Михальчук Вадим

Черная пустошь

Пролог

Это было смутное и жестокое время, время кровопролитных войн воинств Слуг Великих Богов, охраняющих Полигон, с бесчисленными ордами порождений Жизни, населяющей планету. На протяжении веков рабы Хозяев Стихий воевали с полчищами чудовищных тварей, стремящихся опрокинуть и смять сегменты Полигона, разбросанные по планете. Многие поколения рабов Титанов сменялись на протяжении этой бесконечной цепи войн, но Жизнь не хотела покориться железной воле Хозяев, ряды защитников Полигона редели, а природа изобретала новые виды существ, не желающих становиться слугами Хозяев Стихий.

И тогда Титаны, желая сохранить и приумножить воинство Полигона, обратились за помощью к самой природе. Трижды Они предпринимали попытки создать расу охранников, способных прожить долгую жизнь, сражаясь во благо своих Хозяев, и трижды терпели неудачу. Особенно трагической была их третья, последняя попытка.

Дважды Титаны пробовали смешать расу своих рабов с наиболее агрессивными, злобными и чудовищными тварями, населяющими землю, и дважды их Создания вызвали только омерзение и ужас у своих Создателей. Дважды Природа насмехалась над тщетными попытками простым смешением генов создать расу великих воинов. Дважды Титаны были вынуждены уничтожить плоды своего кропотливого и неблагодарного труда.

На третий раз Титаны обратили свое внимание на страшных плотоядных хищников, стаями охотившихся на свои жертвы. Титанам приглянулась их ярость, дикая звериная сила и хитрость. Выбрав самую большую стаю этих животных, Хозяева были вынуждены сами, без вмешательства своих многочисленных рабов, отловить сотню зверей, поместить в свои Чертоги и сломить их примитивные животные инстинкты Своей могучей волей. На этот раз Титаны хотели не смешения собственных рабов с животными, на этот раз Титаны хотели обернуть создания Жизни против нее же самой.

Сила разума Хозяев была велика и непостижима, всеподавляющее, покоряющее сияние исходило от них и звери испугались этой великой Силы, смутившей их животную ярость. Звери испугались своих Хозяев, а страх – самый лучший учитель для дикости. Звери с легкостью, крушившие черепа воинов Полигона, ползли на брюхе к своим новым Хозяевам, униженно скуля, как побитые собаки. Хозяева назвали зверей Псами, и так же, как обращается с собаками любой сильный хозяин, так же обращались со своими новыми рабами Титаны. Силой своего Разума Титаны вселили в Псов страх и раболепие.

Казалось, сама Природа встала на колени перед Титанами – самые яростные и неукротимые создания покорились им. И тут Хозяева Стихий совершили ошибку, хотя сами не догадывались об этом. Приручив Псов, Титаны могли бы просто натравить тварей и их многочисленных потомков на все живое, атакующее Полигон, но Хозяевам показалось это чересчур примитивным. Титаны замыслили нечто более разумное… по крайней мере Им так казалось.

Они вложили в звериные тела высокоорганизованный разум и знание, незнакомое животному миру. Титаны научили Псов размышлять, использовать новоприобретенные навыки для более эффективной войны во благо Полигона. И действительно, на первых порах довольно немногочисленная стая Псов уничтожила огромное стадо диких звероящеров, практически без потерь со стороны Псов. Казалось, ум и знания, приданные существам, прекрасно приспособленным для убийства, наконец-то принесли свои плоды. Титаны представляли, как послушные Их воле Псы истребляют все живое, грозящее обрушить Полигон, и это казалось Хозяевам достойным ответом, насмешкой в глаза неукротимой Природы, осмелившейся противиться воле Титанов.

Титаны были уверены в абсолютной покорности и преданности Псов, так же как и были уверены, что разум Псов рабски предан Воле Хозяев. Они ошибались.

Титаны обратили свое внимание на материк, сплошь покрытый вековечными лесами, хранившими в своем сумраке множество древних тайн и источников первобытной энергии. Эти источники были некогда игрушками Великих Богов, покинувших планету, теперь же они использовались, чтобы поддерживать и питать энергией сегменты Полигона. Высокие энергетические башни из черного небесного камня высоко и гордо возносили к облакам острые шпили, как бы насмехаясь над великим зеленым океаном колышущейся листвы. Призрачное белое сияние окутывало Башни сверкающим коконом в ночной темноте, распугивая чудовищные зловещие тени. Но одного страха перед мощью Полигона было недостаточно, чтобы предотвратить возможное разрушение Башен под натиском сопротивляющейся Титанам Жизни.

Все племя Псов с их потомством было выпущено на волю на пространства этого огромного материка, сплошь покрытого лесами, из густой листвы которых на севере поднимались отроги древнейших гор. Псам было сказано: «Охранять Башни и истребить чужаков». Без малейших сомнений вожак Псов склонил свою чудовищную голову перед своими Хозяевами, а затем племя исчезло в сумраке лесов…

На протяжении трех столетий племя Псов сражалось за древний материк, уничтожая всех, кто стоял на их пути. На протяжении трех столетий, подчиняясь приказам Хозяев, Псы стерегли Башни. На протяжении трех столетий племя Псов росло, и самки Псов рожали новых бойцов. На протяжении трех столетий Псы скрывали ненависть к своим Хозяевам и терпеливо ждали своего часа.

Почему Псы ненавидели Титанов?

Потому, что Псы помнили, что когда-то они были свободными и помнили, как они стали рабами. Они помнили это и желали отомстить…

Прошло еще два раза по сто лет. Лесной материк был очищен от всех живых тварей, активно воевавших со слугами Полигона. Псы истребили все враждебные племена, все орды первобытных зверолюдей, все стада хищников, способных когда-нибудь напасть на Полигон. Псы оставили только стада разнообразных травоядных – для собственного пропитания, не тронули Псы мелких грызунов и прочих мелких тварей, не тронули мелких пресмыкающихся и рептилий, и, естественно, не смогли добраться до птиц. Псы оказались единственными владельцами огромных территорий, на которых было все – пища, вода и пространство для жизни.

И тогда Титаны предстали перед своими, как им казалось, рабами и призвали к себе Псов: «Бегите к хозяевам, Псы, ваше дело сделано, пора возвращаться домой».

Леса ожили тысячами Псов, они вышли из теней деревьев, сильные, неукротимые, непокоренные. Они предстали перед Титанами, но не приблизились.

Вперед вышел потомок первого вождя Псов и прорычал на своем зверином языке:

– Мы уже дома.

– Как смеешь ты говорить с Нами, пес?! – вскричали Титаны в ярости.

– Смею, – рассмеялся Вожак лающим звериным смехом и все племя подхватило этот угрожающий хохот.

Поднялся ветер и, казалось, что деревья своими ветвями аплодируют и смеются над Хозяевами Стихий.

Ярости Титанов не было предела. Они обрушили на леса ураган молний и смерчей, многовековые деревья валились на землю, как трава, небрежно сорванная сильной рукой, полыхало пламя небесных костров, но Псы были хитры и сумели избежать гибели, быстро отступив под тень спасительного леса. Когда ураган стих, покорный воле Хозяев Стихий, Титаны услышали звериный рев Вожака:

– Вы можете сжечь все леса, обрушить все скалы, сокрушить небо и бросить его на землю, но вам никогда не сделать нас вашими рабами. Теперь мы – свободны.

– Мы уничтожим вас! – крикнули Титаны и снова леса ответили им смехом:

– Попробуйте, бывшие хозяева, попробуйте. Мы спрячемся в тени деревьев, мы убежим быстрее ветра, мы нападем на вас сзади, чтобы не видеть ваших глаз. Мы – быстрее солнечных лучей, наши лапы ступают тише муравьев, мы здесь дома, а вы в гостях. Убирайтесь, вам все равно не покорить нас.

И леса бесшумно сомкнулись перед глазами Титанов, скрывая Псов. И поняли Титаны, какую ошибку они совершили, вложив разум в бессловесных животных…

Титаны направляли на материк армию за армией, но Псы неизменно разбивали их. Воинство Полигона попадало в засады, бесполезно преследуя мелькающие в лесном сумраке тени, воинство Полигона познало в полной мере ужас ночной резни, которую устраивали им Псы. Деревья были Псам защитой, ярость Псов была всесокрушающей, хитрость Псов превосходила все мыслимые и немыслимые пределы.

В последней попытке покорить Псов Титаны отправили на материк драконов и василисков, но Псы уничтожили их всех. Лес был их главным безмолвным союзником, Псов было слишком много. Они действовали, как делают все хищники – нападали всем скопом на одиночного врага и, не обращая внимания на собственные многочисленные потери, убивали огромных животных. Когда тело последнего дракона исчезло под грудой яростно воющих в пылу битвы Псов, Титаны… не испугались, нет! Подобным существам неведом страх в обычном его понимании, но чувство, зародившееся в Хозяевах Стихий, было сродни уважению. Они предприняли последнюю попытку вернуть Псов, обещая все простить и поставить Псов во главе своего уже немногочисленного войска.

Титаны, в облике трех главных стихий – столба огня, водопада воды и колонны из земли, предстали перед Псами. Они сказали:

– Вернитесь, Псы.

Рычание, донесшееся из леса, было им ответом:

– Мы больше не Псы, мы – сейры, так мы называем себя сами. Мы никогда не вернемся к вам!…

Они действительно больше никогда не вернулись к Хозяевам Стихий. Весь материк оказался в их власти, власти сейров.

Как бы иронично это не выглядело, но Титаны добились своего: материк был очищен от враждебных сил, Башни охранялись воинством охранников, равных которым не было на всей планете, но никто не мог подойти к башням, кроме сейров.

Остатки Полигона скрыло время – тайные тропы, невиданные сооружения, пещеры, хранящие в себе таинственные механизмы – все покрылось землей и пылью, все заросло мхом, все предалось забвению, кроме Башен. Они, как и прежде, хранили в себе древнюю энергию, только отдать ее было некому и незачем. Вокруг Башен не росли деревья – во время буйных гроз излишки энергии, соперничающие с яростными небесными молниями, выжигали все живое вокруг. Башни стояли в центрах огромных черных кругов, неподвластные времени, все так же горделиво возносясь в небо…

Время шло, одно поколение сейров сменяло другое. Никто из потомков бывших Псов уже не помнил, как все было раньше, они просто жили так же, как жили их предки до них. Сейры охотились, рожали детенышей и только когда случай приводил их к Башням, в душах сейров возникало смутное чувство, похожее на грусть. Сейры забыли Хозяев, но Хозяева не забыли про них…

Глава первая. Высадка.

Это было очень давно. Тогда земля была молодой и сильной, деревья и травы изо всех сил тянулись к солнцу, и наше племя сейров было весьма многочисленным. Мы жили стаями по пятьдесят – шестьдесят сородичей, самцов и самок. Наши самки, яссы, в свой срок благополучно разрешались бременем приплода и редко рождалось менее трех-четырех малышей. Наша стая тогда владела черными лесами вокруг озер, рядом с горами. Мы жили охотой и не было среди живых никого сильнее нас, сейров.

Помню, как мы охотились ночью. Две луны в небе освещали землю, но и без их тусклого света мы прекрасно видели в темноте. Стая бесшумно стелется по земле и чуть примятая трава тут же выпрямляется, так легки наши шаги. Мы мчимся по следу большого стада мойли, рогатых копытных, поедающих траву и ветви молодых деревьев. Легкие наполнены ветром, несущим запах трав, глаза широко раскрыты, лапы мягко ступают по земле.

Я был одним из самых сильных самцов и поэтому бежал чуть позади вожака. Вожак, крупный черный самец с разорванным в схватке ухом, бежит, низко наклонив голову. Мои уши слышат негромкий топот копыт и рев, говорящий о том, что мойли почувствовали погоню.

Пьянящий восторг от предвкушения добычи наполняет меня и вой охотника несется по лесу в покрытое тучами небо, к свету лун. Я удваиваю усилия и стая вылетает на небольшую ложбину между холмами. Стадо несется туда же, но они слишком медлительны для нашего бега.

Вожак подает сигнал и две группы самцов отделяются от стаи, заходя справа и слева, чтобы окружить стадо и не дать возможности уйти. Еще немного – и добыча будет нашей!

Мы окружаем стадо и вожак, опытный и бывалый охотник, отрезает от основной массы быков двоих, кажущихся медленными и неповоротливыми. Эти двое – старые самцы, один из них хромает на правую переднюю ногу, но они еще сохранили силу молодости и опыт зрелости. Они наклоняют головы, и ветви их рогов угрожающе целятся в нас, отгоняющих их от стада.

Стая плотным кольцом окружает быков и погоня прекращается. Стадо уносится дальше, перепуганные самки и детеныши уносят за собой запах страха, пыли и пота.

Быки фыркают, низко опустив головы. Они стоят спина к спине, ожидая атаки, которая незамедлительно начинается. Мы бросаемся на них, но взмах головы с налитыми кровью глазами заставляет нас попятиться. Рога угрожающе режут воздух, копыта роют землю. Один из нас бросается на хромого быка, но ему не хватает скорости. Удар копытом останавливает его короткий полет. Хруст сломанных костей – безжизненное тело нападавшего падает на землю.

Этот хромой не так уж и стар.

Мы меняем тактику и нападаем с боков. Быки крутятся на месте, защищаясь рогами, они устало ревут, с их толстых, обросших шерстью губ слетают хлопья пены. Им не выдержать нашего темпа, мы быстрее их.

Еще один из наших катится по земле с окровавленным боком от удара рогом.

Движения быков становятся все медленнее. Их реакция уже не так быстра, на их мощных телах красными пятнами расцветают раны от наших зубов. Им не протянуть долго. Мы кружим вокруг них в смертельном танце и ничто не может остановить нас.

Вкус крови хромого приятно освежает мой язык. Бык устало отворачивается от меня, отражая атаку моего сородича, и я решаюсь. Короткий, в три шага разбег, недолгий полет… и мои зубы впиваются в шею жертвы.

Яростный рев сотрясает холмы, но я едва обращаю на него внимание. Я вгрызаюсь в теплое мясо, мои когти полосуют шею быка. У него нет ни малейшего шанса. Толчки, сотрясающие его усталое тело, ясно говорят мне о том, что остальные также успешно атакуют быка.

Бык снова ревет, но в этом реве нет больше ярости, в нем только боль и тоска. Он шатается, пытаясь сбросить нас, но его силы вытекают вместе с горячей кровью. Его тело подается подо мной и он валится на землю, как дерево, пораженное молнией. Он падает, поджав ослабевшие ноги, и я уже не слышу ничего, кроме стука собственного сердца.

Когда я поднимаю голову от туши быка, я замечаю второго, лежащего на траве. У него вспорот живот.

Вожак сидит чуть поодаль, облизывая переднюю лапу. Все остальные продолжают есть.

Охота закончена.

…Вот так мы и жили, не боясь никого и ничего, до тех пор, пока наш мир перестал быть для нас таким безмятежным.

Однажды, когда только сошел снег и южный ветер шумел в ветвях высоких деревьев, мы услышали гром в небе. Это был гром без грозы, при ясном небе. Яркая молния полыхнула в небе и огненная звезда пронеслась по небу. Раздался глухой удар, и земля вздрогнула. Мы упали на землю, растерянные и оглушенные…

* * *

– Все будет не так, как в первый раз, – сказал Адам Фолз перед тем, как все начали готовиться к высадке.

– О чем ты говоришь, Фолз?

– Какой еще, к черту, «первый раз»?

На него со всех сторон сыпались вопросы и ему пришлось отвечать. Сложное это дело – говорить перед четырьмя тысячами мужчин и женщин, собравшихся на заброшенном сельском аэродроме вблизи Балтимора для того, чтобы начать новую жизнь на другой земле. Четыре тысячи мужчин и женщин – много бывших профессиональных военных, несколько десятков лесорубов из Канады, бородатых здоровяков, в подпитии пристающих к чужим женщинам, из-за чего было уже несколько драк. Среди них чужеродными выглядели очки профессора Бориса Мазаева – профессора-атомщика из России, эмигрировавшего в Штаты несколько лет назад. Трое его коллег: Николай Верховин – инженер-электрик, Сергей Дубинин – биолог, Владислав Сергеев – военный врач, хирург от Бога, успевший побывать во многих «горячих точках» – тоже эмигранты из стран СНГ. Они плотной группой стояли позади Адама Фолза, одетого в старую полевую форму без знаков различия. Адам Фолз – бывший полковник армии США, бывший «зеленый берет», недавно вышедший в отставку.

Адам Фолз стоял перед толпой людей, бросивших все свои дела, и вспоминал, как это все началось…

Началось все больше года назад, с голоса, возникшего в голове Фолза. Этот голос убаюкивал, шептал что-то непонятное, незнакомое. Фолз уже почти засыпал и ему показалось, что это голос мамы, такой далекий, приятный, почти забытый.

«Хочешь, я покажу тебе сон?» – прошептал голос.

Фолз ничего не имел против, и темнота, в которой прыгали разноцветные пятна, сменилась удивительной картиной.

У него не было тела, он не ощущал собственного веса, он летел высоко над землей. Восторг, охвативший Фолза, был сродни тому полузабытому восторгу из детства, когда летишь над землей, высоко-высоко, словно птица. Ты – легче ветра, ты – выше птиц, ветер поднимает тебя на своих крыльях и ты летишь, летишь…

Фолз посмотрел вниз. Под ним, насколько хватало взгляда, до самого горизонта тянулось темно-зеленое пространство, океан деревьев, по его неровной, колеблющейся поверхности ходят волны – деревья качает ветер. Далеко, впереди – горы, их вершины укрыты белыми шапками снегов и дымкой туманов. Полет замедляется, Фолз планирует вниз, медленно и плавно, как лист в безветрие падающий с дерева. Вот и верхушки деревьев, Фолз инстинктивно сжимается – неприятное воспоминание о том, как вертолет с его десантной группой сбили над Панамой – но сознание того, что все происходящее – сон, успокаивает его. Верхушки деревьев медленно уходят вверх и Фолз, впервые за весь сон, ощущает, как его босые ноги ступают по прохладной земле, укрытой ковром осенней травы. Он слышит журчание ручейка где-то близко, совсем рядом, он слышит шелест листьев над головой, чувствует, как ветерок приятно холодит его лицо. Деревья кажутся такими высокими, что ему кажется, будто они держат на своих ветвях небо. Он делает шаг и рукой касается шершавой на ощупь коры дуба-исполина. В первый раз за этот сон ему кажется, что все вокруг какое-то слишком уж реальное. В настоящих снах такого не бывает – в снах или много цвета или все черно-белое, звуки слишком громкие или наоборот – никаких звуков, а в этом сне слишком большой спектр ощущений – зрительных, слуховых, осязательных. Ноздри Фолза трепещут и он ощущает мощные запахи леса – подгнивающих листьев, ароматы трав, запахи древнего леса, незнакомого с топорами и бензопилами. Фолзу кажется, что все это – не сон, что все это происходит по-настоящему. Эта мысль приходит к нему, когда он прикасается к коре дуба, это слишком реально для сна – кора крошится под его пальцами, по стволу дерева на уровне глаз пробегает паук, шелест дубовых листьев до боли реален.

«Это все может быть твоим», слышится голос в его голове и Фолз испуганно оборачивается, вокруг никого нет, ему явно все это послышалось.

«Нет, все это – реально и все это может быть твоим», снова слышится голос. Это не голос мамы, как показалось вначале, этот голос просто маскировался под него в самом начале сна, но теперь в этом голосе проскальзывают незнакомые ледяные нотки. Это – не голос человека, так кажется Фолзу, он чувствует это, он не знает как, но чувствует.

Фолз вздрагивает и просыпается. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывают «02.02», как будто результат ничейного матча на футбольном поле. «Странный сон», думает Фолз с сожалением. Сожаление – оттого, что Фолзу понравилось ощущение полета, ему очень понравился лес, такой чистый и прекрасный в своем величии, но этот голос – бр-р-р! Голос ему совсем не понравился.

Генерал нашаривает пачку сигарет на тумбочке, его ловкие пальцы уверенно находят зажигалку и он закуривает, выпуская невидимый в темноте дым.

– Странный сон, – говорит он и его голос кажется ему хриплым…

Всю оставшуюся часть ночи он не спит, курит сигареты одна за другой, не зажигая свет. Он размышляет над тем, как в течение жизни меняются взгляды и стремления. Он вспоминает себя – молодой лейтенант после военного училища, не нюхавший пороха, без всякого опыта во главе взвода солдат-профессионалов – как он тогда мечтал послужить родине, отдать за нее жизнь во имя свободы. Родины… Той самой родины, которая посылала его и его людей, без всякого прикрытия, без официальной поддержки, без права погибнуть или попасть в плен, разгребать всякое дерьмо: уничтожать террористов в странах третьего мира, воевать с наркокартелями в джунглях Южной Америки, глотать ядовитые газы на Ближнем Востоке. Он терял людей, своих самых близких друзей и одновременно терял иллюзии и высокие идеалы.

С гибелью своих солдат Фолз ясно осознал единственный верный и непреложный факт – в мире нет идеалов и нет справедливых войн. Нет ни одной войны, кроме разве что Второй Мировой, в которой бы не были замешаны грязные деньги и подлые интересы корпораций, концернов, правительств. Любая война, явная или неявная, начинается только из-за того, что кому-нибудь захотелось больше власти, больше денег, больше крови. Каждая война замешана на крови рядовых работников войны – солдат, таких же, как он.

Он умел воевать, видит Бог, его этому учили, но все чаще и чаще ему хотелось обрести цель, ради которой стоило воевать. Фолзу хотелось идти в бой за какое-нибудь настоящее дело, а не по приказу, засекреченному в трех инстанциях, приказу какого-нибудь хитрого выскочки-конгрессмена или сенатора, который видит войну только в новостях CNN. Всю жизнь ему, полковнику войск особого назначения, приказы отдавали люди, не представляющие, что же это за кошмар – хладнокровно стрелять в людей, бесшумно работать ножом, чувствуя, как сталь входит в чужое человеческое тело, как чужая кровь течет по рукам. Ему отдавали приказы бывшие адвокаты и юристы, привыкшие за деньги играть чужими жизнями, прикрываясь ворохом бумажных слов. Ему отдавали приказы генералы, всю свою жизнь просидевшие в штабах на теплых должностях, генералы, не знающие что значит тащить на загривке своего друга, наступившего на противопехотную мину и истекающего кровью, сутками лежать в засаде под проливным дождем в грязи, слышать в наушниках предсмертный хрип своих друзей, видеть их простреленные тела, их кровь.

Он ненавидел лицемерие всю свою жизнь и всю жизнь жил с этой ложью, потому что все еще хотел верить в справедливость. Точку в своей карьере он поставил сам, вернувшись из очередной операции из очередного конфликта на Балканах. Его группа попала в засаду, албанцы численностью превосходили их вдвое. Потеряв убитыми семь человек, Фолз и его парни вырвались на захваченном у противника грузовике. Глядя на семь тел, накрытых брезентом, в кузове армейского грузовика, он не почувствовал ничего – ни горечи, ни ярости, ни сожаления. Когда он понял, что вид его мертвых солдат, еще час назад бывшими молодыми здоровыми парнями, ничего не вызывает в его душе, то ужаснулся. Ужас был в том, что ему уже все было все равно.

Он вернулся в Вашингтон, отчитался перед начальством и побывал на похоронах всех его погибших парней, по-прежнему с выжженной пустыней внутри. Когда он узнал, что в порыве очередных сокращений бюджета на оборону, семьям погибших урезали пенсии, то в молчаливой холодной ярости дошел до начальника штаба округа, его непосредственного начальника, приказы которому отдавались непосредственно в Белом Доме, долго орал на него, ничего не добился и написал рапорт об увольнении в запас. Быстрота, с которой его рапорт был подписан, навела его на нехорошую мысль, что его, полковника Адама Фолза использовали, как кусок туалетной бумаги. Тогда он уехал на север, поближе к Канаде, купил себе сельский дом и стал там жить.

Дом казался ему пустым, как и его душа. Он много бродил по лесам, рыбачил, проходил по десять миль в день, но его душа не могла найти покоя. Ему казалось, что вся его жизнь, все его поступки, его преданность оказались никому не нужны, даже и ему самому.

Тогда ему был предоставлен еще один шанс…

Сон повторился и на следующую ночь, он был еще более реальным, если такое может быть. Все повторилось до мелочей, вплоть до звуков и запахов. Голос снова сказал ему «Все это может быть твоим» и Фолз закричал во сне:

– Что – все?!

«Все», спокойно ответил ему голос, в котором уже не было ничего человеческого. «Эти леса, горы, планета – все».

– Так это – другая планета? Я так и знал, – облегченно вздохнул Фолз, не дождавшись ответа, – я чувствовал, хоть это все так похоже на Землю, что это – не Земля. Где это?

«Тебе так важно знать название?», без интереса спросил голос.

– Вообще-то, нет. Кто ты?

«Ты можешь звать меня Хозяином Стихий».

– Хозяином, – протянул Фолз, – с некоторых пор мне не нравятся хозяева.

«Мне это безразлично».

– Что ты хочешь?

«Ты можешь мне помочь».

– В чем?

«Освободить леса, которые ты видел для себя и своего народа».

– Освободить от кого?

«Ты увидишь…»

И он действительно увидел. И был этому вовсе не рад…

В начале следующего «сеанса связи», как Фолз называл эти ночные разговоры, он спросил у Неизвестного:

– Откуда я знаю, что я разговариваю с инопланетным существом, а не сошел с ума?

«Ты думаешь, что твой мозг работает в диссонансе с твоим сознанием?», поинтересовался голос.

– Что-то вроде того, – сказал Фолз.

«После нашего разговора ты увидишь на своей коже светящийся в темноте знак. Это – древний знак огня. Спустя какое-то время этот знак потускнеет и исчезнет, но ты сможешь вызвать его в любой момент, по собственному желанию».

– Как?

«Ты узнаешь, как».

Неизвестный рассказал ему все: о богах, ушедших в неизвестность, о Хозяевах Стихий, о Полигоне, медленно умирающем на далекой планете, созданной давным-давно, и о первой попытке Хозяев использовать людей вслепую.

"Первая партия переселенцев, Первых Людей, в течение некоторого интервала времени, назначенного нами, должна была доказать свое право на существование. В течение этого времени мы оказывали Первым Людям посильную, но неявную помощь. Практически вся группа людей ничего не знала об истинном назначении высадки, ни о цели переселения. Это было одним из условий испытания, определенного нами. Надо отметить, что Первые Люди выдержали испытание, после чего были лишены нашей постоянной опеки, и это является их самым большим и опасным испытанием.

Со второй партией, если она будет сформирована, мы не хотим устраивать никаких проверок, так как люди доказали свою состоятельность при достижении целей, поставленных нами. Это не значит, что мы лишим вторую партию поддержки, отнюдь. Мы окажем вам любую посильную помощь, но только до того момента, как вы достигнете места назначения. После этого никакой помощи от нас не будет. Таким будет ваше испытание".

– Значит, вы поможете нам во всем здесь, на Земле, а там, в вашем мире, вы умоете руки?

«Минуя словесную риторику – да. Но не надо забывать о том, что мы дадим вам знания, которых не было у Первых Людей. Мы научим вас обращаться с силой, мощь которой вы не в состоянии себе представить. Первичная форма этой силы заставляет планеты вращаться вокруг своих светил, планетные системы кружатся в водоворотах звездных скоплений благодаря этой силе, галактики совершают свой бесконечный путь, повинуясь этой силе. Эта сила держит вместе мельчайшие элементарные частицы и целые миры. Вам будет дано знание лишь о некоторых приложениях этой силы, но этого будет более чем достаточно».

Фолз долго молчал, прежде чем ответить. Голос тоже молчал – Хозяева Стихий проводили в ожидании тысячи лет, это было им не в новинку. Фолз взвешивал все «за» и «против»: «Конечно, я хотел бы поселиться в новом мире, в котором нет атомных реакторов и термоядерных ракет, нет террористов и религиозных фанатиков, нет лживых правительств и несправедливых законов, нет телевидения, засоряющего мозги, нет ядов в воздухе и земле. Жить в мире, который не знает, что такое разрушающийся озоновый слой, Чернобыль, концлагеря, фашизм, коммунизм и прочие „измы“ – было бы интересно. Но, с другой стороны – эта земля уже занята животными, перед которыми спасовали существа, мощь которых сравнима только с мощью богов! Какой шанс для нас выжить там, на чужой планете, отрезанной раз и навсегда от Земли, от любой поддержки?»

– Но ведь это же просто животные? – сказал Фолз.

Голос немного помедлил с ответом:

«Они хитры, умны, изобретательны и неукротимы. Они сильны, сильнее любого человека, если ты имеешь это в виду».

– Тогда вы отправите людей на верную смерть, я с этим не согласен, – твердо отчеканил Фолз.

«Послушай меня, человек», сказал голос и впервые Фолз услышал в этом голосе кое-что человеческое – усталость, «просто послушай и не перебивай. Да, сейров много, они сильны, они умнее любого хищника на вашей планете, но все же они звери по сути своей. От тебя, да и от всех остальных, кто согласится на переброску, зависит, справятся люди с сейрами или нет. Мы дадим вам неиссякаемый источник энергии и научим, как им пользоваться. Вы сможете выбрать любую вашу технологию, любое оборудование и приборы, вы сможете взять вдвое больше того, что взяли с собой Первые Люди. Ваша задача – усвоить наши уроки и применить их в деле. Ваша цель – истребить сейров, очистить лесной материк и охранять Башни. Неужели ты не понимаешь, человек, что любая Башня будет вашей крепостью, овладеть которой сейры будут просто не в состоянии? Неужели ты не понимаешь, что энергию, скрытую в Башнях, вы, с помощью вашей же техники, повернете против сейров, чтобы уничтожить их?»

– И все же это слишком опасно, – тихо сказал Фолз.

«Жить в вашем мире тоже опасно», сухо парировал голос.

Фолз промолчал.

«Хорошо, я дам тебе время подумать над моим предложением. И не надо медлить с ответом – тебе предстоит собрать четыре тысячи человек». Голос пропал.

Какое-то странное зеленоватое свечение мерцало в темноте. Фолз испуганно вскрикнул – его руки были объяты пламенем, но он совсем не чувствовал боли. Кисти рук были покрыты языками бледно-зеленого огня. Фолз осторожно поднес руки к лицу и почувствовал приятное тепло – колдовское пламя грело, но не обжигало. «Это, наверное, тот знак огня, о котором говорил Неизвестный», подумал Фолз. Он долго лежал в своей кровати в темноте, и смотрел на мерцающие блики неземного огня. Он смотрел, как пламя лижет ткань простыней и, помимо воли, удивлялся тому, что они не горят. Фолз долго не мог заснуть, его мучил один вопрос: во время двух «сеансов связи» он так ни разу не спросил у Неизвестного, почему тот выбрал именно его?…

На следующий день Фолз позвонил двум старым друзьям: Майклу Фапгеру и Ричарду Вейно и пригласил их к себе. Они служили и воевали вместе. Фапгер вышел в отставку двумя годами раньше Фолза, Вейно был наемником, месяц назад вернулся из Африки. Им, как и Адаму, уже порядочно стукнуло под сорок, они, как и Фолз, были сыты по горло бесконечными тайными и явными войнами, каждый из них терял друзей практически на всех континентах. Фапгер и Вейно воевали вместе с Адамом на протяжении десяти лет, потом судьба развела их в разные стороны, но они не теряли друг друга из виду, напоминая о себе телефонными звонками, редкими короткими письмами и еще более редкими встречами.

Когда машина Фапгера подъехала к дому, Фолз сидел в кресле на открытой веранде перед домом. Прохладный ветерок ранней осени шевелил увядающую траву и Фолз подумал, как все-таки погода на Земле похожа на погоду на той, далекой планете. Старый, потрепанный «додж» Фапгера с коричневыми пятнами грунтовки на капоте и передних крыльях прошуршал по гравию подъездной дорожки и остановился перед домом. Фапгер, крупный, метр девяносто, с плечами профессионального футболиста и руками, похожими на лопаты, был похож на добродушного медведя. Глядя на его улыбающееся чисто выбритое лицо, поношенную куртку, вытертые джинсы и армейские грязные ботинки, вряд ли кто-нибудь мог бы предположить, что это – в недалеком прошлом диверсант-спецназовец, способный голыми руками разорвать подкову или поднять трехосный грузовик. Фолз сбежал по ступенькам к Фапгеру и они обнялись, похлопывая друг друга по спине.

– Черт, рад тебя видеть, старик, да, рад тебя видеть, – Майкл отпустил Адама и крепко сжал его плечи.

Адам улыбался, глядя на него. Нельзя было не улыбнуться в ответ, когда тебе улыбался Майкл Фапгер, улыбался во весь рот, показывая белые зубы. По большей части эти зубы были искусственными – память о разбившемся вертолете в Панаме.

– Все такой же крепкий медведь, – хлопнул Адам Майкла по плечу.

– А что со мной сделается? – засмеялся Майкл.

– Позавтракаешь? – спросил Адам.

– Спрашиваешь, – фыркнул Фапгер в ответ, – я ехал сюда двенадцать часов.

– Все еще не можешь летать?

– А, – коротко махнул рукой Майкл и Адам молча кивнул – тот сбитый вертолет в Панаме, в котором летела группа Фолза, стоил жизни семерым, у Майкла было ранение в голову и контузия, у Адама сломана правая рука и три ребра.

Майкл после этого панически боялся летать, предпочитал наземный транспорт.

Адам провел Майкла в дом, налил ему большую кружку черного кофе, поставил на плиту сковороду, бросил на нее кусок лярда. Достал из холодильника яйца, бекон, хлеб и начал готовить завтрак. Майкл сидел за столом, с удовольствием вытянув ноги и с шумом прихлебывал горячий кофе.

– А малыш Ричи еще не появился? – спросил у Адама Майкл.

– Его самолет будет только через час, – ответил Адам, бросив на сковороду весь имеющийся в холодильнике бекон – он знал аппетиты Фапгера.

– В отличие от тебя, Ричи не боится летать, – беззлобно поддел Майкла Адам, поднимая вилкой куски поджаривающиеся куски бекона.

– Так он же снайпер, у них всегда с головой были проблемы, – невозмутимо заявил Майкл. – Кстати, дай хлеба, а то просто кофе – это хорошо, а с хлебом – еще лучше.

– Держи, – Адам перебросил ему ломоть хлеба.

– А булочек с корицей нет? – откусывая, поинтересовался Майкл – он очень любил булочки с корицей.

– Нет, за ними надо в город ехать.

– Жаль, жаль.

Адам разбил над сковородой десяток яиц – семь для Майкла и три для себя. В кухне аппетитно запахло и Адам услышал, как бурчит у Майкла в животе.

Когда яичница была готова, Майкл разложил ее по тарелкам, и подал на стол. Майкл не заставил просить себя дважды.

– Пива? – спросил Адам, открывая холодильник.

– Да, будь добр, – прочавкал Майкл.

Адам открыл две банки пива и завтрак получился на славу.

– Фф-у-у, – с удовольствием протянул Майкл, отодвигая свою тарелку, дочиста вычищенную корочкой хлеба, – здорово. Черт, как же на природе тянет пожрать от души, ты заметил, Эйд?

– Ага, – ответил Фолз, наливая кофе.

– Свежий воздух, сигнализация под окнами не воет, в подъезде шприцы использованные не валяются, черт, Эйд, да у тебя тут просто райский уголок.

– Что-то вроде.

– Ты не против, я у тебя поживу недельку?

– Да ради бога.

– Черт, здорово, – протянул Майкл, отхлебывая кофе из кружки.

– Хочешь покурить на веранде?

– «Покурить на веранде», – мечтательно протянул Майкл, с любовью глядя на друга, – прямо как фраза из «Унесенных ветром». Культура, одно слово, «не желаете ли, сэр, выкурить на веранде сигару»? – улыбаясь, сказал Майкл.

– Размечтался, «сигару», – добродушно проворчал Адам, – я не Рокфеллер. «Честерфилд» устроит сэра?

– Конечно, устроит, особенно если учесть, что у сэра вообще нет ни одной сигаретки.

– Бери кружку и пошли.

На веранде они уселись в кресла, закурили сигареты.

– Ты вроде бы бросил армию? – осторожно спросил Майкл.

– Да, надоело все. Всю жизнь работаешь, что-то пытаешься доказать, веришь, что все, что ты делаешь – во имя высоких целей, а на самом деле все это никому не нужно. На гражданке все гораздо грязнее: приходит некто из конгресса к нашему генералу и говорит: «Я вам финансирование по полной программе, а вы своих ребят пошлете туда-то и туда-то, чтобы они там сделали то-то и то-то». Вот и все. Как главари мафии посылают на разборки своих боевиков – так и нас посылали.

– Можно подумать, ты раньше об этом не знал.

– Да знал я, – раздраженно потушил сигарету Адам, – только надеялся всегда, что все изменится, будет честно, по справедливости.

– А ничего не менялось.

– Да, все становилось хуже некуда.

– И ты ушел.

– Купил дом подальше от всех и уехал.

– Ты нас вызвал просто так или по делу?

– Потом.

– Ладно.

Они замолчали.

– Ричи будет часа через полтора? – спросил Майкл, зевая.

– Скорее, через два – дорога сюда никакая.

– Ага, я заметил. Слышишь, Эйд, я пойду, подремлю в твоей хибаре часок?

– Валяй.

Майкл протопал в дом. Скрипнула, закрываясь внешняя дверь, забранная мелкоячеистой металлической сеткой. Майкл молча сидел на веранде, изредка закуривая. Ему было о чем подумать…

Ричард приехал через два с половиной часа. «Бьюик» с наклейкой агентства по прокату автомобилей тихо, с выключенным двигателем, подъехал к дому и остановился рядом с машиной Майкла. Адам также сбежал по ступенькам крыльца вниз, навстречу Ричарду, невысокому, жилистому, одетому в кажущийся неуместным в сельской местности черный костюм с галстуком, черные кожаные мокасины и длинное плотное пальто, небрежно накинутое на плечи.

Они обнялись.

– Здравствуй, Адам, – едва заметно улыбаясь, тихо сказал Вейно.

– Привет, Ричи. Ты загорел. Как работа?

– Не спрашивай, – помрачнел Ричард.

– Позавтракаешь?

– Спасибо, Эйд, поел в самолете.

– Эту бурду в эконом-классе?

– Я взял с собой обед из китайского ресторанчика, из трех блюд, между прочим, и неплохо поел.

– Все еще любишь китайскую кухню «Дедушки Вонга»?

– Грешен.

Они молча вошли в дом. На диване в гостиной, вытянувшись во весь свой гигантский рост, спал Майкл. Спал, как осторожный, опасный зверь, беззвучно.

– Как он? – шепотом спросил Ричард.

– На мели, – также шепотом ответил Адам, слегка улыбнувшись.

Ричи тоже улыбнулся в ответ.

– Не надо закладывать меня, старший, – проворчал, мгновенно проснувшись Майкл, – тот факт, что я приехал к тебе на своей помятой развалине, говорит только о том, что я без ума люблю эту железяку. Тот факт, что у меня не было сигарет, говорит о том, что я опять собирался бросить курить, а то, что я был голоден, как волк… Так я всегда голоден, как волк. К тому же, я не виноват, что эта чертова лошадь, на которую я поставил свой военно-пенсионный чек, сдохла на втором круге, меня накололи, говорили, что лошадь заряжена.

– Все еще веришь букмекерам на ипподроме, Здоровяк? – спросил, улыбаясь Ричард.

– Малыш Ричи, – улыбнулся Майкл и, одним прыжком вскочив с дивана, обнял Вейно так, что у него затрещали кости.

– Как Африка? – спросил Майкл.

– Не спрашивай.

– Понятно.

– Господа, если официальная часть закончена, я хотел бы вам кое-что показать. Сядьте, пожалуйста, на диван, – сказал Фолз.

Майкл и Ричард сели на диван, удивленно глядя на Адама, задергивающего шторы.

– Мы будем смотреть кино, старший? – хохотнул Майкл.

– Нет.

Адам встал перед ними и закрыл глаза. Он думал о голосе, о том, как он говорил о знаке, и вспомнил, каким страшным показался ему колдовской огонь в первый раз. Его кисти стали горячими и теплый воздух лапками муравьев побежал по рукам.

– Черт, черт, черт меня побери…, – Адам услышал прерывистый шепот Майкла и открыл глаза.

Он рассмеялся, увидев удивленное выражение лиц своих друзей.

– Видели бы вы себя – ни дать, ни взять, пластмассовые пупсы.

– Иди ты, Эйд, – ошеломленно пробормотал Майкл, приближаясь к Адаму.

Руки Адама по локоть были покрыты змеящимися бледно-голубыми язычками пламени. Комната была освещена колдовским огнем, по стенам прыгали таинственные тени.

– Ты не сгоришь, Адам? – глухо сглотнув слюну, спросил Ричард.

– Нет, этот огонь не обжигает, просто дает тепло.

Майкл несмело протянул руку, в каждый момент готовый отдернуть ее. Его пальцы нервно коснулись огня и Майкл нерешительно улыбнулся:

– Черт, действительно тепло.

– Хочешь попробовать, Ричи? – улыбаясь, спросил Адам.

Ричард осторожно прикоснулся к пламени и быстро опустил руку.

– Ты чего? – спросил Адам.

– Ничего, просто глаза видят, а мозги верить не хотят. Не нравится мне этот цвет, какой-то он…, – Ричард запнулся.

– Колдовской? – спросил Адам.

– Вот-вот, колдовской.

Майкл легкими движениями проводил своими ладонями над руками Адама.

– Черт, неопалимая купина.

Адам опустил руки, легонько ими потряс и пламя исчезло. Они постояли немного в наступившем в комнате полумраке, пока голос Ричарда, всегда трезво смотревшего на вещи, не произнес:

– Мне надо выпить, Адам.

– Черт, старший, действительно, сейчас выпивка была бы в самый раз.

– На кухне, – сказал Адам, поднимая шторы в гостиной.

Майкл спросил из кухни:

– Эйд, где?

– Над раковиной, в шкафу, – ответил Адам, рассеянно глядя за окно.

Теперь ему предстояло рассказать им все и ему было очень страшно.

Из кухни донеслось характерное стеклянное звяканье и бульканье.

– Эй, старший, мы тебя уже заждались.

Майкл и Ричард сидели за столом в кухне, на столе стояла бутылка виски и три полных стакана.

Адам сел за стол и поднял стакан:

– Как всегда – за то, что мы остались в живых и за встречу.

– За встречу.

Они выпили и Майкл наклонился через стол к Адаму.

– Ну, Эйд, теперь, надеюсь, ты расскажешь нам, как ангел сошел к тебе с небес и как ты услышал глас божий, как Моисей и как ты, наконец-то познал господа нашего, Иисуса Христа, – криво усмехаясь, быстро заговорил Майкл.

– Заткнись, Майк, ради этого чертового бога, прекрати кривляться, как клоун! Ты прекрасно знаешь, что никакого бога нет! – неожиданно рассердился Адам. – Можно подумать, что после всего, что мы видели в Камбодже, Панаме, Африке, Албании, Алжире, Бейруте, ты все еще продолжаешь верить в бога! Черт тебя подери, Майкл, после того, как мы потеряли таких ребят, как Томми Парсонс или Ник Джилеспи или Пол Холгер, ты все еще веришь в этого бога?! После того, как мы видели, как существа, недостойные называться людьми, заживо сжигали гражданских из огнемета в Африке ради смеха, скажи мне, Майкл, ты все еще веришь в бога?! Ты все еще веришь в такого бога, который допускает, что миллионы людей мрут от голода, болезней и войн?!

– Нет, – печально улыбнулся Майкл.

– Тогда заткнись, пожалуйста!

– Я заткнулся, – примирительно поднял ладони Фапгер.

Адам снова налил по стаканам и сказал:

– Давайте лучше выпьем за наших друзей, за Парсонса.

– За Холгера, – тихо сказал Ричард.

– За Джилеспи, – поднял свой стакан Майкл.

– За Джексона.

– Войцеховского.

– Канупера.

– Чирито.

– За всех вас, парни, – прошептал Адам и они молча выпили.

Они немного посидели в тишине и Адам сказал, как бы извиняясь:

– Я не хочу сидеть в доме. Может, пропустим по стаканчику на веранде?

– Ты знаешь, Эйд, твоя веранда, по-моему, самая лучшая часть этого дома. Как ты думаешь, Ричи?

– Да, веранда звучит хорошо, – сказал Ричард, подхватывая свой стакан.

Адам прихватил бутылку и старое деревянное кресло для Ричарда и они вышли из дома.

Там, сидя в своем уже ставшем любимом кресле-качалке, Адам рассказал Майклу и Ричарду о своих «сеансах связи» с Неизвестным.

После его рассказа Майкл вытряхнул из пачки очередную сигарету и с наслаждением закурил.

– Ты так и не начал курить, Ричи? – спросил Майкл.

– Нет.

– Железная выдержка, – кивнул Майкл, выпуская дым, – а я так и не смог остановиться. Думаю, мне нравится убивать себя по капле.

– Нет, ты просто дурно воспитан, – сказал Ричи, не моргнув и глазом.

– Это так, малыш Ричи, это так. Я верю тебе, Адам, всегда верил. Тем более, когда я увидел, как твои руки горят в огне и не сгорают – то чуть не наложил в штаны от страха, не мог поверить собственным глазам.

– А я всегда верил тому, что вижу, – сказал Ричард.

– Ну да, конечно, ты – чертов снайпер. А как насчет того случая, когда ты принял сухое дерево за цель и стрелял в него три раза? – язвительно поинтересовался Майкл.

– Нашел, что вспоминать, – поморщился Ричард, поигрывая стаканом, – такое с каждым случается, а у меня за всю моя практику, за двадцать лет работы, такая фигня приключилась только один раз, да и то в сумерках, да еще на фоне заходящего солнца, да еще после целого дня в засаде…

– Да еще и ветер дул весенний, и цветочки пахли так возбуждающе, да еще ты думал про ту шлюху из борделя мадам Чи, – насмешливо подхватил Майкл.

– Ой, да заткнись, здоровила, – прорычал Ричи, – я тоже могу вспомнить один эпизод, как ты в ночью Панаме из пулемета изрешетил дикого кабана, а сам орал «Нас окружили, нас окружили!» Мы потом два дня от этих солдатиков вонючих в прятки по джунглям игрались, Рембо недоделанный.

– Ладно, ладно, квиты. Идет? – Майкл протянул Ричарду огромную ладонь.

– Идет, – изо всей силы Ричард хлопнул по подставленной ладони.

Они немного посидели и Ричи протянул писклявым голосом, как у девчонки:

– «Нас окружили, нас окружили!»

Веранду сотрясли раскаты громового смеха Майкла. Ричард присоединился к нему.

Адам только улыбался, молча глядя в пол.

Отсмеявшись, Майкл вытер слезы и сказал:

– Я верю тебе, Адам. Я с тобой.

– И я верю тебе, – сказал Ричард, – даже если бы я не увидел этот колдовской огонь, я бы поверил тебе, ты нам никогда не врал.

Адам встал, подошел к ним и молча пожал им руки, потом сел в свое кресло и с шумом выпустил воздух. Оказывается, он уже давно задержал дыхание и не знал, что какое-то время не дышал.

Майкл с улыбкой проследил за ним, потом наклонился и подлил виски в стакан Адама.

– Что, отпустило, старший?

– Ага, – благодарно улыбнулся Адам, – легче стало. Думал, черт его знает, может я и впрямь свихнулся тут в одиночку.

– Да, в одиночку воевать трудно, – вздохнул Майкл.

– Не знаю, не знаю, – протянул Ричард, – лично мне воевать одному – лучше всего.

– Черт, да замолчи ты, Ричи, я не об этом, – поморщился Майкл, – тут дело совсем в другом. Что будем делать, Эйд?

– Не знаю, – пожал плечами Адам, – я для этого вас и позвал. Не знаю я, что делать, парни.

– Там действительно все, как ты рассказал? Леса эти бесконечные, горы, Башни? – спросил Майкл.

– Наверняка, Майк. Все было таким реальным, можно было просто коснуться рукой.

– А эти твари, Адам, эти, как их, сейры? Они точно такие крутые, как ты говорил? – подал голос Ричард.

– Я думаю, что этот голос много мне не договаривает. Я думаю, что эти твари будут покруче всего, что мы когда-либо видели. Они много лет воевали с врагами этих Хозяев Стихий, потом много лет воевали против своих хозяев и выиграли, в конце концов. Отвоевали себе землю и свободу, а это дорогого стоит. Можно представить себе мощь Хозяев Стихий, чтобы установить контакт со мной за черт их знает сколько световых лет, да и огонь этот чертов тоже наводит на мысли. А теперь представьте себе мощь этих сейров, ведь они пошли против таких существ, как Хозяева.

– А я думаю, что ты преувеличиваешь, Эйд, – мягко сказал Майкл, – это ведь классическая ситуация, как в Афганистане или Вьетнаме. Война на своей территории, война против захватчиков, война по своим правилам, как я понял, война партизанская. Ну и что в том, что эти твари соображают, как им лучше окружить врага или вырезать всех ночью? Все равно, это только животные.

– А я вот думаю, на какой черт нам эта планета сдалась? – спросил Ричард. – Я понимаю, если бы это была планета без всяких там хищников, тогда колонизация понятна. А так, если мы туда прилетим, то сразу окажемся на чужой земле против тысяч бешеных тварей без всякой поддержки с воздуха и артиллерии. Какой дурак захочет туда лететь?

– Насколько я понял, – медленно выговаривая слова, начал Адам, – Хозяева помогут нам с защитой. После высадки мы окажемся на плацдарме, на котором нетрудно будет держать оборону. По словам Неизвестного, энергии с избытком, и это не какая-нибудь радиоактивная гадость. Вся трудность в том, что нам нужно будет с этой энергией научиться обращаться.

– Значит, нам нужны ученые, – сказал Майкл, пожимая плечами.

– Это – факт, – Ричард налил себе из бутылки.

– У тебя есть кто-нибудь на примете? – спросил Майкл, обращаясь к Адаму.

– Найдем, – рассеянно ответил он. – Знаете, парни, устал я чего-то, от мыслей голова пухнет. Вы мне сейчас скажите, что вы сами об этом думаете.

– Я бы с удовольствием махнул бы туда, Эйд, – мечтательно протянул Майкл, потягиваясь в кресле. – Кто я здесь? Отставник с пустяковой пенсией, без семьи, без денег. Никто меня, знаешь ли, не учил, как дело свое открыть или как денег срубить побольше. Сам знаешь, чему нас учили, так здесь, на гражданке, никому это особо не нужно. И, как ты сам говорил, цели у меня нет. Ради чего жить-то? А там все и так будет ясно. Там одна цель будет – в живых остаться. А ради земли, которая может стать твоей, можно и повоевать, и это будет правильная война.

– А ты, Ричи? – спросил Адам.

– Мне, в принципе, тоже терять нечего. И учили меня тому же, чему и вас. Мне лично надоело воевать за других. Последние лет десять меня нанимают, показывают пальцем «Вот в этих стреляй, в этих не стреляй» и все. И страшно мне от мысли, что все это мне уже глубоко по фигу, в кого стрелять и за что. Я ведь не машина, не робот тупой, просто работа такая. А Майкл правильно говорит, за землю для себя, а может, чем черт не шутит, и для детей собственных, стоит повоевать.

Адам помолчал немного, пытаясь правильно сформулировать мысль, и заговорил:

– А я еще ничего толком не решил. Ну ладно, мы, нам терять нечего, а как мы других людей на вполне возможную смерть потащим? Где найдем таких же оторванных от, так сказать, нормальной жизни людей, которым тоже терять нечего и все обрыдло вокруг, и тоже цели не видно?

Майкл рассмеялся:

– Да таких как мы, Эйд, полным-полно. Я не говорю про тех забулдыг, что в любом баре сидят и слезы пьяные роняют «Ах, как мне не повезло в жизни, ах, как бы я хотел все изменить!» Вокруг полно людей, которые ради куска собственной земли подальше отсюда готовы ехать куда угодно, полно людей, которых, как тебя или меня наше государство отфутболило и забыло, вокруг полным-полно специалистов, которым руки не к чему приложить. У меня есть один химик знакомый, Чень Ли, талантливый паренек, самоучка, он свои работы показал ученым, солидным таким, так те сразу взвыли: «Ах, прекрасно, ах, гениально». А потом спрашивают: «А какая у вас научная степень?» Ли отвечает: «Никакой степени нету». Те умники: «Ага, ага, ну это вам помешать может. Вам нужно в университет устроиться, мы вам поможем». Вот парнишка на них два года отработал почти задаром, жил чуть ли не впроголодь. А они его обманули, все, что он с таким трудом наработал, себе присвоили и славу получили, и денег на исследования огребли. А Ли выгнали и крыть ему нечем. Кто он такой? Китаец с видом на жительство. Доказать он ничего не может, кому поверят больше – ученым шишкам с громкими именами или китайцу без роду, без племени, без бумажки об образовании? Так вот.

– Понял я тебя, Майк, – сказал Адам, – найдем мы людей, только одно я вам скажу, а вы запомните покрепче. Вербовать людей мы будем честно, все будем рассказывать, как есть, никому врать не будем. Идет?

– Идет!

– На этом и порешили. Не знаю, как вы, а я пойду спать, – сказал Адам…

* * *

Неизвестные снабдили их всем необходимым для поиска и вербовки добровольцев. В этот раз, по неизвестной людям причине, Хозяева Стихий отказались влиять на психику возможных кандидатов. Как и Первым Людям, Фолзу была передана большая партия драгоценных камней. Ричард, по роду своей деятельности, имевший связи с нелегальными торговцами оружием и контрабандистами, сумел выгодно реализовать товар и занялся скупкой оружия и специальной аппаратуры – приборов ночного видения, средств связи, а также спецсредств для разведки и тайного наблюдения. Майкл занялся вербовкой среди бывших военных, а Адам, используя свои старые связи в Вашингтоне, начал поиски ученых, способных понять и использовать на практике знания Хозяев Стихий…

По дороге в Вашингтон, Адам вспоминал их разговоры…

– Ну, допустим, солдат мы наберем, бывших военных много, а как с гражданскими быть? – спрашивал Адам. – Нам ведь нужны ученые-атомщики, чтобы смогли разобраться с энергостанциями Неизвестных, нам нужны грамотные энергетики, способные эту энергию преобразовать для наших нужд. Электрики, инженеры, чтобы вся аппаратура, какая у нас будет, работала нормально. Электронщики грамотные, компьютерщики, связисты…

– Геологи, потому что все из земли добывать придется, – подхватывает Майкл, – химики, чтобы знать, что с минералами, что геологи добудут, делать. Врачи – хирурги, терапевты, гинекологи… Что ты ржешь, Адам?! – обижается Майкл. – Да, гинекологи и акушерки хорошие, биологи-зоологи – чтобы с живностью незнакомой разобраться, неплохо бы специалиста по вирусам и бактериям – там же все чужое будет, даже воздух…

– А еще вы забыли, что там лес сплошной, – логично дополняет Ричард, которому тоже не терпится вступить в дискуссию, – лесорубы нам нужны профессиональные, плотники, кузнецы, слесари, столяры. Вы что, поселок голыми руками, без специалистов строить собираетесь? А как насчет людей, которые на земле привыкли работать? С ними как? Я так думаю, что через десяток лет охоты и примитивного собирательства мы за булку хлеба золотые горы согласны будем отвалить.

– Да-а-а, – чешет в затылке Майкл, – ну и картинка, куда там Ноеву ковчегу.

– И все-таки на первых порах солдаты будут там больше нужны, чем лесорубы или кузнецы, – говорит Адам. – Воевать-то нам придется, скорее всего, с самого начала.

– А я думаю, что строиться мы начнем тоже с самого начала – частокол, дома для людей, ведь на голой земле спать не слишком приятно, – говорит Ричард, – так что строить и воевать нам придется одновременно. Мы – воюем и охраняем, гражданские – своими делами занимаются.

– А теперь, умник ты наш, может быть, ты подсчитаешь, сколько кого нам нужно? – иронически усмехаясь, смотрит на Ричарда Майкл. – Сколько солдат, сколько остальных?

– Да-а-а, – задумывается Ричард, – дела. Этому меня точно никто не учил.

– Я знаю, что делать, – смеется Адам, – в каком-то кино видел. Надо за деньги нанять какого-нибудь умника из ученых. Есть же такая наука, которая людьми занимается – социология, что ли. Ну, неважно, дадим мы этому умнику задание – группа людей, количеством от четырех тысяч человек отправляется на незнакомую местность с целью основания колонии. В задании мы укажем характер местности, рельеф, все природные условия и введем якобы фантастический элемент – большое количество агрессивно настроенных крупных животных. В качестве примера мы дадим ему описание сейров: мол, две пары лап – одна пара способна выполнять функцию рук – поднимать и переносить крупные предметы, но большие когти делают невозможным выполнение более тонкой работы, например, создание предметов труда. Челюсти свойственные крупным хищникам семейства кошачьих, могут перекусить бедренную кость крупного животного размером с американского бизона или буйвола. Способны на длительный бег со средней скоростью, превышающей двадцать пять километров в час. Рост в холке – у крупных самцов – 1,5 метра и больше, самки чуть пониже. Живут крупными стаями, охотятся только самцы, самки охраняют места ночлега, логова и детенышей… Вот пускай этот умник и парится. Мы ему заплатим более чем прилично, а чтобы у него не возникало никаких сомнений в том, что не сумасшедшие ли мы, то скажем, что хотим снять фантастический фильм, что-то вроде «Звездных Войн», с огромным бюджетом и популярными актерами. Скажем, что хоть фильм и фантастический, но продюсеры хотят большей достоверности и реализма. Поверит наш специалист нам или не поверит – его дело. Главное, что мы предложим ему солидный гонорар и пустим побольше пыли в глаза.

Майкл восхищенно хлопает Адама по плечу:

– Эх, ну и голова ты, Эйд! Мне бы в жизни так не придумать.

– Не прибедняйся, Майк, – смеется Адам, – я помню, как ты систему обороны в Кампучии продумал, как схему укрепленного района палочкой на песке нарисовал и как по твоему плану пятнадцать человек три дня против двух сотен головорезов держались. Так что ты тоже – голова.

– Это – да, конечно, – смущается Майкл и делает попытку покраснеть…

* * *

Адам Фолз сидит в кафетерии, рассеянно помешивая ложечкой горячий кофе. Напротив пристроился худой седеющий мужчина, с залысинами над высоким лбом. Мужчина снимает большие толстые очки в стальной оправе и долго протирает стекла, предварительно подышав на них. На нагрудном кармане куртки мужчины висит ламинированная картонная карточка – «Профессор Борис Мазаев. Кафедра прикладной физики».

– Скажите, вы довольны своей жизнью, профессор? – спрашивает Адам.

– Что вы имеете в виду? – невнимательно спрашивает Мазаев, рассматривая стекла очков на свет.

– Я немного удивлен вашим положением в институте, профессор. Насколько мне известно, у себя на родине вы были практикующим ученым, в подчинении которого была одна из кафедр института ядерной физики, ваши теории вошли во все учебники мира, а теперь – вы внештатный преподаватель не самого престижного американского университета, простите за откровенность.

– Эх, молодой человек, я каждый день благодарю судьбу за то, что у меня есть хотя бы возможность преподавать, – вздыхает Мазаев, надевая очки.

Увеличенные толстыми линзами, его глаза кажутся по-детски большими и наивными, но это не так. В глазах профессора – усталость и грусть.

– Возможно, вы знаете, какая ситуация сложилась у нас в России в области науки. Финансирование более чем скудное, заработная плата невелика. К слову сказать, недостаток финансов меня никогда особенно не трогал, я был настоящим ученым, мне было интересно знание, а не деньги. Но судьба моя сложилась так, что у моей жены обнаружили раковое заболевание. На лечение потребовалась огромная, по нашим меркам, сумма денег, естественно, в валюте. Никто не мог оказать мне помощь, моя дочь вышла замуж, у нее родилось двое внуков, ее муж зарабатывал прилично, но, во-первых, у него не было требуемой суммы, а во-вторых, я бы никогда не отнял бы деньги у собственных внуков.

– Вы очень откровенны, профессор, – улыбнулся уголками губ Адам.

– У вас располагающая внешность… по крайней мере, у вас глаза честного человека. К тому же, вы первый человек за много месяцев, который интересуется моей персоной. Кстати, зачем?

– У меня есть к вам предложение.

– Надеюсь, не руки и сердца? – улыбнулся Мазаев.

– Нет, это относится к вашей работе. Что же случилось с вами, профессор? Чем все закончилось?

– Я собрался выехать за рубеж, зарплаты здесь несравнимы с нашими. Вы не представляете, сколько крови мне это стоило. Моя специфика работы – физик-ядерщик, когда-то была в сфере национальных интересов страны. Меня долго не хотели выпускать, нашу службу безопасности мало волновал тот факт, что моя жена отчаянно нуждается в дорогостоящем лечении, особистов интересовало – не выдам ли я какие-нибудь секреты, которые давно уже перестали быть таковыми. Из-за повышенного внимания наших спецслужб ко мне и моей скромной персоне, мне пришлось оставить кафедру и университет. Потом, наконец-то мне разрешили выезд. Состояние моей жены ухудшалось, а я пока ничем не мог ей помочь. Здесь, опять-таки из-за моей профессии, я подвергся тщательной проверке со стороны уже ваших спецслужб. Время работало против моей жены и, в конце концов, она умерла. По какой-то непостижимой, злобной иронии, она умерла в тот самый день, когда мне предложили перспективную должность с хорошим окладом… Надо ли говорить, что после смерти моей жены на какой-то период жизнь потеряла для меня всякую ценность. Но я смог взять себя в руки. Я отказался от научной практики и выбрал должность преподавателя.

– Если не секрет, почему?

– Отказался или стал преподавать?

– Отказались.

– Со смертью Натальи, моей жены, во мне что-то надломилось, мне показалось, что все мои работы, теории, эксперименты никому не нужны, что это просто сотрясение воздуха. Я утратил цель. Во имя чего мне надо было продолжать работу? – Мазаев пожал плечами. – Теперь я учу людей, в этом есть хоть какой-то смысл. Мне много не нужно, все накопленные деньги я отсылаю дочери и внукам, а на жизнь мне хватает.

– Насколько серьезно вы говорите о том, что утратили цель, профессор? – Адам внимательно посмотрел на него. – Чтобы бы вы сказали, если бы я предложил вам участвовать в совершенно новом проекте, проекте, который будет заниматься видом энергии, совершенно неизвестным современной науке? Чтобы вы сказали насчет того, что я дам вам цель, о которой вы не могли и мечтать?

Мазаев скептически посмотрел на Адама:

– Вы говорите общими фразами, мистер Фолз, а я привык иметь дело с конкретными вещами.

– Хорошо, – невозмутимо ответил Адам, – я перейду к делу. Вы не могли бы взять меня за руку, профессор?

И он протянул правую руку над столом.

Профессор недоверчиво посмотрел на руку и Адам сказал:

– Вы же не боитесь, профессор?

Мазаев вложил свою руку в протянутую ладонь.

Профессора пронзил мгновенный удар, похожий на удар током. Перед глазами Мазаева, как кадры киноленты в ускоренной перемотке, пронеслись видения и образы далекой планеты: леса, горы, остроконечные шпили Башен, белое кипение энергетических коконов, окутавших Башни. В одном коротком ментальном рывке Адам передал Мазаеву всю информацию, полученную от Хозяев Стихий. Это было еще одним даром, полученным от Неизвестных: для передачи информации был необходим прямой контакт.

– Вы в порядке? – спросил Адам, выпуская руку профессора.

Лицо Мазаева было бледным, рот приоткрыт.

– Дайте отдышаться, черт! – прошептал он, с трудом переводя дыхание. – Господи, до чего же это реально!

– В первый раз со мной произошло нечто подобное, – заметил Адам, поднося чашку к губам.

– Вы – медиум? – восхищенно спросил профессор.

– Нет, это просто подарок от наших таинственных нанимателей.

– Я вижу, вам это не очень-то нравится, – заметил Мазаев, глядя на усталое лицо Фолза.

– Это палка о двух концах, профессор…

– Зовите меня Борис, мне так будет проще, пожалуйста, – улыбнулся Мазаев, – от этого слова «профессор» так и несет нафталином, а я еще не так уж стар.

– Хорошо. Я говорил, что это палка о двух концах: с одной стороны – от одного мысленного посыла я чувствую себя так, как будто пробежал миль пять с полной выкладкой, а с другой – мне не приходится прилагать много усилий, чтобы объяснить собеседнику все необходимое, без опасения, что меня примут за сумасшедшего.

– Потрясающе, – Мазаев дрожащими пальцами пригладил редеющие волосы, – просто потрясающе!

– Вы верите мне, профессор?

– Абсолютно!

– Что вы думаете по этому поводу?

Мазаев замялся, было видно, что ему одновременно и страшно, и интересно.

– Если вы переживаете насчет своих родственников, то у нас хватит средств, чтобы обеспечить их безбедное существование до конца их дней, пусть они живут хоть сто лет, – сказал Адам, заметив смятение Мазаева.

– За счет ваших…

– Да, за счет наших инопланетян.

– Это тревожило меня больше всего, – признался Мазаев, его глаза осматривали стол в поисках чего-то.

– Хотите кофе, Борис?

– Кофе? – удивленно посмотрел Мазаев. – Я бы с удовольствием выпил бы, но только не кофе. Мне сейчас просто необходима рюмка-другая водки.

Адам рассмеялся:

– Сейчас вы напоминаете мне моего друга, он сказал нечто похоже в аналогичной ситуации.

– По-моему, это естественная реакция на стресс, – рассмеялся Мазаев.

– Я вас не отвлекаю от лекций или еще чего-нибудь в университете, профессор?

– Нет, когда вы позвонили мне с просьбой о встрече, я только что вернулся с последней на сегодня лекции.

Уже за столиком в баре, в ожидании, когда им подадут напитки, Мазаев спросил Адама:

– Как вы думаете, насколько древняя эта форма жизни, эти Хозяева Стихий?

– Кто знает, Борис. Мне кажется, что они старше даже времени.

Мазаев кивнул в ответ.

– С чего мне начинать? – спросил он.

– Вы согласны?

– Да, если вы выполните свое обещание насчет моей семьи.

– Безусловно.

– Я могу узнать детали?

– Наши Хозяева свяжутся с вами непосредственно. Им нужен был специалист, который смог бы понять природу этой древней энергии. А я просто наниматель. Хочу еще раз предупредить вас, Борис. Это билет в один конец.

– Я понимаю.

– Возврата назад не будет. Не будет славы и научных званий. Будет опасная жизнь в крепости, осажденной множеством опаснейших хищников, жизнь, которая может оборваться в любой момент.

Мазаев немного помолчал, задумчиво глядя в стол, потом посмотрел в глаза Адама.

– Понимаете, мистер Фолз…

– Адам.

– Адам. Я понимаю, о чем вы говорите. Я, конечно же, ученый, не лишенный тщеславия. Без стремления быть лучше других в науке любому уготована роль ассистента. Но жажда славы, всеобщего признания – это прерогатива молодости. Когда года проходят, хочется подтверждения того, что жизнь прожита не зря, что твои теории, твое видение, твоя разгадка мира – верны, а не ошибочны. Вы, наверное, сами не понимаете всю важность той информации, которую вы мне дали. Десять минут назад я снова ощутил, что мир бесконечен, что нет пределов познания, так же ясно, как в тринадцать лет, когда посмотрел на звездное небо и понял, что, может быть, некоторые эти звезды давно уже погасли, а свет от них продолжает идти. Десять минут назад я узнал, что есть другие миры, что есть в мире силы, непознанные еще никем. Вы думаете, что я откажусь от возможности узнать мир по-другому?

Мазаев улыбнулся, замолчал, подождал, пока официантка поставит на стол напитки, поднял свою рюмку и сказал:

– Наградой мне в том мире будет новое знание…

* * *

Через неделю Адам, Майкл и Ричард снова собрались вместе. Каждый из них столкнулся с серьезными проблемами в своей области. Они снова сидели в гостиной Адама, в окна стучал затяжной осенний дождь. Осень брала свое с каждым днем.

Говорил Ричард, стоя у окна, прижавшись лбом к стеклу.

– С деньгами проблем нет. Все камни, полученные нами, идут к покупателям через третьи руки, я нанял кучу посредников. Камни идут в Амстердам, Гамбург, Нью-Йорк, Гонконг, на Ближний Восток. Проблема в этом чертовом оружии и военном снаряжении. Я же не могу заявиться к моим знакомым торговцам и брякнуть: «Мне нужно пять тысяч стволов». Я не успею и пикнуть, как меня заложат федералам. Мне приходится, опять таки через посредников, заказывать партии железа по сто-двести стволов за раз. То же самое с патронами и амуницией. Перевозка – самый опасный момент. Мне и моим людям приходится везти товар иногда за тысячу миль.

– Не страдай, Ричи, – подает голос Майк, – просто башляй побольше и дело в шляпе.

– Да я башляю нормально, – отмахивается Ричард, – просто все слишком медленно, я об этом говорю. Слишком медленно.

– Насчет быстроты не волнуйся, – говорит Адам, – спешка сам знаешь, когда нужна. Ты все правильно делаешь, только не волнуйся и отдыхай нормально. Мне не нужно, чтобы тебя сцапали по какой-нибудь глупой ошибке, когда лажаешься невыспавшийся или психованный. Людей ты нанял надежных?

– Да, наши старые знакомые, они думают, что мне заказали революцию в какой-нибудь банановой республике затеять, поэтому наши масштабы закупок и запросы их не смущают.

– Хорошо. Майк?

– У меня все идет потихоньку. Пока активной вербовки солдат я не провожу, просто набрасываю примерный состав из отставников и всех знакомых, провожу прицелочные беседы типа «Как насчет сменить место жительства и повоевать в далеких краях?» Я же не могу, как Адам, схватить типа за руку, воткнуть в него мозговой разряд и кокетливо прошептать: «Полетим к звездам?»

Ричард рассмеялся.

– Смейся, смейся, малыш Ричи, – делая вид, что обижен, говорит Майкл, – я бы охотно поменялся с тобой местами.

– Не дождешься.

– Вот-вот, а дело надо делать.

– Сколько у тебя людей на примете, Майкл? – спрашивает Адам.

– Ты будешь смеяться, Эйд, всего-навсего человек пятьсот, не больше.

– Мне с учеными проще приходится, парни, – как бы оправдываясь, говорит Адам, – они все на виду, информацию о них собрать проще, да еще с моим новым мозговым наворотом, как ты выразился, Майк, мне гораздо проще. Я за пару секунд человека обрабатываю, все выкладываю, как есть, а он уже сам соображает, что ему делать.

За окнами по-прежнему висит пелена серых струй. Потоки мутной воды несутся по земле, смывая павшую листву.

– Черт, а нам ведь надо четыре тысячи, – бьет кулаком о ладонь Майкл.

– Я, кажется, знаю, что нам делать, ребята, – говорит Адам.

Ричард, все еще стоящий у окна, оборачивается, скрестив руки на груди.

– Нам нужна огласка, мощная рекламная компания… Чем больше людей узнают о нашей миссии, тем лучше.

– Ага, благотворительный фонд «Через тернии к звездам», межгалактическая компания «Альфа и Омега». «Мы отправим вас к звездам, дети мои, и вы узрите лик миров неизвестных», – завывая, как проповедник, протянул Майкл.

– Что-то я не понял, Адам, – потер подбородок Ричард, – если мы открыто заявим, что собираем экспедицию на другую планету, нас поднимут на смех, сочтут сумасшедшими.

– Да нет, – заговорил Адам, вскочив с дивана, – ясное дело, мы не будем говорить, что к нам явилось инопланетное существо, которое сможет доставить всех желающих на другую планету. Мы создадим, как сказал наш слаборазвитый друг Майк, благотворительный фонд «Новая Надежда». Основная мысль такая – мы проводим рекламную акцию под девизом освоения необитаемых земель севера. Мол, требуются работники следующих профессий – далее следует список всех, кто нам необходим. Обещается приличное вознаграждение и всякие прочие блага, включая манну небесную. Также мы скажем, что прием всех желающих будет только явный, то есть, все желающие должны пройти личное собеседование с представителем фонда. А еще мы скажем, что возместим всем прибывшим расходы, связанные с поездкой в фонд, а всем, кого не устроят наши условия, мы оплатим обратный проезд.

После секундного молчания Ричард тихо говорит:

– А представитель фонда – это ты.

– Конечно, дружище Ричи, – радостно хлопает его по плечу Адам, – конечно же, это я! Вы только подумайте, я ведь смогу обработать столько людей, сколько нам и не снилось! Мы создадим этот фонд, наймем грамотных бухгалтеров, пусть сами с нашими деньгами разбираются, наймем самых лучших, дорогих адвокатов со стальным горлом, чтобы гавкали, как собаки, на всех, кто будет спрашивать нас, откуда у нас деньги, мол – «Деньги благотворительного фонда, пожертвования частных лиц, пожелавших остаться неизвестными» и прочую чушь. Зарегистрируемся во всех инстанциях, которые только есть, заплатим все налоги, какие надо, дадим всем, кому надо, на лапу столько, чтобы нас оставили в покое…

– А по ящику рекламные ролики – «Вас ждут девственные земли, не знающие влияния человека. Это – шанс, который выпадает только раз! Шанс обрести землю обетованную при помощи сверхсовременных технологий! Не упустите его! Создайте свой мир для себя и своих детей!» – мечтательно говорит Майкл.

– Есть смысл отвалить побольше денег НАСА, чтобы иметь возможность использовать их марку, когда будем намекать на сверхсовременные технологии, – подал мысль Ричард.

– Хорошая идея, Ричи, – довольно сказал Адам, – у меня еще есть кое-какие связи в Вашингтоне, попробую выйти на кого надо.

– А потом старший будет пожимать всем желающим руки, всех будет бить маленькая незаметная мозговая бомбочка, все пару минут будут соображать и потеряют последние мозги от удивления. А Эйд будет стоять перед ними, строгий и спокойный, как Моисей, и будет спрашивать: «Хотите ли вы пойти с нами до конца?», – сказал Майкл, задумчиво глядя в окно, залитое дождем.

– Вот именно, – тихо, но довольно, подтвердил Адам.

– А ты справишься, Адам? – с тревогой спросил Ричард. – Ты же сам говорил, что от этой ментальной передачи ты теряешь силы?

– Все равно другого выхода нет, – пожал плечами Адам.

– Ты очень рискуешь – ведь не каждый согласится на наше предложение, значит, ты много времени и сил будешь тратить зазря. А подумай, сколько к нам привалит психов, с которыми нам точно не захочется иметь дело…

– Не важно, меня больше волнует, что мы привлечем внимание наших доблестных работников специальных служб, – сказал Адам, потирая лоб: у него заболела голова.

– Да ладно, Майкл, не переживай, мы же не деньги у людей собираем, мы наоборот, эти деньги сами будем людям платить, – Ричард отошел от окна. – Ничего преступного в нашей деятельности не будет, прицепиться тут будет не к чему, а к тому моменту, когда мы создадим фонд, я прекращу с вами видимость встреч до тех пор, пока не достану и спрячу все, что нам нужно из оружия. А потом будет проще.

– А как быть с теми, кто узнает все об экспедиции и откажется в ней участвовать? – спросил Адам.

– А ничего не делать. Тут ведь дело в субъективном восприятии, Эйд, – ответил Майкл, – ты ведь сам знаешь, ощущения очень реальные, как будто сам все своими глазами видишь, ушами слышишь, носом чувствуешь. Ты же ни от кого ничего не скрываешь, про сейров честно все рассказываешь и показываешь, правильно?

– Правильно.

– Значит, только от конкретного человека зависит – захочет он с нами лететь или нет. Ментальная передача – это же не кино, не фотографии, не прямая речь, все идет на уровне восприятия, так?

– Так?

– А раз так, то представь себе картину – кто-нибудь из наших клиентов отказался от нашего предложения и тут же побежал на телевидение с рассказом: вот, Адам Фолз, полковник в отставке, людей собирает, чтобы на чужую планету лететь, колонию основать да со зверями страшенными воевать? Как тебе такая картинка? Кто такому человеку поверит?

– Никто.

– Правильно, никто не поверит. Скорей всего, еще и санитаров со смирительной рубашкой вызовут. А теперь скажи, был хоть один человек, который тебе, после этой мозгобомбы, не поверил?

– Не было, – улыбнулся Адам.

– Вот, – довольно поднял руки Майкл, – все верили, хоть ты им не инопланетян живых показывал, не фильм, не кино, не фотографии – ничего реального, фактического, так?

– Так.

– А все верили, – Майкл откинулся на спинку дивана и закурил. – И будут верить…

* * *

Через пять месяцев, уже весной, четыре тысячи сто пятьдесят два человека стояли на взлетном поле частного аэродрома в ста двадцати милях к северу от Балтимора перед Адамом Фолзом. Аэродром был приобретен для нужд Фонда, Ричард нашел это место и Адам остался доволен приобретением. Рядом с аэродромом притулился маленький умирающий городок, все жители которого покинули его и переселились в большие города. Название города, Нью-Хоуп, странным и непостижимым образом совпало с названием Фонда. В домах решено было разместить будущих колонистов, в ангарах аэродрома находилось необходимое оборудование.

По плану, профессиональных солдат должно было быть не менее трети всего состава экспедиции, это было разумно с точки зрения охраны колонии и ведения оборонительных боев. Чтобы в случае непредвиденных обстоятельств, например, больших потерь среди солдат, можно было восстановить боеспособность колонии, Адам решил «провести полный курс военной подготовки для всех, без исключения, гражданских лиц» – так витиевато высказался Майкл, не забыв при этом соответствующим образом скорчить рожу штабного генерала перед смотром.

На взлетной полосе все стояли вперемешку: семейные – со своими семьями, отдельно мужские, отдельно женские группы, отдельные семейные бездетные или молодежные пары. Солдат можно было узнать по характерной привычке стоять перед построением – правая или левая нога отставлена вбок, руки заложены за спину, спина прямая. Большинство прибывших было в хорошей физической форме.

Вперед вышел Адам, в руках его был мегафон.

– Добрый день, – разнесся над толпой, перекрикивая гул голосов, усиленный, немного металлический голос.

Нестройные приветствия были ему ответом, всех перекричал Люк Ферье, начальник бригады лесорубов из Канады, почти в полном составе примкнувшей к экспедиции. «Привет, Адам!» – проорал здоровенный потомок канадских французов, его рев был похож на рев медведя-гризли. В толпе засмеялись.

– Привет, Люк, – ответил Адам.

Ферье в ответ замахал огромной ручищей с зажатым в кулаке ярко-красным платком. Было заметно, что он уже с утра порядочно принял. То же можно было отнести и к его бригаде – все его многочисленные приятели с веселым гоготом передавали друг другу бутылки с горячительным, и стекло бутылок яростно сверкало в лучах восходящего весеннего солнца.

– Приветствую вас всех на тренировочной базе Нью-Хоуп. Спасибо, что приехали.

Снова раздался приветственный гул.

– Рад, что вы не передумали и приняли наше предложение. Мы предоставили каждому кандидату время на размышление, достаточное для того, чтобы привести в порядок свои дела и окончательно утвердиться в своем решении. Хочу сразу сказать вам, что если вы, по какой-либо причине, передумаете, то вы свободны в любой момент покинуть базу. Нам предстоит большой курс тренировок для того, чтобы каждый из вас, кто не имел военной подготовки, смог обращаться с оружием, защищать себя, своих родных и друзей, оборонять свое жилище и свою жизнь, а также существование будущей колонии. Добавлю: если в процессе тренировочного процесса, вы поймете, что не сможете его пройти по причине физического состояния или какой-либо иной причине – вы тоже сможете прервать ваше обучение и никто не осудит вас за это. Я хочу сказать так, чтобы вы запомнили то, что я скажу раз и навсегда – все мы здесь добровольцы. Никто никого не заставлял насильно соглашаться на переселение. Никто насильно не заставляет вас бросить привычный уклад жизни, бросить все, что связывает вас с домом, семьей, родственниками, знакомыми. Никто не заставляет вас отправиться на неизвестную планету, полную опасностей, на планету, с которой не будет возврата, планету, с которой вы никогда не вернетесь назад, на Землю. Если вы все четко понимаете все, что я сказал, я прошу вас всех сказать «Да»!

Все четыре тысячи человек практически одновременно сказали «Да» и это было похоже на выдох гигантского единого организма.

– Спасибо! – сказал Адам в мегафон. – Теперь инструкторы разделят вас на группы по тридцать человек. В составе этих групп вы будете проходить подготовку. Слушайтесь ваших инструкторов – их наставления помогут вам впоследствии и, может быть, спасут вам жизнь. Спасибо за внимание!

Адам опустил мегафон и над аэродромом зазвучали громкие голоса инструкторов, выкрикивающих фамилии.

– Ну, вот, начало положено, – за спиной Адама неслышно оказался Майкл, – надеюсь, ты приставил к французам какого-нибудь мужика покрепче.

– Я назначил к ним Дюморье и Лантака, – усмехнулся Адам.

– Из Иностранного Легиона, что ли?

– Ага.

– Надо посмотреть, как они с Ферье управятся, он и его мужики уже второй день не просыхают.

– Пошли.

Перед лесорубами стояли двое инструкторов в стандартной камуфляжной форме – Жан Дюморье и Кристиан Лантак. Оба под метр семьдесят-семьдесят пять, оба успевшие повоевать по контрактам по всему миру, производили обманчивое впечатление – перед канадцами, средний рост которых приближался к метру девяносто, они казались карликами. Дюморье перекричал гомон канадцев:

– Я прошу вас вылить спиртное на землю, джентльмены!

Несколько ухмыляющихся пьяных морд повернулись в его сторону, пьяные разговоры затихли.

– Чего-чего ты сказаль? – вперед протолкался длинный широкоплечий мужик лет тридцати, под вязаным черным свитером выпирали бугры мышц.

– Я сказал, чтобы вы вылили спиртное – я не потерплю выпивки во время тренировок, – четко выговаривая слова, сказал Дюморье.

– А если так не будет? – ухмыльнулся канадец.

– Я заставлю вас силой, – невозмутимо ответил инструктор.

Несколько лесорубов громко расхохотались.

– Попробуй, заставь, – канадец широко расставил ноги и поднял руки, сжатые в кулаки.

В следующую секунду он уже лежал, уткнувшись лицом в асфальт, а Дюморье держал его руку, вывернутую кверху в захвате.

– Я жду, джентльмены, – также невозмутимо сказал Дюморье, обводя взглядом толпу.

Через минуту содержимое бутылок было вылито на землю, а бутылки ровным строем стояли поодаль, весело поблескивая. Инструктор помог канадцу подняться на ноги:

– Ты как?

Лесоруб небрежно, с ухмылкой, вытер кровь из разбитого носа:

– Нос – больно, но заживет.

– Без обид? – Дюморье протянул ему руку и в первый раз позволил себе улыбнуться.

– Без обид, – кивнув, согласился здоровяк и они крепко пожали друг другу руки под одобрительный гомон канадцев.

– Вот видишь, Люк, какие у нас парни, – Адам вышел вперед.

– Да, Адам, – с ударением на втором слоге протянул Ферье, – я скажу своим мальчикам, чтобы запрятали свой норов подальше.

– Главное, чтобы инструкторов слушались, бесполезному они не научат.

– Это точно. Слышите, девочки, – Ферье повысил голос так, чтобы его слышали все, – слушайтесь этих парней так, как будто бы это ваши любимые мамочки!

– Хорошо, бригадир! – проорали канадцы.

– Теперь все пойдет нормально, – вполголоса сказал Майкл, когда они с Адамом отошли от канадской группы.

– Будем надеяться, – ответил Адам, пристально оглядывая аэродром.

Обучение началось…

Все шло по плану. Общая стрелковая подготовка – знакомство с оружием, сборка, разборка, стрельбище, стрельба по мишеням с разного расстояния, в разное время суток. Ночные стрельбы, стрельба из разного положения, стрельба на бегу, стрельба по движущимся мишеням. Учили стрелять из автоматических винтовок, пулеметов, снайперских винтовок. Подбирали подходящее для каждого переселенца оружие, в зависимости от навыков и успехов в стрелковой подготовке формировали пулеметные расчеты. Особенно тщательно выбирали снайперов.

Затем перешли к маскировке на местности и окапыванию. Может быть, против сейров это было бесполезной тратой времени – никто не знал, насколько хорошо у них развиты слух и зрение, но Адам счел это не лишним.

Потом перешли к различным способам ведения боя. Учили передвигаться перебежками, наступать цепью, залегать и вскакивать по команде. Учили, как устраивать засады и как воевать, когда попадаешь в засады. Проводили учебные бои в лесных массивах, наиболее схожих с условиями высадки на планете. Много давали общей физической подготовки: кроссы по пересеченной местности, с полной выкладкой и без нее. Учили, как ориентироваться в лесу, как пользоваться компасом.

Подготовка длилась шесть месяцев. Около пятидесяти человек пришлось отчислить из-за ухудшения здоровья и только шестнадцать человек ушли сами.

Конечно, больше всего уделяли времени и сил огневой подготовке. Против сейров в рукопашную ходить возможным не представлялось, поэтому обращаться с оружием, метко стрелять и уметь разобрать, собрать, если надо, починить, и держать оружие в постоянной боевой готовности учили на совесть, учили даже детей. Их оказалось немного, двадцать человек, но хлопот с ними иногда было больше, чем с взрослыми…

Технический отдел экспедиции работал в полную силу. Помимо проверки и наладки стандартного оборудования, ученые под руководством Мазаева, работали над созданием совершенно новых технологий на основе знаний, полученных от Хозяев Стихий. На исходе четвертого месяца подготовки, Мазаев пригласил весь военный штаб на демонстрацию.

– Стандартный трансформатор постоянного тока, – Мазаев хлопает ладонью по корпусу высокого металлического ящика, – модифицирован для приема энергии Башен. Приемное устройство, – присутствующим демонстрируется странная на вид конструкция из проволочной сетки в виде усеченной пирамиды, – проверить пока не можем, – улыбается профессор, – но, если верить нашим инопланетянам, будет работать безотказно. На основе полученной мной информации, я могу смело утверждать, что источник энергии Хозяев Стихий, рабочее название – Сила, как у джедаев Лукаса, практически неисчерпаем.

– А происхождение энергии? – интересуется Адам.

Мазаев пожимает плечами:

– Боюсь, что этого не знают даже Хозяева. По их словам, «Сила была задолго до того, как время начало свой бег, Сила есть сейчас и Сила будет даже тогда, когда время остановит свой бег». Так что первоисточник нам неизвестен, что, надеюсь, не помешает нам использовать Силу для своих нужд. Пойдем дальше. Трансформаторы будут установлены в непосредственной близости от источника Силы, преобразуя энергию в привычное нам электричество. Дальнейшим устройством электролиний и проводки займется коллега Верховин, – Мазаев делает жест рукой по направлению к высокому рыжему мужчине в рабочем черном халате.

Николай Верховин, инженер из России, приехавший в Штаты по приглашению одного из институтов, ради смеха приехавший в Фонд, принял приглашение принять участие в экспедиции и стал одним из наиболее важных участников экспедиции. Сейчас он находился на нелегальном положении – срок его визы давно истек, но его розыски велись медленно и со скрипом. Верховин был разведен со своей второй женой, детей у него не было как в первом, так и во втором браке, и его тоже почти ничего не задерживало на Земле.

Он встает со стула, на котором сидел, и, улыбаясь, кланяется присутствующим. Все улыбаются в ответ: Верховина уже хорошо знают в Фонде – он восстановил проводку и линии электропередач в Нью-Хоупе в рекордно короткие сроки, все, что было связано с электричеством, находилось в ведении Верховина и двух его помощников – Томаса Харпера и Роя Игера, электриков с многолетним стажем.

– Коллега Верховин также предложил и внедрил некоторые свои идеи в производство портативных аккумуляторов. Прошу, Николай, – говорит Мазаев.

– Спасибо, Борис Сергеевич, – отвечает Верховин и быстрым шагом подходит к длинному столу, на котором разложены приборы, известные непосвященным, и несколько устройств неизвестного назначения.

– Вот стандартный аккумулятор для блоков бесперебойного питания компьютеров, – говорит Верховин, показывая черную коробку, без видимых усилий поднимая в сильных руках пятикилограмовый груз. – Используя идею Бориса Сергеевича, о чем он предпочел умолчать, я немного модифицировал наши аккумуляторы, теперь они будут служить дольше и надежнее, разряжаться гораздо реже и питать гораздо больше устройств, чем до этого.

– Насколько больше? – спрашивает Майкл.

– Я провел некоторые расчеты, – улыбается Верховин, вынимая из кармана записную книжку, – получается, что такого аккумулятора хватит для того, чтобы обеспечить электричеством высотный дом на девяносто квартир в течение недели.

– Вот это да! – восхищается Майкл.

Зрители не остаются равнодушными, они свистят и хлопают в ладоши.

– Ну, это самый маленький, – смущенно улыбается инженер, – чем больше аккумулятор, тем больше он сможет работать. Это Борис Сергеевич мне идею подал, а сам молчит…

– Насколько я понял, Николай, вы можете модифицировать так любой аккумулятор? – спрашивает Адам.

– Конечно, автомобильные двенадцативольтные, аккумуляторы от источников бесперебойного питания, сухощелочные элементы.

– Это которые на обычные батарейки похожи? – Майкл.

– Да, элементы АА и ААА. Меньше уже не смогу, – оправдывается Верховин, – тут уже предел.

– Да, это серьезный недостаток, – ворчит Майкл.

Можно подумать, что он недоволен, только глаза весело смеются.

Верховин удивленно поднимает голову и потом улыбается Майклу.

– Отличная работа, Ник, – Майкл пожимает Верховину руку и тот отвечает крепким рукопожатием.

– Продолжим, – к демонстрационному стенду подходит Мазаев. – Проблема энергоснабжения колонии решена, я думаю, весьма успешно. И пусть коллега Верховин не прибедняется, практическая реализация моей идеи полностью его заслуга, как талантливого инженера.

«Какая же редкость – по-настоящему скромные люди», думает Адам, глядя на смущенного Верховина. «Совершить такой титанический труд, дать нам такой бесценный дар – и краснеть, как школьник, которого хвалит учитель. Теперь мы уже не робинзоны, заброшенные на необитаемый остров и добывающие огонь ударами камня о камень. Теперь мы можем взять с собой любую технику – недостатка в энергии не будет».

– Теперь перейдем к средствам защиты. Мистер Фапгер, что это, по-вашему?

Мазаев обернулся к зрителям с мотком тускло поблескивающей проволоки.

Майкл недоуменно пожал плечами:

– Проволока.

Мазаев довольно улыбнулся, чем напомнил Адаму типичного персонажа старых фантастических романов – Сумасшедшего Профессора.

– Подойдите, пожалуйста, ко мне, Майкл. Мне понадобится доброволец из публики для демонстрации этой, как выразился мистер Фапгер, проволоки. Вот вам кусачки, Майкл. Попробуйте перекусить нить.

Майкл улыбнулся: проволока была не толще паутинки. Кусачки исчезли в его огромном кулаке, он сжал ручки, но проволока не поддавалась. Майкл нахмурился и удвоил усилия, но тщетно. Мазаев довольно улыбался.

– Как видите, наша проволока, хоть и кажется хрупкой на вид, способна противостоять мощным внешним воздействиям. Скажите, Майкл, вы приложили максимум усилий, чтобы перекусить проволоку?

– Черт, профессор, еще бы! Аж вспотел весь.

– Пределы прочности на разрыв и натяжение кажутся просто фантастическими. Это – еще один дар Хозяев. Возьмите весь моток, Майкл, и опишите ваши ощущения.

Майкл взял моток проволоки и легко взвесил его на своей огромной ладони.

– Черт, да она легче паутины! – восхищенно пробасил Майкл.

– В этом мотке – двести метров проволоки, – довольно сказал Мазаев.

Ошеломленное молчание было ему достойным ответом.

– Подав, через соответствующий преобразователь, на эту проволоку электрический ток, мы создадим линию обороны, через которую не проникнет ни одно живое существо крупнее мыши. Преобразователь, кстати, также создан коллегой Верховиным. Представьте себе, что мы оградим периметр колонии подобным заграждением. Мы будем гарантировано защищены от любых вторжений извне. Десять километров подобной проволоки – и наша жизнь в безопасности.

– А как же люди смогут работать с этой проволокой, если ее ничем невозможно перекусить? – спросил Майкл.

Мазаев показывает присутствующим инструмент, внешне похожий на обычные пассатижи:

– С помощью двух гидроусилителей, – он указывает на два небольших баллончика, прикрепленных к ручкам инструмента, – создается давление в двести пятьдесят атмосфер – этого вполне достаточно для безопасной и легкой работы. Демонстрирую, – Мазаев без особого труда, раз за разом, сжимает ручки «пассатижей» и на пол падают кусочки проволоки.

– Прекрасно, профессор! – зааплодировал Майкл, а за ним и остальные зрители.

– Коллега Конрад Нильсен, наш специалист по металлургии – вот кого вы должны благодарить, – перекрикивая хлопки ладоней, Мазаев указал на невысокого черноволосого усатого мужчину в таком же черном рабочем халате, как и у Верховина.

Нильсен вынул изо рта трубку с огромной чашечкой, встал, невозмутимо поклонился и сел.

– Это еще не все, – улыбаясь и потирая руки, сказал Мазаев.

Его лицо просто светилось от удовольствия. В нем уже было не узнать того усталого преподавателя, севшего за столик Адама Фолза пять месяцев назад. Теперь это снова был настоящий ученый, готовый работать над интересными темами с утра до вечера, частенько забывая поесть.

– Джек, тебе слово.

К столу вышел подросток шестнадцати лет, Джек Криди. Его отец, Джек Криди-старший, вместе со своей женой и двумя детьми, Джеком и Натали, (девочке было двенадцать лет), присоединился к экспедиции в самом начале отбора. Криди был фермером, человеком, выросшим на земле, любивший землю также беззаветно, как новорожденный ребенок любит свою мать. Возможность начать все сначала на далекой планете привлекла много людей, знающих не понаслышке, что такое – нелегкий труд на земле, людей с мозолистыми руками и лицами, покрасневшими от постоянной работы под ветрами и дождями.

Джек Криди-младший был талантливым изобретателем. В тринадцать лет он построил воздушный змей собственной конструкции, способный часами парить в воздухе на рекордных высотах. Джек увлекался всем, что могло летать, хотел стать летчиком-испытателем, и еще ему нравилось строить действующие модели планеров и самолетов. В свои шестнадцать лет Криди-младший выиграл на двух чемпионатах любительского самолетостроения. Его модели самолетов летали выше и быстрее других. Мальчика ждало бы перспективное будущее авиаконструктора, если бы его отец не потерял свою ферму из-за трех подряд неурожайных сезонов. Теперь же Джек был ценным пополнением техотдела Фонда, схватывающим на лету все необходимое. Если у более старших уходили недели на усвоение полученных от Хозяев знаний, то Джеку хватало нескольких дней.

Джек продемонстрировал летательный аппарат собственной конструкции – миниатюрный самолет из авиационной фанеры и легких пластмасс с тремя мощными, но небольшими по объему, двигателями, приводившимися в действие от «батареек» Верховина.

Джеку первый раз приходилось выступать перед публикой и он немного смущался.

– Вот тут, под крыльями есть такие, как бы захваты для крепления приборчиков разных. Ну, можно видеокамеры крепить или фотоаппараты. Вообще, «Шмель» может поднять все, что не тяжелее десяти килограммов. По высоте я его вчера испытал, километр свободно берет, может и выше. Радиус полета ограничен только зарядом аккумулятора.

Адам с интересом рассматривал самолет.

– Я на испытаниях Пентагона видел похожие игрушки. Пытаются сделать нечто подобное для дистанционной разведки за линией фронта. Оператор сидит в зоне приемника самолета, по монитору управляет самолетом и видеозапись ведет.

– Молодец, Джеки! – Майкл похлопал Криди-младшего по плечам. – Теперь у нас глаза будут повсюду.

– Я еще предусмотрел питание от постоянных источников, – покраснев от удовольствия, сказал Джек, – вот тут можно закрепить проволоку профессора Нильсена, тогда «Шмель» будет по периметру необходимому летать автоматически сколько угодно времени. Только если двигатели перегреются, тогда нужно будет другого запустить.

– Двигатели громко работают, Джек? – спросил Адам у молодого изобретателя, чтобы сделать мальчишке приятное.

– Нет, что вы. Вот, – Джек щелкнул переключателем на консоли «Шмеля».

Двигатели действительно работали очень тихо. «Шмель» рвался в небо – Джеку приходилось удерживать самолетик обеими руками.

– Вопрос профессору Нильсену, – сказал Адам.

Профессор встал со стула, держа в руках трубку.

– Вашу проволоку можно экранировать?

– Безусловно, – голос Нильсена был глухой и скрипучий, но слова он выговаривал четко. – Будет два вида проволоки: один – для активной защиты в заграждениях и второй – для обычного использования.

– Спасибо, профессор. Джек, как много ты сможешь сделать «Шмелей»?

– Сколько нужно, мистер Фолз, мне бы только материалы были, а так уже процесс отлаженный.

– Хорошо, спасибо, – сказал Адам.

– Теперь слово предоставляется нашему главному эксперту по вооружениям Ричарду Вейно, прошу, – сказал Мазаев.

Ричард вышел вперед и встал, по привычке заложив руки за спину.

– Огнестрельное оружие закуплено полностью – пять тысяч стволов. Предусмотрен резерв на случай поломок. Вооружение стандартное – автоматические винтовки М16А10 с подствольными гранатометами и без них, калибр 5,56 и 7,62, пулеметы «Браунинг» 12,7 миллиметров, снайперские винтовки калибров 7, 62 и 12,7. Упор делался на оружие с крупным калибром, так как зверьки наши немаленькие, их из 5,56 разве что ранишь. Гранатометы многозарядные и реактивные тоже в комплекте. Гранаты и выстрелы к гранатометам – в двойном размере. Запас патронов к автоматическому оружию и пулеметам – тройная норма, к снайперским – двойная. К снайперским винтовкам закуплены стандартные прицелы и прицелы ночного видения. Мины противопехотные и мины-ловушки нажимного действия. Четыре с половиной тысячи приборов ночного видения последних моделей – сейры охотники ночные, придется приспосабливаться. Из спецоборудования – средства связи, только радио, спутников там, ясное дело, не будет, коротковолновые индивидуальные, двести стандартных армейских коротковолновых радиостанций и две радиостанции на средних волнах. Тепловизоры, детекторы движения, сигнализация световая – ракеты осветительные, фальшфейеры. Все готово к погрузке.

– Надо будет провести дополнительные учения в ночное время. Пусть научатся ночным видением пользоваться. Инструкторы, слышали меня? – говорит Адам.

– Так точно.

– Как с гражданским оборудованием? – спрашивает Адам.

Выходит Дэвид Варшавский, инженер-электронщик, потомок эмигрантов из Польши.

– Компьютеры закуплены в соответствии с запросами техотдела. Три суперкомпьютера «Крей-SX», персональные компьютера, ноутбуки, лаптопы, сетевое оборудование, периферия, программное обеспечение – с оргтехникой все в порядке. Три электронных микроскопа купили, автоклавы, наборы реактивов и всех необходимых химикатов не забыли. Оборудование для химической и биологической лабораторий тоже закупили, только хрупкое оно – все-таки тонкая техника, стекло и прочее. Как бы не довезли мы до места кучу бесполезного дорогого металлолома и битого стекла.

– Не волнуйся, Дэвид. Это не твоя головная боль. Главное, чтобы ничего важного не забыли и проверили тщательно.

– Хорошо, проверим.

– Что скажут врачи, Владислав?

Выходит Сергеев, военный хирург в отставке. В Штаты переехал по приглашению старшего сына, но не смог пройти врачебную аккредитацию.

– Все необходимые медикаменты и оборудование закуплено и проверено. Мистер Вейно постарался и добыл нам полностью укомплектованный комплект для полевого госпиталя на пятьдесят человек, за что ему огромное спасибо.

– Не за что, Владислав, – весело откликнулся Ричард.

– Также я бы порекомендовал сделать прививки от инфекционных болезней и вирусных инфекций по стандартной европейской схеме для выезжающих в экспедиции всему составу колонистов. Береженого бог бережет, – добавил Сергеев.

– Принимается. Техническая часть?

Выходит Бенито Росселини, его предки, как можно догадаться по фамилии, прибыли в Америку с юга Италии. До Фонда Бенни, (он предпочитает, чтобы его называли так), работал автомехаником в гараже. Может починить почти любую вещь, не связанную с электроникой, с увлечением работает по металлу.

– Всякие топоры, пилы, напильники, рубанки, фуганки…

– Короче, Бенни, – смеется Майкл.

– Короче так короче, – соглашается Росселини, блеснув темно-карими глазами, – короче, весь инструмент закуплен, заточен, проверен, отлажен, отполирован и все такое. Я и мои парни из мастерских все еще раз проверят, не волнуйся, Адам.

– Насчет тебя я и не волнуюсь, Бен, просто еще раз пройдись по списку.

– Хорошо, – кивает Росселини.

– Достижения научного отдела производят ошеломляющее впечатление, Борис Сергеевич, – говорит Адам. – Есть ли еще что-нибудь, что нам стоит знать?

– Ведутся работы над созданием энергетического оружия, использующего источник Силы, но все это пока только на бумаге – тщательное исследование и разработку мы сможем провести только после высадки. Есть еще пара идей, но пока о них говорить еще рано.

Адам подошел к Мазаеву и пожал ему руку:

– От лица всех присутствующих я хотел бы поблагодарить технический отдел за отличную работу.

Мазаев сел на свое место в первом ряду. Теперь была очередь Адама.

– Я кратко подведу итоги: мы заканчиваем военную подготовку гражданского состава. В целом, тренировочный цикл прошел успешно и практически без потерь. Мы готовы к погрузке с точки зрения технического оснащения и вооружения. После прибытия мы будем готовы развернуть оборонительные заграждения в короткое время и приступить к обустройству колонии. Благодаря работе технического отдела, мы вступим в новый мир не как первобытные люди, вооруженные палками и камнями, а как хорошо подготовленные и технически оснащенные специалисты. Недостатка в энергии для нужд экспедиции не будет, мы будем защищены и в любой момент готовы как к обороне, так и к активным боевым действиям…

Теперь вы можете задавать мне вопросы, после чего я хотел бы высказать некоторые пожелания нашим научным специалистам и поделиться планами развития колонии после обустройства первичного поселения.

– Вы можете сказать что-нибудь новое насчет сейров, Адам? – задал вопрос Сергей Дубинин, биолог с Украины.

– К сожалению, ничего нового я добавить не могу, – развел руками Фолз. – Я рассказал вам все, что узнал от Хозяев. Нам надо готовиться к самому худшему – что нас атакуют сразу же по прибытию. Поэтому я и настоял, чтобы каждый колонист умел обращаться с оружием, метко стрелять и воевать по мере сил. Встречный вопрос, Сергей – вы можете хотя бы предположить реакцию сейров на наше прибытие?

– Точно я, как и вы, ничего не могу утверждать. Хищники определенных видов атакуют любое живое существо, нарушившее их территорию. Обычно звери не боятся незнакомых для них предметов или существ. Это можно использовать: я бы порекомендовал не проявлять агрессию первыми, а отвечать только тогда, когда животные нападут первыми.

– Хорошо, спасибо. Кто еще хочет задать вопрос?

– Как насчет обучения детей?

Адам улыбнулся:

– Ну, пока у нас только двадцать несовершеннолетних колонистов, так что, я думаю, особых проблем не будет. К тому же, у нас столько ученых, что недостатка с учителями не будет. Кстати, по нашей просьбе экономический отдел Фонда занимается закупкой необходимой справочной, учебной и художественной литературы. Мы переводим все нужные нам книги на особо прочные и долговечные носители, чтобы обеспечить их сохранность.

– Какие именно носители вы используете? – заинтересовался Верховин.

– Специальную бумагу, похожую на пергамент, она не горит, способна выдерживать большую влажность и отрицательную температуру. Вдобавок, мы переводим всю литературу в электронном виде на магнитные носители и компакт-диски.

– Когда мы сможем провести геологическую разведку? – со своего места поднялся Седж Вилсон, единственный геолог в экспедиции.

– На этот вопрос я отвечу немного позже, мистер Вилсон, если вы не против. Кто-нибудь еще? Нет? Тогда позвольте мне изложить вам план действий после высадки. Этап первый: оборона, постройка надежных укреплений и домов для колонистов. На этом этапе всем нужно будет соблюдать максимальную осторожность, следить за происходящим и, боюсь, не расставаться с оружием. Я согласен с мистером Дубининым – нам не стоит нападать на сейров первыми, нам нужно выжидать. При лесозаготовке основные заботы ложатся на плечи твоих парней, Люк.

– Не волнуйся, Адам, – ответил Фурье, – когда мои мальчики возьмутся за топоры, тебе придется их останавливать, так они соскучились по настоящей работе.

– Этап второй: разведка, – продолжил Адам. – Определение численности сейров и их намерений. Сведения о сейрах, сообщенные нам нашими инопланетянами, подробны, но я уверен, что нам нужно убедиться во всем самим, это в наших же интересах. Мне нужно будет знать о сейрах все, Сергей – строение, анатомию, образ жизни, как часто их самки способны к рождению, иерархию отношений в стаях.

– Для этого понадобится несколько живых животных, Адам, – говорит Дубинин.

– Добудем, если придется. На втором этапе нам необходимо будет провести разведку полезных ископаемых, которой так интересовался мистер Вилсон. Это необходимо, в первую очередь, для того, чтобы определиться с тактикой ведения боевых действий. Одно дело, когда тратишь весь боезапас и знаешь, что если будешь экономить – противник уйдет, и совсем другое дело – экономить патроны и вести оборонительный бой, тщательно выбирая цель и тратя минимум патронов. Нам нужно будет наладить производство пороха, выплавку металлов.

– Интересно, Адам, как ты это себе представляешь? – с иронией в голосе спросил Росселини. – Ты хоть знаешь, что нам понадобится для создания обычной доменной печи?

– Над этим придется думать вам, вы – ученые, я – просто солдат, Бен. Просто когда мы выстрелим последний патрон и нам придется стрелять из луков и арбалетов, мы все пожалеем о том, что мы не можем делать порох.

– Порох могли делать еще китайцы за тысячу лет до Христа, – заметил Нильсен, – вот с металлом будет потруднее.

– С металлом проблем не будет, – усмехнулся Адам, – неделю назад, во время моего «сеанса связи» Хозяева рассказали мне, что такое транспорты Гончих, которые доставят наш груз на планету. Транспорты будут сделаны из металла, который мы сможем использовать в наших целях.

– Каков объем и вместимость транспортов?

– Представьте себе двенадцать железнодорожных вагонов.

– Хорошо, – довольно выпустил облако дыма из своей трубки Нильсен, – сколько будет транспортов?

– Три.

– Тогда я не буду особенно волноваться, – невозмутимо заявил Нильсен, на секунду выпуская мундштук из губ.

Все рассмеялись и Адам добавил:

– Если бы я был верующим человеком, я бы усердно молился, чтобы тот момент, когда нам придется отказаться огнестрельного оружия, никогда не наступил. Как человек неверующий, я обещаю, что мистер Вилсон проведет подробную геологическую разведку еще до того, как достигнет пенсионного возраста.

Все снова рассмеялись. Адам продолжал:

– Насчет химических исследований – вы знаете, что вам делать, Чень. Это, не в последнюю очередь, касается производства пороха.

Со своего места поднялся китайский химик Чень Ли, друг Майкла, тихо и незаметно просидевший все собрание. Он молча поклонился присутствующим и сел на место.

– На втором этапе я также хочу, чтобы была проведена общая биологическая разведка, не касающаяся сейров, Сергей. Я захочу увидеть перечень съедобных и ядовитых растений и перечень животных, на которых можно охотиться. Также меня заинтересуют насекомые, подобные нашим комарам, москитам и прочим тварям, которые могут переносить опасные заболевания и микробы. Я захочу знать подробный состав воздуха и почвы, активность местных бактерий, вирусов, спор, всего, что не видит обыкновенный глаз, но способно испортить жизнь. По всем этим вопросам вы можете взаимодействовать с Ченом.

– Спасибо, Адам, я в курсе, – ответил Сергей.

– Хочу попросить Дэвида Варшавского, чтобы каждая микросхема, даже самая незначительная, каждый диод, пусть он здесь стоит пару центов, каждая электронная плата в вашем ведомстве были закуплены с тройным запасом. Я сомневаюсь, что при нашей жизни мы сможем наладить производство микропроцессоров или чего-либо подобного на планете. Я сказал бы даже – покупайте по четыре экземпляра каждой детали, Дэвид.

– Хорошо, сделаем, – отвечает Варшавский.

– По поводу военных действий. Я не знаю, как нам придется воевать там. Единственное, что мы должны прочно усвоить – это создание надежной обороны. Пусть лучше мы будем охранниками гражданского населения, чем бездарно погибнем, пытаясь сразу выступить против неизвестного нам противника. Сразу хочу попросить Джека Криди подумать о том, чтобы устроить на его «Шмелях» хотя бы примитивные бомбосбрасыватели – тогда у нас будет легкая бомбардировочная авиация. Ричард, пусть наши минеры займутся разработкой взрывных устройств для «Шмелей», когда Джек будет готов.

– Хорошая идея, мистер Фолз.

– Спасибо, Джек. Еще у меня есть одно необычное предложение: мы все время говорим – «планета», «место назначения». Может быть, нам стоит дать достойное название нашей планете?

– Давно пора, – вскакивает с места Майкл. – У меня есть неплохая задумка. Как насчет названия – Лимба? Я тут литературу почитал немного, так вроде бы все сходится – попадаем мы то ли в ад, то ли в Чистилище, все души чистые, цивилизацией неиспорченные, а? Как вам?

– Майки научился читать, – вздыхает Ричард, – держись, научный разум.

– Заткнись, малыш Ричи, – ворчит Майкл, – ты тут не один.

– Будем голосовать? – осматривает Адам небольшой актовый зал маленькой бывшей школы Нью-Хоупа.

– Мне нравится, – заявляет Ричи, – Лимба, звучит неплохо.

– Борис Сергеевич, Николай, как вы? – спрашивает Адам.

Верховин улыбается, пожимает плечами. Говорит Мазаев:

– Вы знаете, Адам, на мой взгляд, название должно быть звучным, емким, несущим четко определенную информацию, выражать какое-то высокое стремление. И мне кажется, что название, предложенное Майклом, достаточно четко отражает характеристику той планеты, куда мы направляемся. Мы летим, чтобы создать очаг цивилизации во враждебной нашему существованию среде. Надеюсь, ни для кого не будет открытием, что все мы собрались здесь не ради денег, славы или обладания властью. Все мы четко осознаем, что нас ждет, и мы уверенно движемся к выбранной цели. Нам придется долго бороться, чтобы реализовать свою мечту – создать условия для нормальной жизни по разумным законам и в соответствии с общепринятыми нормами морали. Поэтому можно утверждать, что мы действительно являемся теми «чистыми душами», о которых упоминает католическая религия и наш общий друг Майкл.

– Спасибо, профессор, – поднимает руки в приветствии Майкл, – я ваш должник.

– У кого-нибудь есть возражения? – спрашивает Адам, глядя на собрание.

– Хорошо, тогда у меня все. Еще раз спасибо всем.

По дороге Майкл спросил у Адама:

– Ты думаешь, мы готовы?

– Более или менее – да. Гражданские прошли почти весь курс. Я надеюсь, что им не придется активно воевать, все-таки это наша работа. Мне хочется, чтобы люди смогли жить там нормальной жизнью. Наша задача – обеспечить им эту самую нормальную жизнь.

– Эйд, вот у израильтян всеобщая воинская повинность. Там даже девчонки служат.

– Конечно, если они столько лет с арабами воюют, то им нужно чтобы каждый мог быть солдатом, если придется.

– Вот и нам так нужно.

– У нас так и будет. Хотя,… – Адам устало замолкает.

– Что? – спрашивает Майкл, внимательно глядя на друга.

– Хотел бы я, чтобы так не было – чтобы каждый с рождения знал, что ему придется воевать…

И теперь, перед последними сборами перед высадкой, Адам говорит эти слова: «Все будет не так, как в первый раз». Эти слова – его ответ на мысли, постоянно преследующие его на протяжении всех долгих трудных месяцев подготовки. Это мысли о Первых Людях, высадившихся на Лимбе, за несколько лет перед теперешней колонизацией. Это мысли о том, как были обмануты Первые Люди, и как много их погибло в первый год колонизации. Ему не хотелось думать, что те люди погибли зря, они и погибли не зря. Их смерть, какой бы страшной она не казалась, сослужила всем людям большую службу – теперь Хозяева Стихий были готовы перенести гораздо больше людей, теперь Хозяева Стихий предоставляли людям гораздо большие возможности, по сравнению с Первыми Людьми – знания, технологии, энергия. Фолзу хотелось поблагодарить всех неизвестных ему русских, за то, что они смогли показать чуждому разуму Хозяев – на что способен человек, на какие подвиги способен обыкновенный человек перед лицом опасности. Поблагодарить их всех за то, что они смогли доказать, что человека можно уничтожить, но нельзя победить. А еще Адаму хотелось, чтобы подобная история не повторилась во второй раз, он не хотел, чтобы погибали люди, поверившие ему. Он уже насмотрелся на то, как гибнут люди, бывшие у него в подчинении, он не хотел больше видеть, как погибают его друзья. Хотя, рассуждая логически, он понимал, что в войне жертвы неизбежны.

Вот что не давало ему покоя. А еще червь сомнения грыз его: Адама смущала готовность Хозяев предоставить теперешним колонистам все необходимое, отказ от испытаний, уготованных Первым Людям. Ему чудился в этом какой-то подвох.

– О чем ты говоришь, Фолз?

– Какой еще, к черту, «первый раз»?

Люди задавали ему вопросы и он должен был на них ответить. Он взял в руки мегафон:

– Мы – не первые, кто летит туда. За несколько лет до нас Хозяева воздействовали на психику двух тысяч людей из России, чтобы внедрить им мысль о возможности переселения на другую планету. Всех, кто согласился на колонизацию, Хозяева перенесли на Лимбу с запасом оборудования, оружием и всем необходимым на первое время. Только десять человек из всего состава первой экспедиции знали об истинных намерениях Хозяев. Эти десять человек стали начальниками над всеми Первыми Людьми и только спустя какое-то время открыли перед остальными людьми цели Хозяев Стихий – защищать Полигон и истребить всех враждебных Полигону существ. В течение года, Хозяева Стихий охраняли первых поселенцев от особо враждебных проявлений местной среды, давали иммунитет против вирусов и болезней, отводили особо агрессивных животных от места первой высадки. Даже контролировали сейсмическую активность и атмосферные условия на континенте. По прошествию этого года Хозяева Стихий устроили испытание для Первых Людей – им пришлось, без особой подготовки, воевать с враждебным племенем аборигенов. В ходе этой войны многие люди погибли. Когда Первые Люди выдержали это испытание, то Хозяева Стихий лишили их своей поддержки, посчитав, что люди способны справиться со всем сами. Также Хозяева пообещали не лишать Первых Людей своей помощи в экстренных ситуациях.

У нас ситуация другая – мы знаем обо всем заранее. У руководства экспедицией нет тайн ни от кого, и я клянусь вам всем – у нас никогда не будет тайн друг от друга. Мы – такие же люди, как и все, просто так сложилось, что мы – у руля. Мне хочется сразу сказать – если большинство не устаивает то, как мы ведем дела сейчас, или по прибытию на Лимбу большинство решит выбрать новое руководство – я не буду мешать.

– Да ладно, Адам, не лезь в бутылку. Вы все правильно делаете, и все это знают! – закричал, как всегда, из задних рядов Люк Ферье и лесорубы поддержали его.

– А наши все понимают, что вы нас учите, как воевать, потому что там всем воевать придется, – громко сказал Джек Криди-старший и все гражданские ответили ему одобрительным гулом.

– Со своей стороны и от лица всего технического отдела экспедиции, хочу сказать, – протолкался вперед Борис Мазаев, – что мы целиком и полностью доверяем вашей компетентности, как руководителя, Адам, и что мы никогда не подозревали вас в укрывательстве каких-нибудь секретов.

– Ты ведь с самого начала нам всем говорил только правду, Адам, так что чего ты сейчас засомневался, непонятно! – снова Ферье.

– Мы все верим тебе Адам, – донесся тихий женский голос из толпы. – Спасибо тебе.

Адам Фолз никогда не был сентиментальным человеком, никогда не демонстрировал свои эмоции на публике, всегда был сдержан в своих чувствах, но сейчас слезы текли у него из глаз и ему пришлось проглотить теплый комок, поднявшийся к горлу, чтобы поднять мегафон и прошептать в него:

– Спасибо…

* * *

Адам Фолз ждал последнего «сеанса связи». Работы было много: весь штаб поднимался еще до рассвета, а ложился затемно. Все оборудование и оружие было неоднократно проверено. Целыми днями в Нью-Хоуп шли колонны крытых грузовиков – прибывали последние партии амуниции, патронов и оборудования. После короткого, но яростного спора Майкла с Ричардом было принято решение приобрести партию огнеметов. Ричард сопротивлялся из последних сил:

– Да на какой черт они нам сдались, эти огнеметы? Когда к ним горючая смесь закончится, что мы будем с ними делать? Землю ими ковырять или вместо костылей для тебя приспособим?

– Дурак ты, Ричи, – с сожалением возражал Майкл, – никаких уроков из истории не выучил. Допустим, нам нужно будет сейров из каких-нибудь катакомб выкуривать, так в этом деле огнеметы – самое то.

– А гранат обычных тебе мало? А ты подумал, что мы в лесу воевать будем? Деревья, знаешь ли, гореть могут.

– Короче, Ричи, покупай пятьдесят огнеметов и смесь и поменьше думай. Я за тебя в этом случае подумаю. Что-то я не пойму, – усмехнулся Майкл, – ты так упираешься, как будто бы тебе эти огнеметы на собственном горбу переть придется.

– А, – обречено махнул рукой Ричард, – куплю я тебе эти игрушки, только чтоб ты заткнулся.

Когда курс военной подготовки был закончен, начались сборы и подготовка к отъезду. В Нью-Хоуп было доставлено две с половиной тысячи контейнеров, в них и началась упаковка снаряжения. Нужно было не забыть тысячи вещей, тщательно упаковать хрупкие приборы и оборудование, промаркировать контейнеры в соответствии с их содержимым. Поле аэродрома превратилось в муравейник из огромных металлических коробок-контейнеров, двадцать миникранов разворачивали свои ажурные на вид руки-стрелы, двести погрузчиков – рабочих муравьев – сновали от ангаров к контейнерам, груженные ящиками и упаковочной тарой. Грузовики свозили на аэродром все необходимое оборудование. Работа не прекращалась ни на минуту, работали в три смены, ночью аэродром освещали мощные прожекторы. Наверное, это было странное зрелище: город, еще полгода назад, бывший безлюдным заброшенным призраком, теперь ярко сиял в окружении хвойных лесов.

– Прямо Лас-Вегас, – тихо сказал Адам, стоя на колокольне баптистской церкви Нью-Хоупа – самой высокой точки города.

С аэродрома доносился рев дизельных двигателей грузовиков, в наступающих сумерках кажущиеся ажурными металлические конструкции кранов были похожи на гигантских богомолов. Солнце садилось за кромку хмурого леса, холодный белый свет прожекторов буквально заливал лабиринт контейнеров.

«Вы уже готовы к переброске?» прозвучал холодный голос в голове Адама.

– Черт, вы не могли хоть бы кашлянуть или поздороваться, прежде чем начать говорить?! – раздраженно пробормотал Адам. – Я так заикой на всю жизнь от вас останусь.

«Не волнуйся, нам больше не придется с тобой разговаривать», – в голосе прозвучали нотки иронии. «Насколько мы поняли, вы уже практически готовы к высадке».

– Да, почти.

«Сколько вам потребуется времени на окончательные сборы?»

– Неделю, восемь дней максимум.

«Хорошо, мы дадим вам еще восемь дней. По истечению этого срока мы откроем портал для переброски. Завтра Гончие доставят транспорты и вы сможете начать погрузку».

– Три транспорта, как договаривались? – все еще раздраженно спросил Адам.

«Мы не нарушаем своего слова, человек», голос был холоднее льда.

– Не хотелось бы на собственном опыте убедиться, что все это – хорошо продуманная галлюцинация, – усмехнулся Адам. – Транспорты могут закрываться герметически? Ведь у нас много груза, чувствительного к перепадам давления и большим перепадам температур.

«Это не твои заботы. Гончие доставят транспорты и груз на Полигон в целости».

Голос замолчал.

– Эй, вы еще здесь? – спросил Адам у пустоты.

«Да».

– Один последний вопрос – почему вы выбрали для всего этого именно меня?

После короткого молчания голос ответил:

«Для этого были причины, знать которые тебе необязательно. Тебе достаточно знать, что мы сочли тебя готовым к предназначенной акции».

– Тогда прощайте? – спросил Адам.

«Кто знает?», голос меланхолично ответил вопросом на вопрос и замолк.

Больше в своей жизни Адаму не пришлось слышать Хозяев Стихий. Также Адам утратил дар ментальной передачи и больше никогда не мог вызвать знак огня. Он не знал, как относиться к этому и предпочел об этом не думать. Лихорадка последних восьми дней помогла Адаму отвлечься от своих невеселых мыслей.

Транспорты появились на следующее утро. Вернее, Гончие доставили их ночью, чтобы их никто не заметил. Огромные вагоны (внутри можно было поставить три контейнера один на другой) ощутимо придавили своей массой землю возле взлетной полосы. Массивные на вид двери могли открыть только двое человек, на дверях не было замков, просто массивные запоры. Внутри вагонов были захватные приспособления для грузов, грузовые крепежные тросы, багажные сетки – все, чтобы без проблем можно было начать погрузку.

Вечером седьмого дня погрузки, когда транспорты были полностью загружены, Адам разговаривал с главным бухгалтером Фонда, Мозесом Эпштейном:

– Ну вот, мистер Эпштейн, мы уже почти закончили. Все работники, которые остаются на Земле, готовы к ликвидации Фонда?

– Да, мистер Фолз, – ответил Эпштейн, по говору и виду – типичный нью-йоркский бухгалтер – большие очки в массивной оправе, лысина, черный костюм, как у владельца похоронного бюро. – Что делать с остающимся оборудованием и машинами?

Майкл улыбнулся и пожал плечами:

– Продайте, и выручку раздайте тем, кто остается. Еще демонтируйте временные линии электропередач, которые мы протянули, и телефонные линии. Словом, заметите следы, мистер Эпштейн, – смеется Адам.

Бухгалтер невозмутимо кивнул:

– Хорошо, мистер Фолз, заметем.

Потом, после секундного колебания, Эпштейн протянул Адаму руку:

– Было приятно с вами работать, мистер Фолз.

– Взаимно, мистер Эпштейн, – Адам осторожно пожимает руку бухгалтера, помня о том, что у старика артрит. – Одна последняя просьба: пусть завтра на аэродроме не будет никого из тех, кто остается, обеспечьте охрану, пожалуйста.

– Хорошо, мистер Фолз…

Портал открылся ровно в девять часов утра – в конце взлетной полосы, в двадцати метрах от кромки леса бесшумно и мгновенно появилась стена белого мерцающего тумана высотой в четыре метра и шириной в десять. Кто-то из женщин приглушенно ахнул от удивления – действительно, портал возник неожиданно. Адам прокричал в мегафон:

– Первый батальон – вперед! После выброски занять круговую оборону, оцепить периметр, начать установку защитной полосы!

Потом он опустил мегафон и сказал Майклу, теперь уже батальонному командиру:

– Давай, Майки.

– Понял, Адам, сэр, – немного напряженно улыбнулся Майкл, повернулся к солдатам и крикнул:

– Все слышали?! Вперед! – и первым из переселенцев прошел портал.

Его массивная фигура вступила в белесый туман и мгновенно исчезла.

Первые ряды солдат с оружием наизготовку вошли в портал – высадка началась. Адам стоял у портала, сжимая в правой руке рукоять мегафона, как будто бы это был пистолет. Гражданские заметно нервничали: немногочисленные присмиревшие дети жались к родителям, мужья обнимали жен. Все одеты в удобную в лесу утепленную камуфляжную форму, десантные ботинки, у всех за плечами – стандартные армейские ранцы, в руках – оружие. Инструкторы из третьего батальона проверяют, чтобы все гражданские держали оружие на предохранителе, в колоннах слышны выкрики: «Гражданским разобраться по своим ротам! Проверить оружие!»

Рядом с Адамом стоял Ричард. При формировании подразделений его хотели назначить командиром третьего батальона, но Фолз настоял, чтобы Ричард остался его заместителем. Адам и Ричард должны пройти портал последними, после того, как все колонисты благополучно перейдут на другую сторону.

Портал уже поглотил первый батальон. Фолз поднял мегафон:

– Второй батальон – вперед!

Командир второго батальона, Джозеф Ричардсон, по привычке поднес правую руку к фуражке.

– Смотрите, смотрите! – над толпой пронесся возбужденный голос Джека Криди-младшего.

Он указал на транспорты. Над ними зависли три чудовищные тени – у них вытянутые лица, если можно назвать лицами безносые морды с выпученными красными бесовскими глазами, огромные длинные руки с загнутыми когтями, ноги напоминают львиные лапы, их тела окутаны черной дымкой, как шерстью. Они напоминали джиннов из арабских сказок. Испуганные возгласы разнеслись по толпе. Кто-то говорит:

– Не бойтесь, это – Гончие, прилетели чтобы забрать наш груз, – объявил Адам в мегафон.

Люк Ферье, как всегда, выкрикнул из задних рядов:

– Попробуй таких не испугайся, Адам, ночью в темном переулке!

Толпа засмеялась, а от смеха уже не так страшно. Дети, да и не только они, восхищенно смотрели, как легко Гончие поднимают с земли колоссальные махины транспортов, на то, как страшные существа медленно поднимаются в небо, окутав черной дымкой себя и свой груз, похожие теперь рой гигантских насекомых.

– Теперь я лично жалею, что уже шесть месяцев не выпил ни капли спиртного, – тихо сказал Адаму Ричард, глядя на исчезающих в небе Гончих.

Фолз улыбнулся в ответ.

– Как ты думаешь, когда они будут на месте? – спросил Ричард.

– Еще до того, как второй батальон перейдет портал, – раздраженно ответил Адам, глядя, как второй батальон в полном составе смотрит в небо, забыв про отданную несколько минут назад команду.

Он поднял мегафон:

– Ричардсон, в чем дело?! Поторопите своих людей!

Ричардсон, похожий на школьника, которого застукали за курением в мужском туалете, отдал команду и ряды приходят в движение. Солдаты входят в портал один за одним. Ричардсон на минуту задерживается рядом с Адамом.

– Простите, сэр, просто такое не каждый день увидишь.

– Это точно, Джозеф, но дело есть дело, – улыбаясь уголками губ, ответил Адам.

– Так точно, сэр, – кивнул Ричардсон, понимая, что оправдан. – Поживей, ребята, поживей! – он поторопил своих солдат и вошел в портал.

После того, как второй батальон прошел портал, Адам отдал команду инструкторам третьего полигона и с улыбкой смотрел, как инструкторы пытаются навести порядок в рядах замешкавшихся гражданских колонистов. Через некоторое время порядок восстановился и Дюморье скомандовал:

– Первая, вторая, третья роты – вперед.

Теперь портал проходили гражданские, во главе каждой партии – свой инструктор. Ричард посмотрел на часы:

– Что-то долго все это тянется, я уже проголодался.

– Ты что, не завтракал? – спросил его Адам, глядя на исчезающих в тумане перехода людей.

– Да не успел, понимаешь, – почему-то стал оправдываться Ричард, – только кофе выпил и все.

– Держи, – Адам вынул из нагрудного кармана плитку шоколада.

– Ох, спаситель, спасибо, – говорит Ричард, снимая обертку.

Потом он некоторое время смотрел на шоколад, а затем тихо проговорил:

– Последняя трапеза на Земле.

– Ты чего, Ричард? На сантименты потянуло в последний момент? – улыбается Адам.

– Да нет, – рассеянно отвечает Ричард, откусывая от плитки, – просто не по себе как-то. Вроде бы уже все решено так, что не свернуть, а на душе неспокойно.

– Ты можешь остаться, Ричи, – спокойно проговорил Адам.

– Со всем уважением к вам, сэр, – Ричард прекратил жевать, – идите вы к чертовой матери. Я своих не предаю.

– Да не обижайся ты, Ричард, я же ничего такого не имел в виду.

– Ладно, замяли.

Вот и гражданские прошли переход. Некоторые входили в туман портала, не оглядываясь назад. Чего им это стоило, можно было заметить по напряженным спинам. Некоторые, перед тем как войти, оглядывались назад, на лицах многих было написано неприкрытое сожаление. Кто-то нес кошек на руках и в специальных сумках для переноски, кто-то вел собак на поводке.

– Третий батальон, загоняй живность и вперед! – крикнул, улыбаясь, Адам.

С людьми на Лимбу отправлялись лошади, коровы, овцы и свиньи. С животными было много мороки – их было трудно доставить в Нью-Хоуп, да и содержать их – задача не из простых. За животными ухаживало тридцать человек, Майкл шутя называл их «цирковая рота». Солдаты катили тележки с клетками, в которых нервно кудахтали куры. Изредка доносилось громкое «кукареку» униженных бесцеремонным запихиванием в клетки петухов.

– Помнишь, Майкл в самом начале говорил про Ноев ковчег? – повернулся к Ричарду Адам.

– Ага, – Ричард уже доел шоколад и теперь сворачивал обертку, – и был прав на все сто.

Дюморье проследил, как последние солдаты его батальона прошли переход и сказал:

– Все, Адам, я закончил.

– Спасибо, Жан. Мы будем через пару минут.

Дюморье молча кивнул, обернулся, осмотрел все вокруг и вошел в портал.

Адам вынул из кармана черный мешочек из плотной ткани, подобрал кусочек асфальта из выбоины во взлетной полосе, сорвал несколько травинок. Потом опустился на колени, вытащил нож из ножен на поясе и вырезал кусок дерна. Уложил все в мешочек и туго затянул тесемки на горловине.

– А про меня говорил, что меня сантименты задавили. Сам-то хорош, – фыркнул Ричард и улыбнулся.

– Да, я такой, – ответил Адам, пряча мешочек в карман.

Они немного посмотрели, в последний раз оглядывая все вокруг так, как будто видели впервые – и небо, затянутое низкими серыми облаками, и нахмурившийся лес, и землю под ногами.

– Должна же быть у человека память, – говорит Адам, ощущая вес мешочка в кармане.

– Конечно, Адам, должна…

Через несколько секунд белая стена тумана смыкается за спинами Адама и Ричарда. Какое-то время ничего не меняется, а потом портал исчезает – яркая вспышка, блеск, порыв ветра. О том, что Нью-Хоуп и Землю только что покинули четыре тысячи человек, говорит только брошенная на взлетной полосе техника…

Глава вторая. Начало.

Вступив в портал, Адам и Ричард оказались в коротком тоннеле с матово-черными стенами, в конце которого светлело пятно выхода.

– Странно, – удивленно сказал Ричард, когда они уже подошли к выходу.

– Что?

– Не слышно звуков наших шагов.

– Ну и что?

– Ничего. Просто даже когда мы разговариваем, то не слышно эха.

– На кой черт тебе сдались эти звуки, Ричи? Еще пара шагов – и мы будем на месте.

Яркий свет ослепил их и чьи-то сильные руки заботливо поддержали Адама.

– Черт, с этой вспышкой при выходе была такая фигня, Эйд, – раздался веселый голос Майкла. – Прикинь, мы выходим, свет – бац! – ни черта не видно, куда идти – черт его знает, а сзади новоприбывшие тебя под зад пинают и сами слепые, как котята. Если бы тут были наши дорогие сейры, сожрали бы нас запросто.

– Ну и как вы управились? – спросил Адам, часто моргая.

– Да просто оттаскивали всех, кто входил в сторону и все дела, – рассмеялся Майкл. – А то сначала была куча мала. С животными вообще намучались – они сослепу намерились в лес бежать. Моя первая рота их полчаса ловила.

– Всех поймали?

– Ага.

Зрение вернулось и Адам застыл на месте, как вкопанный.

– Вот это да! – восхищенно выдохнул за спиной Ричард.

– Ну, я же говорил, – радостно потирая ладони с таким видом, как будто бы он уже владел всеми лесами в округе, – красота, – сказал Майкл.

Они стояли у подножия высокой башни из черного камня, стремительно уходящей в пасмурное весеннее небо. Башня стояла в центре идеально, как будто циркулем, очерченного черного круга диаметром приблизительно три километра. Сразу за границей круга, как будто ранее отсеченный бритвой, начинается лес. Он кажется мрачным и зловещим, может быть, потому что все знают, какие звери бродят по его тенистым просторам.

– Где транспорты? – спрашивает Адам, зачарованно глядя на стены башни.

Кажется, что башня высечена из цельного куска камня – не видно ни малейших следов стыка между блоками. Формы башни кажутся совершенными – идеальный конус, на высоте трехсот метров сходящийся в иглу вершины.

– Сзади тебя. Наши джинны их как раз опускают.

Адам обернулся и увидел чудовищные фигуры Гончих. Транспорты медленно и плавно опускались на землю, по-прежнему окутанные черным туманом. Когти Гончих с хрустом вгрызлись в землю, прорывая глубокие борозды. Туман, скрывающий транспорты, стал редеть, как дым, разгоняемый ветром. Опустив свою ношу, Гончие застыли над людьми, в первый раз пристально оглядывая толпу. Потом они испустили пронзительный вопль, похожий на рев сирены, но только усиленный тысячекратно, и исчезли с оглушительным грохотом. Земля вздрогнула, как во время землетрясения, никто из людей не смог удержаться на ногах. Земля дрожала примерно десять секунд, как во время старта ракеты-носителя.

– Ни черта себе! – сказал Ричард, рывком вскакивая на ноги.

Майкл выразился куда как более энергично и нецензурно, помогая встать Адаму.

Люди с трудом поднимались на ноги, оглушенные и испуганные.

– Эти джинны рехнулись, – зло проорал Майкл, – теперь каждая тварь в лесу будет знать, что мы здесь. Черт бы подрал этих Гончих!

– Ты выставил оцепление? – спросил Адам.

– Обижаешь, Эйд. Все батальоны уже по периметру окапываются.

– Хорошо. Скажи Дюморье, чтобы его батальон помог людям разгрузить транспорты. Где Мазаев?

– В башне.

– Где-где? – спросил Адам.

– В башне, – ухмыльнулся Майкл.

– Так ведь она же цельная, – удивился вслед за Адамом Ричард.

– Ага, цельная, – продолжал ухмыляться Майкл.

Он нажал рукой на кнопку связи радиопередатчика, микрофон которого был закреплен у него на левом плече.

– Фапгер вызывает Мазаева. Прием.

Он отпустил кнопку, послышался слабый треск помех, как часто это бывает при плохой связи, а потом голос Мазаева:

– Слушаю вас, Майкл. Прием.

– Вы не могли бы выйти наружу на минутку? Тут у меня двое людей, которые уверяют меня, что в башню невозможно войти.

Донесся хриплый смешок профессора и треск помех смолк. Через секунду Мазаев появился, казалось, прямо из стены рядом с Ричардом. Тот испуганно вздрогнул:

– Черт, как призрак какой-то!

Мазаев, улыбаясь, осмотрел ошеломленных Адама и Ричарда, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Майкл довольно посмеивался.

– Пойдемте, я проведу небольшую экскурсию, – сказал Мазаев, поворачиваясь к башне.

– А я пошел окапываться, – сказал Майкл, снимая с плеча карабин.

Адам и Ричард не обратили на его слова никакого внимания, потому что Мазаев, улыбаясь, вложил свою руку, как им показалось, прямо в стену.

– Маскировка потрясающая, – сказал профессор, – только внимательно присмотревшись, можно заметить, что этот участок стены чуть светлее. Не бойтесь, идите прямо за мной.

Мазаев сделал шаг и исчез в стене. Адам и Ричард последовали за ним. Стена казалась реальной, но сделав над собой усилие, они без труда прошли сквозь стену и оказались внутри башни. Помещение было большим и просторным, мягкий теплый свет исходил от стен. Не было видно никаких источников освещения или каких-нибудь механизмов.

Посреди зала огромная колонна яркого света уходила вверх, от колонны доносилось негромкое басовое гудение.

– Этот свет и есть видимое приложение Силы в этом мире, – сказал Мазаев, пристально рассматривая колонну.

Адам посмотрел себе под ноги и удивленно присвистнул: пол был прозрачным, внизу, под ногами, было ночное звездное небо, рисунок созвездий был абсолютно незнакомым, не было знакомого с детства Млечного Пути. Луна тоже отсутствовала. Казалось, что паришь в небе, не было никакого ощущения страха или падения. Ближе к центру помещения ночь под полом сменялась днем, небо постепенно переходило от черного к голубому. Имелось там и солнце, видимый размер которого не превышал пяти метров. На звезду можно было смотреть невооруженным взглядом, ее свет не ослеплял, на поверхности огненного шара можно было легко рассмотреть султанчики протуберанцев.

– Нет планет, – сказал Ричард, придирчиво, как директор планетария, рассматривая звезду.

– Это наше теперешнее солнце, Борис Сергеевич? – спросил Адам.

– Точно еще не знаю, возможно. Вы обратили внимание на вход?

– Попробовали бы мы не обратить, – проворчал Ричард, – когда вы появились как тень отца Гамлета.

Мазаев рассмеялся.

– Вход не просто защитная голограмма реального участка стены, а защитное поле, пропускающее только людей.

– Как проверили? – спросил Адам.

– Криди-младший пытался войти со своим спаниелем на поводке, – улыбаясь, сказал Мазаев, – сам вошел и чувствует, что поводок натянулся и не пускает. Мальчик выглянул наружу, а его собака не может войти, скулит. Вот так опытным путем и проверили.

– Все как всегда, – улыбнулся Адам, – первыми испытали на собаках. Что с источником энергии?

– Все в порядке, можно хоть сейчас ставить генераторы.

Мазаев нажал кнопку связи на передатчике:

– Николай, вы слышите меня?

Верховин ответил сразу же, как будто ждал вызова.

– Да, слышу, только уровень помех выше среднего.

Из динамика доносился характерный треск.

– Здесь мы бессильны. Мне кажется, что стены Башни мешают нормальному прохождению радиоволн, а может быть, помехи из-за того, что мы находимся рядом с источником энергии.

– Возможно.

– Николай, как идет выгрузка генераторов?

– Нормально, первые генераторы мы сможем установить минут через пятнадцать.

– Николай, это Адам, – Фолз подключился к разговору по своей рации, – передайте третьему батальону, чтобы они начали разворачивать заградительную сетку. Пусть возьмут с собой столько народу, сколько Дюморье сочтет необходимым.

– Солдаты уже растягивают заграждения, Майкл уже распорядился.

– Молодцы, спасибо.

– Оперативно работают, – сказал Ричард, посмотрев на часы.

– Одни мы с тобой прохлаждаемся, – сказал ему Адам.

– Это ненадолго, к тому же нам нужно было осмотреться, – успокоил его Ричард.

– Как вам кажется, Борис Сергеевич, может быть, это защитное поле на входе Хозяева Стихий имели в виду, когда говорили, что Башня будет крепостью, которую сейры будут не в состоянии захватить? – спросил Адам.

– Вполне может быть.

– Как же тогда сейры смогли победить всех слуг Хозяев, если они не могли войти в Башню?

– Ты не учитываешь самый простой факт, Адам, – сказал Ричард, хитро прищурив глаза.

– Какой же?

– Рано или поздно защитникам Башни нужно было выйти наружу.

– Зачем?

– Запасы пищи и воды имеют тенденцию заканчиваться. Им пришлось бы умереть с голоду или погибнуть в драке с сейрами.

– Вода, кстати, в башне есть, – сказал Мазаев, проводя раструбом счетчика Гейгера по направлению к колонне, – в подвальных помещениях есть резервуары, наполненные проточной водой, вероятно, из артезианской скважины под башней. Я смог определить, что весь объем воды обновляется с периодичностью в четыре часа.

– Но еда точно должна была рано или поздно закончиться, – не желал сдаваться Ричард.

– Вероятно, – рассеянно ответил Мазаев, глядя на показания прибора. – Фон ниже нашего естественного, что не может не радовать.

Ричард подошел к колонне и Мазаев тут же сказал:

– Ричард, будьте осторожны и ни в коем случае не касайтесь света руками – это опасно!

– Насколько опасно, профессор?

– Смертельно.

– Откуда вы это знаете?

– Вы, надеюсь, не забыли наших учителей-Хозяев, Адам? Теперь я знаю много вещей, о которых раньше не имел ни малейшего понятия.

– Может быть, вы знаете, как подняться наверх? – спросил Ричард и, посмотрев на Адама, улыбнулся:

– Умираю от любопытства – хочу осмотреться с крыши, если тут есть такая.

– Ну, крыши, как таковой нет, есть только смотровая площадка, – ответил Мазаев. – Сзади вас подъемное устройство – платформа пять на три метра с белым ограждением.

– Погоди, – остановил Ричарда Адам, – чего зря вверх нестись? Пойдем лучше возьмем радиостанцию, установим ретранслятор и антенны, а то ведь все пока на портативных передатчиках общаются.

– Ладно, пошли. Можно еще оптику с собой прихватить, окрестности осмотреть вооруженным глазом.

– Мы идем к транспортам, профессор, – сказал Адам, – вам что-нибудь там нужно?

– Передайте, пожалуйста, Верховину, – ответил Мазаев, раскрывая лаптоп на колене, – чтобы он поторопился с разверткой трансформаторов. После диких криков этих чертовых джиннов из бутылки у меня душа не на месте.

– Старик прав, – сказал Ричард, когда они выходили из башни, – Гончие оповестили о нашем прибытии весь лес километров на пятьсот вокруг, если не меньше.

– Зачем им это понадобилось, как ты думаешь?

– Черт их знает. Смотри, Николая, как всегда, подгонять не надо, – Ричард кивнул в сторону транспортов.

По направлению к башне двигалась группа людей в черных рабочих халатах, они катили громоздкие коробки трансформаторов на колесах и тележках, помогая себе кто незлым тихим словом, кто пыхтением, несли кейсы с инструментом и мотки проволоки. Верховин заметил Адама и крикнул, махнув рукой:

– Минут через десять подключимся!

– Молодцы! – крикнул в ответ Ричард. – Чтобы мы без него делали, Адам?

– Пропали бы. Ладно, пошли за нашими вещами, а то я вижу, что твое желание залезть повыше пропадает.

– Ничего подобного.

Возле транспортов кипел упорядоченный хаос – выносилось все необходимое. Техническая бригада разгружала отсек с генераторами, электрокабелями и защитной проволокой.

Гражданские организованно разгружали отсек с продовольствием, выносили палатки и начинали благоустраиваться. Санитарная бригада уже начала рыть ямы для душевых и туалетов, врачи сами развертывали огромное брезентовое полотнище армейского госпиталя.

Адам с удовольствием отметил, что все знали, чем заняться, что разгрузкой уверенно руководят Патрик Донован и Сет Албин из отдела планирования. Все при деле, две молоденькие девушки – дочери фермеров – присматривают за группкой детей, и даже неугомонные подростки, за которыми всегда был нужен глаз да глаз, под командой Криди-младшего помогают разгружать оборудование серьезно и без баловства.

Присмотревшись, Адам заметил, что батальоны уже начинают разворачивать защитную сетку по секторам периметра, каждый сектор должен быть энергонезависим, чтобы избежать потерь во время возможных аварий.

Первый и второй батальоны работают, разбившись по ротам: первая рота каждого батальона окапывается, не забывая следить за близкой кромкой леса, вторые роты залегли в пятидесяти метрах от деревьев, развернув пулеметные расчеты, третьи роты занимаются развертыванием. На крышах транспортов Адам смог заметить неясные силуэты снайперов, занимавших места повыше.

Все работали, кроме него и Ричарда, и это надо было исправить.

Они выбрали все, что им было нужно для установки радиоретранслятора, и, нагрузившись до отказа, отправились назад. Теперь башня ощетинилась веером кабелей и проводов, выходивших, казалось, прямо из стен на уровне трех-четырех метров. Это начали свою работу электрики, их красные комбинезоны было заметно издалека.

– Все-таки странно видеть, как люди выпрыгивают из стен, как призраки, – проворчал Ричард.

– Это ты с непривычки, – ответил Адам, поудобнее перехватывая ручку тяжелого ящика, – через пару недель примелькается.

В башне уже было людно, как на вокзале. Группа ученых плотной толпой обступила Мазаева, его не было видно, но было слышно:

– По самым приблизительным подсчетам нам должно хватить трех часов для установки генераторов для внешнего заграждения. Еще раз настоятельно прошу оградить активную зону источника экраном из металлической сетки, просто во избежание несчастных случаев.

– Есть какие-нибудь следы опасных излучений, профессор? – спросил кто-то.

– Нет. Абсолютно никаких.

В толпе все оживленно загудели. Кто-то с сожалением проворчал:

– Нам бы эту энергию на Земле, мы бы и думать забыли про Чернобыль.

– На каком расстоянии устанавливать ограждения, Борис Сергеевич?

– Метров пять как минимум.

Из толпы выскочил Верховин, вытирая пот со лба уже не слишком чистым платком. Заметив Адама и Ричарда, он подбежал к ним:

– Адам, мы уже вывели наружные кабели через окна второго и третьего уровней. Сейчас подводим кабели к подстанциям по периметру. Только вот, кабели тянутся прямо по земле, – он, как бы оправдываясь, посмотрел на Адама, – никаких столбов и несущих опор у нас нет. Наверное, и не будет, пока лесорубы не приступят к работе.

– Вот именно, Николай, пока мы полностью не обеспечим защиту лагеря, я не разрешу ни одному человеку войти в лес, – твердо ответил Адам. – Вы же все понимаете. Пару дней все пока побудет так, как есть, а потом будем устраиваться капитально.

– Понял, – ответил Верховин.

Адам и Ричард подошли к платформе и остановились, внимательно глядя друг на друга.

Платформа была плитой шириной в три и длиной в пять метров, была ограждена поручнями из белого материала, напоминавшего пластмассу. Они загрузили платформу принесенными ящиками, сумками и тележкой и остановились, не зная, что делать дальше.

Сзади раздался звонкий смех. Адам обернулся и заметил Джека Криди-младшего.

– Собираетесь наверх? – спросил он, улыбаясь во весь рот.

– Вот ведь молодежь пошла, – улыбаясь в ответ, сказал Ричард, посмотрев на Адама, – смотрит на то, как старики мучаются и смеется.

– Да какие же вы старики, мистер Фолз, мистер Вейно! – Джек забрался на платформу и встал рядом с Ричардом. – Вот, на полу белый знак, посмотрите.

Ричард посмотрел и увидел изображение белого равнобедренного треугольника, вписанного в окружность. Знак неярко светился теплым желтым светом, похожим на растопленное масло.

– Наступите на него, – сказал Джек.

Ричард наступил и в воздухе перед ним появилось объемное схематическое изображение башни.

– Красным мигающим пятном на схеме показано текущее положение платформы, – менторским голосом объяснял Джек, – вот, видите, – он ткнул пальцем в схему, – теперь пальцем переместить красное пятно на нужный уровень и все дела.

Ричард протянул палец к изображению и Джек успел схватить его за руку:

– Погодите, мистер Вейно, мне с вами не по пути.

– Да, действительно, Джек, – Ричард сделал вид, что смущен, – ты ведь не хочешь подняться с нами на самый верх.

– Ух, ты, наверх – восхищенно сверкнул глазами Джек, – было бы неплохо, но мне надо заняться «Шмелями» и попросить мистера Верховина, чтобы он протянул кабели наверх.

– Вот это правильно, Джек, сделай это и поднимайся.

– Ладно, – Криди-младший спрыгнул с платформы и побежал к толпе, по-прежнему обступавшей колонну из белого света.

Ричард успешно справился со схемой и платформа начала подъем.

– Мне кажется, что это изображение – какая-то голограмма и проецируется она как раз из этого знака, – задумчиво сказал Адам, глядя вниз.

– А мне ничего не кажется, просто и удобно, и не надо клавиши жать.

Скорость подъема постепенно возрастала. Платформа проносилась сквозь этажи, все помещения были пустыми и ярко освещенными. От этой пустоты Адаму становилось как-то неуютно, о чем он и сказал Ричарду:

– Пусто как, да?

– Ничего, зато нашим ученым и технарям вся это явно по душе. Дай им срок и они заполнят эту пустоту своими приборчиками и всякими научными штуками, только держись. Будут на работу наперегонки друг перед другом бежать каждое утро, а может, и вовсе не будут из этой башни выходить.

– Да, тут места хватит на всех и энергии тоже.

Платформа замедлила ход и плавно остановилась. Адам и Ричард собрали оборудование и покатили тележку к светлеющему пятну выхода – они уже научились различать сплошные участки стены и проемы замаскированных выходов. Резкий порыв ветра заставил их остановиться и перевести дух.

– Холодновато, – поежился Ричард, застегивая свою куртку.

– Еще бы, на такой высоте, – сказал Адам, одевая перчатки. – На какой частоте техотдел?

– На пятом канале, – ответил Ричард, раскрывая ящик с антеннами.

Адам повернул ручку настройки на рации. Было слышно, как на частоте кто-то уже разговаривает. Были слышны отдельные слова: «кабели… проводка… напряжение…»

– Группа Верховина, – заметил Ричард. – Черт, надо побыстрее ставить адресную станцию и будем работать в режиме радиотелефонов, а то по этим рациям хорошо только вдвоем или втроем разговаривать. А нас тут целая толпа.

– Фолз вызывает Криди-младшего, прием, – сказал в микрофон Адам.

Сквозь шум помех, становившийся уже привычным, донесся голос Джека:

– Слушаю, мистер Фолз.

– Оденься потеплей, здесь сильный ветер и холодно.

– Да что вы, как с маленьким, мистер Фолз, – проскрипело радио.

– Не понял, что надо отвечать? – строго спросил Адам, улыбаясь.

– «Понял, выполняю» – надо отвечать, – хмуро доложил Джек.

– Молодец. Конец связи.

Адам подошел к Ричарду и заметил, как он ухмыляется.

– Заботливая мамаша…

– Заткнись, Ричи, – беззлобно ответил Адам, – лучше помоги.

Они собирали антенну около десяти минут, скрытые от ветра высоким бортиком ограждения, и поэтому пока ничего нового не видели. Когда сборка была закончена, Адам и Ричард потащили антенну к краю обзорной площадки.

– Вот это да! – восхищенно выдохнул Ричард, когда они подошли вплотную к краю ограждения.

Адам молча присоединился к восторгу друга: вид открывался действительно потрясающий – безбрежное зеленое пространство, по которому ходят темные волны порывов ветра, только теперь это было воочию, теперь ветер чувствовался кожей, а не подразумевался, теперь запахи первобытного нетронутого леса наполняли легкие пьянящей волной. Везде, насколько хватает взгляда – деревья, деревья, деревья. Если бы лес был морем, то пришлось бы плыть не одну неделю, чтобы достичь другого берега.

– Ладно, понесли, – первым оторвался от созерцания Ричард.

– Так нормально? – спросил Адам, поднимая антенну.

Ричард, помимо того, что был отличным снайпером, еще хорошо разбирался в радио.

– Нормально, держи крепче, чтобы не развернуло, – ответил Ричард.

Раздались резкие отрывистые хлопки пневматического молотка, вбивавшего в гранит крючья, на которых должна была висеть антенна.

– Опускай помаленьку.

Адам осторожно опустил антенну и та повисла на турели, едва заметно покачиваясь от порывов резкого ветра.

– Нормально, – придирчиво осмотрев проделанную работу, проворчал Ричард, – тяни кабели внутрь.

Они вернулись обратно и занялись подключением антенны к автоматической коммутаторной станции. В основном, всем занимался Ричард, а Адам выполнял особо ответственные поручения типа: «Подержи здесь», «Подай отвертку», «Дай кусачки». Через полчаса, подключив аппаратуру к антенне, Ричард довольно поднялся на ноги.

– Теперь нужно ждать, пока Николай не даст ток.

– Ладно. Поставим стереотрубы, как ты думаешь?

– Ага, и еще было бы неплохо тепловизоры поставить.

– Ставим по разные стороны, для лучшего обзора, – сказал Ричард.

Они уже заканчивали установку оборудования, когда на площадке появился Криди-младший.

– Ух, ты, здорово, – Джек сразу же прилип к окулярам стереотрубы, – видно все, как на ладони.

– Когда будет ток? – спросил Адам.

– Через полчаса, – ответил Джек, поворачивая стереотрубу на штативе.

– Плохо, Адам, – сказал Ричард, – термооптику мы-то поставим, но желательно дождаться электриков.

– А что, ты забыл аккумуляторы?

– Нет, не забыл, просто боюсь их посадить.

– Включи пока, за пару минут с ними ничего не случится, – сказал Адам.

Ричард включил тепловизор и на экране появилось зубчатая темная кривая кромки леса.

– Ничего?

– Ты же видишь, – Ричард кивнул, показывая на темный экран.

– Какой радиус?

– Пять километров максимум.

– А он хоть работает? – усомнился Адам.

Ричард молча навел тепловизор на Адама. На экране появилось цветное изображение фигуры человека – более яркими цветами – красным, ярко-желтым были отмечены более теплые участки тела, более холодные – серым и черным цветом.

– Понятно, значит пока в лесу наших зверушек поблизости нет.

– Хотелось бы верить, – мрачно ответил Ричард.

– Джек, пора вниз.

Криди-младший с заметным сожалением оторвался от окуляров.

– Пошли, поможем нашим технарям, – сказал Адам и Ричард выключил термовизор.

Если бы он выключил его на одну-две минуты позже, то он смог бы заметить приближение тех, кого люди так опасались…

* * *

…Насколько я помню, мы никогда близко не подходили к Башням. Старики рассказывали, как Башни плевались небесным огнем во всех, кто ступал в Выжженный Круг, и как страшна смерть в этом колдовском пламени. Старики рассказывали страшные истории о том, как Первые Сейры воевали со злобными существами, выходящими из внутренностей страшных Башен. Мы никогда не охотились вблизи башен, потому что любое животное от великанов-мойли до мелких грызунов избегало находиться вблизи Башен, но мы никогда и ничего не боялись. Вспышка и гром доносились от Башни, стоявшей на землях нашего племени, и мы направились туда…

* * *

Первыми с сейрами столкнулись солдаты из батальона Майкла. Вторая рота батальона залегла, как и было приказано, в пятидесяти метрах от леса. Батальон прикрывал третью часть длины окружности периметра на севере и Майкл, впервые за много месяцев, чувствовал себя дома, как бы парадоксально это не звучало. Он был в приподнятом состоянии, в таком состоянии люди обычно что-то напевают или притопывают в такт музыке, звучащей в голове, любая работа кажется нетрудной, все вокруг представляется прекрасным. Майклу нравилось все – свежий весенний воздух, приятно холодящий кожу, запахи леса – запахи хвои, прелых прошлогодних листьев, трав, пробивающихся сквозь плотный слой перегноя. Ощущение того, что ты живой, чувство, будто слышишь, как толчками гонит кровь по венам сердце, кажется, что чувствуешь каждую жилку, каждый мускул, не покидало Майкла. Он старался ничем не выдать своего состояния, отдавал приказы, наблюдал, как первая рота прилежно роет окопы и за три часа углубилась на метр, проверял по радио готовность снайперов за спиной и наблюдателей на крышах транспортов.

– «Третий», это «первый», – говорит Майкл в микрофон. – Что у вас? Прием.

«Третий» – позывной наблюдателей, «первый» – позывной самого Майкла.

– Это «третий». У нас все в порядке. Отбой, – слышит Майкл в ответ.

В отличие от радиопереговоров внутри Башни, эфир снаружи девственно чист и молчалив. Не слышно даже обычного на Земле треска статических помех.

Майкл мог бы не теребить наблюдателей попусту, он уже отдал приказ немедленно докладывать, если будет замечено что-нибудь подозрительное, но жажда деятельности чересчур велика.

– Мы здесь, как чирей на заднице, – ворчит Дональд Седжвик, командир второй роты батальона Майкла, – на виду, черт тебя подери.

Ему оставалось пять лет до пенсии там, на Земле, но он бросил все ради возможности снова «работать в поле», как Дон всегда говорил приятелям. Дон воевал в каждой войне, которую вели Штаты, но, как это часто бывает, не был отмечен никакими особыми наградами или отличиями. Он был солдатом в большей мере, чем его молодые сослуживцы, это выражалось в том, что ему нравилась дисциплина и порядок. Ему нравилось жить по расписанию, нравилось не думать над тем, чем заняться – на этот счет всегда были приказы, которые он, Дональд Седжвик, выполнял быстро и не задумываясь. Только с приближением пенсии ему все чаще и чаще казалось, что он прожил жизнь впустую – ни семьи, ни детей, только армия и служба…

– Ты все ворчишь, Дон, – добродушно смотрит на него Майкл, – мы же не против мужиков с автоматами собираемся обороняться, а от зверей. Звери эти даже камнями бросать не могут, так что расслабься, дыши кислородом, его тут навалом.

– А чего ты удивляешься, Фапгер, скотина этакая, – возмущается Дон, скрывая свое замешательство, – я без малого двадцать лет на службе и за все это время никогда на свежем воздухе задницу в полный рост не проветривал! Все боялся снайперскую пулю поймать. Привычка…

– Да я и сам первый час все упасть собирался, – смеется Майкл, – я хоть и меньше твоего воевал, а тоже не имел привычки в полный рост в поле стоять.

– А как же ты справляешься?

– А говорю себе, что в гольф играю на поле для богачей из загородного клуба, – еле сдерживая смех, серьезно говорит Майкл.

– А ты что, в гольф любишь играть? – недоверчиво смотрит на него Дон.

– Ага, как только свободная минутка, так сразу за клюшку и хватаюсь.

– Заливаешь?

– Конечно, заливаю, старый, – смеется Майкл.

– Видел я гольф по телеку, – говорит Седжвик после небольшой паузы.

– Ну, и как?

– Да никак. Смотрел я этот гольф в пьяном виде. Ничего, успокаивает.

– Да ну? – Майкл снова сдерживает смех.

– Вот тебе и ну, – ворчит Дон, – смотришь, как здоровые амбалы по полчаса над шариком возле лунки задом крутят и думаешь: «Ну, дебилы».

– Так что ж ты телевизор не выключил?

– Говорю же, пьяный был, да и лень было даже до дистанционки дотянуться.

Седжвик и Майкл смотрят друг на друга и смеются.

– Не знаю, как ты, старый, но с тобой о серьезных вещах разговаривать все равно, что стенке стихи читать.

– Ага, я и забыл, что ты у нас шибко образованный, Фапгер.

– Ладно, сходи, проверь, как третья рота сетку растягивает, – говорит Майкл

– А что их проверять, и так слышно, как звон идет, – больше для порядка ворчит Дон и уходит.

Майкл проходит вперед, смотрит, как окапывается первая рота.

– Ну, как земля, ребята?

Из начинающего приобретать настоящий вид окопа сверкает зубами в улыбке швед Густафсон:

– Ничего, поверху пепел прессованный, ниже перегной спекшийся, еще ниже – глина.

Предки Шведа переселились в Штаты лет сто назад, а теперь их беспокойный потомок переселился совсем на другую планету. «Я своих всех переплюнул с этой экспедицией», смеется в разговорах Швед, специалист-подрывник, взорвавший в своей жизни больше взрывчатки, чем некоторые видели звезд на небе.

– Ты никак в геологи записался?

– В свое время на ферме у деда накопал я земли столько, сколько ни одному экскаватору не перелопатить. Вот, – показывает Швед огромные ладони с буграми мозолей, – заработал за пять лет, с тринадцати до восемнадцати. Так что в земле, начальник, толк знаем. Хорошая здесь земля, мягкая, без камней. У деда каждую весну, как снег сойдет, копаешь огород, или полосу боронишь – так что ни шаг, то камень.

– Дед все еще фермер?

– Не, – отвечает Швед, – дед уже лет пятнадцать как помер. Отец ферму продал, все равно участок маленький был, и не окупался. Сейчас чтобы на земле нормально зарабатывать, надо много земли иметь, много больше, чем раньше люди держали.

– Хочешь фермером стать, Швед? – спрашивает Майкл.

– Иногда хочется, да, – отвечает Густафсон, продолжая размеренно работать лопатой, – особенно, как деда вспомню. Не все же время взрывать. Разминировать лучше. Вот когда я в Анголе на полях минных работал, так в земле нарылся по самое не хочу. Земля там плохая, выжженная. Здесь лучше.

– Взрывать надоело? – иронически усмехается Майкл. – А ты же раньше говорил, что быть солдатом – это настоящая мужская работа.

– Ну и говорил, не отказываюсь, – пожимает плечами широченными Швед, – да только работать на земле – вот это и есть самая что ни на есть мужская работа, Майк. Все – преходяще, а земля пребудет вовеки…

– Уел, – признает Майкл, – проповедник.

– Ага, – подтверждает Густафсон, весело и яростно втыкая лопату в грунт.

Майкл обходит всю линию будущих окопов и подходит к расположению второй роты.

К нему быстро подходит Ким Ли, командир первой роты. Предки Кима переселились в Штаты еще до депрессии 30-х годов, но браки заключали только между своими, поэтому Ким выглядит, как обыкновенный китаец где-нибудь в Пекине или Гонконге. Он в совершенстве владеет несколькими диалектами китайского языка, помимо английского – второго родного языка. Отец Ли еще успел повоевать во Вьетнаме, правда, не на фронте, а в штабе переводчиком. Ким окончил Вест-Пойнт с отличием, его ждала карьера военного, лишь по форме своей являющимся военным человеком. Он стал бы переводчиком, как и его отец, если бы не максимализм, свойственный молодым. Перед тем, как стать переводчиком, молодой Ли решил стать настоящим, в его понимании, солдатом. Сразу после Вест-Пойнта, Ли записался в морскую пехоту и так в ней и остался, к великой скорби мадам Ли, видевшей своего сына в безупречно выглаженной форме идущим по коридорам Пентагона, а никак уж не пластающимся в грязи под пулеметными трассирующими очередями над головой.

В экспедицию Кима Ли привлекла возможность увидеть новый мир и создать в нем мир свой собственный, в котором он видел себя, свою жену, Джоану Мей и своих будущих детей.

Его жена, Джоана, выросла в семье смешанного брака, ее мать была наполовину китаянкой, у отца была смесь ирландской и французской кровей. Столь гремучая смесь произвела на свет красивую спокойную женщину, на вид тоже типичную китаянку, ставшую одним из лучших хирургов Филадельфии. Со своим мужем она познакомилась, когда Киму удаляли аппендицит. Джоана, собственно, была настоящим врачом, и никогда не отказывалась ни от какой работы – ни от трудной, ни от рутинной. Поэтому, она удаляла аппендицит сама, «чтобы не утратить навыки», как она всегда говорила, то ли в шутку, то ли всерьез.

Ким, который лежал на операционном столе под местным наркозом, заметил над стерильной маской на лице хирурга красивые, немного печальные глаза, с характерным разрезом. Всю операцию, длившуюся чуть более получаса, он читал Джоане средневековую китайскую любовную поэзию, полную утонченных образов и сравнений, читал на чистом китайском, не зная, что предмет его настойчивой атаки ни слова не понимает по-китайски. Джоана, все полчаса с трудом, удерживавшаяся от смеха, понимала, что читаются стихи, это было заметно по построению фраз и выразительному голосу, которому не мешал местный наркоз. После того, как операция была с успехом закончена, Джоана, оценив всю степень настойчивости пациента, сказала Киму:

– Большое спасибо, мистер Ким, за чудесные стихи, но, простите меня, пожалуйста, я не говорю по-китайски.

– Тогда навестите меня, доктор, и я с удовольствием переведу эти стихи для вас на английский, – не растерялся Ким и в результате нашел себе жену…

– Все в норме, Майкл, смотрим во все глаза, – говорит Ким Ли, подходя к комбату.

– Биноклей хватает?

– Да, и снайперы смотрят вовсю.

– Вспоминаешь Кампучию, Ким? – спрашивает Майкл.

Ким и Майкл год работали в Кампучии военными советниками-инструкторами. Там они познакомились и стали друзьями. Обстановка там была похожей на теперешнюю: тренировочный лагерь находился глубоко в джунглях, такие же палатки, также много зелени.

– Тут все по-другому, Майк, – едва заметно улыбнулся Ким, – лес хвойный, и влажности почти нет.

– Да, – улыбается в ответ Майкл, вспоминая, – там всегда душно и жарко, у меня потело везде, даже…

– Я знаю где, не надо показывать, – перебивает, смеясь, Ким и Майкл смеется вместе с ним – это их старая шутка.

– Там даже мне было не по себе, а такие белые, как ты, Майк, всегда плохо переносят джунгли.

– Тоже мне, нашел белого, – ворчит Майкл, – сам из Нью-Йорка, а туда же.

Они молчат, улыбаясь и глядя друг на друга.

– Как ребята? – спрашивает Майкл.

– В порядке и мне кажется…

– Стой! – отчетливо выговаривая каждую букву, цедит Майкл сквозь сжатые зубы и его взгляд прикован к лесу.

Ким Ли замирает, потом медленно поворачивает голову, его рука медленно ложится на рукоятку винтовки, нащупывая предохранитель. Едва слышный щелчок – это Майкл снимает свой карабин с предохранителя.

Из леса, как призрачные черные тени, появляются те, кого люди ждали с самого момента прибытия. Их мускулистые, покрытые густой грубой шерстью лапы неслышно ступают по земле так, что не хрустнет ни одна веточка. Их морды напоминают львиные, только они более вытянуты вперед. Если бы волчьи головы увеличит наполовину и сделать более массивными – то это бы были морды сейров. Сумрак деревьев одну за одной выпускает зловещие тени, беззвучно и плавно они выходят на свет и останавливаются. Один, два, три…

– Всем приготовиться, – говорит Майкл в микрофон рации, – без моей команды ничего не делать!

– Господи! – слышится чей-то приглушенный выдох по рации.

– Ты видел, какого эти твари размера? – снова трещит рация.

– Всем молчать! – злобно хрипит в микрофон Майкл. – Тишина в эфире!

– «Первый», это «третий», видим волков, повторяю, видим волков! Как слышите меня? Прием.

Вот так в первый раз сейров назвали волками. Так их и продолжали называть. Так их и называют теперь…

– Подтверждаю «третьему», мы тоже видим их. Приготовится к стрельбе, но без моей команды не стрелять! Как поняли? Прием.

– Подтверждение «первому» – к стрельбе готовы, ждем команды!

– Огнеметчики, вы заняли позиции на флангах сектора? – отрывисто бросает Майкл.

– Нет, мы находимся вблизи транспортов.

– Какого черта?!

– Мы только-только разгрузили контейнер с огнеметами.

– Черт! Пулеметчикам подтвердить готовность!

– Готовы!

– Готовы!

– Швед, гранатометы?

– Держу центр под прицелом, Майк, – доносится тихий и спокойный голос Густафсона.

От этого спокойного и уверенного в себе голоса Майкл успокаивается сам. Ким держит палец на спусковом крючке, винтовка пока еще опущена стволом вниз, но он в любой момент готов поднять оружие и выстрелить. Майкл и Ким застыли неподвижными фигурами, но глаза Майкла ни на миг не отрываются от сейров. Он с жадностью всматривается в их глаза, до них всего пятьдесят метров. Их глаза желтые, как у львов, и такие же гордые, кажется, что они смотрят прямо сквозь тебя.

Они все еще продолжают выходить из леса, пятьдесят шесть, пятьдесят семь. В их спокойствии есть что-то устрашающее, они выходят, наклонив голову к земле, пристально всматриваясь в людей. В их желтых глазах – скрытое любопытство, сознание собственной силы и мощи. Их сила и уверенность чувствуются во всем: в уверенных и плавных движениях, в спокойных взглядах, в том, как они неторопливо, как хозяева в собственном доме, выстраиваются плечом к плечу: впереди – взрослые самцы, в середине и позади – трехлетние, двухлетние самцы. Видны чудовищные бугры мускулов на широких, как доска для серфинга, спинах. Длинные когти на задних лапах вспарывают землю, по-видимому, они не втягиваются, как когти на передних лапах.

Глядя на них, Майкл понимает, почему сейров не могли победить Хозяева Стихий вместе со своими армиями.

Он представляет, как такой зверь выпрыгивает на тебя из темноты, как бритвенно-острые когти раздирают незащищенный живот и неприятный холодок пробегает у него по спине.

– Не хотел бы я встретиться с ними, когда солнце зайдет, – тихо говорит Киму Майкл.

– Это точно, – губы Кима противно немеют и его это раздражает.

Майкл прижимает кнопку передатчика:

– Фолза вызывает Фапгер. Фолза вызывает Фапгер.

– Слышу тебя, Майк.

– Наши гости пожаловали, – говорит Майкл, обводя стаю взглядом, не поворачивая головы.

– Знаю, мне доложили.

– Где ты?

– Спускаюсь на первый уровень башни, буду у тебя через две минуты…

* * *

…Когда мы вышли из леса, то увидели чужаков. У них было две руки и ноги, некоторые из них стояли прямо, некоторые лежали на земле. Я увидел, что на них надеты какие-то шкуры, потому что их лица были голыми и незащищенными шерстью. В руках они держали какие-то палки, от которых пахло, как пахнут железные камни в северных горах. Вообще, от чужаков пахло неприятно, запахи были странными, неприятными и незнакомыми, кроме нескольких знакомых – запахи страха и ненависти были хорошо различимы. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, не зная, что делать дальше.

Затем наш вожак Мерл вышел вперед, чтобы поприветствовать чужаков по нашим обычаям гостеприимства…

* * *

Майкл увидел, как один из самых крупных и на вид старших волков вышел вперед, пристально глядя на него. «Наверняка, это вожак», подумал Майкл, его пальцы бессознательно сжали оружие.

– Всем приготовиться! – тихо сказал Ким в микрофон…

* * *

Один из чужаков, стоявший позади тех, которые лежали в ямах, вырытых в земле, что-то тихо сказал. Его слова были похожи на разумную речь, непохожую на нашу. Судя по всему, он разговаривал с рядом стоящим чужаком.

Тогда наш вожак Мерл поднялся на задние лапы и протянул к чужакам передние, свидетельствуя о том, что мы не желаем им зла. Мы начали говорить с чужаками, мы сказали первые слова приветственной речи: «Приветствуем вас на нашей земле…»

И тогда произошло величайшее зло…

* * *

Вожак, вышедший вперед, поднялся на задние лапы и протянул вперед передние, показав длинные кривые когти.

– Черт, – прошептал Майкл, поднимая карабин.

– Они готовятся к атаке, – тихо сказал Ким, заметив, что в стае происходит какое-то непонятное передвижение.

Волки, стоявшие до этого плотной толпой, теперь развернулись цепью.

Вся стая зарычала, подняв головы.

Этот рык был ужасен, казалось, дьяволы из самой преисподней хором затянули пьяную застольную песню.

Мороз продрал Майкла с головы до ног, впервые с момента прибытия он испугался по-настоящему: этой вой показался ему похожим на вой оборотней из старых фильмов ужасов.

– Майкл? – крикнул Ли, поднимая винтовку к плечу.

– Огонь! – крикнул Майкл в микрофон, перекрикивая волчий вой.

Уже потом Майклу показалось, что в вое он различил отдельные ноты, как будто бы это были слова. «Если бы собаки могли разговаривать, то они говорили именно так», в каком-то странном оцепенении подумал Майкл, но было уже слишком поздно.

Уже потом машинально Майкл отметил для себя, что это был тактически грамотный бой. «Да какой там бой», брезгливо возразил ему внутренний голос, «у тебя еще язык поворачивается назвать это боем?! Это была настоящая бойня, мальчик, уж можешь мне поверить».

Этот внутренний голос был очень похож на голос отчима. Отец Майкла умер, когда Майклу было восемь лет. Через два года мать снова вышла замуж за ветеринара по фамилии Хейгер. Майкл ненавидел отчима, ненавидел его презрительный голос, тяжелый взгляд, ненавидел его обрюзгшее лицо, похожее на морду старого мопса. Он не понимал, что его мать нашла в отчиме – мать была сильной, доброй и терпеливой женщиной, пусть не красавицей, но не лишенной привлекательности. По сравнению с ней отчим походил на уродливого гоблина – низкорослый, с выпирающим брюшком, с огромными залысинами на лбу, и длинными, почти до колен, руками, как у гиббона. Майкл сравнивал отчима с отцом и не находил ничего похожего на рослого, хорошо сложенного мускулистого пилота с короткой стрижкой в летней форме со знаками отличия лейтенанта ВВС, каким был отец Майкла.

Тем не менее, мать с какой-то нелепой улыбкой, полной раболепия, выполняла все прихоти отчима, терпела его ворчание и вечные нравоучения: «ты опять не вытерла стол насухо, Марта», «плита грязная, Марта», «ты, что не можешь содержать дом в порядке, женщина?» Мать работала на швейной фабрике полную дневную смену, а после того, как возвращалась домой – готовила еду, убирала дом, стирала и гладила. Отчим после работы садился в кресло перед телевизором, смотрел новости и бейсбол или читал газеты. Он покупал продукты раз в неделю – это было его единственным занятием. Отчим не убирал со стола после еды, не мыл посуду, не прикасался к пылесосу и никогда не выносил мусор. Это стало обязанностями Майкла.

Часто по вечерам, после ужина, когда усталая до невозможности мать мыла посуду, Майкл с ненавистью смотрел на лысеющий череп отчима, сидящего в своем кресле с газетой в руках и представлял, как сковородка в его собственных руках врубается в эту ненавистную лысину. Эта картина представлялась ему так ясно, так ощутимо, что иногда он слышал хруст костей и видел, как брызжет кровь.

Майкл помогал матери чем мог и иногда, когда отчима не было дома, он спрашивал, почему она вышла замуж за такого урода. Мать сердилась на Майкла за такие слова, говорила, что отчим несчастный человек, что он очень любит и ее, и Майкла, просто не может это показать. Майкл видел, что любовь матери к отчиму слепа, и ничего не мог с этим поделать.

Чтобы как можно меньше видеть отчима, Майкл много времени проводил в школе, благо что он был центровым нападающим в школьной футбольной команде. Его ценили за скорость, бешеный напор, терпение к боли и неукротимость. Майкла могли остановить только совместными усилиями двух-трех защитников. Часто, когда Майкл получал мяч от квотербека и начинал прорываться вперед, комментатор восторженно начинал кричать: «Вот мяч снова у Фапгера! Он прорывается, да, он прорывается вперед! Уф, он сбивает с ног защитника, опрокидывает второго! Леди и джентльмены, его НЕВОЗМОЖНО остановить! Это человек-ракета, экспресс „Пушечное ядро“! Смотрите, смотрите! Фапгера пытаются остановить пятеро человек из команды „Тигров“! Ха-ха, не тут-то было, дамы и господа, такие штуки с Фапгером не проходят! Он сби-и-и-вает их с ног, смотрите, я не верю собственным глазам, он сбивает троих, как кегли в кегельбане! ОН ПРОРЫВАЕТСЯ, дамы и господа, он снова прорывается! Тачдаун, тачдаун, снова тачдаун! „Пираты“ вырываются вперед в первой же половине игры! Фапгер снова совершает прорыв, дамы и господа, снова ПРОРЫВ Фапгера!!!»

Противники побаивались Майкла, он прорывался вперед так, как будто бежал с гранатой против танка. Казалось, только танк и сможет остановить его. Становиться в блоке против Майкла рисковали только защитники, которые были тяжелей килограммов на тридцать, иначе они рисковали оказаться на земле еще раньше, чем успевали понять, что Майкл уже сорвался вперед. Сам Майкл рвался вперед, представляя перед собой отчима. Когда бешеная злость заполняла голову красным огнем, Майкла невозможно было остановить.

Никто не знал, чем объяснить то, как Майкл ведет себя на поле. Скорее всего, над этим никто особенно не задумывался. Тренер команды был согласен носить Майкла на руках, если бы ему, конечно, взбрела в голову такая идея, все «Пираты» обожали Майкла – он не был злым или заносчивым, был компанейским, добрым и отзывчивым парнем. Друзья любили его, некоторые девушки из школы были согласны отдаться ему прямо на футбольном поле, в школе он учился нормально, для него не было особой трудностью решать задачки из алгебры или писать сочинения на заданную тему. Особыми талантами Майкл не блистал, но и полным дебилом не был. Учителя относились к нему хорошо: он никогда не грубил, был вежлив, но сам никогда не вызывался отвечать.

Это было следствием долгого общения с отчимом. За столом отчим обычно рассказывал, как прошел его день на работе, что он ел на ланч, как оперировал кота или собаку, причем со всеми подробностями и деталями. Часто отчим замолкал, закончив фразу и когда Майкл открывал рот, чтобы рассказать, как прошел его день в школе или как он отлично сегодня сыграл на перехвате, то отчим начинал брюзжать: «Что это ты себе позволяешь, мальчик? Я еще не договорил!» А потом, когда ужин или обед уже подходил к концу, отчим поднимался из-за стола и говорил матери: «Вот смотри, как ты воспитала своего сына, Марта, он до ночи болтается неизвестно где, а потом перебивает меня во время разговора». Мать возражала, что Майкл не болтается где попало, а играет в футбол и что им гордятся в команде и в школе, на что отчим презрительно цедил: «Да что с этого футбола, игра для идиотов. Лучше работу нашел…» После чего мать смущенно замолкала – отчим был для нее почти что божеством. Поэтому Майкл предпочитал приходить домой как можно позже, быстро ужинать и ложиться спать.

Когда отчим не обращал на Майкла никакого внимания, это считалось удачным днем. В субботу и воскресенье Майкл старался улизнуть из дому пораньше, в этом ему помогали встречи с девушками. Можно было позвонить подружке и на весь день пропасть в кинотеатре или в боулинге. Дома Майкл не рассказывал ничего из происшедшего с ним за день, даже матери. В последнее время она уставала все сильней, все чаще у нее не хватало сил, чтобы убрать со стола и помыть посуду. Майкл говорил матери, пустив воду в раковину на кухне, чтобы не слышал отчим: «Ты бы поберегла себя, мама», на что мать обычно отвечала, что все нормально и пройдет само собой…

Само собой ничего не проходит. На второй день после выпускного вечера Майкла мама упала в обморок посреди смены на фабрике и умерла от сердечного приступа еще до того, как приехала машина скорой помощи. В похоронной конторе, куда привезли тело матери, отчим совершил большую ошибку, проворчав онемевшему от горя Майклу: «Твоя мать никогда не слушалась меня, мальчик. А слушалась бы – прожила бы дольше». Майкл схватил отчима за горло и заорал так, что его безумный вопль сбежались все, кто был поблизости:

– Это ты ее убил, ублюдок, это ты ее убил!

Он чуть не удушил отчима, тот уже начал хрипеть от недостатка кислорода, когда трое служащих похоронной конторы смогли наконец разжать побелевшие от напряжения пальцы Майкла. Потом кто-то из служащих сказал своей жене: «Это было похоже на стальные прутья арматуры».

На следующий день Майкл записался в армию и никогда больше не возвращался в свой родной город и никогда больше не видел человека, ставшего последним мужем его матери. От отчима у него осталось только одно – этот противный внутренний голос, отравлявший иногда его существование своим болезненно знакомым брюзжащим голосом, вечно приговаривающим «мальчик» в конце фразы.

Майкл, помимо воли, вспомнил потом отчима, когда мысленно прокручивал в памяти всю картину первого боя.

Бой действительно больше напоминал планомерное избиение, чем бой с равным противником.

Так получилось, что сейры оказались в секторе обстрела двух крупнокалиберных пулеметов. Длинные очереди справа и слева огненными иглами воткнулись в стаю, в то время, как Швед стрелял из многозарядного гранатомета по сейрам прямо перед собой.

Разрывы гранат ложились чуть позади сейров так, что они оказались в огненном мешке: по бокам – пулеметный огонь, в центре и позади – огонь из гранатомета.

Вторая рота стреляла из всех имеющихся в наличии стволов и активно использовала подствольные гранатометы, так что огонь был ураганным и безжалостным.

По правде сказать, с пятидесяти метров мало кто бы промахнулся. К расположению второй роты бежали все, кто не был занят в оцеплении двух других секторов, бежали огнеметчики из спецкоманды Майкла, бежали Адам и Ричард, но все они опоздали.

Бой закончился очень быстро, вторая рота отстреляла по одному магазину максимум, когда Майкл начал орать «Прекратить огонь! Прекратить огонь!» в микрофон, перемежая выкрики с руганью.

Сам Майкл выстрелил только два раза, а потом вдруг ему стало страшно оттого, что все происходящее больше всего напомнило ему бойню.

Сейры падали, заливая землю кровью из собственных ран, поле заслоняли выброшенные вверх земляные фонтаны разрывов, похожие на черные кусты. Эти «кусты» разрезались трассирующими очередями, похожими на пунктирные неоновые вспышки реклам. Через две секунды после того, как был открыт огонь, увидеть что-нибудь в секторе обстрела стало невозможно. Но Майклу хватило и этих двух секунд, чтобы увидеть, как сейров разрывает на куски взрывами и как кровавый туман мгновенно смешивается с черной взлетающей пылью…

* * *

…Чужаки повернули к нам свои странные палки и огненные шары вылетели из воздуха, сжигая все живое.

Мерл упал первым, его голова разлетелась на куски, как раковина улитки. Злобные твари жгли нас огнем, страшным, смертельным огнем, и сеяли смерть, не щадя никого, даже самок и первогодков. Они убивали нас, не зная жалости и сострадания, и мы бежали в страхе.

После этой страшной бойни нас осталось шесть самцов.

Из самок, детенышей и первогодков не уцелел никто.

Это было неслыханное зло. Мы не причинили пришельцам вреда, а они начали убивать нас просто так, не для еды…

* * *

– Черт побери, Майкл, что произошло?! – лицо Адама было злым и одновременно усталым.

Майкл с ненавистью посмотрел на него, ему показалось, что голос Адама напоминает ему голос отчима, но потом злость прошла, осталось только чувство опустошенности и какой-то странной обреченности, как будто произошло что-то, что нельзя исправить.

– Волки вышли из леса, – начал Майкл, не глядя на Адама, – их было где-то сто двадцать. Остановились метрах в пятидесяти. Какое-то время ничего не происходило, мы молча смотрели друг на друга. Потом вперед вышел один из них, крупный такой волк, встал на задние лапы и мне показалось, что они собираются напасть.

– Почему ты так решил, Майк? – уже более спокойным голосом спросил Адам.

– Сначала они стояли толпой… нет, скорее, не толпой, а стаей: впереди крупные волки, сзади – помельче, а потом они выстроились цепью, знаешь, совсем как люди. Я видел такое сотни раз, Эйд, сотни раз мы вытягивались цепью, чтобы пойти в атаку. Они сделали то же самое.

– Ли? – спросил Адам, по-прежнему глядя на Майкла, который упорно смотрел в сторону леса.

– Ты не доверяешь мне? – зло посмотрел на Адама Майкл, оторвавшись от страшного зрелища в пятидесяти шагах впереди, на выжженной разрывами земле.

– Нет, – спокойно ответил Адам, глядя ему прямо в глаза, – мне просто нужно услышать мнение Кима как командира роты и как человека, который видел то же, что и ты.

– Все было так говорит Майк, Адам. Волки стояли толпой и смотрели на нас, а потом перестроились так быстро, как солдаты по команде. Волк впереди встал на задние лапы и они начали рычать, как собаки, когда собираются напасть, – сказал Ли. – Я уже собирался скомандовать «Огонь», но Майкл опередил меня буквально на секунду.

– Сейры…, – начал Адам, но Майкл перебил его:

– Не называй их так, Адам, теперь они – «Волки», и останутся «Волками» до тех пор, пока есть мы и они.

– Хорошо, волки так волки, – примирительным тоном продолжил Фолз, – они бросились на вас первыми?

– Не хватало еще, Адам, чтобы они атаковали моих парней! – голос Майкла был злым.

– Я повторяю свой вопрос, Майкл, – голос Адама был холоден, как сталь на морозе: еще миг – и зазвенит.

– Они бросили на вас первыми?

– Нет.

– И ты отдал команду?

– Тебя здесь не было, Адам, – злость явно чувствовалась в голосе Майкла, – ты не видел, то что видел я! Ты не слышал то, что слышал я!

– Я спрашиваю – ты отдал команду стрелять?

– Черт тебя подери, Адам, как будто бы ты не слышал по радио, что я отдал команду?! – Майкл уже почти кричал. – Да, … твою мать, я отдал команду!

– Адам, клянусь, они собирались напасть на нас, это было очевидно, – в разговор вклинился Ким.

Ким был полностью согласен с Майклом, что волки собирались атаковать, Ким видел то же, что и Майкл.

Когда волк вышел вперед и завыл, Киму показалось, что до того, как звери бросятся к ним, осталось секунда-две, не больше.

– Это же просто звери, Адам, – сказал Ким, с недоумением глядя на то, как с ненавистью смотрят друг на друга Фапгер и Фолз.

Ким знал, как близки Майкл и Адам, какая крепкая и многолетняя дружба связывает этих двух человек, и не понимал, почему Адам так зол на Майкла – ведь комбат все сделал правильно.

Зато Ричард все прекрасно понял, почему Адам и Майкл злятся друг на друга: Майкл сомневается в правильности своих действий, а Адам злится, что первый контакт со зверями прошел по такой ущербной схеме. Хотя назвать эту схему ущербной, по большому счету, нельзя – первобытный инстинкт человека уничтожить все неизвестное и страшное вряд ли можно подавить полностью. Ричард прекрасно понимал Майкла: из леса вдруг появляются звери, об опасности которых предупреждалось неоднократно, по внешнему виду этих зверей можно судить об их силе, звери эти совсем непохожи на невинных овечек, а у страха глаза велики. Кто бы не испугался, увидев сейров впервые? Хорошо, что первыми с волками столкнулись солдаты, им не пристало гадить в штаны от страха. Солдаты, в отличие от обыкновенных людей, быстро умеют обратить свой страх в ненависть к врагу.

Адам отвернулся, теперь на его лице не было злости, его лицо казалось маской, которую забыли научить улыбаться. Он переключил рацию в режим общего оповещения:

– Всем – отбой! Повторяю, всем – отбой! Всем продолжить прерванную работу! Конец связи.

Майкл между тем разговаривал со своими снайперами на крыше транспорта:

– Кто-нибудь из волков покинул поле?

– Было плохо видно, но мой напарник клянется, что на левом фланге в самом начале заметил движение в сторону леса.

– А ты?

– Я смотрел в другую сторону.

– Сколько могло уйти? – Майкл устало протер глаза кулаком.

– От пяти до десяти, не больше.

– Хорошо, конец связи.

– Классно постреляли, – раздался голос Густафсона.

Голос Шведа был спокоен, в его огромных руках винтовка казалась бамбуковой палочкой. Он казался человеком, успешно выполнившим тяжелую и сложную работу.

– Пошли, посмотрим, – сказал Ричард и первым пошел вперед.

Сразу за ним пошли Майкл и Ким, за ними Густафсон и Адам.

Картина была страшной для непривычных к подобному людей, но тут таких не было. Всем им доводилось видеть такое поле боя: воронки от взрывов, искалеченные трупы, кровь, части тел. Непривычным было только отсутствие оружия и то, что тела не были человеческими.

Ричард осторожно обошел оторванную голову сейра, ее глаза были широко открыты, обломки костей и сизые жгутики оборванных сухожилий торчали из рваной раны. Глаза стеклянными шариками бессмысленно смотрели в небо. Чуть дальше лежала оторванная лапа с когтями длиной примерно в пятнадцать сантиметров. Если бы это была человеческая рука, то можно было бы сказать, что рука оторвана по самое плечо.

Еще дальше лежала бесформенная груда, которую с большой натяжкой можно было назвать телом, так все было залито кровью, которая уже начала темнеть.

Майкл смотрел на тело сейра, лежащее перед ним: передние лапы протянуты вперед, задние подогнуты как бы в прыжке, пасть оскалена, зубы все белые, только ближе к корням начинают желтеть. Зубы производили впечатление – каждый размером с большой палец взрослого мужчины, клыки еще длиннее.

Нервы Майкла все еще были напряжены, и он без труда ощущал множество запахов: кислый запах взрывчатки из воронок, запах взрытой земли, запах тел мертвых животных, запахи их пота, крови, внутренностей, вывалившихся из живота сейра от взрыва – наверное, граната взорвалась совсем рядом. Из пасти зверя воняло типичным запахом хищников – тухлым мясом и кровью. Рядом лежало еще одно тело, пробитое пулями в десяти местах. Пули оставили рваные раны, вокруг которых уже вились мелкие мушки.

Адам встал на колени перед одним из тел и перевернул его. У зверя была расплющена голова, но все остальное было в порядке. Потом он перевернул тело, лежащее рядом, у которого осколками был исполосован весь левый бок.

Швед встал рядом с ним:

– Что ты делаешь, Адам? Они ведь мертвые.

– Смотри сюда, – Адам показал на низ живота сейра, лежащего слева, – а потом сюда, – он показал на тело справа – и скажи мне, что ты видишь.

Швед внимательно посмотрел сначала налево, потом направо, потом внимательно присмотрелся к каждому телу и прошептал:

– Черт меня подери!

– Нет, черт бы нас всех подрал, Арни, черт бы побрал нас всех, – устало сказал Адам, поднимаясь на ноги.

– Что? – к ним подошел Майкл, его лицо казалось спокойным, но крепко сжатые побелевшие губы выдавали его.

– Посмотри сам, – Адам указал на тела сейров.

Майкл посмотрел, медленно переводя взгляд с одного тела на другое, и уголки его рта медленно поползли вниз, губы дрогнули.

– Черт, черт, черт, – прошептал он, как заклинание.

– Как ты думаешь, многие беременные женщины пошли бы в атаку против неизвестного врага, Майкл? – бесстрастно спросил Адам.

– Черт, я же не знал, Адам, я же не знал! – голос Майкла дрогнул и сорвался в шепот. – Я же не знал! – его шепот был громче любого крика.

– Я знаю, что ты не знал, – тихо сказал Адам, – никто из нас не знал. Если бы ты не скомандовал, то команду отдал бы Ким или ребята начали бы стрелять сами.

– Черт бы меня подрал, – прошептал Майкл и изо всех сил ударил себя кулаком по голове.

Он бы заплакал от бессилия что-нибудь изменить или повернуть время вспять. Он бы заплакал, если бы умел.

– Не казни себя, Майкл, – тихо сказал Адам, положив руку на плечо друга, – и прости меня, что я сорвался на тебя.

– Нам же сказали, что это просто звери, Адам, тебе же так сказали эти гребаные Хозяева! – выдохнул Майкл, сжав кулаки.

– Да, – спокойно кивнул Адам, – сказали. Но мне кажется, что нас обманули, Майкл.

– Что ты имеешь в виду, старший? – глаза Майкла напоминали глаза умирающего от старости больного пса.

– Я думаю, что Хозяева изначально смогли настроить нас против них, запугав нас их внешним видом и рассказами об их силе, жестокости и хитрости. А еще я думаю, что Хозяева сделали так, чтобы мы с самого начала оказались в подобной ситуации.

Майкл устало разжал кулаки – пальцы дрожали, чуть заметно, но все же дрожали.

– Нас подставили, да, Эйд?

– Да, – вздохнув, ответил Адам, – я думаю, что Хозяева сделали все возможное, чтобы мы нанесли удар первыми. Теперь нам некуда деваться и некуда бежать. Нам придется убить их всех, потому что они никогда не простят нам и будут мстить до последнего. Не думаю, чтобы я простил подобное, случись такое с моей семьей или родственниками.

– Прости меня, старший, пожалуйста, прости! – Майкл был готов заплакать.

– Не надо, Майк, ты не виноват.

– Будь они прокляты! – выкрикнул Майкл и посмотрел вверх.

– Да, будь они все прокляты, – устало сказал Адам, похлопал Майкла по плечу и пошел в сторону лагеря.

Ричард положил руку на плечо Майкла и сказал:

– Пойдем, Майки.

– Я сейчас, Ричи, идите, я догоню, – ответил Майкл, пожав руку Ричарда в ответ.

Они пошли вслед за Адамом, только Ким задержался на секунду. Он поставил винтовку на предохранитель, повесил ее на плечо и посмотрел на Майкла.

Он стоял, опустив голову так, что она касалась подбородком груди. Он стоял и смотрел на тела сейров, лежащие на земле. Справа было тело здорового крупного самца. Слева лежало тело самки – это было заметно по темным пятнам сосков на животе… но это было еще не все. Из широкой рваной раны внизу живота было видно крошечное белое тельце зародыша, были видны крошечные поджатые лапки, миниатюрные крохотные коготки и безжизненно повисшая трубочка пуповины, выходящая из животика неродившегося детеныша и исчезающая в темноте материнского чрева…

* * *

…И тогда мы решили бросить клич об объединении стай и сборе общего совета. Мы должны были решить, как нам жить дальше. А пока мы решили бежать вглубь леса и затаиться.

Я послал пятерых гонцов, а сам с моим другом Касом остался дожидаться результатов сбора…

* * *

Через два часа после того, как стая сейров была уничтожена, на первом этаже башни Адам собрал экстренное совещание командиров батальонов и сотрудников техотдела.

– Хочу сразу же перейти к делу – у нас действительно слишком мало времени. Хочу начать с плохих новостей – теперь мы находимся в состоянии войны с сейрами. Может быть, вам это покажется странным, но я надеялся, что мы сможем избежать вооруженного конфликта. Я надеялся, что мы установим с сейрами контакт не с помощью оружия, а с помощью разума. К сожалению, этого не произошло.

– По моей вине, – глухо сказал Майкл.

Он успел привести себя и свои нервы в порядок, но все еще выглядел не лучшим образом: его глаза, казалось, смотрели сквозь людей и предметы, не замечая ничего. Перед внутренним взглядом Майкла все еще стояла эта страшная картина: изуродованные трупы сейров и самка с мертвым детенышем.

Больше всего Майкла поразила беспомощность, которая охватила его там, на поле, и он никак не мог забыть боль, которая пронзила его, когда он увидел маленькую головку маленького сейра с крепко закрытыми глазками.

Закрытыми навсегда.

– Мы сейчас не будем говорить о том, кто виноват, кто нет, – мягко сказал Адам. – Все уже случилось и нам нужно решить, что нам делать дальше. Николай, когда вы сможете полностью подключить защитную сеть?

– Через два-три часа, – ответил Верховин.

– Почему не раньше?

– В восточном и юго-восточном секторах еще не закончена развертка ограждений. Мы уже подтянули линии электропередач ко всем секторам, развернули и подключили автоматику контроля. Трансформаторы уже подключены к источнику и опробованы во всех возможных режимах. В принципе, уже все готово к включению защиты. Мы уже начали подводить линии к госпиталю и палаточному городку.

– Спасибо, Николай, вы и ваша бригада – просто молодцы. Начните, пожалуйста, подключать сектора по секциям, не дожидаясь, пока мы полностью обезопасим периметр. Где Дюморье?

– Здесь, – раздался голос из толпы и Дюморье вышел вперед.

– Жан, напрягите своих ребят. Пусть работают побыстрей.

– Они и так работают, как бешеные, – недовольно сказал Дюморье, – просто мой батальон с самого начала участвовал в разгрузке оборудования, неудивительно, что люди устали.

– Где старший Криди? – спросил Адам.

– Здесь.

– Джек, прошу вас задействовать всех свободных людей и помочь батальону Дюморье. Это в наших общих интересах.

– Сделаем, – спокойно кивнул Криди-старший. – Кстати, Адам, хочу попросить у вас, чтобы ваши солдаты отвели моих пастухов в лес.

– Это еще зачем?

Криди-старший усмехнулся:

– Скотина целый день кушать привыкла, на травку просится.

– Черт, – Адам не смог сдержать улыбку, – жалко, что наша живность не может питаться от аккумуляторов Николая.

По группе присутствующих пронесся смех.

– Джек, сделаем так – солдаты отведут пастухов в лес, пусть накосят травы, сколько нужно, и тащат в лагерь.

– Сильно тягомотно получится, Адам.

– Ничего, пусть берут столько людей, сколько надо, пусть бегают с охапками сена из леса в лагерь, – сказал Адам, – но я не могу рисковать вашими жизнями и жизнями моих солдат. К тому же, Джек, ты же не хочешь, чтобы волки разорвали всех наших коров в лесу в первый же день.

– Как же мне тогда со скотиной справляться прикажете? – посмотрел на Адама Криди-старший.

– Так, как я сказал, Джек. Твои люди – работают, мои – охраняют, – твердо сказал Адам, внимательно глядя на Криди-старшего. – Я потом расскажу, что мы собираемся делать, чтобы в нашем распоряжении был большой участок леса для наших нужд.

– Ладно, – примирительным тоном сказал Криди.

– Вопрос к Дубинину: Сергей, вы уже говорили с очевидцами боя с волками?

– Да, – ответил Дубинин, выходя вперед.

– Как вы можете объяснить поведение сейров перед боем?

– Пока данных очень мало, но тот факт, что в стае находились беременные самки говорит против того, что сейры готовились напасть первыми. У некоторых видов хищников, например, у львов и гиен, охотятся именно самки, но, думаю, что к сейрам это не относится.

– Сергей, почему сначала они стояли плотной группой, а потом развернулись в цепь? – тихо спросил Майкл, но его услышали все.

– По этому поводу мне трудно уверенно говорить о чем-то, – виновато и с сожалением посмотрел на Майкла Дубинин, – но я попробую провести параллели с поведением земных хищников. Когда животные стоят плотной группой – это свидетельствует о том, что стая занимает оборонительную позицию, выжидает, изучает обстановку. Тот факт, когда они выстроились в одну линию, можно трактовать по-разному. С одной стороны, подобная расстановка как нельзя больше подходит для атаки – ни одно животное не мешает другому, каждый чувствует плечом соседа, партнера по стае. С другой стороны, у высокоорганизованных животных, живущих большими сообществами, подобное поведение может говорить о том, что стая демонстрирует противнику свои миролюбивые намерения. В тот момент, когда стая растянута, она наиболее уязвима для нападения. Своим поведением животные говорят: «мы не боимся вас, вы можете видеть нас всех сразу, мы не хотим вам зла». Обычно хищники окружают своих жертв перед нападением. Здесь же ничего похоже не было. Животные вышли на открытое место в дневное время суток, для охотящихся хищников это нетипично.

– Сергей, вы успели осмотреть тела сейров? – спросил Адам.

После боя солдаты из батальона Майкла перенесли все трупы, которые можно было собрать, хотя бы по частям, в биолабораторию Дубинина на пятом уровне башни. В некоторых закрытых помещениях техники смогли переоборудовать систему подачи воздуха для создания герметичных холодильных камер. Холодильники получились неплохие – бригада Росселини постаралась на славу.

– Осмотреть успел, но до вскрытия еще руки не дошли – еще не успел перенести необходимое оборудование из транспортов. По результатам осмотра могу сказать только то, что первоначальная информация о сейрах подтвердилась: животные сильные. Прекрасно развитая мускулатура конечностей, строение челюстей, расположение зубов и когтей говорят о том, что в рукопашном бою сейра против человека я бы поставил все, что у меня есть, на сейра. Объем грудной клетки позволяет сделать вывод, что животные много времени проводят в беге и очень выносливы. Шерсть и характер подшерстка говорит о том, что сейры с легкостью способны переносить как отрицательную температуру вкупе с большой влажностью, так и жару. Пока рано делать выводы, но могу сказать одно – противник нам попался страшный.

– Спасибо, Сергей. Если можно, займитесь вскрытием как можно скорее.

– Конечно, Адам.

– Где Фредди Валлоне? – спросил Адам.

Фредди Валлоне – был старшим бригады продовольственного обеспечения.

– Здесь, здесь, – забавно отдуваясь и обмахиваясь носовым платком внушительных размеров, вперед протиснулся улыбающийся толстяк в халате, обсыпанном спереди мукой, – простите, простите, опоздал.

Адам с улыбкой посмотрел на Валлоне – толстяк был прекрасным поваром и очень добрым и отзывчивым человеком. Еще в тренировочном лагере на Земле он заведовал столовой и еда, приготовленная им и его подчиненными, всегда была выше всяких похвал. В экспедицию Валлоне попал благодаря своему зятю, Майклу Альто, механику из бригады Росселини.

– Фредди, как с горячей пищей?

– Обижаете, Адам, – улыбнулся толстяк, – мы работаем не покладая рук с самого начала. Мы разгрузили электроплиты и духовки в числе самых первых, готовим из привезенных запасов, получается очень неплохо, – Валлоне поцеловал кончики пальцев и потряс ими в воздухе, – но я не буду много хвалиться. Тони и Сальваторе уже выпекли две партии хлеба, так что могу уверить всех, что первый обед мы подадим не позже чем, через полчаса.

– Прекрасно, Фредди, вы настоящий виртуоз, мольто белло, – Адам слегка поклонился шеф-повару.

Растроганный Валлоне слегка театральным жестом прижал руку к пухлой груди и засеменил обратно, с улыбкой рассыпая по сторонам свои «извините» и «простите».

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросил Адам. – Нет? Тогда мне хотелось бы рассказать вам о том, что нужно сделать в первую очередь. Во-первых, помимо включения защиты, мне нужна подробная карта окрестностей в радиусе пятидесяти километров от Башни. Где Криди-младший?

– Здесь, мистер Фолз, – Джек прошел вперед.

– В твоем распоряжении три мини-дирижабля, Джек. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее начал аэрофотосъемку. По поводу фотокамер и связи дирижаблей с землей обращайся к мистеру Варшавски, по поводу газа-наполнителя – к мистеру Ли. Мне нужно, чтобы изображения с камер на дирижаблях сразу же передавались в вычислительный центр. Сейчас – одиннадцать часов дня. Попробуй успеть до темноты, заход местного солнца – в восемнадцать двадцать семь.

– Постараюсь, – кивнул Джек.

– Картографирование мне нужно для того, чтобы приступить ко второй фазе устройства периметра. По нашему плану, мы должны охватить приличный кусок леса для собственных нужд – для выпаса скота и лесозаготовок. Люк, – обратился Адам к Ферье, – завтра или послезавтра тебе и твоим ребятам нужно будет приступить к работе.

– Только прикажи, Адам, – довольно потер руки Ферье, раздался звук, как будто наждачной бумагой проводят по оштукатуренной стене – мозоли на руках Ферье были твердыми, как дерево.

– Надо создать внешний периметр в виде квадрата, в центре которого будет башня. Для этого нужно прорубить просеки в лесу шириной, как минимум в двадцать метров. Потом мы протянем по этим просекам еще одну линию ограждения и в нашем распоряжении будет достаточно жизненного пространства. Мы будем защищены двойной линией обороны и сможем приступить к капитальному строительству и нормальной жизни.

– Вот это толково придумано, Адам, – довольно сказал Джек Криди-старший. – Может, еще и участки для посева выделим?

– Конечно, Джек, конечно, – улыбнулся Адам, – нужно сеять и пшеницу, и рожь, и овощи посадить бы не мешало…

– И деревца садовые было бы неплохо высадить, – мечтательно протянул Криди-старший, – а еще я хотел сою посадить, и ячмень.

– Ячмень, – протянул Ричард, поглаживая подбородок, – никак Джек-старший уже по пивку истосковался?

– Точно, истосковался, – довольно захохотал Криди-старший, хлопнув Ричарда по плечу, – хорошее пиво никому еще не мешало.

Все рассмеялись и Адам добавил:

– Только перед тем, как об урожае мечтать, Джек, надо бы над расчисткой поработать. Я хочу привлечь всех гражданских, не задействованных в общем плане работ, для помощи ребятам Ферье, пусть помогают лес валить.

– Это можно, – согласился Криди-старший, – не знаю, как остальные, а я лично по работе соскучился. Солдатики-то охранять будут или самим надо позаботиться?

– Будем охранять, Джек, не волнуйся, – также тихо, как и в начале совещания, сказал Майкл, но Криди услышал и кивнул.

– Хочу еще попросить гражданских, чтобы после того, как устроятся в палаточном городке, помогли в разгрузке первого транспорта – сказал Адам.

– Сделаем, – сказал Криди-старший.

– Тогда все, – сказал Адам и подошел к Майклу, внимательно рассматривающему свои ботинки.

– Прекрати киснуть, – сказал Адам, дождавшись, пока совещающиеся разошлись по своим делам, – сейчас же прекрати. Мне помощь нужна, а ты мне никак не помогаешь, Майк.

Фапгер поднял голову и попытался улыбнуться:

– Все, старший, я уже перестал. Просто все как-то неправильно получилось, – он устало махнул рукой.

– Как получилось, так и получилось. Все, забыли, ладно?

– Ладно.

– Хорошо, теперь выдели роту для охраны, пусть сена для живности накосят.

– Так точно, – Майкл улыбнулся, хотя улыбка вышла какой-то натянутой, – разрешите идти?

– Давай…

Лагерь постепенно приобретал вид упорядоченного муравейника. Никто, кроме самых маленьких колонистов, не остался без работы. Одна за другой росли холмики палаток, шла выгрузка спальных мешков и одеял – на Лимбе только-только началась весна, по ночам было еще холодно.

Мужчины покидали палаточный городок, поцеловав жен и детей, и становились на разгрузку транспортов. Женщины подвешивали гамаки внутри палаток, расставляли легкую походную мебель и уже, наверное, начинали жалеть, что нельзя было взять красивые занавески, чтобы завесить окошки. Врачи развернули полевой госпиталь – огромную палатку с красным крестом на боку и теперь вносили внутрь койки, матрацы и оборудование. Электрики протягивали черные толстые кабели в лоснящейся оплетке изоляции, ставили распорки, подвешивали к временным опорам изоляторы. Фермеры огораживали участок для загона скота, разделяли коров и лошадей, пинками подгоняли свиней. Над лагерем раздавались звуки, на протяжении тысяч лет бывшие привычными для человеческого уха – звуки строящегося города: стук молотков, визг пил, удары железа о железо, и звуки деревни: мычание коров, блеяние овец, кудахтанье кур.

Услышав звонкое петушиное «кукареку», многие женщины, неуверенным взглядом обводя брезентовые «стены», говорили вполголоса:

– Ну вот, вроде бы, и дома…

Майкл приказал сменить вторую роту первой и отправил солдат в столовую, дав каждой роте по полчаса на обед. Третья рота уже закончила установку защитной сетки и осталась в охранении. Есть Майклу не очень хотелось, но что-то поесть ему нужно было и он пожевал галеты из сухого пайка, хлебнул воды, лежа на траве и внимательно наблюдая за лесом. Теперь лес уже не казался Майклу безмятежным, теперь он знал, что лес скрывает врагов.

Майкл все время мыслями возвращался к беременной самке, никак не мог избавиться от страшной картины, все время с назойливой настойчивостью возникающей перед глазами. За все время службы Майклу не доводилось убивать женщин и он был благодарен судьбе за это. Всю жизнь Майкл привык воевать с мужчинами, по тем или иным причинам взявшим в руки оружие. Он всегда думал, что женщинам не место на войне, что война – это работа для мужчин, часто Майкл не понимал, зачем одним людям убивать других, но воевать он умел. Просто воевать с людьми было проще, там все знакомо – у твоего врага две руки и ноги, его голова похожа на твою, твой враг может разговаривать, пусть и на незнакомом языке, но его слова – это не рычание. У твоего врага в руках – обычное оружие, а не когти и зубы.

«Это несправедливо, – говорил сам себе Майкл, – ты убивал волков на расстоянии, они наверняка не понимали, что убивает их. Это жестоко – убивать ни в чем не повинных животных, жестоко и неправильно». Майклу хотелось выпить, и не просто выпить, а напиться в дым, пить до тех пор, пока телу сначала не станет легко-легко, потом пить до тех пор, пока голова не станет тяжелой, как бревно, а потом пить, чтобы не думать о том, что сегодня он убил животных, даже неспособных ответить ему, пить до тех пор, пока тяжелый сон позволит не думать о сегодняшнем бое.

Ему до того хотелось выпить, что он чувствовал вкус водки во рту, чувствовал, как холодная обжигающая жидкость стекает по пищеводу в желудок и наполняет тело знакомым теплом.

Но пить было нельзя и Майкл отпил воды, прополоскал рот и сплюнул. Вытащил сигарету из портсигара, щелкнул зажигалкой и закурил. После трех глубоких затяжек ему стало легче и он стал терпеливо ждать, пока первая и вторая роты вернутся с обеда.

Вместе с повеселевшими от сытной еды его парнями пришли двадцать фермеров с косами и граблями.

– Привет, – Майкл поднялся с травы, – вас Криди прислал?

– Ага, – вперед вышел хмурый невысокий мужчина, – ты Фапгер?

– Да, – Майкл посмотрел на него, – извини, забыл, как тебя зовут?

– Джексон, – мужчина протянул ему руку и Майкл крепко пожал ее в ответ.

– Пойдем, что ли? – спросил Майкл и, не дожидаясь ответа, прокричал:

– Первая рота – сменить третью роту! Вторая рота – охранять периметр! Третья рота – в столовую и быстро обратно! Ким, за старшего!

– Понял, – громко ответил Ким Ли и подошел к Майклу.

– Ты хочешь идти в лес? – глаза Кима внимательно смотрели в глаза Майкла.

– Да, – твердо ответил Майкл, отвечая на незаданный вопрос в глазах Кима.

– Да не волнуйся, ты так, Ким, я в порядке, – рассмеялся Майкл, заметив озабоченность заместителя, – просто мне надо выйти в лес. Хочется, знаешь ли, подышать свежим воздухом.

– Ладно, – спокойно ответил Ким, ничем не выдав своего волнения, – веди себя хорошо.

– Обязательно. Первая рота – ко мне!

Дождавшись, пока все солдаты первой роты встанут в строй перед ним, Майкл проверил, есть ли в стволе карабина патрон.

– Проверить оружие – идем в лес. Наша задача – охранять людей. Первый взвод – слева, второй – справа, третий смотрит за нашим тылом. Интервал движения – два метра, переговоры вести на третьем канале. Бойцов с термооптикой попрошу быть предельно внимательными и немедленно оповещать о приближении посторонних.

Майкл повернулся к фермерам.

– Ко всем гражданским просьба – никакой самодеятельности, не уходите в лес поодиночке.

– А если отлить приспичит? – улыбаясь, спросил долговязый парень.

– А ты, что, такой стеснительный, что не можешь отлить в чисто мужской компании у всех на виду?

– Нет, – смущенно ответил парень под хохот соседей.

– Вот и ладно. Джексон, говори куда идти.

– Вон, маленько влево, я полянку вижу, вроде бы ничего полянка, – уверенно сказал пожилой фермер, прищурив глаза.

– Пошли!

Для удобства в защитной сетке каждого сектора были предусмотрены передвижные ворота, представляющие собой две стандартные панели проволочного забора, установленные на металлические платформы на колесах. Электрики под охраной солдат уже устанавливали распределительный щит у ворот и подключали к ограде силовые кабели.

На самом деле «полянка» оказалась большим лугом неправильной овальной формы, с северной стороны к полянке примыкал бурелом – несколько десятков поваленных деревьев сплелись засохшими ветвями, образовав естественное укрепление, преодолеть которое смогла бы только белка. Лес был похож на земной – раздавался щебет птиц, в высокой – по колено и выше – траве, пробегали какие-то шустрые маленькие зверьки, похожие на крыс, почувствовав приближение людей, во все стороны разлетались насекомые, подобные нашим кузнечикам. В тени деревьев Майкл заметил мелькание крыльев бабочек. По всей поляне росли желтые цветы, похожие на мать-и-мачеху, наполнявшие воздух слегка приторным ароматом.

Не верилось, что в шестидесяти метрах отсюда еще три часа назад взрывались гранаты и лилась кровь.

Один из фермеров, такой же пожилой, как и Джексон, на ходу провел широкой ладонью по верхушкам растений:

– Эх, хорошая трава!

Майкл, шагавший рядом с ним, улыбнулся и сказал:

– Мы один раз в Колумбии работали, так там тоже один говорил: «Хорошая трава».

– Ну? – фермер, хитро прищурившись, посмотрел на Майкла.

– Ну, он так говорил, когда мариахуану в самокрутку набивал. Пыхнет раз-другой и говорит «Хорошая трава».

– Не знаем, не употребляли, – засмеялся фермер. – Но, если ты интересуешься, могу поискать.

– Спасибо, не надо, я лучше табачок. Не желаешь? – Майкл протянул портсигар.

– Нет, не курю, но все равно, спасибо.

– Ну, что, начнем с богом, – остановился Джексон на краю «полянки».

– Эй, армейские, – крикнул Майкл, – оцепили полянку и смотреть во все глаза!

Наверное, это было странным зрелищем – люди косят траву посреди луга, окруженные вооруженными солдатами, пристально вглядывающимися в лес, готовыми в любой момент отразить нападение. Люди, равномерными взмахами кос рассекающие зеленый ковер, и солдаты с автоматами, нацеленными в неповинные деревья. Картина, в которой одни работают, другие охраняют, скоро станет привычной как для людей, так и для тех, кто будет с ненавистью и болью смотреть на непрошеных гостей…

* * *

…Я не отправился к нашему логову в холмах на севере, мы с моим другом Касом решили остаться вблизи Башни. Мы хотели отомстить убийцам, наша ненависть была такой жгучей, что мы не могли думать ни о чем другом. Кас отправился на юг, старательно обходя Черную выжженную Пустошь вокруг Башни, чтобы чужаки не могли его почуять. Я же вернулся к тому месту, на котором чужаки убивали нас. Я чуть не потерял рассудок от боли, терзавшей мое сердце, когда полз, крадучись, в тени деревьев, припадая к земле, как ночной пожиратель падали. Я, сейр, гордый и сильный, был вынужден уподобиться дождевому червю…

Запахи, окружавшие место смерти, причиняли мне боль. Запахи крови, смешавшейся с развороченной землей, запахи рваных ран, запахи смерти смешивались с незнакомыми резкими ароматами, – это были тоже запахи смерти, но не такой смерти, к какой мы привыкли. Сейры могли умереть от рогов или копыт не в меру смелого мойли или оленя, защищавших свое стадо. Это были запахи знакомой мне смерти. Сейры могли умереть от старости. У стариков свой запах, запах тела, которое медленно готовится к смерти. Иногда яссы рожали мертвых детенышей, это были запахи еще не родившейся жизни и преждевременной смерти.

Все это были запахи смерти, знакомой мне. Мы принимали такую смерть как данность. Деревья вырастают из крохотного семечка, потом едва заметной слабой травинкой тянутся к солнцу, покрываясь твердеющей от года к году корой, деревья растут, стареют, гниют внутри и постепенно умирают. Так и сейры – родятся, учатся ходить, учатся смотреть на мир, после того, как прорежутся глаза, учатся жить, охотиться, растут, заводят детей, любят, стареют и умирают. Две вещи наиболее естественны в нашем мире – рождение и смерть.

Смерть на охоте, смерть от старости или случайности – это смерть, с которой я мог бы смириться. Но смерть, которой пахло на том месте, где падали землю мои братья и сестры, не была естественной. Эта смерть пахла железом. Мы знали запахи железа, потому что старики водили нас, когда-то молодых и глупых, на втором году жизни, к застывшим навечно мертвым вещам в глубине Леса и говорили: «Так пахнут тени и мысли существ, создавших первых сейров. Так пахнут враги, с которыми сражались первые сейры.» Они показывали нам острые подобия когтей и пронзающие дерево с легкостью молнии железные палки и говорили: «Так пахнет оружие древних существ, с которыми воевали наши предки. Это называется – „железо“ , это называется – „металл“. Запомните этот запах, запомните, как отвратителен этот запах, как омерзителен его вкус на языке…»

Я вспоминал слова нашего наставника, с омерзением чувствуя запах железа повсюду. Железом пахли кровоточащие смолой раны на деревьях, железом воняло из маленьких и больших ям, из которых с ужасным грохотом взлетала земля. К запахам железа примешивались резкие тошнотворные запахи, незнакомые мне.

Я полз от дерева к дереву, приближаясь к опушке леса. Я видел, как двуногие уносили тела моих сородичей куда-то по направлению к Башне. Я посмотрел в сторону Башни и не поверил своим глазам: с южной стороны Пустоши я увидел три огромных металлических холма, поражавших мой взгляд резкими острыми гранями. Из этих холмов, очевидно, полых внутри, выходили чужаки и что-то тащили в передних лапах. Какое-то время я смотрел на них, удивляясь, как же им не тяжело все время ходить на задних лапах, но потом понял, что они – прямостоячие. Их было много и больше всего они напоминали мне муравьев, снующих вокруг муравейника.

Я отвлекся от зрелища двуногих, мечущихся по Пустоши, и продолжил наблюдение за теми двуногими в полосатых зелено-черных шкурах, которые убирали тела моих сородичей. Чужаки, стоявшие впереди тех, которые носили тела, держали в передних лапах железные палки, подобные тем, которые извергали в нас огонь. Чужаков было много и я лежал, притаившись за деревом, чтобы они не заметили меня. Нас разделяло двадцать моих прыжков, я отчетливо видел их морды, лишенные волос, их маленькие глаза, их лапы, лишенные когтей, и думал, что неудивительно, что такие слабые и никчемные создания используют колдовской огонь и пламя, чтобы убивать.

Я чувствовал их запахи и удивлялся, что они не чуют меня. Я нарочно подобрался как можно ближе, я лежал под деревом на самом краю леса, но они не чуяли меня. Я еще раз внимательно осмотрел их морды; то, что больше всего у них походило на нос, было размером с большой желудь. Я чувствовал, что некоторые чужаки боятся чего-то, запах страха ни с чем нельзя спутать.

Запах страха состоит наполовину из запаха пота и собственно запаха страха, его испускают особые железы, у каждого живого существа свои. У каждого существа запах страха пахнет по-разному, это потому, что у каждого свой запах пота, но запах собственно страха одинаков для всех.

Я видел, с каким отвращением они носят то, что еще недавно было живой плотью моих родичей, и ярость переполняла меня. Мне хотелось выскочить на них из спасительной тени, увидеть ужас в их маленьких глазах, с размаху опрокинуть на землю, ощущая, как когти входят в чужое ненавистное мясо, вонзить зубы в податливое горло и рвануть что есть силы. Меня останавливал только негромкий шепоток моего воспаленного разума, шепчущий мне, что меня, скорее всего, убьют еще до того, как я успею добежать до первого из чужаков. Я вспомнил, что Мерл стоял от двуногих в сорока прыжках, когда они убили его, и смог заставить себя не поддаться безрассудству.

Я посмотрел в глаза чужака, стоявшего впереди всех, но он не заметил меня. Ведь я лежал в тени, без малейшего движения и был для него не более, чем тенью. Ветер дул от меня к двуногим, это могло бы стоить мне жизни, если бы за мной охотились существа, подобные сейрам, но чужаки не чуяли моего запаха. Это вселяло в меня надежду на то, что мы сможем отомстить двуногим – у них было слабое обоняние и слабое зрение. Я шевельнул лапой в траве. Сухой прошлогодний лист раскрошился под моей лапой. Даже первогодок услышал бы подобный звук с расстояния не то что в сорок прыжков, а всех семидесяти, но чужаки не слышали меня.

Чужаки наконец отошли за металлическую паутину. Я сосредоточил свое внимание на муравейнике двуногих, и заметил, что они опутали металлической паутиной большое пространство внутри Пустоши. Паутина кольцом опоясала Пустошь, многочисленные металлические нити уходили от внешних кругов паутины к Башне. Черные толстые металлические змеи выходили из стен башни и бежали к металлическим кустам, натыканным вокруг башни. Во всей этой мешанине паутинок, металлических змей и кустов была какая-то странная закономерность, система.

Ведь только на первый взгляд муравейник выглядит бесформенной кучей, а внутри него – планомерность входов, выходов, переходов, тоннелей. И улей кажется случайной мешаниной из жвачки и слюны пчел, но присмотревшись, замечаешь завораживающую глаз структуру и неподвластный логике порядок. Паук плетет свою сеть по законам и привычкам своего паучьего племени, привычке, передающейся из поколения к поколению, его сеть тоже имеет свой порядок и структуру.

Но только осы, пчелы и муравьи – всего-навсего дети коллективного разума, они умны благодаря наследию своего рода. Мы же, сейры, создания, руководствующиеся разумом и опытом предков, передающихся не через кровь, а через наглядное обучение и уроки наставников. Мы – разумны, а насекомые – рабы своего племени, лишенные собственной воли, подчиняющиеся законам, заложенным в них еще до рождения.

Лежа в густой траве в тени спасительного дерева, я чувствовал, как солнце медленно подходит к зениту и размышлял над тем, можно ли считать пришельцев разумными существами. Я наблюдал, как они суетятся в окружении железа и отвратительно пахнущих шкур, чувствовал запахи железа, и много незнакомых запахов. Ветер переменился и теперь дул ко мне от «муравейника». Втянув ноздрями воздух, я почуял знакомые запахи: запахи травоядных – их испражнения содержали плохо переваренную траву, как у всех крупных травоядных животных, запахи незнакомых птиц, изредка до меня доносились крики их самцов, пронзительные и переливистые, похожие на луговых куропаток во время их брачных игр. Это было хорошо – на Пустоши не росла трава, значит, скоро травоядные захотят есть. Может быть, за своими животными придут и двуногие.

У двуногих есть собственные животные. Следует ли из этого, что чужаки, убившие моих сородичей, разумны?

Вряд ли, муравьи «пасут» целые стада травяных тлей и используют их для собственных нужд, но это еще не доказательство разумности муравьев.

Двуногие начали убивать нас почти сразу же, как мы вышли из леса. Следует ли из этого, что они разумны?

Вряд ли, ведь муравьи-воины атакуют любое существо, даже неизмеримо превышающее их размеры, приблизившееся к их муравейнику. Также поступают дикие свиньи, когда выращивают своих поросят, и мойли поступают также.

Я еще раз подумал о муравьях и у меня появилась немного странная мысль о том, что двуногие – это какие-то насекомые, действующие по заложенным в них привычкам многих поколений, насекомые, подчиняющиеся общему разуму. Муравей-воин не думает, когда атакует жука, приблизившегося к муравейнику, у муравья нет разума, у муравья есть привычка и обычай. Может быть, мы слишком близко подошли к «муравейнику» чужаков, захвативших Башню. Может, мы раздразнили их не рассуждающую охрану и сами виноваты в том, что чужаки напали на нас.

Отбросив страх и ненависть, я был склонен думать, что разумные существа не убивают бесцельно. Тот факт, что двуногие унесли тела сейров в Башню, еще ни о чем ни говорил. Мясо – это еда, а зачем пропадать еде? Конечно, мысль о том, что мы, сейры, полноправные хозяева лесов от соленой воды на востоке до соленой воды на западе, можем стать пищей для незнакомых существ, заставляла мое сердце сжиматься от ярости, но голос рассудка разумно доказывал, что пути жизни странны и не подчиняются логике. Кто знает, может быть, за эти многие зимы и весны, сменявшие друг друга на протяжении многих поколений сейров, в Башнях родилось неизвестное племя муравьев-пауков, плетущих сети из железа и плюющихся железом? Кто знает, на что способны Башни? Кто знает, какие тайны они скрывают?

Я лежал так довольно долго, когда увидел, как большая группа двуногих подходит к железной паутине, окружившей пустошь. Они собирались выйти в лес. Они раздвинули железные нити и подошли к лесу, их было пять раз по десять, у каждого в руках железные палки, оружие, как говорил наставник. Я решил проследить за ними. Я как можно осторожнее отполз подальше в лес, и только когда был уверен, что меня невозможно заметить сквозь чащу кустов, стал кружным путем приближаться к чужакам.

Следить за ними было проще простого: они поднимали столько шума, что их нельзя было не услышать. Их голоса были резкими и пронзительными, иногда звуки, вырывающиеся из их пастей, были отрывистыми и повторяющимися, как приглушенный гром. Я занял удобную позицию в чаще колючих зарослей, пожертвовав несколькими клочками шерсти со спины.

Двуногие, в руках которых были короткие железные палки, окружили поляну, на которой росла густая трава – прекрасный корм для травоядных. Они указывали палками в лес и пристально всматривались в полумрак, как будто пытаясь кого-нибудь там разглядеть. Другие двуногие, у которых были в руках какие-то странные предметы, напоминавшие длинные железные зубы и когти на длинных палках, стали срезать траву и собирать ее в кучи. Я долго с недоумением пытался понять, зачем они это делают, и вдруг меня осенило: что если они заготавливают траву для своих животных? Но зачем тащить траву к животным, когда проще отправить животных в лес и дать попастись? И почему они тогда не все вместе срезают траву, ведь две трети двуногих ничего не делают, просто стоят или сидят на земле, выставив перед собой железные палки?

Принюхавшись, я учуял, что все двуногие чего-то боятся. Чужаки вокруг боятся больше, но продолжают стоять или сидеть, и смотреть в лес, а другие, те, что режут траву – тоже боятся, но почему-то меньше, чем те, что просто сидят или стоят.

И тут я понял, почему они не пускают в лес своих животных. Я понял, почему двуногие с короткими железными палками держат тех двуногих, которые работают, в плотном кольце.

Они боятся. Они боятся нас, поэтому боятся за своих животных и рабочих сородичей. Они плохо видят, плохо слышат, и нюха у нет, поэтому им кажется, что лес полон сейров, готовых в любой момент напасть. Они не знают, что сейчас из всех сейров племени, владевших землями, на которых стоит эта проклятая Башня, остались только я и Кас.

Я не успел даже напрячься, когда знакомое плечо потерлось о мое плечо и я почуял знакомый с детства запах друга. Кас! Он всегда был лучшим охотником и следопытом, чем я, он мог незаметно подкрасться к жертве, так, чтобы не шевельнулась ни одна травинка.

– Ты задумался? – тихо, на грани слышимости, спросил Кас. – Ты так увлечен своими мыслями, что не замечаешь ничего вокруг.

– Неправда, – ответил я, – я замечаю все, что надо. Я не услышал твоего приближения, это оттого, что я понял, что у пришельцев слабое зрение, слух и обоняние. Я думал, что мне нечего их опасаться до тех пор, пока они не подойдут ко мне вплотную. К тому же, ты всегда передвигаешься незаметнее и легче, чем я.

– Да, друг, – глядя на Каса, можно было подумать, что мои слова доставили ему радость, но это было не так, – так уж повелось.

– Но теперь мне надо, чтобы ты стал шумным, Кас.

– Зачем?

– Я хочу захватить одного из двуногих.

– Чтобы убить?

– Нет, я хочу понять, что и как он думает, и каковы их планы, если они вообще есть.

Я поделился с Касом своими размышлениями по поводу чужаков и он, немного подумав, согласился со мной.

– На юге Пустоши то же самое, что и здесь. Чужаки опутывают все своей паутиной, суетятся, чем-то занимаются, но чем – непонятно.

– Вот именно, а нам надо узнать, чем.

– Что ты предлагаешь, Белый? – спросил меня Кас.

По какому-то капризу природы, полоска шерсти на моем левом плече была абсолютно белой, как снег зимой. Поэтому меня назвали Белым. Моя мать умерла от старости, когда мне было семь лет, ей было уже много лет, она родила многих сейров, моих родичей, старших братьев и сестер, и умерла счастливой и гордой, какой и была всю свою жизнь. Мой отец погиб на охоте четыре зимы назад – он погнался за стаей оленей и в азарте погони выскочил на тонкий лед посреди реки. Лед треснул и отца провалился в холодную воду. Он не смог выплыть: посреди реки было слишком сильное течение.

– Ты должен показаться тем двуногим, что с наветренной стороны. Сделай так, чтобы они пошли за тобой. Я буду сидеть в засаде и ждать удобного момента, чтобы незаметно схватить одного из них…

* * *

– Сэр, у меня есть что-то на термооптике! – закричал солдат на северной стороне поляны.

– Всем – внимание! – скомандовал Майкл, сдергивая с плеча карабин и подбегая к первому взводу.

– Сколько их? – одними губами спросил он, пристально вглядываясь в лес.

– Один, сэр, в десяти метрах за деревьями. Он ходит из стороны в сторону, – возбужденно говорил молодой солдат, сжимая в слегка подрагивающих руках монитор термовизора.

– Похож на волка? – заглянул ему через плечо Майкл.

– Да, сэр.

– Второй, третий взвод, что у вас? – Майкл прижал клавишу передачи.

– Второй взвод – по приборам чисто, визуально тоже чисто. Отбой.

– Третий взвод докладывает – у нас то же самое, все чисто. Отбой.

– Всем смотреть внимательно! – скомандовал Майкл. – Всем отступать! В бой не ввязываться. Джексон, сворачивайтесь!

– Связаться с базой? – спросил Томпсон, командир первого взвода.

– Пока нет…

Группа возвращалась назад. Им нужно было пройти около пятидесяти метров. Шли плотной группой, внимательно глядя по сторонам, те, кто шел сзади, прикрывали тыл группы. Впереди шли молодой солдат Алекс Сетин с термовизором и Майкл. Шли медленно, стараясь не шуметь, хотя Майкл подозревал, что для слуха волков их тихая ходьба равносильна грохоту товарного состава на переезде. Желто-горячая фигура на синем фоне темных стволов деревьев медленно уводила их за собой. Майкл опасался засады, поэтому через каждые двадцать шагов он приказывал группе остановиться, а в это время солдаты с термооптикой сканировали местность. Волк был только один, но кто его знает, может, его сородичи притаились где-нибудь за деревьями, где их не «видит» термооптика…

Внезапно фигура на экране остановилась и с большой скоростью направилась прямо по направлению к группе. Майкл едва успел скомандовать:

– Ложись!

Из узкого просвета между деревьями выскочило серое стремительное тело. Солдаты услышали приглушенное дыхание, успели рассмотреть блеск желтых глаз, но ничего больше не успели сделать. Волк в два огромных прыжка проскочил расстояние между людьми и деревьями и исчез так же внезапно, как струйка дыма от сильного порыва ветра.

– Не стрелять! – закричал Майкл. – Где он, Алекс?

– Там! – крикнул солдат, указывая вправо. – Нет, сзади! Нет, там! – солдат указал снова вправо. – Теперь снова впереди! Черт, как он быстро он двигается, сэр!

Все слышали дыхание зверя, иногда видели, как на долю секунды в поле зрения мелькает его тело, показываясь из-за деревьев и тут же исчезая. Он бежал очень быстро, как обычно бегут за газелью гепарды.

– Он пытается нас напугать! – закричал Майкл.

Кто-то из солдат не выдержал и короткая очередь разорвала листву колючих кустов. На землю посыпались листья. Снова и снова раздавались выстрелы и Майкл тоже стрелял. Ему было страшно, потому что он не понимал, чего же добивается этот одинокий волк, зачем этот бег, почему волк бежит беззвучно, а его дыхание слышно за десятки метров.

– Он уходит, сэр! – радостно заорал Сетин, – он уходит, убегает! Все, пропал, его нет на экране!

Те, кто стрелял, прекратили огонь.

– Черт, – нервно рассмеялся Майкл, – что это была за карусель?

– Какого черта ему понадобилось эта хренотень? – почему-то сердито спросил солдат справа от Майкла.

– Не знаю и знать не хочу, – Майкл поднялся с правого колена и перезарядил карабин.

Томпсон крикнул с другого конца группы:

– Что у вас, командир?

– Ничего особенного. Идем домой.

– Сэр, – раздался крик позади.

Майкл обернулся и почувствовал, как у него холодеет внутри.

– Что? – спросил он пересохшими губами.

– Сэр, пропал Докс, он только что стоял в метре от меня, возле того дерева. А теперь его нет, сэр, – сказал солдат, шедший в паре с Доксом, молодым солдатом двадцати двух лет…

* * *

…Я смог незаметно подобраться к группе чужаков, стараясь, чтобы между ними и мной всегда были деревья. Чужаки как-то почуяли Каса, хотя его еще не было видно из-за деревьев, и остановились. Двуногие переговаривались между собой, звуки их речи были отрывистыми и резкими, как крики птиц.

Потом Кас стал загонщиком, его шаги стали неосторожными, дыхание шумным и хриплым. Мы делаем так, когда нас мало и мы хотим запутать и запугать стадо оленей. Один или двое показываются перед стадом, пробегают совсем рядом с перепуганными животными, кружат вблизи стада, все время оставаясь на виду. Олени сбиваются в кучу и следят только за загонщиками. Охотники в это время неслышно подкрадываются с противоположной стороны и стараются схватить самого крайнего оленя. Часто мы проделывали этот трюк так искусно, что стадо даже не замечало потери одного из своих.

Кас закружился вокруг них, он бежал так быстро, как мог, и старался, чтобы чужаки видели и слышали его. Запах страха двуногих стал почти невыносимым. Раздался железный треск, я увидел, как железо ударилось в деревья, как закружились, падая, листья, и понял, что чужаки снова применили свое колдовское оружие. Маленькие, мерзко пахнущие комочки железа летали повсюду со сводящим с ума свистом, казалось, ими полон весь воздух. Когда железо пролетало надо мной, я трусливо втягивал голову в плечи. Я хотел бороться против этого, но не мог и презирал себя за это.

Кас, пробегая мимо меня, крикнул:

– Приготовься!

Через несколько десятков прыжков он оказался напротив от меня и чужаки направили свои железные палки туда.

Я лежал за деревом и чувствовал запах чужака в одном прыжке от меня. Одним рывком я вскочил и осмотрел всю группу двуногих. Хорошо, все смотрят в другую сторону, даже этот, рядом со мной. Я вижу его спину, по пятнистой шкуре расплываются пятна пота, хотя еще и не жарко. Они боятся нас, они видят только Каса, только одного сейра, а боятся его больше, чем двухнедельный детеныш боится грозы. Одним прыжком я преодолеваю расстояние между мной и ним. В воздухе стоит грохот – оружие чужаков все еще извергает железо и они не смогут услышать меня, даже если бы я завыл во весь голос. Я бью чужака правой лапой по голове, стараясь чтобы когти не причинили ему вреда.

Он падает на землю, как падает камень с обрыва, его оружие валится на землю. Мои зубы хватают чужака за складки его шкуры с задней стороны шеи. Я нередко носил так новорожденных детенышей для переноски и никто, включая их матерей, не боялся, что я могу причинить хотя бы малейший вред. На какой-то миг мне хочется перехватить чужака так, чтобы мои зубы разорвали его шкуру, сжать челюсти так, чтобы хрустнули его позвонки, но сдерживаю себя неимоверным усилием. Без особого труда я поднимаю чужака и волоку его в чащу. Железный треск все еще продолжается – Кас хороший загонщик, он еще попугает их какое-то время, пока я не оттащу свою добычу подальше и не узнаю все, что мне надо.

Чужак не слишком тяжел для меня, я почти бегу, его лапы бессильно волочатся по земле, покрытой ковром перегнивших прошлогодних листьев. Хорошо, что здесь земля не хранит следов; надеюсь, что чужаки – плохие следопыты… уж во всяком случае, они не могут быть лучше нас. Я продолжаю тащить, не особенно заботясь, чтобы запутать след.

Когда я оказываюсь на расстоянии приблизительно пяти десятков прыжков от того места, где я схватил чужака, я затаскиваю его в густые заросли и бросаю на землю…

* * *

Майкл набирает воздуха в грудь и изрыгает самые страшные и грязные ругательства, которые он только знает. Он тратит на это пятнадцать секунд, в течение которых его глаза лихорадочно осматривают то место, где еще минуту назад стоял Докс, Майкл не помнил, как его зовут, он помнит только фамилию.

– Первое отделение – за мной. Я и Сетин – впереди. Томпсон! – кричит Майкл.

– Да, сэр.

– Верни всех людей домой, – Майкл уже видит черную землю выжженного круга, они в десяти метрах от кромки леса, – доложи на базу, что у нас пропал солдат. Скажи, что я не вернусь, пока не верну его назад! Понял?

– Так точно, сэр!

– Вперед! – крикнул Майкл и побежал вперед, пытаясь определить направление, по которому двигался тот, кто похитил Докса.

Одиннадцать молодых солдат с трудом поспевали за ним. Майклу хотелось одного – умереть или вернуть пропавшего домой целым и невредимым…

* * *

…Я вонзил ему в плечо когти правой лапы и его глаза открылись. Увидев меня, он издал ртом несколько жалких звуков и его зрачки расширились. Я наклонился к нему настолько, что увидел в его глазах свое отражение. Оцепенение сковало двуногого, он не шевелился. Я придавил его к земле и настроился на волну его восприятия, довольно бедную по выразительности, полную примитивных эмоций – в основном, страха и злобы. Отметая слабые попытки к сопротивлению и жалкие мысленные преграды, я проникал все глубже и глубже в его сознание. Вскоре я достиг дна, но полного мысленного контакта не получилось: двуногий был слишком напуган и невежественен. После небольшого мысленного усилия я выяснил все, что мне было надо, но немного перестарался. Я слишком надавил на чужака, он испугался еще больше, от прилива страха очнулся и начал орать в исступлении…

* * *

Следы были видны на земле: неглубокие бороздки шириной сантиметров девять-десять – их оставляли сапоги Докса. Крови не было видно и Майкла охватило сумасшедшее чувство надежды на то, что солдат еще жив. Совсем некстати голос отчима напомнил: «Львы, когда убивают жертву, обычно прокусывают ей шею или ломают шейные позвонки. В этом случае крови остается мало или не остается вообще. Так что твой парень наверняка уже мертв, мальчик…»

– Заткнись, заткнись, – шепчет Майкл, сжимая в руках карабин.

Его глаза нашаривают едва заметные бороздки на земле, идущие параллельно. Он почти бежит вперед, его невозможно остановить. Майкла не могут остановить даже крики его солдат:

– Сэр, подождите, сэр!

За спиной раздается негромкое ругательство, сильная рука хватает Майкла за плечо и сильным рывком разворачивает к себе.

– Сэр, впереди может быть засада, – негромким, но твердым голосом говорит парень лет двадцати пяти, светловолосый, с голубыми глазами.

Майкл невнимательно смотрит в его лицо с капельками пота на лбу и порывается уйти вперед. Сильные руки, сжимающие его плечи, не дают ему сделать это.

– Сэр, вы можете погибнуть. Надо подождать всех остальных, – также твердо и уверенно выговаривают полные губы.

– Какого черта! – шипит Майкл, но парень не отпускает его.

Сзади слышится топот подбегающих ног и сопение запыхавшихся солдат.

– Докс может быть еще жив! – кричит Майкл, – ты что, не понимаешь этого, дебил?! Мы еще можем спасти его!

– Поодиночке нас перебьют, как кроликов! – не выдержав, кричит парень. – Если хотите сдохнуть сами и нас положить, тогда давайте, вперед! – солдат выпускает Майкла.

Майкл не оборачивается, но слышит, как за его спиной выстраивается первое отделение первого взвода.

– Сэр, когда вы были у меня инструктором восемь лет назад, вы сказали: «Чтобы выжить на территории, занятой противником, вы должны держаться вместе. Поодиночке – вы дерьмо, вместе – сила. Неважно, двое вас или сто, главное, что вы вместе», – говорит светловолосый парень, глядя в глаза Майкла.

– Фамилия? – отрывисто спрашивает Майкл.

– Вернер, сэр.

– Спасибо, друг…

– Не за что, сэр.

– Идем вперед «елочкой», смотреть по сторонам. Без команды не стрелять. Впереди я и Сетин, – говорит Майкл и отделение продолжает свой путь.

Через двадцать метров они останавливаются перед зарослями густого кустарника. Сетин бросает быстрый взгляд на экран монитора и уже открывает рот, чтобы предупредить остальных о том, что что-то есть впереди, когда из зарослей доносится сдавленный крик.

– Вперед, бегом! – командует Майкл и они бегут вперед.

Им уже все равно, что впереди может быть засада, что в любой момент из-за деревьев могут выпрыгнуть черные тени, им уже все равно… Такой крик люди издают только один раз в жизни. Это предсмертный крик ужаса…

* * *

Я слышал, как на его крики бегут чужаки, и у меня не было выбора. Я разбил ему голову и сбежал. Я все бежал и бежал, скрываясь в тени деревьев, прочь от криков, от запаха смерти и крови, и его слова, странные, чужие слова почему-то продолжали звучать в моих ушах.

Он назвал меня «волком», а себя «человеком». Во множественном числе пришельцы звались «людьми»…

* * *

Они стояли над трупом Докса молча, без слез и истерик. Вокруг были одни молодые, возможно, они впервые видели мертвеца собственными глазами. Майклу довелось повидать много трупов, выглядевших куда как страшнее этого. Ему приходилось терять друзей, часто он видел, как погибали люди, находящиеся рядом с ним. Порой он чувствовал вину оттого, что погибли другие, а не он. В этот раз чувство вины было таким сильным, что Майклу захотелось завыть, – просто задрать голову кверху так, чтобы хрустнули позвонки и завыть, что есть силы. В первый раз Майкл потерял подчиненного. Никогда до этого он не командовал никем, кроме тренировочных команд. Никогда еще он не водил людей в бой, а теперь, в течение одного дня, ему пришлось командовать расстрелом животных, не причинивших никому никакого вреда, и потерять своего солдата.

Майкл никогда не хотел быть командиром. Еще в то время, когда он играл в футбол, его вполне устраивало его положения живого тарана, пробивающего чужую оборону с легкостью тяжело груженого грузовика, потерявшего тормоза и катящегося под уклон с высокой горы. Он не хотел быть капитаном. Майкл не хотел брать на себя ответственность, он хотел отчитываться только за свои победы или поражения. Ему нравилось говорить: «Я сделал передачу» или «Я потерял мяч», а не объяснять кому-то: «Моя команда проиграла потому, что…» или «Мы победили из-за того, что…»

В первый раз в жизни он согласился командовать батальоном. Он сделал это потому, что его просил Адам, которого Майкл любил и перед которым всегда преклонялся, и еще потому, что ему казалось, что воевать с волками – плевое дело по сравнению с войнами на Земле. Теперь Майкл жалел о том, что он принял новый пост. В первый раз он понял и по-новому осмыслил слова Адама о том, что командовать людьми – страшное и очень трудное дело. Как тяжело слышать в случае успеха – «Ваши люди отлично справились с заданием» и в случае поражения «ВЫ потеряли людей, командир». «ВЫ потеряли, – вспомнил Майкл слова Адама, когда он рассказывал друзьям о Боснии, повторял Адам. – Как будто я, собственными руками, застрелил своих парней. Я стоял в их кабинете в их долбанном Пентагоне и хотел удавить их своими руками…»

Майклу тоже хотелось удавить кое-кого собственными руками. Этим «кем-то» был он сам. Там, на чертовой поляне, он на несколько секунд выпустил ситуацию из-под контроля и теперь этот молодой парень, который должен был еще жить и жить, лежит на земле, как разорванная тряпичная кукла. Его голова страшно сплющена, обломки костей черепа торчат наружу, открывая сизые комки вещества, еще совсем недавно бывшего головным мозгом. Глаза выпучены, рот приоткрыт и искривлен, как будто ребенок лепил лицо клоуна из глины, ребенку что-то не понравилось и он смял глиняный комок в бесформенную массу.

Постепенно ненависть к себе потеснилась и появилась старое, испытанное не одну сотню раз, чувство ненависти к врагу, убившему твоего друга… чувство ненависти и жажда мщения. Жажда мести позволяет хотя бы отчасти держать себя в руках, а не реветь от бессилия, когда видишь своего мертвого друга и хочешь оказаться на его месте вместо него. Майкл едва знал Докса, он даже сейчас не мог вспомнить его не изуродованное лицо, и подозревал, что эта ужасная кровавая гротескная маска навсегда останется в его памяти.

– Он, наверное, убил Майкла одним ударом, – спокойно сказал Вернер и только эта преувеличенная собранность и отчетливость, с которой выговаривались слова, убедили Майкла, что молодой командир отделения держит себя в руках из последних сил.

– Его звали Майклом?

– Да, сэр.

– Тезка, значит, – выдохнул Майкл, – ну, ладно. Вернер, – он, не глядя, протянул парню свой карабин.

Майкл собирался поднять тело Докса, но Вернер остановил его.

– Подождите, сэр, – Вернер снял свой ранец, вытряхнул из него кое-какие вещи и быстро рассовал их по карманам.

– Ты что, парень?

– Не хочу, чтобы на него садились мухи, сэр, – ответил Вернер и надел опустевший ранец на голову убитого.

Тело Докса оказалось тяжелым. Майкл и раньше знал, что раненые и мертвые весят гораздо больше, чем живые, ему не раз приходилось носить и тех и других, но в этот раз ноша показалась ему тяжелее вековых каменных глыб.

– Пошли, – Майкл зашагал обратно, неся на своих плечах первого человека, убитого волками на Лимбе…

Их молча встретили у ворот сектора. Вернер сообщил обо всем происшедшем по рации и поэтому никто не задавал вопросов. Глядя на суровые, озлобленные лица солдат, Майкл обрадовался в душе, что Докс был неженатым и у него не было родственников среди колонистов. Ни на кого не глядя, Майкл прошел весь путь до лазарета молча, за ним шагала вся первая рота. Томпсон шел рядом с Майклом, его лицо было угрюмым, углы рта опускались вниз усталыми складками. Он тоже потерял своего солдата. В отличие от Майкла, Томпсону доводилось переживать потери среди подчиненных, но от этого легче не становилось. За Майклом и Томпсоном молча шли солдаты и у командиров не поворачивался язык отправить первую роту в охранение.

Томпсон отбрасывает вверх брезентовое полотно, прикрывающее вход в палатку госпиталя и Майкл входит внутрь. В госпитале ярко горит свет, белоснежное белье коек прямо сверкает, и эта безжизненная идеальная чистота Майклу кажется чьей-то издевкой. Майкл нечасто бывал в полевых госпиталях, но он безошибочно сворачивает к операционной. Владислав Сергеев открывает Майклу вход:

– Давай, помогу.

– Спасибо, Слава, я сам, – отвечает Майкл, подходя к операционному столу.

Безукоризненно чистая полированная поверхность стола из нержавеющей стали отражает свет мощных медицинских ламп и Майкл на секунду закрывает глаза, когда снимает тело своего тезки с плеч. Рука убитого падает на стол с глухим стуком. Сергеев подтягивает тело на середину стола, его руки в стерильных перчатках издают неприятный скрип. Лицо хирурга спокойно – на нем нельзя прочитать ничего, кроме профессиональной уверенности.

Сергеев берется за тесемки ранца, затянутые под подбородком убитого, и Майкл поворачивается, чтобы уйти.

– Увидимся, Слава.

– Погоди, Майк, – останавливает его Сергеев, – как ты?

– Лучше, чем он.

– Тебе дать чего-нибудь?

– Спирта, док, – улыбка Майкла выглядит резиновой гримасой.

– Приходи через пару часов, помянем.

– Ты поаккуратнее с ним, Слава.

– Хорошо, Майк.

Майкл выходит из госпиталя и останавливается перед солдатами, плотной толпой обступившими вход. Он обводит толпу холодным взглядом и останавливается на командире роты:

– Томпсон?

– Да, сэр, – голос пожилого военного так же спокоен и холоден, как и голос командира батальона.

– Отправьте первую и вторую роты на обустройство батальона, пусть разгрузят палатки из транспорта и начнут их устанавливать. Третьей роте – вернуться к охране периметра.

– Слышали, что сказал командир?! – неожиданно резко кричит Томпсон. – Кругом марш и вперед работать, сопляки!

Солдаты молча расходятся. Майкл нажимает кнопку передатчика:

– Говорит Фапгер, вызываю Кима Ли. Прием.

Пауза, треск.

– Ли на связи. Прием.

– Остаешься за главного. Я – на доклад к Фолзу. Как понял? Прием.

– Понял, подтверждаю. Конец связи.

Майкл на секунду закрывает глаза. Нестройным оркестром в ушах звучат звуки: стук молотков, глухой шорох и негромкий лязг стали – кто-то копает землю, звуки шагов, кто-то говорит с кем-то, слов не разобрать. Позади, в палатке госпиталя, звякает хромированная сталь, слышно негромкое гудение вентиляторов, почти заглушающее едва слышные звуки падающих в металлический поддон капель, капель жидкости, более тяжелой, чем вода.

Майкл запрокидывает голову так, что хрустят позвонки, и открывает глаза. Он видит монолитную стену Башни и небо, покрытое молочной дымкой низких сплошных облаков. Солнцу еще три часа идти по небу, прежде чем зайти за колючую кромку горизонта. Первый день на чужой планете продолжается…

Глава третья. Прорыв.

– Фапгер вызывает Адама Фолза. Прием, – слышит из динамика на плече Адам.

Он нажимает кнопку передачи:

– Что у тебя, Майк? Прием.

– Где ты? Надо поговорить. Прием.

– На верхнем ярусе башни. Прием.

– Я буду через пять минут. Конец связи.

Майкл отключается. Адам смотрит на то, как Криди-младший и Чень Ли надувают гелием безвольное обвисшее брюхо миниатюрного дирижабля, напоминающее рыхлое тело маленького надувного китенка. Он смотрит, как Чень и Джек помогают друг другу, видит, как движутся губы Ченя, он что-то объясняет Джеку, видит, как Джек внимательно смотрит на манометр высокого баллона с газом, посматривая на Ченя. Первую секунду Адам не может понять, почему он не слышит слов, которые Чень говорит Джеку, и только спустя некоторое время, он понимает, что он думает над тем, каково сейчас Майку. Он представляет, как ему сейчас больно, как страшно и пусто внутри, и поэтому Адам на какое-то время не слышит ничего, кроме стука крови в ушах.

Адам делает глубокий вздох и плавно выдыхает. Закрывает глаза и повторяет снова: вдох и выдох.

Когда он открывает глаза, он слышит и видит все вокруг, как обычно. Он слышит свист газа в гибкой трубке, связывающей кран баллона с приемным клапаном дирижабля. Он слышит как Чень говорит Джеку:

– В принципе, с любым сжатым газом в баллоне нужно обращаться очень осторожно. Ни в коем случае нельзя открывать вентиль на баллоне, когда не знаешь, что внутри.

– Да я просто…, – оправдывается Джек, а Чень спокойно продолжает:

– Ошибка в обращении с газовыми баллонами может стоить жизни не только тебе, но и окружающим.

– Да я…

– Не оправдывайся, Джек. Оправдания – свидетельство того, что человек виновен.

– Но я же не виноват, что не знал, что в баллоне! – единым духом выпаливает Джек. Его лицо напоминает переспевший помидор.

– Да, – невозмутимо говорит Чень, – ты не виноват, в том, чего ты не знаешь.

– Правильно, – подтверждает Джек смущенно.

– Тогда зачем ты хотел открыть вентиль?

Молчание.

– Вообще-то, ошибку при обращении со сжиженными газами могут допустить и опытные ученые, – лицо Ченя непроницаемо, но по его глазам Джек догадывается, что прощен.

Лицо Джека начинает принимать естественную окраску.

– Есть такой рассказ Айзека Азимова о том, как один ученый убил своего научного руководителя с помощью баллона со сжатым газом, – Чень понемногу закручивает вентиль на баллоне.

Теперь дирижабль больше похож на маленькую черную торпеду с плавниками вертикальных и горизонтальных рулей и двумя толстыми трубами электрических вентиляторов у хвоста. Он рвется в небо, но его удерживают две ременные петли, привязанные к ограждению площадки.

– Да ну? – удивляется Джек, прищуриваясь.

Теперь он очень похож на своего отца.

– Хороший рассказ, я дам тебе почитать, – говорит Чень, – кстати, у Азимова есть еще несколько произведений, в которых он использует некоторые аспекты прикладной химии.

– Так ведь Азимов писал фантастику…

– Не только. Еще детективы и научно-популярную литературу, в том числе несколько занимательных книг по химии для начинающих.

– Вот это да!

– Ты не знаешь, что у Азимова есть научная степень по химии?

– Нет.

Чень грустно вздыхает:

– Прелести американского образования…

…Адам встречает Майкла у платформы подъемника. Одного взгляда достаточно Адаму, чтобы понять, как плохо его другу. Внешне это ничем не проявлялось, лицо было спокойным и говорил Майкл тоже спокойно, выдавали только глаза – застывшие, черные.

– Ты уже слышал, что произошло? – спросил Майкл.

– Да, по радио.

– Их, наверное, было двое – один носился вокруг, отвлекал внимание. Второй подкрался исподтишка… Хотя там бы никто ничего не услышал – мы палили во все стороны, грохот стоял, как на стройке. Схватил парня и утащил. Пока мы поняли, что к чему, прошло минуты две, не больше. Его зачем-то затащили подальше, мы нашли его в зарослях, с раздробленной головой.

– Зачем?

– Не знаю, старший. Если бы мы имели дело с людьми, я бы подумал, что им был нужен «язык».

– Ты думаешь, они настолько разумны, что им понадобился наш пленный в первый же день? Это не логично, никто не может выучить чужой язык за несколько часов. Абсурд! Ты слышал, как они разговаривают, Майк?

– Нет – покачал головой Майкл, – иногда мне кажется, что они пытались заговорить с нами, там, с самого начала. Этот вой, наверное, был не просто воем.

– Надо поговорить с Дубининым, может быть, он сможет узнать, могут ли эти звери говорить.

– Они не просто звери, Адам. Теперь я уже не так уверен, что они – просто хитрые хищники. Но я хотел поговорить не об этом.

– О чем же? – Адам внутренне напрягся.

– Сними меня с батальона, Эйд, – Майкл посмотрел в глаза Адама.

Майкла посмотрел на Фолза глазами умирающей собаки.

– Ты не боишься, что все подумают, что ты просто-напросто струсил? – жестко спросил Адам.

– Да наплевать мне, кто что подумает, старший! Наплевать и растереть! – голос Майкла был тих, но, казалось, воздух от его слов мог вспыхнуть в любой момент.

– Люди решат, что ты предал их.

– Мне и на это наплевать. Поставь вместо меня Кима, он свое дело знает, он командовал людьми. Я не хочу носить эту вину! Я не хочу, чтобы еще чья-то смерть была на моей совести. Я не хочу отвечать за всех, я снова хочу быть ответственным только за себя. Мне больно, Эйд, – Майкл ударил себя кулаком по груди, – ты же знаешь, как мне больно!

– Да, я знаю.

Адама раздирали два противоположных чувства – ему было жаль Майкла и, в то же время, он ненавидел его. Эту ненависть было трудно объяснить словами. Фолзу казалось, что Фапгер предает его и всех остальных.

– Я знаю, как тебе больно, поэтому я расскажу тебе кое-что из своего опыта… – Адам посмотрел на Майкла, но тот продолжал смотреть в пол. – Сначала я был таким же, как и ты. Ведь это очень удобно, когда тебе отдают приказы – не надо думать, не надо сомневаться, правильный это приказ или нет. Ты просто делаешь, что тебе говорят, и все. Когда мы с тобой и Ричи вместе попали в спецназ, помнишь, Майк? Мы попали во взвод, в котором были только офицеры, много лейтенантов, таких же, как мы. Нам отдавали команды и мы их выполняли. Нас посылали выполнять грязную работу, но мы верили, что боремся во славу идеалов демократии, в глубине души надеясь, как дети, что боремся с мировым злом. Мы отстреливали наркоторговцев, сутками сидели в засадах, в грязи, нас жрали москиты, пиявки сосали нашу кровь, но мы продолжали верить, что все что мы делаем – правильно. Мы продолжали верить, что вся эта стрельба из засад, взрывы их машин, уничтожение лабораторий – не напрасный труд, а настоящее дело. Потом меня повысили, поставили во главе группы. Помнишь, нас было десять человек?.. Я в первый раз командовал людьми. Не могу сказать, что мне нравилось это. Мне пришлось повидать людей, которым нравилась власть над людьми. Я видел командиров, которые унижали своих подчиненных, издевались над ними, пользуясь своим положением. Я видел командиров, бездумно посылающих людей на смерть и не испытывающих по этому поводу ни сомнений, ни раскаяний, ни страха, абсолютно ничего. Я сразу сказал себе, что никогда в жизни таким не буду. Я не чувствовал никакой радости оттого, что мне приходилось командовать, я ощущал только тяжесть, Майк, чертов груз, хомут на шее. Я смотрел на вас, когда вы стояли передо мной в ожидании, пока я не отдам приказ, и дико завидовал вам. Вам не надо было бояться того, что если я ошибусь, то кто-то из вас погибнет. Вы не чувствовали, как мне страшно каждый раз, когда я приказываю вам идти в бой, и я ненавидел вас за это. В Панаме сначала нам повезло. Мы все сделали, как надо, выполнили задание, никого не потеряли. Помнишь, что произошло потом?

В Панаме группа, которой командовал Адам, возвращалась после выполнения задания на базу. Вертолет, перевозивший людей, был обстрелян. Майкл помнил это так же ясно, как будто бы это произошло два часа назад. Он помнил, как вдруг загремел вдруг металл вокруг, как будто отбойный молоток лупит по железному листу, помнил, как убитый первый пилот грузно обвис, откинувшись в кресле. Помнил, как за те десять секунд, пока их обстреливали из крупнокалиберного пулемета, второй пилот, раненый в левую руку и ногу, пытался выровнять машину, летевшую в двадцати метрах над деревьями. Он помнил, как кричали его друзья, когда пули прошивали их тела, с легкостью пробивая бронированную обшивку грузового отсека. Помнил, как разлетелась на кусочки голова Парсонса, когда очередь прошлась по кабине, выкашивая всех, кто сидел ближе к кабине пилотов, как его самого обрызгало ошметками крови и мозга. Он помнил, как кричали все – и те, кто умирал, и те, кто был ранен. Помнил, как стрелял куда-то вниз Ричард, как первые секунды непонимающе таращился на него Адам. Помнил, как недоумение на лице командира сменилось болью, такой болью, что сначала Майклу показалось, что Адам ранен. Помнил, как машина завалилась на правый бок и отсек наполнился дымом из пробитого двигателя. Помнил, как Адам пытался руками зажать кровь, хлещущую из двух огромных дырок на груди Войцеховского, и как он, Майкл, пытался сделать тоже самое с Джилеспи, только Джилеспи был ранен в живот. Помнил, как мельком глянул за борт и застыл от страха на секунду, когда увидел, как близко вырастают деревья. Помнил, как выпали убитые и раненые с правого борта, когда вертолет накренился так, что тело убитого первого пилота ударило раненного второго пилота и тот потерял контроль над машиной. Помнил, как Адам, повисший на страховочном тросе, держал в правой руке Войцеховского, а в левой – Ричарда, а сам Майкл вцепился в Джилеспи, когда вертолет врезался в верхушки пальмовых деревьев, срезая плоскостями жесткие листья. Майкл помнил страшный удар, когда вертолет развернуло, когда лопасти винта смяло о стволы деревьев со страшным заунывным скрежетом. Помнил собственный короткий полет и удар о дерево, дикую боль в переломанной челюсти, тошноту и рвоту из-за сотрясения мозга. Помнил, как Ричи смог перевязать сломанную руку Адама и помнил, как смотрел Адам на исковерканные и изувеченные тела своих друзей…

Они даже не смогли похоронить их по-человечески. Только Ричард был без единой царапины, счастливчик, ему пришлось помогать Майклу и Адаму. Двое суток они пробирались к базе, пока их не подобрала спасательная команда…

Фапгер помнит, помнит даже слишком хорошо.

– Тогда я чуть не сошел с ума, – продолжает говорить Адам, не глядя на Майкла.

Майкл внимательно смотрит на Адама, но он не замечает этого:

– Мне хотелось умереть вместо них, но это было неправильно. Их убил не я, а тот чертов пулеметчик. Я сделал все, что было в моих силах. Я прекрасно понимаю тебя, Майки, я понимаю, что тебе трудно, но сейчас ты просто психуешь, когда нужно разобраться в себе.

– Да не психую я! Просто… – Майкл замолкает.

– Я думаю, что ты сделал все, что мог, Майки. Я уверен в этом. Ты должен понять одну вещь: да, ты отдаешь приказы, да, ты можешь отдать такой приказ, который может стоить кому-нибудь жизни, но не ты убил этого парня, – это сделал волк. Ты не должен бросать батальон, ты должен найти силы, чтобы противостоять своему страху. Я знаю, что ты боишься ответственности, все этого боятся, но ты должен продолжать. Короче, я дам тебе неделю. Успокоишься, подумаешь. Если потом ты придешь ко мне и скажешь, что не готов, я передам командование Киму. Договорились? – Адам протягивает руку.

– Да, – Фапгер протягивает руку в ответ.

Они некоторое время молчат.

– Как ты, Майк?

– Хреново, старший, хреново, – вздыхает Майкл и идет к платформе.

– Через два часа мы дадим ток на периметр, будь готов.

– Ладно, – Майкл машет рукой в ответ и платформа уходит вниз ярким пятном света…

При выходе на площадку Адам чуть не сталкивается с Ченем.

– Мы закончили, Адам. Я вызвал Варшавского снизу, чтобы еще раз проверить его оборудование перед вылетом.

– Джек сам управится с гелием? – улыбается Адам.

– Я думаю, да, – невозмутимо кивает Чень, – Джек способный ученик. Я пойду, Адам, меня вызвал Дубинин, надо проверить образцы почвы и воздуха на предмет болезнетворных бактерий.

– Спасибо, Чень.

– Не за что.

В помещении снова появляется грузовая платформа, на ней стоит Варшавский. В руках у него – большой серебристый чемодан, в таких техники носят инструменты или необходимые приборы. Чень обменивается приветствием с Дэвидом и исчезает.

Адам и Варшавский вместе выходят на площадку. Джек придирчиво осматривает грузовые крепления, на которых подвешены две цифровые фотокамеры с мощными объективами, закрытыми черными кожухами светозащитных бленд.

– Проверим связь, – говорит техник, присаживаясь на корточки перед дирижаблем.

Он раскрывает чемодан. Внутри, на одной панели – экран монитора, на другой – клавиатура. Варшавский устанавливает компьютер на легком переносном столике. Адам позаботился о том, чтобы на обзорной площадке появилась кое-какая мебель, хотя бы пластмассовые столики и стулья.

Минуту техник терпеливо ждет, пока компьютер загрузит всю необходимую для работы информацию. Потом он нажимает клавиши на клавиатуре, поясняя свои таинственные манипуляции Адаму и Джеку, молча стоящих за его спиной:

– Сейчас я запускаю программу радиосвязи с камерами на дирижабле. Устанавливаю условия передачи изображений и частоту съемки. Запоминай, Джек, в следующий раз будешь делать сам, если придется.

– Хорошо, мистер Варшавский.

– Теперь я указываю путь передачи изображений. С камер они пойдут сюда, к станции приема и контроля, а затем к нам вниз, на вычислительный сервер. Проверим, как пройдет съемка.

Варшавский нажимает несколько клавиш, слышатся два четких щелчка. Через две секунды на экране появляется высококачественные изображения каменного пола площадки.

– Отлично, – удовлетворенно кивает техник, – теперь смотри внимательно, Джек.

Изображение на экране меняется: теперь экран разделен на шесть прямоугольных областей.

– Два нижних «окошка» – поля, в которых будут появляться изображения, – объясняет Варшавский, показывая на соответствующие прямоугольники, – четыре верхних – это навигационная система дирижабля и система управления двигателями.

Варшавский подключает к разъему компьютера джойстик с тремя функциональными клавишами и с улыбкой смотрит на Джека:

– Справишься?

– Не вопрос, – улыбается Криди-младший, – на чемпионатах у меня похожая техника была, только попроще и дешевле гораздо.

– Ну, тогда ты знаешь, – кивает на экран Варшавский, – два «окна» посредине показывают местоположение дирижабля. Две миниатюрные видеокамеры покажут тебе положение аппарата относительно земли, в случае необходимости ты сможешь откорректировать курс. Два «окна» наверху показывают состояние работы двигателей, силу ветра, угол крена и дифферента, упругость оболочки, в общем, разберешься.

– Разберусь, – уверенно говорит Джек.

– Тогда я побежал, надо проверить, как там мои парни установили программу картографирования. Если что-нибудь пойдет не так, вызывай меня по рации или через компьютер. Я там запустил программу связи, если что, прибегу, – Варшавский еще раз проверил компьютер и убежал.

– Не боишься, Джек? – спросил Адам.

– Немножко, мистер Фолз, – смущенно ответил Джек, – боюсь дирижабль угробить. Я ведь понимаю, что у нас любая техника на вес золота.

– Насчет этого не переживай, любой техникой надо управлять спокойно и не боятся. Когда боишься – всегда что-нибудь случится.

– Насчет управления я не очень боюсь, мистер Фолз. На соревнованиях я моделями управлял, там скорости большие, реакция нужна хорошая. А дирижаблем проще, у него скорость меньше, он больше устойчивый, чем модели самолетов. Чего я боюсь – чтобы не было сильного ветра.

– Так ветра почти нет, – Адам посмотрел на показания ветроуловителя. – Метр в секунду.

– А вдруг?

– Ну, если случится сильный ветер, тогда ты его и бояться будешь. А заранее бояться – попусту нервы тратить.

– Ладно, – Джек нажал клавиши на клавиатуре и взялся за ручку джойстика.

С глухим ворчанием сытого кота ожили электродвигатели, питавшиеся из миниатюрного аккумулятора.

– Отпускайте, мистер Фолз! – крикнул Джек.

Двумя руками Адам рывком потянул на себя свободные концы петель и дирижабль легко взмыл в небо.

– Порядок, – пробормотал Джек, уверенно нажимая клавиши, глядя на экран.

Дирижабль поднялся вверх на десяток метров и начал медленно удаляться от башни.

Адам подошел к Джеку и увидел, как побелели пальцы мальчика, сжимавшего ручку управления.

– Расслабься, Джек, – мягко сказал Майкл, – дыши спокойно. Представь, что все это игра.

Сжатые пальцы расслабляются, Криди-младший делает несколько глубоких вдохов и выдохов и поудобнее устраивается на стуле.

– Знаете, мистер Фолз…

– Адам.

– Адам, – благодарно улыбается Джек, – я ведь на Земле мало в игры с компьютером играл. Отец нас с малолетства к работе приучал, на земле ведь работа трудная, мистер Ф…, ой, Адам, – поправляется мальчик.

– Я знаю, Джек, четыре лета подряд я работал на ранчо своего деда в Монтане. Дед держал лошадей, был упрямый старик, суровый. Приходилось работать наравне с взрослыми мужчинами. И поначалу я думал, что вообще помру – целый день жара, пыль, потный весь, с головы до ног мокрый, как мышь.

Адам говорил и ему нравилось, что Джек не теряет контроля за управлением. Мальчик время от времени внимательно смотрел на Адама, но большую часть времени он смотрел на экран, иногда быстро нажимая какие-то клавиши, иногда чуть заметно наклоняя ручку джойстика.

– Вот-вот, – подхватывает Джек, – значит, знаете. У нас на ферме отец, конечно, лошадей не держал, дорого это, но коровы были, за ними уход нужен и глаз да глаз. Так вот, насчет игр. Лет в двенадцать я начал сам модели собирать дома, на чердаке. Читал книги про братьев Райт, про то, как люди сами свои самолеты строили, и мне захотелось. Отец поначалу ворчал, «лучше бы на рыбалку пошел» говорил, а потом, как моя модель на конкурсе штата третье место заняла, отец в меня поверил на все сто. Говорил, «если у тебя талант есть, так давай, младший, работай головой. Поступишь в колледж, ученым будешь, главное – работать и не останавливаться, все время пробиваться вперед».

– Твой отец – хороший человек.

– Да, сэр, мой па – молодец, – с гордостью подтвердил Джек. – Только, когда разорились мы, он расстроился сильно. Переживал, думал к кому-нибудь в наемные работники наняться, а тут – ваше объявление увидел. Поначалу па сомневался, конечно, а как с вами поговорил – так поверил сразу, на все сто. Сразу стал на нас всех покрикивать – «собирайтесь», мол, «будем работать, новый дом у нас будет». Па всегда мечтал, чтобы у него была хорошая земля. Он труженик у меня, никогда без дела не сидит.

Джек замолчал, с улыбкой глядя на экран компьютера.

Адам вспомнил своего отца – военного, ушедшего в армию наперекор желаниям собственного отца, деда Адама. Отец прошел долгий путь от рядового до полковника, служил честно, еще восемнадцатилетним ему пришлось воевать во Вьетнаме. Он остался жив и погиб случайно и трагически. Во время учений отец увидел, как новобранец выронил боевую гранату из рук. Вокруг него было еще много людей и отец, не раздумывая, накрыл гранату своим телом. Он спас другие человеческие жизни, пожертвовав своей. Адам часто размышлял, успел ли отец подумать о своей жене и сыне. Адаму было тогда всего десять лет, но смерть отца он запомнил навсегда. Это была первая смерть, которую ему пришлось пережить.

С течением времени Адам узнавал о своем отце из рассказов матери, он часто рассматривал фотографии, которые мать бережно хранила в семейном альбоме, прикасался к наградам отца, нежно проводя пальцами по холодным граням медалей. Когда ему исполнилось четырнадцать, мать рассказала ему, как погиб отец, и то, что отец пожертвовал собой, наполнила Адама чувством гордости.

Он гордился собственным отцом, считал его героем. Он пошел в армию только потому, что отец был военным. С самого детства Адам хотел быть таким, каким был его отец.

– Я прогоню его вокруг границы периметра, – отвлек Адама от его воспоминаний голос Джека, – а потом буду постепенно увеличивать радиус разворота. Нас же, в первую очередь, интересуют ближайшие окрестности?

– Да, конечно. Уже освоился?

– Да, – спокойно улыбнулся мальчик, – ничего сложного, ветер в норме, двигатели работают нормально, картинка с камер идет отличная.

Адам прошелся по площадке, разминая уставшие ноги. Джек с тревогой посмотрел на него. Адам понял его опасения и сказал:

– Посижу-ка я с тобой, Джек, воздухом подышу.

Джек с облегчением вздохнул: он не хотел оставаться один, но боялся сказать об этом прямо.

– А я вас ни от чего не отрываю? – спросил Джек, с сомнением глядя на Адама.

– Знаешь, в чем преимущество руководителя? – улыбнулся Адам.

Джек отрицательно покачал головой.

– Я даю всем работу, но чем заняться самому я выбираю сам. Контролировать выполнение можно и по рации.

– Точно.

– Да и кого контролировать? – заметил Адам, разминая мышцы шеи. – Наши ученые работают на совесть, Верховин уже протянул провода по всему лагерю, скоро включим защиту. Я, честно говоря, думал, что ограду мы поставим только через дня два, а видишь, как здорово вышло.

– Я думаю, это потому, что каждый делает то, что умеет и знает.

– Хорошая идея, – улыбнулся Адам и продолжил размышлять вслух, была у него такая привычка. – Техники наши тоже молодцы, тянут водопровод из подвалов, скоро горячая вода будет везде. Вот если бы они еще придумали, как канализацию и сточные воды отвести за пределы лагеря – цены бы им не было…

– Мистер Фолз, это Верховин, – раздался голос из рации, – где вы?

– Я на крыше башни, Николай. Прием.

– Мы проверяем параметры напряжения для ограждения. Ждем вас.

– Простите, пожалуйста, но я сейчас занят. Начинайте без меня.

– Хорошо, – голос искажался шипением помех.

– Николай?

– Да?

– Большое спасибо, Николай. У меня просто нет слов, чтобы выразить всю степень восхищения вашей работой. Спасибо.

– Да не за что, Адам. Вы меня просто в краску вгоняете.

Инженер отключился.

– Вот возьми мистера Верховина, – сказал Адам, – как ты думаешь, почему он испытывает неловкость, когда его благодарят за то, что он делает?

– Не знаю, – пожал плечами Джек.

– Скорее всего, тут две причины: первая – он по-настоящему скромный человек. В отличие от таких, знаешь, кокетливых умников, которым нравятся, когда их хвалят.

– Как девчонки в школе, – Джек изобразил лицом и свободной левой рукой некую пародию на стоящую перед классом лучшую ученицу, в притворной скромности закрывающую глаза и хлопающую ресницами.

– Наверное, – улыбнулся Адам, – я, честно говоря, слабо помню школу, старость, знаешь ли.

– А вторая причина?

– Мне кажется, что на прежней работе, которая была у мистера Верховина, его там просто не ценили. Он, наверное, работал так, как и сейчас, выкладывался, старался, а начальство не обращало на него никакого внимания. Некоторые люди не ценят таких, как мистер Верховин – незаметных тружеников. Есть разные виды начальства, одни считают подчиненных мусором, другие панибратски похлопывают по плечу и готовы сожрать, если допустишь хотя маленькую ошибку, третьи считают тяжелый труд своих подчиненных обычным делом, над которым не стоит особенно задумываться и за который не стоит хвалить.

– Нам очень повезло с мистером Верховиным.

– Я тоже так думаю. Ну, как там наша птичка?

– Пошел на второй круг, два километра от периметра в глубину…

В то время, как Адам в разговоре с Криди-младшим заставил себя не думать, над тем, как трудно сейчас Майклу Фапгеру, Джек Криди-старший разговаривал с Алексом Томпсоном возле палаток первого батальона.

– Травы набрали всего ничего, скотине еле-еле до завтра хватит.

– Ну хватит, – проворчал Томпсон, – не сдохнет твоя скотина. Я же говорил тебе еще на Земле – вместо бумажной упаковки или пенопласта для своих плугов и другого барахла использовать скошенное загодя сено.

– Да мы-то использовали, – махнул рукой Криди, – не дурнее тебя, да только хотелось сразу понять, как скотина местные корма примет.

– Вот сегодня и проверишь.

Они немного помолчали, поглядывая на то, как солдаты растягивают палатки, вбивают алюминиевые колышки поглубже в землю, носят кипы спальных мешков и одеял. Томпсон и старший Криди познакомились во время подготовки. Оба семейные, оба в годах, они сблизились, как могут сблизиться соседи при переезде в новый дом. Их жены подружились сразу же, у них сразу же нашлись общие темы – рецепты, дети, кухня, время от времени разбалтывающиеся мужики, в общем, вечные темы женских разговоров во время общей работы по кухне или вечерком за кофе. В тренировочном лагере на Земле Криди и Томпсоны жили в соседних домах и здесь палатки поставили рядом. У Томпсонов было двое мальчишек: Фред и Роджер, отчаянные хулиганы, боявшиеся только двух вещей: гнева отца и слез матери. Томпсон еще до Высадки приказал своим бандитам помочь матери и миссис Криди при устройстве палаточного городка. Филлис Криди, мать Натали и Джека-младшего, и Анжела Томпсон, мать Фреда и Роджера, сейчас наводили порядок в своих новых временных жилищах. Беспокойные сыновья Томпсона вели себя сегодня просто примерно: помогали Джеку Криди-младшему при разгрузке, потом помогали устанавливать палатки, носили вещи обеих семей, помогали матери и миссис Криди – Натали было всего двенадцать, и Филлис Криди с радостью приняла мужскую помощь, пусть даже и от двух мальчишек.

– Как там мои? – спросил Томпсон.

– Нормально, твои Фред и Роджер наработались, еле ноги волочат – помогали транспорты разгружать.

– Молодцы, что не отлынивали.

– Да они же у тебя совсем взрослые мужики, Алекс, все отлично понимают, что к чему.

– Это да, – довольно усмехнулся Томпсон.

– Наши старухи уже устроились, я заходил полчаса назад проверить – так они уже всех проглотов накормили, сами сидят себе, кофе пьют с булочками. Итальянец этот, Валлоне – толковый мужик, команда у него ничего себе. Это же, прикинь, на такую ораву еду наготовить.

– Так ты же говорил, что наши половины сами готовили?

– Ну, кто семейный – тем проще, жены еду готовят или дочки, а технарям и солдатам или неженатым – надо же питаться нормально. Наши только за булочками и сдобой сходили. Слышишь, ученые наши, – оживляется Джек, – говорят, вообще с самого утра не ели ничего – так в работу ударились. Мазаев лично распорядился, чтобы все ели в три смены.

– Да, я знаю. Наши тоже по ротам в столовую бегали.

Снова – молчание, его нарушает Томпсон:

– Что там твой Джек?

– Младший с самого утра в башне пропал, – улыбается старший Криди, – мне, слышишь, по рации докладывается, мол, па, к обеду не жди, приду, как стемнеет, дел полно. Слыхал, «дел полно»? – он довольно смеется.

– Он у тебя головастый.

– Да, – с гордостью за сына подтверждает Криди, – у нас в роду дураков не было. Джек, наверное, в деда подался. Отец мой с малолетства на земле трудился, но любил всякие штуки хитрые придумывать. У нас воду из колодца насос от ветряка вытягивал, повернул рычаг – и само полилось. Мог сам часы сделать, да такие точные что за год только на минуту опаздывали. Делал пугала такие, что сами руками-палками от ветра мотали, как живые, у нас сроду ни одной вороны на полях не было. Сам бочки делал, сейчас такого искусства уже никто и не помнит, а зачем, когда стальную бочку можно купить, – с горечью сказал Криди. – Никто отца не учил, сам придумал. Все сам мог сделать своими руками, все починить мог.

Снова молчание. И Томпсон и Криди из той породы мужчин, для которых паузы в разговорах часто важнее любых слов.

– Как он? – негромко спрашивает Джек, кивая в сторону широкоплечей фигуры Майкла, медленно идущего вдоль проволочного забора.

– Держится, – тихо отвечает Томпсон.

– Это же надо такая беда – в первый же день парня потеряли, – качает головой Джек.

– Судьба, – меланхолично пожимает плечами Томпсон, привыкший к потерям за долгие годы службы в миротворческом батальоне по всему миру, – тут уж как написано, так и будет. А комбат наш молоток – с каждым поговорит, пошутит, спросит, что да как. Первый бой вообще чисто прошел – сколько волков положили.

– Да что там «положили», – морщится Криди, как от кислого, – много ума надо, чтобы зверей стрелять в упор.

– Не скажи, старина, – возражает Томпсон, – ты в этих делах – бревно, вот и не суйся. Бой был грамотный, потому как стреляли все мало, но точно, и положили зверюг много, всех, которые из леса вышли.

– А как же паренька этого, в лесу? – осторожно спрашивает Криди.

– А так, – вздыхает солдат, – лес-то видишь, какой густой?

– Ну, чащоба страшная.

– Вот, мы же твоего Джексона и ваших вывели травы накосить. Ваши косили, косили, когда наши начали кричать, что видят зверя по термооптике. Комбат сразу приказал сворачиваться, я думаю, правильно, потому что где один – там могут и еще быть. Мы начали отходить, а эта зверюга начала вокруг нас носиться, пугать, рычать. Мы начали в него палить – да куда там, он быстрый оказался, верткий. Стреляли мы во все стороны – у страха глаза велики. И смотрели все, понятное дело, в ту сторону, где зверь бегал. Потом волк убежал, мы огляделись, смотрим – а Докса из первого взвода и нет. Только винтовка его на земле лежит. Комбат мне приказал людей отводить, а сам с первым отделением побежал по следам, хотел парня у волков отбить. Да не успели они, мертвым нашли, метрах в ста от нас.

– Да-а-а, дела, – протянул Криди. – Я в башне слышал, наши собирались праздничный ужин по случаю прибытия устроить, теперь то уже вряд ли.

– Конечно, какое тут теперь торжество.

– Ты когда домой, что Анжеле сказать? – спросил Криди.

– Точно не знаю, как дежурство на постах установим, так забегу на пару часов. Скажи, чтобы не волновалась.

– Ладно. Увидимся.

– Увидимся, Джек…

Майкл снова входит в госпиталь. В одном из многочисленных брезентовых «отсеков» он находит Сергеева. Хирург уже успел снять синий прорезиненный халат, в который он был одет во время вскрытия тела Докса и теперь он в такой же камуфляжной форме, в которую одеты почти все колонисты. Он сидит за столом и читает какие-то компьютерные распечатки, временами удивленно приподнимая брови.

– Заходи, присаживайся, – говорит вошедшему Майклу Сергеев, решительно сворачивая свои бумаги и освобождая стол.

Майкл осторожно садится на складной стул. Тонкий проволочный каркас со скрипом прогибается под сотней килограммов, Майкл напряженно замирает, но стул решает выдержать. Сергеев открывает один из ящиков, штабелем поставленных в углу «кабинета» и ставит на стол металлическую литровую канистру с пластмассовой пробкой. Из другого, маленького, ящика хирург достает два пластиковых стаканчика и бутылку минеральной воды.

– А я думал, что насчет спирта ты несерьезно, – усмехается Майкл.

– Я никогда не шучу насчет спирта, – серьезно говорит Сергеев, но глаза его улыбаются, – тот, кто шутит насчет спирта, может навлечь на себя серьезные неприятности.

– А может, не надо, Слава, не пожалеем ли мы потом, что растратили впустую то, что больным понадобится? – уже серьезно спрашивает Майкл.

– Насчет больных – сплюнь и постучи.

Майкл недоуменно смотрит на Сергеева и тот, улыбаясь, поясняет:

– У нас дома обычай такой есть, суеверие: чтобы не накликать беду, не сглазить, нужно три раза сплюнуть через правое плечо и постучать по дереву.

Майкл послушно плюет три раза и оглядывается вокруг.

– Тут же нигде дерева нет.

– Тогда по голове себе постучи, легонько.

– Издеваешься?

– Майк, – прижимает руки к груди Сергеев, – ни разу никогда.

– Ладно, – Майкл стучит костяшками пальцев по лбу. – Странные у вас, русских, обычаи.

– У кого как, – философски замечает хирург, – я вот у Марка Твена, в «Приключениях Геккльбери Фина» читал, как мальчик бросал соль через левое плечо и перевязывал волосы ниткой от дурного глаза. Или когда убиваешь паука, – он наморщил лоб, вспоминая, – точно не помню.

– Сам не помню, – рассмеялся Майкл, – я давно Твена читал, еще в школе.

– Да я тоже в школе. Ты как, спиритус так примешь или развести?

– Разведи, пожалуйста.

– Пополам?

– Да.

– Чувствуется подход специалиста, – с уважением говорит Сергеев, тщательно разливая спирт по стаканчикам.

От воды спирт быстро мутнеет. Сергеев отставляет канистру в сторону и достает из пластмассового тюбика две оранжевые таблетки.

– Ты, что, док, хочешь, чтобы мы от спирта с «колесами» загнулись?

– Не дергайся, это недельная норма витаминов, – успокаивает Сергеев, – с завтрашнего дня заставлю всех принимать. Пока еще наши ботаники найдут какие-нибудь травки местные полезные. Ну, давай, за упокой души Майкла Докса, светлая ему память.

Мужчины встали, как по команде, и поднесли стаканчики к губам. Складки брезентовой «двери» раздвинулись и в «кабинет» Сергеева вошла невысокая черноволосая женщина с тарелками в руках. Это была жена Сергеева, Марина, тоже врач, только женский. Она насмешливо посмотрела на мужчин, ее карие глаза лукаво прищурились.

– А я слышу…, – начала она, но Сергеев взглядом остановил ее, показав глазами на Майкла.

Марина была умной женщиной и поняла, почему они стоят и собираются пить стоя.

– Давайте, мужики, поминайте, и я с вами.

– Давай, Майк, – Сергеев поднял стаканчик, выдохнул, опрокинул в себя разведенный спирт, подождал секунду и резко выдохнул.

Майкл проделал ту же операцию, только выдохи его были гораздо тяжелее, чем у хирурга.

– Не по-русски сидите, мужики, – с улыбкой смотрит на витамины, лежащие перед мужчинами. – Ты что, собирался закусывать этим? И гостя угощать?

– Ну, дорогая, чем богаты, – разводит руками Сергеев.

– Балда, – говорит Сергеева, быстро расставляя тарелки на столе.

На тарелках – хлеб, нарезанная кусками консервированная ветчина, консервированные маслины, огурцы и помидоры.

– Я всегда говорила: если мужиков не покормишь – с голоду подохнут, а не догадаются в собственный холодильник заглянуть, – она раскладывает вилки и садится рядом с мужем.

– Спасибо, дорогая, – Сергеев ласково гладит ее по плечу.

Марина, усмехаясь, сбрасывает его руку:

– Наливай-ка и мне, дорогой.

– Выполняем, – отвинчивает красную пробку Сергеев.

– Майкл, вы кушайте, мой вас еще успеет догнать, – на тарелке перед Майклом мгновенно вырастает горка ветчины, заботливо окруженной пятком огурцов.

– Спасибо, – Майкл смущенно и благодарно смотрит на Марину.

Он откусывает кусок хлеба и понимает, как же он проголодался.

– Тебе на треть, дорогая?

– Да. Слышишь, Сергеев, а тебе не стыдно тратить казенное имущество?

– Стыдно, – признается он, разливая Майклу и себе, – но, представь себе, я сегодня успел договориться с Ченем Ли по поводу устройства аппарата для возгонки спирта из подручных средств.

– Это же из каких таких подручных средств?

– Да из чего угодно, что может бродить, из зерна, например. Найдем же мы где-нибудь в округе зерно, в конце концов.

– А если не найдем?

– Значит, посадим и вырастим. Ну, что ты привязалась, я же не фермер, – улыбаясь, смотрит на жену Сергеев. – Да и спирта у нас пока достаточно.

– Знаю я твое это «пока», – смеется Марина.

Майкл, улыбается, глядя на них. Не в первый раз в жизни он жалеет, что не нашел себе жену. Глядя на таких женщин, как Марина, и их мужей, таких как Слава Сергеев, Майкл понимал, чего он лишен в своей упрямо холостяцкой жизни. Еще двадцать минут назад он думал, что сойдет с ума, если не поговорит с кем-нибудь, кроме Майкла и Ричарда (их он не хотел загружать своими проблемами). Просто поговорит, поговорит о чем угодно, кроме смерти Майкла Докса. Ему казалось, что он не сможет проглотить ни кусочка пищи, горло было сжато стальными тисками спазма. Теперь, сидя за столом с Сергеевыми, он понимал, что жизнь продолжается, что надо продолжать жить и что он не виноват в смерти своего солдата. Он понимал, что Марина и Слава спорят между собой, говорят так, как будто бы ничего не случилось, потому, что понимают, как на душе у Майкла. И он был благодарен им.

– Давайте выпьем, друзья, – он поднял свой стакан.

Они подняли стаканы и выпили. Минуту посидели молча и Марина негромко сказала:

– Совсем еще молоденький.

– Да, – выдохнул Майкл.

– Моложе нашего Олега.

– Вашего сына?

– Да.

– У Олега неплохой бизнес в Штатах, – почему-то устало сказал Сергеев. – Он уехал туда на учебу по приглашению Калифорнийского университета, да там и остался.

– Мы ему посылали деньги первые два года, звонили каждую неделю, хоть это и было дорого, а он отвечал письмом раз в год, – горько сказала Марина, рассеянно вертя в руках вилку, – письмом из двух строчек. «Все нормально, жив, здоров». Ни «как у вас дела», ни «как живете», ничего.

– Ты думаешь, что Майклу интересны наши семейные дела, Мариш?

– Я же знаю, что вы подумали, Майкл, – улыбнувшись уголками губ, сказала Марина, пристально глядя на него. – Вы подумали, как же мы могли оставить там нашего сына, если любим его.

– Ну, – замялся Майкл.

– Вот видите, я угадала, – загадочная улыбка на миг возникла на губах женщины и тут же пропала.

– Мы где-то проморгали собственного сына, – сказал Сергеев.

– Не где-то, Слав. Ты – с утра до вечера в больнице, операции, операции, приходишь домой без задних ног и валишься от усталости. Я с утра до вечера в роддоме, когда и всю ночь, когда и весь день. А Олег всегда один – в школу, из школы, так и вырос, сам себе и сам в себе.

– Ну, один раз у него все-таки родственные чувства проснулись – он нас все-таки вызвал к себе, – сказал Сергеев.

– Да, вызвал, – спокойно ответила Марина.

Было видно, что ее гложет какая-то боль, старая незажившая рана.

– Вызвал, только на пять лет забыл про мои и твои дни рождения. Забыл сказать, что женился, что у него родились дети, наши с тобой внуки.

– Знаете, Майкл, страшно это было – смотрят на тебя твои внуки и боятся тебя, плачут, – говорит Сергеев.

– Потому, что их папочка постарался, – говорит Марина.

– И вы почувствовали себя чужими? – осторожно спрашивает Майкл.

– Да, – кивает Слава. – А потом как-то случайно Маринка увидела рекламу по телевизору о вашем фонде. Еще смеялась, мол, бесплатно проедемся через всю страну на поезде, природу посмотрим.

– Ну, смеялась, ну и что? – гордо смотрит на мужчин Марина.

– Адам взял нас за руки, – вспоминает Сергеев, – нас скрутило, сидим, как пришибленные. А потом Маринка мне и говорит: «Слышишь, Сергеев, мы же с тобой не старики еще, поехали, а?» И мы поехали.

– Как же вы не побоялись, Марина Петровна? – восхищенно смотрит на Сергееву Майкл.

– А чего бояться? – она совершенно так же, как муж, пожимает плечами. – Мы с Сергеевым в Чечне были три года, такого там навидались, что ни в одном кошмарном сне не увидишь. Сергеев, как всегда, хирургом, а я работу в роддоме бросила, по всем инстанциям прошла, в какие только двери не стучала, со сколькими только болванами в министерствах не ругалась, а все-таки уехала с ним вместе медсестрой.

– Страшно было? – спрашивает Майкл. – Говорили, там война серьезная вышла.

– Поначалу страшно, но привыкли. Я там потом в травмпункт при госпитале устроилась, легкораненых зашивала, вот ему, – она легонько толкает мужа в плечо, – на операциях ассистировала.

– Вам говорили, что вы великая женщина? – торжественным голосом спрашивает Майкл.

– Майкл, – утрированным тоном Отелло рычит Сергеев, его выдает только улыбка, – я ревную!

– Простите, – смущается Майкл, – простите, друзья, я что-то не то несу сегодня.

– Не ревнуй его, Сергеев, – Марина кладет голову мужу на плечо, – он правду говорит.

Они, улыбаясь, смотрят друг на друга – Сергеевы и Майкл.

– Вы держитесь, Майкл, – тихо говорит Марина, – вам нужно держаться, вы же солдат, должны понимать, что вам нельзя раскисать.

– Да я не раскисаю, Марина Петровна, – смотрит на нее Майкл и впервые в жизни не стесняется того, что у него в глазах появляются слезы и что голос предательски дрожит.

– Наливай, Сергеев, – решительно выпрямляется Марина.

– Слушаюсь, дорогая…

На смотровой площадке Адам и младший Джек смотрят на то, как диск чужого солнца медленно валится к горизонту. В первый раз на этой планете человеческий глаз наблюдает эту картину.

– Возвращай его, Джек.

– Хорошо.

Черное пятно медленно поворачивается округлым носом к башне. Дирижабль возвращается домой…

Из динамиков всех раций на частоте, предназначенной для экстренных сообщений, доносится взволнованный голос Верховина:

– Внимание, всем внимание! Включаем ток для внешних заграждений! Будьте внимательны! Отойдите от заграждений на безопасное расстояние!

Сообщение повторяется три раза. На первом ярусе башни Николай Верховин поворачивает верхний рубильник на распределительном пульте контроля. На щите загораются зеленые индикаторы – свидетельство того, что на ограждения секторов периметра подано напряжение.

Ни один красный индикатор не горит – аварий и неполадок нет. Стрелки, показывающие силу и напряжение тока, перемещаются в рассчитанные положения. Все в порядке.

Раздаются негромкие аплодисменты. Хлопают все, кто в данный момент находится на первом ярусе.

– Ф-ф-фу, – Верховин вытирает пот со лба, – управились.

Он с улыбкой смотрит на горящие зеленые огоньки, похожие на глаза волшебных кошек из сказок Бажова.

– Хорошо поработали, – улыбается Верховин.

Люди радостно хлопают его по плечам, он качается из стороны в сторону – радость окружающих его людей велика, и он понимает это.

– Спасибо, спасибо, – бормочет он устало и смущенно, – простите, а где тут можно чего-нибудь съесть? Кушать хочется ужасно.

Его обступает смеющаяся веселая толпа и бережно под руки ведет его, довольного и усталого, в столовую, ведет торжественно и почтительно, как только что коронованного короля…

Снаружи по проволочному забору из тончайшей проволоки бегут смертоносные для всего живого ярко-голубые искры, похожие на падающие звезды…

Ричард Вейно вместе со снайперами лежит на крыше транспорта, на разостланном толстом стеганом одеяле. Полчаса назад он сменился с все еще продолжающейся разгрузки и не мог отказать себе в удовольствии подержать в руках приклад снайперской винтовки. Он спокойно осматривает в окуляр прицела границу леса, вдыхая запах оружейной смазки. Ричард снова чувствует себя молодым. Иногда он думает, каково Майклу, но, в отличие от Адама, Ричард уверен, что Майк может выдержать любой удар. «Чего беспокоиться, он ведь мужик, значит, выдержит. Все выдерживают и Майк выдержит», философски размышляет Ричард, «должен выдержать»…

Ким Ли вместе с другими командирами договаривается о сроках и времени смены патрулей. Майкл поручил ему наладить охрану периметра и Ким выполняет приказ. Он знает, что Майкл должен отдохнуть…

Ужинают семьи Томпсонов и Криди. Старшего Томпсона все еще нет – дело служивое. Младший Джек уже вернулся и теперь с аппетитом ест вареную картошку и консервированную колбасу с зеленым горошком. Старший Криди ест неторопливо и спокойно. Он думает над тем, что будет делать завтра. Дел полно – травы надо накосить побольше, за скотиной проследить, есть там один бычок годовалый упрямый, надо бы его завтра от остальных оградить…

Ужинают все, кто свободен от службы. С наступлением темноты лагерь освещается мощными прожекторами, подвешенными на верхних ярусах Башни. Чего-чего, а недостатка в энергии колония не испытывает. Света много, периметр освещен, как днем.

Разгрузка на сегодня закончена, хотя разгрузочная площадка у транспортов тоже ярко освещена: люди устали, день был тяжелым. Все расходятся, их ждет ужин – команда толстяка Валлоне работает бесперебойно, в три смены. Никто не останется голодным.

Первый день для людей на далекой планете заканчивается. Это был длинный, практически бесконечный день, казалось, он никогда не кончится, но рано или поздно заканчивается все.

Один за одним загораются огоньки пока еще неизвестных созвездий на темно-синем небе. Тучи расступились к вечеру, небо очистилось, лес готовится к ночи, слышатся шорохи, непонятные шумы, треск сухих листьев под чьими-то мягкими лапами. В темноте загораются еще четыре новых огонька. Четыре ярко-желтых огонька внимательно смотрят на людской «муравейник», ярко освещенный огнями прожекторов. В этих огоньках застыла ненависть…

* * *

…Когда зашло солнце, мы с Касом прокрались к Пустоши. Теперь внутри Черного Круга, отгороженного металлической паутиной, было множество странно пахнущих черных холмиков, из которых доносился запах двуногих. Их «муравейник» был освещен яркими мертвенно-белыми огнями, по силе света многократно превосходящими свет двух лун нашего неба. Мы подкрались к деревьям на краю леса и услышали слабое гудение, похожее на звуки, издаваемые роем ос.

По «паутине» бежали цепочки ярко-голубых искр, похожих на звезды в небе. Почему-то мой друг захотел рассмотреть эти искорки поближе и, прежде чем я смог его остановить, подкрался поближе к «паутине» и прикоснулся к ней лапой. Я увидел синюю молнию, вцепившуюся в моего друга, – так паук впивается в запутавшуюся муху. Раздался страшный треск и огоньки побежали по шерсти Каса, его глаза выкатились, язык, мгновенно почерневший от крови, вывалился наружу. Запахло паленой шерстью и мясом. Его тело билось в агонии… Он умирал, лапы дергались в страшных судорогах. Все произошло так быстро, что я не успел помочь ему.

Я выбежал из леса, хотел оторвать Каса от проклятых металлических нитей, но не успел сделать и этого. Раздались пронзительные вопли, вспыхнул ослепительный свет, и несколько огненных шаров ударились в землю рядом со мной.

Я бежал в темноту, я – предатель своего друга. Боль и отчаяние грызли мое сердце с усердием голодных лесных крыс. Я бежал и мой вой, мое прощание, моя мольба о прощении, летел над нашим лесом, – над лесом, который я еще вчера так любил…

* * *

Около двух часов ночи по местному времени в восточном секторе сработала световая сигнализация. Датчики зафиксировали прикосновение к заградительной сетке, вверх взлетели осветительные ракеты, автоматически зажглись дополнительные прожекторы, осветив место возможного проникновения. Солдаты батальона Майкла Фапгера бежали, ориентируясь на свет ракет, снайперы, дежурившие в ночную смену, осматривали ярко освещенный участок ограды и прилегающий лес, но не видели ничего подозрительного ни с помощью приборов ночного видения, ни с помощью термооптики. Люди спешили на вой сирены, истошно разрывающей воздух, но они могли бы и не спешить.

На сетке, вцепившись в проволочные ячейки почерневшими когтями правой лапы, висело тело волка. Электрические разряды большой мощности, проходившие через его уже мертвое тело, заставляли мышцы сокращаться и биться в судорогах, но это были только остаточные рефлексы.

Кровь, хлеставшая из прокушенного в агонии языка, запеклась черной коркой, выпученные глаза напоминали два шарика желе, раздавленных ногой – от действия тока внутриглазная жидкость кипела до тех пор, пока глаза не взорвались в глазницах.

Зрелище было страшным. Электрики, отвечающие за контроль напряжения, отключили секцию восточного сектора и тело мертвого волка смогло, наконец, обрести покой. Солдаты, посланные, чтобы снять труп с проволоки, долго не могли оторвать лапу, практически приварившуюся к сетке. Судорожно сжатые когти не хотели разжиматься, их пришлось отрезать вместе с пальцами, каждый отдельно.

Дубинин мельком осмотрел тело и приказал отнести его в холодильник биолаборатории, уже практически забитый до отказа телами волков, доставленными с поля боя.

– Я посмотрю его завтра, Адам, – сказал Сергей, зевая – он заснул только час назад и спать хотел неимоверно.

– Конечно, Сергей, – проворчал Адам, сам с трудом сдерживая зевок, – я же не садист, чтобы лишать вас сна.

Как ни странно, эта одинокая смерть прошла почти незамеченной, если не считать, что все колонисты были разбужены воем сирены. Те, кто нашел в себе силы добежать или дойти до восточного сектора, молча наблюдали, как волка снимают с ограды, и так же молча разошлись по своим палаткам. Кто-то из толпы сказал вполголоса: «Так ему и надо», большинство одобрительно проворчало что-то вроде: «Хорошо, что технари поставили сетку. Так бы эта зверюга вломилась бы к нам, еще тепленьким». Солдаты посчитали эту смерть достойной карой за смерть Докса; Верховин был доволен тем, что его защита сработала как надо; ученые и техники порадовались тому, что успели поставить защитные ограждения в кратчайшие сроки. Особых эмоций эта смерть, больше похожая на казнь на электрическом стуле, не вызвала. Поначалу, конечно, все перенервничали, когда завыла сирена. Но люди своими глазами: через защиту невозможно перебраться даже таким страшным тварям, как волки. И они испытали чувство какого-то первобытного удовлетворения и тихого торжества над проявлениями внешнего мира.

Люди возвращались к своим кроватям и с наслаждением вытягивались в полный рост в еще теплых спальных мешках. У них было еще пять часов до рассвета, все вокруг них казалось таким надежным. Они ощущали себя в безопасности под охраной солдат и проволочной оградой. Можно спокойно заснуть. И увидеть какие-нибудь приятные сны.

И люди спокойно засыпали в своих палатках и ничто не могло им помешать, даже далекий вой, разносящийся на километры вокруг. Этот вой был заунывен и печален, как реквием на похоронах. Он высоко взлетал в чистое небо, слабо освещенное тусклым светом двух лун – спутников Лимбы, и разносился над лесом, не находя сочувствия и жалости. Это был вой отчаяния и боли, но люди не знали и не хотели знать об этом. Они лишь поудобнее устраивались в своих теплых постелях и погружались в сон с довольными улыбками на лицах. Люди тихонько шептали: «Скули, скули на здоровье, чтоб тебе пропасть». Им нечего было бояться. Этот вой они считали свидетельством превосходства своей силы над волками, и отчасти это было правдой…

Следующий день прошел гораздо спокойней. Батальон Ричардсона, сменивший людей Майкла Фапгера, с самого утра вывел в лес группу фермеров, косившим траву с раннего утра до трех часов дня, с перерывом на обед. В этот день коровы, овцы, козы и лошади получили большие порции свежего душистого сена. Не остались без внимания и свиньи. Куры склевали зерно, обогащенное витаминами и минералами и, в благодарность, выдали на свет первые яйца. Батальон Ричардсона вывела в лес бригаду Ферье и лес впервые услышал до тех пор неведомые ему звуки смерти собственных детей-деревьев – визг пил, стук топоров и глубокие предсмертные выдохи и скрипы падающих на землю лесных великанов.

Весь второй день продолжалась разгрузка первых двух транспортов, все свободное гражданское население, в основном, мужчины, переносило необходимое оборудование и снаряжение.

Ученые занимались устройством своих лабораторий и рабочих мест в помещениях Башни. Они не спеша налаживали аппаратуру, помогали друг другу с переноской громоздких вещей – шкафов, стеллажей, рабочих столов, верстаков и прочего. Электрики проходились по наспех проложенным вчера линиям электропроводки, развешивали кабели так, как этого требуют нормы безопасности, – одним словом, подчищали за собой. Техники, устроившие свои мастерские в подвалах башни, занялись проведением водопроводных труб по помещениям башни и палаточному городку. Работы было много, но проблема утилизации возможных отходов и отвода сточных и канализационных вод разрешилась практически сама собой.

В подвалах Башни, получивших название «минус уровней» (первый уровень ниже первого яруса башни получил название «уровень минус один», второй – «уровень минус два» и так далее), на «минус-первом» уровне было обнаружено устройство, созданное, наверное, слугами Полигона, получившее, с легкой руки Мазаева, название – Утилизатор. Оказалось, что профессор узнал об Утилизаторе еще на Земле от Хозяев Стихий, но в спешке и суматохе первого дня забыл о нем.

– Значит, байки о феноменальной профессорской забывчивости и рассеянности – правда, Борис Сергеевич? – улыбаясь, спросил Адам на утреннем совещании.

– Я, смею вас заверить, еще не пал до уровня кэрроловского Белого Кролика, уж будьте спокойны, Адам, – беззлобно отозвался Мазаев, – вы как будто не понимаете, что вчерашний день был днем вавилонского столпотворения, Содомом и Гоморрой и, не побоюсь этого слова, апокалипсисом установки системы энергоснабжения колонии, установки защитных ограждений, тестирования множества сложнейших приборов, и …

– Ладно, ладно, профессор, простите, – смеясь, склонил голову Адам.

– Извинения приняты, – скупо улыбнулся Мазаев, открывая толстую черную папку.

– Хочу поблагодарить весь техотдел за проделанный титанический труд и отдельно Николая Верховина за запуск системы защиты, – встал со стула Адам и захлопал в ладоши.

Все похлопали. Верховин приподнялся со стула, быстро раскланялся во все стороны и также быстро сел на место.

– Теперь, когда все поняли, как важно было установить заграждения в кратчайший срок, особенно после происшествия нынешней ночи, я хочу услышать предварительные отчеты о состоянии технических служб и службы снабжения. Но сначала позвольте попросить Бориса Сергеевича рассказать об устройстве утилизации – проговорил Адам и уселся опять.

Мазаев неторопливо перевернул несколько листов бумаги в своей папке и начал:

– Хочу сразу сказать, что устройство Утилизатора для меня тайна за семью печатями. Наши наниматели, я имею в виду Хозяев Стихий, не нашли или не смогли найти подходящих понятий, чтобы объяснить мне, кто создал Утилизатор, но я думаю, что он действует по принципу антиматерии. Утилизатор представляет собой полусферу ярко-красного света, активно излучающую в инфракрасном диапазоне волн.

Мазаев передал своим соседям за столом фотографии объекта и продолжил:

– В помещение, в котором находится Утилизатор, ведут два входа, плюс имеется большое видимое отверстие в потолке непосредственно над сферой. Утилизатор действует следующим образом: любой предмет, попавший в зону видимого красного свечения, мгновенно уничтожается, пропадает, аннигилируется – и так далее, любые определения, хватило бы фантазии и словарного запаса. Мы можем сбрасывать в Утилизатор хоть тонны предметов, количество и состав неограничен. Сфера поглощает, повторяю, любое материальное тело без вредных воздействий на окружающую среду.

– Как вы об этом узнали, профессор? – спросил Ричард.

– Мне сказали об этом наши наниматели, но я провел кое-какие опыты самостоятельно и сделал некоторые выводы.

– Какие выводы, профессор? – не унимался Ричард.

Все с недоумением смотрели на него.

– Эмпирические, – сказал Мазаев и почему-то улыбнулся и покраснел.

Адам почувствовал, что в воздухе пахнет розыгрышем и решил поддержать Ричарда.

– Я думаю, Борис Сергеевич, что всем присутствующим интересно, какого рода были эти опыты. Может, вы рисковали жизнью или совершили что-нибудь опасное?

– Нет, нет, что вы, – Мазаев смущенно потер нос и улыбнулся, – я туда просто помочился.

Секунду стояла тишина, а потом грянул смех. Мазаев смеялся вместе со всеми и, вытирая платком глаза, стал оправдываться:

– Просто я пошел к Утилизатору рано утром, осмотрелся, бросил вниз кусочек земли, несколько бумажек ненужных скомкал и бросил следом – и тут, как на грех, приспичило.

– А вы думаете, каково было мне, – вмешался Ричард. – Я ищу профессора, чтобы позвать на совещание, мне говорят, что он отправился куда-то на минусовые уровни… Хожу, хожу, ищу, фонариком себе подсвечиваю. Вхожу в огромный такой зал, там эта сфера красная, я, естественно, сразу замираю на месте. Смотрю, на балюстраде сверху стоит Борис Сергеевич, вниз смотрит. Вижу – бросил вниз что-то, посмотрел, подождал, вырвал из блокнота пару листочков, опять вниз бросил. Я – в недоумении, думаю, чем это наш профессор занят. А он, простите меня, оглядывается по сторонам, как будто проверяет, не видит ли его кто-нибудь, и начинает брюки расстегивать.

Снова хохот. Мазаев, смеясь, протирает очки:

– Скажу вам, коллеги, по секрету, какое же это было космическое чувство: помочиться в источник антиматерии…

Хохотали, наверное, минуты две.

– Ладно, посмеялись и хватит, – Фолз вытер глаза.

– Вам, Ричард, повезло, что вы не вошли в зону действия Утилизатора, – уже серьезным тоном сказал Мазаев. – Предлагаю установить в помещения, расположенные рядом с Утилизатором, двери с цифровыми замками, чтобы ограничить доступ посторонних.

– Росселини, займитесь, пожалуйста, – сказал Адам.

– Сделаем, – отозвался техник.

– Теперь технические службы. Начнем с Николая.

– Электричество подается бесперебойно, восемь трансформаторов работают в рабочем режиме и подключено еще четыре вспомогательных, чтобы ток был даже в том случае, если основные трансформаторы, не приведи бог, полетят. Ночью, вы знаете, мы убедились, что система защиты работает нормально. Генераторы работали в нормальном режиме, автоматика успешно выдержала скачок напряжения, когда животное, ну …, вы понимаете. Установили ограждения вокруг Источника, дали ток по всему лагерю, установили прожекторы, провели свет в палаточный городок. Тянули все на живую нитку, как говорится, сегодня все установим, закрепим, подтянем. Будем проводить свет в лаборатории, мастерские. Отдельно я выделю людей, чтобы снабдить светом палатки. Госпиталь, кстати, мы подключили в первую очередь. У меня все.

– Спасибо. Техники?

– Мастерские развернули в подвалах, – сказал Росселини, потирая щеку, покрытую жесткой черной щетиной, – проводку сделали сами, таскаем станки, инструменты. Если будут какие поломки, уже сможем приступить к ремонту.

– Хорошо. Как вычислительный центр?

– Также, – пожал плечами Варшавский, – носим компьютеры, оборудование, устраиваемся потихоньку. Программа картографирования уже обработала вчерашние снимки, ждем новых. Карту я занесу вам через час, Адам, у нас, смешно, сказать, розеток не хватает, некуда принтер подключить.

– Простите, Дэвид, не успел я, – приподнялся со стула Верховин, но Варшавский тут же остановил его:

– Да не извиняйтесь, Николай, все и так понимают, что вы вчера сделали практически невозможное.

– Что скажет наука? – поинтересовался Адам.

– Я и мои ассистенты помогут коллеге Верховину непосредственно в Башне, – невозмутимо сказал Мазаев, – и я думаю, что весь технический персонал, способный квалифицированно работать в качестве электриков, должен помочь команде Николая. Хотя бы провести электричество в свои собственные лаборатории, как это сделал мистер Росселини и его техники.

– Зовите меня Бенни, профессор.

– Буду, если вы будете звать меня Борисом.

– Заметано, – помахал рукой со своего места Росселини.

– Значит, техотдел знает свои задачи на сегодня и последующие дни – наладить работу технических служб и помочь самим себе с энергоснабжением, – сказал Адам. – Жан, Майкл, Джозеф, как ваши подчиненные? Майкл?

– Батальон в полном порядке. Сегодня в шесть утра нас сменил батальон Ричардсона. Будем сегодня на разгрузке транспортов вместо батальона Дюморье, – ответил Майкл.

Голова у него немного побаливала после вечера проведенного у Сергеевых, но зато на душе было гораздо спокойнее и сердце уже не болело. А голова – это ерунда, побольше холодной воды снаружи и томатного сока внутрь – и все пройдет.

– Джозеф?

– Приняли посты, ведем наблюдение за периметром и оградой. Все в норме.

– Жан?

– Приняли посты у батальона Ричардсона. Работаем.

– Хочу сообщить военным об изменении планов охраны периметра. Так как включена защита, я решил поделить периметр на два сектора – северный и южный. Для охраны секторов хватит двух батальонов. Третий батальон в полном составе будет охранять гражданских, которые будут работать в лесу. Тебе, Майк, придется снова сменить Джозефа, как твои люди, смогут справиться без отдыха?

– Конечно, Эйд, парни в порядке. Мы дежурили повзводно, я лично проследил, чтобы каждый спал хотя бы по четыре часа – ответил Майкл.

– Вот и славно. Тебе, Джозеф, придется сегодня поработать в лесу. Ты уже знаешь, на что способны волки, наши люди имеют представление о возможных опасностях, так что прошу быть предельно внимательными и не рисковать жизнями солдат и особенно гражданских.

– Понял, Адам, – кивнул Ричардсон.

– Жан, объяви благодарность своим парням, они отлично поработали вчера на разгрузке и растяжке заграждений. Твоя задача обычная – охрана периметра.

– Понял, – спокойно ответил Дюморье.

– Ну, вот, всех напряг, – улыбнулся Адам, – а сам пойду спать.

Все рассмеялись и Адам сказал:

– Совещание закончено. Прошу остаться Джека Криди-младшего, Ченя Ли и Сергея Дубинина.

Когда комната совещаний опустела, Адам сказал Джеку Криди:

– У нас с тобой работа вчерашняя – съемка окрестностей. Запустим два дирижабля, так будет быстрее. Придется тебе меня научить, что к чему, Джек.

– Без проблем, – уверенно ответил младший Криди.

– Тогда давай наверх, готовь второй дирижабль, я подойду через пять минут.

– У нас с вами, господа, задача будет посложней, – улыбнулся Адам. – Так получилось, что вы оба – единственные официальные представители своих профессий в экспедиции. У нас полно солдат, электриков, механиков – словом, технарей, прикладных специалистов. У нас ни в ком нет недостатка – у нас есть даже повара и пекари, но вы у нас, простите за грубость, в единственном экземпляре, и это надо исправить. Вам, Чень, надо будет найти и привлечь к работе всех, кто имеет хотя бы отдаленное представление о химии, вам, Сергей, предстоит проделать то же самое, только в приложении к биологии и ботанике. Какие есть мысли по этому поводу?

– Мне бы пригодился Джек, – не раздумывая, сказал Чень Ли.

– Простите, Чень, – улыбнулся Адам, – он сейчас у нас что-то вроде министра авиации. Я не могу позволить ему разбрасываться до тех пор, пока у нас не будет подробных карт. Без карт – мы, как слепые котята, будем тыкаться мордами в острые углы и набивать шишку за шишкой. Вы же прекрасно это понимаете.

– В науке, Адам, – улыбнулся Чень, – каждый тянет одеяло на себя. У Джека есть способности, поэтому я сразу подумал о нем.

– И я тоже, – сказал Сергей, положив руки на стол перед собой, – жаль, что у нас нет хотя бы еще таких двух вундеркиндов, как Джек. Чень бы забрал одного себе, я бы забрал второго – и работали бы нормально.

– Хорошо, какие есть конкретные предложения, кроме фантастических? – усмехнулся Адам.

– Кроме фантастических остается только реклама, – предложил Сергей. – Сообщить по радио – «Мы ищем талантливых людей на никак не оплачиваемую работу. Требуются специалисты, способные отличить катионы от анионов»…

– «Или дельфиниум от дельфинов», – расхохотался Чень.

– Вот-вот, – Сергей протянул ему ладонь и Чень хлопнул по ней своей ладонью.

– Вы, я вижу, спелись, – заметил Адам.

– Общий труд плюс общность интересов, – сказал Сергей.

– Насчет моей химии, Адам, у меня есть идея. Я могу привлечь Седжа Вилсона. Он геолог. По идее, должен знать химию. Конрад Нильсен – тоже кандидат ко мне в лабораторию, он специалист по металлам, – следовательно, должен хорошо разбираться в неорганической химии.

– А мне тогда, по идее, путь лежит прямиком к врачам нашим и медсестрам. Хотя бы по анатомии они мне смогут помочь. Ветеринаров, у нас, к сожалению, профессиональных нет, но, думаю, вскрытие вчерашних трупов сейров их не очень затруднит. Еще я помню, что врачам читают лекции о лекарственных растениях, тоже плюс. Насколько я знаю, Владислав Сергеев, военный врач, значит, должен помнить, как проверять пробы грунта, воды и воздуха на болезнетворные бактерии, вирусы и прочую микрогадость.

– Еще одно пожелание на будущее: постарайтесь привлечь в свои лаборатории добровольцев помоложе, для обучения. В скором будущем, учеников придется брать всем, не только вам. Так что удачи, учителя…

* * *

…Через два дня прибыли гонцы, которых я послал к соседним племенам, и вернулись они с неутешительными новостями. Вожди всех племен отказали нам в нашей просьбе – прислать всех взрослых охотников, чтобы напасть на поселение людей. Отчасти я был этому рад: нити смертоносной железной паутины, опутавшие синими ослепительными молниями тело моего друга, все время стояли перед моими глазами. Было ясно, что мы не сможем проникнуть в людской «муравейник».

Гонцы спросили у меня:

– Где Кас?

Я не мог дать им ответ, мое горло сковало, будто льдом. Они поняли без слов и склонили головы.

Общий сбор был назначен у Лунного озера через три заката солнца…

* * *

В четыре часа ночи третьих суток после Высадки снайперы, работавшие в «инфра» (как сокращенно называли приборы ночного видения), застрелили двух волков, вышедших из леса. Первый упал в двух метрах возле ограждения. Снайпер, застреливший его, попал волку прямо в голову с расстояния семисот метров. Наблюдатели известили роту, стоявшую в охране и договорились оставить яркое освещение в том участке периметра, где лежит волк, а тело забрать утром. Солдаты охранения справедливо опасались, что на них могут напасть – от тела до леса было слишком близко. Каково же было удивление снайперов, когда из леса выпрыгнул еще один волк, крупнее предыдущего, с более темной шерстью. Они увидели, как волк захватил зубами шкуру убитого на шее и пытался оттащить тело в лес. Снайпер выстрелил, не раздумывая, и снова попал.

Таким образом, счет жертв со стороны волков продолжал увеличиваться, их ненависть – расти и жажда мести – крепнуть…

* * *

…Я допустил, чтобы Векс, один из пятерых гонцов, погиб. Мало того, в попытке уберечь хотя бы его тело, я позволил погибнуть Ургу, самому старшему из нас.

Я приказал всем своим, всем, кто уцелел после той страшной бойни, не показываться на глаза людям и не выходить на открытые места возле Пустоши. Наблюдать. Смотреть, как люди выходят из железного кокона «паутины», запоминать, сколько их, чем они занимаются. И больше ничего.

Векс был слишком молодым и нетерпеливым для охотника, он был хорошим загонщиком, он мог бегать быстрее многих в нашем племени, но у него была слишком горячая кровь.

Он отправился посмотреть на чужаков. Ему очень хотелось увидеть мертвые белые огни, он никогда не видел ничего подобного. Он был любопытен, он знал о моих запретах, поэтому он никому не сказал, куда идет. Векс дождался, когда я засну. Мне очень хотелось спать.

Мы услышали приглушенный раскат грома – такой звук издает оружие людей. Этот звук называется «выстрел». Мы вскочили на ноги. Сон пропал, как не бывало. Мы помчались на этот звук, криком смерти прозвучавшим в ночи. Мы увидели, безмолвными тенями прячась за деревьями, как лежит тело Векса в одном прыжке от спасительного леса. Его тело было ярко освещено тем самым белым светом, который он так хотел увидеть. Рядом с ним не было людей, мы даже не чувствовали их запах. Мы не видели ни одного чужака и я приказал Ургу вытащить Векса, хотя по запаху знал, что он уже мертв. Ург выскочил в этот проклятый, трижды проклятый свет, схватил Векса, – и тут снова прогремел выстрел. Ург упал на тело своего младшего друга и я увидел, как их кровь смешалась.

Я приказал всем отступить и мы оставили своих сородичей на произвол наших врагов…

Весь день я провел, наблюдая за тем, как громко гогочущие чужаки, с помощью железных зубьев, крючьев и когтей, валят деревья. Я устал от их ненавистного запаха, устал слышать, как визжит и стучит железо в их лапах, видеть, как падают на землю, роняя листву, деревья, стоявшие на своих местах еще с тех времен, как я помнил себя маленьким, пугливым сейром. Когда железо вгрызалось в жесткие тела деревьев, я видел, как сотрясаются ветви и дрожат листья, будто от порывов зимнего ветра. И мне было так больно… словно люди грызли и раскалывали мое тело. Никогда не думал, что так люблю деревья. Я и раньше знал, что деревья – наши друзья: они защищают тебя от дождя и снега, дают спасительную тень летом, укрывая в своей тени, помогают подкрадываться к добыче. Теперь же они стали нашими безмолвными соратниками, друзьями, которые никогда не предадут. Ныне они скрывают сейров от чужих злобных глаз, их жесткие тела принимают в себя комочки железа из оружия людей, предназначенные нам.

Эти комочки зовутся «пулями», это я узнал от того двуногого. Его странно звали – Майкл Докс.

Люди почти ничего не знали о нас. Разве можно назвать знанием страх за свою жизнь и ненависть к нам, потому что мы владеем землями, которые они, люди, хотят захватить? Они понимали, насколько мы сильны, поэтому убивали нас издалека. Они знали, как мы умеем воевать, поэтому ночью прятались за своей «паутиной». Они разбирались в вещах, неподвластных нам. С помощью своего оружия они видели в темноте. Они могли заметить нас за сотни прыжков взрослого сейра и с этого расстояния убить.

Я уже не мог заснуть, я лежал и пытался размышлять над тем, что же нам делать дальше.

«Ты должен спокойно обдумать все, что знаешь. Ты не должен принимать в расчет свои эмоции. Ты не должен чувствовать страх или ярость, эмоции мешают разумно мыслить. Порядок вещей, которые ты знаешь, и нить твоих мыслей подскажут тебе, как поступить», – вспомнил я голос наставника.

Я знал, что люди пришли сюда надолго. Они собирались жить здесь, строить свое логово в недрах Башни и вокруг нее. Они собираются отобрать у моего народа наши леса и наши земли… Нет, нет! Этот путь ни к чему не ведет.

Есть мы и есть они. У них имеется оружие, способное убивать нас на расстоянии. Значит, мы должны воевать с ними, так как мы воюем со всеми: подкарауливать их и нападать внезапно. При быстром нападении их оружие уже не будет таким же страшным. Они не собираются оставаться в кольце «паутины», им нужны еда, возможно, вода. И зачем-то им потребовались деревья. Значит, они выйдут наружу. Допустим, они будут выходить наружу каждый день и оставаться в лесу все больше и больше времени. Поначалу они, боясь нападения, будут настороже. Мы же не будем нападать сразу, в ярости и злобе, без надлежащих приготовлений. Мы вообще не нападем на них – какое-то время. Мы приучим их к мысли, что мы ушли и что лес безопасен. Потом мы соберем много охотников. Я сам буду говорить с вождями. Я смогу убедить, что мне надо много отважных и сильных воинов. Мы выберем такое время, когда в лесу окажется много чужаков, и мы внезапно атакуем их.

Тогда мы расплатимся с ними и заставим пролиться их кровь.

А что касается «паутины»…

Я вскочил и побежал к смертоносной ограде. У меня промелькнула одна мысль, почти незаметная, но важная, о которой я забыл. Забыл по той простой причине, что меня съедала ярость, когда я видел, как мучительно и страшно умирает мой друг. Спокойно, спокойно. Вспоминаю: Кас протягивает правую лапу к «паутине», молнии бьют его, он кричит, потом его зубы прокусывают язык, я вижу, как кровь мгновенно запекается, как будто опаленная пламенем. Кровь живая, значит, колдовские молнии убивают живое. Я вижу, как дымится шкура моего друга, слышу, как хрустят его кости.. Нет, нет! Не надо! Я вижу, как обгорает его шкура, но также я вижу, что сосновые иглы, приставшие к его шерсти, не горят. Иглы неживые, значит…

Я лежу возле «паутины» и весь дрожу от напряжения. Справа от меня лежат сухие ветви, которые я обломал с засохшего несколько лет назад дерева. Когтями я зацепляю ветку и что есть силы швыряю в сторону «паутины». Неудачно: ветка разворачивается в воздухе и падает, не долетев. Я повторяю попытку. Палка падает, упираясь обломанной вершиной прямо в железные нити. Не видно никаких искр, сухое дерево не сотрясается, не дрожит, не горит, как горел Кас. Я снова бросаю ветки на «паутину», одна за одной, все что есть, в каком-то исступлении. Смертельные нити спокойно и безразлично принимают мои дары. Мертвое не может убить мертвое. Значит, чтобы пробраться сквозь «паутину» нужно быть мертвым? Или нет?

Я с мрачным торжеством в душе осматриваю деревья, растущие вблизи «паутины». Наверное, не трудно будет найти одно, растущее так, как мне нужно…

* * *

Проходит неделя спокойной жизни. Жизнь техотдела в Башне налажена, электропроводка проведена во все лаборатории, во всех комнатах горит привычный белый свет люминесцентных ламп. Все уже научились работать с окнами Башни: оказалось, что возле каждого непрозрачного окна есть невидимый глазу голографический регулятор. В нужном месте на нужном расстоянии надо провести рукой – и окно станет прозрачным. Можно регулировать уровень освещенности в комнате, можно сделать так, чтобы комната проветривалась, по желанию, холодным или даже горячим воздухом – удобная система кондиционирования.

В вычислительном центре полным ходом идет картографирование, дирижабли успели налетать немало часов, сделаны миллионы снимков, которые нужно обработать. Варшавский со своими коллегами целыми днями устанавливает компьютеры во все лаборатории, поэтому у него вид не выспавшийся, но почему-то довольный. Может потому, что Дэвид часто думает о том, что работает за еду и крышу над головой, и от этой мысли, ему, одинокому холостяку, зарабатывавшему на Земле много тысяч в год, даже с вычетом налогов, становится смешно.

Смешно потому, что Дэвид вырос в небогатой семье. Он вспоминает, как он впервые увидел свой личный персональный компьютер. Тогда ему было четырнадцать лет. Его мать, Ванда, работавшая уборщицей в двух местах сразу, так гордилась своим умным, но плохо одетым сыном! Она гордилась им, когда учителя в школе говорили ей, какие блестящие способности у ее одаренного сына, и плакала тайком, потому что денег у них хватало только на оплату убогой квартирки, на еду, на учебу Дэвида и покупку самой дешевой одежды.

Ванда была простой женщиной из Польши, нелегально въехавшей в Штаты. Всех ее денег хватило на только то, чтобы купить фальшивое свидетельство о рождении на территории США, в которое ей вписали имя по ее выбору. Теперь вместо труднопроизносимой фамилии Кшесинская Ванда приобрела другую, она выбрала ее потому, что была родом из Варшавы. Ванда прекрасно понимала, что ее акцент выдаст ее и поэтому не рискнула взять истинно американскую фамилию – Смит, Джонс, Адамс. Она приехала в Америку на нелегальной волне эмиграции из-за разваливающегося на глазах «железного занавеса» в середине семидесятых. Америка казалась ей раем, красивой глянцевой картинкой из журналов, страной, свободной для всех. К сожалению, это оказалось не так. У себя дома она была молоденькой библиотекаршей, сиротой из приюта, попавшей по распределению в библиотечный техникум, способной с трудом перевести несколько строчек с английского на польский и совсем не способной говорить по-английски. В Америке она стала никем, неквалифицированной рабочей силой, без образования и знания языка.

Она навсегда распрощалась с уютными стенами библиотек и стала уборщицей. Ванда побоялась получать пособие по безработице: для этого нужно было слишком много документов, и она серьезно опасалась, что какой-нибудь ушлый чиновник заметит подделку. Поэтому ей пришлось работать уборщицей. Она не смогла устроиться официанткой, потому что требовалось знание блюд и нужно было быстро говорить. И поэтому ей предложили место посудомойки. С утра до вечера Ванда мыла тарелки, с вечера до полуночи убиралась в офисах, спала пять часов в день – и так каждый день, с утра все сначала.

Потом ей показалось, что удача улыбнулась ей: она забеременела от шеф-повара ресторана, в котором работала. Хотя повар был женатым человеком, он наивно полагала, что он разведется со своей женой и женится на ней, Ванде, и у нее будет свой собственный дом, свои дети, своя жизнь. Когда повар посмеялся над ней, она не расплакалась, нет, Ванда Варшавская-Кшесинская, давно выплакала все слезы, предназначенные для жалости к самой себе. Ванда Варшавская взяла повара за жирную складку на подбородке своими сильными пальцами. Да, Ванда была высокой сильной женщиной, пальцы которой превратились в жесткие рукавицы из-за ежедневного многочасового пребывания в холодной и горячей воде. Ее пальцы были крепче слесарных тисков – она перенесла несколько тонн тарелок, мисок и кастрюль и выкрутила миллион тонн воды из тряпок и щеток. Она перекрыла доступ кислорода в чужое тело и доходчиво объяснила этому телу, что она собирается сделать. Ванда пригрозила что пойдет к жене повара вместе со своей квартирной хозяйкой, неоднократно впускавшей повара в комнатку Ванды по ночам, и вместе с официальным заключением гинеколога, о том, что она, Ванда, беременна. Потом она дала телу повара подышать и предложила заплатить ей десять тысяч.

Ожившее тело повара ужасно пожалело о том, что проговорилось своей любовнице, что у него имеются некоторые сбережения в банке. Тело неоднократно пожалело о том, что один орган этого тела имел обыкновение вставать в явно неподходящее время, но было уже поздно.

Повар предложил Ванде оплатить аборт, но Ванда отказалась. Она не была примерной католичкой, ее не очень беспокоила мысль о том, что она живет в грехе с женатым мужчиной и все такое, но когда на первичном осмотре она увидела на экране аппарата ультразвукового обследования маленькую серебристую рыбку глубоко внутри себя, она захотела родить. Ее нельзя было остановить, ее не остановил бы никто, включая самого господа бога. Поэтому она получила свои деньги и переехала в другой город, не уволившись с работы и не оставив никому никаких сведений о том, куда же она уезжает.

В положенное время Ванда родила здорового мальчика и назвала его Дэвидом. Они жили бедно, но Ванда никогда не жалела о том, что осталась одна. Все, что она зарабатывала, она тратила на своего сына. Он был ее жизнью, она очень любила его, но никогда не показывала этого на людях. Она была спокойной уравновешенной женщиной, выполнявшей грязную работу, драившей чужие кабинеты и сортиры. Она честно зарабатывала свои деньги, чего нельзя было сказать о других.

Еще с первых классов школы Дэвид показал себя способным учеником. Он с легкостью решал математические задачи для старших классов. Одноклассники могли бы невзлюбить его, если бы не тот факт, что Дэвид не любил остальные предметы и получал по ним посредственные оценки. Больше всего страданий ему доставляла литература. Он не любил художественную литературу и стихи, ему нравились научно-популярные книги и журналы. Когда их класс впервые вошел в комнату, в которой были установлены компьютеры, Дэвид увидел невзрачные серые ящики, на которых стояли черно-белые мониторы, похожие на допотопные телевизоры – и влюбился на всю жизнь.

Компьютеры стали для него всем. Он не обращал внимания на подначки окружающих по поводу его потрепанной обуви и рваных джинсов. Кому какое дело? Он умел заставить пластмассовый ящик с электронной начинкой решать алгебраические задачи за несколько минут, чертить сложные графики на монохромных мониторах, от излучения которых дико болели глаза. Он заходил в класс, всовывал дискету в дисковод, нажимал пару клавиш – и компьютер начинал сходить с ума, не слушаться команд с клавиатуры, жужжать на разные лады. На крики преподавателя «Что ты наделал, Варшавский?!» Дэвид отвечал: «А слабо вам заставить его работать, не выключая питание?» Его вызывали к директору, а он доказывал, что их преподаватель ни черта не соображает в компьютерах и использует технику для сложения двухзначных чисел. Его отстраняли от занятий, грозились выгнать, но это было просто угрозы. Директор, неглупый человек, понимал: мальчишка с твердо сжатыми губами и носом картошкой разбирается в этих чертовых машинах куда лучше тех людей, которые эти чертовы машины разработали.

Через год о Дэвиде пошла слава. Говорили, что к нему обратился преподаватель математики с просьбой составить программу для расчета орбит искусственных спутников Земли, и Варшавский повторил один в один алгоритм, применявшийся в НАСА, сам не зная об этом. Говорили, что он способен заставить компьютер делать расчеты любой сложности, и что пасует он только тогда, когда школьным компьютерам не хватает, грубо говоря, мозгов и мощности для работы.

Ванда гордилась им. В тайне от сына она копила деньги ему на колледж, но зная, как нужен ему компьютер, она потратила все деньги на самую дорогую модель. В день его рождения Ванда привела сына в его комнату после того, как он вернулся из школы. На его столе стоял компьютер. Дэвид не смог дышать:

– Это же очень дорого, мама.

– Я потратила твои деньги на колледж, Дэви, – не удержалась и заплакала Ванда. – Тебе придется самому пробиться туда, заслужить стипендию или как это там называется. Ты ведь сможешь, Дэви?

Дэвид Варшавский вспоминает, как он расплакался вслед за мамой, которая ни разу за всю его жизнь не проронила ни слезинки, как прижался к ней и прошептал, на ощупь вытирая ее горячие слезы:

– Не волнуйся, мама. Я пробьюсь!

И он пробился. Но мать свою спасти не смог. Ванда Варшавская умерла во время уборки собственного дома на третий день после того, как ее сын, Дэвид, получил должность системного программиста с годовым окладом, превышающим всю оценочную стоимость их старого домика. Умерла совсем еще не старой женщиной от сердечного приступа…

* * *

Техники обнаружили сеть водопроводных труб и насосы, поднимающие воду на все уровни башни. Проблем с водой не возникало, проблема была в другом – во всей Башне не было ничего, даже отдаленно напоминающего туалет. Первую неделю, как это ни прискорбно слышать, всем пришлось пользоваться биотуалетами, но техники напряглись и смогли устроить канализацию в Башне. Им пришлось пробить сотни потолков, полов и стен, чтобы наладить хотя бы какое-нибудь подобие цивилизованных уборных. В палаточном городке было проще – яму поглубже вырыл – и довольно. Техники смогли наладить отвод и сброс нечистот, проведя трубы в помещение Утилизатора, исправно поглощающего все, что в него сбрасывали люди.

Всю неделю бывшие канадцы бригады Ферье валят лес. Им нравится эта работа. Им нравятся новые цепные пилы на аккумуляторах Верховина – эти пилы не хуже бензиновых, и также хищно вгрызаются в древесину. Канадцы – бывалые люди, к своему ремеслу привыкшие.

Казалось, какое тут требуется умение – подпилил дерево, рубанул пару раз топором и само упало. Черта с два! Попробуй, непривычный человек, подступись к дереву в три обхвата. Попробуй, подпили его так, чтобы полотно в сердцевине не завязло. Попробуй не сломать себе руку, когда пила начинает завывать в тугой древесине и норовит выпрыгнуть из надпила. Попробуй завалить дерево так, чтобы оно не то, чтобы просто рухнуло на стоящие рядом и застряло в их кроне или не завалилось на тебя также быстро, как слово «мама» произносится, а упало свободно, никого и ничего не задев. Попробуй одним ударом топора обрубить ветви в три пальца толщиной. Попробуй просто поработать топором хотя бы полчаса и не отрубить себе пальцы на ноге или всю ногу целиком.

Работают лесорубы. Ферье еще успевает добровольцев технике обучать:

– На себя тяни!

Или:

– Глубже, глубже! Да не так, мерд! Замах больше, петит! Вот так, хорошо, се бон, месье.

Обрушиваются на землю деревья. Кричат канадцы «поберегись» так зычно, что эхо по всему лесу раскатывается. Ходят среди канадцев байки про старика Пола Баньяна, лучшего лесоруба всех времен. В одной из баек рассказывается, как Поль Баньян, подрубив дерево, кричал «Берегись!» так громко и с такой силой, что помимо подрубленного дерева валилось еще три неподрубленных. Поэтому особенно крикливых они называют Полями и прибавляют собственное имя крикуна.

– Поберегись! – раздается.

– Берегись, это Поль-Франк, берегись! – надсаживаются насмешники.

Падает дерево, в стороны ветви разбрасывая, как падает ничком застреленный человек.

– Эй, Поль-Франк, почему только одно?

– Что-то маловато, Поль-Франк.

В ответ огрызаются крикуны, кто незлым тихим словом, кто громким, но всегда без злобы, а так, чтобы дыхание перевести.

Валятся деревья. Тут ведь не Земля, это там почти все леса повырубали ради бумаги туалетной. Это там люди без лесов вековечных задыхаются в духоте городской, в пыли, смоге и выхлопах автомобильных. Здесь – дыши сколько хочешь. Пьянит воздух. Растут тут деревья, такие же, как на Земле – странно, правда? Но растут ведь. Сосны высоченные, такие деревья с длинными прямыми, как стрела, стволами называют корабельным лесом. Из таких красавиц на Земле раньше еще мачты на парусники ставили. Растет лиственница, ели растут, вперемешку с дубовыми рощицами и одинокими дубами-великанами, растет ольха, падуб, кое-где тополя возносятся в небо серебряными телами. Растут деревья, к солнцу тянутся.

С тревогой прислушивается лес к звукам странным, дотоле незнакомым.

– Хэх, хэх!

Стук топоров, воют пилы, как свиньи под ножом острым мясника, как ветер в доме с привидениями. Слышится глухой шум ветвей и звук падающего тяжелого тела – еще одно дерево погибло.

Люди валят лес…

* * *

Подошло время сбора. Я пришел раньше всех и устало глядел на небо, отражающееся в озере, сидя у воды. Множество смертей не давало мне покоя, бесцельно пролитая убийцами кровь, казалось, кричала о мщении. Впервые в жизни я был близок к тому, чтобы потерять рассудок, поддавшись жажде мести. Мне приходилось сдерживать себя. Я провел три дня, наблюдая за людьми, и я очень устал. Я устал видеть их отвратительные морды. Я устал слышать их гортанную речь. Устал скрываться в тени и ждать.

Легкие тени моих братьев по крови скользили под лунным светом, острые белые зубы знакомо сверкали в темноте, желтые сверкающие глаза светились в полумраке теней. Собрались все – Касп, Лоро, Велор и Сайди – вожаки племен сейров севера. Они пришли сюда по моей просьбе. Мы сидели плечом к плечу у воды и никто не мог заговорить первым, все чувствовали непонятное смятение. Я начал первым и рассказал все, что мне удалось выяснить.

– Вас застали врасплох! – прорычал Лоро. – Как могло такое случиться?

– Мы никогда не убивали никого, помимо охоты, – Сайди подал голос, пригнув голову к земле.

– Но они убивают вас, как огонь пожирает траву, и, как лесной пожар, они не собираются останавливаться. Я спрашиваю: что делать нам? – угрюмо проворчал Велор, самый сильный и самый мудрый северный вожак.

– Надо драться.

– Мы слишком слабы.

– Что же ты молчишь, Белый? – спросил меня Сайди, увидев, что молчу.

– Я видел, как нас убивали ни за что, ни про что. Я видел, как наши дети горят в огне, а наши яссы падают на землю, становясь пеплом. Вкус этого пепла стоит у меня в горле…

– Чего же ты хочешь от нас? – спросил Велор.

Он мог позволить себе не торопиться. Все наши племена жили в согласии только потому, что давным-давно земля была поделена между племенами. Наши границы никогда не соприкасались с границами соседей. Земли хватало для всех, нам нечего было делить. Но все же мы были разобщены. Беда, касавшаяся одного племени, могла оставить другое племя безучастным к своей беде, но могла и сплотить два племени на время вражды с племенем чужаков, как это происходило во времена наших предков. Мы долго жили без войны, нам не с кем было воевать. Поэтому все связи между племенами ослабли, но не прервались. Все разногласия решались мирным путем. Мы не помнили, что один сейр когда-либо убил другого. Все знали: разумные существа не убивают себе подобных.

Кровь наших племен обновлялась и смешивалась во время праздника Весенних Ветров, проводящегося раз в несколько лет.

На пару дней племена собирались на землях одного из племен. Мы проводили время за совместной охотой и отдыхом. Молодые сейры, – самцы-валги и самки-яссы, – могли пообщаться, выбрать себе пару из другого племени, перейти в другое племя. Так в наше племя пришел когда-то мой отец. Мы, сейры, выбираем себе подруг раз и навсегда. Мы вместе охотимся, живем вместе, делим как радости, так и горе, мы старимся вместе и вместе умираем. По крайней мере, если доживаем вместе до старости. Я знаю много случаев, когда сейры, потерявшие своих партнеров, отказывались о пищи и воды и умирали вслед за своим избранником. Я знаю много подобных случаев, но бывают и исключения. Я, например, остался, когда погибли моя ясса, Лайра. Она скончалась в муках, пытаясь во второй раз разродиться нашими детьми.

– Мои дети, Лон и Чани, погибли там, когда люди впервые увидели нас, – говорю я и мои собеседники склоняют головы в знак скорби о моей потере. – Я говорю об этом впервые. Болью, поедает мое сердце и выжигает мою душу. Я говорю это вам, отцам, чьи дети продолжают жить, чьи дети видят небо каждый день. Я говорю это отцам, чьи дети уже сами стали отцами и матерями. Я, отец, потерявший своих детей, спрашиваю у вас: чем вы можете мне помочь?…

…Мы говорили недолго, но быстро пришли к общему согласию. Молодые охотники, не более чем по два десятка от каждого племени, войдут в мое племя и признают меня своим вождем. Я же начну с пришельцами безжалостную войну – на смерть.

Лоро, невзлюбивший меня по какой-то причине уже давно, сказал:

– Я понимаю твою утрату, но неужели ты будешь подвергать опасности сейров своего племени только из жажды мести? Ведь ты сам признаешь, что чужаки сильнее нас. Не лучше ли отступить и не терять жизни наших братьев? Неужели смерти твоих сородичей мало, чтобы убедить тебя сохранить жизни других сейров и не начинать войну?

Я хладнокровно ответил ему:

– Я знаю, что люди не остановятся. Рано или поздно, при нашей жизни, или при жизни наших детей, или детей наших детей, люди придут на твои земли, Лоро. Что тогда будешь делать ты? Что ты будешь делать, когда людей будет много, больше, чем их есть. Ты хочешь дать им время? Отступить, позволить делать все, что они хотят? Тогда не удивляйся, если увидишь перед собой смерть в виде двуногих с железом в руках. Я хочу остановить их раньше, чем они станут еще сильнее…

* * *

С каждым днем лесорубы Ферье вместе с бригадами добровольцев отхватывали от леса все большие куски. Механики из мастерских Росселини собрали маленький гусеничный трактор с приличной тяговой силой. С его помощью перетаскивали бревна с мест вырубки поближе к периметру.

Прошла еще одна неделя. Ни одного нападения на людей, работавших в лесу. Больше ни один волк не выходил к ограждениям и снайперы зря несли свою вахту. Ни днем, ни ночью не был убит ни один волк. Иногда наблюдатели видели волков с помощью термооптики, видели поодиночке или небольшими группами по двое или по трое; но волки быстро исчезали в лесу. К тому же они были вне досягаемости прицельного выстрела даже из крупнокалиберных снайперских винтовок.

Адам считал это еще одним проявлением расчетливости волков.

– Они наверняка поняли, что случай с Доксом больше не повторится, что им не удастся напасть на отдельного человека, даже в условиях засады в лесу.

Адам говорил, а Майкл его внимательно слушал. Они сидели на толстом куске брезента, брошенном в одном из окопов в ста метрах от ограды. Батальон Майкла вновь заступил на охрану северного сектора. Люди Ричардсона охраняли южный сектор, батальон Дюморье работал в лесу.

– Они увидели, как мы теперь охраняем людей. Солдаты стоят цепью на расстоянии метра друг от друга. Триста человек с оружием, гранатами, термооптикой, все наготове. Сзади шум, грохот, деревья падают, в общем, творится черт знает что.

– Вот-вот, из-за этого шума, они как раз могли бы подкрасться незаметно, – говорит Майкл.

– Ты не прав, звери боятся незнакомых шумов, – возразил Адам.

– Ты, наверное, забыл собственные слова. Еще в самом начале ты говорил, что это не просто звери. Давай с самого начала: они слышат грохот этих чертовых Гончих. Идут на вспышку и сейсмический толчок. Видят нас, мы видим их. Мы убиваем их, – Майкл прерывается на секунду и продолжает, – но они не хотели нападать на нас.

– Теперь ты тоже в этом уверен, – в тоне Адама больше уверенности, чем сомнения.

– Да, теперь я абсолютно уверен, что они не собирались воевать. Та волчица меня убедила. Так вот, – откашливается Фапгер, – мы убиваем их. Какая ответная реакция может быть у разумных существ?

– Гнев, ярость, желание отомстить.

– Это сначала. Если они настолько разумны, как ты говоришь, то, конечно, сначала они в ярости. Почему тогда они не нападают на нас сразу же?

– Потому что они узнали силу нашего оружия.

– Правильно. Их мало, они растерянны, не знают, что делать. Потом, в лесу, когда мы вышли туда в первый раз, их было там всего двое. Что они делают? Отводят нам глаза и похищают Докса. Вот это-то зачем? Ты сам говорил – они не знают наш язык, они ничего не знают о нас, кроме того, что мы способны убивать их. Тогда зачем второй волк тащит Докса сто метров в лес, затаскивает в заросли, чтобы их не было видно? Ведь он мог убить двоих или троих, мы бы не услышали – такой там стоял грохот.

– Да, этого я не могу понять.

– Вот и я не мог. Все думал над этим, думал, вертел так и эдак, пытался строить какие-то теории, а потом меня осенило.

– Как это, интересно? – усмехается Фолз.

– Будешь смеяться, Эйд, – я заткнусь, и сам будешь у Дубинина допытываться про волков.

– Ладно-ладно, не пугай, – говорит Адам, – ты же знаешь, я не серьезно. Просто давно не видел тебя, а сейчас время свободное появилось и захотелось немного посмеяться по старой привычке. Ты стал каким-то обидчивым, Майки, стареешь, что ли?

– Иди ты, Эйд, – добродушно ворчит Майкл. – С чего бы это у тебя свободное время появилось?

– Мы с Джеком-младшим уже закончили аэрофотосъемку. Дирижабли уже не могут забираться далеко – не хватает мощности радиосигнала для уверенной передачи изображений. Мы чуть не потеряли одну машину, но Джек молодец, справился с управлением.

– Хороший парень.

– Толковый. Так что ты там хотел сказать насчет…

– Я остановился на том, что не мог объяснить себе, зачем утащили парня в лес. Ведь явно не для того, чтобы съесть на досуге – слишком сложная комбинация для простой охоты. Если бы зверь хотел отомстить, то тело было бы больше изувечено. Мы нашли его с проломленной головой. Это явно было сделано одним ударом.

– Может, он почуял, как вы приближаетесь, ударил и убежал?

– Может быть, но тогда мы возвращаемся к тому, с чего начали: зачем волку вообще было утаскивать его?

– Да, загадка.

– Вот и нет, Эйд, – печально выдохнул Майкл, – никакая это не загадка, если подумать логически. Я поставил себя на их место. Подумал, чтобы я делал, если бы на меня, мою семью, моих людей напали неизвестные твари? Я подумал, что я бы вытащил одного из этих тварей и попытался бы узнать, кто они, чего хотят, чего добиваются.

– И опять мы упираемся в то, что уже говорилось, – раздраженно говорит Фолз. – Как волк мог узнать от Докса, кто мы и чего хотим? Провел спиритический сеанс? Влез в мозги?

– А что, если влез, Адам? Что, если он каким-то образом смог вытащить из парня нужную ему информацию?

– Ну, это уже бред.

– А ты предположи на минуту, что это правда, Эйд. Вспомни, Докс не знал или на тот момент не представлял себе опасность заграждений. Да наверняка волка это и не интересовало. Волк узнал самое главное – кто мы и зачем пришли. Вспомни, что было потом: волк погибает на проволоке. И все, как отрезало, никто из них больше на ограду не лез. Потом стреляют волка у ограды. Другой волк хочет вытащить и тоже погибает. Потом неделю мы никого не видим вообще. Насчет того случая с убийством сразу двоих у меня тоже есть кое-какие идеи. Во-первых, первый убитый волк был молодой. Дубинин сказал, что ему было всего года два-три, не больше. Может, ему просто было интересно посмотреть на поселок. Откуда им знать, что наши снайперы могут валить волков на расстоянии километра? Молодой выходит и получает пулю. Но смотри, Эйд, второй волк, постарше, выскочил из зарослей минуты три спустя. Значит, он прибежал на звук выстрела и увидел труп своего. Как бы поступили люди, нормальные солдаты, как ты и я? Ясное дело, постарались бы вытащить убитого. Второй выскакивает, пытается оттащить тело и его убивают наши.

– Некоторые животные тоже помогают своим сородичам.

– Эйд, ты преувеличиваешь. Тот, второй волк… он поступил, как поступают солдаты. Он не бросил своего.

– Ну, хорошо, я верю, что ты веришь в то, что эти животные – на самом деле не животные, а разумные существа, просто похожие на животных. Допустим, они способны узнавать информацию путем какого-то воздействия на сознание жертвы.

– Для этого им нужно находиться вблизи жертвы, – дополнил Майкл.

– Допустим. Они что-то узнают от Докса, но как они используют полученные сведения для своих целей?

– А тот факт, что они перестали выходить на открытую местность и не появляются вблизи ограды, разве не свидетельство того, что они знают больше, чем должны знать?

– А ты не думаешь, что они просто быстро учатся на своих ошибках? Они знают, что ограда смертельна – и не подходят к ней. Они поняли, что мы способны убивать на расстоянии – и поэтому не бродят открыто. Вот тебе и ответ.

– Они учатся слишком быстро.

– Ну, ты уперся, Майк. Ладно, они – разумные существа, почему же они оставили нас в покое на две недели? К твоему сведению: они не ушли далеко – камеры на дирижаблях периодически фиксируют их в лесу.

– Наши батальоны в лесу тоже видели их, не напрямую, конечно. А ответ на твой вопрос может тебе не понравиться – они что-то замышляют.

– Гениальная интуиция, мистер Холмс. «Что-то замышляют»… Супер!

– Заткнись, Эйд, – раздраженно проворчал Майкл. – Я тебя не узнаю – с самого начала твердишь, что они не просто звери, что они умные и хитрые, две недели назад ты чуть не плачешь над их трупами, а теперь ты думаешь, что они просто животные!

– Я просто делаю вид, что они животные, Майк, – Адам устало закрывает глаза ладонью, – все люди уверены, в том, что они просто хищники, людям, по большому счету, наплевать на то, что мы убиваем существ разумных. Они видят трупы, похожие на смесь огромных волков с огромными львами. Когти длиной с ладонь. И зубы, способные запросто разгрызть кирпич. И их не волнует, что эти звери могут думать и, наверняка, так же, как мы могут страдать, ненавидеть, любить.

– Зачем ты тогда притворяешься передо мной, старший?

– С ума схожу потихоньку, – через силу улыбается Адам. – А если серьезно, то мне с каждым днем все проще и проще считать их животными.

– Это еще почему?

– А ты что, не помнишь, как мы поступаем в том случае, когда нам приходится убивать? Мы считаем противника кем угодно, но только не нормальными людьми. Если видеть во враге, которого ты должен убить, чтобы не убили тебя, человека, равного тебе, то можно быстро сойти с ума. Поэтому мы представляем, что стреляем в …

– Зверей, – заканчивает Майкл.

– И здесь то же самое. Ничего не меняется, Майки. Какая разница, разумны они или нет, нам все равно придется убивать их, потому что они будут убивать нас.

– И все потому, что я открыл огонь.

– Нет, – в голосе Адама нет горечи, только грусть, – я думал об этом. Любой бы на твоем месте скомандовал стрелять, даже Ричард, будь он командиром. Даже я.

– Но это был я, Эйд.

– Какая разница, – Фолз перевернулся на спину и лег, заложив руки за спину.

Майкл молча сидел и смотрел на лес, но вряд ли что-нибудь видел: его глаза были широко открыты и смотрели в одну точку. Потом он моргнул, мотнул головой, как бы отгоняя назойливое насекомое и сказал:

– Они хотят напасть на нас, Эйд. Поэтому они оставили нас в покое. Чтобы мы расслабились. Они не оставят нас в покое. Только не после того, что мы с ними сделали…

В ночь шестнадцатого дня после Высадки огромное дерево, росшее на границе леса и Черной Пустоши, упало прямо на ограждения северного сектора. Две секции проволочного забора были раздавлены, но вся линия ограждений продолжала оставаться под напряжением – проволока профессора Нильсена выдержала массу двадцатитонного ствола. Сработала сигнализация, место повреждения было освещено прожекторами, солдаты батальона Майкла Фапгера бежали к месту пролома, сирены выли – в общем, все было, как должно быть по инструкции.

Дежурный электрик запросил по рации обстановку и, когда ему сказали, что на ограду упало дерево, он увидел, что нагрузка на сеть периметра существенно возросла. Он решил не отключать ток, подающийся на эту секцию до тех пор, пока к месту повреждения не прибудет аварийная команда.

Из-за громкого воя сирен в северном секторе никто, кроме поста охраны, расположенного за транспортами, в двадцати метрах от ограждения, не заметил, как еще одно дерево упало на ограду в южном секторе. Транспорты, оставленные Гончими почти на границе Пустоши были высотой семь метров, стояли они друг возле друга, как дома в жилых микрорайонах и закрывали ограждения южного сектора от палаточного городка, в котором жили гражданские колонисты. Участок периметра длиной около двухсот метров не просматривался никем, кроме часовых. Здесь было расположено два поста охранения, представлявших собой широкие капониры, окруженные земляной насыпью высотой около полуметра, к которым с двух сторон подходили окопы.

Защитная сетка была протянута на расстоянии двух-трех метров от границы леса, поэтому дерево высотой сорок метров, упавшее в южном секторе, почти достало своей пышной кроной до постов охранения. Завывания сирен сделали падение почти бесшумным. Нагрузка на сеть возросла в несколько раз, поэтому аварийное дополнительное освещение не было включено. Командир третьей роты батальона Дюморье, Кристофер Олбри, пытался доложить о падении дерева и возможной аварии, но не смог этого сделать – на всех диапазонах царил хаос: вызывали аварийную группу, дежурный электрик монотонно запрашивал у диспетчера параметры напряжения на северном участке, основной диапазон был забит разговорами солдат батальона Фапгера. Олбри, попытавшись несколько раз прорваться в эфир, раздраженно отложил микрофон и уже собирался послать одного из своих подчиненных к ближайшей подстанции, когда застыл в полном изумлении и ужасе.

Тут было чему удивляться – по стволу гигантского рухнувшего дерева, как по мосту через бурную горную реку, бесшумными и плавными длинными скачками неслись черные желтоглазые тени…

Первые волки уже взбегали на насыпь капониров, когда Кристофер Олбри приказал открыть огонь. С этой командой он запоздал, с соседнего капонира уже вовсю стреляли по волкам и промахивались в темноте. Олбри выхватил гранату, сорвал чеку и замахнулся, чтобы бросить гранату туда, откуда новые черные тени спрыгивали с дерева внутрь периметра. Сильное тело мощным рывком пролетело невысокий земляной вал и сбило Кристофера Олбри с ног. Мощные челюсти, отвратительно пахнущие протухшим мясом и кровью, легко прокусили правое плечо Кристофера Олбри, когти пронзили мягкие ткани живота и глубоко вошли в человеческое тело. Волк и человек упали на землю, пальцы руки, сжимавшие смертоносный кусок металла, начиненный взрывчаткой, бессильно разжались. Волк с рычанием покрепче сжал зубы. Кристофер Олбри еще успел почувствовать, как у него ломается правая ключица, и, когда волк рывком приподнял его, разрывая живот, успел подумать: «Быстрее бы все кончилось». Ему было очень больно. Волк трепал его, как фокстерьер трясет убитую мышь. Еще Кристофер Олбри успел услышать, как где-то рядом справа прозвучала короткая очередь из крупнокалиберного пулемета, только одна короткая очередь. И тут взорвалась граната…

Бой на сдвоенных постах южного сектора был коротким и жестким. Волки сумели войти в близкий контакт, стрелковое оружие оказалось бесполезным в стремительной и яростной рукопашной. Взрыв гранаты оставил мертвыми двух людей и трех волков, еще пятеро волков были застрелены, когда они бежали к постам.

Но когда звери спрыгнули в окопы и проникли внутрь открытых капониров, люди стали легкой добычей. Некоторые солдаты не могли стрелять, опасаясь попасть друг в друга, некоторые в панике стреляли в волков, но промахивались и попадали в своих товарищей.

В одном из капониров волки уподобились хорькам, сумевшим ночью пробраться в курятник. С легкостью призраков и скоростью падающего на жертву орла метались среди солдат, разбивали черепа, взмахами страшных когтей наносили ужасные рваные раны. Вонзив зубы в одну из жертв, волки перегрызали жизненно важные артерии, и оставляли раненых биться в агонии, чтобы напасть на следующего. Это была бойня, на этот раз устроенная не людьми.

Стрельбу в южном секторе, в первую очередь, услышали соседи – справа и слева от злополучного, «слепого», участка ограждений, были расположены посты батальона Дюморье. С двух сторон транспорты окружили солдаты из первой и третьей рот, два взвода, сформированные из гражданских, оставались в резерве. По команде Жана Дюморье, были выпущены осветительные ракеты и солдаты одновременно с двух сторон стали окружать сдвоенные посты, прозванные Двойкой. На них тут же напали волки, разделившиеся на две группы.

Волки пытались проникнуть в лагерь, обойдя транспорты с двух сторон, но напоролись на быстро отреагировавших на нападение солдат.

С левой стороны волки смогли рассечь строй и вклинились в толпу, щедро раздавая удары налево и направо. В них стреляли, попадая в спины разбегающихся товарищей. Было убито трое человек и ранено шестеро, прежде чем волков перебили прицельным огнем.

Справа волки наткнулись на шквальный огонь и отступили так же стремительно, как и появились.

Орали кругом много, но Дюморье и ротные командиры смогли заставить своих подчиненных прекратить панику. Они снова приказали наступать и люди успели занять посты Двойки раньше, чем последний волк успел покинуть лагерь. Еще двое волков были убиты, когда бежали из лагеря по упавшему дереву, а последний был застрелен снайпером у границы леса.

Волки ушли также стремительно, как и появились, оставив за собой два пролома в ограде, шестьдесят убитых солдат и лишь двадцать два своих трупа. Еще двенадцать человек были ранены, семеро тяжело, пятеро легко. Волки оставили за собой не только разрушения и смерть, они смогли поселить в людей страх, страх перед своей хитростью и жестокостью. Волки показали людям, как они могут убивать, и впервые смогли достойно отомстить за первую бойню – устроенную людьми. Об их силе и стремительности говорил тот факт, что из пятидесяти четырех человек, дежуривших на Двойке в ночь прорыва, в живых не осталось никого…

Был поднят батальон Ричардсона и, хотя все понимали, что волки сегодня больше не нападут, солдаты несли усиленное дежурство по всему периметру. Проломы в заграждения были освещены переносными прожекторами и аварийные бригады остаток ночи пилили поваленные деревья, чтобы восстановить целостность защитной сети. Нужно ли говорить, что до рассвета никто не сомкнул глаз…

* * *

…Мы смогли отомстить! Мы смогли попробовать их кровь на вкус! Мой план удался!

На языке их кровь отдавала привкусом металла. Но сегодня ночью даже этот мерзкий вкус не мог отбить у меня аппетит к охоте.

Как же это упоительно – снова почувствовать себя сильным! Как же хорошо снова чувствовать запах страха двуногих и знать, что причина этого страха – ты! Как приятно вонзить зубы в податливую теплую плоть, ощутить, как брызжет во все стороны кровь, как ломаются их хрупкие кости, когда обрушиваешься на них всем своим весом. Как приятно осознавать, что ты – снова охотник, а они – просто жертвы. Как приятно чувствовать мощь своих ударов, от которых их головы трескаются, как лесные орехи в зубах у белок!

Я убивал, да, я – убийца! Я убивал с наслаждением, я убивал своих врагов, я убивал бы их тысячу раз и буду убивать до тех пор, пока в моих жилах течет кровь. Каждый раз, когда я смотрел в их широко распахнутые от боли глаза, каждый раз, когда я чувствовал, когда дыхание затихало в их груди, с каждым ударом, с каждым рывком челюстей, я снова и снова видел, как падают на землю мои дети, и во мне не было ни капли жалости к чужакам, разорвавшим мой мир грохотом железа.

Мне хотелось крикнуть в их побелевшие от ужаса лица, в эти умирающие глаза, в эти беспомощно поднятые кверху руки, крикнуть во всю мощь своих легких, крикнуть так, чтобы мой крик услышали все, живые и мертвые:

– Моя дочь носила в чреве моего внука! Вы слышите, вы, пожиратели падали, навозные жуки, моя дочь могла стать матерью, если бы не вы!

Но я молчал. Они все равно бы не поняли. Они считают, что мы не способны говорить. Они не заслуживают объяснений. Они имеют только одно право – упасть замертво от моей руки…

* * *

У Адама не поворачивался язык назвать этот кошмар сюрпризом. Просто когда он услышал вой сирен, а потом крики, стрельбу и взрывы, у него заледенели руки и сердце замерло на миг, а потом забилось с удвоенной силой. У него не было никаких мыслей, когда он лихорадочно пытался завязать онемевшими пальцами шнурки высоких десантных ботинок. Только в голове билась, как попавший в сети мотылек, идиотская фраза: «А вот и сюрприз!»

Он не помнил, кто, когда и где произнес эти слова, было ли это в каком-нибудь фильме или же это был образ из книги. Он просто видел лицо рыжего клоуна, на лице которого была нарисована ярко-красной краской идиотская ухмылка до ушей. Эта голова выпрыгивала из черной шляпы, из которой фокусники достают белых кроликов, и истошно орала, обнажив зубы, покрытые налетом красной помады, похожей на кровь: «А вот и сюрприз»!

– А вот и сюрприз! А вот и сюрприз! – повторял себе под нос Адам, едва ли сознавая, что он говорит.

Когда он выбежал из башни все уже было кончено. Встречный ночной бой не был затяжным и длился около десяти минут, может быть, даже меньше. Адам знал, что время – субъективная вещь, особенно в бою. Однажды он и его группа в джунглях наткнулись на группу местных военных, состоящих на службе у наркокартелей. Завязался встречный бой, они успели отойти, не потеряв никого из своих и тогда Фолз впервые был поражен тем, как остановилось для него время.

Он падал на землю, казалось, целую вечность, срывая гранату с пояса. Он бросает гранату вперед, в светлые пятна защитного цвета и видит отрывочные вспышки света на фоне этих пятен. Он прицеливается, прицел кажется огромной горой, винтовка сотрясается в его руках, и ему кажется, она стреляет слишком медленно, примерно раз в десять секунд. Фолз заворожено смотрит, как медленно вырастает земляной черный столб от разрыва его гранаты, брошенной несколько лет назад. Он стреляет, магазин быстро пустеет, и он слышит сухой щелчок затвора длящийся несколько секунд. Он перезаряжает винтовку так медленно, как будто находится под водой. Он видит, как кричащие в панике солдаты исчезают в зарослях, провожаемые очередями. Ричард, упавший рядом, осторожно прикасается к его плечу, и время возвращается.

По часам Адама прошло тогда сорок пять секунд.

Сейчас все опять как на глубине пяти метров. Платформа падает вниз бесконечно, он закрывает глаза и сжимает зубами костяшки пальцев на руках.

Время возвращается. Адам выбегает из башни вместе с толпой ученых. Он видит низкую фигуру Мазаева в белой пижаме. Профессор весьма профессионально сжимает в руках автомат, на ногах, вопреки ожиданиям, короткие сапоги. Губы крепко сжаты, глаза за толстыми стеклами очков упрямо смотрят прямо перед собой.

– Что случилось, Адам?

– Не имею понятия, что-то в южном секторе.

– Да-да, я тоже слышал.

Проходы к транспортам перекрыты отрядом фермеров. На второй день после высадки Криди-старший, единственный полномочный делегат от гражданского населения, которому полностью и безоговорочно доверяли все, предложил создать небольшой отряд из добровольцев, чтобы помогать солдатам охранять лагерь. Многие гражданские колонисты возражали против этого, мол, «а зачем тогда солдаты»? Но Криди настоял на создании отряда, выполнявшего функции полиции.

Мало кто понимал, зачем это нужно, но военные согласились с тем, чтобы отряд охранял палаточный городок – солдатам и так было много работы. Добровольцев мгновенно назвали приставами. Некоторые смеялись над тем, что они не спят ночи, обходя палаточный городок попарно. Но теперь отряд Криди оказался весьма кстати.

Приставы оградили участок с транспортами и не пропускали гражданских, только военных. Это было разумно, потому что возле транспортов уже столпилась толпа как попало одетых людей, некоторые еще толком не проснувшиеся мужчины потрясали в воздухе винтовками и Адам искренне надеялся, что хотя бы часть этих стволов находится на предохранителях.

– Мы хотим знать, что происходит, Криди! – истошно вопила группа женщин во главе с Маргарет Аттертон, пожилой матерью двух взрослых уже мужчин, братьев Аттертон, весьма вздорной и крикливой особой.

В руках у Мамаши Аттертон был внушительно выглядевший кольт сорок пятого калибра и она размахивала им перед носом взбешенного Джека Криди, как пьяный ковбой из вестерна:

– Ты чего это, Криди, а? – орала Мамаша, быстро вошедшая в актерский раж. – Мы все тут свободные люди и я хочу знать, что там происходит и почему вы будите честных людей посреди ночи?!

– Тебе там нечего делать, Маргарет! – кричал на нее Криди. – Там солдаты без тебя разберутся!

– Да плевала я на твоих солдат! Взрывают что попало, стреляют посреди ночи – сумасшедший дом какой-то!

– Это точно сумасшедший дом, Маргарет, ведь ты сюда приперлась! – орал в конец взбешенный Криди.

– В чем дело, миссис Аттертон? – спокойно спросил Фолз, становясь рядом с Джеком Криди.

– Ага, вот и главный, – довольно подбоченилась Мамаша, – дело вот в чем, мистер Фолз: я хочу знать, что происходит там, – она ткнула револьвером в сторону темных глыб транспортов, за которыми ярко горел свет.

– Зачем, позвольте узнать? – вежливо поинтересовался Адам.

– Позволю, – ухмыльнулась Мамаша. – Я думаю, что вы там что-то затеваете и я хочу знать, что.

– Да ты…, – не сдержался Криди, но Адам сжал руками его плечо:

– Хорошо, миссис Аттертон, вы можете пойти посмотреть. Кто-нибудь еще хочет посмотреть? – спросил Адам у толпы притихших женщин, которые начинали понимать, что они не понимают, зачем они оказались здесь, побежав за истошно вопящей Маргарет Аттертон. Мужчинам стало стыдно, что они пошли на поводу у своих жен.

Кроме Мамаши, желающих не оказалось, и Адам приказал пропустить ее сквозь оцепление.

Мамаша Аттертон гордо прошла мимо расступившихся нахмуренных фермеров и быстрым шагом направилась к посту Двойки. Назад она возвращалась уже не таким гордо, ее шатало из стороны в сторону, она где-то выронила свой револьвер, больше похожий на пушку, и прижимала руки ко рту. Было видно, что миссис Аттертон по дороге обратно успела распрощаться со своим ужином, причем весьма обильным, судя по темным пятнам на темно-синем домашнем халате.

– Ну, что там, Маргарет? – ехидно поинтересовался Джек Криди.

Она посмотрела на него выпученными, как у рака, глазами и надломленным глухим голосом проговорила:

– Там – смерть.

Женщины обступили ее и Маргарет Аттертон дала им себя увести.

– Расходитесь, люди, вам здесь нечего делать, – мягко сказал Джек Криди и все послушались его: толпа редела на глазах.

Скоро рядом с транспортами не осталось никого постороннего. Джек Криди осмотрел строй своих добровольцев:

– Хорошая работа, ребята.

«Ребята» ответили недружно:

– Да, ладно, Джек. Скажешь тоже.

– Теперь у нас точно нормальный город, – сказал Джек, повернувшись к Адаму.

– В каком смысле, Джек?

– В том смысле, что у нас есть все, что нужно для города – мэр, управа, полиция, солдаты, в общем, есть все. Даже своя собственная городская сумасшедшая.

– Я бы посмеялся с тобой, Джек, если бы это не было так грустно, – ответил Адам и посмотрел на стоящего рядом Мазаева и группку ученых:

– Вы точно хотите идти туда?

– По правде говоря, не очень, – ответил Мазаев, – но я чувствую, что должен.

Чень Ли, Сергей Дубинин, Дэвид Варшавский и двое его помощников – Эдди Лейтер и Мозес Лиер поддержали профессора – вперед выступил Варшавский:

– Да, Адам, мы должны.

– Эх, – выдохнул Фолз, – не будет из этого ничего хорошего.

Еще на подходе к Двойке они увидели четыре волчьих трупа, трое лежали головами в сторону лагеря, один – в сторону леса. Поодаль – еще два. Адам заметил валяющийся на земле револьвер, которым еще недавно размахивала Аттертон и подобрал его.

В капонирах Двойки солдаты переносили своих мертвых товарищей, складывая израненные тела на брезентовое полотнище на земле. Места не хватало и кто-то громко крикнул:

– Нужен брезент!

Адам подошел вплотную к дереву, с легкостью перечеркнувшему тонкую линию ограды. Он рассматривал дерево, не приближаясь к ограждению, когда к нему подошел Ким Ли:

– По нему они и пробрались внутрь.

– Я понял, Ким, – Адам указал на тело волка, повисшее на проволоке.

– Мы отключили участок на двести метров вокруг, питание на составные части секторов идет отдельно, ты же помнишь схему.

– Помню, – уныло согласился Фолз. – Пойдем, посмотрим.

Они медленно шли вдоль ломаной линии окопов, обходя солдат, бережно поднимающих на руках тела, темные от пролитой крови. Страшное было зрелище – пули и осколки не оставляют таких ран. В первом капонире была воронка от взрыва, повсюду были разбросаны частицы плоти и клочья одежды. Ствол пулемета был задран в небо, пулемет был сбит с сошек, патронные ленты в беспорядке валялись вокруг.

У пулемета лежал труп сейра, его туловище было иссечено осколками.

Во втором капонире оказалось еще ужаснее. Тела валялись в беспорядке, как будто были разбросаны в стороны взрывом. Тела были страшно изуродованы, исчерканы черными кривыми линиями волчьих когтей. Майкл отметил, как мало стреляных гильз, – и спросил у Кима:

– Воронка только одна?

– Да, у нас за спиной.

– Они не успели.

– Да, все произошло слишком быстро.

– Где Жан?

– В госпитале, сказал, что будет ждать, пока Сергеев будет сшивать тяжело раненных.

– Сколько раненых?

– Двенадцать, семеро тяжело, трое очень тяжело – страшные раны в живот, вряд ли они дотянут до утра.

– Убитые?

– Шестьдесят. Все, кто был в карауле, плюс шестеро прибежавших на помощь.

– Как все было, уже понятно? Я все пропустил, ночевал в Башне.

– Сейчас расскажу, только Майкл просил уточнить кое-что. Пойдем.

Ким с легкостью взобрался на ствол дерева, в обхвате не меньше полутора метров. Адам последовал его примеру и они перешли границу периметра по этому коварному «мосту». Перед тем, как спрыгнуть с дерева, Адам с болью отметил, как близко к кромке леса расположена ограда. Ким вошел в густые густы, сломанные под весом упавшего дерева, и оттуда донесся его голос:

– Адам, посвети мне.

Фолз снял с пояса мощный фонарь – один из предметов стандартной экипировки любого колониста, и конус белого света пронзил темноту.

– Ближе подойди.

Адам продрался сквозь густую мешанину тонких, туго сцепленных между собой, веточек и увидел вывороченные из земли колоссальные корни, облепленные мокрой землей.

– Черт, Майкл, как в воду глядел, – раздался голос Кима и через секунду он показался в свете фонаря.

– Они завалили дерево? – тупо спросил Адам. – Но как?

– С твоей стороны глубокая яма. С моей стороны я видел на дереве следы когтей, примерно на уровне полуметра. Я думаю, что они подкапывали корни до тех пор, пока дерево не было готово упасть, а потом, они навалились на дерево с нужной стороны – и все, бабах.

– И их никто не заметил из-за кустов, – пробормотал Адам себе под нос, но Ким услышал его:

– Ага, за этими кустами они были как за занавесом театра.

– А как же наша термооптика?

– Не знаю, Адам, может наши проморгали, а может, они придумали что-нибудь.

– Ты говоришь о них, как о равных, – заметил Фолз.

– А разве это не так?…

Они стояли у капониров Двойки, уже освобожденных от тел убитых. Теперь солдаты носили трупы сейров в лабораторию Дубинина, про себя проклиная приказ Адама, чтобы каждый волчий труп был бережно сохранен.

– Значит, они подрыли два дерева, – говорил Ким, – одно завалили для отвода глаз.

– Там, – показал пальцем в сторону северного сектора Майкл, – то же самое: дерево, окруженное густыми зарослями, подрыто со стороны периметра.

– Они роняют дерево на севере, слышат сирены, крики, шум, и тут же валят второе дерево. Место выбрано идеально – эти гребаные транспорты закрывают обзор, как ширмой. Перебегают по дереву сюда и…, – Ким умолкает – дальше и так все понятно.

– Хорошо, что Жан успел подтянуться слева и справа, – говорит Адам, – я даже и думать не хочу, что было бы, если бы они пробрались к палаткам.

– Там была бы бойня, Эйд, – ворчит Майкл устало, – мы бы не смогли стрелять из тяжелого калибра, волки бы здорово порезвились там, прежде чем их смогли бы прицельно завалить.

– Еще они на удивление быстро успели отойти, когда увидели, что их не пропустят дальше.

– Они не сумасшедшие, Ким, они увидели, что на них напирают люди Дюморье, и слиняли.

– Я сейчас скажу кощунственную вещь, ребята, но я должен ее сказать. Хорошо, что Жан успел подойти вовремя, когда наши на Двойке были уже мертвы.

– Что ты такое говоришь, Адам? – вскричал Ким.

– Он говорит правду, Ким, не кипятись, – встал перед ним Майкл. – Лично я тоже рад, что Жан не взял грех на душу.

– Да о чем вы, мать вашу так?!

– Представь, что Жану пришлось бы отдавать приказ стрелять по Двойке, когда тут еще шел бой, – тихо сказал Адам. – Представь себе: наши видят, как волки рвут пацанов на Двойке, и что остается Жану?

– Убивать и своих, и чужих, – скрипя зубами, отвечает Ким.

– Или еще хуже – ждать, пока волки закончат, – говорит Майкл.

– Да, – со свистом выдыхает Ким, – дерьмо.

– Забыли, мужики, – тихо говорит Адам, переводя взгляд с Кима на Майкла и обратно. – Я просто не мог не сказать.

– Да понятно, старший, не извиняйся.

Мазаев осторожно прикасается к плечу Фолза:

– Мне очень жаль, Адам. Господи, они же все такие молодые!

– Смерть не смотрит на возраст, профессор, – говорит Майкл.

– Я должен что-то сделать по этому поводу, я должен что-то предпринять. Должен помочь, – тихо говорит Мазаев, глядя на тела, сложенные в тесный ряд на брезенте.

Его глаза за толстыми стеклами очков предательски блестят.

К ним подходит Сергей Дубинин. Он бледен, но держится спокойно. Сергей аккуратно берет профессора под локоть:

– Пойдемте, профессор. Если мы хотим помочь, нам нужно работать. А чтобы нормально работать, необходимо хотя бы немного поспать, хотя я и сам понимаю, какой сейчас к чертям сон.

– Да-да, – потерянно бормочет Мазаев, снимая очки и вытирая глаза ладонью.

– Черт, – ворчит он своим обычным тоном, от которого присутствующие чувствуют себя чуть-чуть уверенней, – чего это я, старый дурак, рассиропился. Все правильно говорите, Сережа, – он поворачивается к Дубинину, – мы – ученые, мы должны работать. Нам требуется сделать что-то, чтобы не допустить этот ужас еще раз.

– Мы и делаем, профессор, – спокойно говорит Дубинин, – вы уже давно помогаете людям, разработанные вами энергозаборники, подключенные к Источнику в Башне, дают людям энергию. Вы собрали прекрасную команду одаренных ученых, ваши идеи помогают нам всем выжить. Разве этого недостаточно?

– Этого недостаточно, – упрямо смотрит на него Мазаев.

– Тогда мы придумаем что-нибудь еще, – пожимает плечами Дубинин, – мы же ученые.

Мазаев едва заметно улыбается, потом обращается к Адаму:

– Вот за что я люблю молодежь. «Придумаем что-нибудь» – разве это не прекрасно? Ладно, Адам, мы пойдем, наше поле боя – лаборатория.

– Конечно, Борис Сергеевич, – Адам пожимает его руку и ученые уходят.

Впереди идет Мазаев, гордо подняв голову, его губы шепчут что-то себе, глаза смотрят прямо перед собой. Профессор приступил к работе…

Начинается новый день – всходит солнце…

Глава четвертая. Противостояние

– По анатомии и внутреннему строению ничего нового сказать не могу, – Сергей Дубинин стоял возле прозекторского стола, на котором лежало тело взрослого волка.

Труп был вскрыт, верхняя часть черепа была аккуратно удалена при трепанации, был виден головной мозг. Фолза, стоявшего рядом, немного подташнивало, хотя, казалось бы, он должен был быть привычным к подобного рода зрелищам.

– Взрослый самец, в прекрасной физической форме, – кивает Сергей в сторону стола, – полный набор зубов, зубы прекрасные, никаких следов кариеса или чего-нибудь подобного. Здоровые чистые легкие с жизненным объемом воздуха большим, чем у двух легкоатлетов. Будь он человеком, то смог бы без проблем поднять килограммов семьсот в рывке. Строение задних лап отличается от передних. Когти на задних лапах меньше размером, не втягиваются, служат дополнительной опорой при прыжках или быстром беге. Строение передних лап уникально, посмотрите – Сергей показал устрашающего вида лапу. – Когти втягиваются и выпускаются по команде целой группы мышц, здесь, здесь и здесь.

Он демонстрировал на оголенные мышцы, прикасаясь к ним скальпелем

– При беге они не мешают, во время охоты служат страшным оружием. Основные пальцы, числом четыре, и два противостоящих по разным частям того, что мы, люди, зовем ладонью. Пальцы очень подвижные, заметно, что волки смогли бы поднимать мелкие предметы, не иголки, конечно, но управляться с палками или камнями они смогли бы, если захотели.

– Как это – «если бы захотели»?

Дубинин с изумлением уставился на него.

– Адам, вы, наверное, плохо спали сегодня?

– Вообще не спал, – через силу улыбнулся Адам.

– Им не надо использовать камни и палки, как оружие, – хмуро продолжал Дубинин. – Им достаточно того оружия, которым их в избытке наградила природа. Наши далекие обезьяньи предки были вынуждены прибегнуть к помощи палок и камней, потому что им не хватало собственных, слабо развитых ногтей и зубов в противоборстве с внешним миром.

– Понял.

– Наши волки были животными, им не требовались руки с гибкими пальцами для работы. Им не приходилось работать, обрабатывать землю, собирать плоды – только охотиться. Сырое мясо и кровь животных содержат все вещества, необходимые для роста и поддержания работоспособности организма. Теперь посмотрите сюда, – Сергей разжал пасть волка специальными хирургическими тисками.

Послышался хруст, Адам поморщился:

– Сергей…

– Не волнуйтесь, он уже давно мертв. Вот, – он указал на что-то у задней стенки верхнего твердого нёба, – голосовые связки.

Адам посмотрел, преодолевая отвращение.

– Значит, они могут говорить, общаться?

– Скорее всего, но не обязательно. У приматов тоже есть голосовые связки, которыми они довольно активно пользуются. Но вряд ли вы назовете шимпанзе или, к примеру, гиббона разумным существом.

– Значит, в принципе, они могут говорить, но вы не знаете, говорят ли они на самом деле?

– Да.

– Какой на слух может быть их речь?

– Глухое рычание, ворчание, вой – так же как у земных крупных животных. Вам придется расспросить солдат, подвергшихся нападению, но сразу скажу – не ждите слишком многого.

– Почему?

– Чтобы различить звуки чужой речи, нужно длительное время обитать рядом, научиться различать отдельные звуки, слова, предложения. Дома, в Киеве, мне пришлось жить в общежитии в комнате с соседями вьетнамцами. Поначалу их речь была для меня сплошной какофонией, набором ничего не значащих гортанных выкриков. В восточных языках многое зависит от произношения и даже от длительности произношения гласных. «О-а-а-а» – это не совсем одно и тоже, что и «о-а-а-е», понимаете?

– С трудом, – улыбнулся Адам. – Вы хотите сказать, что возможно, они уже разговаривали с нами, а мы приняли слова за рычание или вой?

– Вы все-таки способный, Адам.

– Спасибо, – Фолз саркастически прижал руку к груди, – как вы говорите, на добром слове.

– Кушайте на здоровье. Теперь – самое интересное.

Он подвел Адама к столу.

– Посмотрите на строение головного мозга и скажите, что вы думаете.

– Я ведь не специалист.

– Это не имеет значения.

Адам внимательно присмотрелся к строению головного мозга волка. Мозг еще находился в черепе, места, по которым проходилась пила для трепанации, были ярко-белыми.

– Он похож на человеческий.

– Вот именно, – довольно потер руки Дубинин, – даже взгляду неспециалиста это бросается в глаза. Многие думают, что чем больше размер мозга, тем разумнее существо. Если исходить из этой теории, то киты должны защищать научные диссертации и строить космические корабли. Объем мозга человека, если не судить строго, лежит почти на одной полке с мозгом человекоподобных обезьян, дельфинов и медведей. Но, – Сергей поднимает палец, – они животные, а мы – люди. Теперь еще раз посмотрите и скажите мне, чем этот мозг похож на человеческий?

Адам еще раз присмотрелся.

– Ну, строение похоже, извилины.

– Именно! – хлопнул его по плечу биолог. – Именно строение мозга отличает человека от животного. Грубо говоря, чем больше извилин, и чем сложнее эти извилины, тем сложнее мозг. Значит, хозяин этого мозга активно им пользуется. Для специалиста сразу бросается в глаза развитые лобные доли. Их почти не отличить от человеческих. Адам, – Дубинин взял Адама за плечи и легонько потряс, широко улыбаясь, – вы зря прожили свою жизнь.

– Ничего себе заявление, – улыбнулся Адам в ответ, – объяснитесь, пожалуйста.

– Вы должны были стать ученым, а стали, господи прости, солдатом. Вот что я называю – «прожить зря». Если бы вы знали, как много я видел людей, которые занимались делом не по призванию, людей, которые работали, грубо говоря, сантехниками, вместо того, чтобы быть астрономами, для заработка ковырялись в земле, вместо того, чтобы дотянуться до звезд.

– Вы чертов поэт, Сергей, – рассмеялся Адам.

– Есть немного, – смущенно потер лоб Дубинин. – Как у вас дела? – спросил он, сразу становясь серьезным

– Не слишком хорошо.

– Как раненые?

– Трое умерло, – тихо ответил Адам, – слишком страшные раны, потеряли много крови. Сергеев пытался сделать переливание, но один умер прямо на столе, а у двоих других были сильные внутренние кровоизлияния.

– Черт, – прошептал Сергей и внимательно посмотрел на тело волка, распластанное на столе, – как страшно и нелепо. Они ведь разумные, я уверен в этом, у них тело хищников, но мозг похож на мозг человека. Может быть, они разумнее нас.

– Может быть.

– Жаль, что все так получилось.

– Да, – прошептал Адам и быстрым шагом вышел из лаборатории.

Сергей внимательно посмотрел ему вслед и вернулся к своим делам. Дел было много…

Неделю назад к Адаму явился Джек Криди-младший.

– Адам, у меня проблемы со «Шмелями».

– Вот это да, – Адам сразу отложил в сторону бумаги, которые он читал за столом в своем кабинете, – что-то с запчастями?

– Да нет, со сборкой все нормально, один самолет можно за час собрать. Я никак не могу придумать что-нибудь, чтобы «Шмели» могли летать автоматически, без оператора.

– С техниками говорил?

– Конечно, они говорят, что самая большая проблема – добраться до самой верхушки Башни. Вершина острая, как иголка, и лезть туда надо долго – метров сорок, а залезть практически невозможно – ухватиться не что.

– А зачем тебе верхушка, я что-то не пойму?

– Я хотел, чтобы «Шмели» летали по кругу. Я бы их проволокой Нильсена прикрутил бы, они бы и летали сами по себе, фотографировали бы территорию, за волками следили бы. А для этого надо, чтобы проволока, за которую я их привяжу, ни за что не могла зацепиться. Поэтому мне требуется самое высокое место, а к нему никак нельзя подобраться.

– А ручное управление?

– Для этого надо все время видеть самолет, чтобы его контролировать. Придется по обзорной площадке бегать, как лошадям по кругу в цирке, – огорченно махнул рукой Джек. – Опять же получается, один самолет – один пилот. А если надо с утра до вечера наблюдение за периметром вести? Торчать за пультом управления, как привязанным, что ли?

– Что придумал, говори, – улыбнулся мальчику Адам, чтобы подбодрить, – я же знаю, ты не мог ничего не придумать.

Джек улыбнулся в ответ, но не слишком весело.

– Я могу братьев Томпсонов привлечь для управления, набрать еще пилотов, будем толпой по площадке бегать. Вы же говорили, что нам глаза за периметром нужны. Я же не маленький, понимаю, что если бы я со «Шмелями» раньше разобрался, то волки бы на Двойку не прорвались, – Джек начал всхлипывать.

– Так, приказываю не реветь, – строго сказал Адам, достал носовой платок и решительно, хоть и немного грубо, вытер лицо мальчика.

Он видел, как Джек переживает свою неудачу, в которой не было его вины. Мальчик же не виноват в том, что строители Башни сделали вершину недоступной. «Вот ведь извелся пацан», подумал Адам, глядя на усталое лицо Джека, больше похожего на старика, чем на прежнего веселого мальчишку, который так любил смеяться.

– Автоматизировать как-то пробовал? Может, какое-нибудь устройство типа автопилота? – предложил Адам.

– Пробовал, – бессильно махнул рукой Джек, совсем как усталый мужчина после тяжелого рабочего дня, – мозгов не хватает, сообразить не могу, как надо. Кучу книг перелопатил, а понял только одно – электроника нужна, а я в ней не силен.

– К Варшавскому обращался?

– Не, у них и без меня работы полно.

– Вот это и зря, Джек, – мягко сказал Адам, – одному трудно очень.

Адам поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер вычислительного центра.

– Дэвид, это Адам. Ты не мог бы подняться ко мне? Да, желательно прямо сейчас, если конечно, можешь. Можешь? Вот и хорошо, спасибо. Жду.

– А ты не кисни, Джек, – Адам положил трубку, – тебя бы надо прямо сейчас отругать, но я не буду.

– Чего это ругать? – проворчал Джек, насупившись.

– Потому что замкнулся в себе. Надо у людей помощи искать, не в лесу ведь живем.

Джек сделал попытку улыбнуться:

– Как раз в лесу и живем.

– Пока еще нет.

– Вызывали? – Варшавский стремительно вошел в кабинет.

Медленно ходить он не умел, всю жизнь куда-то торопился и бежал.

– Вызывал, Дэвид. Тут у Джека проблема возникла. Джек, объясни еще раз.

Варшавский внимательно слушал, что говорил ему мальчик, а Адам смотрел на то, как они сидят друг против друга, взрослый и подросток, и говорят на равных. Фолзу нравилось, что все ученые относились к Джеку, как к равному, что никто и никогда не смеялся, если собеседник чего-нибудь не знал. Адам мысленно поблагодарил судьбу за то, что им повезло – подобрались такие хорошие люди, специалисты, влюбленные в свою работу. Люди, с уважением относящиеся к другим, настоящие ученые.

Джек договорил и Варшавский, не задумываясь, сказал:

– Это хорошая идея – автоматизировать управление самолетами. По крайней мере, – улыбнулся Дэвид, – идея интересная. В колледже я два семестра занимался составлением программы, предназначенной для управления роботами.

– Ух, ты! – выдохнул Джек восхищенно.

– Да ничего особенного, – усмехнулся Варшавский, – там был робот на колесиках, на его корпусе были установлены видеокамеры, а моей задачей было получить и обработать информацию с видеокамер таким образом, чтобы робот мог самостоятельно передвигаться, не натыкаясь на посторонние предметы.

– Научили? – поинтересовался Джек.

– Да. В нашем случае, я думаю, что мы должны установить на «Шмели» портативные видеокамеры. Будем обрабатывать информацию с них, установим радиоприемники, настроенные на определенную частоту. Электронные схемы приемника свяжем с системой управления. Будем управлять самолетами с помощью компьютерной программы, будем задавать определенную высоту и скорость полета и передавать команды по радио.

– А это не сложно, Дэвид?

– Нет, ты же пользовался компьютером, когда управлял дирижаблями. Только теперь мы составим специальную программу, чтобы компьютер занимался тем, что обычно ты выполнял вручную. Я напрягу всех своих парней, ведь задача разведки – первостепенная, Адам?

– Еще как, Дэвид, еще как.

– Значит, сделаем. Бери-ка ты свой самолет и пойдем ко мне, начнем работать – сказал Дэвид Джеку.

– Понял, – Джек вскочил со стула и побежал к выходу.

– Спасибо, Адам, – донеслось уже из коридора и эхо донесло звуки убегающих ног.

Адам прислушался к затихающим вдалеке шагам Джека и посмотрел на Варшавского.

– Ты понял, чего этот Эдисон в одиночку пытался добиться, Дэвид?

– Я сам был таким, – улыбнулся Варшавский, – тоже пытался объять необъятное.

– Спасибо, Дэвид.

– Пожалуйста, – программист вышел из кабинета и Адам вернулся к изучению своих бумаг…

Чтобы избежать повторения кошмара, случившегося с Двойкой, ограждения было решено отодвинуть на пятьдесят метров назад вглубь Пустоши. Поблизости были проверены все подозрительные деревья – растущие наклонно, умирающие, засохшие. Их спилили под корень. Ричард Вейно сгоряча предложил заминировать подходы к Пустоши, благо запас мин имелся, но потом от этой идеи отказались по двум причинам. Во-первых, волки наверняка бы смогли учуять опасные сюрпризы, и во-вторых, рано или поздно, но людям нужно было выходить в лес и что потом? Разминировать то, что сами минировали, тратить время, которого было и так мало? Эту идею отвергли. Решили придерживаться первоначального плана – вырубить в лесу широкие (не менее пятидесяти метров) просеки, по которым протянуть проволоку под напряжением, а на освобожденных участках леса устроить загоны для животных, выпасы и участки под фермерские хозяйства.

С претворением этой идеи в жизнь сразу же возникли проблемы. Вырубить двадцатиметровые, как предусматривалось ранее, коридоры в лесу – это не то же самое, что вырубать пятидесятиметровые. Сразу возрастает нагрузка на лесорубов, потребуется больше людей. Но даже если задействовать в лесозаготовках большее количество мужского гражданского населения, все равно полностью закончить работы над внешним периметром до зимы не представлялось возможным – слишком большой объем работы. Если не успеть до зимы, значит вырубка под земельные участки повисает огромным вопросом. Неприкосновенного запаса продовольствия хватит максимум до следующего лета. Значит, надо начинать охоту на местных травоядных, надо заготавливать мясо на зиму. А как охотиться в лесу, если на тебя самого открыта охота?

А время не стояло на месте. Продолжительность года была немного большей, чем на земле. Год на Лимбе занимал четыреста двадцать дней, по тридцать пять стандартных дней в каждом месяце. Продолжительность суток была примерно двадцать пять часов. Колонисты прибыли на Лимбу вскоре после того, как сошел снег и почва успела немного просохнуть, в середине марта. Теперь март заканчивался, многое было сделано, но дальнейшая судьба экспедиции оказалась под угрозой. Зима здесь начиналась в начале-середине ноября, зима холодная – температура ночью могла упасть до минус двадцати-двадцати пяти градусов. Это значило, что еще до ноября, как минимум, в сентябре, а максимум – в октябре, все колонисты должны жить под крышей, а животные находиться в теплых загонах. Необходимо заготовить корма для животных.

Зима в палатках означала смерть. Можно было, конечно, провести зиму в Башне, но как размести в Башне животных? Как заготовить для них корм, когда ты сам можешь оказаться волчьим кормом?

Как обезопасить себя и своих близких – подобных страхов не возникало. Возникал другой страх – страх изоляции в пределах периметра, вынужденного заключения на выжженной земле, на которой ничего не могло вырасти.

– Мы можем оказаться в ситуации, когда нам нечего будет, простите, жрать, – сказал Майкл Ричарду и Адаму, стоявшим рядом ним на обзорной площадке.

У Адама было поганое настроение – он еще не мог оправиться от позавчерашнего нападения на Двойку. Ситуация с погибшими была трагичней, чем это можно было себе представить. Куда девать шестьдесят три тела? Как провести похоронный обряд? Хоронить тела в братской могиле на территории периметра? Это не представлялось возможным – рано или поздно должна была сказаться нехватка жизненного пространства. Хоронить в лесу, где над телами могут надругаться? Нет, спасибо, мы пока еще не звери. Оставался один разумный выход – кремация.

Сегодня утром бригада Ферье на трех гусеничных тракторах (техники Росселини смогли собрать еще два трактора в помощь лесорубам) привезла на территорию лагеря сосновые бревна. Люк сам специально выбирал бревна посмолистее. Был сложен высокий погребальный костер. Место выбирали долго, старались, чтобы ветер относил дым в лес. Два часа сносили и размещали погибших, одетые в новую форму, некоторые, наиболее изуродованные тела, были зашиты в саваны – делать гробы не было времени. Тела разместили посредине штабеля дров, сверху уложили сосновые бревна.

Фолз сказал небольшую речь, говорить было очень трудно, но Адам прекрасно понимал, что говорить нужно – это были первые похороны на Лимбе. Все гражданское население колонии ждало, что Фолз должен сказать несколько слов, и ему пришлось.

Адам взял в руки факел и поднялся на дощатую платформу. Он стоял спиной к похоронной процессии, за ним высился дровяной холм, от которого неожиданно приятно пахло хвоей и сосновой смолой.

– Сегодня мы хороним наших друзей, наших защитников, наших братьев. Все вы прекрасно знаете, как погибли эти молодые люди, самому старшему из которых было всего тридцать два года. Они погибли, защищая наши жизни. Они сражались с нашими врагами до последней капли крови, они отдали свою жизнь ради всех нас. Давайте же помнить об их жертве. Будем чтить их светлую память. Отдадим последнюю дань уважения нашим братьям.

Адам повернулся к погибшим:

– Простите нас за то, что не уберегли вас. Простите нас и спасибо вам. Покойтесь с миром.

Верующие прочитали «Отче наш», женщины заплакали, и некоторые мужчины с трудом смогли сдержать слезы.

Костер поджигали Адам, Майкл, Ким Ли и Томпсон. Дрова занялись хорошо, если не считать слово «хорошо» кощунственным в данной ситуации. Пламя костра, загудев, рванулось к небу, огненные пальцы бросали вверх золотые искры.

Сильный порыв ветра подхватил пламя. Свет костра осветил лица людей и Адам с каким-то ожесточением наблюдал за ними. Эти люди смотрят на то, как горят его солдаты, Адаму почему-то хотелось крикнуть что-нибудь обидное, разбить кому-нибудь морду до крови, до хруста. Возможно, что Адаму хотелось, чтобы кто-нибудь из этих людей набил бы морду ему, Адаму Фолзу.

Но с каждой секундой Адам, глядя на лица людей, понимал, что им также плохо, как и ему самому. Он видел в глазах людей боль и страдание. Он видел, как мужчины сжимают зубы, пытаясь спрятать поглубже внутри постыдные слезы, кто-то вытирает слезы кулаком, женщины плачут, вытирая слезы белыми платочками (почему-то у всех женщин оказались белые платочки). Нет ни одного раздраженного, злорадного или недовольного лица. Пришли все, даже дети. От взглядов, устремленных на ревущее пламя, пожирающее погибших, Адаму стало стыдно за то, что еще минуту назад он ненавидел людей, пришедших на похороны.

С треском прогоревшего дерева погребальный костер просел внутрь, пламя уже не бушевало вовсю, просто горело.

До тех пор, пока от пламени не осталась груда раскаленных добела углей, ни один человек не ушел. Все стояли, как один, неотрывно следя за искрами погребального костра, взлетающими в пасмурное серое небо.

Теперь, в три часа дня по местному времени, после похорон, Адам, Майкл и Ричард стояли на обзорной площадке Башни, хмуро глядя на солнце, скрытое грядой низких серых облаков.

– Мы можем растянуть продовольствие до следующей весны, если будем экономить, введем нормированное питание, – сказал Вейно.

– Вряд ли это выход, – заметил Майкл, закуривая, – полуголодный человек плохо соображает, хуже работает. А голодный солдат – это вообще не солдат.

– План был нормальный, просчитанный до мелочей, – сказал Адам, – мы собирались установить внешний периметр до августа, одновременно со строительством домов на месте палаточного городка. А теперь объем работ возрастает вдвое и все из-за этих хитрых тварей, черт!

– Да, кто бы мог предположить, что волки смогут валить деревья, – сказал Ричард.

– Теперь мы потратим как минимум два дня на то, чтобы перенести ограждение поближе. Если переносить ограждения – значит, никакой работы в лесу. Если никакой работы в лесу – значит… – Адам замолчал – говорить было нечего.

– Ты боишься оставить на охране только два батальона? – спросил Майкл.

– Конечно, если переносить ограду, значит, нужно посекционное отключение периметра. Допустим, что все пройдет хорошо. А если что-нибудь пойдет не так? Я не могу рисковать, посылая с людьми в лес один батальон. Вдруг на них нападут в то время, когда мы будем возиться с забором? Что тогда? Что, если я пошлю еще один батальон на выручку, а волки налетят еще и на отключенный периметр?

– Все понятно, Адам, никто не будет работать в лесу, пока мы не разберемся с заграждениями, – видя, как волнуется Адам, примирительно сказал Майкл.

– Ну, а ты, советник по обороне, что ты собираешься мне сказать? – спросил Адам у Вейно. – За две недели от тебя не слышно никаких предложений, кроме минирования.

– Чего ты злишься, Адам? – вскипел Ричард. – Я сразу сказал, что мне проще быть снайпером, чем советником. Если я тебя не устраиваю, то снимай с должности, а я снова возьму в руки винтовку. Может быть, от меня там больше пользы будет.

– Да что ты говоришь?! – закричал, распаляясь, Адам. – Вы молодцы, как только задницу припекло – так сразу в кусты: «Снимай меня, Адам, снимай». Ну, поснимаю я вас, хрен с вами, а кто воевать будет? Наши белые халаты?!

– Успокойся, Адам, эта истерика ни черта тебе не поможет, – спокойным и уверенным тоном сказал Фапгер, становясь между друзьями.

Адам замолчал, рывком отвернулся, тыльной стороной ладони вытирая рот. Ричард стоял, нахмурившись, глядя в сторону.

– Простите меня, – глухо сказал Адам, не оборачиваясь, втянув голову в плечи.

– Простите меня, – повторил он, поворачиваясь и подходя к Ричарду. – Прости, Ричи, и ты, Майки, простите меня.

– Ладно, – сказал Ричард, – проехали.

– Проехали, – улыбаясь, сказал Майкл, встряхивая Адама так, что у него хрустнули кости.

– Не раздави, медведь, – прошептал Адам, пытаясь выдохнуть.

– Давай, Эйд, ты, как всегда раньше, подведешь итоги, а потом мы вместе подумаем, что к чему.

– Ладно, ладно, – начал Адам, застегивая куртку и засовывая руки в карманы – ветер наверху был сильный и холодный, погода портилась. – Прошло две недели, все шло по плану, иногда даже с опережением графика. Периметр работал надежно, лесозаготовки велись полным ходом. Скорее всего, за это время волки активно изучали нас, учились на ошибках и воспользовались нашими просчетами. Они показали нам, что мы не учли тот факт, что повредить заграждения можно, если этого сильно захотеть.

– А они этого сильно захотели, – тихо сказал Ричард.

– Вот-вот, захотели, именно захотели. Не проще ли было напасть на работающих в лесу? Не проще ли наносить точечные удары, убивать нас из засад, когда бригада лесорубов утром выходит в лес или возвращается в лагерь, что еще лучше – все устали, внимание ослаблено, хочешь только поесть да на койку упасть. А они потратили столько времени на подготовку нападения на лагерь, столько сил! Теперь, Майки, я стопроцентно уверен, что они разумнее, иногда даже умнее нас.

– Я в этом тоже уверен, Эйд.

– Они наверняка подумали: «Да, напасть на тех, кто работает в лесу проще». Пусть у нас тепловизоры, но что они могут дать нам, когда деревья в лесу растут так плотно? Что может дать нам наша техника, если они чуют нас за километр, а мы их не видим из-за деревьев? Они знали, что напасть в лесу проще, но, могу поклясться, что они знали и что мы это знаем. Они видели, как много солдат выходит с лесорубами в лес. Триста человек с оружием в руках, с гранатами, огнеметами. Что они могут сделать, если их всего шестьдесят или семьдесят?

– Откуда ты знаешь, сколько их?

– Снимки с дирижаблей, об этом они пока не догадались – дирижабли летают практически бесшумно. Так вот, еще я уверен, что они знали, как можно перебраться через ограду еще в тот же день, когда один из них поджарился на проволоке. Я прикинул по времени, когда смотрел, какие им пришлось вырыть ямы, чтобы свалить деревья. Им как раз хватило этих двух недель. Они знали, как мы реагируем на нарушения периметра, поэтому воспользовались одним деревом для отвода глаз, а другим для прорыва. Время и место прорыва к Двойке выбрано идеально. Значит, они тщательно все спланировали, совершенно правильно посчитав, что к охране периметра мы относимся не так тщательно, как при выходах людей в лес. Надо отдать им должное – им почти удалось сделать то, что они планировали. Им не хватило времени, да еще Жан постарался и успел вовремя.

– Теперь мы учли собственные ошибки – оттянулись назад и решили устраивать внешний периметр из расчета ширины коридора минимум пятьдесят метров, – сказал Майкл, закурив следующую сигарету от окурка предыдущей.

– Вот это и вывело меня из себя больше всего, – признался Адам, – это же в два раза, грубо говоря, больше работы. Мы прикинули по картам высоту деревьев и поняли, что, наверное, даже пятидесяти метров будет недостаточно. Ну, вырубим мы такие просеки, но как их нормально охранять? Я же вообще считал, что со временем мы откажемся от вооруженной охраны внутренних заграждений, станем охотниками в большей степени, чем солдатами, а что получилось? Сидим в глухой обороне, далеко не безупречной, как оказывается, и боимся нос в лес высунуть. А будем сидеть в обороне – то точно до зимы не управимся и зубы на полку положим.

– У меня есть две гениальные идеи, Адам, – довольно улыбаясь, сказал Майкл, глядя на него поверх струек сигаретного дыма. – Если эти две идеи окажутся нормальными, то ты пообещаешь, что выгонишь Ричарда на мой батальон, а меня возьмешь на его место.

– Ох, да заткнись ты, Фапгер, – засмеялся Ричард, услышав добрую насмешку в тоне друга, – если ты родишь действительно гениальную идею, хотя бы одну, так я сам уйду и выгонять меня не надо будет.

– Ловлю на слове, малыш Ричи, – усмехнулся Майкл.

– Лови сколько хочешь.

– Давай, Майк, не томи, – устало улыбнулся Адам.

– Нет, Эйд, я томить вас долго буду, так что терпите. Я говорить много не люблю, но когда меня прет, так я часа три трепаться буду.

– Ох, господи! – выдыхает Ричард.

– Вейно, заткнуться, руки по швам! – начал Майкл. – Меня те же самые противные мысли, что и тебя, Эйд, посещали. Мне все время казалось, что поступаем мы неправильно, пытаемся природу под себя переделать, хотя проще и выгоднее под нее подладиться.

– Это каким же манером под природу подладишься, Майки? Из огнемета, что ли? – съязвил Ричард.

– Нет, не из огнемета, мой слабоумный друг, – Майкл практически не отреагировал на Ричарда, – из огнемета хорошо боевиков из подвалов выкуривать, как в Сараево. Здесь думать надо, к чему ты явно не способен, – Майкл, улыбаясь посмотрел на Ричарда.

Тот, улыбаясь, промолчал и Майкл продолжил:

– Я, как и ты, Эйд, внимательно осмотрел ямы под деревьями. Но тебя больше интересовало, сколько времени волки копались в земле, а я обратил внимание на само дерево и его корни.

– Что ты заметил, Майк? – спросил Адам, когда Майкл снова прервался, чтобы закурить очередную сигарету.

– Я заметил, что деревья вокруг Пустоши – не такие здоровые, как те, что наши канадцы валят в лесу – корневая система не такая мощная. Да и сами деревья – умирающие. Может, это из-за воздействия Башни, не знаю. Но ведь мы знаем, что Башни выбрасывали излишек энергии в виде молний, поэтому на этой земле ничего живого вырасти не может – так верхний слой почвы выжжен. Я проверил почву на расстоянии сотни метров от периметра и понял, что в такой почве деревья плохо стоят, неуверенно, болеют много, засыхают. Дальше сотни метров все нормально, наши лесорубы говорят, что деревья здоровые, а сам Ферье признается, что когда мы там перейдем к выкорчевыванию пней, то намучаемся – дальше некуда.

– Ну, понял я, что волки смогли прорыв устроить, потому что земля им способствовала и сами деревья были такие, что можно было их свалить. Это я понял, дальше что?

– А дальше я, Эйд, тоже, как и ты, за карты местности взялся. Подробные такие карты, каждый метр видно, Варшавский неплохо постарался.

– Ну, постарался Дэвид, ну и что? Что ты, как актер-недоучка, паузы трагические на каждом слове делаешь?

– Какие мы нервные, – усмехнулся Майкл, – надо спать побольше. Ладно, тянуть не буду. Не нужно нам просеки прорубать, проволоку надо натягивать прямо на деревья и все.

– Ни черта себе предложение! – недовольно пробурчал Адам. – Нечего сказать, гениальная идея, как тебе, Ричи?

– А он прав, Адам, – взволнованно повернулся к Майклу Ричард, – я его понял.

– Что ты понял, малыш Ричи? – улыбнулся Майкл.

– Опасность того, что волки снова подроют дерево, чтобы прорвать заграждения, существует только в том случае, если они будут заниматься деревьями возле Пустоши. Ну, сами подумайте, какое дерево лучше завалить – прочно сидящее в земле с разлапистыми корнями или умирающее засохшее с неразвитой корневой системой, которое само по себе шатается?

– Мы-то, – постучал себя пальцем по груди Майкл, – уже подумали, Ричи.

– И что, тянуть линии прямо по лесу? – недоверчиво спросил Адам.

– Конечно, Эйд, я по карте посмотрел – леса тут густые, деревья растут тесно друг возле друга и растут так уже давно. Вот мы и будем тянуть не проволочную сетку, а отдельные секции – пять продольных протяжек и много поперечных коротких. Можно вообще постараться проволоку Нильсена колючей проволокой сделать, чтобы волкам труднее пришлось. Не надо голову сушить, где опорные столбы брать. Столбы вон, сами растут, – Майкл указал на лес.

– Проложим маршрут по тем местам, где нет засохших и мертвых деревьев. Будем тянуть проволоку зигзагами, чтобы нельзя было на нее деревья завалить, как бы они не старались повторить свой трюк. Будем тянуть по участкам, где дерево на дереве, как зубья в мелкой расческе, чтобы подкопаться нельзя было, – тихо, как будто бы разговаривая сам с собой, сказал Адам и улыбнулся:

– Ну, ты голова, Майки.

– Насчет подкопов ты правильно сообразил, старший, – ответил Майкл.

Казалось, похвала не произвела на него никакого впечатления.

– Протянем проволоку низко, возле самой земли, и Ричард прав, минировать надо у проволоки, с их стороны, чтобы не прокопались к нам. Они рано или поздно сообразят сделать что-нибудь подобное. Но с этим можно не спешить, минировать с умом, только открытые места. Не будут же они сквозь корни копать.

– Майки, – сжал его огромные ладони Адам, – ты сам, балда, не понимаешь, что ты сейчас сделал. Ты…

– Так, не надо слез, а то сам расплачусь, – добродушно расхохотался Майкл.

– Кто плачет, ты, здоровый бугай? – рассмеялся Адам, с удивительным облегчением чувствуя, как ему становится легче.

Просто Адам представлял себе, какой титанический сизифов труд пришлось бы проделать людям, сколько деревьев срубить, ежесекундно подвергаясь риску нападения волков, сколько времени и сил потратить только на то, чтобы огородить необходимый для выживания участок леса и все равно не быть уверенным в собственной безопасности.

– А насчет того, что нам больше охранять придется, не переживай. В лесу труднее устроить что-нибудь подобное, как с Двойкой, а на тот случай, если они все-таки захотят повторить, надо мобильные патрули устроить, все время внешний периметр патрулировать, чтобы они не смогли подготовиться, и все, – сказал Майкл.

– Ты что, мысли читать научился?

– Нет, у тебя и так на морде все написано, – улыбнулся Майкл.

Адам представил себе ряды едва слышно гудящих проволочных заграждений, опутавших и так почти непроходимую чащу леса своими смертоносными нитями. Он представил себе, как волки пытаются найти в этой смертельной паутине хотя бы малейшее отверстие, представил, как пытаются найти еще одно дерево, едва держащееся ослабленными корнями в земле – пытаются и не могут. Он представил себе их ярость от собственного бессилия и, не удержавшись, рассмеялся.

– Как только закончат переноску ограды, сразу же начнем работу в лесу, – довольно улыбаясь, сказал Адам, – пусть работает сразу два батальона, пусть все электрики бросают все дела, пусть каждый, кто может грамотно работать, займется внешним периметром. Зашьемся так, чтобы никто не пролез внутрь, чтобы мышь не пролезла, чтобы…

– Комар не пролетел, бацилла не проехала, – подхватил Майкл. – Нет, старший, тебе явно отдохнуть надо, а то ты несешь всякую чушь.

– Майки, ты гений.

– Я знаю. Вы только рассчитайте все так, чтобы проволоки хватило и чтобы хоть немного осталось.

– Сделаем, Майк, – сказал Ричард.

– Да, Ричи, пожалуйста, распорядись, чтобы аналитики рассчитали сколько чего и кого нам нужно, а мы займемся прокладкой линий.

– Я не понял, у вас что, рассеянный склероз? – деланно удивился Майкл.

– Ты это о чем?

– А моя вторая идея?

– Ричи, если у него имеется еще одна гениальная идея, так я сейчас в собственный карман начну прятаться. Ну, давай, Майки, вынимай еще одного кролика из шляпы.

– Идея вторая имеет отношение к войне. Наверное, вы все еще не понимаете, но мы столкнулись с проблемой партизанской войны. Волки, может быть, даже бессознательно, соблюдают главный принцип деконцентрации своих сил – они избегают прямых столкновений. Они распылены, а те случаи, когда вы могли заснять на фотокамеру их передвижения, я бы назвал счастливым стечением обстоятельств. Обычно противники открытого противостояния не собираются большими скоплениями собственных бойцов против превосходящей мощи противника. Понимаешь, Адам, – посмотрел на друга Майкл, – они действуют так же, как и мы – пользуясь здравым смыслом. Они безошибочно избрали линию поведения в этой войне. Так же, как вьетконговцы, они стараются нападать внезапно и превосходящими силами. Ты помнишь, какие потери сначала войны несли наши войска, гоняясь за призраками по джунглям, попадая в засады. Как наши попытались исправить ситуацию?

– Ковровые бомбометания по местам возможного нахождения противника, интенсивный сбор разведданных. Это, конечно, не полный перечень всех возможностей и средств, но все они сводились к одному – нанести массированный удар по местам наибольшего скопления противника, а потом – наступать. Еще неплохой мерой был захват населенных пунктов, но городские бои всегда чреваты большими потерями.

– Значит, ты помнишь основы, Эйд. Неплохо для старикана.

– Нашелся мальчик. Выкладывай свою идею, Майкл Фапгер, пока мы не разозлились на твои дешевые шерлокхолмсовские выходки.

– Нам тоже нужно собрать наших волков в одно, четко определенное место, желательно по нашему выбору.

– Ну и как ты собираешься это выполнить? – саркастически поинтересовался Ричард.

– Действительно, Майки, как ты сможешь заманить их в ловушку?

– Может, он будет бегать нагишом по лесам, соблазняя волков своим избыточным весом? – серьезным тоном сказал Ричард.

Адам рассмеялся.

– Избыточный вес у меня был только в возрасте трех лет, Ричард, – холодно ответил Майкл, – но, если ты так уверен в гастрономических пристрастиях наших друзей, то я согласен. Я вообще согласен на все, чтобы мы остались в живых и жили нормально.

– Прости, Майки.

– Я не обиделся. А по поводу приманки я хотел высказать кое-какие мысли. Аэрофотосъемка определила, что количество волков не больше шестидесяти.

– После боя их осталось сорок.

– Хорошо, пусть сорок. Мне кажется, что их должно быть намного больше, у них должны быть постоянные места обитания, пути миграций, правильно? Мы должны найти их сами. Я не имею в виду «наших» волков – напавших на Двойку. Мы должны найти их сородичей, которые не пришли на помощь.

– Ты уверен, что местные волки получили подкрепление? – спросил Адам.

– Да. Наблюдатели клялись, что с поля первого боя смогли уйти пятеро, может быть, семеро волков. Через две недели их уже шестьдесят. Это не могло быть местное племя, мы убили почти всех, я уверен, что там на поляне было все племя целиком. Значит, «нашим» волкам помогли. Нам надо задействовать дирижабль с радиоуправлением на коротких волнах, видеокамерами и, как минимум, двумя самодельными бомбами.

– Господи, Майк, а бомбы зачем? – удивился Ричард.

– Объясняю специально для тебя, Ричи.

– Вот спасибо.

– Пожалуйста. Мы должны провести разведку не маленькими дирижаблями, которых у нас три, а тем самым большим, который до сих пор лежит в третьем транспорте нераспакованный.

– А ты как про это дознался? – смущенно улыбнулся Фолз. – Об этом знали только я и Ричард.

– Элементарно, Ватсон. Ричард, наш пунктуальный снабженец, еще на Земле снабдил всех командиров батальонов перечнем имеющегося закупленного вооружения и оборудования. Так вот, на странице двенадцать в графе «Разведывательное оборудование» под номером десять указано: «Дирижабли, количество – четыре», а в скобках – расшифровка: «Три дирижабля с кубическим объемом таким-то» и один дирижабль с объемом, намного превышающим объемы трех своих младших братьев. Так что, если вы пытались какую-нибудь секретность соблюсти, так Ричи наш облажался по самые уши. Так-то, Вейно, – усмехнулся Майкл, снова закуривая, – будешь знать, как старших обзывать.

– Сам-то хорош, – усмехнулся в ответ Ричард, – взял и начальству застучал.

– Ладно, ты хочешь воспользоваться нашим тайным оружием, Майки. Позволь поинтересоваться, зачем? – спросил Адам.

– Мы должны воспользоваться дирижаблем, чтобы искать волков с воздуха. Младший Криди сможет с этим справиться, если ты ему поможешь, как уже помогал. Насколько я знаю, дирижабль может находиться в воздухе гораздо больше, чем самолет, поэтому он – идеальный разведчик. А бомбы нам нужны, чтобы спровоцировать волков. Мы должны установить внешний периметр, оттянуть у леса как можно больший кусок, и в это же самое время мы должны установить местонахождение и примерные районы обитания племен наших соседей-волков. После того, как мы стопроцентно обеспечим колонию жизненно важной территорией для лесозаготовок, развития сельского хозяйства, выпаса животных и прочего, мы должны нанести удары с воздуха по племенам, которые не втянулись в конфликт.

– Что-то я не пойму, Майк, извини, но если мы с ними не воюем, то зачем нападать на них? – спросил Адам.

Майкл помолчал немного и бросил окурок, докуренный почти до фильтра, в самодельную пепельницу из жестяной консервной банки.

– После Двойки я, лично для себя, понял одну важную вещь, Адам. Я понял, что они не остановятся до тех пор, пока не уничтожат нас или не погибнут сами. Поэтому никто из нас, тех, кто живет сейчас и будет жить потом, не будет чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока жив хотя бы один волк. Мы не можем себе позволить воевать с кучкой волков в сорок голов, рискуя потерять в лесу наших парней. Мы должны бомбить волков, не участвующих в войне, по одной простой циничной причине – рано или поздно все волки окажутся вовлеченными в борьбу против нас. Так что какая разница – спровоцировать волков сейчас преднамеренно или спровоцировать их позже, когда мы или наши потомки вторгнемся в их земли? Чем раньше мы разберемся с ними, чем больше волков за один раз мы сможем уничтожить, тем безопасней будет наше будущее.

– Ты хочешь повторить первую бойню, Майки?

– Да, – жестко сжал губы Майкл, – это ведь не метро, когда ты наступил кому-нибудь на ногу. Там ты можешь извиниться, а что сможем сделать мы? Поймать одного из волков, встать на колени и зарыдать в голос: «Прости, мы не хотели. Нас подставили, сказали, что вы страшные звери, что вы непременно нападете на нас. Поэтому мы сожгли и расстреляли вас. Мы умеем быть теплыми и пушистыми»? Так, что ли? Нет! Я думаю, что остальные племена дали «нашим» волкам несколько добровольцев от каждого племени, а сами просто выжидают, что им делать дальше. Но, если мы взорвем их, то у них не останется другого выхода, кроме как прийти к нам.

– И мы сможем выбрать момент, когда их будет много вокруг периметра и воспользоваться нашей авиацией, – закончил за Майкла Ричард.

– Вот именно, малыш Ричи. Или мы, или они.

– Я дам два месяца на установку внешнего периметра, – сказал Адам, – за это время мы должны сделать непроходимую, непреодолимую для них полосу отчуждения. Мы должны дать людям то, что обещали – безопасную жизнь.

– А еще мы должны заняться своим делом, Эйд, – сказал Майкл, – мы, все-таки, солдаты, а не охранники.

– Ты молодец, Майки, – посмотрел на него Адам, – ты хоть понимаешь, что ты сделал для нас всех?

– Сначала я предложил способ спасти наши задницы, а потом подкинул идею, как бы нам побыстрей распрощаться с ними, в смысле, с нашими задницами, – рассмеялся Майкл. – Я знаю, что я – гений, но согласен не кричать об этом на каждом углу, если мы сейчас пойдем в кабинет Адама и он достанет бутылку коньяка, чтобы нормально помянуть наших парней.

– Шантаж должностных лиц при исполнении служебных обязанностей, – протянул Адам.

– На Земле по тебе бы тюрьма плакала, Майк, – сказал Ричард.

– Хватит трепаться, Ричи.

– Ладно, Майк, – Ричард повернулся к Адаму – лицо Ричарда было абсолютно серьезным, – и ты, Адам. Я признаю, что Майкл оказался компетентнее меня, как советника по обороне, прошу освободить меня от занимаемой должности и назначить на любое другое место. Я мог бы принять батальон Майкла.

– Размечтался, – рассмеялся Майкл, – чтобы я отдал тебе свой батальон ради твоей должности тыловой крысы? Ни за что.

– Он оскорбляет меня, Адам, – лицо Ричарда по-прежнему оставалось серьезным, – я могу его застрелить?

– Вы вдвоем можете заткнуться и мы все можем пойти в мой кабинет, – невнимательно ответил Адам.

К ним приближался Рой Аттертон, старший сын Мамаши Аттертон.

– Здравствуйте, мистер Фолз. Мистер Вейно, мистер Фапгер, – поздоровался Рой, приподняв широкую ковбойскую шляпу.

– Здравствуйте, мистер Аттертон, – ответил Адам. – Чем могу вам помочь?

– Я хотел бы извиниться перед вами за поведение моей матери. Она старая женщина, немного не в себе, со странностями. Боюсь, что временами она ведет себя грубо по отношению к другим. Мы с братом не хотели оставлять маму, взяли ее с нами, но наши жены не могут с ней ужиться, а она делает все, что захочет. В ту ночь я дежурил в отряде приставов, но так получилось, что я стоял в охранении на другом конце лагеря и не проследил за матерью. Мне рассказали, что она устроила возле Двойки, сэр, поэтому извините нас за нее.

– Ну, что вы, Рой, – пожал его руку Адам, – ничего страшного не произошло. Кстати, вот – Адам протянул Аттертону револьвер, – ваша матушка обронила, а я замотался с делами, так и носил его при себе.

– Спасибо, сэр, – Аттертон взял оружие в руки и заботливо протер рукавом ствол.

– Это отцовский кольт, – он слегка улыбнулся чему-то своему, – ма взяла его себе после смерти отца. Странно, они никогда не могли жить спокойно, все время ругались друг с другом, а когда отец умер, ма и тронулась слегка. Наверное, она все-таки его сильно любила.

– Наверное, – улыбнулся Адам.

– Я пойду, мистер Фолз. Спасибо, что сохранили кольт – он мне дорог.

– Не за что.

Аттертон снова приподнял шляпу на голове и ушел.

– А что случилось? – поинтересовался Ричард.

– Когда напали на Двойку, Мамаша Аттертон чуть бунт не подняла в лагере. Ей, видите ли, сирены и стрельба спать мешали, – улыбнулся Адам.

– Ну, а ты что?

– Дал посмотреть, что там случилось.

– А ты жестокий человек, Адам, – сказал Ричард.

– Ага, послал невинную старушку полюбоваться на тот кошмар, что оставили за собой волки, – поддержал Майкл.

– Я вижу, что вам коньяк мой уже не нужен? – с неподдельным интересом спросил Адам.

– Нужен, нужен…

Ограду переносили два дня. Два батальона одновременно охраняли узкие участки периметра, на которых не подавался ток. Батальон Дюморье остался в резерве и был пополнен добровольцами из числа приставов. Хотя Адам Фолз не отдавал приказов о пополнении, люди решили так поступить сами, прекрасно понимая важность стабильной защиты колонии.

В конце первого дня переноса заграждений Адам нашел Джека Криди на уровне вычислительного центра. Джек сидел напротив Дэвида Варшавского и внимательно слушал.

– Вся сложность заключается в том, что нам нужно преобразовать радиосигналы передатчика в машинные коды. Когда у тебя пульт дистанционного управления моделью, тебе проще, правда? – говорил программист.

– Ага. Сам видишь, на какой высоте летит самолет, с какой скоростью.

– Вот, а нам нужно составить простую программу, которая поддерживала заданные параметры полета по замкнутой окружности, центром которой является Башня.

– Ну, как продвигаются дела? – спросил Адам.

Джек с улыбкой повернулся к нему:

– Неплохо, Адам. Дэвид говорит, что сможет заставить летать сколько угодно самолетов. А наблюдатели просто будут сидеть за экранами и смотреть, что показывают видеокамеры.

– Дэвид, Джек тебе еще нужен?

– На сегодня уже нет, мы уже разобрались с механикой. Теперь дело за программированием, – ответил Варшавский.

– Дэвид, можно, я подойду к тебе завтра с утра?

– Хочешь, чтобы я показал, как мы будем составлять программы?

Джек энергично закивал.

– Тогда – завтра в девять.

Когда они вышли из вычислительного центра, Адам остановился в коридоре.

– Джек, нас тобой ждет трудная работа. Есть дело, в котором нельзя допустить ошибок.

– Что за дело? – спросил Джек и Адаму понравилось, что Джек отнесся к его словам серьезно и без излишнего мальчишеского рвения.

– У нас есть еще один дирижабль, он больше, чем все остальные. Он может поднять груз около сто пятидесяти килограммов. Первоначально мы собирались отправить на нем Ричарда в разведывательный полет, у нас была специальная одноместная гондола из стеклопластика, но теперь у нас другие планы.

– Снова дистанционная разведка?

– Схватываешь на лету. Скоро мы начнем прокладку внешнего периметра, прямо в лесу. Не будем рубить просеки, будем тянуть ограду прямо по деревьям. Ты знаешь, как опасно работать в лесу. Я хочу, чтобы ты научил Ричарда управлять маленькими дирижаблями, я тоже буду оператором.

– Что насчет большого дирижабля?

Адам смотрел на Джека Криди-младшего с таким чувством, как будто вместо вчерашнего подростка, впадающего в депрессию из-за неудач на работе, перед ним стоял взрослый человек, способный и побеждать, и достойно проигрывать. И Адаму это очень нравилось. Нравилось, как Джек предвосхищал слова и действия Адама так, как будто им не требовались лишние разговоры.

– У тебя будет задание потруднее – искать других волков. Будем работать посменно, вахтами по четыре часа. Ричард и братья Томпсоны, если ты поручишься за них, будут вести разведку в лесу рядом с периметром, там, где будут вестись работы.

– За Фреда и Роджера я ручаюсь, – уверенно сказал Джек. – Они хорошо работают в паре. Я им мозги вправил немного, теперь они понимают, что к чему, никакого баловства.

– Хорошо. Нам с тобой придется вести большой дирижабль далеко отсюда, километров за сто – сто пятьдесят, не меньше. Дальняя разведка – дело трудное. Предстоит работать и днем и ночью. Справишься?

– Да.

– Я договорюсь с Ричардом, мы будем работать ночью, чтобы ты смог отдыхать.

– Не надо!

– Нет, надо, не будь ребенком. Ты – единственный человек, который может заставить эти штуки летать и мне не надо, чтобы ты угробился на работе еще до тех пор, пока надумаешь жениться.

– Мне еще этого не хватало – жениться! – фыркнул Джек.

– Ты понял, что я хотел сказать?

– Да. Днем мы ведем большой дирижабль посменно, ночью вы меняетесь с мистером Вейно.

– Да. Предложения, идеи есть?

– Ага. Хочу назвать большой дирижабль «Титаном», а маленькие – «Касперами», а то у меня от этого слова «дирижабль» уже язык ломается пополам.

– Принято, – улыбнулся Адам, – что еще?

– На «Титан» надо будет поставить дополнительные баллоны с гелием, чтобы он мог дольше продержаться в воздухе.

– Это надо решить с механиками и Ченем.

– Решим.

– Что еще?

– Мне надо будет прогнать «Титан» в пробный полет вокруг периметра, я должен к нему привыкнуть.

– Должен привыкнуть не только ты один, а еще я и Ричард.

– Конечно, Адам. Что будем ставить для работы?

– Тепловизоры, видеокамеры с большим разрешением, возможно, взрывные устройства.

– Бомбить будем? – скупо, по-мужски, усмехнулся Джек. – В лесу бомбить трудно: можно запросто в деревья все сбросить и – привет, пока.

– Бомбить мы будем только когда надо и когда будет возможность. Никто не собирается выбрасывать взрывчатку наобум.

– Хорошо. Бомбосбрасыватели я уже сделал, все устройство полностью сдул из книжек про военные самолеты.

– Правильно, нечего все время велосипед изобретать.

– Кто будет делать бомбы?

– Арнольд Густафсон. Ты его знаешь?

– Да, он вместе с моим отцом в батальоне Майкла служит.

– Уже нет, – усмехнулся Адам, – с сегодняшнего дня я его начальником группы саперов сделал, нечего ему без толку голову в лесу подставлять, а то так вообще скоро без специалистов останемся.

– Что-то грандиозное затевается? – с улыбкой прежнего веселого Джека, спросил мальчик.

– Да…

Адам собрал на первом уровне Башни весь техотдел в полном составе, всех командиров батальонов и рот, всех врачей и медицинский персонал. От гражданских колонистов присутствовали Джек Криди-старший, бригада Ферье, братья Аттертон и кое-кто из приставов. Вокруг ярко светящейся колонны источника Силы собралось около сотни человек, было довольно тесно, но никто не жаловался. Не было слышно даже обычных для таких собраний шуточек Ферье – момент был слишком серьезным для пустого трепа.

Фолз вышел вперед.

– Я думаю, что все вы знаете, как у нас обстоят дела. Мы должны до начала первых заморозков отвоевать у волков жизненно необходимое для нас пространство. По расчетам наших ученых, нам понадобится оградить участок леса диаметром десять километров с условным центром – Башней. Это значит, что нам придется протянуть как минимум шестнадцать километров внешних ограждений плюс двадцать километров силовых линий для подачи напряжения на периметр.

– Ого! – выдохнул кто-то.

По толпе собравшихся прошел гул.

– Всего, значит, тридцать шесть километров, – считал вслух Верховин, – нам нужно успеть протянуть ограду за двести десять дней. Нам придется проходить в день не менее двухсот метров, чтобы уложиться в срок.

– Ничего себе! – снова послышалось в толпе.

– Вас смущают цифры, – возразил Адам, – а если вы вспомните, как вы трудились в первый день высадки, то поймете, что работали с гораздо большей скоростью.

– Мы работали совсем рядом с транспортами и проложили около четырех километров внешней ограды за двенадцать часов. Нам помогали почти все военные и добровольцы – сказал Верховин.

– Вы забываете, Николай, что ваша бригада электриков работала над протягиванием силовых линий, а только ограду устанавливали солдаты. Вы протянули, в общей сложности, шесть километров проводов без всякой помощи со стороны.

– Но мы же просто растягивали кабели с заготовленных еще на Земле монтажных катков, – сказал Верховин, – тут было проще, мы просто подтягивали кабеля к участкам периметра, а основной работой было подключение. Солдаты разворачивали уже готовые секции проволочных заграждений, мы подключали сектора поочередно, это было несложно. К тому же мы работали под охраной, на открытой ровной местности. А теперь нам придется работать в лесу, где, согласитесь, условия для работы не самые подходящие.

– Вот поэтому я и собрал вас всех, чтобы предложить вам план действий, разработанный руководством техотдела и командиром первого батальона, Майклом Фапгером. Для прокладки заграждений внешнего периметра нам придется задействовать все мужское население колонии, способное носить оружие и работать с инструментами. Мы должны вывести в лес как можно больше людей, естественно под надежной защитой трех батальонов сразу.

– А кто же будет охранять людей? – выкрикнул со своего места старший Криди, выразив общее мнение.

– Послушайте меня, пожалуйста, и не перебивайте, – сказал Адам, обводя взглядом собравшихся.

Нестройный гул громких и не очень разговоров затих.

– Спасибо. Я хочу сказать, что у нас осталось продовольствия до следующей осени, при нормальном планировании, разумеется. Мы приехали сюда, надеясь на то, что мы сами будем снабжать себя охотой в этих лесах и устройством земельных участков для фермерских хозяйств. К сожалению, ситуация складывается так, что мы не способны заняться ни тем, ни другим. Мы увязли – это факт, от этого нельзя просто отмахнуться. Для того, чтобы обезопасить население колонии, дать свободу для работы наших фермеров, внешний периметр нам просто необходим. Джек, что тебе проще – спросил Адам, – каждый день с утра до вечера косить траву под охраной солдат или просто выгнать стадо в лес, не опасаясь, что от тебя и твоих коров останутся рожки да ножки?

– Ясное дело, что пасти стадо проще всего, – почесал в затылке Криди, – так ведь для этого нужна защита.

– Для этого нужен периметр, Джек, надежный, непроницаемый барьер, чтобы волки по одну сторону, мы – по другую. Для создания внешнего периметра нам всем нужно будет напрячься и помочь нашим энергетикам и электрикам. Для нашего будущего нам нужно отвоевать кусок земли у местных лесов. И сделать это нужно как можно скорее, не растягивая до зимы и заморозков. Поймите, что это замкнутый круг. Чем раньше мы замкнем кольцо защиты, тем раньше наши лесорубы смогут приступить к нормальной работе. Чем раньше мы приступим к лесозаготовке, тем раньше сможем начать капитальное строение жилых домов и подсобных помещений. Чем раньше мы построим дома – тем спокойнее будет людям. Чем скорее мы построим надежный периметр, тем скорее мы сможем приступить к охоте – не только на волков, но и другую местную живность, и, значит, обеспечить колонию продовольствием и сберечь привезенные с Земли продукты на экстренный случай. Всем, надеюсь, это понятно?

Фолз снова обвел взглядом присутствующих.

– Да понятно, Адам, – проворчал Криди, – ты лучше говори, что делать надо, а мы уже напряжемся.

– Сразу хочу извиниться за то, что я говорил раньше по поводу трех батальонов. Конечно, один батальон мы должны оставить на охране внутреннего периметра. Мы перенесли ограду внутрь нашей территории и волкам не удастся повторить свое нападение. Они не смогут больше незаметно и безнаказанно воспользоваться нашей беспечностью, но я прекрасно понимаю ваши опасения и оставляю один батальон для охраны базового лагеря. Теперь по поводу работ в лесу. Я предлагал задействовать всех мужчин, способных держать в руках оружие и применять его. Для этого мы еще на Земле сделали все необходимое. Я хочу привлечь всех, кто чувствует в себе силы, для работы над внешним периметром. Что трудного в том, чтобы протянуть пять-шесть рядов проволоки между двумя стоящими рядом деревьями и переплести эти ряды кусками проволоки между собой, чтобы создать изгородь, сквозь которую не сможет перебраться ни один волк? Для этого не надо быть электриком, для этого надо иметь только руки, ноги и голову на плечах. Я предлагаю работать двумя группами – первая группа начинает прокладку изгороди под прикрытием своего батальона, вторая группа – электрики и их охрана второго батальона, будет заниматься прокладыванием линий электропередач.

– Я бы предложил тянуть электрокабели по деревьям, как можно выше от земли, – предложил Верховин.

– Это на ваше усмотрение, Николай. Теперь я хочу, чтобы вы дали мне ответ – принимается ли этот план или нет. Борис Сергеевич?

– Я поддерживаю ваш план, Адам, – спокойно ответил Мазаев. – Мы прибыли сюда, чтобы основать колонию, это – наш следующий, самый важный шаг. Поэтому я – за.

– Вы выражаете мнение всего техотдела?

Мазаев повернулся к своим коллегам:

– Прошу высказаться всех, кто против предложенного плана.

Многие ученые скупо улыбнулись в ответ.

Мазаев обернулся к Адаму:

– Я не вижу желающих.

– Хорошо, спасибо, профессор. Росселини?

– Это будет непросто, Адам, но я никогда не боялся никакой работы, – ответил Бенито Росселини, горделиво вздернув двойной подбородок.

Адам кивнул.

– Николай?

Верховин молча кивнул.

– Хорошо. Джозеф, Жан? – спросил Адам у Ричардсона и Дюморье, стоявших рядом со скрещенными руками на груди.

Ричардсон посмотрел на Дюморье.

– Я хочу только одного, Адам, – тихо сказал Жан, – я хочу очистить леса от этих тварей. Для этого я готов сделать все, что в моих силах. Так же думают и мои солдаты.

– Мы знали, зачем мы сюда летим, Адам, – добавил Ричардсон. – Кому нужны солдаты, отсиживающиеся за проволокой под напряжением? – он пожал плечами и замолчал.

– Джек Криди?

– Я поговорю с людьми, Адам, – сказал Криди, – скажу им, что ты предлагаешь. За всех сразу не скажу, но я и все приставы в любое время в твоем распоряжении.

– Мы тоже не будем стоять в стороне, Адам, – сказал Люк Ферье.

– Спасибо, друзья. Прошу простить меня за излишнюю резкость, но вы должны меня понять. Завтра и послезавтра мы все будем готовиться. Отдел планирования должен разработать подробную схему работ вплоть до выбора отдельных деревьев на наших картах, Патрик Донован и Сет Албин – это ваше задание. Справитесь?

– Без проблем, – ответил Донован, энергично обрабатывая порцию жевательной резинки мощными челюстями.

– Механиков и электриков прошу подготовить планы работ на внешнем периметре. Учтите все – наличие необходимых рабочих материалов, инструментов, трансформаторов. Попробуйте рассчитать, сколько вам потребуется людей, чтобы уложиться в срок. Джека Криди я хотел бы попросить как можно скорее подобрать бригады для работы в лесу – из гражданских добровольцев, разумеется. Еще уточни, пожалуйста, не согласятся ли ваши приставы взять на себя охрану внутренней ограды. У меня все. Прошу всех приступить к работе немедленно…

Через три дня в лес вышли все три батальона, около тысячи вооруженных солдат с винтовками, автоматами и пулеметами покинули базовый лагерь. Приставов во главе с Джеком Криди-старшим, рвавшихся в лес, удалось уговорить остаться на охране лагеря. Большую часть солдат своего батальона Майкл отправил на границы внешнего периметра для пополнения батальона Дюморье, остальные перешли к Ричадсону, его «подопечные» электрики начали работу над выводом электрокабелей за пределы базового лагеря.

Над каждой группой на высоте двухсот метров медленно кружили «Касперы». Адам вместе с младшим Криди вволю посмеялись над этим названием, но Джек настоял, чтобы черные обтекаемые торпеды были названы в честь самого дружелюбного привидения в мире. Мини-дирижабли в чем-то похожи на призраков: они беззвучно летят в небе, почти незаметные с земли. Кажется, что они зависли в воздухе без движения, но это не так. Операторы уверенно направляют их почти бесшумный полет – слышен негромкий гул электродвигателей, напоминающий шум новых миниатюрных вентиляторов.

«Каспером-1», сопровождающим группу Ричардсона, управляет Ричард, освоивший управление за каких-нибудь три часа; другим попарно, – Фред и Роджер Томпсоны.

Со стороны это кажется смешным: взрослый человек в форме, сидящий за компьютером, сжавший в руках ручку управления и двое мальчишек за его спиной, занятых тем же. Кажется, что взрослый отец присоединился к игре сыновей.

Но, если присмотреться к выражениям лиц мальчиков, то видно, что они увлечены не игрой. Братья знают, что там, внизу, под «Каспером», находится их отец. Им неизвестно в точности, где он – все люди с высоты выглядят для них одинаковыми фигурками, похожими на игрушечных солдатиков.

Но отец может оказаться на месте любого из этих суетящейся или неподвижно замершей фигурки. Братья сознают важность выполняемой работы, они держат в своих руках жизнь своего отца. Ни малейшая деталь не ускользнет от их цепких глаз, пристально обшаривающих каждый миллиметр поверхности экрана с панорамой леса, передающейся с высоты двухсот метров с помощью чувствительных фотообъективов. Один из них, свободный от управления, сидит на стуле рядом с братом, положив голову на сжатые кулаки. Он смотрит на экран тепловизора, чтобы не пропустить приближение огненных четвероногих точек, который могут в луюбую секунду появиться со стороны леса.

Ричард отрывается от своего экрана и оглядывается назад. Секунду-две он смотрит на мальчиков, улыбается чему-то своему и возвращается к своей работе. Вейно вспоминает фильм, который он видел на Земле, «Город Ангелов». Мальчики с серьезными, немного уставшими лицами, прильнувшие к экранам мониторов, кажутся ему ангелами-хранителями, держащими свои руки на плечах вверенных им людей.

Наземные группы действовали по старой схеме: солдаты окружали участок работ плотным кольцом, наблюдателей с термооптикой распределяли так, чтобы покрыть как можно больший сектор. Старались располагаться так, чтобы видеть, как минимум, двух соседей справа и слева. Солдаты предпочитали выбирать позиции так, чтобы иметь за спиной дерево – когда прижимаешься спиной к шершавому надежному стволу, появляется уверенность, что сзади на тебя не выпрыгнет враг.

Электрики взялись за дело. Монтеры нацепили на ноги стальные крючья, обхватили деревья толстыми кожаными ремнями.

Дальше просто: вонзаешь крючья поглубже в кору, подтягиваешь выше по стволу ремень, подтягиваешься, снова – крючья, снова – выше ремень. Спину оттягивает тяжелая сумка с инструментами, специальные карманы на груди комбинезона тоже забиты до отказа, сзади на поясе закреплен кабель. Ползешь вверх по дереву, как улитка, медленно и упорно. Бригадир кричит снизу: «Хорош, можно крепить». Достаешь крепежные крюки, вытаскиваешь из ременной подвески на груди молоток. Примеряешься и начинаешь мощными, расчетливыми ударами вгонять крюк в дерево. Тело откинуто назад, на страховочные ремни, мимо лица проносятся вниз хвоинки, сыплется откуда-то сверху древесная труха.

Крюк вбит. Рукой в плотной рабочей перчатке что есть силы дергаешь его из стороны в сторону: не подвел бы. Нет, держит надежно. Осторожно перебрасываешь через голову тяжелый кабель, стараясь не сбросить друзей с соседних деревьев – кабель один, одновременно его поднимают десять человек. Не очень хочется стать причиной срыва работы, поэтому приходится изворачиваться, как акробат в цирке на трапеции.

Ждешь, когда работающие внизу крикнут тебе: «Подтяни слабину»! Это значит, что твои соседи справа туго натянули кабель и ждут, чтобы ты сделал то же самое. Подтягиваешь провисающий участок справа. Сосед на дереве слева утвердительно машет рукой – «все в порядке, не волнуйся». Закрепляешь кабель на крюке, тщательно затягиваешь крепления. Вот и все, вытаскиваешь крючья из дерева, ноги немного дрожат, потому что обычно спускаясь, смотришь вниз, и в первый раз замечаешь, что ты находишься на высоте шести метров. Как бы не упасть.

Спускаешься вниз, соседи твои тоже спускаются. Бригадир бегает от дерева к дереву, проверяя работу – это единственное время, когда ему нужно спешить, чтобы не задерживать общий темп продвижения. Ты смотришь по сторонам и, удивляясь, думаешь, что на время работы наверху забыл о волках. Наверное, это к лучшему.

Бригадир кричит по рации командиру батальона:

– Можно идти!

Слышатся команды, солдаты поднимают оружие, направленное в сторону леса.

– Вперед! – кричит Ричардсон в микрофон рации.

Цепь ощетинившихся винтовочными стволами солдат перемещается вперед, к следующему участку. За цепью следует бригада электриков, они тоже вооружены, даже те, которым пришлось лезть на деревья – винтовки ждали их внизу вместе с «наземной» командой. Так начинается их рабочий день. Так он будет продолжаться до тех пор, пока не наступит время обеда.

На время перерыва кольцо охраны смыкается плотней. Вместе с монтажниками обедает половина солдат. Это самый опасный момент дня, поэтому солдаты едят торопливо, наспех проглатывая куски бутербродов и расходятся, уступив места своим сменщикам.

За десять километров от них бригада Росселини и добровольцы под прикрытием батальона Дюморье занимаются почти тем же, только обед проходит в более нервной обстановке. Солдаты с термооптикой на флангах с регулярностью в две минуты докладывали о приближении трех волков. Взволнованные голоса Фреда и Роджера Томпсонов, докладывающих о том, что группа из трех волков перемещается по кругу в сорока метрах от основной группы, вторили докладам наземных наблюдателей.

Реакция волков на работу людей в лесу раздражала командира: звери, быстро обходящие отряд, держась на большом отдалении, казались ему заботливыми овчарками-пастухами, обегающими подопечное стадо.

Если бы это было на Земле, Жан отправил бы группу, чтобы прочесать лес хотя бы на сто метров вокруг, но здесь он не хотел, да и не имел права рисковать.

После того, как обед закончен, командир приказывает всем растянуться цепью и держать дистанцию в метр. Первые солдаты не успевают еще растянуться на стандартные двадцать метров от остальной группы, когда соглядатаи исчезают.

По радио Томпсон слышит облегченные одновременные вздохи своих сыновей и ему становится как-то по особенному тепло.

– Мистер Дюморье, они уходят на север, с большой скоростью, – раздается в наушниках радиоприемника командира, постоянно настроенного на волну связи с корректировщиками, голос Фреда Томпсона, – через несколько секунд они выйдут из поля обзора.

– Спасибо, Фредди, держи нас в курсе – отвечает Дюморье.

– Обязательно, сэр.

– Держись, па, еще немного осталось, – это уже Роджер не утерпел.

– Спасибо, Роджер Томпсон, но не засоряй эфир, – по голосу Томпсона слышно, как он улыбается.

– Извини, пап.

– Чего ты возникаешь, Родж, мы же на работе?! – слышится раздраженный голос брата.

Все, кто подключен к этой импровизированной радиодискуссии, не в силах сдержать улыбки.

– А чего ТЫ вечно возникаешь, Фредди?! – огрызается Роджер. – Можно подумать, что ты здесь за главного!

– Так, – злость в тоне старшего брата звучит уже явственно, – если не заткнешься – надаю по голове, будь уверен.

Слышится заливистое хихиканье. Дюморье честно делает попытку сказать младшим Томпсонам, что они находятся в прямом эфире, но улыбка, растянувшая его губы практически до самых ушей, не дает ему это сделать.

Жан не помнил, когда ему в последний раз было так весело.

После того, как он потерял своих людей на Двойке и еще троих в госпитале, ему казалось, что он никогда в жизни не будет больше смеяться.

– Чего ржешь, балда? – Фред Томпсон.

– Знаешь, Фредди, – продолжая хихикать, говорит Роджер, – я, наверное, соглашусь, что я балда, если ты признаешь, что ты – больше балда, чем я.

– С чего бы это?

– Потому что у меня, в отличие от моего слишком умного брата, не включена кнопка передачи.

С едва слышным шипением «Черт!» Фред Томпсон исправляет свою ошибку и отключает корректировщиков от слишком затянувшегося разговора.

Почти все, кто получил удовольствие от этого интересного собеседования в эфире, с пунцовыми лицами умирают от смеха, хватаясь за животы. Томпсон, зажав рот рукой, подходит к своему командиру и видит, что этот Дюморье уже больше похож на человека, чем тот, который утром вышел в лес с маской ненависти на лице.

– Прости, командир, я своим оболтусам непременно намылю шеи.

– Не надо, Алекс, люди хоть от души посмеялись. Ладно, – проводя рукой по лицу, говорит Дюморье, – поднимай всех. Пора работать.

– Подъем, служивые! – раздается команда Томпсона, быстрым шагом возвращающегося на свое место. – Время не ждет!

Время действительно не ждало.

«Заградотряд», как в шутку кто-то прозвал бригаду работающих по установке заграждений, охраняемый батальоном Дюморье, работал по той же схеме, что и бригада электриков. Так же монтеры влезали на деревья, только вместо электрокабелей они использовали мотки проволоки. Здесь работа была сложнее: нужно было протянуть проволоку в семь продольных рядов, закрепляя ее на соседних деревьях, затем поставить у начинающего проявляться забора стремянки, с которых нужно было соединить продольные ряды сериями перемычек. Единственным упрощением по сравнению с работой электриков было то обстоятельство, что здесь не нужно было устанавливать изоляторы и следить за тщательным соединением всех звеньев проволочной «цепи».

Достаточно было убедиться, что надежно соединены хотя бы два соседних ряда, чтобы спокойно продолжить работу на другом участке.

За два часа до наступления темноты Жан Дюморье приказал завершить работу – он хотел иметь запас времени на случай непредвиденных задержек. Техники быстро собирали свой инструмент, с нарастающим опасением посматривая по сторонам. Росселини и Майкл Альто закрепляют на дереве аккумулятор Верховина, переделанный из автомобильного аккумулятора. Альто защелкивает на клеммах зубастые «крокодилы» электрических контактов и вопросительно смотрит на Бенни.

– Давай лучше вниз, дальше я сам, – ворчит Росселини.

Альто молча кивает и быстро спускается вниз. Росселини еще раз проверяет крепления и контакты, и набрасывает один из захватов на проволочном заграждении. Потом он переключает рацию на передачу:

– Всем отойти от ограды! Повторяю – всем отойти от ограды! Бригадирам подтвердить выполнение!

Он дожидается утвердительных ответов от всех трех бригадиров и осматривается по сторонам – Бенни имеет привычку проверять все сам. Видно метров на десять в обе стороны, это ему не нравится, но тут уже ничего не поделаешь.

Он повторяет три раза в микрофон: «Даю ток»! и, осторожно держась за изолированные пластмассой ручки захвата, дотягивается до верхнего ряда ограды. С сухим треском изгородь оживает – это практически незаметно неопытному человеку, но ток уже бежит по проводам, убийственными невидимыми молниями, ждущими свои жертвы. Стая мошкары натыкается на изгородь и исчезает, мгновенно сожженная током. Со стороны эта казнь микроскопических насекомых выглядит очень красиво – похоже на фейерверк, яркие брызги разлетаются в разные стороны, как метеоры в ночном небе.

Росселини очень осторожно, чтобы не задеть заграждения, спускается вниз, пользуясь не ременной петлей страховочного пояса, а специальными крючьями, прикрепленными к толстым кожаным перчаткам.

Солдаты терпеливо ждут, пока бригадиры доложат о готовности возвращаться домой. Сборы перед возвращением становятся уже привычной рутиной: перекличка гражданских, чтобы, упаси бог, не забыть никого, отдельная перекличка солдат. Дальше все как всегда: солдаты охраняют людей, устало бредущих домой после трудного рабочего дня. Усталость чувствуется не только из-за того, что работать приходится много, а еще потому, что, как бы ни старались люди забыть о возможной опасности, скрывающейся, возможно, за соседним деревом или в тени непроходимых зарослей, все равно тревога и постоянное напряжение не отпускают их.

Люди оставляют за собой полосу металлических нитей, опутавших деревья смертельной пародией на настоящую паутину, паутину без паука, готовую в любой момент убить…

Дюморье связался с Ричардсоном и сообщил, что его батальон возвращается на базу. До захода солнца осталось полтора часа.

Волки напали на батальон Дюморье почти сразу же после того, как работа была закончена. Люди не успели пройти и пятидесяти метров, когда двадцать волков выскочили из-за деревьев и попытались атаковать замыкающую роту охраны. Волки мчались совершенно бесшумно, их глаза были единственным светлым пятном на фоне их чудовищных страшных голов, их прыжки казались плавным завораживающим танцем. Они словно тени, бесшумно скользили над землей, казалось, их лапы вообще не касаются земли.

Волков не засекли с помощью тепловизоров. Если у солдат было время задуматься над этим обстоятельством, то им должно было бы показаться странным. Среагировала группа прикрытия быстро и слаженно: с флангов ударили два пулемета, трое в центре успели бросить в волков по гранате. Очереди снесли пятеро волков еще до того, как они смогли приблизиться вплотную. Как только упали первые волки, стая молниеносно разделилась надвое и попыталась уйти по прикрытие соседних деревьев. Им стреляли вдогонку и, кажется, попали несколько раз. На левом фланге двух особенно крупных волков смогли остановить в только в метре от цепи обороняющихся солдат. Когда последний волк упал – пули попали ему в грудь и голову, его передние лапы, вытянутые в последнем прыжке, достали до ботинок солдата, стоявшего впереди всех.

Нападавшие потеряли восемь своих сородичей, ни один из обороняющихся не был даже ранен.

Во время нападения на роту прикрытия, три остальные роты внимательно следили за лесом, опасаясь кругового нападения. Дюморье, успевший за тридцать две секунды активного боя, прошедшие с того момента, как первые волки выскочили из засады, подойти к тому месту, с которого рота прикрытия вела огонь. Ему показалась странным, что шерсть волков выглядела какой-то блестящей и серой, когда многие уже успели привыкнуть к тому, что шерсть волков черного цвета. Он подошел к трупу волка, к счастью, не успевшего добежать к его солдатам. Держа автоматическую винтовку в правой руке, Дюморье несколько раз с силой ткнул лежащего неподвижно волка в бок.

– Осторожней, сэр, – с опаской сказал солдат за спиной, – они могут притворяться.

Молодой парень, лет двадцати двух, тщательно целился в уже мертвого волка. Весь его вид выражал недоверие к действиям своего командира, столь пренебрежительно относящегося к хитрым зверям.

– Расслабься, Нортон, ты смотрел слишком много фильмов ужасов. Это только там какой-нибудь урод мог броситься на доверчивых болванов, после того, как ему наполовину снесли череп.

Под дулом винтовки странная «шерсть» стала трескаться, как выгоревшая на солнце старая штукатурка, и рассыпаться на отдельные куски, похожие на чешуйки.

– Что за черт? – пробормотал Дюморье и опустился на одно колено рядом с волком.

Он отложил винтовку в сторону и пальцами поддел кусок «шкуры». Кусок с еле слышным треском отвалился, обнажив черную настоящую шерсть, испачканную какой-то светлой, влажной на ощупь, массой.

– Это глина, сэр, – сказал Нортон, – черт меня подери, это глина…

– Да-да, Нортон, я тоже не пойму, какого черта эти зверюги вымазаны в глине от кончика хвоста до ушей, – Дюморье отбросил в сторону комочек и поднялся на ноги.

– Наблюдатели заметили по термооптике их приближение?

– Никак нет, сэр, они выскочили, как черти из коробки. Мы еле-еле успели открыть огонь.

– Хорошо, хоть успели, а то валяться бы нам вместо него, – показал на волчий труп Дюморье.

– Интересно, а наши мальчишки тоже проморгали их? – тихо спросил сам себя Дюморье, но Нортон подумал, что командир продолжает разговаривать с ним:

– А ведь точно, сэр, что же наши хваленые ди-джеи, заснули там, что ли?

Дюморье вызвал Томпсона:

– Алекс, свяжитесь, пожалуйста, с Ричардсоном, предупредите, что на нас напали.

– Я пытаюсь, сэр – бесполезно. Настройтесь на второй канал, сами поймете.

Дюморье повернул ручку настройки и услышал: «Вторая рота – сомкнуть цепь! Майкл! Майкл! Правый фланг, правый фланг! Черт побери!», пауза, прерывистое дыхание Ричардсона, связь прерывается, слышен только слабый треск помех.

– Алекс, продолжайте вызывать их, хотя, скорее всего, на них уже навалились наши хреновы звери.

Батальон Ричардсона действительно не знал о нападении на группу, работающую на ограждении. Волки напали на группу электриков примерно одновременно с нападением на людей Дюморье. На вторую роту, шедшую с левой стороны основной группы, напали тридцать два волка – так же внезапно и бесшумно. Наблюдатели и в этом случае не заметили приближения волков ни на термооптике, ни визуально. Волки успели преодолеть расстояние до роты охранения за считанные секунды и разорвали цепь охранения. Огонь открыли только несколько солдат. Нападение произошло на плохо просматриваемом участке леса – деревья росли слишком близко друг возле друга, отдельные группы солдат по пять-семь человек были разделены в то время, когда цепь огибала исполинские деревья примерно трех метров в диаметре. Поэтому сначала атака волков была успешной – они смогли убить одиннадцать человек: две соседние группы из пяти и шести солдат.

Волки появились как будто из-под земли. Они терпеливо ждали, пока солдаты второй роты сами подойдут к месту нападения, явно выбранному заранее. Наверное, волки видели, как люди мелькают за деревьями, то показываясь, то пропадая из вида. Выбрав самый подходящий момент, волки выскочили из своей засады. Им нужно было пробежать всего около десяти-пятнадцати метров, что было для таких великолепных бегунов сущим пустяком.

Первую группу из шести человек атаковали сразу десять волков, бегущих впереди. Они сбили солдат с ног, пропуская вперед своих сородичей.

Это было страшно – смотреть, как, как будто бы из ниоткуда, прямо перед тобой возникает темно-серая фигура, молча несущаяся к тебе огромными скачками, фигура, напоминающая бесов из преисподней с горящими желтыми глазами и низко опущенной головой на мощной шее, с перекатывающимися буграми мышц на загривке. С каждым прыжком волк оказывается к тебе все ближе, вот он поднимается на задние лапы, отталкивается от земли, посылая свое страшное тело в полет к тебе, беспомощно поднимающему оружие и понимающему, что уже не успеть.

Сейчас эти когти, как пружинные ножи, выдвигающиеся из мускульных сумок на передних лапах, распорют тебе живот. Сейчас эти клыки, показавшиеся из-под сморщенных черных губ, вопьются в твое горло…

Как это страшно – умирать, до последней минуты, еще до того, как, падая, ты почувствуешь боль, надеяться, что это всего-навсего сон, что сейчас ты с криком проснешься в своей кровати и скажешь: «Черт, вот это кошмар привиделся»!

Но умирая, они понимали, что все происходящее не может быть сном – во сне не бывает такой яростной кипящей, как раскаленное масло, боли.

Волки, прекрасно знающие местность, были отличными охотниками. Для них все было просто – выбрать жертву и бежать к ней, не отвлекаясь на крики умирающих сзади людей.

Сравнить ощущение стремительного бега по лесу можно только с тем чувством, когда стоишь на перроне вокзала в то время, когда мимо тебя на большой скорости проносится поезд – вагоны мелькают один за одним, за ними ничего не видно. На другой стороне перрона ты на доли секунды видишь людей – размытые силуэты, тут же скрываемые проносящимися мимо вагонами. Так же и люди, стоявшие чуть в стороне от основной линии нападения видели, как бегут волки, появляясь на долю секунды между деревьями и тут же пропадая.

Только те, к которым бежали волки, могли постоянно видеть своих врагов. Волки понимали, что показываясь людям за несколько секунд перед неминуемым нападением, они внушают своим жертвам ужас и панический страх. А что может быть лучше отупевшей от страха, потерявшей контроль над собой и ничего не соображающей жертвы, раздавленной ужасом предстоящей расправы?

Две группы сейров по пять волков каждая отделились от основной группы нападающих, чтобы атаковать солдат, бросившихся на выручку своим товарищам. Остальные занялись гражданскими, столпившимися между деревьями. Командир второй роты Дональд Седжвик отдал приказ сомкнуть цепь, но образовавшуюся брешь было практически невозможно заткнуть: солдаты на флангах не могли прицельно стрелять в волков из-за деревьев, а солдаты, находившиеся позади рабочих, опасались попасть в людей. Гражданские понимали, что им придется воевать самим. Многие, не имеющие боевого опыта, просто растерялись. Необстрелянные новобранцы тоже теряются в первом бою, особенно при внезапном нападении – не понимаешь, что происходит, откуда стреляют, крутишь головой по сторонам, как только что проснувшаяся ворона. А если еще учесть, что у страха глаза велики – то в том, что многие просто тупо смотрели, как подбегают к ним волки, не было ничего удивительного.

Седжвик несся к гражданским и орал во все горло: «Огонь, задрыги, огонь», но его послушались только несколько человек. Раздалось несколько разрозненных очередей, не достигших цели, потому что волки передвигались очень быстро. Звери прекрасно понимали: чем стремительнее они ворвутся в толпу, тем скорее они окажутся в положении, когда по ним просто не смогут стрелять.

На флангах вспыхнула ожесточенная стрельба, раздалось три взрыва гранат – в бой с волками, бросившимися в обход основной группы, вступили подтянувшиеся солдаты второй и третьей рот.

Все происходило так же быстро, как вспыхивает и загорается зажженная спичка. Волкам осталось пробежать метра три, когда властный голос позади людей крикнул:

– Ложись! – и добавил несколько кратких, но выразительных выражений.

Справа полыхнула огненная струя, мгновенно превратив бегущих волков в вопящие клубки пламени. Такая же стрела огня прочертила десятиметровую комету слева. Майкл Фапгер пинками растолкал рабочих и вышел вперед. На его спине квадратным горбом вздувался баллон с горючей смесью, превращая его в гигантскую пародию на Квазимодо. Майкл недобро усмехнулся и нажал на спусковой крючок огнемета, поводя оружием влево и вправо. Трое волков не успели затормозить, их задние лапы взрыли землю, пытаясь остановить неукротимую энергию бега и тут же их накрыла струя из огнемета Майкла. Слева и справа, обойдя толпу растерявшихся электриков, медленно шли вперед огнеметчики из спецкоманды Майкла, ни на секунду не прекращая поливать хищников огнем. Майкл тоже сделал шаг вперед. Огненный смерч прошелся по группе нападавших смертоносной дугой. В воздухе повис отвратительный запах паленой шерсти и горящего мяса.

Волки, первыми попавшие под огонь, сгорели почти мгновенно – раскаленный воздух сжег им легкие еще до того, как их шерсть успела вспыхнуть. Температура воспламеняемой горючей смеси была настолько велика, что ее можно было сравнить с температурой кипящего металла. Другим волкам повезло меньше – их тела горели дольше, чем тела погибших первыми. Процесс горения занимает какое-то время – ни одно физическое тело не может сгореть мгновенно, но вряд ли это было достойным аргументом для ослепших животных, в агонии мечущихся по поляне, натыкающихся друг на друга, на деревья, воющих от нестерпимой, неописуемой, пожирающей тело боли.

Майкл смотрел на то, как они падают на траву, как их глаза закипают, смотрел на то, как они умирают – и не испытывал никакого сожаления. Глядя на то, как огонь пожирает волков, он чувствовал примитивное, но от этого не менее приятное, удовлетворение, какое, наверняка, чувствовали наши предки, когда видели, как огромные, хищные звери, падают на землю, истекая кровью от ран, нанесенных копьями и стрелами с кремниевыми наконечниками.

Все было закончено очень быстро. Волки отступили так же стремительно, как и появились. Те, что вступили в бой с солдатами на флангах, потеряли восемь сейров убитыми – солдаты умело использовали гранаты и теперь одиночными выстрелами в голову добили трех умирающих волков.

Двое из них бессильно рычали на подходящих к ним людей, не в силах подняться с земли. Третий не рычал, но по его глазам было видно, чтобы он сделал, если бы не страшная рана в животе. Его добили издали, с трех метров – побоялись подходить ближе.

Сделав несколько шагов, Майкл увидел стоящего у деревьев прямо перед ним, метрах в двадцати, волка, внимательно и с ненавистью разглядывающего его, Майкла Фапгера.

Беглым взглядом Майкл оценил силу и мощь рослого волка, оценил бесстрашие и презрение, вполне ощутимыми волнами исходящее от неподвижно стоящего хищника и поднял огнемет повыше, приставив приклад к плечу.

Огонь огненной волной рванулся к волку, но не достал примерно на пару метров. Майкл учел ошибку и поднял огнемет повыше. Но и на этот раз огонь не достиг цели.

Волк даже не пошевелился, хотя Майкл видел, как сузились глаза сейра, почувствовав жар, исходящий от огненной струи. Майкл опустил оружие и впервые с уважением посмотрел на первого волка в своей жизни, посмотревшего ему, Майклу Фапгеру, человеку, прямо в глаза.

В его непроницаемых, как две светящиеся в темноте золотые монеты, глазах Майкл читал только ненависть и холодную, неукротимую, ярость. От неподвижной фигуры волка исходило ощущение какого-то неподвластного человеческой логике превосходства и силы.

Волк повернулся и одним прыжком исчез за деревьями. Майкл еще не знал, что судьба отныне странным и причудливым образом сплела его нить его жизни с судьбой этого волка, скрывавшего на своем левом плече, покрытом плотным слоем глины, полоску белой шерсти…

Дюморье хотел вызвать наблюдателей в Башне, но Роджер Томпсон, сменивший час назад своего брата, опередил его:

– «Каспер-2» вызывает «Команду-2»! «Каспер-2» вызывает «Команду-2»! Прием.

«Команда-2» – был позывной группы, работающей над ограждением, и батальона Дюморье.

– «Команда-2», Дюморье на связи. Прием, – ответил Дюморье.

– Я заметил, какое-то движение в лесу, сэр, но на тепловизоре я четко видел только людей. Тепловое излучение этих существ из леса было таким слабым и размытым, как будто бы это были какие-то очень мелкие существа. Я, на всякий случай, решил вас предупредить. Прием.

– Поясни, пожалуйста. Прием.

– Ну, – на секунду задумался Роджер, – контуры фигур были темными. Значит, холодные. Я даже не знал, что и подумать, сэр. В середине фигур наблюдались какие-то размытые, быстро пульсирующие теплые области, небольшие, размером не больше кошки. Я подумал, что это какие-то животные. Прием.

– Не волки? Прием.

– Конечно, же нет, мистер Дюморье, – в голосе Роджера ясно чувствовалась обида. – Неужели вы думаете, что я прозевал бы волков?!

– Нет, конечно, Роджер, не обижайся. Ведь ты заметил волков, круживших вокруг нас после часа дня. Прием.

– Так точно, сэр. Прием.

– Вот. Я хотел вызвать тебя, чтобы спросить, не заметил ли ты чего-нибудь подозрительного, но ты меня опередил. Прием.

– Что случилось, сэр?

– На нас напали волки, но почему-то их прозевали наши наблюдатели и не заметил ты. Прием.

– Ох, – услышал Дюморье, – а … – мальчик замялся.

– Я уверен, что это не твоя ошибка, Роджер, не переживай. Я думаю, что волки нашли способ обмануть наши детекторы теплового излучения. Прием.

– Да? – выдохнул Роджер. – А…?

– Твой отец в полном порядке. Прием.

– Спасибо, сэр, – голос был уже более уверенным.

– Переключи меня, пожалуйста, на Ричарда Вейно, Роджер.

– Да, сэр.

В динамике раздался щелчок и Дюморье услышал голос Ричарда:

– Слушаю тебя, Жан. Что у тебя?

– У тебя есть связь с «Командой-1»?

– На них только что напали, Жан. Джозеф только что сказал, что у них погибло одиннадцать человек.

– Дерьмо!

– Так что сам понимаешь, почему вы не можете с ними связаться.

– Что там было, Ричард, можешь сказать?

– Напали сразу много. Подождали, пока наши подойдут почти вплотную. Их не засекли наземные наблюдатели, я тоже никого не заметил. Волки успели пробиться сквозь цепь, почти успели врубиться к рабочим, но Майкл со своими «драконами» успел раньше. Выжгли всех, до кого дотянулись.

– Где на них напали?

– Рядом с внутренним периметром, полкилометра, метров шестьсот.

– Черт! Ладно, я отключаюсь, до скорого, Ричи. Конец связи.

– Держись, Жано. Связи конец.

– Томпсон, соберите людей. Пора идти, – приказал Дюморье.

Некоторое время он молча стоял, глядя на то, как командиры рот отдают команды, распределяя людей по флангам, как гражданские строятся в колонну по трое, во внутренней шеренге – рабочие, несущие складные лестницы и толкающие тележки с инструментами и мотками проволоки.

– Что-то я все-таки не пойму, сэр, – услышал он за спиной голос Нортона, – почему их не заметили раньше?

– Они все в глине, Нортон, – ответил Дюморье, рассеянно глядя на часы.

– Простите, сэр, но я…

– Они создали экран, не пропускающий наружу тепло их тел, – начал объяснять Дюморье, – они обвалялись в глине. Снаружи она засохла, но внутри засохшего слоя глина продолжала оставаться влажной. Поэтому их изображения на термооптике были размытыми и темными, температура наружного слоя глины была примерно равна температуре воздуха, может быть, меньше или больше, но не намного. Они находились в тени, не совершали резких движений, поэтому засохшая глина не отваливалась с них кусками и температура тела не повышалась. Так они обманули нас, Нортон.

– Но, сэр, разве звери способны на такое?

– Звери – нет, – рассеянно ответил Дюморье, с легким раздражением посмотрев на часы, – Чего там наши копаются?

Гражданские все еще строились.

– Бригадиры, – повысил голос Дюморье, – поторопите своих людей, если не хотите ночевать в лесу!

Наконец-то все готовы, бригадиры поднимают руки, докладывая о готовности. «Слава богу», думает Дюморье, подав знак роте авангарда начать движение, «хоть у нас без потерь. Каково теперь Ричардсону»?

Джозеф Ричардсон был, если можно так сказать, более профессиональным военным, чем другие командиры рот. Он воевал в двух кампаниях в Ираке, во время второй войны его рота часто вступала в бои с местными партизанами, теряя людей убитыми и ранеными, поэтому потеря бойцов здесь, на Лимбе, была для Ричардсона реальностью, которую нужно терпеливо принять. «В конце концов, он, Джозеф Ричардсон, не сможет поднять своих парней из мертвых», думал он. Это не значит, что ему безразлична их смерть, отнюдь. Просто из-за этого он не полезет на стенку, зная, что ему еще предстоит командовать другими людьми, и не сорвется, как сорвался Фапгер. «Сейчас Майк, наверное, рад радешенек, что командует огнеметчиками-»драконами". Отвечаешь только за два десятка человек и за себя. Хотя сегодня «драконы» поработали на славу, если бы не они, волки бы зарезали всех, до кого смогли бы дотянуться. Страшная вещь огнемет все-таки, не христианское это оружие".

Ричардсон на секунду представил, каково это – гореть, и поежившись, как от холода, отбросил эти поганые мысли. Сейчас ему надо было думать над тем, как бы вернуть людей в лагерь еще до наступления темноты…

* * *

…Сегодня мы потерпели поражение. Хоть мы и убили одиннадцать чужаков, но потеряли неизмеримо больше. Мы потеряли наших братьев. От этого мне хочется снова вцепиться в горло этим двуногим тварям так, как я сделал сегодня.

Мы ждали их, они должны были вернуться в свой «муравейник». Мы видели, как они целый день что-то делали в лесу, тянули своих металлических «змей». Мы кружили вокруг них, пытаясь понять, чем они заняты, но это было неважно. Нам было все равно, чем они занимались, они вышли в лес – это было все, что нам нужно было от людей.

Разведчики доложили, что группа людей, ушедших далеко в лес, занимается тем, что плетет металлическую паутину, подобную той, что окружает людской «муравейник», но только это паутина пока еще мертвая, а не живая, и не убивает людей, плетущих ее.

Еще разведчики сказали, что тех людей, которые не работали, а только охраняли тех, кто работает, было много, чуть больше, чем людей, развешивающих на деревьях черных металлических «змей». Поэтому я решил разделить стаю и большими силами напасть на меньшее стадо людей. Остальные пусть попробуют атаковать большое стадо.

Мы хотели наброситься на людей одновременно, чтобы они не смогли предупредить друг друга по своим черным вещам, разговаривающих между собой так, как разговаривают ночные летуны, охотясь за насекомыми. Черные маленькие вещи, легкие, как сухая листва, назывались на людском языке «радио». Я не совсем понимал, как работают эти вещи, потому что мой пленник, Докс, сам не знал этого.

Лежа в засаде, я с удовлетворением вспоминал, как мне удалось сломить человека Докса. Благодаря его слабой воле мне открылись тайные замыслы и коварные намерения захватчиков, я узнал много о волшебных вещах и страшном оружии. Волшебными я называл вещи, подобные тем, что давным-давно нам показывали наставники. Нам показывали серебристые тени, хватающие неосторожных, когда они проходили по тайным священным тропам. Нам показывали страшное оружие, способное превратить любое существо в прах с помощью убийственных белых лучей. Когда наставники не могли ответить на наши вопрос – «А как же работают эти страшные вещи?» – говорили просто и непонятно одновременно: «Волшебство».

У чужаков тоже были волшебные вещи, подобные этому «радио».

Ко мне неслышно подполз Этар, один из трех оставшихся в живых сейров моего племени.

– Белый, а зачем мы вывалялись в этой вонючей глине, как трехмесячные щенки? – недовольно проворчал он.

– Потому, что чужаки могут видеть нас в темноте.

– Но ты же говорил, что у чужаков плохой нюх, и зрение, и слух?

– Говорил, – согласился я, – поэтому у чужаков есть волшебные предметы, с помощью которых они могут видеть нас в темноте. Они видят не нас, а тепло наших тел. Глина, когда высыхает, сбивает их с толку и они нас не видят.

– Какие они коварные, эти люди, как змеи! – возмущенно фыркнул Этар. – У них, как у змей, есть ядовитые жала и хитрости им не занимать, как и змеям.

– Ты оказываешь чужакам слишком много чести, сравнивая их со змеями.

– А с кем же мне их сравнивать?

– Я сравниваю их с насекомыми – они так же неукротимы в своем стремлении захватить для своего племени побольше земли и их так же много, как и насекомых. И так же, как и насекомые, они безжалостны к своим врагам.

– По-моему, ты преувеличиваешь, Белый, насекомые ведь маленькие.

– А ты попробуй, полежи на траве вблизи муравейника. Не успеет пчела добыть мед из одного цветка, как ты вскочишь и будешь кататься по траве, чтобы стряхнуть этих самых маленьких врагов.

Мы, сейры, не знаем, что такое «смех». Об этом понятии я тоже узнал от Докса. Мы не умеем «смеяться».

Мы испытываем радость, мы способны ощущать эту приятную эмоцию. Если смотреть глазами людей, то они вряд ли почувствуют, смешно нам или нет. Мы чувствуем запах радости так же, как чувствуем запахи сна, бодрствования, ненависти, ярости, страха, сомнений. Теперь я чувствую запах радости, исходящий от моего друга.

– Хорошо, я понял тебя, Белый. Мы будем ждать, когда люди пойдут обратно?

– Да. Гонцы скажут нам, когда они будут возвращаться назад.

Вот так мы и ждали. Я принял решение напасть на тех людей, которые работали поблизости от «муравейника». Я рассудил, что вблизи логова они будут менее осторожны.

Мы услышали их приближение задолго до того, как они приблизились к нам. Мы терпеливо ждали, пока они не окажутся на нужном расстоянии от нас. Нам повезло. Люди с оружием в руках, их называли «солдатами», оказались на расстоянии двух прыжков от нас. Я бросился на чужаков первым. Короткий разбег, прыжок – и я сбиваю того, кого выбрал своей жертвой. Сила прыжка такова, что я перелетаю немного вперед и мне приходится разворачиваться. Взрывая землю задними лапами, я приземляюсь на грудь упавшему «солдату». В его глазах – только боль и удивление, но боли больше.

Наверное, мой рассудок все-таки помутился от всего происшедшего со мной за последнее время – теперь, каждый раз, когда я схватываюсь с человеком, я испытываю непреодолимое желание посмотреть в его глаза. Я бы слукавил перед собой, если бы сказал, что не знаю, почему я это делаю. Я прекрасно знаю, почему мне хочется смотреть в их глаза. Я смотрю в их глаза, потому что мне приятно наблюдать муку агонии, страшное понимание того, что это именно я терзаю их беззащитное податливое тело. Я люблю видеть, как глаза беспомощно застывают, подобно замерзающей зимой воде. Я смотрю в их глаза, потому что я вижу там себя.

Эта задержка спасает мне жизнь. Я слышу, как через меня перепрыгивают мои друзья. Они знают по опыту, что нам нужно быстрее смешаться с людьми, чтобы остальные побоялись использовать свое оружие. Пятеро уходят налево, пытаясь смять группу солдат, пятеро –направо, пытаясь проделать то же самое. Мы же бежим вперед, нам остается пробежать совсем немного, когда огонь охватывает первых из нас.

Я знал об этом страшном оружии. Оно было не таким опасным, как то, что стреляет пулями на большом расстоянии. Оно убивало на расстоянии десяти прыжков взрослого сейра. Одно дело – знать о том, как убивает оружие людей, а другое – видеть, как погибают твои друзья и сородичи, а ты ничем не можешь им помочь.

Огненными каплями падают глаза из глазниц моих друзей, кипит еще живая кровь в их телах, они задыхаются в бешеном огне. Я слышал их вопли, страшные от своей безысходности и обреченности, чувствовал запах обугливающегося мяса и костей. На поляне, на которой погибло мое племя, я видел страшные вещи, но ничего не могло сравниться с этими убийствами.

Пламя, в котором корчились сейры, опалило не только мои глаза, но и мое сердце.

Я видел, как вперед вышел один из людей, держащий в руках оружие, от которого противно воняло жидкостью, которая воспламенялась от едва заметного голубого огонька. «Огнеметом». Впервые я подумал, что люди дали этой своей нечистой вещи правильное название.

Я стоял и смотрел на этого человека, стоящего впереди стада испуганных (я чуял это) людей. Сквозь сводящий с ума запах сгоревшей плоти и паленой шерсти моих сородичей и смрад его оружия я ощутил его запах. О, я узнал этот запах! Ну почему не он стоял там, на месте этого молодого глупого чужака, не успевшего даже поднять свое оружие? Почему не его горло я разорвал своими зубами? Почему я смотрю в его пока еще живые глаза?

Это был запах моего врага.

Это он стоял перед нами на Пустоши в первый день.

Это он крикнул своим сородичам, чтобы они начали убивать нас.

Это он испугался нас тогда.

Это он стоял над трупом молодой яссы, когда я улавливал в нем смятение и странную непонятную жалость к моей мертвой дочери.

Это он бежал первым за мной в тот день, когда я захватил Докса. Запах его страданий я улавливал, когда издалека наблюдал, как он стоит над трупом Докса.

Но теперь я не чувствовал в нем смятения и страха. Теперь я чувствовал, как он ненавидит нас, чуял его восторг, когда он смотрел на тела моих погибших друзей.

Надо ли говорить, как я его ненавидел?!

Он увидел меня и его оружие дважды изрыгнуло пламя. Я знал, что ему меня не достать. Я остался стоять и продолжал смотреть в его глаза. Надеюсь, он осознал, какая жгучая ненависть кипит во мне. Я хотел показать ему, что еще ничего не кончено. Надеюсь, он это понял, потому что его восторг пропал, сменившись чем-то незнакомым. Я не знал запах этого человеческого чувства.

Когда я увидел, что к Моему Врагу подходят люди с оружием, я вспомнил, что другое их оружие может с легкостью меня убить.

Я бежал. Я бежал навстречу известию, что восемь сейров погибли при нападении на дальнюю группу. Я бежал, осознавая: люди могут догадаться, что глина, в которой измазаны наши тела, сбила с толку их волшебные вещи. Я впервые задумался над тем, что в этой схватке, растягивающейся на много дней, мы можем и проиграть…

* * *

– Ты уже знаешь о глине? – спросил Майкл у Адама Фолза.

Они стояли на обзорной площадке, дожидаясь того часа, когда Фолзу нужно будет сменить Джека Криди-младшего. Весь день, сменяясь через каждые четыре часа, они вели «Титан» на север по извилистой спирали, петли которой изворачивались с востока на запад. беспомощно Они периодически меняли высоту полета дирижабля, чтобы получше рассмотреть животных внизу.

– Да, – ответил Адам, – они перехитрили нас, теперь от термовизоров мало толка.

– С этим я, пожалуй, соглашусь. Никто из «касперов» не смог засечь волков сегодня. Ни Ричи, ни мальчики Томпсона. Я это не в укор говорю, а как бы констатирую факт. Я думаю, что термооптику есть смысл использовать с самолетов и дирижаблей. О них волки ничего не знают.

– «Знают», «не знают», – устало потер подбородок Адам, – откуда они могли вообще догадаться использовать что-нибудь для маскировки от инфракрасного излучения?

– От Докса, Эйд. Я уверен, что они смогли вытащить из него массу полезного.

– Может быть, они знают и о самолетах?

– Может, но термооптику на авиацию всегда есть смысл ставить. К тому же зимой термовизоры пригодятся нам, как никогда.

– Это еще почему?

– А ты попробуй, намажься глиной, когда на улице минус пять, – посоветовал Майкл.

Адам рассмеялся.

– Тем не менее им очень повезло. Они сразу положили одиннадцать наших. Никто и пискнуть не успел. Они даже стрелять не смогли, ни одного выстрела не сделали.

– Как ты?

– Нормально. Мои «драконы» сработали сегодня отлично, да и я новую игрушку проверил. «Запали ночь огнем, запали ночь огнем», – кривляясь, спародировал Майкл песню «Дорз».

– А если без шуточек?

– Если серьезно – то я не пожалел, что мы эти штуки купили. Когда мы начали поливать их огнем, так и перестал жалеть. Мы сожгли девятнадцать волков, восьмерых застрелили солдаты Ричардсона, еще восемь убили люди Дюморье. Итого тридцать пять. Если учесть, сколько волков мы убили, когда отбивали Двойку, то сколько волков осталось?

– От пятнадцати до двадцати, если учесть, сколько они успели натворить, когда прорвали периметр, – ответил, немного подумав, Адам.

– Умница, – просиял Майкл, – даже ты, Эйд, можешь считать в уме.

– Не зарывайся, Фапгер.

– Я просто хочу сказать, Эйд, что мы почти победили, – усмехаясь, сказал Майкл, – надо быть полным идиотом, чтобы повторить нападение с такими силами.

– Ну, хорошо, они не идиоты, мы с тобой неоднократно утверждали это. Они напали на первую команду, потому что там было меньше людей. Они, естественно, подумали, что напасть на вас проще, а на вторую команду они попытались напасть скорее наудачу. Они, наверное, передумали, если бы знали, что ты со своей блиц-командой присоединишься к группе, меньшей по численности, – усмехнулся Адам.

Майкл промолчал, ловко скрыв улыбку, закурив сигарету.

– Ты не думай, Эйд, мне жаль парней, что сегодня полегли, но это же случайность. Вся война – это смесь случайности, везения и собственных действий. Иногда ты стреляешь раньше и говоришь «вот какой я быстрый». Иногда в тебя стреляют раньше, чем ты сообразишь, и ты говоришь «Не повезло». Если, конечно, еще можешь говорить. Сегодня парни не успели, зато мы не спасовали и смогли за них рассчитаться.

– А что там было с рабочими?

– Да застыли они, Эйд. А что ты хочешь от людей невоенных? – сдвинул широченными плечами Майкл. – Я сам помню, как в первый раз застрял от страха, пока сержант мне по уху не заехал. Так что никаких претензий. Если бы кто-нибудь другой увидел, как они несутся, как смерч, так точно бы обделался. Кстати, несколько гражданских стреляли, но не попали – то ли сильно торопились, то ли психовали. Я на них орал, конечно, да что толку?

– Небось рад, снова в бой самолично ходить? По батальону не скучаешь?

– Нет, старший, я не командир, как Джозеф, Жан или Ким. Я просто солдат.

– Ты просто солдат с гениальными мозгами.

– Наконец-то мои мозги оценили по достоинству – хохотнул Майкл. – Если честно, по парням я не слишком скучаю, я же их каждый день вижу. А воевать я могу и в лес буду каждый день выходить.

– Ты смотри, не подпали наши леса, а то нам негде жить будет.

– Пока еще только весна – нормально. Если лето будет сухое, без дождей – тогда я огнемет скину и за пулемет возьмусь. Тьфу, на тебя, старший, – укоризненно посмотрел на него Майкл, – снова заболтал в сторону от темы. Мы же про волков говорили.

– О чем конкретно, Майк?

– О том, что их мало осталось.

– А-а, – протянул Адам, не удержав зевок – он не спал уже двадцать часов.

– Помнишь, я тебе говорил, что волкам, на территорию которых мы свалились, помогли соседние племена?

– Помню.

– Нам теперь надо себя осторожно вести, чтобы «нашим» волкам снова подкрепление не подошло.

– Не стрелять в них, что ли, при нападении? – саркастически поинтересовался Адам.

– Нет, стрелять мы будем. Это вам, стратегам дальней разведки, надо, чтобы «Титан» нашим нейтральным соседям не попался на глаза. И упаси бог вас, чтобы их бомбить до тех пор, пока мы внешний периметр не запустим.

– Ты совсем, что ли, Фапгер, нас за дураков держишь? Будем летать тихо-тихо, как летучие мыши.

– Лишь бы не так громко, как Бэтмен, – усмехнулся Майкл. – Нет, старший, все-таки могло бы быть хуже. Могло же «наше» племя ударить в набат, образно выражаясь. Собралась бы толпа тысяч этак пять…

– Ты думаешь, что их так много?

– Не знаю, Эйд, спроси у Сереги Дубинина, зря он, что ли, из лаборатории своей не вылезает. Так вот, собралось бы, ну не пять тысяч, а полтысячи волков. Так они в первый же выход в лес так бы нас обработали, что мало бы не показалось. А если бы к нам на Двойку заявилось сотни три таких тварей? Они запросто покрошили всех, кто не успел бы в Башне спрятаться.

– Твоя правда.

– А что там у тебя с Джеком?

– Ничего пока, ведем потихоньку. Если честно, то я не знаю, чтобы мы без Джека делали. Все на нем держится, он нас обучил, сам без дела не сидит с утра до ночи. Мы его с Ричардом вечером пытаемся из Башни выгнать, говорим, хоть дома ночуй. А он уперся и ни в какую. Говорит: «Не могу я „Титан“ бросить, я дома спокойно спать не смогу».

– Да ты что?

– Вот тебе и что. Поставили ему раскладушку в комнате контроля, он там и спит. Я его по утрам заставляю пробежку сделать вокруг Башни, а то он совсем к стулу приклеится.

Они замолчали. Майкл медленно, словно нехотя, выпускал дым из ноздрей.

– Джек молодец. Я даже никогда не предположил бы, что двигатели дирижабля можно на время выключать, чтобы не перегревались. Когда ветер попутный или поток восходящий, Джек двигатели выключает и «Титан» спокойно так парит. Там сверху такой вид прекрасный, Майк. Красота! Деревья высоченные до самого горизонта, на севере, километров двадцать отсюда, сеть таких маленьких озер, как будто кто случайно синей краской брызнул по зеленому фону.

– Вот, значит, где они могут глиной разжиться, – сказал Майкл.

– Я рад, конечно, Майки, что тебя снова посетила гениальная идея, но я тут о красоте толкую.

– Адам, из тебя поэт – как из пулемета швабра.

Они улыбнулись друг другу и Майкл сказал:

– Пойду-ка я загляну в госпиталь, посмотрю, что там как.

Адам тронул Майкла за плечо:

– Майки, ты только не обижайся, ладно?

– Чего?

– Ты что, в Марину Сергееву влюбился?

– Нет, Эйд, – улыбнулся Майкл, – она же Сергеева любит без памяти. Она просто так с ним разговаривает, что всем кажется, что они вот-вот поругаются. А на самом деле они так друг дружку любят, как будто первый месяц вместе живут. Они хорошие люди, Эйд. В первый день мне так погано было на душе, я к ним зашел, посидели немножко и ты не представляешь, как мне легко стало. Они и не утешали меня, и не жалели на словах, а легче стало так, как будто зимой у теплого камина отогрелся. Возле них всегда так тепло на душе становится. Вот я к ним и захожу иногда.

– Как они там? Я так зашился с делами, что ни черта не успеваю.

– Когда много раненых было, им тяжело пришлось. Им Джоана Ким здорово помогла, она с Сергеевым в соседних операционных наших зашивали. Марина легкораненым помогала, и еще две медсестры, Молли Додд и Сара Хайдер, то хирургам ассистировали, то раненых перевязывали. Одно могу сказать – с врачами нам тоже повезло, таких специалистов беречь надо.

– Побережем. Лучше бы их вообще работы лишить, разве что оставить роды принимать.

– Точно, старший. Ну, пока.

– Пока, Майки. Заходи завтра.

– Обязательно…

Вечером, за двадцать минут до заката солнца, колонисты снова хоронили своих солдат. Снова горел погребальный костер, снова искры взлетали в быстро темнеющее небо. Казалось, души солдат улетают в небо сверкающими огненными мотыльками. Гудело пламя, пожирая в своем очищающем от смерти огне тела молодых парней, которым не суждено было стать чьими-нибудь мужьями и отцами. Снова перед тем, как поднести пылающий факел к усеченной пирамиде, сложенной из дров, Адам Фолз вышел вперед, чтобы сказать прощальное слово.

– Я хочу, чтобы вы были последними павшими на этой земле, – начал он, обращаясь к тем, чьи тела были зашиты в грубые белые полотняные саваны, – я действительно этого хочу. Простите меня. Я клянусь, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы ваша смерть не была напрасной. Я клянусь.

Когда Адам протянул вперед факел, то он услышал, как за его спиной все, свободные от работы и службы колонисты, кто прошептал, а кто проговорил вслух, его последние слова: «Клянусь»…

На следующий день «Команда-1» вышла из ворот северного сектора в шесть часов утра, сразу же после восхода солнца, чтобы начать работу пораньше. Солдаты батальона Ричардсона, помня о вчерашних жертвах, были предельно внимательны. Им хотелось отомстить за свой собственный вчерашний страх, за погибших товарищей и им представился такой случай.

Волки атаковали авангард на расстоянии семидесяти метров от периметра. Они снова были в глине и их не заметили ни наземные наблюдатели, ни термооптика «Каспера-1».

Ричард Вейно смог понять, что в лесу начался бой только потому, что увидел на экране термовизора тоненькие красные пунктиры, тянущиеся от фигурок людей в лес. Поэтому Ричард предупредил батальон охранения периметра о том, на вторую команду совершено нападение.

Третья рота, идущая в двадцати метрах впереди основной группы была атакована стаей из двадцати двух волков – всех, кто остался в живых после двух атак на людей.

Элемент неожиданности сработал и здесь, но солдаты успели открыть огонь по волкам, выскочившим из-за деревьев в пяти метрах от людей. На этот раз волков не остановила смерть четырех своих сородичей, бегущих впереди. Волки перепрыгивали через них, казалось, что они согласны погибнуть все сразу. Им осталось добежать до первых солдат всего два метра – один прыжок, когда огонь стал плотнее и сильней. Дональд Седжвик заорал: «Первое отделение, ложись!», солдаты выполнили его команду и четверо пулеметчиков открыли огонь на поражение.

Страшнее пулеметов в ближнем бою – только гранаты, но здесь гранаты использовать было нельзя – можно было убить своих.

Первые ряды волков смело и отбросило назад. Двухсоткилограммовые волчьи тела отлетали назад, как будто теннисные мячи, отброшенные сильным ударом тренированного спортсмена.

Звери падали в густую траву, щедро поливая ее собственной кровью. Пулеметный огонь прорезал нападавших огненной гребенкой, прорубив четыре невидимых коридора, заполненных свистящей, грохочущей смертью.

Волки, бежавшие первыми, падали практически рядом с солдатами третьей роты, стреляющими из положения лежа, практически в упор. Крупнокалиберные пули выкашивали невысокие заросли не хуже, чем электрические ножницы садовода. Хищникам некуда было скрыться от этого убийственного огня, и они умирали, один за другим, в бессильной ярости глядя на своих убийц.

А люди не считали себя убийцами, многие об этом даже не думали. В таком бою все мысли сводятся к немногим важным вещам: выстрелить раньше, чем враг добежит до тебя, смотреть по сторонам, чтобы не пропустить врага, правильно считать, сколько патронов остается в магазине, а когда они закончатся – быстрее перезарядить. Хорошо, когда сосед прикрывает тебя, когда ты перезаряжаешь, этому учат, но в горячке боя многим это удается с трудом. Некоторые завидуют пулеметчикам в бою: в пулеметных лентах патронов много. Пулеметчикам не завидуют только в тех случаях, когда пулемет приходится переть на себе.

Волки разворачивались и пытались уйти в лес, прячась за деревьями. Этому они уже научились – прятаться и скрываться. Им вслед неслись выстрелы, изредка настигающие цели.

В грохоте пулеметов совсем неслышным хлопком прозвучал выстрел снайперской винтовки, заряженной специальным патроном с пулей в виде пневматического шприца, заряженного большой дозой снотворного.

Рядом со снайпером в траве лежал Майкл Фапгер, зажав в руках бинокль.

Как только начался бой, Майкл потащил за собой Джеймса Истера, снайпера из своего бывшего батальона. Истер был первоклассным стрелком, но очень занудливым человеком. Майкл убил целое утро, пока уговорил Истера попробовать подстрелить одного из волков иглой со снотворным и чуть не задушил Истера из-за его нудного мычания: «Ну, я не знаю, Майкл, я никогда не стрелял такими патронами», «А зачем это надо, Майкл?», «А Фолз в курсе?». Майкл терпеливо отвечал, что это неважно, что Истер так никогда не стрелял, врал, что Адам в курсе, что это нужно для биолаборатории, что ему, Джеймсу Истеру, будет благодарен весь техотдел и прочая, и прочая. Но Джеймс упирался, чувствуя какой-то подвох, и, привыкший за всю свою работу снайпером в полицейском управлении Чикаго действовать только по инструкции, мычал что-то вроде: «Ну, я не знаю», пока Майкл не потерял терпение и не заорал:

– Короче, Джимми, мать твою так и так, ты будешь стрелять?!

Истер посмотрел на бешеное лицо Майкла Фапгера и понял, что его бывший командир вот-вот созреет для предумышленного убийства в состоянии аффекта. И согласился.

Майкл впихнул ему в руку три патрона, которые ему передал Дубинин, и проследил, как Истер, с минуту повертев необычные патроны в руках, тщательно зарядил свой «маузер».

Вчера вечером Майкл наведался в лабораторию Сергея и предложил сделать Адаму сюрприз – отловить живого волка. Сергей, у которого и так было много работы, рассеянно посмотрел на Майкла:

– Ты думаешь, что на вас еще нападут? Вы же вроде бы сегодня перебили их несчетно.

– Я уверен в одном, Сергей – в том, что они не остановятся. Только вчера до меня дошло, что у нас дважды был шанс захватить одного из них в плен, чтобы понять, кто они на самом деле.

– Адам в курсе?

– Нет, – улыбнулся Майкл, – я действую по личной инициативе. Ты дашь мне патроны или мне придется бить волков дубинкой по голове?

Сергей улыбнулся:

– Сомневаюсь я, что ты сможешь безнаказанно подобраться хотя бы к одному из волков ближе, чем на сорок метров.

Он порылся в пластмассовых высоких ящиках, расставленных на стеллажах, и вытащил черную коробку и передал ее Майклу.

Майкл открыл коробку и Дубинин сказал:

– Калибр 7,62.

– Я и сам вижу, Сергей, спасибо. Какой заряд пороха?

– Уменьшенный вдвое. Доза ацепромазина в стальном шприце рассчитана на агрессивное животное весом от двухсот до двухсот пятидесяти килограммов. Впрыскивание производится при попадании в цель.

– А при чем тут «агрессивное»?

– Чем выше уровень агрессии, тем выше порог сопротивляемости.

– Ладно. Расстояние?

– Не больше сотни метров.

– В лесу видимость – метров двадцать-тридцать, если повезет, конечно, – улыбнулся Майкл.

– Стрелять лучше в шею или в плечо. Если попадешь в кость, то ничего не будет – поршень не сработает. Бей в мякоть.

– Ладно, учтем. А теперь самый главный вопрос к тебе – у тебя будет место, чтобы его держать?

Дубинин, усмехаясь, посмотрел на Майкла:

– Ты так уверен, что завтра же ты принесешь мне спящего волка? Ты кто, Красная Шапочка?

– Не остри, Дубинин, – усмехнулся Майкл в ответ, – ты же не собираешься держать нашего будущего подопечного на цепи и наморднике. Хотя, могу поспорить, это тебе понравилось бы: водить волка на поводке, как болонку.

– Ты достань хоть одного живого, а то я уже насмотрелся, какими вы мне их доставляете. Вы же их так боитесь, что на их телах ни одного живого места нет.

– Посмотрел бы я на тебя, Дубинин, как бы ты их не испугался в лесу.

– Ладно, мир. Пошли, – Сергей вышел из лаборатории.

Майкл пошел за ним. Они шли по тускло освещенному коридору, в который выходили черные провалы открытых дверных проемов.

– Интересно, интересно, Дубинин, – саркастически улыбнулся Майкл, – а как насчет того, что защитное поле на входе в башню не пропускает животных?

– А разве ты считаешь сейров животными? – поинтересовался Сергей.

– Вообще-то, нет.

– Вот и я так не считаю.

– Ну, а если все-таки мы не сможем внести волка вовнутрь?

– Защитное поле есть только на входах, так утверждает Борис Сергеевич. Окна второго уровня и выше смогут пропустить все, что угодно. Если не сможем внести волка обычным путем, то просто поднимем на его на лебёдке и все дела.

Они вошли в темную комнату в конце коридора. Вспыхнул яркий свет и Майкл увидел прозрачную стену с множеством круглых отверстий размером горлышко пивной бутылки. В стене было еще отверстие побольше, размером с кирпич, и узкая дверь, заметная только по непрозрачным белым граням. Эта дверь была примечательна тем, что она закрывалась на три металлических засова, явно кустарного производства. Металлические петли, сквозь которые продевали брусья массивных засовов, были надежно закреплены в прозрачной стене.

– Ну, как, впечатляет? – Сергей остановился у стены.

– Есть немного, – ответил Майкл, внимательно рассматривая стену. – А она выдержит? – И костяшками пальцев постучал по стене.

– Обрати внимание на толщину материала.

Майкл присмотрелся и довольно присвистнул: толщина стены была не менее пятнадцати сантиметров.

– Из чего она сделана?

– Какой-то стеклопластик, Нильсен так и не смог установить, какой. Прочный, как сталь. Посмотри в нижний правый угол.

– Где?

– Да вот, – Сергей, улыбаясь, указал на едва заметное молочно-белое пятнышко у самого пола.

– Ну и что?

– Стена выдержала прямое попадание из винтовки, а ты еще спрашиваешь «Ну и что»?

Майкл еще раз присмотрелся и покачал головой:

– Солидно. Сам стрелял?

– Ага, – улыбнулся Сергей, – рикошетом мимо уха так и свистнуло.

– Ну и дурак, – посмотрел на него Майкл, – влепилась бы эта пуля тебе прямо в лоб – чтобы мы тогда делали?

– Ничего, – пожал плечами биолог, – помянули бы.

Майклу оставалось только махнуть рукой:

– Вы все русские – такие чертовы фаталисты.

– Я не русский, но все равно спасибо, мой американский друг. Чего ты переживаешь, Майкл, все ведь обошлось? – пожал плечами Сергей, с любопытством глядя на него.

Майкл снова махнул рукой и прошелся вдоль стены, время от времени останавливаясь и заглядывая в отверстия. Наконец Фапгер остановился у двери.

– Похоже, что здесь приложил руку Росселини, – сказал он, указывая на засовы.

– Я, как эту комнатку заприметил, так сразу наших техников позвал, – довольно постукивая пальцами по стене, сказал Сергей, – чтобы смогли дверь закрепить, как надо. Все условия для содержания есть: клетка налицо, вентиляция присутствует, только вот вояки наши бравые все больше трупы мне таскают, а насчет живого или хотя бы раненого – так это уже выше их сил.

– Хватит издеваться, Дубинин. Если бы я знал, что у тебя уже все давно готово, я бы и не интересовался. Нет, ну надо же, – продолжал возмущаться Майкл, – я его спрашиваю, как человека, а он надо мной издевается, Красной Шапочкой называет!

– Ну, извини, Фапгер, – рассмеялся Сергей, – я не знал, что ты такой обидчивый.

– Я не обидчивый, – проворчал Майкл, – а вот ты, Серега, странный до невозможности. Я думал, что у тебя дел по горло, что ты нас ни о чем не просишь потому, что занят, а на самом деле ты уже готов к приему гостей и молчишь, как Будда.

– А чего мне было вас просить? У вас и так дел по горло. Думаешь, я не понимаю, что такое в лес выходить каждый день и ждать, что вот-вот эти зверюги выпрыгнут из ниоткуда и башку тебе откусят? Мне довелось квартиру на окраине снимать и в институт на работу ездить через полгорода. А квартира в поганом районе, малолетки, которым по вечерам делать нечего, кроме как с палками и кастетами прохожих по углам подстерегать. Пока обратно от остановки автобуса идешь – такого страху наловишься, куда там.

– Ну, ты Серега сравнил, там ведь, на Земле, люди, а тут звери, – усмехнулся Майкл.

– Иногда там, на Земле, – в тон ему ответил Сергей, – встречаются люди хуже зверей. Со зверями все понятно – у него вид страшный, зубы большие, клыки, а людей нельзя по внешним признакам различить – кто нормальный, а кто зверя в себе прячет. У человека зубы нормальные и клыков нет, и когтей, но от этого не станет легче, когда такая тварь, внешне очень на человека похожая, тебя ножом проткнет или сзади по голове дубиной огреет.

– На тебя так же напали? – посмотрел на него Майкл.

– Ну, – смутился Сергей, – да. Сотрясение мозга мне устроили. Это все зимой приключилось и они с меня куртку и шапку стащили. Мало того, что я еле-еле, душа в теле, живой остался, так и в больнице еще два месяца с воспалением легких лежал. Как выписали, так не мог нормально на людей смотреть, почему-то ненавидел всех.

– Почему?

– А ко мне пришел милиционер участковый, ну что-то вроде полицейского, который постоянно прикреплен за определенным районом города и …

– Я понял.

– Ну, участковый меня расспрашивал, помню я кого или не помню. А черта мне там помнить, если меня сзади вырубили. Он поспрашивал, что-то в протокол записал и говорит мне: «Тебе еще повезло, что тебя подобрали вовремя». Я говорю: «Ничего себе вовремя, я шел домой в восемь вечера, а подобрали меня в одиннадцать». Мужик какой-то с собакой гулял, собака меня почуяла, лаять начала, хозяин пошел посмотреть и меня увидел. Участковый на меня так сочувственно посмотрел и говорит: «Я свидетелей опросил, так мимо тебя три раза люди проходили. Видели, что ты лежишь, и шли мимо – думали, что пьяный». Эх, как мне горько стало! Получается, я бы сдох, как собака бродячая, потому что всем было наплевать.

– Случается и такое, Серега.

– Да знаю я, Майк, – устало вздохнул Сергей, – сам знаю. У нас ведь жизнь стала совсем собачья. Людям наплевать на людей, как будто бы ни у кого сердца нет. У меня дома, в моем городе то есть, я лично знал трех человек, которым плохо стало на улице – сердце прихватило, так они и умерли, и никто им не помог, потому что пьяными считали. Страшно мне от этого стало, вот упал человек, лежит без движения, а если бы ему сразу помогли, в больницу отвезли – так, может быть, и в живых остался. А все это от безразличия.

– А к нам как попал?

– Повезло. Мне сестра вызов сделала, она за канадца замуж вышла. Муж ее нормальный мужик оказался, заколачивал прилично, строительный подрядчик – сам кирпичи не кладет, других заставляет. А тут наша мама умирает. Я почти все деньги, что были, на похороны потратил, в долги влез. Сестра приехала, в самый раз успела. Провели мы маму и она говорит: «Я своего заставлю тебе вызов сделать». Сестра у меня умнее, чем я, – улыбнулся Сергей, – она два языка знает, английский и французский, переводчиком работала, и с мужем ей повезло, они познакомились, когда он к нам в отпуск приезжал. Через месяц пришел мне вызов. Я квартиру продал и поехал, хоть языка нормально не знал, но думал, что это дело поправимое. Приехал и начал со своим дипломом устраиваться, дурной был, неопытный, – улыбка Сергея стала горькой, – я же толком не знал, что наши дипломы, особенно по моей специальности, у вас не слишком котируются. Я же не программист и не нефтяник. К тому же за то, чтобы подтвердить свои знания, надо было сдать экзамены на английском – как ты сам понимаешь, не за бесплатно. Я деньги у сестриного мужа брать не захотел и начал на стройке у него простым работягой вкалывать. Увидел ваше объявление и мне понравилось, что вы и в выходные работали. Я и поехал. Вот и все.

– Не жалел никогда, что согласился?

– Нет. Я здесь почувствовал себя нормальным человеком – работа есть, и требуется от тебя то, что ты знаешь и любишь. Здесь я нужен, и люди здесь не такие, как везде, не безразличные, все к чему-то стремятся. Ученые закопались в своих теориях, а теорий этих – непочатый край. Фермеры да и почти все гражданские, кого я знаю, все сюда прилетели, чтобы устроить новый мир для себя, для детей, и для других. Все понимают, что выжить мы можем только в том случае, если будем друг другу помогать и друг за дружку держаться. Что нет таких понятий «Я хочу» или «Мне надо», а есть интересы общины. Совсем как в старое время, еще до рабовладельцев и рабов. Вот это мне и нравится – работать для людей, заниматься любимым делом и знать, что ты нужен.

– Интересный ты человек, Серега, – с улыбкой посмотрел на Дубинина Майкл. – А как же сестра твоя?

– У сестры уже двое детей, куда ей? Да и жизнью своей она вполне была довольна, не то что я. Майк, я давно у тебя спросить хотел, – Сергей взглянул Майклу в глаза, – зачем сюда столько солдат согласилось поехать? Гражданских я могу понять – у них есть возможность жить так, как они хотят, хотя бы в обозримом будущем. Ученые – им чем больше загадок, тем лучше. А вот солдаты?

– Некоторые, если честно сказать, с законом не очень в ладах – у нас наемников не очень то любят. Некоторые, как и наши гражданские – им хочется пожить для себя на своей земле. Многие мечтают поскорее с оружием расстаться. А некоторым просто нравится воевать – тут ведь не с людьми воюешь. Это в человека трудно стрелять, а в волков проще.

– А тот факт, что они так же разумны, как ты или я, не заставляет задуматься?

– А тут психология срабатывает. Обычный человек знает, что животные думать не могут и поколебать его в этом очень трудно. Волки ведут себя так же, как и земные хищники – нападают, убивают, рвут на части, охотятся – и ничего странного люди в этом не видят. Вот если бы волки вышли на задних лапах, вдев в глаза по моноклю и поинтересовались на чистом английском – «Кто вы такие, разлюбезные пришельцы? Откуда вы прибыли в наши гостеприимные земли?», тогда бы наши смотрели на вещи по-другому.

– Я в молодости …

– Ой, старик нашелся, – засмеялся Майкл, – «в молодости»!

– Ну, ладно, – улыбнулся Сергей, – я одно время фантастикой увлекался. Там ведь тем не слишком много тем и одна из них – контакт с инопланетянами. Многие писатели-фантасты поднимали одни и те же вопросы: «Если человек увидит инопланетное существо, то какова будет его реакция на пришельца? Как сможет человек понять, разумно ли неизвестное существо или нет»? И в нескольких романах разных авторов, сейчас уже не помню точно каких, высказывалась одна похожая мысль: «Человеку проще поверить в разумность инопланетян, если они будут хотя бы отдаленно похожи на нас».

– Подожди-ка, – заинтересовался Майкл, – я что-то такое слышал. Как их там называли? Гоминиды, что ли?

– Гуманоиды.

– Правильно, вот если человек видит урода, который стоит на двух ногах, кривых или прямых, не важно, с двумя руками, пусть хоть ниже колен, хоть выше, с двумя глазами и ртом – тогда он уверен, что перед ним разумный пришелец из какой-нибудь Проксимы Центавра или Подмышки Зуброзавра, а если …

– А если перед ним – зверюга на четырех лапах, с полным набором зубов и когтями страшенными, больше похожий на двухметровую смесь волка со львом, – подхватывает Сергей, – так он сразу хватается за бластер и разносит этого зверя на части с диким криком: «Монстр! Монстр!». И не важно, что этот монстр может думать, способен строить логические выводы и вообще умеет гораздо больше, чем этот самый человек с бластером.

– Или с пулеметом, – мрачнеет Майкл.

– Или…, – запинается Сергей, взглянув на него, – ох, прости, Майк, я же не хотел.

– Да ладно, – слабо отмахивается Майкл.

– Ты же не виноват, Майк!

– Я знаю, что я не виноват, Серега, – Майкл берет Дубинина за плечи и осторожно разворачивает к себе. – Я твержу себе об этом каждый день. Каждый день я говорю себе, что я не виноват в том, что еще до того, как мы прибыли сюда, я был железно уверен, что нам нужно будет просто стрелять в зверей. Я говорил себе: «Да что тут такого? Увидел зверя, прицелился, выстрелил – все, проще не бывает. Мало ли людей охотятся, специально на сафари в Африку ездят, на медведя ходят, обыкновенных волков отстреливают? Что тут сложного?» А тут – такое дерьмо. Я каждый день уверяю себя, что все произошло бы так же, как если бы меня не оказалось на месте. Я говорю себе, что наши начали стрелять в любом случае, так мне все и говорят – и Адам, и Ричард, и Ким. Я соглашаюсь с ними и с собой, только есть у меня вот здесь, – Майкл подносит к голове указательный палец, – один маленький противный голос, как червяк, который каждый день говорит мне: «А каково тебе, мальчик, быть живым подтверждением того, что человек всегда сначала стреляет, а потом разбирается что к чему?» И знаешь, что?

– Что?

– Я каждый день не знаю, что ему ответить…

Теперь, лежа рядом с Джеймсом Истером, Джимми Нудным, как его знал Майкл, еще до того, как Истер уволился из армии и вступил в полицию, Майкл торопил своего медлительного приятеля, мимоходом вспоминая вчерашний разговор с Дубининым. Майклу страшно хотелось сделать что-нибудь важное, способное раз и навсегда переломить сложившийся ход вещей. Ему казалось, что взяв в плен одного из волков, он смог бы … Что? Что смог бы? Объяснить, что люди приняли волков за зверей? Извиниться за то, что он совершил? Попросить прощения за убитых сородичей? Как будто бы извинения смогли бы воскресить павших, как будто объяснения того, что произошло, смогли бы затянуть рваные раны, срастить кости, заново пустить кровь по венам и вдохнуть жизнь в не родившихся детенышей.

– Давай, Джимми, давай, – шептал Майкл, глядя на то, как энергично пулеметчики выкашивают нападающих, поводя стволами вправо и влево.

Он, по уже сложившемуся опыту, знал, что волки вот-вот развернутся и исчезнут в лесу. Они не были дураками и не шли в тупые лобовые атаки. Они прекрасно знали, что расстояние, которое соблюдают солдаты при передвижении по лесу, в метр между соседями не даст возможности подождать, пока цепь пройдет вперед, чтобы вскочить из засады и начать бойню внутри кольца охранения. Они знали это, но все-таки снова предприняли попытку нападения.

– Стреляй, Джим, – Истер слышал шепот Фапгера, но не обращал на него внимания.

Истер был профессионалом своего дела. Он мог отстраниться от раздражителей окружающего мира, отбросить все ненужное и сосредоточится на том единственном верном выстреле, который отличает снайпера от обыкновенного солдата. Истеру приходилось стрелять и в куда более трудных условиях. Конечно, сейчас над головой, мерзко свистя, проносились пулеметные очереди и Майкл назойливо, как засыпающая осенняя муха, шептал «Давай, давай», но это нельзя сравнить с тем раздражающим страхом, который испытываешь, лежа в жидкой грязи, а над головой летят уже не свои пули, поднимая маленькие вспухающие грязевые фонтанчики впереди и по бокам, и кто-то хрипит и дергается рядом, захлебываясь собственной кровью, и орет лейтенант «Стреляй, падло, пока нас всех не положили». Сейчас почти все нормально, сейчас от твоего выстрела не зависит – ляжет здесь весь твой взвод или нет. Сейчас можно вдохнуть, задержать дыхание, подвести к мелькающему впереди серому пятну перекрестия прицела и плавно нажать спуск.

Истер был уверен, что попал, ему не надо было даже повторно заглядывать в свой прицел. Он услышал, как радостно заорал Фапгер, не отрываясь от бинокля:

– Попал, Джимми, ты попал, сукин ты сын, ты попал!

Истер позволил себе растянуть губы в усмешке:

– И ради этого надо было будить меня в шесть утра?

– Истер, ты лучший снайпер в мире, ты даже лучше, чем Ричи. Но только если ты скажешь ему, что я говорил, что ты лучше его – то тогда прощайся с жизнью, Джимми.

– А чего ты не потащил сюда Ричи?

– Он занят на наблюдении.

– Понятно, – рассеянно ответил Истер, выбрасывая затвором два неиспользованных патрона с транквилизатором в ладонь Майкла.

Огонь стих. Волки отступили, только один из них остался лежать в тридцати метрах, рядом с молодыми дубками. Майкл снова посмотрел в бинокль, чтобы точно запомнить, где лежит подстреленный Истером волк.

– Только не заставляй меня еще тащить этого волка обратно, я к тебе грузчиком не нанимался.

– Ты – самый большой в мире зануда, Джимми, ты в курсе? – поинтересовался Майкл.

– Зато ты – чертов клоун, – Истер поднялся с травы и принялся отряхивать прилипшую к штанинам и куртке грязь и травинки.

Он не обиделся на Фапгера. В конце концов, он попал, а дальше – не его дело.

После столкновения люди насчитали четырнадцать мертвых волков и одного живого. Металлическая игла с красным флажком, торчащим из шеи, сделала свое дело – волк был жив, его бок ритмично поднимался и опускался, пасть была приоткрыта, был виден влажный от слюны красный язык, глаза были крепко закрыты.

Он пробежал всего четыре шага, пока большая доза транквилизатора не свалила его. Он успел почувствовать, как тяжелеют его лапы, как тело становится вялым, как пропадает желание бежать и спрятаться, хочется остановиться и прилечь. Просто прилечь, немного прилечь…

И тут, во внезапно наступившей тишине, раздался нечеловеческий вой, волчий вой, в котором звучали страдание и мука, удивительно похожие на человеческие. Этот вой звучал в той стороне, откуда появились волки и куда пропали бесследно.

Сначала это был одиночный вой, почти плач, затем его подхватил другой, затем третий, четвертый… В нем не было угрозы, попытки запугать или показать превосходство.

Это был крик отчаяния и боли, голос оставшихся в живых, скорбь по павшим.

На какое-то мгновение люди поняли это, но ненависть за собственных друзей была сильнее этой секундной жалости. «В самом деле, жалеть этих тварей, вырезавших столько отличных парней на Двойке и только вчера убивших людей Ричардсона?! Да вы смеетесь, наверное?!» – так подумали многие и один из солдат выстрелил из подствольного гранатомета в направлении завываний, доносящихся из леса. Когда умолкло эхо взрыва и успокоился загомонивший птичий хор, люди не услышали больше волчьего воя, чему в душе были несказанно рады.

Они стояли вокруг первого живого волка, до которого можно было дотронуться рукой. Они смотрели на него, покрытого глиной, как древний голем, с любопытством и отвращением и немалой долей страха – как бы этот зверь не ожил раньше времени. Майкл вызвал по рации Сергея:

– Дубинин, это Фапгер. Ты можешь начинать смеяться, дружище, но я только что достал для тебя собачку. Правда, она грязная, как свинья, и дрыхнет без задних ног, но тебе понравится. Ты можешь спросить ее: «Бабушка, а зачем тебе такие большие зубы»?

– Понял. Где ты?

– Метров семьдесят к северу от периметра.

– Понял. Бегу.

– Обязательно возьми с собой троих приставов из охраны.

– Ладно. Конец связи.

Майкл повернулся к солдатам:

– Эй, служивые, у кого топорик есть, срубите парочку палок подлинней и покрепче.

Майкл вытащил из ранца связку пластиковых полосок, которые применяются современными полицейскими вместо наручников, и принялся за увязку. Волк не шевелился, ритм дыхания оставался таким же. Сергей появился через пятнадцать минут в сопровождении двух здоровенных парней из внутренней охраны.

– Я же сказал тебе брать троих, – проворчал Майкл.

– Я плохо считаю, – Сергей наклонился над телом волка и прижал пальцы к шее зверя.

– Да в порядке он, не волнуйся, – сказал Майкл, заканчивая вязать задние лапы.

– Мне надо по пульсу определить, насколько глубоко он вырубился. Ладно, сделаем на всякий случай еще один укол.

Сергей вытащил из кармана куртки коробку со шприцами, в которых уже был набран транквилизатор. Снял защитный колпачок с иглы и воткнул в ляжку волка. Нога рефлекторно дернулась, кто-то из солдат вскинул оружие.

– Майкл, уйми своих парней, – рассеянно сказал Сергей, внимательно следя за уровнем жидкости в шприце.

Майкл молча, но выразительно посмотрел на молодого солдата. Тот смущенно улыбнулся и опустил винтовку.

– Все, хватит, – Сергей убрал шприц в коробку и встал на ноги.

– Хватайте его – положим на брезент, – приказал Майкл и первым взялся за шкуру волка, чтобы положить его на импровизированные носилки, наспех составленные из куска брезента и двух молодых деревьев с обрубленными ветками.

Общими усилиями волка положили на эти носилки, кто-то из солдат пропыхтел вполголоса:

– Тяжелый, гад.

– Майкл, ты ему не слишком ноги перетянул? – спросил Дубинин, с сомнением глядя на полоски, которыми были связаны лапы.

– Не плачь, мамаша, – весело ответил Майкл, – ну, ребята, взяли…

В связи с нападением на «Команду-1» работы по протяжке заграждения запоздали в этот день на час. Впервые за время, проведенное на Лимбе, это было приятной задержкой: люди понимали – чем больше волков убито, тем безопаснее будет работа. Солдаты были рады, что сумели отбить нападение без потерь и отомстить за вчерашние жертвы. Все обменивались улыбками, говорящими «Показали мы им!», настроение было приподнятым еще и потому, что было убито четырнадцать волков, а ведь по подсчетам их оставалось не больше двадцати. А если учесть, что одного удалось захватить живым, то можно представить, с каким трудом ротным удалось навести порядок в ротах.

Вторая команда вернулась на то место, на котором вчера была закончена работа и Бен Росселини с все крепнущей уверенностью в собственной ловкости взобрался на дерево с аккумулятором. Он отключил напряжение, снял аккумулятор вместе с временными креплениями и отправил его на землю в эластичной подвеске. Работа продолжилась в обычном режиме.

Солдаты, прошедшие место нападения, были удивлены пропажей всех четырнадцати волчьих тел с поля боя, но Дюморье отказался от прочесывания леса.

– Если они забрали своих мертвецов – это их дело, – жестко сказал Джозеф на предложение Седжвика пойти по следам волочения, – я думаю, что это – очередная ловушка, и я не собираюсь подставлять этим тварям зад. Вам понятно, Дон?

– Так точно.

– Вот и ладно. Нас ждет работа.

Ни в этот, ни в последующие дни нападений на группы, работающие в лесу, не было. Разведка с «Касперов» ничего больше не дала – волков не было видно, даже с помощью термооптики. Немногие утруждали себя размышлениями, почему волки оставили их в покое. Но люди продолжали с тревогой всматриваться в чащу окружающих их деревьев. Им казалось, что оттуда, из темноты, из теней деревьев, угрюмо протянувшими свои исполинские ветви, за ними следят чьи-то злобные взгляды. Это чувство не покидало людей ни на минуту. Этому чувству было суждено на долгие десятилетия поселиться в сердцах и душах людей…

* * *

Мы снова потерпели поражение. Мы снова потеряли наших друзей. В этот раз мы не смогли даже приблизиться к людям настолько, чтобы нанести хоть один удар. Нас осталось всего семеро. Даже я, ослепленный жаждой мести, понимал, что этого недостаточно.

Люди учли свои ошибки. Их было много, они все время были настороже, они осторожнее выбирали свои тропы, избегая тех мест, где деревья росли близко друг возле друга, где их тени были для нас наилучшим укрытием. Они уже слышали лучше, они учились, как учатся шестимесячные сейры – быстро схватывая на лету.

Например, сегодня я почувствовал, что люди напротив нашей засады знают о нашем присутствии еще до того, как я скомандовал нападать. Это нельзя объяснить, это можно только ощутить.

Как можно описать это чувство? Как будто тоненькая цепочка металлических муравьев, мерно перебирая лапками, продвигается вдоль позвоночника, отчего каждая шерстинка на спине становится дыбом?

Как описать вкус металла, появившийся на языке за то короткое время, пока чужаки сделали десяток шагов в нашем направлении? Как выразить чувство обреченности, с которым я выскочил из-за деревьев, чтобы пробежать небольшое расстояние, разделяющее нас?

Я видел, как падают мои сородичи, видел, как люди убивают нас. Я видел это, но не глазами, а каким-то страшным холодным оком, открывшимся внутри моего сознания. Я бежал вперед, зная, что нам придется умереть.

Все произошло так же, как мне привиделось: нас начали убивать, а мы были бессильны остановить свой разбег. Мои сородичи падали на землю, их тела сотрясали волны раскаленного металла, подобные рою железных ос и мне пришлось это увидеть.

Я возненавидел себя за то, что мои лапы оказались хитрее меня, что мои мышцы и жилы испугались смерти в то время, как мой воспаленный от боли мозг молил о смерти и ждал ее с нетерпением, как ждешь, когда сон сомкнет твои усталые веки после тяжелой охоты или длинного дневного перехода. Я жаждал собственной смерти неистово, как глотка прохладной воды в раскаленный полдень на предгорных пустынных равнинах. Я звал смерть так же страстно, как призывал откликнуться на зов крови мою Лайру, свою любимую и единственную. Но мое тело не хотело умирать. Оно вывело меня из-под смертельного вихря и только одна из пуль оцарапала мое плечо.

Я снова остался в живых. Наверное, это мое проклятие – вести своих друзей на смерть и продолжать жить. От этого мне стало больно, как будто бы все-таки проклятый кусок металла пробил навылет мое сердце навылет, оставив горячую раскаленную рану, отравленную железным ядом. И я завыл, забыв обо всем, кроме зрелища умирающих по моей вине сейров. Я завыл, забыв о том, что взрослые сейры, а тем более вожаки, не должны так явно показывать свои чувства – у нас это не принято.

Я выл, подняв голову в безразличное серое небо, клочьями виднеющееся сквозь густую листву обступивших меня в безмолвном сожалении деревьев и мой вой взлетал так высоко, как, должно быть, взлетают в небо счастливые обладатели крыльев. Мой плач подхватила моя стая, все кто остался. Все мои братья, увернувшиеся от пуль и избежавшие смерти, откликнулись на мой зов и поддержали меня своими голосами.

Я очнулся лишь от эха взрыва, разлетевшегося по лесу, – насмешка над моим страданием и мукой, знак презрения со стороны моих врагов. Я замолчал и мои братья замолчали тоже. Мы замолчали не от стыда – нам не было чего стыдиться; не от страха – нам уже нечего было бояться. Мы замолчали, чтобы не показать людям больше ни единым звуком, как разрываются наши сердца.

«Они не узнают больше нашей боли», подумал я и повернулся к своим сородичам. Шестеро стоявших полукругом сейров были пришлыми охотниками, принявшими мою просьбу помочь в схватке с людьми. Они показали себя закаленными охотниками и настоящими друзьями, не обращавшими внимания на опасность и возможную смерть. Они шли за мной, ни разу не усомнившись в моей воле. Я боялся, я очень боялся смотреть им в глаза, мне казалось, что я увижу в них упрек и злобу.

Как же я ошибался в своих братьях! Подняв глаза, я увидел в желтых глазах, теплым кольцом окружившим меня, только страдание и сочувствие моему горю.

Я еще раз обвел взглядом всех, кто остался со мной и на краткий миг устыдился того сожаления, промелькнувшего во мне. Я пожалел, что никто из стоявших рядом со мной сейров не был изначально из моего племени, что все мои теперешние товарищи присоединились ко мне уже позже – и тут же отбросил эту недостойную мысль. Они все были моими братьями, по духу, крови и стремлениям.

– Я виноват перед вами, братья, – заговорил я. – Я снова привел вас на верную смерть.

– Ты говоришь то, чего не было, Белый, – сказал трехлетний охотник Алг, пришедший из племени Велора, – ты предложил напасть на двуногих и мы согласились. Я хотел отомстить за смерть своих братьев вчера.

– И я, – поддержали его, – и я, и я.

– Я чувствовал себя так, как будто проклятый огонь, пожравший наших братьев вчера, жжет меня самого, – продолжил Алг, – жжет изнутри. И я пошел за тобой, Белый, ты же наш вожак.

Его слова обжигали меня, как огнем, хотя в них не было ничего обидного и злобного. Они верили в меня, хотя я вел их на погибель, они считали меня вожаком, а меня заботило только одно – жажда мести. О, как же тяжело мне досталась эта месть! За смерть своих сородичей я рассчитался, пожертвовав шестью десятками охотников! Если это не признак безумия, охватившего меня, то что же это?!

– Выслушайте меня, я хочу сказать это так, чтобы вы поняли, какая боль терзает мою душу и как я виноват перед вами. Я позвал вас сюда потому, что все мои родные погибли от рук людей. Я благодарен вам, что вы проявили сочувствие к моей утрате и откликнулись на призыв. Я говорил вам, насколько сильны и коварны люди и как смертельно их оружие, но вы презрели опасность и страх. Поначалу нам удалось воспользоваться ошибками людей. Мы смогли преодолеть барьер металлической паутины, убивающей молниями. Мы смогли убить ровно столько людей, сколько это было возможно. Мы сумели обмануть волшебные вещи и приблизиться к чужакам настолько, чтобы нанести внезапный удар. И тут я допустил ошибку, позволив своей ненависти затмить свой разум. Я повел вас на верную смерть и допустил, чтобы погибли почти все, кроме нас. За это я прошу простить меня.

Я наклонил голову к самой земле. Так мы показываем свою покорность. Так на нас легко напасть – наша шея беззащитна, один мощный укус сможет сломать шейные позвонки.

– Ты не должен просить прощения, Белый, – говорит Алг. – В том, что наши попытки напасть на людей, окончились так печально, нет твоей вины.

– Нет твоей вины, – вторят ему.

– Нет вины.

– Ты не виноват.

– Мы знали, что нас ждет. Мы хотели отомстить. Но люди оказались сильнее. В этом нет твоей вины. В этом вообще никто не виноват, – говорит Алг.

– Не виноват, не виноват.

– Так или иначе, но мы воевали хорошо, мы сделали все, что могли. Благодаря тебе, Белый, мы знаем, как убивать людей. Мы знаем, что их можно убить. Мы знаем, что они, как и мы, существа из плоти и крови. Наше различие состоит в том, что мы используем для охоты свои собственные клыки и когти, а они – презренный металл. Мы знаем, как обмануть их. Мы знаем их слабости. Мы знаем, чего они хотят – и в этом твоя заслуга, Белый.

Он еще молод, но уже мудр, как опытный охотник и вожак. Я поднимаю голову и смотрю в его глаза. Я знаю, что смотрю в глаза будущему вожаку или, по крайней мере, великому охотнику и воину. Я смотрю в его глаза и не стыжусь слез …

Мы возвращаемся только для того, чтобы оттащить тела наших погибших товарищей подальше в лес.

Эта ноша тяжела для меня, она лежит на моем сердце каменными глыбами, спящими в глубоких реках, пластами льда на горных вершинах. Эта ноша терзает меня, рвет когтями мое сердце муками неспокойной совести. Этой ноше суждено всегда остаться вечной тяжестью на моей душе. Эта ноша исчезнет только вместе с моей смертью…

Перед тем, как заходит большая из двух лун, мы нападаем на стадо оленей, спящих в густом ивняке вблизи одного из ручьев. Мы отбиваем двух оленят и старую олениху, мы очень голодны, нам нужно поесть.

Мы располагаемся вблизи туш, на которых еще осталось много мяса. Стая может отдыхать на этом месте еще два или три дня, пока мы не доедим все мясо и не обглодаем все кости. Нам нужен отдых, нам нужно набраться сил. Перед тем, как устроиться на ночлег, я говорю:

– Прекратим нападения. Люди настороже. Нас слишком мало, чтобы я позволил жертвовать своими братьями без всякой надежды на успех.

– Что будем делать? – спрашивает меня Алг.

– Затаимся на время. Люди не будут нас искать. Люди осознали, что их сила в численности и сплоченности. Атаковать в то время, когда их сотни, когда они не расстаются с оружием, мы не можем. Это значит погибнуть без пользы. Двуногие теперь всегда ходят большими стадами, всегда с оружием, всегда настороже. Поэтому нам нужно выждать время. Вы можете охотиться, теперь это ваша земля. Я прошу вас не приближаться к людям, я прошу вас об этом, потому что мне не нужны бесполезные жертвы.

– Почему ты говоришь «вы», а не «мы», Белый? – спрашивает меня Алг.

– Потому что я оставлю вас на время. Мне нужно еще раз навестить вожаков северных племен. Нам нужны еще воины, нас слишком мало.

Алг наклонил голову в знак согласия.

– Братья, слушайтесь Алга в мое отсутствие так же, как слушались меня. Алг мудр и хитер, он не допустит ничего такого, что могло бы повредить вам.

Стая довольно ворчит, одобряя мой выбор. Алг снова склоняет голову, в его глазах я вижу гордость и уверенность в собственных силах. Как же я завидую своему собрату! Я уже давно не чувствую ни уверенности, ни гордости…

Проведя беспокойную ночь, я рано утром покинул стаю и направился на север…

Я направился в племя Велора, как самого опытного и мудрого из всех вожаков. Он выслушал мой рассказ молча, без слов. В его глазах я не прочитал ни осуждения, ни одобрения. Он разрешил мне охотиться на землях племени и послал гонцов к Каспу, Лоро и Сейди, чтобы вожаки прибыли к нему на совет.

Прием, оказанный мне был не из лучших, но я ожидал худшего. Я боялся, что сейры, опечаленные и озлобленные гибелью своих бывших соплеменников, воспылают ко мне жаждой мести и мне останется только подставить свою шею под справедливый удар. Я ошибался в великодушии своих сородичей, как ошибался еще во многом.

Меня не презирали, но со мной избегали общаться. Когда утром и вечером я ходил на водопой, стоять рядом со мной не стремился никто.

Сейры старались не встречаться со мной взглядами, уступали мне дорогу, как будто бы я находился в одном вздохе от смерти и со мной было опасно находиться рядом.

Я не винил их. Я сознавал всю степень своей вины. Но никогда в жизни мне не было так горько, как в те два дня, которые я провел в племени Велора. Я в полной мере ощутил себя отверженным, никому не нужным безумцем, погубившим столько молодых здоровых сейров в бесполезной войне против двуногих пришельцев. Я еще не знал, что мне предстоит стать изгоем…

Через три дня прибыли вожаки и Велор предложил уединиться в лесу для разговоров. Он не хотел, чтобы наши слова вышли за пределы нашего круга. Сайди, один из вожаков, время от времени бросал на меня сочувствующие взгляды, Касп смотрел на меня так же, как смотрел Велор – без выражения злобы или сожаления. И только Лоро смотрел на меня с плохо скрываемым злорадством. Почему-то он всегда был против меня.

Начал Велор по праву старшего и хозяина собрания.

– Благодарю вас за то, что откликнулись на мой зов. Я собрал вас здесь по просьбе нашего собрата Белого. Три дня назад он покинул свои земли и пришел ко мне. Я догадываюсь, почему он снова пришел к нам, но по нашим законам, которые мы всегда соблюдаем, гость имеет право говорить первым.

Велор повернул голову ко мне в знак того, чтобы я начал говорить.

– Я тоже благодарен вам за то, что откликнулись и пришли. Да, мой старший брат Велор прав: я снова перед вами и снова вынужден просить вас о помощи.

Я увидел, как при упоминании о помощи Лоро с издевкой посмотрел на меня, намереваясь что-то сказать, в нарушение всех законов, по которым нельзя перебивать говорящего, но Велор, как будто почувствовав что-то, повернул голову к Лоро и тому пришлось промолчать. Я продолжил:

– Моя просьба будет противна вам, я осознаю, что я не вправе просить вас снова, поэтому прошу выслушать все, что я скажу. Моя война с пришельцами закончилась. Я больше не в силах продолжать ее. По моей просьбе вы разрешили молодым охотникам, тем, кто захотел присоединиться ко мне, покинуть ваши племена. Я знаю, – сказал я, посмотрев на Лоро и Каспа, – что некоторым это было не по душе, но я не видел иного пути, чтобы остановить людей.

Я замолчал, собираясь с духом, и Велор сказал мне:

– Тебе будет проще рассказать все, как есть, Белый. Не стоит умалчивать о чем-нибудь.

– Я и не собирался молчать о своих ошибках, уважаемый Велор, – возразил я, чувствуя, как во мне волной поднимается гнев.

Я злился на них – они не теряли своих братьев в схватке с многократно превосходящим врагом, они не видели, как их братья горят в свирепом огне, они не слышали их предсмертных криков. Им проще, чем мне. По их землям не ходят двуногие пришельцы с омерзительными запахами металла и смерти. Их дети все еще бегают по земле, не подозревая, что смерть грядет!

Но я был здесь гостем и не хотел нарушать закон, оскорбляя хозяев. Поэтому я начал говорить, глядя Велору в глаза. Я не отводил взгляд все время, пока я говорил. И он не отводил взгляд.

– Я рассказывал, что люди оградили Черную Пустошь металлической паутиной, убивающей молниями все живое. Любое существо, прикоснувшееся к ее нитям, обречено на мучительную и страшную смерть. Люди не остановились на этом. Они начали прибирать к своим рукам лес – железными когтями они раздирают деревья для своих нужд, рвут траву для своих прирученных животных. Моя стая напала на двуногих, но оружие в руках людей способно убивать на расстоянии. Иногда мы даже не успевали увидеть человека, убивающего нас.

Я сумел захватить одного из двуногих, как вы знаете. От него я узнал намерения людей. Я узнал, как действует их оружие. Я также узнал, что они пользуются волшебными вещами, позволяющими видеть в кромешной тьме. Я смог придумать способ, чтобы обмануть людей и пробраться сквозь их «паутину».

Первая схватка с людьми была удачной – мы убили их больше, чем они убили нас. Как вы знаете, ко мне присоединилось семь десятков и пять охотников. После первой схватки мы потеряли два десятка и еще двух сейров.

Успех вскружил мне голову. Мы поняли, как беззащитны люди, когда на них нападаешь врасплох. Мы узнали, как они беззащитны без своего оружия и защиты «паутины». Убить человека без оружия – все равно, что раздавить лапой дождевого червя.

На следующий день мы обманули волшебные вещи людей и напали на них. Против ожидания, они были настороже и сумели дать нам достойный отпор, мы смогли убить только десяток людей, потеряв три десятка и семь сейров.

Здесь я и допустил ошибку. Я рассудил так: люди подумают, что мы испугались, и ослабят бдительность. В самом деле, любое разумное существо просто отступило бы и затаилось на время. Но мы напали на них на следующий же день. Я рассчитывал на внезапность. Однако люди ждали нас, они были уверены, что мы нападем и мы снова потерпели поражение.

Я совершил еще одну ошибку. Я знал, что оружие людей бессильно на близком расстоянии. Наша сила и мощь проявляется только вблизи жертвы, на расстоянии мы бессильны. Я надеялся, что нам удастся прорваться сквозь ряды людей и схватиться с ними так, как привыкли мы. В ближнем бою никого нет сильнее нас.

Я потерял еще десяток и шесть братьев, и мы не смогли убить ни одного чужака.

Людей стало больше, они постоянно настороже, они боятся нашего нападения так отчаянно, что не расстаются со своим оружием ни на миг. Люди разделились на два больших стада: одно растягивает «паутину» далеко от Пустоши в лесу, второе стадо подтягивает специальные металлические толстые нити «паутины», по которым летят молнии.

– Зачем они делают это, как ты думаешь? – спросил меня Велор.

– Они хотят завладеть лесом так же, как они завладели Пустошью.

Велор молча смотрел на меня и мне ничего не оставалось, как продолжать говорить.

– Я понял, что напасть с теми охотниками, которые остались, на людей – значит пойти на верную смерть. Я приказал своим братьям оставить все попытки мести, не попадаться на глаза людям и не нападать на них.

– Теперь тебе пора сказать нам, что ты хочешь, Белый, – сказал Велор после того, как я замолчал.

Я поднял на него глаза. Мне не хотелось говорить то, что собирался. Может быть потому, что я уже знал, что ответят мне вожаки Севера.

– Я прошу вас присоединиться ко мне в войне против людей или снова разрешить охотникам уйти к моему племени.

Они сидели напротив меня и молча смотрели на меня. Лоро покосился в сторону Каспа и Велора и я знал, что он сдерживается только потому, что по старшинству была не его очередь говорить.

– Я не вижу смысла помогать тебе, Белый, – сказал Велор и мое сердце замерло от его безжалостных и справедливых слов. – Я не могу позволить себе, как вожаку, отпустить с тобой еще молодых охотников на верную смерть. Мне нужны молодые для того, чтобы мое племя продолжало оставаться племенем. Также я не вижу смысла в продолжение войны с двуногими. Они находятся на землях твоего племени, вернее, того, что осталось от твоего племени…

Эти слова больно ударили меня и я не смог сдержаться:

– Ты прав, мудрый Велор, я – единственный сейр моего племени, оставшийся в живых.

Не обратив внимания на то, что я перебил его, Велор продолжал:

– Чужаки находятся на землях твоего племени, Белый. Эти земли обширны, там всегда хватало места и для сейров, и для остальных. Ты говоришь, что двуногие прибрали к себе Черную Пустошь. Что тебе в этих проклятых землях, на которых не растет даже трава? Ты говоришь, что двуногие пытаются отхватить себе кусок ваших лесов. Насколько большой кусок?

– Двенадцать раз по десять десятков прыжков, – ответил я.

– Охотясь за оленями мои охотники пробегают вдвое большее расстояние. Ты можешь утверждать, что люди пойдут дальше? Они нападали на сейров после того, как истребили твое племя, Белый?

– Нет, – я понимал, куда клонит Велор.

Его слова били меня с монотонностью капель, день за днем, год за годом падающих на один и тот же камень.

– Теперь я хочу спросить тебя, Белый. Чужаки убивают вас во время вашей первой встречи. Вы никогда не видели их, они никогда не видели вас. Вы не знали их языка, и они не знали вашего. Ты не думал, что чужаки напали на вас по ошибке?

– Я думал об этом, Велор, – во мне кипящим горным ключом клокотала злость, – хотя мне трудно сказать, что смерть всех, кто был мне так дорог – всего-навсего ошибка двух чуждых друг другу племен.

– Но ты думал об этом, не так ли? – Велор умеет убеждать окружающих едва ли не лучше, чем самого себя. – Ты думал о том, что чужаки убили вас не по злобе, а из-за страха перед нами или просто потому, что увидели нас впервые и ничего о нас не знали?

– Да, я думал об этом, – признал я.

– Теперь я скажу, как я вижу это. Я не буду утверждать, что знаю абсолютную истину, но я скажу так, как умею. После гибели твоего племени двуногие оставили вас в покое. Они не предпринимали никаких попыток напасть на тех, кто остался в живых. Они захватили никому не нужные земли, а сейчас пытаются захватить такую ничтожную часть лесов, на которой не сможет прокормиться даже небольшое племя сейров. Я скорблю о потерях, которые понесло твое новое племя, – хотя бы потому, что еще недавно эти охотники были моими сородичами. Но в этом виноват ты, как вожак племени. Двуногие не делали попыток атаковать твое новое племя, они только отражали твои нападения. В попытках утолить твою жажду мести ты, вольно или невольно, послужил причиной того, что от твоего нового племени снова осталось всего шесть сейров, включая тебя. Твое желание отомстить не пропало после этой череды бесполезных смертей, Белый?

– Эти смерти не были бесполезными, – прорычал я. – Мои братья погибли в схватке с жестоким и более сильным врагом не напрасно. Каждая их смерть говорит о том, что людей можно и нужно убивать. Каждая их смерть – это призыв ко всем сейрам подняться на войну с чужаками. И еще – мое желание отомстить стало непреодолимым, Велор. Я не успокоюсь до тех пор, пока не убью последнего из людей, вторгшихся в мои земли или до тех пор, пока меня не убьют. Неужели вам трудно понять это? – я обвел взглядом вожаков.

Велор молчал, холодно глядя на меня, все остальные ждали, пока он заговорит.

– Вот тебе мое решение, Белый, – сказал он. – Я не дам тебе больше ни одного воина. Я не позволю тебе снова просить моих охотников примкнуть к твоей бесполезной войне. Также я попрошу тебя покинуть мои земли сразу же после того, как все скажут свое слово.

– Я полностью поддерживаю Велора, – сказал Касп, – я также запрещаю своим воинам покидать наше племя, чтобы присоединиться к тебе. Я думаю, что людям вполне хватит тех земель, которые они так или иначе захватят. И я не вижу смысла воевать с противником, который превосходит нас своей колдовской силой и мощью невиданного оружия.

– А я хочу подивиться твоей наглости, Белый, – Лоро наконец-то получил возможность излить на меня потоки своей непонятной ненависти.

– Мы проявили уважение к твоему горю, разрешили охотникам перейти в твое племя и что? Они уходили почти сразу же после того, как просохла земля после снежной зимы, а теперь ты просишь нас снова, когда листья еще не успели зазеленеть, снова просишь дать тебе воинов! Наши охотники не растут на деревьях, как листья! У наших охотников есть яссы и детеныши, о которых надо заботиться. Нашим охотникам нужно добывать мясо. Мы не можем позволить нашим братьям гибнуть в непонятной войне по непонятным причинам.

– Непонятным причинам?! – завыл я от ярости. – Эти причины понятны даже первогодку – на нас напали, нас убивают, наши леса, наши земли захватывают чужаки, сжигающие наших братьев в огне, а вы сидите здесь, в трех днях бега от моих земель и говорите, что это вас не касается! Да, конечно, это не ваших детей убили и сожгли, это не ваших братьев убили, не по вашим лесам идут люди, рассыпая везде свой проклятый металл!

– Ты забываешься, Белый, – сказал Велор. – Убили наших братьев и мы скорбим. Может быть, не так, как скорбишь ты, но ты не имеешь права говорить, что нас это не касается.И чтобы не потерять больше ни одного собрата, я не позволю тебе подвергать сейров моего племени опасности. Мы сожалеем, что часть твоих земель захвачена, но люди не идут дальше. Им хватит того, что они подмяли под себя.

– А что, если не хватит? – спросил я, глядя ему в глаза. – Что, если они придут к тебе? Или к тебе, Касп? Или к тебе, Лоро?

– Когда придут, тогда и будем думать, – проворчал Касп. – А пока нужно думать о нуждах сегодняшних.

– К тому же, они пришли к тебе, а не к нам, – презрительно сказал Лоро.

Все замолчали.

– А что скажешь ты, Сайди? – спросил Велор.

Сайди – молодой вожак, он стал им только три года назад. Он всегда хорошо относился ко мне, но я чувствую, как он сомневается. Его племя пережило мор четыре года назад и только начало расти. Яссы рожают здоровых детей и у Сайди каждый охотник на счету. Но все-таки он помог мне тогда. Как же он поступит сейчас?

– Мои старшие братья говорили о том, что есть, – начал он, – о существующем на этот час порядке вещей. Для меня понятно, что прямое сопротивление людям приведет нас к новым жертвам. Поэтому я вынужден отказать своему брату в помощи. Я тоже не могу позволить своим охотникам покинуть племя в то время, как мы только-только пережили суровую зиму. Я не могу лишить своих детей родительской поддержки и уйти воевать. Но, в то же время, я сочувствую Белому. Я прекрасно понимаю, что значит – потерять детей, я сам потерял своих первенцев во время мора. Я, так же, как и Белый, понимаю, что чужаки не зря появились в нашем мире. Они не остановятся – их слишком много, чтобы они смогли остановиться на достигнутом. Так же, как и Белый, я понимаю, что чужаки – это зло, с которым нужно и можно бороться. Я хочу предложить Белому, – он посмотрел на меня и в его глазах не было ненависти, а только тепло и понимание, – отложить попытки атаковать людей вблизи их логова. Опасно совать лапу в муравейник, гораздо лучше перебить муравьев по одному, когда они покидают свой дом для работы в лесу.

– Ты предлагаешь мне выждать? – спросил я его и в моем голосе, как и в его взгляде, тоже не было ненависти.

– Да, это необходимо. Паук плетет свою паутину в тех местах, где есть мошкара и мухи. Если их нет, то паук отправляется на новое место. Тогда его можно убить без риска запутаться в его старой паутине.

– Спасибо, брат, – сказал я.

– Еще я хочу посоветовать своему брату привлечь в свое племя одиночек, по тем или иным причинам, живущим вне наших племен. Я думаю, они с радостью примут предложение переселиться в свободные земли.

– Спасибо, Сайди. Мудрый Велор, я вынужден просить тебя изменить свое решение, чтобы я немедленно покинул твои земли.

– Хорошо, – склонил голову Велор, – я разрешаю тебе поиск одиночек в моих землях.

– И в моих, – склонил голову Касп.

– Я разрешаю, но только с тем условием, чтобы ты не мешал моим охотникам охотиться, – сказал Лоро.

– Спасибо, вы очень добры, – не смог я сдержаться.

Они сделали вид, что не заметили моей колкости.

– Я дам тебе один совет, Белый, – сказал Велор после недолгого молчания, – оставь людей в покое, забудь свою месть. Представь, что твоих братьев убила молния, прилетевшая с небес.

– Я с благодарностью принимаю твои слова, мудрый Велор.

Касп и Лоро промолчали.

– А я не буду советовать тебе забыть, Белый, – сказал Сайди, – я знаю, что забыть такое невозможно. Я прошу только об одном – не потеряй разум от ненависти к людям, и пусть жажда мщения не причинит вреда твоему рассудку.

Я с благодарностью посмотрел на него.

– Если моим братьям больше нечего сказать, – сказал Велор, – то, может быть, Белый, ты хочешь что-нибудь сказать напоследок?

– Да, я скажу. Велор, Касп, Лоро! Люди не остановятся на достигнутом. Они пришли в этот мир, чтобы жить в нем. Они пришли сюда, чтобы нашим миром правили их потомки. Они не оставят нас в покое. Рано или поздно, как уже говорил вам раньше, они, или их дети, или дети их детей придут и на ваши земли. Рано или поздно они начнут убивать вас и ваших детей. Рано или поздно они погонят вас, или ваших детей, или детей ваших детей. Вы думаете только о сегодняшнем дне, я же смотрю в будущее и вижу только наше поражение. Я хочу остановить людей сейчас, пока еще не слишком поздно. А еще я хочу, чтобы с вами не случилось то, что уже произошло со мной. Я хочу, чтобы вы не потеряли своих детей. Я хочу, чтобы ваши дети никогда не пришли к вам, старым и немощным, чтобы упрекнуть вас за то, что вы не истребили людей еще до того, как их логово стало неприкосновенным.

– Ты все сказал? – спросил Велор.

– Да.

– Тогда прощай, Белый. Наши дороги расходятся. Для наших племен будет лучше, если эти дороги никогда не пересекутся.

Я склонил голову. Касп молча кивнул мне, я ответил ему тем же, и Касп последовал за Велором, покинувшим место совета. Ко мне подошел Лоро:

– Я хочу, чтобы слова, которые я скажу, были только для твоих ушей, поэтому я остался.

– Говори, – я равнодушно посмотрел на него, – только предупреждаю тебя, Лоро: если ты снова будешь оскорблять меня, то нам придется решить наши разногласия в честном поединке.

– Нет, Белый, – презрение явно читалось в его глазах, – я не буду оскорблять тебя. Во всем, что произошло с твоим новым племенем, виноват только ты один. Ты виноват в их гибели, поэтому ты можешь впредь не рассчитывать на нашу помощь. Теперь ты – никто, изгой на собственных землях, гордый вожак племени из шести сейров. Что ты можешь сказать на это, Белый?

Он с вызовом посмотрел на меня.

– Я согласен с тобой, Лоро, – спокойно ответил ему я и от недоумения в его глазах мне стало смешно.

– Ты сказал мне чистую правду, Лоро, а я никогда не держу зла за подобные поступки, – пояснил я.

Если Лоро и хотел закончить наш спор дракой, то это ему не удалось. Я действительно больше не сердился на него. Я больше ни на кого не сердился. Теперь я был спокоен. Теперь я знал, что мне делать.

Сайди подошел ко мне и сел рядом.

– Спасибо, друг. Ты мне очень помог сегодня.

– Ты зря благодаришь меня, Белый. Если бы помог тебе в войне… но я не сделал этого. Мне надо заботиться о своих. Прости меня.

– Тебе не за что просить прощения, Сайди. Я благодарен тебе, что ты смог понять меня.

Какое-то время мы сидели молча.

Иногда молчание значит больше, чем длинные разговоры. Иногда ощущение того, что тебя понимают и сочувствуют, помогает тебе больше, чем реальные поступки.

– Как ты думаешь, почему Лоро меня так ненавидит? – спросил я.

– А ты не знаешь? – посмотрел на меня Сайди. – Разве ты не помнишь, что твоя ясса была из его племени?

Я помнил.

– Он давно возжелал ее, но она отвергла его. Она предпочла тебя и ушла с тобой, покинув родное племя. Поэтому Лоро так к тебе относится. Не может забыть.

Я промолчал. Отчего-то мне стало жаль этого озлобленного сейра, пытающегося унизить меня каждый раз при личной встрече, только потому, что его давным-давно отвергли. Моя светлая ясса уже много зим мертва, а он все еще не может простить мне ее выбор.

Я попрощался с Сайди и покинул место сбора племени Велора. Мой путь лежал к пограничным землям, землям, на которых живут одиночки – волки, покинувшие свое племя.

Я бежал по затихающему в вечерних сумерках лесу, зная, что скоро мне нужно будет найти подходящее место для ночлега. Я бежал и от наслаждения этими размеренными движениями, оттого, что я чувствовал каждый свой мускул, каждую жилку, мне было так легко, как давно уже не было.

У меня была цель, я знал, что для достижения этой цели мне придется пройти через множество страданий и лишений, но это не отпугивало меня, скорее, наоборот. Призраки моих мертвых детей не пропали в темноте моего успокоившегося рассудка. Я знал, что они ждут. Ждут, чтобы снова зажечь бешеный огонь в моей крови. Ждут, чтобы заставить мою притихшую ненависть снова закипеть в моем сердце. Пусть подождут. Теперь я знаю, что мне делать…

* * *

В комнате с прозрачной стеной в лаборатории Сергея Дубинина, уже прозванной в Башне «Клеткой», очнулся волк, которого его сородичи звали Этар. Несколько минут он приходил в себя, борясь с подступающей к горлу тошнотой, потом попытался встать, но лапы не держали его и он упал, задыхаясь. Вскоре он повторил свою попытку и на этот раз у него получилось. Он обошел комнату, старательно принюхиваясь и не пропустив ни одного сантиметра. Он тщательно обнюхал лежащий на металлическом отполированном подносе кусок размороженной говядины, также внимательно понюхал воду в широкой пластмассовой миске. Он осторожно потрогал стеклопластик, провел по нему лапой, надавил. Провел по стене когтями, сначала осторожно, затем сильней, затем изо всей силы. Пятнадцатисантиметровые когти оставили на прозрачной поверхности четыре незаметных тонких царапины, похожих на волоски.

Этар с силой ударил по стене. Стена не дрогнула. Губа волка поползла вверх, обнажив сжатые зубы. Приглушенное рычание вырвалось из глотки. Один за одним он нанес три мощных удара по прозрачной броне.

Увидев, что стеклопластик не поддается его страшному натиску, волк бросился на стену всем телом. Удары сыпались один за одним. В бессильной ярости волк раз за разом набрасывался на стены своей камеры. По «клетке» шло эхо. Один такой толчок мог свалить с ног здорового быка.

Рассвирепев, Этар подбросил миску. Вода с шумом выплеснулась на стены, миска прочертила в воздух изящную кривую и упала в дальнем углу камеры, стукнувшись о стену. Вслед за миской отправился и поднос. Сырое мясо с чмокающим звуком впечаталось в стеклопластик и медленно сползло вниз на пол.

Волк лег перед прямоугольником двери, положив голову на передние лапы, совсем как земной пес. Его полузакрытые глаза следили за дверью и отверстием у самого пола, в которое, по-видимому, ему просовывали пищу и воду. Каким-то образом, Этар сразу определил, что дверь – это единственный выход из этой комнаты. Ему было страшно тесном помещении. Он с детства привык к лесным просторам. Теперь стены душили его. Ему казалось, что они вот-вот сойдутся вместе, раздавят его, не дадут дышать. Когда он смотрел в одну точку, ему становилось легче.

Этар лежал перед дверью в ожидании того, кто осмелится войти в эту дверь. Если осмелится войти…

Сергей Дубинин и Майкл Фапгер наблюдали за ним. Видеокамеры были закреплены под самым потолком по углам «Клетки». Они молча наблюдали за его вспышкой ярости, отмечая про себя мощь ударов и способы их нанесения. Когда же волк успокоился, Сергей повернулся на стуле к сидящему рядом Майклу и прошептал, как будто волк мог его услышать:

– Он быстро приспосабливается.

– Да, – кивнул Майкл, – этого у него не отнимешь.

– Я думаю, что нужно дать ему время привыкнуть, – также шепотом сказал Сергей, прильнув к экрану.

– Конечно, чего-чего, а времени у нас навалом, – согласился Майкл и, спустя несколько секунд, произнес:

– Сергей.

– Что? – Дубинин с трудом оторвался от созерцания неподвижно лежащего на полу волка.

– Ты можешь говорить громко, он нас не услышит.

– Да, – снова прошептал Сергей и вернулся к прерванному Майклом занятию – он продолжал смотреть на тонкую желтую полоску глаз волка.

Казалось, из-под полузакрытых волчьих век струится малозаметное в мертвенно-белом свете ламп золотое сияние…

…"Команда-1" и «Команда-2» продолжили работу в лесу. Бригады работали с опережением графика. В этом немало способствовало чувство опасности, ощущавшееся людьми постоянно вне периметра. Солдаты продолжали охранять людей – это стало их предназначением.

Многие считали это нормальным – защищать людей, постоянно всматриваться в полумрак чужого леса, вслушиваться в каждый подозрительный звук и ежесекундно быть готовым, быть готовым ко всему.

К тому, например, что в любой момент тени деревьев могут извергнуть из своей предательской завесы гибкие сильные тела с желтыми глазами. И снова придется стрелять, чтобы не дать волкам добежать, чтобы спасти себя, соседей справа и слева и рабочих позади.

Многие боялись не успеть – не успеть прицелится и выстрелить, не успеть бросить гранату. Многие просто боялись, но заставляли себя выполнять свои ежедневные обязанности и от этого продолжали чувствовать себя нормальными людьми. Многие не умели терпеливо ждать и постоянно подталкивали взглядом стрелки и цифры часов, а многие терпеливо следили за тем, как медленно солнце ползет по небу, отмечая каждый час, каждую минуту.

Всех этих людей объединяла одна общая цель – как можно скорее отвоевать у этих тварей кусок земли, обезопасить себя, своих близких и своих друзей и зажить, наконец-то, полноценной нормальной жизнью.

Валить деревья, корчевать пни, рубить дрова, строить дома, вспахивать землю, сеять щедрой рукой семена, ждать всходов, собирать урожай.

Смотреть, как растут дети, заботиться о своих любимых, зашивать дыры, латать штаны, прорванные на коленях, быть опорой, хранить семью.

Любить своих единственных, защищать их, беречь, делать все, чтобы они были счастливы.

Каждое утро с радостью идти на работу, снова заставлять вещи работать так, как надо, чинить вещи, исправлять их, налаживать, следить, создавать что-нибудь новое.

Решать задачи, которые кажутся невыполнимыми, постигать, как устроен окружающий мир.

Помогать людям, не давать им уйти раньше времени, сшивать разорванные ткани, сращивать сломанные кости.

Прильнув глазом к окуляру микроскопа, всматриваться в невидимый мир, постигая природу, определять пользу или вред.

Готовить для людей вкусную еду, печь хлеб, заботиться о том, чтобы никто не остался голодным.

Просто жить. Жить, не обращая внимания на мир по ту сторону защитных ограждений. Жить так, чтобы не бояться смерти. Жить…

…Адам Фолз, Ричард Вейно и Джек Криди-младший вели «Титан» уже сто семьдесят часов. Адаму и Ричарду вполне хватало четырех часов сна в сутки. Джек, как он ни пытался сопротивляться натиску со стороны взрослых «пилотов», был все-таки был сломлен и его заставляли спать всю ночь до утра. Тем более работа ночью была простой и монотонной – дирижабль нужно просто было поддерживать на определенной высоте. Адам и Ричард только следили за экранами контроля термовизоров, но уже четвертые сутки им не попадалось ни одной живой твари крупнее оленя.

Живности внизу хватало – люди уже узнали о существовании оленей и долго удивлялись, насколько местные олени похожи на земных, разглядывая фотографии, снятые цифровыми камерами «Титана» с большим увеличением. Видели стада травоядных животных, похожих на бизонов и для удобства окрестили их так.

Более мелкие существа редко попадалась под объективы видеокамер, их было заметно только на термооптике. Еще людям наблюдателям увидели птиц размером от воробья до цапли. Они произвели съемку в инфракрасных лучах и заснять несколько ночных видов.

Изучение рельефа местности показало, что людям не очень повезло с местом высадки. Возле Башни лес рос более густой.

Чем дальше на север забирался «Титан» – тем реже росли деревья. С помощью видеокамер удалось увидеть далеко на севере, километров за двести-триста, крошечные снежные пики и зубчатую цепь далеких гор.

Время от времени внешняя эластичная оболочка дирижабля теряла газ, «Титан» начинал снижение и объем газа нужно было пополнять. Запасные баллоны с гелием опустели уже наполовину.

Каждый раз, отдав команду автоматике дирижабля открыть вентиль на баллонах с газом, Адам покрывался холодным потом – боялся, что что-нибудь не сработает. Вообще, беспилотная разведка ему нравилась хотя бы тем, что не приходилось рисковать чужими жизнями, но терять единственный, а поэтому бесценный, дирижабль из-за неполадок в системе связи или управления – ему не очень улыбалось.

В последнее время Адам боялся всего. Боялся, что порывом ветра повредит приемную антенну. Боялся, что лопнет оболочка из-за перепадов температуры на большой высоте. Что откажет какая-нибудь механическая деталь вроде вентилей; что датчики неправильно покажут объем оставшегося газа и дирижабль не сможет вернуться домой.

Страхи начали надоедать Адаму, но он ничего не мог с этим поделать. Он знал, что конструкция «Титана» надежна, что все системы неоднократно и тщательно проверены и отлажены, но чувствовал себя нормально только тогда, когда сам садился за управление.

Еще Адама нервировало, что волки смогли обмануть систему теплового наблюдения трюком с глиняным экраном.

Ему казалось, что леса кишат волками, готовыми в любой момент напасть на группы, работающие в лесу. Ему было в тысячу раз проще схватиться с врагом в открытой схватке лицом к лицу, чем ежедневно ждать нападения.

Любопытно, что солдаты, постоянно работающие в лесу, лучше справлялись с этим постоянным ощущением опасности.

Они уже неплохо ориентировались, умели различать отдельные предметы на большом расстоянии и в тени деревьев, что объяснялось состоявшейся адаптацией зрения к переменному контрастному освещению.

Эти люди лучше разбирались в лесной разноголосице различных звуков, поначалу заставлявших их поминутно хвататься за оружие.

Адаму, постоянно находившемуся в Башне, было труднее каждый день ждать сообщения по радио об очередном нападении на людей. Но дни проходили, а нападений больше не было. От этого Адам чувствовал себя еще хуже. Волки что-то замышляют. Он ненавидел себя за то, что он никак не мог успокоиться. Каждый день Фолз говорил себе, что нервничать заранее – значит, попусту тратить нервы, но ничего не мог с этим поделать.

Но однажды ему стало легче.

В этот день он пообедал в столовой и вернулся с бутербродами и горячим бульоном для Ричарда. Джек управлял полетом «Титана», сменив Ричарда. Адам и Ричард вполголоса, чтобы не отвлекать Джека, говорили, что через сорок восемь часов дирижабль придется возвращать на базу – запас гелия уже составил треть от первоначального объема запасных баллонов. Ричард с наслаждением отпил полкружки горячего куриного бульона и откусил сразу полбутерброда с ветчиной, когда звенящий от возбуждения голос молодого Криди произнес:

– Мистер Вейно, мистер Фолз, посмотрите, пожалуйста сюда.

Джек очень редко говорил таким голосом. За эту неделю, проведенную в одной комнате, Адам и Ричард успели уже изучить голос Джека. Ричард смог поставить кружку с бульоном на стол, не расплескав ни капли, и судорожным движением проглотил остатки бутерброда – так крупные гекконы глотают пойманную муху. Адам подошел к столу, за которым сидел Джек, пытаясь скрыть дрожь в пальцах.

– Прошу, – Джек широким жестом указал на экран термовизора.

Адам проследил за ним и увидел то, что они так долго ждали и уже почти не надеялись увидеть.

– Полюбуйтесь на наших друзей, – улыбнулся Джек.

На темном экране термовизора копошились маленькие огненно-теплые, переливающиеся светло-красным и масляно-желтым фигурки с характерно знакомыми угловатыми очертаниями голов.

Поблизости такие же фигурки, только размером побольше, медленно обходили группки копошащихся маленьких фигурок, или лежали неподалеку. Чуть дальше располагались крупные фигуры можно было четко различить массивные лапы, крупные вытянутые тела, большие головы на коротких толстых шеях.

– Детеныши, – Джек указал на маленькие фигурки, – самки, – палец переместился к пятнам побольше, – взрослые волки, – палец осторожно постучал по одной из больших фигурок и опустился.

– Как их много, – прошептал Адам.

– Да-а-а, – протянул Ричард.

– Приблизительно голов сто двадцать, – на глазок заявил Джек.

Его правая рука плавно наклонила ручку управления дирижаблем влево, пальцы левой руки нажали несколько кнопок на клавиатуре компьютера.

– Захожу на разворот, сделаем парочку кругов.

– Какую там «парочку»? – улыбнулся пришедший в себя Ричард. – Будем кружить до темноты, чтобы точно знать, сколько еще с охоты вернется.

– Координаты? – спросил Адам.

– Все уже записано, – Джек легонько похлопал рукой по дисплею, – с точностью до метра, как в аптеке.

– Посчитайте, сколько их, сколько детенышей, сколько самок, сколько волков, нанесите на карту расположение, сориентируйтесь по местности, определите ориентиры, поищите протекающие рядом ручьи, у них же должна быть поблизости вода, – лихорадочно заговорил Адам, но тут же сам себя одернул за излишнюю суетливость.

Он замолчал, провел рукой по волосам, потом правой рукой потрогал себя за подбородок, проверил, на месте ли губы, щеки, нос.

Все было на месте.

– Проследишь, Ричард? – спросил Адам.

– Конечно, старший, – ответил Ричард, пододвигая свой стул поближе к столу.

– Ну, что, Джек, готов загибать пальцы? – спросил Ричард.

– Готов, как и вы.

– Тогда поехали.

– Хорошо, – прошептал Адам сам себе.

Он повернулся и вышел из комнаты контроля на обзорную площадку Башни. Он не застегивал куртку, хотя ветер был уже довольно холодным – до захода солнца оставался еще час. Адам подошел к высокому барьеру ограждения и взялся обеими руками за его холодный край.

Адам посмотрел вниз. Там, к ограде внутреннего периметра подходили отряды людей, весь день спокойно проработавшие в лесу. Отсюда, сверху, они напоминали Адаму усталых натруженных муравьев, возвращающихся домой с грузом на спине. Ограда тоненькой сверкающей ниткой отрезала людей от леса. Брезентовые холмики палаток, напоминали верхушки кротовых нор; а дальше высился серый бугор полевого госпиталя с красным крестом на верхушке. Увидел, как зажигаются многочисленные огни, совсем, как там, на Земле. И так же, как и на бесконечно теперь далекой Земле, эти огни почему-то показались ему теплыми.

Адам стоял и смотрел на то, как на Лимбу опускается ночь, как солнце медленно клонится к горизонту, раскрашивая верхушки елей в приглушенные темно-зеленые тона. Он стоял так очень долго, в первый раз имея возможность наблюдать закат солнца с начала до конца. Он дождался, когда последний ослепительно яркий лучик солнца сверкнет над острой пикой верхушки сосны и мазнет его щеку на прощанье.

Адам Фолз повернулся и застегнул куртку. Ему стало холодно, он уже собрался вернуться, чтобы посмотреть, как там дела у Ричарда и Джека, он уже сделал шаг, но тут же застыл на месте.

В наступившей тишине он услышал далеко разносящийся над лесами, плотным кольцом окружающим Башню, высоко взлетающий в почерневшее небо, печальный волчий вой…

Content

Михальчук Вадим Черная пустошь

Пролог

Глава первая. Высадка.

Глава вторая. Начало.

Глава третья. Прорыв.

Глава четвертая. Противостояние