на Армаг?

Больше претензий у Вратаря не возникает. Легкое гудение — и вся их амуниция исчезает в глубине шкафа, а дверь в мою приемную распахивается.

Похоже, никаких дурных неожиданностей опасаться не следует. Я оставил свою позицию и пошел навстречу гостям, не забыв изобразить едва ли не самую любезную из имеющихся в моем распоряжении улыбок.

Они вошли — и даже мне передалось на миг то чувство удивления, которому они невольно поддались.

Быть может, они ожидали, что стены моей скромной обители будут увешаны клинками, пистолетами, дубинками, наручниками, а в центре окажется защитный жилет со следами множества попаданий. А увидели совершенно другое, я бы даже сказал — противоположное. И это их в какой-то мере озадачило и даже (как уловил я) заставило усомниться: туда ли они попали, куда намеревались.

Я видел, что им очень хотелось повернуться и уйти — даже не извинившись за напрасное беспокойство. Но это длилось лишь краткий миг; видимо, эти трое были людьми привыкшими к неожиданностям. И кончилось тем, что они вежливо поздоровались. После чего один из них — видимо, самый нервный — проговорил:

— Надеюсь, мы получим обратно наше снаряжение?

— Разумеется, — успокоил я. — Кстати, на Теллусе жизнь достаточно безопасна, так что таскать с собой такой арсенал вовсе не обязательно.

Нервный ответил:

— На это у нас своя точка зрения.

Я только пожал плечами, что должно было скорее всего означать: «Всяк по-своему с ума сходит». И предложил им на выбор кресла или диванчик, как раз на троих. Двое выбрали кресла, третий, тот, кто был, по-моему, Веригой, уселся на диванчик: таким образом они как бы образовали треугольник, в котором я находился в середине основания. Мне осталось лишь внутренне усмехнуться.

Последовали обычные две минуты молчания — встречаясь впервые, принято тратить столько времени, чтобы составить первое представление о собеседниках.

Я прежде всего постарался оценить их зрительно. Все трое были первого среднего возраста — где-то около шестидесяти, самый расцвет, нормально развитые физически, одеты одинаково — в земные повседневные и явно неудобные для них костюмы. Затем принялся за главное: решил покопаться в нутре каждого— так, чтобы они не ощутили неудобства. У Вериги определенно проблемы с почками, спутники его переносили серьезные ранения — у того, что справа, два следа, у второго — три, одна пуля даже не извлечена, давно закапсулировалась. Провинция! У нас никто не стал бы таскать в себе такое инородное тело. Но это-то меня не волновало. Я хотел убедиться в том, что они не выставили никаких внутренних блоков, не выстроили защиту: когда ее обнаруживаешь, волей-неволей приходится насторожиться. Так что на эту операцию я настроился очень серьезно.

Первый, беглый просмотр заставлял предположить, что с этим в их сознании все чисто. Защита, конечно, присутствовала — но самая обычная, какую в наше время каждый ставит у себя, совершая утренний туалет — просто для того, чтобы предотвратить нечаянное воздействие более сильного поля случайного прохожего. Я прошел эти экраны легко, нимало не потревожив их обладателей. Нет, вроде бы в сознании этих людей не было никаких закрытых для анализа уголков, ни одной запертой дверцы. Доминировавшим в их внутреннем мире было чувство опасности — причем угрожавшей не только лично им. Но об этом они, надо полагать, расскажут сами — иначе для чего было им предпринимать столь дальнее путешествие? Я не заметил никакого недоброжелательства по отношению ко мне, горизонты хитрости и обмана представлялись чистыми. Похоже, с ними можно было разговаривать, не опасаясь подвохов и скрытых ловушек.

Сознание, однако, не единственное и даже не самое главное в управлении человеческими поступками. Подсознание — вот что нужно раскрыть для себя, исследовать и оценить. Оно и есть самое трудное, самое закрытое не только для стороннего наблюдателя, но и для самого себя. И на анализ лабиринтов их подсознания ушла у меня большая часть этих двух минут.

Результат меня не то чтобы огорчил, но удивил — да, это, пожалуй, самое уместное слово. Я не встретил никаких ощутимых блоков, никакой защиты, мешавшей бы мне проникнуть в подсознание всех троих; я вошел туда с неожиданной легкостью — для того лишь, чтобы ничего там не обнаружить. Образно выражаясь, все залы, комнаты и переходы этого психического пространства были совершенно пусты. Так не бывает! — хотелось мне крикнуть, но именно так оно и было. Аномалия? Да, конечно. В чем ее причины и что она может значить? Решить это за считанные секунды было невозможно, такая работа требовала куда большего времени. Секунд оставалось ровно столько, чтобы решить: на этом закончить встречу и, соблюдая все нормы вежливости, выпроводить гостей — или же продолжить, надеясь, что по ходу дела загадка сама собой разрешится? Разумнее был первый выход. Я выбрал второй, потому что прожорливый червь любопытства вдруг ожил во мне. Поскольку кое-что интересное я там не то чтобы увидел, но ощутил.

Когда минуты истекли, я открыл конференцию словами:

— Итак, я вас внимательно слушаю.

Сидевшие по бокам чуть повернули головы к тому, кто играл в этой тройке центр и кого я определил как Веригу. Чему немедленно последовало подтверждение:

— Здравствуйте, Разитель, — сказал он. — Я — доктор Верига. А это мои коллеги.

Он упустил — в чем именно коллеги. Я же не стал уточнять, но не преминул поправить:

— Я больше не называюсь Разителем. Оставил службу уже довольно давно. Понимаю, что в ваших краях это прошло незамеченным…

Он чуть приподнял левый уголок рта. Возможно, это следовало понимать как улыбку.

— Семь лет и четыре месяца тому назад, — сказал он таким тоном, с каким говорят о самых интимных материях, — вы выступали дуэтом в маленьком концерте на Лорике. Партнеру не повезло, и он остался там. У вас возникли подозрения, что это невезение было следствием утечки информации из Главной конторы вашей тогдашней Службы. Разубедить вас не смогли, и вы ушли в отставку. Как видите, и до провинции доходит необходимая информация.

— Увы, не вполне точная.

— В самом деле?

— Во-первых, мой партнер не остался на Лорике: тело я вывез. Хотя сделать это было трудно. Во-вторых, у меня не было никаких подозрении. Была уверенность. Были факты. И, в-третьих, я в отставку не подавал. И не собирался. Просто заявил начальству, что виновный в частичном неуспехе операции должен из Службы уйти как допустивший преступную небрежность. Однако его решили простить. Я не мог с этим согласиться, и уйти пришлось мне: честь не позволяла остаться.

— Я приму к сведению ваши поправки, — сказал Верига невозмутимо. — А что касается Разителя — надо же как-то к вам обращаться.

— Ну, ладно, — сказал я. — Я не обижаюсь. Так чему обязан?

Он проговорил таким тоном, каким приглашают на чашку кофе:

— Мы хотим нанять вас. Поручить вам дело — не очень сложное, но деликатное. За работу будет хорошо заплачено.

Это было очень кстати. Уж если мне суждено браться за дело, а ведь именно его имел в виду тот, кто сказал мне «Надо», то есть смысл и в том, чтобы на нем заработать. Но я постарался внешне не выразить своего удовлетворения. Нельзя показывать заказчику, что нуждаешься в нем не меньше, чем он в тебе.

— Не знаю, не знаю… Разочарования и здоровье вводят свои поправки, так что последнее время я преимущественно консультирую. Хотя, конечно, многое зависит от того, в чем будет заключаться задача.

— Вначале — поработать определенным образом с одним человеком.

— Вы должны знать, что я не киллер, — счел я нужным напомнить. Хотя это они наверняка знали и сами. Вообще они знали несколько больше, чем им полагалось бы. Откуда?

— Ну, для нейтрализации мы нашли бы исполнителя попроще.

«И подешевле», — подумал я.

— С этим человеком нужно сблизиться. Войти в доверие. И получить некоторую информацию. Получив, передать ее нам. Все это следует осуществить быстро. Скажем — недели за две. Этим ваша первая задача будет выполнена. Не исключено, что за нею последуют другие — более сложные.

— Например?

— Может быть, понадобится устроить нашу встречу с ним. Возможны и другие варианты. Несомненно — получение нужной информации и, если потребуется, изъятие некоторых предметов… Но задачи будут ставиться по мере их возникновения. Думаю, такие действия и сейчас вам по силам.

— Один человек из восьми миллиардов — это немного, — ободряюще произнес я. — Хорошо бы, конечно, узнать и другие подробности.

Обычное коммерческое дело, решил я, говоря это. Выудить информацию у конкурента. Я ожидал большего.

Но в ответ прозвучало:

— Пожалуй, тут было бы уместно предисловие… Я перебил:

— Предисловия я обычно читаю в последнюю очередь. Это заявление, кажется, сбило его с мысли — но ненадолго.

— Речь идет о семенах урагары, — сказал он и сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление эти слова произведут на меня. Кажется, результат его не устроил, и он дополнил: — Хвойного сезона.

— Продолжайте, — предложил я, не моргнув глазом. Что такое урагара, я и понятия не имел; но никогда не следует показывать уровень своего невежества.

— Так вот, они исчезли. Похищены. Украдены.

— Так, — сказал я, чтобы сохранить нужный ритм разговора.

— Их необходимо найти. Потому что мир, в котором они находятся, подвергается большой опасности.

— Что — они настолько ядовиты? (Я позволил иронии прозвучать в голосе: в такие штуки я давно уже не верю.)

— Они — источник и инструмент глобальной катастрофы. Подробности мы вам изложим потом, когда договоримся о главном.

— Эти семена что аннигилируют? Вызывают ядерную реакцию? — снова не удержался я от иронии.

Все трое поглядели на меня осуждающе. Как если бы я начал смеяться на похоронах.

— Я имел в виду политическую катастрофу, — послышалось в ответ.

Это прозвучало неожиданно убедительно: опыт подсказывал, что политическая катастрофа — даже и галактического размаха — может начаться по самому ерундовому поводу. Я кивнул и заговорил уже серьезно:

— В каком же мире украденные семена находятся?

— Это вам и предстоит выяснить в первую очередь.

Затем мы постараемся отыскать их и вернуть. Я же сказал вам, что они похищены? Так что ваши действия будут совершенно законными. Но о деталях мы еще успеем. Надеюсь, у вас есть время для восстановления права собственности?

— Безусловно, — заверил его я.

— Конец нити, ведущей к месту, где укрыты похищенные семена, по нашим сведениям, находится в руках именно того человека, о котором я уже сказал. Но сами мы добраться до него не можем. К нему и близко не подпустят никого, прибывшего с Синеры. И он надежно защищен. Очень надежно.

— Я вас понял. — Это подтверждение я сопроводил выразительным кивком, одновременно пытаясь залезть в самые глубины своей памяти. Нет, никакого упоминания об урагаре мой мик там не обнаружил. Ни намека даже на то, с чем эту урагару едят. Ладно. Разберемся как-нибудь. Но и они должны сказать что-то конкретное.

Решив так, я продолжил переговоры словами:

— Я склонен принять ваше предложение — как только вы детально объясните мне, что к чему. Что это за человек? На что Верига ответил:

— Его имя — Альфред. Вернее, это фамилия — во всяком случае, под нею он известен в деловых кругах — и официальных, и закрытых…

Еще бы он не был известен! Ботаник, которого знает вся Федерация, или, во всяком случае, ее интеллигентная часть, член научных обществ и еще — главный озеленитель, чье имя — на ограде каждого деревца. Каждой армагской чинкойи, какими усажены и проспекты, и переулки. Причастен к краже? Гм, почему бы и нет?

— … Легче всего, конечно, подобраться к нему через какую-нибудь известную фирму. Однако для проникновения в такие корпорации нужно время, а у нас его нет. Так что способ сближения — это уже ваша компетенция.

— Не густо. Конечно, придумать что-нибудь можно. Был бы только смысл напрягать извилины.

— То есть?..

— Благотворительный фонд защиты прав собственников находится по другому адресу, и я не имею к нему никакого отношения. А вы еще ни словом не обмолвились о ваших условиях.

— Совершенно справедливо, Я как раз собирался обсудить эту сторону вопроса. Разумеется, мы покрываем все расходы. А что касается вашего гонорара — в какой сумме он должен, по вашему мнению, выражаться?

Давно известно: серьезность намерений заказчика точнее всего проверяется при установлении оплаты. Хотите, чтобы сделка не состоялась, — заломите сумму пострашнее, и заказчик уйдет, если предполагавшееся соглашение не было для него вопросом жизни и смерти. Но бывает, что они готовы не только платить, но и переплачивать: тогда или дело действительно серьезное, либо это блеф.

— Пятьсот тысяч галларов, — сказал я, хотя еще секунду назад собирался запросить на порядок меньше.

Это даже в наше время очень серьезные деньги — если это гонорар, разумеется, а не капитал.

Трое визитеров, похоже, слегка опешили. Должны же они, однако, понимать, что пришли не на дешевую распродажу. Высокая цена — гарантия качества. Вот так-то.

— Но… не кажется ли вам?..

— Нет. Не кажется. Впрочем, вы можете найти работника и без столь крупных затрат…

Но, похоже, это обстоятельство было ими предусмотрено.

— Оплата — по выполнении работы.

— Половина — сейчас. Вторая — по результату.

Впервые заговорил сидевший слева от Вериги:

— Эти условия не могут быть приняты.

Торгуются? Это говорит в их пользу. Ну что же — продолжим.

— Минутку. Тут говорилось о возможной пролонгации договора. Названная сумма — оплата всей работы, а не только получения информации. Если я не ошибся, вам ведь нужны эти семена? Я или беру дело целиком, или отказываюсь. Стлать постель для другого работа для горничных, а не для меня. Итак?

Им пришлось задуматься. Они переглянулись, словно бы беззвучно советуясь. Потом Верига решил уточнить:

— Вы гарантируете ваше участие до конечного результата?

— Не просто участие. Я беру на себя ответственность. Несколько лет тому назад такого моего заявления было бы достаточно, чтобы снять любые вопросы. Но, похоже, за минувшее время моя репутация сильно убавила в весе. И вместо ожидавшихся удовлетворенных улыбок я увидел лишь поднятые в сомнении брови. А если бы я и не понял, что они означали, то последовавшая за ними реплика объясняла все предельно ясно:

— Нам известна ваша преданность делу, Разитель, но, по вашим же словам, вы все последнее время только консультировали; это, согласитесь, совсем не то, что оперативная работа, притом еще задание — из трудных. А нам не хотелось бы… Дело в том, что и вся работа тоже должна быть выполнена в определенный срок, достаточно краткий. Через два месяца операция утратит всякий смысл.

— Что — счетчик уже включен? Они восприняли вопрос серьезно.

— Я уже сказал, — произнес Верига, проявляя некоторое нетерпение: — Мы все объясним вам завтра. Завтра! И о свойствах, и о спутниках и предшественниках — словом, все.

— Этот срок реален? Галактика велика, и поскольку вы не знаете, в каком ее конце искать ваши семечки, за два месяца можно и не управиться. Я ведь не музыкант из оркестра, я — солист.

— По нашим расчетам — можно. Мы станем оказывать вам любую помощь, какая только будет в наших возможностях.

— Это, конечно, ободряет. А как насчет неустойки? Какую неустойку придется мне платить в случае неудачи?

Они продолжали очень серьезно смотреть на меня. Только после небольшой паузы тот из них, кто до той поры не промолвил ни слова, проговорил:

— Неустойка — ваша жизнь.

— Только-то? — сказал я бодро.

— У вас есть более ценный залог? Впрочем, если наши условия вас смущают — ничего ведь еще не подписано, и вы можете…

Верига не договорил, но и сказанного было достаточно. Решение надо было принять в доли секунды: малейшие колебания с моей стороны окончательно убедили бы их в моей оперативной непригодности. А стоило мне хоть на миг поверить в их правоту — и никогда не удалось бы доказать им, что они ошиблись. И я не получил бы всей операции целиком.

Такого унижения я скорее всего не пережил бы. А кроме того — мне действительно очень нужны были деньги. Много. Тем более что было сказано: эту работу нужно сделать.

— А может быть, это мои условия вас смущают? — спросил я как можно более насмешливо. — В таком случае полагаю, что нам самое время закончить переговоры. Что же, как говорится — расстанемся друзьями. И в знак дружбы хочу предупредить вас: вы еще не успели прибыть, как на вас тут открыли охоту. Скажите, не знакома ли вам эта дама?

И, нажав клавишу, я загрузил на монитор изображение моей давешней гостьи.

Не шевелясь, в полном молчании гости несколько секунд смотрели на экран. Потом разом повернулись ко мне, и я удивился тому, насколько за эти минуты изменились их лица. Теперь они выражали чувство глубокого недоумения.

— Где она? — спросил Верига, и в его голосе прозвучала недвусмысленная растерянность.

— Полагаю, где-нибудь недалеко, — ответил я. — Потому что мне она явно не поверила, хотя я уверял ее, что не имею о вас никакого представления. Не берусь предсказывать, но на вашем месте я не медлил бы с устройством срочных дел на Теллусе.

Кажется, они пришли к такому же выводу одновременно со мной. Им и в самом деле некогда было искать других исполнителей. Я добавил еще:

— Как видите, другие оценивают мои возможности достаточно высоко даже и сегодня.

Видимо, это помогло им решиться.

— Дайте номер вашего счета. Побыстрее, если можно, — сказал тот, что пытался торговаться.

Так. Похоже, это действительно серьезные клиенты.

— Ваш ЛК? Благодарю. Вот. Пожалуйста. Я протранслировал номер прямо в его мик. Он замер на несколько секунд: я знал, что это время понадобилось, чтобы его мик связался с банковским терминалом и произвел перечисление. В наше время крупными суммами оперируют не при помощи карточек, как встарь, их носят в голове, в памяти микробиокомпьютера, обезопасив несколькими слоями защиты.

— Готово, — сказал он. — Прошу проверить. Пришла моя очередь таким же способом связаться с банком. Все было как будто правильно. Конечно, в таких случаях лишняя проверка не мешает. Пока я только передал в терминал дополнительный код для защиты поступившей суммы; теперь без моего ведома ее нельзя будет отозвать. Разве что по судебному решению. Или по распоряжению Службы.

— Благодарю вас, — проговорил я, закончив операцию. — Ну что же — отметим сделку?

Бутылка — остатки прежней роскоши — была уже в моей руке: я вытащил ее из стола так же быстро, как в случае угрозы выхватываю оружие. Следующим движением выставил сразу четыре стаканчика.

Они переглянулись, словно сомневаясь. Потом Верига сказал второму из своих спутников:

— Разлей, Кольф.

Названный вежливо отобрал у меня бутылку. Я подумал: они боятся, что я подсыплю им чего-нибудь? Это не в моих правилах.

— Скажите, что говорила вам эта женщина?

Я повернулся к Вериге:

— Ничего, кроме того, что я вам уже сообщил. Кольф уже раздавал стаканчики.

— За удачу! — провозгласил я.

Все разом выпили. Затем Верига и сидевший справа встали. Верига сказал, прощаясь:

— Я по-прежнему надеюсь, что смогу дать вам нужные подробности — при завтрашней встрече. Потому что сейчас мы вынуждены срочно позаботиться о своей безопасности. Хотя, возможно, мы свяжемся с вами еще раньше.

Ну что же. Они меня подрядили, так что были вправе заказывать музыку. Хотя недостаток информации означал, что сегодня я еще ничего не смогу сделать.

— Буду ждать.

— А когда сможете начать? — В голосе Вериги уже звучало нетерпение нанимателя.

— Считайте, что я уже действую. Обождите еще минутку! Эта минута была мне нужна, чтобы верхняя камера внимательно просканировала крышу. Все было спокойно: кроме их «Бриза», ничто не попало в поле зрения.

— Теперь можете выйти. Кстати: советую сразу же снизиться и несколько минут лететь над улицей на минимальной высоте — так вас будет труднее засечь.

— Благодарю вас. Мы так и сделаем.

И дверь, выпустив их, встала на место.

Я проследил, как они в прихожей получили свое оружие — в целости и сохранности. А когда они взлетели — по старой привычке воспользовался одной из внешних камер, чтобы проследить за ними, пока они еще видны в небе.

Работая трансфокатором, я провожал взглядом плывшую низко над улицей машину, направлявшуюся к центру города. Все было в порядке. Я уже отвернулся от экрана, как связник снова ожил. Я взял трубку. Это был Верига.

— Слушайте! — Голос его показался мне возбужденным. — Мы только что…

Но тут он отключился. Я невольно перевел взгляд на экран. И почти сразу понял: намеченная на завтра встреча вряд ли состоится.

Почему-то агрик, словно испуганный чем-то, на моих глазах круто набрал высоту, рискуя столкнуться с другими агралетами в более высоких эшелонах, и за считанные секунды взмыл высоко над крышами.

Видимо, с какой-то из этих крыш и ударили по нему; судя по результату — из магнум-дистанта, в режиме микроаннигиляции.

Собственно, стрелявших я не заметил. Но, следя за «Бризом», ясно видел, как его сразу охватило пламя.

Оставляя за собой пышный дымный хвост, машина обрушилась: похоже, был поражен ее антиграв. Мгновение — и над ней раскинулся купол, но уже через секунду вспыхнул и превратился в огненный конус. Еще через несколько секунд аппарат скрылся из виду.

Я наскоро прикинул: похоже было, что Верига пытался вырулить к месту, где падение агралета привело бы к наименьшим жертвам. Таким местом была река. Но нерегулируемая скорость падения не оставляла надежды на спасение находившихся в кабине людей. Моих заказчиков.

Я признал, что, хотя ощущение опасности, преследовавшее их, не было лишь плодом воображения, мое предупреждение об открытой охоте не оказало на них должного воздействия. Их поймали в примитивную ловушку.

Это означало, однако, что и мне следует быть готовым к неприятностям. Те, кто подстерег моих гостей, точно знали, где они находились. Им будет нетрудно добраться до меня. Хорошо, что Лючаны нет дома. Но стоит поберечься и мне самому. Тем более потому, что, хотя заказчики и не смогут уже оценить результаты моей работы, их гибель самой этой работы не отменяет: деньги уплачены и мною получены, возвратить их, отказавшись от работы, некому — значит, нужно отрабатывать гонорар.

А хотя стоят ли любые деньги того, чтобы подставлять свою шкуру под огонь? Если двое ведут между собой перестрелку, самое глупое, что может сделать третий, — это оказаться между ними. В юности меня еще тянуло показывать в таких случаях свою лихость. Но это было давно. И чем. дольше я жил — тем более уютной мне казалась эта самая шкура. Она совершенно не нуждалась в дырках для принудительной вентиляции, тем более если эти дырки не пробивает пуля сериала, а прожигает луч дистанта.

Кончен, кончен день забав…

А деньги? Ну и что деньги? Если за ними явится кто-то от имени погибших — то либо он подтвердит условия сделки и гарантирует своевременную выплату второй половины, либо я верну ему все полученное. И еще: если те, кто поджег Веригу, и в самом деле нагрянут сюда по мою голову, я скорее всего использую эти самые галлары, чтобы откупиться от бандитов — или кем они там окажутся. Такое действие будет совершенно справедливым. Мне просто не в чем будет упрекнуть себя.

А поисками этих семечек пусть займется кто-нибудь другой. Помоложе и поглупее. Семена. Цирк какой-то. Или детский вариабль.

Значит — решено. Отказ — и покой.

Я невольно усмехнулся собственной попытке утихомирить встревоженное воображение. Потому что отлично понимал: все мои рассуждения стоили бы чего-нибудь, если бы мне не было прямо сказано где-то там, куда я попадаю в медитациях: эту работу надо сделать.

Так что работать я все равно буду.

И стоило мне прийти к такому выводу, как ожил мой мик. Меня вызывали по ЛК-связи. Я дал мысленную команду на прием и закрыл глаза, чтобы на обоих мониторах, что еще в раннем детстве были нанесены на внутреннюю поверхность моих век, прочитать возникавший на мгновения — и снова исчезавший текст.

Первыми словами были:

НЕ ЗАПИСЫВАТЬ!

Буквы были огненно-красными, угрожающими уже своим обликом. Язык, кстати, использовался не наш, теллурианский, планетарный, и даже не феделин — язык Федерации, а некий хорошо известный мне код. Но это, пожалуй, лишние подробности. Важнее — то, что затем было на этом языке изложено — после того, как назвали мое имя, не Разитель (то была скорее кличка), а служебное, бывшее в употреблении так давно, что я уже начал забывать о его существовании. Оно было своего рода паролем.

Значащая же часть послания оказалась очень краткой. Впрочем, канал этот вообще существовал не для лекций или философских размышлений. Я прочел слово за словом:

«Строго секретно. Текст самоуничтожается. Приглашаем возвратиться на службу. Предлагается одноразовая элитарная работа. Эксклюзивная оплата. Будете приятно удивлены. Ответьте немедленно. Подписал: Иванос».

Коротко и ясно, правда?

Подпись была мне знакома с давних пор. Главный псарь Теллуса — так любил именовать себя вице-шеф лавочки, которая раньше была и моей. Службы охраны мира Теллус.

Интересно все-таки: только что я не был нужен ни единой душе в Галактике (если не считать Лючаны, надеюсь), и вдруг на меня возник спрос больший, чем на презервативы в пятницу вечером. Недаром говорят, что Творец раскрашивал тигра, одновременно размышляя о жизни: полоса светлая — полоса темная. Сейчас явно настало время светлой.

Вот бы узнать: что же Контора решила мне предложить? Но это, увы, невозможно: по правилам Службы ты сперва даешь согласие (а это все равно, что поклясться на всех священных книгах сразу), и лишь потом тебе объясняют, какую именно форму самоубийства придумали для тебя на этот раз. Я дал бы согласие даже без секундной проволочки; но меня только что уже наняли и даже заплатили. Хотя я и мужчина, но я и честная женщина — в том смысле, что не изменяю своим любовникам. Так что — очень жаль, но придется отправить ответ с отказом.

Я мысленно продиктовал ответ, а мой мик сразу же отправил его по известному ему адресу:

«В ближайшие месяцы предельно занят. Весьма сожалею».

Вряд ли можно было сказать убедительнее, не правда ли?

Жизнь вошла в очень крутой вираж. Для серьезного анализа всего происшедшего больше не оставалось времени: я готов был спорить на любую сумму, что не пройдет и получаса, как те, кто только что расправился с Веригой, захотят нанести визит и мне, чтобы стереть всякие следы информации, какие синерианин и его люди могли тут оставить.

Не оставили, правда, но охотники этого не знают. И не поверят мне, сколько бы я ни старался убедить их в моей полной откровенности.

Впрочем, у меня и в мыслях не было разговаривать с ними таким образом. Но до того, как они явятся, нужно было сделать еще одно-другое дело.

Прежде всего — разыскать Лючану и предупредить ее об изменившейся обстановке.

Сделать это было не так уж трудно.

Чтобы вызвать ее, я не стал пользоваться услугами обычного блока связи: его услуги были тут ни к чему. Повернувшись к нему спиной, я подошел к старинному секретеру у противоположной стены. Откинул крышку. За нею, как и полагалось, стояло несколько старинных книг. Своего рода маленькая коллекция. Я вынул том из середины. Раскрыл на семнадцатой странице. И положил палец на замысловатую буквицу, с которой начиналась очередная глава.

С полсекунды не происходило ничего. А затем полка с книгами погрузилась в нижнее отделение, открыв доступ к пульту вневременной связи.

Вообще-то ВВ-связь является привилегией государства, как и перемещения по вневремянке. Тем не менее у меня она была. Скажем так: случайно сохранилась с давних времен. Хотя я и не являюсь представителем официальной власти. Или, как она чаще всего называется для краткости — власти "О". А также не отношусь и к другой власти, куда более реальной: власти "Т". Теневой. Что не мешает мне пользоваться ВВ-связью, когда в этом возникает серьезная необходимость. Как вот сейчас, когда я из своего мика задал ВВ-пульту ЛК Лючаны и заказал поиск. Это куда надежнее, чем простая ЯК-связь.

Хотя связь ВВ, если верить ее названию, не занимает времени, на самом деле поиск продолжается иногда и несколько минут: не так-то просто обшарить блоки учета всех миров Федерации, а потом, выделив нужный мир, разыскать в нем владельца заданного тринадцатизначного числа. Так что я стал уже нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, когда Лючана наконец откликнулась:

— Это ты, Амир? Что стряслось? Мы же договорились…

Время мое таяло на глазах, и я невежливо прервал ее:

— Лучинка! Анни.

Она отозвалась уже совсем другим голосом: деловым.

— Говори.

— Тут заварилась каша средней крутизны, но масла много. И я в нее вляпался.

— Случайно?

— Закономерно.

— Ага!..

Это было сказано с ноткой удовлетворения в голосе.

— Именно.

— Мне приехать?

— Ты где? Ага, вижу: на Кантре. Присутствие желательно. Но не здесь. Просто следи за мной, мой мик тебе подскажет. И еще…

Остальное, что следовало, я продиктовал ей за минуту. Канал ВВ не следует занимать слишком долго: можно попасть под выборочное прослушивание с любой стороны.

— Хорошо. Постараюсь сделать. Она всегда отвечала как бы неуверенно, однако этому не следовало придавать никакого значения.

— Как твои дела?

— Блестяще. — Это выл ее обычный ответ.

— Береги себя.

— И ты. Отбой.

Прекрасно. Одно дело сделано. Теперь…

Я хотел уже вернуть ВВ в первобытное состояние. Но кто-то незримый — скорее всего то была интуиция — словно подтолкнул меня под руку. И вместо того чтобы выключить аппарат, я задал ему поиск еще одного ЛК. Не надеясь, впрочем, на успех.

То был Личный Код Вериги. Тот, что он проставил рядом со своей подписью под нашим с ним контрактом. Код, владелец которого уже не находился среди живых, что, конечно, было немедленно отмечено Большим Федеральным Терминалом: мик каждого гражданина Федерации непрерывно — с интервалом в четверть теллурианского часа — посылает в пространство, словно крохотный маячок, лишь одно: номер Личного Кода. Шлет беспрестанно — пока человек жив. Маячок умолкает вместе с сердцем; после этого на любой вызов отзовется лишь приятный, хотя и печальный голосок, произносящий: «Нет в живых. Выражаем наше сочувствие».

Вот эти слова я и должен был услышать в ответ на вызов.

Получилось же вовсе не так.

Другой голос, а не тот, который я ожидал, ответил:

— Сейчас находится вне связи.

Это могло означать одно из двух.

Первое: Верига не погиб и пребывает сейчас где-то в Просторе — на борту, совершающем прыжок.

Маловероятно: он не мог успеть. Его «Бриз» был сбит полчаса тому назад, всего лишь.

И второе: он обладал умением на время отключать транслятор своего ЛК. Такой способностью обладают очень немногие, специально тренированные люди. Как правило, такую практику изучают самые выдающиеся оперативники Служб, и даже не во всех мирах, но лишь в наиболее развитых. Таких людей в Галактике куда меньше, чем, скажем, умеющих по желанию останавливать — и снова запускать свое сердце. И все они — солисты, профессионалы-экстра.

Но если Верига — из таких, то трудно предположить, что я не встречался с ним раньше: мы с ним принадлежали, в общем, к одному и тому же поколению. Что же я — сотрудничал с ним? Или работал против него? В Службах бывает и такое.

Ну-ка, мик, запустим щупальца в архив!..

Я сосредоточился. И вспомнил, где раньше попадалось мне это имя.

Я тогда был в Службе координатором Отдела закрытого розыска. Иными словами — осуществлял связь с одноименными отделами Служб других миров — отделов, занимавшихся поисками лиц, по причине своей секретности не объявленных в открытый розыск. И тогда-то это имя и возникло.

Жаль только — я не мог вспомнить: был ли он работником Отдела — или одним из тех, кого мы искали. Просто запомнилась не очень стандартная фамилия.

Странно, однако, с Синерой это воспоминание никак не связывалось. Не резонировало.

Ладно. Сейчас некогда разбираться. А вот работать все равно нужно.

Какие действия придется предпринять в ближайшем будущем?

Найти Альфреда. Это нетрудно.

Попасть в его окружение. Войти в доверие. И — если все обстоит так, как уверял меня Верига, — выяснить, во-первых, какому из множества миров Федерации угрожает пока неясная, но (если верить рассказанному) серьезная опасность. Во-вторых, в чем же эта пресловутая опасность заключается. И в-третьих, найти, куда он спрятал семена. Конечно, при условии, что он их и прятал.

Это уже сложнее, но, я полагаю, тоже выполнимо.

Как попасть к нему? Как говорится, дело техники. Альфред наверняка держит немалый штат телохранителей. А у меня за спиной — хороший опыт работы по этой специальности.

Снова — в телохранители? Придется тряхнуть стариной. Навыки восстановятся быстро. А спецспособностей я и не терял.

Надо сказать, что хотя название нашей профессии уходит в достаточно глубокую давность, содержание ее за последние десятилетия значительно изменилось. Телохранитель нашего времени — вовсе не мускулистый парень, умеющий только, завидев опасность, стрелять из любого положения и оружия да наносить удары, заставляющие киллера оставить всякую надежду. В наше цивилизованное время увидеть опасность воочию — значит безнадежно опоздать. Потому хотя бы, что покушающемуся, перед тем как нажать на спуск, не нужно больше ловить цель в перекрестие прицела: достаточно, находясь на расстоянии не более километра, выстрелить в нужном направлении, не отклоняясь от него более чем на девяносто градусов. Сериал, даже при одиночном нажатии, выпустит не одну, как встарь, пулю, но, как мы говорим, «поезд», хотя на Востоке предпочитают другое название: «караван». И во главе «поезда» помчится пуля-"паровозик", хитрое создание из тяжелого пластиката, начиненное электроникой на молекулярном уровне, электроника несет в своей памяти все о цели: ее облик в разных ракурсах, температуру, запах, вес, запись голоса, даже рисунок радужки глаза — причем темные очки для нее не препятствие, но первым она улавливает не запах и не цвет глаз, но те поля, которые каждый из нас излучает, те невидимые простым глазом тела, что населяют нашу грешную плоть. Человек может облить себя духами или бензином, закрыть глаза и заклеить пластырем веки, а также и рот — но мало кто может управлять своей аурой. Да тех, кто способен на это, и не отстреливают: они не занимаются ни коммерцией, ни политикой. Пуля-"парово-зик" имеет ничтожную пробивную способность, даже обычный бронежилет для нее — неодолимое препятствие; но пробивать и убивать — вовсе не ее задача, так же как задача локомотива — не перевозка грузов или пассажиров, но лишь буксировка вагонов. Дело «паровозика» — найти цель. И, обладая изрядным запасом хода и каким-то подобием рулей, она будет лететь, вилять, закладывать крутые виражи, снижаться и взмывать ввысь — на скорости пятьсот метров в секунду; в какое-то из мгновений она зафиксирует цель — и уже не отцепится от нее. А за ней, сохраняя полуметровый интервал между собою, последуют колонной по одному все остальные пули — поочередно: кумулятивные и разрывные. Их электроника примитивна, у нее одна задача: следовать за «паровозиком», как на жесткой сцепке, не отклоняясь, не отставая и не опережая. И когда «паровозик» настигнет цель — все остальные одна за другой (в поезде их может быть от пяти и больше; самый длинный, с каким мне приходилось встречаться, насчитывал семнадцать пуль) ударят в одно и то же место и пробьют даже самую надежную защиту, и поразят сердце — потому что именно сердцебиение жертвы будет той информацией, которая поможет «паровозику» в последний раз откорректировать свой маршрут.

Помнится, когда такое оружие вошло в обиход, оно получило название «гуманного» и вызвало в обществе даже какую-то эйфорию. И в самом деле: оно, по сути, сделало невозможными случайные жертвы: сколько бы народу ни окружало человека, обреченного на уничтожение, пули обойдут всех и найдут нужного. Но восторги вскоре угасли: новое оружие сделало профессию снайпера, по существу, излишней. Теперь любой ребенок мог нажать на спуск в уверенности, что не промахнется. Как и всегда, совершенствование техники привело к отмиранию искусства — на этот раз искусства убивать. Зато круто взлетели в цене разведчики. Ничего удивительного: чтобы выстреленный поезд прибыл на станцию назначения, следовало загрузить в «паровозик» все нужные характеристики, а чтобы загрузить — требовалось прежде их достать. Вскоре рынок прямо-таки завалили приборами по снятию характеристик, если вначале нужно было находиться где-то в метре от объекта, чтобы записать нужный результат, то уже через полгода дальнодействие устройств измерялось десятками, а через год — сотнями метров. Укрыться от них стало практически невозможно.

Это привело к тому, что на какое-то время убийства стали своего рода спортом: если раньше убивали по деловым или идейным соображениям, то теперь нередко из-за пустяковой обиды или вообще без сколько-нибудь убедительной причины. Общество взвыло. В парламентах дебатировались вопросы об объявлении сериалов (таким было официальное название нового стрелкового оружия) преступным оружием, о полном его запрете. Военные, естественно, были против, и, как всегда, власти ограничились полумерами: запретили торговлю сериалами, но в армиях оружие сохранилось. Всем было ясно, что оттуда оно будет утекать — медленнее или быстрее, так и получилось. Однако еще большей опасностью стали подпольные предприятия, изготовлявшие те же сериалы — разве что без номеров. Они укрывались под вывесками слесарных мастерских и всего прочего, чье название могло оправдать наличие пары-тройки станков, киберначинку для «паровозиков» поставляли, кроме заведений, ремонтировавших электронику, самые обычные магазины — поскольку электроника эта была разработана вообще-то вовсе не для оружия, а для видеоустройств, которые изъять из обихода было никак невозможно. Вскоре у сериал-оружия нашлись и защитники: оказалось, что оно — по их словам, во всяком случае, — постепенно приводило к отмиранию локальных войн как способу разрешения противоречий. Такие мнения возникли тогда, когда на Симоне — далеком мирке на окраине Федерации первый же бой привел к практически мгновенному уничтожению его участников с обеих сторон: после первого залпа стрелять стало просто некому. Военные после этого попытались решить вопрос, упрятав поголовно всю живую силу под броню; какое-то время казалось, что щит выиграл у меча — но лишь ненадолго. Финт оборонцев привел лишь к некоторому утяжелению пуль: новые их модели могли не просто находить цель (причем в военных действиях вовсе не требовалось, чтобы пуля поразила конкретного человека; она должна была поразить любого противника, для чего свои воины были, кроме прочего, наделены крохотным генератором волны, означавшей «свой»), но, встретившись с неодолимым препятствием, примагнититься к броне, из-под которой рано или поздно придется ведь выходить — и тогда ближайший «поезд» вспорхнет — и ужалит.

Наверное, после всего сказанного уже ясно, почему задачи телохранителей весьма заметно изменились по сравнению с идиллическими былыми временами. Киллера теперь нельзя было заметить, его требовалось предугадать, предвычислить еще задолго до того, как он займет исходную позицию. Иными словами — почувствовать, что нападение состоится или хотя бы — что вероятность его резко возросла по сравнению с нормальной. Здесь уже не могли выручить ни наблюдательность, ни острое зрение, ни логика; скорее интуиция. И телохранители давно уже набирались из людей с хорошо развитым интуитивным чувством и мышлением. Из людей, которые умеют ощутить опасность и ее источник еще до того, как ее можно будет увидеть.

Такой и была наша первая задача. А вторая заключалась в том, чтобы, заподозрив неладное, резко изменить поле охраняемого, подавить и загнать внутрь тела его ауру и одновременно заэкранировать и заземлить его. В восьми случаях из десяти такие действия сбивали «паровозик» с толку, заставляли прервать полет и приземлить весь «поезд» — или, официально, всю серию — где-нибудь поблизости, в ожидании мига, когда обстановка прояснится, поле жертвы вновь обрисуется — и можно будет взлететь на резерве топлива и ударить. И вот третьей задачей телохранителя было зафиксировать место засады, приземления затаившихся пуль и уничтожить их немедленно. Хотя бы просто раздавить каблуком.

Так что сейчас от телохранителя требовались не мускулатура и владение искусством единоборств с оружием и без него; это признавалось достоинством необходимым, но не решающим. Зато лучшие из профессионалов умели прочитать замысел противника еще в пору его разработки. Для этого, правда, нужно было и ощущать — откуда мог исходить удар. Многие таким умением не обладали, зато хорошо определяли направление, с какого удар будет наноситься, когда покушение войдет в фазу реализации. Мне это удавалось хуже, зато я лучше справлялся с наведением ложных полей; еще раньше, когда такого рода деятельность была частью моей службы, не раз и не два мне удавалось даже создать поле двойника моего, охраняемого где-то рядом — на стволе дерева, допустим, или просто на стене — и заставить «паровозик» воткнуться именно туда вместе со всей его свитой. Это, кстати, входило в программу испытаний при поступлении в любую охрану; и я всегда выполнял все наилучшим образом. В результате моя репутация среди коллег неизменно бывала достаточно высокой. Поэтому меня вскоре и пригласили в Службу.

Конечно, такая работа создает немалую нагрузку — не столько физическую, сколько нервную; по этой-то причине телохранители дежурят сутки — и потом вдвое дольше приходят в себя.

Ну что же: не зря говорится, что новое — это всего лишь хорошо забытое старое. Вспоминать всегда легче…

Едва уловимый голос интуиции заставил меня отвлечься от рассуждений и обратиться к внутреннему таймеру. Время, отведенное мною на сборы, истекало. События были уже где-то совсем близко от моего порога. Пора уходить, как ни жалко было оставлять насиженное местечко. Впрочем, я надеялся, что когда-нибудь еще вернусь сюда. Я снял со стены старый-престарый гобелен — древо Сефирот; свернул его в рулон и спрятал в шкаф. Из другого, в прихожей, вытащил старый, избитый пулями бронежилет и повесил на то же место на стене. Вроде бы как объект для медитации. Может быть, еще успею обратиться мыслями и чаяниями к тому, кто судит и разрешает?

Но благая мысль внезапно исчезла, словно ее унесло налетевшим шквалом.

Ее место заняло неожиданно обострившееся интуитивное ощущение близкой и серьезной опасности. Пренебрегать интуицией — верный способ самоубийства.

Первая осознанная мысль была: я все понял верно, и вот они пришли.

А я еще не готов. Еще не запустил все системы, которые будут блюсти дом во время моего отсутствия. Оно, возможно, будет долгим. Еще не обезопасил эти системы от возможного воздействия со стороны. До сих пор я доверял управление ими моему мику; теперь надо переключить их на домашний терминал. Да и еще много чего нужно сделать. И наоборот: перекачать в мик из терминала кое-какую информацию, которая в последнее время мне не требовалась, но теперь могла и понадобиться. Для этого нужно несколько минут. Четыре, от силы — пять. Весь вопрос в том — есть ли они у меня.

Подходить к окну — подсказало ощущение — было уже опасно. Меня могли увидеть с любой из ближних крыш. И нейтрализовать. Так это называется у профессионалов.

Будем наблюдать иначе.

Я принялся наблюдать: не приближаясь к внешней стене, сконцентрировался на небольшом ее участке. Закрыл глаза.

Чтобы видеть сквозь стены, лучше закрывать глаза, дабы не отвлекаться на постороннее. Пусть работает лишь третий глаз — истинное зрение. Конечно, если у вас остается время, чтобы разбудить его: от двух до пяти минут. Мне хватило двух.

Я увидел дом по ту сторону улицы. Просканировал окна. Нет… Нет… Нет… Есть!

Окно, на котором я остановился, было раскрыто. Комната за ним казалась темной, и простым глазом ничего в ней не замечалось. Но мое зрение без труда обнаружило человека в глубине ее. То окно находилось на этаж выше моего, и человек за ним для удобства наблюдения и действия устроился не совсем обычным образом: водрузил стул на стол и уселся, держа оружие на изготовку. Я без труда определил: в руках его был армейский сериал-макси. Серьезное оружие. Хотя заряды вряд ли были именными; а впрочем, все могло быть — в зависимости от статуса охотившихся за мной деятелей.

Но парень в окне — это не атака. Всего лишь подстраховка. А нападения надо ждать здесь, в моем жилище.

Если бы я числился еще в активе, у меня хранилось бы достаточно средств защиты и нападения, чтобы пару суток противостоять не самой маленькой войсковой группе. Но, уходя, я честно сдал все, что за мною числилось, и остался с голыми — или почти с голыми руками. Правда, был Вратарь. И еще кое-что.

Как и у всякого профессионала, с годами у меня накопилось некоторое количество всякой всячины такого рода. Ни в каких ведомостях этот инвентарь не значился и хранился тут, в жилище, в бронированном шкафчике с трехкодовым замком. Нечто вроде коллекции сувениров. Чтобы на старости лет было что вспомнить. Ну вот — старость еще не наступила, а вспомнить пришлось.

Первый код: восемь символов. Я набрал их вслепую, не переставая следить за улицей и за крышей; главное зрение, в отличие от обычного, оптического, дает тебе полный обзор, позволяя видеть и то, что у тебя за спиной, и под ногами, и над головой. Если бы не быстрая утомляемость, я, всю жизнь пользовался бы только им.

Внизу — этажом ниже — только что все было в порядке. Единственный находившийся там человек — мужчина — был занят стряпней на кухне. Но у его входной двери на лестнице уже стояли трое. Разом, как по команде, они вытащили из-под курток дистанты, и один из гостей принялся выжигать замок. Этого занятия ему хватит на две с лишним минуты. Хорошо. Но и они еще не группа захвата. Подстраховка и обеспечение: у квартир в соседних этажах нередко имеются внутренние лестницы. Эти люди спешили и, видимо, не успели получить сведений о здешней планировке.

Этажом выше: такая же картина.

Фирма, как говорится, не жалеет затрат.

Крыша? На ней сейчас угнездился единственный агралет. Военного типа. «Шквал-два». На нем можно перевезти целый взвод, даже с тяжелым оружием. Вероятно, вся команда на нем и прибыла: куда менее бросается в глаза, чем когда передвигаешься по поверхности.

Ну а что у моей двери?

Они явно понимали, что здесь в отличие от верхней и нижней квартир можно встретить сопротивление. И действовали иначе.

На моем этаже их было четверо…

(Я запустил в терминал заключительный код. Почти одновременно машина просигналила, что работа закончена, управление домом перенято. Можно отключаться и действовать по обстановке. Сейчас, сейчас. Одну секундочку…)

На моем этаже было четверо, тоже с дистантами. Но замок они оставили в покое: сообразили, что он наверняка подстрахован от вторжения, и самое малое, что он может, — подать звуковой сигнал. А они мечтают нейтрализовать меня без шума. Значит, не принадлежат к казенной службе: наших шум не смущает.

Они сейчас выжигали отверстие в филенке. И два портативных баллона с газом были у них наготове. Интересно, что там: усыпляющее — или смертельное? Нужен я им тепленьким — или груз может быть холодным?

Меня скорее устроил бы второй вариант: были свои причины. Да я и не сомневался, что применен будет именно он; и не только из-за окраски баллонов.

Это был газ мгновенного действия. Но я уже успел влезть в защитный костюм. Очень хорошо. А вот противогаза нет. Это хуже. Но не смертельно.

Я обратился к Вратарю, иными словами — набрал команды:

— Программа входа — обычная. Заблокировать выход. В помещения не впускать. Защиту к бою.

Сработал третий код. Шкафчик открылся. В нем в отличие от комнат был настоящий порядок. Все стояло и лежало на своих местах. Я не без сожаления выбрал только самое необходимое и легкое. Кто знает — уцелеет ли остальное?

Увидел, как блестящий наконечник отводного шланга просунулся сквозь выжженную дырку. Те, на лестнице, натянули на головы прозрачные маски с лепешками суперфильтров на щеках. Парень, что держал баллон, открутил вентиль.

Я перестал дышать.

Обычной дыхательной паузой у меня была шестиминутная. Но в критических условиях она могла продлиться до семи с половиной на полном выдохе.

Примененный гостями газ не имел ни цвета, ни запаха. Законами Федерации он был давно и категорически запрещен. Считалось, что его производство закончилось около ста лет тому назад. Но, значит, у кого-то хранился запас. Не у теллурианских спецслужб: я бы знал. А вот люди "Т" вполне могли располагать им: законы Федерации им не указ. И сейчас какая-то часть этого запаса распространялась по моему жилью. Третьему глазу ширившееся облачко казалось не бесцветным, но светло-салатным. Цвет был приятен. Облачко расплывалось и медленно поднималось вверх. До колен. До пояса. По грудь. И вот уже…

Где-то в моей голове отщелкивались секунды.

Собственно, я мог уйти в любой миг. Все для этого было готово.

Я проверил оба дистанта, которые сжимал в руках. Порядок. Только нажать.

А сам я — готов ли?

Сейчас мне снова предстоит убивать.

Откровенно говоря, я успел отвыкнуть от этого. Продвижение по лестнице духовного роста отвергает такой род деятельности. Даже если дело идет о спасении своей жизни в этом воплощении. Продвинутый знает: оно не последнее.

Но я принял на себя обязательства. Их надо выполнить.

Способ для этого один: отказаться от себя — сегодняшнего. Вернуться к себе — такому, каким был не так уж давно. К себе времен службы, операций, схваток. Из глубины памяти вытащить то, что было уложено туда на вечное хранение. Не вообразить себя тем прошлым, но ощутить. Действительно стать им вновь. С той психологией. Теми навыками. Той шкалой ценностей. И той необходимой жестокостью.

У меня мало времени. Но пятью минутами я располагал.

Хватит.

Каким я становлюсь…

Каким я стал!

По всем правилам, газ уже сработал и я должен быть мертвее надгробного камня. Захотят ли они в этом убедиться лично?

Если решатся — Вратарь встретит их как полагается.

Если нет — тем проще смогу я уйти.

Но лучше — пусть войдут. Тогда некому будет меня преследовать.

Главное зрение устало, и видел я третьим глазом все хуже. Этажи и противоположная сторона улицы меня больше не интересовали. Только те четверо, что скучились у моей двери.

Они должны, просто обязаны проверить результаты своей атаки. Констатировать мою смерть. Наверное — обыскать квартиру и забрать все, что может показаться им интересным.

Надолго ли хватит у них терпения — ждать?

Газ этот — из группы наступательных. По теории, после его применения должна идти вперед армия. Живая сила. Своя.

Следовательно — он должен быстро, очень быстро терять свои поражающие качества.

Счет — на минуты. Даже на секунды.

Три минуты пятьдесят…

На лестнице один, судя по закрытым глазам, говорит по мик-связи. Докладывает? Нет, рано еще. Скорее всего — спрашивает у того, что в доме напротив, — не открывал ли я своего окна, стараясь выжить, пытаясь дышать.

Нет. Не открывал.

Уже начало постукивать в висках.

Что они там? Ага: зашевелились… Вскрывают дверь.

Четыре и сорок секунд.

Салатное облачко светлеет, блекнет… Похоже, газ вырождается. Теряет убойную силу.

Они входят: медленно, осторожно. Все еще боятся. Интересно, что им обо мне наговорили? Или это их обычная манера? Не лучшая, надо сказать.

Вратарь начинает строго по программе. Предлагает (вежливо!) сдать имеющееся оружие.

В ответ один из вошедших выпускает очередь. Наугад. Так, для поднятия настроения. Их сериалы — с глушителями, и даже в соседней квартире наверняка ничего не слышно.

Но Вратарь действует и вообще беззвучно.

В моей прихожей — пять бесшумных пневматических иглометов. Маленькие, раскаленные высокочастотным полем, они пронзают трехмиллиметровую сталь, а попав в живую плоть, начинают там куролесить. Жестоко. Но надежно.

Вратарь ровно две секунды ждет команды «Отставить». И, не получив ее, включает все пять. У каждого в магазине по сто двадцать иголок. Хватит. Впрочем, Вратарь прекратит огонь, как только шевеление в прихожей прекратится. Едва оно возобновится — продолжит.

Теперь можно уйти спокойно.

Шесть минут.

Я начинаю медленно, бесшумно втягивать воздух. Сейчас умру? Тело умрет?

Жив.

В прихожей — свист. Легкий и какой-то звонкий. Это Вратарь.

Одна камера все-таки разбита той единственной очередью. Но на остальных мониторах ясно вижу: четверо в прихожей падают беззвучно, плавно, словно находятся в сосуде с густым маслом.

Мои иглометы не новы, но работают отменно. Теперь — только легкий шорох.

Прощай, Макар, ноги озябли. Так любил говорить мой Дедушка.

Надо было быстро уходить. Но я невольно задержался на секунду, глядя на монитор, на лежавшее в трех шагах от нижней камеры тело; от комбинезона, обуглившегося вокруг дыры в спине, шел едкий дым, и именно он, а не сам труп, в последний раз вызвал вдруг у меня ощущение жалости.

И тут же на смену ему пришло холодное чувство боя.

Потому что в прихожей возник еще один. Новый. То ли спустился сверху, то ли наоборот, взошел снизу.

Он что-то понял; но с реакцией у него тоже все было в порядке. Он взял старт еще на площадке, пролетел по маленькой прихожей, дверь отскочила, он заметил меня и успел выстрелить так, как и следовало в этой обстановке: на разрыв, а не на пробой. Чего он не смог — это установить правильную фокусировку. Не сумел оценить расстояние. Микрореакция аннигиляции произошла в метре передо мною. Меня отбросило; но мой-то дистант был сфокусирован точно, потому, кроме всего прочего, что на нем был установлен автофокатор, а до противников эта новинка, вероятно, не успела еще дойти. Вряд ли когда-нибудь я смогу привыкнуть к этому зрелищу: в месте солнечного сплетения возникает дыра, и тело распадается на две части, разлетающиеся в разные стороны.

Все. Прощай, дом, в котором мне было неплохо. Надеюсь, что расстаемся не навсегда. Но ведь человек лишь предполагает…

Я не собирался пользоваться лестницей: и ниже, и выше меня уже ждут, вопль о помощи вряд ли остался без внимания. Окном воспользоваться было бы не менее затруднительно, да и высоко слишком. Но, как уже говорилось, программа отступления была мною проработана давно и основательно.

В доме, как и в любом другом, были вентиляционные шахты; был также мусоропровод. Вентиляция удобна для отступления, но это всем давно известно, и ее стерегут не менее усердно, чем нормальные входы-выходы. С мусоропроводом — другое дело: малое дитя им еще могло бы воспользоваться, но взрослый мужик — никогда, если только он нормально развит физически. Так везде — только не у меня. Поселившись в этом доме, я сразу же учинил основательный ремонт. Делали его мальчики из системы, в которой я тогда подвизался. Они, не привлекая ничьего излишнего внимания, реконструировали и ту часть мусоропровода, что начиналась на уровне моей кухни, проходила через следующий — последний — этаж и заканчивалась хорошо оборудованным выходом на крышу. Причем сосед сверху ничего не подозревал: для него полезное устройство выглядело таким же узким, каким было до моего вмешательства, — только то, что он принимал за стенки шахты, на самом деле было лишь декорацией из тонкого пластика, который заодно скрывал и вмурованные в настоящую стенку скобы. Расширение хода произошло за счет переборок — они тут стали вдвое тоньше нормального; однако никакой нагрузки они не несли, так что опасности не возникло. Вот это и был мой запасной выход.

Я в последний раз проверил: все ли необходимое взято. Вроде бы. Ну что же: пошли?

В дверцу мусоропровода мне было бы не пролезть: она и сейчас оставалась такой же, какой была задумана проектировщиками. Этого нельзя сказать о той части кухонной стены, в которой эта дверца существовала. Надо было только знать, где нажать. Я знал. Часть стены, примерно метр на шестьдесят сантиметров, отошла вместе с висевшим на ней кастрюльным шкафчиком. Я ступил на нижнюю скобу. Ухватился за одну из верхних. Свободной рукой вернул стенку на место, мягко щелкнул замок. Я полез вверх. Снизу дуло, несло противным запахом, пришлось по возможности сдерживать дыхание. Но полного счастья, как известно, не бывает. Скобы тоже были до противного грязными и скользкими. И что такое мой верхний сосед выкидывает в мусоропровод? Сказать бы ему пару слов по этому поводу! Но вряд ли придется: он уже, надо думать, покойник, мои гости не очень разборчивы в средствах.

Кстати: теперь уже совершенно ясно, что они не из казенных служб. Иначе воспользоваться этим выходом мне не удалось бы: тут меня уже ждали бы.

А сейчас все было спокойно. Верхний этаж. Меньше минуты потребовалось, чтобы снять пластик и, сложив пополам каждую пластину, засунуть под одну из скоб. Кидать вниз их не следовало — лишний шум. Дальше пошло легче: с крыши никто мусора не сбрасывал, скобы были сухими. Лючок на крыше подогнан заподлицо с кровлей, сидел плотно, но был снабжен рычагом, чтобы не возиться долго с открыванием. Было бы неплохо оборудовать его и перископом, но на это мы не решились: оказалось бы слишком заметным; на крыше любили проводить время ребятишки, а от них мало что скроется.

Чтобы не рисковать зря, пришлось снова прибегнуть к помощи третьего глаза. Нет, на крыше охотников не было, только агралет по-прежнему виднелся поодаль. Пустой.

Я отогнал подальше искушение воспользоваться им: не успею скрыться, как они спохватятся и собьют меня — точно так же, как Веригу с его компанией. Исчезать нужно, не оставляя следов.

Тут же, на крыше, укрывшись за ближайшей лифтовой будкой, я воспользовался кое-чем из прихваченного из дому. Прогулялся по крыше — так, чтобы лифтовые будки — одна за другой — укрывали меня от возможного взгляда из кабины агралета или от чердачного выхода из моего подъезда — хотя теперь уже вряд ли моего.

У вентиляционного выхода дежурил человек. Его пришлось обойти по большой дуге. Он не повернулся, ему не было суждено умереть сегодня.

Я миновал три чердачных входа и вошел в четвертый. Вряд ли они страхуют все подъезды; кроме того, они сейчас не узнали бы меня, даже если бы среди них оказались близкие знакомые. Об искусстве преображения многие говорят пренебрежительно, но только потому, что сами им не владеют: это именно искусство, а не ремесло.

В лифте, спускаясь, я успел окончательно решить, куда сейчас податься.

Укрываться нужно там, где тебя меньше всего ждут и будут искать. Чтобы избежать дождя, лучше всего влезть в воду.

Альфред. Не исключено, что мои непрошеные визитеры связаны именно с ним. Возможно, они защищают его от приезжих с Синеры, а заодно от всех, кто оказывается связанным с синерианами. Я, видимо, оказался в их числе.

Как попасть к нему? Это, как я уже говорил, дело техники. С одним из его телохранителей может что-то приключиться. Совершенно случайно, разумеется. Понадобится замена. Будет запрос в одно из агентств, поставляющих такие кадры. Придет человек с наилучшими рекомендациями.

Плохо то, что все это нужно сделать за несколько часов.

Сейчас где-нибудь в тихом скверике я разберусь с его досье — с тем, что у меня в мике, в голове. Там наверняка найдется что-то полезное — например, имена людей, с которыми он считается, которым он верит.

А у этих людей, в свою очередь, найдутся другие люди…

И, во всяком случае, Лючана уже выполняет то, о чем я ее попросил. Как и я исполнил бы любое ее пожелание.

Мир велик, но настолько тесен, что везде встречается кто-нибудь знакомый. Правда, чаще — когда он не нужен. Но ведь из правил есть исключения.

Поищем исключения из правил.

Только не забудем: пока мы будем их искать, другие люди будут искать меня самого. И вовсе не затем, чтобы получить протекцию.

Ладно. Попугай был прав: ехать, так ехать. Поэтому пойдем пешком — до ближайшей станции метро.

На улице по-прежнему царит ленивая благодать. Но сейчас у меня почему-то не возникло приятного настроения. Было уже не до него.

Глава 2

Семь бед (день событий четырнадцатый)

Семь бед — один обед. Такой была любимая поговорка Аргона Серова, моего нынешнего — на новом месте работы — напарника.

В последний день нашей совместной службы свои беды мы получили сполна. Всю семерку, которая есть, как известно, число мудрости, совершенства и завершенности;

А что касается обеда, то он в тот день так и остался всего лишь словом. Добрым пожеланием самому себе.

Оговорюсь: полное число бед пришлось только на мою долю. Аргону хватило четырех, а еще кое-кому досталось и того меньше.

Но по порядку.

Четырнадцать дней моей службы телохранителем у крупного ученого и делового человека по фамилии Альфред прошли нормально, и я успел полностью восстановить дыхание после гонки, которую пришлось выдержать, чтобы все-таки заполучить это место. Сам бы я ни за что не справился, но неожиданно помогли приятели по давней службе — и, как между нами всегда было принято, не потребовали объяснений. Нужно — значит нужно; такая мотивация среди нас почиталась вполне достаточной.

В результате телохранитель Альфреда, регулярно посещавший тренировочный зал, в обычном разминочном бою неожиданно схлопотал пару переломов, это вывело бы его из строя (при нынешних успехах регенеративной медицины) дня на три — однако Охраняемое Тело решило, что такой защитник, который и за самого себя постоять как следует не может, вряд ли достоин доверия. Чтобы не бросать тени на доброе имя пострадавшего, скажу: его вины в этом не было, и понесенный им ущерб ребятами был компенсирован. Таким образом я — после предъявления соответствующих рекомендаций — был принят на постоянную службу. Правда, с испытательным сроком в один месяц.

Конечно, я должен был немало поработать над собой, чтобы не только внешне, но и внутренне соответствовать рекомендациям и своей новой работе. То есть не только выглядеть, но и стать нормальным охранителем высшего класса, с его умениями, пластикой и психологией. Это необходимо, чтобы даже если меня начнет тестировать и вскрывать, как банку с пивом, какой-нибудь сене посильнее (а такие, безусловно, существуют), он не нашел бы ничего, не совпадающего с маской. Такая настройка самого себя — дело не очень простое, оно требует определенных навыков; у меня они были, и потому, похоже, все получалось. Пока, во всяком случае, можно было спокойно ожидать возможности покопаться в сознании самого Альфреда: если у него действительно есть что-то, связанное с урагарой (именно так определил Верига предмет моего розыска), то — содержится оно в файлах или нет, но уж в его сознании и памяти должно находиться. И, раньше или позже, я улучу минутку, чтобы добраться до начинки моего нового хозяина, или Тела.

Тело — так мы для простоты называли между собой то, что обязаны были охранять. Официально Тело обладало многими учеными и деловыми титулами, где-то (в разных институтах, компаниях и советах) председательствовало или директорствовало, куда-то было избрано (а куда-то не было) — ну и так далее. Нам все это было по фигу. Нас наняли его охранять, мы принесли ему присягу — и честно выполняли ее: я — две недели, а мой напарник Аргон — вот уже второй год. По его словам, за это время в Тело — и на выездах, и тут, в его усадьбе, стреляли четыре раза, пытались взорвать — два и отравить — тоже два. Почему? Да хотя бы потому, наверное, что быть уважаемой личностью, большим начальником и богатым человеком — болезнь, нередко чреватая летальным исходом. Итого — восемь попыток. Восемь — число возрождения и равновесия противоположных сил, следовательно, в ближайшем будущем следовало ожидать некоего спокойного времени — пока одна из сторон не подумает, что равновесие нарушено в ее пользу, и не попытается решить проблему в девятый раз.

Так полагал Аргон. Я же с ним не соглашался, помня, что восьмерка выступает и как знак смерти и разрушения и потому надо ждать неприятностей, пока не будет совершена десятая попытка, лишь на ней закончится этот цикл и настанет время большой передышки, за которой начнется следующий период бури и натиска.

Так или иначе, похоже было, что судьба относилась к Альфреду милостиво. И он, в общем, этого заслуживал. Потому что, несмотря на все его титулы и (что еще важнее) деньги, оставался человеком более или менее нормальным, не капризным, не психопатом или кем-нибудь в этом роде, со своей левой ногой вроде бы не советовался, а когда снисходил до разговоров с маленькими людьми вроде нас, — общался на равных, что нам, безусловно, очень нравилось. Правда, назвать его душой общества язык не повернулся бы, даже если бы за это полагалась особая плата: в общем, он был весьма замкнутым человеком, почти всегда погруженным в размышления. Аргон полагал, что такое поведение и должно быть свойственно ученым, а я подозревал, что дело тут в его одиночестве: в доме не было ни одной женщины, законной или незаконной, которая делала бы его жизнь полнее (те, что принадлежали к прислуге, в спальне его не обслуживали). Возможно, у него были сложности в том, что касалось сексуальной стороны жизни, но, может быть, ему просто хватало общения с самим собой; пока я еще не мог об этом судить, но собирался разобраться и в этом вопросе, как только мне удастся добраться до его подсознания.

Но даже не имея столь важной информации, я понимал, сравнивая Альфреда с Телами, у которых мне приходилось служить, когда я еще служил, — что на этот раз мне повезло: не приходилось излишне напрягаться, чтобы не послать всю затею куда подальше и вернуться к безмятежной, хотя и не очень обеспеченной жизни последних лет. И все остальные в доме, думается, относились к нему так же. Говоря, что судьба относилась к нему милостиво, я имел в виду и эту сторону жизни. К нему. Ну а к нам?

Служба, как я уже отметил, оказалась не из худших — хотя и со своими неудобствами.

К неудобствам относилось то, что (говоря армейским языком) увольнения в город нам, телохранителям, были раз и навсегда запрещены. Мы дневали и ночевали в доме Альфреда — за исключением случаев, когда хозяин совершал выезды. Так что я не удивлялся, слыша, как кто-нибудь из нас в минуты плохого настроения заявлял, что ему и прежде приходилось вести такой образ жизни — но тогда он хоть знал, за что ему навесили.

На самом же деле эти ограничения с лихвой перекрывались достоинствами. В доме мы не только служили, но и отдыхали, питались и развлекались (за счет нанимателя). А неплохую, надо сказать, плату за труд можно было сохранять до поры, когда от наших услуг откажутся.

Мало того. Мы находились здесь на правах (продолжая военную линию сравнений) среднего офицерского состава, так что у нас были даже свои подчиненные. Правда, немного: всего по два человека. Но нередко качество бывает важнее количества. Наш случай был именно таким.

Нет, что касается ординарцев — мы их называли, впрочем, оруженосцами, — то это были нормальные ребята, кандидаты в телохранители, старавшиеся перенять у нас как можно больше умений, без каких в нашем деле нельзя. На них лежала забота обо всем, что касалось службы: поддержание в чистоте и порядке экипировки и арсенала; на особо важных выходах они нас подстраховывали от возможных неожиданностей. Ну и тому подобное. Это, как я знал из прошлого опыта, было делом привычным — с тех пор, как телохранительство стало ремеслом для избранных.

Но вот второй подчиненный оказался для меня чем-то новым в практике охранного дела. Вернее — подчиненная.

Официально эта должность носила название горничной. Люди же изначально называли этих женщин подругами; на это обращение дамы откликались охотно.

Официально они должны были заниматься нашим гардеробом, питанием и здоровьем. В жизни же, как вы можете понять, этим чаще всего не ограничивалось. Отношения между телохранителем и его подругой быстро принимали куда более тесный характер, чем просто служебный. Если же этого не происходило — телохранитель имел право просить о замене горничной, и если его ценили, то так и делалось. Интимные отношения были возведены в ранг обязанности. Мне это объяснили сразу же, как только объявили о зачислении. Альфред сделал это без обиняков, в упор глядя на меня острыми, зеленовато-карими глазами:

— Мне нужно, чтобы вы жили у меня нормальной человеческой жизнью. И я даю вам все, что нужно для этого. Можете заказывать портных, меню и женщину. Костюмы — не более шести в год, но столько вам и не понадобится; еда — без ограничений, но ожирение и диабет ведут к немедленному увольнению без пенсии, поскольку они — следствие распущенности и неумения поддерживать форму. Что касается женщины, то желательно, чтобы вы выбрали один раз — и надолго. Возможности выбора будут достаточными.

Это меня обрадовало: значит, не придется замещать моего предшественника у его дамы. Она, кстати, ушла по своей воле сразу же после его отставки — чтобы и дальше скрашивать жизнь пострадавшему. В этом, несомненно, был смысл: отставленный уносил с собою немалую толику информации, какая могла понадобиться недоброжелателям нашего нанимателя; но присутствие рядом соратницы по старой службе (а мы свято верили, что все милашки являлись информаторами хозяина) было своего рода гарантией сохранения если не верности, то, во всяком случае, секретов. Женщин на эту работу поставляло специальное агентство, и я был уверен, что со всеми ними существовали некие соглашения — не только у хозяев, но и у тех, кто девушек находил, обучал и поставлял. Так что выбрать и в самом деле было из кого: в моем распоряжении оказалось самое свежее издание объемистого Альбома. Так по традиции называлось то, что на самом деле было кристеллой с голограммами, и тут ошибиться мог разве что тот, кто не имел представления о собственных вкусах.

Я выбрал — пусть и не сразу, но зато окончательно. Судя по изображению, женщина была достаточно молода, но уж никак не соплячка; как я объяснил коллегам, внешность ее мне понравилась, о характере по изображению судить можно, к сожалению, не всегда, но то, что удалось установить, меня устраивало. Приятно было и то, что (судя по справке) на такой службе она оказалась впервые. Следовательно, ей не с чем будет сравнивать.

Клара — таково было ее имя — прибыла к вечеру второго дня моей службы, так что ужинали мы уже вместе. Аргону, правда, она вроде бы не очень понравилась, но в конце концов у него имелась своя подруга. Зато у меня возникла уверенность: я не прогадал.

Она сразу же показала, что предстоящая служба понятна ей во всех деталях. Когда вечером я вернулся из караулки, где мы по обыкновению обговаривали с Аргоном завтрашнее дежурство (сутки, и затем два дня свободных), Клара уже лежала в постели. Ей показалось, что я мешкаю, и она приободрила меня такими словами:

— Смелей, солдат. Я кусаюсь только при оргазме — да и то не очень больно.

— А ванна? — проворчал я для порядка.

— Я уже приняла. А ты отложи на потом. Меня терзает любопытство. Ты у меня, можно сказать, первый мужчина.

— То есть ты — девушка? — испугался я. Правда, притворно.

— Еще чего не хватало! — чуть ли не обиделась она. В постели, прежде чем обнять ее, я поинтересовался:

— Скажи, а вы тоже можете выбирать? Или: «Это приказ!»?

— Я свободный человек, — сказала Клара, — и живу в свободном мире. Мы не служим из-под палки.

— Рад слышать, — сказал я. — Значит, у нас взаимность.

— Говоришь ты бойко, — заметила она. — Ну а как с остальным?..

Потом, уже засыпая, она сказала:

— Я ожидала, что будет хуже. Да, знаешь что?

— Что?

— Твое белье я переложила. Второй ящик снизу.

— Это хорошо, — одобрил я. — До двух я считаю, не сбиваясь.

— Эйнштейн! — пробормотала она. — Теперь можешь идти плескаться. Я уже сплю.

Так это было в конце второго дня.

И потом никаких недоразумений у меня с нею не возникало. Однажды, правда, мы оказались на грани размолвки. Женщины вообще любопытны, Клара не была исключением. И, проводя ревизию моего скудного достояния, она наткнулась на портретик моей жены. Когда я вернулся со службы в наш флигель, портрет стоял на столе, а Клара хмуро перевела взгляд с изображения на меня.

— Это что такое? — спросила она железным голосом.

— Моя жена, — кратко ответил я.

— Да ты в своем уме?!

Это было сказано как бы с сомнением. Но тут же голос сделался требовательным:

— Ты что же — любишь ее?

— Да, — я не стал колебаться с ответом. Она вздохнула, что-то непонятное промелькнуло в глазах.

— Убери, — потребовала она. — Чтобы я его больше не видела.

Я кивнул.

— И никто другой! — добавила она тут же.

— Ты права. Ладно.

Я убрал подальше. Больше никакой напряженности между нами не возникало.

И вот — уже четырнадцатый день истек; или, иными словами — шестая часть тех трех месяцев, которые мне (по словам условно покойного Вериги) были даны для решения поставленной задачи. Такого срока обычно бывает достаточно, чтобы сориентироваться на новом месте. Однако за две недели мне удалось продвинуться не очень-то далеко. Кроме всего прочего — никак не следовало вызывать хоть какие-то подозрения не только у хозяина и персонала, но и у Клары: просто для страховки. Чем ближе к тебе человек — тем меньше он должен знать того, чего ему не положено. Поэтому я вел себя очень осторожно, стараясь ничем не отличаться от других, мне подобных. Но в конце концов решил, что пора и приступать к делу: период врастания в обстановку закончился, а чем больше уходило времени, тем оно становилось дороже.

Пятиэтажный особнячок за глухим шестиметровым забором насчитывал до трех десятков комнат, из которых сам хозяин занимал не более шести; этот блок образовывал центральную часть третьего этажа, так что ни одно из его помещений не имело окон и освещалось дневным светом при помощи достаточно нехитрой оптической системы. Иными словами, никакой снайпер извне не мог бы при всем желании поймать цель на мушку — если бы целью оказался хозяин. В среднюю часть дома имели доступ, кроме самого шефа, лишь его секретарь, личный бухгалтер, оператор установленного там сервера и очень немногие из гостей, достаточно редких. Охрана туда не была вхожа. По слухам, из этого блока существовал отдельный выход прямо на улицу; в таком случае, это мог быть только подземный ход, в который только из апартаментов хозяина и можно было попасть. Но, возможно, то были всего лишь слухи, всегда возникающие вокруг людей со странностями — а наш хозяин, безусловно, и был таким.

Остальная часть дома являлась для нас открытой; однако там не было ничего, что могло бы представить интерес для меня. Разве что пятый этаж, целиком занятый зимним садом, где росла всяческая экзотика; там, наверное, приятно было бы отдыхать, но в этом доме оранжерея почему-то именовалась лабораторией, и ходить туда без приглашения не рекомендовалось. Длинная дорога, на другом конце которой должны были находиться пресловутые сведения об урагаре, начиналась где-то в запретных комнатах — если она вообще здесь начиналась.

Итак, я решил, что готов приступить к решению задачи. Если бы еще кто-нибудь объяснил, с какого конца за нее ухватиться.

В самом деле: слова о том, что в руках моего нанимателя находятся сведения о местонахождении похищенных семян, были всего лишь пустым звуком. Нитей тут торчало множество, но потянуть не за ту единственную, что была мне нужна, означало бы вызвать целую лавину ненужных и опасных осложнений.

Найти и вернуть семена урагары.

Легко сказать.

Найти.

Но надо хоть приблизительно знать — что и где искать.

Семена. Откуда мне знать: не является ли это всего лишь условным названием, под которым может скрываться все что угодно? Новое оружие, бриллианты, произведения антиквариата, даже чьи-то дети, взятые в заложники? Из-за семечек любого растения вряд ли стали бы поднимать такой шум. Конечно, история знает и такое: в давние времена существовал такой ажиотаж вокруг голландских тюльпанов, что… Но будь что-то подобное в наши времена — я бы знал.

А если не знаешь, что именно искать, как же понять — где это разыскивать?

Если украдены деньги — ищут там, где можно их потратить или вложить. В банках, например. Если сумма крупная — не исключено, что есть данные об украденных купюрах: номера, серии, время выпуска… Кражи денег — дело привычное, и существуют методики работы по их розыску.

Если похитили драгоценности — внимание скупщикам краденого, ювелирам и рынкам.

Если украденное не носит общего характера, но является специализированным — то есть им может воспользоваться не любой человек, но лишь знаток, — ищут заказчика: того, кому такая специфика нужна.

Ценности искусства чаще всего находят в частных коллекциях, реже — в государственных музеях и на аукционах.

Везде есть своя история, свои традиции и правила игры.

Однако таинственные семена урагары в эти традиции не укладывались.

Ясно, что если их украли, то они кому-то понадобились. Кому? И — зачем?

О какой опасности для мира, в котором эти семена находятся, говорил тот, кто назвался Веригой? Это не взрывчатка и не отрава. И уж, конечно, не штамм культуры какой-нибудь сверхчумы. Хотя, конечно, чума — тоже природное явление. Однако, судя по уже полученной мною информации, деревья эти спокойно растут на Синере — без всяких, похоже, последствий для населения этого мира. Может быть, они как-то связаны с Незримыми Силами? Вряд ли: тогда я о них хоть что-нибудь, да слышал бы — особенно за последние годы. Нет, и эта версия, похоже, нереальна.

Где же их искать? Даже самый малый из миров Федерации достаточно велик. На ощупь тут ничего не нашаришь.

Итак, подумал я, удобно растянувшись на кровати и пользуясь отсутствием Клары, ушедшей поболтать с подружками, — итак, ближе к делу.

Что мне нужно?

Прежде всего — понять, в чем же заключается суть данного мне поручения. То есть узнать то, чего не успели сообщить Верига и его спутники.

Сказано: ученье — свет. То есть усвоение новой информации. Как рабочую версию примем, что это действительно семена. Он сказал — урагара? Семена урагары. Семена бывают у растений. Но и у животных тоже. Хотя у них это скорее сперма. Постой: Верига что-то говорил о хвое. Растение? Ну что же, для начала попытаемся искать среди растений…

Привычный мой мик подобен солнцу: он тоже, как сказал поэт, не блещет новизной. Но до сих пор я отлично обходился им — авось и на сей раз не подведет. Что ищем? Да эту самую — урагару. Пошлем запрос в сеть. И сварганим себе чашечку кофе — для приятного времяпрепровождения. Урагара. Каких только названий не существует в мире!..

Ответ пришел неожиданно быстро — я едва успел смолоть кофе. Ответ был кратким и недвусмысленным: никакой информации на тему «Урагара» в сети не существовало. Пустой номер.

Этого я, откровенно говоря, не ожидал. Что же — розыгрыш? Мистификация? Ну мы еще посмотрим — чьи шутки смешнее.

Однако в глубине души я знал, что смехом тут и не пахло. Какие уж шутки, если в их результате тебя поджигают в воздухе…

Многого, слишком многого не успел рассказать мне Верига.

Тем не менее — если не искать, то и не найдешь никогда. Мне ясно указали на Альфреда и на этот дом. Значит — будем искать в этом доме. Откладывать более нельзя.

Наступившей ночью, прикинув все «за» и «против», я решился наконец удовлетворить свой интерес к запретной территории — порок, который так дорого обошелся в свое время женам Синей Бороды.

Своего напарника Аргона я без особого труда погрузил в крепкий сон, убедился и в том, что Клара мирно почивает и вряд ли отправится искать меня среди ночи, и в очередной обход двинулся в гордом одиночестве.

С замками и сигнализацией у меня была полная ясность, как если бы я успел выпить с ними на «ты». Они уступили мне, казалось, с облегчением, как истосковавшаяся по близости женщина.

План внутренних комнат и их обстановка были мне известны — благодаря все тому же главному зрению, третьему глазу, для которого не бывает стен. Это же свойство помогло мне миновать, не включая света и не пользуясь фонариком, всю мебель, на которую в ином случае я непременно налетел бы, и добраться до дверей хозяйской спальни. Отворять ее я не осмелился: эта дверь была снабжена своей особой системой сигнализации, единственной, в которой я не смог заранее разобраться.

Серьезной помехой являлись, конечно, видеокамеры, работавшие в круглосуточном режиме в каждой комнате. Отключить их было пустяковым делом — но это привело бы к разрыву времени в записи, а это не укрылось бы от начальника охраны, каждое утро просматривавшего кристеллы; компьютер сам обратил бы его внимание на сбой. Разумеется, и с хронометражем можно было совладать — будь у меня нужные для этого время и условия. Но на них рассчитывать не приходилось. Камеры отлично видели и писали и в полной темноте: каждая была оборудована ноктоскопом. Так что пришлось напрячься. На это, кстати, и ушла большая часть времени.

Решение оказалось достаточно простым: сочинить вирусную программку и ввести ее в тот компьютер, который утром и будет отслеживать видеозаписи. Я выполнил ее в голове, на моем мике. Она предписывала не обращать внимания на запись времени, не учитывать ее при анализе записей именно в нужное мне утро; выполнив задачу — самоуничтожиться. Теперь можно было отключить камеры на время моего пребывания в комнатах хозяина, где я в результате всех усилий и оказался.

Интересовал меня главным образом его мик: в наше время самые смертоносные тайны хранят не в сейфах, но в своем внутреннем компьютере, в голове, в секретных, шифрованных-перешифрованных и многократно защищенных файлах, если пытаться проникнуть в них, не зная броду, острая головная боль заставит тестируемого пробудиться даже от глубокого наркотического сна. Интуиция говорила, что пока еще никакой угрозы для меня не было, храп Альфреда доносился даже сюда. Но при вторжении картина могла измениться не в мою пользу. Я испытывал ощущение некоторого неудобства перед хозяином: как я уже говорил, он был едва ли не лучшим из моих нанимателей. И пришлось потратить несколько минут на то, чтобы доказать себе, что именно так я и должен поступить; впрочем, уговорить себя всегда куда легче, чем любого другого.

Задача проникновения в спальню так и оставалась нерешенной из-за системы защиты. Но мне и необязательно было туда входить: если я подойду к стене, за которой он спит, расстояние между нами будет не более полуметра, а стена — не помеха для сверхвысоких частот.

Я бесшумно занял выбранную позицию. ЛК Альфреда, необходимый для входа в его мик, я успел узнать; вернее, даже не я, а Клара: у женщины другой женщине всегда легче получить нужную информацию, чем мужчине, а личной секретаршей Альфреда была, по традиции, женщина — правда, давно уже вышедшая из обычного секретарского возраста, ей-то единственной Личный Код хозяина и был известен. Я изготовился для проникновения и без особых усилий вошел в голову Альфреда, в мик, в каталог: так было проще всего просмотреть все файлы, которых в голове хозяина было немало: только под сверхзащитой я насчитал их шесть.

Защитных оболочек и шифров я не очень-то боялся: мой собственный мик был уже вовсе не тем, какой вживили мне в младенчестве: за время жизни я не раз подвергал его усовершенствованиям — это не просто и порою болезненно, однако овчинка стоила выделки. Так что сейчас я оказался в файлах Альфреда, нимало не нарушив его сна.

Большинство из них отпало сразу, едва я успел проглядеть их содержимое. Конечно, отчеты личного бухгалтера могли, наверное, содержать немало интересных для налогового департамента сведений, но для моих поисков это был бы не самый короткий путь. Для того чтобы оценить записи сугубо научного характера, потребовалась бы подготовка, какой я не обладал: там была какая-то суперсложная генетика. Личный архив был интереснее: в нем хранилась достаточно обширная переписка, в том числе (к моему великому изумлению) и на чисто лирические темы. Очень нежные (кто бы подумал!) послания даме по имени Маргарита — и ее ответы, не менее трогательные. Тут я решил проявить скромность, и не стал копировать их для последующего изучения. Пошел дальше. Однако быстрый поиск слов «урагара» и «семена» не дал никакого результата. Если интересующие меня данные и содержались в файлах, то, возможно, обозначались иносказательно — условными именами. Будь в моем распоряжении еще неделя, я бы поискал; но я располагал, по собственным расчетам, самое большее часом: именно через это время мне следовало в очередной раз отметиться на контрольных часах, начиная следующий обход. Правда, самую малость я записал себе на мик, экономя место для более важной информации, которая — интуитивно ощущалось — должна была тут найтись.

Она, или во всяком случае что-то, похожее на нужные материалы — обнаружилась в четвертой директории. Уже одно то, что все ее файлы были зашифрованы, заставило насторожиться. Пришлось скопировать все в таком виде; это была явно безнадежная затея, потому что, даже не считая времени на дешифровку, серьезное ознакомление с ними заняло бы, пожалуй, столько времени, сколько люди не живут. Употребив такую гиперболу, я невольно усмехнулся: ну, не так много, конечно… Но я заранее понимал, что вряд ли файлы мне пригодятся: не возникало во мне того подсознательного ощущения, какое способно неожиданно убедить вас в том, что вы отыскали то, что нужно. Наверняка в этих файлах содержалась весьма ценная информация — если бы меня интересовали коммерческие тайны Альфреда или его новые научные разработки и идеи; но они оставляли меня безразличным, а ничего, что имело бы отношение к семенам урагары, в этих файлах и не ночевало — по моим интуитивным ощущениям, во всяком случае.

Время мое истекало. И тут — по-моему, совершенно некстати — в мике спящего Альфреда возник сигнал пробуждения. Не заранее установленный внутренний будильник, но внешний вызов. Кто-то хотел говорить с Альфредом среди ночи. Странно. До сих пор у меня сохранялось впечатление о хозяине как о человеке, который не позволяет беспокоить себя в неурочные часы. Придется пересмотреть свои воззрения.

Альфред в спальне перестал храпеть и заворочался. После второго сигнала я услышал его хриплый со сна и явно недовольный голос:

— Альфред.

Вообще, пользуясь ПК-связью, вслух произносить слова вовсе не обязательно: достаточно и мыслей. То, что Альфред заговорил, означало лишь, что он еще не проснулся. Я же мог снимать разговор прямо с его мика.

Прислушиваясь, я думал: вот уж некстати разбудили. Придется затаиться и не дышать, пока сон не одолеет его снова. Но меня заинтересовало: что это за сверхсрочное дело, ради которого Альфреда решаются потревожить? И кто таков этот смельчак?

На последний вопрос я получил ответ сразу же, едва вызывавший проговорил:

— Альфред, последнее предупреждение. Предлагаем немедленно сообщить, где находится объект и когда начнется отсчет. Вызовем вас в полдень.

Видимо, у Альфреда эти слова включили какую-то линию размышлений, потому что он ответил не сразу:

— Подите к черту. Я ведь сказал совершенно определенно: отсчет начнется завтра. А что касается места и всего прочего — вы получите все подробности на кристелле, я отправлю ее рано утром. Так что все могут быть абсолютно спокойны — так же, как спокоен я сам.

— Вы отдаете себе отчет в возможных последствиях, если что-нибудь окажется не так? Ответом было молчание.

— Альфред! Вы меня слышите?

Голос сделался куда более резким и требовательным.

— Да слышу, слышу… — прозвучало и на этот раз не сразу.

— Повторяю: вы сразу же передадите нам полный контроль над процессом. И больше никаких претензий к вам не будет.

— Мне уже надоело повторять: на это я не пойду. В конце концов, кто из нас специалист? Контроль я оставляю за собой.

— Это ваше последнее слово?

— Вам угодно, чтобы я повторил в третий раз? У вас проблемы со слухом?

— Вы понимаете, к чему это может привести?

В ответ последовал смешок:

— Да знаю… Но и вы знаете: без меня малейший сбой приведет к срыву всего процесса. Последовала пауза. И за ней:

— Больше предупреждений не будет.

— Мне не нужны предупреждения. Я выполню весь контракт, до последней точки. И больше не будите меня, пожалуйста. Мой мозг нуждается в отдыхе. Я не ломовая лошадь!

На этом разговор закончился. Но не ситуация. Я услышал, как хозяин встает, недовольно кряхтя: видимо, природа потребовала своего. Встреча с ним в таких условиях мною не планировалась. К счастью, путь к удобствам не лежал через эту комнату. Однако придется ждать, пока в туалете не зашумит вода; под этот звук я и рассчитывал ретироваться. Да не тут-то было.

Альфред не успел еще выйти из спальни, как там зазвучал еще один голос. И вовсе не по какой-либо связи. Именно там. И голос этот принадлежал женщине. Молодой голос (впрочем, голос далеко не всегда говорит о подлинном возрасте) женщины, сознающей свою привлекательность и защищенность, голос безмятежный и чуть игривый:

— Кто это был? Так рано? Или скорее так поздно? Если бы вопрос этот был обращен ко мне, я в тот миг не смог бы ответить ни полслова: я просто онемел от неожиданности. Женщина в спальне Альфреда?! Ну и ну! Так вот в чем был секрет его хорошего настроения по утрам вторников и пятниц. Как же дама попадала к кавалеру никем не замеченной? Ну конечно, конечно: прямой выход, которым он один только и мог пользоваться…

— Да все они — ты знаешь, кто. Теперь ее голос уже выразил тревогу:

— Я ведь говорила тебе — не надо было заниматься этим. Можно ведь было купить какую-то часть — и работать с нею лабораторно, без всякого риска… Тебе надо выйти, пока не поздно.

— Поздно, — ответил Альфред и затворил за собою дверь, направляясь туда, куда ему было нужно. Женщина глубоко вздохнула — раз и другой. Пробормотала что-то неразличимое. В ее мик войти я не мог: ЛК женщины не был мне известен, как и вообще ничего о ней. А я-то считал себя профессионалом…

Пришлось ждать, пока хозяин не вернется в постель: была надежда, что разговор продолжится. Но он не возобновился, единственное, что я еще услышал, было:

— Я еще подумаю. Утром. А сейчас, раз уж мы все равно проснулись…

Нет, кажется, с сексом у него все было в порядке. Но сейчас это интересовало меня меньше всего. Пора была уходить.

Закончив операцию, я благополучно вернулся в нашу караулку. По пути снова не утерпел и заглянул в свою берлогу; Клара спала, дыхание ее было легким, бесшумным, выражение лица — безмятежным. Стоило бы и мне поспать на диванчике, на котором проходила большая часть нашей вахты, однако нетерпение оказалось сильнее.

В караулке я мысленно подвел итоги вылазки. В общем, ее можно было считать удачной. Правда, ничего нового об урагаре узнать мне не удалось. Но то, что я выяснил, было, пожалуй, не менее важно и заставляло о многом подумать.

Выяснилось, что у Альфреда была близкая женщина, отношения с которой он почему-то хранил в секрете. Мелочь, конечно, но интересно.

Я узнал также, что у моего хозяина есть контракт с кем-то, выполнение которого связано с какой-то опасностью. Странно, но Альфред выступает в нем в качестве исполнителя, а не заказчика, хотя его положению скорее соответствовал бы второй вариант.

Человека, разбудившего Альфреда, мне идентифицировать не удалось: мой мик проанализировал его голос и недвусмысленно заключил, что я с ним никогда не встречался. Голос был, кстати, достаточно невыразительным, без особых примет. Не то, что, допустим, Верига с его слишком характерным акцентом. «Торокие коспота, Синера косноязычная…»

Стоп.

Косноязычная, да.

Верига говорил мне о «семенах урагары». Я так и услышал. А произношение? Его трижды траханное синерианское произношение?

В таком случае, это «уракара». Запустим такой вариант.

Я дал задание мику и принялся варить кофе.

Питье успело свариться, и я выпил полчашки, пока не начался обвал. Повалила информация по уракаре: где и что.

Пришлось писать в память мика. От этой процедуры иногда начинает болеть голова. На сей раз пронесло. Правда, дело оказалось не столь страшным, как я испугался было. Источников было много, но информации в каждом из них нашлось не густо. К тому же, как вскоре выяснилось, она часто дублировалась.

Но и того, что было, хватило мне на весь остаток ночи. И я не стал жалеть о потраченном времени.

Потому что кое-что там и в самом деле было интересным.

Например:

«Уракара (Uracara uracara) принадлежит к дикорастущей флоре мира Синеры. Местному населению известна как „Райское дерево“. У. — многолетнее растение, лиственно-хвойное (см. ниже) дерево, единственный известный в наше время реликтовый представитель одноименного семейства, некогда многочисленного (обнаружены ископаемые экземпляры по меньшей мере еще восьми видов, до середины прошлого века в природе Синеры был распространен еще один вид — Hevela uracara, варварски вырубленный из-за его высокоценной древесины, служившей некоторое время единственным предметом местного экспорта). Ареал произрастания уракары крайне ограничен: одно лишь высокогорное плато Зитака, мир Синера. В годы листвоношения у. цветет и плодоносит небольшими (до 2 см в диаметре) ягодами синего цвета, служащими пищей некоторым видам птиц и мелких млекопитающих; людьми не употребляются в пищу вследствие неприятного гнилостного вкуса и запаха. В хвойные сезоны (примерно один год из пятнадцати, что вызывается, по существующим воззрениям, циклическими колебаниями климата) у. плодоносит, по статистике, лишь в одном из пяти сезонов, что связано предположительно с уменьшением численности вида скальных жуков, служащих опылителями. В хвойном варианте на одном дереве вызревает, как правило, лишь один плод, заключающий в себе одну косточку, подобно земным абрикосу или сливе. Попытки акклиматизировать у. в других мирах и даже в других районах Синеры до сих пор к успеху не привели из-за чрезвычайной требовательности растения к почвенно-климатическим условиям, своеобразие которых на плато Зитака до сих пор еще не подвергнуто серьезному анализу. Есть предположения (см. А.Ф. Упиц, Альпийская растительность Синеры; издание Тазонского университета, 2669), что определенную, быть может, даже решающую роль в этих условиях играет спектр космических излучений…»

Ну ладно, ладно. Только из-за чего сыр-бор разгорелся? Все ботанические тонкости меня пока что не очень интересуют. Чем еще просветит меня «Ботаника миров Федерации. Энциклопедия», откуда и извлечен этот пассаж?

Целый набор поводов для размышления…

Косточки — не чертежи и не детали, которые можно скопировать и воспроизвести. Не произведения искусства. Не деньги и, логически рассуждая, не драгоценности. Тем не менее они, конечно, имеют ценность и, вероятно, немалую — судя по тому, как к ним относятся на Синере. Однако ценность ценности рознь. Растение или животное могут являться ценностью духовной — талисманом, тотемом, святыней. Значит, могут быть и косточки. Тогда их похищение — или акт хулиганства, или действия какой-то оппозиции, исповедующей другую систему ценностей. Мне нужен хотя бы намек на это. Иначе я так и не найду, с чего начать.

А впрочем…

Пожалуй, все складывается наилучшим образом. Мне не к чему искать самому: Альфред наверняка покажет. Потому что после такого предупреждения он, безусловно, предпримет какие-то действия, чтобы обезопасить не только себя, но и ту информацию, которой от него добивались.

Надо только немного обождать.

Был у меня и другой повод для размышлений: Верига, раз уж я о нем вспомнил (очень кстати!) и его не совсем понятные мне действия. Видимо, он уцелел, когда их агрик сожгли; но почему потом не вышел на связь со мной? Нетрудно ведь установить, что я приступил к выполнению его задачи. Он перестал мне доверять? Почему?

Над этим я раздумывал недолго: картина представлялась мне ясной.

Совсем так же, как я считал погибшим его, он успел уже похоронить меня. Каким-то образом уцелев, он — или кто-то из его людей — наверняка навестил мое жилье и увидел там то, что только и можно было увидеть: следы нападения. Тел к тому времени там уже скорее всего не осталось, и у него были все основания думать, что увезли и меня — труп, а может быть, и живого. Для Вериги это означало прежде всего, что ему следовало рубить все концы, что связывали нас. Возможно, он попытался выяснить мою судьбу, набирая мой ЛК — но я, нанимаясь к Альфреду, конечно, сменил Личный Код, как и большую часть своей биографии. Верига не нашел меня точно так же, как я этим же способом ничего не смог узнать о нем. И, видимо, он будет предпринимать какие-то другие меры. Собственно, я могу сейчас с чистой совестью выйти из игры. Избежать всякого риска.

Еще два часа тому назад я с удовольствием принял бы такое решение. Но сейчас, когда удалось уже ухватиться за какой-то кончик нужной информации, мне захотелось работать и дальше. Как и всегда, достаточно оказывается войти во вкус — и тебя придется отрывать от этого дела по частям. Ну и, кроме того, очень не хотелось отдавать деньги, раз уж они были получены. Они были теперь моими; а отдавать свое за здорово живешь не понравится никому.

Ну что же: подожду еще немного. Утром нам предстояло сдать дежурство, а затем у меня будут целых два дня, чтобы как следует поразмыслить над новой информацией и навести кое-какие справки. Ничто не обещало особых тревог.

Вовсе не хочу сказать, что в мирах Федерации царила благодать. Жизнь была такой же пакостной, как и во все остальные дни. Где-то на Сидоне кто-то (по мнению обозревателя «Глобалпресс», то были головорезы из «Десницы Господа», московский же «Галактинформ» валил все на «Сынов ночи», но официально никто пока что ответственности на себя не брал) — так вот, кто-то в который уже раз рванул энергопровод; в другом месте толпа шла в атаку на чье-то посольство, обидевшись на очередное ужесточение режима иммиграции из мира А в мир Б, пропала связь с транспортом, отвозившим очередную команду контрактников на станцию в новом, пока еще только изучаемом (неизбежный этап перед началом освоения) мире — сейчас уже не помню, на ближнюю, оперативную, или дальнюю, научную, да и какая, в конце концов, разница? Как обычно в таких случаях, корабль объявится где-нибудь в другой части Простора, контрактники окажутся заложниками и начнется очередной торг. Либо же их просто продадут в рабство в какую-нибудь отдаленную систему. Одним словом, шла нормальная жизнь, не имевшая вроде бы никакого отношения к семенам уракары и к моей судьбе.

Я позволил Аргону проснуться с полной уверенностью в том, что мы только что завершили совместный обход, поскольку близился час, когда начальник охраны навещал нас, чтобы убедиться, что мы еще не проспали всего на свете. Сам же уселся поудобнее и вошел в легкий транс — с чистой совестью и, кроме того, с надеждой на то, что во время транса мое подсознание разберется с новой информацией, расставит все по местам и подскажет — чем и в каком порядке надо заниматься. Однако вскоре оставил эти попытки: Аргон мешал сосредоточиться, по своей привычке излагая все, что ему нынче приснилось; ничего интересного в его сновидениях, впрочем, не было. Так что последние минуты перед сдачей дежурства мы провели спокойно, попивая хозяйский кофе и вслух размышляя на тему: честно ли продули вчера «Мушкетеры короля» «Черным корсарам», да еще с разницей в три плюхи — или игра была закуплена. Я считал, что продули по игре; я вообще склонен верить в людскую порядочность, пусть это и звучит странно. Однако Аргон никак не желал соглашаться с моими выводами, и мы даже немного поспорили, оставшись каждый при своем мнении. Хотя на самом деле это волновало нас ничуть не больше, чем судьба посла или контрактников; просто надо же было общаться.

Вот так текла жизнь до одиннадцати тридцати. А там словно кто-то поднял кулису — и хлынуло. Беда за бедой.

Первая из них заключалась в том, что прибыл камердинер Тела и возвестил, что Оно желает нас видеть.

Не теряя времени, мы подхватились и потопали за лейб-хранителем подштанников. И Аргон, и я прекрасно помнили, что наша вахта кончается, навешивать на нас какие-то поручения Тело вроде бы не вправе, но мы учитывали и другое: нынче воскресенье, а именно по этим дням нашему брату выплачивалось жалованье. Каждую неделю. С ожидаемыми деньгами у каждого из нас были связаны кое-какие личные планы: даже занимаясь сложной проблемой, человек остается простым смертным со всеми его слабостями, и поэтому то, что на моем счете в банке лежала очень симпатичная сумма, аванс за уракару, ничуть не уменьшало желания получить очередной взнос от Альфреда — хотя бы для того, чтобы купить Кларе какую-нибудь тряпку или побрякушку. А потому никак не следовало заставлять Тело ждать нас: оно ведь могло отложить выплату и до позднего вечера, чего мы никак не хотели. А кроме того — и это было главным — мне хотелось увидеть, как повлиял на него ночной разговор с неизвестным, и в зависимости от этого решить, какие действия буду предпринимать я сам. Если он, взяв с собой заступающую смену куда-нибудь отправится, я смогу, соблюдая предосторожности, продолжить исследование его апартаментов, куда в его отсутствие никто не заходил. Если же Альфред прикажет перейти на осадный режим — ничего не поделаешь, придется готовиться к драке. В глубине души я опасался, что именно такое решение он и примет, хотя интуиция подсказывала, что его ходы окажутся другими.

Выйдя из дежурки, мы, как и полагалось, мимоходом проверили, хорошо ли заперты двери, нормально ли работают сигнальные системы и обзорные камеры, включена ли оборонительная автоматика. Все это входило в наши обязанности. Техника и молектроника оказались в наилучшем порядке, и мы явились пред очи нашего работодателя не чувствуя за собой никакой вины.

Тело в этот достаточно ранний час было облачено не в пижаму и толстый халат из шерстяной пены, как обычно, видимо, Альфред успел уже проводить ночную гостью хотя бы до выхода на улицу (я был убежден, что этот его персональный ход выходил наружу где-то по ту сторону забора, так что никакая охрана ее не засекала), и по этому поводу оделся в удобный дорожный костюм цвета кофе с молоком, стоивший, по моей оценке, не менее трех тысяч галларов, или же десяти тысяч рулей Теллуса. Хозяин удобно располагался на полумесяце (так я враз окрестил один из диванов в его комнате потому, что именно такой формой этот предмет мебели обладал). Недопитая чашка кофе (полупрозрачный фарфор с золотыми орлами и пальмовыми листьями; такой кофейный сервизик стоил моего нынешнего трехмесячного заработка, я это знал точно, поскольку сам закупил себе такой же лет семь тому назад) — итак, чашка эта вместе с содержимым остывала на столике, рядом с серебряным сливочником и такой же сахарницей: в своих вкусах генеральный озеленитель был консервативен. Все это было обычным; но вот бутылка с солнечного цвета пойлом и высокий стаканчик с остатками на дне — это уже выходило за пределы обыденного: соблюдая старинные нормы, Тело до пяти вечера, как правило, спиртного не потребляло. Значит, ночь, посвященная празднику любви перевела стрелку, и хозяин покатился по каким-то новым рельсам. Так что нам следовало ожидать неожиданностей, и вовсе не обязательно самых приятных. Потому что (я установил это, бегло прозондировав его) в его подсознании весьма своеобразно смешались удовлетворение — какая-то неуверенность, желание — и одновременно нежелание совершить какой-то поступок. Доказательства последовали немедленно.

— И у вас, уважаемые доценты, хватает наглости выполнять служебные обязанности в таком виде?

Мы вроде бы были в порядке — по нашему мнению. Но начальство всегда право. Главный озеленитель, как мне показалось, разогревал себя, как мотор с утра; это означало что предстоит выезд; все знали, что хорошо он чувствовал себя только дома, где, кроме нас, была еще куча всякой автоматики, которую при всем желании нельзя было таскать с собой даже в его бронированном агрике. Но на выезд — не наша очередь, мы ведь заканчиваем дежурство, остались какие-то минуты!

— …Вы — застегните пуговицу. На рубашке, я подразумеваю. А когда вы в последний раз чистили ботинки? В минувшем геологическом периоде?

Аргон не стал отвечать — лишь кивнул, как бы давая понять, что принимает упреки к сведению.

— А вы, профессор, чем это от вас несет? Ставили химические эксперименты?

Я, выходит, попал уже в профессора. Продвижение по службе всегда приятно. Нести же от меня могло только «О фриволем» от Фрагонара. Но я решил не уточнять. Наши ответы Телу на самом деле вовсе не требовались.

— Я, кажется, плачу вам достаточно, чтобы вы выглядели по-человечески. Не так ли? И на что только вы тратите деньги? на БОДКу? Моей не хватает, что ли? Мы одновременно покачали головами.

— А теперь, — продолжил он, — приведите, джентльмены, себя в порядок. Потому что через полчаса мы полетим… э-э… подышать свежим воздухом. Давно не были на природе. Вы, мосье химик (это было обращено ко мне, поскольку в нашем паре пилотом был я), — вы проследите, чтобыл агрик был заряжен до предела.

И пояснил, хотя никто от него этого не мог требовать:

— Нервы что-то разгулялись. Лучший способ снять напряжение — подольше побыть на природе. Теснее пообщаться с флорой. Что такое флора — вы, надеюсь, не забыли? Похвально. Природа добра, а вот люди…

Когда он говорил «природа…», в глазах его на миг возникло мечтательное выражение. Известный ботаник, он, видимо, живую природу действительно любил. Людей же, похоже, не идеализировал. Я почувствовал, как мое мнение о нем меняется к лучшему. Пожалуй, разрабатывая эту тему, можно будет и правда сблизиться с ним, чтобы побольше узнать о том, ради чего я и оказался в его доме.

Тем не менее в ответ на его заявление мы чуть помедлили, и это от него не укрылось.

— Есть возражения? Животик болит? Или нужно готовиться к симпозиуму? — Тон его снова стал язвительным.

— Хозяин, наша смена…

— Ваши сменщики сейчас заступят, — это пояснил нам наш шеф, начальник охраны, совсем некстати оказавшийся тут же. — А вы сопроводите хозяина. Договор помните хорошо?

Мы помнили.

— Деньги получите, когда вернемся, — добавил уже хозяин. — За выезд — особо, сверхурочные. А за попытку возражать понесете наказание: поможете загрузить в агрик кое-что из лаборатории. Так что наденьте мантии поверх ваших фракингов.

Последнее слово было его личным вкладом в языкотворчество и выражало крайнюю нелюбовь к ритуальным нарядам. Что же касается денег, то наш хозяин, невзирая на его богатство (или благодаря ему), был плательщиком весьма экономным, и, возможно, откладывая платеж на вечер, исходил из того, что если за день что-то такое случится, то платить деньги будет не за что — и, возможно, некому станет их получать. Не знаю, учитывал ли он и то, что мир мог бы недосчитаться и самого распорядителя кредитов. Думаю, что такие мысли он отгонял подальше. Но мы и на самом деле всегда были готовы закрыть его своими телами — Аргон потому, что давно уже принадлежал к элите этого ремесла, а я себя, как уже сказано, настроил на такой же лад, умения же у меня и без того хватало.

Итак, вот первая беда: зря обругали. И вторая: нагрузили не в очередь. Придется извиняться перед Кларой за крах наших планов.

Но эти две беды можно было пережить без особых затруднений.

Да это и не беды даже. Как говорится — горе не беда.

Мы с Аргоном облачились в длинные халаты и поперлись на пятый этаж — отбывать наказание. Старший садовник и его подручный (по номенклатуре Альфреда, «ассистент») уже приготовили груз, который нам пришлось перетаскивать в багажный отсек агрика, пока еще стоявшего в ангаре на крыше. Я так и не понял, что мы такое носим: плоские пластиковые коробки пятьдесят на пятьдесят, а в высоту не более пяти сантиметров. Увидев их, я облегченно вздохнул: во всяком случае, не надорвемся, если даже будем брать стопками по десять штук. Но коробок было много, и возиться пришлось битый час. По истечении этого времени на крышу выскочили двое наших коллег — новая смена — и занялись проверкой окружающего пространства. Найдя его в порядке — просигналили, и в ангаре возник Альфред с пузатым кейсом в руке и немедленно вскочил в кабину. Я уже собрался сесть на свое место, чтобы вывести машину на открытое пространство и стартовать, но хозяин удержал меня:

— Совсем запамятовал. Возьмите это, профессор, и немедленно отправьте по Магнитке. Просто вбросьте.

Я и без него знал, как обращаться с магнитной почтой. Но для этого пришлось съехать на первый этаж. По дороге я не утерпел и, напрягая свой мик, заглянул в содержимое кристеллы. Оно оказалось интересным — судя по первым словам. И я решил, что адресат обойдется какое-то время и без этого сообщения, а я на досуге попробую разобраться в нем как следует.

Так что с первого этажа я вернулся на крышу и доложил, что поручение выполнено. Обман нанимателя. Но от этого до беды еще очень далеко — так почему-то подумалось мне, когда я, возложив длани на пульт, вывел агрик на площадку, произвел контрольное тестирование и, включив антиграв, поднял машину в воздух. Все было тихо и спокойно.

Третья беда настигла нас значительно позже и оказалась посерьезнее.

Полет до загородной резиденции хозяина занял сорок две минуты. «Усадьбой» Альфред именовал обширный участок — на взгляд, гектара три с гулей, — на котором высились два двухэтажных дома, а также с полдюжины служб, два просторных вольера (в одном расхаживали страусы, в другом — какая-то незнакомая мне живность из черт знает какого мира) и мало ли еще что. Посадив машину, я с интересом оглядывался, пока туземный народец вытаскивал из обширного багажника то, что мы с Аргоном в поте лица туда грузили. Коробки уносили в красивый павильончик, вокруг которого росло немало деревьев — наших, родных, к которым я всегда испытывал нежность, и потому без всякого удовольствия оглядел участок, на котором расположились, как я подумал, малоформатные джунгли: никак не меньше гектара было занято густыми зарослями невысокого — по пояс мне — кустарника со странной, я бы сказал, седой листвой на прямых стеблях; мне подумалось, что в старину из них получались бы хорошие стрелы. Альфред внимательно следил за разгрузкой. Закрыв опустошенный багажник, я подошел к нему.

— Это что, ягодник? — спросил я, просто чтобы не стоять молча. Когда разговариваешь — меньше шансов нарваться на какое-нибудь новое поручение. — В такой чаще трудно, наверное, снимать урожай?

— Это секрида, — ответил он с таким выражением, словно это название разом все объясняло. Покосился на меня и, наверное, решил, что дополнительная информация все-таки не помешает. — Южный Армаг. У нас до сих пор не приживалась, и меня пытались уверить, что и не приживется. Дефицит сообразительности.

Он повернулся, чтобы подозвать стоявшего поодаль в ожидании распоряжений генерал-губернатора этой колонии:

— Вы все приготовили?

— Согласно вашим указаниям.

— Тогда начинайте.

И началось действие, которого я, признаться, никак не ожидал от такого любителя растений, каким был Альфред: человек двадцать, вооруженных лопатами и топорами, появились откуда-то сзади и, рассыпавшись в цепь, пошли в атаку на эту самую секриду, которую так трудно было укоренить здесь. Минут пятнадцать я наблюдал, как седые кусты, протестующе размахивая стеблями, выворачивались вместе с корнями и оттаскивались в сторону, где уже разгорались костры. Мне стало искренне жалко эти кустики: пусть чужая, но все-таки жизнь… Кажется, и сам Альфред испытывал схожие чувства — судя по тому, что он глубоко вздохнул — и еще раз, и еще.

— Хозяин, но зачем же?.. — не утерпел я. Он оглянулся и сердито посмотрел на меня:

— Это имеет значение для несения охраны?

— Виноват… — только и пробормотал я, потому что и действительно был виноват: забывать об охране никак не следовало. Хотя сейчас глазами и ушами был Аргон, но и я был не вправе расслабляться.

Я отошел на позицию, еще раньше мною выбранную, и просигналил Аргону, что включился в работу. Не сказать, что здесь были хорошие условия для охраны: тут же рядом торчал частый гребешок, или скорее щетка ростков; чуть дальше виднелось множество взрослых экземпляров той же породы: они с трех сторон охватывали тот квадрат, на котором сейчас шло избиение младенцев. В отличие от многих других эта порода была мне знакома: то была та самая армагская чинкойя, что оживляла наши городские пейзажи. Знания и искусство Альфреда помогли им прижиться в слишком суровом, казалось бы, для них климате. Потому, наверное, они и вошли в моду: чаще всего нравится то, что необычно для наших привычек. Вряд ли (подумал я мельком) таинственная уракара окажется похожей на эти приятные образцы чужой растительности: существа, начиненные сюрпризами, как правило, ничем не выдаются внешне, они мимикрируют, маскируются под безвредных…

Однако особенно разглядывать все было некогда: наша с Аргоном задача и тут оставалась прежней и требовала постоянного внимания и напряжения сил и способностей: я вовсе не хотел получать еще и новые замечания.

С уничтожением кустарника провозились часа три, Альфред все время бегал по делянке и, по-моему, больше мешал, чем помогал, но это было уже не мое дело. Мое было — не терять его из виду и — в случае чего — своевременно принять меры по защите. Я так и делал; и был момент, когда я уже готов был применить свои умения и навыки: когда к хозяину приблизился человек, только что вышедший из второго дома и в посадке леса никак не участвовавший. В руке незнакомец нес кейс, мне это не понравилось: в таком чемоданчике нередко оказывается готовое к бою оружие, стреляющее через стенку. Уже одно это заставило меня насторожиться, а еще более — то, что парень этот, похоже, не был известен и самому хозяину: так я заключил, когда на лице Альфреда возникло выражение некоторой озабоченности. Я мгновенно оказался рядом, на ходу сосредоточиваясь на его мозжечке, чтобы лишить человека способности передвигаться. Он, как оказалось, был готов к такому повороту событий: у него была выставлена крепкая защита. Тем не менее он остановился, обернулся ко мне и улыбнулся:

— Я должен получить от вашего хозяина кое-что. — Он слегка поклонился Альфреду. — Господин Альфред, вы знаете, что должны мне передать.

Как я понял, он имел в виду ту самую информацию, о которой шла речь в ночном разговоре. Хотя, безусловно (мелькнуло у меня в голове), отчеты уместнее получать после выполнения работы, но не в ее процессе. Впрочем, хозяин, как говорится, барин.

Но я не собирался уступать инициативу чужаку; да и надо было показать, чего я стою как профессионал.

— Поставьте это на землю, пожалуйста. Сделайте шаг назад.

Он повиновался.

— Хозяин, этот человек вам известен? Альфред покачал головой:

— Не встречал. Но…

Я не дал ему договорить: сейчас я был главным. И спросил у нового лица:

— Можете удостоверить свою личность? Тот ответил, ничуть не смутившись:

— Только не вам. Сейчас я достану блокнот…

— Только очень медленно, — предупредил я и для убедительности тряхнул дистантом, уже изготовленным к бою. Неизвестный кивнул. Медленно опустил руку в наружный карман, в котором (это я уже проверил) оружия не было.

Вынул блокнот, раскрыл, отстучал на клавиатуре что-то — короткое слово или число, — закрыл и протянул мне:

— Передайте — только не раскрывайте.

Как же, так я его и послушал. Видали мы и не такие штуки. Я немедленно раскрыл — держа блокнот так, чтобы откинутая крышка не позволяла мне прочитать надпись. Ничего не произошло: ни взрыва, ни истечения газовой струи. Я протянул блокнот хозяину. Тот прочел написанное, не прикасаясь к приборчику. Кивнул:

— Все в порядке. Верните блокнот. Я выполнил указание.

— Итак? — спросил почтальон.

Снова игра с блокнотом; только на сей раз он принадлежал хозяину. Кажется, ответ почтальону очень не понравился, но, покосившись на меня, он проявил свое неудовольствие лишь в тоне голоса:

— Вы отдаете себе отчет в последствиях? Я не уверен, что они захотят ждать до вечера, как вы предлагаете.

— Проводите нашего гостя до ворот, — вместо ответа распорядился Альфред, обращаясь ко мне.

Я так и сделал. Почтальон лишь пожал плечами. За воротами его ждал маленький скользун, почтальон сел за руль и умчался. А я вернулся к моему работодателю.

Откровенно говоря, я рассчитывал, что работа работой, но на лоне природы состоится и обед: время шло к тому. Однако дело ограничилось пирожками и кофе; да и то хозяин пробил чуть ли не целую шахту, переминаясь с ноги на ногу в ожидании нашего насыщения, так что, как говорится, и кусок в горло не лез. Наконец он не выдержал: наверное, в визите почтальона было что-то такое, что заставило Альфреда изменить планы. Он отдал какие-то приказания управляющему; насколько я расслышал, тому следовало, закончив уничтожение кустарника, подготовить освободившуюся землю и посадить или посеять на ней что-то другое. И решительно подошел к нам с Аргоном:

— Пора, пора! Совсем не осталось времени. Через полчаса у меня встреча в городе, я и так уже опаздываю!

Через назначенные Альфредом полчаса мы были не только в воздухе, но успели уже пролететь половину пути до столицы. Как бы ни спешил хозяин, летели мы спокойно и по правилам; я обычно не позволяю себе нарушать их: ни к чему мелкие неприятности, когда в жизни хватает серьезных. Поэтому, заняв свой эшелон и установив курс, я переключил управление на компилот и вернулся к своему основному делу: охране, тем самым сняв с Аргона сразу половину забот. Мы, оба телохранителя, просматривали и прослушивали окружающее пространство. С таким же успехом можно было сказать, что мы его прощупывали — потому что на самом деле и глаза, и уши выступали тут на третьих ролях. Но об этом, собственно, сказано уже достаточно. Добавлю только, что Аргон держал верхнюю полусферу, а я — нижнюю, так что моя нагрузка была значительно большей. Верх принято считать менее опасным направлением, потому что любое летательное средство можно заметить, услышать и оценить с куда большей легкостью, чем затаившегося в кустах или за оконной рамой стрелка. Я больше люблю следить за верхом, но на этот раз была моя очередь слушать землю. Этим я и занимался, ни на что не отвлекаясь, и (как сейчас помню) лишь мельком подумал, что хозяину не стоило бы так долго разговаривать по простой связи с кем-то в городе, хотя я и догадывался — кому это он мурлычет в микрофон. Я не преминул напомнить (это входило в мои обязанности):

— Хозяин, сильно подставляетесь. Мы открыты любому перехвату, и, значит, всякий, кто хочет нас обнаружить…

— Не лезьте не в свои дела! — ответил он голосом, жестким, как наждачный круг.

Ну, конечно, все это не мои дела — до момента, когда серия выпорхнет из ствола. А что таких стволов было немало, и все на изготовку, я после ночного разговора и визита почтальона нимало не сомневался. Предупреждение, сделанное ночью, вряд ли было просто угрозой. Скорее оно походило на протокол о намерениях.

Но сегодня, думал я, риск оставался еще в разумных пределах. Потому что они же договорились отложить переговоры на нынешний вечер, до которого было еще достаточно далеко.

И вроде бы я размышлял правильно. Внизу все было спокойно, ничто не вызывало тревоги, не ощущались никакие подозрительные силовые или психические поля, не было лишнего металла — тишь да гладь. Аргон же неожиданно доложил:

— Наверху заноза. Одна.

Это означало, что где-то в небесах он уловил источник опасности. Хотя небо оставалось совершенно чистым, да и приборы показывали, что никаких посторонних масс в радиусе километров двадцати не существовало. Я едва успел сообразить, чем эта заноза могла оказаться — просто сигналом из ближайшего, секундного будущего, легкое и естественное нарушение принципа необратимости движения времени по оси (благодаря таким нарушениям и может работать интуиция), или она уже имеет какие-то конкретные очертания, как Аргон добавил:

— Затрудняюсь опознать. Но похоже… Он не успел высказать свою догадку. Но успел крикнуть:

— Пляши!

Но я уже и сам сообразил. Врубил зеркала. Взял управление. И тут же заложил крутой вираж с потерей высоты, чтобы быстрее выйти из поля зрения прицела.

Удалось. Выиграно не менее двух секунд. Луч рубанул по тому месту, где мы только что были. Я очень ясно представил, как, получив сигнал «Промах», сразу же включилась электроника поиска. И через секунду всей кожей почувствовал, что нас нашли. Крутнулся в обратную сторону. Земля ощутимо приблизилась. Альфред сзади что-то вопил — я не старался вслушиваться: ничего толкового он в таких условиях придумать не мог. Всегда сопровождавший Альфреда камердинер, до сих пор безмятежно дремавший на заднем левом сиденье, пробудился, но — дисциплинированный — не кричал, только икал — зато необычайно громко. Наверное, от страха. Мне сейчас бояться было некогда. Два промаха. Там, на спутнике, компьютер уже все учел, включая скоростные и маневренные возможности нашего агралета, и в третий раз уж постарается не промазать.

— Призму! — крикнул я Аргону, одновременно переключая все свое внимание на поверхность земли под нами; была опушка реденького соснячка, и вдоль нее проходила узкая дорога явно местного значения; жилья вблизи не наблюдалось, только между соснами мелькал скользун, почему-то не пользовавшийся дорогой. Может, его седоки подыскивали место для пикника.

— Призму же!..

Мог бы и не кричать. Напарник оценивал положение не хуже меня. И уже высунулся из верхнего люка. Я сманипулировал управлением и на секунду завис; этого времени Аргону должно было хватить. И хватило. Воздух над нами повинуясь мощному выбросу энергии, осуществленному Аргоном, сгустился в трехгранную призму. Удерживать его в таком состоянии можно было лишь краткие мгновения но этого оказалось достаточно: луч ударил, точно нацеленный в центр нашей кабины, вошел в призму, отклонился и на выходе из нее отклонился вторично — и ушел далеко в сторону. Внизу, на земле, что-то вспыхнуло, взрывная волна, не очень сильная, слегка тряхнула нас — но это были уже пустяки. Используя время, нужное лазеру для новой накачки, я резко бросил машину вниз и чуть в сторону, чтобы не опуститься туда, где дымным пламенем горел невинно пострадавший скользун. Я мельком пожалел его экипаж — но я отвечал не за их безопасность. Я сработал антигравом в метре от земли, погасив таким способом большую часть вертикальной скорости; у всех прибавилось синяков — но это было наименьшим из зол.

— Под деревья! — скомандовал я, помогая неповоротливому Телу поскорее покинуть кабину. Других укрытий поблизости не было, да и деревья были не из лучших в такой ситуации: сосны; я предпочел бы развесистые дубы, но выбирать не приходилось. Я заставил Тело бежать с такой прытью, какой оно наверняка не показывало за последние лет тридцать, а то и больше. Альфред хрипел и стонал, но послушно размахивал ляжками, спотыкаясь даже реже, чем я ожидал. Инстинкт самосохранения все-таки — великое благо. Мы добежали до намеченной мною сосны, самой толстой из тех, к которым могли успеть. Угол, под которым нас обстреливали, был ясен, и мы укрылись за стволом с нужной стороны. Дерево, к которому бежали Аргон с камердинером, стояло на пару секунд дальше нашего. И этих двух секунд хватило для новой беды — четвертой по счету.

Лазер за это время успел перезарядиться и снова ударил лучом. Ударил по-прежнему по нашему агралету. Со зла — иначе я не мог объяснить этого: вряд ли можно было предполагать, что мы станем дожидаться в машине, пока нас достанут. Похоже, у компьютеров есть свои эмоции — или же они просто глупы, что лично мне кажется более вероятным. На этот раз никто не помешал расправе. Наш летун загорелся. К счастью, агралеты не используют химического топлива — иначе рвануло бы так, что осколки металла могли бы накрыть нас, но загорелся пластик, из которого машина в основном и состояла. В этом опасности для нас не было; но одновременно в пылавшем поодаль скользуне, где до сей поры горели только батареи, начались мелкие и частые взрывы; так рвутся патроны, попадая в пламя.

Аргон с камердинером на бегу решили, видимо, что взрывы начались в агралете, к которому они были куда ближе, чем к пострадавшему скользуну. Хотя моему напарнику следовало знать, что ничего такого мы с собою не везли. Наверное, инстинкт сработал быстрее рассудка; оба бегуна бросились на землю, стремясь, по-видимому, переждать разлет осколков и всего прочего. На сей раз инстинкт подвел.

Подвел — потому, что никаких осколков не было. Тем более — от агралета, горевшего медленно, трудно и без детонации. Настоящая же опасность летела от пылавшего скользуна и с осколками имела мало общего.

Когда у нас в минуты безделья речь заходила о вариантах ожидавшего нас будущего, Аргон обычно заявлял, что с этим миром расстанется в преклонном возрасте и непременно от сердечного приступа, без всякого предварительного розыгрыша: раз — и нету, даже испугаться не успеешь. Не знаю, успел ли он испытать испуг на сей раз; но насчет сердечного приступа он был прав. Сердце его было взято приступом, мгновенной и сосредоточенной атакой той самой серии, о которой я уже наговорил тут достаточно много. «Паровозик» (калибр тринадцать, вес в снаряженном состоянии — двадцать один грамм, «вагончики» — калибр тот же, вес — тридцать три грамма, и в этой серии их было, как я потом убедился, пятнадцать) безошибочно нашел адресата и ударил близ левой лопатки в спину. В тот миг я ничем не мог помочь ему: толстый ствол матерой сосны, за которым съежились я и Тело, закрывал Аргона от моего взгляда, и я среагировал только на звук — давно знакомый и ни с чем не сравнимый, помесь сытого чавканья и хруста — с каким в нужную точку влепился «паровозик», и сразу же за ним — убойные пули, пресловутые «вагончики», — кумулятивные, вспоровшие надежный, казалось бы, жилет, и разрывные, заставлявшие уже умершее тело вздрагивать, как бы в стремлении оторваться от так и не выручившей на этот раз земли и воспарить к горним высям. Камердинер лежал в двух шагах от трупа, как мне показалось, здоровенький и испуганный до полного расслабления. Но как только разрывы стихли, он вскочил и помчался, не разбирая дороги, неведомо куда — только чтобы оказаться подальше от страшного места. Я не стал отвлекаться на него: его судьба меня не интересовала, мне сейчас было не до общегуманистических телодвижений.

Совершенно ясно было: в подобной обстановке беда — в данном случае серия — не приходит одна: никто не стал бы организовывать таким образом уничтожение одного какого-то телохранителя; такое обычно бывает лишь предисловием. Теперь надо было ждать подобного же привета в мой адрес, а главное — в адрес охраняемого Тела, которое только и могло быть целью и смыслом всей затеи. Кто являлся ее автором, откуда он получил наши данные для настройки серий — было мне пока что совершенно неясно, но сейчас это и не имело никакого значения.

Спасти, уберечь Альфреда — вот что было сейчас моей главной задачей. Не потому, что я его любил: сейчас я этого чувства никак не испытывал. И не только по той причине, что я, нанимаясь, обещал ему мою верность. Не в этом было дело. А в том, что Альфред был напуган, очень напуган. Вероятно, ему давно уже не приходилось переживать такого приключения. А человек в состоянии крайнего испуга и вызванного им стресса совсем не владеет или очень плохо владеет собой. И потому это время — лучшее для того, чтобы задать ему парочку интересующих меня вопросов и получить на них искренние ответы. А для этого он был нужен мне, во всяком случае, живым. Но если ничего не делать, он вряд ли останется таким надолго.

Было просто удивительно, что после гибели Аргона последующие секунды не принесли с собой новых серий. Но поразмыслить о причинах этого можно будет и потом — сейчас следовало принять все возможные меры предосторожности, по принципу — лучше поздно, чем после смерти.

Я так и сделал. Тело все еще восседало за деревом на корточках, уткнув голову в колени и закрывая затылок сцепленными кистями рук. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться: Альфред сейчас не вскочит и не побежит, он будет ждать команды: за время службы у него моим коллегам удалось-таки вдолбить ему в голову, что в критических ситуациях ему лучше не думать самостоятельно — на то у него и были мы. Так что на несколько секунд вполне можно было покинуть его. Что я и сделал. И направился к уже догоравшему скользуну, который мне больше не хотелось считать невинно пострадавшим: он был единственным возможным источником выпущенной серии. Значит, другие, еще не выпорхнувшие, могли помещаться только в нем. Найти и обезвредить — с таким намерением я осторожно приближался к обгоревшей конструкции.

Шел на цыпочках, зная, что, быть может, даже легкое сотрясение способно пробудить к жизни очередной «паровозик», и всю его свиту тоже. Направлялся я не прямо к скользуну: обходил, чтобы подойти, так сказать, с тыла и не оказаться в тех девяноста градусах, в которых «паровозик» способен отыскать цель, если уж получит свободу действий.

Нельзя сказать, что пожар уже потух: еще горел движок, лиловый под солнцем дым лениво поднимался, рассеиваясь, подобно мечтам о спокойной, тихой жизни. Внутри тлела обивка. Но я надеялся, что все, что могло взорваться, уже взорвалось, и особого риска для меня сейчас нет.

Подойдя вплотную, прикрывая рот и ноздри платком — не люблю запаха горелого, особенно плоти, а здесь без нее никак не обошлось — я стал осторожно обходить скользун: взгляд под ноги — сразу же вперед и по сторонам — шаг; и снова — взгляд под ноги… Скользун, предназначенный для убийц, мог, кроме стрелкового оружия, нести в себе мало ли еще что, так что наступать на что-либо, кроме пепла от сухой хвои, лежавшей на земле тонким слоем, словно масло на сиротском бутерброде, не следовало. Пепел легко похрустывал под ногами, никаких посторонних предметов не было — видимо, все сгорело там. Кроме лишь того, на что наткнулся мой взгляд после очередного шага, когда я описал уже дугу румбов примерно в двадцать пять.

Еще недавно это было человеком, теперь же скорее — огарком человека, искать в котором признаки жизни можно было бы с таким же успехом, как охотиться на китов в своей квартирной ванне. Нижняя часть трупа находилась в салоне, и уже трудно было отличить, где зола плоти переходила в золу сиденья; воистину, человек — одно целое с остальной природой, но почему-то это яснее всего понимаешь, глядя на его пепел.

Верхняя же часть туловища обгорела далеко не столь значительно, потому что свисала наружу из окошка, чье стекло было опущено. Видимо, дверцу — наверное, и остальные тоже — заклинило, когда — в мгновение лучевого удара — рвануло силовую батарею. Но только один человек — вот этот — попытался выбраться и успел протиснуться почти до пояса. Какой-то секунды ему не хватило, чтобы спастись.

Хотя — похоже, спасение не было его главной целью. Потому что, вылезая, он не просто вытянул вперед руки; они все еще сжимали сериал, и мертвый палец лежал на спусковом крючке. Свои руки я заложил за спину, чтобы они не сделали вдруг какого-нибудь рефлекторного, бессознательного движения; оно могло бы оказаться как нельзя менее кстати: еще даже не наклоняясь, я увидел, что спусковой крючок сошел с обычной позиции; палец нажимал на него, и может быть, какой-то доли миллиметра не хватало, чтобы курок сорвался с боевого взвода и вторая серия пошла гулять по свету.

Интересным показалось и само оружие: что-то в нем было не таким, как в тех образцах, к которым я привык и которыми владел. Не сразу удалось понять: вместо одного прицела у него было два, причем оптико-электронный искатель второго был размещен крайне неудобно для стрелка; видимо, он предназначался не для глаза. Что-то подобное я видел? Нет; слышал, вот как. Слышал, но не помню. Да сейчас и некогда вспоминать.

Это я увидел и подумал прежде всего; потом уже мельком глянул на узкую спину в облегавшем жакете, на длинные, свесившиеся волосы, закрывавшие все лицо и плечи, так что казалось, что руки, стиснувшие сериал — тонкие, изящные, — росли прямо из этой массы волос, совершенно не тронутых пламенем. Трудно было представить, что человек мог, не пытаясь прежде всего выбраться из пламени самому, пренебречь своим спасением ради того, чтобы выстрелить; тем более что это была женщина. Однако, так оно, похоже, и случилось. Хотя могло, конечно, быть и иначе: ногам что-то помешало, женщина, высунувшись наполовину, от боли потеряла сознание — и выстрел был сделан уже без ее участия. Да какая, в конце концов, разница: Аргона эти размышления все равно не воскресят.

Куда интереснее было другое.

Сперва мне показалось, что этот жакет я уже видел — не так давно. Нет, только не на Кларе; у нее был другой вкус. Я его видел на… на… да нет, не может быть!

Я опустился на четвереньки, чтобы заглянуть покойнице в лицо. Да, оказалось, что это все-таки могло быть.

То была женщина, две недели тому назад навещавшая меня в моем жилище и упорно добивавшаяся встречи с Веригой. За кем же она охотилась на сей раз? За мной? За Альфредом? Или за нами обоими?

Конечно, над этим имело смысл пораздумать — но не теперь, а на покое, за бутылкой пива. А сейчас некогда было разглядывать до костей обгоревшие тела в тесной кабине скользуна. Приключение наше еще не кончилось.

Я поднял голову. Охраняемое Тело отсюда не просматривалось, все еще укрываясь за деревом. Или успело удрать? Я хотел было его окликнуть, но в последний миг удержался: как знать — даже легкое сотрясение воздуха могло помочь спусковому крючку сериала завершить свой путь. Да и куда генерал-озеленитель сейчас рискнул бы уйти? Моя же первая задача была — обезвредить оружие в наших с Альфредом общих интересах.

Решив так, я невольно усмехнулся. Задача поставлена верно, только нет пока еще никакого представления о том, как же ее выполнить, оставаясь в пределах допустимого риска.

Самым естественным казалось — оставить все как есть и, как говорится, взять ноги в руки — вместе с охраняемым Телом убраться отсюда подобру-поздорову, выйти на дорогу, остановить первую же коляску или скользун и ехать — в любом направлении, лишь бы поскорее выйти из зоны угрозы. Вроде бы это — самый разумный выход.

Но только на первый взгляд. А если подумать хоть немного…

Мы ведь находились не в космосе и даже не в пустыне, а в достаточно густо населенном месте. Географически — даже в пригороде Столицы. А это значило, что пройдет несколько минут — и тут непременно возникнут сперва случайные любопытствующие, а вслед за ними и стражи порядка: даже если никто их не вызовет, в ближайшем участке аппаратура наверняка уже отметила чрезвычайное происшествие. Первые, может быть, и удержатся от активного вмешательства в ситуацию: в конце концов, населению вдолбили в сознание, что на месте происшествия хватать руками нельзя ничего до приезда представителей власти. Но — за исключением случаев, когда необходимо срочно оказать помощь пострадавшим. Один пострадавший будет налицо, и на нем вовсе не написано, что это всего лишь труп: на первый взгляд женщина могла показаться просто потерявшей сознание. Ее попытаются вытащить, и кто-то обязательно постарается вынуть из рук оружие. Для этого надо будет снять мертвый палец со спуска. Одно микродвижение — и выстрел. Серия вылетит. Но никто не гарантирует, что мы с Телом к тому времени окажемся уже за пределами километровой зоны. И кому-то из нас крупно не повезет. Теперь я уже понимал, что скорее всего вторая серия в объемистом магазине сериала предназначалась мне, Телу же — третья, финальная. Третья то ли еще вылетит, то ли нет; генерал-директора это соображение обрадовало бы, а вот меня — никак. Заботиться о своей сохранности — при условии выполнения служебного долга — за многие годы как-то вошло у меня в привычку.

Хорошо; выходит, что нужно тут дождаться первых прибежавших и популярно объяснить им, что в машине все погибли и трогать руками их ни к чему. А еще лучше — встретить наряд и объяснить, что и как. Однако что же получится? Надо будет предъявить им и труп Аргона, и живое Тело, и давать какие-то объяснения. У меня они могли быть лишь самыми общими; гвардия порядка нас — телохранителей — недолюбливает по очень старой традиции. Альфред же с ними разговаривать вообще не станет. Разобравшись, они доставят его домой, а меня — в их хозяйство, чтобы, как это называется, снять показания. Пока меня будут там мурыжить, Тело останется, по сути дела, без профессиональной обороны, так что неизвестно, доедет ли он вообще до дома, позволят ли ему вызвать оттуда новую смену. А в моей присяге ни полсловом не говорилось о том, что какие-то внешние помехи могут освободить меня от выполнения главной задачи; нарушителей же присяги в Союзе Телохранителей очень не любят: каждый такой случай больно бьет по репутации всего клана, спрос и расценки моментально падают. А ведь мы — не единственная такая организация, кроме нас, существует еще и Лига Охраны, и ассоциация «Надежность», и еще с полдюжины других. Конкуренты. Так что я никак не могу позволить, чтобы меня отделили от Тела — если только оно само первым не объявит о приостановке или даже аннулировании нашего контракта. Такое право у него было. Но я не собирался напоминать ему об этом.

Так что оставаться было желательно — но опасно. Убегать сразу же — тоже желательно и тоже опасно. А ведь были и другие проблемы. Тело Аргона; как-то не хотелось бросать его на произвол судьбы, хотя ни мы ему, ни он нам помочь более ничем не могли. Зарыть его здесь же? Во-первых, нужно время; во-вторых — обнаружат его очень быстро, и тогда на меня можно навесить — с полными основаниями — укрывательство вещественных доказательств (труп всегда является таким доказательством) и попытку помешать следствию. Мне это было совершенно ни к чему, и не только потому, что вело к тому же самому разобщению с Альфредом.

И еще проблема: кто же, из многих возможных, организовал нам это развлечение?

Выяснить источник наших приключений казалось мне важным: и для того, чтобы соответственно отреагировать — если пожелает наниматель, конечно, и для того, чтобы знать, в каком направлении организовывать дополнительную подстраховку: начав однажды операцию, ее обычно в случае осечки не отменяют, но стараются довести до конца; а с первой, десятой или сотой попытки — не имеет значения.

…Не надо думать, что я оценивал все эти соображения, стоя около догоравшего скользуна и глубокомысленно ковыряя пальцем в носу. Думал я на ходу, и за те секунды, когда все эти мысли на хорошей скорости пролетали через мое сознание, успел сделать не так уж мало.

Проявив недюжинные способности к мародерству, я обобрал мертвого Аргона, очистил его карманы от документов и запасных магазинов, а обе кобуры — от оружия: из одной извлек мини-сериал (калибр одиннадцать, в магазине три серии по пять «вагонов»), из второй — лазерный дистант, тоже мини: дальность — пятьдесят метров, луч на пределе два миллиметра, температура тысяча восемьсот Цельсия, сила удара — два килограмма. Слабенькая вещица, но именно с нею я связывал сейчас мои расчеты. В моей собственной второй кобуре обитал более мощный дистант, но его я собирался использовать попозже, сериал же мой был точно таким, как у Аргона; поэтому оружие напарника я отнес Телу — на всякий пожарный.

Тело уже пришло в себя и, завидев меня, обратилось ко мне привычно-недовольным тоном:

— Изволили пожаловать, наконец. Мы что — здесь ночуем? Или, может быть, соблаговолите объяснить, чего мы ждем? Новых убийц?

Не было времени объяснять ему, что вторая атака так сразу не последует: противнику сперва надо будет разобраться в причинах неудачи, а потом — выбрать новый вариант из достаточно широкого прейскуранта, учитывая, что два раза на одни грабли наступать не следует. Я сказал лишь:

— Еще минуту. Необходима зачистка, и я сделаю ее как можно быстрее. Будьте любезны потерпеть. Кстати: кто это вас приветствовал сегодня — имеете представление?

Говоря это, я попробовал углубиться в его психику. Но там все еще господствовал страх, подавлявший все остальное. Я не увидел ничего, что помогло бы мне продвинуться ближе к решению задачи. Да ладно — сейчас закончу здесь, тогда примусь и за него.

— Не знаю, — пробормотало Тело, вряд ли четко сознавая, о чем его спросили. — Давайте, работайте побыстрее!

— А что же я, по-вашему, делаю? Со своей стороны попрошу вас оставаться на месте и быть настороже. Если появятся люди — немедленно окликните меня. Вот вам оружие, но стрелять следует лишь в самом крайнем случае.

— Я и не собираюсь — для этого я плачу вам, — проворчал он. Но, похоже, моя серьезность и вся убедительность, какую я постарался вложить в свои слова, подействовали на него, и ругаться он не стал. Сказал лишь:

— Я оставил в кабине мой кейс. Прежде всего принесите его, потом занимайтесь остальным. Слышите? Немедленно!

— Если только он не успел сгореть, — предупредил я.

— Он несгораем, с термоизоляцией. И не вздумайте открывать! Это будет вашим последним движением, понятно?

Я и без его указаний собирался сейчас заняться нашим транспортом. Подходя к нему, лишь покосился в сторону скользуна, там ничто вроде бы не изменилось. Агралет по-прежнему стоял, сильно накренившись вправо: амортизаторы правой лыжи не выдержали перегрузки при слишком быстрой посадке. Дверца так и осталась распахнутой. Пахло холодным дымом, но выгорело, как я увидел, не так уж много: в машине была неплохая противопожарная система, после нашего бегства она сработала, пластик же корпуса более плавился, чем горел, если не было активной поддержки других, более горючих материалов, а здесь их явно недоставало. Конечно, и эту машину можно сжечь дотла, но сперва необходимо ее как следует к этому подготовить.

Таинственный бронекейс я нашел без труда. Меня несколько удивило: как Тело могло оставить эту штуку в кабине, если она обладала для него такой ценностью? Но, разобравшись, я понял: в момент ударной посадки кейс, достаточно увесистый, сорвался с сиденья и соскользнул в щель между сиденьем и бортом агралета; в следующий миг сиденье сдвинулось и кейс оказался зажатым, так что потребовалось время, чтобы вытащить его, да и рычаг тоже: мне рычагом послужил накидной ключ двадцать семь на длинном стержне, но и его тоже я извлек на свет божий не сразу. Ничего удивительного, что в той нервной обстановке мой наниматель предпочел в первую очередь спастись самому, полагая, что покойнику документация ни к чему, даже самая сверхконфиденциальная.

Вытащив кейс — на это ушло не менее трех минут, и я затылком и солнечным сплетением явственно ощущал, как таял запас времени, который у нас был, — я отнес его в сторонку и аккуратно положил на травку: не хотелось тратить минуту на то, чтобы нести его хозяину, который, чего доброго, еще захочет при мне проверить, все ли там в порядке. Ничего, получит пятью минутами позже, не помрет. Так я подумал в тот миг; каюсь — это было неуместным проявлением легкомыслия с моей стороны. Хотя вряд ли что-нибудь изменилось бы, поступи я тогда иначе.

Время уходило, а у меня оставалась еще целая куча дел. В других условиях я охотно бы оставил их на усмотрение деятелей правопорядка, представителей законной власти. Но на сей раз такой выход не годился: возможно, как раз законная власть сейчас за нами и охотилась, так что главной задачей было вовсе не помочь ей в расследовании, которым она заниматься все равно не станет, а наоборот: запутать все в как можно более плотный клубок. На это я и хотел израсходовать немногие остававшиеся еще в нашем распоряжении минуты: я ощущал, что наши доброжелатели уже поспешали сюда, чтобы довести операцию до конца, а вступать с ними в огневые, да и в какие угодно другие контакты я никак не хотел все по той же причине: мой наниматель, если останется в живых, выкрутится, а я — нет; если же они не намерены выпускать нас теплыми — тем больше было оснований не встречаться с ними.

Пока я возился в кабине агралета, у меня сложился наконец четкий план дальнейших действий. Оставалось лишь его выполнить по всем пунктам. И я немедленно приступил к первому из них.

Он заключался в том, чтобы обезопасить наконец проклятый сериал, который мертвая дамочка до сих пор сжимала так, словно он был самой большой драгоценностью в ее жизни. И сделать это без риска, что оружие в последнее мгновение все-таки сработает.

Для этого мне и потребовался дистант Аргона с его ограниченной мощностью. Я остановился в пяти шагах от машины, выбрал такую позицию, чтобы и сериал, и его спусковая скоба, и палец в ней, все еще удерживавший спуск на грани выстрела, виднелись под самым выгодным углом. Поставил дистант на импульсный режим. Прицелился не торопясь, как если бы у меня была вечность в запасе. На несколько мгновений расслабился, успокоил дыхание, потом сразу — рывком — собрался, превратившись на какие-то секунды в каменное изваяние, и нежным прикосновением пальца к клавише замкнул контакты.

В оптику мне было прекрасно видно, как тонкий фиолетовый луч ударил туда, куда и нужно было: в самый копень указательного пальца женщины (хотя у медиков это наверняка имеет какое-нибудь научное название, но мне оно не известно). Дымок тонкой змейкой, извиваясь, пополз к далекому небу. Наверное, запах гари, и так царивший вокруг, еще усилился — не знаю, я все еще задерживал дыхание, благодаря чему луч оставался неподвижным, как туго натянутая проволока. Затем импульс закончился, и я перевел дыхание. Палец на спуске сериала был уже отрезан до половины. Еще один импульс — и дело будет сделано. При этом я был уверен, что сериал явно не успел нагреться ни на градус, а работай я моим, мощным дистантом, этого было бы не избежать — и мало ли к чему такой нагрев мог бы привести.

Я прицелился. Дал импульс. И почти одновременно услышал за спиной знакомый до противности голос, исходивший от Тела:

— Где же мой кейс? Да чем вы там заняты?!

Может быть, надо было рявкнуть ему, чтобы вернулся за дерево для верности; но ни крикнуть, ни просто махнуть рукой я не мог: шел импульс, и единственное, что от меня сейчас требовалось, это — стоять недвижимо, изображая памятник Неизвестному Телохранителю, Выполняющему Свой Долг. Он же меня более не окликал — только хрюкнул что-то под нос — видимо, узрел наконец свою драгоценность, и я услышал, как он побежал к ней, тяжело топая. Идиот, подумал я, не приведи судьба — сейчас что-нибудь случится, дрогнет, скажем, у меня рука — луч дистанта скользнет, пусть даже вскользь заденет спусковой крючок — механизм сработает, и Тело станет трупом — обычным, с маленькой буквы.

Подумал — и накликал. Словно бы был совсем еще несмышленышем, не усвоившим простейшей истины, что всякая мысль тянет за собой реальное событие.

Нет, рука не дрогнула и импульс завершил свою работу. Отрезанный палец отвалился, и спусковой крючок с едва уловимым щелком вернулся на место.

И тут-то случилась беда — очередная для меня, но последняя для моего нанимателя.

И в самом деле, я о такой конструкции сериала только слышал, самому держать ее в руках ни разу не приходилось. Внешне (в этом я разобрался потом уже, задним числом) новый сериал ничем, кроме второго прицела, практически не отличался от старого, на деле же разница была еще и в спусковом механизме. Привычные модели работали так же, как и другое стрелковое оружие: нажал на спуск — выстрел или очередь, или импульс — в зависимости от того, что вы выбрали; отпустил палец — стоп. Новый же механизм работал, как маятник: нажал — пошла серия, отпустил — вторая. Такое усовершенствование помогало обоим стволам работать, по сути, без перерыва, пока остается серия хотя бы в одном магазине из всего веера. Для того же, чтобы прервать стрельбу, достаточно было, очередной раз нажав, не доводить движения до конца, после этого прикосновением большого пальца можно было поставить сериал на предохранитель.

Знай я это раньше — понял бы, что женщина-стрелок именно в этом положении удержала спуск, но жизни ее не хватило, чтобы сдвинуть предохранитель. И теперь палец, отсеченный лучом, перестал удерживать спуск, тот вернулся в исходное положение — новая серия выплеснулась и пошла гулять по белу свету.

Против ожидания, она оказалась не моей.

Уже потом, разбираясь в случившемся и исследуя новое для меня оружие, я понял, в чем заключался секрет: во втором прицеле. На самом деле он являлся идентификатором цели. В зависимости от того, кто попадал на мушку первым, он выбирал из веера ту серию, которая была предназначена именно для этого человека; в случае же, если огонь велся по цели, заранее не заказанной, это устройство не срабатывало и сериал выплевывал немаркированные «поезда». На сей раз первым в поле зрения идентификатора оказалось Тело.

Как я уже говорил, я не забыл навести поля, свое и Тела, на стволы ближайших сосен. Так что все могло бы еще и обойтись. И обошлось бы — если бы этот идиот — вы догадались, кого я имею в виду, хотя и говорят, что покойников следует поминать или добром, или сказать «пас», — не находился в этот миг в прямой видимости. Но он был как на ладони. И я сначала просто почувствовал, как «паровозик», вылетев из ствола, сразу же плавно свернул к помеченной сосне, таща за собою всю серию, но через несколько наносекунд остановился — завис в воздухе (это был тот нечастый случай, когда на исчезающе малый миг удается увидеть пули — весь караван — простым глазом); и тут же начал другой вираж — в противоположную сторону. Туда, где в эту секунду мой наниматель, опустившись на колени, внимательно оглядывал свой кейс, проверяя, наверное, его целость и сохранность. Я не успел и рта раскрыть, чтобы крикнуть ему «Падай, дурак», хотя и понимал, что это уже не спасет его, ничто больше не спасет. Тем более что он — пижон несчастный! — еще под деревом освободился от бронежилета, считая, наверное, что опасность миновала; было, правда, достаточно жарко, так что понять его можно было, простить же — но эта функция в отношении Тела теперь уже целиком и полностью перешла к Создателю.

Подойдя, я нагнулся и, проформы ради, нащупал артерию — в том месте, где у живых прослушивается пульс. Тут его и в помине не было. Недолго музыка играла. Занавес. С приветом от безработного. От человека, так и не успевшего задать свои вопросы. И две недели потерявшего зря.

Несколько секунд я постоял в неподвижности, устанавливая дыхание и задним числом радуясь тому, что подошел к останкам скользуна с правильной стороны. Однако моя серия, надо полагать, стояла теперь на очереди, так что — никакой небрежности в обращении с трофеем!

Хорошо. Игра закончилась; но работа — нет еще.

Потому что тонкие тела убитого должны были находиться сейчас тут, рядом; они еще просто не успели никуда уйти. И с ними можно и нужно было побеседовать — пока это еще было в моих силах.

Я быстро вошел в транс, сознавая, что времени в моем распоряжении почти не было: минута-другая, не более.

Его тела действительно обнаружились вблизи. Но они оказались неожиданно слабыми, едва различимыми. Как будто кто-то извне подавлял их и старался поскорее увести отсюда. Кто-то сильный, даже более сильный, похоже, чем я. Попытка окружить астральное тело Альфреда защитным полем не удалась. Несколько раз окликнул — бесполезно, он даже не обратил на меня никакого внимания.

Пришлось выйти из транса, не добившись никакого результата.

Однако я не считал себя проигравшим.

Нет — потому что противники хотя и выиграли расклад, фишки им еще не достались. Нетрудно было предположить: хотя бы часть их находится в пресловутом кейсе. Документы могли и не иметь никакого отношения к уракаре — но что-то ведь они да значили, а мне сейчас не следовало пренебрегать ни одной мелочью.

Надо было продолжить зачистку местности, чтобы те, кто будет здесь разбираться, смогли понять как можно меньше. Я приволок Тело (теперь уже труп номер два) к агралету и кое-как втащил его в кабину. Затем, продолжая играть роль похоронной команды, так же поступил и с номером первым, с Аргоном. Полюбовался на них секунду: они лежали в трогательной близости, при их жизни такое было бы просто невозможно. Еще раз внимательно оглядел кабину — не забыто ли что-нибудь, что могло бы мне пригодиться. Не обнаружил. Все, что было в карманах Тела, я еще перед тем присоединил к документам Аргона — так, на всякий случай. Секунду-другую послушал окрестное пространство. Преследователи были уже совсем близко. Пришла пора все заканчивать.

Я поднял заднее сиденье, внизу, как и ожидалось, лежали в зажимах два кислородных баллончика — они всегда там лежали, как и всякие другие вещи: жилеты для гостей, два парашюта и пара аквалангов. Мало ли в какие ситуации забрасывает судьба… Сейчас все это было мне не нужно. Я открыл вентиль одного баллона, второй взял с собой и без задержки вылез. Отошел на безопасное расстояние. Вытащил второй дистант — мой собственный. И ударил навскидку по агралету.

Как уже говорилось, он не из самых горючих машин, но температура, какую на небольшом расстоянии выдает мой дистант, заставляет гореть и камни, особенно в присутствии свободного кислорода. Через несколько секунд дым стоял не то что коромыслом, но целой водонапорной башней. Для этого пришлось израсходовать половину заряда. Хорошо.

Я вернулся к машине. Перед тем как высвободить сериал из мертвых рук, взглядом отыскал предохранитель и мизинцем, не дыша, поставил его на место. Теперь оружие можно было взять без опаски; так я и поступил. Преодолевая некоторое внутреннее сопротивление, приподнял за плечи труп женщины-киллера и обнаружил, что карманов на ее одежде не имелось, лишь на поясе был прицеплен телефон. Его я изъял. Что же касается сумочки этой дамы — она наверняка сгорела. Да все равно — на операцию документов не берут, а из какого она лагеря — мне, я полагал, было известно. Так что — аминь.

Я открыл вентиль второго баллона и запихнул его в скользун, втиснул в окошко мимо дамы. Отошел и израсходовал весь остаток заряда в моем дистанте. Черный дым хлынул вверх, закручиваясь штопором. При желании можно было вообразить, что это души сгоревших — хотя их маршрут лежал, подумалось мне, в противоположном направлении.

Все. Здесь делать было больше нечего. Следовало позаботиться о собственном здоровье. А оно сохранится тем больше, чем дальше отсюда я окажусь в ближайшие же минуты.

Кейс. Тащить трофей с собой означало увеличить риск в несколько раз. Он был чертовски тяжел из-за броневой защиты и теплоизолятора, а рассчитывать в ближайшие часы я мог только на свои силы; было и другое соображение: если остатки кейса будут обнаружены вместе с прочими обломками, то заинтересованные лица, может быть, поверят, что содержимое его просто сгорело, и искать больше не стоит. Для меня это имело бы немалый смысл.

Значит, надо было вскрыть сундучок здесь. Со всеми предосторожностями, чтобы ложным движением не уничтожить ни содержимого, ни самого себя. И сделать это быстро: подсознание подсказывало, что времени в моем распоряжении — всего ничего. Я просто чувствовал всем телом, что заинтересованные лица приближаются, и даже легкая дрожь пробегала по коже от этого ощущения.

Несколько секунд пришлось потратить, чтобы привести нервы в рабочее состояние. Потом я уселся на травку, расстелил перед собой свою куртку (синтетика; изолятор, иными словами), положил на куртку кейс и какие-то мгновения внимательно смотрел на него. Потом закрыл глаза: попытался заглянуть внутрь при помощи, разумеется, третьего глаза.

Разобрался я не сразу: подрывное устройство было основательно заэкранировано — как я понял, то была защита от просвечивания. Но третий глаз посильнее рентгена, и в конце концов я увидел достаточно, чтобы убедиться в том, что вскрывать кейс при помощи лазерного луча не стоит: рванет. Оставались лишь механические решения. Напрягаясь, я все-таки нашел реле защиты от механического взлома. Конструкция оказалась не слишком замысловатой, но требовала определенного уважения и деликатности в обращении. Искать подходящие инструменты в лихо горящем агралете — лишняя потеря времени, а цена каждой минуты сейчас возрастала, словно акции компьютерной компании. Приходилось обходиться тем, что было всегда со мной: собственными талантами. Я наклонился, почти утыкаясь носом в холодную крышку, отделанную под черепаховый панцирь. Сконцентрировал внимание на одном из проводков — на красном, для ясности. Разглядел пружинный контакт, при помощи которого провод был подключен к детонатору. Нет, вытащить его телекинетическим способом будет затруднительно. Надо идти с противоположного конца. От батарейки. Какой контакт там? Там пайка. А поднимать температуру слишком опасно. Черт, что же тут вообще можно сделать?

Уже постукивало в затылке — безошибочный показатель угрозы: уровень опасности приближался к критическому. Плюнуть на все и взять кейс с собой? Но это делать было теперь уже никак нельзя. Потому что среди прочих прелестей я разглядел и небольшое — с наперсток — радиоустройство, в просторечии издавна именуемое «жучком». Оно питалось от той же батарейки и исправно слало сигнал в эфир; желающим оставалось лишь запеленговать его. Вот тебе и причина, по которой нас так точно накрыли, эта мыслишка промелькнула как-то бочком, бочком: сейчас она уже не была важной. Что предпринять? Ну! Думай, не зря же тебя этому и учили: думать…

Кололо в висках. Во рту было, как в пустыне Гоби в засушливый год. В сознании вереницей скользили варианты, наскоро оцениваемые и тут же бракуемые. Они были неплохи, но все требовали одного и того же: времени. Как раз того, над чем я не властен. Я отвергал их, требуя от себя самого все новых и новых. Знал, что если не дрогнуть, не испугаться, не размагнититься в самый критический миг — нужное решение придет. Уже сейчас оно наверняка вырабатывается в подсознании.

Выход нашелся — именно в то мгновение, когда я готов уже был разочароваться в своей звезде. Решение было таким простым, что в первую секунду я в него не поверил. Принялся проверять. Нет, все было вроде бы правильно. И риск получался — в пределах допустимого.

Собственно, эта мысль и раньше мелькала: замкнуть батарейку накоротко и тем истощить ее в считанные секунды, после чего она уже не в силах окажется дать нужный ток на детонатор. Но тогда я идею отверг: при замыкании температура внутри кейса хоть ненамного, но повысится — а кто знает, как на это отзовется подрывная штука, снабженная для подстраховки еще и тепловым реле — надо полагать, достаточно чутким. Слишком уж близко от него находилось место, где устроить замыкание было проще всего. А вот «жучок» стоял в противоположном углу кейса, и к тому же был упрятан в толщу теплоизолятора, чтобы владелец кейса ненароком не увидел предателя. Значит, если учинить замыкание на входе «жучка» — тепло до термореле не дойдет: энергия-то на самом деле выделится достаточно малая. Просто, как бутерброд. И все, что требуется — это затрата моей собственной мощности, потребной для того, чтобы ионизировать воздух в очень небольшом объеме, и тем вызвать разряд. Работы на несколько секунд, не более.

Остальное было, как говорится, делом техники. Своей макушкой я четко ощущал, как тает заряд батарейки: он и был-то достаточно небольшим, хотя последствия мог вызвать очень неприятные. Заряд утекал, как вино из треснувшей бутылки. Кончиками пальцев я прикасался к стенке кейса там, где было ближе всего к «жучку». Мои пальцы хорошо ощущают изменения температуры, но на этот раз они практически ничего не почувствовали.

В эти несколько секунд я успел объявить себе выговор. За недопустимую в нашем деле халатность и непредусмотрительность. Надо было подумать о кейсе раньше, когда можно было еще воспользоваться Телом, пусть уже и неживым: его пальцами и глазами, на которые и был настроен запирающий механизм. А когда я спохватился, все, надо полагать, сгорело. За это я, правда, понес наказание: три минуты страха и неуверенности в себе. Теперь это было уже позади.

Поскольку опасность подрыва будто бы миновала, можно стало вскрыть кейс механическим способом — остерегаясь, правда, сильных ударов. Две минуты. Крышка откинулась. Что где находится — я успел определить еще раньше. Теперь увидел содержимое сундука воочию. Ничто не привлекло моего внимания хотя бы как сувенир, который можно прихватить на память. Ничего — кроме футлярчика, в котором оказалась одна кристелла с записью. Крышка футляра была перечеркнута красным косым крестом; то был хорошо известный знак защиты записей — предупреждение о том, что не следует пытаться прочесть файл, не зная кода: текст в следующее же мгновение сотрется, сгорит, уничтожится начисто. Но я и не собирался заниматься кристеллами сейчас: ни этой, из кейса, ни той, которую я так и не отослал по адресу. Это все потом. Пока же я только отметил в памяти, что обе кристеллы были армагского происхождения. На Теллусе мы предпочитаем пользоваться собственной продукцией. Ладно, и с этим разберемся.

Я уже всем телом чувствовал: жизнь моя с каждым мигом все более уподобляется слезе, трепещущей на реснице Аллаха. Ощущал направление, откуда надвигалась гроза. Спрятав футляр с кристеллами в самый хитрый карман моего наряда, встал. Уже испытывая накатывавшую головную боль (наведенную, конечно: на всякий случай противник принимал все меры для ослабления возможной контратаки), все-таки нашел силы, чтобы построить в воздухе две линзы. Всего на несколько секунд. Их хватило, чтобы увидеть агралет, который без линз казался простой точкой над горизонтом. Увиденное мне не понравилось. То была не полицейская машина и даже не военная. То было устройство, с которым мне меньше всего хотелось бы встретиться: техника службы ДДД — Десанта Дальнего Действия, наилучшим образом оснащенное летсредство под романтическим названием «Дикий слон», имевшее, правда, и несколько ироническую кличку «Контрабас» — то ли из-за формы, действительно смахивавшей на названный инструмент, то ли из-за басовитого гудения, какое издавали его маршевые двигатели на полной мощности. Я был уверен, что с его борта я был виден куда лучше, чем они — отсюда: им-то не приходилось формировать линзы из воздуха, У них были прекрасные приборы. На защищенной кристелле — да и на второй тоже — наверняка было записано что-то очень и очень серьезное. И за этой записью охотились сразу две стороны; представителем одной была сгоревшая женщина, красивое существо с ледяными глазами, а что касается второй — я не составил еще о ней твердого мнения, но похоже, что у нее были неплохие связи не с нашими службами. Иными словами, вторая сторона скорее принадлежала даже не к власти "Т", как я было подумал, но, так сказать, плавала под чьим-то чужим флагом. Иначе нас не стали бы расстреливать со спутника: это не самый дешевый способ, да и не самый надежный.

Брать ноги в руки, решил я. Но сначала подстрахуемся, насколько это сейчас возможно.

Низкое облачко — это было все, на что меня сейчас хватило. Я был пуст, как проколотая шина. Но все же оно хоть на минуту-другую закроет меня от горних наблюдателей. От всей их оптики.

Я дождался, пока облачко оказалось между мною и охотниками. И кинулся перебежками, от дерева к дереву, дополнительно укрываясь от наблюдения сверху, в направлении дороги.

Видимо, кто-то действительно хранил меня от лишних напастей: на дороге — еще далеко — я завидел нечто, могущее мне сейчас пригодиться. Коляску: автобус местного значения.

Хорошо еще, что до сих пор не сбежались любопытные — те, кто охотно показал бы, куда ты направился и чем воспользовался.

Я глянул на часы. С мгновения нашей посадки прошло шестнадцать минут. Нет, ничего удивительного, что не собрались люди. В этих местах они тяжелы на подъем. Да и в наше время инстинкт самосохранения чаще преобладает над любопытством, чем наоборот.

Сделал быстрый расчет времени. Еще с полминуты оставалось в моем распоряжении. Эти секунды я использовал для наблюдения, сформировав линзу. Я смотрел туда, где совсем недавно находился я сам.

Мощная машина успела приземлиться. Из нее выскочили люди — я насчитал пятерых — и, не теряя ни секунды, принялись тушить огонь, в котором медленно погибал наш агрик. Ударили пенные фонтаны.

Прилетевшие не могли не видеть, что живых там не осталось. Но вряд ли им нужны были люди; я был уверен, что они стремятся спасти ту самую запись, что находилась сейчас у меня.

Они еще не начали методически просматривать окрестности. Но вот-вот начнут. Все. Мое время истекло.

Я повернулся и побежал.

Я бежал, как сонная улитка. Но все же мой курс должен был пересечься с дорогой как раз в то время, когда автобус окажется поблизости. Потому что он двигался лишь не многим быстрее моего.

Глава 3

Десятка мечей в восьмом доме (все еще четырнадцатый день событий)

В комнате стоял полумрак, насыщенный тяжелым, но приятным ароматом курившейся палочки. На большом столе, покрытом красной, бархатистой на ощупь скатертью, горели две свечи, черная — справа от меня, белая — слева; в углах отблескивали стеклянные глаза совы (то было чучело) и другие, живые, — черного кота, раскормленного и важного.

Я сидел на старомодном и, наверное, потому очень удобном стуле, лицом, как было мне объяснено, к северу; напротив в антикварном полукресле расположилась хозяйка. Перед нею, обратившись к ней острием, на скатерти лежал продолговатый кристалл — скорее всего горного хрусталя, среднюю же часть стола занимали выложенные концентрическими кругами карты. Но не те, в какие проигрывали (да и теперь тоже проигрывают) состояния, а совсем иные и по величине — чуть ли не вдвое большего формата, — и по картинкам. То были карты Таро, о которых слышать приходилось немало, но сам я встретился с ними впервые. И хозяйка — вся в черном — медленно скользила взглядом по этим кругам, временами поднимала глаза на меня и снова переводила их на расклад. Расслабившись, я терпеливо ждал, когда она начнет определять мою судьбу. Хотя пришел я к ней совсем не за этим. В своей жизни я, как любой, наверное, ведущий не очень оседлый образ существования, встречал самых разных людей и (это уже свойственно не любому) сохранял память о каждом из них. Не ради какой-то выгоды; просто такое свойство, видимо, было присуще моему мозгу. То были люди разного достатка, общественного положения, самых несхожих профессий, принадлежавшие к обеим властям: "О" и "Т". Они всегда были мне интересны; может быть, потому, что я видел их не только снаружи, но и немного изнутри, мог — если требовалось — заглядывать в их мысли и думать точно так, как они; иначе и не сумел бы стать настоящим телохранителем, а потом и поисковиком, да и сделавшись, протянул бы не дольше бабочки-однодневки. Большинство этих персон — от известных политиков и деловых людей до самых настоящих люмпенов — относилось ко мне с таким же уважением, с каким я воспринимал их. Не раз — и когда состоял на Службе, и потом — я помогал кое-кому из них; и считал потому, что и у меня есть право обратиться к ним, если помощь понадобится мне самому. Вот как сейчас. Когда закончились общие беды, о которых уже рассказано, и начались мои личные.

Хотя я, откровенно говоря, полагал, что мне очень повезло. Моя серия оказалась третьей. А может быть, пули на мое имя и вообще не были еще выписаны: слишком мало времени для этого имелось у нападавших. Тогда мне еще не приходило в голову, что у них могли быть и другие намерения относительно меня.

Об этом размышлял я несколько часов тому назад, сидя на заднем сиденье в самом уголке автобуса, который мне удалось перехватить на дороге. Пассажиров было немного, в основном — местный народ, проезжавший три-четыре остановки, не более. Одни выходили, другие садились; каждого нового человека я оглядывал внимательно — что вовсе не означает, что я таращил на него глаза; умение наблюдать ненавязчиво — одно из первых, которым нас обучают, признав годными к ремеслу. Но на меня никто не обращал внимания; одет я был, как и все, нимало не выделялся, а сумки у большинства были еще поувесистее моей. Все-таки в этой части столичного пригорода оставались еще в силе земледельческие традиции, и даже через сотню лет, да и позже, многие тут еще будут копаться в огородах, привозя из города больше провизии, чем потом вывозя туда. Старая добрая привычка.

Я не случайно воспользовался автобусом вместо того, чтобы сойти у ближайшей остановки надземки. В пользу такого действия говорили, самое малое, два соображения.

Во-первых, медлительность передвижения. Мне нужно было какое-то время, чтобы разобраться в происшедшем и сообразить, что теперь делать и в каком порядке. Мне всегда хорошо думалось во время езды; может быть, легкая тряска заставляет мозг, а еще более — подсознание развивать больше оборотов. Может быть. Средство транспорта из семейства черепах давало мне и то, и другое. Можно было поразмыслить на тему: кто? И — что. Кто охотник, и что предпринять дичи, роль которой на этот раз выпало играть мне.

И во-вторых. С самого начала было ясно, что специалисты, прибывшие на место происшествия (а что это были профессионалы, я не сомневался), быстро разобрались в количестве останков: слишком мало времени и градусов было у огня, чтобы превратить все в обеих машинах в пепел. И, проведя инвентаризацию, они, конечно, уже установили недостачу одного персонажа. Сколько нас летело — они наверняка знали заранее: утечка информации из усадьбы Альфреда, вернее всего благодаря отпущенному нами с миром почтальону, казалась мне несомненной. Пройдет еще какое-то время, прежде чем они вычислят, что уцелел именно я. Однако команда на розыск будет отдана сразу, объявлены мы будем все трое, кого найдут — того и назначат виноватым. И в первую очередь станут.проверять именно скоростные линии транспорта, понимая, что моя первая задача сейчас — оторваться от преследования как можно быстрее и дальше. Будут, конечно, приглядывать и за всем другим; но уж за такими чемпионами неспешности, как тот, на котором я поехал, — в последнюю очередь. Да и охотники пойдут уже не те. Другого розлива.

Автобус лениво протаскивал под колесами километры, а я, отвлекаясь лишь на остановках, очень серьезно думал, испытывая вроде бы давно забытое ощущение студента, не получившего трех дней перед экзаменом.

То, что удалось уцелеть при операции, вовсе не обещало мне спокойного будущего. Совсем наоборот. Если раньше угроза исходила с одной стороны, то теперь ее следовало ожидать самое малое с двух. А может, и больше. Чем дальше — тем большая уверенность возникала, что сторон было больше, чем две.

Что, собственно, произошло? В какую игру я ввязался, против кого вызвался играть и что, в конце концов, мог выиграть? Проигрыш мне был ясен: собственная жизнь.

До сих пор мне следовало опасаться лишь тех, кто был так или иначе связан с зернышками уракары. Но черт — а вернее, давно выработавшийся рефлекс — дернул меня стащить нечто, видимо, еще более серьезное. Для кого-то эта кристелла была весьма важна. Моя жизнь такой ценности для них уж никак не представляла.

Что же такое было на ней записано? Мог ли я сам этим как-то воспользоваться? Если лично для меня ее содержание интереса не представляло — может быть, имело смысл отдать кристеллу тем, кого она так интересовала, и тем купить для себя безопасность, чтобы спокойно заняться этой самой уракарой? Отчего бы мне не заглянуть в запись сразу же, пока автобус трюхает потихоньку и меня никто не беспокоит?

Такая возможность у меня была. Конечно, местные автобусы не оборудованы внешними компьютерами, но мик же никуда не девался — сидит в голове, готовый к услугам. Однако чего никак нельзя было сделать — это вложить кристеллу в мик: наши биокомпы для таких операций никак не приспособлены, вводить в них информацию можно только мысленно. Для того чтобы считать что-то с внешнего источника, нужен своего рода сканер — не такой, конечно, какие применяются в работе с железом. Однако я давно уже жил по правилу: всегда быть готовым к любым неожиданностям, и поэтому такой приборчик входил в перечень необходимого снаряжения, которое я всегда таскал с собой. И вот сейчас он пришелся как нельзя более кстати.

Стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, я извлек из кармана коробочку со сканером, а из сумки — футляр с кристеллой. Находившимся там же пинцетом вынул, приноравливаясь к тряске автобуса, кристеллу и так же осторожно вложил ее в гнездышко сканера. Включил и закрыл глаза, чтобы не мешать мику воспринимать информацию, передаваемую приборчиком на высоких частотах. Легкая вибрация в висках свидетельствовала о том, что передача проходит нормально. Заняла она несколько секунд, и сразу же после этого можно стало вступить в диалог с миком, уже переварившим информацию.

Впрочем, это было лишь моим предположением. На мой вопрос мик ответил исчерпывающе: на кристелле не было записано ничего. Я усомнился: могло ли это быть? Кто стал бы с таким тщанием оберегать пустое зернышко? Может быть, сканер просто не справился с записью? Или использовался какой-то другой, не заложенный в него язык?

Все это было по меньшей мере странно, думал я, пытаясь договориться с миком о новой попытке вскрытия пустоты — без особой, впрочем, надежды на успех.

Однако разочарование исчезло так же быстро, как и возникло, едва лишь мик принялся препарировать объект новым способом. Оказалось, что на кристелле текст действительно существовал. Беда же была в том, что, кроме этого факта, ничего другого выяснить пока не удалось.

Первым, что возникло на мониторе, была надпись:

«Совершенно секретно. Коммерческая тайна. Только для адресата».

Ниже: «Личный суперкод номер шесть».

И — крупно:

«МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРОЕКТ 00485».

Я скомандовал мику показывать дальше.

Следующий кадр был: «Для прочтения документа введите разрешающий пароль».

И тут же — красные, мигающие строчки в рамке:

«Внимание! Попытка использовать неверный пароль приведет к полному стиранию записи!»

Несколько секунд спустя это предупреждение сменилось новым:

«ОСТОРОЖНО! Всякая попытка копирования текста вызовет его полное уничтожение».

Двенадцать белых кружков, в которых следовало разместиться буквам или цифрам пароля, тоже согласно мерцали.

С такими условиями задачи мне сталкиваться до сих пор не приходилось. И я вовсе не был уверен в том, что попытка безопасного проникновения в шифр по силам моему маленькому мику. Тут наверняка требовалось устройство, куда более мощное. Да и над программой следовало, наверное, поработать очень основательно. На ходу сделать это было невозможно — да и не нужно, пожалуй: сейчас главным был вопрос моей собственной безопасности. Кристеллу же надо было просто сохранить. До лучших времен. Самым подходящим выходом, конечно, было бы — скачать текст в мик; но я был предупрежден о невозможности копирования. Был, правда, способ обойти этот запрет. Заключался он в том, что в память мика (или любого другого компьютера) переносился не записанный на кристелле текст, но вся ее молекулярная структура — включающая в себя, разумеется, и все сделанные на этом носителе записи. Но для такой операции нужно было серьезное стационарное оборудование, которого здесь у меня, конечно же, и быть не могло. Таким способом кристеллу можно было бы, не расшифровывая, даже размножить; ну, а тогда появилась бы и возможность расшифровки; во всяком случае, можно стало бы предпринимать попытки, не боясь безвозвратно утратить запись.

Однако все это было осуществимо только в будущем — том, в котором у меня будут безопасность и нужное снаряжение. Но сейчас, в автобусе, я не имел ни того, ни другого.

Пока что можно было лишь размышлять о том, в какую еще историю я вляпался.

Иными словами — не имела баба хлопот… Или, ещё точнее: мало ему того, что он негр, так он еще читает еврейскую газету!

На самом деле мне было не до древних анекдотов.

Люди, от которых я сейчас старался спастись, не были настолько наивными, чтобы сразу поверить, будто предмет их интереса сгорел. Они просеют все через самое мелкое сито, и когда убедятся, что футлярчика с кристеллой и даже его остатков в несгораемом кейсе нет, — поймут, что записи исчезли вместе со сбежавшим человеком: со мною. И машина поиска закрутится уже всерьез.

Каков этот механизм, мне было неплохо известно. Казенный или частный, "О" или "Т"— оба они примерно одинаково мощны. Некоторое время можно от него скрываться. Залечь глубоко на дно. Лежать и не дышать. Нужно только найти самый глубокий омут. Но если это даже удастся, долгое залегание — то, чего я сейчас не могу себе позволить.

Потому, что надо выполнять работу, за которую мне уже заплатили; пусть и не все, недостаточно много. Может быть, я даже никогда не получу второй половины; как говорится — честь дороже.

И по другой причине. Если уж я оказался владельцем товара, имеющего немалую ценность (судя по тому, с каким рвением за ним погнались совсем разные люди), а следовательно, сулящего немалую прибыль, если его умело выставить на продажу, то вряд ли самым разумным будет долго держать его под спудом: секретная информация хороша, пока она свежа, в наши времена быстрых перемен она портится быстро и еще быстрее падает в цене. Мне же нужно взять за нее максимум возможного — чтобы уже после этого залечь, исчезнуть, раствориться по-настоящему далеко от этих мест и в достаточно комфортабельных условиях. Надолго, может быть, даже на всю остающуюся жизнь. Хотелось верить, что она будет продолжительной. Поменьше риска в будущем, внушал я себе. Достаточно я подставлял свою шкуру до сих пор.

Но попасть в руки преследователей — то была лишь первая опасность. Вторая же, по моему разумению, была ничуть не меньше.

Как уже говорилось, организации Спутников телохранителей чрезвычайно заботятся о своей репутации. И всякая неудача — а гибель охраняемого в твоем присутствии удачей никак не назовешь — вызывает немедленное и суровое расследование со стороны твоих же коллег. Что ты сделал, а вернее — чего ты не сделал, чтобы он уцелел?

Случайность? Случайностей для нас не должно существовать. Непреодолимая сила? Какая же? Против вас выступал десантный полк? Ах, одна машина и один стрелок — бa6a к тому же? Неубедительно. А может, все куда проще? Сколько тебе заплатили? Нет? А почему же тогда ты уцелел? Тебя пожалели? Младенец в материнской утробе, и тот тебе не поверит!

Вот такими будут разговоры, и после каждого из них ты станешь все более смахивать на верблюда и все меньше в тебе будет оставаться от человеческого облика. Кто-то впредь до выяснения перестанет подавать тебе руку, кто-то еще будет — и после беглого прикосновения бессознательно вытрет ладонь платком или просто о штаны. Допустим, мне ничего не докажут (я-то знаю, что ничего такого не было), но и я им ничего доказать не смогу. И через день-другой я просто исчезну. Ликвидируют свои — чтобы доказать всем заинтересованным, что они тут ни при чем и виновного наказывают самой полной мерой. И, кстати, еще и затем, чтобы, когда к ним обратятся (непременно!) те, кто сейчас ищет меня с кристеллой, — развести руками и, честно глядя в глаза, молвить: «Сами ищем, но пока о его местонахождении сказать ничего не можем. Как только узнаем — да, конечно же, сообщим сразу же! А что он — в чем-то замазался? Ах, сукин сын!» И такое случалось.

Так что рассчитывать на солидарность мне в этих обстоятельствах не приходилось. Лучше было вообще больше среди своих не возникать. Кстати, и вот еще почему: мне вовсе не хотелось, чтобы наши волкодавы (а они у нас из учших, потому что получают куда больше казенной ставки) копались в моей биографии. Могло ведь в ней оказаться что-то такое, что мне не хотелось обнародовать. У каждого есть право на свои маленькие секреты. Но в нынешних условиях было бы очень невыгодно рвать связи с серьезной организацией: как знать, ее содействие могло еще понадобиться при выполнении той работы, за которую я взялся.

Нет, никак не следует рисковать излишне… Чтобы не рисковать излишне (тут же просигналило подсознание), нужно сойти немедленно. На первой же остановке. А еще лучше — до нее. Потому что уже на этой остановке, похоже, в автобус войдут розыскники. И хотя есть немало способов благополучно проскользнуть, каждый из них связан с тем самым риском, которого мне сейчас хотелось избежать. Наверное, я, подчиняясь азарту, рискнул бы — не будь у меня в сумке футляра с записями. Раньше в подобных случаях я, сознательно или подсознательно, рассуждал так: в конце концов, что я могу потерять, кроме жизни, а так уж ли она дорога, чтобы трястись за нее? Но как только в твоем распоряжении оказываются какие-то ценности (необязательно материальные), сразу начинаешь воспринимать жизнь иначе. Нелепое создание человек, ничего не скажешь.

Итак, сойти, не дожидаясь остановки. Проще некуда — подойти к шоферу и сказать: притормози тут, друг, я слезу. Но это не годится: если даже я заставлю его — да и всех попутчиков тоже — сразу же забыть о соскочившем пассажире, там, на остановке, всех их в два счета заставят вспомнить. В команде найдется хоть один, обладающий теми же способностями, что и я; ну, пусть и в меньшей мере — но тут и не надо быть семи пядей во лбу. И сразу станет ясно, в каком районе следует искать ускользнувшего. Нет, затормозить водила должен по своей инициативе. И заняться чем-то, что заставит его не заметить, что один из ездоков покинет его средство передвижения.

Я устроился поудобнее и закрыл глаза. Заработал третий глаз. Я успел немного отдохнуть, и способности мои восстановились, пусть и не в полной мере. Я увидел мотор: находился он почти у меня за спиной — немного пониже только в моторном отсеке. И понял, что мне не повезло. Дизель. Не электрик, и уж подавно не статик, какие стоят на скользунах. И черт его знает, как еще ухитряются ездить такие вот памятники древности — но вот же ездят. Дизель. А значит — не то что силовой батареи нет, но даже никаких свечей, никакой катушки — а я рассчитывал и здесь устроить небольшое замыкание, пока водила разберется, меня и след бы простыл. Но этот вариант сам собою отпал.

Перекрыть топливо? Пока я разберусь, где тут у него что, удирать станет поздно. Нужно что-то другое.

Другое находилось неподалеку — чуть впереди, ниже и правее. Ближайший скат. Я напрягся. Техника под стать всему автобусу: камерная шина с ниппелем. Задачка для телекинетов второго года подготовки. Они, правда, делают его как следует отдохнув. Но ведь и я — не второгодок. Сделать колесо неподвижным, это вообще было бы не задачей, а развлечением. Но оно крутилось, скотина этакая, и достаточно быстро: участок дороги был как раз прямым. Я потратил несколько секунд, чтобы приноровиться, войти в ту же циклоиду, которую описывало подлежащее воздействию устройство. Потом, не открывая глаз, напрягся до возможного в тех условиях предела и четко представил, как крышечка, удерживающая ниппель, начинает откручиваться — сперва медленно, очень медленно, поворачивается на градус-другой, с трудом поворачивается (я ощутил пот, выступивший на лбу, но понадеялся, что никто не поймет причины его появления, если и заметит), потом — легче, быстрее, вот уже полный оборот — один виток резьбы пройден, сколько их всего? Четыре, пять? Ну давай, давай!

Змеиное шипение — и сразу ощутимо затрясло. Меня, как и всех, качнуло вперед: водила тормознул. Вылез. Сквозь текло было слышно, как он декламировал национальные заклинания — и очень выразительно. Потом, отведя душу, полез в свой подвал — выкатывать запаску и ставить домкрат. Находился он с той же стороны, что и пассажирская дверь, однако колесо я предусмотрительно выбрал на противоположном боку. Я тем временем оглядел салон. Пассажиры, дремавшие после трудового дня, подняли было головы при торможении, однако, убедившись, что опасности нет, повесили носы снова, кто-то даже уютно захрапел. Водила уже перенес домкрат; я почувствовал, что перекосившийся было пол начал выпрямляться. Шофер снова промаячил под окном; на сей раз покатил колесо. Выждать, пока не начнет звякать колесный ключ. Вот! Теперь самое время.

Я подхватил сумку и прошел вперед, стараясь никого не задеть. Не задел. Выглянул из двери. Пустынно. Очень хорошо. Сразу — через обочину, в кусты. И — постоянно контролируя пространство — подальше отсюда. Куда глаза глядят…

Глаза, однако, глядели не куда-нибудь. Потому что нужное мне место я определил заранее. Условий было два: оно должно было находиться ближе всех прочих к точке, в которой сейчас находился я, и в нем можно было рассчитывать получить определенную помощь. Хотя и далеко не полную.

Таким кратковременным приютом должно было, по моей прикидке, стать обиталище некоей дамы, обозначавшейся у нас кличкой Пифия.

Дама эта была владелицей салона оккультных услуг, единственного в этом районе. Сказать о ней «гадалка» было бы чересчур пренебрежительно: в своем деле она, как признавали специалисты, имела гроссмейстерский ранг. Вообще такого рода заведения относятся к достаточно тонкому слою, разграничивающему полностью законные и полностью незаконные способы деятельности — и, конечно, людей, этими способами пользующихся. Ее бизнес официально был признан, однако постоянно находился как бы под сомнением; такого рода деятельность можно с равными основаниями признавать и не признавать. Время от времени отношение властей меняется — и бизнес уходит в подполье, подобно граду Китежу, погрузившемуся, как все помнят, в воды озера. Проходит время, отношение меняется — и бизнес вновь идет на всплытие, как анниракетная субмарина после боевого похода. Но даже когда он покидает глубины, все возникшие или возобновленные в подпольном мире связи, знакомства и деловые отношения сохраняются — так же как все это сохраняется и на поверхности во время погружения. Так что я направлялся к ней не затем, чтобы она попыталась заглянуть в мое будущее, но за помощью гораздо более прозаического свойства, потому что ее опыт и связи в деле глубокого залегания были — надо признать — куда более обширными, чем мои. Хотя была она вовсе не каргой, как можно подумать, но женщиной достаточно молодой и весьма пригожей.

Прежде чем попасть к ней на прием, пришлось обождать почти час: клиентуры y нее хватало, репутация прорицательницы обладала прямо-таки алмазной твердостью. Я бывал здесь не раз — не по своим делам, но сопровождая одного из предыдущих нанимателей: люди такого пошиба всегда озабочены будущим, и расходы их на предсказания бывают весьма значительными. Не только на гадалок, разумеется; но и на них тоже. Поэтому, ожидая, на всякий случай сел поближе к дверке, которая вела, как мне было известно, в служебные помещения, а через них — к черному ходу. Топографию эту я усвоил, когда тщательно исследовал весь дом перед тем, как доставить сюда моего тогдашнего клиента, и повторял операцию при каждом новом визите, просто так — чтобы проконтролировать интуицию. На сей раз я ей доверился — маячить и привлекать к себе лишнее внимание я счел излишним.

Пока я ждал, никакой опасности не возникло, и я, когда пришла очередь, спокойно вошел в кабинет — или келью, как сама Пифия называла это помещение.

Хозяйка лишь выражением глаз дала понять, что узнала меня, а легким движением бровей успешно выразила некоторое удивление.

— Сегодня в гордом одиночестве? — перевела она удивление на язык звуков. — Услуга нужна тебе самому?

Я только кивнул, памятуя, что молчание — ограда мудрости.

Хозяйка чуть улыбнулась:

— Здесь надежно.

Я снова кивнул, понимая, что она имела в виду.

— Садись. — Она указала на стул. Я не заставил ее повторять. И решил наконец нарушить молчание.

— У меня — острая ситуация… Жестом она остановила меня:

— Не надо. Разберусь сама.

Слева от нее, на маленьком круглом столике, лежало несколько кожаных футляров, содержавших, как я помнил, колоды карт Таро разного формата и облика, хотя рисунок на большинстве их принадлежал одной и той же системе. Повернувшись к столику, хозяйка с минуту медлила, выбирая, видимо, наиболее подходящий гарнитур. Взяла, наконец. Карты были завернуты еще и в красный шелковый платок. Развернула. Разделила на две равные стопки и неуловимо-ловкими движениями пальцев перетасовала их.

— Да мне, собственно, не это… — попробовал возразить я.

Она покачала головой и погрозила мне пальцем. Сказала:

— Возьми кристалл. Сосредоточься на нем. Чтобы он тебя почувствовал как следует…

Чуть заметным пожатием плеч я выразил свое отношение к этому делу, но сопротивляться не стал: тут ее монастырь — значит, и устав ее. А поговорить можно будет и в процессе. Пожалуй, так даже лучше: если кто-то заглянет — увидит лишь нормальный сеанс и ничего больше.

Я взял кристалл и обхватил его ладонями. Возникла странное ощущение: как будто я держал в руках живое существо. Хозяйка тем временем зажгла свечи и ароматическую палочку. Еще через минуту проговорила:

— Хорошо.

И принялась неторопливо раскладывать карты на красной скатерти. Одно кольцо из двенадцати карт. Вокруг него — второе. Третье. Мелькнула шкодливая мысль: сейчас последует традиционное «Позолоти ручку». Нет, ничего подобного я не услышал. Закончив расклад, хозяйка некоторое время рассматривала его, переводя взгляд от карты к карте — слишком, как мне показалось, долго. Потом поджала губы:

— Да, завидовать тебе я не стану.

— Знаю сам. Мне нужно… И снова она остановила меня:

— Потерпи немного. Значит, так… Недавнее прошлое: очень большая неприятность. Угроза жизни, но исход благоприятный. Большой обман. Растерянность. — Она подняла глаза. — Соответствует?

— Пожалуй… — пришлось признать мне.

— Настоящее. (Пауза.) Пожалуй, не лучше. Десятка мечей в восьмом доме: вот она, видишь?

— И что же это?

— Убийца. И еще — перевернутая Башня. Смерть. Весьма вероятная в ближайшее время. — Она еще помедлила. — И не из одного источника. Из трех. — Она немного помолчала. — С деньгами у тебя сейчас благополучно. Но очень, очень ненадолго.

— Плохи мои дела, — сказал я почти весело. Пифия же не обратила на мой тон никакого внимания. Она продолжила:

— Но есть шансы. В седьмом доме король пентаклей — сиречь человек, который может помочь. И дальше — смотри, как удачно: восьмерка пентаклей, тройка жезлов в одиннадцатом доме, и к тому же еще Колесничий.

— А в переводе на рабоче-крестьянский?

— Бежать. Быстро. И далеко. Бежать с планеты: здесь тебе сейчас не уцелеть, видишь сам.

— М-да, — проговорил я на сей раз без восторга. — Сейчас, да еще мне — очень не просто. Дело в том… Она выставила ладонь, как бы защищаясь:

— Не нужно. Свое я узнаю через карты — это до сих пор не признается судебным доказательством. Не имеет юридической силы. Иначе мне не хватило бы времени таскаться по судам свидетелем. Твои обстоятельства ты знаешь — и знай на здоровье. Мне они ни к чему.

Я понял ее и согласно кивнул:

— Я и не собирался исповедоваться. Просто подумал вслух: будет трудно.

— Легко только ушедшим. Да и то — как кому. Касательно же твоих проблем — я ведь сказала: король пентаклей поможет.

— Ну да. Который в седьмом доме. Может, дашь адресок?

Хозяйка усмехнулась чуть иронически:

— Другому бы не дала. Но тут, — она округло повела рукой над картами, — в твоем будущем есть неплохие перспективы. Очень неплохие. Правда, до них еще пахать тебе и пахать, так что я сейчас их раскрывать не стану: расслабишься — и испортишь картину самому себе. Адрес же твоего короля — запомни…

Она продиктовала мне адрес — вполголоса, вопреки своим же заверениям. Впрочем, лишняя предосторожность никогда не мешает, такое поведение я одобряю. Я выслушал и запомнил, и уже начал прикидывать, как мне добраться туда с наименьшим риском.

— Спасибо на добром слове. — Я отодвинул стул, встал. — Сколько я тебе должен?

Названная сумма едва не заставила меня поморщиться: я рассчитывал отделаться меньшим. Но спорить не приходилось. Я вынул карточку. При виде ее она покачала головой:

— Нет. Понадобится — проследят, с какого счета перевели. А я этого не хочу. Только наличными.

— Боюсь, что не хватит. Она усмехнулась:

— Остальное отдашь потом. Видишь, как я верю в твою судьбу.

— Отдам, — согласился я, опустошая карманы. — Выйти черным ходом?

— Ни-ни. Все открыто, все легально. Ничего: они еще не близко.

Моя интуиция подсказывала то же самое.

— А кто такие «они» — карты не показывают? — спросил я со слабой надеждой.

Она ответила чуть ли не с обидой:

— Знаешь, тут не сыскное бюро все-таки… Хотя насчет одного могу немного прояснить. Официальная Служба.

Так-так. Интересно. Хотя я и сам ведь предполагал…

— И на том спасибо. Ладно. Да, кстати… Это «кстати» было, по сути дела, главной причиной, по которой я здесь оказался, куда более важной, чем выяснение моих далеких перспектив. Но заводить этот разговор казалось мне уместным лишь после того, как деньги будут уплачены. Сейчас это условие было выполнено, и стало можно спросить:

— Кстати: помнится, у тебя в задней комнате стояла кое-какая аппаратура. Она еще сохранилась?

Пифия, похоже, не удивилась вопросу. Подняла на меня спокойный взгляд:

— Стоит на месте. Но в каком состоянии — не знаю: я ведь ею не пользуюсь.

Я кивнул. Аппаратура осталась от ее старого друга, в свое время принадлежавшего к достаточно узкому кругу компкорсаров: он был одним из первых, если только не самым первым человеком, сумевшим разработать методику беспрепятственного вхождения в любой мик; а ведь каждый микробиокомпьютер — это, по сути дела, единственная и неповторимая схема, точно так же, как носитель его — единственная и невоспроизводимая личность, так что взлом любого мика — задача в высшей степени творческая. Будь он жив, у меня бы вообще не возникло проблем с сохранением зашифрованного текста — да и с поисками ключа к нему. Увы, все мы в этом мире лишь временно. Так что придется потеть самому.

— Ты позволишь ненадолго воспользоваться этой техникой?

Она самую малость поколебалась: для нее все это железо было как бы памятником ушедшему. Но все же решилась:

— Давид всегда хорошо к тебе относился…

— Спасибо.

— Но, надеюсь, ты там ничего не испортишь? — поспешно прибавила она.

— Вандализм — не в моих правилах.

Кажется, это ее успокоило.

— Проводить тебя?

— Не надо. Я помню.

— Постой. Возьми ключ. Ты надолго там засядешь? Я собираюсь выпить чаю — присоединишься?

— С удовольствием — в другой раз. Ты ведь знаешь: дело прежде всего.

— Ну, иди.

Она как раз успела выпить свой чай, когда я сделал то, что было нужно. К моему удовольствию, в дальней комнатке сохранилась не только аппаратура; там нашлись даже чистые кристеллы, четырьмя из которых я воспользовался. Ей об этом заимствовании я решил не говорить: как знать, может быть, они тоже входили в категорию охраняемых памятников?

Разобравшись с кристеллами, я решил, что успею сделать привычную медитацию. Так и поступил. Но без какого бы то ни было результата. Я никого не увидел и не услышал. Сейчас я уже не был достоин такого общения. Мой новый (то есть не очень хорошо забытый старый) образ жизни намного понизил мой статус — там, наверху, среди Посвященных. Я заранее знал, что так будет; но иного пути у меня не было. И они это тоже знали. Просто какое-то время — до конца операции — мне предстояло сражаться в одиночку.

Впрочем, если быть точным — не совсем…

Можно было на этом и закончить. И даже нужно было. Однако я не смог противиться искушению — а оно было очень сильным — пробежаться, хотя бы беглым взглядом; по архивам покойного Давида: если даже половина ходивших о нем легенд соответствовала истине, в его файлах должна была находиться своего рода современная энциклопедия.

И я стал наскоро шерстить его каталог. Было немало интересного — но не для меня, или, во всяком случае, не сейчас. И последнюю из намеченных дирекцию — называлась она «Казусы» — я проглядывал уже автоматически. Протянул руку, чтобы выключить машину. Но интуиция заставила помедлить: вероятно, потому, что мелькнуло слово «Синера», в моем подсознании успевшее крепко срастись с именем Вериги. Синера? Что там о ней?

«Гражданско-судебная палата Верховного Суда Федерации приступила к слушанию дела по иску эмигрантского правительства мира Тернары к правительству мира Синеры о признании незаконными действий ответчика по заселению Тернары путем массовой эмиграции синерианского населения и о реэмиграции переселенцев на Синеру, а также о возмещении правительству и населению Тернары убытков, понесенных вследствие означенных действий правительства и населения Синеры. Суть иска заключается в следующем: два года тому назад, в апреле 2675 года Конвенции, правительство Синеры предприняло массовый вывоз значительной части своего населения на Тернару, принадлежащую к той же системе Фламы и колонизированную восьмьюдесятью годами раньше, чем было начато освоение Синеры. Синерианские иммигранты не приняли никаких мер для освоения ненаселенных территорий Тернары (малопригодных для проживания и хозяйствования людей вследствие извечного недостатка влаги и отсутствия почв, годных для возделывания растений), но обосновались на изначально освоенных первыми переселенцами землях, нередко даже просто вытесняя старожилов не только с полей, но и из жилищ. В результате уже в середине второго года иммиграции все потомки первопроходцев оказались полностью исключенными из всякого производства, вынужденными мигрировать в леса и поля, где перешли к собирательскому образу жизни — проще говоря, к одичанию (в той мере, в какой природа предоставляет такие возможности в населенных широтах Тернары). В настоящее время значительно уменьшившийся в численности народ Тернары загнан, по сути дела, в резервации, где, по существу, вымирает. Иными словами, фактически на планете запущен процесс геноцида в отношении человечества Тернары. Правительство этого мира вынуждено было эмигрировать на Астрею, будучи совершенно лишенным возможности сколько-нибудь эффективно влиять на положение дел в государстве вследствие отсутствия какой-либо связи с нацией, поскольку вся инфраструктура планеты уже полностью перешла в руки иммигрантов. Представители ответчика, коим является правительство мира Синеры, не отрицая самого факта массовой миграции синериан на Тернару, в качестве оправдания действий Синеры выдвигают следующие аргументы: миграция была предпринята не вследствие избыточного роста населения на Синере, хотя и этот фактор принимался во внимание, но в первую очередь потому, что за последние полтора или два года население Тернары, за редкими исключениями, совершенно прекратило ведение на планете какого бы то ни было продуктивного хозяйства и перешло к собирательскому образу жизни значительно раньше, чем на этой планете высадились первые иммигранты. Тернаряне никоим образом не протестовали против прибытия синерианских жителей, напротив, восприняли их появление как благо, поскольку умирающие хозяйства начали восстанавливаться руками синериан, и некоторая часть производимого продовольствия и иной продукции передавалась коренному населению как бы в качестве арендной платы. Доказательством именно такого отношения тернарян к людям Синеры является тот факт, что ни разу не было предпринято попытки вооруженным сопротивлением или иным способом помешать деятельности безоружных, по сути дела, иммигрантов — хотя, во всяком случае в первое полугодие, численное превосходство коренного населения над пришельцами было более чем стократным. Никоим образом не соответствует истине заявление истца о том, что тернаряне вытеснялись из своих жилищ и производственных площадей как в сельском хозяйстве, так и в промышленности; на самом деле жилища, поля и цеха были покинуты их обитателями и работниками (включая руководство) задолго до начала операции по переброске синериан. В деградации населения Тернары, таким образом, никак нельзя винить представителей Синеры: всякое ведение разумного хозяйства было прекращено на Тернаре задолго до появления иммигрантов. Иммиграция явилась следствием деградации, но не ее причиной…»

Ладно, все это, быть может, представляло интерес для историков и политологов; но при чем тут я? И при чем — деревце уракара, пусть оно и является хвойно-лиственным, что (для Теллуса, во всяком случае) может весьма занимать разве что ботаников? Синера Синерой, но к моей задаче этот процесс явно не имел никакого отношения. Я скользнул взглядом по еще не прочитанному тексту. Ага: наконец-то замечено сакраментальное слово, «…никоим образом нельзя связывать начало деградации тернарян с обнаружением на Тернаре массовых посадок так называемого Райского дерева, или уракары, до сих пор известного лишь на Синере. Всякая попытка установить какую-либо связь между этими совершенно несовместимыми фактами должна быть отнесена к плодам чьей-то больной фантазии. Совершенно не доказано, что появление на Тернаре экзотического растения может быть каким-то образом связано с деятельностью отдельных граждан, а тем более учреждений Синеры». Так-с. Опровержение. А почти всякое опровержение — это половина признания. Что же — горячо?

Но я чувствовал, что сейчас на размышления об этом у меня уже совершенно не осталось времени. Я выключил систему, мысленно поблагодарив покойного за сделанную запись, которая теперь нашла местечко и в моем мике. И покинул комнату.

— Долгонько ты, однако, — проговорила Пифия. — Все сделал?

— Благодарю еще раз. Прекрасная аппаратура, и ты отлично сохраняешь ее. А теперь — побегу. Счастливо оставаться.

— Счастливой дороги, — пожелала она, когда я был уже в дверях.

Знать нужный адрес — большое дело, слов нет. Хорошо, когда известно, куда тебе нужно добраться. Но еще лучше — если, кроме этого, знаешь еще и как это сделать, теряя как можно меньше времени и здоровья. Для организма лучше всего добираться до искомой точки на, как говорили предки, одиннадцатом номере: на своих двоих. По возможности — дворами, в рваном ритме — то бегом, то ползком и тому подобное. Но время голосует категорически против такого способа: город наш велик, и ноги донесут до указанного места хорошо если часов через десять, поскольку центр надо из маршрутов исключить. За это время меня двадцать раз успеют поймать. Приходилось перебирать варианты. Неторопливо удаляясь по узкому тротуару от дома, где мне только что предсказали блестящее будущее при незавидном настоящем, я и предался этому занятию.

Для выигрыша времени самым выгодным казался примитивный угон. Угнать скользун нетрудно. Только в наше время это значительно более рискованная операция, чем в прошлом. Сейчас, когда все движение в городе постоянно фиксируется на громадных экранах в Управлении Внешнего контроля (он занимается улицами, в отличие от Внутреннего, пытающегося контролировать помещения — правда, без ощутимого успеха), любое средство наземного транспорта, стоит ли оно или движется, очень легко найти, зная его индекс: каждая машина снабжена датчиком, постоянно излучающим в эфир этот самый индекс. И если владелец заявил об угоне, пока машина еще не успела выбраться за пределы Шестого кольца, ее найдут за минуту — просто компьютер немедля выявит ее на экране, где она и замигает; на машину дадут соответственный сигнал, мотор отключится, а угонщику даже не удастся так просто выбраться из заблокированных дверей. Нет, этот вариант меня не привлекал.

Так же, как и второй: остановить такси и на нем спокойно доехать. Таксеры — первые из тех, кого сразу же начинают опрашивать розыскники. И у того, чьей услугой я воспользуюсь, не будет никакой причины скрывать, что — да, этого парня он подвозил, взял там-то, высадил там-то. И пусть на указанном месте меня, понятно, не найдут — все равно, поймут самое главное: что я в городе. Сейчас это им неизвестно. И пусть так и остается.

Остановить машину и, под угрозой оружия, заставить везти куда надо, а доехав — устранить свидетеля, нейтрализовать, как говорят у нас? Не годится и по деловым соображениям, и, как ни смешно это, может быть, звучит — по моральным. Я ведь, как и большинство наших, настроен на защиту. Приходится, конечно, стрелять по живому; но только для обороны, когда ловят в прицел тебя, или еще чаще — работодателя. А если человек тебе не угрожает — не стрелять, если даже ситуация аховая. Защита должна быть соразмерна угрозе, в это я верю.

Ну что же: остается последний вариант.

В данном случае не годилась ни ВВ-линия, ни связь по мику. Можно было оперировать лишь стандартной внешней аппаратурой.

До сих пор пользоваться поликанальным телефоном мне еще не приходилось — этой штуковиной я разжился недавно. Но и сейчас тоже не придется: аппарат персонифицирован, он — своего рода визитная карточка, и как только звонок будет перехвачен — а он будет, — ко мне сразу же со всех сторон кинутся борзые волкодавы. Что же тогда? А вот что: телефонов-то у меня сейчас два. Второй — тот, что я изъял у вооруженной дамы; мир пеплу ее. Та же модель, он, конечно, тоже персонифицирован — но моя персона с ним никак официально не связана. Компьютер опознания сейчас заряжен на мои данные и на выход в эфир моего аппарата откликнется мгновенно, а на покойную даму — далеко не сразу: только тогда, когда, убедившись, что по горячим следам им меня не взять, мои оппоненты начнут серьезно думать. И вот это время можно будет считать чистым выигрышем.

Это, конечно, в случае, если на компьютер не подали уже информации касательно печальной судьбы владелицы второго телефона. Такое возможно, но только в случае, если она принадлежала к той же команде, что и нынешние мои оппоненты. Если так — мой план летит в тартарары. Вместе со мною, кстати. Ну что же: очень скоро мы узнаем хотя бы — сколько служб участвует в операции, одна или больше одной.

Сказано — сделано. Я отцепил аппарат от пояса. Настроив на полицейскую волну, потратил пару минут на прослушивание эфира. Странно, но там не было ничего необычного, ни одно сообщение, даже ни одно слово не говорило о том, что в городе идет серьезная розыскная операция. Удивительно? Вовсе нет, я ожидал этого: это не полицейская операция, и слушать надо совсем другой канал.

Я переключился. Да, здесь разговоров было полно, даже при желании не удалось бы вставить в их радиообмен ни словечка. Но такого желания у меня не было. Я слушал, понемногу уточняя мои теоретические представления о том, где ищут активнее всего и кто именно. Было приятно узнать, что здесь было далеко не самое горячее местечко. Теперь можно было действовать по плану.

Установив на пульте аппарата частоту, отведенную транспортным компаниям и конторам, я вытащил из своей памяти дюжину сохранявшихся там номеров, выбрал тот, что принадлежал ближайшей конторе проката, и набрал номер.

Как я и предполагал, ответил автомат: в наше время люди не тратят свое время на то, чтобы принять заурядный заказ, они вмешиваются только в случае, когда возникают какие-то затруднения. Весь процесс, конечно, записывается.

— Добрый вечер. Мы рады вашему звонку. Вы не напрасно обратились к нам, это свидетельствует о вашей компетентности. Мы готовы оказать вам любую помощь.

Подняв регистр своего голоса, насколько позволяла конструкция моей гортани и всего прочего, я заявил:

— Хочу нанять машину. Ничего особенного — лучше всего, если это будет «Ярослав» или «Краснояр». С компдрайвером, конечно.

То был самый обычный заказ — такие каждая контора принимает десятками. И компьютер не замедлил откликнуться:

— Мы с удовольствием принимаем ваш заказ. Устроит вас «Рифей-восемь»? Компдрайвер, музыка, телефон, кондиционер…

Пришлось дослушать до конца: когда перебиваешь, компьютер иногда дает сбой.

— Ваше предложение меня устраивает.

Когда стараешься говорить женским голосом, почему-то сразу начинает першить в глотке.

— Это крайне приятно. На какой срок вы желаете нанять машину?

— Первоначально — на неделю.

Она будет нужна мне на час. Ну, может — чуть дольше. Заказ на неделю — всего лишь маленькая скидка — из тех, какие делает заяц, удирая от лисы. Заказы будут искать в первую очередь краткосрочные.

— На неделю. Очень хорошо. Ваш способ оплаты?

— Немедленно — карточкой по телефону, в рамках этого разговора.

Автомат назвал сумму.

— Подтверждаю согласие, — сказал я.

— Контора подтверждает сделку. Желаете взять машину здесь?

Это был главный вопрос.

— Нет. Прошу выслать компдрайвом по адресу… Я назвал ближайший пункт, куда машину мог довести компдрайвер.

— Принято. Мы готовы принять перечисление.

— Осуществляю.

Заранее приготовленную банкирку я вставил в соответствующую прорезь телефона. Не свою, понятно, а покойницы. Нажал кнопку. Секунда, другая…

— Платеж принят. Ждите машину в пределах получаса. Контора желает вам приятных поездок.

Компьютер разговаривал женским голосом, очень приятным и даже сексуальным; но я поборол искушение ответить моим природным голосом. Пропищал:

— Благодарю вас.

На этом разговор закончился. Секунду я колебался: выкинуть карточку или задержать? Денег там оставалось еще немало. Но второй раз я не рискну ее использовать. Хотя — как знать? В пиковых ситуациях мало что помогает так успешно, как деньги.

Теперь осталось сделать еще одну скидку — и в путь, чтобы успеть к месту прибытия машины одновременно с нею.

Я вытащил телефон — на этот раз свой, персональный. Включил и набрал номер — тоже мой собственный, домашний.

Мое жилье ответило после второго звонка:

— Вас слушают.

Это говорю, естественно, не я: я сейчас нахожусь здесь, а не дома. А там — какой-то другой мужчина: низкий баритон, что называется, бархатный. Обладателю такого тембра гарантирован успех у женщин. Как его имя — не знаю, да и никто не знает. Но это неважно.

Нажата кнопка рекордера. И в ответ звучит мой голос:

— Это я. Я в опасности. Нужна помощь.

— Какая помощь нужна?

Если в моем жилье сейчас уже находятся чужие, они не услышат этого разговора: телефон они найдут разве что после многочасового обыска, даже с применением электроники: он надежно заэкранирован. Это не сетевой аппарат, а такой же мобильный; значит, разговор можно только перехватить соответствующими средствами. Но как раз против этого у меня нет ни малейших возражений. Больше того: я надеюсь, что служба прослушивания и перехвата работает сейчас так внимательно, как никогда. И разговор будет уловлен и записан. А главное — немедленно окажутся принятыми срочные меры.

Я аккуратно уложил аппарат на фундамент длинного бетонного забора, вдоль которого сейчас шел. Больше не надо слушать: я и без того знаю, как разговор будет развиваться дальше:

— Нужен скользун. А еще лучше — агралет. Мне следует срочно свалить отсюда. Куда — решу потом.

Голос мой звучит тревожно и оттого особенно убедительно. Хотя сам я в это время даже не разжимаю губ.

Следует вполне объяснимая пауза: мой собеседник выясняет возможности.

— Агралет сейчас не могу. Будет машина, но ходкая. Бумаги?

— Полный комплект на любое имя, но, конечно, с моими опознавательными.

— Найдешь в машине. Где ты? Тут мой голос понижается до прямо-таки интимного уровня. Ничего: я уверен, что те, кому следует, разберут:

— На Минском шоссе, в сотне метров от Пятого кольца. Я остановлю ее стоппером. Настрой драйвера соответственно.

— Уловил. Успеха.

И — отбой.

Рекордер выключится, потому что запись кончится.

(Это делается очень просто. Сочиненный заранее текст разговора записывается двумя аппаратами: реплики первого собеседника пишет один, реплики другого — второй, в каждой записи соблюдаются паузы для собеседника. Главное — выдержать нормальный темп обмена репликами — в соответствии с содержанием разговора. За собеседника можете говорить и сами — на другом уровне или через фильтр; но лучше, конечно, вести диалог с другим: мне подговаривал приятель, артист оперетты, мы записали четыре разных варианта. Трудно ведь предсказать, как именно сложится ситуация. Сделав дело, мы крепко выпили, и я помог ему забыть весь этот эпизод.)

Вместо оставленного навсегда телефона я достал аппарат дамы, настроил его на интересующий меня канал. И, быстро шагая в нужном направлении, с интересом слушал, что творилось в эфире.

Ловцы и в самом деле работали отменно. Не пройдя и тридцати шагов, я услышал:

— Всем внимание! Объект обнаружен. Группы захвата: Минское, начать за двести метров до Пятого кольца. Группы усиления…

Сейчас они кинутся на противоположную сторону города.

Ни пуха ни пера вам, ребята!

Машина пришла вовремя. На трассе навстречу мне просвистел лихой караван с мигалками и сиренами. Не иначе как группа усиления. У меня возникли опасения, что они зря жгут водород. Но, в конце концов, то были их проблемы, и я решил, что предупреждать их не входит в мои обязанности. Правда, в глубине души мне было жаль ребят; в известной степени мы были коллегами, и я понимал, что такое разочарование, когда развязываешь мешок — и в нем не находишь ничего, кроме пустоты. Ну что же: каждому — свое.

Арендованный «Рифей» я оставил, не доезжая двух кварталов до цели, подвернулась удобная стоянка, и я заплатил автомату вперед за шесть часов. Оставшуюся часть пути проделал пешком. Здесь было тихо и спокойно — насколько это вообще возможно в таком городе.

Перед освещенной витриной я замедлил шаг, совершенно естественно глядя на выставленные там товары. Не знаю, впрочем, можно ли называть этим словом книги, особенно старые, с точки зрения экономики скорее всего — можно, но я к этой науке имею лишь косвенное отношение — как и большинство из нас. Книжная лавка, да. С букинистическим отделом. А кроме того — всякая всячина: канцелярские товары, компьютерные причиндалы, триди— и стереозаписи, и прочее, и прочее. Людей внутри было немного, а покупателей, похоже, совсем мало: книги давно уже перестали быть предметом первой необходимости. Вот, значит, в какой обстановке проходили дни короля пентаклей, который, как заверяли карты, не только мог, но даже должен был мне помочь.

Король пентаклей оказался человеком, как бы не ощущающим гнета прожитых лет — а было их явно немало. Невысокий, плотного сложения, почти совершенно облысевший (это в наше время вовсе не считается естественным), хитроглазый — что, впрочем, удалось установить не сразу, поскольку веки его были постоянно приспущены. Я попытался было залезть в него поглубже; не получилось: у него был поставлен хороший защитный блок. Конечно, можно было взломать его; но это вряд ли заставило бы его отнестись ко мне так доброжелательно, как мне хотелось.

Видимо, карточная дама предупредила о визите, и букинист уже ожидал моего появления. Дамой наверняка был передан мой словесный портрет — а может быть, и не только словесный; так или иначе, я был принят без удивления, хотя бы чисто показного, и приглашен в маленькую комнатку позади торгового зала, попасть в которую можно было только из склада. Мне предложили стул, венценосный хозяин уселся напротив, держась очень прямо, что должно было, видимо, означать, что разговор будет строго официальным. Положив ладони на стол, он чуть откинул голову и задал всеобъемлющий вопрос:

— Итак?

Но я уже решил, в каком ключе буду вести разговор.

— Мне нужно уехать. Не привлекая особого внимания. Точнее: улететь с планеты.

Против ожидания он не спросил — куда. Похоже, проблему он рассматривал с другой стороны. Правая ладонь его протянулась ко мне:

— Покажите.

Кажется, он был сторонником мнения: краткость — сестра таланта. Я решил перещеголять его, и не произнес в ответ ни слова — просто вынул карточку с номером моего ЛК и прочими установками, и вложил в его пальцы. Он проглядел их бегло, что вовсе не означает — невнимательно. Поднял брови:

— С этим?

— Нет, конечно, нужно все перекрасить.

— Возможно, и получится. Но обойдется недешево.

Это я и так понимал. Но мне хотелось большей точности.

— Сколько?

— Ну, смотря куда и как… Чем располагаете? Я вытащил банкирку. Мою собственную — ту, в схеме которой сейчас значилась очень убедительная сумма: выплаченный Веригой аванс. Король взял карточку, повертел в пальцах. Сунул в прорезь моего телефона. Нажал кнопку. Поднял брови:

— Полная лажа. Платеж был, но счет заблокирован полчаса тому назад. Вы не сможете снять оттуда ни гроша.

Сукин сын, подумал я о том человеке, что сделал мне второе предложение в тот день, с которого я начал это повествование. Но и я хорош: мог бы понять сразу же, что мои бывшие коллеги постараются надавить на меня, чтобы вернуть под их гостеприимный кров. Жаль, что у меня сейчас нет времени, чтобы разобраться с ними.

— Посмотрите вот эти карточки…

Я выдал ему все три, что у меня еще оставались: дамы, Аргона и Тела. Уж на последней должно было лежать немало. Результат по всем трем был до уныния одинаков, что его нимало не удивило. Он отодвинул карточки ко мне, сопровождая это действие печальным вздохом. А на словах изложил:

— Глухо. Все заперто.

У меня тоже не было причин изумляться: прошло уже достаточно времени, чтобы заблокировать все счета участников эпизода — и живых, и мертвых. Раз уж в игру вступил Казенный дом.

Быстро же стали сбываться предсказания. Но ведь Пифия говорила и о том, что этот человек мне поможет. Значит, надо продолжать.

— Что-нибудь помимо? — безразлично спросил он. Я покачал головой. В ответ он лишь двинул ладонями, как бы собираясь развести руками. Мы, наверное, со стороны походили на двух мимов. Но, выдержав достаточно выразительную паузу, он снизошел до слова:

— Увы.

Быть может, он ожидал, что, услышав это междометие, я встану и попрошу извинения за напрасное беспокойство. Пришлось дать ему понять, что такой вариант для меня неприемлем.

— Мне нужен кредит, — сказал я, стараясь выглядеть совершенно спокойным.

Король пентаклей медленно моргнул.

— Я не предоставляю кредита никому. Даже если бы о нем попросил президент Армага.

— Значит, есть другой выход.

Он решил, что в моей дрессировке зияют пробелы. Вздохнул.

— Возможна ссуда. Но только под залог. Можно было счесть это большим шагом вперед.

— Это меня устраивает.

Он посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: «Главное — устроит ли это меня». И сказал:

— Залог должен быть портативным. Никакой недвижимости, здесь не ипотечный банк. Никаких документов. Никаких третьих лиц. От ценности залога зависит величина ссуды. Можете предложить?

И отвел взгляд — словно бы мой ответ его совершенно не интересовал.

Именно в это мгновение я понял: ему известно, что именно могу я предложить. Нет, не содержание, наверное, но, так сказать, категория того, что я ему намерен показать. Король был более серьезным человеком, чем я думал, подразумевая в данном случае под «серьезностью» уровень его информированности.

— Да, могу.

— Это у вас с собой?

Я уже успел прощупать ящики его стола и знал, что в правом верхнем у него лежит «грюндер» — пулевой, одиннадцать, в магазине — двенадцать птичек, тринадцатая в стволе. Двинься его рука в том направлении — пришлось бы принимать меры. Но он не шевельнулся. И смотрел не в глаза, а на мою грудь — именно туда, где во внутреннем кармане лежал футляр с кристеллами. Я сунул туда руку (Король остался совершенно спокойным) и вынул футляр. На столе раскрыл его. Вытащил кристеллу с записью. Положил. Он секунд тридцать смотрел на нее, потом поднял взгляд на меня — так медленно, словно взгляд этот весил больше, чем рекордная штанга тяжеловеса. Встопорщил брови.

— Это не антиквариат.

— А я и не говорю. Есть у вас сканер, чтобы вы. смогли взглянуть на содержание?

Он проворчал себе под нос что-то вроде «Было что-то такое…» и кивнул мне:

— Идемте.

Мы прошли по слабо освещенному складу, где не было ни души, и вошли в дверь, за которой оказалась такая же тесная комнатка; вернее, она казалась тесной потому, что была уставлена всяческой электроникой, производившейся, как говорится, от Ромула до наших дней. К некоторым аппаратам были прикреплены бирки; возможно, они тоже являлись залогом — в давние времена, сейчас они могли заинтересовать разве что коллекционера. Король подошел к одному из них.

— Думаете, он заработает? — усомнился я.

— Здесь все на ходу, — ответил он неожиданно многословно. — Каждая мелочь. Давайте кристеллу.

Он включил аппарат. Вложил кристеллу в приемник. Загрузил. Раскрыл.

Секунда, другая — и Король неожиданно расхохотался.

— Прекрасно придумано! — сказал он, отсмеявшись, и даже поднял было руку, похоже, хотел похлопать меня по плечу — но вовремя передумал. — Браво, браво. Но кот в мешке не годится для залога. Извините. Однако спасибо за развлечение. Боюсь только, что у меня совсем не осталось времени для вас.

Он хитрил, я видел это совершенно четко. И глаза его, и нервно шевелившиеся пальцы свидетельствовали об этом. А кроме того, за проведенные у него минуты я успел достаточно разобраться в нем и заключил, что в эзотерической подготовке я мог бы в одиночку выступить против пятерых таких, как он. Я готов был поклясться, что название «Межправительственный проект 00485» было ему известно: на Армаге, как это нередко случается, произошла утечка информации. Однако никто толком так и не узнал, что подразумевалось под этими цифрами; тем не менее все разноречивые предположения сходились в одном: это был замысел, реализация которого могла просто-напросто перевернуть всю жизнь — и не только на той планете. Что же касается сути — то одни утверждали, что это был военный проект, другие — энергетический, третьи — генетический; каждый обозреватель, как тогда казалось, почитал своим долгом выдвинуть собственную гипотезу. Короче и категоричнее всех остальных было заявление правительства Армага, в котором утверждалось, что указанного проекта вообще не существует, а все предположения и утверждения относительно него просто высосаны из пальца. Но когда вы слышите подобное официальное заверение, можете спорить на любую сумму, что на самом деле опровергаемая информация соответствует действительности — хотя бы в том, что указанное явление действительно существует и оно достаточно важно. После заявления все разговоры о проекте как по команде прекратились, похоже было, что Армаг сильно надавил, а независимость прессы не делает ее неуязвимой. И это внезапное молчание лучше всего остального говорило о том, что правительству великого мира и на самом деле наступили на любимую мозоль. На Теллусе же всегда относились к планам и намерениям Армага более чем внимательно: как-никак, это был соперник номер один в борьбе за авторитет и влияние в Федерации, где Теллус был центром традиционно-официальным, Армаг же — фактическим.

Вот так обстояли дела вовсе не столь давно, и я никак не мог поверить, что все это в то время ускользнуло от внимания моего собеседника. Нет, выражая свои сомнения столь картинно, он просто-напросто хотел сбить цену.

— Ну что же, — сказал я ему, не выказывая ни малейшей обиды. — Жаль, конечно, что вы не хотите мне доверять.

— Я вовсе не утверждаю, что вы сами это сделали, — проговорил он. — Вас самого могли обмануть.

— Их — тоже? — При этих словах я кивнул на стоявший на видном месте всеволновый интерком. Он был включен, и хотя слышимость понижена до минимума, я уже по одним интонациям определил, что хозяин этого помещения прослушивал то же, что интересовало и меня: переговоры между группами захвата и теми, кто координировал их деятельность. Король наверняка настроился на эту волну после звонка Пифии. Не дожидаясь его разрешения, я протянул руку и усилил громкость. В тихую комнату ворвались сердитые голоса:

— …Ни малейших следов. Вернее всего, его тут вообще не было. Он нас провел.

— Пробу на запахи брали?

— Без результата. Я же говорю: ни следа.

— Сукин сын…

— Вы установили, откуда шел звонок?

— Только что.

— Может, нам перепрыгнуть туда?

— Уже послана другая группа. Вы на всякий случай пройдитесь там. Может, кто-нибудь видел…

— Пройдемся. — Судя по интонации, ни малейшей веры в успех у говорившего не было.

— Давайте, давайте, работайте!..

Я снова убавил звук, чтобы стало можно говорить самому:

— Несколько групп сбиваются с ног, гоняясь за мной. Ради призрака? Или кто-то все же знает, что тут — не пустышка?

Он явно собирался что-то возразить. Я не дал ему перебить меня.

— Конечно, риск есть. Мне он не кажется чрезмерным — хотя, если не повезет, пристрелят меня, а не вас. Но если вы не сторонник делового риска — значит, я обратился не по адресу. Однако, как вы понимаете, есть и другие люди.

Король пентаклей поморщился.

— Я ведь не говорил, что отказываюсь. Однако я был вправе высказать сомнения.

Тон его был примирительным — чего я и ожидал.

— Давайте, — продолжал он, — поговорим спокойно, по-деловому.

— За этим я и пришел, — согласился я.

— Взгляните на обстоятельства с моей позиции, — сказал он. — Вы предлагаете мне в залог вещь в себе. Допустим, она стоит многого, но только в случае, если ее можно сбыть. Попробуем продолжить ситуацию. Я ссужаю вас деньгами и помогаю исчезнуть отсюда. Залог остается у меня. Очень хорошо. Но вас ищут — и, если эти записи — то, за что вы их выдаете, то есть государственная тайна наивысшего уровня секретности, вас будут искать не только на Теллусе. Шанс, что где-нибудь они на вас наткнутся в течение ближайших двух-трех недель, достаточно велик. Вас убьют или в лучшем случае арестуют и упрячут очень глубоко. Следовательно, прежде всего мы должны будем заключить соглашение такого рода… если, конечно, я решусь на какое-либо соглашение, — тут же поспешил оговориться он, — условиться, что в случае, если вы не выкупаете залог в течение определенного времени, он переходит в мою собственность.

— Это подразумевается любым соглашением о ссуде.

— Хорошо, что не надо объяснять вам это. Но, допустим, я получил эти записи в собственность. Вы из игры вышли. Что, по-вашему, я смогу сделать с этим товаром?

— Продать. Вам дадут больше, чем вы собираетесь ссудить мне.

— Вам легко говорить. А кто это купит? Кому я смогу предложить это? Государству?

Я позволил себе усмехнуться:

— Оно заплатит не так, как вам хотелось бы.

— Вот именно. Значит, придется искать надежного покупателя. То есть сделать известным, что у меня имеется такой товар. Придется дать его название и предупредить о затруднениях с пользованием: я честный делец и не могу обманывать контрагентов.

Я изо всех сил заставил себя не улыбнуться при этих словах.

— От этой информации пойдут круги. И никакой гарантии, что они не попадут очень быстро к… вот к этим, и он кивнул в сторону все еще бормотавшего интеркома. Или к другим. Они ведь существуют?

Я не стал отрицать такой возможности.

— И тогда, — продолжал он, изображая крайнее уныние, — мы с вами встретимся вновь — но уже не в столь удобных условиях, как сейчас. Вы согласны? Или я, по-вашему, преувеличиваю?

— Нет, — сказал я, — если исходить из вашей модели ситуации.

— А разве может быть другая?

— Она не может быть, она есть, — сказал я тоном, каким говорят о вещах, само собою разумеющихся.

— Вот как! В таком случае, может быть, вы…

— Конечно. Моя модель такова: предположим, что вам достался ларец с драгоценностями, стоящими большую кучу денег. И не только денег, но еще и авторитета, влияния и так далее. Сложность в том, что открыть ларец можно лишь с помощью ключа, а его-то у вас и нет. Взламывать нельзя: предположим, ларец заминирован. Если бы вам предложили приобрести, хотя бы в качестве залога, такой ларец, вы согласились бы, понимая, что нет такого замка, к которому нельзя подобрать ключа…

— В данном случае подбор исключен, — возразил он, показывая, что внимательно следит за моими рассуждениями.

— А если нельзя подобрать, то остается уверенность, что на свете существует подлинник этого ключа — а может быть, и еще несколько дубликатов: существование его в одном экземпляре было бы слишком рискованным.

— Допустим, и что же?

— Раз он существует, то есть человек — или люди, которые если и не владеют им, то знают, где он — они — находятся.

— Предположим. — Король снова вернулся к своей лаконичной манере.

— Эту информацию, как и любую другую, можно купить. Можно найти этих людей. И через них — ключ.

— Воображаю, — сказал он, — во что это станет.

— Чего бы ни стоило — сальдо будет в вашу пользу.

— Ну пусть так. Как же, по-вашему, искать этих людей? Дать объявления в газетах, на ТВ, в вариабле?

— А вот об этом позабочусь я.

— Гм…

Я решил, что имею право на порцию блефа.

— Поясню. Мне в отличие от вас известно, каким путем этот товар попал к человеку, от которого перешел ко мне. Далее: известно и то, по какому каналу он должен был уйти. То есть у этого груза имелся, самое малое, один получатель — или, может быть, даже заказчик.

— И вы его знаете?

— Нет еще, но мне известно направление, в котором следует его искать. Согласитесь, что в этом варианте объявления не обязательны.

— Так-то так, но… тут подразумевается, что вы продолжаете располагать свободой действий…

— Безусловно.

— Кто же может гарантировать это?

— Да вы, конечно. Вы обеспечиваете мне не только надежный способ ускользнуть отсюда, но и хорошее укрытие там, где я буду находиться после этого и где буду вести поиски обладателя ключа.

Король, кажется, все еще сомневался.

— Я полагаю, — сказал он затем, — что ту информацию о направлении поисков, которая есть у вас, следует продублировать — на всякий пожарный. Если такой дубликат будет храниться у меня…

Увидев мою ухмылку, он не стал продолжать.

— Помилуйте, — сказал я. — Информация — товар, эта же — очень недешевый товар, вы хотите, чтобы я… но я не так богат, чтобы делать подобные подарки.

Я вовсе не собирался позволить ему списать меня со счета. Нет, пусть он действительно потрудится, чтобы обеспечить мою безопасность. Я был уверен, что это в его возможностях.

Король улыбнулся; но на сей раз в его улыбке было уважение.

— Вам нельзя отказать в логике суждений.

— Сознание этого избавит нас от взаимного непонимания.

— Итак, мы заключаем залоговое соглашение, о котором я говорил…

— Не только. — Сейчас он разогрелся, и надо было ковать его, не теряя времени.

— Еще что-то?

— Естественно. Вы ведь понимаете: поскольку сам товар остается у вас, я, разыскивая ключ, буду работать в первую очередь именно на вас, и лишь во вторую — на себя самого. Таким образом, я буду действовать как ваш работник, не так ли? Но если вы меня нанимаете, вы должны платить за работу. Значит, кроме суммы, которую вы мне ссудите, мне следует получить с вас еще и аванс за работу, и деньги на служебные расходы. Отчет будет представлен после моего возвращения.

Он ухмыльнулся:

— Вам, как говорится, пальца в рот не клади.

— Согласны?

— Надеюсь, ваши требования не будут чересчур завышенными…

— Ну что вы. Я всегда ограничиваю себя самым необходимым.

— Мое условие: это второе соглашение останется устным. Джентльменская сделка.

— Я и не думал иначе.

— Однако даже и такая сделка должна быть подстрахована, — предупредил он. — Вы же не хотите, чтобы я вскакивал среди ночи от кошмарного сна, в котором вы гибнете, а я теряю всякую надежду получить волшебный «Сезам, откройся!»?

— Насколько могу судить, вы обладаете крепкими нервами. — В этих моих словах была, конечно, изрядная доля лести.

— Видимость, друг мой, одна видимость. Наяву еще так-сяк, но стоит мне уснуть… право же, не пожелаю вам таких видений. (Король пентаклей снова стал многословным, и это, как я уже успел понять, означало, что он успел измыслить какой-то очередной подвох.) Поэтому, если вы не желаете мне зла, то должны принять вот какое условие. Поскольку в нашей жизни и смерти волен только Создатель… но и свое умение тоже (Разумеется, — подумал я кое-что значит.)

— …постольку, — продолжал он, — вы изложите в записи все, что вам известно относительно возможных обладателей ключа, мест их нахождения и так далее. Постойте, дайте закончить. Эту запись вы заберете с собой — но на ней будет ваше распоряжение: в случае, если вы не сможете продолжать поиски, она будет переслана мне. По «Галакт-экспресс» — вполне надежно. Мне думается, это справедливо: пока с вами все в порядке — вся информация остается у вас. Но если, упаси боже, у вас возникнут серьезные неприятности (я мысленно усмехнулся: он очень деликатно дал понять, что так или иначе мне не сносить головы), она перейдет ко мне. В конце концов, это ведь я вкладываю в ваше предприятие необходимые средства — и даже с лихвой. Не правда ли?

Словопрения уже начали надоедать мне, и я сказал:

— Наверное, вы правы. Хорошо, я запишу. Таким же образом, как записан интересующий нас текст: с уничтожением при попытке взлома. Запишу шифром. Ключ и шифр останутся у вас. Запись — у меня. Устраивает?

Он поразмыслил еще немного.

— Согласен, — проговорил он наконец. — Вы успеете это сделать, пока я буду готовить все необходимое для вашего исчезновения. А вы, однако, недоверчивы…

— Просто осторожен. Он вздохнул.

— И осторожность, — продолжил я, — побуждает меня выдвинуть еще одно условие.

— Что же она вам подсказывает?

— Что смертен не только я, а жизнь наша полна неожиданностей. Вам не хочется, чтобы с моей гибелью оборвались все концы; то же самое верно и в отношении вас. Поэтому я должен знать — где будет находиться мой залог и где я смогу получить его — в случае, если что-то помешает вам продолжить участвовать в деле.

Он изобразил намек на улыбку; похоже, его позабавила моя деликатная формулировка. И кивнул:

— Ну пусть.

— Вряд ли вы собираетесь хранить это здесь, не так ли?

— А вы бы стали? — ответил он вопросом же, но дожидаться ответа не стал. — Систем-банк, сейф номер два-один-семь.

— Лично ваш?

— Номерной — на владельца ключа.

— Надеюсь, у вас есть запасной ключик?

— Нет, — сказал он. — Но к вашему отъезду дубликат будет готов. Однако, пока я еще обитаю в этом мире, не пытайтесь им воспользоваться: он хорошо подстрахован.

— Не сомневаюсь. Но могли бы и не говорить. Я честный игрок.

Он покивал головой, как бы говоря: «Все мы честны — пока не возникает искушения…» Вслух же сказал:

— Полагаю, теперь мы можем перейти к деталям?

— Сделаю это с большим удовольствием, — искренне ответил я.

— Что, по вашему мнению, нужно, чтобы покинуть планету с наименьшим риском?

Перечень был у меня давно готов:

— Вневремянка отпадает.

— Вы так считаете?

— Уверен. Судя по услышанным разговорам, меня ищет казенная Служба. А в городе нет ни одной ВВ-станции, которую они бы не контролировали.

— Я могу дать вам новое обличье. На высшем уровне, сменное. И генератор астрала — самый компактный.

— Этим можно провести любого — но не Службу. Я работал там много лет и записан у них весь — на молекулярном уровне. Так что никакая наружность не собьет их с толку. Идти на ВВ — значит просто сдаться на милость победителя, а я вовсе не признаю себя проигравшим. Хотя, если у вас есть выходы на людей "Т" с их ВВ-сетью…

Король развел руками:

— Жаль, но…

— Итак — отпадает. Следовательно, остаются корабли. Потеря времени, но выигрыш надежности.

— Ну корабли тоже под приглядом.

— Не все. Вы знаете, о чем я говорю.

— Гм… Пожалуй.

— А для этого нужны, кроме смены облика — об этом уже сказали, — разумеется, проездные документы, транспорт, чтобы добраться до космостарта, деньги… Одним словом, все то, чем запаслись бы вы сами, покидая наш милый Теллус в подобных обстоятельствах.

— Что же, все логично.

Однако мне показалось, что логичным было далеко не все. И я спросил:

— Вы даже не спрашиваете, куда я собираюсь лететь?

Король пентаклей выстрелил в меня взглядом — навскидку, словно я был вальдшнепом:

— Я знаю, куда. Если только вы действительно серьезный человек. Туда, где существует наибольшая вероятность найти ключ. А кроме того, там достаточно легко затеряться. Теперь можете сказать, куда же вы собрались. И если я не угадал — договор тут же расторгается.

— Мне нужно попасть на Рынок. Он усмехнулся уголком рта:

— Так и есть: на Топси. Хороший ответ. Скажу откровенно: за ключом сам я полетел бы именно туда. Если бы не настоятельная необходимость находиться на Теллусе все ближайшее время, я не стал бы полагаться на вас. Увы, сейчас я должен безотлучно пребывать в Столице. И знаете, я вам даже немного завидую. Ах, где мои шестнадцать лет…

Они были там же, где и его шестьдесят. Но этого я говорить не стал. Сказал вместо этого:

— Ваши — там же, где и мои шестнадцать и все остальные. Но на Топси старты только по десятым числам. А сегодня — пятнадцатое. Я не могу оставаться на Теллусе так долго, да и к чему терять столько времени?

— Вы плохо информированы, — промолвил он с удовольствием. — Кроме гражданских лайнеров, от которых мы с вами отказались, туда время от времени летают военные корабли. В том числе транспортные «Титаны».

Знать-то я это знал, однако…

— Но они не берут цивильных пассажиров.

— Вот вы и станете военным. Спорить не приходилось.

— Согласен. Он кивнул:

— Что же: прекрасно, что мы обходимся без разногласий.

Но этого мне было мало.

— Надеюсь, у вас там найдется человек, на которого можно положиться?

Он едва заметно улыбнулся. Наверное, подумал, что уверовал в безграничность его возможностей.

— Поищем, — пообещал Король неопределенно. Но понял: человека он мне даст.

— В таком случае — когда я лечу?

— Старт послезавтра.

— Прямой рейс?

— Нет. Одна промежуточная остановка. Но все равно вы хорошо выиграете во времени.

— Документы будут надежными?

— Не волнуйтесь. Новые будут убедительнее подлинных. Даже лучше: они и будут подлинными. Без подвоха.

— То, что нужно. Кстати, кто будет работать с моим обликом? Вы ведь понимаете: чем меньше людей знают, тем надежнее.

— Когда-то, — сказал Король не без гордости, — я добивался немалых успехов в этой области. Вашим преображением займусь сам. Лишних глаз не будет. Я уже прикинул. Дайте ваш ЛК. Теперь глядите: такая метаморфоза вас устроит?

Я закрыл глаза, чтобы увидеть то, что Король транслировал мне со своего мика.

— Или, может быть, сделать вот так? А можно еще вот каким образом…

На экране фигуры людей сменяли друг друга. Они совершенно не были похожи друг на друга — различались даже ростом, что обычно является самым сложным для фальсификации.

— Вы действительно способны серьезно помочь, — сказал я. — Вот этот — четвертый мне подойдет, по-моему.

— Второй тоже неплох, но хозяин — барин. Итак, все как будто бы ясно. Займитесь записью, а я — вашим снаряжением.

— А как вам удастся дать мне новый ЛК? — поинтересовался я. Мне было любопытно, к какому из существующих способов обойти Федеральный учет собирался прибегнуть мой собеседник.

— О, самым простым образом. Дадим вам подлинный номер — из законсервированных. Чистый, хороший номер, нигде не засвеченный.

Я согласно кивнул. Этот способ огибать закон был мне давно знаком. Заключался он в том, что некоторые люди, безвременно ушедшие из этой жизни, официально продолжали оставаться в живых (не безвозмездно, разумеется), их личные маячки по-прежнему подавали сигнал благополучия, — звучали, естественно, записи, сделанные еще при жизни подлинных владельцев этих кодов. При надобности запись вручалась новому владельцу номера, в то время как подлинный его ЛК надежно заглушался его же собственным миком. В результате розыски владельца подлинного номера могли достаточно долго завершаться ничем, а разыскиваемый спокойно жил, посылая в эфир ничем не замаранный сигнал. За последние два-три десятилетия в системе власти "Т" возникла целая служба создания и обслуживания таких номеров. Для работы, конечно, годились Л-коды не всякого погибшего, но лишь людей одиноких, официально нигде не работавших и даже не имевших постоянного места жительства. Но на планете с шестисотмиллионным населением (примерно столько насчитывалось сейчас на Теллусе) таких людей имелось достаточно, чтобы служба не испытывала недостатка в материале. Не следует думать, конечно, что для властей эта практика оставалась секретом; однако знать — одно дело, а поймать — совершенно другое, как скажет вам любой розыскник.

— Вы, помнится, только что сказали, что не работаете с людьми "Т". Кто же вам сделает новый ЛК? Король покачал головой:

— Сразу чувствуется человек Службы. По-вашему, законы обходят только те, кто принадлежит к организациям? На самом деле вольных стрелков вроде меня существует достаточно много. Так что не волнуйтесь: качество будет высоким.

— Хорошо, — согласился я, — вы меня успокоили. Кстати, а вы успеете получить нужные деньги?

— На дорогу я дам вам рули, ну, скажем, тысячи три — три с половиной, а для Топси возьмете именной трэв чек Интерглобального Банка. Сумма будет вот какой: пятьдесят тысяч галларов.

Чек меня вполне устраивал. Чем меньше бумаги, тем лучше. Что же касается карточек, то после сегодняшних разочарований мне на них и смотреть не хотелось.

— Прекрасно, — одобрил я. — Давайте наконец займемся делами. И, надеюсь, вы предоставите мне ночлег?

— Спать будет некогда, — заверил он.

Встреть я сам себя в таком обличье, каким наделил меня Король пентаклей, я наверняка прошел бы мимо, даже и не подумав поздороваться. Только пренебрежительно покосился бы. Мой новый работодатель (а именно так я теперь воспринимал его) обратил меня в туповатого старшего унтера службы продовольственного снабжения ВКФ Федерации — то есть военно-космического флота. Теперь я обладал толстой красной мордой, слегка искривленным носом, стрижкой ежиком, ушами летучей мыши и невыразительными белесыми глазами. За глаза я беспокоился больше всего: их изменить — самое трудное (не разрез и величину, конечно, а рисунок радужной оболочки — один из основных признаков для идентификации). Линзами пользоваться бессмысленно: их обнаружат на первой же проверке. А вот такую пленку, которую он нанес на мои глазные яблоки, трудно было бы обнаружить без микроскопа; я привык к ней через пятнадцать минут, так что никаких неудобств не было. Я стал чуть выше ростом (это было уже делом обуви) и на десяток лет моложе, причем без всякого грима; то, что Король сделал, скорее можно было отнести к области ухода за кожей. Правда, он предупредил:

— Долететь вы с этим долетите. И тамошний контроль пройдете. Но потом придется превратиться в змею: как она, сменить кожу.

— Постараюсь научиться шипеть, — пожал я плечами.

— Вот именно, — согласился он. — А также бесшумно ползать.

— Это я и сейчас умею.

— Нимало не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Если уж вползли в мое доверие…

Я еще раз полюбовался на себя в зеркало, даже отдал честь своему отражению. Получилось довольно лихо. Недаром у меня за плечами были годы службы. Правда, не в службе продовольственного снабжения. Но мундир остается мундиром, он молодит, дисциплинирует и во многом определяет ход мыслей.

Однако на месте Короля я на все это не очень бы рассчитывал.

— Машина ждет, — сказал он и протянул руку, прощаясь. Я пожал ее и отдал ему честь — чтобы Королю не обидно было.

Машина была военной, водитель — тоже. Причем и то, и другое ничуть не было фальсификацией. Меня это не удивило: все жилье Короля пентаклей пропахло запахом разнообразных связей — на низших и средних уровнях. Но чтобы получить на пару часов машину, не нужно обращаться к военному министру. Достаточно водить дружбу с командиром батальона, а то и со старшиной. Билет на челнок тоже был солдатским, литерным, бесплатным; правда, в третий класс — но у каждого достоинства есть свои недостатки. Все прочее в моей экипировке соответствовало избранному образу — включая командировочное предписание и сухой паек.

В челноке моими соседями были: корнет рядом, и два солдата — через проход.

Корнет чуть не опоздал к старту; тяжело дыша, влетел в кабину и плюхнулся на свободное место, тщетно стараясь привести в норму совершенно расстроенное дыхание и одновременно разглядывая каждого пассажира и доброжелательно, хотя и с некоторым трудом, улыбаясь каждому. Отдышавшись, он принялся болтать без остановки, похоже, молчать он совершенно не умел. Он сразу же поведал нам, что принадлежит к летному составу, однако облик его и манеры недвусмысленно свидетельствовали о том, что на Деле он был каким-то технарем группы маршевых движков, страшно задирал поэтому нос и, чтобы показать, какой он шикарный специалист, все принимался объяснять нам троим, как будет действовать в каждый момент команда челнока и как — механизмы. Мне это быстро надоело, и я слегка залез в его психику, чтобы заставить парня умолкнуть, не вызывая скандала. Кое-что в его начинке меня заинтересовало, и я решил, что парень заслуживает определенного внимания. Но, в общем, короткий перелет прошел в дружеской атмосфере, хотя мне, как снабженцу, пришлось раскошелиться на пиво для всех четверых. При этом пиво в челноке почему-то стоило вдвое дороже, чем на поверхности Теллуса. Грабеж на материнской планете продолжал процветать.

Когда взлетели, я глянул в иллюминатор на Теллус, со смутным беспокойством подумав, что вижу его, быть может, в последний раз, никак не хотелось отрывать глаз от ее таких знакомых, хотя и на две трети скрытых облаками очертаний.

На корабле я опять оказался в одной каюте с корнетом и он принялся расспрашивать меня о том, как служится на Топси и какие корабли на ней и вокруг нее базируются. Сам он, по его словам, служил в Семнадцатой эскадре, чьей базой была Симона, и ему там не очень нравилось: по его мнению, планетка была — глушь непролазная, а население ее еще позавчера висело на хвостах и питалось семечками.

— И пахнет от них — просто ужас как, — завершил он свои сетования. — А у вас там — как?

Я слушал его внимательно, в мыслях накладывая его болтовню на все более прояснявшуюся для меня схему его образа.

— Ну, — заверил я его, укладываясь в компенсатор, — Топси — мирок хоть куда.

— Веселая, значит, планетка, — сказал он, завидуя.

— Да, — согласился я. — Всем планетам планета.

Топси и в самом деле была планетой незаурядной. И в этом большую роль играла ее специализация.

Чтобы разобраться в этом, следует, наверное, обратиться к истории. А именно — к весьма бурной, хотя и кратковременной, поре Исхода.

Она началась почти сразу после того, как возможность вневременного (читай — мгновенного) перемещения в пространстве на любое расстояние из области отвлеченной теории перешла в категорию дел, практически разрешимых. Как и большинство открытий и изобретений, вневремянка появилась на свет именно тогда, когда потребность Теллуса — в то время единственной обитаемой планеты, тешенной и перенаселенной — в чем-то подобном дожгла своего пика.

Планета к тому времени была уже высосана и загажена немыслимого предела. Хотя и неравномерно. Но она не могла более прокормить девять миллиардов своего населения. Именно на этом рубеже удалось путем неимоверных усилий и крутых, нередко просто жестоких мер уравновесить число ее жителей. Уменьшить это количество не удалось ни кнутом, ни пряником. Тем более потому, что процесс был противоречивым: жизнь каждого человека становилась все продолжительнее, и гуманистические традиции не позволяли отказаться от этого. Сокращать же рождаемость можно было лишь до определенного предела, иначе Теллус в скором будущем превратился бы в мир пусть и здоровых и жизнерадостных, но все же стариков и старух. Это неизбежно отозвалось бы на качестве развития — всего того, что принято называть прогрессом: даже при завидном здоровье с годами люди начинают думать и действовать все более консервативно. А известно, что остановка в развитии означает начало деградации — и человека, и общества в целом. Но даже не деградацией, а просто гибелью угрожало истощение недр, потепление климата, уменьшение содержания кислорода в атмосфере и пригодной для питья пресной воды в водоемах. Все это было прямым следствием непрекращавшегося развития промышленности, отказаться от которого общество не могло, отлично сознавая все связанные с ним опасности, подобно тому, как наркоман не может отказаться от своего зелья, хотя в минуты просветления прекрасно понимает, какими будут последствия.

Давно уже было понятно: единственный выход следовало искать в массовой эмиграции на планеты, которых в ближайших областях Галактики было к тому времени исследовано (дистанционно, разумеется) немалое количество. Было ясно, однако, что при помощи кораблей — пусть даже суперлайнеров — можно вывезти тысячи человек, ну десятки тысяч, а речь шла о сотнях миллионов. Для строительства такого флота, какой мог хотя бы приблизиться к званным цифрам, у Теллуса не было ни материалов, ни энергии, ни времени: всего этого нужно было на один-два порядка больше, чем можно было мобилизовать даже путем полного отказа от всякого иного производства.

Зная это, понимаешь, каким прекрасным выходом явилось возникновение вневременного транспорта.

История его создания была достаточно тривиальной. Теория вневременных перемещений разрабатывалась хронофизиками нескольких государств. Начало тому было положено примерно в одно и то же время и (как и следовало ожидать) в сверхсекретных лабораториях военных ведомств. Первоначально принцип Гусева-Шмидта (не следует думать, что эти ученые работали совместно, нет, они разрабатывали свои теории независимо друг от друга, и, как ни странно, Гусев — в Арме, Шмидт же — в Рутении) — итак, принцип этот прежде прочего был приспособлен для разработки нового сверхоружия — «Мгновенной бомбы». Преимущество ее перед любым другим средством массового уничтожения было заранее ясно: такая бомба не нуждалась ни в средствах транспортировки, ни во времени, потребном для доставки ее к цели; следовательно, ее невозможно было перехватить в дороге. Разработка шла, разумеется, в глубокой тайне, но лозунг полной невозможности большой войны при наличии такого, в полном смысле слова абсолютного оружия просочился на информационную поверхность еще задолго до того, как в СМИ появились первые смутные сообщения об испытаниях чего-то такого. Испытания проводились обеими державами глубоко в недрах, в тридцатикилометровых шахтах, и привели к относительно небольшим (два-три балла) землетрясениям в ближайших сейсмически неустойчивых районах. Теория превратилась в практику.

После завершения этих работ события развивались по обычному шаблону: военная технология начала не быстро, но уверенно прорастать в гражданскую. Сначала — в приземельский транспорт, потом, по мере совершенствования и удешевления, — в наземный (именно так, а не в обратном порядке). Прошло еще некоторое время — и случилось неизбежное: сразу многие сообразили, что основное достоинство принципа Гусева-Шмидта, а именно возможность обходиться без заранее устанавливаемых приемных устройств создает прекрасные предпосылки для использования новой технологии в глубоком космосе. Чтобы попасть в нужную точку Галактики, следовало лишь точно прицелиться. Перемещение (предположительно) происходило не в Просторе, какой использовался для прыжков космическими кораблями, а в какой-то другой его разновидности, что практически ставило на ноги теорию множественного пространства, до тех пор также принадлежавшую лишь к гипотезам. Еще несколько лет ушло на разработку аппаратуры точной наводки (пора обильной жатвы для гравиастрономии), после чего и начался массовый исход с родины человечества, которая для большинства становилась теперь лишь родиной исторической.

Первоначально немало палок в колеса нового средства передвижения было вставлено — и еще больше готовилось — могучими фирмами — владельцами космических флотов. Возникшая было сумятица улеглась, однако сама собой после того, как выяснилось, что ВВ-транспорт не всемогущ: новый Простор почему-то категорически отвергал некоторые виды грузов, главным образом — крупные объемы горючих жидкостей и взрывчатых веществ. Они просто оставались на месте. Кроме того, нашлось не так уж мало людей, совершенно не признававших новый транспорт и заявлявших, что для передвижения в космосе будут по-прежнему пользоваться только старыми, привычными кораблями. Что удивительного: в свое время то же самое происходило и с железными дорогами, и с автомобилями — да и с этими же кораблями. Убедившись, что угрозы их процветанию нет, космосудовладельцы успокоились и начали активно готовиться к продолжению своего бизнеса в новых условиях.

Несмотря на то что в разработках ВВ-транспорта участвовало немало крупных фирм и банков, эмиграция регулировалась государствами и в еще большей степени межгосударственными организациями, иными словами — Федерацией, объединявшей к тому времени все три с небольшим сотни стран, существовавших на материнской планете после эпохи дробления. Право использовать транспорт для массового переселения предоставлялось поочередно каждому государству в алфавитном порядке — за исключением так называемой Ведущей группы: тех девяти государств, которые не только вложили в дело куда больше прочих и Денег, и мозгов, и энергии, но и продолжали делать это: вневремянка хотя и не требовала обширных строительных работ (даже одиночная «стартовка» пропускала человека за пять секунд, уходивших на то, чтобы растворить-затворить вход в кабину), но энергии на нее уходили громадные количества, и поставляли ее, естественно, страны с наиболее развитой энергетикой, они же, понятно, обладали и самой передовой наукой, техникой и политическим влиянием, и переселение их жителей и переброска всего, что можно было перебросить при помощи ВВ, шли одновременно и параллельно со всеми остальными. Ничего удивительного, что эта группа поделила между собой наиболее удобные для освоения и перспективные для развития планеты. Впрочем, не пригодных для жизни среди заселяемых небесных тел вообще не было: игра велась честно, и планеты не продавались, Федерация как бы дарила их каждому своему члену, вознося хвалу Провидению за то, что никакой другой разумной жизни, не говоря уже о воинственных цивилизациях, в исследованных областях Галактики до сих пор обнаружено не было, и колонизации миров никто не мешал.

Заселение шло по национально-государственному признаку, если численность перемещающейся нации превышала нижний порог — минимальное количество трудоспособных людей, необходимое для того, чтобы колонисты не одичали и не вымерли, но продолжали бы существовать и развиваться. Если же количество граждан этого порога не достигало — на планету переселялось две или несколько малых стран; территории и границы оговаривались заранее, по соглашению на федеральном уровне. Особых недоразумений по этому поводу ни тогда, ни позже, насколько мне было известно, не возникало.

В результате уже через десяток лет планета Теллус изрядно опустела. Но не вовсе обезлюдела, как можно было бы предположить.

Потому что вовсе не все население жаждало ее покинуть.

Дело было, вероятно, в традициях. Если, допустим, в том же Северном Армаге традицией населения была подвижность, то в Рутении жители оказались тяжелыми на подъем. По древней привычке и многовековому опыту они полагали, что и на сей раз все как-то уладится и утрясется — то ли само собой, то ли власть сделает что-нибудь этакое, то ли просто Господь не попустит. И большинство населявших обширные территории названного государства так и не двинулось с места — за исключением той небольшой части, что, как и всегда, плавала поверху и оттого сплыла по течению.

Сыграло свою роль, разумеется, и то, что Рутения оказалась едва ли не единственным государством, ухитрившимся при всем внешнем легкомыслии и бесхозяйственности сохранить в своих недрах и на поверхности куда больше, чем все прочие. Не следует считать это заслугой населения или правительства; просто уж такой сверхбогатой была эта земля.

Рутения была, конечно, не единственной оставшейся, не приняли участия в Исходе несколько государств Центрального Тригона и мелкие островные страны океанских бассейнов. Они, однако, в жизни материнской планеты почти никакой роли не играли — ни политической, ни экономической.

Политическая же роль Теллуса в Федерации оставалась очень важной. Потому что именно на этой планете продолжало находиться Правительство "О", а также большинство федеральных органов и служб. Они, разумеется, оставались интернациональными и состояли, как и прежде, из представителей всех членов Федерации. Конечно, такое положение утвердилось не сразу: очень сильным было движение за перенос власти на Армаг, продолжавший считаться (и действительно быть) самым богатым и сильным из новых планет. Однако большинство миров Федерации этому воспротивилось, справедливо полагая, что в таком случае — завладев и всей политической мощью, — Армаг окончательно утвердится в роли метрополии, диктующей остальным свои условия на совершенно законных основаниях. Таким образом, Теллус так и остался политическим центром Федерации, между всеми мирами которой формально царило равенство и братство.

Правда, полного равноправия, конечно, не было, как его и никогда не существовало. Неравенство, в частности, сказывалось в том, что так называемое право вторичной колонизации было предоставлено лишь странам пресловутой девятки. Вторичная колонизация означала право освоения и использования в своих интересах новых планет. Девятка своим правом пользовалась, в том числе и Теллус, в этом деле в какой-то мере даже преуспевший более остальных — скорее всего опять-таки согласно древней традиции постоянной территориальной экспансии по всей розе ветров. Именно таким образом в Галактике возникли миры, вскоре получившие название профильных, или специальных. Они не являлись самостоятельными мирами, юридически входя в состав своих, так сказать, учредителей. Такие миры использовались главным образом для развития отраслей промышленности, создававших неудобства для жилых миров, но, кроме них, существовали, например, и миры-курорты, миры-полигоны, миры-ярмарки…

Именно к последним принадлежала и Топси, на которую я сейчас направлялся, устроившись в компенсаторе и настраиваясь на предстоящий прыжок.

Глава 4

Осечка на Топси (девятнадцатый-двадцатый конвенционные дни событий)

Обычно, разместившись в компенсаторе и обождав, пока он не приноровится ко всем особенностям моего тела, я засыпаю и все время прыжка провожу в созерцании приятных картин, не имеющих ничего общего ни с кораблем, ни вообще с Простором, но целиком посвященных Теллусу и тем людям на нем, с которыми мне хотелось бы встретиться еще не один раз. Однако на этот раз о сне пришлось забыть. Предчувствие обещало мне гораздо более активное времяпрепровождение.

Прежде всего — теперь можно стало, находясь в относительной безопасности, спокойно и хладнокровно обдумать и ситуацию, в которой я оказался, и дело, которое мне еще предстояло сделать.

Я попытался разобрать на кусочки и трезво проанализировать ту информацию, которую успел набрать. В этой связи сразу же возникло несколько вопросов.

Я мысленно пролистал все, что успел прочесть и услыхать за последние дни. Много, слишком много оставалось белых пятен. Ну что же: с отсутствием нужных данных я сталкивался, пожалуй, в каждом из дел, какими мне приходилось заниматься. Это стало как бы одним из основных правил игры. Но какие-то выводы можно было сделать и сейчас. Я постарался сосредоточиться, чтобы не упустить ничего важного.

Итак, что же мы имеем? Существует некое дерево. С ним связано некоторое количество открытых вопросов. Росло ли это дерево на Синере и до освоения планеты — или пришло туда с людьми? Если пришло — то где его подлинная родина? Или, быть может, оно продукт биологии, генетики, вернее — генной инженерии? Если второе — чей это был замысел, какова была его цель? Если первое — то каким образом удалось выяснить, что уракара оказывает на людей определенное воздействие, если сами синерианские колонисты его влиянию не подвержены? Далее: как попали семена (или, быть может, ростки) уракары на Тернару? Ветром занести не могло. Кто-то завез случайно — или они были привезены намеренно и высажены именно там, где нашлись подходящие условия для их роста? Нашлись условия — или были созданы? Иными словами: случайность или заговор? Если заговор, то — чей? Целиком и полностью синерианский? Точно утверждать я в этот миг не мог, но помнил, что Синера в подобных делах никогда раньше не была замешана. Кстати, и от перенаселенности, помнится, этот мир не страдал. Следовательно: действительно ли иммиграция на Тернару — синерианская? Или этот мир — только вывеска, своего рода маскировочная завеса, за которой орудует кто-то другой? Если так — кто и с какой целью? Просто ли кому-то оказалось тесно в своих пределах или же дело не в жизненном пространстве, а в каких-то более обширных — и, не исключено, гораздо более опасных планах?

Вопросы росли как грибы после дождя. Ответов пока не было.

Тем не менее я ощутил, что у меня наконец проснулся какой-то свой, личный интерес к этому делу — или, возможно, к делам: интуиция подсказывала, что здесь я налетел, может быть, на айсберг, о подводной части которого пока, за скудостью данных, не мог даже догадываться. Вернее — мог, но не позволил себе. Чрезмерное количество версий, пожалуй, ничем не лучше, чем полное их отсутствие: когда версий нет вовсе — их ищешь, а когда их много — можешь ненароком пропустить единственно верную: она часто выглядит достаточно неправдоподобной.

Самой же неправдоподобной была…

Но сейчас я не позволил себе углубиться в разжевывание этой версии. Не ко времени было. Отметил только: если она хотя бы близка к истине — то просто страшно становится представить…

Ну, может быть, я действительно смогу кое-что сделать в сложившихся обстоятельствах.

Но мне нужно куда больше серьезной информации, чем у меня имеется. Верига, лжепокойник, обещал пополнить ее, но теперь этого уже не сделает. Или?..

Если на Топси мне удастся осуществить задуманное, то следующим местом, куда я направлюсь, будет скорее всего Синера.

Но для начала нужно попасть хотя бы на Топси. Есть люди, которым хотелось бы этому помешать. И они, конечно, не ограничатся отвлеченными пожеланиями. Они уже действуют.

Пока что они (благодаря фокусу с личными кодами) меня потеряли. Но, конечно, уже принялись искать. Широким поиском. На всех входах вневремянки. И на бортах, стартующих с Теллуса.

Корнет, успевший сесть в последнюю минуту. Болтливый паренек. Совершенно вроде бы безвредный.

Но просмотр его сознания показал совсем другую картину.

Человек из Службы власти "О".

Другие преследователи пока отстали. Хотя, может быть, и как раз наоборот. Опередили. Не сопровождают, но ждут.

Корнет меня, естественно, в лицо — в сегодняшнее мое лицо — не знает. Значит, будет проверять. Именно меня. Обоих солдатиков он уже обшарил — все их неглубокое сознание. Я отлично чувствовал, как он это делал. Но когда попробовал войти ко мне, наткнулся на крепкую защиту. У меня просто не было времени построить фантомную картину сознания, и пришлось действовать самым простым образом. Парень — к его чести — не стал пытаться взломать блок; решил, видимо, выждать. Но ясно, что я стал для него серьезным подозреваемым.

Так что с его стороны можно ожидать активных действий в самое ближайшее время. Похоже, он неплохой практик.

Ладно — будем ждать…

Какую-то часть неимоверно растянутого прыжкового времени я спокойно лежал, наблюдая за тем, что происходит — или, вернее, не происходит в каюте, — потому что и на самом деле ничего не происходило. Наблюдать было удобно: выгнутая сундуком крышка компенсатора была прозрачной. Так что я хорошо видел, как дверь каюты распахнулась, вошел корабельный ревизор, чьей задачей было проверить, все ли пассажиры угнездились перед прыжком так, как положено по инструкции, посмотрел сквозь крышку на корнета, потом на меня, остался доволен порядком и вышел. Корабль нырнул в прыжок и уравновесился в Просторе; теперь оставалось лишь ждать, пока он, выждав необходимое время, не совершит выхода в нормальное пространство. Именно в это время, по моим прикидкам, и должно было что-то произойти — если, разумеется, мои ощущения были верными.

Они и на сей раз не подвели.

Как только тело привыкло к странному ощущению, всегда возникающему при выходе из Простора (ты чувствуешь себя как бы стремглав падающим в бесконечной пустоте — и вместе с тем совершенно замершим во времени), я увидел, как крышка второго компенсатора медленно, словно с опаской, начала подниматься, на полдороге замерла — было ясно видно, что корнет уже не лежит, а сидит в своей скорлупе, — потом отворилась до упора, и он вылез. Я наблюдал за ним, чуть приподняв веки, при скудном освещении, какое давал маленький дежурный плафон, мой сосед не мог заметить, что глаза мои не совсем закрыты. Плавно, бесшумно передвигаясь, он пересек каюту (для этого достаточно было двух шагов) и склонился над моей дорожной сумкой, что лежала в зажиме, совершенно беззащитная. Корнет обшарил ее со сноровкой, говорившей о немалой практике; извлекал предмет за предметом, неспешно осматривал и клал на стол, потом лез за следующим. Я, в общем, уже догадался, что ему нужно, знал, что в сумке он этого не найдет, но решил его об это не предупреждать, чтобы не облегчать его задачу. Корнет добрался наконец до лежавшего в самом низу моего оружия: дистанта и того сериала с последними накрутками что я позаимствовал у покойной дамы-стрелка, повертел руках, покачал головой, взял на изготовку и сделал вид, что стреляет. Я все еще сохранял спокойствие: стрелять в этих условиях он не станет, это было совершенно ясно, хотя он мог бы, конечно, попытаться инсценировать самоубийство — если его задачей было, кроме обыска, нейтрализовать меня (я все более укреплялся в мысли, что так оно и было, но решил выжидать до пределов возможного). У меня не осталось сомнений в том, что корнет пришел к очень не благоприятному для меня заключению, и если даже не идентифицировал меня, то все равно решил, что я человек нехороший, опасный: нормальный вояка сдал бы оружие при посадке, чтобы получить его в целости и сохранности после окончания полета, я же этого не сделал. Так что если я и не тот, кого он ищет, то, во всяком случае, могу оказаться пиратом или еще кем-нибудь в этом же роде. Поэтому у него есть право поступить со мною крутенько.

Разумеется, поднять стрельбу он и на самом деле не рискнул; наверное, потому, что времени у него оставалось все меньше, и он это чувствовал — судя по тому, что все чаще поглядывал на часы — десантные, те, что шли и в условиях прыжка. Быстро и аккуратно сложил в сумку все вынутое, не забыл застегнуть ее и вновь закрепить в зажиме и, лишь закончив это, подошел и склонился над моей норой.

Я ритмично дышал, руки лежали на груди. Видимо, зрелище его удовлетворило, но на всякий случай корнет перевел взгляд на панель с приборами, контролировавшими мое состояние, и несколько секунд внимательно изучал их. Похоже, результат его тоже удовлетворил: если верить приборам, я сейчас крепко спал и видел сны. Приборы — существа туповатые, обмануть их при наличии даже небольшого опыта совсем нетрудно. Корнета, видимо, об этом не предупредили. Успокоившись, он нащупал клавишу открывания и нажал ее, другой рукой он придерживал крышку, чтобы она не отскочила рывком. Я лежал по-прежнему неподвижно, меня интересовало, что он собирается со мной сделать. Пассажир, конечно, может умереть в компенсаторе с таким же успехом, как и в любом другом месте, и причина смерти необязательно окажется установленной, чаще всего в таких случаях ссылаются на внезапную остановку сердца. Интересно все же, какую последовательность он выберет: сначала нейтрализовать меня и потом искать — или в противоположном порядке? Первый вариант — спокойнее, но если он и тогда не найдет искомого, то будет совершенно неизвестно — где же его искать, а живой я смогу и потом навести на след. Я постарался легким воздействием на его рефлексы склонить его к первому варианту: так мне было удобнее.

Все пошло как по писаному. Корнет уже держал на изготовку шприц без всяких признаков жидкости в нем: воздушная эмболия — вполне приемлемый в такой обстановке способ. Приподнял мою расслабленную руку, сдвинул рукав вверх — умело, почти неощутимо. Я поймал себя на том, что слишком рискую, растягивая удовольствие, и начал свою контратаку, не пошевелив даже пальцем. Только сильным, хорошо сфокусированным психоэнергетическим лучом, проникающим через любую защиту — кроме немногих ее видов, известных лишь продвинутым.

На миг мне стало даже жалко его, когда я представил, какой удар обрушился сейчас на его бедный мозг, какие незримые молоты заколотили в виски. Лицо его искривилось в гримасе, он выронил шприц, поднял руки к вискам, как бы защищая их от внезапной беды или, может быть, стремясь сжать голову ладонями и тем помешать ей расколоться на множество осколков, именно такое ощущение у него сейчас и возникло. Обо мне он больше не думал, да и вообще рассудок его отключился, работали у него только инстинкты. Он бросился в поисках укрытия к своему компенсатору, захлопнул за собой крышку, скорчился, словно младенец в материнской утробе, но покоя не нашел: боль накатывала на него — волна за волной, и всякий раз его подбрасывало и он кричал — страшно, истошно, всем организмом ощущая свою медленную смерть, страшась ее и не умея противостоять ужасу. Поднимаясь и вылезая из своего гнезда, я следил лишь, чтобы процесс не перешел грань необратимости: мне не нужно было убивать его, а чувству мести я поддаюсь лишь в редких случаях, да и тогда оно остается под моим контролем. От корнета мне нужно было другое.

Подойдя к нему, я поднял крышку. Надо было торопиться: вопли корнета были, конечно, услышаны ревизором, чьей задачей сейчас являлось — следить за состоянием пассажиров все время нашего пребывания в Просторе да и после выхода тоже; каждый компенсатор поэтому имел акустическую связь с постом обслуживания пассажиров. Правда, приступы ужаса, приключавшиеся у пассажиров во время прыжка, не были такой уж редкостью: психика, лишенная привычной среды обитания — нормального Пространства, насыщенного множеством и ведомых, и вовсе пока неизвестных нам полей, — бедная наша психика, бывало, закатывала такие вот концерты. Так что ревизор мог и пренебречь сигналом — если был достаточно опытным специалистом, — и не поспешить к терпящему бедствие, на самом деле лишь кажущееся. Однако если он из молодых — прибежит обязательно. Мне сейчас не хотелось тратить силы на поиски — при помощи тонких тел, конечно — этого члена экипажа и на анализ его мыслей и намерений, проще было поторопиться с моим делом. Так я и поступил.

Сосредоточившись на корнете, я начал понемногу убавлять наведенную на него боль, не ослабляя, однако, ощущения предельного страха: психика парня мне нужна была покорной и восприимчивой. И одновременно занялся воздействием на его рассудок, память и подсознание. Теперь в его мозгу проявлялась и закреплялась, как снимок на пленке, новая картина произошедшего, на самом деле не имеющая с реальными событиями ничего общего. Придя в себя, корнет будет совершенно уверен в том, что задание выполнил, нужное нашел и сохранил, меня же навсегда вывел из игры. Искомую бумагу я тут же изготовил при помощи блокнота, аккуратно сложил и засунул во внутренний карман корнетской куртки, только содержание документа было вовсе не тем, на какое рассчитывали пославшие молодца; я был уже совершенно уверен, что знаю, кто стоит за корнетской спиной. Правда, проверить это мне не удалось в памяти и самого исполнителя, и его мика все, что касалось вышестоящих лиц, было тщательно стерто при помощи знакомого мне метода замедленного возврата, когда как бы уничтоженная информация восстановится сама собой через определенное время — или в заданных конкретных условиях. Мне удалось установить, что парень вспомнит, кому и куда он должен доложить о выполнении задания, не раньше чем на третьи сутки, считая от нынешнего дня. Но мы должны были расстаться уже завтра, а тащиться за ним ради выяснения второстепенной, по сути, детали мне было недосуг. Тем более что, как уже сказано, я и так знал, кто послал его, — или полагал, что знаю.

Убедившись в том, что корнет с его измордованной психикой воспринял все именно так, как следовало, я закончил насылать боль и погрузил его (теперь уже блаженно улыбающегося) в глубокий сон, в котором он должен был еще раз пройти через события, придуманные мною. Убедившись, что с ним все в порядке, я закрыл крышку его компенсатора и вернулся в свой. Мне трудно было удержаться от ехидной усмешки, когда я представил, какая каша заварится в его голове после того, как он, проснувшись, увидит меня здоровеньким — в то время как, по его представлениям, я был уже мертвее мертвого. Но стоит ему покинуть корабль, как всякая двойственность в ощущениях и памяти исчезнет, и он готов будет под присягой утверждать, что благополучно угробил меня, как и следовало. Правда, в документе, который он доставит, будет изложена другая точка зрения; ничего, пусть сторонник опасной игры поломает над этим противоречием свою умную голову.

Так я и уснул в компенсаторе: с удовольствием представляя себе эту сценку. И мне снились приятные сны. Снилось, что я снова вошел в медитацию, общаюсь с тем, кого привык встречать там, и он успокаивает меня, обещая, что все будет хорошо и я вернусь к нормальной жизни, потеряв не так уж много в совершенствовании своего духа, а упущенное наверстаю быстро.

К сожалению, я знал, что это лишь сон.

Топси оказалась и в самом деле веселой планетой. В особенности для меня. Такой веселой — уж дальше некуда.

Большую часть своих тридцати семи лет я провел на Теллусе. Но по роду деятельности приходилось бывать и на Других мирах, иногда весьма отдаленных от прародины.

Они были очень разными, и — если верить историкам — это разнообразие было свойственно им с самого начала освоения. Хотя люди, прилетавшие на них, были, в общем одинаковыми: тип энергичных людей без предрассудков с очень туго закрученной внутренней пружиной; людей, готовых принимать крутые решения и незамедлительно выполнять их. Но часто уже следующее поколение, и уж обязательно — третье становилось по своему характеру совершенно другим, нередко даже — противоположным по отношению к своим отцам или дедам. Почему? Для себя я нашел лишь один ответ: миры влияли на них.

У каждой планеты — свой характер, и люди достаточно быстро перенимают его, потому что иначе им не выжить. Характер планеты определяют и диаметр ее, и гравитация на поверхности, и химический состав, и уровень радиоактивности, и количество энергии, получаемое от светила, и его спектр, и наличие (или отсутствие) больших водных массивов и рек, рельеф, господствующие ветры и течения, флора и фауна, геология коры и мантии, количество и масса спутников, космическое излучение и наличие озона в атмосфере, вид звездного неба — одним словом, все на свете и еще кое-что.

Поэтому разбегание цивилизаций началось сразу же при их возникновении и сегодня стало уже совершенно очевидным фактом, с которым приходилось считаться. Перед посещением любого мира очень полезно бывает познакомиться с его характеристиками. Обычно для этого достаточно заглянуть в популярный ежегодник «Где, Что, Кто». Если же вам нужны какие-то конкретные цифры и факты, придется искать доступ к закрытой информации, это куда сложнее. У меня такой доступ — хотя и не на самом высоком уровне — был, так что еще заблаговременно я мог бы получить нужную справку по любому миру. Но если говорить о Топси, то я и так знал все, или почти все о ней давно и наизусть. Хотя и не стал докладывать об этом Королю пентаклей.

Политически Топси не была независимым государством, но принадлежала к системе Армага — как известно, самого богатого и мощного члена Федерации. Фактически же зависимость выражалась разве что в том, что Топси ежегодно вносила в копилку своей метрополии немалую сумму налогов. Зато федеральные налоги ей платить не приходилось. Это устраивало и Топси, и Армаг. Официальный статуc этого мира был: свободно присоединившаяся территория.

Помимо резко консервативного типа цивилизации, Топси выделялась среди прочих населенных миров самым низким коэффициентом соблюдения Федерального законодательства, и одновременно — наиболее высокой суммой собираемых налогов, а также — для неграждан — легкостью получения разрешений на коммерческую деятельность и практической невозможностью раздобыть лицензию на деятельность производственную. Проще говоря, вы могли там за час решить вопрос об открытии, скажем, супермаркета, но вам и за год не удалось бы продвинуться ни на шаг, если хотели построить фабрику. Столь же сурово был ограничен импорт на Топси механизмов, зато широко распахивались двери перед ввозимой электроникой. Вывозить же в силу отсутствия серьезной промышленности с Топси было вроде бы нечего.

На первый взгляд характер и уровень жизни на планете держал, как говорится у летчиков, площадку — то есть соблюдал постоянную высоту и скорость полета. На Теллусе такие площадки известны, они выдерживались иногда долгими столетиями, как, например, европейские средние века или же современность, отсчет коей идет вот уже три века, от двадцать первого столетия (после ирреального двадцатого) и по сей день (так принято считать — на самом же деле прародина людей хиреет, особенно в последние годы, но замечать это и говорить об этом вслух считается дурным тоном). Такие площадки перемежаются то стремительными пике, то крутыми свечами, а то и такими петлями, что мертвее не бывает. На Топси же за сто двадцать лет ее существования в качестве населенного людьми мира площадка держится по сей день. Хотя есть немало миров, которые с первого дня существования двигались ускоренно, и на сегодня во многих отношениях основательно обогнали своих сверстников и соседей по Простору. Не иначе, разница в образе развития определялась той самой индивидуальностью светил и планет, о которой тут уже сказано.

Это все и вы могли бы узнать из уже упомянутого ГЧК. Как и еще одно существенное обстоятельство: население Топси сравнительно с другими крайне невелико, а средний уровень его жизни выше прочих во всей Федерации. И, пораздумав, заинтересовались бы: как можно сочетать минимум населения и отсутствие промышленности — с одной стороны, и необычайно высокий уровень — с другой? В свое время так жили на Теллусе маленькие нефтяные княжества; но Топси не добывала и не вывозила никаких ископаемых. Потуит, золото, трансураниды и прочее — то был не ее хлеб. Но мало того. Были в Федерации и другие миры с разветвленной и прекрасно отлаженной банковской системой, где уровень жизни тоже был достаточно высок. Однако, хотя банки на Toпe (так длинное имя сокращается в разговорах), конечно, были, но в денежном обращении Федерации серьезной роли вроде, бы не играли. Откуда же что бралось? Этот вопрос вы зададите себе, но в цитируемом ежегоднике ответа не найдете. Мне ответ известен, но я сомневаюсь, что у вас имеется допуск нужного уровня — и потому пока ничего говорить не стану. Впрочем, со временем вы и сами поймете.

Вот почему Топси — веселая планета: единственная промышленность, по-настоящему развитая там, — производство развлечений. Но богатеет мир и не от ее доходов, хотя и они заметны в государственной казне. И не от туризма, хотя приезжает по вневремянке и прилетает на кораблях туда, пусть ненадолго, куча народа из других, даже отдаленных миров и оставляет там не так уж мало денег. Нет, главный доход — не это. А…

Космические полеты в наши дни отнимают немного времени: сопространственные прыжки сделали пространство фикцией — если только вдруг не откажет техника. Нам она не отказала, и уже на четвертое утро (во всяком случае, часы показывали так) наше корыто аккуратно сомкнулось с платформой Топси, что болталась на постоянной орбите, пассажиры прошли все осмотры и досмотры и погрузились на челнок, который доставил нас на поверхность планеты.

Говоря «мы», никак не имею в виду того корнета, с которым у меня вышло небольшое приключение: он сошел, как и собирался, на Симоне, и я проводил его очень по-дружески и даже разорился на угощение за мой счет — не очень, правда, шикарное. Корнет с благодарностью выпил, опять болтал какую-то чепуху, а в белесых, туповатых глазках его все стояло непреходящее изумление — и кажется, он сам не понимал, от чего. Видно было, что он пытается что-то вспомнить, и это ему никак не удается. Ничего странного: я над ним поработал достаточно серьезно.

Его место занял другой парень, тоже, конечно, служивый. Этот унтерюга принадлежал к военной полиции Топа, чем страшно гордился — судя по тому, как задирал нос: ноздри глядели прямо вверх, как раструбы зенитной дистант-спарки. На меня ему, похоже, было наплевать; однако, не доверяя внешности, я слегка покопался в его начинке, после чего почувствовал себя немало озадаченным. Этот унтер тоже нес в себе поручение, касавшееся меня, и мне показалось весьма интересным, что оно было словно скопировано с того, что я прочитал в памяти давешнего корнета. Содержание совпадало; естественным было бы, если бы еще и почерк был тем же самым: я всегда чувствую авторскую руку, потому что каждый из нас проводит даже самые простые операции по-своему; мы узнаем друг друга, как некогда радиста узнавали по манере работать на ключе — хотя азбука оставалась одной и той же. Две птички из одного гнездышка, подумал я вначале — и вот ошибся. А это могло означать лишь, что в своих умозаключениях я что-то напутал.

Во-первых, я, видимо, ошибся, определяя объем задачи. Когда я увидел унтера, то решил, что корнету не поручалось убрать меня, но лишь пасти — и прибрать к рукам ту самую кристеллу, вместо которой я состряпал ему некий документ. Сойдя на Симоне, он должен был, по моей гипотезе, доложить о результатах по команде. Но что он мог сообщить? Что я убит. Но в таком случае не было никакого смысла подсылать ко мне еще кого-то. Разве что — с веночком на похороны. Нет, сменивший его в моей каюте унтер явно пил из другого источника, то есть еще кому-то, кроме Иваноса, хотелось следить за мной и, вероятно, пытаться завладеть кристеллой, которая то ли была у меня, то ли ее больше не было.

Но из этого следовал и второй вывод: Король пентаклей, на которого я грешил, к этой операции отношения скорее всего не имел. Как я буду вести себя в дороге, вряд ли представляло для него такой интерес, чтобы он пошел на немалый расход: нанять филера даже для действий в пределах одного мира стоит дорого, что уж тут говорить о галактических масштабах. Конечно, совершенно отрицать такую возможность нельзя, но следует просчитать и другие варианты. Всегда приятно знать, кто же ловит тебя в перекрестие прицела.

А это означало, что надо будет, используя оставшееся до Топси время, допросить моего нового попутчика со всем возможным пристрастием.

Так я и сделал, воспользовавшись той же ситуацией, какая уже возникла у меня с корнетом с Симоны. Только на сей раз я не ждал, когда сосед начнет предпринимать какие-то действия (если вообще начнет), но, как только мы покинули Простор, начал работать сам.

Усыпить его было непросто: клиент оказался очень невосприимчивым к воздействию на его психику и тонкие тела, которых к тому же обнаружился дефицит. Когда я в этом убедился, все остальное стало для меня ясным. И то, что в его двойном дне ничего не оказалось, кроме простенькой задачи — той самой, которую я прочитал, еще даже не успев как следует разглядеть его. Да и самого этого дна тоже не было. Парень как парень — решил я, — нормально отработанный зомби, в котором, к сожалению, начисто стерто — кто его послал: задание, как я уже говорил, детское — пасти меня на Toпe заботливо, как любимую корову бабушки; но такое мог поручить кто угодно — от самых крутых, пока еще не вполне известных мне врагов до лучших друзей, заботящихся о моей сохранности; впрочем, вернее всего то не были ни те, ни другие, а кто-то третий. Решив так, я ограничился лишь одной попыткой выжать из него информацию:

— Кто послал тебя?

Ответил он не очень вразумительно:

— Их нет… Никого нет. И после паузы:

— Это лабиринт. Лабиринт. Я — твой проводник. Приведу тебя, куда нужно.

— Кому нужно?

— Кому нужно, тот знает.

И более ни слова. Только храп. Безнадежно.

После такой неудачи я залег в компенсатор и перестал думать об унтере до самой Топси. Если его кто-то встретит — увижу и попытаюсь разобраться. Если нет, то уж как-нибудь от него отвяжусь.

Но и когда мы наконец долетели, мне не очень-то хотелось следить за тем, как он готовится к высадке, наводя пожарный блеск на свои бутсы, бляху и нагрудник. Время от времени он поглядывал на меня и нерешительно улыбался, что вообще-то не свойственно зомбированным. Я знал, что он никуда не денется. Постарается не потеряться. А пока мне куда интереснее было — разглядывать на обзорном экране приближающуюся поверхность планеты, на которой мне никогда раньше не приходилось бывать. И на которой я не без основания рассчитывал найти если не сам ключ к записям (а они, как я был подсознательно уверен, в свою очередь, помогли бы найти пресловутые семена уракары), то, во всяком случае, направление, в котором следовало его искать, чтобы затратить на решение задачи как можно меньше времени. Интуиция почему-то подсказывала, что время во всей этой истории было решающим фактором и самым дефицитным слагаемым успеха.

Из справочника известно, что Топси диаметром и поверхностью несколько уступает Теллусу, но по массе почти равна ему. Вторая планета в плоской системе Ульдемира. Атмосфера пригодна для дыхания, хотя кислорода в ней на три процента больше, чем у нас, а углекислого газа — меньше. Климат теплый и сухой, открытой воды вдвое больше земного, на единственном материке есть большие реки, хотя их немного. В океане — множество островов, группирующихся в архипелаги. Растительность приближается к субтропической, впрочем, чуть ли не все виды, завезенные с Теллуса, не прижились. Спор о том, можно ли ввозить земную живность, ведется до сих пор. Я имею в виду живность для заселения тех ниш, которые до освоения планеты пустовали; для прокормления небольшая часть поверхности обрабатывается, существуют и стада — дойное и мясное; поголовье строго ограничивается местными законами — чтобы скот не съел планету. Вероятно, по этой же причине ограничена и иммиграция, хотя туризм, как уже говорилось, поощряется. Из многих людей, с кем мне приходилось пересекаться в жизни, лишь один, насколько помню, лет пятнадцать тому назад эмигрировал на Топси и вроде бы прижился. Еще трое пыталось — но просьбы их были отклонены без указания причин. Просто «из-за отсутствия возможности обеспечить необходимые рабочие места и должный уровень жизни» — стандартная отговорка, не более.

Помню, в детстве меня страшно интересовало: как это люди ухитряются находить планеты, столь похожие, в общем, на Землю и пригодные для жизни? Меня смущало то, что в нашей системе такая была и есть только одна. В свое время, говорят, один простак сильно удивлялся тому — каким образом люди узнали названия звезд? Ему не пришло в голову, что не узнали, а сами придумали. Я же потом, повзрослев, понял все-таки: находят — потому что ищут, и на каждую пригодную приходятся десятки, а то и сотни совершенно безжизненных планет. Но во Вселенной всего сотворено много, надо лишь искать. Для теллуриан это стало возможным после изобретения ВВ-связи и транспорта; а уже и вовсе недавно, когда разобрались наконец не только в принципах, но и в математике творения, можно стало даже прогнозировать местонахождение (приблизительное, конечно) искомых объектов. Так что теперь я ничему уже больше не удивлялся — если говорить о вопросах заселения планет, разумеется. В других областях многое меня и по сей день удивляет — и, наверное, еще долго (я надеюсь) будет удивлять. Кто-то сказал: жизнь есть движение. От себя добавлю: жизнь есть удивление. Когда ничто более тебя не удивляет — и, значит, не интересует, не волнует, — вызывай гробовщика и проси снять с тебя мерку.

И сейчас, глядя на обзорный экран, я снова удивлялся: тому, насколько все-таки не совпадает картина, составленная тобой по книжным материалам, с той, что возникает перед взором в реальности.

Топси принято было считать миром глубоко провинциальным. Но после выхода из прыжка, когда наш «Титан» вошел в техносферу мира, это представление пришлось изрядно откорректировать. Прилегающая к планете область пространства оказалась хорошо обставленной не только необходимыми маяками и станциями связи; я успел заметить, самое малое, два мощных, судя по габаритам, энергососа, чьи kW-воды были заботливо обвехованы, а кроме того (и это было уже немалой неожиданностью) мы прошли достаточно близко от громадных — без малого в футбольный стадион площадью — антенн перехватчиков связи. И еще — несколько сторожевиков лениво обращались по своим орбитам в разных широтных и долготных плоскостях, да к тому же в два слоя: внешний — близ границы сферы возникновения, а внутренний — на самом рубеже техносферы. Кто-то явно не пожалел вложить в энергетику, связь и безопасность Топси очень немалые деньги. Трудно было даже прикинуть, о каких порядках величины могла идти речь. Во всяком случае, Теллусу такая роскошь была сейчас не по силам.

Не совпал с ожиданиями и облик самой планеты. Я ожидал увидеть что-то вроде полупустыни, в лучшем случае — сухих степей, каких все больше возникало на Теллусе — безлюдных равнин, в которых тут и там поднимаются к облакам многоэтажия городов. Я как-то упустил из виду, что все население Топси, по статистике, насчитывало что-то около двух с половиной миллионов человек — а следовательно, воображенные мною города просто некому было бы населять; и — следующий вывод из этого — планета с высоты должна была выглядеть необитаемой на девяноста девяти процентах своей территории. Меня ввели в заблуждение проспекты, которые топсийские власти рассылали по всей Галактике: на них были и степи, и небоскребы. Действительность же оказалась совсем иной. На материке я успел заметить громадные лесные массивы, обширные зеленые луга, горные хребты, над которыми поднимался Эверест местного значения, да и степь действительно существовала — только не занимала сколько-нибудь значительной территории.

Что же касается городов, то с высоты был заметен один-единственный — и так оно и было на самом деле. Странно, что город этот находился на острове средней величины, лежавшем в океане близ экватора, а космодром, как потом оказалось, — тоже на острове, размером побольше, этот улегся на самом экваторе, недалеко от Топсимара (так этот единственный город назывался). Возможно, у топсиян были какие-то причины избегать материка? Хотя это вряд ли могло иметь отношение к моим делам.

Было солнечно, снижаясь, мы не встретили ни единого облачка: видимо, тут сейчас стояло лето. Я надеялся, впрочем, что жара не будет слишком изнуряющей: уроженцу средних широт, мне по вкусу умеренные температуры.

В общем, приятно смотрелся мир Топси с высоты. И этот его облик — или что-то другое начало действовать на меня: в условиях, какие я наблюдал сверху, исчезнуть в случае осложнения было бы очень просто. Но крепла надежда на то, что скрываться ни от кого и не понадобится.

Наверное, это Топси уже проявляла свой характер.

Да, подумал я еще раз. Веселая планета.

Впрочем, это настроение изгладилось очень быстро. Уже на поверхности, в зале прибытия топсийского космотерминала, подсознание подсказало мне: что-то не так. Это произошло, когда я, среди прочих прилетевших, направлялся к пограничной стойке.

Может быть, причина ощущения заключалась в том, что терминал оказался не пустым (как я ожидал, исходя из того, что на «Титане» прилетело никак не более двадцати человек). Наоборот, людей в обширных залах оказалось множество. Оказывается, незадолго до нас на Топси сели, один за другим, два пассажирских корабля: «Кастор» с Милены и «Цицернак», пришедший с Лорика. И тот, и другой привезли, похоже, по целому полку курортников, так что общий зал был под завязку набит пестрыми футболками, шортами, темными очками, багажными тележками, футлярами с удочками, раздутыми рюкзаками, водными лыжами и серфами, орущими младенцами и мало ли еще чем. А также и по той причине, что станция вневремянки здесь почему-то оказалась совмещенной с космотерминалом — и оттуда чуть ли не ежесекундно возникали все новые и новые представители рода человеческого, еще более увеличивавшие царившую в залах в момент моего появления сумятицу. Она, впрочем, была скорее кажущейся, чем подлинной: все это людское — если не море, то, уж во всяком случае озеро — быстро разбивалось на несколько рукавов, из которых каждый медленно втекал в один из пограничных выходов, чтобы, зарегистрировавшись, обрести наконец свободу передвижения и устремиться к своим целям. Все это было, в общем, легко объяснимо и совершенно естественно; но мне от этого легче не становилось.

Я-то рассчитывал, оказавшись здесь, быстро сориентироваться, просмотреть всех прилетевших и встречающих и таким способом определить, кто прибыл встретить меня и то ли ненавязчиво сопровождать при всех моих передвижениях по Топси, то ли (такое вовсе не исключалось), напротив, — лишить меня всякой возможности передвигаться и вообще действовать самостоятельно. При двух-трех десятках людей выполнение моей программы отняло бы минимум времени и усилий. Но их тут ходили немереные сотни, и излучаемые этой толпой поля смешивались в такой нечленораздельный коктейль, из которого было совершенно невозможно выделить хоть одну составляющую. Иными словами, поджидавшее меня лицо — или лица — могло находиться тут на расстоянии протянутой руки — и я никак не смог бы засечь его.

А не зная подлинной обстановки, покидать терминал было просто опасно.

Но, впрочем, может быть, я просто-напросто сам настраиваю себя на испуг, а на самом деле опасность мне не грозит?

Пришлось быстро думать, одновременно замедляя шаг, пропуская вперед шедших позади. В чем могла заключаться опасность? Примем как данность, что розыскное требование Служб Геллуса на меня уже дошло сюда по ВВ-связи. И таким же путем прибыли и люди, которым надлежало, самое малое, взять меня и переправить на родную планету. Предположим, так оно и есть. Но как можно им опознать меня? По внешности? Вряд ли: выглядел я благодаря искусству Короля пентаклей, вовсе не похожим на самого себя — такого, каким меня знали на Теллусе все, с кем приходилось встречаться. Документы? Они ничем не хуже настоящих хотя бы потому, что они и есть настоящие: не подделанные, а купленные. Правда, мне не удалось на борту «Титана» совершить очередную метаморфозу: из-за возни с унтером на это не хватило времени. Но, может быть, это и к лучшему: мой воинский антураж способен сыграть благую роль. Солдат всегда воспринимается как человек казенный, и как бы подразумевается, что его подлинность удостоверяется государством.

Что-нибудь компрометирующее в поклаже? Там нет совершенно ничего подозрительного. Оружие? Но я -солдат, мне положено носить его, и потому оно записано в моем предписании, в графе «Вооружение». И сериал, и дистант; и то, и другое является также и армейским оружием, заводские номера его безошибочно занесены в документ…

Номера, да.

Номера!..

Черт, как же можно было не подумать об этом вовремя?

Раз уж розыскное требование дошло до этих краев (а сомневаться в этом было бы крайне легкомысленно), то в нем — стопроцентно! — указаны и номера оружия, которое может находиться при мне. Номер сериала дамы-киллера у них, конечно же, есть, да и все данные моего дистанта тоже: он был официально зарегистрирован и у меня имелось разрешение. Хоть бы его не было!..

Стоит мне предъявить на выходе оружие — и меня схватят. Вся история закончится, не успев толком начаться.

Оставить оружие здесь, спрятать где-нибудь? Но вроде бы негде; а если и удастся сделать это — меня совершенно логично спросят: а где те штуки, которые согласно предписанию должны быть при вас? Вы же не потеряли их, старший унтер, и не подарили кому-нибудь? Ах, у вас их украли в дороге? Корнет с Симоны? Прекрасно, мы начнем его поиски — а вам тем временем придется задержаться у нас, мы никак не можем пропустить вас в такой ситуации.

Обильно смазать узкое место, чтобы беспрепятственно проскользнуть? На Теллусе я бы так и сделал; но здесь — кто знает, какие тут в этом отношении порядки? Брать, конечно, берут, как и везде, хоть один такой да найдется; однако смазки явно не хватит. Рулями с Теллуса здесь не отмажешься — да и тех осталось не очень много, а кроме них, у меня есть только чек. Сумма в него вписана достаточно солидная, но отдать его — значит остаться совсем без гроша: как-то не принято просить сдачи, давая взятку. Да и попросив — не получишь. Остаться же совсем без ничего значит сразу усложнить ситуацию процентов на триста, а то и на все пятьсот. Опять-таки, будь это на Теллусе…

Но до него очень далеко. И надо решать быстро, иначе еще через несколько минут ты останешься тут один — и своей медлительностью привлечешь к себе совершенно излишнее внимание.

Постой. А зомбированый эмпи, самозваный проводник по лабиринту? Пограничники, как правило, считают полицию, включая и военную, своими людьми, и проверяют обычно спустя рукава. Так что если у него даже обнаружится пара лишних стволов, большого шума никто тут поднимать не станет.

Назвался проводником — вот пусть и проводит! Конечно, потом возникнет еще одна задача: вернуть оружие самому себе. Однако я полагал, что в споре с зомби всегда выйду победителем.

Где же он? Наверняка где-то рядом: в его задачу не входит бросать меня на произвол судьбы. Я оглядел зал, постепенно пустеющий. Унтера не было видно.

Затаился где-нибудь, сукин сын, и следит за мной. Ничего удивительного: ему-то здесь ведом каждый закоулок. А у меня просто не было времени детально разобраться с такими вещами, как, например, план терминала. У меня его, кстати, и не было: улетать пришлось, мягко говоря, второпях.

Но унтер где-то здесь; я прекрасно ощущаю его присутствие.

Я снова просканировал окружающее пространство, но на сей раз третьим, всевидящим глазом. И без труда обнаружил парня. Но, к сожалению, там, куда сейчас никак не мог добраться.

МП-унтер успел уже пройти контроль, выйти из зала и теперь находился рядом со стойкой — но увы, с другой, внешней стороны.

Я попытался вызвать его, послав ему соответственную команду. Будь он нормальным человеком — команда подействовала бы, но он был зомбирован и настроен на команды только своего хозяина, я же мог воздействовать на него, лишь стоя рядом с ним. Ничего не получилось.

А время шло. Надо было что-то делать. На меня уже поглядывали от стоек; смотрели с подозрением. Пограничники, такой народ.

Мне, в общем, выбирать было не из чего. Заплатить — значит, попасть в сложные обстоятельства. Не заплатить равносильно немедленному провалу. Так что куда ни кинь — всюду клин.

Я вытащил из дальнего кармана аккуратно сложенный чек. Из другого, поближе, — воинскую иденткарту. Раскрыв чек, скользнул взглядом по проставленной в нем сумме, очень привлекательной сумме. Словно попрощался с нею. Но расставаться с деньгами было не впервой. Ничего, останемся живы — заработаем еще… Снова сложил чек, зажал его в пальцах вместе с иденткартой. Правила общения между мирами Федерации оставались почти точно такими же, какими были и сто, и двести лет назад: как я уже говорил, общество, невзирая на то, что расползлось по десяткам миров, последние века делало площадку, сохраняя нравы и обычаи — видимо, потому, что они наилучшим образом согласовывали интересы всех слоев, от правителей до бомжей. Держа все наготове, подхватил сумку и неторопливо направился — в числе последних — к пограничным стойкам с турникетами.

Стоек было четыре, и сейчас главным и решающим было — не ошибиться в выборе. Я начал справа, пытаясь забраться поглубже в психику сидевшего в будке пограничника. Установив канал связи, легко послал ненавязчивую мысль: хорошо, если бы кто-нибудь сейчас предложил сотню-другую… По легкой отдаче почувствовал, как мысль вошла в сознание адресата. И тут же сгорела. Мгновенно. Он даже не попробовал повертеть ее в голове: уничтожил сразу. Хорошо для пограничной службы Топси. А для меня — плохо.

Со вторым получилось лучше, но незначительно. Мысль осталась живой, но он упрятал ее так далеко, что стало понятно: чтобы подвигнуть его на такое действие, как пропуск через границу человека, у которого что-то не в порядке, с ним пришлось бы долго работать. Он просто-напросто боялся, хотя было совершенно ясно, что, к примеру, найди он такую сумму на улице — не побежал бы в стол находок и не стал бы расклеивать объявления. Трусоват и потому нерешителен. Не годится.

Третий — совсем плохо. Мысль ему понравилась, и он немедленно начал развивать ее дальше. Возникла картинка: ему предлагают взятку — и он немедленно хватает виновного за руку и поднимает большой шум. Честолюбив, не испытывает большой нужды в средствах, но очень недоволен продвижением по службе и сделает что угодно, чтобы отличиться. Затевать операцию с ним — хуже, чем войти безоружным в клетку с голодным тигром и начать дразнить его. Отпадает совершенно.

Плохо, плохо. Если и четвертый окажется идеалистом, трусом или карьеристом — положение станет действительно пиковым.

Я даже не успел составить мнения по поводу четвертого. Потому, видимо, что народу по эту сторону барьера оставалось совсем мало, он просто-напросто закрыл свою форточку, вышел из будки, запер ее и направился к буфету, что находился по эту сторону границы, затесавшись между магазинчиками «такс фри». Проголодался, наверное.

Буфет «такс фри» — не самое дешевое место. Тем более что близ терминала по ту сторону границы — в этом я был более чем уверен — имеется достаточно забегаловок самого разного уровня. Вывод: человек, пользующийся таким буфетом, не очень стеснен в средствах. Это и хорошо, и плохо. Плохо — потому, что он может и не пойти на правонарушение ради некоторой суммы, тут важно, однако, знать — где та цифра, ради которой он рискнет. Хорошая же сторона дела заключается в том, что откуда-то же он берет деньги, чтобы заказать… что именно? Ага. Чтобы заказать не что-нибудь, а крабовый салат, тибоунстейк и бутылку красного вина — название было мне незнакомо, вероятно, оно было из местных сортов. Не слабо. Его заказ не остался для меня секретом потому, что я уже стоял у него за спиной, ожидая своей очереди. Он заплатил семнадцать топсийских уников с мелочью. Непохоже было, что у него они — последние. Я мысленно перевел уники в галлары; н-да-с. Этот немолодой уже мужик должен был зарабатывать очень неплохо. Оклад пограничника, пусть даже и в звании субкапитана и с большой, судя по шевронам на плечe, выслугой вряд ли мог обеспечить ему такой уровень существования. С другой же стороны — если государственный служащий не скрывает, что живет не только на оклад, его доходы должны быть в полном смысле слова безгрешными. Или же…

Вот именно: или же. Я вспомнил характеристику Топси как мира, в котором законность соблюдается меньше, чем на любой другой обитаемой планете. Может быть, здесь и не принято скрывать своих побочных доходов? Может быть, ими даже гордятся?

Субкапитан заплатил и отошел к столику, куда ему должны были принести все заказанное. Столик он выбрал ближайший к буфетному прилавку. Наверное, не случайно.

Дама за стойкой уже нетерпеливо постукивала ногтями по лакированной доске. Я поспешил изобразить смущенно-нерешительную улыбку.

— Скажите, пожалуйста, вы принимаете земные рули? Она презрительно изогнула губы:

— Кроме уников — только галлары. Написано же! И ткнула пальцем вверх. Над ее головой и в самом деле висела табличка: «Расчет только в униках и галларах», и я, конечно, успел прочитать надпись. Но нужно же было как-то завязать разговор.

— Ах да, простите, не обратил внимания. Ладно, пусть будут галлары. Вот только у меня не кэш, а трэвел-чек…

Я вытащил чек и положил на прилавок. Она посмотрела. И проговорила — уже совсем другим тоном, даже с нотками извинения, при этом из ее речи почти исчезла легкая шепелявость телецкого диалекта (так он назван, поскольку Топси на земном небе располагается в созвездии Тельца):

— К сожалению, не могу вам помочь. Мы не принимаем чеков, только наличными. Даже карточками у нас не пользуются.

Одновременно она быстро просканировала меня острым взглядом. Видимо, очень уж несовместимыми показались ей — сумма и занюханный армейский унтер.

— А где-нибудь здесь можно реализовать чек?

— Только в городе, в банке. Это не так уж далеко отсюда… Да и вряд ли здесь — даже будь тут обмен — нашлось бы столько денег: пятьдесят тысяч!

— Я понимаю, но у вас здесь все выглядит очень уж соблазнительно!

Думаю, что слова эти прозвучали убедительно: мне и в самом деле хотелось есть. Хотя это было не главным. Куда важнее было то, что за спиной у меня произошло некоторое движение: слышно было, как ножки стула скользнули по полу. Это означало, что наш разговор — а точнее, названная вслух (вряд ли случайно) сумма привлекла внимание субкапитана.

— Я бы накормила вас в кредит, — продолжала между тем буфетная фея, — но у нас это не практикуется. — Она развела руками.

— Спасибо за сочувствие, — грустно сказал я. — Видно, придется и в самом деле перехватить что-нибудь там, снаружи.

За моей спиной послышались шаги. Субкапитан остановился рядом со мной.

— Царапочка, я заждался, — проговорил он вовсе не сердито. И медленно, как бы нехотя, повернулся ко мне. Наши взгляды встретились; и я сразу же ощутил, как его незримые, но от этого не менее реальные астральные щупальца утыкаются в мой блок, пытаясь разглядеть — что там у меня внутри; со своей стороны, и я попытался сделать то же самое — и безуспешно. Это было, как мгновенная стычка на фехтовальной дорожке: выпад — рипост — прыжок назад, чтобы разорвать дистанцию. Глаза пограничника на миг блеснули, но он тут же отвел взгляд и сказал, не улыбаясь:

— Потерпевший крушение в шлюпке гибнет от жажды — похоже, да?

Он тоже заговорил чисто, на литературном феделине. Возможно, тут это считалось признаком уважения, но скорее он просто думал, что я не разберусь в диалекте.

Усмехнувшись, я кивнул и жизнерадостно заверил:

— Ничего, выплыву. Берег близко.

— Близко, — согласился он. — Однако накат большой, а и тут не пляж — скалы. Без помощи трудно придется.

— Думаете?

— Если бы не так, — ответил он, — вы были бы уже на берегу, а не здесь. Угадал?

Я не стал отвечать, памятуя, что молчание — знак согласия.

Буфетная фея собралась уже нести на столик заказ субкапитана. Но он удержал ее:

— Царапа, пусть молодой человек позавтракает — запишешь на меня. — И мне: — Заказывайте.

— Большое спасибо, — сказал я признательно. Чашку кофе и булочку, пожалуйста.

— Что так мало? — удивился он. — Не солдатский аппетит.

— Всерьез поем в расположении, — ответил я. — Положено, пусть отдают.

— Разумно. Что же — сядем?

Я пошел вслед за ним, не забыв забрать с прилавка чек. Он указал мне на стул, уселся сам. Глянул на меня в упор, но не сказал ни слова, пока хозяйка не принесла все заказанное и не удалилась за стойку. Лишь после этого спросил:

— Проблемы?

Я не успел глотнуть, как он предупредил:

— Только правду. Врать мне надо, когда я на посту.

— Есть небольшие сложности, — сказал я. — Хотя проблем и нет.

— Это сразу понятно. Мне. Давай по порядку. — Он перешел на «ты» как-то совершенно естественно, словно мы вместе выпили уже не одну цистерну. — Трудно выйти?

— Да как сказать… — протянул я.

— Так и сказать. Похвались, что у тебя там, — потребовал он.

Я протянул ему иденткарту. Он проглядел ее наметанным глазом.

— Это сойдет. В чем загвоздка? Ага, погоди. Соображу. Ну-ка, давай сюда самопалы…

Я вытащил из кобуры дистант, из сумки — сериал. Он сверил номера. Сказал:

— Все сходится.

— Я же сказал, что проблем нет…

— Сказал — и ошибся. Есть проблема. Даже две. Первая: до нашего захолустья такое оружие еще не добралось, наши оберегуны пока что обходятся простой автоматикой. Накладка. Но это — мелочи жизни. Вторая проблема серьезнее. На тебя — казенный заказ. По первой категории. Так что я тебя ждал, хочешь — верь, хочешь — нет.

— На меня заказ? Или на номера? Он двумя пальцами взял меня за щеку:

— Обработка хреновая. Молодые не заметят, но я — старый волк. Подержать тебя сутки на спецдиете — придешь в свой нормальный вид. И тогда хана тебе. Что, ты так громко нашумел там? Я покачал головой.

— На меня хотят навесить, — сказал я. — А мне работать надо.

— Почему сюда занесло? Есть тут кто-нибудь?

Я не ответил. Он приободрил меня:

— Ты ведь все понял? Я тебе помочь хочу, взять тебя я мог бы и сейчас, без твоего согласия. А помочь могу серьезно: я всех знаю, и меня все знают. Но о тебе будут знать только те, кто может понадобиться. Вот и решай. Подумай, а я поем тем временем.

Я подумал. Когда он вытер губы, я медленно подвинул к нему чек. Он так же неторопливо спрятал листок во внутренний карман.

— Ну и правильно. Ладно: я пошел исполнять службу. Минут через пять подходи. Вопросы есть? Вопрос у меня был.

— Добраться до города — будут сложности?

— Ах, ты вот куда… — протянул он. — А я решил, что ты по курортной части — облегчать тех, кому тяжело деньги носить. А ты, выходит, нацелился на Топсимар. Знаешь, лично я тебе не посоветовал бы. За всю свою службу не слышал, чтобы там кому-нибудь удалось урвать. А ведь были артисты, пытались. Может, передумаешь?

Он принял меня за нормального грабителя, вот что. Значит, в земном требовании ничего конкретного нет. Просто — задержать и препроводить. Ну что же: оставим его в этом приятном заблуждении.

— Я мужик рисковый. И пошел на спор на большие деньги, что возьму свое здесь. Субкапитан покачал головой:

— Ну, мое дело было — предупредить. Я кивнул:

— За это спасибо. Скажи: а как ты меня вычислил? Разве не могло быть, что я туда еду по делу? Пограничник улыбнулся, качнул головой:

— Ну, те выглядят совсем иначе. Подумал и добавил:

— И чеков не возят. Всегда кэш.

— Ясно, — сказал я. — Еще раз спасибо.

Пограничник встал, отодвинув стул.

— Значит — через пять минут.

И вразвалочку пошел, унося с собой весь мой капитал.

Капитал, да. Но кое-какие ценности у меня еще оставались. И ими я никак не хотел рисковать. Мои кристеллы которыми я разжился еще у Пифии и на которых теперь было кое-что записано. Если даже пограничник и в самом деле выпустит меня без осложнений, то предстоит еще таможенный досмотр — а у таможенников во всех мирах существуют достаточно строгие правила относительно провозимых записей: они считают необходимым просматривать все тексты, а мои для этого никак не годятся. Я рассчитывал использовать унтера, он шел по зеленому коридору — но сейчас его было уже не достать. Кто же поможет мне?..

Я успел заметить, что те, кто собирался пройти по зеленому, группировались у крайней левой стойки — оттуда путь в зеленый коридор был короче всего. Я присмотрелся и выбрал того из них, кто показался мне самым надежным. То был средних лет поджарый мужчина, хорошо одетый, из багажа при нем был один лишь кейс. Выражение лица у этого мужика было спокойным и весьма уверенным; таких, как правило, если и досматривают, то спустя рукава. К тому же он явно был местным жителем и достаточно хорошо известным: несколько человек уже почтительно поприветствовали его, он же лишь слегка кивнул им в ответ. Вот этот, решил я, и пронесет мои ценности без всяких недоразумений.

Пристроившись у него за спиной, я вошел в его сознание, готовый встретить серьезное сопротивление. К моему удивлению, его не было: психика моего невольного помощника оказалась почти не защищенной. Я внушил ему нужные мысли за считанные секунды; он тут же обернулся и проговорил, мельком глянув на меня:

— Что у вас там — давайте… Я вручил ему капсулы с кристаллами. Он небрежно сунул их в карман. Я предупредил:

— Обождете меня у выхода. Не вздумайте исчезнуть, пока не вернете все мне.

— Да, да, конечно, — ответил он спокойно. — Не беспокойтесь. Я обожду вас.

Я проводил его взглядом. Он прошел зеленым коридором, и никто и не подумал остановить его.

У меня отлегло от сердца.

Через пять минут, выпуская меня на волю, пограничник проговорил:

— Кстати, с Теллуса просили посодействовать тебе. При случае подтверди, что я так и сделал.

Я не сразу понял, что он имел в виду именно Короля.

— Так чего ж ты меня обобрал догола? — не выдержал я.

— А он не говорил, что я должен помогать тебе задаром. Ничего. Наживешь еще.

Я сделал усилие, промолчал и даже улыбнулся живодеру на прощание. На новом месте ни в коем случае не следует начинать с создания новых врагов. Это никогда не бывает сделать слишком поздно.

Человек с моими кристеллами терпеливо ожидал меня, как и было условлено, у выхода. Без единого звука он отдал мне все и не спешил удалиться; лишь после того, как я проверил содержимое капсул и убедился, что в них по-прежнему покоятся мои записи, человек попрощался легким кивком и ушел. Я не стал следить за ним: он мне больше не был нужен. Я полагал, что никогда больше с ним не встречусь.

Когда я вышел из терминала на привокзальную площадь, мне было, как сказал поэт, грустно и светло. Светло — потому что я все-таки прорвался. И еще наверняка по той причине, что уж очень приятно было — после пресного, фильтрованного и неподвижного воздуха и неживого света в терминале оказаться под солнцем (пусть и не столь ярким, как земное) и подставить лицо легкому ветерку, что задувал с океана, оказавшегося совсем рядом и хорошо видного с обширного плато, на котором и располагался космодром.

А грустно — потому, что все мои предварительные планы впору было выкинуть в корзину: они были основаны на деньгах — а их-то у меня больше и не было. О том что осталось, говорить всерьез не стоило. Земные рули да же у меня самого перестали вызывать хоть какое-то уважение: сумма показалась донельзя мизерной — особенно по мере того, как я, медленно продвигаясь по площади, пытаясь анализировать неразбериху людских излучений, клубившихся в этом пространстве, поглядел на цены в торговых павильонах. Оказаться нищим в совершенно чужом краю — незавидная участь. Я утешал себя тем, что главное — бодрость духа и присущие мне способности — удалось пронести через границу без ущерба для них. И кристеллы — то же, а они обещали успех — пусть и не сию минуту. Остальное же, как говорится, приложится.

Отойдя в сторонку от выхода, я остановился, чтобы оглядеться и быстро решить, что предпринять в ближайшие минуты. Ясно было, что задерживаться здесь никак не следовало: вероятность быть схваченным уменьшалась пропорционально квадрату расстояния между мной и. терминалом. Надо было уходить, но — куда и каким способом? Как-никак, здесь был остров, и — как я заметил еще сверху — не очень большой. И, насколько я мог сейчас видеть, от площади уходила только одна дорога, и вела она вниз — к берегу, окаймленному широкой набережной, от которой выдавались в океан несколько пирсов, рассчитанных, похоже, на небольшие суда, впрочем, больших в этом мире быть, пожалуй, и не могло — всякое плавание тут являлось каботажным, уходить в открытое море не возникало надобности (впрочем, это были только мои первоначальные соображения, первые впечатления, которые порой бывают обманчивыми). Сейчас у пирсов стояли два суденышка, которые я определил как прогулочные катера. Возможно, они и осуществляли перевозку людей в Топсимар. Левее, километрах в двух, у берега, у длинной стенки, виднелось несколько десятков разнокалиберных плавсредств: от маленьких тузиков до океанских, как мне показалось отсюда, яхт — двух— и даже трехмачтовых, с аккуратно убранными парусами. Судя по ним, народ здесь жил не бедно. В той же стороне виднелось несколько небольших строений, здесь же, в районе пирсов, — белое двухэтажное здание: вероятно, портовое управление. Остальное побережье, насколько хватал взгляд, представлялось пустынным. Известные курорты располагались явно не тут, а на каких-то других островах, а может быть, и на материковом берегу. Отдыхающих доставляли туда не катерами, разумеется, а пассажирскими агралетами, чья стоянка просматривалась справа от терминала. На грунте сейчас стояло целых три машины, и к ним-то и направлялось большинство пестрых футболок. Мне с ними было, как я решил, не по пути. Но и здесь торчать у всех на виду смысла не имело. Пора было двигаться.

Прочелночив всю площадь вдоль и поперек, я так и не наткнулся на то, что, собственно, искал: на прощупывающий, цепкий взгляд человека, пасущего меня, такой взгляд — визитная карточка соглядатая. Если даже сам он остается вне поля зрения, этот луч воспринимаешь всем телом. Это необязательно должен был быть тот унтер: он мог и благополучно передать меня своему сменщику. Я чем дальше, тем больше понимал, что операция выслеживания была поставлена на широкую ногу. Почему-то эта мысль не вызвала у меня законной гордости; без подобного признания моей значимости я мог бы и обойтись.

Так или иначе — держаться мне следовало, как если бы наверняка знал, что рыболов с удочкой где-то рядом, а крючок его и вовсе болтается в опасной близости. То есть приходилось соблюдать осторожность.

Это соображение помешало мне зайти в меняльную Контору, чтобы обратить последние рули хотя бы в здешние уники: не исключалось, что там меня и подкарауливали. Это было логично: в новой стране приезжий первым целом спешит обменять деньги. Только после этого он начинает чувствовать себя в своей тарелке. Поэтому к менялам я не пошел. Если доверять советам человека, только то вежливо ограбившего меня, официальные средства передвижения, такие, как уже замеченные мною катера и агралеты, — мне тоже были заказаны. Так что я сделал, пожалуй, единственное, что в этом положении мне оставалось: закинул сумку за спину и бодро потопал по обочине дорогй, что спускалась к берегу. Но не для того, чтобы встать в очередь на катера; пирсы я намерен был обойти по большой дуге. Куда больше интересовали меня те скорлупы, что плавно покачивались на пологих волнах прибоя дальше по берегу.

Похоже, пешее передвижение здесь было не в чести, и шел я в гордом одиночестве. Я не оглядывался, остающееся позади пространство я постоянно просматривал третьим глазом, и каждый раз убеждался, что в нем, в опасной близости, никого не возникало. Несколько машин промчалось мимо, никто не притормозил, не предложил подвезти — похоже, люди здесь не спешили оказать помощь ближнему. Я ощущал, как на меня оседает мелкая пыль, и не мог даже утешить себя тем, что, добравшись до места, приму ванну: где и каким будет это место, у меня не было ни малейшего представления. Но со всем этим можно было мириться, утешаясь тем, что дела вовсе не так плохи: ни из одной машины меня не обдали тем самым взглядом, который я искал и которого одновременно опасался.

Через четверть часа я добрался до места, где бетонная дорога сворачивала вправо, направляясь прямиком к пирсам. В прямом же — нужном мне — направлении продолжалась не дорога даже, скорее хорошо протоптанная тропа. Она и должна была вывести меня к цели. Но перед тем мне предстояло еще поработать над собой: я решил срочно уволиться из вооруженных сил и вернуться к своему исконному состоянию — гражданскому, — хотя и не в постоянном моем облике.

Отойдя в сторонку от развилки, я присел в тени дерева незнакомой породы, ствол дерева состоял из шаров в футбольный мяч размером, каким-то чудом удерживавшихся друг на друге; из каждого мяча вырастали четыре то ли ветви, то ли листа, конструкцией они напоминали перепончатые крылья нетопыря. Не очень привлекательно; но тень они давали, и я рад был воспользоваться ею.

Расположившись в тени, я не стал закусывать по простой причине: нечем было. Пришло запоздалое раскаяние: в корабле-то можно было запастись хотя бы бутербродами — не подумал, проявил непредусмотрительность, вот и страдай теперь. Я прислонился к стволу, закрыл глаза, загрузил в мик изображение человека, чей облик сейчас хотел принять. Стать таким, какого ни первый мой попутчик, ни второй никогда не видели и опознать никак не смогли бы. Прикинул. Вытащил из сумки необходимый набор, которым заботливо снабдил меня Король пентаклей. Спасибо ему. Так, займемся делом. Лоб сделаем пониже, простая накладка на биоклее. Брови. Цвет глаз. Нос… Губы придется оставить такими, какие дал Творец, а вот щеки придется округлить. Вот так. Не то чтобы я не был доволен своей ослепительной военной красотой, это было бы несправедливо, Король сделал меня куда привлекательнее, чем природа. Просто — достаточно уже помаячил, нынче лихому воину пришло время скрыться с глаз долой.

Я осмотрелся. Меня никто не преследовал. Здание терминала отсюда уже не просматривалось, даже крыша исчезла за достаточно крутым склоном — а это означало, что и меня оттуда не видно. Вообще место было приятным в смысле его пустынности: никаких строений, прямо необитаемый остров. Ладно, и на том спасибо.

Я вернул набор в сумку, на этом закончил привал и пошел по тропе. Прошел с полкилометра, и лишь когда изгиб тропы скрыл меня от развилки — или ее от меня, все равно, — свернул с тропы вниз, к воде, чтобы подойти к стоянке лодок и яхт не с той стороны, где человек становится заметным раньше, чем это ему требуется.

Расчет мой был на то, что чужаку скорее всего не станет оказывать помощь местный яхтсмен; обладатели подобных судов не принадлежат к любителям слевачить: с такого бродяжки, каким сейчас выглядел я, много не возьмешь. А вот хозяин какого-нибудь дырявого катерка, промышляющий скорее всего рыболовством и ведущий счет каждому унику, обязательно воспользуется случаем хоть немного заработать. Так что к горделивым парусникам я даже не пытался подходить, и к мощным рыболовным катерам — тоже. И действительно, ни один из их капитанов — а когда я проходил мимо, самое малое на одной яхте и двух катерах заметил людей, и они меня тоже видели, и отвернулись, лишь скользнув взглядом, — ни один не показался мне заслуживающим доверия.

И лишь завидев впереди неприглядную шаланду с подвесным движком, по виду — сил на двадцать, со склонившимся над ним одиноким лодочником, я шагнул вперед, одновременно послав человеку сильный импульс, который должен был расположить его в мою пользу, хотя потом, может быть, он и сам удивится неожиданному приступу сочувствия, который в эти секунды возникает в его душе.

И действительно: он поднялся с банки, еще даже не успев как следует разглядеть меня. Пластиковая с легкой сеткой трещинок лодка с надписью на борту «Мартина Лу» легко качнулась под ним. (Надпись эта давно нуждалась в подновлении, как и вся лодка). Когда он выпрямился во весь рост, я невольно усмехнулся: лодочник оказался женщиной. Гм-гм. Вообще-то женщины не любят излишнего риска. Особенно достаточно молодые и пригожие, как вот эта. Но бывают ведь исключения? Да и попытка — не пытка, не так ли? Я поспешил подойти вплотную:

— Перевезешь до города, Мартина Лу? Она выпрямилась, ладонью заслонила глаза от солнца и обстоятельно оглядела меня с головы до ног.

— Откуда ты взялся, красавчик этакий?

— Да вот — из дальней дали приехал на тебя полюбоваться.

— Это и здесь можно. Зачем же на Топсимар, в такую даль?

— Вроде бы не так уж и далеко. Она сощурилась:

— Моя хижина ближе.

— Приглашаешь?

Она ответила — уже серьезно:

— Я только дома договариваюсь. Здесь дует. — И покосилась в сторону ближайшего к нам скоростного катера, одного из тех, где я заметил людей. Я ее понял.

— А дома — договоримся?

— Вот не знаю. Туда, между прочим, катера регулярно ходят. От горки. Так что мог бы обойтись и без меня. Я развел руками:

— С деньгами туго. Летал в отпуск — ну, сама понимаешь. Так что уж выручай.

— Там видно будет.

— Хочешь с мужем посоветоваться?

— Муж далеко, — проговорила она беззаботно и тряхнула головой. — Сама решу.

Ей показалось, что я колеблюсь.

— Все равно, если и договоримся… К Топсимару мы ходим ночами. Не так жарко. Кроме того — и моторчик что-то стал барахлить последнее время. То ли контакты, то ли что. Ты в этой технике что-нибудь смыслишь?

Судя по положению солнца, сейчас был если не полдень, то где-то около. А сутки на Топси (всезнающий справочник!) длятся пятьдесят пять часов. Иными словами, времени хватало. Да и с мотором придется еще разбираться. Техника, правда, выглядела не очень сложной. Как-нибудь осилю.

— Только учти, — сказал я ей, чтобы потом не возникло недоразумений, — с платежом у меня туго. Довезешь до Топсимара за «спасибо»? Заработаю — отдам.

Она глянула на меня, усмехнулась:

— Кто же из отпуска привозит деньги? Туда — да, туда везут.

— Да, — сказал я, — это уж точно. Отпуск — значит, гулянка.

— Когда же и гулять, как не в молодости, — сказала она со вздохом. — Потом уже не до того будет. — Помолчала, вспоминая, наверное, о своей молодости — не такой уж давней, но, видимо, отодвинувшейся в памяти далеко-далеко под натиском повседневных забот. — Да. А ты что — в Топсимаре служишь? Где же?

— Ладно, пошли, — перебил я, чтобы избежать опасных вопросов. — С криком «ура!» — в атаку, вперед!

— Ну, ну, — осадила она меня. — Только не вообрази бог весть чего. Заплатишь, раз денег нет, работой. Дома немало мужских дел набралось. Если повезу, конечно. Если сладимся.

— Да надо бы сладиться.

— Тогда снимай движок и неси. А сумку давай сюда. Повторять я не заставил. Открепил моторчик, взвалил на плечо. Двинулись. Мартина пошла впереди. Взбираясь по каменистому склону, по едва обозначенной тропинке, я слегка взмок, женщина поглядывала на меня с легкой усмешкой. Мою сумку она несла легко, хотя вряд ли та была намного легче ноши, доставшейся мне. Я не стал прощупывать ее сознание, ощущая, что с ее стороны никаких неожиданностей мне, похоже, не грозило.

Идти пришлось полчаса с лишним. Недалеко было, но все время в гору. Жилье Мартины и на самом деле оказалось хижиной, готовой уже развалиться, и во внутреннем убранстве ее не чувствовалось не только мужской руки, но и женской тоже. Было пустовато и неуютно. Мартина, похоже, угадала мои мысли.

— Вообще-то я здесь почти не живу. Приезжаю только в море поболтаться. Отдохнуть от…

Она не договорила, сочтя, похоже, дальнейшую откровенность излишней. Да так оно и было, но мне хотелось кое-что уточнить.

— А постоянно живешь где — в Топсимаре?

— Нет, — сказала она суховато. — Займись-ка делом. Или, может, тебя покормить сперва?

Я уже давно был голоден, но неудобно было говорить об этом самому.

— Знаешь — не отказался бы.

— Разносолов не обещаю, — все так же сдержанно сказала она. — Чашка кофе с пирожками — устроит?

— Буду очень благодарен.

— Через пять минут.

Больше я выдержать не мог. Послал ей призыв чуть ли не помимо своей воли. Она восприняла его мгновенно. Повернулась от плитки:

— Наконец-то. А я уж подумала…

Больше слов не было. Наши нехитрые одежки летели в стороны. Мы рухнули на пол, застланный тонким паласом. Я не ожидал от себя такого пыла. Словно изголодавшийся десантник… Может, недавно снятый мундир оказал на меня такое воздействие? Или что-то другое подкралось? Слова желания и любви звучали как бы сами по себе, без моего участия, помимо воли. Мартина отвечала тем же. Я целовал ее, мои руки были жадными, ничто не ускользало от них, и Мартина тоже не отпускала меня. Мы оба чувствовали друг друга, вместе одолели крутые склоны и взошли на вершину одновременно, спустились в долину, чтобы передохнуть, но почти сразу начали новый подъем. И еще один. И…

Потом мы недолго дремали, не расплетая рук. Мартина очнулась первой.

— Пора…

И пошла варить кофе.

Я же занялся моторчиком. Вскрыл. Внимательно осмотрел. Выглядело так, как я и ожидал: под обшарпанным кожухом стоял прекрасно отлаженный военный механизм с десантного «кузнечика». Подобный двигатель раньше попадался мне только однажды, но я постарался вспомнить все, что к нему относилось, и осложнений в работе не возникло. Закончив проверку, я предупредил:

— У него просто кончается энергия. Нужна зарядка. Ресурса осталось часов на тридцать, не больше. Учти.

Она кивнула, накрывая на стол. Похоже, мое сообщение ее не очень огорчило. Мы поели. Она сказала:

— Еще часа три можем отдыхать. Потом пойдем.

— Активный отдых — лучший способ, — сказал я.

— Гляди — у тебя не курорт впереди.

— Вот потому и говорю.

— Ну, что же…

Через три часа мы вышли в море.

Было непривычно темно: у Топси не было ни одной луны, а света звезд не хватало, чтобы рассеять густой тропический мрак. Дома я люблю смотреть на звездное небо, постепенно как бы растворяясь в нем, ощущая свое единство с космосом, с великим Простором. Но здесь такого чувства не возникало, небо было чужим и оттого казалось враждебным. Смотреть на него было неприятно, и я опустил глаза и стал вглядываться в темную воду, по которой «Мартина» скользила легко и неожиданно бесшумно: мотор издавал лишь легкий свист. Мы шли без огней, памятуя, что береженого бог бережет. Вода казалась густой и вязкой, словно океанскую впадину заполняло машинное масло. От этого делалось как-то не по себе. Чтобы избавиться от такого впечатления, я опустил руку в воду, и она неожиданно засветилась, словно холодное пламя охватило ее. Я невольно выдернул пальцы из воды. Мартина тихо засмеялась:

— Здесь океан веселый, с причудами, но они, в общем, не опасны. Оттого и прилетает столько народа из самых разных миров.

— Да, — сказал я, чтобы что-нибудь ответить. Вообще разговаривать мне сейчас не хотелось; тишина помогала настраиваться на предстоящие действия, в которых многое пока оставалось неясным. Мартина, похоже, поняла мое состояние и больше не заговаривала до той поры, когда в симфонию безмолвия вошел какой-то новый элемент: низкое, на грани инфразвука, гудение. Оно исходило как бы из воды: я ощутил тревогу, усиливавшуюся с каждым мгновением.

— Что это?

— Инфразвук. Очистка вод.

— От кого?

— От таких, как мы с тобой. На, держи. Она вложила что-то мне в ладонь. Я не сразу понял: затычки для ушей.

— Иначе захочешь прыгнуть за борт. Самое малое — повернуть назад и улепетывать во все лопатки.

Я заткнул уши и быстро пришел в себя. Хотя звук продолжал ощущаться по легкой вибрации бортов, он больше не вызывал страха. Я упрекнул себя: конечно, об этой мере предосторожности мне следовало знать заранее и соответственно приготовиться. Правда, времени на подготовку на Теллусе и так было в обрез. Сделал я и первый вывод, самый очевидный: власти Топсимара тщательно контролировали прибытие, а может быть, и убытие с острова неофициальных визитеров. Так что моя легализация здесь наверняка окажется делом нелегким. Но, собственно, легкости я и не…

Мысль не успела закончиться: мое внимание непроизвольно переключилось на что-то другое. А именно — на яркое пламя, вдруг поднявшееся столбом недалеко, хотя, может быть, и далеко от нас: во мраке определить расстояние было невозможно. Я вытащил затычки. Один, два, три… До мгновения, когда до нас докатился грохот взрыва, прошло девять секунд. Значит, примерно в трех километрах отсюда.

— Тоже инфразвук?

— Нет, это уже совсем другая частота. У кого-то сдетонировало топливо. Явно приезжий — решился выйти ночью с бензиновым мотором. Проще утопиться сразу.

Сказав это, она выключила наш движок. Теряя скорость, «Мартина» сразу осела глубже, зарылась носом в волну.

— Разве не лучше — уйти подальше?

— Не так сразу. Сейчас будет наша очередь: включат магнитное поле. При работающем моторе сразу останемся без энергии. А так — их волна благополучно уйдет в воду, и все.

Я понял, что антенна над кокпитом предназначалась вовсе не для связи.

— А если приблизятся?..

— Они слишком далеко. Но минут пятнадцать будем дрейфовать.

— Мартина…

— Я знаю. Не надо об этом. Сейчас не надо. И в самом деле, не время было расслабляться. Огонь вдалеке уже затухал, когда она снова включила мотор и мы продолжили путь.

— Мы не промахнем мимо?

— Не беспокойся. Она знает дорогу, — сказала Мартина о лодке, как о живом человеке. Впрочем, кто знает, где кончается живое? Скорее всего нигде.

К берегу мы подошли на самых малых оборотах. Последние метров двести прошли на веслах. Когда под килем зашуршал песок, я шагнул за борт и вытолкнул лодку носом на берег. Мартина сошла на сушу. Потянулась, разминаясь. Переход наш занял (я взглянул на слабо светившийся циферблат) почти четыре часа со средней скоростью двадцать узлов.

— Не утомительно будет — сразу в обратный путь?

— С чего ты взял?

— Разве ты…

— Кто же оставит тебя тут одного? Тогда лучше было бы вовсе не везти. Ты бы посмотрел на себя: такого — тебя возьмет первый же контроль. А в твоей сумке вряд ли наймется приличная одежда. Судя по весу — в ней что-то куда более массивное. Наверняка оружие. Угадала?

Чтобы угадать это, не надо было обладать ясновидением; так я ей и сказал. Она усмехнулась:

— Вот это совершенно лишнее. На Топсимаре ношение оружия — тяжкое преступление. Карается круто.

Оказывается, я не знал целой кучи вещей; к сожалению, их не было в справочниках. Не мог Король предупредить! Хотя — он-то тут вряд ли бывал, а информация при любой передаче что-то теряет, таков закон.

— Что же тут: мир без оружия?

— Его здесь предостаточно — но только у тех, кому оно положено. Всякий банк охраняется, но самый богатый банк Федерации по сравнению с Топсимаром — свалка утиля. Вывод подсказать, или сообразишь сам?

— Все ясно, — ответил я без воодушевления. — Почему только я не посоветовался с тобой перед тем, как лететь сюда?

— Наверное, потому, что я была далеко, — ответила Мартина очень серьезно. — Ладно. Пошли.

— Далеко ли?

— Устать не успеешь, — заверила она. — Хотя мотор опять придется тащить тебе.

— А если оставить — украдут?

— Это бы с полбеды. Когда ты в нем копался — тебе не пришло в голову, что таких моторов не бывает в продаже?

— В открытой, — согласился я. — Но ведь кроме открытой…

— Не здесь. Такой мотор можно доставить на Топси только нелегально. Так что если на него наткнется береговой патруль…

— Здесь и такой есть?

— Здесь есть все. Только от многого лучше держаться подальше.

— Уговорила.

Я отвинтил мотор, взвалил на плечо, левой рукой ухватил за петли увесистую сумку с диареактором — источником энергии для мотора.

— Командуй.

— Держись сзади в двух шагах. У меня на спине метка. И ступай внимательно: здесь не проспект.

— Усвоил.

И я послушно двинулся вслед за слабо светящимся кружком, прикрепленным к куртке Мартины между лопатками. С такой отметиной, невольно подумалось, удобно ожидать выстрела в спину…

Но выстрелов так и не прозвучало, и мы благополучно (хотя и не скажу, что очень легко) прошагали минут пятнадцать — сперва вверх по травянистому склону, потом — по узкой, петлявшей меж деревьями тропке. Шли, пока впереди не почудилось что-то более темное, чем сама ночь. Взламывая тишину, в той стороне глухо залаяла собака. Почему-то этот звук обрадовал меня: он был естественным, совсем земным.

— Стой! — едва слышно скомандовала Мартина. И — как мне показалось во тьме — что-то поднесла ко рту. Но никакого звука не раздалось, напротив, смолкла собака. Мы продолжали стоять, видимо, ожидая чего-то. Прошло с полминуты, впереди засветилось окно. А потом слабый свет обозначил и отворившуюся дверь. Человек вышел и медленно приблизился к нам.

— Кому не спится? — негромко спросил он, остановившись шагах в пяти. Луч звезды отскочил от предмета, который человек держал в вытянутой руке. Похоже, встретивший нас принадлежал к тем, кому разрешалось иметь оружие. Или же он не признавал законов. Я подумал, что второе было бы предпочтительнее. Голос человека был немолодым и хрипловатым. В нем звучала память о схватках со стихиями. Мне не раз приходилось слышать такие голоса.

— Онемели, бзинкшт?

— Абердох, это Мартина.

Бзинкшт, бзинкшт. Где это я?.. Бзинкшт!

— Сам вижу, — проговорил он ворчливо. — Давненько не встречались, девушка. А с тобой кто?

— Старый знакомый, — вступил в разговор и я.

— Да? — Это прозвучало крайне недоверчиво. — Что-то не припоминаю я таких знакомых…

— Да нет, — сказала Мартина, — это он шутит. Он просто…

— Помолчи-ка, девушка, — перебил он. — Шутники такие все уже перевелись. Знакомец, заходи в дом, ступай медленно и руки держи — сам должен знать, как… Дернешься — зажарю. А ты, Мартина, постой пока на месте. Все женщины — существа легковерные, вас провести — не успеешь глазом моргнуть…

Мартина промолчала, а он все ворчал, пока я не переступил через порог, чтобы оказаться в просторной и аккуратной кухне, занимавшей, похоже, больше половины всего строения. Диск под потолком давал не очень много света, но достаточно, чтобы нам разглядеть друг друга. Разглядывание заняло минуты полторы. Столько времени потребовалось и ему, и мне, чтобы за искусственным обликом, за личинами, которые носили мы оба, разглядеть подлинные черты. Потом он сказал — уже совсем другим тоном:

— Вот так раз! Верь после этого слухам…

— С тебя сто двадцать пять галларов, — молвил я в ответ.

— Всего-то? Что-то не помню, чтобы я у тебя занимал.

— Мне во столько обошлись поминки по тебе — когда, объявили, что ты накрылся. Вот и плати теперь.

— Нет, — сказал он. — Ты путаешь. Это ты сгорел там, со всей твоей командой. Мне божились, что свои глазами видели. Все подробности рассказывали — как вас скидывали с обрыва…

— Мужики, — донеслось снаружи. — Или деритесь побыстрее, или я войду: здесь продувает!

— Да заходи уж, — Абердох не повысил голоса, и Мартина услышала и оказалась тут как тут.

— Ну, разобрались со своими задницами? Где чья?

— Ты вот что, покойник самозваный, — сказал я. Если не хочешь отдавать денег, покорми нас хотя бы. А потом, по старой памяти, окажешь мне полное содействие.

— Гостеприимство окажу, — согласился он. — А что касается содействия — ты сперва скажи, на кого работаешь.

Я ответил не сразу. Абердох в прошлом был человеком кремневой надежности; правда, звали его тогда иначе. Но в тряске по ухабам жизни и не такие конструкции разбалтывались, расшатывались, начинали терять гайки… Жизнь сводила и разводила нас не однажды, и оказывались мы то по одну линию фронта, то по разные и выцеливали друг друга — к счастью, никому из нас не повезло. С кем-то он сейчас?.. Рыться в его начинке было бесполезно: он был сенсом если и не покруче моего, то, во всяком случае, достаточно сильным. Приходилось полагаться на интуицию. Я, как и обычно, решил ей поверить.

— Работаю на себя самого. Ему было отлично известно, что это значит.

— Тогда вопросов нет. Девушка, ну-ка пособи накрыть на стол.

За ужином мы кое о чем договорились. Оружие и всю солдатскую амуницию я оставлял у него — до востребования. Он же одевал меня, по его заверениям, так, как принято было одеваться в Топсимаре. Мартина подтвердила, что я буду выглядеть совершенно нормально. И закончила:

— Что же, пора прощаться. Проснуться я должна в своей постели. У меня тут еще дела.

Я крепко обнял ее и поцеловал, не стесняясь чужого присутствия. Абердох, впрочем, деликатно отвернулся. Я сказал:

— Пожалуйста, береги себя. Очень прошу, ну очень… Она улыбнулась в ответ:

— Что с нами сделается? Не беспокойся, все будет в порядке. Еще увидимся.

— Я провожу, — сказал Абердох. Глядя, как он играючи подхватил мотор и реактор, я подумал, что время его не берет. Он ведь был если не вдвое, то уж точно раза в полтора старше меня. Хотя у нас — когда мы играли в одной команде — интересоваться возрастом было не принято — и правильно.

Перед уходом он показал мне, где можно прилечь и отдохнуть. Но тут же предупредил:

— Только не сразу. Еще поболтаем, вот отправлю ее… Я согласно кивнул. Бойцы вспоминают минувшие дни! Очень трогательно получится.

Но когда он вернулся, речь пошла вовсе не о былом: лирики в этом парне было не больше, чем лимонада в медицинском спирте. Шел просто обмен информацией, которая была нужна каждому из нас. Но начали с того, что он откуда-то выудил литровую склянку квадратного сечения и два стопаря. Аккуратно разлил. Поднял свою.

— С приятным свиданьицем.

— Про! — откликнулся я.

Выпили. Он налил снова — в запас — и начал разговор:

— Так какая же нелегкая занесла тебя в этот гадюшник, Разитель? Все испытываешь судьбу, бзинкшт?

Ему надо было говорить правду, вранье он чувствовал сразу. Только правду. Но, конечно, не всю.

— Взял подряд. Я ведь теперь — по вольному найму.

— Это я понял — если уж работаешь на себя.

— А ты на кого пашешь?

Я знал, что и он будет отвечать правду — и тоже не всю понятно. Мы оба давно усвоили, что молчание — ограда мудрости. В особенности такое молчание, которое для непосвященного выглядит полной откровенностью. Oн сказал:

— Не там, где мы оба были раньше. Значит, на людей "Т", понял я.

— Ты в рейде? Или на оседании?

— Укоренен.

Иными словами — живет тихо-мирно и занимается своим делом.

— Смотришь и слушаешь?

Он выдержал небольшую паузу.

— Разитель, это ведь не я к тебе пришел. Если есть что сказать — говори. Помогу тебе — в пределах возможного. Но никакая засветка мне не нужна. Так что… В чем твой бизнес?

— Нужно получить ключ к хитрому шифру.

— Дешифровка в этих местах — на уровне.

— Верю. Но текст закрытый. Так что дешифровка не поможет.

— Гм. Следовательно, текста у тебя нет?

— Есть, как же не быть. С собой.

— Ищешь готовый ключ.

— Где-то же он существует.

— Найдешь — если готов хорошо платить.

— С этим как раз загвоздка.

— Тогда не рассчитывай. Даром здесь могут только убить. В смысле — не за твой счет.

— Может, ссудишь?

Он мотнул головой:

— Не мечтай. У меня свободных — хватает на хлеб, молоко.

— От бешеной коровки?

Схимник усмехнулся:

— Каждому — свое, верно? Как же это ты без денег взял такой заказ? Я с тобой не меняюсь.

— Были деньги, да сплыли.

Я вкратце объяснил ему — каким образом. Он кивнул:

— Этого прохиндея я знаю. С ним ясно. Не пойму только: как ты, с твоим-то опытом, сунулся сюда безадресно? Ты сам решил искать ключ здесь?

— Посоветовали. И тут должны были встретить — но не встретили. Если только… если только этот пограничник не был встречающим.

— Кто тебя послал, если не секрет?

— Не от тебя. Антиквар — знаком тебе такой в наших краях? Он тоже, как я понял, работает на себя.

Схимник пробормотал что-то под нос; мне послышалось: «Сукин сын». И продолжил погромче:

— Встречал. Этому не верь. Продаст за три копейки. Что у тебя с ним?

Пришлось в общих чертах рассказать всю историю. Он только покачал головой и вздохнул:

— Считай, что ты крупно залетел. Хочешь совет? На обратную дорогу я уж как-нибудь наскребу. Уноси ноги, пока не засветился.

— Нет. Не пойдет.

— Гордыня заедает? Да ты пойми: при таком раскладе тебе рассчитывать не на что.

— На что рассчитывать, у меня всегда есть: на самого себя.

— Вот! Вот весь ты! Узнаю, бзинкшт!

— Мне надо только зацепиться за что-то. Вот и посоветуй, как это сделать. Буду твоим должником.

Кажется, он понял, что переубеждать меня — дело пустое.

— Как сделать… Если хочешь рискнуть…

— Хочу, не хочу — не те слова. Надо.

Абердох уже настроился по-деловому.

— Тогда так. Завтра идешь в город. Там тебя задержат.

— За что?

— Такой порядок. Ты понимаешь, что такое — Рынок? И какие ценности там прокручиваются?

— Ладно. Задержали. Дальше?

— Дальше — представляешься. По легенде, конечно. Предъявляешь свой вклад. Его оценивают. И в зависимости от твоей маски и вклада решают…

— Постой, постой. Начни с начала. Какой вклад, какая легенда — не понимаю что-то.

— Ты что — шутишь?

— Серьезен, как во гробе.

— Ну ты даешь.

— Снизойди к необразованному…

Абердох только покачал головой:

— Работаешь сам на себя — значит, претензии тебе предъявлять не к кому. Не зря у меня было ощущение, что тебе надо побыстрее сплывать отсюда. Знаешь, что перед тобой? Могила. Уже вырытая по всем правилам кладбищенского искусства. А здесь хоронить умеют.

— Когда кончишь причитать — скажи что-нибудь по делу, — терпеливо попросил я.

Он вздохнул, тоже вроде бы набираясь терпения. Немного пошлепал губами вхолостую. И наконец начал:

— Тебе не объяснили, что такое Рынок. Это, приятель, замкнутая корпорация. В ней возможно очень многое — но только для своих. А ты — чужой по определению. Всякий чужак здесь воспринимается как враг. Презумпция невиновности у них хождения не имеет. А иначе в подобном деле и нельзя: товар такой, что украсть его — проще простого, а ценится он больше, чем все остальное в мире. Вот я: обитаю здесь уже долгонько, а в Топсимар не хожу. По тому, как видишь, благоденствую. — Сказав это, он усмехнулся.

— Постой, постой. Но люди же как-то в эту корпорацию попадают? Я сам видел: на их катер грузилось не так уж мало народу.

— Конечно. Только в основном это их персонал. Они же гоняют по всей Галактике, из мира в мир. Ищут товар, делают заказы, иногда доставляют материал заказчикам — если он таков, что доверить его нельзя никакой связи, даже самой закрытой. Среди тех, кого ты видел, новичков если и было, то один, от силы два.

— Значит, все-таки они есть.

— Есть. И у них при себе обязательно имеется вклад или, на самый худой конец, хороший статус.

— А если популярнее?

— Ты что-то разучился понимать. Мозги надо смазывать почаще. — И он налил снова. — В любом мире есть определенное количество людей, имеющих доступ к товару в силу своего положения — служебного, общественного, фамильного… Люди, обладающие такими рангами, могут рассчитывать на хорошую встречу здесь, потому что если у них и нет при себе хорошего вклада, то, во всяком случае, есть устойчивые связи среди других людей, имеющих доступ к информации. К секретам. Тайнам. Государственным и прочим. Если сюда приедет, допустим, экс-президент даже самого занюханного мирка, или пусть не президент, но министр — он будет внимательно выслушан и скорее всего оставлен тут на работе. А как тут платят, ты и представить себе не можешь. Тут люди становятся богачами, не сходя с места. Но если кто-то в чем-то провинится — мера наказания за все одна, догадываешься, какая. Если бы в федеральной статистике указывался здешний уровень смертности, то… Но это тоже — тайна, а свои секреты хранить тут умеют, этого у них не отнимешь.

— Со статусом ясно, — сказал я без особого воодушевления. — Ну а что скажешь по поводу вклада?

— Что-то охрип я от долгого говорения — отвык… — Абердох промочил горло и сразу же налил по новой. — Со вкладом — все еще проще. Как ты знаешь — ценная информация, порой стоящая очень больших денег, ну очень, — может оказаться и не у сановной персоны, а у человека, условно говоря, случайного. Из низов, скажем так. Но от этого она своей ценности не теряет, верно? И вот человек такой, каким-то способом пронюхав, где этот товар можно продать надежнее и выгоднее всего, прибывает сюда и эту свою информацию предъявляет. Ее оценивают и к нему приглядываются в те несколько дней, которые ему приходится тут провести, пока привезенная им информация проверяется по другим каналам: она может ведь оказаться и просто липой, захотелось человеку шальных денег… Если это липа — думаю, дальнейшее объяснять тебе не нужно. Если же товар добротный — ему предлагают сделать выбор.

— Не понимаю: чего тут выбирать?

— Ему говорят: мы это купим, можете получить свои деньги и улетать восвояси, там вы забудете о нас и поживете в свое удовольствие. Но вы можете просто подарить нам этот товар и остаться у нас работать — в конечном итоге это принесет куда больше. Или можете, вернувшись к родным пенатам, продолжать дальше в том же духе, стать, так сказать, членом-корреспондентом — тогда получите каналы связи и, помимо постоянной ставки, вам заплатят гонорар за каждую новую информацию — в зависимости от ценности, на это существует твердая шкала расценок. Человек волен выбрать любой вариант. Большинство идет на третий, второй предлагается вообще очень немногим, ну а остальные проходят по первой схеме: берут деньги и покидают эти гостеприимные края, чтобы понаслаждаться такой жизнью, о какой прежде могли только мечтать…

Последние слова Абердох произнес со странной интонацией, мне издавна знакомой.

— Но домой они почему-то не возвращаются, — продолжил я.

— Ни домой, ни куда бы то ни было. Дай они себе труд подумать, сообразили бы: все, что они здесь видели и слышали, уже само по себе является секретом, целым набором секретов, который Рынку, понятно, не нужен, но многие Службы не пожалели бы немалых денег за такую информацию.

— Рынок со Службами не дружит?

— Рынок транснационален, Службы — национальны. Запад есть запад, Восток есть восток… Сам понимаешь.

— Значит, таких просто…

— Нейтрализуют, — закончил он. — Давай-ка — чтобы им легко лежалось…

«Слишком бодро берет он на грудь, — подумалось мне. — А хотя — может, тут и нельзя иначе, откуда мне знать?»

— Так что в твоем нынешнем качестве, — сказал Абердох, глотнув и занюхав какой-то пахучей травкой, — сам понимаешь, тебе тут рассчитывать не на что, кроме похорон — и будут они скромными. Ты явись к ним с хорошей информацией, или же стань где-нибудь министром хотя бы — тогда другое дело, тогда сможешь рассчитывать на успех твоего предприятия. Просек?

Я только кивнул, размышляя.

— А уж если это получится — заранее посоветую: с ними будь скромен. Не хвались защитой. Дай им пошарить у тебя в памяти. Все нужное спрячь. Если тебе поверят, то дадут контрольное задание. Своего рода экзамен на зрелость. Такая вот шема.

«Шема» — он всегда произносил вместо «схема». Вообще язык его был со странностями.

— Ну, не вешай носа, — подбодрил он. — Ничего еще не потеряно. О чем задумался?

— Думаю — как бы побыстрее сделаться министром. Или хотя бы раздобыть стоящую информацию.

— Об этом успеешь помечтать, когда окажешься в местечке поспокойнее. А сейчас размышлять тебе надо о том, как подобру-поздорову унести отсюда ноги.

— Если бы! Но тогда мое дело накроется. Нет. Не могу об этом думать и не стану.

— Так до чего ты додумался?

— Не успею я стать министром: времени мало. Таковы условия задачи, — объяснил я. — Придется искать информацию. Где-нибудь поближе. Не посоветуешь?

Он немного подумал.

— Есть, конечно, вариант: тут же, на Топси, только в другом месте. Вот слушай…

И он объяснил мне, что именно имел в виду:

— Ты заметил, наверное: большинство приезжих все-таки направляется не сюда, не на Топсимар, а в другое место. Есть такой остров по кличке Амор — курортный центр этого мира. Всегда народу битком, раствориться легче легкого. И вот там тусуются, кроме мамаш с детками, еще и такие вот единоличники вроде тебя: те, у кого есть какая-то информация, но которым то ли Рынок не дал той цены, на какую они рассчитывали, то ли эта информация с него же и утекла… В общем, своего рода блошиный рынок. Конечно, первосортной информацией там и не пахнет, но недорого купить что-нибудь такое, для видимости, с чем можно пройти на Рынок, там реально.

— Это как — «недорого»?

— Да, ты же без денег… Но не мне тебя учить — как заполучить информацию, не заплатив ни гроша.

— Что же: звучит неплохо. А для разгона — может, назовешь хотя бы одно имечко — чтобы я знал, с кого начать?

Абердох недовольно посопел носом. Но все же имя назвал. И особую примету для опознания.

— Пожалуй, подойдет. Спасибо, — сказал я искренне. — Ты мне помог.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — и он постучал по столу. Я тоже.

— Ну, давай — на сон грядущий? — Он налил.

Я не отказался: день завтра предстоял нелегкий. И очень длинный. Зато и ночи здесь тянулись долго, так что еще вполне можно было успеть выспаться.

— Не в последний раз, — откликнулся я.

— Аминь.

Слово «уракара» я не произнес ни разу. И при себе оставил еще и то, что на самом деле одна зацепка на Рынке у меня была, или, во всяком случае, должна была быть: человек с Теллуса, о котором я уже упоминал — прижившийся в Рынке и носивший странную фамилию: Повидж. Не к чему было технично вкладывать его в разговор с Абердохом: возможные опоры не должны располагаться рядом, но наоборот — подальше друг от друга, тогда конструкция будет устойчивой.

А потому я уснул спокойно. Надеясь, что ночные кошмары меня обойдут стороной.

Но поспать мне удалось не больше часа. Впившись пальцами в мое плечо, Абердох тряс меня, словно хозяйка, выбивающая половик.

— Подъем! Разитель, тревога!

От этих слов вскакивают даже иные покойники. Я же был еще жив.

— Что? Мартина?..

— Приближается патруль. Давай по-быстрому: ноги в руки…

Я и так уже почти закончил одеваться.

— Плановый визит?

— Именно что нет, бзинкшт… Не за тобой ли?

— Не должны бы.

— Лучше тебе у них не спрашивать — что они должны. У тебя пропуск на остров есть? Нет, конечно. Говорил же я тебе…

— Ладно. Понял. Куда мне теперь?

— Придется тебе срочно слинять. У меня есть вход во вневремянку. Не казенную. Теневую.

— Где?

— Сарайчик за домом — под ним… Там люк…

— Код для пользования?

— Семь-семь. Скобка. Икс-квадрат — альфа. Скобка. Один-девять-два-девять.

Я вышел из домика. Наверху сияли миры. Под ними, затемняя то одни, то другие, скользила небольшая, округлая тень. Патрульный агрик. Спокойной вахты, ребята, увидимся в другой раз как-нибудь.

С моря дул теплый бриз. Я вздохнул полной грудью, глядя в ту сторону, где лежал остров космодрома (это было неважно) и швартовалась лодочка, привезшая меня сюда, и женщина, управлявшая ею (и это было самым важным для меня). Но сейчас — говорила мне интуиция — ее там уже не было, она находилась где-то достаточно далеко от меня. И от этой мысли мне становилось грустно.

Но времени на грусть мне не было отпущено. Я рысцой направился к сараю. Ну, жизнь пошла — перевести дух некогда. Ничего, вот сделаем работу — и закатимся с женой куда-нибудь для безмятежного существования хотя бы на полгодика.

На этот же Амор, допустим. Если, конечно, мне там понравится.

Глава 5

Ряд волшебных изменений… (с двадцать первого по двадцать второй день событий)

Нет, не понравилось мне на Аморе. Во всяком случае, сначала.

Черт их знает — могли бы тут хотя бы фуникулер какой-нибудь соорудить, что ли, позаботиться о гостях, если уж на своих им наплевать. Не то тут в два счета без ног останешься…

Такие мысли болтались у меня в голове, когда я спускался по крутому склону, стремясь поскорее оказаться на берегу, на песке, усеянном телами курортников, кое-как, а чаще и вовсе ничем не прикрытых от солнца, кроме разве что пестрых зонтиков, очутиться поближе к волнам, ритмично накатывавшимся на пляж, к ярко раскрашенным киоскам, где торговали прохладительными, в том числе пивом, оно сейчас привлекало меня, пожалуй, больше всего остального — кроме, конечно, того человека, которого я должен был разыскать на этой выставке хорошо упитанных самцов и самок, относящихся к виду «человек деградирующий», того самого парня, которого мне рекомендовал бывший сотоварищ. Благополучно выйдя из ВВ-кабины я, не успев хоть немного собраться с мыслями, направился в место, обозначенное во всех путеводителях словами «Залив любви» — совершенно соответствовавшими (как я вскоре и убедился) действительности. Все было бы очень приятно, не будь остров так велик и еще — если бы теневой вэвэшник имел свободный выход, но тот, которым пользовался Абердох (а на сей раз и я), выходил только на фиксированные точки. Таким образом я очутился там, куда меня вовсе не тянуло: в городке, административном центре острова. Почему-то власти умудрились построить свой центр довольно высоко в горах (на что был, разумеется, свой резон: здесь было попрохладнее, чем внизу). Правда, добраться оттуда до Залива любви оказалось несложно, для этого не нужно было обзаводиться альпинистским снаряжением, достаточно было заплатить за место в скользобусе. Но вот от центра до пляжей пришлось спускаться на своих двоих — в прокатной конторе в тот день не оказалось в наличии ни одной машины, хотя я был согласен и на самую затрапезную — лишь бы скользила над поверхностью. «Разгар сезона», — объяснили мне, разводя руками.

Я и сам был таким умным: что сезон на Аморе сейчас в самом разгаре и потому мелкие дельцы именно здесь и кучкуются, мне было понятно и без объяснений Абердоха. Давным-давно было сказано, что если нужно спрятать камень, то разумнее всего схоронить его на галечном берегу, человек, стремящийся раствориться, исчезнуть из глаз, выберет для этого не пустыню, где он будет заметен издалека, но толпу себе подобных. Здесь и была толпа, да к тому же еще и голая, а голые люди выглядят вовсе не так, как одетые, потому что одежда в нашем представлении является неотъемлемой частью человеческого образа, когда же мы имеем дело с голыми, то далеко не сразу привыкаем к совершенно другой системе признаков и примет — если они нам вообще известны, а если нет — дела наши совсем плохи. Человек, которого мне надлежало разыскать, Акрид, знал все это, надо полагать, не хуже моего, иначе наверняка выбрал бы другое местечко. Но я надеялся, что для серьезного разговора у него найдется уголок поукромнее: здесь сохранить предмет наших переговоров в тайне было не больше шансов, чем если бы мы сидели перед включенным микрофоном всепланетного радио. Но в конце концов сейчас это меня еще не очень волновало: прежде всего нужно было разыскать Акрида, а я издавна придерживался правила: всякую задачу надо решать, когда наступает ее черед, делать это раньше срока — значит просто расходовать время попусту.

Да, он был растворен здесь надежно: а вот обо мне сказать этого было никак нельзя. На улице лагеря (на Аморе этим словом обозначается то, что у нормальных людей носит название города, это говорит лишь о том, что на этой планете поселения никогда не обносились стенами, что вовсе не удивительно, если учесть, что вся история ее насчитывала от силы восемьдесят лет, человек пришел сюда, как принято считать, в самый расцвет цивилизации — иными словами, накануне ее заката, но это уже только мое личное мнение, которое к тому же склонно меняться в зависимости от моего настроения) — да, итак, на улице лагеря мой костюм выглядел бы совершенно естественно — поздним вечером, когда солнце тут не так палит. Но на пляже в самый разгар дня я наверняка выглядел нелепо — не говоря уже о том, что истекал потом, удивляясь, как же много во мне содержалось воды. Наверное, следовало дойти до ближайшей раздевалки, снять кабинку и раздеться прежде, чем пускаться на розыски. Но сама мысль о том, что придется делать какие-то лишние шаги, была мне крайне противна. Так что единственное, чем я постарался облегчить свою участь, было — снять пиджак и нести его в руке, помахивая и тем создавая хоть какое-то движение воздуха вокруг себя. Вообще-то я всегда считал себя существом выносливым, но сейчас у меня возникли серьезные основания для сомнений в этом: еще час блуждания по тяжкому, глубокому песку — и меня можно будет собирать в ведро совком, фрагмент за фрагментом.

Однако, пока этого еще не произошло, я, завязав остатки воли тройным топовым узлом, вот уже третий час преодолевал надоедливое сопротивление песка и горячего светила. И с каждой минутой во мне крепли сомнения в том, что рекомендованный моему вниманию человек и в самом деле находится здесь — на этом пляже, в этом полушарии, на этой планете, в конце концов, следовало считаться с тем, что информация у Абердоха могла оказаться и далеко не свежей; тем не менее я не забывал шарить глазами по сторонам, надеясь в конце концов все-таки заметить широко раскинувшего крылья орла, который должен был красоваться (изображенный красным и синим колерами) на груди нужного мне субъекта. То была единственная сообщенная мне топсимарским отшельником (каким вроде был и являлся бывший рейдер Абердох) примета.

Внешняя примета, разумеется. Иной информации о нем у меня было несколько больше. Накануне Абердох рассказал мне достаточно много, и при надобности я сейчас мог бы без труда перечислить дела моего искомого за последние два, даже три года. За это время он раза три брался за выполнение щекотливых поручений. Основным же занятием его была торговля секретами — что само по себе, с моей точки зрения, не содержало в себе состава преступления, правда, Рынок полагал иначе: одиночки вроде этого парня считались недобросовестными конкурентами, так как отвлекали клиентуру и сбивали цены. И разоблачение каждого такого одиночки расценивалось как заслуга перед Корпорацией, и человек, которому удалось раскрыть, а еще лучше — нейтрализовать подобного подпольщика, мог рассчитывать на весьма благоприятное отношение со стороны рыночного начальства. Что касается меня, то для меня в его деятельности неприемлемым было то, что ни один из людей, предлагавших ему купить тайны либо покупавших их у него, по словам Абердоха, больше не возникал ни в одном из населенных миров, деликатная проверка показала также, что банковские счета участников сделок с этим человеком оказывались после их исчезновения совершенно опустошенными, в то время как им следовало, наоборот, подрасти. Дело пахло криминалом — однако ни одного тела так и не было обнаружено, обладатели тайн попадали в категорию безвестно отсутствующих — что в разбросанной по просторам Галактики Федерации вовсе не было чем-то из ряда вон выходящим: случалось, что ЛК долго нельзя было вызвать просто из-за непрохождения связи через штормовые участки Простора.

Вообще-то я вовсе не намеревался разбираться ни в том, действительно ли все эти люди убиты, а если нет — то куда же они деваются, ни также в том, обладателем каких тайн сделался ловкий делец в результате своих операций и как он их использовал: этим пусть занимается сам Рынок. Моим же делом я считал, во-первых, обнаружение этого предпринимателя и, во-вторых, его задержание и выдачу рынку. После этого, уверял меня Абердох, моя карьера там будет обеспечена, я получу полную возможность искать и находить, а также использовать всю информацию, касающуюся уракары, а кроме того (и это казалось мне главным) — при помощи богатейших возможностей Рынка постараться найти ключ к записям на кристелле. Всего и делов, как говорится.

Однако, чтобы осуществить этот красивый замысел, требовалось сперва обнаружить Акрида, используя ту единственную примету, о которой было уже сказано. А блуждая по пляжу и чувствуя, что становлюсь все более похожим на хорошо провяленную воблу, я уже потерял надежду на столь благополучный исход. Можно было плакать или смеяться над самим собой — по собственному усмотрению. Я выбрал смех.

Причина же для смеха заключалась в том, что я увидел искомую птичку только тогда, когда едва не наступил на нее ногой, споткнувшись о чью-то сумку и сделав широкий вынужденный шаг в сторону, чтобы удержать равновесие.

Опустившись на песок рядом с едва не попранным моею пятой человеком, я испытал неимоверное облегчение. Потому что наконец-то блуждание кончилось и начиналась работа.

— Тебе хорошо бы обзавестись парой глаз на коленях, — не очень доброжелательно проговорил орленый человек. В его речи чувствовался резкий лианский акцент, и это лишний раз свидетельствовало о том, что я споткнулся в нужное время и в нужном месте.

— Извини, брат, — ответил я. — Глаза вспотели, так что ни черта не видно. Ты не против, если я немного обсохну около тебя?

В моей речи только совершенно лишенный слуха человек не различил бы характерного для Ливии распева. Мир этот находился далеко в стороне от тех планет и маршрутов, которые были связаны с деятельностью Акрида, так что человека оттуда он вряд ли должен был опасаться.

Он внимательно посмотрел на меня и, похоже, не ощутил, как я с некоторым усилием расширил свое поле так что мой новый собеседник оказался внутри него, и таким образом его психика стала доступной для прочтения. Правда, для этого мне пришлось как бы нечаянно придвинуться к нему почти вплотную: силы мои были, похоже, на исходе. При этом он повел носом и поморщился:

— Несет же от тебя, брат, — как от жука-вонючки, ты уж не обижайся. На вот, воспользуйся…

Он сунул руку в свою сумку и выудил оттуда баллончик с дезодорантом. Я поблагодарил и взял. Стянул насквозь мокрую рубаху. Мельком прочитал на пестром цилиндрике: «Аромат Морели». Я обрызгался, хотя и не чрезмерно щедро: успел уже понять, что мой новый собеседник был человеком достаточно узкой души — если позволительно применить такую характеристику в противоположность душе широкой. Вежливо улыбаясь, я возвратил баллончик и еще раз поблагодарил: обитатели Ливии известны своей вежливостью. Он кивнул и упрятал баллончик в сумку. При этом он держал свою торбу так, что можно было без труда заглянуть в нее. Я, однако, не поддался искушению, чтобы излишним любопытством не вызвать подозрений, тем более, что при помощи третьего глаза успел уже разобраться в ее содержимом.

— Что, прямо с седла за стол? — поинтересовался он, явно имея в виду мой далеко не пляжный наряд. В наших краях сказали бы: «С корабля на бал», но цитаты в каждом мире свои.

— Вся жизнь проходит в спешке, — охотно пожаловался я. — Не успеешь обмыть одну сделку, как приходит пора закручивать другую. (Я чуть было не ляпнул «Ударить по рукам», но это был бы слишком теллурианский оборот, я же был ливиатом не только по акценту, но и по оттенку кожи; и рубашка, сброшенная мною, случайно лежала как раз фирменным ярлыком вверх, и то была, разумеется, ливийская фирма). Так что приходится забывать о приличиях.

Тут в его сознании затлел огонек интереса ко мне. Пока еще маленький и тусклый, словно огонек сигареты с полусотни метров.

— Торгуем? — Его интерес нашел выражение в единственном слове, оброненном как бы из вежливости, с полным безразличием. Но я отлично видел, что в действительности дело обстояло не так: в его сознании уже пошла реакция сопоставлений и догадок.

В ответ я лишь пожал плечами, что точнее всего было истолковать как печальный вздох: «Приходится». Однако при желании можно было принять и за отрицание или просто за нежелание распространяться на серьезную тему.

Видимо, его устраивал и первый, и третий вариант. И он явно насторожился. Возможно, усмотрел во мне конкурента? Это было бы ошибкой с моей стороны — настроить его подобным образом. Я проанализировал на скорую руку его состояние. Нет, он просто заинтересовался, но был еще очень далек от того, чтобы опознать во мне того человека, который мог ему понадобиться. Необходимо было помочь ему. К счастью, мне даже не пришлось думать о том, как это сделать: Акрид сам пошел на контакт.

Пошел — невзирая на то, что огонек подозрительности горел в его психике куда ярче, чем красная точка интереса. Ничего удивительного: по моим прикидкам, он и должен был прежде всего опасаться за себя — опасность могла исходить от любого человека, знающего о нем хотя бы половину того, что было известно мне. Если даже не принимать во внимание последних ляпов, допущенных им за краткое время нашего общения.

Каких? У него некоторые концы не сходились с концами. Подчеркнутый лианский акцент должен был свидетельствовать о том, что обладатель его не только уроженец этого мира, но и постоянный его житель, в то же время Морель, благоуханная степь, занимала субэкваториальные зоны в мире Соланы, расположенном в другом конце населенной части Галактики, или Суперойкумены, как ее еще называют. При этом оборот «С седла за стол» относился к фольклору Симоны, лежавший во внутреннем кармане сумки астробилет был куплен на Стреле-Третьей, а покоившийся в двойном дне дистант относился к последним теллурианским конструкциям — правда, это необязательно означало, что он на Теллусе же и был приобретен. Проколы? В это я не поверил: слишком уж много их было для парня с немалым опытом, каким он, судя по данным досье, обладал. Более вероятным представлялся другой вывод, человек этот старался выглядеть этаким беззаботным живчиком, мотающимся по Федерации, словно перекати-поле, но вовсе не хотел, чтобы в нем разгадали постоянного обитателя Амора, его резидента, я понимал — почему, мне уже не терпелось, оставшись одному в укромном местечке, наложить эту схему его метаний на другую — ту, что хранилась у меня в памяти и где были обозначены исходные пункты тех людей, которые исчезли не без его любезного содействия. Но удобные для такой работы обстоятельства возникнут, как я понимал, в лучшем случае поздно вечером, а до того надо будет еще как следует отдохнуть, чтобы мое сознание, подсознание, тонкие тела и все прочие части организма работали нормально. А сейчас прежде всего следовало внимательно вести разговор, зорко наблюдая за переменами в его тонких телах, чтобы предугадывать его реакции и возможные противодействия. Поэтому я промедлил с ответом, когда Акрид все тем же скучающим голосом как бы от нечего делать спросил:

— Продаешь-то что?

Перед этим он усердно пытался забраться в мою психику, однако его способности в этой области оказались даже ниже средних, и он смог разглядеть во мне ровно столько и именно то, что я ему позволил.

Я изобразил на лице некоторое сомнение: стоит ли отвечать. Но позволил себе принять положительное решение.

— Да как сказать… Вообще-то я больше покупаю.

— Да? Что же, если не секрет?

Он попал в точку, позволив мне, услышав последнее слово, едва заметно вздрогнуть.

— Ну, какие уж тут тайны… (Он должен был заметить, что я не сказал «секреты», видимо, это слово играло в моих делах важную роль, и по этой причине я избегал употреблять его — хотя бы из чистого суеверия.) Скупаю разные мелочи.

— Мелочи? — повторил он с иронической интонацией.

— То, что легко перевозить. Не люблю связываться с грузовыми фирмами: уж больно они дерут.

— Бриллианты, например, — предположил он. — Компактный товар.

Я чуть поднял брови:

— Их слишком хорошо научились обнаруживать при осмотре. А пошлины дерут неимоверные. Практически это не окупается.

Он кивнул, похоже, разговор все больше увлекал его.

— Вот если бы найти такой товар, который и глазом не увидеть, а? А увидев — не распознать. Славная была бы торговля, верно?

Тут мне следовало бросить на него взгляд, исполненный подозрительности с заметным включением страха:

«Что ты обо мне знаешь? — вот что должен был означать такой взгляд. — Не слишком ли много? И откуда?»

Я так и сделал. И стал подниматься, давая понять, что находиться рядом с человеком, знающим обо мне столь много, кажется мне небезопасным.

Он усмехнулся, в усмешке ощущалось чувство превосходства:

— Торопишься? Сейчас все равно до сумерек все закрыто.

Это было мне прекрасно известно, однако я сделал вид, что услышал от него об этом впервые.

— В самом деле? Идиотский порядок…

— Требование климата, ничего не попишешь.

— Что, и билетные кассы — тоже? — Всегда ведь стараешься не поверить в то, во что верить не хочется.

— Куда ты так торопишься, едва успев прилететь?

Я вздохнул.

— Откровенно говоря, у меня на этой планете никаких дел нет. Слышал, что здесь есть Рынок, но это — не для таких, как я. Получилось так, что тут пришлось делать пересадку: к сожалению, от нас нет прямых рейсов на Синеру.

Трудно сказать, почему вдруг именно это название навернулось на язык, может быть, потому, что оно постоянно прокручивалось в подсознании вместе со словами «уракара» и «Верига». Во всяком случае, произнося «Синера», я вовсе не ожидал добиться этим какого-то результата. И тем не менее получилось именно так.

Он вздрогнул и на какое-то время, похоже, перестал дышать. У человека с его опытом вызвать такую реакцию могло лишь нечто, совершенно неожиданное и таящее в себе немалую угрозу. Синера?

Просто невозможно было еще яснее дать понять, какой товар, в числе прочих — а точнее, даже прежде всех остальных его интересует. На Синере (это я выяснил еще на Туллусе) серьезных тайн никогда не водилось. Только семе уракары. И даже не они, а их похищение и все, с этим происшествием связанное.

Теперь он совершенно не имеет другого выхода, как только заподозрить во мне человека какой-то Службы. Во равно, какой: он — одиночка, и для него любая служба любой власти — враги. Будь он трусом — постарался бы сейчас же отделаться от меня и исчезнуть с глаз. Но он не таков; могу спорить, что у него уже возникло желание вытащить из меня все, что я знаю, — если даже для этого придется вспороть мне живот. Впрочем, это он захочет сделать в любом случае. Интересно, что он сейчас скажет?

— Ах, вот ты, значит, куда собрался… — протянул он, словно эта новость показалась ему неожиданной. — За воздушными шариками?

Это было уже из профессионального жаргона; так успел объяснить мне Абердох вечером, за бутылкой. Воздушный шарик — то есть тонкая оболочка, которая на взгляд ничего в себе и не содержит.

Я, как и следовало, медленно опустился на место, с которого только что привстал. Акрид же продолжил:

— Но там ведь не единственное место, где можно запастись этим товаром. Он бывает и в других мирах — и, кстати, дешевле. На Рынке самые высокие цены в Суперойке. Там выгодно продавать, а найти товар можно в самых неожиданных местах.

Я недоверчиво усмехнулся:

— Может быть, конечно, не знаю, но уж никак не на этом Федеральном случном пункте.

Приподнявшись на локте, он внимательно огляделся — словно хотел убедиться в справедливости данной мною характеристики. Гоминиды вокруг нас и в самом деле держались попарно, а если и кучковались, то число особей в группе обязательно оказывалось четным. Не надо было долго наблюдать, чтобы заметить: большинство тесных пар и кучек возникало уже здесь, на месте, на этот процесс я обратил внимание еще раньше, едва успев вступить на горячий песок.

— Да, — согласился он, вновь опустившись на песок, — тут даже бриз несет, похоже, запах тестостерона. Впрочем, это хорошо: перекрестное опыление приводит к совершенствованию вида. И тем не менее, друг мой, тем не менее… если хорошо поискать, то шариками можно запастись и здесь. Не ручаюсь за количество, но уж качество товара тут бывает таким, что не придерешься.

Он явно старался подыграть мне, показывая, что всерьез принял меня за бродячего торговца секретами, и когда я хоть немного расслаблюсь — ударить, уничтожить меня.

— Интересно… — пробормотал я, всем своим видом показывая, что еще не верю услышанному всерьез, но хочу, даже очень хочу поверить. — Жаль, что я здесь не знаю ходов-выходов… — Тут на меня внезапно накатила волна откровенности, как это нередко бывает. — Понимаете, если говорить честно, то я специально выбрал маршрут, чтобы только посмотреть, что это за рай такой — Амор на Топси, а то слышать приходилось много, но никак не удавалось сюда попасть. Так что я совсем не готовился тут работать, не запасся информацией. Вот по Синере я поднатаскался. Жаль, очень жаль — оказывается, и здесь можно было бы сварганить дельце…

Он ободряюще похлопал меня по плечу:

— Ничего еще не потеряно, коллега. Насколько я понял, ты же не порожняком едешь: везешь с собою что-то для продажи?

Это был не вопрос: Акрид уже начал сомневаться в том, что у меня за душой одни лишь розыскные намерения. Если бы он в этом не поколебался, следовало бы признать, что взятая на себя миссия мне оказалась не по силам. Но при этих его словах я должен был вспомнить о необходимой осторожности, и даже сделать попытку отработать задним ходом:

— Н-ну, собственно, я, по-моему, ничего такого не говорил.

— А тебе и не надо говорить. И так ясно. Да не пугайся ты: я просто помочь хочу — как младшему собрату. Окажу услугу, а когда-нибудь ты мне ее возвратишь, только и всего. Так принято во всем мире. Но если помощь тебе не требуется — не надо. Тем лучше.

— Да нет, я вообще-то… На самом деле у меня есть кое-что на продажу. Но вы ведь сами сказали, что продавать выгоднее там. А вот если бы здесь можно было купить что-нибудь стоящее — недорого… то я бы, пожалуй, решился на такое дело.

— Ты, значит, при средствах?

Я усмехнулся как очень бывалый делец:

— Ну, не в кармане, сами понимаете… Он утвердительно кивнул:

— Разумеется. Отдаю должное твоей предусмотрительности. Но коли ты уж начал говорить на эту тему, поясни в какой форме эти твои средства пребывают? Не в наличных, надеюсь, в мешке под кроватью?

Я сделал вид, что едва ли не оскорбился:

— Ну уж вы скажете! Тогда мне пришлось бы нанимать носильщика, а то и двух. Нет, кто же возит теперь наличные

— Тогда в трэвел-чеках?

Я покачал головой и хитренько усмехнулся:

— Нет, конечно. Для таких операций они не очень…

— Еще раз хвалю. Значит — карточки?

— Опять не угадали! — торжествующе заявил я. — Компьютерный шифрованный перевод, только и всего. Самый удобный способ: партнер сразу же получает подтверждение. Никаких сомнений и подозрений. Да разве вы действуете как-то иначе?

— Точно так же. Хорошо еще и потому, что шифр в голове — и никто его оттуда не вытащит.

Тут он был не вполне прав: пока мы вели приятный разговор, я успел не только прочитать этот его шифр, но и затвердить наизусть. Просто так, ради спорта — потому что сейчас его шифр был мне ни к чему, в мои планы не входило — вульгарно обобрать его, а кроме того, у меня было подозрение, что за этой комбинацией символов и цифр не крылось на самом деле ничего — никакого покрытия.

— Оттуда уж никто не украдет, — поддержал его я. — Жаль, что не запасся информацией: что здесь и как можно купить или продать. В следующий раз буду умнее.

Я четко прочитал его мысль: не будет у тебя, паренек, следующего раза!.. Вслух же он произнес:

— Ну зачем же так печально! Я ведь сказал уже, что готов помочь тебе. Если хочешь, конечно.

— Хочу! — выпалил я.

— Сегодня вечером. Устроит тебя?

— Согласен.

— Тогда слушай…

Через полчаса мы расстались, похоже, очень довольные друг другом. Он пошел купаться и уплыл достаточно далеко, плавал он действительно хорошо и уже вскоре оказался за линией буев, так что я начал даже сомневаться: хватит ли у него сил вернуться. Но он, кажется, и не собирался назад, на берег, я всмотрелся — и на горизонте увидел маленький кораблик, скорее даже катер. Возможно, туда Акрид и держал курс.

Когда его голову уже нельзя стало различить, я медленно побрел по пляжу, с некоторой завистью поглядывая на парочки. Большинство здесь составляли молодые и красивые, хотя далеко не все пары состояли из разнополых существ, впрочем, кого это удивило бы? Разве что пришельца из давних времен. Я старался ни на кого не глядеть: не хочешь, чтобы на тебя обращали внимания, — сам не беспокой никого своим взглядом. На меня и действительно не обращали, никто. Нет, почти никто: спиной я ощутил напряженный взгляд, полоснувший по спине, как бритва. Я внутренне сжался, ожидая повторения. Взгляд не вернулся. Тогда я медленно повернул голову.

Это тоже была пара, двое мужчин. Их аура излучала напряжение. Они явно пришли сюда не ради развлечений. Такая мысль промелькнула еще до того, как я узнал одного из них.

То был Верига. Милый покойничек. И не стоило надеяться на то, что он оказался тут случайно.

Каким образом? И зачем? Кого он в конце концов представлял? И считал ли, что я до сих пор выполняю наше соглашение? Вряд ли: он не столь наивен. Вообще тут были сплошные неясности. Возможно, узнав, что я все-таки работаю по его делу, он решил выяснить — как далеко я продвинулся? И хочет поговорить на эту тему в окружении своих людей? Однако, если ему нужно было задержать меня, это было куда проще сделать, пока я разговаривал с Акридом и не очень внимательно следил за обстановкой. Но тогда он меня выпустил. Правда, могло быть и так, что они тогда еще не успели обнаружить меня? И вообще: оказался ли он тут — на Топси, на Аморе — потому, что проследил меня, или у него какие-то свои дела, связанные, может быть, с Рынком, и на меня он наткнулся чисто случайно? Бывает и такое везение…

Звучало все это правдоподобно. Однако кто же мог дать ему такие сведения о моем местонахождении? Допустим, он работает на власть "Т" — на криминал. Но эту власть я, насколько мне известно, не интересую: с ними я никак не пересекался уже очень давно. Кто другой? Может быть, та контора, чье предложение я отверг в самом начале всех этих событий? Иванос?

Скорее второе. Но мне сейчас не до того было, чтобы тратить время на выяснение этого обстоятельства.

Надо было срочно уходить. Или, по крайней мере, затаиться до позднего вечера — до часа свидания с Акридом.

Я стал понемногу забирать правее, дальше от воды, чтобы мой курс постепенно все более расходился с направлением Вериги. Это было первым, даже не осознанным движением. Но тут же я понял, что этим я ничего не решал. Верига со спутником вряд ли были здесь единственными, кому не терпелось побеседовать со мною по душам. Я не знал других, но они-то наверняка имели обо мне достаточно точное представление. И в любой миг я мог столкнуться с кем-то из них лицом к лицу, даже не подозревая об этом. Просматривать всех? Я попытался, но, как и прежде, слишком много людей тут было, и их излучения забивали и искажали друг друга. Я улавливал лишь отдельные всплески напряженного интереса ко мне — но не мог установить ни одного источника. Сигналы шли как бы со всех сторон и создавали вокруг меня какое-то подобие кольца. Такое ощущение может вызвать у человека ощущение паники. Не находился ли я уже в опасной близости от нее?

Но в следующее мгновение я не только с удивлением, но и с некоторой радостью понял, что именно ко мне относилось обращение:

— Красавец, а красавец?

Я обернулся. Слова принадлежали женщине, молодой и пригожей, что легко было установить, поскольку на ней не было надето почти ничего. Я бы даже сказал — несколько меньше, чем ничего.

— Вы это мне сказали?

— Кому же еще?

Меньше секунды мы смотрели друг другу в глаза.

— Не могу видеть без жалости, как такие мальчики скучают в одиночестве. Не хочешь объединиться? Удовольствия будет куда больше, чем расходов, — обещаю… Я раздумывал недолго:

— А как тебя звать, прелестная?

— Зови Арианой — не ошибешься.

— Ариана… — повторил я медленно, запоминая. — Ну что же. А где уединиться — найдешь? Не люблю выступать на публике.

— Какой стеснительный! Знаешь, такие мне еще больше по нраву. Не беспокойся — уединение я тебе гарантирую!

— Тогда пошли, — решительно проговорил я. И обнял ее за талию. Ощущение оказалось очень приятным.

— По сторонам не гляди, — негромко предупредила она. — Я всех вижу.

— Понял.

Казалось невероятным, что на побережье, до такой степени набитом людьми, как это было в Заливе, можно найти укромное местечко — и даже не одно, — где можно без помех заниматься разными делами. С первым таким меня познакомила Ариана, моя здешняя — ну, приятельница, назовем ее так. Местечко оказалось прохладным погребом ближайшего ресторана — дальняя от лестницы часть подземелья была выгорожена и оборудована под жилье. Я не успел еще как следует оглядеться, как Ариана обняла меня. Я ответил тем же. Прошептал ей на ухо:

— Очень рад, что встретил тебя.

— Это я тебя нашла — красивого…

Мне это понравилось, хотя в верности определения я вовсе не был уверен. И какое-то время после этого мы не разговаривали. И других дел хватало. Курортная обстановка расслабляюще действует даже на устойчивые характеры — а свой я относил именно к этой категории. Но я не жалел. И никогда не пожалею. В житейской суете такие праздники выпадают нечасто.

— Как это ты ухитрилась так прочно окопаться? — спросил я уже намного позже.

— Опыт, мой ласковый, — сказала она. — Опыт. Покрутись с мое — и не тому еще научишься. Все надо знать: кому, когда, где…

— Давно здесь?

— Это тебе ни к чему.

— И надолго?

— Как повезет.

— Будем надеяться, что повезет, — пожелал я. И, даже не взглянув на часы, определил: — Мне пора, пожалуй.

— Куда ты сейчас?

— Я объяснил ей, куда хочу попасть.

— Знаю это место, — сказала она. — Успела оглядеться. Хочешь — провожу?

— Хочу, — согласился я, немного подумав.

— Проведу так, как туда обычно никто не ходит. А у тебя там: свидание?

— В этом роде. Только не ревнуй: с мужиком.

— Мужики тут бывают всякие… — в ее голосе я услышал сомнение. — Так что будь начеку — если в нем не уверен.

— В себе-то я уверен, — постарался я ее успокоить.

— Дай-то бог… — проговорила Ариана серьезно, — Ну пошли — как бы тебе не опоздать.

Я не опоздал и пришел на встречу своевременно, хотя найти указанное Акридом местечко даже вместе с Арианой удалось далеко не сразу, оно и в самом деле было неплохо упрятано от посторонних глаз и ушей. То есть топологических затруднений у нас вроде бы не возникло: пропетляв пару километров по опустевшему после заката пляжу и каким-то задворкам, мы без особого труда обнаружили нужный ориентир: закрытый на ночь ларек, при свете дня торговавший прохладительными и мороженым, таких здесь были десятки. Я предполагал, что именно внутри него Акрид собирался уединиться со мною, и, надо сказать, идея не вызвала у меня одобрения: чтобы никто не смог бесшумно приблизиться и услышать все, что будет говориться внутри, пришлось бы выставить оцепление из дюжины охранников, но Акрид вряд ли собирался вовлекать в сделку лишних участников, хотя бы пассивных. Тем не менее, подойдя, я попытался проникнуть внутрь — и потерпел неудачу: дверца была заперта, а насчет взлома мы не договаривались. Я приготовился ждать, чтобы потом высказать ему мои критические замечания по поводу неудачно выбранного местечка, Ариана же сказала:

— Вряд ли это будет здесь. Скорее тебя подберут и отвезут куда надо. У тебя с собой есть что-нибудь?

— Нет. И ни к чему.

— Тебе виднее.

На всякий случай я решил объяснить:

— Я свою сумку оставил в камере хранения на входе, все в ней. Номер четыре-восемь-четыре-шесть. В случае чего… Если у меня возникнут сложности…

Ариана понимающе кивнула:

— Не беспокойся. Сохраню. Где меня найти — уже знаешь.

— Спасибо, что проводила. Иди — у тебя же свои дела, наверное…

— Всех дел не переделаешь. Но вам мешать не собираюсь. Всего, душа моя. Еще увидимся.

— Хотелось бы, — от всего сердца ответил я. Но Ариана уже слилась с темнотой, какая бывает только в тропиках — к тому же не знающих лунного света.

Я приготовился к долгому ожиданию, поскольку даже третий глаз не обнаружил поблизости ни души. Но ждать мне пришлось очень недолго, и все получилось вовсе не так, как я предполагал.

«Местечко» прибыло в точку рандеву почти сразу же после того, как исчезла Ариана. Именно прибыло, поскольку для конфиденциальной беседы мой предполагаемый партнер использовал очень неплохой прогулочный катер с хорошим запасом хода и надежный по мореходности. Такие сдавались тут напрокат за очень немалые деньги. Этот, однако, был не из арендных, как выяснилось немного позже, Акрид и был его владельцем, хотя мне показалось, что он не стремился афишировать этот факт. Что же, вполне понятно: тогда ему пришлось бы признать, что он является постоянным обитателем Амора, а ему хотелось выглядеть человеком, прилетевшим сюда на недельку-другую просто для отдыха — поскольку в местах, где гости составляют большинство населения, к хозяевам относятся с меньшим доверием, чем к своему брату курортнику; понятно ведь, что хозяева живут именно за счет приезжих, и поэтому туземцев всегда подозревают в намерениях еще хоть немножко надуть, урвать, поводить за нос.

Катер — это было, безусловно, придумано хорошо. По нескольким причинам. Во-первых, потому что никто посторонний не смог бы приблизиться к нам незамеченным, даже будь он подводным пловцом: катера такого класса оборудованы хорошей электроникой, и появление на борту лишнего человека мгновенно вызвало бы большой шум. И не только на борту: даже если бы человек остался в воде и воспользовался остронаправленным микрофоном, его электроника, а с нею и он сам были бы сразу же зафиксированы, последствия вряд ли оказались бы для него благоприятными. То есть катер обеспечивал конфиденциальность. Во-вторых, собеседник владельца катера с момента своего появления на борту оказывался в зависимости от принимающей стороны и вынужден с этим обстоятельством серьезно считаться: он не мог в любой момент прервать переговоры, встать и уйти — ему пришлось бы ждать, пока катер не доставит его на сушу. Я был уверен, что едва приняв пассажира на борт, судно отойдет от берега достаточно далеко, чтобы человеку не захотелось добираться до сухопутья в очередной раз вплавь. В очередной — потому что дно тут отлогое, катер, судя по его размерам и по тому, как далеко от берега стоял он днем, сидит достаточно глубоко, так что ближе он не подойдет и до него мне придется добираться вплавь, если только за мной не пришлют тузик; а его высылать явно не собирались, не зря же Акрид ненавязчиво поинтересовался, умею ли я плавать. Перед тем как плыть, нормальный человек разденется до пределов возможного, чтобы одеться уже потом, на палубе. А раздевшись, он лишается возможности пронести на борт какое-нибудь серьезное оружие. Иными словами, переговоры на катере сразу же ставят хозяина в куда более выгодное положение. И, наконец, в-последних: если в результате переговоров возникнет тело, то не будет никаких забот с его сокрытием: груз к ногам — и за борт. Это, кстати, проясняло кое-какие обстоятельства, до сих пор остававшиеся не вполне ясными. Я не мог не признать, что это было неплохо измышлено. Но у меня не оставалось иного выхода, как согласиться на предлагаемые условия.

Примерно так оно и получилось. С борта промигали мне ратьером: «Выслать лодку затрудняюсь, добирайтесь вплавь». Нахал этот Акрид, конечно, но хорошо, что ход его мыслей оказался для меня понятным. Я разделся и бесшумно вошел в воду, волна была низкой, медленной, теплой. Приятной. Плыть пришлось недолго, с полкабельтова, одежду, аккуратно свернутую, я держал в левой руке над водой и плыл оверармом (стиль не олимпийский, но полезный). С невысокого борта был спущен штормтрап, я ухватился за выбленку, а Акрид, перегнувшись, принял мой узелок. Он не был настолько наивным, чтобы предполагать, что в мою одежду завернут дистант, таким простаком он меня все же не считал. Хотя (я заметил это) не преминул прощупать узелок пальцами. Будь там оружие, он его, конечно, нащупал бы, но оружия не было: я полагал, что мне оно будет ни к чему.

Акрид оказался любезным хозяином: у него была наготове купальная простыня, которой я вытерся. Увидев, что я начал одеваться, он деликатно отвернулся. Вечер был теплым, и я надел свой наряд только для того, чтобы дать ему понять, что сигать за борт не собираюсь, а значит — намерен вести переговоры всерьез и до конца. Да так оно на самом деле и было. Он же, отворачиваясь, как бы показывал, что совершенно мне доверяет и не боится, что я сзади попытаюсь выключить его ударом по голове хотя бы кулаком. Этот его жест, впрочем, малого стоил: и отвернувшись, он прекрасно видел мое отражение в окне надстройки, для такого катера необычно высокой, — и в случае чего успел бы среагировать. Однако я не собирался обходиться с ним круто — во всяком случае, пока.

Когда я, причесавшись, завершил свой туалет, он поинтересовался:

— Хочешь разговаривать на ветерке? Или в салоне?

— Вы хозяин, — ответил я. — Вам виднее, а я заранее соглашусь.

Похоже, это ему понравилось, он улыбнулся:

— В таком случае — приглашаю войти. Там, кстати, найдется, чем подкрепиться, восстановить силы.

От восстановления сил я отказываться не стал: силы мне — полагал я — сегодня еще понадобятся.

В салоне — каюте в надстройке, небольшой по площади, отделанной и убранной так, что заслуживала это название, — столик оказался уже накрытым. Пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы глаза не разбежались так, что потом их и не собрать бы было. Ничего горячего, разумеется, однако вся закуска — мясная, рыбная, салаты — не пахла пикниковой самодеятельностью: все было явно ресторанного производства, каждое блюдо выглядело произведением искусства — даже жалко было разрушать его И возвышавшиеся в центре стола несколько бутылок тояа были не тех сортов, какими торгуют на улице и на базаре.

Акрид искоса наблюдал за мной и явно остался доволен произведенным впечатлением.

— Предлагаю сперва утолить голод и жажду, — сказал он и, засмеявшись, продолжил: — Наукой установлено: насытившись, все люди добреют и легче идут на уступки. — И сразу же дополнил: — Не пугайся: я не стану очень уж нажимать. Все будет по правилам.

Кажется, он всерьез вошел в роль мэтра, которому предстоит учить ремеслу — или все же скорее искусству — зеленого новичка и одновременно колоть глуповатого агента. Так что подыгрывать ему было одно удовольствие.

Повинуясь его жесту, я приблизился к столу. Мое внимание привлекли приборы: хотя за столом могло усесться (судя по числу стульев) восемь человек, накрыт он был лишь на двоих, а тарелки и все прочее располагались не друг напротив друга, как принято в таких случаях, а рядом. Это сразу позволило понять, какую именно методику он предпочел для работы со мною. Не «глаза в глаза», никаких гипнотических воздействий: видимо, в этой области он не чувствовал себя сколько-нибудь сильным — или, может быть, несмотря на мои старания, днем ему удалось все-таки определить, что я отношусь к невнушаемым. Ну что же: меня это тоже вполне устраивало.

Тем не менее я счел себя обязанным приподнять брови. Впрочем, было бы странно, не сделай я этого.

— Люблю тесное общение, — заявил он, не дожидаясь формального вопроса. — Так сказать, ощущать тепло собеседника. — И тут же предупредил, пристально глядя мне в лицо: — Только, ради Кришны, не пойми это слишком примитивно: в сексе я придерживаюсь самой широкой ориентации. А ты, насколько могу судить, любишь красоток? — и он позволил себе подхихикнуть.

Этого ему говорить, пожалуй, не следовало. Потому что из такого намека сразу же возникли выводы: то, что я ушел с пляжа с девушкой, не осталось незамеченным. Сам Акрид наблюдать этого не мог: он в это время был уже далеко от берега — плыл к вот этому катеру, надо полагать. Значит, на пляже он был не один, вернее всего его охраняли. Кто? Но ведь там же выслеживали меня и Верига с компанией. Не могло ли существовать некоей оси «Верига — Акрид?» Я-то рассчитывал, что Акрид о Вериге даже понятия не имеет. Должно быть, я слишком мало знал о давнем знакомце: следовало допустить и такой вариант, что Акрид был предупрежден о моем визите, и мой приход не оказался для него неожиданностью. Какой могла быть для них цель такой комбинации — думать над этим сейчас не оставалось времени. Но если так, то и нынешнее мое местопребывание не было тайной для Вериги с компанией — или очень скоро перестанет быть.

Отвечая на его пояснение, я сказал как можно небрежнее:

— Нет, я просто думал, что на катере есть команда. Неужели вы справляетесь с таким судном в одиночку?

— Одного человека вполне достаточно, — сказал он. — Автоматика и электроника на пределе. А что касается других дел — разве мы с тобой не обойдемся без посредников?

— Ага, — сказал я, — понятно. Обойдемся, конечно. Понятным пока было лишь то, что от вопроса о других людях на борту он предпочел уйти; видно, не решил, какой ответ для него выгоднее, что лучше: заранее припугнуть меня или, наоборот, позволить мне развернуться во всю ширь — и тогда, если понадобится, призвать своих на помощь. Что касается меня, то я полагал, что обойдусь и без его ответа.

Жестом он пригласил меня сесть и сам занял место рядом. Повернулся ко мне. На мгновение наши глаза встретились. Его взгляд был спокойным, уверенным — но что-то иное таилось в его глубине, даже не в глазах, а где-то позади. Я не сразу сообразил: то было выражение тоски — бездонной, смертельной. Тоски глубоко и безвозвратно зомбированного человека. Это не значило, разумеется, что он был оживленным мертвецом, как это обычно понимают; нынешний зомби — это тот, кто себе не хозяин, чьи действия не зависят от его собственной мотивации, но диктуются извне. Это было плохо: на такого человека нельзя воздействовать обычными средствами, не удастся простым внушением переподчинить его себе. Придется на ходу искать другие способы, чтобы оказаться сильнее. Не самое легкое занятие. Но никуда от него не уйти — иначе мне здесь сегодня не выжить. Да, соглашаясь на такую встречу я имел в виду нечто другое… Значит, будем менять тактику. Прямая атака в лоб не пройдет; поэтому — показать слабость вместо силы, спровоцировать его на атаку и перехватить инициативу тогда, когда он будет меньше всего ожидать этого. Когда поверит в свой успех.

Акрид тем временем, отведя взгляд, доброжелательно улыбнулся. Развернул салфетку.

— Прошу! — сказал он гостеприимно и потянулся за бутылками. — Есть правило: начинать лучше с крепкого, продолжать можно и тем, что полегче. Однако некоторые предпочитают поступать наоборот. Что для тебя предпочтительнее?

Я успел уже внимательно ознакомиться с содержимым сосудов, не на вкус, конечно, но проанализировать его при помощи третьего зрения и еще некоторых приемов, известных продвинутым. Этикетки на бутылках мне ничего не говорили: я хорошо разбираюсь только в земной продукции. Что же касается содержимого, то оно было с добавками во всех бутылках, добавки, правда, были разного свойства: от почти невинных до без малого убойных — во всяком случае, надолго выводящих из строя. Видимо, Акрид заранее принял меры, чтобы самому не подвергнуться воздействию своих микстур: не мог же он предполагать, что я стану пить в одиночку, и чересчур наивным было бы рассчитывать, что он сможет переправлять жидкость из своего бокала куда-нибудь, кроме собственного желудка. Он просто принял что-то нейтрализующее. На его месте я и сам поступил бы так — если бы думал, что имею дело с новичком. С такими штуками должен быть хорошо знаком любой оперативник или спутник — иначе он не телохранитель, а недоразумение. Это все задачки для детского сада.

Поэтому я без колебаний указал ему на ту бутылку, начинка которой была самой взрывчатой:

— Начнем с крепкого, пожалуй. И тут же ощутил знакомое — и очень неприятное — постукивание в левом виске. И, на мгновение зажмурив глаза, увидел на темном берегу, у самого уреза воды, знаковую фигуру все того же Вериги — и не одного его. Увидел лишь на миг: третий глаз не успел еще как следует разогреться. Но и этого мгновения было достаточно.

Это значило, что время мое оказывалось очень ограниченным.

Надо было торопиться.

— Начнем с крепкого!

Похоже, этот мой заказ несколько удивил Акрида и одновременно обрадовал: делец, видимо, ожидал, что ему придется меня уговаривать, я же, так сказать, сам решил свою судьбу. Он выбрал широкие, приземистые бокалы и наполнил их осторожно, словно опасаясь пролить хоть каплю. Я же тем временем, не сдвинувшись с места, успел при помощи третьего глаза закончить осмотр катера, как говорится, от кильсона до клотика, и убедился, что посторонних на борту и на самом деле не было: видимо, мой новый знакомец вполне полагался на свои силы и возможности. После этого у меня осталось ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы навести нужный порядок во всех моих тонких телах.

Замысел мой заключался в том, чтобы предоставить в распоряжение Акрида верхний, внешний слой моей психики, все же остальное запереть наглухо; при этом никакие яды и дурманы не были для меня страшны, хотя внешне могло показаться, что я уже полностью во власти собеседника. Когда я закончил самонастройку, мой сосед по застолью был готов предложить первый тост:

— За успех наших дел!

Против такого пожелания у меня не нашлось возражений, и я незамедлительно поднес ароматное пойло к губам и препроводил куда следовало. Да, это был напиточек! Я имею в виду не вкус (он был нормальным, даже истинный знаток не нашел бы, к чему придраться, равно как и к крепости: тут тоже все было на уровне), но количество и, главное, качество присадок: несведущего и незащищенного они за полчаса обратили бы в полного зомби, начисто лишенного собственной воли, желаний и мыслей. Мне пришлось сделать анализ добавленных веществ уже внутри собственного организма. Результат был интересным. Акрид, как я понял, располагал последними достижениями химии: сложными, сильнодействующими синтетиками с молекулами чудовищного размера. Противоядия от них не было — во всяком случае, мне о таких не было известно ничего, если они и появились, то уже после того, как я отошел от службы и перестал интересоваться дьявольской кухней. Однако и без противоядий мы ведь и раньше умели как-то справляться с такими штуками. Мы знали, что слабость крылась в их собственной сложности. Они не обладали устойчивостью против сверхвысокочастотных полей: разлагались, как многие соединения распадаются под влиянием световых частот, просто у новых диапазон уязвимости был куда шире. Молекулы разваливались на обломки — а из них, обладая определенными знаниями и умениями, можно было незамедлительно синтезировать (опять-таки при помощи высокочастотных полей) другие вещества, порой весьма полезные.

Но даже несмотря на принятые предосторожности, я в первую же минуту почувствовал, что сопротивляемость моя резко идет на убыль, пришлось принять дополнительные меры. Я постарался, однако, чтобы эти мои действия никак не проявились внешне: пусть Акрид действует по своему плану — тем более что намерения его стали теперь для меня совершенно ясными.

А он не заставил себя долго ждать. Видя, как я слабею на глазах, Акрид придвинул свой стул к моему, правой рукой обнял меня за плечи и заговорил в самое мое ухо — негромко, ласково, словно пытался улестить женщину:

— Ну как — тебе хорошо, правда? Согрелся? Усталость уходит? (Я с некоторым запозданием кивнул). Вот и прекрасно, вот и чудесно. Ну что — можешь уже говорить о деле, или хочешь еще подкрепиться? Давай примем еще по одной — другого сорта…

Я выкатил на него глаза, постаравшись лишить взгляд какого бы то ни было выражения, и вместо ответа лишь пожевал губами, как бы смакуя предложенный напиток. Акрид и не сомневался в моем согласии, я четко ощущал, как он, окутав меня своим полем (оно оказалось сильнее, чем я предполагал, но очень ненамного), шарит в моем сознании, чтобы разобраться в моих мыслях и чувствах, впрочем, до последних я его не допустил, и вместо настоящих эмоций, владевших мною, выдал ему куклу. Он принял ее за подлинник и совершенно успокоился, посчитав, что я готов для дальнейшей обработки.

— Так кто же тебя, дружок, направил сюда? Кого это так заинтересовала моя персона? И чем? Не стесняйся, говори, я тебе ничего не сделаю, совершенно ничего плохого. Скажи мне на ушко: может быть, вовсе не во мне дело, в чем-то другом? Ты собираешься на Синеру; а может быть, как раз наоборот — прибыл оттуда? Наверное, там очень волнуются насчет уракары — куда девались ее драгоценные семена, а? Но, может быть, и наоборот — тебя прислали те, у кого семена сейчас находятся, и им хочется знать — не вышли ли уже на их след? Не молчи, дружок, говори, могу твердо обещать: это твой секрет, и никто, повторяю — никто на свете об этом не узнает. И я заплачу тебе за откровенность, хорошо заплачу, больше, чем тебе обещали… кто? Кто обещал хорошо заплатить тебе, если ты что-то узнаешь у меня насчет уракары? Ну не серди меня, дружок, лучше скажи сразу, пока я не стал плохим. А я могу быть очень плохим, ты даже не представляешь — каким. Могу сделать тебе очень больно. Зато если ты сейчас скажешь мне все без утайки, я буду к тебе очень добрым и ласковым. Ты ведь хочешь, чтобы я любил тебя? Обещаю тебе: я буду. Мы с тобой можем быть очень счастливы…

Его действия даже в большей степени, чем слова, свидетельствовали о том, что он усвоил внедренную мною в него информацию: я внушил ему, что являюсь голубым и что он мне очень нравится. Это заставило его пойти по той дорожке, на которой мне будет куда легче контролировать его действия: зомбирование, как правило, не распространяется на сексуальную сферу, и в ней человек продолжает оставаться самим собой и подчиняться нормальным инстинктам. Он успел уже поцеловать меня в шею, а сейчас действия его делались все более настойчивыми. Видимо, Акрид рассчитывал еще и на то, что я, впав в сексуальный транс, не смогу не удовлетворить его любопытства.

Я изобразил сопротивление, но очень слабое. С его точки зрения, я был уже покорен, налеплен на стенку, и оставалось только меня по ней размазать, иными словами — уложить в постель и допрашивать там. Видимо, опыт говорил ему, что любое сопротивление гаснет на определенной степени опьянения. И он продолжил атаку, налив бокал снова:

— Ну, за твое счастье. Не сомневайся, я уж о нем позабочусь. И за нашу любовь!

И он, подавая пример, выпил первым. Я не стал отставать. Нужно было, чтобы он развернулся полностью, не ожидая сопротивления. Только тогда настанет моя очередь атаковать. Но, пожалуй, надо ускорить процесс: как я только что убедился, снова прибегнув к помощи третьего глаза (хотя она оказалась куда слабее, чем обычно: при опьянении третий глаз очень быстро теряет свои способности и очень медленно восстанавливает), на берегу вокруг Вериги собралось уже довольно много народу (наверное, все, прибывшие на Амор, чтобы изловить меня).

Нетрудно было понять, что им вероятнее всего было обещано, что, описав круг, катер, незаметно для меня, оглушенного и деморализованного, снова подойдет — на этот раз к самому берегу, так что для них не составит труда подняться на борт и взять меня тепленьким, однако я без труда установил, что круг был достаточно пологий, — и было ясно, почему Акриду показалась куда более заманчивой идея прежде всего самому вытянуть из меня всю информацию — и лишь после этого сдать меня преследователям. На берегу же, похоже, уже обеспокоились тем, что операция непредвиденно затягивалась, не составило труда догадаться, что они сейчас вызовут — или уже вызвали — другое судно, чтобы взять нас, как встарь, на абордаж. Доводить дело до этой стадии мне вовсе не улыбалось.

— Кто меня послал? — промямлил я, словно с трудом соображая, о чем идет речь. — Нель-зя, никак неззя, сов-вершенно секретно… Скажи, я тебе нравлюсь?

— Разве между любящими бывают секреты? Мы ведь любим друг друга, верно? Скажи, ты любишь меня? Нет, ты скажи!..

Все шло в точности по старому анекдоту, и пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Да, да, конечно!

— Не верю.

— Верь! Я говорю — веррь!

— Тогда зачем же не говоришь — кто?

Секрет, которого он так добивался, был мною заготовлен заранее. Информация была, конечно, липовой, из области фантастики. Но упаковал я ее весьма правдоподобно.

— Ничего я не прячу! Обижаешь. Хочешь — сейчас все расскажу!

— Как сам хочешь. Я ведь не настаиваю.

— Я хочу! Только… сделай мне приятное. Он неправильно понял меня, и пришлось слегка оттолкнуть его:

— Не спеши так, я еще не… Я хочу, чтобы мы плыли вон к той звезде! Прямо к ней. Она мне так нравится!..

Выбранный мною курс требовал от Акрида прекратить циркуляцию и уходить от берега. Он колебался лишь мгновение:

— Ну только если ты сразу же расскажешь…

— Расскажу, конечно, разве я не обещал?;

Он послушно задал комп-штурману новый курс.

— Спасибо. Ты молодец. Слушай. Значит, так. Никто меня не посылал. Но я тебе соврал, что не был на Рынке. Был. И там купил информацию. Насчет этих зерен. Что они очень дорогие. Только не спрашивай, почему. Я не знаю. Да мне и не нужно этого знать. Эти самые зерна уру… ару… Ну ты знаешь, о чем я. Получилось так, что я еще раньше купил данные о том, как до них сейчас добраться. Решил: найду и куплю. А продам дороже. И хорошо заработаю… Но меня обдурили, понимаешь? Потому что все данные оказались глухо зашифрованными. Так что не прочитать. А я отдал за кристеллу такие деньги, такие… — и я всхлипнул, вновь переживая обиду.

— Погоди. Неясно. Что ты мог купить на Рынке? Какую информацию?

— Очень простую. О том, что семена эти были украдены. И куда-то их собирались переправить. Но там что-то случилось, и они по адресу не попали. Кто-то их переворовал. Это мне стоило немалых денег. Не поверишь…

Но его сейчас, похоже, сумма не интересовала.

— Ты что же — прямо там и получил все это? Это была ловушка, но уж очень наивная.

— Да что ты! Ты совсем не знаешь, как это делается. Я купил номер, а потом уже по этому номеру получил сведения.

— Откуда?

— С Синеры, откуда же еще?

— И номер этот у тебя есть? Можешь показать?

— В мике. Смогу, понятно.

— Ладно. Рассказывай дальше. Значит, оттуда ты узнал что семена куда-то исчезли. Хорошо. Но там ведь тебе сказали, что к этому делу какое-то отношение имею я?

Начав сочинять — не останавливайся, думал я тем временем, и не меняй интонации, не превращай миф в сказку это настораживает…

— Нет. Вернее, назвали не только тебя. Человек пять или семь. Люди, которым было известно, что семена и исчезли, кто каким-то боком с ними соприкасался. Вот я решил переговорить со всеми по очереди. Найти каждого по номеру, сам понимаешь, дело простое. Особенно, когда можешь заплатить, где нужно…

— А ты можешь?

— Понятное дело. Я не из бедных. Если хочешь знать я заработал кучу денег на Теллусе. Вывез оттуда целый завод по производству сериалов последней модели. Камерунский филиал Урал-ТМ пошел на такую аферу: Продается — официально — завод, вся сделка оформляется частями через фонды здравоохранения и спортивные: он ведь — в ведении и тех, и других. Красиво?

— М-да, — проговорил он задумчиво. — Выходит, что нужно сбрасывать земные оружейные? Но пока, дружок, это меня не очень волнует. Вот то, что ты сказал насчет Синеры, — куда важнее. Кто же там упустил такую информацию — о людях, имевших отношение?.. Этого они тебе не сообщили ненароком?

Я счел уместным ухмыльнуться:

— Они-то не сообщили. Но я все равно узнал. Есть там такой, по имени Верига…

Акрид чуть дернулся; имя это было ему явно знакомо. Как я и полагал.

— Верига?! Ну это ты сам придумал, признайся! Он даже бросил обнимать меня — настолько услышанное ему не понравилось.

Тут было самое время оскорбиться.

— Никто во всей Галактике не скажет, что я хоть раз дал кому-то липовую информацию. Пожалуйста, проверяй — только проверка тебе будет стоить ровно столько, сколько я заплатил за то, что отдаю тебе даром. Плюс еще время.

— Ну ладно, ладно… И сколько же, ты полагал, сможешь заплатить за семена, если бы тебе удалось получить их?

— Я знаю, сколько предложу: триста кусков. Галларов, понятно. А может, и еще больше, это уже там будет видно, буду торговаться до последнего.

— Хорошие цифры называешь!.. — пробормотал он, кажется, даже не понимая, что говорит — просто, чтобы не затух разговор.

Было ясно видно, как крутились его мысли. Он спросил о цене вовсе не потому, конечно, что собирался мне заплатить хоть конт; ему хотелось знать, какую цену сможет назначить он сам, — а это свидетельствовало о том, что он и по сей день если не владел семенами, то, во всяком случае, знал, где они находятся — или могут находиться, то есть обладал именно той информацией, которую мне и следовало у него получить. Таким было первое завихрение мыслей в его мозгу. Но существовало еще и второе: из моей пьяной болтовни он выудил слова о том, что человек я не бедный, о том же говорила и моя готовность отдать за семена триста тысяч галларов. У меня, разумеется, таких денег никогда не было (я считал это громадной несправедливостью со стороны судьбы), однако он-то об этом не знал. И поверил мне потому, что хотел поверить. Как сказал какой-то умник в далеком прошлом: если хотите, чтобы вам поверили, ложь должна быть громадной. Или в этом роде, за точность не ручаюсь. Эта ложь была большой — и мой собеседник в нее уверовал.

Успев достаточно разобраться в нем, я понимал, что он не успокоится, пока не вынет из меня и деньги. Значит, в ближайшие минуты я мог еще не опасаться за свою жизнь. Но следовало быть настороже: из двух задач он захочет первой решить ту, что ближе. А я был куда ближе к нему, чем семена. Но почему он не клюнул на кристеллу? А я на это сильно рассчитывал…

Да нет, я поторопился с выводом: он клюнул. Просто оставил это напоследок.

— Скажи, милый, а это… Ну ты говорил: то, что зашифровано на кристелле… Это у тебя с собой?

— Неужели же я где-то оставлю? С нею я никогда не расстаюсь.

— И все же я тебе не верю. Признайся: о кристелле ты все выдумал!

— Да?! Тогда что, по-твоему, вот это? И я вытащил коробочку (в герметичном мешочке) из кармана и потряс ею в воздухе.

— Что же это, если не кристелла, а?

Он выхватил ее у меня из рук с ловкостью карманника.

— Умный мальчик, — похвалил он меня. — Ну а теперь скажи: ты и на самом деле хочешь купить для себя семена уракары?

Его вопрос, судя по моей реакции, дошел до моего сознания не сразу; во всяком случае, у него были все основания сделать такой вывод. Потому что я ответил лишь через полминуты:

— Купить? Ах да, купить… Семена? Да, конечно. Я завтра же вернусь на Рынок и найду там, обязательно найду… Не может ведь быть, чтобы они там не продавались: говорят, там можно купить все, чего душа пожелает. А моей душе нужны эти семена… Да, конечно, хочу! Я весь вечер только и говорю тебе об этом! Как только найду — куплю немедленно! А могу и поменять на кристеллу.

— Ну если у тебя есть чем заплатить…

— Разве я тебе не говорил, что есть! Еще как есть!

— Да говорил, а только сказать можно, что угодно, а вот доказать…

Кажется, было уже время делать контрвыпад, но я почему-то не ощущал себя настолько собранным, чтобы превратить энергию своих чакр в излучение нужной частоты и таким способом создать в его организме из имевшихся там осколков молекулы новых соединений — те, что заставят его подчиняться мне, а не тому, кто его зомбировал. Все-таки я был не в лучшей форме. И надо было тянуть время.

— Ты что думаешь: я вру? Да?

— Нет, что ты, мне такое и в голову не приходило. Но, видишь ли, наш мир так устроен… Пока ты тут разъезжаешь, что-нибудь могло ведь произойти: твой банк мог накрыться, или кто-то влез в твой счет и увел оттуда все до крошки, или… да мало ли что! У меня есть то, что тебе нужно, но ты уж извини — дружба, как говорится, дружбой, но хотелось бы убедиться, что этими деньгами ты располагаешь и сейчас. Это ведь легко проверить: у тебя ведь все в мике, ты сам только что сказал. Не соврал?

Он вдруг заговорил лениво, даже с какой-то неохотой, словно просто по обязанности: полагал, что я уже настолько в его власти, что выполню все, каким бы тоном он ни разговаривал.

— Доказать тебе? В одну минуту! Сейчас же скачаю прямо на твой мик — дай только твой ЛК…

Он колебался не более двух секунд, затем продиктовал мне номер — медленно, внятно. Я закрыл глаза, готовясь к передаче на его мик, вытянул руки, положил их на стол, один бокал при этом упал, но хозяин даже не обратил на это внимания: он тоже опустил веки, чтобы увидеть то, что я сейчас сброшу на его мик.

— Давай же! — Голос его пресекся от волнения, и ему пришлось повторить, на сей раз более членораздельно. — Ну! Да не спи! Вот беда еще на мою голову…

Но я действительно засыпал — и не только потому, что хотел произвести на него нужное впечатление. Видно, его зелья оказались крепче, чем мне показалось вначале, и сейчас приходилось всерьез бороться за сохранение моего "я" в нужной форме. Он схватил меня за плечи, основательно встряхнул:

— Ну!

Я медленно, через силу пробормотал:

— Передаю…

Кажется, я не ошибся ни в одном знаке. Хотя память моя из кристаллической структуры ощутимо превращалась в желе, и я сомневался, что смог бы воспроизвести этот ряд еще раз — это пришлось бы делать, если бы код оказался неверным. Но память не подвела, ключ сработал, и банковский счет, необходимый, чтобы окончательно убедить Акрида в правильности его расчетов, возник на мониторе во всей его красе, а точнее — в красе той суммы, которая там значилась. Даже в том состоянии отупения, в котором я находился, я понял: его проняло, такого количества нулей он явно не ожидал. Он медленно перевел глаза на меня, на лице его была торжествующая ухмылка. Он не удержался от того, чтобы не высказать торжества вслух:

— А ты, оказывается, и впрямь не самый бедный мальчик в Галактике! — Сделав многозначительную паузу, закончил: — Был! А теперь спи спокойно: все твои заботы беру на себя.

И, сохраняя на лице все ту же усмешку, снова повернулся к компьютеру, чтобы закончить столь успешно начатую операцию: перебросить деньги с моего счета на свой собственный.

Можно было атаковать его уже сейчас, но я — человек слабый, и мне тоже хотелось пережить мгновение торжества. Так что я лишь приготовился к активным действиям: собрал всю грязь, накопившуюся во мне за последние часы, в плотный комок и усилием воли вышвырнул его вниз — куда-то в недра планеты. Ушел дурман, ушло состояние слабости, и я почувствовал себя готовым к бою. Но помедлил еще несколько мгновений.

Эти несколько секунд понадобились мику, чтобы, выполняя заложенную в него программу, вместо рапорта о переводе денег вывесить на мониторе издевательский плакатик:

Нищим не подаем!

Похоже, Акрид не сразу уразумел — что именно произошло. А когда до него наконец дошло — он повернулся ко мне, одновременно вскочив так, что стул упал (без особого шума, правда: палуба салона была затянута пушистым ковром). Оскалился:

— Шутки шутишь? Ты покойник. Покойник! В плечевой кобуре у него скучал без работы дистант — правда, далеко не последней модели, но вполне пригодный для убийства. Акрид вытаскивал его медленно, словно смакуя каждое движение. При этом он не отводил взгляда от меня, ожидая, когда в моих глазах появится выражение страха. И, похоже, дождался; оскал на его лице перешел в презрительную ухмылку:

— Что — забздел, подонок?

Наверное, мое лицо действительно выразило какую-то часть той растерянности, что на краткие мгновения охватила меня.

Потому что, по моим расчетам, я к этой минуте должен был уже полностью восстановить все мои способности, умения и энергетику, чтобы неожиданно для него овладеть ситуацией. Но этого не получилось. Видимо, мой анализ той химии, которой он на меня воздействовал, оказался недостаточно полным. Акрид применил еще какие-то новинки, которых я не распознал вовремя. Так или иначе, у меня сейчас не было сил, чтобы психически подмять его, обессилить, обезволить, заставить играть мою музыку, а не ту, что звучала в салоне катера сейчас… Мне нужно было еще какое-то время — а Акрид, судя по его действиям, вовсе не собирался мне его предоставить. Он повернулся к пульту комп-штурмана, чтобы изменить курс на противоположный и направиться к берегу, где меня с нетерпением ждали — и ему это, конечно, было известно.

Пришлось сделать то, на что я сейчас был способен: опрокинуться вместе со стулом на спину, сделать кувырок через голову и, оказавшись на ногах, одним прыжком преодолеть расстояние, отделявшее меня от выхода и оказаться на палубе — в то время, как ему понадобилась доля секунды, чтобы перенести внимание с комп-штурмана на меня и мои действия. Акрид вскинул дистант, выпустил импульс, и луч ударил в то место, где еще мигом раньше находилась моя грудь. Ударил точно: на таком расстоянии не промахивается даже слепой. Но я был уже снаружи и окунулся в спасительную темноту.

Я слышал, как он метнулся мне вдогонку, отшвырнув ногой опрокинутый мною стул, крепко выругавшись при этом (верно, соприкосновение его ноги с мебелью оказалось достаточно болезненным). Будь при мне оружие, я подождал бы Акрида у люка и всадил бы в него импульс, но я пришел на борт безоружным. Поэтому сейчас осталось лишь одно: по возможности увеличить разделяющее нас расстояние и использовать, как говорится, рельеф местности — все то, что находилось на палубе и выше нее. И выигрывать время — секунды и минуты, так нужные мне для того, чтобы почувствовать себя наконец в боевой форме.

Акрид, кажется, не ожидал, вернее — забыл, что снаружи окажется темно; во всяком случае, выскочив на палубу, он не бросился сразу искать меня, но остановился — видимо, ожидая, пока глаза адаптируются к темноте. Я в это время находился уже на баке и, опустившись на колени, шарил по палубе в надежде нащупать что-нибудь такое, что могло бы послужить оружием — хотя бы метательным, если уж не в рукопашной схватке. К сожалению, не нашел ничего: катер содержался в порядке, и лишних предметов на палубе не валялось. Все, что я обнаружил полезного, ограничивалось спасательным кругом, висевшим там, где ему и полагалось. Я снял его, хотя не очень понимал, как смогу его использовать: разве что спасаясь вплавь — но делать этого я не собирался: бежать сейчас, оставляя его победителем, означало сорвать всю операцию, а этого я никак не мог себе позволить. Да и берег остался, пожалуй, уже слишком далеко.

И тем не менее что-то в этой мысли было. Я еще не успел как следует понять это, как руки сработали сами, подчиняясь подсознательному импульсу: они подняли круг над головой и с размаху швырнули его за борт.

Было время штиля, когда дневной бриз уже стих, а ночной еще не подул, время равновесия и тишины. Так что плеск упавшего в воду круга был слышен отчетливо. Вообще-то он был не слабее, чем звук, возникающий, когда ныряет человек — если он, конечно, умеет прыгать в воду, а не плюхаться в нее. Но если разница и была, то я рассчитывал, что в такой обстановке, не оставлявшей времени для анализа, Акрид не различит ее. Так и получилось. Ориентируясь на звук, он подскочил к борту и, перегнувшись через релинг, стал вглядываться в тускло отсвечивавшую воду. Увидел ли он плавающий круг или ему что-то почудилось — но он тут же открыл огонь. Дистант работает бесшумно, однако я хорошо слышал короткие всхлипы — а вернее, отрывистое шипение, возникавшее, когда луч дистанта ударял в воду. Всхлипы эти перемежались отрывистыми: «Ага!.. Ага!..», сопровождавшими каждый импульс. Вероятно, он представлял себе, как лучи прожигают мою плоть, наверное, даже видел это: мы часто видим то, что хотим, а не то, что существует на самом деле. И каждый импульс и каждый возглас Акрида занимали время, это был мой чистый выигрыш, и я использовал его до последней наносекунды, просто физически ощущая, как возвращается ко мне сила.

Наконец он насытил свою потребность в расправе и распрямился. Прислушался на всякий случай, на борту стояла полная тишина, я даже затаил дыхание, чтобы не вспугнуть его раньше времени. В этом безмолвии я попытался было услышать хоть слово, хоть полслова, сказанные тем, к кому я обращался в медитациях в сложных обстоятельствах, а услышав — попросить прощения за то, что я уже сделал — и еще буду делать, чтобы выполнить задание. Но меня никто не услышал — или, во всяком случае, не откликнулся.

Однако время теперь стало уже моим. Я почувствовал вернувшуюся мощь, когда стал расширять свое поле и коснулся противника, хотя нас разделяло не менее пяти метров.

Когда весь он оказался окутанным моим полем, я бесшумно обошел надстройку. Акрида я теперь видел, даже не глядя: третий глаз прояснился. Поэтому я безошибочно приблизился к врагу со спины. Он стоял, опустив голову, думая скорее всего о том, что скажет тем, кому служил. Я остановился в шаге от него. И очень деликатно кашлянул.

Он обернулся не мгновенно, рывком, как можно было ожидать, но медленно, словно опасаясь головокружения. Похоже, это оказалось неожиданным для него самого: он-то наверняка хотел крутнуться и мгновенно выпустить очередной импульс. Но не смог: сказывалось мое воздействие, и где-то на уровне подсознания в нем уже трепыхалось ощущение проигрыша.

Повернувшись, Акрид смог наконец увидеть меня. Я пережил еще одну неожиданность.

Потому что я выглядел уже совершенно не так, как несколько секунд тому назад. И сразу же усилил мое высокочастотное поле, забивая тот канал связи, что существовал между Акридом и его хозяевами на берегу, переключая его на себя и таким образом становясь — пусть хотя бы на время — его повелителем. Настала моя очередь говорить, а его — внимать и повиноваться.

— Теперь послушай меня, дружок, — сказал я, намеренно именуя его так же, как он меня — словом, которое я всегда считал собачьей кличкой. — Ты рассчитывал меня отправить той же дорогой, что и остальных. Ты, как я понял, рыболов: сидишь с удочкой, наживил крючок и ждешь — не клюнет ли простачок, желающий купить секретик по дешевке, а может быть, и продать какую-нибудь мелочь задорого. Ты его привечаешь, обрабатываешь, подавляешь, грабишь — и концы в воду. Но на этот раз ты просчитался. Потому что таких слабаков, как ты, я уже в детстве вязал даже без помощи рук…

Я говорил — и одновременно давил на него по программе вуду. По моему второму замыслу (возникшему уже во время ужина), я должен был не сдавать Акрида Рынку (Верига с его людьми вряд ли позволили бы мне осуществить такой демарш), но, вынув из него всю информацию по уракаре, какая у него была, просто ликвидировать его, отправив по той же тропе, по которой он отправлял других. Но сейчас возник новый вариант, и по нему лучше оставить Акрида в живых: отчитываясь перед Веригой и прочими, он, безусловно, расскажет им все о моих намерениях — так, как изложу их ему я. И они кинутся искать меня там, куда я, как известно Вериге, собирался: на подступах к Рынку. На самом деле я уже понял, что сейчас мне вновь показываться на Топсимаре нельзя; ни статуса, ни залога я тут не получил, а дальнейшее пребывание на Аморе из-за Вериги и его оравы становилось слишком опасно. Нужно испариться отсюда. Конечно, это приведет к немалой потере времени. Но иного пути я не видел: лучше опоздать, чем вообще не добраться. Да и входить в Рынок придется уже другим способом…Что же касается судьбы Акрида, то если что-то с ним пойдет наперекосяк — устранить его всегда успеется, потому что теперь в него была заложена и суицидная программа — по моей, разумеется, команде.

— Вообще-то ты приговорен, — откровенно сказал я ему. — Это ты покойник, а не я, как тебе почудилось. Но исполнение я решил отложить. Если сейчас выложишь мне все, что меня интересует и о чем я буду спрашивать, то учту твое поведение в дальнейшем (я сказал это, отлично зная, что теперь его поведение будет зависеть только от меня). Свои фокусы больше показывать не будешь. Но навыки сохранишь — они, может быть, еще и пригодятся. Будешь теперь шестерить на меня просто так, за спасибо. Не бойся, с голоду не помрешь: я человек порядочный, и из награбленного оставлю тебе вполне достаточно для нормальной жизни. А вот секреты — все, что у тебя запасено и еще не реализовано — передашь мне сейчас же, после чего о них забудешь на веки вечные. Уясняешь?

Он уяснял — помимо, надо полагать, его желания. Но его как личности уже, собственно, не существовало; одна лишь видимость осталась. И каждое слово, сказанное мною, становилось частью его жизненной программы — если только то, что в нем имелось, можно было назвать таким словом. На мой же вопрос он лишь безмолвно кивнул.

— А сейчас вернемся в салон, там посидишь, отдохнешь, — позволил я ему. — Не знаю, как ты, а я люблю после работы закусить — тем более ты тут по этой части постарался…

Он меня не поддержал, но это меня совершенно не огорчило. Мы вернулись в помещение, я поднял свой стул, поставил на место, уселся и воздал должное всему, что было тут заготовлено, включая вино — но лишь из той бутылки, содержимое которой было свободно от коррективов Акрида.

Когда я закончил подкрепляться и вытер губы, он сидел все в той же позе, всякая инициатива действительно покинула его, и я решил, что перед тем, как мы расстанемся, я, пожалуй, оставлю ему небольшую степень свободы — чтобы на посторонних он по-прежнему производил впечатление нормального человека.

— Займемся делом, — сказал я ему. — Выкладывай все, что есть у тебя в голове и в сейфе. И не медли: у меня не так много времени, чтобы редактировать твое собрание сочинений — если ты захочешь пофантазировать. Голая правда — вот, что мне нужно, снимать с нее одежки мне недосуг. Он покорно кивнул. Похоже, у него не возникло даже мысли о том, что мое приказание можно не выполнить. Я снова подключился к его мику, чтобы вести запись. Акрид заговорил — монотонно, но от этого не менее интересно.

— Какое отношение ты имеешь к семенам уракары?

— Мне было поручено перевезти их на Тернару и передать там некоторым людям для продолжения операции.

— Какой операции?

— Она называлась «Детский сад».

— Каков был ее смысл?

Он ответил — медленно, монотонно, словно читал по бумажке:

— Уракара хвойная, или скорее вырабатываемый ею субстрат «ураган», является, как мне сказали, новым и эффективным средством массового воздействия на психику людей. Воздействия в достаточно узком направлении зато в планетарном масштабе.

Получив каким-то образом эту информацию, некоторые силы решили использовать ее для операции по фактическому подчинению себе — иными словами, по колонизации — независимого мира. Возможно — не одного-единственного. Понимаешь, под воздействием этой штуки люди теряют волю и желание действовать. Они чувствуют себя безмятежно, как в раю, и им становится безразлично — кто и что с ними делает. Может приходить любой — и для него не составит никакого труда взять власть. Думаю, что операция на Тернаре была лишь генеральной репетицией.

— Почему ты сделал такой вывод?

— На него наталкивает, — ответил Акрид, — просто факт: запас косточек похищен значительно позже того, как началась эта операция.

«Интересно!» — пронеслось у меня в голове. Возникает если не полная картина, то хотя бы контуры цели. Это важно.

Но еще более важно знать — кто действует. Очень немного таких сил, какие могут свободно оперировать в федеральном масштабе. С галактическим размахом.

Это могут быть власти сильнейших миров. Армага. Шинады. И даже Теллуса. Причем с равной вероятностью власти "О" и "Т". Потому что трудно сказать, какая из них сильнее.

Могут быть крупнейшие трансгалактические компании. Такие, например, как «Астрокарс», «Транскерн», «Всеметалл» или «Видеогалакт».

И наконец, никому пока еще не известные, анонимные группы авантюристов (пока у меня нет более точного определения).

— Скажи: кто за всем этим стоит?

Акрид только пожал плечами:

— Откуда мне знать? Мне поручили — я выполнил Мне заплатили. Вот и все.

— Но не может ведь быть, чтобы ты над этим не задумался!

— У меня не было желания думать, — ответил он спокойно.

Наверное, это правда, подумал я. Вероятно, перед тем, как дать такое задание, его и подчинили, сделали подобие зомбирования — хотя скорее всего и не в полной мере. Сейчас посмотрим.

— Акрид, тебя послали те же люди, что сейчас пытаются нас преследовать? Те, на берегу.

Он медленно повернул голову, поглядел в сторону суши — там суетились огоньки, Верига с командой зажгли фонарики. Орлан покачал головой:

— Я их не знаю. Работаю в одиночку, меня никто так прикрывает.

Скорее всего и это соответствовало истине. Сейчас, находясь под моим влиянием, он просто физически не смог бы соврать. Во всем, что он говорил и делал сейчас, рассудок не принимал никакого участия; только подсознание и память.

— Но кто-то ведь тебе поручал отвезти эти семена. Кто-то из синериан? Или человек извне? С Армага, с Шинады?..

Я почувствовал, как он напрягается в поисках ответа. Акрид нервно зевнул, потом еще два раза открывал рот, словно собираясь заговорить, и снова смыкал губы. Наконец произнес не очень уверенно, запинаясь:

— Ну… Мне показалось тогда, что… эти люди между собой говорили по-серпенски.

Это было неожиданным. При чем тут Серпа? Если он не ошибся, открывается новое направление для работы. А времени остается все меньше. Скверно.

Нет, что-то я, конечно, от Акрида получил, своего рода подарок. К сожалению, информация не содержит никаких указаний на то, какой именно из множества миров может оказаться объектом намечающейся, видимо, операции. И вычислить его будет не просто. Многое зависит от того, каким образом этот мир, подчинив его, собираются использовать. Как военную базу? Как жизненное пространство для излишков населения? Как источник сырья? Свалку для жизнеопасного мусора? А может быть, просто кому-то захотелось стать императором планеты, хотя бы самой захудалой?

Словом, чем дальше в лес — тем больше дров. Их уже слишком много для одного человека.

Однако оснований для пессимизма вроде бы нет. У меня впереди самое малое месяц времени, да и после того как зерна уложат в землю, им понадобится какое-то время чтобы взойти над почвой того неизвестного мира, в котором они сейчас находились и где их нужно было обязательно отыскать до истечения этого срока. Потому что когда они взойдут — их наверняка будут охранять очень бдительно.

— Ты сам видел эти семена?

— Нет. Груз был опечатан. Металлический контейнер. Тяжелый. С кодовыми замками. Я и не интересовался. Не всякий секрет стараешься заполучить. Этот был минирован.

— Контейнер?

— Нет. Информация о нем. Это у нас такой термин. Когда хочешь прикоснуться к тайне — и мозги вскипают.

Вскипают от дистантного луча — так я его понял. А может быть, и того хуже: от охранительного заклятия.

— Что еще знаешь о семенах?

— Больше ни бита.

— Ну а вообще что можешь рассказать интересного о себе, о житье-бытье?

Оказалось, что у него действительно было что рассказать — куда больше, чем я рассчитывал. И не только относительно содержания тайн, но — и это было даже важнее — много интересного касательно источников и способов, какими Акрид такую информацию добывал. Я слушал и запоминал: это могло пригодиться прежде всего мне самому.

— Так, ладно… Теперь скажи: у нас хватит хода отсюда до материка?

Акрид слабо усмехнулся, это было первой такой попыткой за последние четверть часа.

— Энергоблок почти пустой. Я давно уже не заряжал его. Я невольно посмотрел в сторону берега, уже едва угадывавшегося на горизонте. И увидел корабль. Судя по характерному силуэту — полицейский скользун. Хорошо, конечно, что не агрик.

— Значит, семена ты переправил на Тернару?

— Все правильно.

— Что же, придется мне после Рынка лететь туда… Сказано это было опять-таки специально для передачи тем, кто вскоре догонит его и начнет допрашивать. Я не стану запрещать ему разговаривать. Пусть кидаются туда. Конечно, убегая от них, я лишаюсь возможности выяснить — на кого же в действительности работает Верига. Но это сейчас не самое важное. Разобраться на Серпе. И искать новый путь к Рынку. Остальное — приложится.

Скользун успел вдвое сократить расстояние до нас. Он был хорошим ходоком. Больше нельзя было терять ни минуты. Я подошел к борту, наклонился, не боясь нападения сзади: Акрид все еще принадлежал мне.

— Ты здесь? — спросил я негромко.

— Здесь. Замерзла и голодна.

— Сейчас исправим.

Я вошел в каюту. Со стола захватил то, чем можно было согреться, а также и насытиться. Вышел на палубу. Поравнялся с Акридом:

— Слушай внимательно. Через пять минут разворачивайся лево на борт и держи к берегу. Понял?

— Лево руль, на шестнадцать румбов — и к берегу.

— Молодец. И — до свидания. Дальше выкручивайся сам.

— Да.

Я соскользнул вниз по штормтрапу. Лодка была мне знакома. Ариана — или Мартина? — сидела на корме, подтянув колени к подбородку. Я подошел, наклонился, обнял, крепко поцеловал ее.

— Спасибо. Выручила. На вот — подкрепись. Подвинься — я сяду за пульт. У нас есть защита от локатора?

— Само собой, — проговорила Ариана с набитым ртом.

— До материка дойдем по темноте?

— Так рассчитано.

Я отшвартовался от катера и включил моторы. Ход у этой лодочки был получше, чем даже у полициста. А катер Акрида, плавно разворачиваясь левым галсом, сейчас и еще несколько минут должен был укрывать нас от преследователей. Пока они подойдут и разберутся с орланом — мы окажемся уже достаточно далеко.

— Какой курс?..

— Вообще-то мимо не промахнешь, — сказала она. — Но сейчас уходим в открытое море — от материка и островов. Искать тебя будут по дороге к земле, а не в океане. Отойдем на полторы сотни миль — и тогда пойдем к материку уже не с той стороны, где нас могут ждать. Не близкий путь, но надежный. Держи на норд-ост, курс тридцать. Часов через шесть будем менять курс. И к рассвету должны войти в бухту. Вообще на северном побережье удобных мест не так уж и много, и нас, возможно, будут ждать в каждом. Но мы придем в неудобное.

— И почему ты до сих пор не адмирал? — поинтересовался я, становясь на указанный курс.

— Все из-за таких, как ты, — сказала Ариана. Я включил комп.

— Ну, как ты? Насытилась?

— Ладно, иди сюда, красавчик, — сказала она. — смотри только, как бы лодка не опрокинулась. Знаю я тебя А то будет очень весело.

— И так будет не скучно, — пообещал я.

— Это я и без тебя поняла. Потому что погода меняется, и не к лучшему. Но, думаю, успеем до шторма.

После этих слов мы долго не произносили ничего нераздельного.

Расчеты Арианы оправдались. Если нас и искали, то не там, где мы находились в самом деле. Так что когда лениво подкравшийся рассвет позволил видеть окружающее простым глазом, мы были уже невдалеке от берега и бесшумно преодолевали последние кабельтовы.

За рулем была Ариана, я же не спускал глаз с приближавшейся высокой, обрывистой земли, внутренним зрением сканировал узкую полосу песка, протянувшуюся между кромкой прибоя и почти отвесно уходившей вверх слоистой стеной, что в давние времена создала История. Мы успели подойти к берегу до того, как погода действительно испортилась, впрочем, из объяснений всезнающей Арианы, на которые она последний час не скупилась, я понял, что такие неприятности бывают тут редко и продолжаются недолго. И в самом деле Топси была уютной планетой.

Ариана выключила мотор, я шагнул за борт и, оказавшись по колено в теплой воде, распугав попутно мелких, пятачок, крабов (во всяком случае, на Теллусе их назвал бы именно так), вытащил нос лодки на песок и протянул руки, предлагая Ариане перенести ее на сушу. Женщина покачала головой:

— Спасибо, не надо. Скоро тут поднимется такой накат, что разобьет в щепки. А так — успею еще попасть в местечко поудобнее, где смогу отстояться. Есть тут такая бухточка, тридцать миль на зюйд-ост, известная знатокам.

— Отчего же мы не пошли туда сразу же?

— Я думала, — сказала она, — что ты не спешишь объявить о своем прибытии кому бы то ни было. А там непременно кто-нибудь да окажется. Не знаю, как в глубине, но на побережье постоянно кто-нибудь вертится. В этих водах хороший лов.

— Жаль, — сказал я откровенно. — С тобой я чувствовал бы себя увереннее.

— Верю, красавчик, — сказала она. — Но ты сам понимаешь…

Я понимал. Но опасался — не столько за себя, сколько за нее.

— А если тебя возьмут?

— Ну и что они смогут мне навесить при всем желании? Как я умыкнула тебя с катера, не видел никто. Наша вчерашняя встреча? Господи, да на Аморе все себя так ведут. Кто угодно с кем угодно. Свобода нравов, милый.

— Что-то не нравится мне это твое настроение, — не стал скрывать я. Ариана засмеялась:

— Ну ты-то можешь не бояться… Кстати: передавай привет — тому, кто недавно гостил во мне.

— Фу, — сказал я и тоже засмеялся. — Так и быть, передам. Хотя он и сам слышит. Только пожалуйста, Марша…

— Путаешь! — сердито прервала она. — Интересно, с кем? Я — Ариана, запомни раз навсегда. И не обмолвись, когда в следующий раз со мною встретишься.

Я знал, что она имела в виду. Мы успели уговориться: я тут кантуюсь до вечера. Она тем временем разбирается в обстановке и с наступлением темноты возвращается, забирает меня и везет туда, где можно будет с наименьшим риском погрузиться на что угодно, чтобы слинять из этого Гостеприимного мира. Речь, конечно, могла идти все о том же космодроме; однако «старт-финиш» там был не один, как я думал — тот, на который я прилетел, — имелось два, поменьше и посекретнее: военный и, как ни странно, VIP — уж не знаю, каких таких персон они там принимали или надеялись принять. Вот одним из этих двух мне и надо было воспользоваться. Но у меня было странное ощущение: что здесь я ее больше не увижу. Я старался прогнать его, но в то же время понимал, что интуиции надо верить. Только говорить ей об этом было бы ошибкой: ее интуиция, как я успел уже убедиться, была посильнее моей.

— Прости. Больше не буду. Только прошу тебя: будь осторожна.

— Буду, — кивнула она. — И тебе того же. Держи свою сумку. — Она передала мне мой постоянный багаж. — А теперь — столкни на воду.

Лодка перевалилась с борта на борт на заметно усилившейся волне. Ариана включила мотор. Помахала мне рукой. Я ответил тем же, постоял еще с минуту, провожая уходившую в море лодку взглядом. Когда она легла на новый курс — к юго-востоку, — я тоже повернулся и пошел по ленточке пляжа, отыскивая место, где можно было бы взобраться наверх с наименьшими усилиями.

Мне удалось без приключений подняться на плато по сухой расщелине, по которой, вероятно, сверху стекала вода в сезон дождей. Преодолев склон и отряхнув пыль с коленок и локтей (местами подниматься пришлось на четвереньках), я внимательно огляделся. Не было никаких признаков обитаемости — если говорить о людях: насчет прочей жизни я не мог бы сказать ничего, поскольку общаться с ее представителями в естественной обстановке мне никогда не приходилось, если не считать раза-другого в заповедниках — но там и звери были достаточно цивилизованными в отличие от людей. Я понимал, что тут — в густом лесу, подступавшем почти вплотную к самому обрыву, — какой-нибудь хищник мог таиться в трех метрах от меня — и я его не заметил бы. Может быть, так оно и обстояло в действительности, но напасть на меня никто не спешил, и это меня успокоило.

Лес явно был неухоженным, незнакомые мне по именам и облику деревья необычной конструкции (стволы, поросшие густой и длинной шерстью, высотой метра в четыре, дальше — пучок расходящихся вверх и в стороны гладких сучьев, поддерживающих — и это было самым неожиданным — один сплошной громадный лист в форме почти идеального круга) — деревья эти, похоже, находившиеся в расцвете сил, смыкали свои странные кроны высоко над телами собратьев, умерших своей смертью, над густым подростом — похоже, уже других пород. Наверняка тенелюбивые осуществляли здесь свой извечный заговор, чтобы со временем обогнать и задушить тех, кто властвовал тут сейчас. И человек вовсе не стремился внести в этот процесс свое регулирующее начало. Скорее всего потому, что человека в этих краях просто не было, как и писали об этом во всех официальных изданиях. Хотя у меня официальные издания всегда вызывали чувство сомнения.

Так или иначе, сейчас здесь было спокойно. То есть у меня была возможность не спеша подумать над тем, зачем я здесь оказался и что мне нужно было бы сразу же предпринять, чтобы продолжать погоню за уракарой и предотвратить катастрофу, в близости которой я теперь уже не сомневался.

Почему я оказался тут — совершенно ясно: и на Топсимаре, и на Аморе, и тем более на космодроме мне не удалось бы продержаться и двух дней, меня взяли бы, и уж на этот раз я не отделался бы так легко. Даже при наилучшем исходе мне, для того чтобы вновь обрести свободу действий, пришлось бы затратить немало времени — а мой запас его таял прямо на глазах. Здесь я был свободен. Но свобода если и нужна для чего-то человеку, то именно для того, чтобы осуществлять свои замыслы. А вот этой возможности я здесь никак не видел. Я был один, без средств транспорта, без оружия и с минимальным запасом еды и питья: Ариана великодушно оставила мне то, что уцелело из припасов, захваченных мною на катере Акрида. Этого хватило бы на только что начавшийся день, ну еще дня три я прожил бы без еды — но не без воды, конечно. Однако выжить — не самоцель. Выжить. Выжить… О чем я, собственно? Странно путаются мысли. Такое впечатление, что мик выходит из повиновения. Настойчиво предлагает мне какую-то информацию. Что там у него? Ариана… Марианна… Да нет, Мартина. Она не придет. С ней плохо? Очень хорошо? Что — хорошо и что — плохо?.. Что еще? Надо уходить? Срочно уходить? Куда? Прямо в лес? А там что? В лес, в лес… Ну ладно, ладно, я иду, уже иду. Что с Арианой? И что будет со мной?..

Я и в самом деле шел. Размахивая сумкой, вламывался в чащу, не разбирая дороги. Хотя никакой дороги здесь и не было. Дикий лес. Джунгли. Тропическая тайга. Да иду я, иду! Что с моей головой? Она сейчас взорвется. Разлетится на осколки, поражая все вокруг… Это стихи? При чем тут стихи? Проза. Проза жизни… Жизнь. Что есть жизнь? Форма существования белковых тел? Что со мной? Кажется, бред. Это и в самом деле бред. Жизнь. Я перестаю жить.

Прекращаю существовать. Я…

Что-то хлестнуло меня по лицу. И сильно ударило. Я упал?

Не знаю. Я совсем ничего не знаю… Голова, голова! Ее больше нет!

На этом я перестал существовать.

Глава 6

Охота к перемене мест (дни событий двадцать третий — двадцать четвертый)

Прошла вечность, прежде чем я воскрес. Но не сразу поверил, что вернулся к жизни. Или она ко мне, все равно.

Голова была легкой, пустой, бездумной, звонкой. Боль исчезла вместе с мыслями и с привычным многомерным восприятием мира. Мир оказался простым и прекрасным. О нем не надо было думать. Только воспринимать его. Глазами, ушами, ноздрями, языком, кончиками пальцев. Не надо было говорить. Только смеяться, радуясь тому, что мир таков, каким я его сейчас увидел.

Каков же он? Я приподнялся на локте, чтобы побольше увидеть.

Я лежал на просторной веранде (слово вспомнилось не сразу), на чем-то вроде коврика, хотя и не мягком, но почему-то ласковом. Прямо передо мною был лес, позади (пришлось повернуться, чтобы увидеть, я выполнил это простое движение с радостью) — сложенная из бревен стена дома. Такие существовали только в старинных вариаблях и на картинах. В реальной жизни их давно уже не было.

Быть может, я вернулся все-таки не в жизнь, а во что-то другое? Тоже в жизнь, конечно, но в какую-то иную ее стадию?.. Хотя моя сумка — она тут, рядом, на полу, — наверняка относится к обычному миру грубых материальных тел…

На веранду взошел некто. Не человек. Четвероногое. Я напрягся, чтобы вспомнить: собака. Она подошла ко мне и улыбнулась. Я хотел сказать ей что-нибудь приятное, но забыл, как пользоваться речью. Собака поглядела на меня, повернулась и ушла, негромко постукивая когтями по доскам пола.

Я почувствовал: необходимо понять, где я, почему и зачем. У меня не было ответов, но они должны были оказаться у мика.

Однако привычное обращение к нему ни к чему не привело. Мик впервые за долгие (показалось мне) прожитые годы безмолвствовал.

Это вызвало у меня острое чувство тревоги. Я испугался. Я не умел жить без мика. Никто в мире не умел. Только что наполнявшая меня радость исчезла. Ее место занял страх.

Я сел на коврике. От резкого движения закружилась голова. Но только на миг. Подобрав под себя ноги, я медленно начал вставать, опасаясь того, что ноги не станут повиноваться, что снова засбоит вестибуляр. Но ничего не произошло, колени не дрожали, голова оставалась ясной. Ясной и пустой, как будто ее недавно тщательно промыли.

Захотелось войти в медитацию. Но, к своему ужасу, я убедился, что забыл, как это делается. Значит, дела мои совсем плохи.

За спиной возник звук. Я повернулся, инстинктивно приняв защитную позу, готовый к нападению неизвестного врага.

Звук — легкий скрип — шел от открывшейся двери дома. Сейчас в ней появился кто-то, похожий на меня. Не то, чтобы он был моим двойником, но у него были две руки, две ноги и все прочее — то есть он был человеком. Это меня обрадовало. Я понял, что только что был готов повстречаться с кем-то, совершенно чуждым. Все происшедшее со мной заставляло готовиться к самому необычному. А этот был привычным, и даже одет оказался совсем так же, как одевается большинство людей в Федерации.

Увидев меня стоящим, человек улыбнулся:

— Здравствуйте. Как себя чувствуете? Пришли в себя немного?

Я понял все, от первого слова до последнего. Потому что сказано все было на нормальном феделине — языке общения между мирами Федерации. Мне даже почудилось, что в речи его слышался слабый теллурианский акцент. Но в этом я мог и ошибиться.

Я хотел ответить обычным: «Со мною все в порядке», но язык по-прежнему отказывался подчиняться. Вместо членораздельной речи я издал какое-то мычание. Наверное, на моем лице возникла гримаса отчаяния, потому что человек сказал:

— Успокойтесь. Не волнуйтесь. Это всего лишь страх. Вы испугались. Ничего удивительного. Так бывает со всеми, кто попадает к нам так, как вы. Все восстановится очень быстро — как только вы сумеете справиться с растерянностью. Хотите — я помогу вам?

В ответ я смог лишь кивнуть.

— Вот и хорошо. Тогда расслабьтесь, насколько сможете. И постарайтесь как можно меньше сопротивляться. Готовы?

В следующее мгновение он вошел в меня. В мое сознание. Сене, понял я. Не самый сильный. Но неплохой…

И сразу же ощутил, что мои способности возвращаются. Я вновь владею собой. Могу поставить мягкую защиту…

Он ощутил мое противодействие сразу же. Убрал свое поле. Снова улыбнулся:

— А вы, оказывается, собрат. Очень хорошо: тогда вам будет совсем легко восстановиться. Вы перестали бояться Я почувствовал, что обретаю дар речи. Однако…

— Мик! — Мне легко удалось выговорить это слово..

— Знаю. — Он кивнул. — С этим вам придется смириться. До тех пор пока вы здесь. Если захотите уйти — где-нибудь в других местах сможете восстановить его, вернее — заполнить. Сейчас ваш мик пуст, совершенно стерто все, что у вас в нем было. И тут, у нас, вам ничего не удастся с ним сделать. Но все его схемы целы. Не волнуйтесь. А что же мы стоим? Хотите присесть? Вы голодны? Накормить вас? Мы тут едим нормальную пищу…

Наверное, я смог бы съесть что-нибудь. По пока мне было не до того. И когда мы уселись за круглый столик в углу веранды, я спросил:

— Зачем вы это сделали?

— О чем вы? Все, что мы сделали, это, подобрав вас в лесу, принесли сюда, в Прибрежный.

— Зачем стерли мой мик?

— Господи, — сказал он, — вечно я забываю… Нет, вы ошибаетесь: мы ничего не стирали и не стираем. Ни вам и никому другому.

— Но ведь…

Он поднял ладонь, прерывая:

— Это не мы. Это Гора.

— Гора? Это — кто-то? Или — что-то? Я не понял.

— Просто гора. Она находится довольно далеко отсюда, в центре материка — в трех тысячах километров. Это своего рода вулкан. Мы называем его просто Горой — потому что второй такой нет не только на этой планете, но, насколько нам известно, и ни в одном из обжитых миров.

— Не понимаю связи.

— Мы тоже поняли не сразу. Хотя мы здесь — уже четвертое поколение насельников. На материке. Мы называем его Матерь.

— Хорошее название. Но какое отношение эта ваша Гора, сколь бы мощным вулканом она ни была, имеет…

— К вашему мику — да и ко всем другим тоже? Как оказалось — самое непосредственное. Понимаете, название «вулкан» — достаточно условное. Гора извергает не лаву, пепел, кипяток или еще что-то в этом роде. По какой-то причине Гора генерирует поле, вернее — сложную комбинацию частот мощностью, как мы предполагаем, в петаватты — если только не в экзаватты. Поэтому, кстати, на Матери пригодно для жизни лишь побережье, я имею в виду животную жизнь. Да и там, где она еще существует — во внутренних районах, вдоль рубежа выживания — встречаются такие формы, что… Словом, мы туда не забираемся. Да это и не нужно. Нам прекрасно живется тут, близ воды. А вся средняя часть — пустыня. Во всяком случае, так говорят. Карт этих областей не существует; была, по слухам, одна попытка снять с высоты; полетевшая на съемку машина погибла. Дело в том, что и вся электроника, и не только она, но все, где работает электричество, моментально выходит из строя. А что может работать без электричества и электроники? — Отвечая на свой вопрос, он развел руками. — Вот вам и причина выхода из строя ваших миков. Такая уж здесь среда. А нормальные люди могут жить в Зоне Жизни без особых забот. Вот как мы, например.

— Вы хотите сказать, что…

— Да-да, именно то, что мы обходимся без миков и вовсе не чувствуем себя ущербными. Люди жили без биокомпьютеров тысячи лет, если не больше. Жили же! Вот и мы живем.

— То есть, попав сюда и лишившись всех записей, вы отказались от их восстановления? Он усмехнулся:

— Ну не совсем так. Подобное произошло с нашими предками — мы называем их первым поколением. Мы, как я уже сказал, — четвертое. А все последующие рождались, без миков и всего такого, и нам их просто никто не имплантировал: мы в принципе против этого. Своего рода консерваторы. Ретрограды. Мы — бескоды, так мы себя называем. Расшифровывается легко: у нас нет миков, значит, нет и ЛК — личного кода, как это у вас называется. Мы живем как бы незаконно — нигде не зарегистрированы и так далее. Но мы никому не причиняем вреда, иногда помогаем — когда людей с островов заносит сюда стихия, случай или любопытство. Кстати, некоторые из них остаются у нас, дают начало новым родам. Но мы никого не заставляем, конечно. Вот вы, я чувствую, не захотите остаться у нас. Насколько я успел понять, ваша целеустремленность — иного рода…

Он не спрашивал, просто констатировал факт. Я кивнул:

— Вы не ошиблись. Во всяком случае, сейчас я себе не хозяин. Дело в том, что…

Он снова жестом прервал меня:

— Не надо. Интересы вашего мира — или миров — чужды нам, мы к ним безразличны, мы видим и любим в мире лишь конкретное, естественное… Надеюсь, я вас не обидел?

Он просто излучал доброжелательность, и я в ответ лишь улыбнулся:

— Ни в коем случае. Только…

— Вас что-то смущает? — безошибочно определил он.

— Скорее удивляет, — признал я. — Этот ваш вулкан… Это ведь уникальное явление, пожалуй, во всей известной части Галактики. Интерес науки к нему должен быть громадным! И не одной лишь науки: Гора может оказаться и, так сказать, рукотворным явлением — пусть и не наших рук делом. Но мне не попадалось ни клочка информации, которая бы…

— Ах, вот что! — протянул он, как мне показалось, с облегчением. — Ну, это объясняется очень просто. Те, кто правит на Топси, не заинтересованы в том, чтобы мир оккупировали службы Федерации — а так оно непременно произошло бы. Конечно, власти и на Армаге, и на Теллусе о нашей Горе осведомлены — однако эти материалы хранятся, видимо, достаточно надежно. Вначале их люди пытались исследовать это явление. И убедились, что подобраться к нему просто невозможно: оборудование, как я уже говорил, выходит из строя, люди лишаются своих миков, а если продолжают движение к вулкану — гибнут. Даже попытки съемки с больших высот ничего не дали: без электроники такие съемки — простой оптикой — дают одну лишь засветку, а электроника… Ну, это вам уже ясно. Вот вам и ответ на ваши сомнения. Я кивнул:

— Ваш рассказ очень интересен. И как знать — когда-нибудь потом… Ну а сейчас — вы сможете помочь мне выбраться отсюда?

Он откликнулся не сразу:

— Мы постараемся, конечно. Но… хотелось бы знать, как вы оказались здесь, в каких отношениях находитесь с властями внешнего мира, опасаетесь ли чего-либо — ну, вы понимаете. Нет, мы не выдаем преступников, хотя стараемся поскорее освободиться от них. Я спрашиваю потому, что есть способы помочь: простые и сложные, и мы должны выбрать такой, который…

На этот раз пришлось прервать его мне — ради экономии времени:

— Простите: у вас здесь есть имена?

— У нас?.. А разве я не представился? Тысяча извинений. Меня зовут Селен, если угодно, я — мэр этого поселения…

— Селен, сейчас я вам все объясню.

— Не все, нет. Ровно столько, сколько мне нужно знать, чтобы обеспечить вашу безопасность. Как вы, наверное, знаете, многие знания дают многие печали…

Я рассказал ему, как он и просил, лишь самое основное. Селен ненадолго задумался. Потом кивнул:

— Думаю, у нас получится. Если только вам не помешают… Назовем это для простоты предрассудками.

— Ну, — усмехнулся я, — нечистой силы я не боюсь. Основами магии владею.

— В этом я уже убедился, — сказал он. — Но магия тут ни при чем. Я имел в виду другое: наше побережье, по всему периметру материка, используется очень многими. Оно считается как бы нейтральной зоной, где никто не пытается совать нос в чужие дела, все предпочитают жить спокойно и решать собственные проблемы. Тут есть, как мы их называем, станции и официальных властей, и многих Служб всех сколько-нибудь значительных миров, и тех, кто является второй реальной властью — или, может быть, на деле первой…

Он явно имел в виду "Т"-власть. Но это значило…

— …Но с нею решаются иметь дело не все: характер этой власти кое-кого смущает. А вас?

…но это значило, что все складывается вовсе не самым плохим образом: мне в любом случае пришлось бы искать контакты с людьми "Т", ведь самая убедительная из моих версий как раз и основывалась на том, что похитителями семян уракары был именно кто-то из них. А тут встреча с ними произойдет как бы сама собой, по логике событий. Прекрасно.

Отвечая на вопрос мэра, я пожал плечами:

— Мне не раз приходилось иметь с ними дело.

Я мог бы сказать: «И с другими, еще похлеще». Но решил, что это ни к чему.

— То есть у вас нет претензий к ним. А у них к вам?

Я наскоро перебрал в памяти все случаи моего общения с "Т"-властью. Нет, между нами не возникало конфликтов. Я ведь принадлежал не к той Службе, чьей обязанностью было время от времени портить им жизнь.

— Думаю, что у них нет оснований не любить меня. (Даже в случае, если они узнают мое настоящее имя, так подумал я, но снова оставил мысль при себе.)

— Очень хорошо. Потому что, откровенно говоря, все другие способы вывезти вас из этого мира кажутся мне более чем рискованными. А если они возьмутся за это дело, то… Правда, есть еще одно обстоятельство: они не любят делать что-либо даром. Но, пожалуй, могут открыть вам кредит. Впрочем, это уже ваша задача: убедить их помочь вам. Мы можем лишь создать возможность таких переговоров.

— Кажется, у меня найдется, чем убедить их, — заверил я.

— В таком случае, завтра отправимся в путь.

— Только завтра?

Он уловил разочарование, прозвучавшее в моем голосе.

— Если мы выйдем в море на рассвете, то прибудем к ним только к вечеру.

— О суше я не говорю, но если воздухом?

— Увы, таких возможностей у нас нет. Здесь невозможно сохранять энергию: все накопители садятся прямо на глазах. Гора, друг мой, даже здесь проявляет свой характер. Так что у вас еще есть время, чтобы пообедать, познакомиться с поселком — если это вас интересует…

— С удовольствием — раз уж приходится задержаться здесь. — Я почувствовал, что Селен слегка обиделся. — Поймите правильно: у меня катастрофа со временем, иначе я охотно провел бы у вас неделю-другую: все тут кажется мне очень интересным…

Он немного оттаял.

— Хорошо. Только старайтесь не очень отдаляться от берега. У вашего организма нет привычки к нашим фоновым полям, а во второй раз на вас могут и не наткнуться так удачно: лес велик и густ.

— Вы меня напугали. Обещаю оставаться на территории поселка.

— Так будет полезнее для вас.

Мы пообедали — тем, что мэр поселения назвал «натуральными продуктами». Не знаю, может быть, кому-то это кажется вкусным, мне же показалось слишком пресным; наверное, вкус мой — как и любого нормального жителя Федерации — за века цивилизованного житья успел извратиться. Однако за столом я старался сохранять на лице выражение полного удовольствия, а голод, который я испытывал, был в этом деле хорошим помощником.

Прогулка по поселению и в самом деле оказалась небезлюбопытной. Казалось, я попал в учебник старой истории — когда люди жили в деревнях, тут же по соседству содержали животных и выращивали растения — в конечном итоге и то и другое служило едой. Похоже, о генетическом вмешательстве здесь ничего не знали — хотя скорее не хотели знать. Синтетической пищей и не пахло. Удивительно, что жители, невзирая на это, выглядели здоровыми и веселыми. Главным их занятием было, однако, рыболовство, а также (как я заключил после того, как заметил пару характерных сценок на берегу) контрабанда. В этой мысли я окончательно укрепился, заглянув в местный магазин, торговали там не домотканиной и лаптями, но тем, что можно было найти в любом городе любого из миров Федерации. И расплачивались покупатели нормальными деньгами, следовательно, невзирая на своеобразный способ жизни, люди эти, которых по федеральной статистике вовсе не существовало, принимали активное участие в экономической жизни мира. Небольшой консервный заводик на окраине только подтвердил такой вывод.

Как я и обещал, я не вышел за пределы поселения и, нагулявшись и насмотревшись, вернулся к домику мэра. Ужин был очень похож на обед — только порции были поменьше. За ужином распили и бутылочку крепкого местного пойла, вкусом напоминавшего виски. Я пытался отказаться, но мэр успокоил:

— Никаких последствий не будет. Проснетесь свеженьким, без малейших признаков похмелья.

Я поверил — и не пожалел об этом. Эта микстура позволила мне быстро и крепко уснуть в отведенной мне комнатке, предназначенной именно для гостей — во всяком случае, в этом уверил меня Селен. И еще добавил, что гарантирует мне отдых без сновидений.

В этом он, однако, оказался не прав.

Уж не знаю — случайно или нет, но сон я видел. И хороший. В нем мне удалось снова встретиться с Арианой. Мы с ней опять шли по Аморскому пляжу, а компания Вериги плелась за нами по пятам, и я на ходу размышлял вслух, недоумевая, каким же способом они меня засекли, я убеждал Ариану, что это получилось совсем случайно. Она же считала, что случай тут ни при чем: просто те, на кого работал Верига, получили какую-то новую информацию об Акриде и решили, что она никак не должна достаться мне, однако предотвратить этого не сумели. Оставалось только неясным — кем были его хозяева. Под конец Ариана утешила:

— Не грусти. Сейчас у них твоих следов и вовсе не осталось. Раз уж стерто все, что находилось в мике, то и по ЛК тебя не найти. Так что теперь можешь ходить рядом с ними, и никто даже не заподозрит твоего присутствия.

Ее слова меня обрадовали, хотя я и удивился тому, что сам не смог прийти к столь простому выводу. В благодарность я крепко поцеловал ее, пользуясь тем, что мы оказались только вдвоем — и пляж, и все, кто на нем находился, куда-то исчезли, естественно и необъяснимо, как и бывает во сне. Мы с Арианой занялись любовью, а в перерывах немало поговорили за жизнь, прошлую и будущую, во сне оказалось, что и в одной, и в другой мы всегда находились и так и останемся вместе — во сне это тоже никого из нас не удивило и доказательств не потребовалось, в общем, мы неплохо провели время. Только на какое-то время я затосковал потому, что у нее (не во сне, а в настоящей жизни) остались мои две кристеллы с шифрованными записями, которыми я надеялся еще воспользоваться при случае, третья (или скорее первая) осталась у Акрида. Я сказал, что будь записи у меня — я бы смог использовать их, чтобы заинтересовать тех, с кем мне только еще предстояло встретиться, в оказании мне всяческой помощи, восстановить же их я никак не мог: мой мик был пуст, как счет в банке. Ариана ответила, что вернет мне кристеллы — и в самом деле тут же вручила мне коробочки, посоветовав спрятать их под подушку. Я так и сделал. Тут мы вдруг решили, что уединение нам надоело, и снова вышли на пляж, послушно вернувшийся на свое место, — и принялись искать развлечений. И нашли их немало. Правда, такое времяпрепровождение привело к тому, что мои запасы наличности ощутимо поистощились. Однако, как известно, кто покупает дорого, покупает хорошо. Потом Ариана сказала, что ей пора, да и мне нужно хоть сколько-то отдохнуть перед завтрашним днем. Я удивился, как удалось ей возникнуть тут, на материке, и пронести записи, которым следовало стереться; Ариана объяснила, что ночами воздух тут ионизируется слабее, и поле действует не так активно, как в светлую пору. Я немного рассердился тому, что она не приехала вовремя, как договаривались, она же заявила, что выполнила все условия, и это я сам, под влиянием поля, не дождался ее, пошел бродить по лесу, и ей с большим трудом удалось выяснить, где я нахожусь. Показываться здешним робинзонам представилось ей излишним, и она, затаившись, дожидалась ночи. Пришлось признать, что прозвучало все это достаточно убедительно. Расстались мы с нею очень сердечно, выражая обоюдное желание, чтобы наша разлука не оказалась слишком уж долгой. Насколько мы оба в это верили — другой разговор. Однако я искренне огорчился, когда сразу же после этих слов она исчезла без следа, даже без прощального поцелуя. Но ничего уже не мог поделать: пора была и самому просыпаться и вставать на крыло, а если точно — уходить под парусом.

Проснувшись, я сунул руку под подушку — и обнаружил капсулы с кристеллами. Капсулы оказались тщательно заэкранированными, и была надежда, что некоторое время их содержимое будет защищено от стирания, а уж когда окажемся в море, такая опасность и вовсе исчезнет.

Значит, Ариана была здесь не только во сне, впрочем, и до этого я интуитивно знал, что она была тут, рядом: и память тела свидетельствовала об этом, и вторая, смятая подушка — тоже. Я вздохнул и подумал, что робинзоново зелье все-таки было с секретом, будь мой мик в порядке — я сразу же обнаружил бы это, а без его помощи не сумел — очень уж ослабел от всех последних событий и передряг.

Сейчас, однако, я чувствовал себя в хорошей форме. И когда, после пресного завтрака, мы погрузились на шаланду, полагал себя уже готовым ко всяким событиям.

Намеченный путь мы, однако, проделали спокойно. Море было усеяно всяческими плавсредствами, и даже при большом желании выловить нас из этого множества было бы сложно. Но никто и не пытался, похоже, это сделать, и мы высадились на берег в намеченном месте, даже не очень устав. Не скажу, что море было совершенно спокойным, но, к счастью, я не подвержен морской болезни и считал себя совершенно готовым к разным встречам и серьезным разговорам. Я искренне надеялся, что подкреплять свою просьбу кулаками мне не придется.

Мое прибытие на "станцию "Т" прошло без всякой помпы, ни оркестра, ни почетного караула я не заметил — впрочем, я их и не ожидал. Кому-то, кто здесь был, видимо, старшим, заранее доложили о нашем появлении, которое, похоже, никого не застало врасплох: нас уже ждали. Я не стал удивляться, подумал только, что какая-то связь между станциями и поселениями побережья все же существовала, голубиная почта, на худой конец. Люди на станции выглядели самыми обычными гражданами Федерации, кого-нибудь это, может быть, и удивило бы, но не меня: в прошлом я встречался с представителями этой власти не раз, да и не десять тоже.

Меня встретили молодые, крепкие, подтянутые ребята, чьи глаза выражали спокойствие и равнодушие. На пристани, едва мы толкнулись кранцами о стенку, один, в десантной тельняшке и матросских штанах, с сериалом на ремне, вытянув руку, как семафор, спросил моего спутника из поселения: «Этот, что ли, на заброс?» «Этот самый», — последовало в ответ. «Вылазь», — сказали мне, никто не протянул руки, чтобы помочь. Впрочем, в помощи я уже не нуждался: отдохнул за целый день безделья. Оказавшись на суше, я приветствовал их, как полагалось по их обычаям. Обоим это явно понравилось. «С тобой все, отваливай», сказали на этот раз моряку из поселения, и он, прощально помахав мне, включил мотор, даже не попытавшись выйти на берег. Порядки тут были строгие, видимо. Тот же парень сказал мне: «Ну, топай», — и первым двинулся вверх по крутой лестнице, я пошел за ним, а второй из встречавших замкнул процессию. Я ожидал каких-то вопросов; их не задали.

Пока мы поднимались и уже наверху неторопливо шли к стоявшим неподалеку строениям, большая часть которых — длинные, с немногочисленными форточками под самой крышей — напоминала товарные склады, мне очень хотелось заглянуть внутрь того парня, что шагал передо мною, и немного покопаться в его сознании; но я отказался от этого намерения, потому что не был уверен, что умения мои восстановились, а значит, он мог заметить мою попытку, реакция его вряд ли была бы благоприятной, а рисковать сейчас и здесь было более чем глупо. Миновав склады, мы остановились перед домом поменьше, жилым, или конторским, или же объединявшим и то, и другое назначение. Первый повернулся ко мне. «Без багажа, — сказал он не вопросительно, а просто констатировал факт. — А в карманах?» Я вытащил капсулы с кристеллами, возвращенные мне Арианой. «Это у тебя что?» Я ответил: «Для вас», — и с готовностью протянул ему запись. Он отрицательно качнул головой: «Отдашь там». Он не пояснил — где именно. «Пошли», — и мы поднялись по чисто подметенному крыльцу. Я решил было, что меня ведут в предназначенную мне комнату, чтобы я смог отдохнуть перед всем тем, что, по моему разумению, должно было последовать: представление здешнему начальству, переговоры на тему — чего я хочу от них и во что это встанет мне, и все прочее. Чтобы ускорить процесс, я сказал: «Ребята, мне отдых не нужен, я могу хоть сейчас». Не ответили ни слова, только замыкающий коротко хмыкнул — словно подавил смешок. Мы прошли по коридору и остановились перед дверью, рядом с которой стоял еще один, похожий на моих проводников, только этот был вооружен дистантом-миди. Он не сделал попытки остановить нас, видимо, такая процедура происходила тут не впервые и была хорошо отработана. Первый из моих проводников — или конвоиров — стукнул в дверь. В ответ три раза тонко пискнуло. «Джокер», — проговорил он. Щелкнуло, дверь отворилась. Мы прошли тесный тамбур и оказались в просторной и светлой, хотя и без единого окошка, комнате. Основную часть ее обстановки составлял большой пульт знакомого облика. За ним сидел средних лет мужик в такой же тельняшке, только брюки у него были армейского образца, а не флотские. Он кивнул в мою сторону: «Этот?» «Ну не мы же», — сказал на этот раз второй проводник. Тут только я начал догадываться. «Погодите, погодите, ребята…» — начал было я. Но дверца в боковой стене уже распахнулась, открывая глазам знакомую кабину вневремянки. «Вы даже не спросили, куда я хочу…» «Туда», — услышал я, в то время как двое взяли меня под локти, подвели к дверце и не очень деликатно втолкнули в кабину. Я успел только подумать, что с вневремянкой мне фатально не везет последнее время, как дверца за мной защелкнулась и не осталось ничего другого, как терпеливо ждать — чем же все это завершится.

Впрочем, какие ожидания во вневремянке? Я не успел и глазом моргнуть, как дверца вновь распахнулась, сыграв положенные два такта приветственной песенки, и снаружи меня пригласили выйти.

Стандарт — великая вещь, но у меня он порой вызывает немалую досаду; вот и сейчас, оказавшись на той ВВ-станции, куда кому-то заблагорассудилось меня отправить, я испытал чувство крайнего недовольства, хотя и постарался никак не проявить его внешне. Мне очень хотелось понять, где же я оказался, — но обстановка тут была точно такой же, как и на любой подобной станции в Галактике, то есть я мог находиться все на той же Топси, или на Армаге, или на Симоне, предположим, или у черта на рогах. Будь здесь окна — можно было бы, увидев окружающий ландшафт, сделать хотя бы какие-то предположения, но окон, как и полагалось, тут не имелось, так что вынужденное ожидание должно было продлиться, пока кому-нибудь не придет в голову ввести меня в курс событий. Самое время было пожалеть, что я связался с "Т"-людьми, но я хорошо помнил, что другого выхода у меня просто не имелось, так что в любом случае следовало испытывать к ним благодарность. И еще — надежду на то, что они не окажутся слишком уж крутыми.

Поэтому я пробормотал несколько слов, выражавших мою признательность за оказанную помощь, человеку, ожидавшему меня в предкамернике. Он не отреагировал никак, просто жестом указал на выход. Я счел за благо повиноваться.

Я ожидал, что за дверью будет коридор, оказалось — лифт. Судя по шкале индикатора, он поднимался до сорок первого этажа, это уже говорило что-то об уровне цивилизации. Мы остановились на двадцать первом, я усмотрел в этом некий благоприятный знак. Вышли, пересекли площадку и оказались в приемной, какой не постеснялся бы и Федеральный министр внутренних дел. Секретарша за пультом вполне могла бы выиграть в конкурсе «Мисс Галактика». Она выстрелила в нас очаровательной улыбкой (я почувствовал, что сердце дало легкий сбой) и проговорила в микрофон, надо полагать, хотя он и не был заметен:

— Наш гость прибыл, президент. Я ощутил, как начинаю стремительно вырастать в собственных глазах.

Откуда-то из пространства донеслось:

— Просите!

После чего последовали еще одна улыбка и изящный жест:

— Будьте любезны — вас ждут.

Я улыбнулся ей в ответ, боюсь только, что улыбка получилась не вполне симметричной, попросту говоря — кривой. Потому что меня охватило волнение, и все, на что я еще был способен, — это подойти к указанной двери, двигаясь более или менее прямолинейно, и войти в кабинет, выражая лицом спокойствие и достоинство.

Президент (чего только?) оказался седокудрым мужиком в отлично сшитом костюме. Усадив меня в кресло, осведомился, какая выпивка придется мне по вкусу после многих часов болтанки в океане (я попросил чего-нибудь теллурианского и не скрыл удивления, когда попробовал налитую жидкость: коньяк оказался не из худших, не какая-нибудь подделка), и попросил откровенно поделиться с ним моими заботами. Говорил он, как джентльмен, а не урка, и в этом не было ничего удивительного: во власти "Т" можно было при желании найти даже принцев крови — побольше, чем в кадрах "О".

Я выложил ему все то, что счел нужным — то есть меньше половины информации. Но он, похоже, обрадовался и этому.

— Ладно, — сказал он, — чего-то в этом роде я и ожидал. С того самого часа, как мне сообщили с Топси, что туда прибыл любопытный — то ли искатель приключений, то ли еще кто. Нас это заинтересовало, так что если бы вы сами не обратились к нам, мы так или иначе нашли бы время и место для серьезного разговора с вами. Значит, вот что вас гложет: уракара. Мы тут краем уха слышали. Но настоящей информации не запрашивали: казалось, что это — вне наших интересов. Похоже, не так. По-вашему, получается, что этими семечками можно решать серьезные проблемы в масштабе миров?

— Именно так, — кивнул я.

— И Армаг собирается заварить крутую кашу в галактическом масштабе?

Собственно, об этом я не говорил ему ни слова. Насчет Армага у меня самого были только смутные догадки, да и те стерлись вместе с остальными записями мика. Он заметил мое удивление. Усмехнулся:

— Хотя и на отлете мы живем, но не без информации.

Я только кивнул. Собственно, удивляться было нечему: люди "Т" были везде, наверняка их хватало даже в Официальной власти. Так что информацию они черпали полными горстями.

— А кстати, — я счел момент удачным для такого вопроса: — На отлете, сказали вы, а нельзя ли точнее? Меня просто интересует: где я нахожусь?

Он весело рассмеялся, но тут же снова стал серьезным:

— Простите ради Создателя, ваши слова напомнили мне очень древний анекдот: «К черту подробности, какой это город?» А что касается вашего вопроса, то он достаточно серьезен. Скажите: вам действительно необходимо знать, где вы находитесь?

— Ну, собственно… Мне кажется, естественное любопытство…

— Отлично понимаю вас. Но видите ли, если я и сообщу вам название этого мира — оно вам ничего не даст, поскольку он, наш мир, не входит в состав Федерации и не обозначен ни на одной из галактических карт. Попасть на него, как и покинуть его, можно лишь на наших кораблях или при помощи нашей собственной сети ВВ, по которой, собственно, вас сюда и доставили. Но это все — только для наших же людей. Узнать — значит, принять на себя определенные обязательства. Вы человек информированный и догадываетесь, что к нам можно войти, но выйти нельзя. Говоря «наших», я имею в виду людей, постоянно сотрудничающих с нами. Так что, может быть, сейчас нам лучше вернуться к теме разговора?

Кивком я признал его правоту. И сказал, начиная деловой разговор:

— О похищении зерен: похоже, многие полагают, что в этом деле не обошлось без вас. Он ответил не сразу:

— Не думаю. Я бы знал… Так чего же вы хотите от нас?

— Помогите мне вернуться в миры Федерации.

— Куда именно?

Вопрос был не случайным, и я это понимал.

— Это имеет значение?

— Ну, ну, — сказал он, чуть улыбнувшись. — Не надо.

— Я понимаю, что всякая услуга вознаграждается. Но есть разные способы отблагодарить…

— Вы пришли сюда по доброй воле, не так ли?

— Безусловно. Однако же…

— Вы можете по доброй воле и уйти. Пока еще можете. Он отлично знал, что мне некуда деваться. Но не мог отказать себе в маленьком удовольствии: поводить рыбку, уже заглотившую крючок.

— Хорошо, — сказал я. — Во что мне обойдется ваша помощь?

— Мы помогаем только своим.

— Иными словами — вы хотите, чтобы я стал вашим?

— Мы не собираемся покупать вашу душу. Сохраняйте ее на здоровье. Но мы наймем вас для выполнения некоторой работы.

— И работа будет заключаться в том, чтобы найти семена для вас.

— Рад, что вы сохранили ясность мышления.

— Но зачем они вам?

Он пожал плечами:

— Они представляют собою какую-то силу. Мы считаем, что всякая сила должна по возможности принадлежать нам. Разве не логично? А как ее применить и когда — в этом уж разберемся мы сами. Вы ведь не считали, что, разыскав семена, сможете получить их в полную и безраздельную собственность? Они, видимо, представляют собою слишком большую ценность для этого. Значит, вам пришлось бы так или иначе продать их кому-то. Вот мы и станем вашими покупателями.

— Я бы согласился на это — но при одном условии.

Он усмехнулся:

— Полагаете, что ваше положение позволяет выдвигать условия?

— Оно будет не столь важным для вас, как для меня.

— Выслушаю с интересом.

Я в немногих словах высказал мое условие. Он раздумывал недолго:

— Для нас это выглядит приемлемым. Во всяком случае, сейчас. Хорошо, мы можем согласиться на это.

— В таком случае, я могу работать на вас. Только…

Слуга двух господ, подумал я. Да только ли двух? Сколько их уже набралось? Скоро дойдет до полудюжины…

— Только? — повторил он вслед за мной.

— Хотелось бы оговорить, в первую очередь, мое вознаграждение.

— В случае удачи…

— В обоих случаях. Сумма, конечно, будет отличаться. Но мое время стоит достаточно дорого.

— Без нас, — сказал он, — вы потеряли его немало — и еще потеряете.

В этом я не был уверен, но разубеждать президента не стал.

— Кроме того, мне нужна помощь в восстановлении моего мика.

— Нет проблем.

— И, возможно, время от времени будет требоваться содействие ваших людей — там, где без этого будет не обойтись.

— Наши люди есть везде. Что же касается вашего вознаграждения, то оно будет больше, чем вам представляется.

Интересно. Должен я радоваться или, наоборот, опасаться?

— Думается, что вы не швыряетесь деньгами просто так?..

— Ни в коем случае. Но если уж вы согласны работать на нас, мы прежде всего остального попросим вас выполнить для нас одно задание. Похоже, оно будет не самым легким в вашей практике.

— Почему вы хотите поручить его именно мне? Чтобы проверить, каков я в деле? Смею сказать…

— Ни в коем случае. Ваша репутация, Разитель, известна нам достаточно давно. Но это задание, похоже, вы сможете выполнить успешнее, чем кто-либо другой.

— Почему?

— Потому, что оно лежит в русле того, чем вы сейчас заняты — и хотите заниматься дальше. Признаюсь: я только сейчас, беседуя с вами, понял, что может оказаться ключом к… Впрочем, лучше будет изложить вам суть дела в нормальной последовательности, не так ли?

— Совершенно с вами согласен, — сказал я.

— У нас тут сейчас утро, — сказал президент. — Надеюсь, вы не откажетесь от легкого завтрака?

— Я справлюсь и с тяжелым, — пообещал я.

— Прекрасно. Тем более что за завтраком часто принимаются наилучшие решения.

Завтраком меня накормили прекрасным — не то что на материке Топси. А задание и в самом деле оказалось не из тех, с какими сталкиваешься если не каждый день, то уж три раза на неделе — точно. И, выслушивая и потом обговаривая его, я так и не уяснил для себя до конца, как же к нему отнестись: как к лихой операции или считать его смертельным номером с одним шансом на благополучный исход из ста, а то и тысячи.

Оказалось, однако, что помимо той информации, что относилась целиком к проблемам власти "Т", имелось в этой куче и жемчужное зерно. Иными словами — дело действительно было связано с исчезновением семян уракары и, следовательно, имело прямое отношение к той задаче, которую я поставил перед собой и хотел решить во что бы то ни стало.

Я еще не вполне понимал это, когда президент протянул мне какую-то распечатку — всего несколько строк. Я быстро пробежал ее глазами. Написанным там оказалось вот что:

«Как сообщает „Серпинформаг“, деловые круги Серпы чрезвычайно взволнованы внезапным прекращением добычи потуита на восьми самых продуктивных промыслах. В правлении компании „Серпен-П“, которой принадлежат промыслы, мы не получили сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этого факта. Обозреватели считают, что оно не вызвано экономическими причинами, поскольку конъюнктура на энергетическом рынке Федерации в настоящее время является весьма благоприятной и цены стоят на высоком уровне. Насколько нам известно, остановка промыслов не связана также с какими-либо авариями или другими чрезвычайными происшествиями. С промыслами поддерживается нормальная связь, все здоровы. Как сообщили нашему корреспонденту в Департаменте энергетики Серпы, уже сформирована авторитетная комиссия, которая в ближайшее время вылетит к месту происшествия, чтобы выяснить причины неожиданного сбоя, грозящего экономике этого мира серьезными отрицательными последствиями».

Дочитав до конца, я поднял глаза на президента:

— Ну и что? Какое отношение это имеет к вам? Он ответил после демонстративной паузы, во время которой пытался, похоже, взглядом добраться до моей сущности, так юнец глазами раздевает женщину, не имея смелости сделать это руками. Он пытался взломать меня, чтобы ревизовать мое сознание и подсознание. Но у него это могло получиться лишь в той мере, в какой я позволял. Легче всего в таких случаях бывает вломиться в мик человека; но у меня он все еще оставался пустым, так что выудить из него хоть что-нибудь не удалось бы и мастеру посильнее. Обычно психозондаж на такой попытке и заканчивался: пси-хакеры полагали, что если уж мик не выдает никакой информации, то с таким человеком не стоит и возиться. Это свидетельствовало лишь об их уровне — заурядно среднем. Президент же, хотя и не смог взломать мой блок, понял, что встретился с человеком, профессионально владеющим и своими тонкими телами. Это заставило его уважать меня — хотя и означало, что я всегда буду оставаться у него — у всех них — на подозрении. Почему же они все-таки хотят привлечь меня к их работе — они, у которых людей в наше время было с избытком? Ответ у меня был лишь один: людей такого уровня к ним шло не слишком-то много, и они вынуждены были хвататься за каждого.

Видимо, это и заставило его ответить на мой вопрос, хотя согласно их табели о рангах он мог просто цыкнуть на меня и пригрозить, арсенал угроз у "Т"-власти был всегда богатым. Но президент не сделал этого.

— Вам ведь не надо объяснять, что такое потуит? — спросил он, и в голосе его прозвучала нотка сарказма.

Вопрос явно был излишним; даже дети заучивают это название с ранних лет — название вещества, без которого невозможно создавать современные энергонакопители и силохранители, иными словами — поддерживать экономику на нужном уровне. Серпа была одним из очень немногих поставщиков потуита во все миры Федерации.

— Этого из меня не вычистили, — сказал я, позволив себе улыбнуться.

— Это наши компании, — сказал он. — И наш потуит. Хотя официально это, разумеется, выглядит несколько иначе.

— Ясно, — сказал я. Действительно, причина их интереса оказалась простой и уважительной. — Чего же вы ждете от меня?

Вместо ответа он протянул мне капсулу с кристеллой — вроде той, что лежала в моем кармане.

— Прежде чем продолжить разговор — полистайте это досье. Думаю, тогда у вас не останется вопросов — или почти не останется.

— Боюсь, вы переоцениваете мои возможности, — скромно заявил я.

— Меня пугает скорее обратное, — усмехнулся он, — что я их катастрофически недооцениваю. Но какими бы ни оказались ваши таланты — главное, чтобы вы не пытались употребить их во зло. Вам может сойти с рук многое — только не измена. Основное — чтобы вы помнили: где бы вы ни находились, вы всегда будете на предметном стеклышке под нашим микроскопом.

— В этом я убежден, — согласился я.

— Рад, что у вас нет иллюзий на этот счет, — проговорил президент. — Когда ознакомитесь с материалом — будем говорить дальше. А пока — у меня множество и других дел. Так что оставляю вас здесь, — он усмехнулся, — как бы в одиночестве.

— Боюсь, что без вас мне не обойтись, — сказал я. — Мои возможности сейчас и вправду невелики: я не смогу считать с кристеллы ни байта, вы не забыли, что мой мик выведен из игры?

Президент чертыхнулся так, что ему позавидовал бы и матерый гуляка.

— Ладно, — проговорил он затем. — В немногих словах: как мы выяснили, причина остановки работ на Промыслах — простой саботаж. Люди бросают работу — и все. Мы испробовали уже и кнут, и пряник — без толку. Сама мысль о продолжении работ вызывает у них крайнее отвращение и даже, я бы сказал, непонимание. Искали организаторов, руководителей этого движения, не нашли. Их просто-напросто не оказалось. Никто не уговаривал, не агитировал, не подкупал. Все произошло и происходит как бы само собой.

Я кивнул:

— Это мне что-то напоминает…

— Ага! Слушайте дальше. Нам удалось установить лишь одну связь: все это началось вскорости после избрания там нового президента. Как вы помните, «после» — не значит «вследствие». И мы никак не могли доказать хотя бы самим себе, что между этими событиями существует связь. Но вот сейчас все вроде бы встало на свои места, вам не кажется?

— Скажите, а почему бы вам просто не разогнать лентяев и не набрать новых? Президент усмехнулся:

— Вы не первый дошли до светлой мысли. Правители Серпы не поощряют иммиграции, но с ними-то мы справились. Привезли. Заменили всех, от первого до последнего. И что же? Через неделю все повторилось. И мало того: стали бросать работу и люди во многих — да что во многих, практически во всех отраслях, какие вообще существуют на том мире. Признаюсь, у нас тут просто животы заболели от досады и сознания своего бессилия. И только сейчас, когда вы рассказали о ваших проблемах, меня словно озарило: а что, если это уракара? То же самое, что произошло, по вашим данным, на Тернаре? Вы ведь говорили, что семена были отправлены именно на Серпу, верно?

Я медленно кивнул, пытаясь собраться с мыслями. Из того, что я только что услышал, следовало, что система "Т" не была замешана в похищении семян. А ведь именно такой была одна из моих основных версий. И я рассчитывал, что уже здесь смогу добиться какой-то ясности. Выходило, что надеялся зря: версия рушилась, и надо было начинать с нуля. Но, может быть, "Т"-президент просто темнит, как принято говорить у них? Может, мне осторожненько пошарить в его сознании? Рискованно, конечно, но дело стоит риска.

Я попробовал мягко, почти неуловимо просканировать его мысли и память. Может быть, он и ощутил мою попытку, но препятствовать не стал. Впрочем, я не злоупотребил этой возможностью. Девяносто пять против пяти было за то, что он говорил правду: к исчезновению семян эта власть действительно не имела отношения.

— А я было подумал, что это вы… — проговорил я вслух, чтобы объяснить возникшую паузу.

— Вынужден вас разочаровать, — и он развел руками. — Сейчас мы знаем об этом куда меньше вашего. Давайте думать вместе.

— Да уж придется, видимо, — признал я. — Скажите, а кто конкурирует с вашим потуитом на галактическом рынке?

— М-м… Ну прежде главной была Тернара. Сейчас она не вывозит ни килограмма, вы помогли мне понять — почему. А кроме нее, Серпа и Кантра.

— Верный друг и союзник Армага.

— Несомненно. Да и сам Армаг тоже толкается локтями… Ага! Понимаю, понимаю…

— Кажется, сообразил и я, чего вы от меня захотите.

— Это же совершенно ясно. Если действительно на Серпе действует тернарский вариант с уракарой — пока ведь это только мое предположение, — то ваша задача решается очень просто, хотя не сказать, что успешно: семян вам не найти, потому что они уже использованы.

Я покачал головой:

— Маловероятно. Слишком мало времени прошло после похищения. Думаю, что семена должны сначала хотя бы прорасти, и только после этого растения начнут как-то влиять на людей, выделять этот самый «ураган». Конечно, если бы знать, каков механизм их воздействия, что именно является главным: семена, ростки, взрослые деревья… Но я пока ничего не знаю — да и вы, видимо, тоже?

— К сожалению. Но где еще вы сможете выяснить что-нибудь об их действии, если не на Серпе?

— Серпа тут наверняка ни при чем. Хотя… возможно, это тоже было испытанием? Своего рода репетицией перед каким-то действием, еще более масштабным?

— Вот и выясните все это. Установите: кто посадил в кресло нового президента. Чьими были деньги.

— Вы думаете, это президент…

— Тут долго думать не нужно. Серпа — мир небольшой, и режим там весьма строгий. Это у вас на Теллусе или на Армаге можно заложить какие угодно плантации и власти еще долго не будут знать о них ровно ничего. На Серпе сделать это невозможно без ведома и разрешения властей. Ввоз туда растений и животных вообще запрещен, на каждый случай нужно разрешение с самых верхов. При старом президенте такое бы не прошло. Он был честным и порядочным человеком… хотя особыми способностями и не выделялся.

(Я внутренне усмехнулся: эта характеристика означала, что бывший президент не брал денег ни у кого, кроме "Т", и перекупить его было нельзя.)

— Новый же не производит благоприятного впечатления.

(Понимай: он берет деньги у кого-то другого, и на этот раз перекупить его не удается уже власти "Т".)

— Простите. Но ведь при таком положении доходов лишаетесь не только вы, но и сама Серпа? Или я ошибаюсь? Он хмуро усмехнулся:

— И да, и нет. Она лишается доходов от вывоза потуита — то есть тех налогов и пошлин, которые уплачивали мы. Но — и это последняя информация — они получили огромные кредиты на невиданно льготных условиях: смехотворный процент — и рассрочка, на сколько бы вы думали? На девятьсот девяносто девять конвенционных лет! Вам случалось слышать о таком?

— Никогда, — ответил я чистосердечно.

— То есть их закупили на корню, чтобы закрыть наше производство. Представляете, как попрут в гору доходы Кантры и Армага после того, как Тернара и Серпа выбывают из игры?

— Хотел бы я иметь половину разницы…

— Не мечтайте: у вас таких денег никогда не будет. — Президент несколько раз утвердительно кивнул. — Однако без дохода вы не останетесь: когда выполните задание, вам не придется на нас обижаться.

— Надеюсь, — согласился я. — Но я пока еще не понял, в чем же оно будет заключаться? Найти и уничтожить посадки уракары?

— Это лишь часть задания. И не самая тяжелая.

— В чем же состоит остальная?

Он откашлялся, выдержал паузу.

— Во-первых: установить, какие механизмы были пущены в ход, чтобы провести этого президента на выборах. Установить так, чтобы это можно было доказать: нужны не мнения, а факты и по возможности документы. Это дало бы нам — конечно, через независимых политиков Серпы, через тамошнюю оппозицию (я снова чуть не улыбнулся, когда он произнес «независимых») возможность оспорить последние выборы в Федеральном Трибунале, и уж мы использовали бы этот шанс на сто процентов, даже на двести. И во-вторых: если это не представится возможным — нейтрализовать этого молодца. А уж остальное сделаем мы сами.

Второй вариант мне и вовсе не понравился. Как-никак, от таких дел я отошел давно.

— Скажите, Президент, почему я? У вас ведь множество весьма квалифицированных профессионалов…

— Да. И мы уже потеряли там двух человек. Если бы речь шла только об игре со Службами Серпы, мы бы обошлись, конечно. Но сейчас там работает Армаг. А им-то все наши люди известны. Вы же для них — лицо нейтральное, во всяком случае, не принадлежащее к нашим системам. А кроме того, я учитываю и то, что у вас на Серпе есть собственные интересы.

— Хотите послать меня на Серпу?

— Отсюда — на Симону. А оттуда через небольшое время — на Серпу, вы поняли меня правильно.

— Разве у вас нет прямого сообщения?

— Есть, конечно. Но здесь я не могу купить для вас место посла на Серпе. А именно находясь в такой позиции, вы сможете с наибольшим успехом сделать все, что будет нужно.

Место посла? Ему что, удалось все-таки прочитать мои мысли? Получив ранг посла, я смогу совершенно официально явиться на Рынок, и… Но тес… Сейчас об этом не надо даже думать. Продолжим разговор.

— Значит, на Симоне…

— На Симоне — просто потому, что там место посла стоит дешевле, чем во всех других мирах, поддерживающих отношения с Серпой. Посол — лицо, иммунизированное от ответственности, так что вы будете подвергаться наименьшему риску при выполнении деликатных операций — а без них вряд ли обойдется. Оцените уровень моей заботы о вас.

— Прекрасно, — сказал я. — Все очень просто. За исключением одной малости: во-первых, я не дипломат и никогда им не был. И во-вторых, мне не приходилось покупать должности, да еще в незнакомых мирах. Вам не кажется, что…

— Не кажется. Я же не предлагаю вам стать, ну, скажем, первым секретарем посольства: там действительно от вас потребовались бы профессиональные навыки. Но послы как раз редко бывают дипломатами. Куда чаще это просто люди, которых правительству хочется либо вознаградить за услуги, либо услать подальше от своего мира, но ликвидация которых нежелательна потому, что вызовет слишком большой шум. Так что можете быть спокойны: от вас никто не потребует знания дипломатических ходов и выходов. Вот разведчиком вас будут считать наверняка и вести себя по отношению к вам станут соответственно. А относительно покупки — на Симоне обратитесь к нашему тамошнему папе, он сделает всю черновую работу, так что вам придется только участвовать в окончательных переговорах. Но это, надеюсь, вас не очень смутит?

Я лишь кивнул, чувствуя себя убежденным.

— Вот и прекрасно. Так что готовьтесь. Деньги получите в чеках — государственных, а не трэвел-чеках, конечно. Сумма будет в галларах, как вы понимаете. Если они на Симоне будут запрашивать — поторгуйтесь: больше мы дать все равно не сможем. Если сэкономите — не пытайтесь скрыть: мы все равно узнаем подлинную цену. Тем более что деньги эти останутся в вашем распоряжении — они облегчат вам выполнение задания.

— Но ведь на Серпе уже есть, наверное, посол Симоны?

— Конечно, — кивнул президент. — Это вас волнует?

— Вы не думаете, что два посла одного и того же мира — многовато?

— Двух не будет. Если на Симоне вы справитесь с делом быстро, то можете еще успеть на похороны предыдущего. Вернее — помашете ручкой, когда его останки будут отправлять на родину. И пусть ваша совесть остается спокойной: этот посол тоже был нашим человеком, но, как вы и сами поняли, не оправдал ожиданий, и потому мы его приговорили.

Круто, однако, подумал я. Но вслух предпочел этого не высказывать. Просто решил, что засиживаться в послах, пожалуй, не стоит: это может пагубно повлиять на мое здоровье, о котором я всегда старался заботиться — насколько это вообще было возможно.

Впрочем, жизнь успела уже приучить меня к тому, что все получается, как правило, не совсем так — или совсем не так, как ты предполагаешь и планируешь.

Президенту, похоже, показалось, что я загрустил; и он сказал в утешение:

— Ничего — успеете еще прийти в себя. Понимаю, конечно, все это для вас несколько неожиданно. Но там у вас хватит времени отдохнуть, оглядеться и в конце концов, почувствовать себя одним из нас — членом единственной в Галактике серьезной команды.

«Вроде бы я еще не давал своего согласия?» — спросил я. Но только мысленно, и только себя самого.

— А что же вам еще остается? — услышал я в следующий миг.

Я невольно вздрогнул: оказывается, я даже не позаботился о том, чтобы поставить мало-мальски действенную защиту, и президент все-таки прочитал мою мысль без труда — хотя сенсом был слабоватым. Мне в самом деле еще многого не хватало до нормальной формы.

Я постарался улыбнуться как можно приятнее. И сказал:

— Но прежде всего мне хотелось бы по-настоящему восстановиться. В моем мике стерты все программы, не говоря уже о памяти… Я ведь вам говорил.

— Этим можете заняться прямо сейчас. Дам вам прямой выход в ВВ-сеть. Конечно, что касается вашей личное памяти — тут, как говорится, медицина бессильна.

— Придется какое-то время обходиться без нее, вздохнул я. Хотя на самом деле так не думал: мне лишь бы выйти в сеть — а там найду способ восстановить и личные записи. Сейчас я не забыл поставить блок, так что эта моя мысль осталась неподслушанной.

— Впрочем, — сказал президент, — утрата мик-памяти вряд ли уменьшила ваши сенсорные возможности и умения. Они, насколько могу судить, у вас не пострадали.

Я приосанился — просто так, чтобы чуть повеселее стало на душе.

На Симоне поначалу все шло без сучка, без задоринки. Не успел я выйти из ВВ-камеры, как был встречен ребятами из "Т", усажен в представительский скользун и доставлен к "Т"-папе этого мира. Авторитет принял меня достаточно вежливо, хотя и без признаков восторга; видимо, он чувствовал себя достаточно независимым даже от "Т"-президента. Но, разумеется, о моем задании его успели предупредить, и отказываться от поручения он не собирался: он мог давить фасон передо мною, но не перед своей верховной властью. И, выслушав меня, сказал:

— Дело-то несложное, надо только подумать немного в какие ворота войти.

И, заметив мой вопросительный взгляд, пояснил:

— У нас должностями торгуют две партии: президентская и парламентская. И конкурируют между собой. Так что переговоры придется вести с обеими, чтобы сбить цену, а то они в последнее время совсем оборзели. Ни стыда, ни совести. Переплачивать им я не собираюсь.

— Я ведь привез деньги… — напомнил я.

— Ну, то, что вам там отстегнули, — это только на раскрутку. Чтобы попасть к тем, от кого зависит.

— Я думал, с вами тут считаются… — попытался я расшевелить его честолюбие. Папа лишь усмехнулся:

— Ну ладно вам — как ребенок, в самом деле. Считаются. Но правила игры и нам приходится выполнять. Кому нужны лишние сложности? Да мы денег на представительство не жалеем: все равно потом они к нам возвращаются. В общем, так. Сейчас устроим вас на отдых — а пока будете мыться-бриться, договоримся с ними о встрече. Видимо, к Президентским придется ехать в офис, а болтунам назначим «стрелку» в «Галаксе»… это, поясняю, у нас ресторан такой со всеми удобствами — там мы с ними обычно базарим. Начнете с парламентских: обычно они берут меньше. Да, для спокойствия мы подобрали вам спутника. Конечно, мир наш, не в пример другим, достаточно спокойный,. но рисковать мы не хотим.

Мысль о собственном личном телохранителе меня позабавила: можно будет устроить с ним конференцию по обмену опытом. Однако плотный присмотр мне никогда не нравился, так что я попробовал возразить:

— А нужно ли? В случае чего я и сам за себя постою…

— Это вам лучше знать. Но без спутника нельзя: вас примут за мелочь, с которой и разговаривать зазорно. Уж поверьте: я знаю, как надо. Да и была такая команда насчет вас.

И крикнул в переговорник:

— Дюжан, зайди!

В дверь вошел человек. Я взглянул на него. Узнал. И насторожился.

Потому что в вошедшем телохранителе опознал того самого унтера, что был моим соседом в полете с Теллуса и, понеся от меня некоторые потери, сошел с корабля именно на Симоне. Об этом маленьком эпизоде я успел уже забыть, но сейчас он вновь возник в памяти.

Было это совпадением — или результатом какого-то умысла?

Это еще предстояло выяснить.

Во всяком случае, заслуживало внимания хотя бы то, что, завидев меня, унтер (в мыслях я продолжал называть его так) не очень-то удивился. Вернее, изобразил удивление, но это получилось у него не очень убедительно. Артистизма ему явно недоставало.

— Проводи гостя, — сказал ему папа. Унтер жестом указал мне на выход.

Часа через три он же зашел за мной и сказал, что пора ехать. Унтер вел себя спокойно и сдержанно, и если бы я не был уверен в своей памяти, то наверняка решил бы, что обознался и это — совершенно другой человек. Но памяти я верил.

Начали мы, как и предполагалось, с ресторана, у дверей которого нас встретили целых два швейцара, наряженных не в привычные ливреи, но в вакуум-скафандры, то была имитация, конечно, но впечатление возникало достаточно внушительное. Холл и обеденный зал были выдержаны в том же духе: стены были украшены громадными, подсвеченными изнутри фотоснимками далеких галактик и шаровых скоплений; временами свет пригасал, а оркестр, игравший в дальнем конце зала, умолкал, и слышался низкий, уверенный гул стартовых двигателей, записанный скорее всего наверху, на космостарте. Но в отдельных кабинетах обстановка была нормальной — без фотографий и рева. В одном из таких кабинетов нас и ждали.

Ожидавших было двое. Средних лет, в дорогих костюмах, хотя ни у одного из них не было в петлице значка с эмблемой парламента этого мира, так что я не был уверен, что они являются депутатами. Скорее это были парламентские юристы или хозяйственники; мне, впрочем, было все равно, кто они, — лишь бы у них хватило полномочий для того, чтобы решить мой вопрос.

Унтер, после того, как ввел меня в кабинет и представил мою персону ожидавшим, вышел, сказав, что пообедает в зале, видимо, был уверен, что мой разговор тут протянется достаточно долго. И в самом деле, одна лишь процедура заказа заняла не менее четверти часа, похоже, она являлась своего рода ритуалом, в ходе которого метрдотель, сопровождаемый двумя официантами, называл предлагаемые закуски, первые и вторые блюда, объяснял состав и технологию их приготовления, свою речь иллюстрировал отличными фотографиями блюд, уже при одном взгляде на которые начиналось бурное слюноотделение. Заказчики неторопливо обсуждали каждую рекомендацию и в конце концов объявляли свое решение. Возникало впечатление, что идет парламентская дискуссия по поводу важного законопроекта. Я в это время старался развлечься тем, что прикидывал — во что станет мне эта процедура: платить-то предстояло из моего кармана, и хотя деньги не были, собственно, моими, я все равно внутренне ужасался называемым ценам, жизнь приучила меня к умеренности.

Когда стороны пришли к окончательной договоренности и метрдотель величественно выплыл из зала, а официанты принялись снаряжать стол для предстоящего принятия пищи, мы затеяли легкий разговор на общие темы: в частности, о политике федерального центра по отношению к остальным мирам, о стремлении Армага окончательно перетащить одеяло на себя и о прочем, столь же для всех нас вроде бы неважном. Я тем временем проанализировал собственное состояние и с удовольствием понял, что почти в форме, так что мог вступать в игру с достаточной уверенностью в своих силах. Сделав такое заключение, я принялся разглядывать моих собеседников на просвет, ожидая найти в их головах какой-то замысел, обращенный против меня: люди эти могли оказаться и агентами любой Службы, местной или даже федеральной и в памяти своей держать задание, например, по захвату или даже полному устранению меня, грешного. Я испытал странную смесь разочарования и удовольствия, когда убедился в том, что ничего подобного их рассудок не содержит, оба они были настроены лишь на то, чтобы дать мне поменьше и содрать при этом побольше. Наконец, когда официанты, уставив стол напитками и закусками и налив бокалы, удалились, мы перешли собственно к делу.

— Итак, вас интересует некая государственная должность, — не успев прожевать балык симонианского квазиосетра, обратился ко мне один из них, отличавшийся тем, что был лыс, в то время как его коллега порос обильными кудрями тускло-серого цвета. — Боюсь, что это будет сложно…

— Даже очень, — присовокупил кудрявый. Я ответил им лишь вопросительным взглядом.

— Не говорю уже о том, что этот пост в настоящее время занят, — продолжал лысый, — но даже в случае его освобождения на него уже претендует четверо кандидатов.

— Очень достойные люди, — прозвучала реплика второго члена дуэта. — Очень, очень.

— Совершенно верно. И при этом каждый из них готов понести расходы…

— Немалые расходы, очень немалые…

— Я бы сказал даже — очень большие, для того чтобы… Ну вы ведь понимаете, не так ли?

— Я уверен, что вы понимаете!..

Пока они распевали на два голоса, я тоже открыв рот — но только для того, чтобы положить в него еще один вкусный кусочек. Однако после этого воззвания к моей понятливости я решил, что пора вместо дуэта организовать трио.

— Ну а если я беру эти расходы на себя и вы получаете готовый факт без всяких забот и достаточно быстро? Или еще лучше: просто гарантирую вам, что проблем с освобождением поста у вас не возникнет?

Я выговорил это с той небрежной уверенностью, которая должна была внушить собеседникам, что стоит мне пальцем пошевелить, и сразу же начнут происходить серьезные события. А чтобы они прониклись этой мыслью до конца, добавил еще:

— Я не привык, чтобы мне отказывали.

Кажется, это возымело действие.

— У нас и в мыслях не было — отказать вам…

— Мы бы и не пришли вовсе, если бы намеревались…

— В этом я уверен, — успокоил их я. — Полагаю, что речь идет о цене, и более ни о чем?

— Н-ну… — глубокомысленно протянул лысый.

— Эмм… — Интонация кудряша выражала глубокую задумчивость.

— Я готов выслушать ваши мнения, — приободрил оппонентов я.

— При совершенном уважении к вам — очень сложно. Если бы дело было только в цене… — затянул лысый.

— О цене всегда можно договориться, ведь верно? — подхватил второй. — Вас ведь не напугает сумма в пятьсот тысяч?

Разумеется, названная сумма меня не испугала. Однако же удивила. Президент выдал мне миллион; именно такой была, по его сведениям, цена. Похоже, должности в этом мире сильно подешевели?

— Вполне приемлемо, — откликнулся я вслух. — И давно у вас держатся такие цены?

— Цены? Очень давно… Мы рады, что они вас устраивают, и у нас не возникло бы ни малейших сомнений, если бы не личности других претендентов…

— Люди с громадным весом, вы понимаете?

— С весом, да. И с неограниченными возможностями.

— С неограниченными? — выразил я сомнение.

— Ну пусть с почти неограниченными. Но в наших условиях мы вынуждены…

— Мы льстим себя надеждой, — речь кудрявого становилась похожей на его шевелюру, — что сможем найти компромисс с вами не только по финансовой стороне проблемы, но и…

— В самом ли деле вам нужна именно эта должность? — поставил вопрос ребром лысый.

— Понимаете ли, остальные претенденты хорошо известны и находятся в тесных дружеских отношениях со многими депутатами. Нет, мы ни на минуту не сомневаемся в ваших достоинствах и известности, может быть, даже славе…

— Несомненно, славе…

— Но в нашем мире о вас информированы неполно. Вот если бы вас удовлетворила, к примеру, должность министра процветания и перспективы в нашем правительстве…

— Поверьте — прекрасный старт для стремительной политической карьеры. Вот уже четыре министра процветания в нашей истории сделались…

— Стоп, стоп, — прервал их я, чувствуя, как от этой болтовни у меня начинает гудеть голова. — При чем тут министр чего бы там ни было? На какой пост, по-вашему, я претендую?

Лысый пожал плечами, второй, в локонах, слегка развел ладони, выражая удивление.

— На трон вице-короля Симоны, разумеется, — пробормотал лысый. — На какой же еще?

— Вице-короля? Какой же территорией я стал бы управлять?

— Вы не совсем в курсе, я полагаю, — проговорил кудрявый тоном, ясно показывавшим, что к чудачествам богачей принято относиться снисходительно, как к детским шалостям. — Симона — королевство, разумеется, но король у нас не наследственный, а выборный — и вице-король точно так же.

Я почувствовал, что начинаю злиться.

— Вам что — даже не сказали, что я хочу купить?

— Видите ли, — после краткой паузы, которой хватило им, чтобы переглянуться, сказал лысый: — Собственно, для переговоров с вами были назначены другие люди, но в последний момент…

— Словом, получилось так, что мы не успели как следует…

— Но если вы скажете, о чем, собственно, мы должны договориться…

«О господи! — подумал я. Неужели во всех мирах парламенты одинаковы?»

— Пожалуйста, — сказал я, пытаясь сдержать раздражение, — с удовольствием просвещу вас. Я не хочу быть вице-королем. Меня интересует всего лишь пост посла вашего мира на Серпе. И ничто другое.

Я ожидал, что мои собеседники вздохнут с удовольствием. Однако результат был противоположным: они озадаченно уставились на меня.

— Посла… на Серпе? — пробормотал лысый.

— Но это… это невозможно! — жалобно проныл кудрявич.

— Что-о? — грозно вопросил я.

— Ну не то, чтобы совсем невозможно, — неуверенно сказал лысый, — но тут нужно время, чтобы найти верный путь…

— Послов парламент не назначает и не утверждает, — собравшись с духом, объяснил кудрявый. — Это прерогатива королевского правительства. Так что для того, чтобы договориться с людьми в правительстве, понадобится не день и не два. Но главное — они заломят такие деньги, что для нас просто не имеет смысла вступать в такие отношения с ними. Да и вам это обойдется дороже: триста — нам, и еще столько же — для них. Понимаете ли…

— Я все понял, — сказал я сухо. И в самом деле: чего тут было не понять?

Я встал. Вежливо поклонился:

— Произошло недоразумение, господа. Мне не нужно было встречаться с вами. Приятного аппетита! И я направился к выходу.

— Постойте, как же?..

— А счет? — возопил второй.

— Нет товара — нет денег, — ответил я наставительно.

— Мы согласны дать вам любое место в правительстве! Оттуда вы сможете…

— Как-нибудь в другой раз, — пообещал я, аккуратно затворяя за собой белую с золотом дверь.

Папе извиняться передо мною не хотелось, и он лишь пробормотал несколько слов, из которых следовало, что в парламенте обстановка меняется ежедневно, выгодные дела там рвут друг у друга, так что порой бывает совершенно непонятно, к кому следует обращаться, а от кого нужно держаться подальше. В ответ я лишь спросил:

— Что, у вас там нет своих людей, что ли?

— Есть-то есть, — ответил он, и в голосе его прозвучала досада. — Но там они в два счета развращаются, так что мы им перестаем доверять…

Я выразил ему сочувствие по этому поводу. После чего он пообещал, несколько приободрившись:

— Ничего, в правительстве устойчивости больше, так что с королевской партией договориться будет проще. Правда, — он вздохнул, — дороже. Но тут уж ничего не поделаешь…

— Ну, — необдуманно проговорил я, — все равно, это будет куда меньше, чем полагает президент…

И тут же спохватился: не следовало этого говорить, вот уж не следовало! Не дал себе труда подумать… Но было поздно: слова прозвучали и никак не прошли мимо слуха папы. Внешне ничего не изменилось, но у меня возникло четкое ощущение: он внутренне напрягся, насторожился, словно готовясь к схватке.

— Когда можно будет встретиться с людьми из той партии? — спросил я, стараясь показать, что ничего не понял и не заметил.

Но это не помогло: папа оставался в напряжении. Однако тоже старался никак не проявить этого.

— К сожалению, только завтра, — ответил он. — Они избегают заниматься делами во внеслужебное время. Старая традиция…

Может быть, так оно и было в действительности, и вынужденная проволочка папу огорчила: моему присутствию здесь он почему-то не радовался более. Но могло существовать и другое объяснение, к сожалению, весьма правдоподобное: он наверняка понял, что мне стала известна разница между реальными ценами на должности на Симоне-и теми, что он сообщал в центр "Т", перед которым отчитывался в расходах, иными словами — который таким путем обворовывал. В организации "Т" признается воровство только за ее пределами, и за нарушение этого правила карают жестоко. Меня же папа теперь счел, похоже, доверенным лицом самого президента, присланным для выяснения истинной ситуации на рынке постов. Я невольно подумал, что следует быть настороже. Но когда это я не был начеку?

Прощаясь с папой, я спросил, как он посоветует скоротать вечер, оказавшийся в моем распоряжении. Он нехотя усмехнулся:

— Ну, для одинокого мужчины — не вижу проблем. Правда, посоветовать ничего не могу: у меня уже и возраст не тот, и вообще я человек семейный и ничего такого себе давно уже не позволяю. Но вы спросите у вашего спутника: он наверняка в курсе.

Однако проводить вечер в компании бывшего унтера мне вовсе не улыбалось. Конечно, можно было снова овладеть и его памятью, и намерениями, чтобы он накрепко забыл обо всем, что, быть может, увидит и услышит. Будь мы на ничьей земле, я так и сделал бы. Но сейчас мы находились на его территории, где он выступал не в одиночку, а среди людей папы наверняка имелись и сенсы, которым под силу оказалось бы восстановить его стертые воспоминания, я вовсе не хотел преувеличивать своих возможностей. С другой же стороны, на предстоящий вечер у меня были намечены некоторые действия, которые мне хотелось осуществить без свидетелей. И по дороге домой (если только можно было назвать домом отведенные мне покои в пригороде), отдыхая на заднем сиденье скользуна, я составил план действий на весь остаток дня — и на часть ночи тоже, если мне понадобится дополнительное время.

Приехав, мы прямо из гаража поднялись на жилой этаж. В комнате, которую можно было бы назвать гостиной, унтер, даже не испросив разрешения, развалился в одном из кресел, как бы показывая, кто здесь настоящий хозяин, и закрыл глаза — наверное, чтобы посмотреть по своему мику какой-нибудь вариабль со стрельбой и любовью. Мне захотелось выяснить, как отложилась в его памяти наша первая встреча — на корабле, помнит ли он меня вообще, а также как далеко простираются его нынешние полномочия, и я проговорил:

— Может, приготовишь что-нибудь на ужин?

— Я вам не повар, — ответил он, не поднимая век. «Ну, ладно, — подумал я. — Придется заняться тобою всерьез, а то ты совсем обнаглел».

— В таком случае я пойду куда-нибудь — закусить и развлечься. А ты отдыхай спокойно.

— Вам выходить не велено, — откликнулся он, все так же не открывая глаз: наверное, действие, которое он сейчас смотрел, было увлекательным, и ему не хотелось отрываться от него.

— Я ухожу, — проговорил я, вставая. — И что ты мне сделаешь?

Тут он взглянул наконец на меня. И привычным движением выхватил из наплечника дистант:

— Сказано сидеть — значит, сиди!

— Что же ты — в меня стрелять будешь?

— И буду, — ответил он уверенно.

— А что тебе скажет папа?

— Скажет спасибо, — проговорил он, усмехнувшись. Я уже воздействовал на него, освобождая его сознание и память от наложенных другими запретов. Он не сознавал этого: мое давление было постепенным и мягким.

— Если со мной хоть что-нибудь случится — начальство папу не поблагодарит. А уж он на тебе отыграется.

— Испугал! — фыркнул унтерюга. — Что ему кто сделает? Тебя тут вовсе и не было, так что и спроса никакого.

— Интересно. Где же я, по-твоему?

— Откуда нам знать? Потерялся где-то по дороге сюда. От нас уже ушла депеша: не прибывал, и ничего знать не знаем…

Я понял. Совершенно случайно я проник в дела папы, которые президент наверняка счел бы недозволительными — потому что центру от них ничего не перепадало. Папа ни за что не поверит, что это произошло без моего на то желания, для него я — ставленник президента, и если оставить меня в живых — непременно доложу шефу обо всем, что удалось вызнать. Следовательно, от меня надо избавиться. Просто и убедительно.

— Ну, — сказал я, — не может быть, чтобы ты решился так просто взять и убить меня…

Я говорил медленно, как бы мысленно взвешивая такую возможность; на самом же деле я лихорадочно искал в подсознании экс-унтера те зацепки, что были оставлены мною при нашем первом знакомстве. Я видел, что с той поры в него — исправного исполнителя — было вложено много всякого другого, и если я не обнаружу своих следов, справиться с ним будет нелегко. Но пока он смеялся в ответ на мое только что высказанное сомнение, я обнаружил их и понял, что у меня еще есть шансы стать хозяином положения. Это были как бы клеммы, к которым я мог подключиться, чтобы взять управление им на себя; так я и сделал.

— Хватит болтать, унтер! — проговорил я резко, командно. — Теперь — молчать и слушать! Его словно тряхнуло ударом тока.

— Я не унтер… — пробормотал он растерянно. — Я спутник..

— Здесь. А в армии Армага?

Это был выпад наудачу — словно в полной темноте. Но меня и сейчас продолжало интересовать: кто хотел пасти меня с самого начала?

— Я в отпуске… — Он произносил слова медленно, словно они не сразу приходили ему в голову.

— Зачем же тебя прислали сюда?

— Семена…

— Семена уракары?

— Да.

— Какое отношение имеют они к Симоне? Он сильно наморщил лоб, словно вспоминая.

— Какое отношение… к Симоне… Тут надо было сделать… Что-то нужно было сделать… Вот. Найти людей и организовать… чтобы они, если их спросят, показали, что здесь, на Симоне, семена были перехвачены, когда их привезли, чтобы отправить в другое место, и чтобы они сказали, куда эти семена должны были отправить — и куда потом их увезли в действительности…

Интересно. Очень интересно. Мои подозрения подтверждались.

— Они должны были сказать, что семена следовало отправить — куда же? На Кантру. А куда их якобы увезли в действительности? Куда… Не помню, не могу вспомнить.

— Вспоминай!

Я видел, что он действительно напрягает свою память, подвергавшуюся уже стольким влияниям, что реальные события прошлого путались в ней со внушенными.

— На Серпу? — подсказал я, чтобы ускорить допрос.

— На Серпу? Да… но то были другие семена, их было меньше, я помню. А эти, большая часть… Кажется, на Лорик… Да, точно: на Лорик.

Что же, неплохо, подумал я. Лорик — это квазиинформация. Наведенная. Поверив в нее, мне пришлось бы мотаться, высунув язык, с одного конца Галактики на другой в напрасных поисках семян, которые тем временем в третьем месте начали бы свою работу. Хорошо. Остается еще один вопрос — но ответа на него унтер наверняка не знает: не его уровень. Этот ответ придется искать где-то в другом месте — и делать это надо будет мне самому.

И все же я спросил:

— А куда должны были уйти семена в действительности? Куда они ушли на самом деле?

Экс-унтер беспомощно развел руками:

— Правда, не знаю. Никогда не слышал. Ну что же: я спросил лишь для очистки совести — или, может быть, в надежде на неправдоподобную удачу. Удачи на сей раз не было. Но и то, что я уже узнал, было важно. Даже очень.

— Я тебе верю, — сказал я. — А сейчас — идем к машине. Надо ехать.

Он поднялся, даже не пытаясь возразить. Лишь выведя скользун из гаража, спросил:

— Куда ехать?

— С кем я должен был договориться из королевской партии?

— Сейчас вспомню, сейчас… Вот. С начальником королевской охраны. Все, что касается должностей, — на нем.

— Где его найти — знаешь?

— Знаю.

— Едем туда.

— Но попасть к нему сейчас…

— Это уж моя забота, — сказал я. — Прибавь газу.

Только ветерок засвистел за окошком. Остальное пошло гладко, как хорошо отрепетированный спектакль.

Разумеется, допустить меня к генералу отказались. Но согласились (разумеется, не бескорыстно) потревожить его по-иннерсвязи. Я услышал его хрипловатый голос:

— Ну, кому там неймется?..

Похоже, он был слегка расслаблен после трудового дня. Но мне было все равно.

— В вашу дверь стучатся пятьсот кусков, генерал.

— Наликом? — Он, кажется, не очень удивился.

— Чеками. Но без подвоха.

— Для дорогих гостей мой дом всегда открыт, — был ответ. — Дай там трубку старшому.

Я так и сделал. Тут же меня попросили вывернуть карманы. Проверили на оружие. Его, естественно, не оказалось. Пропустили. Генерал, плотный мужик в пижаме, встретил меня за столом, на котором стояла бутылка и один бокал. Он собственноручно вынул из бара второй. Налил.

— Мне не отказывают. Здоров!

Я подчинился. Напиток был хорош и крепок.

— Покажи, — потребовал он, поставив опустошенный бокал на столик.

Я беспрекословно предъявил ему чеки. Он рассмотрел их очень внимательно. Похоже, он встречался с такими не впервые. Удовлетворенный осмотром, сунул их в карман.

— Что нужно?

— Место посла на Серпе.

— Угу.

— По возможности скорее.

— Часом располагаешь?

— Вполне.

— Расслабься. Сейчас сделаем.

Он вызвал какого-то офицера, видимо, то был адъютант. Приказал смотаться в министерство иностранных дел и привезти оттуда, как он это назвал, «формы М-6, П-17 и К-04».

— Со всеми подписями и печатями, — сказал он. — Заполним тут мы сами. Помнишь, у кого они? Ну ясно, что он дома, вытащи его, и пусть все выдаст. Скажи: за беспокойство будет поощрен.

Адъютант исчез за дверью.

До его возвращения мы прикончили бутылку, и генерал начал уже приглядываться ко второй. Адъютант вернулся через пятьдесят минут и был отмечен бокалом. Заполнение трех бланков, включая верительные грамоты, заняло еще полчаса, вся нужная для этого техника имелась в генеральском особняке в подвале. Закончив, он торжественно вручил мне документы и поздравил с назначением от имени правительства и самого Его Величества, седьмого короля мира Симоны. Он не спросил, кто я и откуда и зачем мне понадобилась эта должность, предупредил только:

— Если будешь идти против начальства — тебе хана. На меня не рассчитывай.

— А за отдельную плату?

— Там видно будет. Ну — удачи.

Но у меня успела возникнуть новая мысль.

— Генерал, я смотрю, ваш дом оборудован по последнему слову..

— Приходится быть на уровне.

— Тогда у вас, наверное, есть тут и камера ВВ?

— Само собой, — усмехнулся он. Но тут же спохватился: — Это за особую плату. Но тариф обычный.

— Плачу наличными.

— Куда тебе?

— К новому месту работы. Люблю приезжать, когда меня не ждут..

— Правильно соображаешь. На Серпу, значит? Куда там? В отель?

— Да в посольство, наверное: я там никого не знаю.

— Нет. Закину тебя к моему дружку. А он уж доставит тебя к месту службы — со всем подобающим. Идет? Вместо ответа я достал деньги. Он пересчитал их:

— Тут вдвое.

— Того парня, что меня привез, — объяснил я, — хочу взять с собой.

Эта мысль пришла мне в голову внезапно, и я не стал ей противиться.

— Твое дело. Пошли. Смотри только, не скатись с лестницы. Где этот твой парень?

— Ждет в приемной. По дороге заберем его.

Мы забрали унтера. И направились вниз.

Перед дверцей ВВ-камеры нам объяснили, какой маршрут набирать. Все было очень просто. Когда дверца отворилась, я увидел, что камера была на одного; пришлось приказать унтеру:

— Пойдешь первым. А то я уйду, а ты еще передумаешь.

Я так и не понимал толком, зачем он мне понадобился. Но упрямо не хотел выпускать его из пространства моего воздействия.

Унтер только кивнул, вздохнул и вошел в камеру. Дверца затворилась, чтобы через несколько секунд снова гостеприимно распахнуться.

Теперь была моя очередь.

Я загрузил на монитор карту южной оконечности материка Серпы. Остановил яркую точку искателя на столице этого мира. Если бы мне нужно было попасть в любой другой мир — пришлось бы вызвать схему Федерации, обозначить искомую планету — и на экране появилась бы ее карта. Но я не хотел упускать такую прекрасную возможность получить все необходимое для входа в Рынок. И заказал перебросить себя именно туда, куда власть "Т" и хотела меня послать.

И вошел в кабину.

Пост сработал автоматически. И вот я уже оказался…

Во всяком случае, не там, куда хотел попасть.

Вместо красивого (как я надеялся) города на амфитеатре горного склона, вместо океанского берега с успокоительным шорохом волн и приятным ветерком, вместо звездного неба над головой я увидел лишь металлические стены и такой же закругленный потолок. Под ногами — пол, тоже металлический. Слабо светящийся воздух. И все. И ни единого звука, ни намека на звук.

Я проверил содержимое карманов. Все оставалось на местах. Это было хорошо. Сказать то же самое обо всем остальном было никак нельзя. К каким чертям меня занесло и почему? Что за неумные шутки?

Нет, на Арбакан — столицу Серпы — это никак не было похоже. Там я должен был воплотиться в обширном помещении ВВ-станции. Но вместо ожидаемого простора оказался в какой-то консервной банке хотя и достаточно солидных размеров, но, похоже, наглухо запаянной. Скорее это напоминало камеру строгой изоляции. Только тут даже сесть было не на что.

Я опустился на пол.

Как объяснить происшедшее? Что приключилось? Система разрегулировалась и зашвырнула меня куда-то к той бабушке? Маловероятно. При малейшей угрозе сбоя она выключается. В стартовую камеру тогда просто невозможно войти. Нет, похоже, техника тут ни при чем.

Ответ напрашивался сам собой.

Меня провели, понял я. Поймали. Как маленького мышонка. Самого заставили влезть в мышеловку. Заманили? Нет, пожалуй, есть другая возможность, куда более вероятная: меня перехватили. О таких случаях обычно умалчивают, но мне о них было известно. Хотя это и не так просто: требуется сложное и громоздкое оборудование, да и время на подготовку. Обычно такие операции бывают успешными только, если удалось заранее получить все данные о предстоящей ВВ-переброске. Тогда система заблаговременно твердо настраивается на определенный маршрут. Только и исключительно на него. Иными словами, какое бы место назначения ты ни выбирал и ни задавал аппарату, он все равно доставит тебя туда, куда ему приказали заранее, заблокировав любые другие варианты.

Зачем это сделали? А главное — кто? И еще: с ведома папы, а то и самого "Т"-президента — или перехватчикам удалось раздобыть информацию о моем маршруте без ведома отправителей — оперативным, как говорится, путем?

Впрочем, я не стал ломать над этими вопросами голову: если уж меня захватили, то о цели этой операции осведомят, надо полагать, достаточно быстро.

Однако же понятие «быстро» бывает достаточно растяжимым. Мне казалось, что я нахожусь тут уже довольно давно, но пока никто не выразил желания навестить меня. Я попытался увидеть — сквозь металл, — что же находилось за пределами камеры. И не разглядел ничего. Мои способности не сработали скорее всего потому, что место это было очень надежно заблокировано. Защищено от всех моих попыток. Оставалось только ждать — понимая, что события если и будут развиваться, то, во всяком случае, не в мою пользу.

Я лег на пол и постарался уснуть.

Но едва я закрыл глаза, как началось неожиданное. Хуже того: страшное. Я действительно испугался, хотя вообще это мне не очень свойственно. Во всяком случае, я испытывал испуг — пока вообще сохранял способность хоть как-то оценивать свои чувства. Потом остались только ощущения, названия которым я не знал.

Я совершенно утратил чувство реального. Я не был больше в круглой камере. Не был ни на Серпе, ни на Симоне. Вообще в Галактике. Где-то в другом пространстве. Я был там? Был, но не я. То, что некогда было мною, но уже перестало быть чем-то единым. Целым. Человеком. Личностью. Я был разобран, разодран даже не в клочья, но на молекулы, на атомы. И каждый из их бесчисленного множества кто-то внимательно разглядывал со всех сторон. Оценивал. Чуть ли не взвешивал. И принимался за следующий.

Это требовало, наверное, бесконечного времени. А я и находился в бесконечности. Не я: то, что раньше было мною. И чего больше не осталось.

Или все-таки?..

Что-то еще старалось уцелеть. Спастись. Увертывалось от попыток расчленить, разобрать, вывернуть наизнанку, увидеть, оценить…

Что-то противилось. Но я боялся — оно боялось, — что старания эти ни к чему не приведут, и тот, кто завладел мною (или их было много?), в конце концов добьется своего.

Прошли миллионы лет — и ощущения начали таять. Рассеиваться. Их больше не оставалось. Как не оставалось и меня. Все кончилось. Кончился я. Кончился мир. Это было хорошо. Возникло ощущение небывалой легкости и покоя.

А еще позже — неизвестно, откуда все стало постепенно возвращаться. Атом к атому. Молекула к молекуле. Из ничего собиралось тело. И вот вернулись и тонкие субстанции. Все, что было у меня, во мне, раньше.

Нет, даже больше, чем раньше. На самое чуть, но больше.

Впрочем, сейчас мне было не до этого.

Я вернулся. Аминь.

Остальное не имело значения.

С такой мыслью я наконец уснул.

Следующий день оказался, быть может, самым скверным в моей жизни. Во всяком случае, профессиональной, или, если угодно, в моей карьере. Именно таким этот день сохранился в моей памяти. С самого утра.

Уже первые минуты его не обещали ничего хорошего. Я, впрочем, ничего такого и не ждал. В консервной банке, в которой я оказался, если говорить откровенно, по собственной глупости, не было, естественно, ни туалета, ни завтрака. Но это, наверное, было далеко не самым страшным. Во всяком случае, я приготовился к самым крутым вариантам, хотя, может быть, это мне только казалось, что я готов уже ко всему на свете. И когда интуитивно почувствовал, что мою банку вот-вот вскроют, постарался принять самый независимый вид, на какой только был способен в этих условиях.

Камера, в которой я находился, вскрылась достаточно неожиданным образом. Начиная с самого верха, круглая, без единого угла стена начала просто-напросто исчезать — растворяться как бы по спирали, как срезают кожуру, чистя яблоко. И в результате через неполную минуту я ощутил себя стоящим в середине не очень большого, неярко освещенного помещения. Я стоял на круглой площадке, еще только что служившей полом камеры, в которой меня сперва уничтожили, а потом и воскресили. Помещение было явно нежилым — застоявшийся сыроватый воздух свидетельствовал об отсутствии нормальной вентиляции — и совершенно пустым. Там находился, как мне вначале показалось, один только я. И лишь когда в темном углу возникло какое-то движение, я сообразил, что тут, кроме меня, присутствовал и другой человек.

Он неторопливо подходил ко мне, и с каждым его шагом я все более утверждался в мысли, что это не первая наша с ним встреча.

Однако лишь когда он остановился почти рядом со мною, метрах в полутора — я перестал сомневаться в том, что знаю его.

Снова Верига, подумал я. Пожалуй, он стал уже чересчур назойливым. В прошлый раз мне удалось ускользнуть. Но он нашел способ справиться с моим нежеланием общаться с ним. Ну что же: я на этот раз не могу избежать встречи; остается, по старому рецепту, только расслабиться и постараться получить от встречи как можно больше удовольствия.

Остановившись, он кивнул мне, как если бы мы с ним расстались лишь прошлым вечером, пребывая в самых лучших отношениях. На что я сказал:

— Токтор, фы преслетуеде меня, как хосяйка — таракана.

Он ухмыльнулся:

— У вас лингвистическая память, Разитель. На этот раз в его речи не осталось и следа пресловутого синерианского акцента.

— Вы и при первой встрече нажимали на акцент уж больно выразительно, — сказал я. — Жаль, что я тогда не успел сделать всех нужных выводов.

— Вы и сейчас ими не располагаете, — ответил он. — И вообще — мы просмотрели вас до последней молекулы и пришли к неутешительному выводу: ваша память оказалась даже более пустой, чем у годовалого ребенка. Знаете, в это не очень-то верится. Приходится предположить, что вы обладаете такими защитами, с которыми нам пока еще не удалось справиться. Я бы не сказал, что это — очко в вашу пользу: нужную информацию мы получим так или иначе, но для вас этот процесс установления истины может оказаться достаточно болезненным.

— Странно, — проговорил я и даже развел руками. — Помнится, вы наняли меня, мы заключили контракт, почему же вы считаете, что я стану утаивать от вас какую-то информацию? Не стал бы — будь она у меня. Правда, сперва потребовал бы весомых гарантий моей безопасности и немедленного освобождения.

Верига смотрел на меня очень внимательно, как бы стараясь понять, насколько я вру — или не вру, говоря об отсутствии информации; разумеется, речь шла об уракаре. Но ведь у меня, если вдуматься, и до сих пор не было ничего серьезного: вся информация, которой я успел обзавестись, была совершенно открытой, сам Верига знал об уракаре, надо думать, куда больше. Так что я успешно выдержал бы любую проверку на истинность моего заявления.

— Но что-то же вы успели выяснить? Не думаю, что это время прошло для вас даром.

Я ответил, вздохнув совершенно естественно:

— Та информация, которую я за эти недели усвоил, заключается прежде всего в том, что вся эта история относится к межгосударственным отношениям. Следовательно, и действовать в ней должны силы государственные: синерианские, тернарские, федеральные, наконец. Дипломаты, парламенты, спецслужбы, войска… Я же всего лишь частное лицо, ни к одной из этих категорий не принадлежащее и никакими серьезными возможностями не располагающее. Каких же успехов вы можете ждать от меня? Если только ради того, чтобы услышать это признание в моем бессилии, вы помешали мне следовать по маршруту, то огорчу вас: овчинка выделки не стоила. Неужели вы не понимали этого, когда обращались ко мне за помощью? Хотя и сам вы, и другие ваши навещавшие меня люди не производили впечатления легкомысленных, способных стучаться в любую дверь, не оценив предварительно всех обстоятельств. Вы хотели дать мне дополнительные сведения по интересовавшему вас делу. Но даже их не дали. Нет, в таких условиях никто не принес бы вам нужных результатов. Да и, собственно, какой результат был вам нужен?

— Насколько я понимаю, — медленно проговорил он, — интерглобальные масштабы происходящего заставили вас усомниться в ваших возможностях. Я не ошибся?

— Именно так.

— Но мы же не пришли к вам с просьбой уладить межгосударственный конфликт. На то есть официальные инстанции, и к ним обращаются правительства. Мы же могли назвать себя группой таких же частных лиц, каким являетесь и вы. И к каким, кстати, принадлежат похитители семян.

Я кивнул, он избавил меня от необходимости задать еще один вопрос.

— Да.

— И дело, — продолжал он, — вовсе не в тех событиях, которые стали уже достоянием гласности. Это уже — прошлое. Исправлять минувшее — не в наших силах, и не в ваших тоже.

Пришлось снова согласиться: он был прав.

— Но вот поправлять будущее — в людских силах. Мы хотели именно этого. Целое исправляют путем изменения деталей. И вот влиять на детали вы в состоянии. Корректировать происходящее или могущее произойти. Ситуация Синера — Тернара относится к уже совершившимся фактам. И если бы речь шла только об этом, мы и все наши единомышленники сейчас спокойно сидели бы дома и занимались своими обычными делами.

(Я не стал спрашивать его — какими делами он занимается обычно. Понадобится — узнаю, только теперь это вряд ли является важным. К тому же сейчас не следует прерывать его.)

— Тем более, — продолжал он, — что все мы — жители и граждане мира Синеры, хотя не все являемся ее уроженцами. В результате известных вам событий наш мир только выиграл, и мы оказались бы слишком плохими патриотами, если бы пытались нанести ему какой-то вред. Но в операции на Тернаре, о которой вам известно, было многое, что заставляло нас принимать меры — срочные и в чем-то достаточно рискованные — во всяком случае, для нас самих, как это едва не оказалось. Кстати, и для вас тоже. Но сейчас ситуация во многом изменилась. И в крутых действиях более нет необходимости.

Он сделал паузу, ожидая, что я тут же отвечу. Но я лишь поощрил его:

— Продолжайте.

— Да, конечно. Возможно, что-то из того, что я скажу, покажется вам не очень правдоподобным. Но тем не менее…

Я прервал его, чтобы сэкономить время: я чувствовал себя не очень-то уютно.

— Если можно, доктор, покороче. Я голоден, и меня знобит.

— Извините великодушно. Я упустил это из виду. Так вот: ваша кристелла — та, что мы обнаружили при вас, когда вы находились… м-м… в отключенном состоянии, заставила нас попотеть при расшифровке; сложный шифр, весьма профессиональный. Потому нам и пришлось продержать вас в столь некомфортабельных условиях несколько дольше, чем мы предполагали. Но мы добились успехов, и ваша кристелла помогла нам окончательно решить задачу.

Я не смог скрыть удивление, и оно было достаточно сильным:

— Вам удалось прочитать текст?

— Вот именно.

— И что же там оказалось?

— А вы что же: так и не прочитали ее?

— К сожалению, не имел ни времени, ни нужных условий.

— Вот как… Что же, порадую вас: теперь нам известно, где на самом деле находятся похищенные семена. И не только это. И все благодаря вам. У человека на катере мы позаимствовали кристеллу, которую вы забыли, видимо, у него отобрать. И нам удалось расшифровать текст.

— Я прямо краснею… Оставить там кристеллу — непростительный промах с моей стороны. — Я смущенно потупился, но тут же снова поднял на него взгляд, выражавший самый живой интерес: — Так где же они оказались в конце концов?

— Хотите знать это? Но к чему? Вы ведь понимаете: ваше участие в операции, по сути дела, можно считать законченным, и вы спокойно можете вернуться домой…

— Боюсь, что мне не хватит денег даже на дорогу.

— Мне кажется, мы тогда заплатили вам вполне достаточно.

— Да. Но власти Теллуса, похоже, пришли к выводу, что я получил даже слишком много. И когда у меня с ними возникли острые разногласия, они поспешили наложить на мой текущий счет свою когтистую лапу. Государство остается государством, вы же знаете.

— Ах, вот как? Конечно, это следовало предвидеть… Но сейчас вы, безусловно, получите от нас вознаграждение — пусть и не столь значительное, как тогда.

— Естественно, — ухмыльнулся я, — кристелла-то теперь у вас.

— Ну что делать — деньги счет любят, как говорят на вашем Теллусе. Кстати, туда мы вас отправим за наш счет, пусть эта проблема вас не волнует.

— Очень вам благодарен. Однако, раз уж вы признаете какие-то мои заслуги в решении задачи, считаю себя вправе обратиться к вам с просьбой.

— Да, разумеется — если, конечно, выполнить ее будет в наших силах.

— Безусловно. Я хочу довести свое участие в операции до конца, и для этого мне нужно отправиться вместе с вами туда, где эти семена находятся. Это ведь не слишком затруднит вас?

— М-м… Но к чему? Это ведь будет связано с опасностями.

— Разве я когда-нибудь старался избежать их в ущерб делу?

— Нет, но мы отлично справимся и без вас.

— Хотите сказать, что я вам помешаю?

— Нет-нет, ну что вы. Просто… Ну ладно, если уж вам так хочется… Мы отправим вас туда. Прилетите первым, дождетесь нас — и станем действовать сообща.

— Большое спасибо. Вы меня очень обрадовали. Где же все это состоится?

— Разве я не сказал еще? На Лорике, разумеется.

— Ах, вот где!

— Это вас удивило?

— Знаете — нет. Потому что у меня и раньше возникали интуитивные ощущения именно насчет этого мира. Что же: я согласен. Ну а еще что-нибудь было на кристелле? Удалось понять — кто же затеял всю эту катавасию?

Верига поджал губы:

— Вы имеете в виду, что операция на Тернаре задумана и реализована не властями Синеры? — Этого он, похоже, не ожидал. — Но каким образом вы?..

— Такой вывод напрашивался сам собой — если подумать.

Все время нашего достаточно длинного разговора я контролировал его состояние. И сейчас его секундная растерянность дала мне шанс хоть в какой-то степени нажать на него — хотя о полном овладении ситуацией не могло быть и речи: у него стояла неплохая защита, я же, после того что они со мною делали, чувствовал себя далеко не в лучшей форме. Но все же…

— Это и на самом деле так, — сказал он. — Тогда вам, вероятно, известны и подлинные авторы и исполнители?

— Предположительно, конечно. Армаг?

— Я вижу, вы целиком в курсе…

— Вовсе нет. Простая логика… и определенный опыт. Армаг. Но, возможно, не его власти. Во всяком случае, их участие сейчас недоказуемо. Следовательно, одно из двух: специальные службы — или частная организация. Кто же? Я почувствовал, что Верига волнуется все больше и старается выйти из-под моего влияния. Но все же он еще отвечал:

— Гибрид.

— То есть спецслужба, организованная частным образом?

— Именно. Влияние государства не просматривается — но нет сомнения в том, что оно оказывается.

Это мне и так уже стало ясным.

— Теперь — подробнее, если вас не затруднит. Похоже, это его все-таки затрудняло. Тем не менее он сказал, пусть и очень нехотя:

— Замысел возник и разработан целиком на Армаге.

— Есть следы?

— Не из тех, какие можно предъявить суду или хотя бы Федеральному парламенту. Думаю, нет нужды объяснять вам…

— Нет нужды. Дальше?

— Группа реализации создана на Синере, но во главе ее встали люди, прибывшие из Армага. Этнические синериане и такие же этнические тернаряне, их, правда, привлечено совсем немного, два или три человека.

— Ясно.

— Механизм операции вам, я уверен, стал понятным сразу же. Используя уникальные свойства уракары…

— Минутку. Чтобы потом не возвращаться: вы не могли бы сразу же объяснить, действительно ли эти свойства таковы, как они описывались в открытой информации? Мне многое неясно. Например: почему они не влияют, в частности, на вас — и так сильно воздействуют на других? И еще: означает ли происшедшее, что найдены способы акклиматизации уракары в других мирах — или только в тех, в которых природные условия совпадают или почти совпадают с синерианскими?

Но ответа на этот вопрос я не получил.

Вериге удалось наконец сбросить мое влияние, самое большее, чего мне удалось добиться, — это под конец дать ему команду забыть об этом разговоре. Но боюсь, что она прошла не полностью. Что-то в его памяти осталось и сильно его беспокоило.

Вероятно, поэтому он и сказал мне:

— Значит, вы хотите лететь с нами на Лорик. Хорошо. Но до отлета нам придется несколько ограничить вашу… подвижность. Для нашего — да и вашего спокойствия. Поместим вас в уютном местечке. К сожалению, тут мы не дома и не обладаем всеми возможностями…

Я не удержался и спросил:

— Где же мы?

— А зачем… — начал было он, но тут же махнул рукой: — Ладно, все равно. На Лиане.

Это «все равно» прозвучало для меня достаточно угрожающе.

Я кивнул, с сожалением думая о том, что посольство Симоны на Серпе сегодня еще не встретит своего нового главу.

Глава 7

Темные дела в высшем свете (дни событий двадцать пятый-двадцать шестой)

Мое новое жилье не вызвало бы, пожалуй, никаких нареканий даже со стороны самого придирчивого сноба. Оно представляло собою обширную квадратную комнату на верхнем этаже длинного двухэтажного здания, похоже, оно считалось здесь общежитием. По комфорту непрошеное прибежище мало в чем уступало моему обиталищу на Теллусе, о котором я часто вспоминал со все большим сожалением. Чтобы не перечислять долго, скажу лишь, что здесь было все, что могло бы понадобиться человеку с моим характером для житья в любом варианте — одиночном или в небольшой компании. С собственной женой, к примеру, о которой я не вспоминал поминутно лишь потому, что ни на миг о ней не забывал. Крохотная, но весьма современная кухонька, ванная и неожиданно просторный балкон, откуда открывался вид на приятно зеленый кусочек планеты, сразу трудно было определить — сад это или просто лес, начинающийся тут же за домом. Балкон, как и выходившее на него единственное окно, были обращены в сторону, противоположную входу, так что наблюдать за входящими и выходящими из дома было невозможно, впрочем, я и не собирался заниматься здесь наблюдениями. Мне хотелось как следует выспаться, чтобы окончательно прийти в себя после той сборки-разборки, какой подверг меня Верига, другие проблемы сейчас казались очень далекими от изрядно измотанного всеми последними событиями организма. Ничего удивительного: такие встряски, когда их совершенно не ждешь, не проходят бесследно даже для весьма устойчивой нервной системы. Так что становишься благодарным за всякую возможность отдыха — пусть и вынужденного.

Кстати, я не без основания полагал, что мне еще повезло: я оказался в нормальной комнате, а не в тюремной камере. Как я понял, Верига и его люди действовали в этом мире неофициально и у них тут ничего своего не было — кроме устройства ВВ-перехвата, которое и сделало возможной нашу встречу. Чтобы поместить меня в камеру, им пришлось бы сдать меня властям, придумав соответствующую мотивировку, но тогда они потеряли бы возможность как-то использовать меня — а все говорило о том, что такие замыслы у них имелись. Поэтому им пришлось усадить меня в едва двигавшийся, по всей вероятности, просто нанятый ими экипаж, водитель которого не должен был заподозрить, что я — пленник, а не просто один из компании. Меня везли, с великой осторожностью минуя каждый полицейский пост, по каким-то тряским дорогам, потом — по скверно освещенной улочке поселка (назвать это городом было никак нельзя) и в конце концов завели в номер этой гостинички, где даже часового ко мне нельзя было приставить, чтобы не вызвать подозрений. Все оказалось, повторяю, куда лучше, чем могло бы быть, если бы меня перехватили на планете, на которой у людей Вериги — кем бы они ни были — существовала бы своя база. На Лиане ее, к счастью, не было.

Так что, убедившись в том, что мой предельно легкий багаж, целиком умещавшийся в карманах и в моей вечной спутнице — маленькой походной сумке, уже доставлен сюда вроде бы в достаточной сохранности (за исключением, разумеется, той самой кристеллы, которую Верига, расшифровав, оставил у себя), я постарался потратить на омовение под душем самое короткое время, а затем, предвкушая блаженство, доступное только предельно уставшему человеку, отбросил покрывало и со счастливым вздохом рухнул на душистые простыни. Регулятор климатизатора находился тут же — на стене рядом с кроватью, так что оставалось лишь протянуть руку и установить режим, в котором мне хотелось бы спать. Я так и сделал, крохотный остаток сил потратил на то, чтобы погасить свет у изголовья, с наслаждением потянулся под простыней и закрыл глаза.

И тут же сон исчез — словно потухший свет унес его с собою туда, куда уходит все в мире, что уходит.

Первые пять минут я пытался утешить себя тем, что это — всего лишь шутки усталости, что стоит мне просто расслабиться, даже не входя в транс, — и сон вернется. Но не тут-то было. Минуты шли, усталость, естественно, не проходила, плоть взывала о пощаде — а сон (я просто физически ощущал это) с каждым мгновением уходил все дальше и дальше.

Это не могло случиться просто так: мой организм давно уже привык повиноваться приказам воли и воздействию тонких тел. И если он сейчас так упорно сопротивлялся — значит, кто-то приказал ему действовать именно так.

Кто-то извне? Нет, маловероятно: чужое вторжение я всегда ощущаю очень четко. Но если это не чужой и не я сам, то сон могло прогнать лишь одно-единственное: мое собственное подсознание.

А оно всегда заслуживало не только уважения, но и внимания. Подсознание нередко удивляло меня даже теперь, когда я знал о нем намного больше, чем основная масса людей, предпочитающих пропускать его негромкие предупреждения мимо ушей. И, уж во всяком случае, мне было совершенно ясно одно: пренебрегать его сигналами значит идти на неоправданный риск и, больше того, совершать глупость. А глупость — наиболее распространенная причина смерти, вопреки мнению людей, обвиняющих сердечные или опухолевые заболевания (поскольку и в их основе и начале лежит та же самая глупость). Подсознание приказывало мне бодрствовать. Оно не указывало причин: оно не любит входить в детали. Когда ты поднимаешь ногу, чтобы сделать очередной шаг, а подсознание вдруг приказывает не опускать ее туда, куда ты вознамерился было, оно не объясняет тебе, что таится внизу: край замаскированной ямы, мина нажимного действия, туго натянутая нить настороженной ловушки, отравленный гвоздь или еще какая-нибудь пакость — разобраться в мелочах подсознание предоставляет тебе самому, твоему рассудку — на то он и существует. Подсознание — наша сторожевая собака, подающая сигнал лаем, но не умеющая объяснить словами, что заставило ее подать голос. Но к предупреждению пса не прислушается разве что слабоумный или вдребезги пьяный. Я пьяным не был и слабоумным, надеюсь, тоже. Так что осталось лишь принять команду к сведению и до остального додуматься самому.

Решив так, я не стал вскакивать с постели и поспешно одеваться. Если сейчас мне предстояло приступить к каким-то действиям (подсознание — не пустолайка), то никак нельзя было забывать, что я скорее всего находился под наблюдением. Разные комфортные штучки армагского производства, какими комната была набита под завязку, могли скрывать не одну-единственную камеру, и чтобы обнаружить их все, пришлось бы потратить кучу времени, а главное — дать понять наблюдающим, что тебе известно об их существовании. Этого делать не следовало, поэтому я, не открывая глаз, принялся неторопливо и въедливо анализировать ситуацию со всеми ее возможными аппендиксами.

Что именно, ускользнувшее от усталого сознания, могло так встревожить моего бдительного стража? И что я должен был сейчас сделать?

Когда не знаешь, что предпринять, остается одно: смотреть и слушать окружающий тебя мир. Не только тот, что в четырех стенах. И смотреть не только двумя глазами, и слушать не только ушами, но всем своим существом, чем больше ты владеешь им — тем лучше. И если умеешь видеть и слышать, то увидишь и услышишь того, кому можно задать вопрос. И получишь ответ. Хотя он необязательно будет выражен словами.

Я так и сделал. Пытался увидеть и услышать, и спросить. — В ответ я не услышал ни слова. — Я услышал музыку.

Мелодичную и незатейливую. Давным-давно где-то слышанную. Я впитал ее в себя, чтобы она пустила корни и проросла в моих телах, принося в них новую информацию. Потом я начал видеть. Одноэтажное, ярко освещенное снаружи здание с темными окнами. Оно показалось мне знакомым. Да, я проезжал мимо него не далее чем час тому назад, в сопровождении Вериги и еще трех человек, мне не знакомых, не спускавших с меня глаз, хотя я и был надежно упакован и мог только дышать — ну и видеть, конечно, хотя глаза были завязаны. Там помещалось что-то вроде культурного центра захудалого поселка, заведение с ресторанчиком, баром, магазином, парикмахерской и прочими порождениями цивилизации. Сейчас мне чудилось, что музыка доносилась именно оттуда. Вряд ли это было случайным капризом памяти. Тем более что я видел это строение при свете дня и никак не мог наблюдать его в вечернем освещении. Не память, нет.

Сигнал? Не зажигая света, я поднялся. Тихо оделся. Вышел на балкон. На каменный пол его упала роса, звезды отражались в ней, и я шел осторожно, как бы боясь раздавить их хрупкие тельца. На самом же деле я просто старался двигаться бесшумно.

Перегнулся через балюстраду, чтобы увидеть балкон первого этажа. Там было темно, но это вовсе не означало, что там никого не было. Даже не прислушиваясь к интуиции, при помощи одного лишь третьего глаза я увидел человека. Раскинувшись в удобном кресле, он смотрел в темноту. У него были громадные, уродливые уши. Память подсказала: то были наушники. На круглом одноногом столике перед ним лежал предмет, с первого взгляда показавшийся мне дистантом. Всмотревшись, я понял, что ошибся: то была всего лишь инфракамера для ночной съемки. Если человек поджидал меня, то камера свидетельствовала о том, что меня не собирались убивать — во всяком случае, сразу. Проследить и зафиксировать, не более того.

Но я подумал, что для него это оказалось бы чрезмерной роскошью. Как и для тех, кто отдавал ему такое приказание.

На моем балконе тоже стояло кресло, точно такое же, как и внизу. Я устроился в нем поудобнее и попытался войти в сознание сидевшего как раз подо мною, чтобы внушить ему то, что мне было нужно. Заурядная операция, не требующая большой затраты энергии.

Однако с первого раза у меня ничего не вышло: оказалось, что объект был надежно заблокирован, и трудно было понять — сам он обладал такой способностью или блок был заранее поставлен кем-то другим.

Я попробовал еще раз. И еще. Результат оставался прежним.

Значит, дело обстояло серьезнее, чем я думал. Но тем необходимее было без помех пробраться туда, где меня явно ждали. Вряд ли посланный мне сигнал был вызван одним лишь желанием полюбоваться на мою неотразимую внешность. Тем более что она такой вовсе не была. В особенности сейчас.

Не понадобилось долго думать, чтобы понять: путь вниз для меня закрыт. Любой: и через дверь, и через балкон.

Однако оставалось еще направление вверх.

Мой балкон сверху был накрыт навесом. Карабкаться на него и не производить при этом никакого шума вряд ли удалось бы даже и более подготовленному к таким упражнениям человеку. Кстати, и прочность этой защиты от осадков не вызывала особого доверия — в этом я убедился, просканировав навес третьим глазом. Шиферные плитки на хлипкой деревянной конструкции.

Но наверху был еще и чердак. И наверняка существовала лестница, которой я мог бы воспользоваться, не привлекая ничьего любопытства. Если, конечно, она тоже не охранялась.

Через секунду-другую я был уже в коридоре. Пусто и тихо, светильники под потолком горят вполнакала. Пол здесь такой же, как и на балконе — каменная плитка, и не стоило опасаться, что он заскрипит в самый неподходящий момент.

Затворив дверь своей комнаты, я постоял несколько секунд, закрыв глаза, чтобы не мешать третьему глазу вглядываться через чужие двери и перегородки. Большинство помещений пустовало: их обитатели, надо полагать, находились в командировках, покупали и продавали. В трех комнатах спали, в одной бодрствовали, и очень активно, но ко мне занятия этой парочки не имели никакого отношения, и я мгновенно переключил взгляд на другие помещения. И почти сразу нашел то, что мне и требовалось. На чердак вел узкий вертикальный металлический трап, находившийся в торце коридора, налево от меня, рядом с окном. Это было хорошо, а еще лучше — то, что вблизи трапа я не увидел ни одного человека, который мог бы если не помешать мне, то хотя бы сообщить куда следовало о том, что я все-таки покинул жилище — и притом приняв меры, чтобы остаться незамеченным.

Не мешкая я направился к трапу. Но с каждым шагом во мне крепло сомнение. Оно было вызвано простым соображением: если уж путь с балкона был подстрахован теми, кого интересовали мои действия, то и о чердаке они вряд ли забыли. И если здесь не было ни человека, ни, скажем, собаки, то это означало лишь, что для того, чтобы помешать мне, был использован какой-то другой способ.

Остановившись в шаге от трапа и сосредоточившись, я сразу же убедился в том, что так оно и было. Прием оказался до смешного простым: трап находился под током. Медленно приближая раскрытую ладонь к ступеньке на уровне моей груди, я определил, что напряжение было не смертельным, но вполне достаточным для того, чтобы вызвать крайне неприятные ощущения и отбить охоту лазить ночами по чердакам.

Иными словами, меня обложили достаточно крепко. И дело было не в самом электричестве: в конце концов, обувь на изолирующей подошве и обычные монтерские перчатки обеспечили бы безопасность любого, кто захотел бы уйти этим путем. Трап под током не был попыткой причинить мне вред, но всего лишь предупреждением, предостережением от попыток уйти незамеченным. Доберись я до чердачного люка — включилась бы сирена или случилось что-нибудь другое в этом же роде. Меня по-хорошему предупреждали: не вызывай к себе излишних подозрений, ты и так находишься в очень неустойчивом равновесии. Ложись в постель, отдыхай и жди, когда тебя вызовут.

Я так и сделал бы. Но меня ждали, и наверняка по важному делу. Это могло быть, конечно, и провокацией со стороны Вериги и стоявших над ним: проверка того, легко ли я поддаюсь посторонним внушениям. Более того, это могло оказаться попыткой установить: а не жду ли я каких-то контактов с людьми, которых я мог привлечь к решению задачи? Если такие люди есть, то они могли обладать какой-то полученной от меня информацией, следовательно, их нужно было выявить и нейтрализовать или перевербовать. А как еще можно было найти их, если не наблюдая за мной? Так должен был рассуждать Верига и действовать соответственно. Однако выпускать меня они не собирались, следовательно, ожидали, что меня кто-то навестит. Я, со своей стороны, знал, что помощников у меня не было — ну или почти не было; но подставлять их я собирался меньше всего. И, как я полагал, полученный мною сигнал не мог исходить от кого-то, известного мне: для них я потерялся где-то в пространстве. От кого же?

Конечно, не исключалось, что Веригой было предпринято просто-напросто некое испытание: найду ли я выход из такой вот ситуации, или она окажется для меня слишком серьезной помехой? От результата могло зависеть: захотят ли они как-то использовать меня или решат просто устранить как помеху.

Могло, могло. Но интуиция упорно твердила: это — что-то важное, тебя с нетерпением ждут, чтобы дать необходимую информацию. А рассудок напоминал, что, в конце концов, такие люди действительно могли быть. Начиная с Короля пентаклей. Или унтера с Симоны, на которого могут взвалить ответственность за мое исчезновение. Или… Или на меня действительно выманили единственного человека, чьей помощью я пользовался и подставлять которого не хотел даже ценой своей собственной шкуры.

Короче говоря — выбраться было необходимо. Тем более что если это всего лишь экзамен — то и его в конце концов следовало выдержать: свою репутацию всегда следует поддерживать на хорошем уровне.

Значит, будем выбираться вопреки всему.

Как?

А хотя бы через любой другой балкон. Через одну из тех комнат, чьи хозяева отсутствуют. Двери, конечно, заперты, но уж это — дело самой примитивной техники. Скорее всего они подстрахованы сигнализацией от посторонних вторжений. Но и это тоже не препятствие: в этой механике я разбираюсь достаточно хорошо. Надо только вернуться к себе и достать из сумки…

Я вернулся. Пошарил в сумке. Потом вывернул на кровать все ее содержимое и тщательно осмотрел. Налицо было все — за исключением того, что мне сейчас и было нужно. Похоже, доставляя мой багаж в комнату, с ним не преминули познакомиться вплотную — и изъять то, что, по мнению хозяев, являлось для меня излишним. Не было того микросканера, которым я пользовался для перегонки текстов с кристелл на мик и наоборот. И отсутствовал набор инструментов, именно он сейчас оказался бы как нельзя более кстати. Без него я не мог ни отключить сигнализацию (в этом я убедился, быстро обследовав сигнальное устройство в моей комнате, уповая на то, что все они — одного типа), ни даже отпереть замок. Следовательно, отпадал и этот вариант.

Сюрприз был из неприятных. Чертов Верига!

Не менее трех минут ушло у меня на размышления. Я отвлекся от них, когда в коридоре послышался негромкий, но все же шум. Я вслушался. Звуки шагов. Идут двое. Стараются ступать потише, но это у них не очень получается. Что это — визитеры по мою душу? Или со мной их появление никак не связано?

Я снова зажмурился, чтобы создать наилучшие условия для третьего глаза. И он не подвел.

То была та парочка, которую я секунду-другую наблюдал в одной из комнат. Видимо, сеанс любви закончился, и теперь кавалер галантно провожал даму к выходу.

Дама! Вот кто поможет мне.

Действовать нужно было за секунду. Но большего мне и не требовалось. Дама — впрочем, скорее девица — не относилась, как я мгновенно установил, заглянув в ее сознание, к персоналу Вериги, но всего лишь к сфере услуг. И была легко уязвима для моего воздействия, поскольку в профессиональную подготовку таких, как она, не входит постановка защиты от постороннего вторжения в психику.

Поэтому я вломился в нее беспрепятственно. И результат проявился немедленно.

Не дойдя до лестницы, что вела вниз, в холл, она остановилась:

— Постой…

— Ты вроде бы ничего не забыла? — Голос кавалера был не самым любезным.

— Не забыла. Но там внизу — дежурный…

— Он тебя выпустит. Я выведу.

— Не хочу, чтобы он меня заметил.

— Да ну, подумаешь…

— Нет! Это тебе — «подумаешь», а мне… Он раззвонит — моя старшая смены узнает, и будут неприятности.

— Ничего тебе не будет.

— Я лучше знаю. Были уже такие случаи — а нам это запрещено. И вам тоже, между прочим.

— О господи. Что же ты — до утра останешься? Нужную мысль я внушил ей заранее:

— Нет, конечно. Но не через этот выход. Спусти меня с балкона. Тут невысоко.

— Сломаешь еще руку или ногу. Или шею.

— Не сломаю.

— Да послушай же…

— Скажи: ты хочешь, чтобы я еще к тебе приходила?..

Они препирались минуты две. За это время я успел снова уложить все в сумку и приготовиться к старту. Девица же наконец уговорила любовника, и это было вполне понятно: красотка и в самом деле выглядела соблазнительно, и ничего странного, что ему не хотелось портить отношения с нею. Так что вскоре они — стараясь по-прежнему ступать потише — вернулись в свою комнату, чей балкон выходил на ту же сторону, что и мой — был третьим справа от меня. Они еще не успели затворить за собой дверь, как я снова оказался на свежем воздухе и уселся, свесив ноги, на балюстраде, готовый соскользнуть вниз — как только возникнет нужная обстановка.

И она возникла почти тут же. Девушка спрыгнула не сразу, она свесилась сверху — наверное, мужчина держал ее за руки, — и при этом наделала шуму, прошуршав объемистым бюстом по балюстраде. Сидевший подо мною человек мгновенно насторожился — я четко воспринял всплеск его поля. Девица обрушилась — и он в один прыжок оказался в дальнем от меня углу балкона с инфракамерой на изготовку. Прильнул к объективу. И в тот же миг я отделился от балюстрады, группируясь на лету. Приземлился на четыре точки рядом с кустом, что рос там, надо думать, специально для того, чтобы послужить мне укрытием на первую секунду — и, не останавливаясь, пополз вдоль стены. Пол первого этажа был поднят над грунтом на метр с лишним, плюс еще сантиметров восемьдесят балюстрады — это означало, что, ползя вплотную к фундаменту, я оставался незамеченным для находящихся на нижних балконах — если только кому-то из них не придет в голову перегнуться и глядеть прямо вниз. Но пока еще никто не догадался. Девушка внизу, ее мужчина — наверху, и мой топтун — на среднем уровне между ними вели оживленные переговоры, не ограничивая себя рамками вежливости. Но их обмен любезностями меня больше не интересовал. Однако этого нельзя было сказать о другом обмене мнениями, свидетелем которого мне пришлось стать, когда я проползал под очередным балконом. Голоса были очень знакомы, а содержание реплик показалось весьма интересным, так что я даже остановился, чтобы не пропустить ни словечка:

— Это дохлый номер. Нет у него никаких партнеров, и никто не станет рисковать. И ни на кого он нас не наведет. Так что ужин за тобой.

— Не спеши. Такие дела в одиночку не делаются. Будь уверен: он подстраховался. Если только он не сильно изменился с тех пор, как я его нанимал…

— Он же давно отошел от оперативки, а значит, и партнеров у него не могло остаться, согласен?

— На этот раз обожду соглашаться. Союзников у него, судя по нашим данным, всегда было в достатке. И вряд ли он порвал с ними раз и навсегда. А любителей поработать за хорошие деньги всегда хватало. Я не хочу, чтобы кто-то из них перебежал нам дорогу и мы оказались перед пустым хранилищем.

— Если они даже есть — как им было узнать, где мы его перехватили и куда упрятали?

— Если бы у них не было своих способов связи, к ним никто и не стал бы обращаться — тем более мы. Подожди — он быстро разберется в обстановке и позовет свою команду. Уверен — они появятся тут в самом скором времени.

— Но ведь в памяти его ты ничего не нашел.

— Это ничего не значит. Чтобы разобраться в его знаковой системе, нужно гонять машину месяц, а то и больше. А тут что у нас есть? Свои мики — вот и все…

Последние слова прозвучали ближе и яснее предыдущих и сопровождались звуком отодвигаемого кресла и неторопливых шагов, Верига (голос, несомненно, принадлежал ему) встал и приблизился к балюстраде. И выплеснул что-то на землю, блеснувшая в тусклом свете струя жидкости разбилась о грунт в метре от меня, несколько брызг попало на лицо и пришлось сделать усилие, чтобы не выругаться от неожиданности. Вериге оставалось лишь перегнуться через перила, чтобы увидеть меня буквально у себя под ногами. Но он, наверное, смотрел налево — туда, где перебранка медленно затухала. Может быть. Верига и посмотрел бы вниз — хотя бы чисто механическим движением, — но очередная реплика собеседника отвлекла его.

— Увидишь: через час он будет спокойно спать в своей постели, и ни одна собака его не потревожит.

Судя по голосу, Верига повернулся ко мне спиной.

— Пиво согрелось, — пробормотал он. — Как моча… Его коллега тему о пиве не поддержал:

— А если он действительно одиночка — что скажешь тогда?

— Скажу, что ты был прав, и его можно использовать. Хотя… может быть, безопаснее будет просто устранить — раз и навсегда. Решать будем завтра. Мы ведь договорились ждать до утра, разве не так? Я более чем уверен: кто-то придет. А когда и второй окажется у нас, разговаривать с ними будет куда легче.

— Еще пива?

— Не откажусь…

Снова ножки кресла скрежетнули по полу. Я не стал ждать продолжения. Пополз, соображая на ходу. Значит, все-таки предполагают, что у меня есть партнер, но не знают, кто он. Все правильно. Хорошо, что предупредили. Повезло, что пиво не попало на меня: был бы весь в грязи, и меня обязательно запомнил бы любой встречный — а они наверняка будут. А сухую пыль стряхну с одежды, да в темноте она и не бросится в глаза никому…

На ноги я поднялся, когда дом остался уже далеко позади.

Окна «культурного центра» были по-прежнему темны. Но это совершенно ничего не означало. У входа два телесно одаренных мужика оглядели меня, но не сделали никакой попытки задержать. Дверь передо мною гостеприимно распахнулась, позволив музыкальной фразе вырваться изнутри на улицу, музыка была бравурной, я бы даже сказал — лихой, там, внутри, похоже, веселились вовсю: грустить или тихо размышлять под такой аккомпанемент не смог бы даже закаленный отшельник, будь он и совершенно глухим. В обширном холле я не увидел никого, если не считать парочек в темных углах, истово предававшихся древнему ритуалу сближения; все, впрочем, оставалось в пределах приличия. Я миновал холл, не задерживаясь, направление мне указывала все та же музыка, мало чем отличавшаяся от грохота, какой производит товарный поезд, груженный пустыми бочками и мчащийся под уклон. Сквозь камнепад ударных временами прорывались протяжные глиссандо духовых, больше ничего различить было нельзя, но ритм был задан четкий, убедительный, так что, еще не дойдя до зала, я начал уже пританцовывать и так — вприпляску вступил в центр веселья.

И сразу же остановился, приторможенный неожиданностью.

Неожиданностью для меня оказались глаза и рты. Их было очень много, и они были единственным, что можно было видеть в кромешной мгле, заполнявшей зал. Множество круглых, светящихся фосфорическим зеленоватым светом глаз и губ — шевелящихся, возможно, даже издающих какие-то звуки, совершенно неразличимые в грохоте оркестра, наверняка на порядок усиленные мощной техникой. Я не сразу сообразил, что это был всего лишь светящийся грим, модный макияж; я давненько уже не посещал подобных сборищ. Глаза и рты летели, вихрились, исчезали и вновь загорались, когда невидимые их обладатели, выполнив очередную фигуру, оказывались лицом ко мне. Светящиеся пятна вокруг глаз и губ были выполнены по-разному — у одних обозначали лишь узкую каемку, у других захватывали чуть ли не половину лица; но так или иначе — в такой обстановке опознать кого бы то ни было не взялся бы, думаю, даже классный ясновидец. Да я и не знал, кого мне искать, оставалось только надеяться, что тот, кто пригласил меня сюда, сам меня и найдет. Так что самым разумным оказывалось стоять тут, на месте, до востребования.

Легко сказать. Пробыть здесь, на выбранном мною местечке у двери, даже одну минуту было не так-то просто и требовало основательных усилий. Не берусь определить, сколько веселящихся находилось сейчас в этом помещении, но если чего-то тут не хватало, то свободного места. Толкотня шла неимоверная, и чаще всего люди налетали именно на меня — потому что у меня не светилось вообще ничего, я был тут в полном смысле слова темной личностью. Прислонившись к стене, я выставил кулаки, изобразив подобие боксерской стойки, и принялся обороняться. И делать это пришлось усердно и порой даже свирепо. Правда, почти никто не пытался дать сдачи: тут хотели веселиться, оставляя драку до лучшего времени. Яркие круги возникали и возникали прямо передо мной, тела натыкались, порой раздавалось женское «Ax!» — тогда я задерживал руку, не нанеся удара или не сделав хотя бы толчка. И тем не менее, как я ни защищался — уже минуты через две начал уставать и решил, что намеченных шестисот секунд тут, пожалуй, и не протерплю.

И не выдержал бы — если бы в миг, когда последние капли моего терпения проступили на коже соленым потом и испарились, очередные глаза — зеленые лучащиеся круги, — поравнявшись со мною, не поспешили отпрянуть, но остановились и уперлись в меня взглядом. Они смотрели осмысленно, не как на что-то непонятное, неожиданное и досадное, но так, словно увидели именно то, что хотели найти. Я невольно опустил руки.

Мне были знакомы эти глаза. И знаком изгиб светившихся под ними губ.

— Э… — начал было я. Но меня прервали:

— Тес…

Я почувствовал, как меня берут под руку и увлекают за собою. Не к выходу, около которого я стоял, но прямо в беснующуюся, топочущую и, как я теперь понял, поющую что-то (а вернее, просто орущую) толпу. Толчки — локтями, плечами, задами — со всех сторон обрушились на меня — как доставали они и любого другого, и того человека, за которым я следовал, в том числе. Он шепнул мне на ухо — странно, что я разобрал эти слова в не утихающем громе:

— Потерпи, не обращай внимания…

Я последовал совету. И мы прошли еще несколько метров и остановились, как мне показалось, в самом центре сутолоки. Я только собрался возразить, как почувствовал, что в руку — ту, за которую меня придерживали, — суют что-то — маленькое, плоское, жесткое:

— Спрячь хорошо. Этого не должны найти.

— Что?..

— Просили передать от "Т". Они довольны. Теперь слушай…

Шепот в самое ухо я слушал примерно с минуту. Закончился же он словами:

— Теперь кричи!

— Что?

— Ори что попало. Тут надо, как все…

И я заорал. Пользуясь тем, что все равно никто не разберет, кричал я то, что никак нельзя услышать в приличном обществе. Может показаться странным, но я почувствовал, что на душе становится легче. Я уподобился толпе, и уже без обиды принимал толчки и пинки, пока мы, вновь двинувшись, пробирались к выходу. Но при этом я все еще ничего не понимал.

— Слушай, как ты…

— Что? Не слышу.

— Я говорю: как ты тут оказалась? И что ты знаешь о…

— Эй! Где ты?

Но она исчезла, и пытаться разыскать ее глаза и губы в этом столпотворении нечего было и надеяться. Да и времени у меня оставалось все меньше.

Единственное, что мне удалось тут найти, была дверь — не та, правда, через которую я вошел, но эта ведь и должна была вывести меня отсюда. Здесь, однако, выхода на улицу не оказалось — зато начиналась лестница, ведущая наверх.

Так мне и было сказано. Я поднялся. Лестница привела в тесный коридорчик с несколькими дверями, на них были таблички — как в любой конторе. Я попробовал их одну за другой; все оказались запертыми. В том числе и та, что, по данному мне наставлению, была нужна. Пришлось применить силу; тонкая пластина не выдержала атаки. За ней оказалась тесная комнатка, два конторских стола с обычной оргтехникой, два стула, но, главное, что я и искал, — стандартная дверца давно знакомого облика. За ней должна была оказаться ВВ-кабина. Я всей душой надеялся, что так и будет: не для того же меня вытащили сюда, чтобы просто обмануть. Я распахнул дверцу, да, все было на месте, включая пульт и дисплей, на котором нужно было установить маршрут переноса. Куда?.. На мгновение мелькнула мысль: а не послать ли все куда подальше и не вернуться ли на Теллус — пусть тоже не совсем безопасный сейчас, но там мне куда лучше известны ходы и выходы… Я подбил эту мысль, как птицу на лету, и она сгинула. Нет, начатое будем доделывать до конца. Серпа — вот что мне нужно и куда я намерен незамедлительно попасть. Тем более что там меня, надеюсь, еще не перестали ждать. Верительные грамоты, полученные мною на Симоне, разумеется, тоже остались у Вериги, но они были точно скопированы в мой мик, и восстановить их я смогу без труда, как только получу чистый лист бумаги. Итак…

Вэвэшник принял заказ без возражений. Я осторожно затворил за собой дверцу. Перевел дыхание. Помедлил секунду, сам не знаю, почему — наверное, по той причине, что мысленно вновь увидел ту, что только что помогла мне так кстати. Я послал ей импульс благодарности, и не только. Хотя она уже наверняка находилась далеко отсюда, и могла не принять моего послания.

После этого я нажал наконец кнопку старта.

В посольстве меня встретили без радости и без удивления, похоже, там успели привыкнуть к частой смене послов — да и не только их. Единственным, кто вроде бы искренне обрадовался моему прибытию, оказался унтер, перебросившийся на Серпу без приключений, но никак не сумевший объяснить ни моего отсутствия, ни той роли, какую ему предстояло тут играть. Хорошо хоть, что ему не пришло в голову выдать себя за нового посла однако он тем не менее находился под некоторым подозрением, а точнее — под негласным арестом до самого мгновения моего прибытия.

На меня вначале поглядывали с опаской. Это было понятно: от всякой новой метлы ожидают изменения существующих порядков, каких-то перемещений, реформ во всем на свете — всеобъемлющих и бессмысленных, какими они обычно и оказываются, одним словом — демонстрации характера, создания крутого облика. В этом смысле я их одновременно разочаровал и утешил: сотрясения основ не произошло. Первому секретарю я сразу же заявил — несколько туманно, зато весьма решительно:

— Всем протоколом и текучкой ведайте вы. Я не собираюсь размениваться на мелочи, моя область — решение серьезных политических проблем.

Это и его, и весь прочий аппарат утешило (как я вскоре выяснил), потому что такие же, почти слово в слово, заявления делал каждый новый Чрезвычайный и Полномочный, и на самом деле они означали, что посол гореть на работе не собирается, чтобы не дай бог и впрямь не погореть на ошибках, а намерен заниматься лишь представительством, сиречь — общаться с равными себе и вышестоящими, что в переводе на нормальный язык означало — жить в собственное удовольствие за казенный счет. Всякий новый посол — а их тут приходилось по одной целой и двадцати пяти сотых на календарный год — достаточно дорого платил за свое место и был, естественно, заинтересован в том, чтобы окупить расходы и возместить понесенный ущерб как можно скорее. Мне хотелось произвести такое же впечатление, чтобы мои подлинные интересы оставались скрытыми; похоже, это мне удалось.

Вообще быть послом мне понравилось: не приходилось думать ни о хлебе насущном, ни о крыше над головой, и даже все передвижения в посольском лимузине с ливрейным шофером оплачивали симонианские налогоплательщики, хотя они меня никогда в глаза не видали, как и я их (поскольку ни одна "Т"-организация никогда никаких налогов не платила, и ни одно правительство не решалось их востребовать). Об этой — приятной — стороне государственной службы я как раз и размышлял, когда длинный скользун с государственным флажком Симоны на капоте нес меня по центральной улице серпенской столицы по направлению к посольству Армага, где в этот летний вечер устраивался большой прием в честь годовщины поднятия армагского флага, рисунком своим напоминавшего то ли матрац, то ли старомодную пижаму, — над новым миром, тогда еще необитаемой (если не говорить о немногочисленных аборигенах) планетой.

Когда скользун, сработав реверсом, завис, а затем мягко опустился на амортизаторы, дверцу распахнули, и я, стараясь держаться как можно величественнее (хотя Симона ни у кого не вызывала ни почтения, ни страха, но я просто обязан был делать вид, что об этом ничуть не догадываюсь), ступил на коврик и на секунду-другую задержался, оглядывая посольское здание. Оно и в самом деле стоило внимания, поскольку здешний президентский дворец, как и многоэтажная правительственная обитель, по сравнению с этим домиком смотрелись убого-провинциально. Армаг всегда остается Армагом, подумал я, и мне на мгновение сделалось не по себе — скорее всего от неосознанных предчувствий.

Впрочем, уже через несколько минут я о них забыл, вступив в яркий, пестрый, шумный и веселый мирок праздничного приема. Не потому забыл, что все это меня захватило. А потому, что сразу же ощутил множество уколов — легких, но несомненных; именно так я воспринимаю мгновенные и острые профессиональные взгляды, перехватить которые почти невозможно, хотя тренированная нервная система фиксирует их без всякого усилия. Ощутил я и с десяток попыток пошарить в моем сознании и даже подсознании; я понял, что люди здесь не любили терять время понапрасну и приступали к работе сразу же. Я пока ограничился лишь пассивной блокировкой, и пока поднимался по отлогой и широкой лестнице туда, где приглашенных встречал Ч. и П. Армага с супругой, почувствовал, как любопытство, вызванное моей персоной, стихает и место его занимает сдержанное уважение: профессионалы увидели себе подобного, и теперь им оставалось строить предположения и искать для меня место на схеме здешнего соотношения сил, задач и влияний, то гнездышко, которое занимал на этой виртуальной и в то же время более чем реальной карте мой приснопамятный предшественник, было, видимо, признано не соответствующим моему уровню, который еще не успели определить окончательно, однако уже оценили как значительно более высокий. Весь этот кратковременный, но достаточно напряженный процесс не прошел, разумеется, мимо внимания хозяина дома, и когда я, наконец, добрался до него, ухитрившись никого даже не толкнуть — не говоря уже о том, чтобы наступить на ногу лакею с обязательными напитками, — улыбка посла оказалась более сердечной и рукопожатие — более крепким, чем можно было ожидать представителю малозначительного мира. Я тоже улыбнулся ему от всей души и при рукопожатии постарался передать то дружеское чувство, какое у меня возникло и которое не помешало бы ни мне, ни ему хорошенько прицелиться в случае, если бы между нами возникли недоразумения. Хотя ни одному из нас не хотелось бы, чтобы такое произошло. Но живешь и действуешь, в конце концов, по обстоятельствам, если ты не в силах изменить их.

После того, как мы столь сердечно приветствовали друг друга, он, произнеся положенные для таких случаев формулы, добавил сверх протокола:

— Надеюсь на добрые отношения с вами — как и с вашим миром.

— Со своей стороны, намерен делать все возможное для этого, — ответил я, успев тем временем поцеловать руку его супруге.

— Возможно, еще сегодня улучим минутку посидеть в тишине, — это было совершенно недвусмысленным предложением. — Дорогая, ты позаботишься об этом?

— До приезда президента или после? — Вопрос его супруги свидетельствовал о том, что она присутствовала тут вовсе не для мебели.

— Скорее после. Не исключаю, что Рас захочет побеседовать с нашим коллегой неофициально еще до вручения грамот. Так что мы, возможно, споем трио.

Она тут же знаком подозвала кого-то из персонала:

— Проследите, чтобы в музыкальной гостиной был порядок.

После чего мы снова обменялись улыбками, и я освободил место для очередного гостя и направился в гущу собравшихся — завязывать знакомства и собирать впечатления, чтобы потом, на досуге, привести их в систему, то есть оценить позицию на дипломатической доске и ценность фигур. Уже ясно было, что королем и ферзем в игре тут являются президент и посол Армага, не вполне понятным пока оставалось — кто есть кто; кто — символ, как король, и кто — главный игрок.

Я надеялся, впрочем, что уже сегодня это станет для меня ясным — как и многое другое. Конечно, в таких случаях суета противопоказана. Но мне приходилось спешить. Слишком мало времени оставалось у меня на решение главной задачи. Хотя мне и сейчас не было ясно — что именно так ограничивало меня в сроках. Было, наверное, что-нибудь такое. Что? Этой информации мне не хватало больше всего. Я понимал, что здесь, на Серпе, вряд ли мне удастся получить ее; все надежды были на Рынок. Сейчас я уже встал на ведущую к Рынку тропу, но находился лишь в самом начале пути.

Да, времени не хватало. Но, как вскоре выяснилось, не только я страдал таким дефицитом, но и мои новые знакомцы тоже.

Это стало очевидным почти сразу после начала нашего разговора, неожиданно оказавшегося куда более серьезным, чем полагалось бы для первого знакомства.

В музыкальную гостиную меня пригласили не сразу, после прибытия президента Серпы и всех соответствовавших такому событию ритуальных действий. Глава этого мира, рассыпая доброжелательные улыбки, в сопровождении хозяина дома проследовал туда же, и дверь за ними затворилась. Видимо, оба они нуждались в уединенном разговоре перед тем, как я дополню их до пресловутого трио, и я полагал, что не ошибаюсь, считая, что предметом этого «тет-а-тет» был именно я. Последующее только убедило меня в этом.

Приглашенный наконец в музыкальную гостиную, после неофициального представления президенту Расу, я несколько секунд внимательно, хотя и ненавязчиво, разглядывал его — хотя любой наблюдатель показал бы под присягой, что я разглядываю не президента, а великолепный белый концертный рояль, стоявший у противоположной от двери стены. Мне и не надо было смотреть на него в упор, потому что я опознал его, как только он появился внизу в холле, в сопровождении посла Армага, выказывавшего все полагающиеся знаки почтения. Я лишь однажды видел его вживе, но прекрасно помнил все его изображения, а их мне в свое время пришлось насмотреться немало.

Потому, что нынешний президент Серпы Рас был некогда видным деятелем одной из ведущих Служб не где-нибудь, а именно на Теллусе. А изображения его были размножены и разосланы всей агентуре, когда он вдруг исчез, находясь на выезде, — и через пару недель всплыл в совсем ином мире, вряд ли нужно уточнять — в каком именно. Он унес с собой кучу информации — столько, сколько могла вместить его память, а она была у генерала (такое звание он носил) вовсе не слабым местом. Потом, проделав все необходимые телодвижения перед объективами, он снова скрылся из виду. У нас считали, что его там бросили на подготовку кадров, однако же ему, видимо, удалось доказать, что он заслуживает большего, — и, судя по нынешнему его положению, ему поверили.

Не берусь судить, кому там пришла в голову идея использовать его в большой политике, так или иначе — его сделали президентом независимой Серпы. Независимость таких мирков обычно стоит не очень больших денег, ее не продают (принципы, видимо, не позволяют), но с охотой сдают в аренду. Серпа попыталась нарушить этот порядок: как только серпологи установили, что в недрах этого мира имеется ценнейшее ископаемое, и началась его добыча, возглавлявшим тогда этот мир людям показалось, что новые доходы способны гарантировать им большую самостоятельность, чем та, что существовала до той поры. К сожалению, вместо того, чтобы первые же большие деньги вложить в армию, они — идеалисты! — пустили их на повышение уровня жизни. Видимо, старая истина, гласящая, что всякое достояние нуждается прежде всего в надежной защите, то ли осталась неизвестна им, то ли не привлекла серьезного внимания. Совершающие подобные ошибки люди чаще всего ссылаются потом на времена: «Кто бы мог подумать, что в наши цивилизованные времена возможно такое!..» На самом деле цивилизованных времен не бывает — они такая же легенда, как и Золотой век, существовавший, как известно, в том виртуальном прошлом, в котором никто из людей никогда не жил. Чтобы навести должный порядок, Армаг не стал направлять на Серпу войска: как-никак, существовала Федерация, и всякий вооруженный конфликт неизбежно привлекал к себе излишнее внимание. Деньги легче всего победить другими деньгами; они и были отправлены на Серпу, а в придачу к ним — новый кандидат в президенты. Экс-генерал быстро отказался от предыдущего гражданства, законы Серпы не устанавливали никакого ценза проживания в этом мире; технология же — как сделать президента за два-три месяца — была известна издавна всем на свете. Предшествовавшему правителю предложили дилемму: уйти благородно — или с большим скандалом, поводов же для скандала любой крупный политик знает за собою множество. Президент предпочел благородный вариант и ушел в отставку, сожаление народа Серпы по поводу его убытия не было замечено даже самыми настырными наблюдателями. Его преемник был рекомендован им самим, Армаг вложил нужные средства — и дело пошло без сучка, без задоринки.

Однако даже самые черные пессимисты на Серпе полагали (хорошо, как сами они думали, разбираясь в причинах и следствиях), что влияние Армага скажется в основном в коррекции рынков и установлении цен на серпенское сырье; это было ошибкой. Армаг вовсе не хотел ограничить роль Серпы на рынке потуита, целью было — вообще изгнать ее из торговли, как это уже сделали с Тернарой совсем недавно. После этого Армаг становился, по сути, монополистом: запасы потуита на Лорике были невелики и на ситуацию никак не влияли, да и контроль Армага на Лорике был полным. И когда новый президент вступил во власть, введение моды на посадки армагской чинкойи было лишь безобидным действием по сравнению с предполагаемым применением уракары, которое должно было привести — и, похоже, действительно начало приводить — к тем же последствиям, что и на достаточно далекой отсюда Тернаре.

Вот какой человек оказался передо мною в музыкальной гостиной в посольстве Армага в мире Серпы.

Я узнал его, и теперь меня больше всего интересовало — нет ли в его памяти чего-то, что касалось бы меня.

Нет, кажется, не было. Во всяком случае, он обратился ко мне весьма доброжелательно:

— Весьма рад познакомиться с вами, посол. Заранее убежден, что ваша деятельность здесь приведет к значительному улучшению и расширению отношений между нашими странами.

Я поспешил заверить его, что искренне уверен в том же самом. Произнося необходимые слова, я про себя констатировал: это все не просто так. Я им зачем-то нужен. Вот только зачем?

Ответа на этот вопрос мне не пришлось ждать долго. Посол и президент заговорили оба поочередно; не успевал умолкнуть один, как начинал свою партию другой — все шло так слаженно, словно не раз заблаговременно репетировалось. Мне пока что отводилась роль без слов — достаточно было одного лишь моего присутствия. Такое положение вещей меня устраивало.

Не удивляло меня и то, что первым голосом пел не президент, как можно было ожидать, но посол. Хотя, если вдуматься, в этом не было ничего странного: он был как бы дядькой при начинающем президенте, осуществлял его связь с хозяевами на Армаге и постоянно информировал их о том, как развивается операция. Я заметил, что порой посол, увлекшись, даже забывал соблюдать необходимые протокольные нормы по отношению к главе этого государства, а тот не то чтобы принимал это как должное, но заметить его неудовольствие можно было, разве что внимательно наблюдая за выражением его глаз и едва уловимыми движениями лицевых мускулов. Он уже всерьез ощутил себя президентом, и трудно было сказать, каким представлялось ему в самых тайных мыслях будущее мира Серпы и его собственное; однако, слушая посла, он лишь время от времени утвердительно кивал, как бы давая понять, что и сам придерживается точно такого же мнения.

— Должен сказать вам, дорогой посол (так оба они обращались ко мне), что с вашим предшественником на этом ответственном посту мы давно нашли общий язык и были вполне удовлетворены развитием отношений между прекрасным миром Симоны и Серпой. Мы искренне надеемся (тут президент кивнул), что смена руководства вашей миссией здесь явилась чисто вынужденной (тут оба они слаженно вздохнули, отдавая дань уважения памяти покойного) и никак не означает перемены в наших отношениях…

Посол как бы обозначил интонацией многоточие в своей тираде, и это, видимо, послужило знаком для президента, подхватившего с полуслова:

— Мы более чем уверены: правители вашего мира отлично понимают, что некоторые сбои в развитии нашего экспорта на Симону на самом деле нимало не затронут интересов ваших импортеров и вообще экономики: квоты поставок потуита на Симону останутся в существующих рамках, а неизбежные в таких случаях колебания цен не будут иметь, как мы совершенно уверены, сколько-нибудь серьезного значения. (Тут закивал уже посол.) Конечно, какие-то сложности возникнут, это, увы, неизбежно…

Посол: Однако вину в этом никак нельзя возлагать ни на Серпу, ни на иные миры, связанные с нею общими экономическими и политическими интересами…

Президент Рас: Ни в коем случае. Если кто и несет ответственность за складывающуюся ситуацию, то никак не мы, а те члены Федерации, которые, используя некоторые чисто формальные и, по существу, давно устаревшие положения Федерального законодательства, ведут политику, направленную на расшатывание экономических и политических связей между мирами, деятельность которых направлена исключительно на дальнейшее развитие прогресса и всеобщего мира и благоденствия.

Посол: Я думаю, что вы и сами без труда назовете имена тех, кого можно с полным основанием обвинить в подрывной деятельности в масштабе всей Галактики. И точно так же мы уверены в том, что вы целиком и полностью поддержите политику честных миров, направленную на сохранение существующей системы взаимоотношений в Федерации. Поддержите, самое малое, в тех областях, что находятся в вашем ведении как Чрезвычайного и Полномочного Посла на этой планете, — подобно тому, как это делает большинство дипломатического корпуса. А возможно — и не только в этих областях, поскольку мы видим в вас человека с широким кругом интересов…

Трудно было бы яснее сказать, что они под моей маской посла прекрасно видят физиономию не просто разведчика, но разрушителя — из тех, чьими руками устраиваются государственные перевороты. На самом деле я вовсе не принадлежал к этому сорту людей, но разубеждать их не стал, и не только потому, что от меня пока что не требовалось ответа; пусть себе считают, что я один из них — это приведет скорее всего к наибольшей возможной в такой обстановке откровенности. Впрочем, главное они уже успели сказать: мир Теллуса — вот цель, по которой каким-то способом собираются ударить. Мой мир! Сейчас — буквально через минуты, если не секунды — от меня потребуют подтверждения того, что я готов действовать заодно с ними. Они сочли меня серьезным деятелем в той же области, что и они; хотят наладить сотрудничество со мной, а если это не удастся — освободиться от меня любым способом: если я не друг — то неизбежно враг, и терпеть меня рядом они никак не согласятся.

— …Надеюсь, наша точка зрения на положение дел в федерации вас не шокировала?

Это и есть тот самый вопрос: ты с нами? Причем заданный вовсе не только на словах. Я почувствовал, как вдруг усилились попытки вскрыть мое сознание, добраться до самых глубоких его слоев — попытки, начатые с первого мгновения этой встречи. Я ощущал и мягкие, вкрадчивые, как бы ласкающие прикосновения психощупалец посла, и совершенно другие — по-генеральски резкие, сильные толчки президента. Но и те, и другие увязали в блоке, выставленном мною, и способны были считать лишь то, что уже облекалось в слова, иными словами — то, что я собирался им сказать: с вами, с вами; как же иначе?

Я улыбнулся с той же доброжелательностью, с какой эти двое улыбались мне.

— Действительно, — сказал я, — круг моих интересов достаточно широк. Что же касается вашей точки зрения, то, откровенно говоря, вы не сказали мне ничего такого, что заставило бы меня удивиться. Похоже, они были заранее почти уверены в таком ответе. Это было вполне логично: если предыдущий посол стоял на таких позициях, то вряд ли на его место пришлют обладателя противоположных воззрений. Видимо, информация о том, как делаются послами на Симоне, то ли не дошла до них, то ли ей не уделили достаточно серьезного внимания.

— Скажите, посол, — спросил Рас после непродолжительной паузы, во время которой они удовлетворенно переглянулись. — Можно ли понимать ваш ответ так, что вы при надобности согласитесь заниматься и делами, не входящими непосредственно в круг ваших обязанностей?

Меня вербовали совершенно откровенно — исходя, вероятно, из того, что между своими не должно быть никаких недоговоренностей.

— Только так и нужно понимать, — заверил я.

— В таком случае, — сказал посол, — мы с вами вскоре обсудим некоторые проблемы — совершенно конкретные.

— Если вы, конечно, найдете время для этого, — присовокупил Рас.

— Найду, — сказал я. — Хотя времени, надо сказать, у меня немного — да и у вас, похоже, точно так же.

Я не спрашивал, а утверждал. Они поняли это. Снова переглянулись.

— Времени, действительно, немного, — подтвердил посол.

«Меньше месяца», — чуть было не сказал я. Но вовремя удержался от столь неосторожного заявления.

Все-таки молчание — ограда мудрости.

Мне показалось, что на этом разговор и закончится, и я чуть было не стал откланиваться, но оказалось, что я неправильно истолковал взгляд, брошенный послом на меня и тут же переведенный на президента Раса. На деле взгляд этот означал, как вскоре выяснилось, лишь переход к следующей ступени — не разговора даже, но скорее посвящения в рыцари богато украшенного плаща и хорошо наточенного кинжала.

— Скажите, посол, — обратился ко мне Рас. — Вас ознакомили с мерами предосторожности, какие должен принимать каждый человек, заботящийся о своем здоровье?

Я истолковал этот вопрос неверно. И ответил, улыбнувшись:

— Я умею постоять за себя, ваше превосходительство. Да я и не выхожу без охраны — не могу, если бы даже и захотел.

На этот раз во взгляде президента промелькнула усмешка. Но в голосе прозвучала даже некоторая забота:

— Боюсь, что вы меня не поняли. Речь идет об урагане. «Ураган»! Слово это прозвучало ключевым. Как если бы оно было паролем, без которого нельзя пройти в закрытый мир секретов. Если бы у меня были такие уши, как у лошади или волка, они сейчас наверняка крутнулись бы вокруг оси, настраиваясь на этот звук.

К счастью, внешне на мне это никак не отразилось. Да здравствует умение владеть своим лицом! Мне нельзя было показать, что это слово наполнено тем же вторым смыслом, какой был известен им обоим, а кроме них — наверняка лишь немногим людям и на Серпе, да и за ее пределами. Мне знать этого не полагалось — пока еще. И я лишь пренебрежительно усмехнулся: нашли, мол, чем пугать. — Я привык к непогодам.

— Не к таким, — возразил посол. Слова эти упали неожиданно тяжело.

Я поднял брови: мне следовало ожидать объяснения. И оно последовало.

— Думаю, вам что-то известно о событиях на Тернаре, — проговорил посол. — Хотя с тех пор прошло уже некоторое время…

— Слышал, — подтвердил я кратко. — Но, признаться, не придал им особого значения.

— Судя по вашему жизнеописанию, вы тогда находились далеко оттуда, — кивнул Рас. — И ваши интересы лежали в другой космографической плоскости — да и политической тоже.

Конечно же, они успели не только ознакомиться с текстом моей биографии, присланной из "Т" на Серпу для поучения агремана. Биография была, понятно, легендой; но скроена и сшита на совесть — белые нитки нигде не вылезали наружу. Так что и безусловно предпринятая ими проверка смогла только подтвердить профессионально сфабрикованные данные: в этом отношении власть "Т" имеет по сравнению с остальными большую фору. В тех местах и в те времена, что были указаны в легенде как координаты моего пребывания и действий, в самом деле находились и действовали люди с Симоны; они носили, разумеется, другие имена и обладали иной внешностью. Но моих нынешних собеседников не нужно было убеждать в том, что имя, и внешность, и даже ЛК такие люди изменяют в случае нужды без особых усилий. Им и самим наверняка не аз приходилось использовать такие средства маскировки.

— Вы не ошиблись, — кивнул я. — Я тогда обитал в другом конце Галактики.

Разговаривая с ними, я постоянно следил за тем, чтобы в моей речи временами проскальзывал симонианский акцент; впечатление должно было создаться таким, что я стараюсь пользоваться литературным феделином, но иногда забываюсь, и тогда мое происхождение дает о себе знать.

— Так что, — продолжал я, — может быть, вы просветите меня на сей счет?

— Охотно, — сказал посол. — С недавнего времени Серпа, увы, подвержена влиянию «урагана» — иными словами, особого субстрата уракары. Это имя носит дерево…

Я, изображая живейший интерес, выслушал то, что мне уже было известно, и терпеливо ожидал, когда же наконец посол перейдет к новой для меня информации.

— Мы не смогли бы пользоваться «ураганом», находясь здесь, — в конце концов добрался он до этой части, — если бы не имели возможности нейтрализовать его действие на нас самих и на тех людей, чьей помощью мы тут пользуемся — начиная хотя бы с персонала наших посольств, а также президентского аппарата. Иначе и нам самим казалось бы, что мы уже достигли нирваны и можем пребывать в блаженном бездействии, наслаждаясь самим процессом жизни. Поиски, так сказать, противоядия заняли немало времени. Вести эту работу пришлось именно там — на Синере и Тернаре, причем достаточно скрытно. В конце концов его удалось найти.

Я широко раскрыл глаза, что должно было означать удивление, граничащее с восторгом. Была надежда, что в ответ на такую мою реакцию его откровенность еще усилится, не тут-то было.

— Короче говоря, — внезапно оборвал он сам себя, — вам необходимо принять это средство, выражаясь старомодно — сделать прививку, чтобы, даже находясь в местах сильнейшего воздействия «урагана», вы не теряли головы. Как только мы закончим нашу приятную беседу, вас проведут в медицинскую часть. Это продолжится всего несколько минут и, могу обещать, никак не отразится на вашем самочувствии. Кстати, такую услугу мы оказываем всему дипломатическому корпусу на Серпе. Совершенно безвозмездно.

Я выразил обоим искреннюю благодарность. Хотя, откровенно говоря, на душе у меня было вовсе не так спокойно, как я старался показать.

В посольской медчасти, оборудованной, как я и ожидал, в соответствии с последними воплями медицинской моды, меня утешило, что я вовсе не оказался там в одиночестве. Несмотря на то, что посольский прием продолжался полным ходом, играли два оркестра и неустанно сновали официанты, разнося главным образом выпивку, у кабинета, где делали прививки, уже ожидало с полдюжины людей и в вечерних костюмах, и в военном (видимо, из охраны), и в рабочих комбинезонах: технари. Воистину Армаг все свое возил с собой, не полагаясь на квалификацию местных специалистов.

Я скромно занял место среди ожидавших, хотя проводивший меня сюда человек (кажется, то был кто-то из сотрудников атташата по здравоохранению) хотел было продавить меня в обход очереди; я вежливо отказался. В очередях и других местах ожидания добывается вовсе не самая малая часть информации. Так и здесь: я узнал, в частности, что прививка повторяется ежемесячно; следовало полагать, что найденное средство от «урагана» не было таким уж совершенным. Пребывание в очереди, кроме того, несколько успокоило меня по поводу намерений моих недавних собеседников: нетрудно было предположить, что, не сумев по-настоящему покопаться в моем рассудке, не говоря уже о подсознании, они захотят прибегнуть к более грубым, но и действенным средствам. Но тут, когда дело было поставлено на конвейер и никто не собирался особо представлять меня медикам, вряд ли ко мне могли применить особый порядок.

Наконец пришел и мой черед. Я старался проследить за всеми действиями врача и двух сестер, привычно делавших свое дело. Подключил даже третий глаз. Но без всякого эффекта: в моем присутствии зелье не только не готовилось, но и не набиралось в инъекторы — просто вскрывалась очередная упаковка с уже заряженным инструментом, инъектор извлекался, я к тому моменту успел уже до пояса обнажиться, инъектор прижали к точке, примерно соответствовавшей проекции четвертой чакры; тихое шипение, обработанное место зазудело, тут же приложили влажный тампон — через секунду-другую кожа перестала протестовать. Дело было сделано. Я настороженно ожидал — не будет ли еще какого-то воздействия: добавочной инъекции или предложения выпить какую-нибудь тинктуру; нет, ничего подобного не произошло. Я прикинул по времени; процедура заняла ровно столько же, что и у тех, кто прошел прививку передо мною. Похоже, причин для волнения не было. Я выслушал посланный мне вдогонку совет — если почувствую легкую слабость, на полчасика лечь в постель, — поблагодарил и вышел. Никакой слабости я не испытывал, но решил, что на сегодня сделано, пожалуй, достаточно, чтобы, не нарушая протокола, откланяться и отправиться восвояси. И уже в своих апартаментах проанализировать, что и как было сказано, что — не сказано, хотя и подразумевалось, что — и не говорилось, и не подразумевалось, далее — кто в какое мгновение и как смотрел, куда и зачем, и куда — избегал глядеть, как работали лицевые мускулы каждого, как — руки, как менялся цвет лица и в какие именно моменты — одним словом, извлечь максимум информации, содержавшейся во всем этом. Обычная работа. А потом, закончив — уйти в медитацию, достаточно надолго, и, может быть, даже — удостоиться другого разговора, не с этими сукиными детьми…

Размышляя так, я шагал по посольскому коридору, вовсе не отдавая себе отчета в том, что иду вовсе не к выходу, а в каком-то другом, совершенно неведомом мне направлении, поднимаюсь по боковой, пустой лестнице — вместо того чтобы спускаться по главной, парадной; иду уверенно — словно не раз уже проходил здесь и сейчас направляюсь к какой-то известной мне цели. По-прежнему не контролируя своих действий, я остановился у одной из дверей в этой, явно служебной, а не парадной части обширного здания, нажал на ручку — дверь отворилась. Я вошел в небольшую квадратную комнатку — метра три на три, где из обстановки имелась только кровать больничного типа, с механикой, позволявшей изменять положение лежащего, тумбочка и два табурета. Еще одна дверца в противоположной стене — поуже той, через которую я попал сюда. Окон не было, но стоило войти — под потолком засветился матовый плафон. В памяти осталось: при виде всего этого я лишь кивнул, словно ничего другого и не ожидал увидеть. Койка была застелена. Я сунул руку под подушку, вытащил аккуратно сложенную, даже слегка надушенную пижаму. Переоделся в нее. Отворил маленькую дверь — как я и был уверен, там оказалась ванная. Хорошо, — подумал я безмятежно, — прекрасно просто. С удовольствием постоял под душем. Знал, что сейчас улягусь — и усну и что сон — именно то, что мне сейчас нужно. Спать буду столько, сколько захочется: у меня ведь никаких дел, спешить некуда, беспокоиться совершенно не о чем…

Беспокоиться совершенно незачем, это и была мысль, с которой я уснул.

Мне приснилось, что я медитирую. Точно так же, как делал это в дни, когда не занимался этим ремеслом, когда видел и слышал тех Посвященных, что издавна больше не возвращаются в то, что мы называем жизнью, но беседуют с продвинутыми там, у себя. Сейчас такие встречи были мне запрещены: я занимался низким делом, пусть оно и было необходимым, и не был достоин таких разговоров. С этим я вынужденно смирился, но во сне снова вошел в это состояние и услышал знакомый голос, который на самом деле не был голосом:

— Ты попал в очень тяжелое положение. Не знаю, как выйдешь из него.

— Мне очень хорошо сейчас, — попробовал я возразить. — Тихо, спокойно. Я отдыхаю…

— Не время! Совсем не время. Но ты ослабел… Хорошо. Я помогу тебе, хотя ты еще не заслужил этого. Но иного пути не вижу. Сейчас ты обретешь свободу передвижения. Ненадолго. Но используй эту возможность как следует…

На этом сон кончился.

Сон? Или?..

Я поднялся с постели легко. Очень легко. Я был, казалось, невесом. Или — не только казалось?

Никогда еще не приходилось переживать такого состояния. Даже далеко продвинутым очень редко удается вызвать его по своему желанию.

Я немного задержался, чтобы поглядеть на лежавшее на кровати тело. Кровать уже приноровилась к нему, мягко обняла. Упокоила, чуть не подумалось. Но тело ровно дышало и, по всему судя, чувствовало себя вполне комфортно.

Убедившись в этом, я двинулся в путь.

Я знал, куда и зачем мне нужно было идти. Знание это пришло само собою, сейчас я впитывал информацию из тех сфер, которые обычно оставались для меня недоступными.

Я двигался по прямой, не пользуясь всякими коридорами и лестницами. Двери, стены, перекрытия — все то, что для обычного тела служило бы серьезными препятствиями, подчиняло бы себе, заставляя выбирать путь по их указке, — все это сейчас для меня просто не существовало.

Дорога заняла лишь минуту с небольшим. И я снова оказался в обществе моих недавних собеседников. На этот раз не в музыкальной гостиной, но в кабинете посла. Обычным путем я никак не смог бы попасть туда: подступы к кабинету для меня перекрыли бы наглухо четверо находившихся поблизости охранников.

Посол и президент Серпы не сидели в креслах у столика, на котором помещалась целая выставка очень доброкачественных напитков в хрустальных графинчиках и фирменных бутылках. Они находились в другом конце помещения — стояли, склонившись к экрану стоявшего на отдельном столике устройства. Раньше я видел его только на картинках; то была последняя армагская модель декриптора: машины, предназначенной для разгадывания даже самых сложных шифров. На экране возникали, сновали туда и сюда, сочетаясь в самых разных комбинациях, буквы, слова, какие-то обрывки фраз… Посуетившись секунду-другую, они исчезали, машина чуть подвывала и тут же принималась выбрасывать новые варианты, каждый из которых обозначался очередным номером. Эти же номера возникали в окошке счетчика. Судя по ним, сейчас шла двести шестьдесят седьмая попытка.

Эти люди не заметили меня. И не только потому, что были увлечены наблюдением за борьбой двух машинных разумов. Если бы даже они были настороже, оглядывались, нервно вздрагивая, на каждый шорох, они меня все равно не увидели бы. Это было мне известно заранее, и я чувствовал себя в совершенной безопасности.

Такое ощущение позволило мне подойти поближе и, как и они, вглядеться в экран. В его левом верхнем углу, отгороженные рамочкой от активной части, оставались неподвижными группы цифр, чей облик знаком каждому, когда-либо встречавшемуся с шифровальным делом. Так же как ему известно, что не сами цифры важны, а те действия, в результате которых они получаются, и те многократные нарушения логики этих операций, которые делают практически невозможным разгадку шифра путем одних лишь логических выкладок.

Колонки с группами цифр показались мне знакомыми. Конечно, это они. Те самые, что были записаны на кристелле, которую я всегда имел при себе, чтобы уберечь ее от постороннего любопытства. И те самые, которые однажды уже удалось разгадать Вериге.

Правда, та кристелла так и осталась у Вериги, расставаясь с ним, я ее при нем не обнаружил. Он успел где-то спрятать ее. Как же она попала сюда? По моим представлениям, Верига никак не мог находиться в союзе с этими двумя, скорее наоборот. Еще раньше я отдал подобную же запись президенту "Т", за что он передал мне свою благодарность — через женщину со светящимися губами. Значит, это уже третья, предпоследняя — та, что была при мне. Ее заполучить президенту Серпы или послу Армага было очень просто: уложив меня спать, просто обшарить мои карманы. Я не сомневался, что так и было сделано. Интересно, а как они потом станут объяснять свои действия против меня?

Счетчик показывал уже двести восемьдесят девятую попытку. Я улыбнулся бы, будь сейчас при мне то, чем улыбаются. Интересно, сколько еще им придется повозиться и когда они откажутся наконец от своей попытки?

Однако они были упрямы, а их машинка с честью оправдала высокую репутацию армагской атомтроники: на моих глазах (название условное) на экране начал возникать связный текст.

Оба встрепенулись, пригнулись, почти закрывая от меня экран. Но я в теперешнем состоянии отлично видел сквозь них — надо было только чуть изменить фокусировку,

Я прочитал:

«Мир Кармелы, военно-пространственная база „Астра-16“, штабное укрытие, седьмой ярус, подробности неизвестны».

Президент ухмыльнулся. Посол потер руки:

— Все-таки мы его раскололи!

— Чья это база — не помните?

— Отчего же: помню, конечно. Когда-то ее построил Теллус, а после его ухода база перешла к туземцам.

— Кармела? Это нидеряне, если не ошибаюсь?

— Они самые.

— Надеюсь, у нас не затянут с организацией визита вежливости этим ребятам?

— Да уж надо полагать.

— Ну вот и все. Суп сварен. Поздравляю.

— Взаимно. Давайте прикинем: для согласования визита по правительственным каналам уйдет не меньше недели. Переход… двое суток?

— Здесь вы ошибаетесь. По существующим соглашениям, при визитах такого рода на Кармелу делается предварительная остановка для окончательного согласования протокола на Шинаде. Значит, плюс один выход, остановка, еще один разгон. На Шинаде их продержат не менее суток. Общее время: от пяти до шести конвенционных суток.

— С этими чиновниками просто беда. Ладно, пусть шесть суток: все равно, семена будут у нас в срок. Они еще сохранят все свои качества.

— Да, — согласился второй. — Кстати, он тоже знает о сроке.

— Сукин сын, — отозвался посол. — Пожалуй, его лучше всего устранить. Тихо и спокойно.

— Я согласился бы, но так сразу — после того как с предыдущим их послом приключился этот странный несчастный случай? Это было бы подозрительным совпадением, вам не кажется?

— Пожалуй, да. Лишнее внимание ни к чему. Ну а что еще?

— Собственно, он уже и так окажется замазанным. Обрисовать ему обстановку — и он поймет, он, похоже, человек неглупый…

— И пусть поработает на нас. Ну а как только возьмем семена — там видно будет…

— Все правильно.

Сам я так не считал. Но оставил свое мнение при себе. Да и вообще пора была возвращаться.

Семена на Кармеле? Интересно. Ничего не скажешь — хороший у них декриптор. Пусть ищут, пока не надоест. Но я туда, пожалуй, не поеду…

Я проводил его взглядом и, когда дверь за ним затворилась, уткнулся в экран. Я располагал еще примерно получасом, после этого времени Повидж скорее всего двинется на поиски. Полчаса. Что же мы тут имеем? Поглядим внимательно. На какую букву искать? На "С"? "Т"? Или еще какую-нибудь?

"С" — Синера. Так. Тут на нее — целый столбец. Но, похоже, все не то. Конечно, названия материалов не дают полного представления о содержании. Но тех двух недель, о которых я мечтал, никто мне не даст. Придется искать дальше. Ну а "Т"? Что у них есть по Тернаре?

Нашлось тоже достаточно, хотя и меньше, чем по Синере. Ничего удивительного: мирок поменьше и победнее. Тем не менее свои секреты есть, конечно, и на ней. Но все заголовки не производят впечатления. Некоторые вообще неизвестно почему причислены к секретам. Вот непонятное название: «Доклад Совместной Комиссии отделений Фитофизиологии, Биохимии и Наркологии Федеральной Академии Естественных наук и отделений Социологии и Психологии Академии Общественных наук ГФ от 26 августа 2676 года». Тема: «К вопросу о влиянии фитонцидов, продуцируемых видом „Уракара обыкновенная“, на поведение лиц и сообществ, находящихся в ареале воздействия указанного фактора».

Влияние уракары на людей и сообщества? Может быть, как-то прояснится наконец что-то относительно ценности украденных семечек?

Жаль только — времени остается все меньше.

Я начал читать. Дело пошло туго — не в последнюю очередь, наверное, из-за сверхнаукообразного стиля, в каком текст был выполнен, но наверняка еще и потому, что так и не приходило ощущение, что это — мое дело. Подсознание молчало, а без его одобрения я избегаю брать на себя какие-либо обязательства. Возникло даже желание отложить эту литературу на потом, а сейчас для прояснения мозгов — ну посмотреть вариабль хотя бы. Пришлось взять самого себя за шиворот и ткнуть мордой в монитор. Применить силу, так сказать. Я пробивался сквозь текст, словно сквозь джунгли, с мачете в руках, вынужденный то и дело останавливаться, чтобы перевести изложенное с академического воляпюка на доступный простым смертным — то есть мне — язык.

Но в конце концов результат оправдал усилия, и приобретенная информация, как я решил, стоила всех литров пота, что я пролил в процессе ее получения.

Из доклада мне удалось уяснить, что: а) эта самая чертова уракара со второго года жизни начинает выделять в атмосферу некий субстрат, способный оказывать определенное влияние на психику, а следовательно, и на поведение людей, независимо от их численности, находящихся в сфере воздействия этого самого субстрата (наблюдения проводились над местным населением Тернары); б) четкие границы этой сферы воздействия установить пока не представилось возможным, есть, однако, веские основания предполагать, что таких границ вообще не существует; в) биологическую, химическую, физическую сущность субстрата, а равно механизм его распространения на весьма значительные расстояния до сих пор определить не удалось, поскольку в месте произрастания уракары не были созданы необходимые условия для успешной деятельности комиссии (надо полагать, их туда просто и близко не подпустили), в отдаленных же местах факта присутствия субстрата установить при помощи любых известных методов не удалось, хотя, несомненно, констатировалось его влияние на население. Не исключено, что мы имеем дело со сверхфильтрующимся вирусом, хотя, разумеется, могут быть предложены и другие гипотезы; г) тем не менее удалось установить, что выраженное воздействие субстрата на людское население заключается в выработке у людей непреходящего эйфорического восприятия жизни независимо от социальных и физических условий. Такое мировосприятие в кратчайший срок приводит к полному отказу от любого производительного труда, чему в немалой степени способствуют благоприятные природные условия обследованного мира.

Не увенчались успехом попытки выяснить, сохраняется ли действие субстрата и после устранения его продуцентов (поскольку уничтожению деревьев уракары активно препятствуют не только представители местного населения, но и — даже в большей степени — вооруженные группы иммигрантов). Тем не менее есть основания предполагать, что изъятие самих продуцентов из процесса оказало бы благоприятное влияние на поведение жителей Тернары, поскольку, как удалось установить при анализе предоставленных эмигрантским правительством документов, распространение воздействия субстрата занимало определенное время, хотя скорость его нарастала в геометрической прогрессии как 1-3-9… и т.д. и, следовательно, имело место постоянное увеличение количества субстрата примерно в такой же пропорции; не исключено также, что субстрат обладает способностью размножаться (если это вирус) или вызывать явление резонанса (если мы имеем дело с неким полем); д) особый интерес вызывает то обстоятельство, что на жителей Синеры, независимо от мира обитания, и на их потомство на Тернаре исследуемый субстрат подобного влияния не оказывает. Весьма возможно, что в процессе акклиматизации при заселении Синеры, места естественного произрастания уракары, у людей выработался иммунитет к воздействию субстрата, пока условно названного комиссией «ураганом» — просто для удобства изложения…

Думать над новой информацией сейчас было некогда; главным было — усвоить ее, хорошо закрепить в памяти, потому что копировать никак не получалось.

Я вернулся к собственному телу. Вошел. И продолжал спать, как и собирался — в свое удовольствие. И вроде бы без всяких сновидений. Во всяком случае, проснувшись, я не помнил.

Проснувшись, я обнаружил себя вовсе не там, где засыпал.

Я лежал в роскошной посольской постели в доме, являющемся суверенной территорией Симоны в серпенской столице. Иными словами, в посольстве, главой которого сам я и являлся. Первым, что попалось мне на глаза, когда я смог наконец открыть их, был все тот же симонианский унтер. Склонившись ко мне, он протягивал стакан с жидкостью, в которой поднимались мелкие пузырики.

— Что за дьявол? — кажется, пробормотал я.

— Это от похмелья, — ответил унтер. — Чтобы головка не бо-бо.

— Это… таблетки? — почему-то решил я уточнить. Он искренне удивился:

— Разве мужики таблетками лечатся?

Спросить — что же там такое, просто не было сил. Я взял стакан, понюхал. Зажмурился. Выпил. Опознал. Родное пойло с Теллуса. Хорошей очистки. Давным-давно не пробовал. Я вернул стакан:

— Набрызгай еще полстолька. Да не разбавляй! Бутылка оказалась тут же, на столике. Я употребил. Закрыв глаза, немного подышал — и решил, что пришел в порядок.

— Как я здесь оказался? Докладывай.

Унтер отрапортовал не без удовольствия:

— Вас доставили ночью в два шестнадцать по местному. Без признаков сознания. Вы шумели. Выражались по автомату. Красиво.

— Да кто доставил?

— Полицейский патруль. Подобрали на улице. Вы вроде бы даже пытались сопротивляться…

Только этого мне не хватало! Но я же…

— А наша машина? Водитель? Охрана?

— Говорят — вы лично отправили их по домам. Сказали, что останетесь у армагов до утра. Они так и поняли, что будет хорошая пьянка.

Ничего похожего я не помнил. Остались в памяти только два разговора в том посольстве: тот, в котором я участвовал, и второй, незримым свидетелем которого был.

— Наверное, — фантазировал унтер вслух, — вы когда дошли до кондиции, решили все же вернуться домой, а остальные уже уснули, так что никто вас не отговорил. Только пошли вы совсем в другую сторону — ну и обессилели…

Я перестал слушать его: то, что он рассказывал, мне не доставляло удовольствия, да и никакой информации в себе не несло. В голове яснело, и я все лучше представлял себе, как все произошло на самом деле. Схема известная и простейшая. Ввести в организм нужное количество алкоголя, лучше всего прямо в кровеносную систему — для создания убедительной картины. На самом же деле они все-таки ухитрились провести меня еще на прививке: состав, который мне впрыснули, наверняка сильно отличался от того, что они прививали своим. Какая-нибудь новинка армагской химии, во всяком случае, там я не смог навскидку определить ее, правда, в памяти мика ее состав должен сохраниться, но это уже — для развлечения на досуге. Под действием этого зелья я добровольно, своими ногами пришел в ту самую келью, где позже они и проделали со мной все прочее перед тем, как вывезти и уложить на улице — по маршруту следования полицейского патруля. Хотя и патруль мог быть заранее предупрежден. Это все понятно. Неясно другое: почему я позволил проделать с собой все это? Почему не сработало подсознание, не заставило меня сопротивляться? Почему наконец память не сохранила ничего, так что приходится догадываться?

Ответ мог быть лишь один: весь запас энергии, имевшийся у меня в начале этого вечера, я израсходовал на ту самую пробежку сквозь стены и перекрытия к кабинету посла, на достаточно долгое пребывание там и возвращение на койку. Будь я в нормальном состоянии, ничего подобного, разумеется, не случилось бы: когда расход энергии приближается к критической отметке, подсознание дает сигнал, который ни с чем не спутаешь и который является, по сути дела, приказанием: «Заканчивай расходовать энергию, необходимо пополнить запас». Совсем как та лампочка в машине, что начинает мигать, когда в расход идет последний резерв топлива; когда она начинает гореть устойчиво — самое время искать заправку. Будь я в норме — я так и сделал бы: вовсе не обязательно было торчать там у них до конца, нужное я понял куда раньше. Да, но подсознание не сработало — скорее всего потому, что эта их хреновая прививка подействовала каким-то образом именно на него. Что же, впредь будем считаться и с такой возможностью.

Дальнейшее тоже будет развиваться по наезженной схеме: дружеский разговор, предложение ознакомиться с полицейским протоколом, наверное, и с фотографиями — в непотребном состоянии на улице, а скорее всего — и не только на улице, но еще и в самом посольстве Армага. Я бью что-то — посуду или там зеркала, хватаю дам за разные сладкие места, въезжаю кому-то в рыло… Ну и так далее. При нынешнем уровне техники нет даже надобности ставить такие инсценировки: все будет нарисовано так, что и десять обычных экспертов не заметят разницы. Мне будут предъявлять все это, краснея от стыда — за меня, разумеется, только за меня! Потом открытым текстом доведут до моего сведения, что президент Рас и министерство иностранных дел возмущены до крайности и намерены объявить меня персоной «нон грата». Однако посол Армага, считая себя в какой-то, пусть и очень небольшой мере ответственным за происшедшее («Ну кто же мог знать, дорогой коллега, что вы до такой степени подвержены влиянию алкоголя: остальные ведь ничего даже не почувствовали, да и что у нас подают: шампанское, легкие коктейли, больше ничего!»), — так вот, посол согласен употребить все свое влияние («Вы же понимаете, коллега, что оно достаточно велико, не так ли?») для того, чтобы замять скандал и сделать так, что о происшедшем не будет знать никто, кроме тех, кто о нем уже, к сожалению, информирован, — но будьте спокойны, в полиции об этом забудут мгновенно, как только им прикажут, но, как говорится в наши дни, — услуга за услугу. Верно? Нет, мы не ожидаем от вас ничего сверхъестественного, однако же…

Дальше пойдет уже сухое и деловое изложение условий моей капитуляции. Чего они захотят? Какой-то информации о делах Симоны от меня не потребуют: там у Армага наверняка собственная густая сеть. Нет, вопросы будут на тему: что мне известно о делах с уракарой? Откуда у меня кристелла с записью, указывающей, как показала дешифровка, на место, где укрывают краденые семена? Что я знаю о самом похищении и его организаторах и исполнителях?

И так далее — в таком вот духе.

Это все — в случае, если о моем действительном лице они не догадываются и искренне считают меня человеком симонианской Службы, посланным делать карьеру на поприще легальной дипломатии. Традиционный отстойник для агентов среднего ранга и выше, начавших терять хватку и чутье. Но никогда не следует считать противника более глупым, чем ты сам. Всегда надо допускать, что он пусть на самую малость, но умнее. Сильнее. Информированее. Тем более что речь идет как-никак об Армаге. А при таком допущении можно исходить и из такой данности, что они знают обо мне, во всяком случае не меньше, чем я о них. А то и больше. И тогда разговор пойдет совсем в иной плоскости. Тогда возможно, что он и не понадобится. Меня будут держать в качестве кандидата на уничтожение — как только приличия позволят. Ну да, об этом ведь они и разговаривали там. Слишком недавно погиб мой предшественник. Постой, а чьей реакции на мою слишком скорую гибель они опасаются? Симоны? Ни в коем случае. Что Армагу — Симона? Так. Бородавка, не более. Нет, конечно. Они опасаются реакции тех подлинных сил, что меня послали. С их точки зрения, это вполне может быть мир "Т". А с ним портить отношения не хочет никто. Сейчас между "О" и "Т" перемирие; и никто в мире не заинтересован в том, чтобы на сцену снова выходили киллеры и подрывники… Но они могут предполагать и другое: что меня послали на операцию Службы Теллуса. Конечно, с их точки зрения, Теллус — стареющий лев; но зубы в пасти у него еще целы, и никто не хочет на своей шкуре испробовать, насколько они еще сохранили остроту.

Таким образом, выжидая, пока пройдет некоторый срок, нужный для того, чтобы гибель нового посла Симоны можно было объяснить просто трагическим стечением случайностей (никто не поверит, конечно, но это и не нужно, если правила соблюдены), меня запрут здесь, в посольстве, где я смогу формально выполнять все свои обязанности, появляться там и тогда, когда требует протокол, и ни на миг не буду забывать, что шаг в сторону вызовет боль без предупреждения. А как только время истечет…

Стоп, стоп. Но ведь для того, чтобы вывести меня из той игры, в которую играют они сами, нельзя и придумать ничего лучшего, чем то, что они со мной уже сделали! Позволить скандалу состояться, засветить меня на всю федерацию, вымазать отнюдь не кремом для загара… Может быть, я слишком рано построил схему предстоящих событий, и гром все-таки грянет?

Тогда — почему я все-таки на своей территории, а не в участке? Конфетка: посла выпускают из камеры под шелест камер — прямо в чащу микрофонов. И — на все белые светы…

А если нет — то почему?

Ответ не пришлось искать далеко: он напрашивался сам собой.

Да просто потому, что они сами еще не решили — какой вариант предпочтительнее. Выгоднее. Убойнее.

Как только они придут к общему знаменателю — я это почувствую незамедлительно. Конечно, в случае…

Вот-вот. В случае, если я буду сидеть и ждать их приговора.

В седой древности была на Теллусе, как раз в тех местах, откуда я родом, такая песенка: «А мы сами не сидели, того дожидалися…»

Соблюдем теллурианскую традицию: не будем сидеть и ждать, когда понадобится перекреститься.

Если действовать быстро — что я могу унести отсюда? Имеется в виду нечто, пригодное для вступительного взноса в корпорацию Рынка. Я ведь не успел еще почти ничего…

«Ну, почему же „ничего“? — тут же осадил я сам себя. — Кое-что у меня уже имеется».

Во-первых, статус: какой-никакой, но все же Чрезвычайный и Полномочный. Вполне достойно.

А во-вторых… Ну, во-вторых, уже то, что я могу сообщить о новом президенте Серпы, о его отношениях с Армагом и послом этого мира на Серпе: разве это не тянет на государственную тайну — пусть и хиловатую, но все же?

Я решил, что тянет.

Вот и прекрасно. Значит, оставаться здесь нет смысла. Серпа в качестве трамплина, можно считать, использована.

А что вынесу я отсюда для себя самого? Для моего дела?

Очень немногое, но все же. Представление о том, как используется уракара в политико-экономических операциях федерального масштаба.

Я теперь более или менее понимаю — как. Знаю и примерный срок: остается менее месяца. Неизвестным остается другое, еще более важное: где?

Вот это и надо будет выяснить на Рынке.

Осталось уложить чемоданы. И — самая малость — найти способ исчезнуть с Серпы, не особенно рискуя и не оставляя слишком уж видимых следов.

Пойду предупредить унтера. Его я захвачу с собой. Пригодится — хотя бы как тягловая сила. А может быть, и не только.

Я настроился на восприятие унтера и пошел искать его туда, где помещается здешний низший персонал.

Его комнату я нашел без труда. Перед дверью остановился, чтобы заглянуть, не вызывая у него беспокойства. Третьим глазом, конечно.

Заглянул.

Унтера я там не увидел.

Не то чтобы в комнатке было пусто. Человек в ней находился. Но он не был унтером. Не был тем в меру хитрым, в меру туповатым, воспитанным в армейском понимании добродетелей и грехов, с прекрасной выправкой и пренебрежительным взглядом, которым он награждал любого человека, не имеющего счастья носить военную форму и отдавать честь с особым, унтер-офицерским шиком, выстреливая пальцами из уже поднятого к виску кулака, — не был тем, к которому я успел привыкнуть и роль которого в предстоящих мне действиях была мне, в общем, ясна. Нет, его я в комнате не застал.

Вместо него на аккуратно заправленной коечке сидел человек, бывший явно на несколько лет старше моего знакомца, с совершенно другими чертами лица, выражавшими, насколько я мог судить, немалый ум и еще больший опыт, ответственность и привычку командовать многими, судя по его глазам, чуть нахмуренному лбу и изгибу губ, даже отдаленно не напоминавших всегда чуть приоткрытый и какой-то безвольный рот моего охранителя.

Пятнистая форма моего унтера чинно висела на плечиках, а сам обитатель комнаты был в пижаме и сидел расслабленно, словно обмякнув, а вовсе не в той собранной позе, которая была унтеру свойственна и выражала постоянную готовность броситься выполнять любое приказание в любой миг дня и ночи.

Иными словами, то был не он. Не тот человек, к которому я направлялся. Чьими услугами собирался воспользоваться. А совсем другой. И единственным, что было у него общего с лихим носителем унтерских знаков различия, являлось то, что он, как и унтер, был мне знаком. Правда, знал я его в иное время и в других координатах Простора. И, честно говоря, никак не ожидал встретить его здесь и сейчас.

Я любовался им, полагаю, никак не больше двух, от силы трех секунд. Хотя мне показалось, что смотрю на него долго-долго. Восхищаюсь. Испытываю стыд. Сержусь — на него и на себя, больше всего — на себя. Впору было покраснеть. Потому что передо мною был мастер, а я только сейчас понял это, хотя должен был расставить все по своим местам еще при самой первой встрече — когда я только пришел в Службу. Мне он тогда показался просто чиновником. Правда, это было очень давно. Я тогда еще многого не понимал.

Но долго стоять тут было нельзя: меня могли и увидеть, а в этом я никак не был заинтересован. Я поднял руку и деликатно постучал костяшками пальцев в дверь. Сейчас я уже не мог просто распахнуть ее и предстать перед ним, как его старший начальник. Потому что больше себя таким не чувствовал.

Тем не менее я продолжал наблюдать за ним. И видел, как он, едва услышав стук, встрепенулся и почти мгновенно начал превращаться в того, кого я ожидал увидеть еще несколько минут тому назад.

Но конца метаморфозы я дожидаться не стал. Я видел, что дверь изнутри была заперта на задвижку, но для меня не составило труда ударом сконцентрированной воли отодвинуть ее, перешагнуть порог и остановиться перед ним, находившимся как раз в процессе преображения.

Он на мгновение застыл. Губы его уже обмякли, брови чуть приподнялись, приняв то положение постоянного удивления, к какому я привык; но глаза оставались еще прежними: зеркалом его подлинной души, а не того ее муляжа, какой он выставлял на всеобщее обозрение. Это мгновение неподвижности было ему необходимо для того, чтобы решить — какую линию поведения сейчас избрать.

Я, со своей стороны, был готов к любой реакции, к немедленному ответу на всякое его действие. Единственное, что я поспешил сделать, — послал ему информацию о том, что я его увидел и узнал. Я знал, что он ее примет без усилий/ Так и получилось.

Когда это мгновение миновало, он расслабился снова. Вновь стал самим собой. И улыбнулся — не той хитроватой и в то же время слегка недоумевающей улыбкой, какая редко сходила с унтерских губ, но той, которую я знал когда-то: понимающей и чуть усталой, и еще самую малость извиняющейся.

— Сукин ты сын, — сказал он. — Подловил все-таки. — Ну и ты хорош, — ответил я и покачал головой. — Столько времени водить меня за нос! — Ладно, извини, — сказал он. — Служба, сам понимаешь. Да, садись, — спохватился он. — Что воздвигся как памятник самому себе.

Я сел на единственный в комнате стул, перед тем сняв с него лихую унтерскую фуражку.

— Давай, — сказал я. — Излагай обстоятельства дела. Он покачал головой:

— Не имею права: не получал такого разрешения. Да ты и сам, в общем, соображаешь — что к чему. Ты в неплохой форме.

Выспрашивать дальше не имело смысла. Если уж Иванос молчал, то он не раскололся бы и при любом воздействии. А влезть в него силой было не в моих возможностях.

Как сене, он всегда был мощнее меня, и в свое время я не мало перенял от него.

— Понятно, — сказал я. — Но все же мне необходимо знать хотя бы одно: ты на чьей половине играешь?

Он чуть усмехнулся:

— На твоей. Или, чтоб уж быть совсем точным, ты играешь за мою команду.

Это означало, что мне не придется принимать к нему крутые меры, и что он, в свою очередь, здесь не затем, чтобы совать мне палки в колеса. Но все же я нуждался в не которых уточнениях.

— Значит, тебе известно, что я делаю и зачем?

Он утвердительно кивнул:

— Можешь не сомневаться.

— Хорошо. Значит, не придется тебе объяснять. Ну, что дальше будем делать? Предупреждаю: в денщиках держать тебя больше не смогу. — Я развел руками. — Понимаю, что неразумно, но совесть не позволит. Слишком многим я тебе обязан.

— Ну, — он прищурился, — тогда я ведь и приказать могу.

Это был пробный шар. Но я не собирался терять свою независимость. Даже и ради союза с Иваносом.

— Не выйдет. Не забудь: я не в Службе. Я легол. «Летучий голландец», легол — так у нас издавна назывались те, кто ушел со Службы, но продолжал работать за свой страх и риск.

— Неужели же я не знаю, — сказал он. — Ладно. Останемся при своих. За тобой дальше — в таком виде — не последую. Но сейчас посодействую. Потому что ты, паренек, уже в прицеле и так просто тебе отсюда не исчезнуть. Как ты, собственно, рассчитывал?

— С чего ты взял, что я?..

— Ну, ну, — произнес он укоризненно. — Ты полчаса тому назад там у себя, наверху, был совершенно раскрыт. Иногда небрежничаешь с защитой. Так что заглянуть в тебя труда не составило. Но полчаса назад у тебя решения еще не было.

— Я и не затруднялся особенно, — признался я. — Рассчитывал на вневремянку — убыть легально, только в другом облике…

— Милый мой! — Иванос только покачал головой. — Ты что, даже не осмотрелся как следует после происшествия? Тебя же пометили. Поставили маячок. Ты что, еще не проверился? Зря. Тебя сейчас ни одна камера ВВ не примет.

Я что-то пробормотал, чувствуя, что еще немного — и я покраснею. В самом деле, я разболтался что-то…

— Ну? — не отставал Иванос. — Что теперь? Я и в самом деле целиком рассчитывал на ВВ и еще не успел подумать о запасных вариантах. А ведь их должно было быть у меня никак не менее двух. Но я не хотел терять лица.

— Не забудь, что у "Т"-властей тоже есть ВВ — независимая…

— Я бы на твоем месте на это не рассчитывал.

— Да? Почему же?

— Потому, что мы на Серпе. И «ураган» здесь уже работает в полную силу. Ты что думаешь — он только на законопослушных влияет, а на кримиков — нет? Разочарую: достает и их, сверху донизу. А вот прививками кримы еще не успели обзавестись: не спохватились вовремя. Не оценили опасности. Так что сейчас на них вряд ли можно рассчитывать: как и все прочие граждане, кроме привитых властей, они сейчас кейфуют на свой лад. Может, в их вэвэшник ты и попадешь; но вот где из него выйдешь — этого тебе ни один ясновидец не предскажет. Темна вода во облацех. Еще что у тебя в запасе?

— Сейчас соображу, — проворчал я. — Раз вневремянка перекрыта, то корабли и вовсе отменяются…

— Суждение корректное.

— Тогда остается только поднять «Веселый Роджер»…

— Вот даже как!

— …завладеть каким-нибудь скоростничком, команду подчинить себе — вряд ли у них там в головах стоят такие уж мощные блоки, чтобы мы с тобой не справились, — и прыгнуть на Топси. Другой лазейки не вижу.

— Браво, браво, — одобрил Иванос, весело улыбаясь. — Ты еще не потерял вкуса к авантюрам, как я погляжу. А пороху хватит?

— Есть еще. Ну а если еще и ты подсобишь…

Он помолчал секунду-другую.

— Вообще-то, — сказал он, — на такие дела я не уполномочен. Но обстановка диктует новые решения. Ладно, помогу. Поскольку, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы это сделать.

Я понял, на что он намекает, видимо, он так и не выпускал меня из поля зрения, а если и терял из виду, то ненадолго. Все-таки Служба — могучий инструмент.

— Спасибо, — поблагодарил я искренне.

— Только не так, как ты только что нарисовал, — предупредил он. — Вернее, не совсем так.

— Объясни, если можешь.

— Ну это-то не секрет. Воспользуешься, как ты и задумал, кораблем с хорошей скоростью и прыгучестью. Только брать его на абордаж тебе не придется.

И, не отвечая на мой вопросительный взгляд, он глянул на часы. У него были часы на руке — старая традиция, большинством давно уже не соблюдавшаяся: внутренние были точнее и безотказнее.

— У тебя все собрано?

— В общем, все. А…

— Через час двадцать мы должны быть на военном космостарте. А пути туда, могу сказать точно — пятьдесят пять минут.

— На военном? Ты в уме?

— Надеюсь.

— Ну а там? Кто нас возьмет?

— Есть и кроме тебя летучие голландцы, — ухмыльнулся Иванос. — Ну, хватай свои бебехи, и помчались.

— Постой. А маячок?

— Машина экранирована, — сказал он, — как и полагается транспорту Ч. и П. А когда они сообразят, что ты уже в Просторе, — будет поздно. Только помашешь им ручкой.

— Ну а ты?

— Я? А что — я? Маленький человек на скромном местечке… Ладно, окончательно решу у трапа, по обстановке. Да ты едешь или будем тут еще толочь воду в ступе?!

Наверное, мои противники все-таки расслабились, уверовав, что вывели меня из игры; только этим могу объяснить, что до военной площадки мы доехали без всяких приключений. На улицах все было спокойно, шпалеры армагских чинкой чуть пошевеливали листьями, прохожих виднелось немного, и все они выглядели умиротворенно-веселыми, безмятежными, никакие тяжкие мысли не мешали им жить. Синерианский «ураган» потихоньку делал свое дело, и похоже было, что очередные грузовики с трюмами, набитыми потуитом под завязку, в обозримом будущем не покинут обширного торгового космодрома Серпы либо же уйдут в балласте — искать новые фрахты.

Сейчас их еще стояло там достаточно много, чуть ли не десяток, видимо, размер экономической катастрофы, разразившейся на Серпе, остальные миры Федерации еще не были готовы оценить. Я глядел, пока мы проезжали мимо, на громадные, неуклюжие на вид цилиндры, понизу усаженные воронками антигравов, чье кольцо окружало громадную опрокинутую чашу разгонщика. Здесь тишина и отсутствие движения воспринимались как что-то противоестественное, я повидал в жизни немало таких космопортов, и везде жизнь бурлила, выплескиваясь на прилегающие дороги и районы. Такая обстановка была сейчас для меня невыгодной: на пустой дороге одинокая машина привлекает больше внимания, чем когда движется в колонне. Но нами никто так и не заинтересовался, не попытался выяснить — кто и зачем спешит по дороге, которая вела только к одному объекту: к тому самому военному космодрому. Уж сами военные должны были озаботиться, во всяком случае. Я не сразу сообразил, что и они подвержены действию «урагана» и потому больше не в состоянии нести службу так, как положено. На этот раз «ураган» срабатывал в нашу пользу; но мне только сейчас стало по-настоящему ясно, что на самом деле значит «тернарский метод»: мир можно брать голыми руками, никому даже в голову не придет сделать хоть что-нибудь для его защиты: вся активность любого жителя ограничивается лишь своим домом и двумя-тремя самыми близкими людьми. Когда все цели будут достигнуты, хвойная уракара — там, где она высажена, — познакомится с остротой топора, перестанет выделять в воздух свой субстрат — и операция закончится. Люди придут в себя — но уже не в том мире, в котором жили все минувшие годы и в котором собирались обитать и дальше.

Невеселая перспектива. Только кому она грозит в ближайшем же будущем?

Этого я еще не знал. Хотя пора было бы уже.

Вся надежда оставалась на Рынок. Хотя как я буду там действовать, где искать нужное — до сих пор оставалось для меня совершенно непонятным. Сейчас надо было хотя бы попасть туда. А я был все еще на Серпе — глаза бы мои ее не видели…

Глаза между тем продолжали наблюдать за окружающей обстановкой и не пропустили мимо внимания того мига, когда мы подкатили к неприлично распахнутым настежь воротам военной базы и, никем не остановленные, въехали в них и заскользили дальше — насколько я мог судить, прямо к старт-финишу. Я знал: сейчас третья часть позиций должна была быть свободной, кораблям, которым эти позиции принадлежали, полагалось находиться наверху, в прилегающем пространстве, на боевом дежурстве, но «ураган» и здесь сделал свое, и все они, одинаковые, как пуговицы на мундире, торчали, не оставив незанятым ни одного пятачка. Подкатив к самой границе поля, Иванос дал реверс, завис, опустил скользун на лапы, поднял дверь со своей стороны, вышел, огляделся. Произнес пару непочтительных слов и продолжил:

— Тут и сесть-то некуда — как раз загонишь шило в задницу.

Я промолчал: посоветовать ничего не мог, а зря трясти воздух не хотелось. Иванос снова обратился к своим часам:

— Вообще-то еще не вечер, у него еще пятнадцать минут в запасе, мы доехали с опережением.

Он все еще смотрел вверх, я же, по привычке, вокруг и поэтому первым разобрался в обстановке:

— Осторожно. Кто-то приближается. Солист.

— Один? Тогда не страшно.

На всякий случай мы все же приготовились к неприятностям. Человек подходил все ближе. Остановился в трех шагах. Кашлянул. Мне он был незнаком. А вот Иванос, похоже, опознал его сразу.

— Привет, — сказал Иванос спокойно. — А мы уже гадали, где ты тут сможешь приткнуться. Что так рано?

— Предполагал трудности, — ответил подошедший. — Сделал запас времени. Обошлось, однако.

— Я боялся — не найдешь свободной позиции.

— Нашел же, — после недолгого молчания последовал ответ. — Ладно, как сказано — жизнь есть движение, движение есть жизнь. Пошли, что ли?

— В этот раз без меня, — сказал Иванос. — Тут обстановка несколько искривилась, так что задержусь. А вот его, — он дотронулся до моего плеча, — сбрось на Топси. И чтобы без почетного караула, ладно?

— А он кто таков? — спросил собеседник, не стесняясь моего присутствия.

— Хороший человек, — ответил Иванос. — Временами. Но за спину свою можешь не опасаться.

— Вопрос ясен, — сказал корабельщик. — Пошли, хороший мой. Я тут стою, рядом.

— Всех благ, легол, — пожелал мне Иванос, прощаясь. — Вова, а ты сразу после — на базу, и жди.

— Ай-ай, — сказал Вова не по-теллуриански.

— Спасибо за помощь, двоечник, — сказал я Иваносу. — И — до свидания.

— Троечник уже, — не удержался он, чтобы не поправить. Это означало, что он уже получил следующее звание: третью звезду на зигзаге.

— Буду рассказывать, кто мне сапоги ваксил, — так не поверят ведь, — откликнулся я уже на ходу.

— Не советую, — грозно напутствовал он меня. — Привлеку за разглашение государственной тайны.

— Можно уже бояться? — хотел было продолжить я. Но Иваноса уже не было, и посольский скользун бесшумно вобрал в себя стояночные опоры. Да и отошли мы достаточно далеко.

— Пойду первым, — предупредил пилот, когда люк его машины бесшумно раскрылся и легкий трап выскользнул и остановился, чуть подрагивая.

Я последовал за ним, безмолвно прощаясь с миром Серпы и с неудовольствием думая о том, что не успел даже и одним глазком посмотреть на посадки уракары — чтобы знать хотя бы, как это чертово дерево выглядит. Даже и места, где ее высадили, не успел определить: так стремительно принялись за меня армаги. Вообще к удачам этот эпизод никак нельзя было отнести.

Но какие-то шансы у меня еще оставались впереди. Главное, внушал я себе перед тем, как уснуть на жестковатой койке корабля, что остается мало времени. Поэтому сейчас основное — не торопиться. Поспешность приводит к сбою. Вести себя так, словно в запасе у меня еще вечность и маленькая тележка. А торопятся пусть они. Торопятся и делают ошибки. Хоть маленькие. Хоть крошечные, из них все равно можно будет составить картинку… Такую маленькую, миленькую картиночку…

Похоже, я все-таки уснул, потому что вдруг проснулся: гремел колокол громкого боя. Пора была перебираться в компенсатор: предстоял прыжок к Топси.

Какой-то она окажется на этот раз и кого я там увижу вновь? С этой мыслью я заснул окончательно.

Глава 8

Три неслышных звонка (с двадцать седьмого по тридцатый день событий)

Топси зависла перед нами, как круглый поднос, на котором еще неизвестно, что тебе подадут. Мы шли от Фламы — так называлось светило Синеры и Тернары — к освещенной половине планеты, и пилот голосом скомандовал финиш-цикл. Комп-дублер команду принял. Я остановил водилу:

— Ты куда собрался?

— На военную площадку, меня уже ведут.

Но это меня не устраивало.

— Отстройся, — попросил я, — и уйди в тень.

— Что вдруг так?

— Знаешь, береженого бог бережет.

— Пережженного бог пережжет, — повторил он с усмешкой, искажая. — Где же тебя ждут?

— Мне надо туда, где не ждут, — пояснил я. — И где потемнее.

Я уже успел понять, что в полушарии, где находился Топсимар, сейчас начиналась ночь, и это меня вполне устраивало.

— Ты интересный индивид, -сказал он. — А где я там сяду — подумал?

— Тут думать положено тебе, за это деньги получаешь, — высказал я мою точку зрения. — Ты что — не можешь уронить меня хотя бы в воду — там, где я укажу?

Он помолчал, но я легко прочитал те слова, что возникали сейчас в его сознании, и едва не покраснел. Когда эта безмолвная тирада закончилась, он нарушил тишину:

— Ладно — покажи, куда тебе.

Это я успел решить заранее. Конечно, сейчас я мог выступать и как лицо официальное: посол Симоны на Серпе, подтверждения у меня были с собой, да и если бы кто-нибудь захотел запросить Федеральный реестр, ему ответили бы то же самое: по конвенционному времени еще и полсуток не минуло с тех пор, как я покинул посольство — слишком мало для кадровых реформ. Это если говорить об официальной стороне дела. А что касается оперативной — вневремянка все равно оставалась самой быстрой, так что на всех трех площадках Топси меня могли уже поджидать, держа в руках вовсе не белые лилии. Я, как человек скромный, был против всякой помпы, а больше всего — против приветственных салютов, когда стреляют не в небо, а в тебя. И решил появиться на Топси так же незаметно, как и исчез с нее.

— Вот, — показал я место на дисплее ориентации. — Остров Топсимар. Там сейчас как раз собаки воют на звезды.

У него уже успел сложиться план:

— Плаваешь хорошо?

— На милю-другую хватает. Но мне и багаж нужно сберечь.

Багажа у меня было немного, главное в нем составляла моя неизменная сумка, хотя и понесшая после Вериги некоторые потери. Я мог достаточно долго проплыть сам, с сумкой это было бы куда сложнее. Я объяснил это пилоту, пока кораблик, прервав связь с диспетчерской на Топси, плавно огибал планету на высоте примерно тысячи метров и уже приближался к длинному конусу топсийской тени.

Он пожал плечами:

— Ладно, пожертвую капсулой — авось не потребуют возмещения стоимости.

— В случае чего, — утешил я, — найдешь меня на Теллусе — возмещу убыток.

— Когда я еще попаду туда, — проворчал он. — Ладно, иди, упаковывайся. На все про все — десять минут, потом меня начнут искать в визиры и принудительно сажать — а этого я никогда не любил.

Я выразил полное с ним согласие.

В кабельтове от берега я затопил капсулу и остальной путь проплыл, таща сумку на буксире, она была герметичной и держалась на поверхности уверенно. Вышел на берег, внимательно оглядел прилегающее пространство. Впечатление было благоприятным. Разделся, выжал тряпки, снова надел, включил подогрев. Пока обсыхал — успел сориентироваться. До Абердоха было примерно с час ходьбы по берегу, однако подсознание просигналило мне, что туда сейчас идти не надо. Впрочем, я и сам полагал так: чем меньше народу будет знать о моем присутствии на Топсимаре, тем спокойнее проживу. А войти в Рынок ни схимник, ни кто-нибудь еще мне помочь никак не мог. Вся надежда оставалась на себя, любимого.

Я решил: несколько часов отдохну, оценю перспективу, настроюсь на работу. Ближе к утру — подберусь плотнее к городу и на зорьке войду — в час, когда на улицах должно уже появиться некоторое количество народа и я не буду привлекать внимание заканчивающих смену ночных патрулей. На Серпе, в те немногие часы, которыми я мог там располагать в своих интересах, я успел хорошо загрузить мой мик, и теперь без труда вытащил план города Топсимара. Нашел на нем Рынок. Изображение оказалось со странностями: четко был обозначен периметр объекта, но что находилось внутри очерченной, достаточно большой площади, оставалось совершенно непроработанным. Просто белое пятно. Однако я и не ожидал, откровенно говоря, что мне поднесут все на блюдечке, а если бы так случилось — у меня непременно возникли бы подозрения насчет бесплатного сыра и того устройства, в котором только и можно на него рассчитывать.

Иными словами, все было в порядке— насколько вообще могло быть.

Я ушел с берега в заросли, никем здесь, похоже, и никогда не культивировавшиеся. Нашел местечко поудобнее и поукромнее. Багаж распаковывать не стал, просто подстелил веток — они, к счастью, были без шипов, — лег и, перед тем как уснуть, принялся набирать энергию из великого Простора, уверенный в том, что завтра вся она мне понадобится — и хорошо еще, если ее хватит.

Топсимар оказался небольшим островом, и наутро, свежий и бодрый, я пешком без труда добрался до тракта, что соединял городскую заставу с портом, куда причаливали катера с космодрома, и спокойно прошел внешний контроль. У меня не было с собой ничего недозволенного, а выглядел я так же, как и большинство обитателей острова, живших за пределами города. А я и не должен был смотреться приезжим.

Я шагал и, не поворачивая головы, с любопытством разглядывал открывавшуюся передо мной картину.

Можно было сразу же прийти к важному выводу: наши хронофизики — и теоретики, и прикладники — совершенно зря тратят время и деньги на создание аппаратов, способных улетать в прошлое. Достаточно взять билет до Топсимара — и сотни лет как не бывало, а может, даже и полутораста. Минимальный расход и полный эффект.

При взгляде на улицу, на которой я оказался, ничего другого и нельзя было подумать. Неширокий асфальтированный проезд, с обеих сторон обставленный домами, построенными, без сомнения, в одно и то же время и по одним и тем же проектам — фасадами к проезжей части, с застекленными окнами (похоже, о силовой пленке — энергетическом экране, незримом, непроницаемом и невзламываемом, уже сотню лет как заменившем стекла в домах всех цивилизованных миров, здесь и не слыхивали), с покатыми крышами, на которые не сесть никакому агралету, даже миниатюрной «двойке», приподнятые тротуары, столбы с фонарями: верный признак того, что светящийся воздух сюда еще не добрался — а ведь на Теллусе казалось, что он был всегда, многие думали даже, что это — природное свойство воздуха: светиться в темноте, хотя на деле то была чистая технология. Вперемежку со столбами, через неравные промежутки, в узких загородках поднимались пыльные деревья — то завезенные тополя и липы, то туземные — те самые, с нетопырьими крыльями голубоватого оттенка. Да, наверное, лет полтораста тому назад и земные городки (не столицы, конечно) выглядели так, точнее — новопостроенные городки, потому что у старых была своя история, отраженная в архитектуре. Здесь же все началось, по историческим меркам, только сегодня утром. У меня возникло даже сомнение: в самом ли деле в таком захолустье найдется то, за чем я прилетел? Однако все, что я видел, было скорее всего лишь мимикрией, так что разочаровываться, пожалуй, пока не стоило. Тем более что напряженность пси-поля была тут куда выше, чем следовало бы в таком вот полусонном городке. Нет, похоже, я прибыл все-таки по назначению.

Оставалось лишь добраться до пресловутого Рынка. Разработать маршрут во всех подробностях мне помог накануне мой обновленный мик, маршрут был весьма простым, и можно было двигаться совершенно уверенно, без расспросов; они наверняка привлекли бы излишнее внимание. Мимо проехал скользобус, на лобовом стекле его я увидел таблицу: «Гавань — Рынок». Пассажиров в нем было немного. Но останавливать его я не стал, лишь двинулся в том же направлении. На самом деле город был не таким уж большим, скорее маленьким, а если хочешь подойти к цели, не очень бросаясь в глаза, то лучшего транспорта, чем своя пара ног, придумать просто нельзя.

То, что называлось здесь (и на самом деле было) Рынком, можно было заметить уже издалека. Миновать его, не обратив внимания, не удалось бы и самому ненаблюдательному путнику.

На первый взгляд это никак не могло быть обычным рынком, таким, как те, что действовали на Теллусе и по сей день: привозной рынок — самая, наверное, консервативная структура в экономике любой эпохи. Но тот, перед которым я сейчас оказался, отличался от продуктового или вещевого торжища столь же разительно, как рознится звездный корабль от двухвесельной прогулочной лодочки. Вместо ларьков, где за прилавками восседают торговцы, вместо предлагающихся вниманию покупателей товаров дорога привела меня к непроницаемому не только для взгляда, высокому — метров шести — металлическому, тускло отблескивавшему забору, за которым увидеть нельзя было совершенно ничего. Конечно, возвышайся за ним современной архитектуры офисные башни, над которыми реяли бы государственные флаги разных миров Федерации, я бы их увидел, именно так мне Рынок и представлялся, когда я думал о нем. Но на деле подробности наверняка можно будет увидеть, лишь пройдя в ворота, чьи створки даже своим видом вызывали представление о непреодолимости. Створки были сейчас наглухо закрыты, и даже подъезд к ним перегораживался шлагбаумом, возле которого дежурили два охранника в серой униформе, вовсе не скрывавшие, но, напротив, как бы с удовольствием демонстрировавшие свое вооружение. Таким вот оказалось то, что на плане обозначалось, как периметр, заключавший в себе неизвестно что.

Для пешеходов рядом с воротами виднелась дверца, что вела не прямо во двор (хотя назвать это двором язык как-то не поворачивался), а в небольшое строение — то была, надо полагать, проходная. Перед дверцей охраны не было, но я не сомневался, что внутри окажется более чем достаточно. Нет, просочиться тут если и было возможно, то лишь после тщательной подготовки, требовавшей времени. Я же был ограничен не только в деньгах, но и в том, что является в цивилизованном мире их эквивалентом.

Может быть, я еще помешкал бы в поисках самого спокойного способа проникнуть внутрь, не поднимая лишнего шума. Но стоило мне замедлить шаг, как тут же зачесалось между лопатками и застучало в затылке, вот, значит, как. Глянул третьим глазом; так и есть. На пустынной улочке виднелся сперва только один человек — метрах в тридцати от меня, он все быстрее переставлял ноги, сокращая расстояние между нами. Я видел, как правая рука его скользнула в карман мешковатого пиджака. Может быть, в поисках курева, конечно, — но я в это не поверил. Тут же из подворотни на противоположной стороне улицы вывернулся еще один, они обменялись мгновенными взглядами. Интересно, что предпримут привратники, если я через пару секунд упаду тут, перед ними, на пыльные плиты, получив в спину одну, а то и две стрелы? Да ничего не станут делать: это еще не территория их ответственности. Хотя… Нет, стрелять тут, пожалуй, в меня не будут: хотят, похоже, взять теплым. Так я заключил, увидев, что впереди, очень недалеко, возникло еще двое и двинулись ко мне. Все четверо были чем-то похожи друг на друга: примерно одного возраста, телосложения, с одним и тем же выражением на лицах: немного азарта и бесконечная уверенность в себе. Очень знакомо, очень. Если возникнет схватка, даже в самом лучшем случае мне без потерь не выйти. А сейчас, на пороге цели, всякая потеря была бы и вовсе обидной. На раздумья не осталось ни секунды. Если уж схватка — то пусть она случится в ограниченном пространстве, в узости, где численность будет скорее мешать им, чем помогать, да к тому же на территории Рынка его люди вынуждены будут вмешаться…

Я распахнул дверь в проходную не рывком, но и не робко, сантиметр за сантиметром, а совершенно естественным движением — как вы входите в свою квартиру. Шагнул и, совершенно естественно остановившись на мгновение, нашарил за спиной задвижку, на чью помощь рассчитывал заранее. Она сработала бесшумно. Теперь сюда можно ворваться, лишь взломав дверь — а это требует времени и сопровождается шумом. Очень хорошо.

Согласно давнему прогнозу Абердоха сейчас меня должны были задержать и подвергнуть всяческим расспросам и анализам. Я полагал, что готов пройти любые проверки, и приготовил уже тот документ, подтверждающий мой статус — личную карточку с соответствующими записями, — который считал самой большой ценностью, приобретенной на Серпе. Но на деле пришлось действовать совершенно иначе.

Охранники тут если и были, то, во всяком случае, не в том помещении, в котором я оказался. Передо мной была лишь стойка, как в самом заурядном присутственном месте, горизонтальная доска, пусть и хорошо отполированная, часть которой могла откидываться на петлях, открывая проход к двери в задней стене, сплошь прозрачной (хотя вряд ли то было простое стекло), что была позади и вела во внутреннее пространство. В тот самый миг, когда я входил в помещение, через ту — противоположную — дверцу какой-то человек уже вступил на территорию Рынка. Задержавшись на полсекунды, я проводил взглядом его удалявшуюся спину. Двигался он странно: вытянув перед собой руки, делал маленькие, осторожные шажки, словно пробирался в полной темноте по совершенно незнакомой местности, к тому же он вертел головой так, словно старался уловить направление на источник какого-то звука, который, видимо, до него доносился, хотя тут не было слышно ничего. Странным был и характер его движения: сделав два-три шага, он вдруг останавливался, делал шаг в сторону, поворачивался и шел в новом направлении, но через очередную пару шажков снова делал шаг-другой в сторону, словно исполнял танец со сложным рисунком. Больше сквозь стену не удалось увидеть ровно ничего, кроме другого забора, не столь, правда, высокого, как внешний. Я понял, что свой товар на Рынке оберегали очень серьезно. Человек же, заключил я, был почему-то немного не в себе, думать о его состоянии дальше было некогда.

Чтобы и мне пройти туда, где только что оказался увиденный мною человек, нужно было получить согласие молодой дамы в форме того же цвета, что и у привратников. Выражение лица дамы было неприступно-строгим. На нем так и читалось: «Нет, только через мой труп!..»

Однако голос ее, когда она заговорила, оказался спокойным и даже приятно-мелодичным:

— Вы хотите пройти на территорию Рынка?

— Иначе я не оказался бы здесь, — ответил я, стараясь улыбнуться как можно очаровательнее. Однако моя улыбка на нее, похоже, ничуть не подействовала.

— Но у вас нет пропуска.

Это был не вопрос, а всего лишь признание факта.

— Увы.

— Вас кто-нибудь ожидает? Вас приглашали? Или вы пришли по собственному почину? У вас есть нечто, что может заинтересовать Рынок?

— Вот именно. По собственному. И у меня есть.

Вообще разговаривать с нею надо было совершенно не так, не сухо и отрывисто. Я бы смог и иначе, но беда была в том, что все мое внимание с задачи проникновения непроизвольно переключилось на другую. А именно — на того человека, который только что исчез из поля моего зрения где-то на территории Рынка.

Причиной оказалось то, что я узнал его. Несомненно и точно. Я узнал бы его днем и ночью, под любым углом зрения, если бы даже мне показали всего лишь его ступни.

Потому, что это был все тот же Верига. И его появление здесь не сулило мне ничего доброго.

Конечно, очень приятно было бы подумать, что он возник тут случайно. По какой-то причине, не имеющей ни малейшего отношения к моим делам.

Но опыт давно уже приучил меня к мысли: вера в случайности — один из способов достаточно быстро нарваться на неприятности, в том числе самые большие.

Он оказался здесь потому, что тут же был — должен был быть — и я.

Мало того. Когда я входил, он как раз покидал проходную. Но, приближаясь к калитке, я не видел, чтобы он входил. Следовательно — находился здесь. Что было ему тут делать, если не разговаривать о чем-то с этой милой дамой?

Конечно, разговор их — теоретически — мог и не иметь никакого отношения ко мне. Но я не имел права так думать.

Значит, она так или иначе работает — или будет работать на него. Сама, может быть, того не предполагая. Да и в самом деле: что такого, если она пообещала, допустим, сообщить, к кому и с чем таким я направился.

Для этого он должен был, находясь здесь, следить за подходом к Рынку. И лишь увидев меня, мог сказать: ему нужно знать о том человеке, который вот сейчас войдет и попросит пропустить его внутрь.

Верига мог даже представиться работником какой-то из Служб, чьи просьбы считаются обязательными для выполнения. Я не сомневался в том, что он мог располагать любыми документами, какие оказались бы нужными.

Все это приводило к одному выводу: я не могу быть откровенным с этой женщиной за стойкой, несмотря на то что сама она могла оказаться самым порядочным человеком на острове.

— В таком случае — с какой целью?.. — продолжала свой допрос она.

Я не стал скрывать:

— Хочу устроиться здесь на работу.

В ее голосе прозвучали неприязненные нотки:

— Это делается не так. Свои услуги предлагают нам по связи. И если ваши предложения заинтересуют администрацию, вас пригласят на собеседование. Запишете номер?

— Непременно. Однако, кроме того, у меня есть и кое-что, что может оказаться полезным…

— Базар начинается в полдень. А сейчас…

— Только девять. Понимаю, слишком рано.

— Приходите в полдень. Тогда вы найдете здесь консультанта. Он сделает предварительную оценку… — Глядя на меня, она улыбнулась: — У нас не торгуют чем попало. Отбор необходим. Иначе базар захватил бы весь остров, и то места не хватило бы. Всего доброго.

Такое пренебрежение меня даже обидело. Что я, в самом деле, — первый встречный? Уличный мальчишка?

Но с обидой я уж как-нибудь справился бы. Сейчас главным было не мое самолюбие, но вещь, куда более важная: моя безопасность.

Я мог, конечно, выйти и к полудню заявиться снова.

Но до этого полудня могло произойти какое-то количество событий, очень неприятных для меня.

Все упиралось опять-таки в Веригу. Он ждет меня где-то тут, на рыночной территории. Но здесь я буду находиться в большей безопасности, чем в любом другом месте острова. Если тут установлена вполне достойная уважения внешняя охрана, то внутри за порядком наверняка следят еще более внимательно. Верига тут — я был уверен в этом — такой же чужой, как и я, — иначе ему не пришлось бы караулить меня у входа. У Рынка ко мне пока еще не могло быть никаких претензий. Как только я войду, я окажусь как бы под его защитой. А стоит мне выйти на улицу — и в следующее же мгновение я смогу подвергнуться самой неожиданной атаке. В том, что арсенал Вериги — или тех, кто им командовал, — достаточно богат, я уже нимало не сомневался.

Итак, нужно было любым способом зацепиться за Рынок.

— Минутку, — сказал я. — Тут у вас есть человек, который хотя и не приглашал меня, но, думаю, не откажется принять, если узнает, что я нахожусь здесь.

Я ожидал, что она удивится. Но на Рынке, похоже, ко всему привыкли.

— Может быть, и не откажется. Это легко проверить. Если вы назовете его имя…

— Нет ничего легче. Повидж.

— Повидж, так. Под каким он флагом — вам известно?

Под флагом. Что бы это могло означать? Ляпну наугад, будь что будет.

— Под флагом Теллуса.

— Прекрасно, — сказала она таким тоном, какой куда больше подошел бы к «Как неприлично!».

На клавиатуре перед собой она набрала номер.

— Мистер Повидж? К вам посетитель, который полагает…

Она умолкла: видимо, ее прервали. Подняла взгляд на меня.

— Как вам угодно назваться? Ответ был у меня готов заранее:

— Теллурианин — Чрезвычайный и Полномочный Посол мира Симоны в мире Серпы.

Она нимало не удивилась. Повторила услышанное в микрофон. Выключила связь и сказала мне:

— Вас примут.

— Я могу пройти?

— Да. Нет-нет, не сюда. Левая дверь. Там вас зафиксируют. А затем дадут маршрут. После этого сможете увидеться с вашим знакомым.

Ага, понятно. Фиксация: ЛК, дакто, глаза, рост, вес, группа крови, голосовая карта и еще сорок бочек арестантов…

— Это что — для всех такой порядок? Или только для прибывших с Теллуса?

— Нет, не для всех. Только для тех, у кого нет пропусков.

— Ну что же: надо — значит, надо…

А она, похоже, мягкая. Податливая. Легко внушаемая. С их стороны это — недосмотр. На контроле должен сидеть человек с отличной защитой и прочими способностями. Однако если подумать — человек с такими возможностями не пойдет сидеть на проходной. Найдет им лучшее применение.

Ты поддалась. Ты моя. У меня все в порядке, сейчас ты пропустишь меня и не сделаешь никакой отметки об этом. И сразу же забудешь. Ни слова не скажешь тому, кто только что спрашивал обо мне. Ты меня не знаешь, никогда не видела и не слышала…

— Проходите же, — сказала она устало. — Чего вы еще ждете?

Я прошел.

И сразу же остановился. Потому что идти — показалось мне — было некуда.

Я растерялся.

Дело было в том, что, выйдя и позволив двери затвориться за моей спиной, я сразу полностью утратил способность что-либо видеть.

Я оказался в густом, плотном, непроницаемом для взгляда тумане, вмиг окружившем меня со всех сторон. Я испытал мгновенное головокружение, а когда оно прошло — почувствовал, что больше не знаю, с какой стороны я пришел и куда надо мне направляться.

Теперь стало понятно, зачем нужен был маршрут, которым меня должны были снабдить после регистрации. Я пренебрег их помощью и был наказан.

Ясным стало и то, почему Верига, выйдя из проходной, двигался так странно. Тогда я подумал было, что он то ли болен, то ли крепко выпил. Но сейчас понял: выйдя, он оказался в таком же тумане, в каком находился я в эти мгновения. Понятно было, что туман этот существовал только для меня — как раньше для него: из проходной я наверняка был виден сейчас так же ясно, как сам я оттуда видел Веригу, наверное, и за мной кто-то наблюдал сейчас с немалым интересом.

Но я брести наугад не собирался. Предпочел остаться в неподвижности ровно столько, сколько понадобилось для приведения в действие третьего глаза, абсолютного зрения.

Когда он заработал, туман перестал быть видимым. Но от этого мне стало ничуть не легче. Потому что вместо него я увидел нечто другое. А именно — стены. Но вовсе не тот внутренний забор, какой наблюдался из проходной. Я оказался вдруг в каком-то коридоре, узком и низком, который в трех шагах впереди упирался в стену — и оттуда отходили (как я убедился, сделав эти три шага) два новых точно таких же коридора: направо и налево. Ыцы его мать, подумал я, вот еще новости. Вероятно, в этом же месте оказался и Верига несколькими минутами раньше, в этом же лабиринте, он тогда двинулся, помнилось, вправо: пойду налево, чтобы не натолкнуться на него в столь непонятной обстановке. Я свернул налево и сделал еще три медленных шага, тем временем соображая: стены были наверняка виртуальными, иначе я видел бы их, разговаривая с девицей на проходной. Если так, — то существовал способ передвигаться в этом пространстве, не следуя за всеми изгибами квазилабиринта, но по реальной прямой. Нужно было только понять, каким способом разрушить эту виртуальность, то есть не ее, конечно, но мое восприятие ее как реальности. Виртуальность… Но воспринимать виртуальность можно лишь одним способом: через мой мик. И только влияя на него каким-то образом, заставляя подменять мое восприятие мира компьютерным, можно поставить меня в такое вот положение. Ничего не поделать: всякое преимущество, какое у тебя возникает, непременно компенсируется повышением твоей же уязвимости — если только не принять своевременных мер по защите от чужой воли.

Я не принял своевременно, однако это не означало, что не надо сделать этого хотя бы сию минуту. Я сделал: приказал мику на какое-то время засохнуть. Было опасение, что он вообще не захочет мне подчиниться; но связь моя с ним оказалась достаточно крепкой. Мик выключился — и стены вокруг меня растаяли мгновенно, как будто их никогда и не существовало. И я смог наконец осмотреться по-настоящему, чтобы вновь почувствовать себя обитающим в реальном мире — сколь бы неприятным он ни бывал иногда.

Я обнаружил себя почему-то уже внутри второй, внутренней стены. И передо мною (а равным образом справа, слева и сзади) не оказалось ничего, что заслуживало бы хоть малейшего внимания. Никакого Рынка. Хотя бы самой заурядной барахолки. Никаких дорог. Ни одного строения. Словом — ни малейшего намека на то, что же делать и куда двигаться дальше.

Очень весело, слов нет.

Но я уже понимал, что и это — всего лишь видимость. Пусть и не виртуальная. Этот громадный пустырь передо мною, поросший высокой жесткой желтеющей травой неизвестных названий, — всего только маска, за — или под которой скрывается подлинное лицо этого места, называемого просто Рынок.

На моем уровне, как уже сказано, не было ничего. Наверху — в этом я убедился очень быстро — одно лишь небо с некоторой добавкой облаков, плававших в нем, как мухи в супе. Вывод мог быть лишь один: то, что я искал, помещалось где-то внизу.

Пришлось снова прибегнуть к помощи третьего глаза.

Он очень быстро подсказал мне, в каком направлении нужно двигаться. И я пошел.

Больше никаких помех не возникало. Я подошел к точке, указанной мне третьим глазом и ничем не отличавшейся от окружающего меня унылого пространства. Остановился, готовый ждать.

Но не пришлось. Земля, на которой я стоял, — точнее, круглая, диаметром метра в два, часть ее поверхности без всякого предупреждения стала уходить вниз, унося меня туда, куда я и стремился попасть — хотя и не без некоторого страха перед предстоящим. Я опустился метра на три, площадка остановилась, предоставляя мне возможность войти в кабину, ничем не отличавшуюся от нормального лифта. Кнопок было десятка три, но часть из них показалась мне странной: стрелки на них указывали не вниз-вверх, а в стороны. Похоже, здесь любили заставлять людей сворачивать туда-сюда. Мне они, однако, не понадобились: я не успел еще решить, какой же из них воспользоваться, как дверца скользнула на место и сразу же кабина ухнула вниз.

Спускаясь, я отсчитывал секунды, скорость снижения определил сразу же — она соответствовала скоростному лифту. Замедление началось через четыре двадцать пять, когда кабина остановилась, я успел отсчитать четыре сорок. Дверца распахнулась, и я шагнул в неизвестность.

Неизвестность оказалась круглой, с невысоким — метра два с половиной — потолком, скрытым достаточно ярким освещением и полукруглым барьером, который ограждал не двух парней в форме и с дистантами на боку от меня, но скорее меня от них: барьер охватывал небольшую площадку, на которую попадал любой, вышедший из лифта. Он был совершенно прозрачен, верх его упирался в потолок, так что барьером его можно было назвать чисто условно. Кроме охраны, в круглом помещении не было никого и ничего — только уходившие в четырех направлениях коридоры, широкие и тоже светлые. Я остановился, ожидая какого-то продолжения.

Оно последовало немедленно. Один из парней спокойно смотрел на меня, ожидая, пока закончится сканирование на предмет обнаружения оружия и других свидетельств дурных намерений. У меня ни инструментов для убийства, ни даже самих дурных намерений не было, так что я выказывал не меньшее спокойствие, чем постовой. Другой парень, внимательно глядевший на дисплей, кивнул и шевельнул губами — наверное, произнес что-то вроде «Порядок» или «Чисто»: за барьер звуки не проникали. После этого наблюдавший меня в свою очередь кивнул. К тому времени я успел уже просмотреть скрытую от поверхностного взгляда механику загородки — и, получив разрешение, приложил ладонь туда, куда и надо было, чтобы преграда разделилась на две половины, разъехавшиеся ровно настолько, чтобы я мог пройти, не поворачиваясь боком. Я не замедлил воспользоваться открывшейся возможностью.

Когда я оказался прямо перед вооруженной парочкой, тот из них, что смотрел на дисплей, движением руки остановил меня и сказал в пространство, а вернее — в невидимый мне микрофон:

— Фиксируется вход. Прибыл субэмиссар с Теллуса. Наш номер: шестнадцать — восемь троек — два.

Видимо, в ответ ему что-то сказали, судя по тому, что он помолчал секунду-другую, потом обратился уже ко мне:

— К кому?

У меня мог быть единственный ответ:

— Повидж.

— Повидж, — повторил он и опять послушал. Подтвердил:

— Понял.

И вновь адресовался ко мне:

— Чего же ты через анус лезешь?

Ответил не я, а второй охранник:

— День же не начался еще — куда же ему? Гремучка еще выключена.

— А, верно. Третий коридор (он указал пальцем, хотя над входом и так виднелась большая и яркая цифра), сотню метров на восток, за вторым мостом — круто направо, и читай рекламу. Читать там у вас еще учат?

— Только особо выдающихся, — ответил я. — Вот как я, например.

И нырнул в указанный мне коридор, стремясь побыстрее скрыться с глаз.

Исчезнуть поскорее заставило меня четкое понимание того, что со мной что-то было не так. Произошла какая-то накладка. В мою пользу. Пока. Меня приняли за кого-то, кем я, по моему глубокому убеждению, не был. За какого-то субэмиссара с Теллуса; с Теллуса я действительно был, но все прочее относилось к кому-то другому. Благодаря этой ошибке меня впустили без малейших осложнений — а ведь они непременно должны были быть. Конечно, полагал я, я бы из них выпутался, и тогда у меня возникло бы приятное ощущение того, что все в порядке. Но их не было, а подобные удачи (подсказывал опыт) достаточно быстро превращаются в свою противоположность, и уж тогда выкручиваться бывает куда труднее. Однако выхода у меня не было: не сообщать же вахтенным, приятно улыбаясь: «Ребята, вы ошиблись и приняли меня за кого-то другого, на самом деле я вовсе не ваш, я только собираюсь записаться в мушкетеры». Это было бы уже крайним проявлением идиотизма, я же полагал, что такого уровня еще не достиг — хотя все чаще стало казаться, что нахожусь где-то, совсем уже недалеко от этой вершины. Так или иначе, мне нужно было определиться в этой среде как можно быстрее: сейчас рабочее время еще не началось, людей не видно было, а если и были немногие, то они сидели где-то в своих норках. Постовой, как я подумал, скорее всего докладывал о моем прибытии не какому-то действующему лицу, но просто компьютеру — для статистики, недаром он сказал, что визит фиксируется. Но вот персонал приступит к работе, записи просмотрят — и кто-то быстро докопается до ошибки, потому что субэмиссара ли, или кого угодно другого с моей антропометрией у них нет и быть не может. И к той минуте было бы хорошо найти здесь какую-то зацепку посерьезнее.

Конечно, прибудь я сюда, как все люди, желающие предложить свои услуги, мое положение оказалось бы по меньшей мере хотя бы легальным. Да я ведь и хотел войти в Рынок именно так. Но я испугался Вериги. Перед собой мне нечего было стыдиться: я именно испугался. Не только потому, что он вцепился в меня, как клещ, но и потому главным образом, что для меня оставалось непонятным — каким образом он отслеживает меня, безошибочно переносится за мной из одного мира в другой — даже тогда, когда я и сам не знаю, где окажусь через день или через минуту. Это пахло, какой-то чертовщиной. А чертовщины я не люблю. Я понимал, что, уж коли он оказался здесь и преследует меня уже по-зрячему, то прекрасно понимает, каким путем я собираюсь воспользоваться, чтобы попасть на Рынок: легальным, разумеется. Но этот путь для меня закрылся, когда я не пошел на регистрацию, но применил на проходной насилие и пустился, как говорится, во все тяжкие…

Размышления такого рода не мешали мне, идя по коридору, внимательно разглядывать все, что попадалось по дороге, и аккуратно укладывать увиденное на полочки памяти. Попадалось не так уж много, но кое-что все же было. Коридоры поуже этого, отходившие в стороны через каждые десять, иногда и пятнадцать метров, узкие дверцы (я насчитал их три) с кнопками и стрелками вверх-вниз: видимо, какие-то лифты местного значения. Возле входов в коридоры (хотя и не во все) попадались поясняющие таблички, некоторые показались мне интересными. «Отдел заказов нейтрализации», например, или «Сектор сбыта инфоутиля».

Меня это, откровенно говоря, не очень интересовало. Важнее показалось другое: уровень напряженности тонких полей был тут не выше, чем в городе за пределами Рынка. А это, я уверен, свидетельствовало о том, что товары, служившие тут предметом купли-продажи, на самом деле находились где-то в другом месте. Товары эти, по самой своей сущности, должны были быть настолько богаты энергией, неизбежно тратившейся на их создание и сохранение, что даже через десятки лет продолжали мощно излучать в тонком диапазоне. А я не ощущал ничего подобного. Ну что же: чего-то такого следовало ожидать, доступ к товарам такого рода и должен был оказаться достаточно затрудненным.

…Потом поперечные коридоры кончились, почти сразу начались двери — без табличек, но с небольшими изображениями государственных флагов и гербов некоторых миров Федерации — не самых значительных, впрочем, — а также с номерами. С последними была какая-то несуразица: после номера 1016 следовал почему-то 617-й, а напротив оказалось помещение под номером 234. Кажется, все было задумано для того, чтобы сбить новичка с толку. Я шагал, ожидая, когда начнутся обещанные мне мосты, когда — сотня метров, которые мне надлежало пройти, кончилась, коридор уперся в невысокую — о двенадцати ступенях — лестницу, пришлось подняться. Наверху оказался еще один поперечный коридор — широкий, и по его полу, к моему удивлению, шли рельсы, ширина колеи была сантиметров пятьдесят. Затем начался спуск, двадцать ступенек, и коридор продолжился. Надо полагать, я преодолел первый мост.

Пришлось идти дальше. Не помешало бы обзавестись коридорным скользунчиком (один такой я заметил вдалеке в одном из поперечных коридоров, но быстро справился с искушением воспользоваться им), но мне такого не полагалось. Пока, во всяком случае. Возникали и другие соблазны: например, пользуясь отсутствием персонала, свернуть с предписанного маршрута, пробежаться направо и налево, а может, еще и вверх-вниз. Но и это я отверг, покосившись на перископы соглядатаев, слегка выступая из стены под самым потолком, они, плавно поворачиваясь, исправно передавали меня друг другу, так что каждый мой шаг запечатлевался для потомства. Не нужно лишнего риска, уговаривал я себя, здесь и неизбежного наверняка будет больше, чем мне хотелось бы.

Я уже миновал входы в архивный отдел, в сектор завещаний, еще в один сектор — неликвидной информации, когда передо мною возник и второй мостик и снова пришлось преодолевать ступеньки. На этот раз наверху рельсов не оказалось; колея пролегала по нижнему коридору, над которым мостик и был перекинут. В общем, хозяйство тут было, судя по всему, серьезным и весьма разветвленным, так что я начал уже сомневаться: смогу ли разобраться в нем за то небольшое время, какое у меня еще оставалось, если даже никто не попытается помешать мне; но на это я надеялся меньше всего.

Сойдя с мостика, я, как и было велено, свернул круто направо. Круто — потому что в этом месте начинались сразу два коридора, удалявшиеся под разными углами. В этом коридоре двери располагались теснее друг к другу, чем в начале моего пути, а кроме того, на них были и таблички с именами, вероятно, их и имел в виду охранник, говоря о рекламе, которую надо было читать. Я шел, читая, пока не почувствовал, что пришла наконец пора остановиться. И очень кстати: похоже, что рабочий день начался, и коридоры, только что пустые, вдруг как-то сразу заполнились людьми. Защелкали двери, зазвучали приветствия, где-то уже заверещала аппаратура связи, кто-то промчался по коридору на минисколе — закрутилась жизнь.

Но почему-то у меня Рынок даже в этот час, как ни странно, пробудил скорее мысли об упадке и бедности, чем о коммерческом успехе. Незаметно было никакого наплыва покупателей, вот, вероятно, в чем была причина: судя по табличкам, все покупали и продавали — но кому же? Обширная комната, вывеска у которой говорила о том, что предназначена та была для ожидающих приглашения покупателей, оставалась пустой, если не считать единственного затерявшегося на ее просторе человека, возраст которого показался мне перевалившим за сотню лет, именно в прошлом веке на Теллусе, да и не только, были в моде такие бороды. И хотя он уселся на длинный диван только что, на моих глазах, вид у него был такой, словно он и ждал тут уже не менее столетия. Возможно, потому, что глаза его источали, казалось, устойчивую тоску старины. Впрочем, здесь был другой монастырь с другим, своим уставом; как знать — может быть, здесь царила мода на вымирающие поколения.

Вот таким неуместным размышлениям я предавался, пока шагал по этому коридору, разглядывая здания и вывески, да и, остановившись перед нужной дверью, не сразу загнал их в задние чуланы рассудка. Поднимаясь по ступенькам, я безошибочно ощущал, что меня внимательно рассматривают, хотя как раз тут никакого видеожучка не было заметно, да и взгляд, который я чувствовал на себе, был специфическим: то было сканирование третьим глазом. Но и к этому следовало быть готовым заранее; я был.

На стене, рядом с дверью, была укреплена белая металлическая табличка, на которой литерами кириллицы было начертано:

М. X. ПОВИДЖ Покупка. Продажа

То же самое (впрочем, это скорее догадка) было повторено еще на нескольких языках с использованием латинского, еврейского и арабского алфавитов. Похоже, дело у моего земляка было поставлено на широкую ногу.

Остановившись и передохнув секунду-другую, я без колебаний протянул руку, чтобы нажать на кнопку звонка или чего-то другого, докладывающего о посетителе. Прошла секунда, другая, потом прозвучало несколько звонких щелчков, дверь растворилась и я сразу же шагнул в открывшийся проем.

Мы сидели за круглым столиком друг против друга, Повидж оказался постарше меня лет на двадцать, очень крепкого сложения и, судя по облику, завидного здоровья. Похоже, его заботы о поддержании формы не ограничивались бегом трусцой, он явно проводил многие часы в тренировочном зале, мускулы распирали его белоснежную рубашку, синий блайзер висел на спинке стула, строго служебный наряд, без всяких признаков легкомыслия. На столе стояли кофейник, чашки и все прочее, помогающее наладить общение с клиентом, установить ту духовную связь, что способствует заключению удачной сделки. Настоящий разговор еще не начался, мы пока лишь обменивались любезностями и говорили на общие темы, в то время как обе стороны лихорадочно пытались забраться в собеседника поглубже, проникнуть в мысли, в чувства и подсознание…

— Ну, как там на старой родине — порядок?

— Как всегда — полный.

— А на Серпе — там вроде бы какие-то неурядицы?

— Да, в общем, ничего особенного…

И тому подобные реплики, ни к чему не обязывающие. Политес. У меня было ощущение, что я пытаюсь вскрыть танк при помощи перочинного ножика: защита у Повиджа была поставлена прекрасно. Со своей стороны, я тоже делал все возможное, чтобы он не нашел в моем блоке ни малейшей щели — а уж он пытался, я понял это, когда он машинальным движением вытер проступивший на лбу пот. Я похвалил здешнюю архитектуру, имея в виду сложную систему переходов, хозяин, слегка поморщившись, ответил:

— Надоело это все до чертиков. Коридоры, лестницы, еще коридоры и еще лестницы, лифты, минисколи — глазу отдохнуть не на чем, стервенеешь быстро — потихоньку начинаешь мечтать о каком-нибудь штормяге, о снежных зарядах, лавинах, оползнях…

— Да, — сказал я сочувственно. — Теллус во всех нас сидит глубоко. — То была тень намека на то, что он был урожденный Попович, и армагский загар покрыл его фамилию, когда он был уже в зрелом возрасте.

— Суматошная система, — проворчал он, не очень, впрочем сердито.

— По-моему, здесь тихо…

— Здесь? Я о Теллусе. Здесь-то жить, конечно, можно. Правда, торговля, прямо сказать, никудышная.

Его слова меня не смутили: обычай жаловаться на плохие дела возник в деловых кругах давно и был самой невинной формой дезинформации, другие были куда опаснее.

— Ну, — сказал я, — думаю, если тут удается провернуть одну сделку в год, то потом можно еще пару лет вообще ничего не делать.

Он поднял глаза на меня; во взгляде было что угодно, кроме ласки.

— Какая самая страшная болезнь в Галактике? — спросил он и сам тут же ответил: — Излишнее любопытство. Летальный исход гарантирован. Особенно в здешнем климате. Как у тебя — голова не болит?

— Не жалуюсь, — сказал я спокойно. — А вот у тебя с памятью не все в порядке. Есть, говорят, какие-то таблетки для укрепления памяти, как они там называются?

Он покривил губы, возможно, то была улыбка в его трактовке.

— Двадцать восьмой год, десант на Стрелу-Вторую, ты был во втором взводе, носил звание младшего капрала и тащил ручник.

— Ладно, — сказал я, — обойдешься без аптеки. Чего же ты темнишь, раз вспомнил меня?

— Вот потому, что на память не жалуюсь. Ты в десанте был младшим капралом, да. Однако…

Я поднял руку, останавливая его монолог.

— В мире две смертельные болезни, — поделился я с ним возникшей мыслью. — Вторая — излишнее красноречие. Не то и я вспомнил бы, кто, когда и где носил звездочки, и сколько.

Он кивнул и даже засмеялся — словно хряк захрюкал. Но это продолжалось считанные секунды.

— Ладно, — сказал он, посерьезнев. — Так какой же зуд погнал тебя в такую даль? Коланись.

Схема разговора — шема, как сказал бы Абердох, — у меня уже успела сложиться. Если бы я сразу раскрыл свои карты, Повидж просто перестал бы меня уважать. Ритуал прощупывания и нового признания или непризнания одним другого и наоборот далеко еще не завершился. Так что искать ответ не пришлось.

— В общем, я тут случайно, — сказал я, очень натурально вздохнув. — Пришлось уносить ноги. Подвернулось — сюда. Дружок посоветовал. Но мне сели на хвост. На какое-то время надо затаиться. Даже в город не вылезать. Так что — помоги по возможности.

— Так, так, — сказал он, веря мне (чувствовалось) только на четверть, да иного я и не ожидал. — Чем же это ты занимаешься в миру, что вызываешь такой интерес? Покупаешь, продаешь?

— И то, и другое. Смотря по условиям.

— Каков же товар?

— Беспроблемный в перевозке.

Он чуть приподнял брови: понял, о чем речь.

— А образцы случайно не при тебе?

— Рассчитываю на долгую жизнь, — разочаровал его я. Он кивнул, словно того и ожидал.

— Жаль. А то, может, возник бы обоюдный интерес. Так чего же ты хочешь?

— Залезть в норку. И пересидеть.

— Легко сказать. Тут у нас крутой режим. И к чужим относятся недобро.

— Это я понимаю. Но ведь приезжают к вам люди: и покупатели, и те, кто хотел бы войти в дело…

Выражение его лица не изменилось, только веки опустились на самую малость.

— Не без этого. Ты покупатель? Или действительно хочешь быть кандидатом? Но для этого твой статус вряд ли подойдет.

— Какой мой статус ты имеешь в виду?

— Ты сам только что сказал: человека, ищущего укрытия.

— Это не статус. Это обстоятельства. А если хочешь официально — перед тобой Чрезвычайный и Полномочный посол мира Симоны в мире Серпы. Можешь не вставать, я не очень обижусь.

Вставать он, кстати сказать, и не собирался. Только приотворил губы в усмешке:

— Хорош, хорош. Ну что же: тогда есть повод для разговора. Но это была только половина условий. Если уж ты наслышан о наших порядках, то должен иметь при себе нечто для взноса.

— Вполне могу предъявить.

— Да? — Он прищурился еще больше. — А обрисовать в общих чертах способен?

— Косноязычием не страдаю.

— Давай, сыпь орехов.

— Говорим официально?

— В рабочее время и на служебной территории только такие разговоры и могут вестись. Учти: ведется запись.

— И вот сейчас тоже?

— Начиная со следующего слова. Включаю. Все. Я постарался изложить ситуацию на Серпе сухо, по-деловому, с учетом того, что запись будут слушать и другие люди, которых я совершенно не знаю. Но повел рассказ так, что ни намека на уракару с ее семенами не проскользнуло, и само слово это, конечно же, ни разу не оказалось упомянутым. Он слушал внимательно, глядя мне в глаза; я ни разу не отвел взгляда. Когда я закончил, он сказал:

— Полезные вести. Пожалуй, можешь претендовать. Но сразу же хочу предупредить: рассчитывать на какой-то заметный пост тебе еще долго не придется, даже если примут. Будешь ходить в ассистентах, выполнять частные поручения, присматриваться, привыкать, входить в курс… В общем — на подхвате.

Я кивнул:

— Службу я понимаю.

— Да, было у тебя время понять. Ну а еще перед тем тебя как следует протестируют, если будут пробелы в качествах — чему-то обучат, хотя я думаю, что этого не потребуется. Опыта тебе не занимать. Ладно, приятно было выслушать. А то тут порой такую дребедень приносят — уши вянут. Тебе разрешается пребывание здесь, пока твой вопрос будет проходить по начальству. Буду тебя рекомендовать как моего ассистента. Есть и такая должность тут. Не бойся, сапоги чистить не придется.

— Пребывать здесь — это где же? У тебя в кабинете?

— Зачем же. Есть жилые этажи. Можешь устроиться весьма комфортабельно — если, конечно, имеешь на то средства. Халявы тут нет. Денег-то с собой много?

— Прости, — сказал я очень серьезно. — Собирался, сам понимаешь, впопыхах, забыл бумажник под подушкой. Повидж снова похрюкал.

— Я так и подумал, знаешь ли. Богатым ты не выглядишь.

— Да, — согласился я. — У меня всегда все на лице написано. Хотя устроиться хотелось бы получше. Если бы мне открыли кредит.

— И не мечтай, — заявил он категорически.

— Тогда подскажи другой способ. Вразуми.

— Подумаю. Ладно, давай свою регистрационную карту…

Я внимательно оглядел комнату.

— Теперь тут уже глухо?

— Ты маленький? — сказал он. — Все крутится, усвоил? Он встал, и со своей рабочей стойки принес большой блокнот и кулограф. Им можно смело писать, не опасаясь, что на нижних листах окажутся отпечатки. Я кивнул и написал только:

«Прошел сюда без регистрации. Неофициально». По огоньку, что зажегся в его глазах, я понял, что написанное заинтересовало его куда больше, чем сообщенная мною информация.

— Душновато тут, тебе не кажется? — сказал он вслух.

— Кажется — это слабо сказано. Сейчас бы где-нибудь около воды, на песочке…

— Песка здесь немерено, — откликнулся он. — Воды — океан. Но только пить ее нельзя. Имеем время до полудня. Пошли?

— Жалко, что океан не пивной.

— Были бы деньги, — усмехнулся он. — Ладно, ты гость родины, как-никак. Поехали.

Путь, по которому мы проследовали, чтобы выйти из Рынка, был совершенно не похож на тот, каким я сюда явился. На ближайшем лифте мы поднялись почти на самый верх и вышли ярусах в двух от поверхности. Там оказался обширный гараж, скользунов и колясок в нем стояло видимо-невидимо; судя по их количеству, народу тут работало никак не меньше дивизии. Мы уселись в одну из колясок, весьма породистую. Повидж включил автомат, и мы покатили. Проехали по широкому коридору, въехали в туннель, и в самом деле гремевший от множества машин, летевших навстречу, и лишь через пять с лишним километров, миновав три контрольных поста, оказались на поверхности — где-то за городом, на природе, которая на первый взгляд казалась совершенно нетронутой.

Похоже, пива в этом мире было больше, чем воды — судя по тому, что пивом мы запаслись сразу же, а до воды же пришлось добираться довольно долго. Правда, даже на этой классной коляске по такой дороге пришлось бы долго добираться куда угодно: при полном напряжении сил невозможно было двигаться быстрее гуляющего пенсионера. Скучая, я поглядывал направо и налево, любуясь красивыми особняками, отстоявшими далеко друг от друга в глубине садов. Да, похоже, люди здесь не очень нуждались, во всяком случае, некоторая их часть. Как и во всей Федерации, впрочем.

— Ты не здесь обитаешь? — на всякий случай поинтересовался я, когда мы проезжали мимо какой-то особенно вызывающей виллы.

— Я — по другой дороге, — откликнулся он. — Здесь — середнячки, несолидный народ. Брокеры, секретари, кое-кто из разъездных агентов — не выше. Вот и ты через годик-другой…

Больше я спрашивать не стал. Как-то сразу почувствовал, что тут рассуждают по-своему, здесь я — вообще никто, пустое место, мнимое число. Ощущение мне не понравилось, и я решил в дальнейшем быть как можно более сдержанным — для пользы дела и чтобы окончательно не утратить уважения к самому себе.

Наконец мы выехали к побережью. Берег был пустынным. Мы оставили машину на забетонированном пятачке. Повидж повел меня прямо сквозь остро пахнущий кустарник. Продирались с усилием. И вышли наконец к крохотному заливчику, где растительность на несколько метров отступала от воды, образуя подобие пляжа с тонким песком, обильно усыпанным мелкими ракушками. Я подумал было, что сейчас прилив и вода покрыла весь пляж, не сразу сообразил: если нет луны, то какие же могут быть приливы.

— Ты все переговоры здесь ведешь? — поинтересовался я.

Он усмехнулся:

— А разве мы ведем переговоры? Просто празднуем встречу после долгой разлуки. Садись или ложись — как угодно, песочек здесь чистый.

Я последовал совету. Ящик с пивом, который мы с великими усилиями дотащили сюда от машины, он осторожно опустил в воду, вынув лишь по банке — для начала. Кивнул мне:

— Промочи горло. Я промочил.

— Теперь говори. — Повидж пошевелил губами вхолостую, покачал головой. — Каким же это образом тебе удалось попасть в наш центр, не пройдя даже первичной регистрации? И почему, если можно было войти вполне легально? Наверное, тебе очень не хотелось там засветиться, в чем причина? Что ты такого натворил, что тебе даже тут страшно? Только откровенно, потому что иначе никакого содействия от меня не дождешься. Земляки мы там или нет, но я работаю в Рынке и на Рынок и мараться ни в чем не стану. Ты ведь не утащил с собой посольскую кассу? Не прикончил там кого-нибудь из-за пустяков? Только не молчи: видишь, я просто сгораю от любопытства. Что же ты, друг милый, не смысля ни уха, ни рыла в наших играх, суешься в такие дела? Жить скучно? Или ты стал такой уж рисковый? Даже если тебя занесло сюда случайно, не надо было связываться с Рынком. Это, парень, та еще корпорация. Чтобы от нее не пострадать, надо в нее входить. Ладно, что внести — у тебя есть. Но как только отдашь свою информацию как взнос, то потеряешь на нее всякие права. Разрабатывать дело станет кто-то другой — от Рынка. Тот, кого сочтут самым пригодным. Тебе это никак не светит. И прибыль, если она появится, пойдет Рынку, иными словами — в общак, если тебе так понятнее. Ты, конечно, при этом получишь право вести дела в системе Рынка. Но, если я правильно понял, ничего другого у тебя за душой нет. Тебе дадут право разрабатывать — но работать тебе не с чем. Так? Значит, одиночное плавание — не твой удел. Раз уж ты нашел меня, я тебя, конечно, без помощи не оставлю. Возьму к себе — как и обещал, ассистентом. Твой Проект будет числиться за мной, а тебе достанутся отдельные задачи. Всю информацию, что у тебя есть, сразу отдашь мне. И это — единственное, на чем ты сможешь еще как-то выкарабкаться, не потеряв последних штанов — а то и вообще не оставив здесь собственной шкуры. Только не думай, что ты сильно крутой. Такими здесь улицы мостят. Скушай это без соли и усвой раз и навсегда. Тогда, может быть, что-то и получится. Но при твоем согласии на жесткие условия — и при безусловном их соблюдении. Шаг влево, шаг вправо — и огонь откроют без предупреждения.

Я немного подумал, прежде чем ответить:

— Такой шанс бывает раз в жизни — попасть сюда. Страха во мне нет, но остерегаться научился. Не тащу за собой никакой уголовщины, поверь. Но кто-то, похоже, считает, что я знаю о чем-то больше, чем на самом деле. И видит во мне опасность. Вот и весь рассказ. А ты на моем месте упустил бы такую возможность?

— Я! — сказал он. — Я — другое дело. Варюсь в этом котле уже столько — и счет годам потерял. Наработал такой опыт, что…

— Что же тебе твой опыт подсказывает? Он поморщился.

— Что вернее всего с тобою не связываться. Риска больше, чем выгоды. Ты еще и начать не успел — и уже наделал ошибок.

Это замечание мне не понравилось.

— Каких же, например?

— То, что прилетел сюда и притащил за собой «хвост».

— Я же тебе объяснил: это случайно получилось. У меня планы были совсем другие…

— Противоречишь. То — единственный шанс, то — ты тут вообще случайно. Где правда?

— И в том, и в другом. О шансе таком мечтал давно: на Теллусе сейчас занудно. Но, зная, что меня пасут, не собирался сюда по прямой, хотел сперва попетлять, сделать скидку — и тогда уже..

— Куда же ты собирался махнуть для начала?

— Ну для начала — на Синеру…

Я тут же пожалел, что слово это вырвалось — как-то само собой, помимо желания, подсознание подсунуло его, положило на язык. Но уже поздно было. Я ощутил, как Повидж внутренне напрягся:

— Вот как. Что же у тебя на Синере — браты, сваты?

— Нет ничего и никого. Просто ближайший борт был туда.

Похоже, у него отлегло.

— Я же говорю, — сказал он. — Ты в этих делах не смыслишь.

— Как прикажешь это понимать? — Я почувствовал, что начинаю злиться, и не без труда заставил себя вернуться к спокойному деловому тону. — Ты что же — заложишь меня своему начальству? Расскажешь о моих обстоятельствах, сложностях?

— А ты думал — как? Я же один из них, разве еще не ясно? Тут очень непростая система взаимоотношений, приоритетов, иерархии. Я годы пахал, чтобы оказаться на таком уровне. Что же, по-твоему, я пущу все это по ветру, только чтобы помочь тебе уберечь свою задницу?

— Каким же ты стал…

— Будь я не таким, то и обитал бы где-нибудь в другом месте и занимался бы чем-нибудь этаким — воспитывал бы детишек в садике или в этом роде.

Я поспешил отработать назад:

— Постой, постой. Я ведь с Рынком ни в какие отношения пока еще не вступил. Так что все, что ты тут сулишь, ко мне вроде бы и не относится.

Он усмехнулся моей непонятливости.

— Мальчик ты, мальчик. Воображаешь неизвестно что. Как это — не вступил в отношения с Рынком? Как только ты вошел на нашу территорию, ты оказался в игре. К нам сюда просто так не заходят. Ты вошел в мой офис — это второе, после этого ты уже в фокусе. А главное: ты вошел незаконно — и значит, уже совершил действие против Рынка. Кто знает, чего ты там успел увидеть и услышать, а то и утащить, где плохо лежало. Что же тебя — похвалить за это и отпустить на все четыре стороны? Такого не бывает. Вот так-то.

Я почувствовал, что вот-вот серьезно сорвусь. Бывает такое: на меня накатывает, из подсознания вырываются самые древние, самые разрушительные инстинкты, и я начинаю действовать непредсказуемо для других.

— Ну, — сказал я сквозь зубы, — ты-то меня не продашь. Я уж об этом порадею. Изо всех сил.

Я почувствовал, как он на меня обрушил всю имевшуюся у него силу, чтобы подавить, подчинить, зажать в кулак мою психику. Он умел кое-что в этой области. Но не учел, что тут все козыри были у меня на руках: я был моложе, энергии у меня было больше — успел поднабрать, а главное — я был продвинут куда дальше, чем он, потому что он занимался этим на бытовом уровне, любительском, его жизнь не зависела от этого искусства, я же был профессионалом, при моем роде деятельности иначе выжить было нельзя. Так что моя защита выдержала, а вот его — стала уступать под моим натиском. И он это почувствовал. Понял, что в ближайшие минуты, даже секунды я убью его, вовсе не думая о последствиях. И если даже они окажутся для меня печальными — ему самому от этого легче никак уже не станет.

Он выставил ладони, как бы защищаясь, хотя я не сделал еще ни движения.

— Ладно, ладно, — сказал он примирительно. — Силен, ничего не скажешь. Но взрываться нет нужды. Я ведь тебе никакого зла не желаю. Если бы желал — не стал бы вводить тебя в обстановку, так? Ну может, я тебя слегка огорошил. Но ведь затем тебя сюда и вытащил, чтобы в спокойной обстановке поразмыслить — что можно еще повернуть и каким способом. Давай-ка примем еще по глотку — для охлаждения. Возьми там, в воде.

Он не сам пошел за пивом, попросил меня — чтобы я понял, что он не так уж и испуган и не собирается менять свою первую роль на вторую.

Внутренне усмехнувшись, я подал ему банку и выпил сам. Пиво на Топси было неплохим, хотя с лучшими земными сортами, конечно, не сравнить.

— Значит, так, — сказал он, когда банка опустела. — Положение действительно непростое, но выход найти можно. Только договоримся сразу же: ты мне доверяешь. Даже если какие-то мои поступки или команды покажутся тебе непонятными или даже опасными для тебя. Приемлемо?

— Собираешься все же мною командовать? — ощетинился я.

— Не придирайся к словам. Ну пусть не команды, а советы. Суть от этого не изменится: в имеющихся обстоятельствах я разбираюсь вдесятеро лучше твоего. Когда ты выйдешь на такой уровень — если выйдешь вообще, тогда я буду слушать твои приказания. Но сейчас ситуация такова: я — мастер, ты — ученик. Логично?

Я решил, что это разумно.

— Давай попробуем.

Он удовлетворенно кивнул.

— Значит, так. Всю теорию — имею в виду Рынок и все, с ним связанное, — оставим до лучших времен. Займемся практикой. Вижу сейчас две линии, по которым придется действовать.

Он сделал паузу — похоже, ждал, что я снова прерву его. Но я решил, что не место и не время качать права, и только кивнул. Его это удовлетворило.

— Обстановку я вижу вот какой. Ты хочешь свой взнос — информацию о делах на Серпе — заявить, но оставить для своего пользования, взять разработку на себя. Свой смысл в этом есть: на Серпе у тебя все же есть официальная позиция, достаточно выгодная. Послов мы вообще-то любим… Предположим, я пойду на такой вариант — самое малое, из пятидесяти процентов.

Я не смолчал:

— Ты какую половину имеешь в виду: от номинала — или от того, что останется после всех расходов? Меня ведь один барыга профинансировал — своих для начала у меня не было.

— Ну-у, — протянул он, — это несерьезно. Что он получит? Я думаю, ничего. Ты ему что-нибудь должен?

— Он меня профинансировал, я же сказал…

— Значит, в лучшем случае столько и получит — с общепринятыми процентами. И не более того. А начнет махать костями — останется вообще при пиковом интересе. Да я думаю, ты и сам точно так же думаешь — и с самого начала думал.

Я усмехнулся в знак согласия.

— Слава богу, — сказал он, — а то я перестал бы тебя уважать. Хорошо. Значит, вопрос: как не сдать Проект Рынку и при этом не вызвать неприятностей? Вижу один способ: вместо Проекта сдаем Рынку что-то другое, что может оправдать твой приезд и обращение к нам. Какую-нибудь государственную тайну среднего уровня, лучше даже — чуть выше среднего. Самотеком к нам чаще всего попадают именно такие. Тайны высших уровней чаще приходится заказывать, это работа долгая и сложная, хотя и выгодная в конце концов. Ну-ка, покопайся в памяти: может, там у тебя найдется что-нибудь?

Я мотнул головой, заранее зная, что ничего подобного у меня нет.

— Ладно, пусть не государственная. Что-нибудь из жизни трансгалактических концернов, или компры на лиц категории "А", или — ну, короче, в таком вот духе?

— Ты пойми, — сказал я ему. — Я же в этих делах — человек случайный, возник просто по стечению обстоятельств — ты сам это сразу же определил. Откуда у меня?..

Он удовлетворенно кивнул:

— Так я и думал. Прекрасно. Идем дальше. Ты понял, что ты в одиночку тут бессилен? Не сможешь сделать ничего?

— Прочувствовал.

— А коли так — предлагаю учредить акционерное общество закрытого типа. Пайщики — ты да я. Цель общества — эксплуатация Проекта. Стороны вкладывают: ты — Проект, я — отвлекающий материал.

— А если яснее?

— Есть у меня один секретик — такой, какой и требуется, чтобы Рынок нам поверил. Я его держал в резерве, о нем коллеги не знают. Вот его мы и сдадим — от твоего имени. Тогда все красиво выстраивается: и твое появление, и то, что я — старый знакомый — дам тебе возможность работать под моим руководством. Элегантно, а?

Пришлось признать, что его версия выглядит правдоподобной.

— А пока ты будешь разрабатывать мой секретик, — сказал он, — я тихо и серьезно буду заниматься подготовкой к эксплуатации твоего — теперь уже нашего — Проекта.

— Интересно, — сказал я, — во что мне станет твой взнос.

— Ну, — сказал он, — твои потери будут минимальными. Что-нибудь в десять процентов стоимости Проекта. Остальные девяносто — пополам.

— Ты случайно не практиковал на большой дороге? — поинтересовался я.

— Вижу, что ты согласен, — заявил Повидж. — Да тебе ничего другого и не остается. Ты ведь меня ввел в курс, кстати, то была твоя новая ошибка. Что поделать: за науку приходится платить, хорошее образование всегда стоило немалых денег.

— Ладно, профессор, — согласился я, хотя это было нелегкое согласие. — Будь по-твоему. Значит, это была первая линия действий. А вторая?

— Вторая — собственно разработка Проекта. Она, надо сказать, куда сложнее, так что мне придется потеть побольше твоего. Как вообще можно хорошо заработать на твоей информации? Есть два способа. Первый: дать понять Армагу, что их игра раскрыта и, если они хотят, чтобы все было тихо, пусть заплатят. Другой вариант: предложить информацию тем, кто от реализации дел на Серпе получит самые большие убытки, покупая потуит втридорога. Пахоты по любой версии, сам видишь, — край немереный.

— Думаешь?

— На данный момент я вижу тут только уравнения с полудюжиной неизвестных, и все под радикалом. Это, парень, такая высшая математика… Работы, скажу прямо, вагон и маленькая тележка. Так что пусть у тебя душа не болит: то, что я получу, будет заработано в поте лица, каждый галлар.

— Убедил, — вздохнул я. — Ладно. Договорились.

И протянул ему руку. Он с готовностью пожал ее. Крепко.

— Твоя очередь идти за пивом, — сказал я. — Нельзя не обмыть такое событие.

— Понятно, — согласился он. — Не тащить же пиво назад: дурная примета. Ничего, пока вернемся — все успеет выветриться. У нас на работе не очень принято звенеть бокалами — если, конечно, загул не связан с обработкой тех, кто предлагает товар. А сегодня как раз присутственный день: аукцион, да и на бирже некоторое оживление. Похоже, что впрыснули какую-то свежую информацию. Так что — забудь о праздности. Тут тебе, парень, не наверситет. Тут думать надо!.. Да ты что — спать намылился?!

Но спать я не собирался. Глаза, правда, закрыл. Так мне было легче осмотреть окрестности третьим глазом. Потому что только что я почувствовал: наше одиночество нарушено. Невдалеке появились люди. Четверо, как и недавно перед Рынком. Правда, лица их казались смазанными, и я не мог понять: те ли это самые или кто-то новый вступил в игру. Не сразу я понял: маски, и позволил себе усмехнуться: романтика плаща и кинжала — в наш-то практический век!.. Они приближались редкой цепью, безошибочно установив место нашего пикничка. И были вооружены. Сериалы-миди — определил я без труда. Четверо пробирались через кустарник почти бесшумно. Хорошая выучка, значит.

— Да проснись, партнер! — и Повидж тряхнул меня за плечо. — Окосел? С двух банок? Слабак…

— Тсс! — Я открыл глаза. — Четверо. С сериалами. Прямо на нас. Минуты через три окажутся тут.

— Случайно забрели, — сказал он полувопросительно. — Или?..

— Не похоже. Больно уж целеустремленные дяди. Скорее всего за мною.

— С-сукины дети…

— У тебя есть что-нибудь?

— Все серьезное — в багажнике. — Из кармана Повидж вытащил дистант-мини. — Вот все, что с собой.

— Мало. А у меня и вовсе ничего.

— Что предлагаешь?

— Спеть им «баюшки-баю». Как ты — в состоянии? Он полузакрыл глаза:

— Если бы не пиво, то наверняка. Но выпили-то мы всего ничего. Может, хотя бы притормозим их — чтобы в обход добраться до коляски?

— Делать, так по-большому. Видишь их? Он сжал веки:

— Смутно. Но достаточно.

— Тогда твои — двое слева. Правые — мои. Начали.

— Поплыли.

Я снова закрыл глаза. Четверо успели приблизиться к нам довольно основательно, если бы не чащоба — могли бы уже открыть прицельный огонь. Я уверен был, что хотя бы у одного из них серия была именной — на меня. Только вот на какого? На того, каким я был на Теллусе? Если так, то ничего страшного: тут я прочитываюсь совершенно иначе. А если они получили все параметры на Рынке? Но откуда им быть на Рынке? Ах да: я ведь прошел там фиксацию. Ладно, все равно.

Я сконцентрировался на том, что шел с краю. И начал посылать ему сигнал:

«Ты мой друг, я люблю тебя. Но ты устал, очень устал искать меня. Тебе нужно отдохнуть. Ты хочешь спать. Спать. Ты очень хочешь спать. Твое тело тяжелеет. Ноги наливаются свинцом. А между кустами очень мягкая трава. Теплая земля. Тебе обязательно нужно поспать, хоть немного. Ты поспишь часок — и тогда сделаешь все, что нужно: вернешься к себе и расскажешь, что никого не нашел, здесь никого не было. Твои ноги подгибаются. Ты больше не можешь идти. Не можешь сделать ни шагу. Ты мягко опускаешься на траву. Как приятно пахнут кусты!.. Они так и зовут — усни, усни! Спи спокойно, мой друг, мой хороший. Крепко-крепко спи…»

Так. Он спит, грудью прижимая к земле сериал. Лежит ничком. Его правый сосед оборачивается. Торопливо, шурша кустами, приближается к лежащему. Переворачивает на спину, ищет рану — и не находит, естественно. А сам уже слышит мой ласковый призыв: спи и ты, спи, спи… Уснул. Что там у Повиджа? Помощь нужна? Но противник Повиджа— последний, остававшийся на ногах, — не проявлял никакого желания утихомириться. Показывая неплохую выучку, он вскакивал, перебегал, падал, перекатывался по траве — и вел огонь. В отличие от остальных он был вооружен дистантом, а не сериалом, микровзрывы вспыхивали в воздухе все ближе к Повиджу — видимо, стрелявший успевал еще и скорректировать дистанцию. И похоже, что Повиджу эта игра начала надоедать, я увидел, что рука его протянулась в сторону нападавшего: рука, теперь тоже вооруженная дистантом. В старину Попович был отменным стрелком, так что…

— Не надо!! — изо всех сил крикнул я, вскочив на ноги. Повидж услышал, и тот, нападавший, тоже, он на миг повернул закрытое маской лицо ко мне. Повидж услышал, да, но отреагировать не успел. Палец его на спуске жил в эти мгновения своей самостоятельной жизнью, он не подчинялся больше никому и ничему — и закончил начатое движение. А с определением нужной дистанции у Повиджа проблем не существовало. В животе нападавшего на мгновение возникла дыра, в которую тут же выпало содержимое его брюшной полости, и это было все для него.

Мы позволили себе расслабиться на минуту-другую, чтобы прийти в себя: расход энергии был немалым. Потом подошли к каждому из усыпленных троих по очереди. Я стаскивал с них маски, а Повидж ставил рядом с каждым банку пива:

— Пусть порадуются, проснувшись, — пояснил он мне. Потом мы медленно, словно кто-то удерживал нас, приблизились к убитому. Верхняя половина тела, включая грудную клетку и голову с лицом, выглядела нормально; ниже лучше было не смотреть.

Я снял с убитого маску и взглянул ему в лицо. Мне даже необязательно было делать это: я знал, кем он был, еще до того, как он тогда на мгновение повернулся ко мне. То был Верига.

— Знакомый? — поинтересовался Повидж после краткой паузы.

— Да. Потом расскажу. А сейчас — давай-ка посмотрим, что у него там за пазухой.

Повидж понял меня без объяснений. Вдвоем мы быстро ознакомились с содержимым его карманов. Повидж повертел в пальцах иденкарту покойного и нахмурился:

— Постой, постой. Да это же…

— Известен тебе?

— В этом роде, — пробормотал он и как-то странно взглянул на меня. — Говоришь, ты его знал?

Я ответил не сразу. Медленно поднялся с колен, закончив проверку карманов убитого, держа на ладони овальную, чуть выпуклую пластинку размером четыре на шесть. Визион. Трехмерное изображение женщины, настолько естественное, что она казалась живой: вот она подняла глаза на меня, вот улыбнулась и снова отвела взгляд. Электроника, давно пришедшая на смену старинной фотографии. Привычная технология, и не она заинтересовала меня, а сама женщина. Я встречал ее дважды, из них лишь один раз — живой. Значит, они не были врагами: она и Верига. Наоборот…

— Ты что, уснул? Я спрашиваю: ты раньше с ним встречался?

Я засунул визион в мой нагрудный кармашек.

— Так и было.

— Уж не тот ли это, кто за тобой охотился?

Я даже немного обиделся:

— А ты что думаешь: что он с этими детками шел сюда, чтобы передать мне привет и наилучшие пожелания?

— Очень интересно, — проговорил он не мне, а куда-то в пространство. — Ладно, судя по всему, наш пикник подошел к концу.

Я кивнул в сторону спящих:

— Ну что теперь? Что у вас делают в таких случаях?

— Метят. Но у меня с собой ничего такого: кто же мог знать, что понадобится. В другой ситуации я их не задумываясь пристрелил бы. Но Рынок не любит мокрых разборок. Черт с ними — пусть живут. Пока.

Я с ним согласился, и мы покинули поле боя, унося с собой остатки пива.

Их скользун оказался на той же площадке, что и наша коляска. На всякий случай я его обездвижил, закоротив реактор. И мы пустились в обратный путь к Рынку.

По дороге я сказал Повиджу:

— Значит, так. Твою диспозицию я в общем принимаю. Но ты уж введи меня побыстрее в свет. Базар, биржа, библиотека…

— Сразу, как только приедем в офис, — пообещал он. — Но до полудня еще время есть. Сейчас заедем ко мне — приведем себя в порядок, тебе бы ванна не помешала, а то выглядишь, словно вылез из мусорника. У нас любят, когда все — комильфо. Учти на будущее.

— Учту, — охотно пообещал я.

— Просвети меня насчет Рынка и всего прочего, — попросил я. — Это ведь не совершенно секретная информация?

Мы сидели уже не на берегу, а снова в его офисе, который он из скромности называл «Моя норка». Выпили для расслабления, и тут-то я и обратился к нему с этой просьбой — вполне естественной, по-моему.

Мой друг Повидж выглядел несколько мрачноватым, и в его голосе не было ни грамма веселья, когда он молвил:

— Вообще-то не следовало бы. Ты еще не принят, даже не представлен. Да уж ладно — все равно, тебе придется во всем этом разбираться, раз собираешься на нас работать. Думаю, начальство возражать не станет. Но все же порядок остается порядком, и разрешение нам нужно. А посему — прямо сейчас отправимся к нему, а уж потом поглядим и на Рынок.

И добавил вдруг нечто совершенно неожиданное:

— Не скажу, что рад всему этому. Но суп сварен, и поваром был ты сам. Как у тебя с завещанием — все в порядке?

Мне стоило бы вдуматься в этот несколько неожиданный и, уж во всяком случае, неприятный вопрос. И оценить его как первый звонок, предупреждающий о грядущих осложнениях. Но я в тот миг пытался понять, какие у меня шансы понравиться начальству и завоевать его доверие и все прочее, и ответил лишь:

— Что ты все обо мне волнуешься? Беспокойся за себя! Безусловно, ответ был, может быть, достаточно бестактным. Но ведь и вопрос его не относился к самым деликатным.

Как ни странно, он не обиделся. Пробормотал только:

— Как знаешь. Мое дело было — предупредить. Ну готов? Тогда пошли. Предъявлю тебя начальству — молодого и красивого.

Только тут я догадался сделать попытку втянуть его в разговор, чтобы хоть немного прояснить перспективу, которая вдруг (показалось мне) резко сменила окраску и из розовой превратилась в почти совершенно черную:

— Просто смешно. Я совершенно случайно оставил сумку в твоей машине — а в ней и все мои посольские достоинства. Лучше я сперва сбегаю за ними, а?

Но Повидж глянул на меня так, что всякая охота продолжать у меня тут же исчезла. Как и надежда на сколько-нибудь приемлемое развитие событий. С очень неприятным чувством я подумал, что, пожалуй, слишком понадеялся на принцип землячества, а кроме того — и это было главным,. — чего-то не понял, что-то упустил, какое-то обстоятельство, из-за которого мой статус здесь скатился на самое дно. Похоже, и второй звонок прозвенел — и снова я не услышал его вовремя. Что же, однако, могло стать таким обстоятельством?

— Слушай, Повидж…

— Пошли, — повторил Повидж кратко. И вместо восклицательного знака приставил к моей спине нечто.

Даже не имей я богатого опыта в подобных обстоятельствах, я просто лопатками ощутил бы дульный срез дистанта.

— Ну что же, — проговорил я, чтобы сохранить собственное достоинство. — Раз уж ты приглашаешь…

Итак, второй звонок уже прозвенел; третий же я обязан был услышать, когда встретился со взглядом человека, от которого зависела моя дальнейшая судьба — если она вообще еще существовала. Но, к сожалению, звонок долетел до меня очень не сразу. Дело в том, что когда Повидж провел меня по опустевшим в жаркий рабочий час этажам и коридорам Рынка и подвел к двери с неброской табличкой «Д-р Б.Дж. Зенден. Начальник отдела безопасности», когда он, деликатно постучав, распахнул передо мною дверь, все еще не опуская оружия, — я без труда опознал в сидевшем за столом человеке того, кто считанные дни тому назад оказал мне услугу в терминале Топси, когда мне нужно было без помех пронести мимо мздоимца-пограничника кристеллы с таинственной записью. Мне в те минуты казалось, что я провел очень лихое и удачное воздействие: почти мгновенно удалось подчинить его моей воле. Вот и сейчас почудилось, что мне по-прежнему везет. Но затеплившаяся было надежда тут же погасла, оставив после себя лишь хилую струйку дыма.

Причина в том, что я по старой привычке попытался сразу же заглянуть ему в нутро и произвести на скорую руку инвентаризацию его мыслей и чувств. В первую очередь, конечно, имевших отношение ко мне — но не только. Всегда ведь приятно чувствовать, что владеешь ситуацией.

Но на сей раз оказалось, что с таким же успехом я мог бы пытаться пролететь на скользуне сквозь железобетонную стену метровой толщины. Уже первая попытка коснуться его моим полем закончилась полным поражением. Наоборот: я почувствовал, что чужое поле — его — ворвалось в меня, и потребовалось крайнее напряжение, чтобы не допустить его слишком глубоко.

При этом ни лицо его, ни взгляд не выразили совершенно ничего. Ни намека на улыбку и ни тени раздражения или гнева. Он выглядел так, словно не помнил той нашей встречи и не заметил моей нынешней попытки. И сказал только:

— Приятный молодой человек. Присаживайтесь. Хотите что-нибудь сказать? Как прошло первое знакомство с нашей системой после столь удачного, хотя, увы, незаконного проникновения в Рынок? Успешно?

Повидж под столом толкнул меня коленом. Пришлось говорить, хотя, если быть откровенным, сейчас я с удовольствием бы помолчал, чтобы как следует вдуматься в новую обстановку. Все еще казалось, что я смогу вывернуться. Но я уже начал испытывать к сидевшему напротив меня человеку непроизвольное почтение.

Поэтому я, стараясь как можно натуральней выразить лицом и голосом наивную обиду, изложил все, что на скорую руку успел придумать. Основой моей конструкции были ссылки на неуемное, хотя и не вполне приличное любопытство, а также на горячее желание работать в Рынке и как можно скорее разобраться для этого во всех особенностях этой службы.

Закончив, я ожидал вопросов. Будь я на месте Зендена, у меня нашлось бы их не менее полудюжины, потому что в моем отчете (поскольку, как вы понимаете, самое интересное я предпочел не оглашать) возникло несколько зияний, или белых пятен, не все из которых удалось замазать и подкрасить так, чтобы не вызвать никаких сомнений. Однако все, похоже, прошло гладко — судя, во всяком случае, по тому, что за разъяснениями ко мне никто не стал обращаться.

Я облегченно вздохнул. Как оказалось — преждевременно.

— Ну, что ты скажешь? — обратился д-р Зенден к моему новому нанимателю. — Что с ним сделаем? Твой вывод?

— Какие могут быть сомнения: немедленное уничтожение, — ответил мой земляк, и голос его при этом ничуть не дрогнул.

— Пожалуй, я с этим соглашусь, — все так же не меняясь в лице, заявил Зенден. — Кто у нас там сегодня дежурный исполнитель?

— Зачем же упускать заработок? — удивился Повидж. — Мне самому деньги нужны. И потом, это же меня он хотел надуть, как маленького. Вот я с ним и разочтусь.

И в первый раз за все эти минуты (мне они показались ненормально длинными) гостеприимный земляк повернулся ко мне:

— Ну, пошли? Все, представление окончено.

Я ощутил, что силы совершенно оставили меня, их не хватило даже на то, чтобы встать со стула.

— Ничего, — подбодрил меня Зенден. — Вы не первый, кто пытается проникнуть к нам, чтобы порыться в наших архивах. И, естественно, лишь один из многих, решивших, что мы плохо охраняем свои интересы. Пусть даже вы действовали более квалифицированно по сравнению с другими. Так что ведите себя достойно. Единственное, чем мы можем вам помочь, — это не затягивать процедуры.

Только в этот миг я почувствовал, что ко мне вернулась хотя бы способность разговаривать.

— Подождите! — Это прозвучало хрипло, но уже при следующих словах мой голос очистился: — Вы что — серьезно? Да это цирк какой-то! В чем я виноват? Что такого сделал — или не сделал? Совершенно ничего не понимаю! Объясните хоть что-нибудь!

— Да что уж, землячок, — подвел итоги Повидж. — Да ты поставь себя на наше место и скажи: как бы ты сам разобрался с человеком, которому доверился и который решил провести тебя? Мало того, что собирался скрыть обещанную информацию от Рынка, но еще и утаил очень много вещей, куда более важных. А тут, у нас, ты хотел, понятное дело, провернуть свою операцию за нашей спиной — и этим нанес бы Рынку убыток. Такой, какого и представить себе не можешь. Если бы это тебя собирались вот так — дважды — кинуть, как ты сам поступил бы с таким прохвостом?

Ответ я дал, не задумываясь:

— Как я разобрался бы? Зависит от того, какие качества проявил бы этот человек в деле. Если бы я увидел, что работать он способен, — выругал бы его как следует, а он и сам бы понял уже, что со мною шутить не стоит. И постарался бы использовать его наилучшим образом — исходя из его возможностей. А что до твоих обвинений, то я просто не понимаю, о чем идет речь. Какая еще «операция»? Ни сном, ни духом…

"Т"-люди заложили? — Мысли летели в эти мгновения со скоростью света в пустоте. — Или с Серпы? Нет, вряд ли. И те, и другие потеряли бы на этом немало — а они не из тех, кто любит убытки. Что еще? Взяли и раскололи ее? Если бы взяли — я бы почувствовал, да и расколоть ее даже мне было бы не под силу. Кто еще мог быть в курсе? Да никто; они просто блефуют.

— Ты подумай получше, — продолжал я вслух. — Может, ты меня с кем-то спутал? Или кто-то заложил тебе в мик такую программку — насчет меня? Да что вы тут, в конце концов, тронулись, что ли?

— Врешь, — сказал Повидж, хотя (показалось мне) не очень уверенно.

— Я же говорил тебе, что он нахал, — сообщил Зенден моему земляку.

— Пошли, земляк, — поторопил меня Повидж. — Раз ты говоришь, что не виноват, — значит, и вопросов к тебе больше не может быть никаких. Умирай спокойно. А то мы болтаем, а время уходит. А оно больших денег стоит.

Время! Это он просто так — к слову пришлось, или имеет в виду то самое время, отсчет которого велся и во мне и которого оставалось уже меньше месяца?

Пришлось сделать громадное усилие, чтобы хоть как-то прийти в себя. Неожиданность заставила меня все эти минуты вести себя так, словно я был совершенно беспомощным теленком. Но ведь чего-то я все-таки стоил! А мысль об уходящем времени подхлестнула меня и заставила с медленного шага перейти на галоп.

Я успел уже понять, что воздействовать на Зендена не стоило и пытаться: своими возможностями он явно превосходил меня. Но ведь с земляком я справлялся! Значит, надо ударить по его сознанию, по подкорке, по тонким телам… Я ведь силен и хорошо обучен. Только не бояться, не спасовать перед этими двумя, для которых уничтожить человека, похоже, ничего не стоит…

Все это промелькнуло в голове, пока я медленно поднимался со стула. Не оставалось времени на постепенное проникновение; пришлось таранить его защиту (слабоватую для меня) и обрушиться всеми силами, какие я только успел собрать. Впрочем, инстинкт самосохранения — прекрасный катализатор для мобилизации всех ресурсов человека.

Видимо, мой запас энергии оказался все же достаточным. И когда я остановился рядом с Повиджем, он проговорил — похоже, неожиданно для самого себя:

— Может, все же объясните ему, шеф? Просто для того, чтобы он там — по ту сторону — не держал на нас лишнего зла?

— Все жалеешь? — проговорил Зенден недовольно.

— Он мне земляк все-таки…

Зенден задумался — или сделал вид, что размышляет, подозреваю, что решение у них было готово заранее, еще до нашей встречи. И все же я ощутил некоторое волнение.

— Как-никак, дело шло о моей шкуре. И хотя я давно знал, что эта жизнь — всего лишь одна из многих, мне не очень хотелось расставаться с нею столь скоропалительно. Я еще не сделал в ней всего, на что рассчитывал.

— Да он сам все отлично знает, — скучливо проговорил Зенден. — Что ж тут еще объяснять? Он сам сделал все возможное, чтобы подписать себе приговор. Нам оставалось только огласить его. Хотя, с другой стороны…

Он снова надолго умолк — сидел, не шевелясь, не сводя с меня глаз, с легкостью проникая внутрь и разбираясь в моей начинке. Я даже не пытался противодействовать ему: и потому, что вряд ли нашел бы для этого силы, но еще и по той причине, что сейчас в моих интересах было выглядеть наилучшим образом, не скрывать многих своих возможностей. До главного моего секрета, до уракары, он — я надеялся — не доберется. Или все же?.. Зенден молчал минуту, две, три…

— Ну что же. — Зенден разжал наконец плотно стиснутые губы. — Он вроде бы парень неглупый. Ведь только дурак стал бы отдавать нам всю информацию, что смог поднабрать по пути сюда — не зная, что его проблематика и нас тоже интересует, и весьма. Это означало бы, что он вовсе не думает о себе, а это, согласись, не признак большого ума…

Повидж кивнул.

— …вот и поступим с ним так, как он советует. Пусть живет — условно, до первого прегрешения.

Он повернул голову ко мне. И молвил лишь одно слово:

— Уракара.

Можно было сдаваться. Но я решил стоять до конца. И состроил мину самого наивного удивления:.

— Ура… как?

Он только покачал головой, словно упрекая нашалившего мальчишку.

— Ведите себя солидно. Да, уракара. Поясню кое-что. Когда вы проникли сюда, вниз, охрана не задержала вас — почему, по-вашему? Думаете, тут у нас проходной двор? Как вы объяснили себе это обстоятельство, вы ведь должны были над ним задуматься?

Я пожал плечами:

— Решил, что меня приняли за кого-то другого. За какого-то субэмиссара с Теллуса.

— Совершенно верно. Только вас не приняли за другого, вас просто точно определили. Потому что вы и есть тот самый субэмиссар.

Я позволил себе усмехнуться:

— У нас это называется — без меня меня женили. Полагаю, что я-то должен был бы знать что-то о таком моем статусе?

Пришла его очередь на усмешку:

— Вы просто не дали себе труда подумать над этим. Субэмиссар, да. А знаете, кто был тем эмиссаром, при котором вам следовало состоять?

В это мгновение я понял. И произнес полувопросительно:

— Альфред…

— Именно. Когда вы поступали к нему на службу — разве вам не делали прививку?

— Да, комплексную — от всего, кроме смерти.

— В ее составе был и наш маячок, который до сих пор благополучно сидит в вас. И не он один, кстати. Вы трижды помечены, так что заметны издалека.

Похоже, на меня накатило озарение, и я стал делать одно открытие за другим.

— Другой — это армаги на Серпе, это я знаю. А третий?.. Постойте, я понял: это маяк Вериги?

— Да. Уж не знаю, когда он ухитрился…

— Я знаю, — сказал я мрачно. — При первом знакомстве. Не сам он, один из его свиты.

— Кстати, о Вериге. Его мы знаем давно и старались не терять из поля зрения — хотя временами он все-таки исчезал. Мы заметили, что в последнее время основным объектом его интересов стали вы. Но так же точно мы знали, что главный-то интерес для него составляла уракара. Значит, вы с нею как-то связаны. Из одного лишь спортивного интереса он не стал бы мотаться за вами по всей Федерации. Но когда выяснилось, что вы были человеком Альфреда, — все встало на свои места. Мы поняли, у кого следует требовать запись, которую покойный эмиссар постоянно имел при себе: у вас. Достаточно аргументов или продолжить?

— Пожалуй, хватит, — пришлось согласиться мне.

— Прелестно. В таком случае вам осталось только передать запись нам — и ваши грехи будут прощены.

— Кристелла — в сумке, а сумка…

— Мы ее возьмем. Но, чтобы не откладывать в долгий ящик, мы снимем запись прямо с вашего мика. Я думаю, вы не станете противиться такому действию?

Я вздохнул.

— Собственно, я могу скачать ее и сам, но если вы хотите сделать это своими руками…

— Вот именно.

— Согласен. Ну а потом?

— Потом — как вы и хотели, мы возьмем вас на работу — после того, как пройдете соответственную подготовку. Возможно даже, мы используем вас и в операции по обнаружению семян. Только учтите (это было сказано очень строго): будете постоянно у нас на глазах — если даже окажетесь на другом конце Галактики. Вы у нас по-прежнему остаетесь помеченным. И при малейшей пакости с вашей стороны — предупреждать больше не станем. Исчезнете, даже не успев понять, что с вами происходит. Хорошо усвоили?

Я судорожно проглотил стоявший в горле комок, очень мешавший дышать.

— Все ясно, хозяин.

— Ну и ладушки.

Шеф помедлил, вроде бы еще сомневаясь в разумности решения. Что-то пробормотал под нос. Наконец мрачно выговорил, обращаясь на этот раз к Повиджу:

— Но чтобы это в последний раз! И при условии, что будет толк. Чтобы он не утаил ни бита информации.

— A у меня здесь земляков больше и нет… И все, что касается уракары, он сам нам выложит на блюдечке. Иначе мы сможем быстро передумать! Садись, покойник.

Последние слова были обращены ко мне. Интересно, сколько раз за последние дни меня называли этим неприятным словечком?

— Готов разговаривать откровенно? Я только покачал головой, сам толком не понимая, что именно хотел выразить этим движением.

— Ему не хочется, — сказал Зенден, внимательно за мною наблюдавший, — он еще не привык к мысли, что вся операция с уракарой и ее семенами уходит из его рук, — хотя на деле он в ней никогда не был главным участником. Но ведь вас, — обратился он уже прямо ко мне, — никто не собирается выводить из этого дела — наоборот, именно в нем мы вас и используем. И заработаете вы очень прилично. Главное — не участники, а то направление, в котором операция должна — и будет развиваться. Я понятно объяснил?

Я кивнул. И в самом деле все было очень ясно.

— Ну вот. А для того, чтобы мы больше не сомневались в вашей честности, вы расскажете кое-какие детали тех эпизодов, в которых принимали участие. А уж прочитать запись мы как-нибудь постараемся сами. На это у нас куда больше возможностей.

Он сделал паузу, я уже чувствовал: они во время этого разговора проанализировали меня до предела, вынули все, до чего смогли добраться в моей памяти и мике. Брр, неприятный процесс… Ничего другого сейчас не остается, как согласиться — категорически и бесповоротно. Я раскрыл рот, чтобы произнести все, что в таких случаях полагается, но Зенден движением ладони остановил меня.

— Погодите, успеете еще выговориться. Смысл всей операции, с нашей точки зрения, заключается вот в чем: не суть важно, кто украл семена и каким способом. Главное — где они сейчас находятся. Это нам даст расшифровка. Но потом надо будет их еще достать. Вот этим вы и будете заниматься. — Зенден улыбнулся. — Удивляетесь — отчего вдруг такое доверие? Но из-под колпака вам уже не улизнуть. А сами вы — мы успели установить — считаетесь одним из самых опытных поисковиков в Федерации, хотя и предполагалось, что отошли от дел. Ну опыт ведь никуда не девается, не так ли? Итак: будете добывать семена. На этом ваша часть работы будет выполнена. Кому и куда направить их дальше — уже не ваша забота. Но за потраченное время и труд будет заплачено хорошо. Очень хорошо.

Слово «очень» Зенден произнес со смаком, как бы ласково оглаживая его языком и губами и неохотно выпуская изо рта.

— И кроме того — на всю вашу будущую жизнь в этом теле вам будет гарантирована безопасность. И поверьте — она вам будет весьма кстати. Потому что те, кто ищет семена, тоже достаточно длинноруки. Но мы сильнее. Вот то, что мы предлагаем. Только не спешите кивать. Прежде подумайте: дело предстоит серьезное. Рискованное. Так что имеете право отказаться: насильно посылать не станем. Если не уверены — найдем что-нибудь полегче. Но тогда с отпущением грехов придется потерпеть, а из операции с уракарой выпадете навсегда. Так что решайте.

Ходить все время по краю обрыва, сознавать, что тебя постоянно держат в перекрестии, — нет, такая перспектива меня вовсе не прельщала. И как только он умолк, я от чистого сердца заявил:

— Не станем мелочиться. Согласен.

— Браво, браво. Только теперь сделаем все по форме. Сперва принесете присягу на верность Рынку. И подпишете, чтобы у нас остался документ — законное в случае чего основание поступить с вами по всей строгости. А то вот ваш приятель (он кивнул на Повиджа) привел тебя в Рынок без присяги и всего прочего — выходит, юридически незаконно…

Интересно! Значит, кроме моих аргументов, их от расправы удержало еще и то, что — даже по их собственным представлениям — у них не было права наказывать меня: я ведь еще не принял на себя никаких обязательств перед Рынком. А впрочем, так ли? Слишком много неясностей еще оставалось в этом деле. Но об этом поразмыслим потом — если уж остались живы…

— Давайте, — сказал я решительно. — Что надо говорить и где подписывать?

— Скажем, когда надо будет. В каком вы сейчас состоянии? Откровенно, без пижонства.

Он и так прекрасно знал, в каком я состоянии, так что кривить душой не было ни возможности, ни смысла.

— Бывало лучше.

Зенден усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Да, мы над вами поработали — в поте лица. Ничего, это пройдет. Дадим отдохнуть вам до завтра.

Я покосился на Повиджа. От Зендена это не укрылось:

— Нет, он вас в свой дом не пустит, и я с ним согласен. Он для вас сейчас — большой начальник, не забудьте. Но помогать будет, как земляку. На улице не останетесь. Устроим с удобствами. А завтра начнете подготовку. Так что скучать будет некогда. Но никаких хлопот у вас не будет.

— Мне же легче, — я позволил себе пожать плечами. — Так куда мне сейчас деваться?

— Не волнуйтесь. Отвезем.

Оставалось только согласиться: выбирать пока было не из чего.

Глава 9

Базар, биржа, аукцион (тридцать первый — тридцать девятый дни событий)

Время из спокойной реки превратилось в водопад; стремглав утекало, огибая меня, как торчащий на самом стрежне камень. А я все еще находился на Рынке и ничуть не ближе к решению задачи, чем в день памятных трех звонков.

Конечно, дни проходили не в безделье. Как и обещал Зенден, меня готовили к нормальной работе в системе Рынка, и оставалось только верить, что и другой свой посул — включить меня в работу по выемке семян уракары — шеф выполнит столь же пунктуально. Но пока никаких признаков этого не было, скорее всего (догадывался я) им еще не удалось расшифровать текст, полученный от меня. Я же не собирался сообщать им, что у меня расшифровка, собственно, была, а если быть точным, то даже две: сделанная Веригой, а вторая — на Серпе. Третья же, как я понимал, была сделана в "Т"-центре, но какой текст у них получился, мне не сообщали. У меня были свои причины не облегчать задачу никому из соискателей ключа.

Так что пока мне приходилось изображать прилежного студента, с великим тщанием усваивавшего преподаваемые ему знания.

Первым моим профессором был Повидж, старый приятель, с трудом удержавшийся от удовольствия расстрелять меня. Это ничуть не испортило наших отношений: мы оба понимали, что при работе в таких системах, как Службы или Рынок (который был, по сути, частной сверхслужбой галактического масштаба), всякий поступок диктуется не дружбой или враждой, но исключительно целесообразностью в существующей обстановке. И если целесообразность порою может заставить человека даже покончить с собой, то уж насчет других людей и вовсе не возникает сомнений. Та обстановка прошла, и Повидж с явным удовольствием наставлял меня:

— Мы нашу систему называем Рынком двух нулей. Почему «двух нулей», догадываешься, конечно? Я кивнул:

— Старая традиция. Номера совершенно секретных документов в свое время начинались с двух нулей.

— В десятку. Ну вряд ли нужно тебе пояснять, что секреты, тайны существуют столько, сколько и само человечество. И столько времени, сколько они существуют, они являются товаром. Может быть, самым дорогим в Федерации. Ими мы и торгуем. Сперва на продажу шли тайны личные, частные, с развитием общества и государства — общественные и государственные. Мы делим их на разряды и категории. По разрядам: тайны прошлого, или исторические, затем — настоящего, они, как правило, самые актуальные; ну и тайны будущего, то есть планирование и направления развития. В каждом разряде — категории: тайны внутриполитические с двумя особыми ответвлениями: секретов кадровых и отношенческих — поскольку, как ты знаешь, подлинные взаимоотношения лиц, организаций, систем чаще бывают вовсе не такими, какими выглядят или какими их стараются представить. Сюда же входят и секреты политических и общественных организаций — партий, профессиональных союзов и т. д., а также состояние рынка влиятельных постов в государственных и других учреждениях и организациях, цена их — начиная со стоимости престола или президентского кресла — и по нисходящей, движение этих цен. За этой категорией идут тайны экономические: финансовые, торговые. Тайны промышленные. Тайны резервов: имеющиеся и вновь разведанные месторождения сырья, важного и даже не очень важного: завтра оно может неожиданно стать номером первым. Военные тайны — вооружение, расположение и движение войск, тактические идеи и так далее. Тайны дипломатические или внешнеполитические, то есть обстановка в существующих союзах или блоках, варьирование их внутренней иерархии, возникновение новых групп, изменение целей и тому подобное. Тайны личностные: деятели и прочие значительные лица, их слабые места, цена каждого деятеля — от и до, а также составы команд каждого такого деятеля, иерархия и движение в них. — Повидж усмехнулся: — Внушительно, правда?

— Безусловно. Но ведь всем этим занимаются разведки. Значит, вы…

— Правильно: мы — разведка. Прекрасно отлаженная. Но — и это главное — не государственная, понял? Если обычные разведки работают каждая на своего хозяина — Правительство, штаб или корпорацию, то у нас хозяев нет. Мы не работаем ни на кого в частности — и в то же время на всех. А точнее — на того, кто в каждом отдельном случае предложит за наш товар лучшую цену.

— Ты хочешь сказать, что всем этим вы торгуете?

— Совершенно естественно. Если информация, тем более о вещах скрытых, представляет собою самую большую ценность в наше время, да и не только в наше, потому что при ее помощи можно приобрести все на свете, то согласись — было бы просто грешно ею не торговать и не зарабатывать на этом. Торговля, как известно — благороднейшее из занятий. Мы продаем такую информацию, а чтобы было, что продать, — мы ее, естественно, покупаем.

— И делаете это совершенно открыто! Если уж даже до меня дошли слухи об этом вашем Рынке…

— Слушай, а почему мы должны это скрывать? Разве ювелир, допустим, укрывает свою деятельность от чужих глаз? То, что он продает и покупает драгоценности? Нет, конечно, наоборот — он себя широко рекламирует: ему, как и нам, нужна клиентура. Торговля не может быть запрещена. Другое дело — если его уличат в том, что он скупает краденое и торгует им; тогда у него возникнут проблемы. Отсюда вывод: можешь торговать чем угодно, но товар должен быть чистым, а если он замаран — его надо отмыть. Но нам сделать это куда легче, чем тому же ювелиру: дорогой камень, тем более известный, нельзя сдублировать — подделка стоит гроши или вообще ничего. Так что ему приходится оперировать оригиналами. Информация же даже не обязательно должна быть где-то зафиксирована: она может быть и устной, а записанная может оказаться до такой степени видоизмененной, что добраться до ее первоисточника будет просто невозможно. И еще вот какая разница: драгоценности — или, допустим, картины, старинные рукописи и прочее — приобретают для того, чтобы их показывать: иначе какой в них смысл? Тайны — наоборот. Их добывают не для демонстрации, а для использования. В этом смысле тайна похожа скорее на оружие, только определить, из этого ли ствола вылетела пуля, куда легче, чем найти ту щелку, через которую вытек секрет. А ведь тайны сродни воде: если есть хоть крохотная дырочка, они ее обязательно найдут. Ну и еще общее с оружием: когда оно сработало, ты можешь искать и найти того, кто это оружие раздобыл и кто выстрелил, ты можешь покарать его — но это не отменит случившегося.

— Но если все-таки выйдут на вас как на добытчиков и продавцов тайн…

— Пытались. Поэтому, кстати, мы обосновались достаточно далеко от центров Федерации, с местными властями мы, как ты понимаешь, ладим: исправно платим налоги, так что все они существуют, по сути дела, на наши деньги. Не только власть. Применить к нам силу тут, на Топси, практически невозможно: нас только задень — мы сразу сбросим в открытую информацию столько душистого дерьма, что и в самом вроде бы благополучном мире начнутся беспорядки, вплоть до войны. А кто в наше время хочет воевать? А что вбросить, у нас есть: политика и большая экономика всегда стоят по колено, по пояс, а то и по горло в грязи — только грязь эта сверху присыпана цветочками.

И все же…

До этого просто не доходит. Пробовали как-то у нас что-то найти. Но у нас нет ничего. Понимаешь? У нас нет склада тайн. Ни единой записи на жестких дисках: только легальные материалы. Никаких секретов ни на Рынке, ни на бирже секретов. И даже если бы к нам нагрянули во время аукциона, где мы сбываем просроченный товар, начинающий уже портиться, все равно не смогли бы уличить никого в какой-либо противозаконной деятельности.

— Как же вы объясняете свои доходы? Вы ведь не скрываете их?

— Зачем? Мы совершенно легально — и, кстати, успешно — зарабатываем, консультируя клиентов по научным, техническим, юридическим, политическим вопросам. Наши консультации и советы, кстати, очень высоко котируются среди специалистов во всей Федерации. И за них нам очень неплохо платят. Так что в нашей бухгалтерии ни один аудитор не найдет ни малейших неточностей. Пытались, как я уже сказал. Но без толку.

— А то, что вы зарабатываете на продаже секретов?

— Ну это наши, так сказать, безгрешные доходы. Это уже совсем другая опера. Они, кстати, не так уж велики, как может показаться. Потому что расходы бывают прямо непомерными.

В это я готов был поверить.

— Да, — сказал я. — Системка у вас — без пол-литра не осилишь.

— А пожалуйста. Этого — сколько угодно.

— Ты же сказал, что у вас не очень одобряют?

— А мы перед тем примем по таблетке. Просто разговор пошел такой — без рюмки никак не обойтись, без нее во рту становится противно.

— Есть мнение — согласиться, — сказал я.

— Попробуй вот это: местный продукт, но могу поручиться — не уступит самым выдержанным сортам не только на Теллусе, но и на Анторе. Об Армаге и не говорю: у них все — второй сорт, массовое производство…

Я протянул ему бокал. Минуту-другую мы смаковали вино — и в самом деле прекрасное.

— Из-за одного этого захочешь тут остаться, — сказал я.

— Это — самое малое благо. Вот увидишь… если останешься.

— Разве вопрос еще не решен? — насторожился я.

— Решен, — кивнул он. — Но мало того, чтобы согласился Зенден. Надо еще пройти тестирование на пригодность — а в это понятие входит все на свете. У нас отбор очень строг — сам понимаешь, почему. Приготовься заранее: тебя будут испытывать и на излом, и на разрыв, на сжатие — на все что угодно. Я развел руками:

— Профессионально я за последнее время полностью восстановился. И вроде бы никаких грехов за мною нет — если только не считать той ошибки, за которую вы меня чуть не нейтрализовали. Но откуда мне было знать, что уракара и вас интересует?

— Об этом пока что — никому ни полсловечка, — сказал он очень серьезно. — Но вот если ты каким-то боком имеешь отношение к специальным службам…

Я мотнул головой, но он все-таки продолжил:

— То тебе не выжить. Говорю совершенно откровенно.

— Хочешь, чтобы я ночью исчез? Сбежал? Вот тут он улыбнулся:

— Ни в каком разе. Не советую даже пытаться. Из этого хозяйства ты или выйдешь со мною вместе, или…

— Или? — подбодрил его я, когда он затянул паузу. — Что, меня вынесут ногами вперед?

— Ну зачем же так, — сказал он. — Вынесут горсточку пепла. Да и ее развеют по ветру. Чтобы травка лучше росла. Заметил, какая здесь у нас трава?

— Прекрасная трава, — сказал я, стараясь остаться невозмутимым. — Просто жалко, что я не лошадь.

— Это бы еще не самое страшное, — утешил он меня. — Лошадь — животное нервное, а тебе в ближайшем будущем понадобится самообладание.

— Интересно, когда? — рискнул спросить я.

— Не спеши, как голый в баню: как договорились, пока что у тебя — только ознакомление с Рынком, со всеми основными службами. Но сперва, как уже сказано, — тесты. Тобою займутся с завтрашнего утра.

— Куда мне явиться?

— За тобой придут.

Уж не знаю — почему, но когда Повидж заговорил о тестировании, на меня повеяло каким-то теплым ветерком из далекого — исторического — прошлого. Я представил себе, как вхожу в кабинет, где восседает комиссия ученых-психологов при ухоженных бороденках и телескопических очках. Как меня усаживают за стол, на котором лежит чистая бумага и парочка карандашей, и предлагают изобразить на листочках дом, дерево и человека, а потом, может быть, и несуществующее в природе животное — в меру своей фантазии. Я заранее знал, как и что нужно будет нарисовать, чтобы мудрецы сделали нужный для меня вывод относительно моей личности. Начну с дома: это должно будет, по их представлениям, означать, что меня весьма интересуют проблемы собственной безопасности, а также успеха. Линии, какими я буду обозначать стены, будут яркими, толстыми: мне свойственно сознательное стремление сохранять контроль над собой и ситуацией. При этом линии задней стены окажутся ярче остальных: стремление сохранить контакт с реальностью. Сами же стены сделаю прозрачными: признак желания организовывать ситуацию по собственным усмотрениям. На дверь повешу здоровенный замок — это укажет на скрытность характера и защитные реакции. Окна закрою ставнями, из чего комиссия сделает вывод о моей способности к приспособлению в отношениях с людьми. Ясно прорисованные водосточные трубы засвидетельствуют наличие у меня хорошей защиты. К дому будет вести приятная дорожка, принято полагать, что это говорит о такте и самоконтроле в моих отношениях с людьми. Место рисунка на листке тоже выберу правее центра, чтобы помочь комиссии сделать вывод о моей устремленности в будущее. Ну и дальше все, как полагается для хорошего результата.

Потом примусь за человека. Он у меня выйдет большеголовым (признаю значение мышления в моей жизни и работе), плечи изображу мощными, торс — квадратным: мужественность и ощущение силы. Особо подчеркну подбородок, что засвидетельствует мою потребность доминировать в ситуации. Размах рук будет широким — сильное стремление к действию. Линии этого рисунка будут уверенными, твердыми — это скажет им о моих амбициях и служебном рвении.

И в заключение займусь деревом. Земля, на которой оно будет расти, у меня окажется поднимающейся к правому краю листка, что будет означать, что я исполнен задора и стремлюсь работать с энтузиазмом. Корни дерева будут равны стволу: свидетельство моего достаточно сильного любопытства. Листву изображу, как густую сетку, что скажет о моей способности избегать проблемных ситуаций в работе.

Комиссия оценит все это и одобрительно помашет бородами. Да что комиссия: я и сам охотно принял бы на работу такого достойного мужика, каким я себя изображу.

Так что, полагал я, зря меня Повидж пугает тестами. Мы и не через такое проходили!..

В таком вот настроении я высадился на нужном ярусе и легкой походкой приближался (как я думал) к тому месту, где мне должны были учинить экзамен. А именно — к помещению шестнадцать — двадцать шесть в секторе восемь-пять: «Персонал». За минувшие два дня я успел уже уловить ритм, которому подчинялась нумерация помещений: понял, что (уж не знаю, по чьей фантазии) начинался отсчет с последнего восточного помещения верхнего, восемнадцатого яруса, и шел не горизонтально по этому коридору, как предположил бы любой нормальный человек, но по диагонали вниз, через всю толщу Рынка — к последней западной комнате нижнего яруса, считавшегося первым. Диагональ эта являлась как бы осью, на которую и были насажены номера, так что помещение номер два нуля — ноль два следовало искать именно в самом низу на западе, номер ноль три — на востоке семнадцатого яруса, но не под первым, а на одно помещение западнее, и так далее. Второй такой же магистральной осью была север-юг; параллельно этим главным осям шли производные, начинавшиеся на верхнем востоке каждого яруса и кончавшиеся на нижнем западе. Одним словом, не система это была, а зубная боль. Если вам заранее не рисовали маршрут, вы могли целый день промотаться по коридорам и ярусам в поисках нужного места — и перенести поиски на следующий день. Я с помощью моего мика разобрался в этом ребусе еще накануне, и поэтому приближался к нужному месту весьма непринужденно.

И вдруг остановился. Сработало подсознание, наверное. Оно подсказало: что-то не так.

Я размышлял не меньше минуты, пока не сообразил, в чем дело.

Подсознание заставило меня сделать стойку, потому что, следуя по намеченному маршруту, я автоматически фиксировал номера, мимо которых проходил. Зная систему, я заблаговременно разобрался в том, какие номера будут попадаться мне в этом коридоре. И вот оказалось, что на дверях светились совершенно другие индексы. Ничего похожего на то, что было мною расчислено.

Вот сукины дети, молвил я беззвучно. Как только сообразил, что это уже было тестом. Испытанием на сообразительность, что ли?

Изменить номер на любой двери несложно: сделать переключение — и на табличках вспыхнут другие цифры, только и всего. Это можно сделать в любой комнате изнутри. А можно ли одним движением сменить все номера, с первого до последнего? Наверное, да: подобные системы должны обладать и централизованным управлением. Так что достаточно набрать нужную команду — и в долю секунды все меняется. На минуту. На час. Или навсегда.

Ясно. Расчет таков: если мне удалось каким-то образом заранее выяснить, где располагается нужный номер и я вовремя доберусь до него, то обнаружу, что располагается тут нечто совсем иное. Что я предприму? Войду и начну выяснять, что и почему? Или сразу брошусь искать нужное помещение — незнамо где? В любом случае — потеряю время. А ведь они включат отсчет времени точно в секунду, когда я должен был бы появиться на пороге. И о моих качествах будут судить по величине опоздания.

Еще посмотрим, однако!

Интуиция не зря подсказала мне, что выйти надо с упреждением времени: запас, как сказано, не тяготит. И сейчас небольшой резерв у меня был. Но я еще не до конца разобрался в задаче.

Потому что номер — номером, но в конце концов мне нужна не комбинация цифр, но та служба, что находится в этом помещении. И если я сейчас же поверну назад, а потом окажется, что контора никуда не переезжала, то сообразительность моя удостоится самой низкой оценки из всех возможных.

Так что действовать надо соответственно.

Добежать до той двери, номер которой еще недавно был нужным мне. Проверить — что там находится. И если меня там не ждут — или ждут с другой целью, чем тестирование, — сразу же поспешить туда, куда искомый номер переместился.

Где искать его? Ну уж если система известна, то и для всеобщей смены номеров должна существовать своя схема, которую можно вычислить. Надо только дать команду на мик.

Я так и сделал — уже направляясь бегом к помещению, которое собирался проверить.

Похоже, здесь оно было — или есть и сейчас, надев только маску другого номера. Как называется это учреждение сейчас?

«Служба проверки». Понимай как хочешь. Вроде бы не совсем то, что нужно, но может оказаться и тем самым. Ладно, потеряю еще с полминуты времени — ничего, наверстаю по дороге.

Дверь была, конечно, заперта: здесь вообще не бывает отпертых дверей, никуда нельзя войти незваным. Хочешь попасть внутрь — попроси разрешения. Я нажал кнопку возле двери. И услышал:

— Кто?

— Скажите, пожалуйста… Мне не дали договорить:

— Войдите.

Ну да: здесь не принято разговаривать в коридорах. Секретность, секретность…

Дверь распахнулась. Я вошел.

Дверь за спиной защелкнулась.

В помещении не было никого. И ничего. Кроме неяркого света.

Капкан.

Я повернулся к двери, уже зная, что я увижу или, вернее, чего не увижу. Так и есть: гладкая металлическая пластина. Никаких признаков замка. То есть он, конечно, есть в толще двери. Но изнутри комнаты воздействовать на него никак нельзя.

И тем не менее какой-то способ открыть дверь существует. Надо только пошевелить мозгами.

А еще лучше — просмотреть дверь насквозь. Разобраться в конструкции запора. И попытаться открыть его телекинетически.

Переключение на третий глаз потребует, как всегда, времени. Не менее трех минут. Это исчерпает мой резерв времени. Пойдут штрафные секунды, минуты…

Ну а что еще?

На всякий случай я все-таки толкнул плечом дверь. Вообще она отворялась внутрь, но могло быть и двойное раскрытие — в обе стороны. Нет, дверь не поддалась.

Ладно. Думаем быстро. Меня пригласили войти. Кто? Ищем. Ага: едва заметная круглая сеточка в стене рядом с дверью, на уровне головы человека среднего роста. Под ней может быть скорее всего маленький динамик и машинка с записанным приглашением войти. А может быть, запись где-то в другом месте. Что это мне дает? Да ничего. Или все же? Но думать некогда: надо действовать. Рискнуть и либо все проиграть, либо одержать над здешними хитроумцами верх.

Никакого снаряжения у меня с собой не было. Здесь не любили, когда люди разгуливали по коридорам с лишним металлом в карманах. Только десять пальцев. Из них мне сейчас понадобятся для начала два больших…

Ими я надавил на сетку. Как и предполагалось, она оказалась хлипкой и продавилась внутрь. Настолько, что можно стало сбоку засунуть под нее указательный и вытащить сетку наружу.

Под нею, в углублении — маленькая капсула динамика. Никакой кристеллы или ленты с записью звука. Маленькая пластинка с четырьмя клеммами. К двум подключены проводки капсулы. Ясно, ясненько…

Капсула обратимая? Надо полагать, да.

Быстро, быстро. Отключить провода. Присоединить ко второй паре контактов. Там было воспроизведение. А здесь… Если я соображаю правильно, сейчас система сработает как микрофон. То, что я скажу, будет услышано, или записано, или — скорее — и то, и другое.

А что я, собственно, скажу?

Могу попросить: выпустите на волю. Могу просто облаять их так, как принято у нас на Теллусе.

Но этим проблемы не решить. Скорее всего система работает без участия человека. Но она откликнется на какой-то пароль, в нее заложенный. Пароль я должен найти. Угадать. Увидеть во сне. Придумать. Родить. Но чтобы он был в течение — скольких? — пятнадцати секунд.

А мне столько и не нужно…

Я придвинул рот поближе к капсуле. И произнес — ясно, четко:

— Уракара!

Победный марш не прозвучал. Но дверь почти беззвучно растворилась.

Такие вот дела.

В коридоре я остановился лишь на мгновение: чтобы, опустив веки, посмотреть — что там нарисовал мой мик.

Пока я возился с дверью, он, понятно, успел разобраться с системой изменения номеров. Она оказалась примитивной: просто номера оси восток-запад менялись на север-юг, а отсчет сверху вниз — на противоположный. Система перевертывалась вверх ногами и поворачивалась на девяносто градусов, и соответственно менялась вся индикация.

Где же теперь нужный мне номер?

Представьте себе: не так уж далеко. Через два яруса и по другому коридору.

Сильно опоздаю?

Если не мешкать — то вообще могу успеть к сроку.

Где ближайший лифт?

Довольно далеко. И к тому же он наверняка окажется так или иначе заблокированным.

А вот лестница совсем близко.

Хотя и там скорее всего без сюрпризов не обойдется.

Привыкать нам, что ли?

На лестнице оказалось совершенно темно. Но вовсе не пусто. Скорее тесно.

Не успел я оказаться на площадке, как кто-то сзади сноровисто ухватил меня за руки. Я усмотрел в этом явное неуважение к моей репутации. Правда, им она скорее всего не была известна. Однако Повидж мог бы и подсуетиться…

Я не стал даже вырываться. Просто подал себе на кожу хороший заряд. Это я умею с ранней юности. Как и ставить самозащиту.

Моего обидчика тряхнуло так, что он ссыпался по ступенькам, сшибая по дороге своих коллег. Мне осталось только обойти кучу малу, возникшую на нижней площадке.

Перед дверью с нужным номером я оказался за двадцать секунд до назначенного мгновения. Ожидал новых сюрпризов. Но их не последовало.

— Старая гвардия — это вам не хрен собачий, — сказал Повидж, встретив меня в комнате персонала и обращаясь неизвестно к кому.

Я с ним согласился. А Зенден пробормотал:

— Ну это еще цветочки…

Я так и не понял: остался он доволен мною — или, наоборот, испытал разочарование. А он продолжил:

— Теперь можете знакомиться с Рынком самостоятельно. Только ведите себя пристойно.

— Зачем это ему? — возразил Повидж. — Если он будет работать на выезде, то…

— Человек должен знать, — не согласился с ним Зенден, — на кого он работает. Да и к нему пусть попривыкнут. Не бойся: он тут не заблудится. Доказал уже.

— Ну, ты — начальник, тебе и решать, — пожал плечами Повидж.

— Кому же еще! — подтвердил Зенден.

Все было весьма естественно, но интуиция подсказывала, что передо мною была лишь разыграна сценка, смысл которой пока оставался мне неясным.

— Идите отдохните пока, — велел мне Зенден. — Через час будете приносить присягу Рынку. Он (кивок в сторону Повиджа) зайдет за вами. Смотрите, чтобы голова была ясной: дело-то нешуточное.

Это мне и самому было понятно.

Повидж зашел не через час, как я ждал, но минут за двадцать до срока. И сразу заговорил о делах.

— Станешь работать под моей командой — как и уговаривались, — заявил он. — Конечно, если согласится начальство. А то ведь они могут тебя для начала посадить в какой-нибудь архив или в этом роде. Сразу в оперативники — это, приятель, исключение, скажи спасибо мне. Формально вопрос еще не решен, примешь присягу — и я официально заявлю, что прошу прикомандировать тебя ко мне. Вообще своих помощников я подбираю сам, как и все мы — старший состав, но решает все же руководство. Не сразу, а после проверки.

— Вроде бы я уже прошел ее…

Повидж усмехнулся:

— Если говорить серьезно — мы тут проходим ее всю жизнь. На разных уровнях, конечно, но проверка продолжается всегда. Знакомство с Рынком — тоже один из видов, да ты и сам это понимаешь.

Я и в самом деле понимал.

— Но чтобы я предложил тебя, мне, парень, потребуются гарантии. Очень серьезные.

— Гарантии чего? — не понял я. — Вроде бы вы из меня все уже вынули, до последнего бита.

— Мне нужен залог, ясно? Залог твоей верности. Того, что в один прекрасный миг ты не захочешь кинуть меня — и очень серьезно. Например — нарушить наше с тобой соглашение.

— А оно еще в силе?

— А ты думал? Даже больше, чем раньше.

— Как же интересы Рынка?

— Ни черта ты еще не понимаешь. Рынок в любом случае свое получит. Это — святое. И распоряжаться результатами будет тоже он независимо от того — кто эти результаты получит: я, ты, Зенден, черт, дьявол… Рынку все равно, кто добьется результата. Но вот нам это вовсе не безразлично. Потому что процент, настоящий процент идет именно тому — или тем, — кто своими руками сделал дело, остальным достается мелочь. А от реализации уракары процент светит такой, что ой-ой. Получить — и хоть завтра в отставку, если придет такая блажь. Зенден будет добиваться, чтобы куратором поиска назначили его. Скорее всего так и сделают. Но сам он таскать каштаны из огня не станет: давно уже не занимался оперативкой. Это он оставит нам. Но как только настанет момент истины, он каким-то финтом — на это он великий мастер — в лучшем случае ототрет нас в сторону, а в худшем…

— В худшем — потратится на веночек на нашу с тобой двухспальную могилу, — закончил за Повиджа я.

— Да, конечно. Вот чтобы этого не случилось, мы и должны держаться вместе до конца. А чтобы я был в тебе уверен, мне и нужна надежная гарантия.

— Гарантия чего?

— Ну хотя бы того, что ты не сбежишь, прихватив то, что тебе удастся тут раздобыть. И то, что мы пока еще из тебя не вытащили. Ну не поднимай брови: уверен, что у тебя еще немало осталось в разных загашниках твоей памяти. Нутром чую. Да нет, я не в обиде: всякий нормальный человек старается оставить себе побольше…

Я почувствовал, что начинаю злиться.

— Да я и так весь в твоих руках, какую тебе еще гарантию дать?

— Ну своей жизнью рисковать мы давно привыкли, — усмехнулся Повидж. — Нас ни одна компания не станет страховать, это уже проверено. Мне нужно что-то посолиднее.

— Прикажешь завещание составить в твою пользу? От этого предложения он просто отмахнулся:

— Нет. Мне не это нужно.

— Что же? — Уже поняв, каким будет ответ, уже внутренне свирепея, я все же задал этот вопрос.

— Брось, брось. Ты уже понял. Не тугодум. Я только и смог, что развести руками:

— Денег у меня, как ты знаешь, нет, ребенка, чтобы оставить в заложниках, — тоже… Жена, правда, имеется, но она далеко-далеко, даже не знаю — в каком углу Галактики…

— Справедливо. И тем не менее — твоя жена, паренек, вот чего я хочу в залог.

Так и есть, но я еще попробовал свести все к шутке, показать, что никак не могу принять его слова всерьез:

— Ты не в ее вкусе, Повидж. Тебе там не светит.

— Только не притворяйся идиотом. Ты все прекрасно понял. И не надо изображать ревность. Просто я навел справки. У нас это, сам понимаешь, особых проблем не составляет. И по этой информации, ты относишься к ней очень серьезно — как ни к кому другому. Свою шкуру ты готов поставить на кон, но не ее. И мне нужно, чтобы ты был твердо уверен: начнешь хитрить — нет, даже еще только подумаешь о том, чтобы начать, — и первой пострадает она. Серьезно и необратимо.

В этом я ему поверил сразу. И хмуро проговорил:

— Да не собираюсь я кидать тебя — да и всю фирму тоже. Она ведь теперь и моя — разве не так?

— Вот и докажи.

— Я же тебе сказал: не знаю, где жена. У нее — свои дела. Мы разделились, когда я отошел от дел — ну а она не захотела…

— Твоя биография мне сейчас ни к чему. Неизвестно, где она? Возможно. Но не говори, что не знаешь, как ее найти. Конечно, у вас есть способы связи. Не могут не быть. Вот и передай их нам. А уж мы найдем способ воспользоваться ими.

— Да какие способы, какие? — Я чувствовал, что теряю контроль над собой. — Она в операции. Значит — и ЛК ее, и вообще все персоналки изменены, включая и внешность, связь с нею есть только у тех, кто эту операцию ведет — а я и понятия не имею, что это за люди, даже — к какой системе они относятся: к официалам, «теням» или еще к кому-нибудь.

Но Повидж оставался непробиваемым:

— Это все твои проблемы, только твои. Словом, так: ты сейчас же сообщаешь мне все пути ее поиска, а уж мы за сутки наверняка сможем не только отыскать ее, но и доставить сюда. Ты и не представляешь, какие у нас есть для этого способы. При этом обещаю: ей не причинят ни малейшего вреда. Только когда она окажется тут, тебя допустят к настоящим делам. А больше с тебя и вправду взять нечего.

— Круто. А если откажусь?

— Я ведь тебе сказал уже: выхода у тебя нет — только вынос.

Я вздохнул. Даже и сейчас я не испытывал к Повиджу особого доверия.

Я понял, что идея взять мою жену в заложники показалась привлекательной не только Повиджу, а скорее всего и принадлежала не ему. Впервые я серьезно пожалел, что связался с Рынком: система была защищена лучше, чем я полагал. Однако постарался внешне никак не проявить охвативших меня чувств.

— Ладно, — сказал я. — Чума на оба ваших дома, я дам путь. Хотя ты сам понимаешь: шансов почти нет. А уж за одни сутки — вообще бред. Но не хочу, чтобы вы думали, что я держу что-то за пазухой. Но тогда и мне следует попросить определенных гарантий в отношении меня самого.

— По-моему, все, что тебе полагается, мы уже обещали.

— Обещание — не гарантия. А я хочу быть уверен в том, что останусь в операции «Уракара» до самого конца. Что меня не сбросят с поезда.

— И чем же мы можем тебя успокоить? -

— Я хочу присутствовать при расшифровке кристеллы.

— Только-то?

— Для меня это важно.

— Скажу и об этом, — неожиданно легко согласился Повидж. — Быть посему. Доложу незамедлительно.

— А мне чем пока заняться?

— Да просто поброди по Рынку, тебе ведь уже сказали.

— Ага, — сказал я, кончиками пальцев погладив двухсантиметровый матовый диск, с недавнего времени прикрепленный к моей груди: рыночное удостоверение личности и пропуск — с достаточно низким, впрочем, уровнем допуска. Но рассчитывать на большее с самого начала было бы наивным. — Поброжу. А то как бы вообще не разучиться ходить.

— Ну обо всем договорились? Давай: маршрут поиска, коды — промежуточные и конечный, возможные варианты — все на свете. А уж при нашей технике…

— Будь по-твоему. Открой свой мик: сбрасываю. Несколько секунд прошло в молчании, пока он бегло просмотрел полученную от меня информацию. Потом усмехнулся. Кажется, Повидж поверил в то, что одержал окончательную победу.

— Вот и молодец. Понимаешь правила игры. Теперь можем приступить к делу. — Он глянул на часы. — Как раз успеешь добраться до Рынка к открытию. Будешь ходить, смотреть, слушать — привыкать, одним словом. Но не влезай ни в какие дела, разговоры, не пробуй что-то прихватить для личного пользования. Как понимаешь, я имею в виду информацию. Иначе сгоришь сразу же, и я тебе помочь ничем не смогу. Никто не сможет.

Я немного подумал: не обидеться ли на это предупреждение. И решил, что не стоит: оно было сделано вроде бы из лучших побуждений.

— Можешь быть уверен, — пообещал я почти искренне. — С чего мне там начать?

— Я всегда приступаю к обходу с базара, — сказал Повидж. — Туда и направляйся — он, кстати, ближе всего. Ну а дальше — сам решишь, что смотреть. Хотя вернее всего — я тебя где-нибудь там найду, чтобы сообщить, согласно ли начальство на твою просьбу.

Оказавшись на базаре, я впервые за все последнее время поверил в то, что Рынок не напрасно носит такое название.

Базар оказался громадным — чуть ли не с футбольное поле величиной — залом, в котором маленькие ларьки и киоски составляли длиннейшие ряды. Проходя мимо, я убедился в том, что ларьки эти были хорошо оборудованы средствами связи — линейными и сетевыми, хотя коробочки ВВ-связи имелись далеко не в каждом. На прилавках виднелись таблички с именами продавцов (наверняка условными) и названиями миров, я не понял только — тех, чьими подданными торговцы являлись и откуда прибыли, или же названия эти говорили лишь о том, чьими секретами в этой точке торгуют. Предполагаемый покупатель мог, подойдя к любому прилавку, воспользоваться услугами настольного информатора и загрузить на монитор список предлагаемых товаров и самую суть продававшейся информации, вернее, не суть, но тему, а также запрошенную цену. Это было все, что клиент мог получить бесплатно. Остальное стоило денег. Народу вдоль рядов шаталось ни мало и ни много, лишь меньшая часть серьезно приценивалась к товарам — однако в конечном итоге продавцы, видимо, внакладе не оставались. Похоже, что именно сюда, на базар, приезжала большая часть тех людей, которые (я помнил это еще по первому моему визиту на Топси) грузились на катера на космодроме и отправлялись на Топсимар.

Меня интересовал ассортимент. Я подошел наудачу к одному из киосков, у которого в ту минуту никого не было. Продавец глянул на меня, как смотрит собака на человека, приближающегося к ней с полной миской в руках.

— Что господин желает?

— Что можете предложить? Он перегнулся ко мне через прилавок, таинственно полуприкрыл глаза, вытянул губы:

— Только для господина — именно то, что нужно: новые, никому еще не известные детали гибели графини Фуфф де Поло во время стычки с бандой похитителей. Информация из первоисточника. Гарантия истинности — пятьсот процентов. Сведения получены при посредстве серых сил. Любая информфирма заплатит втрое!..

— Спасибо, — поблагодарил я. — Желаю удачи. Он жалобно воззвал:

— Господин даже не спросил — сколько товар стоит! За такие деньги здесь больше никто и ничего не продаст! Господин теряет свой шанс…

— Меня интересует политическая информация, — бросил я, отходя.

— Что же это, по-вашему, если не политика?.. — донеслось вслед. Но я уже шел дальше.

Предлагалось самое разное. Предполагаемый расклад мандатов в Ливерский парламент на предстоящих через конвенционные полгода выборах. Степень разработки проекта сверхсовременного ВВ-терминала на Сомерсете, разработку ведет фирма «Легонк Си», Армаг: обстоятельства, вследствие которых успех проекта весьма сомнителен. Истинные причины отставки директора Службы экономической разведки мира Лорик, тайного советника Стуса Гармовица. На самом ли деле причиной отставки премьер-министра Гермионы послужили нарушения им кодекса политической морали? И так далее, в общем информационный хлам, дешевка. Позабавило меня одно предложение: продавец настойчиво советовал купить информацию о таинственном исчезновении посла Симоны на Серпе: кто и почему организовал и осуществил похищение дипломата, а также последние сведения о его нынешнем местонахождении. Будь у меня лишние деньги, я бы, пожалуй, приобрел этот материал — для коллекции анекдотов, если бы собирал такую. Но не нашлось ни денег, ни желания. Эту мою пробежку по торговым рядам можно было, пожалуй, считать развлечением; но на самом деле были у меня и другие цели, а ситуации там возникали не только веселые.

В частности, меня вовсе не обрадовало, когда кто-то сзади неожиданно положил руку мне на плечо. Такое прикосновение всегда вызывает у меня определенную реакцию. Я круто обернулся, готовый к действиям. На меня глядела ухмыляющаяся рожа, формой и цветом напоминающая здоровенный кекс с двумя изюминками, излучавшими дружелюбие.

— Салют, Сагамор! — услышал я. — Сто лет, сто зим! Какими судьбами?

Сагамор, так я назывался достаточно давно — только в одной точке пространства и очень непродолжительное время. Это помогло мне разобраться в обстановке практически мгновенно. Лор Амиш из мира Плоек, тогда он был там начальником одного из подразделений политической разведки. Время изменило его, конечно, но не до неузнаваемости. А вот то, что он так легко опознал меня, было нехорошим признаком: видимо я, незаметно для себя самого, возвращаюсь к своему основному — природному, если угодно, — облику и могу поэтому оказаться узнанным не только им… Оставалось лишь надеяться, что эта встреча — чистая случайность, от которых не застрахован никто.

— Привет, Лор. Что — ударился в коммерцию с годами?

Начало его ответа было совершенно нецензурным, в этом отношении он ничуть не изменился. Значащая часть последовала несколько позже:

— Разведка (ее мать) совершенно деградировала, Сагамор (твою мать). Не осталось ну абсолютно ничего: ни профессионалов (их мать), ни чести, ни совести (мать, мать, мать), ни даже денег (мать, мать, мать и мать!). А информацию между тем вынь да положь. Если нет — становись омаром, и тебя станут это самое в это самое. Что остается? Вот и летишь сюда, стараешься укупить подешевле какую-нибудь мелочь (мать ее) для отчетности, а еще лучше — поменять на такое же дерьмо из собственного сортира. И какой черт дернул меня идти в разведку? Умирающая специальность, этот самый Рынок (так его и туда) уже вытеснил нас отовсюду, а ведь когда мы окончательно подохнем — даже веночка не положит, так его и этак и еще раз…

Я позволил ему изливаться так еще минуту-другую, и даже искренне ему посочувствовал. За это он, кажется, был мне благодарен. Я же мысленно поблагодарил его за то, что он мне попался тут: как говорится, если бы его не оказалось — его надо было бы выдумать. Я наклонился к его уху и прошептал:

— Ты тут зря теряешь время. Одна тухлятина. Советую, как коллега коллеге: сейчас исчезни отсюда, потому что идет негласное наблюдение: ищут и фиксируют как раз ребят из разведок, считают их конкурентами, и последствия могут быть серьезными. Здесь бывает чисто после шести вечера, да и цены к тому времени падают, так что управишься без риска и еще сэкономишь…

Он сделал большие глаза и — тоже шепотом — спросил:

— А сам-то ты?..

— Я как раз один из тех, кто ищет. Но тебя, по старой дружбе, я не видел — усек? Но если будешь еще маячить…

— Исчезаю, — сообщил он. — Твой должник!..

И в самом деле тут же исчез — вполне профессионально. Я следил, не поворачивая головы, после мгновенного колебания топтун из местных, сидевший у меня на хвосте с того мгновения, как я появился на базаре, кинулся за Амишем: видимо, ему приказано было устанавливать мои связи. А я смог наконец подойти к тому киоску неподалеку, на котором остановил свой выбор еще несколько минут тому назад.

У меня не было ни малейшего представления о том, какой товар предложат мне в этом ларьке. Выбрал я его потому лишь, что торговала там женщина — первая, кого я увидел здесь в такой роли. Это показалось мне интересным — не более того.

Я подошел, улыбаясь весьма галантерейно:

— Позвольте приветствовать единственную розу в этих зарослях лопухов!..

Она, кажется, почувствовала себя польщенной:

— Итак, хоть один бычок нашелся в этом воловьем стаде… Ну, Телец, что будем покупать?

— Для начала хотел бы — вас, очаровательница…

— Ну уж нет! Меня можно получить только в премию за хорошую покупку. Так что — не скупитесь, рыцарь. Или успели уже крепко поиздержаться, перепархивая с острова на остров, из мира в мир?

— Не без того, конечно, милая, бывают в нашем деле и потери. Но я умею быстро их восстанавливать. Так что же мы предлагаем? Для начала, может быть, подскажете, как к вам обращаться?

— Назовите Сабиной — не ошибетесь.

— Красивое имя. Как и вы сами. Итак, Сабина, мне хотелось бы приобрести какую-нибудь легкую, веселенькую информацию. Какая помогла бы развеять печаль.

— Какие могут быть поводы для печали у такого видно-то мужчины? Просто не верится.

— Есть, к сожалению. Любимая жена исчезла куда-то, растворилась на просторах Галактики, правда, тут обещали мне поискать ее, но не верю, что они смогут ее найти. Вот и тоскую. Так найдется у вас что-нибудь такое?..

Она выслушала меня очень внимательно и, кажется, сочувственно. И попыталась утешить, как могла:

— Очень уж веселой информации у меня в запасе нет. Скорее наоборот: есть материалы об открытом и всеобщем розыске, но ничего об успехах. Ищут, но получают лишь печальные известия. Так что не знаю, смогут ли тут вам помочь. Но вы, судя по настроению, и не собираетесь тут надолго задерживаться, верно?

— Похоже на то, — согласился я мрачно. — Постараюсь закончить свои дела дня за два-три — тогда смогу сам пуститься на поиски. Не знаю, правда, как тут с транспортом…

— Хотите — я поинтересуюсь этим? Соберу, что удастся, насчет средств передвижения.

— О, я был бы очень благодарен!

— Решено. Жаль, что сейчас ничем не смогла…

— Ну что вы: вы меня так приободрили. Пригласил бы вас пообедать, но, к сожалению, стеснен в средствах. Не могу даже купить никакой мелочи, если бы и очень захотел.

Сабина внимательно посмотрела на меня.

— Могу ссудить вам — если не очень большую сумму… Я улыбнулся — чтобы можно было обратить разговор в шутку:

— Ну, думаю, ста тысяч мне хватило бы. Я ожидал, что и она улыбнется, чтобы сказать: «Лет через пятьдесят, наверное, смогу» — или в этом роде. Сабина, однако, ответила, сохраняя выражение серьезности:

— Столько я, пожалуй, смогу — если не очень надолго.

— Правда?

— Я деловая женщина, и по таким поводам не шучу.

— На месяц.

— Это меня устроит.

— Какой процент?

— Обычный: двенадцать годовых.

— Просто невероятно. Расписку? И снова она меня удивила: вместо ожидаемого «Если вас не затруднит» Сабина ответила:

— Я еще не окончательно разочаровалась в людях — по крайней мере, в некоторых.

И откуда-то из-под прилавка извлекла десять аккуратных банкирок-десятитысячников. Я бережно уложил их в карман.

— Банкоматы тут на каждом ярусе, — предупредила она. — И в деловых точках.

— Благодарю вас, я знаю. Где мне найти вас через месяц? Сабина улыбнулась, но голос остался серьезным:

— Я найду вас сама.

Я сказал неожиданно для самого себя:

— В таком случае у меня к вам просьба. Она лишь вопросительно подняла брови.

— Если мне вдруг придется уехать налегке… у меня в камере хранения лежит моя сумка. Нет-нет, никакой контрабанды. Но если уж вы собираетесь найти меня, то, пожалуйста, прихватите ее с собой.

— Однако! — произнесла она не без иронии.

— Я вас очень прошу. Она вздохнула:

— Что делать, вы мне так понравились… Хорошо. Я смог выговорить только:

— Позвольте… позвольте поцеловать вас.

— Фу! — поморщилась она. — С каких пор об этом спрашивают?

— Да, конечно. Извини… те.

И я откланялся. Больше мне делать на базаре было нечего, и я покинул его, не дожидаясь возвращения моего мателота. И отправился разыскивать Повиджа.

Он встретил меня хмуро:

— Прошли мы по твоему маршруту. Пока — зря.

— Не нашли? — встревожился я. — Честное слово, я тебе дал настоящий путь, другого просто нет.

— Знаю: следы ее везде найдены. Но следы, сам понимаешь, в залог не возьмешь. Ничего, не грусти: продолжаем искать. Найдем, вот увидишь.

— Да пора бы, — вздохнул я. — А то уже беспокойно как-то. Может, мне самому подключиться?

— Надо будет — скажем. Что ты успел?

— Пошастал по базару.

— Чувствую: разочаровался. Но от него и не следовало ничего ждать. Если не устал — сходи на биржу. Там будет поинтереснее.

— Спасибо за совет. Схожу обязательно.

Чтобы попасть в операционный зал биржи, пришлось пройти через несколько контрольных постов с просвечиванием и скрупулезным досмотром. Я миновал их успешно. На последнем контроле на меня посмотрели внимательнее, чем на предыдущих. И спросили:

— Новичок?

— Совершенно верно.

— Советуем взять гида. Стоит недорого, а без него вы рискуете потратить время, так ничего и не поняв.

Конечно, это своего рода издевка, подумалось мне: заставлять меня оплачивать «хвост», который они все равно за мной пустили бы. Но, в конце концов, будем соблюдать их правила — пока они не станут совершенно уж неприемлемыми.

— Беру гида, — согласился я. — Какая оплата?

— Двадцать пять за час. Аванс — один час.

— Подходит.

Гид оказался совсем еще молодым человеком, выглядевшим как мелкий жучок, наверное, таким он и был.

— Прошу следовать за мной, — сказал он с легким поклоном.

Я ожидал чего-то совершенно необычайного. Вроде того, что люди здесь будут сидеть под бетонными колпаками и переговариваться через амбразуры. Однако биржа оказалась и на самом деле биржей — с табло во всю стену, где высвечивались и менялись курсы, с мониторами на каждом столике и со множеством очень занятых людей — похоже, то были брокеры. Над их и нашими головами по обширному залу то и дело раскатывалось:

— Я восемнадцатый. Продаю: "Мирель, ВТ, предстоящая реорганизация Флота защиты, полный текст с картами и перечнем сил, отставки и назначения, старт — через шестнадцать конвенционных суток, двадцать три — сорок пять!

И немедленный ответ:

— Тридцать восьмой, покупаю Мирель ВТ на двадцать четвертое!

— Я двадцать второй, куплю любой товар серий ПТ, ЭТ по Илоне за период двух последних УМ…

— Понимаете что-нибудь? — поинтересовался мой новый экскурсовод, повысив голос, чтобы его можно было услышать.

— Не больно-то. ВТ, ПТ — что это такое? Или двадцать три — сорок пять: это время суток? Или что-то другое?

— Тут никаких загадок. Двадцать три — сорок пять — это цена за байт информации. В галларах, понятно.

— Однако!..

— Уважаемый, тут не картошкой торгуют! Ну, а ВТ и прочее — просто обозначения разрядов: военные тайны, промышленные, экономические, — таких разрядов множество. Это только сначала кажется непонятным. Ничего, вы тут за неделю натаскаетесь так, что сможете работать самостоятельно. А пока — смотрите, слушайте, привыкайте.

Я последовал совету. Мы потолкались там еще полчаса. Мне хотелось увидеть, кроме брокеров, еще и тех людей, чьи поручения они выполняли. Заказчиков, однако, не было — они наверняка находились далеко, в других мирах, и распоряжения отдавали по ВВ-связи, недаром аппараты вневременного общения я увидел на рабочем месте каждого здешнего деятеля. Во что это обходилось — можно было только догадываться. Я только принялся прикидывать порядок величины, как мой гид, покачав головой, проговорил:

— Нет, сегодня тут ничего интересного.

— А что было бы нужно для интереса?

— Тут нынче — только готовая информация. А брать на бирже нужно сырье. Хороший, солидный полуфабрикат, из которого можно будет приготовить смачное блюдо.

— Например?

Он огляделся — быстро и точно, как профессиональный карманник.

— Примеры из реальной жизни — за особую плату. Но неофициально.

— Беру, — ответил я, не раздумывая. — Сколько?

— Полета.

— Не дорого ли?

— Официально вам этого и за миллион не продали бы. Строго служебное.

Пришлось отдать деньги.

— Значит, так, — сказал он. — Предположим, мы получаем информацию класса А\а — то есть федерального значения. Ну, например: один из миров разработал и уже начал осуществлять операцию, цель которой — вывести из игры другой мир — конкурирующий. Все равно — на политической арене, экономической, мало ли какой еще. Операция закрытая, иными словами — проводится на глубине, так что на поверхности не возникает никаких ее признаков: нет вооруженного вмешательства, незаметно какое-то политическое давление, не обостряется даже экономическая конкуренция, одним словом, внешне — тишь да гладь. Открытые разногласия между оператором и объектом не превышают обычного уровня — естественного, так сказать. А между тем операция идет успешно. То есть, вместо того чтобы наброситься на противника с ножом или дистантом, вы медленно, но отравляете его — нашли способ систематически вводить ему яд, так что противник заболевает и недуг его прогрессирует — но причина остается для него непонятной, поскольку яд этот раньше или вообще не применялся, или применялся достаточно далеко и не был обнаружен. Как я уже сказал — мы получаем эту информацию, включая и характер отравы, и способ ее введения. Возникает возможность хорошо заработать, но при этом необходимо, чтобы Рынок нельзя было обвинить в соучастии: он не может выступать ни на одной стороне, он нейтрален, он над схваткой. Это требование исключает возможность переговоров ни с оператором, ни с объектом, потому что и тот, и другой достаточно сильны, чтобы наделать Рынку множество неприятностей. Однако существует способ участвовать в этой игре совершенно реально и в то же время не вызвать никаких нареканий в свой адрес. Но я вижу, вы уже догадались, что я имею в виду. Я кивнул:

— Естественно. Выставить на продажу. Кто купил — тот и получает информацию, и при этом — никаких пристрастий, никакой политики.

— Мозги у вас на месте, — признал гид. — Но просто так выставить эту информацию на продажу было бы преждевременным. В таком случае у оператора возникнет искушение применить к Рынку достаточно крутые методы, чтобы, мягко выражаясь, заставить его замолчать. Ведь по отношению к оператору поведение Рынка является всего лишь шантажом: заплати мне, и я не стану передавать важные сведения твоему противнику — объекту. А по отношению к шантажисту первой реакцией всегда бывает — уничтожить его и тем самым предотвратить нежелательные осложнения, верно? Дешево и сердито.

Пришлось признать, что так оно и есть.

— С другой стороны — за что заплатит деньги объект? Всего лишь за предупреждение об опасности? Это не те деньги, которые Рынок хочет выручить. Чтобы получить хорошо, нужно, чтобы продавались, кроме предупреждения, еще и указания, как предотвратить нависшую опасность. Практический, точный рецепт. Вот это уже стоит многих нулей, согласны?

— Трудно было бы не согласиться.

— Вот именно. Значит, перед тем как выставить товар на продажу, необходимо провести то, что называется предпродажной подготовкой.

Я позволил себе пожать плечами:

— Не вижу способа… Гид усмехнулся:

— Если бы видели — весь замысел не стоил бы ни гроша. Но представьте себе такую ситуацию: кого-то собираются — ну, хотя бы просто устранить. Скажем, застрелить из засады. Есть исполнитель, есть серия с заложенной информацией, так что промахнуться нет ни малейшей вероятности. Стрелок уже на позиции. Некое третье лицо каким-то образом получает сведения об этом замысле. И хочет на этом заработать. Что оно должно предпринять? Сказать стрелку: немедленно заплати — или я крикну жертве, что ей нужно скрыться, пока еще есть время? Но стрелок выхватит свой дистант — и наш коммерсант будет убит на месте. Перехватить жертву на дороге и сказать: ни шагу дальше — или в тебя всадят длинную серию? Но если жертва тут же кинется бежать — серия догонит: пули летят быстрее. Что остается?

Гид взглянул на меня. Я покачал головой:

— Ничего серьезного не приходит в голову. Извините.

Он победоносно усмехнулся:

— А между тем выход есть, и достаточно простой. В последний миг третье лицо — само или через посредников — выкрадывает у стрелка обойму с подготовленной серией. Пора уже открывать огонь — и вдруг оказывается, что нечем. Суета, время уходит… И тут от третьего лица поступает предложение: ему, мол, случайно стало известно, где именно находятся похищенные боеприпасы. И оно готово дать нужный адрес — но не даром, конечно же, а в обмен на сумму, составляющую, скажем, десять, а то и двадцать процентов той прибыли, которую стрелок (или его хозяева) собираются получить в результате операции. И такое же предложение может быть сделано и жертве: если она перехватит украденные заряды, то получит немалый выигрыш во времени — чтобы принять меры предосторожности или даже провести какую-то контратаку. При таком раскладе нет смысла производить какие-то действия против третьего лица: его, конечно, можно устранить — но вместе с ним исчезнут и сведения о местонахождении подготовленной серии. С ним можно только договориться, других способов нет. Чтобы сохранить нейтралитет и все приличия, третье лицо ведет переговоры с обеими сторонами, а когда принципиальное соглашение достигнуто — выставляет товар на продажу, причем об истинной сути товара не имеет представления никто — кроме всех трех заинтересованных сторон. И кто бы ни купил информацию — продавец остается как бы в стороне: он — в рамках закона. Нужно только, чтобы не было никаких признаков его участия в похищении пуль.

— Браво, — сказал я. — Просто и, я бы сказал, гениально. Но вам не кажется, что и в этом варианте возможны осложнения?

— Ну, — сказал он, — откровенно говоря, не вижу такой возможности…

— То, что было однажды украдено, — разве не может быть переукрадено еще раз? И тогда, кроме третьего лица, возникнет еще и какое-то четвертое. Ситуация становится на порядок сложнее, а возможность хорошего заработка — проблематичной. Нет?

Гид посмотрел на меня очень хмуро и, я бы сказал, обиженно. И после паузы проговорил уже совсем другим тоном:

— Вы, оказывается, в курсе — зачем же заставили меня распинаться…

— Не обижайтесь. Мне и в самом деле было очень интересно слушать. И я не собираюсь требовать назад ваш гонорар.

— Я надеюсь, что это останется между нами? Понимаете, заработать что-то сверх нормы всегда приятно. Здесь сам воздух такой.

— Будьте спокойны, — заверил его я.

Я не стал говорить ему, что все, рассказанное им, имело для меня куда большую ценность, чем те полета галларов, которые я ему заплатил.

— Благодарю… — пробормотал он.

— К тому же вы ничего такого мне и не сказали. Например — не назвали участвующие стороны их именами. Вот это было бы уже действительно серьезным проступком против морали Рынка.

— Да, я не назвал, — согласился он. — И если бы вы даже спросили о них…

Я знал, что он и в этом случае не сказал бы — по той простой причине, что имена эти ему не были известны. Я выяснил это, пока он разглагольствовал, — покопаться в его сознании было делом простым. Да и то, что он рассказал, не было его служебной информацией по должности, подслушал где-то или услышал случайно — и захотел блеснуть перед простаком.

— К тому же, — продолжал я, — вы пробудили во мне интерес к этому самому аукциону. Может быть, направимся туда? Возможно, там что-нибудь стоящее всплывет? Мне ведь тоже хочется заработать.

Ему не осталось ничего другого, как повиноваться. На обратном пути пришлось пройти через тот же самый контроль, не менее тщательный, чем при входе.

— Здесь-то зачем? — не удержался я от вопроса. — Ну, на входе — понятно: чтобы не проносили оружие, взрывчатку, мало ли что. А сейчас?

— Не только оружие, не только. Там и в мыслях ваших покопались — странно, что вы этого не заметили. Найди они у вас замысел — и вместо биржи оказались бы вы совсем в другом месте…

Что они прощупывали меня в тонких полях, я понятно, чувствовал — иначе грош цена была бы мне как профессионалу. Однако они не смогли углубиться, но пошли, сами того не сознавая, по тому обходному канальцу, который я им предоставил точно так же, как совсем недавно — Зендену с Повиджем, и в котором найти — кроме того, что я сам выставлял напоказ, — нельзя было совершенно ничего. Однако говорить об этом я, понятно, не стал.

— А теперь, — сказал гид наставительно, снова входя в роль, — должен предупредить вас, чтобы вы не пробовали вынести с аукциона совершенно ничего, не заплатив и не оформив, как следует. Ни в карманах, ни в памяти. Потому что и сам ассортимент того, что продается и покупается, — top secret.

— Но тут же вроде бы только свои…

— Так-то так, — пробормотал он невесело. — Вы, однако же, сами понимаете: все мы тут от святых очень далеки, добывать секреты и торговать ими — занятие не для ангелов. Мы здесь ходим по водоразделу добра и зла, по сути — мы та же специальная служба, разведка — вот-с работаем, правда, куда продуктивнее. Ну, а когда ходишь по скользкой дорожке над обрывом, недолго и сорваться. Да вы и сами, я думаю, немногим лучше, а?

— Пожалуй, — не стал я лукавить. — Что же, все правильно. Так где же пресловутый аукцион?

Здесь тоже был пристальный контроль, который я прошел благополучно, внутри же все оказалось, как у людей: небольшой зал с рядами стульев, кафедра, аукционист с молотком. Только предлагаемые лоты не выносились для показа возможным покупателям, а высвечивались на экранах — одно лишь название и краткое содержание, сам же материал оставался тайной — пока ты его не купил. Ничего удивительного: этот товар — такого рода, что украсть его — не обязательно значит вынести, часто бывает достаточно просто увидеть.

Торги уже шли. Сперва я не увидел большой разницы между этим заведением и биржей — если не считать, конечно, антуража. Но после двух-трех лотов различие сделалось ясным. Если на бирже предлагали товар, так сказать, готовый к употреблению, то есть купил — и можешь продавать в газеты, на телевидение, разведке своего мира, а может быть, и не своего, или же самому построить на этом интригу, если ты занимаешься политикой, — есть много путей реализации закрытой информации, — то здесь продавали действительно полуфабрикаты, иными словами — не тайны, а лишь пути к их получению. Вы могли купить, например, информацию о человеке, располагающем сведениями, которые вас заинтересовали, о самых удобных подступах к нему, получить его исчерпывающую биографию, круг людей, через которых можно на него воздействовать, и прочее, и прочее. Или же — обзавестись точными данными: в каком мире, городе, улице, доме и сейфе находится интересующий вас материал, как он защищен, каким способом удобнее проникнуть в хранилище, кто владеет шифром замка — так что для создания плана действий потребуются лишь незначительные уточнения. Совершенно ясно, что этот товар стоил куда дешевле: покупателю основную работу предстояло проделать самому. Но — может быть, по причине цены, а возможно, еще и потому, что такой товар, как ни странно, в мирах продать было легче, потому что (как вполголоса объяснил мне мой гид) везде в Федерации существовали сильные организации посредников, пользовавшихся наводкой и — в случае успеха — продававших информацию уже на бирже, задорого. Так или иначе, народу, явно не принадлежавшего к персоналу Рынка, на аукционе было куда больше, чем на бирже. Так что наше появление осталось незамеченным. Я послушно следовал за моим гидом, а он проворно пробрался к первым рядам, где виднелись свободные стулья.

Первые лоты прошли без нас, мой гид позаимствовал у соседа список лотов и внимательно изучал его, поминутно бросая взгляд на табло. Потом покосился на меня и поморщился:

— Похоже, что не везет. Тут везде — много черной работы. А хотелось бы показать вам что-нибудь поделикатнее… чтобы перчика побольше — и черного, и красного, и чтобы пахло… (он зажмурился и втянул носом воздух с такой силой, что сосед недовольно оглянулся), чтобы от одного запаха голова кружилась. Вот что нам требуется. А выставляют сами видите, что: убрать, взломать, удрать… Несолидно. С вашей-то квалификацией…

Я подозревал, что о моей квалификации представления у него имелись самые смутные, но разочаровывать его не стал и кивнул. Тем более что он, в общем, был совершенно прав — только сам не знал, насколько.

— Тогда чего же мы здесь сидим? — спросил я.

— Терпение — первая добродетель охотника за тайнами, — наставительно изрек он. — Тут, понимаете ли, народ тоже хитренький: иногда под сереньким ярлыком у них оказывается такое, что облизнуться можно.

— Зачем это им?

— Ну, скажем — кто-то попросил. И не даром, конечно. Потому что заинтересован это купить, но, конечно, не хочет, чтобы цены взвинчивали до соседней Галактики. Везде свои хитрости. Так что — повременим с уходом.

Пришлось ждать. Торговля шла не ахти как: продавался в среднем каждый третий лот, и часто — по объявленной цене. Видимо, народ здесь собрался тертый. Да другие сюда и не сунулись бы. Я не упустил возможности повысить уровень знаний:

— Слушайте, а то, что здесь не купят, — куда денется?

— Раз в неделю — распродажа. Будут отдавать задешево.

— А если и там?..

— Остатки пойдут в систему подготовки. Для практических занятий, тренировок. Мы же не только самотеком получаем товар, это — прогарное дело. Лучший товар добываем сами. Ну, а для этого, как вы понимаете, нужны кадры. Хорошо подготовленные. Вот, например…

Но примера он так и не привел: объявили очередной лот, и я сразу же насторожился:

— Ага: вот это, пожалуй, то, что мне пригодится в моей многотрудной жизни… Не зря мы с вами теряли тут время.

Я прочитал название лота на экране:

«Секретные материалы Синеро-Тернарского судебного процесса».

Действительно, эти сведения могли представлять для нас — для меня — интерес.

— Покупайте, — шепнул я ему.

И он сразу же, взбросив руку, громко объявил:

— Пятнадцать!..

Больше дать никто не захотел. Я заплатил деньги, так вовремя ссуженные мне дамой с базара, и получил коробочку с кристеллой и длинным рядом цифр на крышке.

Сделанная покупка была, наверное, действительно выгодной — не для меня (это еще предстояло понять), но для моего гида — судя по тому, что настроение его поднялось сразу на десяток градусов. Я предположил, что он — да и не только он, наверное — получал определенный процент с продаж, совершавшихся при его участии. Мне он удовлетворенно заявил:

— Ну, можете считать, что день прошел с пользой. Теперь стоит чуть расслабиться. Не против?

— Сначала хочу посмотреть, за что же я отдал свои деньги.

— Это не сам материал, — негромко пояснил мне гид. — Тут всего лишь допуск и адрес.

— Вот новости! Где же мне найти сам текст?

— В либрарии — библиотеке Рынка.

— Что же мы стоим? Ведите! Не терпится посмотреть, насколько успешной оказалась моя первая покупка здесь.

Он чуть поморщился; похоже, считал визит в библиотеку потерей времени, когда ему хотелось обмыть аукционную сделку.

— Ну, ладно, — все же уступил он. — Отведу вас туда. Только извините — сам не останусь: мне там почему-то делается тоскливо, как на погосте. То, что там хранится, — в основном давно отработанные операции, секреты, которые сто лет как перестали составлять хоть какую-то тайну. Я тем временем, с вашего позволения, схожу вниз купить что-нибудь из пищи телесной, твердой и жидкой. Чтобы на покупке не прогадать. Святой ритуал, понимаете ли.

Уже выходя, я краем глаза заметил, как в аукционный зал с противоположной стороны — с той, где, по моим расчетам, помещался оперативный центр Рынка — вошел, а вернее даже — вбежал Повидж. И кинулся прямо к аукционисту.

Я решил, что встречаться с Повиджем сейчас мне не следует. И поспешил выскользнуть в коридор вслед за моим проводником.

Он провел меня сквозь контроль у дверей библиотеки и тут же ушел, предупредив лишь, чтобы я не очень задерживался: он, мол, не любит праздновать в одиночку.

— Может, и дамы подойдут, — сказал он в заключение — для того, наверное, чтобы я и в самом деле не застрял тут.

Библиотека, похоже, оказалась самым тихим местом в Рынке: ее услугами, видимо, мало кто пользовался. Сейчас, во всяком случае, тут было пустынно — если не считать дежурного библиотекаря за ВВ-сетевиком в самом конце обширного зала. Стены этого помещения больше всего напоминали банковский подвал с множеством арендуемых сейфов — выдвижных ящичков разной высоты. В этих вместилищах и содержались, надо полагать, отжившие свое, но до сих пор сохраняющие свою таинственность секреты. А может быть — и не только отжившие, и даже скорее всего именно так. Я бы с удовольствием поселился здесь на недельку-другую при условии полного одиночества, однако нереальность такого пожелания была ясна заранее. Так что не оставалось ничего другого, как приблизиться к дежурному, чей внимательно-доброжелательный взгляд уже издали уперся в меня.

— Чем могу вам помочь? Я уже знал, о чем спрошу его.

— Я новичок в этой системе, так что для начала просто помогите сориентироваться. У вас ведь есть каталог или что-то, что его заменяет?

Возможно, проще было бы сказать ему: я сделал покупку и теперь хочу как следует посмотреть на нее. Я бы и сказал это, если бы не поспешный визит Повиджа на аукцион, я заподозрил, что приобретенный мною материал был заказан именно моим земляком, который просто не успел выкупить его (возможно, именно потому, что был слишком занят моими делами), и материал был передан на торги. Не найдя материала там, Повидж, очень возможно, кинется сюда — в место его хранения. Лучше пусть библиотекарь успокоит его, сказав, что никто за этим текстом не приходил.

Библиотекарь же, выслушав меня, закивал головой:

— О, да, разумеется. Пойдемте, я покажу вам. Казалось, ему доставило удовольствие — подняться с места и неторопливо зашагать рядом со мною по залу. И в самом деле, часами просиживать здесь — удовольствие небольшое. Мы по диагонали пересекли зал, библиотекарь, зайдя вперед, отворил передо мною дверь; замок ее он отпер при помощи карточки, которую сразу же спрятал глубоко во внутренний карман пиджака. Это движение позволило мне увидеть рукоятку оружия, удобно устроившегося в нагрудной кобуре. Не пулевое и не дистант, определил я, не задумываясь. Газовик, парализующего действия, наверное. Правильно, в таком месте я и сам предпочел бы что-нибудь такое, не грозящее ни разрушениями, ни пожаром.

— Прошу вас! — Приглашение он сопроводил плавным жестом. Похоже, каждое движение доставляло ему удовольствие. Оно и понятно: он вовсе не выглядел книжным червем и наверняка проводил свободное время в тренировочном зале.

Я изобразил благодарную улыбку и вошел в небольшую комнату, всю обстановку которой составляло восемь ВВ-сетевиков: в два ряда по четыре столика в каждом.

— Можете воспользоваться любым из них, — пояснил мой проводник, — в зависимости от того, какая именно тематика вас интересует и откуда вы собираетесь снять информацию.

— Предположим, — сказал я, симулируя легкую задумчивость, — что-нибудь, связанное с… ну, хотя бы с заказными убийствами в мире Земля за последнее десятилетие. Это возможно?

— О, конечно же. Сетевик номер два. Просто садитесь и…

— Прошу извинения, — прервал я его. — Я передумал. Я хотел бы посмотреть названия материалов, связанных с Синеро-Тернарскими судебными делами. То, чего не было в открытой информации.

Его улыбка осталась неизменной — чего нельзя было сказать о его сознании, легкий стресс — пожалуй, такое определение соответствовало реальности. И хороший вброс адреналина. Однако внешне он по-прежнему был олицетворением любезности:

— Сделайте одолжение. Пост номер семь. Я подошел к названному сетевику и уселся.

— Что я должен делать дальше?

— Сначала просто вызовите меню…

— Нет проблемы, — пробормотал я, нажимая нужную клавишу.

Оказалось, однако, что проблемы есть: вместо обещанного каталога мне подсунули табличку:

ВВЕДИТЕ ВАШ № ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Я повернулся к библиотекарю, высоко поднял брови:

— Почему вы меня не предупредили?

В свою очередь, и он изобразил крайнее удивление:

— О чем? Разве у вас нет разрешительного номера?

— Я же сказал вам сразу: я тут новичок.

— Если вы еще не получили номера, значит, права на пользование нашими материалами у вас нет. Как только получите его — милости прошу.

Я понял, что придется все-таки рассказать о своей покупке. Но ведь я, если сказать честно, и не собирался ограничиться лишь знакомством с нею: времени у меня почти не оставалось, а узнать следовало еще достаточно много. Хотелось тут похозяйничать. А чтобы информация не пошла дальше него — принять меры.

— Ах, простите: я вспомнил, что номер у меня имеется. Да вот же он!..

И я извлек коробочку с кристеллой.

— Да вы весельчак! — сказал он, кисло усмехнувшись. Я встал и послал ему сигнал полного подчинения моим командам. Видно было, как напряглись его мускулы, правая рука дернулась было к газушнику. Но психика его оказалась очень податливой, а защита — просто-таки ученической, никуда не годной. Так что уже через секунду он сдался.

— Назови свой номер!

Он-то должен был обладать доступом ко всем материалам — и самым горячим в том числе. Так и оказалось, он назвал номер.

— Еще раз! Медленно, цифру за цифрой!..

Он принялся диктовать, я набирал нужные знаки на клавиатуре. И как только закончил — каталог послушно загрузился на демонстратор.

— Теперь иди на свое место! — продолжал командовать я. — И если кто-то спросит — отвечай, что здесь никого нет и лабиринт закрыт до завтра. Пошел!

Он беспрекословно выполнил указание. Смешно, но на лице его все еще виднелась та самая кисловато-любезная улыбка.

Начал я все-таки с просмотра покупки. И сразу же понял, что деньги были отданы не совсем зря.

Купленный мною документ содержал протоколы с грифом по большей части «Строго служебное», а несколько и «Секретно». В публиковавшийся текст отчетов о Синеро-Тернарском процессе, который у меня уже был, эти протоколы не включались. И люди, допрошенные по делу (в качестве не свидетелей, а экспертов), в том документе ни разу не упоминались.

Сразу стало ясно, что здесь, в либрарии, я не успею даже бегло просмотреть содержание документов. Конечно, теперь они принадлежали мне — однако надеяться только лишь на право собственности в этом случае было бы чересчур легкомысленно: Службы при надобности не склонны считаться с чьими бы то ни было правами — кроме своих собственных. Так что, оставив записи там, где они сейчас были, в следующий раз я мог бы просто не найти их. Используй право, пока горячо, — такой моралью я руководствовался с давних пор. Я имею право унести информацию с собой. Вот только каким образом?

Самым естественным было бы — скачать все на кристеллу — или несколько — и затем оригинал стереть. Но здесь не было видно ни одной знакомой коробочки: видимо, такая услуга не предусматривалась правилами пользования ВВ-сетью в Рынке. Вообще-то вполне разумная предосторожность. Но мне от этого понимания легче не становилось.

Я выругал себя: не догадался купить и сунуть в карман хотя бы пару кристелл. Впрочем, дело не в догадливости, я просто поостерегся: кристеллы могли обнаружить на любом контроле. Да и кроме того… Внимательный осмотр сетевика привел к простому заключению вот какого содержания: даже будь у меня кристелла, ее некуда было бы вложить: аппарат был лишен даже намека на такое приспособление или устройство. Воистину не просто библиотека, но всего лишь читальный зал: знакомься на месте, а вынести — ни-ни! Сукины дети. Однако же всякий нормальный человек носит в голове свой мик…

Нормальный человек, правда, все равно не сумел бы воспользоваться своим микробиокомпьютером: сетевики не обладали и устройством для подключения человека. Однако это уже относилось к числу преодолимых препятствий — во всяком случае, для меня. Нужно только снять правую боковую панель… вот так… большой и указательный пальцы руки наложить… куда? Ага, вот сюда… и можно начинать запись. Остается только — загребать пошире и писать, писать, в надежде потом, на досуге, разобраться.

Хватило бы только свободной памяти: после той проклятой чистки мик еще не оправился до конца. Пожалуй, придется писать не все подряд, а с разбором.

Что тут? Бюрократия верна себе: к протоколам приложен и список допрошенных деятелей. Ни одного знакомого имени, ничего удивительного — это в основном люди науки, а в академических кругах я до сих пор как-то не вращался. А что — тут только яйцеголовые? Вряд ли: экспертами по делам такого рода всегда привлекается и энное количество профессионалов моего профиля. Их официальная миссия — охрана, сохранение секретности. А кроме этого — великое множество дополнительных деликатных задач. Но их тематика меня сейчас интересует меньше всего. Как выделить этих участников, не совершая грубых ошибок? Пойду самым простым путем: запомню тех, чьи имена не тащат за собой длинный хвост научных титулов и званий. Каждого, кто обозначен просто как «д-р» и не отягощен названием научного учреждения, которое имеет честь представлять. В списке семнадцать таких имен. Для страховки добавлю к ним еще двух, чьему имени предшествует «полковник» — хотя это может быть, разумеется, всего лишь данью традиции: во многих мирах по-прежнему любят налеплять на имена всякие яркие ярлычки. Семнадцать плюс два — девятнадцать. Это вселяет некоторые надежды: если бы их была сотня с лишним, я просто не успел бы разобраться, что к чему…

Я записывал, опустив веки, следя за внутренними экранами, стараясь ни о чем не думать, чтобы не мешать процессу: когда мик занят серьезной работой, его обладатель должен по возможности сохранять полное спокойствие. Все получалось нормально.

И вдруг — все мое спокойствие полетело в тартарары. Застучало в висках. Адреналин хлынул в кровь. И я едва не вскочил и с трудом удержался от крика.

А причиной была всего лишь очередная фамилия эксперта, чей протокол допроса только что начал усваивать мик.

Экспертом был д-р ботаники Альфред. Место обитания — мир Теллус.

Альфред. Мой ныне покойный работодатель. Тело.

Я просто не мог не раскрыть этот текст немедленно же. Иначе просто умер бы от любопытства.

Ну-ну, о чем же поведал следствию д-р ботаники Альфред?

"Судебный следователь: Господин доктор Альфред, действительно ли вы являетесь крупным специалистом в области ботаники семейства уракары — так это, кажется, называется?

Д-р Альфред: Если меня так характеризуют коллеги, то, полагаю, у них есть для этого определенные основания. Я действительно посвятил немало времени изучению растений, принадлежащих к названному вами, надо сказать, достаточно своеобразному семейству.

С.: Занимались ли вы в числе прочих также Райским деревом?

А.: Занимался и продолжаю заниматься сейчас — пожалуй, больше, чем остальными. Дело в том, что «Uracara uracara» — таково научное название этого вида — обладает некоторыми особенностями, которые нельзя определить иначе как весьма необычные.

С.: Не могли бы вы подробнее остановиться на этом обстоятельстве?

А.: Разумеется, для этого я и согласился на беседу с вами.

С.: Ну, я не назвал бы это беседой: идет судебное заседание, и вы приглашены сюда в качестве эксперта. Так что правильнее будет назвать это допросом.

А.: Да, разумеется. Конечно, это вопрос терминологии.

С.: В таком случае, вернемся к теме. Какие необычные свойства уракары вы имели в виду?

А.: Прежде всего тут следует остановиться вот на чем: уракара является единственным известным нам растением, которое может существовать в двух, так сказать, ипостасях: в лиственном подвиде и хвойном. Все прочие известные нам деревья являются либо только лиственными, либо хвойными, здесь же мы имеем дело именно с одним растением в двух его формах.

С.: Скажите, доктор, а не проще ли предположить, что это два разных дерева?

А.: Скажите, советник, вы женаты? У вас есть дети?

С.: Старший советник, с вашего позволения. Да, двое детей и, разумеется, жена, но… какое это имеет отношение…

А.: Сейчас это станет ясным. Вы знаете, конечно, что вы, с точки зрения биологической классификации, относитесь к виду Homo Sapiens?

С.: Льщу себя надеждой; что дело обстоит именно так.

А. И ваша супруга тоже?

С. Во всяком случае, так принято считать. Но…

А. Ваши дети — одного пола?

С. Сын и дочь.

А. Теперь скажите: нет ли неких принципиальных различий между вами — и вашей супругой, сыном — и дочерью?

С. Что, собственно, вы имеете в виду? Конечно, между мужчиной и женщиной существуют принципиальные, как вы выразились, различия. Думаю, что это всем известно.

А.: И тем не менее вы относитесь к одному и тому же виду, не так ли? Вы не являетесь представителями разных биологических видов?

С.: Я понял вашу мысль, доктор.

А.: Вот и отлично. В таком случае вам ясно, что речь идет о внутривидовых различиях. Тем не менее если бы вы с семьей оказались вдруг в мире однополых существ, они могли бы счесть вас представителями разных видов, вы согласны?

С.: Звучит достаточно убедительно. Не смогли бы вы сделать разницу между этими разновидностями уракары не менее ясной, чем различие между мужчиной и женщиной? В последнем мы более или менее разбираемся.

А.: С удовольствием. Так вот, причиной существования двух форм в пределах одного вида явились, видимо, резкие колебания климатических условий в мире Синеры, а именно — температуры, освещенности, влажности и, вероятно, также уровня космического излучения, имевшие место в давние геологические периоды. Но этими проблемами занимаются астрономы, палеогеологи и климатологи, если вам нужны более детальные пояснения, вам следует обратиться к ним и поставить вопросы…

С.: Мы непременно так и сделаем. Но сейчас получаем, поверьте, истинное удовольствие от разговора с вами.

А.: Вы назвали это допросом, но это меня не смущает. Суть дела вот в чем: в среднем каждые пятнадцать лет (тут срабатывает, видимо, генетическая память) из семян обычной лиственной уракары вырастают деревья, вместо листвы обладающие хвоей. Они не менее жизнеспособны, чем лиственная форма, способны к размножению и тоже приносят семена. Опыление их происходит при помощи одного вида насекомых, существующих только на Синере, — жуков…

С.: Доктор, эти жуки, видимо, способны летать?

А.: Несомненно.

С.: Вы не опасаетесь, что они унесут нас слишком далеко от темы?

А.: Не опасаюсь. Потому что при наличии этих жуков уракара хвойная приносит семена, из которых вырастает следующее поколение — совершенно обычное: лиственное. Но вот если жуки улетели, как вы изволили предположить, слишком далеко, или если хвойная уракара почему-либо выросла в таких местах, где этих жуков-опылителей не существует — скажем, была вывезена в другой мир, — то вот в этих условиях она и начинает проявлять свои необычные качества.

С. Так-так. Вот об этом, пожалуйста, подробнее.

А. Без жуков это дерево, как легко понять, не дает потомства и вымирает. Если только не соблюдается одно условие

С. Очень интересно. Какое же условие?

А. Собственно, их два. Это предшественники и соседи.

С. То есть?

А. Неужели непонятно? Предшественники — это те виды растений, которые занимали ареал перед тем, как туда попали семена уракары.

С.: Можете ли вы назвать этих предшественников?

А.: Нет ничего легче. Это — южноармагская секрида.

С.: Тоже дерево?

А.: Нет, кустарник. Видите ли, его корневая система, а точнее — та бактериальная флора, которая обитает на его корнях, взаимодействуя с почвой, приводит ее в состояние, очень благоприятное именно для произрастания уракары хвойной. Правда, уракаре для полноценного развития этого мало. Расти-то она будет, но если не окажется нужных соседей — точно так же будет обречена на вымирание. Зато если соседи окажутся на месте…

С.: Это, видимо, может быть результатом случайности? Или…

А.: Или. Вот именно — или. Конечно, если целенаправленное вмешательство человека считать случайностью… Но я так не думаю, да и вы, я полагаю, тоже.

С.: Не будем отвлекаться, прошу вас. Итак, если наличествует нужный сосед, то?

А.: То уракара хвойная — а она, должен вам сказать, относится к весьма быстрорастущим — уже через два месяца после появления ростков, достигнув полуметровой высоты, начинает выделять в атмосферу некий субстрат, получивший название «ураган»… Однако, как мне помнится, еще на вчерашнем слушании профессор доктор Исигава из университета Охида, мир Цуру, сделал исчерпывающий доклад о свойствах этого субстрата и том влиянии, какое он оказывает на психическое состояние населения…

С.: Мы все помним весьма содержательные показания доктора Исигавы. Можете быть уверены: они запротоколированы во всей полноте.

А.: Это очень хорошо, потому что в этой области я не могу считать себя сколько-нибудь авторитетным специалистом.

С.: Тем не менее вы можете сказать еще нечто, очень существенное — и не только для суда.

А.: Я что-то упустил? Что же?

С.: Название этого пресловутого соседа.

А.: И в самом деле. Извините. Это чинкойя, армагская чинкойя — дерево, за последние годы получившее известность во многих мирах Федерации. Если хотите получить «ураган» — достаточно высеять рядом с каждой чинкойей одно или — для надежности — два семечка уракары — и через два месяца…"

Чинкойя. Армагская чинкойя. Дальше я не стал читать. Главное я понял.

Из большого зала до меня донеслись голоса. Знакомые.

— Тут к вам не заходил человек — час тому назад?

Это Повидж. И в ответ ему — полусонное:

— Здесь никого не осталось.

— Он ушел? Давно?

— Ушел. Давно, — послушно повторил библиотекарь.

— С-сукин сын…

Это — уже на выходе. Звук захлопнувшейся двери. Я задержался, ничего не скажешь. Пора идти. Даже бежать. А жаль: неплохо было бы отправить кое-куда срочное сообщение, и весьма важное. А тут, в библиотеке, наверняка не обходятся одними лишь сетевиками, но где-то по соседству есть и установки ВВ-связи, и можно было бы в два счета… Но не получится: слишком рискованно. Остается только надеяться, что в бунгало Повиджа, среди прочих удобств, тоже найдется ВВ-фон. Постой, постой: я же видел на крыше его резиденции, когда мы возвращались с берега, ВВ-антенну — ее ни с чем другим не спутаешь. Есть у него связь! А впереди — длинная топсийская ночь, за которую можно успеть сделать многое. Очень.

Я выключил сетевик. Вышел. Приблизился к дежурному:

— Ты обо всем забыл. И меня не вспомнишь.

Библиотекарь никак не откликнулся. Кажется, я даже передавил его немного. Ладно. Убегаем.

Наверху было все еще многолюдно. Я вмешался в толпу и беспрепятственно вышел из здания, опасаясь, что разозленный Повидж уже уехал. Однако его скользун стоял там, куда он его поставил днем. Хозяина не было видно. Я прислонился к машине и принялся ждать. Он появился минут через десять. Я ожидал большой выволочки, но — странно — он ни словом не заикнулся о том, что искал меня, как и о том, что нарушил предписание: ничего не покупать. Впрочем, это никак нельзя было счесть хорошим признаком. Скорее наоборот.

Я подумал, что за те часы, что мы с ним не виделись, что-то произошло — нечто, улегшееся на его душу увесистым камнем. Но решил не рисковать — не пытаться заглянуть в его сознание: Повидж мог бы поймать меня за этим занятием и, самое малое, обидеться.

— Плохие вести, — сказал он хмуро. — Нет ее больше, твоей жены. Вечная память. Погибла.

— То есть… как?

— Ну как люди гибнут? — пожал он плечами. — Особенно в нашем деле. Где-то ошиблась. Мы ведь тоже ошибаемся только один раз.

Я не сказал больше ничего. Повернулся и пошел неизвестно куда. Не хотел, чтобы он в этот миг видел мое лицо, мои глаза. При всей моей привычке к сдержанности я на этот раз мог и не сдержать своих чувств.

Он догнал меня. Взял за плечо:

— Ладно, держись, мужик. Сейчас поедем в мое бунгало, посидим вдвоем. Залезай в машину.

«Его бунгало». Оно оказалось трехэтажным особнячком комнат на тридцать, бытовая автоматика его была на уровне не то что королей и президентов миров, но повыше: такою пользуются, по моим представлениям, разве что держатели контрольных пакетов акций интергалактических концернов, а что касается защитной техники, то подобной, могу поручиться, не бывает даже и у них. Да, похоже, заработки здесь держались на очень высокой отметке. Мы развалились в креслах, подстраивавшихся под принятую позу, когда мы сели, хозяин дома включил механику, и круглая площадка, на которой и стояли кресла, поднялась и прошла сквозь круглое отверстие в потолке, соответствующее ее размеру, так что мы оказались совершенно в другом помещении, напоминавшем ходовую рубку звездолета обилием приборов и мониторов. Из нормальных вещей здесь виднелся только бар, до которого было далеко и самому шикарному заведению на самом Теллусе, да и на Армаге, я думаю, тоже.

Мы уселись за стойкой. Повидж, не теряя времени, налил обоим по изрядной дозе крепкого питья. Невесело сказал:

— Ну, помянем твою подругу дней суровых, капрал! Я качнул головой:

— Прости: не поверю, пока не увижу своими глазами. Давай просто — за удачу. Он поджал губы:

— Ну, как знаешь…

Мы выпили и почти сразу повторили. Затем Повидж сказал:

— Ну, коли не веришь — поговорим о деле. Что ты там выудил на аукционе? Разве я не говорил — не лезь не в свои дела.

— Ну, извини, — ответил я миролюбиво. — Не удержался. Сам же и пожалел: только зря выбросил деньги.

— Откуда они у тебя, кстати? Ты же плакался, что ни гроша не осталось…

— Одолжил, — сказал я. — Встретил тут бывшего коллегу из занюханной провинциальной разведки — приехал сюда покупать информацию. Я у него и перехватил, для бодрости.

Я был совершенно уверен в том, что о моем контакте с Амишем моему куратору было уже доложено.

— Откуда только у провинциалов деньги берутся… — проворчал Повидж. — А из чего отдавать думаешь?

— Вы же обещали дать мне заработать.

— Дадим, дадим… — протянул он. — Но все же — похвались покупкой.

— Я ее даже брать не стал. Оставил на месте. Полная лажа — а я-то думал, что у вас здесь все по-честному…

— Век живи — век учись, — усмехнулся он. — А за науку приходится платить, это уж точно. Ладно, это все — твои проблемы. Теперь о наших совместных. Эту твою криптограмму мы раскололи. Не простая была задачка, но у нас тут техника — супер. Так что теперь картина ясна. Где бы, ты думал, они прячут семена?

Я только пожал плечами:

— Мир велик, и миров — множество. Даже не стану угадывать. Надо будет — сам скажешь.

Конечно, какие-то догадки я мог бы высказать ему и сейчас. Например — что в их расшифровке наверняка не названы ни Лорик, ни Кармела, а какой-нибудь совершенно другой мир. Эта догадка была кое на чем основана, но Повиджу знать об этом было ни к чему.

— В общем, так, — сказал он. — Хреновое у тебя чутье, капрал уважаемый. Ты сделался послом Симоны — и, находясь там, не учуял, что оттуда никуда и не надо было уезжать: там они, там и нигде больше.

— Да не может быть!

— Что — тоже не поверишь, пока не увидишь?

— Пока своими руками не пощупаю.

— А вот это, земляк, не получится. Придется тебя из группы обнаружения и взятия исключить. Сам понимаешь, почему: на Симоне ты наследил, и возникать там тебе больше никак нельзя: уберут в два счета — решат, что ты, находясь там, все разнюхал и навел нас на семечки. Сочувствую тебе, но ничего не поделаешь.

— Постой, постой: что же получается? Что на всем этом деле с уракарой я вообще ничего не заработаю? Я, который это дело, по сути, начал и почти довел до результата?! Несправедливо. Как хочешь, а это не по-людски.

— Ну, ладно-ладно, — попытался он урезонить меня. — Конечно, без ничего не останешься, твой вклад в деле и вправду есть — только не такой большой, как тебе кажется. Да, кристеллу Альфредову взял ты, но что с нею сделал? Без толку таскал с собой чуть ли не по всей Галактике, но прочли-то запись все-таки мы — и потому куш делим мы с Зенденом. А тебе достанется, так сказать, поощрительная премия. Да не грусти: на Рынке ты оперишься быстро, зашуршит и у тебя в кармане…

Меня это, разумеется, утешить не могло. Поэтому веселья не получилось, разговаривать больше ни о чем не хотелось, и еще через часок, прикончив всего лишь одну бутылку, мы со взаимным облегчением пошли спать.

— Денек завтра будет напряженным, — предупредил он меня перед тем, как уйти в ванную. — Мы тут оставим тебе кое-какие дела — чтобы не скучно было нас дожидаться.

У меня, однако, были свои предположения по поводу того, что напряжения уже этой ночью будет более чем достаточно. Ему, понятно, я говорить этого не стал.

В указанной мне спальне я улегся в постель и, выключив свет, около часа лежал неподвижно, закрыв глаза, мерно дыша и одновременно сканируя комнату при помощи третьего глаза и так называемого «звездного чувства», которое на деле является всего лишь способностью улавливать без помощи приборов электромагнитные колебания. Чувство это заложено в каждого человека, но у большинства находится в зачаточном состоянии, наиболее одаренные в этом отношении улавливают волны, но не умеют настроиться на нужную частоту и принимают поэтому лишь шум, который стараются загнать поглубже: он им только мешает. Чтобы овладеть способностью настройки, нужно усердно заниматься достаточно долгое время; мне, например, пришлось потратить на это около трех лет. Жаль, что человек не овладел пока еще способностью непосредственно воспринимать вневременное поле, тогда для умеющих отпала бы всякая надобность в технике ВВ-связи. Ничего, через два-три поколения люди овладеют и этим, предпосылки для этого у нас наверняка имеются изначально. Вот только сейчас мне от этого не легче.

Тем не менее комнату я просмотрел без затруднений и легко нашел все три скрытые точки наблюдения и съемки.

Потом построил вокруг себя зеркальную защиту, одновременно создав в постели фантом, как две капли воды похожий на меня. Теперь можно было встать без всякой опаски: съемка продолжает фиксировать, что я спокойно сплю. Теперь я занялся дверью. Прошелся по вероятным частотам и без труда нашел линию, по которой, стоит мне хотя бы приоткрыть створку, пойдет тревожный сигнал. Безусловно, Повиджу очень хотелось постоянно держать меня, как говорится, в центре внимания или, точнее, в перекрестии прицела. Ну-ну. Точно так же должны быть подстрахованы и окна, их тут целых два. Просто прелестно: ведущие к ним линии проходят совсем рядом с дверной. Остальное требует минимального умения: все три линии работают на одной частоте. Соединим дверную и оконную. Будь это архаичные проводные линии, пришлось бы действовать инструментами, которых у меня нет. Но здесь все — по последнему слову, вместо проводов высокочастотные каналы. Ионизируя, создаем мостик… так… а теперь старое русло перекрываем. Все в порядке.

Фу, немного устал: работа требует энергетических затрат, это не дрова колоть. Зато теперь можно выйти спокойно… Конечно, только сперва справиться с замком. Ну и ну. Можно подумать, что он поселил меня в банковском сейфе. Но приходилось не раз решать задачки куда сложнее…

Дверь отворилась беспрекословно. Еще немного времени ушло на то, чтобы просканировать коридор. Точки наблюдения есть, но не работают. Повидж решил, что достаточно спальни. Недооценил меня. Вот и всегда бы так. Теперь давай разберемся — что куда ведет. Чтобы не забраться ненароком куда не следует. Мне нужна только ВВ-связь. Полагаю, она не заблокирована: по ней ведь в любой час может прийти срочное сообщение. Надеюсь, что оно не придет, пока я буду ею пользоваться. Мне нужен час, от силы — полтора. Повидж перед сном нагрузился, по-моему, весьма основательно, и если и вскочит среди ночи, то не для того, чтобы бежать на ВВ, — поспешит совсем в другом направлении.

ВВ-связь. К ней должны подходить: во-первых — мощный силовой фидер, и во-вторых — канал от антенны на крыше. На этом этаже их нет. Выше? Черт, отсюда почти ничего не видно: этаж явно заэкранирован. Поднимемся осторожно…

Поднялся. Просмотрел коридор, спокойно. Где же?.. Ага, вот они, любезные. Оба. И ведут — куда же? В эту вот дверь. Заперто? Нет. Да и в самом деле, от кого запирать у себя дома — от самого себя, что ли? Запер гостя — и достаточно. Войдем.

Вошел. Осмотрелся, не включая света. Аппаратура знакомая. Не придется действовать наугад. Сигнализация? Нет, система обходится без защиты. Объявляю благодарность. Ну, что же — с песней шагом — марш?

Песня, впрочем, откладывается до более спокойного времени.

Но до того я должен был получить тут и еще кое-что: так сказать, премию за активность. А именно — ту массу информации о деле уракары, которая содержалась в базовом компьютере Рынка. Мне никак не хотелось оставлять ее здесь: все, что имело отношение к делу уракары, я продолжал считать моей собственностью. В особенности теперь — после того, что стало для меня ясным в библиотеке. Так что совесть не должна была упрекнуть меня в том, что я намеревался сделать в ближайшие минуты.

Код, который мог открыть мне доступ в память компьютера, я накрепко запомнил, когда час тому назад наносил прощальный визит в мик расслабившегося на мгновение Повиджа. Осечки не произошло. Целая коробка, до половины наполненная чистыми кристеллами, находилась тут же рядом, на полке. Я хотел было зарядить одну из них, но вовремя передумал. Мне никто не гарантирует безопасности, а эта информация ни в коем случае не должна исчезнуть. Куда предпочтительнее мне показалось воспользоваться вэвэшником и сбросить все туда, где она не только уж точно окажется в сохранности, но и будет использована по назначению. Я настроил ВВ на известный мне адрес в одном хорошо знакомом мире. Дал старт. Информация пошла. Она оказалась неожиданно обильной. Сейчас знакомиться с нею было некогда, и я постарался лишь обезопасить ее от постороннего вмешательства в случае перехвата — пусть его вероятность и была исчезающе мала, мои коды были куда хитрее, чем те, что применялись здесь, они были разработаны мною самим, я потратил на это немало времени и никогда не жалел об этом. Наконец и с этим было покончено. Можно было уходить.

Я выключил ВВ. Пожалел мимоходом о том, что, кроме связи, Повидж не обзавелся и кабиной вневремянки — я имел в виду на этот раз перемещение не информации, а самого себя.

Стоп, стоп. А почему это я так уверен, что в доме нет такой кабины? Потому что он ее мне не продемонстрировал? Так Повидж много чего мне не показывал и еще о большем — не упоминал. Дом ведь большой. А они тут себе ни в чем не отказывают. Тем более что при такой работе им без вневремянки просто нельзя: скорость их передвижения в пространстве должна быть соизмеримой со скоростью распространения самой информации. Должна быть у него станция вневремянки, обязательно должна! Остается только найти ее и использовать. Но такой пост — не иголка, спрятать его просто невозможно. Тут нужно вот что: проследить за силовым кабелем. Где-то в доме он должен соединяться с главным силовым, еще более мощным: переброска человека требует куда больше энергии, чем передача сообщений.

Пойдем искать.

Я вышел. Осмотрелся во всех диапазонах и прислушался. Все было совершенно спокойно. Еле слышно работал кондиционер. Больше ничто не издавало никаких звуков. Хорошо. До сих пор мои действия не привлекли ничьего внимания. Пусть и дальше так. Ладно. Вот силовой фидер ВВ-фона, я его ясно вижу. Двинемся за ним — к его истоку. Осторожно и беззвучно.

Чтобы найти исток, понадобилось спуститься с третьего этажа на первый. Но он здесь не кончался, уходил вниз. В подвал? Видимо. О подвале Повидж тоже не упоминал. Интересно, где же вход в него? Ищи, ищи…

Поиски этой неприметной дверцы заняли чуть ли не полчаса. И она оказалась запертой, что, впрочем, полностью соответствовало правилам эксплуатации вневремянки. Еще десять минут ушло на аккуратное, бесшумное вскрытие замка, для чего пришлось прежде найти и отключить сигнализацию. Хорош бы я был, если бы она взвыла среди ночи. Ну наконец-то. Осторожно спускаемся. И вот она передо мною: вожделенная дверца голубоватого металла, а рядом с нею — знакомый пульт настройки.

Однако, глянув на него, я испытал глубокое разочарование.

ВВ-транспорт Повиджа был лишь местного значения — то есть действовал лишь в пределах Топси. Так что в исполнении моего желания оказаться совершенно в ином мире он мне никак не мог помочь. Самое большее, что он мог для меня сделать, — это вывести за пределы Рынка.

Впрочем, и это уже было кое-что. Во всяком случае, лучше, чем ничего.

Придется, ничего не поделаешь, снова добавить забот Абердоху в его скромной обители. Пусть найдет способ переправить меня туда, куда мне требуется. Ничего, за мной долги не пропадают, придет время — верну Абердоху все с лихвой. Пусть только выручит меня сейчас… Правда, интуиция смутно подсказывала мне, что получить от него нужные услуги на сей раз будет сложнее, чем представлялось мне прежде. Однако другого выхода я просто не видел. Иногда приходится переходить реку и по единственному и тонкому бревнышку. Надо только умело держать равновесие.

Я загрузил на монитор карту северного побережья острова. И заказал перебросить себя в единственную там ВВ-точку, а именно — в ту, что располагалась на подворье Абердоха. На карте эта станция не была обозначена, я просто задал ее координаты с достаточной точностью, при столь малом расстоянии разброс должен был оказаться практически нулевым.

Все было готово, и тогда за моей спиной кто-то деликатно кашлянул. Повидж.

Я мгновенно повернулся на пятке, готовый ударить. Но Повидж стоял слишком далеко. И, кажется, не собирался атаковать.

Он смотрел на меня очень серьезно. Потом чуть прищурил глаз. Приподнял правую руку — и помахал мне ладонью.

Это было непонятно. Но я не стал терять времени на раздумья. И нажал на клавишу.

Дверца кабины гостеприимно распахнулась, и я вошел. Дверца затворилась, и я включил старт.

Глава 10

Кольцо уракары (день событий сороковой и последний)

Абердох, однако, оказался вроде бы совершенно не против моего нового появления. Кажется, оно его даже обрадовало. Хотя внешне он не проявил ни малейшего доброжелательства. Скорее наоборот.

— Ты что, меня на службу к себе зачислил? — поинтересовался он, когда мы снова уселись в его халупе. — Какое же положишь жалованье? Мог бы уже и задаток выплатить.

Я предпочел воспринять эти слова как шутку.

— За мной не заржавеет. И мало не покажется.

— Ну-ну, — только и пробормотал он. — Я тебя, откровенно говоря, не ждал так скоро. Что: припекло?

— Да нет, — сказал я бодро. — Просто удалось разобраться скорее, чем рассчитывал.

— Значит, искомое получил?

— А ты сомневался?

— Ну что ты… Ладно, прими поздравления. А чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты меня перебросил отсюда — куда подальше.

— В космопорт? Улететь хочешь?

— Ни в каком разе. На Теллус.

— Ого! — сказал он, усмехаясь. — Решил возвратиться на круги своя, бзинкшт? Что же, одобряю. Но я бы на твоем месте выбрал другой способ. Потому что я тебе вряд ли смогу помочь.

Я насторожился:

— С чего бы вдруг? Помнится, твой вэвэшник действовал без ограничений. Личная карточка у меня в порядке, как настоящая…

Он постарался улыбнуться как можно печальнее:

— Это все — прошлогодний снег. Бывали дни веселые… да все вышли. Так что не взыщи.

— Что же стряслось? Изложи членораздельно.

— Мог бы и сам догадаться. В прошлый раз ты, если не забыл, слинял отсюда в довольно нервной обстановке, верно?

— Ты, однако же, жив и здоров, и хозяйство твое, насколько могу судить, в полном порядке.

— Видимость, бзинкшт. Оптическая иллюзия. Всего лишь. На самом деле они меня тогда крепенько взяли за жабры. И не выпускают до сих пор. Я у них под очень прозрачным колпаком. Будь уверен: даже то, что ты тут появился, будет замечено. Или уже замечено, и они вскоре снова пожалуют. А я рисковать не хочу. У меня тут много дел, и не собираюсь бросать их. Нет, я уже сказал: ищи другой способ.

— Сперва объясни: что это за «они», такие ужасные? Может, ты зря испугался?

— Тебе-то какая разница — кто? Посильнее меня, да и тебя, наверное, тоже — вот и весь сказ.

— Тогда выбрось меня побыстрее. И не будет поводов бояться.

— Легко сказать. А если тебя перехватят? Это, конечно, твой риск, но и меня по головке не погладят…

— Постой, постой. Они что же — нацелены именно на меня?

— А ты еще не понял? Туго у тебя стало с сообразительностью. Нет уж, послушай доброго совета: исчезай сразу и больше тут не показывайся. Выкручивайся дальше, как знаешь.

— Это обсуждению не подлежит, — сказал я таким тоном, что он понял.

— Ты что — тоже мне грозить собираешься? Дохлый номер.

Я усмехнулся:

— Это Армаг, верно? И они тебя вовсе не напугали. Просто купили. Почем продал душу?

Доброжелательность его как ветром сдуло. Он вскочил, сделал два шага, чтобы оказаться между мною и дверью. Из-за спины неуловимым движением выхватил дистант. Направил на меня:

— С-сука!..

Примерно такого развития событий я и ожидал, хотя некоторые детали не совпадали: например, по моим предположениям, он должен был воспользоваться ножом, которым владел мастерски. Стрелком же был посредственным; но на расстоянии трех шагов из дистанта цель поразит и слепой, и даже стоя к ней спиною. Вообще-то я полагал, что стрелять он не станет до последней возможности: я требовался ему живым и словоохотливым. Собственно, в расчете на это я и спровоцировал его вспышку. Иначе пришлось бы долго ходить вокруг да около. Может быть, я и доставил бы себе такое удовольствие — раскрутить его постепенно, вытягивая истину сантиметр за сантиметром и глядя, как он опадает, выпуская воздух; но не в таком цейтноте, в котором я находился сейчас. Время следовало экономить.

Поэтому я не стал ждать, что возобладает в его милли-секундных колебаниях: эмоциональное желание уложить меня на месте или разумное стремление овладеть ситуацией и сделать то, что ему было поручено. И поспешно поднял руки, выражая полную покорность обстоятельствам и рассчитывая, что он мне в этом поверит.

Абердох, однако, проявил разумную осторожность. Он не отвел оружия и не стал приближаться ко мне. Лишь проворчал удовлетворенно:

— Вот так-то лучше… И скомандовал:

— Лицом к стене! Руки на стену! Расставь ноги пошире!.. Ну, и все такое прочее, что полагается в таких случаях: рутинный ритуал. Я был совершенно послушен. Но чувствовал, что мне не верят. Он даже не подошел, чтобы обыскать меня, впрочем, мог убедиться в моей безоружности на расстоянии — для этого у него хватало способностей. Он, похоже, высоко ценил себя как сенсора, я всей душой надеялся, что это так и есть. И не ошибся. Продолжая оставаться на месте и не опуская руки с дистантом, он принялся делать мне внушение, собираясь, видимо, поступить со мною так же, как днем раньше я сам обошелся с рыночным библиотекарем. Но (подумал я) с куда меньшими шансами на успех.

Я бы на его месте начал со внушения мне уверенности в том, что он меня горячо любит и желает мне только добра. И что я, в свою очередь, горячо люблю его и просто неспособен причинить ему хоть какой-то вред. Абердох этим пренебрег. Зря, самоуверенность никого еще не доводила до добра. Он же решил сразу ухватить быка за рога:

— Ты измучен. Ты устал. Твои руки и ноги тяжелеют. Наливаются свинцом. Ты очень хочешь отдохнуть. Спать. Засыпаешь. Засыпаешь…

Господи, сколько веков назад ему ставили гипноз? И с этим-то багажом он вступает в схватку?..

— Ноги больше не держат тебя. Ты опускаешься на пол. Сползаешь по стене. Медленно… Осторожно…

Я так и поступил. Старался только не очень прижимать ладони к стене, чтобы не занозить руки. Мне удалось очень естественно опуститься на колени. И мягко повалиться набок, закрыв глаза.

— Ты уже спишь… Ты уснул. Но ты слышишь меня. Отвечай: ты меня слышишь?

— Слышу… — отрапортовал я тем потусторонним голосом, какой он наверняка и рассчитывал услышать.

— Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать на них. Скажи: ты будешь отвечать мне?

— Буду… — издал я в той же тональности.

— И будешь говорить правду. Только правду. Одну только…

— Одну только правду.

— Молодец. Вопрос первый: где ты собираешься искать семена уракары?

— На Синере.

Он чуть опешил: ожидал чего-то другого.

— Почему на Синере?

— Потому, что они там.

— Ты уверен? Откуда ты знаешь?

— Нашел информацию на Рынке.

Я помнил, что ему на Рынок вход был закрыт: видимо, когда-то он попытался что-то урвать там, но засветился. Поэтому ему и приходилось отсиживаться вне города и опасаться каждого патруля.

— Где именно?

— На аукционе. Купил.

— Почем?

А это еще зачем ему? А, понятно: этот расход он припишет себе и деньги положит в карман. То есть так он планирует. Но вряд ли это у него получится, вряд ли…

— По семнадцати галлов за бит.

— Назови сумму.

Я назвал. Сумма его обрадовала.

— Где семена хранятся на Синере?

Черт, приходится выдумывать сказки на ходу. Нет бы мне приготовиться заблаговременно. Хотя, надо сказать, в Абердохе я ведь меньше всего сомневался.

— У теневого папы. Он все и организовал. По заказу их главной квартиры.

(Господи, ну можно ли так безбожно врать?! Но дело стоит того. А Абердох именно в такое вранье и поверит: в совершенно беспардонное и наглое.)

— Как выйти на него?

— Надо лететь на Синеру.

— Это ясно. Там, на Синере?

— Связаться с ним по местной связи. Сказать пароль…

— Какой? Ну??

— «Хочу купить щенка синерианского шпица».

Мне просто лень было придумать что-нибудь позамысловатее.

— Врешь. — Но он тут же опомнился: — Нет-нет, это я так. Ты ведь говоришь мне только правду?

— Одну только правду.

— Вот и молодец… Постой. А номер? Как ему позвонить?

— Не помню. Записан на карточке. У меня в кармане. Внутреннем…

Я слабел, что называется, прямо у него на глазах, и он понимал, что допрос пора заканчивать. Впрочем, то, что его интересовало, он уже узнал.

— Хорошо. Спи. Ты крепко, спокойно спишь…

Теперь я больше не был ему нужен. Самое время для него было — воспользоваться дистантом, чтобы навсегда вывести меня из игры. Но я твердо знал: прежде чем выстрелить, он засунет мне руку за пазуху, чтобы извлечь карточку, и только потом станет расправляться со мной. Он не захочет рисковать записью: недаром я все последние минуты внушал ему именно эту мысль.

Так и вышло. Правда, он не утратил инстинкта самосохранения и приблизился ко мне, не выпуская оружия из пальцев. Нагнулся. Запустил левую руку мне за пазуху. Карман там и правда был. Но карточки Абердох там не нашел. Второй карман, правый, был прижат моей грудью к полу.

Ему пришлось воспользоваться и другой рукой, чтобы перевернуть меня на спину.

Он сделал это — и обстановка мгновенно изменилась. Почти незаметное движение — и его шея оказалась зажатой между моими чреслами, а обе руки — крепко схваченными за запястья. Дистант теперь упирался уже в его живот. Я посоветовал ему:

— Только без лишних движений. И для убедительности сжал его шею своими бедрами так, что он начал хрипеть, выкатывая глаза.

— Сломать тебе шею — раз плюнуть, — объяснил я ему. — Верно?

Он только моргнул: говорить уже не мог. Он задыхался, и я даже встревожился: удушить его, может быть, и стоило — за эту вот попытку сдать меня. Но это была бы уступка эмоциям, а не необходимости. Пусть еще попортит воздух, хрен с ним.

— Выпусти из руки оружие. А то не дай бог случайно нажму..

Он выполнил команду с похвальной быстротой.

— Хороший мальчик. А сейчас ты получишь хоть какое-то представление о том, что такое современная гипно-техника. Учиться, говорят, никогда не поздно.

Через минуту с небольшим он уже спал у меня, как новорожденный. А еще через одну — покорно отвечал на вопросы.

— На кого ты теперь работаешь?

— На разведку Армага.

— Назови имена тех, кто с тобой в контакте. Где они. Способы связи с ними. Ключи, пароли…

Я тщательно запоминал ответы. Записывать было некогда. -

— Код для пользования вневремянкой изменился после того раза?

— Да. Теперь: семь-семь. Скобка. Икс-Квадрат — альфа. Скобка. Один-девять-два-девять.

— То, что я скажу тебе сейчас, запомнишь. Все, что я рассказал тебе, — правда. Передай ее своим. Объясни, как это тебе удалось. Меня после этого ты убил. Тело — с грузом в океане. Так что никаких следов. Все остальное — забудешь накрепко и навсегда.

— Забыл.

— Теперь спи спокойно.

Я поймал себя на том, что испытываю какое-то неудобство, чуть ли не угрызения совести — потому, наверное, что не очень вежливо обошелся с человеком, с которым когда-то, как-никак, работал плечом к плечу. Хотя — какие уж угрызения, он ведь сам первым начал! Ну да, но я-то шел к нему с заранее обдуманным намерением обойтись с ним не совсем честно. Верно, верно. Но уж очень большая ставка на кону…

Я не стал перетаскивать его в спальню: сойдет и так. Рядом с ним оставил дистант. Все равно через вневремянку мне его было бы не протащить. Именно поэтому я недолюбливаю этот вид транспорта. Но сейчас выбирать было не из чего. Теллус был все еще достаточно далеко.

Я вышел из домика и неторопливо направился к сараю. Чего доброго, подумал я, кое-кто на Теллусе меня заждался — хотя, наверное, и представления не имеет о том, как сейчас повернулось дело. Ну жизнь пошла — перевести дух некогда. Ничего, вот сделаем работу — и закатимся с женой куда-нибудь для безмятежного существования хотя бы на полгодика.

На этот же Амор, допустим. Не исключено, что в отсутствие Орлана и еще более — Вериги мне там понравится.

Я набрал код пользования ВВ-транспортом. Установил точку назначения: мир Теллус. Столица. Но не центральный терминал, а наш муниципальный. Поближе к дому.

Интуиция подсказывала, что меня будут ждать именно там. Но прорисовывался и другой сигнал, он обещал, что и на этот раз я попаду не совсем туда — или совсем не туда, куда мне хотелось бы.

Оставалось только пожать плечами и включить старт. Что я и не замедлил сделать.

Второе предчувствие оказалось более точным. Строго говоря, не случилось ничего неожиданного. Когда переброска произошла и я материализовался в кабине назначения и вышел из нее — я не увидел чего-либо, что не было бы знакомо мне и восемь лет тому назад, когда я уходил отсюда в последний раз, оставив на столе моего начальника заявление об отставке. Служба Теллурианской разведки — организация очень консервативная, и единственно новым, что появилось тут за ушедшие годы, были несколько фамилий на дверях; но их было меньшинство. Остальное оказалось до зевоты привычным, даже протертое до основы ковровое покрытие на полу коридора было, похоже, тем же самым, так что при желании на нем наверняка можно было найти и мои старые следы — если, конечно, усердно поработать аппаратурой.

Все уцелело. Поэтому я никак не мог заблудиться, направляясь давно нахоженным маршрутом в кабинет заместителя директора Службы по внешним угрозам. Но кто-то, похоже, усомнился в устойчивости моей памяти. И когда я, постояв с минуту на площадке, куда выходили двери ВВ-кабин, двинулся в нужную сторону — по обе стороны от меня и чуть сзади оказались два неизвестно откуда возникших молодых лейтенанта, одетых строго по форме, что вообще-то для Службы нехарактерно. Я, например, за много лет службы надевал мундир не более двадцати раз — только по самым большим праздникам. Лейтенанты шагали в том же ритме, что и я, ни один из них ни разу даже не покосился в мою сторону, как если бы меня здесь вообще не было, все те же старые порядки. Таким образом они проводили меня до самой приемной, я гадал — войдут ли и туда или нет; не вошли. Это должно было означать, что я еще не совсем лишен доверия в этой конторе. Я вошел в приемную и не успел даже остановиться перед столом секретаря, как он, привстав и всячески стараясь никак не выразить любопытства (он-то был из молодых и меня никогда в жизни не видел), указал мне рукой на двустворчатую дверь (мне она почему-то показалась уменьшившейся по сравнению с давним отпечатком ее в памяти) и прошелестел, едва шевельнув губами:

— Генерал-майор ждет вас…

Я сделал намек на движение головой и без стука распахнул правую створку.

Кроме Иваноса, в кабинете оказались еще двое, оба в штатском и примерно нашего с ним возраста, значит — не из этой Службы. Бегло скользнув моим полем по их сознанию, я установил, что оба они были федералами, то есть — формально — принадлежали к старшей инстанции. Видимо, разговору со мной и там придавалось немалое значение. Или, может быть, Иванос пригласил их, не вполне рассчитывая на свой авторитет: все-таки совсем недавно он ходил у меня в денщиках — пусть и не в своем натуральном качестве, так или иначе — такое не забывается так скоро.

— Здравствуй, — сказал Иванос с одной из его самых дружеских интонаций (я все их помнил наперечет). — Представлять тебя особо не буду: коллеги в курсе. И у нас возникло к тебе несколько вопросов. Ах да, извини: садись…

Он указал на кресло, но к этому мгновению я успел уже поместить свою поясницу в другом, показавшемся мне более удобным.

— С удовольствием отвечу, — сказал я столь же бархатным тоном. — Если, конечно, ответы вообще существуют и известны мне.

Один из федералов — чуть потолще и поморщинистее второго — внушительно кашлянул, как бы давая понять, кто здесь будет заказывать музыку.

— Первый вопрос: на кого ты работаешь?

— А разве вам не известно? — удивился я почти совсем натурально. И внутренне усмехнулся, ожидая услышать в ответ что-нибудь глупое, вроде: «Мы-то знаем, конечно, просто хотим проверить, насколько ты намерен сотрудничать…» Но прозвучало другое:

— Пытались понять, но к твердому выводу не пришли. Так что — видишь — просим твоей помощи.

— Любопытно: какие у вас возникали предположения по этому поводу? — не удержался я. Иванос хмыкнул:

— Слушай, мы не в оперетте. И спрашиваешь тут не ты.

— Это право всегда за мной, — ответил я, — поскольку я уже восемь лет не принадлежу к Службе — а значит, стою вне субординации. Спросил же я не ради комедии, а потому, что мне и в самом деле очень интересно. Вы пасли — или пытались пасти меня по всей Федерации, значит, у вас возникло представление — или даже появилась информация, — что я занялся чем-то таким, а не просто совершаю круиз. Значит, вы должны были попытаться сами ответить на вопрос о моих хозяевах, прежде чем задать его мне. Но я не прошу вас сказать мне, кто вбросил вам такую информацию. Потому что почти уверен, что знаю: аналогичная Служба Армага.

Ни один из троих не кивнул и не сказал ни «да», ни «нет». Но они обменялись мгновенными взглядами, а мне большего и не нужно было.

— Армаг, — повторил я уверенно. — Именно их Служба сообщила вам, что я, работая как свободный художник, по чьему-то заданию, но, может быть, даже по своей собственной инициативе похитил некое, принадлежащее Армагу имущество, а именно — семена уракары, с тем чтобы на этом очень крупно заработать. Когда они стали подбираться ко мне здесь, на Теллусе, я скоропостижно сбежал, направляясь вернее всего на Топси, чтобы подороже продать похищенное. Известно ведь, что цены там — самые высокие, зато и качество информации, купленной или проданной там, вне конкуренции. По дороге к Рынку я сделал несколько скидок, чтобы сбить их со следа. В конце концов, они меня окончательно потеряли. И обратились за помощью к вам. Вы не могли отказать, разумеется, — и потому, что я теллурианец, и по той причине, что между мирами существует соглашение на эту тему. Вот моя схема. Ну что — много промахов?

— Накрытие, — проворчал старший федерал. А Иванос молвил:

— А как мы могли отказаться? В общем-то это обычное взаимодействие — в порядке Отдельного поручения.

— Ну конечно. Поэтому вы скорее всего даже не попытались всерьез проанализировать эту их легенду.

— Знаешь ли, однако, если мы по каждому такому обращению станем проводить глубокую проверку, у нас ни на что другое и времени не останется…

— Но ведь тут белые нитки прямо в глаза лезут! — не выдержав, я даже чуть повысил голос — правда, всего на миг. — Ну вот, с самого начала: я похитил семена уракары. Где? Видимо, на Теллусе? Больше нигде я не мог бы: я уже три года как не покидал нашей планеты, и проверить это — раз плюнуть.

— Это нам известно.

— Значит, тут, у нас. Тогда скажите: как это самое имущество Армага могло оказаться на Теллусе? Мы что: попросили их вынести, показать?

Федерал поморщился:

— Ну вряд ли стоит обвинять нас в такой неграмотности. Конечно, мы об этом спросили.

— Слава богу. Что же вам ответили?

— Ответ был достаточно убедительным. Имущество — эти самые семена — было закуплено Армагом в другом мире, а доставить его на Армаг решили не напрямую — именно потому, что у них имелись подозрения, что в пути будут попытки перехвата, — но окольным путем, транзитом через Теллус. Сюда семена были доставлены в дипломатической почте, и отсюда должны были уйти тем же способом и ушли бы — если бы их здесь не украли. Они назвали тебя — а мы хорошо знаем, что тебе-то такая операция была бы по силам.

— Похитить из армагского посольства?

— Ну, знаешь, о твоих сенсорных способностях разговоры идут давно. Кстати, посольство было другое: Синеры. Они этот груз получили, и они же должны были отправить его дальше, на Армаг.

— Допустим а заявление о краже было сделано?

— Мы его получили от синерианских представителей — одновременно с просьбой Армага подключиться к твоему розыску. Все это произошло где-то в течение двух дней. Для дипломатов — достаточно оперативно.

— Ну что же, — пришлось признать мне. — Как говорится, для экспромта — недурно. Скажите, а вы не интересовались, что это за семена такие, для чего они предназначались, в чем их важность — а она должна быть немалой, если уж кто-то собирался перехватить этот груз по дороге на Армаг.

— Мы спросили, конечно, хотя и без нажима.

— И вам, разумеется, с извинениями ответили, что это — государственная тайна Армага, которой они никак не могут с вами поделиться?

— На этот раз ты не угадал. Они пояснили, что близкое соседство деревьев, которые вырастают из этих семян, очень благотворно влияют на урожайность колосовых, и поскольку сельское хозяйство на Армаге в последние годы переживает некоторый упадок — таким способом они хотели решить одну из продовольственных проблем.

— Ага. А заинтересованными в провале этого проекта были, конечно, производители хлеба на больших аграрных мирах?

— Называлась конкретно Серпа. Поскольку добыча и экспорт потуита там приходит в упадок, правительство этого мира решило интенсивно развивать сельское хозяйство и само хотело осуществить этот же самый проект.

— Лихо, лихо, — признал я. — Правдоподобно — на первый взгляд. Особенно если учесть, что вся эта операция проходила у них под названием «Межгосударственный проект 00485».

Как я и ожидал, всех троих словно тряхнуло током:

— Эта?!

— Не может быть!

— Откуда ты узнал?

Достойным ответа я счел только последний вопрос.

— Прочитал своими глазами. На той самой кристелле, что подобрал после гибели одного знакомого.

— Альфреда, конечно, — произнес Иванос.

— Не исключено.

— Ты прочитал ее?

— Только собираюсь. И пояснил: — Достать ключ было не так-то легко.

Иванос усмехнулся:

— Нам получить его было куда легче. Только вот текста не было. И если бы ты сразу, как только завладел кристеллой, доставил ее к нам, обошлось бы без потери времени и без лишнего риска. Для тебя.

— Может быть, — ответил я неопределенно. — Хотя и не уверен. Пусть текст и зашифрован, но даже при этом там вряд ли вещи называются своими именами. Так что поймет лишь человек, с которым такая система иносказаний заранее условлена. Да и не нужна нам эта запись: все, что нужно, уже известно. Мне, во всяком случае.

— А вот мне в это не очень верится, — изрек старший федерал.

— Ладно, вскоре будет возможность убедиться в том, кто прав. А сейчас пойдем дальше: что вы предприняли, начав меня разыскивать по всему свету?

— Когда мы выяснили, что и ты побывал на Серпе, мы приняли их версию целиком: все концы сходились. И почти уже накрыли тебя там…

Я перехватил мгновенный взгляд Иваноса. И понял, что о нашей с ним встрече там и ее результатах сейчас упоминать не стоит.

— …но ты в очередной раз исчез. Потом они сообщили, что засекли тебя уже на Рынке и попытались взять. Но ты отбился. С их стороны были даже потери. Это верно?

— Тут они соврали. На Рынке меня брали не они. Они пытались на Серпе. Но не вышло.

— Только в этом они соврали?

— Да и в остальном, — сказал я, стараясь, чтобы слова прозвучали не очень обидно, — они славно поводили вас за нос.

— Это пока лишь твое заявление, — сказал Иванос. — Но против тебя говорили — и говорят — и другие факты, существующие независимо от армагской версии.

Я повернулся к нему:

— Буду рад услышать.

— Ничего нет легче. Первый: когда я предложил тебе взять задание, ты отказался. А у меня была для тебя интересная работа. Раз ты отказался — это я прикинул уже после армагской просьбы, — значит, кто-то тебя уже нанял, и на хороших, очень хороших условиях: ты ведь даже не спросил, сколько я мог бы тебе заплатить — значит, тебе нарисовали число со многими нулями справа…

— Факт признаю, да и объяснение его — тоже. А еще?

— Вот тебе дальше. Наши люди, как ты помнишь, помогли тебе устроиться к Альфреду. Там я рассчитывал возобновить контакты с тобой, объяснить ситуацию. Но Альфред погиб, ты исчез, а мы получили просьбу Армага. Мы — потом уже, задним числом — проследили твою траекторию здесь, прежде чем ты покинул Теллус. И вышли, между прочим, на личность по прозвищу Антиквар. Полагаю, тебе он известен?

— Встречался. Надеюсь, вы не обошлись с ним слишком круто?

— Мы поработали с ним, и в конце концов он рассказал нам историю вашего знакомства.

— Захватывающая эпопея, — усмехнулся я.

— Кстати: мы изъяли у него кристеллу, ту, что ты оставил на сохранение.

— Ну, не совсем так. Что же вы с нею сделали?

— Мы работали с нею очень внимательно. Учитывая все предостережения и прочее. Но ведь и мы, в конце концов, не первый день замужем. Короче, мы ее прочитали.

Право же, они сработали почти так хорошо, как я от них ожидал. Воистину, Теллурианская служба заслуживала всяческих похвал.

— Вы сэкономили мне немало времени. Но если вы ее прочитали, то все дело должно быть для вас уже совершенно ясным?

— Ты уверен? — прищурился Иванос.

— Не вполне: в отличие от вас я ее не читал.

— Брось, брось. Когда мы ее расшифровали, то окончательно поверили, что армагские парни в отношении тебя правы: ты подсунул нам эту кристеллу просто, чтобы поиздеваться над Службой — ну и, конечно, заставить нас потерять время зря.

— Не понимаю.

— А если принимать ее содержание всерьез — то единственное, что мы смогли установить, прочитав ее, — это что Альфред, тебе хорошо известный, был по уши влюблен в какую-то дамочку по имени Маргарита, и этот текст — всего лишь его объяснение в любви, тонна соплей в сахаре, вот что там оказалось. А кроме того — законное завещание, которым он объявил Маргариту своей единственной наследницей. В общем, сюжет для душещипательного романа, не более. Так что никакого отношения к Проекту и уракаре этот текст не имел.

— Так, так, — пробормотал я, поспешно соображая. — Объяснение в любви? Завещание? Значит, он тогда ошибся… А с Маргаритой вы уже встречались? Установили ее?

— Может, объяснишь — зачем она нам? Альфред-то убит, кстати, при странных обстоятельствах. Мы не удивились, узнав, что и там не обошлось без твоего присутствия. Это хорошо ложилось в армагскую версию.

— Это делает честь вашей проницательности, — кивнул я. — Что же касается того — зачем вам эта дама, — расскажу, конечно. Но в разумной последовательности. Спасибо за то, что вы не поленились изложить мне вашу версию. Наверное, теперь пришла моя очередь излагать факты.

— Мы были бы очень благодарны, — усмехнулся толстый федерал.

— Я так и сделаю. Но полагаю, что пора объявить перерыв. Потому что я голоден. А главное — потому, что дома меня, как я чувствую, с нетерпением ждет жена, которую я не видел уже некоторое время.

— В этом я тебе сочувствую, — сказал Иванос. — Насколько нам известно, ты даже не смог попрощаться с нею, улетая с Теллуса: ее тогда ведь не было на планете?

— Святая истина, — вздохнул я. — Правда, с тех пор мы с ней встречались раза три-четыре — в разных мирах. Но вы же понимаете: такие мимолетные встречи — вовсе не то, что дома, когда спешить некуда и никто не дышит в затылок, а впереди не маячит еще какое-то приключение.

Федералы уперлись в меня глазами, а Иванос захохотал и сказал, ни к кому, в частности, из них не обращаясь:

— Говорил же я вам, что они всегда работают в паре — а вы только пожимали плечами!

— Я не верю в воскрешение мертвых, — пробормотал, не сдержавшись, тот федерал, что помоложе. — Нам же сообщали…

— Не всякому слову верь, — наставительно молвил Иванос, я же подумал лишь: «Повидж. Ага: многое теперь становится понятным. В том числе и откуда у них взялся ключ. А также — как он попал к ним».

Старший федерал первым вернулся к делу:

— Я против перерывов. Слишком много неясностей в деле, да к тому же — я тебе не верю (эти слова были адресованы именно мне). И не могу допустить, чтобы тебе была предоставлена свобода действий. (К Иваносу:) Его необходимо арестовать и провести нормальное расследование.

Я ответил раньше, чем генерал собрался с мыслями:

— Против ареста не возражаю. И против нормального следствия — тоже. Но предлагаю некоторые изменения. Давайте сперва закроем дело о семенах уракары, а потом уже займемся моей персоной. Право же, уракара кажется мне важнее.

Три головы резко повернулись ко мне:

— Думаю, это долгая песня (это Иванос).

— Хочешь, чтобы мы повезли тебя на Серпу? Ни к чему: там уже есть наши люди (старший федерал).

— Хитришь, хитришь. Но мы тебя насквозь видим (его спутник)! И больше ты нас не проведешь. На что я ответил:

— Предлагаю почтить память вашей тихо скончавшейся версии минутой молчания. Думаю, что за эту минуту смогу в конце концов растолковать вам, что к чему.

— Ты нахал! — только и смог заявить старший федерал. То было не просто заявление, но крик души.

— Дело в том, — я постарался объяснить им ситуацию как можно доходчивее, — что на Серпе семян нет. Там было некоторое количество их — и все они были запущены в дело, так что сейчас тамошним властям придется устранять последствия. Но это не те семена, за которыми идет охота: эти были заброшены туда раньше, и их никто никогда не похищал. А те семена, что объявлены в розыск, на Серпе никогда не находились.

— Где же они? — Эта фраза была спета хором.

— Достаточно долгое время они находились тут, на Теллусе.

— И ты знаешь, где?

— Теперь знаю. Только сейчас их там больше нет.

— Где же они?

— Нигде. Их просто больше не существует.

— Очередное вранье, — буркнул старший. — Думаю, пора вызвать конвой, и…

— Вызвать лучше всего не конвой, — поправил его я, — а саперную роту с шанцевым инструментом. Потребуются прежде всего большие лопаты и топоры. И я покажу им, что нужно делать.

— Боюсь, что ты не совсем в порядке, — не вытерпел даже Иванос.

— Я приустал, конечно. И рассчитываю на отдых. Но сперва хочу поставить в деле уракары точку. Большую и черную. Потому что у нас тут, как и на Серпе, а еще раньше — на Тернаре, семян нет, но существуют последствия. У нас они начнут проявляться, я думаю, через день-два. Вернее — начали бы проявляться. Но с вашей ценной помощью мы это предотвратим. Так что будьте добры — вызовите тех, кого я только что назвал. Пусть грузятся на агрики и летят… дай клочок бумаги, генерал…

Я несколькими штрихами изобразил маршрут, обозначил координаты.

— А мы, раз уж вы против перерыва, направимся туда сейчас же на самом скоростном средстве, какое только есть сейчас в твоем, генерал, распоряжении. Можете считать, что я арестован; но категорически возражаю против наручников. Моя гордость протестует.

Федералы, похоже, и на это хотели что-то возразить, но Иванос вовремя вмешался, сказав:

— Под мою ответственность.

Это на них подействовало, и старший ответил только:

— Наш агрик тут на крыше, ничего лучшего вы сейчас не найдете.

— Мне это будет даже приятно, — заверил я. — А пока войска будут собираться в дорогу — распорядитесь найти ту женщину, которой предназначалось послание Альфреда — то самое, что вашим криптографам удалось расшифровать. И пусть Маргариту привезут вместе с саперами.

— Зачем она тебе? — поинтересовался на всякий случай Иванос. — Думаешь, без нее нас туда не впустят? Или хочешь с ее участием помянуть покойного?

Он уже понял, куда мы полетим.

— Можно, конечно, и помянуть. Но главное в том, что у нее имеется то, что вам так не терпится расшифровать: кристелла с отчетом Альфреда о выполнении операции «Межгосударственный проект 00485».

— Как текст оказался у нее? — не удержался от вопроса старший федерал.

— Тайна сия велика есть, — ответил я достаточно туманно. — Но вы и это узнаете.

До поместья покойного Альфреда мы добрались без приключений.

Там было спокойно и безлюдно. Чувствовалось даже некоторое запустение: похоже было, что наследница Тела не спешила воспользоваться своими правами и вступить во владение загородной резиденцией. А может, у нее просто не было денег для уплаты налога на наследство. Так предположили мои спутники. Я знал, однако, что подлинная причина была совсем другой. Но растительности, за которой так усердно ухаживал Альфред при жизни, на смену собственников было, казалось, наплевать: пользуясь хорошей погодой, она развивалась вовсю и готова уже была к цветению. Как и множество хлыстов армагской чинкойи, заменивших на моих глазах безжалостно выкорчеванные и сожженные кусты секриды, занимавшие эти площади раньше — до нашего с хозяином последнего визита сюда.

Растения, которые на первый взгляд можно было бы принять за елочки — только с не совсем обычным, не зеленым и не голубым, но очень близким к фиолетовому цветом, в какой были окрашены их иголки, достигали в высоту уже сантиметров до сорока, я, правда, опасался, что они будут еще выше. Значит, до выброса в атмосферу субстрата «ураган» оставалось не два дня, как я предполагал, но чуть ли не неделя.

— Вот это и есть уракара хвойная, — сказал я спутникам, чтобы им было не так скучно ждать. — Сейчас пока еще — совершенно безвредные деревца. Они не взрываются и не обрызгивают людей ядовитым соком. Но самое позднее через неделю они начнут неуклонно уничтожать наше общество. Не людей, нет, а именно общество. Все мы станем ленивыми, туповатыми, не захотим больше работать, только предаваться простым радостям бытия: выпить, закусить, совокупиться, сплясать, слушать тот визг и вой, который мы будем принимать за музыку, — ну и так далее. Через год здесь появятся другие люди, из других миров. Они возьмут все в свои руки: политику, экономику, науку, управление. Тогда поступит приказ уничтожить эти посадки, и люди волей-неволей снова примутся за работу — но уже не на себя, а на тех, кто все это затеял и осуществил. Не стану называть их; захотите — поймете и без меня. Учтите только: и на Тернаре, и на Серпе проводились лишь маневры в обстановке, приближенной к боевой. А настоящая операция — здесь, и настоящая цель — Теллус, традиционный центр Федерации и извечный соперник Армага. Вот в чем заключается «Межгосударственный проект 00485».

Против моего ожидания, никто из троих не стал сомневаться и возражать. Видимо, какие-то подозрения у них и до того уже возникли, но до правильных выводов им было еще не близко.

— Что будут делать саперы? — только и спросил Иванос.

— Им придется выкорчевать все эти елочки. И сжечь.

— А эти… чинкойи?

— Тоже. Хотя сами по себе они безвредны. Но среди их корней могут остаться еще не взошедшие семена, и если чинкойи сохранить, семена еще смогут пойти в рост. Впрочем, эти места придется еще не раз проверять — через каждые две недели, скажем.

— А вот и войска, — сказал старший федерал, задрав голову. — Что мы станем делать с этой Маргаритой?

— Она — фактически ныне единственный владелец этой усадьбы. Уже только поэтому ее присутствие здесь желательно с точки зрения соблюдения закона.

— Вы полагаете, ее нельзя обвинить в соучастии? — спросил Старший.

Вот какой прогресс: мое мнение уже стало интересовать их!

— Насколько могу судить, единственное, что мы еще способны сделать, — это попросить, чтобы она передала нам кристеллу с текстом Альфреда. Дело в том, что при записи сам Альфред перепутал тексты посланий. Частное письмо записал на кристеллу с грифом «Проект». И поручил мне отправить его. Увы, я не оправдал его доверия: на ходу прочитал гриф и решил, что сохраню это послание для себя. Так что женщина тогда ничего не получила. Поэтому ко мне, а потом и к вам попало то, что было адресовано ей. Но когда я понял, что мне нужно бежать с Теллуса, то подумал, что таскать текст с собой будет слишком уж рискованно. И решил, что у этой женщины кристелла будет в наибольшей сохранности — потому что она в деле никак не фигурировала. И еще потому, что Маргарита не пойдет с нею никуда, поскольку для нее это будет знаком памяти о любимом человеке.

— Очень хорошо. Мы непременно расшифруем и ту запись.

— Ради бога. Правда, я уже сказал вам: сейчас она вряд ли сохраняет значение для нас: все обстоятельства ясны, нужные действия предприняты. Полагаю, опасность можно считать устраненной, а в деле — поставить ту самую точку, о которой я говорил.

— Может быть, вам все и ясно, — возразил старший федерал, — но о нас этого никак нельзя сказать. А ведь нам тоже придется отчитываться перед нашим руководством. Так что если вы не против — вам придется поделиться с нами всей информацией, какую вы сумели набрать во время ваших путешествий.

Иванос, не вмешиваясь в разговор, тем временем что-то чертил прутиком на мягкой земле, на которой мы стояли.

— Забавным получился твой маршрут, — сказал он. — Смотри: Теллус — Топси — Центр "Т" — он, по нашим сведениям, находится примерно вот здесь, — Симона — Лиана, куда тебя вытащил Верига — Серпа — снова Топси и, наконец, снова Теллус. Полное замкнутое кольцо с Теллусом в центре.

— Действительно, — согласился я. — Кольцо уракары. Но федералам, похоже, было не до космографии.

— Так как же насчет информации? — повторил старший.

— Я не возражаю, — сказал я. — Но есть некоторые тонкости, в которых прежде хотелось бы разобраться. Он глянул на меня исподлобья, ожидая подвоха:

— Что за тонкости? Я охотно объяснил:

— Видите ли, в этой операции я работал в первую очередь на самого себя. Проще говоря — ради заработка. Но вышло так, что я не только ничего не заработал, но вынужден был вложить немалую толику своих средств, не говоря уже о том, что в ходе действий сильно пострадало мое жилище — а ремонт сейчас стоит очень недешево…

— Короче: вы хотите, чтобы вам заплатили?

— Мне это кажется совершенно естественным.

— Генерал! — повернулся он к Иваносу. — Это же ваш оперативник, вправе ли он требовать…

— Он уже восемь лет не мой, — сказал Иванос. — Частное лицо.

— Но вы же предлагали ему принять участие…

— Он отказался. Но если бы дал согласие — мы бы заплатили ему. И неплохо.

— Вот как? Позвольте спросить — сколько же именно?

— Ну, учитывая все обстоятельства — не менее пятисот тысяч.

— Рулей, я надеюсь?

— Мы — как и ваша контора — ведем расчеты только в галларах. Хотя не исключаем, что в будущем…

— Пятьсот тысяч галларов!

— Полагаете, Теллус стоит дешевле? И возможность вести на нем нормальную жизнь? Впрочем, вы и сами располагаетесь в этом мире, так что он уберег от больших неприятностей и вас тоже. Я на вашем месте не стал бы торговаться.

Старший федерал вздохнул, глубоко и искренне.

— Хорошо. Думаю, мне удастся уговорить мое начальство.

— Я вам помогу, — заверил его Иванос.

— Считайте, что ваши условия приняты, — повернулся федерал ко мне. — Теперь рассказывайте.

— Утром, деньги — вечером стулья, — ответил я.

— Какие стулья? При чем тут стулья? Это что — ваш жаргон?

В Федеральной разведке мало интересовались теллурианской классикой.

Прежде чем ответить, я огляделся. Саперы успели уже не только приземлиться, но получили указания и выстроились вдоль посадок чинкойи-уракары. Еще команда — и сверкнули лопаты.

— Похоже, здесь все в порядке, — сказал я. — Давайте вернемся в контору, оттуда вы свяжетесь с вашим офисом. И как только получите их официальное согласие — сделаем перевод денег на мой счет, и я расскажу вам всю историю.

Он немножко помялся, но ему ничего не оставалось, как согласиться. Он понимал, что для того, чтобы их участие в операции выглядело достаточно убедительно, ему надо обладать информацией. Деньги же в конце концов шли не из его кармана…

— Что же, полетим, — наконец снизошел он. Они двинулись к агрику. Я удержал Иваноса, чтобы сказать ему на ухо:

— Полагаю, что и у тебя не останется причин держать под арестом ту сумму, что получил я от синериан?

— Ну знаешь!.. — только и ответил он.

— Забывчивость стоит дорого, — объяснил я ему. — И если ты хочешь, чтобы какой-то эпизод испарился из моей памяти, то…

— Ладно уж, — вздохнул он. — Получишь свои сребреники.

— Ладно, тогда иди, садись, — сказал я.

— А ты что же?

— Хочу перекинуться парой слов с Маргаритой. Сказать ей, что она может получить у вас текст завещания, чтобы законно все оформить, а взамен ей придется отдать ту кристеллу, что я ей послал перед тем, как улететь с Теллуса.

Иванос только развел руками.

Женщина стояла поодаль от усердно работавших солдат и смотрела на них, как мне показалось, с грустью. Я подошел к ней. Она перевела на меня спокойный взгляд. Я поклонился.

— Я однажды послал вам кристеллу с просьбой сохранить ее, — сказал я. — Теперь пришло время вернуть ее мне. Она не удивилась, только отрицательно качнула головой:

— Это невозможно.

— Я понимаю, — сказал я терпеливо, — это память о вашем… об Альфреде. Но поверьте мне: взамен вы получите другую, адресованную именно вам. Она вам куда нужнее. Кроме того, там содержится и его завещание — целиком в вашу пользу.

— Я знаю, — ответила она спокойно. — Он говорил мне об этом. Последнее время у него были плохие предчувствия. С удовольствием возьму от вас это письмо — если оно таково, как вы говорите. Но отдать вам ту кристеллу никак не смогу.

— Но почему же?

— Потому что ее не существует. Я ее уничтожила.

— Когда? Почему?

— Как только получила. Почему? Потому, что я всегда была против его авантюр. А та запись, судя по предосторожностям, относилась именно к ним. К тому, что убило его. Такая память мне не была нужна — даже если бы ничего другого после него не осталось.

— Это действительно так?

— Клянусь его памятью.

После этого я мог сказать только:

— Хотите, чтобы мы отвезли вас в город?

— Не надо. Я еще побуду здесь. И мне известно, как выбраться отсюда в любое время суток.

Я поклонился и отошел, думая о том, что предсказать поступки женщины подчас не под силу даже и неплохому сенсу.

Мы вернулись в Службу. Иванос, поколебавшись немного, открыл хорошо замаскированный бар, вытащил пару бутылок, какие не каждый день приходится видеть. Федералы восприняли это как должное. Выпили по рюмке — за удачу. Потом все воззрились на меня, ожидая обещанного изложения событий.

Впрочем, начал я не с рассказа, а с вопроса.

— Есть одна неясность. — Я повернулся к Иваносу. — На какую работу ты хотел тогда меня подрядить? Он усмехнулся:

— Думаю, ты и сам уже давно догадался. На эту же самую: искать семена уракары.

— Почему у тебя возникли такие подозрения?

— Да видишь ли… Диппочта, конечно, дело секретное, но ведь абсолютных тайн не бывает. Скажем, так: выяснили оперативным путем, что прибыл в некое посольство такой вот нетрадиционный груз. Обратили на него внимание потому, что затревожилась собачка — из тех, что натасканы на наркоту. Пришлось ознакомиться с содержимым, но никакого криминала там не нашли — только семечки какие-то. Адресован он был посольству Синеры, а отвезли его, как мы установили, совсем в другое: в армагское. Сначала мы особого значения этому не придали: мало ли что хотят люди посадить у себя в садике — такое, чтобы напоминало родину. А что касается получения, то известно было, что Армаг и раньше использовал такой способ: адресовалось другим, а получал для них Армаг по договоренности с этими посольствами: у Армага посольство большое, народу много, включая свою службу доставки, а у мелких мирков и штаты куцые. Так что мы переживать не стали: посадят они эти семечки — и дело с концом. Но никаких новых посадок так и не сделали ни в том посольстве, ни в другом; тогда мы стали думать. И уж не помню, кому пришло в голову соотнести этот факт с тернарской историей. После этого пришлось заинтересоваться всерьез. Потом выяснилось, что из посольства груз исчез, этот момент мы, откровенно говоря, прозевали, но на вывозе ничего подобного замечено не было, следовательно, семена остались на Теллусе. Для спокойствия нам надо было их найти, чтобы в дальнейшем уже не терять контроля. Вот мне и пришло в голову, что это дело как будто специально для тебя: я вспомнил, как ты в пятьдесят восьмом году ухитрился разыскать дневники Зарицкого, которые считались безвозвратно пропавшими. Но ты отказался — сказал, что тебя уже наняли. Мы решили, что есть смысл побеседовать с тобой серьезно на тему — кто нанял и для чего и не можешь ли ты отказаться. И тут ты исчез: наши ребята тебя навестили, но нашли только — ну ты сам помнишь, в каком состоянии осталось тогда твое жилье. Мы тебя потеряли и нашли только, когда ты тихо попросил помочь тебе устроиться в свите Альфреда. Тогда я начал кое-что соображать, и решено было тебя там временно не беспокоить, а просто внимательно присматривать…

— То есть Альфред уже был в поле вашего зрения?

— Он был с самого начала — не один, конечно, а все люди, имевшие отношение к практической ботанике; ну а он был одним из главных в этом деле. Тем более что время от времени у него были совершенно официальные контакты с людьми из армагского посольства, его туда приглашали на всякие официальные мероприятия, и он приезжал, а в таких условиях загрузить в его машину что угодно было бы, как говорится, делом техники. Но тут вдруг выяснилось, что семена исчезли, украдены. Посольство Синеры обратилось к нашим властям с формальной просьбой оказать содействие в расследовании похищения, пришлось заняться кражей — и это отвлекло наше внимание совсем в другую сторону. Мы потеряли время, в результате Альфреда кто-то убрал, мы так и не поняли — кто, а когда спохватились — ты успел исчезнуть. Не без следа, конечно, мы прицепили тебе «хвост» — но я с самого начала не верил, что он продержится долго: настолько-то я тебя знал. Кстати, возникла и версия, по которой ты потому и сбежал после гибели Альфреда, что мог быть в этом деле замешан и твое задание было — изъять у него семена и увезти их куда-то; куда именно — вот это мы и хотели выяснить. Мы то находили тебя на минутку, то снова теряли, в конце концов я не выдержал и решил заняться тобою сам, некоторое время мне везло, когда мы убрали твоего унтера и я занял его место, но чем дальше, тем лучше я понимал, что ты не увозил семян, а наоборот — искал их.

— Но вам-то зачем было их искать? Если уж они увезены с Теллуса…

— Получи мы доказательства того, что они не на Теллусе, — и в тот же миг перестали бы заниматься этим делом. Мы надеялись, что ты их найдешь — и тем самым снимешь с нас эту заботу. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о нашем участии в поисках семян уракары. Вообще-то чем дальше, тем больше мы успокаивались: верили, что в нашем мире их не осталось, значит, и угрозы не существует. Выходит, мы ошиблись тогда?

Мне пришлось огорчить его, подтвердив:

— Так получается. И все потому, что вы придавали слишком большое значение моей персоне, противник на это и ставил — и расчет его оправдался.

— Изложи популярнее, — потребовал Иванос.

— Как я сейчас понимаю, их схема была такой: они заметили — или почувствовали хотя бы, — что ваша Служба забеспокоилась по этому поводу, что в их посольстве произошла утечка, и вы стали искать семена. А тут еще в дело вмешалась третья сторона: Синера. До них ведь семена так и не дошли…

— А должны были?

— Безусловно. Тут ведь какая история: семена были закуплены на Синере Армагом, и — по контракту — должны были быть доставлены на Армаг продавцом. Армаг настойчиво посоветовал, чтобы груз шел окольным путем — через Теллус, потому что при прямой перевозке Синера — Армаг возникала якобы угроза перехвата. Армаг получил эту почту для синерианского посольства и должен был туда и передать, — но машину по дороге якобы перехватили, курьера оглушили и груз похитили. Синера забеспокоилась не на шутку: до тех пор они получили только аванс, окончательная оплата — очень немалые деньги — должна была произойти уже на Армаге, при доставке, теперь же не было ни семян, ни денег — а ведь груз этот собирали несколько лет, семена эти вызревают редко и не помногу. Синера обратилась к нашим властям, но и само их посольство приняло меры: наняли где-то частную опергруппу Вериги, а он уже подрядил меня — для их розыска. Но Синера, искренне веря и в похищение, и в добропорядочность Армага, постоянно держала их в курсе своих начинаний. Узнав о том, что к работе привлекли меня — а с их Службами мы были давно знакомы, — они решили меня обезвредить и поставили в условия, в которых я должен был бежать с Теллуса — и увести за собою и ваш интерес. Так оно, в общем, и получилось.

— Хочешь сказать, что они и за Альфредом охотились и ликвидировали его, только чтобы замарать тебя?

— Нет, конечно. Не только. Альфред все равно был приговорен: он был у них исполнителем, а в следующую же минуту после того, как семена попали в землю, стал опасным свидетелем. Если бы их действие начиналось, скажем, на следующий день — он мог бы и остаться в живых. Но срок в два месяца — пока елочки подрастут и начнут работать — все решил: за это время он мог и передумать, и явиться с повинной, и вы сделали бы то, что делаете сегодня: уничтожили бы посадки и сорвали бы всю их операцию, а она ведь — стратегического значения. Так что тут они одним ударом убивали двух зайцев: устраняли свидетеля-и направляли вас по ложному следу. И не только вас, но и Веригу, то есть Синеру. Верига ведь был тем, кто навел меня на Альфреда: у них уже были данные о том, что он участвует в истории с семенами, хотя они, естественно, не знали, что он исполнитель, а не передаточная инстанция. Активность Вериги с группой встревожила Армаг; было решено его уничтожить. Свободный разведчик в команде Вериги, близкая ему женщина, скрытно работала и на Армаг. Узнав о предстоящей атаке на Веригу, она попыталась предупредить его, застав у меня; кстати, о его намерении нанять меня Армаг узнал именно от нее. Она не успела, но и атака на Веригу удалась лишь частично: он спасся. Она же об этом не знала — да, похоже, и Армаг считал, что Верига погиб вместе с его людьми. Женщине не оставалось ничего другого, как продолжать работать в армагской упряжке. Но ее успели уже заподозрить в том, что она — двойник, ей поручили принять участие в ликвидации Альфреда. Маршрут его был известен, наметили, где его атакуют и собьют, а на случай, если он при этом выживет, операцию решили подстраховать и на земле.

— Что — они не были уверены в своем оружии?

— Задача воздушной атаки была лишь — посадить его, а окончательно разделаться с ним должна была именно машина с женщиной и ее спутниками. Будь они у себя дома — сожгли бы его еще в воздухе вместе с агриком, но тут они не могли так явно засветиться. Поэтому нас всего лишь подбили — так что вынужденную посадку легко можно было бы объяснить сбоем в работе антиграва, а что его кто-то подстрелил на поверхности — об этом никто уже не мог бы рассказать, доказательств их участия не было, в самом худшем случае они свалили бы все на Синеру — технично вложили бы вам такую идею…

— Это они и сделали, кстати, — вставил Иванос.

— Я так и думал. Поэтому в сериале той женщины не оказалось серии для меня: меня им было выгоднее сохранить — пустить вас по моему следу.

— Выглядит достаточно логично.

— Но тут есть и смешной элемент, — продолжал я. — Альфреда-то они уничтожили. Но сразу же после этого стали сомневаться: впрямь ли он выполнил всю работу? Не решил ли под конец нагреть руки и не перепродал ли доверенные ему семена кому-то еще с какого-то третьего мира? Армаг есть Армаг, в любом деле они привыкли искать прежде всего денежный интерес. Возможно также, что им что-то стало известно о его давних связях с Рынком, и они решили, что семена уйдут именно туда. Я уже потом понял, что этого произойти не могло: Рынку нужны были не семена, а точная информация о месте и времени их использования — это они и собирались выставить на продажу. Однако Альфред не успел сообщить им это. Так или иначе, ответ на свои сомнения Армаг мог только получить из письменного сообщения Альфреда с указанием места посева и всего прочего: той самой кристеллы, что была в его кейсе, потом оказалась у меня, а в конце концов — у женщины, которая сейчас привезет ее сюда. На месте происшествия они ее не нашли и поняли, что я унес ее с собой. К тому времени частная кристелла оказалась уже у Антиквара, им не пришлось долго искать ее: он сам поставил их в известность. Они прочитали текст без труда: шифры Альфреда были им известны — он от них и получил часть своих кодов, другие были даны ему Рынком. Завещание же вообще не шифровалось. И они прочли там — вы сами знаете, что. Тогда у них выстроилась цепочка: Альфред заручился моей помощью в деле продажи семян, а когда он погиб — я продолжил дело на свой страх и риск, чтобы забрать весь навар.

— Кстати: почему, ты думаешь, Альфред пошел на это дело? Деньги, компра, еще что-то?

— Полагаю, деньги были не главным. Для него, видимо, это был прежде всего научный эксперимент: выяснить, действительно ли влияние субстрата уракары хвойной таково, как о нем рассказывали; скорее всего он рассчитывал в случае подтверждения этих данных заняться изучением структуры «урагана», механизма его воздействия на психику, а затем и — не исключено — поисками противоядия. Ему наверняка ни слова не сказали о том, что такой препарат уже создан и применяется. Его интерес был, я почти уверен, чисто научным.

— То есть ты считаешь, что он мог ради эксперимента рисковать целым миром?

— Что удивительного? Вспомни историю: когда собирались испытывать первые термоядерные заряды, высказывались предположения, что результатом может стать неуправляемая цепная реакция глобального масштаба: конец света, иными словами. Что же — это остановило кого-нибудь? Да нет, конечно. Научная одержимость — вещь более действенная, чем деньги или страх. Это уже своего рода фанатизм, а против него логика бессильна.

— В таком случае, зачем было его убивать?

— Потому что существовали эти два месяца. Время, когда ничего больше не нужно делать — только ждать. Самая опасная пора, потому что именно в таких обстоятельствах человек начинает размышлять, анализировать, оценивать и переоценивать. И в любой день этих двух месяцев он мог до конца понять, на что обрекал свой мир, — и прекратить эксперимент; я уже говорил — как. Даже необязательно было являться с повинной: просто уничтожить посадки — и дело с концом. И его даже нельзя было привлечь к ответственности за попытку глобальной диверсии: добровольный отказ от реализации преступного замысла, как известно, снимает вопрос о судебной ответственности.

— А не может ли быть, что он, считая армагское мировоззрение и политику более выигрышными для Федерации, чем политика Теллуса, пошел на это дело совершенно сознательно?

— Возможно, такие мысли у него могли существовать, но вряд ли они являлись убеждением: в таком случае и в самом деле не было бы причин для уничтожения Альфреда. Хотя могло, конечно, быть и так: он рассчитывал — или даже требовал — за свое участие в покорении Теллуса такого вознаграждения, какое нанимателям показалось слишком уж чрезмерным. Например, мог потребовать для себя президентское кресло на Теллусе, в то время как у Армага на этот счет наверняка были другие представления и кандидаты. Да, совершенно исключать и такую вероятность нельзя. Но я все же думаю: главным была боязнь, что он не выдержит двух месяцев угрызений совести — и провалит операцию.

— Ладно, — сказал Иванос. — Это уже представляет интерес в основном для историков. Вернемся к твоим похождениям.

— Ну, в них основным было одно: отсутствие у меня какой бы то ни было информации относительно уракары и возможностей ее использования. Мне сказали: ищите семена, остальное — не ваше дело. Так что осмысливать задачу приходилось уже по ходу поисков. Нанявшие меня, собственно, этого и не хотели: для них важным было — удалить меня с Теллуса и пустить вас по моему следу, чтобы вы перестали шарить в своем мире. Когда это удалось, они решили было, что я свое дело сделал и от меня тоже нужно отделаться — но так, чтобы моя судьба осталась неясной и вы занялись бы моими поисками, желая одновременно найти семена — и закрыть дело. Но тут возникла у них версия, о которой я уже говорил: что я не только по их легенде, но и в самом деле знаю, где эти семена находятся, и за мной надо следить всерьез, а не только для отвода глаз. Они поставили такую задачу перед своими представительствами во всех мирах Федерации. С другой стороны, меня не менее настойчиво искал и уцелевший Верига. У него была и своя причина разделаться со мной: он считал, что это я убил ту женщину, и этого простить мне не мог. Правда, позже мне удалось при встрече поколебать его уверенность в моей вине — он решил проверить мою версию и не стал убивать меня сразу же, потому я и сейчас жив. Таким образом, семена теперь искало множество народу: люди Синеры, Армага, люди Рынка, ну и я сам, конечно…

— При чем же тут Рынок?

— Разве не ясно? С подачи того Антиквара я с самого начала был ориентирован на проникновение на Рынок, где можно было рассчитывать на максимум информации. Подозреваю, что Антиквар сделал это по совету его армагских друзей: Рынок, по сути — закрытая территория и там было не так уж трудно контролировать меня или уничтожить, как только потребуется. Кроме того, они дали Рынку информацию о семенах, пообещав хороший куш за точную информацию о них. Так что у Зендена и прочих возник свой интерес, и какую-то часть информации они уже успели собрать — ею я и воспользовался. Верига же постоянно держал меня на прицеле и быстро обнаружил меня на Топси. Я теперь думаю, что тот унтер был его человеком, хотя долгое время считал, что он — отсюда, из нашей Службы. Если бы я решился проникнуть на Рынок сразу же, как попал на Топси, меня уничтожили бы — или, во всяком случае, попытались сразу же, я ведь был помечен маячком уже при первом визите Вериги ко мне, им удалось сделать это так, что я не почувствовал вторжения в мой организм, да и позже ничто во мне не свидетельствовало о постороннем вмешательстве. Позже, когда я узнал о маячке, то понял, что Верига с его командой в принципе принадлежал к людям "Т": такие маячки пока имеются только у них и только для нужд их собственных людей. И не случайно: на власть "Т" работают, хотя и неофициально, лучшие технологи Федерации. Благодаря этой штуке Верига мог держать меня в поле зрения постоянно или почти постоянно. Я появился у Абердоха — и туда немедленно налетел якобы патруль, на деле то был Верига со своей командой. Мне удалось тогда ускользнуть на материк, а оттуда — к деятелям "Т". Если бы Верига в тот раз выполнял их поручение, то для меня этот шаг оказался бы последним в жизни, однако то было его частное предприятие, и власть "Т" оказалась не в курсе, так что этот бросок мне сошел с рук. Там Верига потерял меня из виду: защитная технология "Т" не уступает армагской, а в чем-то ее и превосходит. Верига снова засек меня на Симоне, где вновь приставил ко мне унтера. Вериге удалось перехватить меня — но он, как я уже говорил, чуть промедлил, и мне посчастливилось в очередной раз уйти от него. Однако, прибыв на Серпу, я попал из огня в полымя: оказался в прицеле людей Армага и практически в их полном распоряжении. Думаю, что я не должен был проснуться уже в их посольстве, они не учли некоторых моих способностей и возможностей организма. Однако если бы не помог генерал (я вежливо поклонился Иваносу), то не знаю, каким путем я смог бы выбраться оттуда. Так или иначе, мне удалось все-таки оказаться на Рынке.

— Не понимаю, — прервал меня старший федерал. — Зачем вам все это было нужно, если вы знали, что семена по-прежнему находятся на Теллусе?

— А я знал? Если бы!.. Меня ведь предупредили, что кража семян грозит катастрофой одному из миров, и я искал этот мир. То, что я своего рода подсадная утка, стало мне ясно только после того, как я собрал воедино всю информацию и понял, где они, вероятнее всего, могут находиться и какому миру грозит опасность: моему.

— Вернемся к Рынку.

— Там было интересно: возникло впечатление, что Рынок серьезно заинтересован в уракаре и хочет на ней хорошо заработать теми способами, о которых они мне говорили. Похоже, что эта деза была вброшена туда — возможно, через того же Зендена, но скорее по каким-то обычным каналам: им просто продали якобы ценную информацию. Цель — еще более убедить вас в том, что семена действительно находятся где угодно в Галактике, только не на Теллусе. Они ведь прекрасно понимали, что у вас не может не быть там своего человека, постоянно держащего вас в курсе новостей.

— Полагаю, ты его вычислил?

— Уже в самом конце; вначале мне казалось, что Повидж — только деятель Рынка. Я понял, что он — ваш, когда он позволил мне воспользоваться его ВВ-транспортом, чтобы вернуться на Теллус.

— Что-нибудь еще интересного?

— Ну разве что с этими кристеллами. Я ведь не только оборонялся, но и делал дезинформационные вылазки. Все три группы охотников за уракарой интересовались, как вы знаете, кристеллой с последней записью Альфреда, рассчитывая узнать из нее место, где семена находились сейчас. Каждая из сторон очень хотела получить у меня эту кристеллу. И я не обманул ожиданий: каждый охотник получил свой трофей. И Верига, то есть Синера; и Армаг через своего посла на Серпе вместе с тамошним президентом; и, наконец, сам Рынок.

— Интересно, — проворчал старший федерал, — как это тебе удалось размножить текст, если он был закрыт от всякой попытки взлома? Где ты нашел такого специалиста? Мы сразу же пригласили бы его на работу. Поделишься?

— Нет, — разочаровал я его. — Просто потому, что его не существует. И никакой текст на самом деле не был размножен.

— Что же ты отдавал всем заинтересованным?

— Я бы назвал это куклой. У меня было четыре кристеллы, на каждой из которых были записаны цифры, полученные от генератора случайных чисел, я просто сгруппировал их, так что выглядело это как шифрограмма, и снабдил кристеллы защитным механизмом — но таким, чтобы вскрыть его все-таки можно было: для более сложного у меня не было ни времени, ни аппаратуры.

— Что же они ухитрились там прочитать, если никакого осмысленного текста там не содержалось?

— Ну, вы просто недооцениваете современную криптотехнику, — возразил я. — Если есть уверенность, что перед вами зашифрованный текст, то ваши машины раньше или позже, но докопаются до него, а проще говоря — сочинят. Это старое искусство, уже сотни лет тому назад литературоведы и критики, например, ухитрялись выискивать в произведениях очень многое, что авторам и не снилось даже в самых крутых кошмарах. Чем же нынешние компьютеры хуже, если с ними работают люди, ничем не отличающиеся от критиков? Вот они и прочли — и в каждом случае содержание оказалось другим; но они, как вы понимаете, не сравнивали результатов: каждый был уверен, что именно он обладает абсолютной истиной.

— Это к вечному вопросу: что же такое — истина, — глубокомысленно молвил старший федерал.

— Давным-давно один мудрец сказал: истина — это то, что работает, — ответил я. — И потому сейчас для меня — да и для вас тоже — истина заключается в том, что я оставлю вас здесь погруженными в размышления и поеду наконец домой, потому что и так уже я по вашей милости задержался чуть ли не на день и рискую встретить не самый ласковый прием.

— Я скажу, чтобы тебя отвезли, — сказал Иванос.

— Сэкономлю деньги, — согласился я. — Жена будет довольна.

Лючана, кажется, и не заметила, что я опоздал: она, одетая в самое ничего, пыталась навести в нашем жилище порядок, но без видимого успеха. Там работы было, я полагаю, не меньше чем на неделю. Зато Вратарь приветствовал меня, как мне показалось, с оттенком радости в голосе хотя это была, разумеется, чистой воды иллюзия. Только услышав его голос, жена выглянула в предбанник. В руке она держала мокрую тряпку, так что сердце у меня екнуло, но оказалось, что тряпка не была орудием наказания: она тут же полетела в угол.

— Не приближайся! — заявила женщина строго: — Я вся в грязи и пыли. Чем это они тебя травили?

Я даже обиделся.

— Это был прекрасный арманьяк, подлинный…

— А, так ты еще и выпил? Я тут разрываюсь на части…

— Послушай, Мартина! — сказал я урезонивающе. — То есть я хотел сказать — Ариана. Клара? Да нет, Сабина! Я думал, ты обрадуешься — услышав, что мне в конце концов заплатили за работу и я смогу отдать тебе должок: те сто штук, что ты ссудила мне на базаре…

— Сто? — возмутилась она. — А проценты? И кроме того — как насчет особой платы за то, что я тащила твою сумку с самой Топси?

— Проценты получишь натурой. Она оглядела меня с ног до головы, как будто видела впервые в жизни.

— Ты полагаешь, что еще способен на это?

— Испытай.

— Непременно. Давай в ванну — быстро!

— Ненавижу одиночество. В той лодке мы были вдвоем…

— Ну и память у тебя! — сказала она. — Ладно уж. Надо ведь как-то отметить твое появление — живым и здоровым…

Мы отмечали нашу встречу достаточно долго. Все-таки дома — это вовсе не то, что в ресторанном погребе, рыбацкой каморке и даже на постели в поселке, официально вовсе не существующем. И только потом начали разговаривать. Хотя это и разговором назвать было нельзя.

— Трудно было мотаться за мной по Галактике? И как же ты ухитрялась поспевать вовремя?

— Я как раз успела закончить работу, когда ты мне сказал, во что ввязался. Ну, когда в последний раз вышел на связь отсюда.

— Да помню я. И что же?

— Я скостила им половину договорной платы и вместо нее потребовала экстра-карту на ВВ. То есть транспорт и связь по любому каналу. Иначе мне и впрямь было бы не поспеть за тобой. Жалко было денег, конечно. Но…

— Не грусти. Мне в конце концов заплатили. И неплохо.

— Это хорошо… — сказала она уже совсем сонно. — И почему это денег всегда не хватает? Куда они деваются?

— Я попытаюсь увидеть ответ во сне, — сказал я и стал подниматься с поля битвы.

— Ты куда?

— Спи. А мне сейчас не помешает хорошая медитация. Думаю, я снова имею право говорить — с теми, кто откликается.

— Ага, — согласилась она уже сквозь сон. — Имеешь, наверное.

И вот я снова…

Поднимаюсь по крутому склону, не щадя локтей и коленок. Во плоти никогда бы не отважился на такое. Первый слой облаков остался далеко внизу, сейчас предстоит пробиться через второй сквозь густой туман, в котором не различаешь даже собственных пальцев, судорожно вцепляющихся в малейшие неровности стены, теперь уже почти вертикальной. Но миную второй слой неожиданно быстро. Вот и вершина. Пятачок, на котором устоять можно, но растянуться, чтобы отдохнуть, никак не удастся, но сюда поднимаются не для отдыха. Над головой — густая, темная синева и пристальные, немерцающие звезды. Как и тогда — нет ветра, штилевой воздух кажется непроницаемым, как сама скала. Но это меня радует: благоприятный признак. Намек на то, что я, возможно, добирался сюда и не зря. Потому что перед тем, как начать этот подъем, я ведь постарался вернуться к себе — тому, каким был перед началом путешествия по кольцу уракары, к себе — не убегающему, не убивающему, не обманывающему, не стремящемуся побольше заработать…

Теперь — последний этап: полет.

Облака, пик, сама планета — все остается далеко. Уношусь ввысь. Хотя теперь это уже не высь, неопределенное направление.

— А, ты вернулся наконец?

— Прости, — смиренно отвечаю я. — Мне снова стало необходимо если не увидеть тебя, то хотя бы услышать. И сказать: я выполнил то, что ты поручал мне.

— Это ты прости меня. Потому что этим я нанес тебе немалый урон. За это время ты не продвинулся ни на шаг. Но, поверь, просто не было другого выхода. Иначе откатился бы назад и весь твой мир.

— Я понимаю. И я не в…

Но он, как это иногда с ним бывает, меня не слушал:

— Что ждало бы вас? Снова, как это уже бывало, — потеря ценностей истинных и погоня за мишурой. Забвение духа. Внешний лоск — и внутренняя дикость. Бегом за Армагом. Но их уже ни один, даже самый продвинутый, спасти не возьмется, Теллус же уже встал, казалось, на верный путь — и снова такая угроза… Я виноват перед тобой, но перед миром — прав. И ты тоже прав. Чего ты хочешь просить у меня?

— Ничего. Просто — услышать… то, что ты сказал.

— Тогда помолчи.

А я и сам не решился бы сказать еще что-нибудь.

— Говорят о вечности, — слышу через какое-то время (тут его течение не ощущается). — И о конце света. Он будет, будет. Очередной. Но и после него возникнет цивилизация; и сейчас, может быть, решается — кто положит ей начало. Однако до этого, может быть, еще очень долго. По счету жизни.

Я не решаюсь спросить. Но после паузы он говорит и сам:

— Это не первое творение. Но еще неясно — будет ли последнее. Возможности множатся, я вижу все больше… Снова пауза. И наконец:

— Не забываю об отмеченных. Но двигайтесь, двигайтесь. Смысл этого творения — в развитии. А я увижу. Мы — те, кто тут, — все увидим. Что еще? Хорошо, что ты не очень переходил границы…

Так и не закончив, совсем как в предыдущий раз, он ушел — я сразу почувствовал, что он оказался вне моего восприятия.

Пора возвращаться. Наверное, на этом все. Пока.

Content

Владимир Михайлов
Кольцо Уракары

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10