Ирина Мельникова

Сибирская амазонка

Глава 1

— И ты поверил, что Тартищев уйдет в отставку? — Иван Вавилов тщательно обсосал куриную косточку и отложил ее на тарелку. — Да нет, боже мой! На моем веку подобных заявлений случалось уже раз пять. Я, конечно, не хочу сказать, что Михалыч делал это понарошку, чтобы на всякий случай обеспечить себе достойное отступление. Нет, все, что он ни скажет, вполне искренне. Но заметь, как он быстро забывает о своих угрозах, стоит только нам жулика хлопнуть.

И начальство ему об этом старается не напоминать, потому, как и Хворостьянов, и Батьянов знают, лучше Тартищева никто наши помойные делишки не разгребал и в ближайшем будущем разгребать не будет.

— Но зато Желтовский напомнил, — улыбнулся Алексей и потрогал скулу, с которой еще не сошла желтизна старого синяка — след столкновения с чрезмерно прытким репортером. — Потребовал с Федора Михайловича ящик шампанского. Помнишь, он и впрямь про это заикался, тогда, в кабинете у Тартищева, когда околоточный задержал их вместе с Куроедовым? Кажется, предлагал пари заключить, что убийца непременно хочет помешать открытию нового театра.

— А ты, что ж, от Желтка другого ожидал? Я бы подобных наглецов на верстовых столбах за язык вешал, чтобы неповадно было всякие непотребства болтать. — Вавилов вытер салфеткой губы и откинулся на стуле с довольным видом, словно после отлично исполненного дела. — Вспомни, как он в газете задержание суфлера расписал? Про Тартищева — Два слова, про нас с тобой и вовсе едва упомянул, все больше про то распинался, как не позволил Гузееву на жертву броситься. Ему врать, как спать! Щелкопер долбаный!

— Дался тебе этот Желток! Не о чем больше говорить, что ли? — Алексей жестом подозвал полового в белой с вышивкой косоворотке и велел подавать чай. И вновь повернулся к приятелю, который благодушно задымил папиросой, привычно окидывая трактирный зал взглядом.

Время вечерних посетителей еще не наступило, поэтому было много незанятых столиков. Все это казалось непривычным для них и странным. И не мудрено. Сегодня они, редкий случай, позволили себе пообедать на чистой половине трактира «Три сосны», известного своей кухней и хорошими винами.

И даже не взглядывали поминутно на часы, потому что впервые оказались здесь не по служебным делам. С сегодняшнего дня они числились в отпуске. И это было особенно приятно по той простой причине, что Тартищев расщедрился и подписал приказ аж на три недели отдыха. Правда, посоветовал им скрыться с глаз долой, иначе он не выдержит соблазна и отзовет их раньше времени в случае очередного громкого преступления.

Конечно, они никак не ожидали столь царского подарка от начальства. Отпуск в начале лета! Три недели! И вдвоем!

Последнее обстоятельство и вовсе ввергло их в состояние щенячьего восторга, но после, поразмыслив чуток, они поняли, что Тартищев свое возьмет с лихвой. В августе и в сентябре в Североеланске пройдут сразу несколько ярмарок, на которые, помимо купцов и покупателей, по обычаю, съедется масса ворья и жуликов всех мастей.

К тому же Савва Андреевич Булавин впервые в истории Сибири проводил выставку сельскохозяйственных орудий и машин, на которую пригласил нескольких знаменитых промышленников из Германии, Великобритании, Франции. Говорят, что даже из-за океана, из Североамериканских Штатов приедут два фабриканта, выпускавшие то ли какие-то чудо-плуги, то ли паровые мельницы.

Поскольку гости на выставку ожидались из многих стран, в том числе из тех, в которых успешно работали отделения его Центрально-Азиатской компании, Савва Андреевич очень настойчиво попросил губернатора обеспечить надлежащий порядок на выставке и охрану его гостей. Просьбу быстро превратили в приказ, спустили по инстанции вниз, и в конце концов она стала причиной того, что Вавилова и Алексея отправили в отпуск летом. Тартищев заранее их предупредил, что в сентябре они возглавят летучий полицейский отряд, который будет пресекать в самом зародыше любые попытки местных жуликов и заезжих «гастролеров» испортить настроение гостям и их хозяевам.

— Нет, что ни говори, а славно летом отдохнуть! — Иван мечтательно уставился в потолок и пустил в него струю папиросного дыма. — Завтра сядем мы с тобой на пароход и ту-ту!

Только нас Тартищев и видел!

— Смотри, сглазишь, — усмехнулся Алексей, — пока пароход от берега не отвалит, ни за что не поверю, что отпуск состоится. Федор Михайлович за пять минут до отхода может нас с борта снять, если случится что-то из ряда вон выходящее.

— И вправду лучше не зарекаться, — вздохнул Иван и потушил окурок о дно пепельницы. — Даже если пороги пройти успеем, он нас в Сорокине на пристани достанет. При условии, что верховых вовремя пошлет. После Сорокина сплошные горы вдоль реки пойдут, там уже дороги нет, и ему до нас не добраться.

Шустрый мальчонка в длинной полотняной рубахе — помощник полового — подал чай и пирожные и выложил несколько газет, которые по просьбе сыщиков только что купил у газетчика, торговавшего ими вразнос недалеко от трактира.

Первым делом Алексей развернул «Взор», и Иван, заметив это, скептически усмехнулся:

— Выходит, я тебя все же кое-чему научил. Помнишь, как я советовал? Начинай читать с самой поганой газетенки. о ее домыслах и сплетнях нередко столько полезного обнаружишь! Вроде враки все, полнейший вздор… — Он засмеялся:

— И то правда! Не «Взор», а «Вздор»! Надо бы Желтовскому подсказать, а то слишком жеманно его поносный листок называется. А «Вздор» — в самое яблочко! — Он посмотрел на пирожное и поморщился:

— Что-то мы с тобой совсем по-барски расселись, Алешка! Пирожные лопаем, чаи гоняем!

Того гляди, привыкнем отдыхать, а после ох как труднехонько будет к службе возвращаться.

Алексей рассмеялся:

— А мы еще и не отдыхали с тобой. — Он вытащил из кармана жилета часы и весело констатировал:

— Всего-то два часа в отпуске, а ты уже забеспокоился, как к службе приступать будем. Смотри, точно накаркаешь, и завтра пароход отчалит без нас.

Иван в деланом испуге замахал руками.

— Все, все молчу! — Но, отхлебнув пару глотков из чайной чашки, все же не выдержал и с сомнением в голосе произнес:

— Не верю я, Алешка, и все тут, что наконец-то смогу с удочкой посидеть, на хариуса поохотиться, а то и таймешонка поймать. — Он склонил голову к уху приятеля и таинственно прошептал:

— Знаешь, какая у меня мечта? Уже который год ее, как дитятю, вынашиваю? — Он обвел взглядом заговорщика зал, словно проверяя, не подслушивает ли кто. И когда Алексей навострил ухо, произнес и вовсе едва слышно:

— Тайменя хочу поймать! С меня ростом! Говорят, на Кызыре и побольше водятся, чуть ли ни с плоскодонку длиной.

— Тогда это уже не таймени, а крокодилы какие-то, — засмеялся Алексей, — и зубов у них, видать, не меньше, чем у акулы. Б-р-р! — Он повел плечами. — Какие страсти ты замышляешь, Иван? Лучше вон газетки почитай! В Америке подобный аллигатор двух фермеров в одночасье сожрал и не подавился.

— Все насмехаешься, да? — Иван с обидой посмотрел на Алексея. — А я вот намеренно газет читать не буду! В отпуске я или нет? — Он отодвинул пустую чашку и тарелочку с крошками от пирожного и приказал половому:

— Неси счет!

Пока Иван расплачивался, Алексей торопливо пробежал глазами газетные страницы, ничего стоящего внимания не обнаружил, поэтому быстро допил чай и поднялся из-за стола, не дожидаясь, пока приятель уличит его в чрезмерной медлительности. Он знал за собой такую слабость и старался не давать Ивану повода для очередного зубоскальства.

Они намеренно не взяли извозчика, ведь так приятно было пройтись по городу без определенной цели, без назойливой мысли, как убедительно составить рапорт, или отчитаться перед начальством за потраченные на доверенных людей деньги, или написать объяснение, почему жулик, за которым ты ходил целый день, улизнул от тебя самым непонятным образом.

Тартищев любил ясность во всем и терпеть не мог подобных казусов. И особо не выносил, если проштрафившийся агент не признавал своей вины, сваливая всю ответственность на непредвиденные обстоятельства или, того хуже, на сослуживцев.

С такими сотрудниками начальник уголовного сыска не слишком церемонился, расставался быстро и без всякого сожаления.

Приятели миновали несколько улиц и вышли к скверу возле здания нового театра, выстроенного Булавиным в подарок городу и в память примадонны Полины Муромцевой, погибшей от руки маньяка-убийцы в прошлом году.

Скверик был знаменит еще и тем, что рядом с ним располагался единственный в городе фонтан, возле которого не было стоянки извозчиков, поэтому в воздухе витали запахи свежескошенного газона и детские голоса. Ребятня визжала и хохотала, плескалась до одурения в крохотном бассейне, хотя вода в нем была ледяная и наполовину с мусором. Покрытые пупырышками тела, синие губы, перестук зубов — мальчишки, как воробьи, облепили чашу фонтана, пытаясь согреться Под палящими лучами июньского солнца.

— Слышь-ка, Алеша, давай посидим в тенечке, — расслабленно произнес Иван. Его худое лицо сильно раскраснелось. На лбу и носу выступили капельки пота. Он отдувался и беспрестанно вытирал пот носовым платком. Видно, давали о себе знать недавно выпитые пара стопок водки и горячий чай.

— Давай посидим, — покорно согласился Алексей. Ему и самому не слишком хотелось тащиться по пыльным, без малейшего присутствия зелени, улицам к управлению полиции за денежным содержанием и проездными документами, которые им обещали выдать к вечеру.

Мимо задумчиво продефилировал продавец сельтерской, а мороженщик принялся на все лады расхваливать свой товар.

Его расписную тележку сразу облепила детвора с медяками в потных ладошках, а Иван в очередной раз приложился влажным платком ко лбу и пожаловался:

— Не выношу жару! По мне лучше мороз! От него хоть под шубой спрятаться можно, а от жары и в кустах не укроешься! — Он сердито посмотрел на небо. — И что ж это солнце так жарит? Лето не успело наступить, а, гляди, вся трава уже пожелтела. Скоро опять тайга полыхнет, как солома! — И вздохнул:

— Никита, правда, сказывал, что в их краях подобной жары отродясь не бывает, и дожди в горах, почитай, каждый день идут.

Никита Шаньшин был атаманом казачьей станицы Пожарской и давним другом Ивана. Уже который год он приглашал Вавилова погостить в его краях, порыбачить или поохотиться, но Ивану все было недосуг: то Маша очередного сына рожала, то банда новая объявлялась, а то и с деньгами бывало туговато… Но в этот раз, кажется, все складывалось как нельзя удачно: Савва Андреевич на радостях, что убийца схвачен, а премьера в новом театре прошла успешно, лично вручил каждому сыщику, принявшему участие в поимке преступника, по двести рублей премии, да от губернатора досталось всем по сотне, да от Тартищева, как и обещал, по пятьдесят на брата.

Так что Иван неожиданно разбогател и по этой причине уговорил Машу отпустить его на пару недель из дома. Жена скрепя сердце согласилась, и только по той причине, что ее неугомонный супруг сговорил себе в компаньоны Алексея Полякова. Его она считала воспитанным молодым человеком, не способным на дурные поступки. И умоляла Алексея не спускать глаз с ее Ивана, чтобы тот не встрял в какую-нибудь заварушку и вернулся домой живым и невредимым.

— Ты откуда Никиту знаешь? — спросил Алексей.

— А, это долгая история! — Иван вяло махнул рукой. — Лет пять или шесть назад мы с ним познакомились. Он своего старшего сына Гаврилу отправил в Североеланск по казачьим делам к наказному атаману, а попутно велел кое-какого товару прикупить. С Гаврюхой еще три конных станичника были, охрана, так сказать. Только они, как в город попали, про все на свете забыли. Остановились в номерах на Разгуляе, а там «деловые» приметили, что казачки при финажках, ну и началось! Девки срамные, катран… Словом, пришлось Гаврюхе в одних исподниках в окно сигать, а бандиты за ним в погоню, сапогами стучат, по матушке кроют, из револьвера палят…

Загнали его на чердак, но он — парень здоровый, двух с крыши спустил, одному челюсть набок свернул… Драка исключительная получилась, только Гаврюхе так бы на чердаке и остаться, если бы дворник полицию не вызвал. Доставили всех в участок, разобрались что к чему. А я по делам туда заглянул, смотрю, сидит на полу детина с айдаром[1] на голове.

Сам — косая сажень в плечах, руки в цепях, и слезы вперемешку с соплями по роже размазывает. Тут и выяснилось, что батя у него станичный атаман, в первый раз поручил ему серьезное дело, а он, вишь, не только деньги продул, но и бумаги важные в тех поганых номерах оставил. Словом, потерял Мартын отцов алтын, потому и сопли пускал.

— И, что ж, ты помог ему? Пожалел?

— Прямо пожалел, — скривился Иван, — я б ему рожу начистил до самоварного блеска, если б допрыгнул до нее, конечно. Меня Сверчок разозлил. Огудала[2], каких свет не видел.

От Валдая до Алтая слава по пятам за ним летает. Его и в реке топили, и горло резали, и спину ломали, а сколько раз на нож сажали за дела его поганые, то даже господу богу неизвестно. Кажется, все, пропал: кровью харкает, ноги не ходят…

Нет, смотришь, отлежался на блатхате неделю-другую, и опять за свое — лохов чесать. Я ему строго-настрого приказал из города убираться, а он у своей марухи пару месяцев отсиделся, рожу поперек себя шире наел и вновь во все тяжкие пустился. Только мне сразу шепнули, от чьих ручонок станичники пострадали. Взял я этого поганца прямо на катране, и загремел он у меня в Нарымские края ягель косить. До сих пор в тундре на вачуге[3] живет и аргишит[4] помаленьку. К тому ж на тунгуске женился и прорву карымов[5] народил.

— А бумаги вернули?

— И бумаги, и деньжата! Уехал казачок шибко довольный, все порывался мне в ноги упасть и сапоги облобызать.

А месяца через три батя его заявился. Маше лисий салоп подарил, мне шапку бобровую, а еще сала, сохатины, окорок копченый приволок. Теперь каждый год без подарков не обходится. Говорит: «Ты не только мою честь спас, но и Гаврюхину». Дескать, через десяток-другой годков должен тот прийти на его место не замаранным.

— Смотри, кто это к нам пожаловал? — внезапно перебил его Алексей и кивнул головой на странный обоз, который выполз из-за угла и остановился возле недавно выстроенной гостиницы «Кандат».

Несколько телег с грузом, укрытым брезентом и тщательно перевязанным джутовыми веревками, десяток лошадей с объемистыми тюками, в которых угадывались пехотные палатки, сопровождали больше дюжины верховых. Они-то и обратили на себя внимание Алексея. Это были никогда не виданные им вживую, разве что на книжных и журнальных картинках, индусы. Но он сразу же узнал их по смуглым, словно закопченным лицам, пыльным чалмам на головах, шароварам и длинным белым, но сейчас серым от пота и пыли рубахам навыпуск. На боку у них болтались короткие кривые сабли, на поясах висели кинжалы в ножнах, на плечах — английские карабины.

В центре обоза двигалась легкая коляска. У подъезда гостиницы всадники спешились, а из коляски вышел высокий мужчина, судя по прямой спине и четкой походке — бывший военный. На нем были парусиновый френч, клетчатые бриджи, пробковый шлем, тяжелые походные башмаки с толстой подошвой и крагами. Он нервно ударил зажатыми в руке перчатками по бедру и коротко бросил несколько слов через плечо всадникам, видимо, что-то скомандовал. Один из индусов, выше всех ростом и заросший густой черной бородой по самую чалму, последовал за ним в гостиницу-, остальные остались у входа в нее.

— Ишь, налетели басурманы, точно кошка на сметану! — Иван привстал со скамьи и даже вытянул шею, чтобы рассмотреть, что происходит возле гостиницы. Но пыльные заросли акации мешали обзору, и он предложил:

— Давай-ка ближе подойдем. — И пояснил:

— Слышал я, что должна к нам прибыть экспедиция какого-то англичанина. Говорят, то ли руды какие ищет, то ли букашек изучает.

— Стража у него сердитая, — усмехнулся Алексей, — явные головорезы. И вооружены тоже не против букашек.

— Да, винтовочки у них знатные, — согласился Иван, — только в наших краях, сам знаешь, без хорошей охраны вмиг без головы останешься.

Глава 2

Они заняли удобную позицию напротив входа в гостиницу и сделали вид, что поглощены разглядыванием витрины ювелирного магазина Вайтенса. В ней прекрасно отражались и обоз, и лошади, и угрюмые индусы, которые присели на корточки в тени здания, поставив карабины между колен, а также огромная реклама страхового общества «Изнуренов и сын», сверкавшая обилием красок на здании, расположенном рядом с гостиницей. Индусы изредка перебрасывались короткими фразами, но большей частью молчали, кидая хмурые взгляды на зевак, заполнивших тротуар напротив, да покрикивали на вездесущих мальчишек, снующих между телегами:

— Away! Go away![6].

— Ишь ты! Командуют как у себя дома! — пробурчал Иван. — Чего они там?

— Отгоняют мальчишек от телег, — пояснил Алексей.

По мостовой проехало несколько колясок с откинутым верхом. Извозчики громко ругались: приходилось заезжать на тротуар, чтобы обогнуть телеги с грузом. Появился городовой с длинной шашкой на боку. Летняя фуражка, обтянутая белым чехлом, не спасала от жары. Он то и дело снимал ее и вытирал бритую голову огромным платком, но поста своего не покидал и покрикивал на бестолковых извозчиков, чуть не сбивших колесами водяную колонку у края тротуара. Индусов он не трогал и посматривал настороженно: видимо, не получил приказа, как с ними следует поступать.

В этот момент из-за угла вывернула длинная дощатая телега, на которой высилась гора перевязанных цепями бревен.

Тянула ее невзрачная мосластая лошаденка, а управлял ею совсем уж никудышный мужичонка в рваном армяке и войлочном капелюхе. Завидев телегу, городовой выскочил на мостовую ей наперерез и подхватил лошаденку под уздцы.

— А ну, подай, подай назад! Живей, свиное рыло! — заорал он истошно и, когда возница подчинился, замахал руками:

— Давай в объезд! Давай, давай!

Телега со скрипом и грохотом разворачивалась поперек улицы. Возчик принялся нещадно хлестать несчастную животину плетью, побуждая ее руганью и угрозами вывернуть повозку на середину мостовой. Городовой, в свою очередь, тянул лошадь за уздцы, рвал мундштуком рот и выражался не менее щедро. С трудом, но они достигли успеха, развернув лошаденку и телегу в нужном направлении. Возчик взгромоздился на свое сиденье, и повозка, тяжело грохоча колесами по булыжникам мостовой, скрылась за поворотом.

В этот момент индус с черной бородой вышел на крыльцо и что-то громко прокричал, видно, на родном языке, так как Алексей не понял ни единого слова. Сидевшие индусы молча поднялись на ноги, перекинули карабины на спину и столь же молча вскочили на лошадей. Из коляски показалась голова еще одного человека, худого и светловолосого. Виден был только его затылок, однако, судя по движениям, его хозяин был молодым и энергичным человеком. Он жестом подозвал к себе бородача. Тот выслушал его, беспрестанно кивая головой, затем вновь что-то прокричал всадникам. Его лошадь ухватил под уздцы один из индусов, а сам чернобородый вернулся в гостиницу.

Пассажир коляски махнул рукой, и вся кавалькада медленно двинулась по улице вслед за ним, но без душераздирающих криков и ругани, столь обычных для русских обозов. Возчики и погонщики лошадей лишь изредка что-то гортанно выкрикивали и взмахивали бичами, подгоняя своих подопечных, да громко скрипели колеса телег и стучали по камням мостовой хорошо подкованные копыта.

Алексей и Иван проводили обоз и всадников взглядами.

Человек в пробковом шлеме остался в гостинице, а чернобородый индус, судя по всему, был его слугой или охранником.

— Да-а, — покачал головой Иван, — такая свора да на бедных блошек-букашек… — И словно поперхнувшись, на мгновение смолк, а потом тихо произнес:

— Гляди, только не верти головой! Филеры Ольховского пасут кого-то! Левее, левее! — прошипел он недовольно, заметив, что Алексей смотрит в противоположную сторону.

Тот повернул голову в нужном направлении и сразу же увидел бродягу, который со скучающим видом медленно брел по тротуару с калачом в грязных руках. То и дело он толкал кого-нибудь плечом, и прохожие сердито огрызались на него.

Но он, не обращая на негодующие выкрики никакого внимания, раз за разом откусывал от калача изрядный кусок и, остановившись возле очередной витрины, рассматривал выставленные там товары с не меньшим тщанием, чем Алексей или Вавилов.

По противоположной стороне улицы вышагивал взад-вперед почтенного вида господин в котелке, светлом полотняном костюме и с букетом в руках. Он то и дело посматривал на уличные часы и вытирал обильный пот носовым платком. При этом его маленькие глазки по-рысьи сосредоточенно изучали лежащую перед ним улицу, ни на чем не останавливаясь, но ничего и никого не пропуская. По всему было видно: предстоящее свидание волнует господина не больше, чем бродягу товары, выставленные в витринах самых дорогих магазинов города.

— Я их знаю, — пробурчал за спиной Алексея Вавилов. — Лучшие агенты Ольховского. Начинали с простых филеров, поэтому кого угодно вокруг пальца обведут, но только не нас с тобой, — произнес Иван назидательно и кивнул головой в сторону бродяги. — Тот, который с калачом, — Кощей. Цепкий, как клещ. Еще не было случая, чтобы упустил кого из-под наблюдения. Второй, с букетом, Тумак. Этот тоже ловок, но при задержании. И стреляет, будь здоров, особенно по движущимся мишеням! Так что наверняка крупная птичка у них на поводке. — Он огляделся по сторонам и задумчиво произнес:

— Нет, обоз их не интересует, хотя, как сказать, возможно, за ним тоже своего человека направили.

Мы ведь не сразу их заметили.

— Может, филеры ждут, когда англичанин из гостиницы выйдет?

— Да кто их разберет? — вздохнул Иван и махнул рукой:

— Пошли! Наше дело — сторона!

Они отошли от витрины, и тут же Иван схватил Алексея за рукав:

— Гляди!

Филер с букетом неожиданно уронил его себе под ноги и нагнулся, чтобы поднять рассыпавшиеся цветы.

— Кажется, знак подал, — прошипел Иван и толкнул Алексея:

— Точно! Смотри! Монашка!

Но Алексей и сам заметил, как из-под арки между двумя домами вынырнула высокая, судя по походке, женская фигура в длинном черном одеянии с низко надвинутым на лицо капюшоном. Подпоясывала эту пыльную и довольно ветхую хламиду разлохмаченная веревка. А в правой руке монашка сжимала длинный посох с крючком на конце, напомнивший Алексею своим видом ерлыгу, которой чабаны ловят овец за заднюю ногу.

Спина ее была слегка согнута, голова вытянута вперед: ни дать ни взять древняя бабуся, плохо видящая перед собой дорогу. Только для древней бабуси она передвигалась слишком легко и быстро. «Монашка», постукивая посохом, почти бежала к одной ей ведомой цели и завернула за угол, как и обоз, в направлении постоялого двора.

Правда, на углу она на мгновение замедлила бег и бросила быстрый взгляд через плечо. И даже не походка, а этот поворот головы, резкий, совершенно не свойственный ее преклонному возрасту, заставил Алексея и Ивана переглянуться. И не сговариваясь, они поспешили следом.

Народу на улице в этот час было немного. Молодая нянька в сатиновом платье и белом переднике прокатила навстречу им плетенную из лозы детскую коляску. Медленно прогуливалась вдоль витрин магазина дородная дама со шляпной картонкой в руках. Шмыгнул с одного места на другое, убегая от солнца в тень, чистильщик сапог…

Тротуар перед ними был абсолютно пуст. Забывший про цветы Тумак спешил вслед за «монашкой» и тоже исчез за поворотом. Клещ пересек мостовую, нырнул под арку, и тут же из питейного заведения «Теремок» вывалился мужик в стоптанных сапогах и в армяке и шмыгнул следом за ним.

— Проходными дворами рванули, — прошептал одними губами Иван и показал глазами на арку:

— Давай — туда!

Они убыстрили шаг и уже почти достигли арки, когда дорогу им заступил рослый офеня с лотком, на котором громоздились календари, дешевые книжонки, открытки с видами Кавказа, ластики, гребни, заколки и прочая на первый взгляд непонятная дребедень.

На какое-то мгновение широкая спина офени заслонила им обзор, но Иван ловко нырнул ему под локоть и юркнул в арку.

Алексей попытался обойти торговца справа. Тот искоса метнул на него угрюмый взгляд и прибавил ходу.

Тогда Алексей ступил на мостовую, легко обошел офеню и почти побежал, лавируя между невесть откуда взявшимися оборванными цыганскими ребятишками, обступившими продавца с бубликами и наседавшими на него с отнюдь не детской наглостью. Будь у него время, Алексей непременно бы вступился за чуть не плачущего от досады паренька лет пятнадцати, которого грязные ручонки ободрали почти как липку, оставив на связке два бублика…

Алексей достиг поворота, бросил взгляд на витрину огромного магазина, принадлежавшего компании Булавина.

Офеня был тут как тут и отразился в ней до самых носков юфтевых, приспущенных гармошкой сапог. Но не повернул вслед за Алексеем, а пересек улицу и остановился в тени дома напротив. Несколько женщин простого вида тут же окружили торговца и принялись рыться в хламе, сваленном на его лотке.

Но Алексей тут же забыл и про офеню, и про его покупательниц. Он заметил Тумака. Филер почти приклеился к спине «монашки». А она, сгорбленная, с вытянутой вперед шеей, продолжала быстро, чуть ли не вприпрыжку мчаться по тротуару. Неожиданно из проходного двора навстречу ей выскочили Кощей и мужик из «Теремка». «Монашка» словно споткнулась на месте, спина ее выпрямилась, а посох она перехватила двумя руками и выставила перед собой.

Тумак наседал на нее сзади, впереди плечом к плечу наступали два дюжих агента с недвусмысленными намерениями, которые читались в их глазах. В этот момент Иван тоже выскочил из-под арки. Руку он держал за пазухой. Кажется, назревало что-то серьезное. Алексей быстро огляделся по сторонам. Офеня, избавившись от покупательниц, почти бегом пересекал улицу… Дама со шляпной коробкой ехала по мостовой в коляске с откинутым верхом и, привстав, наблюдала за тем, что творится на тротуаре.

Вдруг «монашка» резко прыгнула назад. И, развернувшись что было сил, хлестнула Тумака посохом по ногам. Тот вскрикнул и повалился на мостовую. Кощей и его напарник, вытянув из-за поясов револьверы, молча бросились на бывшую старушку. Но она опять прыгнула. И опять посох прошелся по агентам. Била она крючком. Кощей, схватившись за голову, упал на колени и тут же завалился на бок, а его напарник удержался на ногах, но зажал лицо ладонями. Из-под его пальцев струей хлынула кровь.

«Монашка» же резво покинула место схватки. Ноги ее так и мелькали из-под балахона, края которого она подхватила руками.

А по мостовой уже вовсю мчалась пролетка с дамой со шляпной коробкой. Правда, вместо картонки дама сжимала в руке пистолет и кричала неожиданно грозным басом:

— Стой! Стой! Стрелять буду!

Пролетка поравнялась с «монашкой». Лошадиная морда с Крупными желтыми зубами взметнулась над ее головой.

«Дама», подхватив юбки, из-под которых виднелись грубые мужские башмаки, занесла ногу, чтобы спрыгнуть на тротуар, но «монашка», развернувшись, нанесла ей мгновенный тычковый удар посохом прямо под ребра. «Дама» по-лягушачьи коротко вякнула и упала навзничь на дно коляски. «Монашка» опять крутанулась на месте и тут же попала в объятия Ивана.

— Держи ее! — Алексей бросился к нему на помощь.

«Монашка» в бешенстве что-то выкрикнула, метнулась всем телом, словно щука с крючка, но Иван держал ее крепко.

Причем прижал руки женщины вместе с посохом к телу, лишив ее свободы маневра. Пленница рванулась опять, и капюшон с узкой красной каймой по краю слетел с ее головы. Под ним оказался черный платок, который по-раскольничьи низко закрывал ей лоб. Но даже то, что оставалось открытым взгляду, подтверждало: женщина была молода, даже очень молода, лет двадцати, не больше. Огромные карие глаза ее в густой щеточке ресниц метали молнии. Крылья тонкого носа раздувались и опадали. «Монашка», казалось, дымилась от дикой, почти первобытной ярости. И даже зарычала, когда в очередной раз ей не удалась еще более отчаянная попытка освободиться от захвата. Но Иван держал ее изо всех сил…

Алексей затолкал револьвер за пояс брюк и перешел на быстрый шаг, не сводя взгляда с незнакомки. Балахон ее был из грубой, крашенной в черное ряднины, ветхой и грязной.

При прыжках из-под него мелькали сапоги, больше похожие на мужские, чем на женские. А на указательном пальце левой руки «монашки» Алексей разглядел широкое серебряное кольцо, на котором были выгравированы какие-то слова, похоже, древней славянской вязью.

— Ну, баба попалась! Чистая аспида! — пожаловался Иван приятелю и, несколько ослабив хватку, попытался вырвать посох у «монашки» из рук. И напрасно! В этот момент она и впрямь по-змеиному извернулась, лягнула Ивана ногой и, перехватив посох двумя руками, так толкнула им в грудь Вавилова, что тот отлетел в сторону, как пушинка. И если бы не стена дома, к которой он приложился спиной, непременно свалился бы на тротуар. Алексей все же успел ухватиться за посох, но «монашка» с такой силой крутанула его вместе с клюкой вокруг себя, что он лоб в лоб столкнулся с офеней.

На землю посыпался товар с лотка. Офеня поймал агента за плечо и, сердито замычав, показал увесистый кулак. Алексей оттолкнул лоточника с дороги, но тот, ухватив его уже за грудки, принялся трясти и что-то зло бормотать при этом.

А «монашка» тем временем, опять подхватив края балахона руками, во всю прыть мчалась по тротуару. Зажимая разбитый нос ладонью, за ней бежал напарник Кощея, а следом, слегка отстав, — прихрамывающий Иван. Но «монашка» опередила их на пару корпусов и бег свой не замедляла, даже после того, как улица пошла заметно в гору.

Дистанция между ней и преследователями увеличивалась на глазах. Алексей выхватил револьвер, локтем оттолкнул от себя офеню и в то же мгновение кубарем покатился по тротуару от поставленной им подножки. Выругавшись, он вскочил на ноги и замахнулся, чтобы врезать торговцу по уху, но тут же забыл об этом. Из-за поворота, будто выпущенные из пращи камни, вылетели два всадника на гнедых лошадях. Они были точно в таких же балахонах, как у «монашки», а головы их закрывали капюшоны, отороченные красной полосой. Они быстро настигли бегущую «монашку» и ухватились с двух сторон за края посоха, который она выставила перед собой.

Алексей вытаращил глаза. Такое он видел впервые. Всадники держали ерлыгу за концы, а женщина висела между ними, поджав ноги и уцепившись за древко обеими руками. Но только доли секунды. Всадники вздернули посох вверх, и «монашка», извернувшись, как цирковой гимнаст, перелетела на лошадь и оказалась за спиной одного из своих спасителей.

— Стреляй! — крикнул истошно Кощей и первым же нажал на курок. Пуля выбила искры из булыжников мостовой, по которым всего секунду назад промчались всадники.

Следом ударил револьвер Ивана, но всадники, нахлестывая лошадей плетями, миновали постоялый двор, где уже скрылся обоз, охраняемый индусами, и свернули на узкие улочки Разгуляя. Кощей и хромающий Тумак вскочили в коляску. «Дама» уже без шляпной коробки перебралась на место рядом с извозчиком.

— Давай в отделение! Скажи, ушла зараза! — крикнул Кощей своему напарнику в армяке и ткнул кучера в спину кулаком:

— Гони! Кровь из ноздрей, гони!

Иван проводил взглядом рванувшуюся с места коляску и повернулся к филеру:

— Чего эта баба натворила, Лапоть?

— Не могу знать, — тот отвел глаза в сторону и пожал плечами. — Велено брать немедленно, а чего ради, мне неведомо!

— Ладно, топай! Даже знать будешь, не скажешь! — сказал Вавилов и махнул рукой. — Проваливай, не порти настроение!

— Ты что, сталкивался с этой братией? — справился Алексей. Он спрятал револьвер во внутренний карман сюртука и кивнул в сторону филера, который почти мгновенно испарился. — Работали вместе?

— А, все пути господни, — произнес с досадой Иван. — Бывало мешали друг другу, бывало помогали… — Он бросил взгляд за спину Алексея:

— Смотри, удирает. А ну-ка догоним этого стервеца, он же тебе рукав оторвал!

Алексей схватился за плечо. Рукав нового сюртука болтался на нескольких нитках, а виновник этого бесчинства, дюжий офеня, не оглядываясь, быстро уходил в обратную от них сторону.

— А ну стой, мерзавец! — Иван вскинул револьвер. — Стой, стрелять буду!

— Погоди! — поморщился Алексей. — Я ему сперва рожу начищу. — Он бегом догнал офеню и рывком развернул его к себе. — Эй ты! Не слышишь разве, стоять велят?

Тот глянул исподлобья и вдруг замычал, показывая то на собственные уши, то на товар, то на Алексея.

— Немой, что ли? — удивился догнавший их Иван и что-то быстро изобразил на пальцах под носом у торговца.

Офеня закивал головой и, в свою очередь, тоже принялся крутить пальцами на разные лады.

— Ага, понял, — кивнул головой Иван и посмотрел на Алексея. — Извиняется, шельма, что тебя уронил. Испугался, мол, за свой товар.

— Да ну его, — Алексей устало махнул рукой, — пусть катится отсюда, пока я добрый.

Офеня, льстиво улыбаясь и кланяясь, правда, взгляд его от этого не стал дружелюбней, отступил на пару шагов назад и вдруг, подхватив лоток обеими руками, со всех ног кинулся в арку между домами.

Иван заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул.

Но тут же хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

— Дурак! Он же полнейший глухарь! — И вдруг изменился в лице. — Постой, ты когда-нибудь видел глухого или немого офеню? Они ж так базлают, на всю улицу прямо, когда товар свой расхваливают!

Алексей с недоумением посмотрел на него и пожал плечами.

И впрямь, как немому офене продать свой товар, если не кричать о нем на весь белый свет?

Глаза Ивана сузились.

— Он не товар рассыпал, Алешка. Он эту девку не позволил задержать. И нас провел, как сопливых младенцев. — Вавилов вопросительно посмотрел на Алексея:

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Пока нет, но сдается мне, что он не из охранного отделения. И, кажется, «монашку» и впрямь прикрывал. Но почему ж тогда не ввязался в драку?

— Да, задачка! — Иван подмигнул приятелю:

— Но не по нашему ведомству, поэтому давай-ка сваливать отсюда подобру-поздорову, иначе опять в какую-нибудь заварушку влезем. — Он задрал рукав сюртука и стал рассматривать приличную ссадину — след от удара о стену дома. Затем вздохнул, направив взгляд в сторону Разгуляя. — Знаешь, Алешка, я такого театра в жизни не видел. Чистая ведьма, а не девка! От шести мужиков отбилась, а как на лошадь взлетела! А посох этот! Ты заметил, как она ловко им орудовала? — Он помолчал мгновение и пристально посмотрел на Алексея:

— Придется Тартищеву доложить, как ты считаешь?

— Придется, — вздохнул Алексей, — представляешь, как он нам гривы расчешет, когда узнает, что мы в потасовку ввязались, а по какому поводу, не узнали.

— Узнаем, — хлопнул его по плечу Иван, — какие наши годы! — И предложил: — Пошли, что ли?

— Пошли! — вздохнул Алексей и оглянулся на гору, по которой разбежались кривые улочки Разгуляя. И там, в его недрах, словно молотком ударили два раза: стреляли из револьвера. Следом — еще раз… Агенты Ольховского продолжали преследовать странных всадников в черных балахонах…

Глава 3

Иван нервно вышагивал взад-вперед по палубе дебаркадера и шепотом ругался. До отхода парохода оставалось десять минут, багаж находился в каютах, матрос, стоящий у сходней, то и дело выразительно посматривал на него, а об Алексее не было ни слуху ни духу. Правда, денщик Тартищева, Никита, доставил его багаж на пристань и передал записку, в которой Алексей, видимо, на ходу сообщал, что его срочно вызвали в управление полиции по поводу ограбления купца первой гильдии Чурбанова, известного в городе коллекционера.

Прочитав записку, Вавилов сплюнул от досады и выругался. Кажется, их прогнозы сбываются. Отпуска им не видать как своих ушей. Иван понимал, что без приятеля один в тайгу не отправится еще и по той причине, что наверняка дело серьезное. Чурбанов собрал огромную библиотеку древних летописей, рукописных книг и прочих редкостей, на которые зарились коллекционеры со всего мира. Иван вздохнул. Не зря Алешку вызвали, ох, не зря! Он среди всех агентов самый образованный. И Тартищев непременно загрузит его по самую макушку. И ему плевать, что еще вчера самолично подписал им приказ на отпуск. Федору Михайловичу не привыкать ссылаться на чрезвычайные и непредвиденные обстоятельства.

Иван снял фуражку и поскреб в затылке с выражением самого неподдельного горя на раскрасневшейся от жары физиономии. Эх, сгорел их отпуск синим пламенем, как погорела его мечта посидеть спокойно с удочкой у речного переката.

Хотя, постой, чего он так расстроился? Иван оживился. Если Никита доставил багаж Алексея на коляске Тартищева, значит, Федор Михайлович не забыл, что сегодня два его агента отплывают на пароходе «Гигант» в долгожданный и заслуженный ими отпуск, и есть слабенькая, но надежда, что Алексей не опоздает к отправлению парохода.

Он еще раз обвел взглядом косогор над пристанью и даже присвистнул от радости. В подтверждение его мыслей из города вновь приближалась коляска Тартищева, и за спиной Никиты хорошо просматривалась довольная физиономия его приятеля. Не дожидаясь, когда коляска остановится, Алексей выпрыгнул из нее и сбежал вниз к дебаркадеру. Левой рукой он придерживал шляпу, в правой сжимал ручку брезентового саквояжа.

Пароход дал гудок, возвещая о завершении посадки, два дюжих матроса подступили к сходням, намереваясь убрать их.

Иван сердито сверкнул на приятеля глазами и постучал себя согнутым пальцем по лбу. Алексей виновато развел руками и, бегом миновав сходни, оказался на палубе вслед за Вавиловым.

Матросы шустро втянули трап на палубу, пароход опять взревел гудком и, гулко шлепая колесами, стал медленно отходить от причала дебаркадера. И только когда полоска желтой воды, отделявшей их от Североеланска, достигла сотни, если не больше саженей, два его чуть не оставшихся на берегу пассажира облегченно вздохнули. Никита же, который, сидя на облучке коляски, дожидался отправления парохода, перекрестился и что-то пробормотал в сивые от седины усы.

Через час Иван и Алексей сидели за столиком на верхней палубе и пили пиво. Над их головами хлопал под порывами легкого ветра брезентовый полог. Днем он укрывал пассажиров от палящих лучей солнца, но с приближением сумерек жара уступила место приятному теплу. В нем, как в объятиях любимой женщины, купалось и нежилось тело, а душа тянулась навстречу доброму слову, открытому взгляду и приветливой улыбке. Появлялось желание закрыть глаза и отдаться во власть легких и нежных касаний ветерка, пряному мороку таежных трав, натекавшему с близкого берега. Острый запах сырости щекотал ноздри. Черный дым из трубы парохода относило назад, и он стелился за кормой длинным муаровым шлейфом.

Над водой носились стрижи и ласточки-береговушки.

Чайки парили над рекой. Стремительно меняя курс и перевертываясь в воздухе, они валились на крыло и припадали к самой воде. А то вдруг, очертя голову, бросались прямо в волну, и то одна, то другая взмывали вверх с бьющейся в клюве серебристой ленточкой.

Слева от парохода солнце купалось в воде. Казалось, что в реку плеснули ковш раскаленного золота, отчего ее волны запылали пожаром, который вскоре погасит лучший в мире пожарный — ночная темнота. Она уже притаилась за скалами дальнего берега, словно лазутчик в засаде, и ждала лишь удобного момента, чтобы накрыть землю огромным плащом звездного неба.

Вдали в узком проходе среди скал, куда стремилась река, ее уже укрыла мгла. Горбатые сопки, заросшие пихтой и рогатыми, словно быки сохатого, кедрами, подернулись сизым маревом. Над темными кручами берега отцветала черемуха. Набухли белизной соцветия рябины. Среди густой травы и разлапистых папоротников пламенели куртины жарков и мелькали багровые всполохи марьиных кореньев. Кое-где виднелись редкие пока красные и желтые саранки на длинных стеблях.

Подмытые половодьем умирающие деревья, как печально поникшие зеленые знамена, склонились над желтыми водами…

Белеющие в наступающей темноте остовы берез в седой бороде лишайников, вечная зелень ельников и синева пихтача… Скалы, ветер… Здесь он не мягкий и ласковый, как на палубе, а дикий и пронзительный, острый, как казачья сабля…

Россыпи дикого замшелого камня, бурелом, черные вывороченные пни, чьи мертвые корни вздыбились выше молодого леса, — все это работа ветра и его веселой подруги — вешней воды.

Легкая рябь бежала по реке и гасла на отмелях большого острова, заросшего тополями и ивой. Над подводной косой разходились в сторону слабые круги. Мелькнуло в воздухе трепещущее тельце, одно, другое, и вновь пошли, цепляясь друг за друга, круги по воде: то ли щука ельца гоняет, то ли окунь решил мошкарой разговеться. Чуть дальше, за отмелью, где крутят вовсю донные родники, взметнулся вдруг над водой широкий хвост. Всплеск! И рыба вновь ушла в глубину! Громадная рыба, мечта рыбака. Осетр, а может, и сам царь-таймень…

Кто его знает!

За островом река разлилась вширь. Несколько плоскодонок разошлись в разные стороны, освобождая отмеченный бакенами стрежень реки для парохода. Над некоторыми лодками клубился дым и синим туманом расползался над водой. Рыбаки отгоняли от себя комаров и мошку. Одна из лодок, в которой сидели четверо здоровенных голоногих мужиков, а на корме устроился с рулевым веслом жилистый старик в холщовой рубахе, плыла всего в десятке саженей от левого борта «Гиганта». Рулевой приложил козырек ладони к глазам, прищурился и что-то весело прокричал глазеющим на него со всех трех палуб пассажирам.

Пронзительный пароходный гудок разорвал тишину. Капитан высунулся из рубки и тоже весело гаркнул в железный раструб переговорной трубы:

— Привет, Трофимыч! Шалишь понемногу?

Старик поднялся на ноги, замахал рукой.

— Много осетров наострожничал, — раздалось с парохода, — или сетями теперь ловишь?

Старик прижал руки к сердцу, затем развел их в стороны и покачал головой. Но и без этого было видно, что в лодке, кроме гребцов, ничего нет.

— Жаль, — капитан был разочарован, — думал пару спичуков[7], эдак пуда на четыре, купить, чтоб пассажиров ухой побаловать. — Он приложил руку к козырьку форменной фуражки. — Бывай, Трофимыч! На обратном пути, смотри, не подведи!

Лодка с рыбаками ушла за остров. Капитан короткими гудками попрощался с ними. И вновь над рекой растеклась тишина, нарушаемая плеском волн о борта парохода и шлепаньем деревянных плиц.

— Да-а, благодать-то какая! Просто божья благодать! — протянул Иван мечтательно и сдул пену, громоздившуюся маленьким сугробом над очередным бокалом с пивом. Он обвел взглядом широкий плес, последний перед тем, как река нырнет в теснину ущелья. — Жаль, что завтра уже приплываем, так бы плыл и плыл до конца отпуска, чтобы ни забот, ни хлопот… — Он вновь сдул пену и, сделав глоток из бокала, поднял взгляд на Алексея и требовательно произнес:

— Хватит нежиться! Давай рассказывай, что там с Чурбановым приключилось?

— С деталями или без? — поинтересовался Алексей лениво. С самого утра ему пришлось основательно побить ноги, выполняя задание Тартищева, поэтому от выпитого пива его слегка разморило и тянуло вздремнуть. Но он понимал, что подобный вечер еще не скоро повторится в его жизни, поэтому не спешил покинуть палубу, равно как и распространяться, по какому случаю чуть было не опоздал на пароход. Но Иван даже в состоянии меланхолии помнил прежде всего о деле и сердился, если об этом забывали другие.

— Ты мне голову не морочь, — проворчал он и отставил бокал с пивом в сторону. — Или тебе Тартищев не велел меня посвящать?

— Почему ж? — Алексей загадочно усмехнулся. — Дело просто замечательное! И нам с тобой непременно пришлось бы им заниматься, если б Ольховский его не перехватил. Так что благодари Бронислава Карловича за то, что отпуск наш продолжается.

— Да уж, — скривился Вавилов, — дай бог ему стать полковником, да не в нашем полку! — Он пригубил пиво и выжидательно уставился на Алексея:

— Рассказывай, не томи душу!

— А что рассказывать? — Алексей пожал плечами. — Дело с виду обычное. Ограбили коллекционера, так их во всем мире грабят. Но здесь случай особый. Оставили без внимания многие ценные книги, а унесли лишь четыре штуки из тех, которые особо почитают раскольники. Это мне сам Чурбанов объяснил.

— Погоди, что за книги? Старинные, что ли? Рукописные или печатные? — потребовал ясности Иван.

— Рукописные. Конца XV — начала XVII века, — ответил Алексей и достал из нагрудного кармана сюртука сложенный вдвое лист бумаги. — Я на всякий случай записал и названия их, и некоторые приметы. Все это толстые фолианты в деревянных, обтянутых кожей переплетах с бронзовыми и медными застежками.

— А застежки знаешь для чего? — улыбнулся Иван. — Чтобы бес не проник! У раскольников есть даже проклятие для тех, кто забыл закрыть застежки после чтения.

— Чурбанов мне это объяснил. Сам он тоже из староверов, правда, обычаев их почти не соблюдает, разве что крестится двумя перстами. А интерес к их книгам имеет превеликий. Оказывается, у него самая большая коллекция старинной православной, еще дониконианской литературы. Говорят, есть книги из библиотеки Ивана Грозного, хотя она считается погибшей. Правда, сам он в этом не признался. А пропали у него, — Алексей заглянул в бумагу, — первое издание Соборного Уложения 1649 года, редчайшая Виленская псалтырь 1575 года. Она была выпущена в свет учеником первопечатника Ивана Федорова Петром Мстиславцем. Кроме того, умыкнули большой рукописный сборник православных текстов шестнадцатого века. Чурбанов говорит, что это самая ценная из рукописей, которую ему удалось найти в сибирских скитах. Илья Фомич особо по ней горюет. Тем более что она в очень плохом состоянии. Многие листы слиплись в сплошной блок, водяные знаки просматривались, но не везде.

Иван протянул руку и взял листок бумаги, на которым бисерным почерком Чурбанова были прописаны особые приметы утерянных древностей.

— Ишь, как четко все выписал, — похвалил купца Иван, — буковка к буковке. Он и дела свои так ведет. Грошик к грошику — копейка. И каждая копейка у него точно гвоздем прибита. Скуповат и прижимист Илья Фомич неимоверно, но на коллекцию свою деньги не жалеет. — Он поднес листок ближе к глазам и прочитал:

— На 633 листах. Шесть листов литерных. Написано полууставом и скорописью разных рук конца XVI века. Бумага с водяными знаками. На чистой странице в начале книги запись скорописью второй половины XVII века: «Книга Григорей Синаит». На обороте второго листа запись скорописью другой руки XVII века:

«Сия книга Владимирского Рождественского монастыря церковная». На третьем — заставка растительного орнамента.

Переплет — доски в коже, медные жуки и застежки. — Иван с удивлением посмотрел на Алексея:

— Зачем это тебе, если за дело взялся Ольховский?

— А так, на всякий случай, — ответил тот уклончиво и спрятал бумагу в карман. — Я за те полдня, что этой кражей занимался, много чего узнал. И не только от Чурбанова. После я еще в музей забежал, там тоже кое-что разведал. Ты как раз приметы самой ценной книги прочитал. А в музее мне о ней подробно рассказали. Хранитель фондов Иннокентий Владимирович Голдовский, говорят, даже затрясся, когда Чурбанов пригласил его к себе и показал эту рукопись. Она была местами подпорчена, и ему требовался специалист, чтобы реставрировать ее. У старообрядцев есть подобные мастерские, скриптории, где восстанавливают утерянный текст или переписывают поврежденные места, заново переплетают, делают застежки.

Только эти скриптории окружены тайной, и мало кому известно, как их найти. Обычно они прячутся в самых глухих местах: в тайге или в горах.

— Когда Чурбанов приглашал Голдовского к себе?

— Дней десять назад. Но тот не взялся ее реставрировать, побоялся не справиться, хотя кое-какие древние книги до этого реставрировал. Объяснил, что книга уникальная и стоит бешеных денег у коллекционеров.

— Выходит, Голдовский знал, что у Чурбанова имеется столь ценная книга?

— До той поры, пока Чурбанов ее не показал, не знал. Он сам в музее недавно. Не больше двух месяцев. Раньше в Томске в университете преподавал, но, говорит, не сошелся взглядами с ректором, пришлось перебраться в Североеланск. На самом деле больше всех в курсе были лишь секретарь Чурбанова и его любовница. Сергей Усвятов, секретарь, судя по всему, большой дока по части древних книг. Говорит, объездил всю Сибирь в поисках раритетов. Чурбанов ему многое доверяет.

И Усвятова, и любовницу Чурбанова Прасковью Романовну Домодедову Ольховский взял в разработку. Но, со слов Иннокентия Владимировича, я все ж успел кое-что записать прежде, чем им тоже занялось охранное отделение. — Алексей полез в другой карман и достал четвертушку бумаги. Пробежал ее глазами и поднял их на Ивана:

— По словам Голдовского, Чурбанов собирался отвезти эту книгу в Екатеринбург, там есть нужные мастера, но, как понимаешь, не успел. Вчера поздно ночью неизвестные злоумышленники, судя по следам, на веревках спустились с крыши, выдавили окно в библиотеке и проникли внутрь дома. Сам Илья Фомич пребывал в это время на квартире своей любовницы Домодедовой. Секретарь тоже отсутствовал. У него приболела мать в Каинске, и он отпросился у хозяина на неделю навестить ее. И вернулся только сегодня утром. В доме оставались слуги, шесть человек, но они в это время уже спали. Сторож, который дежурил снаружи, найден был утром связанным, с кляпом во рту, недалеко от забора, что окружает дом. На все вопросы мотает головой и твердит одно и то же: «Ничего не ведаю! Сзади напали!» Второй сторож, по его же словам, всю ночь провел рядом с комнатами, где хранятся коллекции, но ничего подозрительного не услышал.

— А как же окно? Стекло должно было разбиться? Наверняка спал, мерзавец, потому и не услышал звон? — спросил Иван.

— Возможно, и спал, но звона стекла он бы так и так не услышал, по той причине, что грабители поначалу залепили его бумагой, а потом уже выдавили. Так что ни осколков, ни шума!

— Хитрые мерзавцы! — покачал головой Вавилов. — Видно, солидные люди орудовали, не портяночники!

— Понятно, что опытные и крайне наглые. Лезли в дом, зная определенно, что ни Чурбанова, ни секретаря дома нет.

— А как обнаружили кражу?

— Дворник с рассветом принялся мести двор и сразу же нашел связанного сторожа. Чуть позже заметили распахнутое окно на втором этаже. Вызвали Чурбанова, Тот послал за полицией. Тартищев — за мной! Словом, к семи утра я уже пахал на всю катушку. Чурбанов, конечно, растерялся и поначалу нес полнейшую околесицу. Мне так и не удалось выяснить, как к нему попали старинные книги. Вернее всего, не очень честным путем. Стоило мне задать вопрос, каким образом он их приобрел, то услышал в ответ такую чушь, что хоть уши затыкай.

А как только спросил о цене, то он и вовсе начал ахать и хвататься за сердце.

— Тут я его понимаю, — усмехнулся Иван, — наверняка целое состояние стоят, иначе не бледнел бы от твоих вопросов.

— Я поинтересовался, не предлагал ли кто ему продать эти книги. Отрицает, говорит, что ничего подобного не было, а вот Усвятов сообщил, что незадолго до ограбления Чурбанов получил письмо без обратного адреса. Секретарь передал хозяину конверт нераспечатанным, поэтому не знает, что было в письме. Но он находился в соседней комнате и слышал сквозь приоткрытую дверь, как Илья Фомич ругался, возможно, по поводу этого письма: «Ишь, чего захотели, малакайники! Шиш вам с надвигой, а не „Житие“!»

— Что значит «Житие»? Название рукописи?

— Ну да! Это действительно начало названия рукописи, особые приметы которой я тебе показал. Полное ее название:

«Житие и подвизи святого благоверного князя Александра Невского чудотворца». Некоторые тексты в ней почти угасли, как сообщил Чурбанов, и если воры будут обращаться с ней небрежно, то она просто превратиться в прах. Представляешь, при этом он заплакал.

— Представляю, — вздохнул Иван, — эти собиратели, что дети малые. Мать умрет, так не будут плакать, как о подобных книжонках.

— Честно сказать, у меня язык не поворачивается назвать «Житие» книжонкой. Это — настоящий исторический памятник, которому цены нет, и храниться он должен в условиях гораздо лучших и более безопасных, чем у Чурбанова. Но имеется одно обстоятельство, которое многое объясняет… — Алексей окончательно избавился от дремотного состояния. Он вновь почувствовал то самое необъяснимое волнение, которое испытывал сегодня всякий раз, как только разговор заходил о древних рукописях. — Оказывается, все пропавшие книги объявлены официальной церковью еретическими и подлежат уничтожению. Поэтому Илья Фомич так и нервничал. И книги ему хотелось найти, и боялся, что их у него отнимут.

— Я понимаю, почему Ольховский в него вцепился. Угроза государственным устоям, и прочая, прочая, прочая, — скривился в ухмылке Вавилов. — Теперь купцу уж точно своих книг не видать, да и ему самому как бы в острог не загреметь!

Известно, что даже содержание этих книг преследуется церковью вплоть до отлучения.

— Но я Ольховскому не завидую. Чурбанов очень испугался, и вполне возможно, откажется не только от своих показаний, а и от розыска.

— Теперь не откажется! Бронислав Карлович на горло ему наступит и будет давить, пока тот хрипеть не начнет. Все выдавит из купчишки, даже про то, что тот ни сном ни духом не знал.

— Я у секретаря кое-что еще выведал про это «Житие».

В то время использовали железосинеродистые чернила желтоватого цвета. Текст написан четким полууставным почерком второй половины XVI века. На одном из листов проставлена дата — 1591 год. На других листах она повторяется, но написана разными способами — от сотворения мира и Рождества Христова, по лунному и по солнечному календарю, по годам правления царя и патриарха. Эту дату историки называют «черной», так как она написана на бумаге чернилами. Но есть еще и «белая» — дата водяного знака на бумаге рукописи.

Усвятов объяснил, что «белая» дата менее точно определяет год создания рукописи. Бумага могла просто залежаться, и наверняка прошло несколько лет, прежде чем она попала в руки писца. Кроме того, в рукописи сообщалось имя создателя «Жития Александра Невского». Но по древнерусской традиции имя книжника зашифровано сложной цифровой загадкой.

Усвятов пытался разгадать эту головоломку, но безуспешно.

Похоже, что загадка написана с ошибкой и поэтому вообще не решается.

— Видно, он и вправду хорошо разбирается в рукописях.

— Усвятов? — переспросил Алексей. — Я ведь уже сказал об этом. Десять лет назад он закончил исторический факультет Казанского университета. Тема его диссертации напрямую связана с древними рукописями, которые удалось обнаружить на Урале и в Сибири, и как оказалось, в большей части, именно ему. Причем все экспедиции оплачивал Чурбанов. Прежде считалось, что в наших краях древнерусская книжность представлена очень бедно. Дескать, какие могут быть древние книги в стране, освоение которой началось в XVII веке. Оказывается, русские переселенцы, кроме самого нужного для жизни, везли с собой книги. Среди них творения византийских писателей, рукописные обличения никонианской церкви и первые печатные книги. Большинство из них признаны еретическими. Раскольники тщательно оберегали их. Прятали в тайниках, столь же тайно переписывали, словом, хранили как зеницу ока, потому что несли их на себе тысячи верст с Поморья и из Керженца. Усвятов рассказал, что еще в начале нашего века снаряжались целые воинские команды, которые рыскали по тайге, уничтожали скиты, искали тайники с книгами и сжигали их без разбора. Много людей погибло тогда, защищая старую веру и ее символы. Да и сейчас не лучше. Охранное отделение как раз и занимается подобными вещами, так что Ольховский и вправду не отцепится от купца, пока не выведает все, что ему потребуется. И еще… — Алексей перешел на шепот и оглянулся по сторонам. Но вряд ли кто мог их подслушать, потому что палуба совершенно опустела, и они с Иваном остались одни.

— Ладно, говори, никто нас не слышит, — улыбнулся добродушно Вавилов и озадаченно покачал головой:

— Вот что значит образование! За полдня столько успел узнать, что мне за год не осилить!

— Только не кокетничай, — рассердился Алексей, — ты любому профессору сто очков вперед дашь. И поручи Тартищев тебе это дело, ты б Ольховскому через неделю такой фитиль вставил бы!

— Можно подумать, ты бы от меня отстал! — улыбнулся Иван польщенно. — Только бодливой корове бог рогов не дал. Занимается этим делом Бронислав Карлович, и пусть занимается, а мы с тобой тайменя едем ловить. И это наша первейшая задача на сей момент! — И вдруг с подозрением посмотрел на приятеля:

— Постой, ты чего затеял? Бумажки эти, приметы, «белая» дата, «черная»… Что ты мне мозги пудришь? Говори прямо, что еще узнал, что тебя заусило, как щуку на тройник?

Алексей отвел взгляд и выбил пальцами дробь на столешнице. Потом задумчиво посмотрел на Ивана:

— Не знаю, что меня дернуло рассказать Усвятову о драке, что учинила эта девчонка в черном балахоне. Правда, ни о филерах, ни об офене я не упомянул. Представил себя случайным очевидцем, но ты бы видел: Иван, как он побледнел, когда я упомянул про посох и красную кайму на капюшоне. Перекрестился, а губы трясутся, как от сильного испуга.

«Что с вами? — спрашиваю. — Может, воды дать?» А он меня не слышит, глаза по полтиннику и шепчет: «А больше вы ничего не заметили?» — «Заметил, — говорю, — кольцо серебряное…» А он перебивает: «На указательном пальце левой руки? А по ободу надпись старинными буквами „Спаси и Сохрани“?» — «Верно, на указательном пальце, — соглашаюсь, — но вот что написано, не разглядел. Я это кольцо пару мгновений всего и видел…» И стоило ему это услышать, как схватился он за голову и запричитал: «Ратники! Господи! Ратники! Говорил же Илье Фомичу…» — а потом, как оглашенный, выскочил из комнаты, где мы беседовали, даже не попросил разрешения уйти. На столе у него бумаги стопкой лежали, вещи какие-то старинной работы, кинжал… Так он на бегу их рукой смахнул, даже не заметил. Пришлось подбирать их с пола… И поговорить с ним мне больше не удалось, потому что через минуту на пороге возник Ольховский, и меня от дела освободили. Я потом хотел Усвятова найти и приватным образом с ним побеседовать, но куда там! Мне даже близко подойти к нему не позволили!

— Что ж, начнем танцевать от печки, — Иван положил ладони на стол и пошевелил пальцами. — Что-то ручонки затекли. Видно, давно донесение. Тартищеву не писали. — И с самым серьезным видом посмотрел на Алексея. — Книги у Чурбанова сперли дорогие, но запрещенные, как еретические.

И если за это дело взялись орлы Ольховского, этих книг купцу не видать как собственных ушей. Кто их украл, он не подозревает, но его секретарь вусмерть напугался, когда ты ему рассказал об этой ведьме с посохом и о двух ее пособниках в бахотне с красной полосой.

— Как ты сказал? — удивился Алексей. — В какой еще бахотне?

— Бахотня, так эти балахоны называются у раскольников, — пояснил Иван.

— Так ты с самого начала понял, что она из староверов? — поразился Алексей. — А почему молчал?

— А что это меняет? — вполне резонно поинтересовался Иван. — Раскольница она не раскольница, пусть этим Бронислав Карлович занимается, а мы с тобой в отпуске или нет?

— В отпуске, — отмахнулся как от назойливой мухи Алексей. — Выходит, в охранном гораздо раньше нас пронюхали об этих ратниках? Вспомни, ты сам сказал, что Тумак и Кощей наверняка важную птичку на поводке держали?

— Ну, сказал и сказал, и что с того? Девку-то все равно проворонили!

— Но по какой причине они за ней гнались? Возможно, она замешана в краже книг? Хотя ее преследовали днем, а книги украли ночью…

— Давай не будем гадать, как девки на Святках! — Иван хлопнул его по плечу. — Пошли лучше спать. Завтра рано вставать. В десять утра прибываем в Мотылево, там нас будут ждать лошади от Никиты.

Через полчаса они уже спали, каждый в своей каюте. И сны их были не столь безмятежны, как это бывает на второй день отпуска… Они спали, не ведая, что их ждет впереди, а ленивые воды реки уносили пароход все дальше и дальше от Североеланска.

Островерхие шапки лесов и черные гряды дальних хребтов посеребрила луна, выглянувшая из-за туч. Разгулявшийся ветер раскачивал и тряс мохнатые лапы кедров. Его порывы разгоняли и с разбегу выбрасывали на берег мутные волны, которые, шипя по-змеиному, уползали обратно, оставляя на мокрой гальке мусор: кору, разлохмаченные ветки, ошметья грязной, быстро тающей пены. А еще он разносил по свету дымы окрестных деревень, стойбищ инородцев и скитов — тайных убежищ старообрядцев. Они затерялись в тайге и в горах, в надежде уберечь себя и свою веру от Антихриста, который воцарился, по их разумению, на земле после Великого раскола, учиненного патриархом Никоном.

Воет ветер… Гонит пенистые волны… Гнет молодой лес, но стоят, не поддаются его напору кряжистые кедры и узловатые лиственницы… Ветер, небо, ночь… А под звездами — огромный мир, в котором есть место каждому…

Глава 4

Только-только засветлело небо. Подступившую к берегу тайгу окутывал серый туман, но уже кричали петухи, а над трубами темных от мороси изб курчавились первые дымки.

Натужно мычали коровы, звенели о дно подойника струйки молока, блеяли в загонах козы и овцы, лениво перебрехивались собаки. А несколько кудлатых, со слипшейся шерстью псов сидели на косогоре, к которому от пристани вела узкая извилистая тропка, и наблюдали, как подходит пароход и бросает якорь в сотне саженей от берега. Тотчас от него отвалила большая лодка с двумя гребцами и устремилась к пароходу за пассажирами.

На косогоре их дожидалась коляска, запряженная тройкой лошадей, и три казака: один — молодой в форме урядника и Два рядовых — возрастом лет на десять постарше, в овчинных папахах и синих чекменях. В поводу они держали несколько лошадей. Судя по широким, слегка прогнутым спинам, предназначены они были для перевозки багажа, который спускали с парохода в крупноячеистой сетке прямо в лодку. Затем в нее по веревочному трапу сползли две мужские фигуры. Гребцы помогли им устроиться на сиденьях и закрыли сверху куском брезента от проникающей всюду мороси.

Пароход дал пару коротких гудков, его колеса начали вращаться, винт вспенил воду, и через мгновение лодка отвалила от него, и гребцы направили ее к берегу. Урядник спешился и побежал вниз по косогору. Лодка достигла мелководья. Один из гребцов перебросил казаку цепь, сам спрыгнул прямо в воду и принялся толкать лодку в корму, а урядник тянул ее за цепь. Нос лодки благополучно выполз на гальку, а ее пассажиры поднялись на ноги. И один из них, маленького роста, худощавый, тут же попал в объятия молодого казака, который был головы на две выше его.

— Иван Лександрыч, — казак почти вынес Вавилова из лодки и принялся трясти за плечи, прижимать его голову к своей Необъятной груди, и даже прочувственно шмыгать носом, — Иван Лександрыч, а мы вас уже и не чаяли увидеть! Думали, опять в последний миг какая зараза остановит.

— Зараза у нас одна — начальство! Да еще жулики, которым дела нет, что нам тоже в отпуск хочется. — Иван наконец освободился от объятия казака. Оглядел его критическим взором с ног до головы и подал ладонь. — Ну что, Гаврюха, здорово! — И одобрительно покачал головой:

— Возмужал, паря, дюже возмужал! В урядники, гляжу, пробился! И усы вон какие отрастил, точно вейник под забором.

Казак крепко стиснул ему руку, счастливо улыбнулся.

— С приездом вас, Иван Лександрыч! Как добрались?

Ночью на реке зябко, не замерзли под казенным одеялом?

— Было дело! — засмеялся Иван. — Схватил нас под утро с Алексеем такой колотун, что пришлось по стопке водки пропустить, чтоб согреться. Знакомься, Гаврюха! Это мой первейший друг и товарищ по службе Алексей Дмитрич Поляков. Тем же делом, что и я, промышляет, жуликов и болдохов исправно ловит, потому и отпуск нам вместе дали.

— Добро пожаловать в наши края, Лексей Дмитрич! — Парень степенно пожал ладонь Алексею и окинул взглядом его городской костюм. — В тайге приходилось бывать или в первый раз наведались?

— Приходилось, — улыбнулся Алексей, — в прошлом году месяц бандитов по тайге да степи вылавливали, но чуть западнее, в Тесинском уезде.

— Знаю те края, — ответил Гаврюха, — мы туда по осени табуны гоняем в обмен на зерно да картошку. Самим нам недосуг огородами заниматься. Граница много времени отнимает. Контрабандист нонче злой пошел, так и ломит, так и ломит. А намедни приказ пришел, по тайге скиты шуровать… — Он вздохнул. — Батя в затылке скребет, не знает, что делать. Многие наши казачки в родове своей староверов имеют…

— А… — Алексей открыл было рот, чтобы развить тему, но Иван благоразумно перехватил инициативу в свои руки.

— Погоди пока, — он взял Алексея за рукав, — после спросишь. — И обратился к Гавриле:

— Нам бы переодеться где-нибудь по-дорожному.

— Это мы мигом, — засуетился казак, — сейчас всю вашу поклажу к деду Семену доставим. Его изба тут недалече, в десяти шагах…

Их встретил рослый старик с густой в седых подпалинах бородой. Войлочный капелюх наседал на его широкие лохматые брови. Глаза его весело щурились. Здороваясь, он поочередно, начиная с Ивана, подал всем свою большую руку.

— Вот и к нам люди заглянули! Добро пожаловать, гости дорогие! — басил старик, помогая казакам привязать лошадей к забору. — Хорошему человеку у нас завсегда рады. Изба у меня большая, места всем хватит! — Он протянул руку в сторону просторной, в шесть окон, избы с шатровой крышей. В палисаднике буйно цвела сирень, а по забору прохаживалась кошка, при каждом шаге брезгливо стряхивающая лапками.

Только теперь Алексей заметил, что морось прекратилась, туман поднялся вверх и сквозь него уже вовсю высвечивает ослепительная голубизна неба.

Тройку тем временем загнали во двор. Дед пригласил всех прибывших в избу. Но вслед за городскими гостями в нее прошел лишь Гаврила. Остальные казаки остались под навесом во дворе. «При конях», — как пояснил старший из них.

В просторных сенях находился верстак, висели сети, починкой которых занимались две пожилые женщины, стояли у стены сундуки, обитые железной полосой и покрытые домоткаными ковриками. Из сеней прошли на кухню, отделенную от горницы дощатой стеной. Огромная русская печь, длинный стол, рукомойник в углу, навесная полка с посудой и глиняными горшками… Чугунные горшки стояли на шестке, и от них натягивало сытными запахами каши и топленого молока.

Кошка, которая только что гуляла по забору, шмыгнула у них под ногами и заскочила на печную лежанку. С нее послышался ворчливый старушечий голос. А хозяин пояснил:

— То матушка моя! По зиме девяносто годков стукнуло. — И крикнул весело:

— Вставайте, маманя! Гости к нам пожаловали!

Бабка закряхтела и заворочалась на печи, а они прошли в горницу. В ней стояла кровать, застеленная белым пикейным покрывалом с подзором и горой подушек в кружевных наволочках. Полы сплошь укрывали домотканые половики. А чистота была такая, словно в горнице никто никогда не жил. Полы, столы, подоконники избы были выскоблены добела, как это принято в сибирской деревне. За образами в переднем углу виднелся пучок вербы, ниже лежало несколько пасхальных яиц и стояла бутылка, вероятно, со святой водой. И здесь же находилась толстая книга в кожаном переплете с медными застежками.

Алексей толкнул Ивана локтем и показал глазами на книгу.

Тот скорчил свирепую гримасу и отрицательно покачал головой. Наверняка книга была простым Евангелием и интереса особого не представляла. Но Алексей все же взял ее на заметку, чтобы при удобном случае поинтересоваться у хозяина ее возрастом.

Тем времени казаки внесли их багаж и завалили горницу баулами с дорожными вещами. Алексей и Иван быстро переоделись по-походному: в высокие сапоги, шаровары из толстой бумазеи, рубахи из солдатского полотна и тужурки из грубого казенного сукна. Их им выдавали на службе на случай непогоды, так же как и дождевики из темной плотной ткани, шуршащей при каждом шаге. Поэтому для служебных надобностей они подходили плохо, а вот для тайги — в самый раз. Об этом Алексей знал по собственному прошлогоднему опыту и к нынешней поездке подготовился должным образом.

Хозяйка, высокая старуха в низко надвинутом на глаза платке, подала на завтрак сковороду с глазуньей на сале и еще одну, с сочными, изжаренными на масле с луком сигами. Не обошлось и без стопки водки. Хоть и рано еще, но с дороги положено! Тем более путь до станицы предстоял долгий, так что за его успешное завершение тоже приняли чуток, затем бог велел выпить за хозяев, потом за гостей…

Дед, приняв на грудь, разговорился. Иван начал расспрашивать про снасти, нужные для ловли хариуса и щуки, и можно ли добыть тайменя острогой, а осетра сетью. Дед со снисходительной улыбкой посвящал городского гостя в тайны рыбацкого промысла. Гаврила дремал, привалившись головой к стене. После Алексей заметил, что поспать он мастак, и только выдастся свободная минута, как уже слышен его молодецкий храп.

Алексей вышел на кухню. Хозяйки не было, а возле печки сидела на низкой скамеечке маленькая, высохшая, как опенок, бабка в темном платье, застегнутом под самый подбородок, и в таком же платке. Уже знакомая ему кошка терлась о бабкины колени и мурлыкала. Старуха держала на коленях деревянную чашку и выуживала из нее деревянной же ложкой кашу, то отправляя ее себе в беззубый рот, а то скидывая под ноги кошке.

Некоторое время Алексей наблюдал за ними, затем подошел и, опустившись на корточки, заглянул бабке в лицо.

— Здравствуйте, бабушка! — сказал он громко, подозревая, что та не только подслеповата, но и глуховата.

Кошка порскнула в сторону и, заскочив на лежанку, принялась усердно намывать гостей. Старуха вздрогнула и испуганно уставилась на него маленькими тусклыми глазками.

Левый полностью затянуло бельмо. Но она все же разглядела, что перед ней незнакомый человек. Прикрыв чашку ладонью, принялась быстро-быстро креститься двумя перстами и визгливо, на удивление звонко, кричать:

— Изыди, сатана! Отчепись, анчихрист!

— Бабушка, — Алексей поднялся на ноги, — я только спросить хотел…

Но старуха продолжала голосить и даже плюнула в его сторону. Из сеней показалась хозяйка, из горницы — хозяин.

Алексей виновато развел руками:

— Я ведь только поздоровался.

— Бабка у нас по старой вере живет, — вздохнул хозяин, — даже пищу отдельно принимает. За печкой у нее и молельня своя. Туда нам ходу нет. И блажит, если кто из чужаков подходит. Видишь, миску закрыла. Боится, что бесы в ее кашу проникнут.

— Раньше она в скит ходила на моления, верстах в пяти от села, а после его солдаты сожгли, так она теперь дома молится, — подала голос хозяйка и сокрушенно вздохнула:

— Одна беда с ней!

— Я хотел про книгу спросить, ту, что на божнице лежит.

Узнать, сколько ей лет? — пояснил Алексей свой интерес к бабке.

Лицо старика неожиданно изменилось. Он смерил Алексея подозрительным взглядом.

— Тоже, что ль, про древние книги разведать хотите?

— Хочу, но почему — тоже? Разве до меня кто-то еще о них спрашивал? — насторожился Алексей.

— Да, было дело! — пробурчал нехотя старик и посмотрел на Гаврилу.

— Говори, дед! Им можно, — успокоил его казак.

Дед крякнул, почесал в затылке и нехотя стал рассказывать, но глаза старательно отводил в сторону, из чего Алексей сделал вывод: он знает гораздо больше и говорит, только чтобы отвязаться от назойливого горожанина.

— По прошлом лете заявился к нам один городской. По всей округе рыскал, про книги древние спрашивал. Особливо про Четьи минеи и те, что рукою писаны. В скиты пытался попасть, да к пустынножительным заимкам пробиться, но не получилось. Туда ему дорог не показали. Тогда он бабок наших принялся обхаживать, тех, что бобылками живут. К мамке моей тоже наведывался, так я его так пужанул, что он до угла бежал и все оглядывался, не догоню ли. У старух в загашниках, конечно ж, кое-что имеется, но разве они выдадут божьи книги никонианину, псу шелудивому. Для них все, кто щепотью крестится, — псы вонючие да изверги рода человечьего.

Одну бабку, Измарагду Арсеньеву, каким-то образом уломал, решилась она показать ему какие-то книги, а после вроде учуяла от него запах табака и наотрез отказалась даже из избы выйти.

— А как он выглядел? Как представился? — быстро спросил Иван и переглянулся с Алексеем.

— Мне он не представлялся, поскольку никакого заделья ко мне не имел. Может, старухам, возле которых вертелся, как-то и назывался, про то не знаю и сказать ничего не могу.

А был он из себя белесый, волосы редкие, назад он их зачесывал, да еще все время рукой отбрасывал со лба. На носу очочки круглые. Борода клином, но маленькая совсем, с кулак — не больше, усы у нашей кошки гуще, чем у него. Ростом, — он смерил взглядом Ивана, — повыше вас на голову. Вот и все!

— И что ж, он за книги большие деньги предлагал? — спросил Алексей.

— Нет, деньги бабки не принимают. Деньги от Анчихриста. Но он не просил продать их, просто посмотреть.

— Удалось ему их увидеть или вы не знаете об этом? — спросил Иван.

— Не знаю, — развел руками дед, — но уже после его отъезда полыхнули сразу две избы, в которых у нас одинокие старухи проживали. Та же Измарагда Арсеньева. Обе в огне погибли. Урядник долго потом в золе копался. По его словам, бабок сначала убили, а после избы подпалили.

— Их ограбили? — уточнил Алексей.

— Добра у них особого не было, и то все выгорело. Но самое странное, что книги-то не сгорели!

— В огне уцелели? — поразился Иван.

— Нет, от огня их не спасти, горят, как порох, — вздохнул дед. — Просто книг в избах не было, когда те огнем занялись.

Урядник ничего в пепле не нашел, а ведь застежки и бляхи медные не горят. Выходит, или старухи книги те не в избах хранили, или кто-то их украл, а потому и бабок убил. И избы поджег, чтобы следы замести.

— Этого человека искали? — спросил Иван.

— А про то нам неведомо. — Старик взмахнул рукой, приглашая гостей в горницу:

— Пройдемте к столу, а то вся рыба остыла. — Но на пороге вдруг остановился и пристально посмотрел на Алексея. — Урядник по тем случаям всех в селе опросил, а поймал ли того байстрюка в очочках, про то нам не докладывали. Да, — встрепенулся он, — дня через два урядник у нас в Мотылеве покажется, если хотите, расспросите, что к чему.

— Через два дня они уже в Пожарской будут, — ухмыльнулся Гаврила и заторопил гостей:

— Давайте быстрее, рыбу доедим, да в дорогу!

— А чаю попить или молочка? — заволновалась хозяйка. — Это ж не по-людски, чтоб без чаю в дорогу отправляться.

— Ладно, чаю тоже попьем, — согласился Гаврила, — но чтобы долго не рассиживаться. Надо выезжать, пока прохладно. А как до тайги доберемся, там жара уже не страшна, только от мокреца[8] да от паута[9] отбиваться придется. В этом году гнус страсть какой злой!

Глава 5

Дорога до станицы шла сквозь глухую, забитую буреломом тайгу, по дну ущелья вдоль бурной порожистой реки Кызыр.

Сдавленная скалами и лесом, мчала, она мутные воды в низовья, где теряла свою силу и, разбившись на множество проток, привольно разливалась по степи. Слева, за отвесными уступами берега, прятались в облаках вершины белков[10], а справа, теснясь к реке, подступал грозный Тензелюкский голец. На его крутых склонах с проплешинами оползней и серыми лентами курумов[11] вволю погуляла стихия, оставив после себя царство хаоса, где что-то сохранилось и торчало острыми изломами и зубцами, другое провалилось, повисло и обрушилось… Беснующиеся ручьи срывались с его отвесов ревущими водопадами, восточными минаретами и куполами проступали на фоне ослепительно голубого неба тенистые скалы.

В самом ущелье было сумрачно, пахло сыростью и гнилым дуплом, но сквозной ветер прогнал мошку, и путники откинули с лица сетки накомарников. Прохладный воздух был наполнен ароматом каких-то цветов, который перебивал запахи мхов и обветшавших скал. В нем мешалась ванильная пряность с гвоздичной свежестью и еще с чем-то незнакомым, но очень нежным и приятным.

— Надо ж такому цветку пахучему народиться, — Иван высунул голову из коляски, пытаясь отыскать взглядом неизвестное ему растение. — Что ж это за одурь такая?

— Так это белогорский чай, куда лучше лавочного, — рассмеялся Гаврила, который всю дорогу ехал верхом рядом с коляской. — Вона его сколько! — Он махнул рукой в сторону гольца, подножие которого, казалось, затянуло розовой кисеей.

Подъехали ближе. Заросли мелкого кустарника с аршин, а где и ниже высотой, с кожистыми, размером с ноготь, листьями и розовыми, разных оттенков, от светлого до темного, цветами затянули россыпи камней, вытеснив другие растения.

Гаврила наломал веток с цветами, затолкал их в чересседельную сумку.

— К обеду чай заварим. Один раз попьете, лавочного на дух не надо будет.

Иван вновь отвалился на подушки. Одну веточку он прихватил с собой в коляску и, вдыхая тонкий аромат багульника[12], таял от блаженства. Алексей не лез к нему с разговорами и пытался дремать под мерный стук лошадиных копыт и скрип колес. Везли их чуть ли не с царскими почестями. Казаки вели в поводу двух оседланных лошадей, на тот случай, если гости соизволят проехаться верхом. Коляску заполнили сеном, закрыли его коврами, бросили несколько подушек, и Алексей, развалившись на них, почувствовал себя чуть ли не персидским падишахом. И подумал, что восточные владыки неплохо устроились, окружив себя подобными удобствами. Не хватало лишь пары юных наложниц да черных мулатов с опахалами, чтобы отгонять надоедливую мошкару.

Иван полулежал рядом с ним, и на лице у него блуждала довольная улыбка. И Алексей, без всякого сомнения, мог сейчас поставить сто рублей против одного, что приятель тоже вспоминал не о начальстве и грезил не о служебных делах. И, конечно, мечты о будущей добыче были для Вавилова более сладкими, чем мысли Алексея о волооких, но совершенно нереальных в их положении наложницах.

Сено мягко пружинило, голова тонула в подушке, коляску раскачивало из стороны в сторону, и скоро все звуки слились в один — монотонно-убаюкивающий, напоминающий скрип колыбели или голос няньки, рассказывающей очередную сказку и засыпающей за каждым словом.

Алексей не заметил, как задремал, но необъяснимая, таившаяся где-то в самых глубинах его души тревога заставляла его то и дело открывать глаза и пялиться на голубой прямоугольник неба, видневшийся из коляски.

А резвая тройка продолжала тем временем мчать их дальше.

Редкие облака сомкнулись над горами вдруг плотным слоем.

Пошел дождь, но вскоре солнце прорвало тучи, и от ливня остался лишь сгусток тумана на груди гольца да лужи на каменистой дороге.

— Ты спишь? — поинтересовался Иван и сел, заткнув веточку багульника за ухо. Алексей повернулся на бок и, облокотившись, уставился на приятеля.

— С тобой поспишь, — произнес он насмешливо, — ворочаешься, сопишь, цветочек нюхаешь так, что мне слышно!

Смотри, изойдешь на слюни еще до того, как в Пожарскую приедем. Поберег бы себя, что ли?

— Какие слюни? — Иван с досадой посмотрел на него. — Это ты дрыхнешь без задних ног, и сам черт тебе не брат! А у меня из головы рассказ деда Семена не идет. Про этого белобрысого в очках, что за старинными книгами охотился. Помнишь, когда мы за обозом наблюдали, из коляски человек выглянул?

— Помню! — Сон моментально пропал. Алексей тоже сел и внимательно посмотрел на приятеля. — Ты хочешь сказать, что он смахивает на любителя древностей из Мотылева?

— Хочу. Правда, видели мы его со спины, и сейчас я, пожалуй, вряд ли его узнаю, но все ж кое-какое представление об этом господине у нас имеется, а? — Он вопросительно посмотрел на Алексея.

Тот окинул его скептическим взглядом.

— Ты же в отпуске, зачем голову себе забиваешь? Или надеешься этого белесого в Пожарском встретить? Честно сказать, мне бы этого не хотелось.

— Почему? — совершенно по-детски удивился Иван. — Я думаю, у нас бы нашлось что у него спросить.

— Иван, кражей книг занимается Ольховский, — произнес Алексей с расстановкой. — И я не уверен, что ему понравится, если мы опять влезем не в свои дела.

— С каких это пор ты стал бояться перейти ему дорогу? — язвительно усмехнулся Иван. — И потом, ты здесь видел хоть одного его агента?

— А что им тут ловить? — Алексей взбил подушку повыше и с удовольствием откинулся на спину. Высокое небо в сугробах кучевых облаков заглядывало в коляску. Огромные пихты подступали к самой дороге, а громкий и разноголосый птичий гомон перебивал стукоток копыт.

— Ло-о-овить, — передразнил его Иван и покачал удрученно головой, — не узнаю я тебя. Что ж тогда к бабке привязался? Я ведь сразу заметил, что тебя книга возле божницы заинтересовала. Только кто ж положит древнюю книгу на виду? Слышал, как дед Семен рассказывал, с какими предосторожностями их хранят? Чужому ни за что не покажут.

И денег ни в какую не берут. Тогда спрашивается, как Чурбанову удалось прибрать к рукам книги, которые у него украли?

Уж не из тех ли они, что этот белесый у бабок высмотрел?

— Знаешь, Иван, — Алексей опять сел, — а ведь Усвятов, секретарь Чурбанова, тоже на этого белесого смахивает.

Волос у него белокурый, только не редкий, а пышный. Он у него во все стороны распадается, поэтому и челку он со лба откидывает. И очки носит. Правда бороды у него и усов нет, но ведь их в любой момент можно сбрить.

— Вот, видишь, — с торжеством в голосе произнес Иван и хлопнул себя по колену, — сколько интересного набралось!

Я думаю, Илья Фомич не потому еще нервничал, что книги пропали. Он боялся, что о его грязных делишках проведают.

Сам купец, конечно, не убивал, но всегда найдутся подлецы, что за рупь с полтиной родных отца с матерью зарежут, а не то что бобылок безродных.

— Тебе версии строить, что забор городить, — усмехнулся Алексей. — Чурбанов эти книги и другим путем мог приобрести. Допустим, солдаты сожгли скит, но книги не уничтожили, а продали за приличные деньги тому же Чурбанову.

— Ну, тогда это не солдаты, а скорее офицеры постарались.

Они люди грамотные, могли быстро сообразить, что к чему.

— Вот и еще одна версия. Думаю, Ольховский на нее и без нас выйдет. — Алексей потянулся. — По-дурному у тебя, Иван, мозги устроены. Как можно о делах без толку трепаться? Все равно вернемся в управление к самому разбору, а Тартищев и вовсе отыграется, всех «глухарей» на нас повесит.

— А я что говорю? — оживился Иван, услышав это слово. — Я все того «немого» офеню вспоминаю, «глухаря».

Неспроста он за девкой шел, ох неспроста! Какая-то у него корысть была, не иначе, чтобы она ушла. А защищать ее не стал.

Почему? И заметь, на махрятника[13] он мало похож. Я после прикидывал, думал, что меня в нем насторожило. А потом вспомнил. Выправка. У него явно военная выправка. Спина прямая и не сутулится, как настоящий офеня, который с малолетку на шее свой короб таскает. И рожа у него холеная. Не сытая, как у купчишки, не курносая. У него лицо барина и повадки барские, и рожу эту никакой одежкой и бородой, даже самой лохматой, не скрыть, Алеша! Это я тебе доподлинно скажу.

— Когда ты успел все разглядеть? — удивился Алексей.

— Сноровка, — усмехнулся Иван, — походишь с мое за всякой шушерой и не такое научишься замечать и запоминать.

Даже то, что сапоги у него юфтевые, хороший сапожник их тачал. Привык наш лоточник к удобной обуви, и, кажется, он птица такого полета, что ему наплевать, что мы с тобой его засекли.

— Ты думаешь, он из жандармов?

Иван пожал плечами.

— Тех, кто у Лямпе служит, я всех знаю, и у Ольховского, до самого вшивого, последнего разбора филера… Нет, этот не из наших. И определенно действовал не в ногу с людьми из охранки. Он, скорее, прикрывал эту «монашку». Может, они одной с ней компании?

— Постой, — прервал Алексей Ивана, — по-твоему выходит, за этой раскольницей следили не только мы и агенты охранного отделения, но и кто-то третий, кому нужно было, чтобы девица благополучно скрылась?

— Воистину так, — закивал головой Иван, — кто-то третий, кого мы не знаем. И он определенно не здешний. Я же сказал, что всю шушеру Лямпе и филеров Ольховского за версту вычислю. А этого парня я встретил в первый раз. Не думаю, чтобы у Лямпе новый агент появился, да еще такого высокого класса, а я бы об этом не узнал. И я только сейчас понимаю, как здорово он нас провел!

— А по мне, так это он чуть не обмишурился, — Алексей пренебрежительно скривился, — надо было додуматься немым прикинуться. Не будь мы в запале, тут же его бы за жабры взяли!

Иван хитро прищурился.

— В этом весь и шик, Алешка! Наш «глухарь» хорошо знает, что человеку, если он в азарте, в мозги все, что угодно, можно надуть. Вот он и надул пузырей, будто немой, а когда мы поняли, что он нас объегорил, его и след простыл.

— Что теперь об этом вздыхать, — с досадой произнес Алексей, — меня больше эти ратники волнуют. Я, честно сказать, хотел деда о них расспросить, а потом смотрю, он про блондина с бо-о-ольшим нежеланием рассказывает, ну и не стал его пугать. Тут в глубинке у них свои отношения, свои обычаи, и наверняка не все староверов порицают…

— Ты говоришь, Усвятов сильно испугался, когда ты про эту девку в бахотне сказал?

Алексей молча кивнул в ответ.

— Меня, по правде, тоже в дрожь бросает, когда ее вспоминаю. До сих пор спина ноет, после того, как она меня своей палкой приветила. — Иван покачал головой. — Первый раз вижу, чтобы баба так отчаянно дралась. Я ведь тебе не сказал тогда, думал, ошибся сгоряча, но у нее под балахоном, похоже, бахтерец был надет. Не каждому мужику под силу такую тяжесть таскать, а она в нем не только бегала, но и на лошадь вскочила.

— Что еще за бахтерец? — удивился Алексей новому слову.

— А это что-то наподобие лат или кольчуги, только из плоских бляшек, — пояснил Иван. — Казаки его раньше под кафтан надевали, чтоб от копья или сабли уберечься. А девка наша, видно, от пуль себя защищала. Явно ученая, знала, что наверняка стрелять будут, а… — Он прервался на слове, потому что в коляску вновь заглянул Гаврила.

— Через версту переправа будет, так что вам лучше на верховых пересесть. А после нее биваком на часок станем, чтобы пообедать. — Он взглянул на небо:

— Если дождь не соберется, к вечеру в станице будем. — Он перекрестился. — Лучше не загадывать, но всего тридцать верст осталось. Посуху кони-звери за три часа домчат.

Алексей и Иван пересели на лошадей. Честно сказать, лежание на боку изрядно им надоело, и они легкой рысцой направились вслед за Гаврилой к переправе. Дорога вильнула вбок, обходя огромное нагромождение камней, следы старого обвала, и тут впереди грохнули выстрелы — один и через пару секунд, раз за разом, еще два. Эхо ударилось о стены утесов, загрохотало, наслаивая одну звуковую волну на другую. Следом разразилась ведьмячим криком кедровка, заверещали испуганно первейшие таежные сплетницы сороки и, снявшись с деревьев, бросились в разные стороны разносить по тайге последние новости. Чудовищная какофония, к которой применились крики людей и конское ржание, заставила всадников пустить лошадей в галоп, и через несколько мгновений они вынесли своих седоков на крошечную поляну.

С этого места и начиналось то, что Гаврила гордо называл «переправой» и что человека неискушенного ввергало в известное состояние, про которое говорят: «Поджилки затряслись!» Никакого моста, в прямом смысле этого слова, не было и в помине. Просто поперек реки висели на цепях два длинных бревна, скрепленных между собой железными костылями, а вместо поручней приспособили два толстых пеньковых каната, изрядно провисших и истертых множеством рук безумцев, осмелившихся доверить свою жизнь сомнительному сооружению.

«Мост» скрипел и раскачивался на цепях. Трое солдат с винтовками в руках пытались удержать на скользкой поверхности слегка обтесанных сверху бревен огромного кудлатого мужика в располосованной до пупка грязной рубахе. Был он босиком, его длинные волосы схватывал ремешок, лицо заливала кровь, но он продолжал вырываться даже тогда, когда солдаты заломили ему руки за спину и несколько раз пнули в живот. И лишь после удара прикладом под вздох мужик замотал головой, как одуревший от гнуса сохатый, и обвис у них на руках, почти касаясь лохматой головой настила.

Солдаты, матерясь, волоком протащили его по бревнам, но лишь ноги мужика коснулись земли, он зарычал яростно и вдруг, распрямившись как пружина, разметал служивых в разные стороны. Двое попадали на траву, но третий остался на ногах и вскинул винтовку. Мужик, подхватил с земли камень, расправил плечи… И в этот момент солдат выстрелил в него, один раз, второй, третий… Мужик покачнулся, попытался поднять руку, сделал шаг в направлении стрелявшего и вдруг, словно споткнувшись, повалился лицом в траву. Руки его скребли по земле. Казалось, он все еще ищет точку опоры, чтобы подняться. Стрелявший в него солдат осторожно приблизился к нему, постоял мгновение, поднял винтовку и с размаху вогнал штык ему между лопаток. Тело мужика вздрогнуло и затихло.

Солдат выдернул окровавленный штык, снял его и деловито вытер о траву, а после примкнул к винтовке с выражением полного равнодушия на лице.

— Господи, что они себе позволяют? — вскинулся Алексей.

Но Иван придержал его за руку.

— Погоди, у них есть старший. Не будем лезть не в свое дело!

Алексей выругался, но он понимал, что солдат вряд ли переступил через приказ. Видимо, мужик был слишком опасен, и солдатам велено применять оружие при любой попытке сопротивления.

Тем временем стрелявший остался у неподвижного тела, а два других солдата бросились назад к мосту и, ухватившись за перила, стали заглядывать вниз и что-то кричать при этом.

Только теперь Алексей заметил на противоположном берегу несколько оседланных коней и телегу. Еще три или четыре солдата, хватаясь руками за хилые кустики ольхи, пытались спуститься по крутому противоположному берегу вниз. Но без веревок там делать было нечего. И они наконец оставили свои безуспешные попытки и бегом направились к своим товарищам на мосту.

Река рычала и катала внизу огромные валуны. Водяной бус[14] повис в воздухе. В нем стояли крутые радуги, а бревна и канаты почернели от влаги. Солдаты заметили всадников и бросились им навстречу, размахивая руками, и, видимо, что-то кричали, предупреждая или угрожая, но все звуки заглушал дикий рев реки.

Первым на поляну выскочил рыжий и усатый унтер-офицер с кровившей ссадиной на лбу и оторванным погоном. Выхватив револьвер, он подскочил к Гавриле и принялся рвать у него повод из рук.

— Проваливай, проваливай! — орал он надсаженным голосом, срываясь на хрип. — Не положено!

Гаврила растерянно оглянулся на гостей. Иван спешился и неторопливо подошел к унтеру. Алексей заметил, как напряглась спина приятеля, а походка приняла кошачью грациозность и вкрадчивость. На всякий случай он тоже спешился и нащупал в кармане «смит-вессон». Гаврила последовал его примеру, и они стали плечом к плечу, наблюдая за Вавиловым.

— Чего орешь? — Иван остановился напротив унтер-офицера. — Что тут у вас не положено?

Тот, похоже, опешив на мгновение от такой наглости, вытаращил глаза на Ивана. Он был унтеру по грудь. И офицер тут же разразился такой срамной отповедью, что даже видавший всякое Вавилов поморщился.

— Уймись и объясни, что происходит.

Унтер смолк, окинул Ивана угрюмым взглядом, затем перевел его на Алексея и Гаврилу, но орать перестал, лишь выставил перед собой револьвер и устало приказал:

— Не подходить! Пристрелю на месте!

Тогда Иван вытащил карточку агента и не торопясь сунул ее под нос унтеру.

— Полиция! По важным делам. — И, вернув карточку на место, высокомерно спросил:

— Умылся? А теперь доложи, что здесь произошло? — Кивнул на убитого мужика:

— Беглый, что ли?

— Кабы беглый. — Унтер удрученно почесал в затылке, сдвинув фуражку без козырька на лоб. — Хотя и такое можно сказать. Направили нас неделю назад по скитам рекрутов набирать. А они ни в какую. Закрылись в избах и пожгли самих себя. Даже детей малых не пощадили. А этого с парнишкой, сыном значит, на подходе к скитам зацапали, когда те уже огнем полыхнули. Оне, видно, на рыбалке были, потому что торбу с рыбой несли и сети. — Он вновь оглянулся на товарищей, которые пытались спуститься вниз. — Только до моста их и довезли. Повели на другой берег, а парнишка нашего одного толкнул, да и сам следом за ним с моста, щучкой. Наш-то на отмель упал, а парнишка в порог ушел. Оттуда ему в жисть не выплыть. А батяня его, вишь, взъярился, пришлось утихомирить. — Он кивнул на неподвижное тело. — По мне, лучше его здесь оставить. Тащить труп резону нет, одна морока… Но если не приволоку, то и вовсе не оправдаться. — Он махнул рукой. — Ладно, проезжайте, а мы все ж попытаемся Васькино тело поднять. Негоже его на потраву зверью оставлять.

— Может, помочь? — спросил Иван.

— Благодарствую, но мы сами управимся. Сейчас веревки навесим. Нам это не впервой. На днях лошадь из болота вытаскивали, а позавчера одного на переправе водой сбило, чуть по камням не размазало вместе с конем… — Он обернулся и закричал уже своим товарищам, тыча рукой в сторону Ивана:

— Эй, погодь, братцы! Погодь пока! — И когда те замерли на мосту, махнул в сторону противоположного берега:

— Вертайтесь назад!

Солдаты, то и дело оглядываясь, поплелись гуськом в обратном направлении. А казаки принялись готовить лошадей к переправе. Тройку распрягли. Остальных коней расседлали и всем закрыли глаза шорами. Переводили каждую лошадь отдельно. Осторожно ступая по бревнам, один казак вел лошадь в поводу, другой держал ее за хвост. Животные шли спокойно, было видно, что этот мост они переходили не первый раз.

Затем настала очередь коляски. Два казака ухватили ее за оглобли, два подталкивали сзади, и она тоже благополучно перебралась на противоположную сторону.

Со стороны это казалось вполне простым делом, пока Алексей сам не ступил на шаткий настил, который дрожал и сотрясался от каждого мало-мальского движения. Конечно, он делал все, чтобы не осрамиться перед казаками, и изо всех сил сдерживал себя, стараясь не зажмуриться от страха. Но, делая очередной шаг, всякий раз прощался с жизнью. Два дюжих казака ухватили его под руки и стиснули с двух сторон. Умом он понимал, что подобная опека не совсем к лицу агенту сыскной полиции. Но его совесть при этом дремала, а душу грела мысль, что Ивана окружили не меньшей заботой, и он, кажется, вполне ею доволен. Правда, Алексей сделал слабую попытку освободиться от железной казачьей хватки, но Гаврила крикнул ему, чтобы он вел себя осторожнее, потому что с непривычки на такой высоте может закружиться голова…

И Поляков понял, насколько казачок прав, когда они достигли середины переправы. С берега казалось, что бревна едва заметно покачиваются, на самом деле мост мотало из стороны в сторону, как лодку в жесточайший шторм. Порой Алексей чувствовал себя канатоходцем, порой моряком, застигнутым ураганом на палубе утлого суденышка. Перила только мешали сохранять равновесие, а далеко-далеко внизу бесновалась река, безжалостно крутила водный поток и с размаху била его о гранитные утесы берегов и об огромные глыбы, торчащие со дна и отполированные ею до зеркального блеска. На одном из этих камней виднелось светлое пятно — тело погибшего солдата.

Алексей на мгновение бросил взгляд вниз и почувствовал, как тошнота подступила к горлу. Но этого взгляда ему хватило, чтобы понять, какой опасности подвергают себя солдаты, пытаясь достать погибшего товарища. В нем даже проснулось уважение к ним, хотя еще четверть часа назад он едва сдержался, чтобы не ввязаться в драку на стороне мужика.

Иван был прав. Солдаты выполняли приказ, и он не должен вмешиваться в их дела.

Мост вдруг по-особому сильно качнуло, а вместе с ним качнулось и ушло в пятки сердце Алексея. Холодная испарина выступила на лбу, а к горлу подкатил комок и стал настойчиво проситься наружу. Но сзади Полякова опять подхватили под локти чьи-то сильные, надежные руки, и голос Гаврилы мягко произнес за спиной:

— Закройте глаза, Лексей Дмитрич, а то по первости и вниз загреметь немудрено.

Наконец они миновали мост. Казаки принялись запрягать тройку, а Иван и Алексей в сопровождении Гаврилы отправились дальше верхом. Солдаты проводили их мрачными взглядами и взяли в повод лошадей, чтобы пройти по мосту тот же самый маршрут, но в обратную сторону.

Всадники ехали некоторое время молча. Первым не вытерпел Иван.

— Слухай, Гаврюха, — обратился он к казаку, — и часто у вас подобные безобразия творятся? — кивнул он в сторону моста.

— Да когда как, — нехотя ответил тот и отвел взгляд в сторону. — Добром со староверами трудно договориться. Чуть что, и заполыхали скиты огнем, но бывает, они заранее узнают, что солдаты идут, тогда снимаются всем табором и дальше в горы уходят. Пешком или на плотах…

— А кто ж их предупреждает? — не сдавался Иван.

— То нам неведомо. — Гаврила и вовсе отвернул голову, словно вид желтых глинистых откосов занимал его гораздо больше, чем вопросы по-полицейски дотошного гостя.

Но Алексей решил внести свою лепту в допрос казачка и с самым невинным видом спросил:

— А кто из местных староверов носит балахоны с красной каймой? Да еще серебряное кольцо на указательном пальце?

Спросил и тут же пожалел об этом. Казачок побледнел и посмотрел на него с таким ужасом, словно не Алексея увидел, а воплощение дьявола на земле. Не удержавшись, Гаврила перекрестился и прошептал побелевшими губами:

— Забудьте, что спросили, Лексей Дмитрич, иначе до станицы точно не доберемся! — И вновь перекрестился на уходящие за горизонт синие пики гор.

Глава 6

День угасал. Станичный, или, как его называли по донским еще обычаям, кошевой атаман Никита Матвеевич Шаньшин уже не раз отправлял дворового казака Семена к околице посмотреть, не едут ли долгожданные гости. По его меркам они припозднились изрядно. Уже и баню второй раз протопили, и водку в ледник спустили, чтобы не нагрелась. Жара в этом году стояла не по июньским дням лютая: смола на крытых лиственничной плахой крышах вскипала, а на крыльцо босиком не выйдешь — жжет пятки, точно по раскаленным угольям ступаешь.

От околицы, с горы, хорошо видна дорога версты на три, если не больше. Дальше она уходит за крутые отроги хребта, что загородил Пожарскую от пронзительных северо-западных ветров. Почти двести лет назад заложили здесь станицу казаки Антона Пожарского, бедового атамана, что привел своих людишек на самую окраину Российской империи, когда еще и хода на Байкал не было. Поначалу построили маленькую деревянную крепость и стали стражей на границе Урянхайского края, и до сих пор стоят, не давая проникнуть свирепым маньчжурским хунхузам и ловким контрабандистам с дешевым китайским товаром.

Пятьдесят лет живет на этой земле Никита Матвеевич, но в минуты редкого безделья более всего любо и дорого ему посидеть на высоком крыльце своего нового дома, отдавшись мыслям и созерцая лежащие внизу, под горой, поляны, по которым бродят выведенные в ночное кони, а над ними высятся белесые от старости скалы да могучий лес с кедрами в три обхвата. Это вотчина казаков. В сентябре вся станица выходит сюда на заготовку кедровых орехов…

Атаман перевел взгляд на высокий, поросший редколесьем бугор. Он принадлежал казакам, но земли на нем не пахали, потому что он был далеко от станицы. Иногда, правда, там пасли скотину, вот и вся польза для станичников. Но с недавних пор на него стали заглядываться переселенцы из Малороссии, основавшие лет десять назад село Полтавку, верстах в восьми от станицы Пожарской. Их земли, расположенные в низине, частенько заливало весенними и осенними паводками, лишая крестьян и так не слишком богатого урожая. Земли на бугре от паводков не страдали, и полтавчане давно примеривались к ним и уже второй год пытались уломать несговорчивого атамана отдать их в вечное пользование им за небольшую ежегодную плату.

Вот и сегодня рано утром в его канцелярии появились ходоки от крестьян. Не в первый раз появились, и Никита Матвеевич уже наизусть знал, что они скажут. И ответ у него был готов один и тот же:

— Не от меня зависит решение вашего вопроса, милейшие! — Голос у атамана хрипловатый, однако зычный: как гаркнет на майдане, вздрогнут не только зеленые первогодки, но и бывалые казаки, не один котел казенной каши съевшие в походах. Правда, в разговоре с крестьянами атаман старался голос не повышать, но на поводу у них не шел и всем видом показывал, кто здесь на самом деле хозяин, и нечего с пустыми просьбами лезть, все равно не выгорит… — Самолично распорядиться я не смогу, — сказал он устало.

Посланцы отвели глаза. Они тоже знали, что скажет Шаньшин дальше:

— Земли принадлежат войску. Нарезка производилась согласно высочайшему указу…

Конечно, с одной стороны Никита Матвеевич хорошо понимал ходоков. Крестьянин-переселенец упорным трудом раскорчевывал себе пять-шесть десятин земли. Хорошо, если попадалась безлесная релка[15], тогда можно было обойтись без корчевки. Но доходил трудяга до края зарослей и бессильно опускал руки. Целина! Черт ее распашет! Но ведь не Никита Шаньшин гнал переселенцев на восток? Знали, на что шли…

Самые удобные земли в пойменной части реки царским указом были отведены казакам. Земли Сибирского казачьего войска тянулись вдоль границы на тысячи верст. Лишь незначительная часть этих угодий обрабатывалась самими казаками. Некоторое количество земель сдавалось в аренду крестьянам соседних деревень, причем чиновники Переселенческого отдела не слишком задумывались, удобны ли эти земли для мужиков. И только корейские и китайские арендаторы, которые обрабатывали землю исполу[16], радовались любому клочку пашни. Лишь сходил снег, они уже в поле. На коленях свою десятину проползут, каждый комочек в руках перетрут… А возле каждого надела — аккуратные кучки камней, которые узкоглазые работяги сносили со всего поля, так что после них любо-дорого землю возделывать, чем и пользовались казаки, приглашая корейцев или китайцев в свои угодья, на год-два не больше.

— Ишь, бисова орда, — добродушно ворчали и качали головами станичники, наблюдая, как корейцы ползают по своим делянкам с раннего утра до позднего вечера. — Еще земля не прогрелась, а они уже копошатся…

Но к тому времени, когда в станице и в деревнях собирались, наконец, возделать грядки и бросить в землю первые семена, у корейцев и китайцев уже и укроп в зонтик пошел, и лук вовсю зазеленел, и редиска поспела, и морковь сладостью налилась…

Однако все же казаки стойко держались за свои привилегии и землю не разбазаривали. И тем острее становился из-за нее спор между станичниками и мужиками.

Крестьяне не понимали, почему атаман артачится. Ведь казаки бугор все равно не использовали. Зарос он дурной травой по саму верхушку. А их наделы в этом году опять затопила весенняя вода, впереди же обильные августовские дожди…

Почему ж атаман не хочет понять их нужду и свою выгоду?

Ведь они готовы заплатить за эти бесхозные, но так им необходимые земли.

— Нам, Никита Матвеич, без той земли на бугру — жизни нету. Ведь как наводнение — все чисто топит. Сами знаете. В избах вода поверх полу хлещется. Беда, да и только!

А на бугру — землица подходящая: от воды высоко и к дому близко. Вам она совсем не с руки, на отшибе. Пустует земля.

Хоть бы для виду кто распахал клочок. — Староста Полтавки Микола Перетятько пытался убедить атамана и повлиять на решение вопроса в свою пользу. Мало ли удобной земли у пожарских казаков и без этого бугра, отхваченного при размежевке землемерами от полтавского земельного надела.

Но Никита Матвеевич не сдавался:

— Не могу, сказал же, не могу, милейшие! Не в моей это власти. — Он оглядел исподлобья сидевших перед ним крестьян. — Если хотите, перешлю вашу просьбу в канцелярию войскового атамана. Как там решат, так и будет.

— Э, ворон ворону глаз не выклюет! — Один из крестьян безнадежно махнул рукой.

— Нам эта земля дозарезу нужна, жить без нее невмоготу, — продолжал гнуть свою линию Перетятько. — Надо по всей справедливости, Никита Матвеич… Войдите в наше положение.

— А шо толковать? Запашемо осенью на зябь цю земелю, та все! Бо воны, як собачня на сене, ни соби, ни людям! — вскинулся пожилой крестьянин с густой сединой в бороде и волосах. Все это время он исподлобья наблюдал за спором своего старосты с атаманом.

Микола хотел уладить дело миром. Но атаман смотрел на крестьян свысока и даже старосту не слишком жаловал. Вот и не выдержал один из самых крепких и уважаемых в селе полтавчан.

Атаман почувствовал скрытую угрозу в его словах и приподнялся из-за стола. В голосе Никиты Матвеевича прорвалось давно скрываемое раздражение:

— Но-но, милейшие! То есть как это — запашем? Казачью землю? Ты, паря, больно прыток, не по-нашенски это! Я ведь не посмотрю, что в соседях ходите! Гляди-ка, вызову станичников, они вам живо дорогу домой наладят. У нас за такие речи по головке не гладят!

— Та мы ни малы диты, шоб нас гладить. Як потребуется, то и сдачи дамо. Не злякаемся. — Старик поднялся, сердито насупив сивые брови.

Перетятько, побагровев от неловкости, все порывался что-то сказать. Но старик шикнул на него, и староста замолчал, виновато поглядывая на атамана.

Вслед за стариком поднялись остальные посланцы Полтавки. Перетятько вновь попытался найти пути к соглашению.

— Никита Матвеич, лучше нам полюбовно договориться.

Ведь мы и вправду соседи. Что ж лоб в лоб становиться?

Сколько еще лет рядом жить!

Атаман посмотрел снизу вверх — вставать он не собирался, подчеркивая этим свое хозяйское положение. Да и почему он должен кланяться каким-то мужикам, провожать их… Он их ни по делам, ни тем более в гости не приглашал.

— Закон не позволяет! Закон! — произнес он с расстановкой, но решительно, отсекая возможность дальнейших переговоров.

— Смотри, атаман! — Старик криво усмехнулся. — Отольются тоби наши слезки. Кабы сам кровушкой не умылся.

— Ах, ты!.. — Шаньшин задохнулся от гнева. Вскочил и, топорща в ярости усы, гаркнул:

— Петро! Иван! — И когда два дюжих казака при шашках и нагайках выросли на пороге, махнул рукой на мужиков:

— В шею их, в шею! И чтоб даже шагу на крыльцо, чтоб в станицу вовсе, — он перевел дыхание и крикнул уже в спину торопливо покидавшим канцелярию посланцам Полтавки:

— ..не пущ-щать!

Никита Матвеевич вздохнул и поднес к глазам казенную бумагу с инструкцией, писанной неким полковником Кудряшовым, в которой разъяснялся порядок охраны границы иррегулярными, то есть казачьими, войсками.

— Ишь ты, — атаман сердито отбросил бумагу, — писака! И близко не стоял с казаками, а вишь выдумал! Иррегулярные войска! — произнес он с презрением и сплюнул с крыльца. — Допрежь, чем писать, на границе надо побывать и не на коняке проехать, а на пузе вдоль нее проползти. — Он опять сплюнул и еще с большим негодованием произнес:

— Развели в штабах баглаев[17]. Нас бы поспрошали сперва, бумагомараки!

Сорвав плохое настроение на бумаге, Никита Матвеевич несколько успокоился и сладко зевнул. Можно было вздремнуть до приезда гостей, но в дом он не пошел. Набив трубку ароматным табаком, он закурил и блаженно прищурился. Как хорошо иногда почувствовать себя, хотя бы на короткий срок, ничем и никому не обязанным. А просто сидеть бездумно, глядеть на небо, на облака, что гигантскими башнями встают на горизонте, прислушиваться к слабым звукам и шорохам засыпающей природы.

Облака тем временем потемнели, растеклись по небу серой пеленой. Тензелюкский голец скрылся в густой туманной завесе. Вдруг из туч хлестанула молния, и Никита Матвеевич перекрестился. Грозы еще не хватало! Но одновременно с первым ударом грома ворвался в станицу заливчатый перезвон колокольцев.

Шаныиин радостно вскинулся, но тут на пороге показались жена и его младшие — близнецы Сашка и Шурка.

— Кажется, Гаврюша? — Елена Сергеевна радостно посмотрела на мужа. — Припозднились, но все ж к ночи добрались!

Никита Матвеевич посмотрел из-под руки на гору. Тройка и несколько верховых уже миновали самый крутой участок.

Еще пара минут — и они здесь! Близнецы, уже не дожидаясь команды, кинулись к воротам и распахнули их во всю ширь, а Степан, прижимая шапку к широкой груди, встречал тройку с улицы.

Шаньшин прикрикнул на жену, чтобы не глазела понапрасну, а мчалась бы в дом и проверила, все ли готово к приему гостей, и сам проворно сбежал по ступенькам вниз. Бренча колокольцами, во двор въезжала тройка добрых гнедых лошадей.

— Здорово, станичники! — приветствовал Никита Матвеевич казаков, спешившихся у коновязи за воротами. А глаза уже искали сына. Гаврюха вошел во двор вслед за коляской, ведя в поводу своего коня. — Как добрались? — спросил атаман и, не дожидаясь ответа, тут же задал второй вопрос:

— А гостей, что ж, встретил али нет?

Гаврила сбил папаху на затылок и засмеялся:

— Сморило гостей с непривычки! Всю дорогу бодрились, а верст за пять до станицы, чую, засвистели носами. Решил не будить.

Но, заслышав громкий разговор, приехавшие выглянули из коляски. Иван первым выпрыгнул из экипажа. Прихрамывая, видно, отлежал ногу, и радостно улыбаясь, он направился к Никите Матвеевичу. А тот широко раскинул руки ему навстречу.

— Иван Лександрыч, дорогой! Рад тебя видеть! — Он по-медвежьи облапил гостя, приподнял его над землей и даже слегка встряхнул, отчего лицо Ивана покраснело и приобрело растерянное выражение. Атаман вернул его на землю и отступил, окинув гостя умильным взглядом.

Иван встряхнулся, поправил тужурку и пожал руку атаману. Глаза Вавилова радостно сияли.

— Вот и свиделись наконец! По правде, я уж и не думал, что в этом году получится. Служба такая, сам понимаешь…

— Што ж не понимать, коли сами служивые, — басил добродушно атаман и продолжал внимательно разглядывать Ивана. — Смотри-ка, исхудал совсем. Видать, не хлеб с медом служба, а? Вона и седина пробивается… — Он хлопнул Вавилова по спине. — Да што это я? Такой же молодец, Иван Лександрыч! Орел! Богатырь!

«Богатырь» ухмыльнулся и смущенно посмотрел на Алексея, а Шаньшину полушутя, полусерьезно сказал:

— Плюнь, Никита Матвеич, сглазишь!

— Дело говоришь, Иван Лександрыч, как бы не сглазить, — усмехнулся атаман и сплюнул три раза. Обхватив Ивана за плечи, слегка потряс его. — Ничего, нас никакая хитина[18] не возьмет. Мы ведь, Ваня, из одного булата кованы, на одном оселке правлены.

— Это точно! — расплылся в довольной улыбке Вавилов и повернулся к Алексею, который продолжал стоять рядом с экипажем:

— А это, Никита Матвеич, друг мой лучший — Алексей Дмитрич Поляков. Сговорил я его с собой, а то он от городской пыли совсем зачах!

— Хорошее дело! — Атаман крепко пожал руку Алексею. — Добро пожаловать на казачью землю. — И, заглянув ему в глаза, весело прищурился:

— И как только женка такова молодца в наши края отпустила? У нас девки справные да хваткие, живо уговорят!

Алексей покраснел, а Иван ответил вместо него:

— Не женат он еще, Никита Матвеич! Все на службу ссылается, что некогда! А по мне еще не нагулялся вдосталь!

— Ничего, парень — не девка, его товар долго не портится! — И Шаньшин уже по-свойски хлопнул Алексея по плечу. — А хошь, мы здесь тебе кралю найдем? Черноброву, краснощеку, а певунью, заслушаешься! У нас девки, что с шашкой, что с ухватом одинаково ладно управляются!

— Не пугай его, батя, — рассмеялся Гаврюха, — а то и вправду подумает, что оженить решил. — И подмигнул Алексею:

— Не тушуйтесь, Лексей Дмитрич! Девки наши бедовые, но к городской жизни не приучены. Им простору треба!

— Да уж кому, как не тебе, басурману, знать, что им треба! — усмехнулся отец и показал сыну внушительный кулак. — Сказал, осенью оженю, значитца, оженю! А то избаловался совсем.

Гаврила насупился и кивнул на младшего брата, державшего в поводу его коня.

— Ты вон Сашку ожени! Вот шустряк так шустряк! — Он сделал вид, что замахнулся на паренька нагайкой, и тот сиганул в сторону, как вспугнутый заяц. — Давеча кто девок на кладбище щупал? Сам им страхи разные про мертвяков в уши дует, а между делом…

— Врешь, Гаврюха! — взвился паренек, побагровев от негодования. — Наговариваешь перед батей! Сам-то что, не тискал разве Варьку Колобову на базу, а она все кудахтала, как наседка?

Теперь настала очередь запунцоветь Гавриле. Глаза его яростно блеснули, и плохо бы пришлось Сашке, если бы отец не развел братовьев в разные стороны.

— Ишь сошлись, одна задириха, другая неспустиха! Неча при гостях свару затевать! — и дал легкий подзатыльник младшему. — Своих не закладай! Язык завсегда за зубами держи!

А то не посмотрю, что годами не вышел, загремишь по осени в Атаманскую сотню, чтобы балду не пинал!

— А я не боюсь! Я в кашевары запишусь! — Сашка нахально улыбнулся, подбил носком сапога сухой конский катышек и поймал его в руку. — Кашеваром быть дело выгодное, завсегда сытым будешь, и все казаки в друзяки ломиться будут.

— Ишь ты, кашеваром, — ухмыльнулся в усы Шаньшин, — чую, сынку, мне к тебе тоже в друзяки придется проситься. Авось лишнюю макитру каши наложишь!

— А что ж, и наложу! — лихо ответил Сашка. — Батяню как не уважить! — И тут же, ловко извернувшись, бросил конский катышек за шиворот стоящему рядом брату-близнецу и прихлопнул его по спине.

Тот кинулся на брата с кулаками. Сашка, заливаясь хохотом, бросился наутек. Близнецы скрылись за домом, а Шаньшин развел руками:

— Извиняйте, братцы! С моими огольцами не заскучаешь! — И протянул руку в сторону крыльца, на котором Степан успел расстелить яркий китайский ковер с драконами. — Добро пожаловать в дом откушать хлеба-соли! — И озорно подмигнул гостям:

— Оголодали небось с дороги?

В небе опять громыхнуло. Все, не сговариваясь, посмотрели в небо. Надо же, за разговорами про грозу забыли. Но тут первые, пока еще робкие капли дождя упали на землю, и гости, а за ними и хозяева поспешили в призывно распахнутые двери атаманского дома.

За окнами вовсю поливал дождь, но гроза ушла в горы, и где-то там изредка глухо грохотало, словно катилась по мостовой телега с пустыми бочками. Станица тонула в ночной темноте и тишине, и лишь кое-где пробивались сквозь потоки дождя тусклые огоньки. И только из дома атамана вот уже который час слышны были шум, гам, разудалый хохот. На встречу гостей Шаньшин пригласил старых своих друзей и самых уважаемых станичников.

Уже выпили за здоровье государя императора, за доблестное русское оружие, за казачье воинство, за войскового атамана Колесникова, за здоровье и благополучие каждого из гостей. Теперь предстояло выпить за настоящее и будущее процветание Сибири.

— Дай-то бог, господа, — говорил, высоко поднимая бокал, старый казачий сотник, — чтоб не оскудела сибирская земля, поилица наша и кормилица. Богатства в ней немереные, только щепотью тронутые! Придет время, расцветет родина наша пуще прежнего, только без казаков и тогда не обойтись.

Зарится на земелю нашу погань всякая, а кроме казака, некому ее защитить. Так выпьем же, станичники и гости дорогие, за то, чтоб не переводились кони в табунах да хлеб в закромах, чтобы бабы казачков славных поболе рожали. Нужны отчизне нашей добрые защитники, а казаки, знать, никогда не подводили и не подведут! — Он поднял бокал еще выше и гаркнул:

— За веру! За царя! За Отечество! И за Сибирь-кормилицу! Ура!

— Ура-а! — радостно подхватили собравшиеся.

За столом, который ломился от всевозможных мясных и рыбных копченостей и солений, жареных поросят, уток, индюшек, селянок, разнообразных пирогов, доставленных из Китая фруктов и сладостей, а также вин, водок, наливок, становилось все веселее и непринужденнее. Никита Матвеевич, изрядно подвыпивший, был в самом благостном настроении.

Ему очень хотелось не только угодить гостям, но и показать широту своей души, ну и власть, конечно, которая здесь, в станице, была у него безграничной. Не так часто у него бывали гости из губернского города, и он хотел сделать этот день памятным для них на всю жизнь. Поэтому велел пригласить песенников, которые дожидались своей очереди в летней кухне на дворе. Пока бегали за песенниками, Никита Матвеевич вновь велел разлить вино по бокалам.

— Господа! — сказал он, поднимаясь. Только раскрасневшееся лицо выдавало, что он изрядно выпил, а так ни дрожи в голосе, ни мутного взора, ни покачивания — атаман по всем статьям был атаманом и за столом держался орлом. И рука, в которой он сжимал бокал, не дрогнула, не расплескала ни капли. — За всех мы пили сегодня, всем желали здоровья и счастья, а вот за полицию, в которой служат наши гости дорогие, не выпили! А ведь служба эта нисколько не легче казачьей, и каждый день идут они то на пулю, а то на нож, чтоб защитить нас от жулья всякого. И вас, и нас, — обратил он свой взор на Ивана и Алексея, — не шибко в народе привечают, но, случись беда какая, кого в первую очередь кличут? Поминают, конечно, господа да мамку свою, а кличут на помощь полицию да казаков! Так что Отечеству нашему без полиции и казачков в жисть не обойтись! Выпьем же за здравие всех здесь собравшихся, а также за то, чтобы государь не только в нас нуждался, но и должным образом замечал заслуги наши перед родиной! Ура!

Сидевший рядом с Алексеем казачий сотник с длинными седыми усами, тот самый, который предлагал тост за процветание Сибири, уже изрядно подвыпил и огорченно жаловался городскому гостю:

— Нас, казаков, за людей не принимают. По весне генерал приезжал с Санкт-Петербургу с инспекторской проверкой границ, а с ним ученый, немчишка, рыжий да конопатый. Так все глаза на нас лупил: «Казаки? Нет, казаки не такие. Оне все сплошь татары, по-русски, значитца, ни бельмеса!» Это мыто татары! Те, кто Казань брал? Те, кто на турка ходил, француза бил, Берлин да Париж покорил? И почти уже до Индии дошли, да с дороги нас вернули! А он, дескать, азиаты! После, правда, расчухал, что к чему, сам же хохотал. «Я, — говорит, — и вправду думал, что вы дикое племя, а ваших детей арканами ловят, чтобы в службу определить!»

Сидящие рядом казаки рассмеялись, а сотник огорченно махнул рукой:

— Что о немчишках говорить, если даже в столицах нас до сих пор дикой ордой кличут…

Он недоговорил, потому что в дом вошли песенники, бравые и статные казаки. Гаврила поднялся со своего места. Оказывается, как пояснил Алексею все тот же сотник, он был лучшим «дишканщиком» в станице.

Никита Матвеевич поднес всем по чарке водки и велел начинать по обычаю со старинных, донских еще песен, которые певали прадеды — лихие ватажники Ермака Тимофеевича и Антона Пожарского. Песенники приняли доброго вина, расправили усы, музыканты ударили в бубны, грохнули в литавры.

Запевала, высокий красивый казак с роскошными пшеничными усами, приложил ладонь к правому уху, чтобы не мешали стоящие рядом певуны, и повел красивым баритоном с присвистом и притопыванием ногой:

Как в таверне, да заморской,

В чужедальней стороне,

То хранцуз гулял да немец,

Поляк жирный да казак.

Следом вступил высоко и звонко Гаврила:

Немец водку пьет, талеры на стол кладет,

Хранцуз водку пьет, песни громкие поет,

Жирный поляк водку пьет, разговоры все ведет,

Казак водку пьет, да ничего не кладет…

Атаман подтянул басом:

Ничего он не кладет, только водку пьет,

Кисетом гремит да кружкой стучит…

Кружкой стучит да шинкарочку манит…

И красиво, уже на три голоса полилась песня:

Ты, шинкарочка, поедем на тих Дон,

У нас на Дону не по-вашему,

Не ткут, не прядут, а на конях идут…

Тут пришел черед женщин. Особо выделялся высокий голос атаманши — Елены Сергеевны. И сразу стало понятно, в кого удался певун Гаврюха.

У нас на Дону не по-вашему,

Не ткут, не прядут, а на конях идут… -

гремел казачий хор. И Алексей почувствовал, как покрылось его тело мурашками от восторга и осознания той необыкновенной силы, которую являли собой эти люди, чистые и искренние, надежные в дружбе и в любви, не потерявшие душу в суете и злобе жизни и продолжавшие верить даже здесь, на краю империи, среди диких лесов и гор, в великую Россию и процветание Сибири.

Глава 7

Казаки расходились вовсю, когда Алексей вышел на крыльцо и закурил. Дождь прекратился. Ночной ветерок приятно холодил лицо, проникал под рубаху, отчего в голове прояснилось, и Алексей почувствовал себя почти трезвым, хотя выпито было, пускай и под хорошую закуску, немало. Он поднял голову и посмотрел на небо. Если затянуто тучами, значит, завтра быть дождю. Но ветер и в вышине поработал на славу.

Крупные махровые звезды весело перемигивались на небосводе и, словно шаловливая ребятня, играли друг с другом в прятки, скрываясь за редкими обрывками облаков. Небо казалось низким, а звезды близкими. Этого в Североеланске никогда не наблюдалось, и Алексей наконец поверил, что теперь на целых две недели с лишком он — свободный человек.

За спиной скрипнула дверь. Из дома вновь вырвалась песня.

Дверь хлопнула, закрываясь, и на крыльце появился все тот же казачий сотник Макар Корнеевич Семивзоров. Старику, судя по всему, требовался собеседник. Он запалил свою трубку.

Накинуло запахом крепкого тютюна. А в стенах дома продолжалось веселье, и его шум смахивал на рокот далекого прибоя, который звучал то громче, то тише, но совсем не нарушал молчаливого очарования окружавшей их сонной природы.

Старый казак несколько раз кашлянул, затем прочистил нос и, задрав голову в небо, произнес:

— Ишь, как вызвездило! Батыев путь[19], словно золой оттерли. Блестит, что твоя шашка! — Он оглянулся на Алексея. — Славная завтра погодка намечается! У нас завсегда так: к вечеру дождь, зато денек — сплошная радость! Чем с утра заняться думаете?

— Не знаю пока, — улыбнулся Алексей. — Коренник у нас — Иван Александрович, а я — в пристяжных. Куда он, туда и я!

— Ежели на рыбалку отправитесь, то меня спросите, я вам такие ямки покажу, где хариус тучей стоит. — Старик пыхнул трубкой и мечтательно закатил глаза. — Знатная у Нас рыбалка, Лексей Дмитрич, а охота и того знатнее. По осени приезжайте, мы вам кабанью охоту устроим, а по зиме на волков с флажками или на медведя на берлоге… Тут у нас приволье! Что козуля, что сокжой[20], что марал… Сохатые, правда, за перевал еще зимой ушли из-за больших снегов. По весне вернулись, но что-то маловато. Пока только двух и видели.

Быки, без коров и телят. Видно, не сладко им пришлось в чужой стороне.

— С охотой вряд ли получится, — вздохнул Алексей. — Не уверен, что нас в покое даже на две недели оставят. Обязательно случится что-нибудь такое, из-за чего нас раньше времени отзовут.

Сотник перекрестился:

— Дай бог, не достанут! Егеря пока до нас доберутся!

Дней пять посуху им скакать! Правда, на пароходе быстрее, но дороже! Так что, если пакет от начальства придет, вы к тому времени сами домой соберетесь.

— Макар Корнеич, — Алексей подошел к сотнику почти вплотную и заглянул ему в лицо. — Вы случаем не слышали о человеке, который прошлой осенью старух-староверок посещал и просил их книги старинные показать?

— Ты что ж, покойницу Измарагду имеешь в виду? — Макар Корнеевич с любопытством посмотрел на него. — А тебе какой интерес? Урядник сказывал, что тот человек раньше за неделю уехал, прежде чем старухи погорели.

— А вам откуда известно, что урядник сказывал?

— Так то ж моего брата сродного Петра сын, племяш мой, значитца, Семен. Он и к нам в станицу приезжал по этому делу.

— Кто? Этот человек? Блондин в очках?

— Да нет! Семен! Блондин ваш до нас не дошел! Он пытался к пустынножителям проникнуть. — Сотник неопределенно махнул рукой в сторону тайги, начинавшейся сразу за новым домом атамана. — А там… — Старик закашлялся и принялся выбивать трубку о перила крыльца. Алексей терпеливо ждал продолжения рассказа, но его собеседник, похоже, напрочь об этом позабыл.

Однако Алексей не сдавался:

— Что, много скитов и староверческих деревень поблизости?

— Да есть, — ответил старик неохотно и вновь запыхтел трубкой. Потом, видно, переборол себя. Гость был атаманов, а Макар Корнеевич чтил казачьи законы и против кошевого идти не хотел, а равно обижать его гостя своим нежеланием отвечать на вопросы. Можно ведь по-всякому ответить, и себе не навредить, и гостя уважить. — Мы к им не лезем, разве приказ какой придет… Только оне допрежь приказа все узнают.

И с мест своих снимаются… Обычаи у них строгие, свой устав с древних еще времен блюдут. После патриарха Никона, говорят, воцарился на земле Анчихрист. Торговать для них — грех, потому денег в руки не возьмут, тем более товар лавочный. Правда, есть и такие, которые допускают, что брашна[21], даже если прошла через торжище, не оскверняется. Этим легче.

Таковские семьи даже у нас в станице имеются. А есть уж совсем оголтелые. Те больше в лесах прячутся. Сахар и чай не потребляют, хлебное вино не пьют, правда, из ягод гонят его вовсю, да медовухи всякие, то им можно! Соль добывают через знакомых на соляном озере, муку и зерно в скитах выращивают и меняют на телят и коров. Сами пустынники мясо вовсе не пользуют. А вот рыбой не гнушаются, варенья еще разные на меду варят.

— А картофель едят?

— А тут статья особая. Они его мандрагоровым яблоком называют и считают, что оно произошло от нечестивого союза какой-то царской дочки с огромным псом, слугой Сатаны.

Только на капусте да репе далеко не уедешь, поэтому дали себе некоторое послабление. Говорят, если не клубнями картошку разводить, а семенами, тогда потреблять можно. — Сотник захихикал. — От ламп керосиновых тоже раньше шарахались, все больше лучиной да свечками восковыми избы освещали, а на днях смотрю, у старца нашего в окне лампа мигат…

— Я слышал, в тайге до сих пор скриптории есть, где книги старинные не только хранят, но и спасают, переплетают заново, а то и переписывают.

— А про то нам, мил-человек, неведомо! Это все их дела, — старый сотник кивнул в темноту, верно, в ту сторону станицы, где проживало несколько староверческих семей. — Они по своим законам живут, и мы не лезем, потому что сами из Расеи родом. Наши предки тоже двумя перстами крестились, когда в Сибирь пришли! Это после, когда цареву присягу приняли, по новому уставу жить стали. Только во многих казачьих семьях не только отцовы чекмени и шашки хранят, но и дедовы книги, что на харатье[22] еще писаны…

— А вы слышали о тех, кого «ратниками» называют? Это, что ж, толк какой-то раскольничий?

Макар Корнеевич поперхнулся дымом и несколько раз перекрестился.

— Господь с тобой, Лексей Дмитрич! Не накликай беду! — Он быстро огляделся по сторонам и шепотом спросил:

— Откуда про них знашь?

— Про ратников? — переспросил тот.

— Тихо, тихо! — замахал руками Семивзоров. — У них уши отовсюду торчат.

Понизив голос, Алексей рассказал ему о «монашке» и об ее спасителях. Старик слушал, вплотную приблизив к нему свое лицо. Потом отодвинулся и покачал головой:

— Забудь про них, сынку, и не поминай даже! Страшная это сила! Не дай бог, если она ваши лица запомнила. Найдут ведь, из-под земли достанут. И смерть будет лютая, особливо если вы ей помешали важное дело исполнить.

— С чего вы взяли, что важное? — удивился Алексей.

— А потому, ежели сама Евпраксия… — Макар Корнеевич быстро прикрыл рот ладонью и перекрестился. — Господи, прости старого дурака! Разболтался без меры. Все вино это… — Он развернулся и почти бегом бросился в дом. Алексей пожал плечами и последовал за ним.

…Казаки разошлись только часам к двум ночи. Остались лишь атаман с женой да их старший — Гаврюха. Младших детей погнали спать сразу за полночь.

Работницы убирали со столов грязную посуду и остатки угощения. Елена Сергеевна велела застелить чистые скатерти, подавать чай, варенье, сладкие пироги и булки.

Никита Матвеевич сидел, развалясь, на лавке у стены и жаловался на хохлов, которые с утра испортили ему настроение.

— Да отдали бы вы им этот бугор, батя, — не выдержал и влез в разговор старших Гаврила. — Он ведь, верно, на отшибе. Кто поедет за семь верст киселя хлебать, а тем более пахать. Я сам в том краю всего раз был, когда кобылу, что от табуна отбилась, разыскивал.

Атаман против обыкновения не рассердился, не одернул сына, лишь снисходительно посмотрел на него и ответил:

— У меня прынцып прежде всего! Казачьи привилегии треба отстоять. Я им предлагаю земли в аренду брать полетно — не желают. Дай им волю — сегодня один бугор в вечное пользование просют, а завтра, глядишь, хохлы на одну доску с казаками станут. Не могу я им того позволить, понимашь, дурень, али нет?

— Тебе, батя, видней. Я не настаиваю, — сдался Гаврюха.

— А хоть бы и настаивал. Я, паря, всегда по-своему поступаю, знать уже должен. Давеча у меня с работниками, что в тайге лес валят, спор вышел из-за расценок на дрова. Тоже надбавки просют. Со всех сторон только и смотрят, что бы урвать. А мне из какого интересу хлопотать? Десять плотов ноне должен отогнать в Североеланск пароходному товариществу Кретовых.

Шаньшин покосился одним глазом на гостей: произвел ли впечатление своей подрядной деятельностью? В последние годы Никита Матвеевич быстро шел в гору — построил паровую мельницу, открыл лавку, торговал вином (больше, правда, разведенным контрабандным спиртом — «шандыком»), брал подряды на поставку дров и перевозку грузов, ставил более десятка неводов на осетра и стерлядь, держал даже своего засольщика, умевшего и икру солить, и копчености приготовить.

Подумывал он и о том, чтобы откупить по случаю в Тесинске, а даст бог, и в Североеланске подходящие участки, чтобы построить свои дома с магазинами внизу, со складами и хорошими ледниками и торговать свежей рыбой даже в летнее время.

Широкие у него были планы… Прямо как в сказке: «Раззудись, плечо, размахнись, рука!»

Гости едва справлялись с дремотой. Гаврюха, беззастенчиво привалившись к оконному косяку, сладко похрапывал.

Ушла к себе в спальню Елена Сергеевна, а Никита Матвеевич, забыв обо всем, предавался воспоминаниям о былых временах, о том, как вольготно жили казаки еще лет сорок-пятьдесят назад.

— Тогда, почитай, в округе одни казачьи станицы стояли да стойбища инородцев. Переселенцы, по большей части староверы, с Алтая пробирались в наши края, оттуда их вынудили уйти. Все больше беспоповцы были. Власти они не признают, между собой тоже воюют, в ереси обвиняют. И шут их поймет, по какому случаю они друг другу бороды рвут. Духоборцы, молокане, хлысты, шелопуты, скопцы, субботники… Скольких я на своем веку повидал, а так и не понял до конца, чего ж они так за старую веру держатся? Неужто так важно, сколько раз аллилуйю возглашать и сколькими перстами крест класть?

(Примечание: Раскольничья церковь делится на две ветви:

1. Беспоповщина включает в себя поморцев, спасовщину, непоповцев. Не уклоняются от православия, привязаны к старым книгам и обрядам — двуперстное сложение, восьмиконечный крест, трикратное возглашение аллилуйя, писание и чтение церковных слов по-старинному, одноголосное пение. Из них образовалась церковь Единоверческая, или Благословенная.

2. Поповщина — ее приверженцы принимают рукоположение, священство и таинства, но требуют от попа отречения от обрядов господствующей церкви. Принимают беглых и преступных попов — отсюда бегло-поповщина.

Она включает в себя до пятидесяти мелких толков, которые крайне нетерпимы, проклинают и признают всякое гражданское и духовное начальство за орудие Антихриста.

По их мнению, седьмой фиал (сосуд) апокалипсический пролился на землю, благодать взята на небо, царство Антихриста наступило.

Далее следуют уже не расколы, а ереси. Спор идет не об обрядах, а о догматах. Их три разряда: духовные, созерцательные и нехристиане. Духовные: духоборцы, иконоборцы, молокане; созерцательные: христовщина, хлысты, шелопуты, скопцы; нехристиане — субботники или жиды.

Приводится по В.И. Далю. «Толковый словарь живого великорусского языка». Москва. Издательство «Русский язык». 1998 год).

Атаман сделал несколько глотков из большой чайной чашки, зачерпнул ложкой меда — свежайшего, с таежных первоцветов, и тщательно ее облизал. Иван последовал его примеру, только обильно намазал медом большую булку с начинкой из толченой черемухи. Никита Матвеевич осуждающе покачал головой:

— Сразу видно, Иван Лександрыч, что человек ты городской. Булка весь вкус перебьет. Непременно надо мед ложкой есть — и вкусно это, и для здоровья пользительно.

Иван послушно полез ложкой в вазочку с медом, а Никита Матвеевич перекинулся уже на другую тему, и Алексей не стал его возвращать к прежней, о старообрядцах, которая с каждым часом интересовала его все больше и больше. Но если он спугнет еще и атамана… Нет, стоит набраться терпения…

Поспешай медленно! Кто же это сказал? Кажется, кто-то из великих? Или Тартищев? Вероятно, Федор Михайлович произнес эту фразу при очередном разносе. Мысли путались: усталый мозг отказывался служить, но Алексей старался не подать виду, что засыпает. Возможно, расслабившись, атаман и сам проговорится о том важном, о чем предпочли промолчать и дед Семен, и Гаврюха, и Макар Корнеевич Семивзоров, а еще раньше купец Чурбанов, его секретарь Усвятов и хранитель музея Голдовский.

Алексей хмыкнул про себя: по крайней мере, он знает теперь шесть человек, которым наверняка что-то известно об этих ратниках в черных балахонах с красной каймой. Ничего!

Ему не привыкать ждать! Поспешай медленно…

Он сосредоточился, пытаясь вникнуть в рассказ атамана.

Никита Матвеевич отвечал на вопрос Ивана, насколько трудно охранять границу.

— Ездиют дозоры, но больше для блезиру. А вообще чего границу стеречь в наших краях? — с пьяной откровенностью раскрывал атаман секреты казачьей службы. — Не украдут. Корчемная стража[23] спиртоносов ловит, верно! Караваны задерживает. Бывает, что мои казачки отметятся, если табун ворованный через границу норовят перегнать или меха без пошлины вывезти… Только попадаются больше дураки или новички. Человек с умом любые делишки обделает на границе шито-крыто…

— Лихие вы люди, казаки, — Иван пьяненько рассмеялся, но взгляд его был абсолютно трезв, в этом Алексей не мог ошибиться. Похоже, Иван тоже вступил в игру, но только в какую? Алексей надеялся, что узнает об этом, когда они отправятся спать на сеновал, вопреки просьбам хозяев обосноваться на ночь в избе. Но оба возжелали свежего воздуха…

Атаман уперся ладонями и легко поднял свое большое тело из-за стола. Окинул гостей веселым взглядом.

— Мы сегодня славно выпили и закусили. А сейчас спать пора! А то меня не переслушать. — И, склонив голову, повинился:

— Простите уж меня, сивого мерина. Забыл, что вы рано поднялись. Но, право слово, редко так душевно удается посидеть…

Глава 8

Всю ночь он целовался. Догонял, хватал за руку, разворачивал к себе… И целовал, целовал эти яростно расширенные глаза, искривленный рот, хотя она пыталась вывернуться из его рук, отталкивала, шипела что-то гневно в лицо, а он все равно целовал эти горячие губы, а под руками ощущал сильное девичье тело, упругое, гибкое, желанное… В очередной раз она вырывалась из его объятий, и в очередной раз он успевал ухватить ее за запястья, сначала за одно, потом за другое, прижать к себе и вновь склониться к ее губам. «На славу! На удачу! На любовь!» — шептал он лихорадочно и словно пил и не мог напиться из этого родника, единственного, который никому еще не утолил жажду до конца.

Улучив момент, она закрыла ему рот ладонью, и он ощутил холодную тяжесть кольца на своих губах. «Евпраксия!» — простонал он, пытаясь убрать эту ладонь, которая, казалось, взяла в тиски его лицо, отчего оно стало непослушным, точно задеревенело, и губы шевелились едва, и глаза будто подернуло пеленой. «Евпраксия! — едва слышно прошептал он, чувствуя, что какая-то страшная сила неумолимо влечет его вниз, в темноту, в бездонную яму. И он знал, что не будет ему оттуда возврата, если она не задержит его, не остановит это жуткое падение… — Евпраксия!» — закричал он отчаянно, потому что ладонь она отпустила, и его подхватил страшный вихрь, закрутил, понес, как осенний лист, как сухой кустик бурьяна…

Опять его сильно встряхнуло. Он вскрикнул от ужаса и… очнулся. Иван изо всех сил тряс его за плечи и сердито приговаривал шепотом:

— Просыпайся! Просыпайся!

Алексей с ошалевшим видом уставился на приятеля, не понимая еще до конца, где он и что с ним происходит. Ведь он до сих пор чувствовал и тяжесть девичьей груди в своей ладони, и теплоту ее губ…

— Где она? — едва удержался он, чтобы не спросить об этом Ивана.

Но Вавилов повторил уже более требовательно:

— Просыпайся! — и кивнул в сторону серого проема — выхода с сеновала. — Что-то там происходит, но пока не разберу, что?

Они осторожно подползли к выходу и улеглись, один слева, другой — справа от него на сено. Внизу, во дворе дома атамана, стояли оседланные кони. Пять или шесть. Кажется, их было больше, но остальные скрывались в тени ворот, и лишь по звяканью сбруи и фырканью можно было определить, что к атаману пожаловало не менее дюжины поздних гостей.

Эти гости были, судя по папахам, казаки. Разговаривали они едва слышно, но все ж Алексей разобрал среди других женский голос, несомненно, Елены Сергеевны, а через мгновение разглядел и ее, и самого атамана. Ладную и подвижную фигуру Шаньшина трудно было с кем-либо спутать. Да и бас его, как ни старался Никита Матвеевич, в рамках шепота тоже нелегко удержать.

До рассвета оставалось еще с час, не меньше. Небо едва-едва посерело. Над землей стелился туман, и поэтому людские фигуры больше походили на тени, а фонари, которые были в руках некоторых из них, светили слабо, видно, фитили вкрутили почти до отказа. Алексей и Иван молча наблюдали за странной суетой. Люди, казалось, бестолково перемещались по двору. Потом скрипнули ворота. Четверо казаков, держа за края кусок большой парусины, что-то быстро пронесли через двор. Жалобно, чуть ли не в голос, ахнула Елена Сергеевна.

И атаман грозно шикнул на нее. Затем с крыльца сбежал еще один казак, похоже, что Гаврюха. В руках у него была широкая сумка, которую он накинул на плечо. Опять что-то быстро и взволнованно проговорила Елена Сергеевна. И тут заплакал ребенок. Алексей с недоумением поднял голову и посмотрел на Ивана. Может, ему почудилось, тем более плач сразу же смолк, как оборвался.

Вавилов показал ему кулак и жестом приказал пригнуть голову. Алексей подчинился и вновь выглянул наружу. Казаки несли свой груз, растянув парусину, как флаг, по тропинке, которая вела через огород к бане, и ступали прямо по грядкам.

Посреди светлого пятна виднелось что-то темное, но как Алексей ни силился, так и не смог разглядеть, что это было.

Широкие спины казаков, туман, не отступившая ночная темнота мешали обзору.

Вслед за казаками к бане прошли Елена Сергеевна и Гаврюха. Остальные люди, в том числе и атаман, остались во дворе и стали переговариваться быстрым, взволнованным шепотом.

Казаки подошли к лошадям. Те зафыркали, забили копытами.

Никита Матвеевич что-то отрывисто произнес, видно, приказал. Казаки вскочили на коней, и уже через пару секунд Степан запирал за ними ворота.

Атаман подошел было к крыльцу, поднял ногу на первую ступеньку, но потом вдруг развернулся и направился к сеновалу. Поднялся на несколько перекладин приставной лестницы и прислушался. Затем взобрался еще выше и заглянул внутрь.

Гости сладко похрапывали на роскошных перинах, которые еще с вечера уложили для них поверх сена.

Никита Матвеевич довольно улыбнулся и спустился по лестнице. Кажется, все устроилось наилучшим образом. Он поднялся на крыльцо, огляделся по сторонам. Затем, прислушавшись, посмотрел в сторону баньки, где едва теплился огонек керосиновой лампы, что-то пробормотал сердито и вошел в дом.

— Что случилось? — Алексей откинул пуховое одеяло и сел. — Что ты всполошился? По-моему, обычное дело! Видно, что-то привезли, возможно, контрабанду? Ты что, не слышал, как атаман хвастался? Им за границу сгонять, что в собственный курятник заглянуть.

— Нет, тут что-то другое! — Иван досадливо поморщился. — Черт! Не выспался совсем. То ты под боком ногами бьешь и вопишь как резаный, то казачки по двору шмыгают с фонарями. Что ни говори, но это они от нас таились, иначе зачем Никите проверять, спим мы или нет?

— Может, он просто беспокоился, не разбудили ли нас?

— А зачем тогда пса спустили? Он как раз под нами на цепи бегает. Попробуй только с лестницы сойти. Я от того и проснулся, что Степан его из сарая выпускал. А ведь сам Никита с вечера приказал его запереть, чтобы мы с тобой, если приспичит по нужде, могли спокойно через двор пробежаться.

Понял мою мысль?

— Понял, — пожал Алексей плечами, — но что они хотели от нас скрыть?

— Я не слышал, когда казаки приехали. Правда, сквозь сон почудилось, что кто-то барабанит в ворота. Ну, я одеяло на голову натянул, затем слышу — цепь брякает и Степан на пса матерится. Он на него то ли прыгать стал от радости, то ли облизал. Потом голос Никиты услышал. И показалось мне, что он не столько рассержен поздним визитом, сколько напуган. Ты же сам видел, суетились они, будь здоров. Так всегда бывает при растерянности или при сильном испуге.

— Я это понял, — Алексей зябко поежился. Исподняя рубаха не спасала от утренней промозглой сырости, и он, закутавшись в одеяло, как в кокон, спросил:

— Ты слышал плач?

— Слышал. — Иван достал папиросу, покрутил в руках, но закуривать не стал. Они оба клятвенно пообещали атаману, что не будут баловаться огнем на сеновале.

— Мне показалось, что плакал ребенок.

— Правильно показалось, — усмехнулся Иван, — но не грудной и не младенец. Лет десяти-двенадцати или чуть меньше.

— Откуда ты знаешь? — поразился Алексей.

— Так их же пятеро у меня! — в свою очередь, удивился Иван недогадливости приятеля. — Я этого рева столько наслушался!

— Но я не заметил ребенка. Десять лет, уже большенький. Можно среди взрослых разглядеть.

— Так ты, что ж, ничего не понял? — Иван подсел к нему почти вплотную и, оглядываясь на выход, прошептал:

— С моего места виднее было, чем с твоего. На парусине они что-то пронесли в баню. Небольшое. Я поначалу думал, овца, что ли. А потом как озарило! Ребенка они туда пронесли. То ли раненого, то ли больного. Слышал, как атаманша вскрикнула, словно испугалась чего-то. А она в этот момент то, что лежало на парусине, рассматривала. Потом, видел, с какой сумкой Гавря с крыльца сбежал? С нею военные фершалы ходят. А в руках что-то белое держал, не иначе материю на бинты.

— Но если ребенок больной или раненый, как ты сказал, зачем же тогда им от нас таиться? — вполне резонно удивился Алексей. — Что здесь такого?

— Да я тож про то думаю. Может, примерещилось нам с пьяных глаз всякой чертовщины, а поутру все разъяснится, и сами же смеяться будем над своими дурацкими подозрениями.

— Но все же не следует лезть первыми с вопросами.

Давай посмотрим, что они нам объяснят. Не промолчат же они, в самом деле?

— Попробуем, — согласился Иван. — Может, и правда, овчинка выделки не стоит, а нам от безделья всякая блажь в голову лезет. — Он потянулся. — Жаль, я оставил в доме подзорную трубу. С ней бы все разглядели.

— Ты взял с собой подзорную трубу? — изумился Алексей. — Зачем?

— А на всякий случай, — махнул рукой Иван и подмигнул приятелю:

— Какие мы тогда путешественники без подзорной трубы.

— Это ты здорово придумал, — обрадовался Алексей. — В тайге нам без нее не обойтись. Вдруг где скит обнаружим, близко к нему не подойдешь…

— Постой, какой еще скит? — уставился на него Иван. — Мы приехали тайменя ловить, а не раскольников по тайге.

Оставь эту затею за ради Христа!

— Подожди, не кипятись, — с досадой отмахнулся от него Алексей. — Я перед сном не стал тебе рассказывать, что от сотника узнал. Спать сильно хотелось, но теперь, похоже, уже не заснем, так что слушай. Кажется, об этих ратниках в балахонах или, как ты говоришь, в бахотне, здесь не понаслышке знают. Я старику про эту девицу рассказал, так он не меньше Гаврилы перепугался. Запретил мне даже упоминать о них. Дескать, повсюду у них уши. И самое главное… — Алексей выждал мгновение и с торжеством в голосе произнес:

— Главное, что старик проговорился. Назвал ее имя.

Евпраксия. И тут же сорвался с места и бегом в избу.

— Теперь я кое-что понимаю, — покачал головой Иван. — Ты это имя во сне несколько раз повторил, только я ничего не понял. По правде сказать, первый раз слышу, чтобы женщину так называли.

— Так у них не только вера старинная, но и имена. Тебя разве имя Измарагда не удивило?

— Меня все удивило, — проворчал Иван, — и прежде всего то, что мы, того не желая, все ж ищем на свою шею приключений. Ну скажи, на кой ляд нам вздумалось пялится на этих индусов? Прошли бы мимо, на филеров не наткнулись бы, девку эту бесноватую не встретили бы… Нет, словно леший попутал! Так еще и здесь, оказывается, покоя нет.

Что ж, получается, эти ратники где-то поблизости околачиваются? И чем же, спрашивается, они таким занимаются, что у местных сразу в штанах мокро, если спросишь о них?

— Ратники, рать, — задумчиво произнес Алексей. — Воины, воинство… Может, скиты защищают?

— Плохонько защищают, если позволяют им гореть.

Видно, не успевают их обитатели вовремя от солдат скрыться, вот и жгут себя, чтобы в руки слуг Антихриста не попасть.

— Все это понятно, — отозвался Алексей, — но, если бы они просто предупреждали своих об опасности, разве кто-то бы их так боялся? Сдается мне, что делами они занимаются такими, о которых местное население хорошо наслышано.

Страшные это дела, но, с другой стороны, разве их утаишь?

Мы бы все равно разнюхали, если б они кого убивали.

— Про их дела, что самое удивительное, быстрее всех Ольховский прознал. — Иван уселся на перину, подогнув ноги по-турецки, и тоже накинул на себя одеяло. — Значит, занятия у них не уголовные, а скорее политические. Хотя одно другого не исключает. Может, какие-то ритуальные убийства?

Может, жертвы человеческие идолам или духам своим приносят? Тогда нам точно их не отдадут. Это уже задачка для Ольховского и Лямпе. — Он с силой хлопнул ладонью по колену. — Только я все равно бы узнал, ну, пускай не я, но Федор Михайлович точно, случись где подобное убийство! А так все шито-крыто, топором брито!

— Давай, Иван, не будем гадать. — Алексей сладко зевнул и потянулся. — Утром постараемся как-нибудь узнать, кого нелегкая ночью к атаману занесла. И был ли ребенок на самом деле, или нам померещилось.

Вавилов ничего не ответил, лишь встал на колени и подполз к выходу с сеновала. Пару минут наблюдал за баней, потом поманил к себе Алексея. Тот последовал его примеру и устроился рядом.

— Что там? — спросил он шепотом.

— Смотри! — Иван кивнул в сторону бани. — Елена Сергеевна и Гаврюха до сих пор не вышли. И даже печь затопили.

И вправду, более темный, чем туман, дым хорошо выделялся на фоне белесой пелены. В маленьком окошке тускло светился огонек. Что же такое случилось и кого принесли в баню, если мать с сыном уже более часа не выходят оттуда?

Но такое вполне возможно, если там находится больной или раненый человек…

— Гляди, Гаврюха! — встрепенулся Алексей.

На пороге действительно появился Гаврила. В руках он держал деревянный ушат. Отойдя от бани на пару шагов, он вылил из него воду. Иван возбужденно перевел дыхание и схватил Алексея за руку.

— Видел?

— Видел, — кивнул тот в ответ.

Занимающийся рассвет позволил им различить кое-какие детали. И главное. Вода в ушате была красной. Значит, и вправду в бане раненый? Но кто же он? Почему были предприняты такие предосторожности? И почему плакал ребенок?

Неужто он и есть тот раненый, которому оказывают помощь Елена Сергеевна и Гаврюха? Судя по размерам парусины, на ней мог уместиться только ребенок. Но кто его ранил и почему лечить его надо тайно?

А то, что помощь оказывают таясь, не вызывало никаких сомнений. В станице имелся свой фельдшер, но его не пригласили. Выходит, станичный атаман не доверяет местному лекарю лечение раненого ребенка. Так что ж это за ребенок такой особенный?

Все эти мысли, догадки и соображения пронеслись в головах того и другого агента, но оба понимали, что их домыслы не имеют под собой ровно никакого основания, пока они собственными глазами не убедятся, есть ли ребенок и ранен ли он на самом деле.

Они отползли на перины и легли. Пес продолжал бегать внизу, громко лязгая и бренча цепью. Прямо под ними шумно вздыхали коровы, где-то пропел петух, и вслед за ним его голосистые собратья возвестили зорю всему свету. Начинался новый день, но агентам опять нестерпимо захотелось спать.

Иван широко зевнул, но, прежде чем ухнуть головой в подушку, поинтересовался:

— Что ты во сне орал: «Евпраксия! Евпраксия!» Душила она тебя, что ли?

— Да нет, — засмеялся Алексей. — Как раз наоборот!

Мы с ней целовались.

— Поцелуи к разлуке! — через силу произнес Иван и мгновение спустя уже громко сопел носом.

Алексей сомкнул веки, и тут же всадники в черных балахонах с красной каймой окружили его, и завертелась страшная карусель, из которой он, как ни пытался, не мог вырваться.

Он тянул из-за пояса револьвер, но руки словно кто налил чугуном. Он не мог даже пошевелить ими, а когда все же с трудом поднес правую ладонь к лицу, увидел, что ее заливает кровь.

Она бежала по его запястью, теплой струйкой скатывалась в рукав…

Ужас, казалось, проник в каждую клеточку его тела. Он закричал и тут вновь увидел Евпраксию. Теперь она была в длинной белой рубахе, черные волосы растеклись по плечам и почти закрывали лицо. В руках она держала внаклон деревянную чашу, из которой лилась отливающая красным вода.

Алексей стоял как вкопанный, а она подошла к нему и вдруг выхватила из складок рубахи длинный и узкий нож и взмахнула им. Казалось, она метила прямо в его сердце.

Алексей хотел закричать, но спазмы сдавили горло. Он хрипел, кашлял, но звук не шел, он задыхался. К тому же ноги словно примерзли к земле, он силился их оторвать, но все напрасно. Нож ударил его в грудь, широким потоком хлынула почему-то не кровь, а ярко-зеленая, словно молодая трава, жидкость. Ему стало легче дышать. Он открыл глаза и улыбнулся. У него на груди сидел пушистый котенок и ловил передними лапками соломинку, которой его дразнил один из близнецов. То ли Шурка, то ли Сашка. Алексей еще не научился их различать. Он так и не спросил, почему их зовут одинаково…

Увидев, что гость проснулся, парнишка подхватил котенка на руки и весело заявил:

— Ну и спать вы горазды, дядька Лексей! Вставайте ужо. Дядька Иван небось вторую дюжину блинов со сметаной уплетают! Мамка послала вам воды полить, чтоб умылись со сна, да поспешайте к столу, а то, если Гаврюха вернется, точно вам блинов не видать.

— А что, Гаврюха уехал куда-то?

— Да нет, мамка его к фершалу послала за бинтами, — простодушно ответил мальчишка. — Свои, видать, вышли.

— А зачем ей бинты понадобились? — Алексей не упустил возможности узнать подробности.

— Да, говорит, руку сегодня с утра обварила. Намазала барсучьим салом, а оно вонят, приходится повязки часто менять, — охотно пояснил ему то ли Сашка, то ли Шурка.

И опять позвал:

— Поспешайте, дядька Лексей, а то мне от мамки попадет, если к холодным блинам вас приведу.

Алексей вслед за близнецом спустился с сеновала, внимательно оглядел двор. Никаких следов пребывания поздних гостей. Ни отпечатков копыт, ни даже непременных конских катышков. Судя по не затоптанным еще следам метлы, двор утром тщательно подмели.

— А что батя твой, уже ускакал? — поинтересовался он на всякий случай у паренька.

— Ускакал, — махнул тот рукой. — За ним сотник прислал. Вроде как от грозы в Петровском логу тайга занялась.

Поехали поглядеть. Если дождя не будет, — посмотрел он в безоблачное небо, — то и до нас дойдет. В прошлом годе обошлось, слава богу, но дыму было, солнца не видать. А в станице все на мордах мокрые тряпки носили, иначе не продохнешь.

Глава 9

— Слушай, что бы такое придумать, чтоб по огороду прогуляться, а? — Иван огляделся по сторонам. — Банька мне эта покоя не дает. Кого ж они там спрятали, если не хотят нам показать? Может, беглого какого? Но не думаю, что Никита своим положением станет рисковать из-за какого-то варнака.

Мы хоть и друзья, но он знает: дружба дружбой, а служба службой. И здесь от меня поблажки не жди.

— Тем более непонятно, если это ребенок. Его-то зачем прятать? И почему в бане? — Алексей склонился к баулу с вещами и вытащил жестяную коробку с рыбачьими принадлежностями. Сегодня они готовились к своему первому походу на реку. Однако ночные события не позволяли сосредоточиться на столь приятном деле, поэтому только им удалось остаться одним, как тема для разговора определилась сама собой.

Все их попытки разузнать что-нибудь у Елены Сергеевны закончились полным провалом. На левой руке жены атамана белела повязка, и она, мило улыбаясь, объяснила, что нечаянно плеснула на ладонь кипятком. Гаврюха же, стоило Ивану самым невинным образом справиться у него по поводу то ли плача, то ли стона, который он якобы слышал сквозь сон, покраснел как рак, отвел глаза и промямлил, что в конюшне сегодня ночью ожеребилась кобыла. Роды были тяжелые, и стонала она, как человек.

Правда, жеребенок, которого им показали, уже вовсю бегал по загону. И его непомерная резвость и веселый нрав только подтвердили подозрения сыщиков, что это совсем не то создание, с которым надо было возиться долгое время в баньке, чтобы вернуть его к жизни. Она била в нем ключом никак не меньше месяца.

— Зря я у Гаврилы про плач узнавал, — огорченно сказал Иван, — теперь они насторожатся, а вдруг мы что-нибудь пронюхали? — Он посмотрел на Алексея:

— А может, в лоб Никиту спросить?

— Давай не будем пока. — Алексей замолчал и выразительно посмотрел на приятеля.

Легкий на помине Никита Матвеевич возник на пороге летней кухни, где гости разбирали свои вещи.

— Здоров ночевали? — весело приветствовал их атаман и поочередно пожал каждому руки. — Как спалось на новом месте? — И подмигнул Алексею:

— Девки снились?

— Снились, как им не сниться на свежем воздухе, — ответил вместо приятеля Иван. — Всю ночь брыкался, что тот жеребенок, которого сегодня ночью кобыла родила.

— Кобыла? — уставился на него атаман. — Какая кобыла? Розка, что ли? Так она почитай… — Он смолк и обвел гостей взглядом:

— Это что ж, Гаврюха вам сказал?

— Гаврюха, — совершенно безмятежно подтвердил Иван, — говорит, сильно мучилась, стонала, плакала, как человек. Да и то, роди такого богатыря, невольно слезами изойдешь.

— Богатыря? — переспросил атаман.

— А кого ж еще? — Иван поднял на атамана по-детски кроткий взгляд. — Мы у загона побывали. Полюбовались на жеребенка. Крепкий чертенок, не скажешь, что этой ночью родился! — произнес он с восхищением, источая при этом чисто ангельское благодушие.

И Шаньшин пусть внешне, но, кажется, успокоился.

— Ну да, — сказал он и окинул взглядом кучу вещей, вываленную гостями на пол. Никита Матвеевич не знал, что они успевали не только вытаскивать вещи из баула и сортировать их на те, что были первой необходимости, и те, что потребуются, когда им придется отправиться в глубь тайги на знаменитые Пожарские озера. Вдобавок ко всему они выстраивали версии, о которых ему пока не следовало знать. — Сейчас близнецов пришлю. Неча баклуши бить, пусть вам помогают.

Определю для вас лошадей, чтобы груз на себе не таскать, а мои огольцы вам все, что хотите, покажут и расскажут. Они у меня рыбачки знатные! — с явной гордостью за своих младшеньких произнес атаман. — Бывает, по ведру хариуса за полдня натаскают. И тут же раздерутся. Спорят, у кого больше рыбы-то! Мать их поперек лба рушником отходит, только тогда и успокоятся. А мне так и хлыст приходилось в руки брать. Озоруют, страсть! Может, рядом с вами притихнут на время, да и при деле будут. Вы как на это смотрите? — Он глянул вопросительно сначала на Ивана, потом на Алексея. — Ребятишки они не зловредные и в воровстве не замечены.

— Да что ты нас, Никита, уговариваешь? Мы и сами хотели просить дать нам кого-нибудь в проводники, чтобы лишний раз тебя не отвлекать. А ребятишки нам подходят лучше некуда. Болтаться без дела мы им не дадим, и на озорство у них времени не останется. — Иван улыбнулся. — Позволишь, мы их с собой на озера заберем.

Атаман с явным облегчением улыбнулся и пожал им руки.

— Ну и лады! Славно дело получилось. И вам угодил, и баламутов своих пристроил. Все меньше матери беспокойства! — Он посмотрел на небо и крякнул:

— Плохо дело! Погода совсем разгулялась, а надо дождя! Вот так надо! — Он чиркнул себя ребром ладони по горлу. — В Петровском логу полыхает вовсю. Пожар идет верховой, его ничем не остановишь, одна надежда на дождь.

— Есть опасность, что он дойдет до станицы? — спросил Алексей.

Атаман перекрестился.

— Не дай бог! При хорошем ветре за день домчит, на тройке не обгонишь. Сейчас там мои станичники лес валят да лог опахивают, чтобы не дать огню в тайгу вырваться. Тогда нам вовсе с ним не справиться. — Он опять перекрестился. — Все под богом ходим. Видно, чем-то мы его разгневали, но будем надеяться на его милосердие. — Он склонил свою большую голову. — Ну, до вечера! Пожар пожаром, заботы заботами, но джигитовку всенепременно вам покажем. Это уж святое дело!

Никита Матвеевич снова пожал им руки и вышел из кухни.

Иван проводил его взглядом.

— Нет, теперь меня и вовсе забирает! Они ведь даже не успели договориться, и каждый врет по-своему, но к вечеру все обсудят. Тогда уж нам вовек ничего не узнать.

— Слушай, а может, не стоит всю эту канитель затевать?

Как-то некрасиво получается: нас они привечают, из кожи вон лезут, чтобы угодить, а мы вдруг возьмем да свинью им подложим. Давай не будем спешить, а вдруг все само собой разрешится?

Иван окинул Алексея насмешливым взглядом.

— А кто говорит про свинью? Просто мне хочется проверить, сумеют ли они нас обдурить?

— Ну, давай проверим, — с сомнением в голосе произнес Алексей. Он слишком хорошо знал Ивана Вавилова, чтобы поверить подобным заверениям.

Но на этом их диалог и закончился, потому что на пороге появились близнецы и сразу же подняли шум и гам, обнаружив и не поделив подзорную трубу Ивана.

— Сашка, уймись, паря! Вымахал выше меня, а ума, как у воробья! — строго сказал Вавилов и отнял трубу у того из близнецов, что был пошире в плечах и покрепче в спине. — Если разобьете инструмент, в тайгу ни того, ни другого с собой не возьмем!

— В тайгу? — Близнецы вмиг забыли о распрях. — А не брешешь?

Алексей расхохотался. Лицо Ивана вытянулось от такого панибратства, но что поделаешь? Два лохматых и черноглазых, успевших изрядно загореть и подхватить цыпки на руках дитя природы смотрели на него с таким восторгом и обожанием, что Ивану оставалось только почесать в затылке и сделать вид, будто ничего не произошло. Впрочем, вскоре это у него вошло в привычку.

— Я с вашим батей договорился, возьмем вас на Пожарские озера. Но при условии, что браниться и таскать друг друга за вихры не будете и пообещаете слушаться меня и Алексея Дмитрича беспрекословно.

— Обещаем! Вот те крест! — с готовностью перекрестились близнецы.

Теперь Алексей разобрался, что Сашка — более крепок и солиден для своих тринадцати лет, а Шурка — тонок в кости, подвижен и часто страдает от кулаков брата. А во всем остальном они были на одно лицо. Смуглые и чернявые, как галчата, с лохматыми, некогда стриженными в скобку головами, они и одеты были одинаково: в старые шаровары и сатиновые рубахи, обуты в мягкие сапожки по ноге, а за поясом у каждого, как у заправского казака, нагайка.

— Вы нас в проводники нанимаете, значитца? — спросил деловито Сашка. — Сколько платить будете?

— Ну, ты и гусь, малый! — хмыкнул Иван. — Выходит, за удовольствие попасть на озера я вам еще и платить должен?

— Я чтоб по справедливости, — насупился паренек. — Я за конями буду ходить, Шурка кашу варить, вы рыбу ловить. А после ее и солить треба!

Иван покачал головой и переглянулся с Алексеем.

— Что ж, по справедливости, так по справедливости. Работать будете за харчи, а если все удачно сложится, заплатим еще рубль на двоих. Идет?

— Идет, — кивнул головой Сашка и тут же поторопился застолбить свое верховенство. — Только мне семьдесят копеек, а Шурке — тридцать!

— Как это тридцать? — взвился тот на дыбы и ухватил брата за грудки. — Чего ради тебе семьдесят?

— А потому что кашу варить, не за конями ходить. — Сашка оторвал его руки от себя и кивнул на гостей:

— Я их рыбалить тайменя научу.

— А я, что ж, не научу? — Шурка сердито сверкнул глазами. — Хариуса я завсегда больше ловлю. А ты острогу в прошлом годе упустил на перекате…

— Ты-ы! — Сашка набычился и занес кулак над братом.

Тот отпрыгнул к стене и дернул из-за пояса нагайку.

— Ну-ну, петухи! — Иван ухватил близнецов за шиворот и растащил в разные стороны. — Хватит клеваться, помогите вещи разобрать.

Действительно, лучшим способом отвлечь братьев от потасовки оказалось занять их работой. Все вещи были разобраны, разложены и упакованы по-новому в течение получаса.

Близнецы работали споро, не пререкаясь, и, покончив с заданием, смиренно попросили дядьку Ивана показать им подзорную трубу в действии.

— Ну что с вами поделаешь, — притворно тяжело вздохнул Иван и, подхватив чехол с трубой, вышел вместе с близнецами во двор. Там они взобрались на крышу сеновала и принялись обозревать окрестности. Алексей тем временем осмотрел карабины, проверил боеприпасы, почистил и смазал свой «смитвессон». Иван не появлялся, а восторженные крики близнецов стали звучать несколько тише.

Алексей выглянул из окна. На сеновале никого не было, а вся троица переместилась уже на крышу бани и усердно занималась тем, что разглядывала двугорбую вершину гольца Абаз.

Он весело хмыкнул. Иван своего не упустит. Теперь остается только ждать, когда он вернется и расскажет, что ему удалось разведать. А то, что удалось, это не вызывало у Алексея никакого сомнения.

Вскоре Иван в компании близнецов возник на пороге. Он так и таял от удовольствия, и по тому, как весело подмигнул Алексею, тот понял, что его неугомонный приятель все-таки что-то узнал. Но при мальчишках разговор все же не следовало начинать. Судя по всему, они не в курсе дела, однако в хитрости и в житейской смекалке им не откажешь. Живо поймут, что гостей не только рыбалка интересует.

— Ну что, братцы, айда тайменя ловить? — бодро произнес Иван, рассматривая непромокаемые сагиры из шкуры сохатого, которыми их снабдил атаман.

— Эка вы проснулись, дядька Иван, — слегка насмешливо произнес Сашка. — Таймень на заре кормится. Хватает что попадя, а сейчас поздновато. Он уже нажрался и где-нибудь в яме десятые сны видит. Разве что на хариуса сходить?

— Ну, пошли на хариуса, — согласился Иван, — а завтра на заре тайменя попробуем поймать.

Сашка снисходительно улыбнулся, но ничего не сказал.

Зато Шурка с готовностью предложил:

— Давайте ночью на реку пойдем. Мы вам покажем, как хариуса лучинить. У нас и острога есть, а смолья мы с вечера наготовим.

— Договорились, — Алексей дернул парнишку за лохматый оселедец. — А не проспишь, рыбачок?

— Сами не проспите, — обиделся тот и отодвинулся от Алексея. — Только мамке скажите, что мы с вами идем, чтобы отпустила.

За сборами не заметили, как солнце перевалило зенит и покатилось к западу. Пришло время обеда, и Елена Сергеевна не отпустила рыбаков, пока обильно их не накормила борщом со сметаной и копченой осетриной. Никита Матвеевич и Гаврюха к обеду не появились. Станичники продолжали бороться с огнем в Петровском логу.

— Смотрите, без дела в воду не лезьте, — предупредила своих казачков мать, а Ивана попросила присмотреть за близнецами, чтобы к скалам не приближались и в порог не угодили.

Под рыбу она снарядила им два брезентовых ведра да дала в дорогу пирогов с луком и яйцами и бутыль молока. Заботу казачки они смогли оценить только к вечеру, когда изрядно проголодались на свежем воздухе, а до дома требовалось еще дойти. Незаметно, шаг за шагом, они только по реке ушли вниз версты на полторы, если не больше, да еще столько же надо было отмахать назад по дороге, чтобы добраться до ужина.

Но пока они об этом не думали, озабоченные, как не разбить бутыль и не подавить пышные пироги. Наконец все устроилось, уложилось, упаковалось в приличных размеров тючок, который Сашка привязал к седлу малорослой гнедой лошаденки с длинной косматой гривой. И солидно, по-взрослому пояснил:

— В тайгу на день идешь, а собираешься как на неделю.

Чтоб и соль была, и огонь чем добыть, и одежа потеплее.

В горах ночами холодно, без костра озябнешь. А то дождь зарядит, тогда без сагир и дождевика до пупа промокнешь. — И шлепнул лошаденку по крупу. — Ну, пошла, Карайка!

Глава 10

Речка называлась Веселой, вероятно, из-за множества перекатов, на которых она дробилась на тугие струи, играла и звенела, взлетая волной и покорно опадая на отмелях. Вплотную к ней подступали покрытые лесом отроги, а за ними поднимались к небу высоченные гряды гольцов с проплешинами вечных снегов и глубокими цирками, окаймленными неприступными скалами. Именно там, на дне этих провалов, разлеглись Пожарские озера, несравненные по красоте и запасам рыбы. Никита Матвеевич, приезжая в Североеланск, сумел увлечь Ивана рассказами о рыбалке на этих озерах, иначе тот никогда бы не решился уехать от Маши и детей на столь долгое время.

При впадении в Кызыр речка Веселая наметала кучу деревьев, смытых весенним паводком с берегов. Деревья настолько переплелись между собой, сцепились ветвями и корнями, что вряд ли нашлась такая сила, которая смогла бы очистить реку от этого завала. Наносник уже наполовину затянуло песком, и он скорее напоминал небольшой полуостров, выступивший острым клювом далеко на середину реки. Но не тем он был знаменит. По словам Сашки — здесь было любимое место кормежки хариусов. Они толклись под затопленными корягами, как казаки на майдане в воскресный день.

И правда, гибкие серебристые тела то и дело взлетали над поверхностью воды и тут же исчезали. Ну как тут можно устоять от соблазна и не порыбачить. Близнецы тут же принялись ловить паутов для наживки, но Иван решил попытать счастья с «обманкой». Как-то несолидно было ему, старшему агенту уголовного сыска, скакать вместе с резвой ребятней по камням в погоне за мухами.

«Обманками» его тоже снабдил атаман. Изготовлены они были просто. Маленький стальной крючок до самого изгиба к жалу был обмотан красной ниткой с вплетенными медвежьими шерстинками, а в конце изгиба — два пестрых перышка кедровки. На воде ее удерживала леска из конского волоса, и подхваченная волной «мушка» играла как живая.

Иван и Сашка забрались на наносник и принялись таскать хариусов одного за другим, сопровождая каждого криками восторга, возможно, чтобы подразнить Шурку, который наперекор брату начал удить с берега. Но рыба здесь брала вяло, не «липла» к крючку, и физиономия мальчишки становилась все мрачнее и мрачнее. Однако он продолжал держать фасон и не обращал внимания на бурную радость, которая извергалась вулканом в нескольких шагах от него.

И вскоре его страдания были отомщены. Сашка оборвал крючок и принялся канючить у брата:

— Слышь, Шурка, не жлобись, дай забросить разок.

— Самому надо, — упорно отказывал ему брат, хотя не поймал за это время ни одной рыбины. Близнецы взялись препираться и толкать друг друга в грудь кулаками, пока Иван не сжалился и не отдал Сашке запасную «обманку». Сам он уже натаскал чуть ли не ведро хариусов и только тогда заметил, что Алексей не рыбачит.

— Ты чего бездельничаешь? — крикнул он весело, снимая с крючка очередную рыбину. — Учти, дармоеды здесь долго не живут!

— Ничего, посмотрим, кто из нас дармоед, — не менее весело ответил Алексей. Он наметил для себя другую цель и, сидя на камнях, примеривался, каким образом к ней подступиться.

Внезапно он услышал шум крыльев. Это скопа силилась оторваться от воды, удерживая в когтях крупного хариуса.

Несколько отчаянных взмахов, и птица взлетела вверх. Полет ее был неровен — рыба извивалась и сбивала скопу с курса.

Алексей пошел следом за ней, намереваясь увидеть ее гнездо, но тут на стрежне реки плеснула крупная рыба. Раз, потом второй! И таймень, видимо, поймав добычу, завозился, тревожа плавниками воду. Алексей быстро огляделся по сторонам. Река здесь изгибалась, и скалистый выступ скрывал его от Ивана и близнецов. Даже если ничего не получится, никто об этом не узнает. Он достал клубок тонкой шелковой бечевы, привязал к одному ее концу проволочный поводок с обшитой шкуркой бурундука пробкой от шампанского. Трехпалый кованый якорек блеснул на солнце и ушел в воду, увлекая за собой шнур. Шустрый полосатый зверек, казалось, поплыл через стремнину к противоположному берегу…

И сразу же рывок! Сердце Алексея подпрыгнуло и забилось с той же силой, что и хариус в когтях у скопы. Неужто взял? Он потянул бечеву на себя, упираясь каблуками сапог в гальку берега, и почувствовал, как ее повело к стрежню.

Снова рывок, уже более сильный и решительный, и он увидел, как огромная рыба выскочила из воды, мотнула головой и ушла на дно. Это было самое страшное. Дно реки забито камнями, острыми, как бритва, обломками скал. К тому же Алексею не хватало сил удержать шнур, он впивался в ладони, и тогда Алексей закричал, призывая на помощь Ивана и ребят.

Он не видел, бегут ли они на его крик, потому что в этот момент таймень вывернулся из воды и боком пошел по отмели, шнур аж засвистел, разрезая воду. Алексей несся сломя голову вслед за рыбой, моля бога, чтобы не подвернулась нога. И тут рыбина принялась выпрыгивать из воды и яростно трясти лобастой головой с маленькими глазками, а сама продолжала уходить все ниже и ниже по реке, туда, где вода ревела в узкой скальной трубе.

Внезапно шнур ослаб. Алексей остановился и потянул его на себя. И тяжесть, повисшая на тройнике, стала медленно подаваться вслед за бечевой. Таймень, растопырив плавники, как веслами, бороздил воду и медленно тащился вверх по сливу. У Алексея перехватило дыхание. Такого гиганта ему сроду не приходилось видеть, разве что на витрине рыбного магазина в Санкт-Петербурге. Но там он, похоже, был из папье-маше… А тут первый раз забросил, и такая удача! Он тянул бечеву на себя из последних сил, но не собирался сдаваться. Еще несколько мгновений страшного напряжения, и таймень перевалил слив. Снова заходила вода, взбитая его хвостом. Рыба металась из стороны в сторону, переворачивалась с боку на бок, выпрыгивала из воды…

— Тащи его, дядька Лексей! Та-а-ащи! — закричал исступленно за его спиной Сашка и, подскочив сбоку, принялся прыгать и отчаянно орать:

— Что вы делаете? Уйдет! Уйдет, зараза! — Подбежав к выступу скалы, он выпучил глаза, замахал руками и завопил и вовсе истошно:

— Уйдет! Ей-богу, уйдет!

Следом подбежал Иван и тоже ухватился за бечеву. Вдвоем было легче ее удержать и справиться с заметно уставшим тайменем. Но тот сопротивлялся еще не менее десяти минут и наконец выбился из сил. Он поворачивался кверху брюхом, всплывал на поверхность, вяло работал плавниками, и через пару минут они благополучно подвели его к берегу.

— Ну и пасть! Ну и рыбища! — исходил Восторгом Сашка и, заглянув под камни, прокричал еще более радостно:

— Да она же икряная!

И в этот момент рыба вывернулась, рванула по-лошадиному и метнулась в глубину.

— Иван, держи! — заорал что было сил Алексей, чувствуя, что его тянет за тайменем. Рыба ходила в воде бешеными кругами, тонкий шнур резал руки до крови. Иван перекинул его через плечо и пошел, согнувшись, как бурлак, от реки. Но таймень, точно застоявшийся жеребец, рванул из воды, сделал «свечку» и ударился брюхом о воду. Шнур вырвало из рук рыбаков, и они повалились на гальку. Таймень всплыл на поверхность и, еще не веря, что свободен, покачался на волне. Потом перевернулся на спину, затем опять на живот и быстро, словно его хлестанули нагайкой, бросился по течению вниз.

Сашка, рыдая от горя, бежал следом за ним по берегу.

Иван, прихрамывая и ругаясь, подошел к большому валуну и сел на него, рассматривая изрезанные бечевой ладони. Но Алексей ничего этого не видел от отчаяния, равно как и того, что его ладони тоже все в крови. Он упал на колени прямо в мелководье и схватился за голову. Надо же, такой небывалый случай! Таймень взял поживку среди бела дня, а он его так бездарно упустил!

Мимо него промчался Шурка, которого он даже не заметил. Но в следующее мгновение бешеный рев двух глоток заставил его поднять голову. Из-за камней вновь показался Шурка, но теперь он исполнял какой-то дикий танец, подпрыгивая, кружась и взмахивая руками, и издавал при этом совершенно бессмысленные, но восторженные крики. Двигался он спиной вперед, и через секунду стало понятно почему. По берегу, сгорбившись и семеня ногами, с трудом вышагивал Сашка и тащил за собой на бечеве огромную толстогубую рыбину.

Оказывается, таймень, одурев от радости, рванул вниз по перекату, вылетел на полной скорости на галечную косу и зацепился бечевой за камни. Здесь-то его и поймал Сашка.

Схватившись за руки, они уже вчетвером исполнили и вовсе первобытный танец вокруг вяло шевелящей плавниками рыбы. Таймень смотрел на них крохотными тусклыми глазками, щерил губастую пасть. Сашка палкой выковырнул у него изо рта тройник, смотал трясущимися руками шелковую бечевку и отдал Алексею.

— Вот это рыбалка так рыбалка! — Иван обошел вокруг тайменя. — Да в нем мяса больше, чем в хорошем баране!

Фунтов семьдесят, не меньше! — Он глянул на Алексея, который смотрел на добычу с глупейшей, но радостной улыбкой, до сих пор не веря в свое счастье. — Нет, Алешка, это не по справедливости. Ты даже слова не сказал, что хочешь поймать тайменя! — Он ткнул носком сапога в тугой рыбий бок и с обидой произнес:

— Ишь, развалился! Ничего, я своего тоже поймаю, и побольше твоего, Алешка!

— Не сердись, Иван, — Алексей положил руку ему на плечо. — Что он, последний таймень на реке? Твой точно под корягой еще лежит и размером не меньше крокодила.

Иван только махнул рукой.

— Опять зубоскалишь? Дался тебе этот крокодил!

Сашка тем временем закончил обмерять тайменя четвертями и приказал:

— Несите его, дядька Лексей, подальше от берега в тень! — Гордость так и лезла из него. Надо ж, как ловко он подцепил тайменя да еще длиной в два с лишним аршина!

Утер, ох как утер нос городским гостям!

Алексей поднял тяжелую рыбину и понес на спине, чувствуя, как стихает трепет ее тела. Близнецы и Иван довольные шли рядом.

Уложив уснувшего тайменя на широкие листья дудника, Сашка достал из-за голенища сапога нож и привычным движением распластал рыбу. В ее желудке оказался ленок фунта два весом да вздумавшая переплыть реку неосмотрительная белка. Икры не было.

— Ну да ладно! — протянул разочарованно Сашка, вытирая нож о траву. — Все равно отгулялся царек, отжировал на вольных харчах. Дома его подсолим, подвялим малость, а потом подкоптим. — Он прищелкнул языком. — Слаще его балыка ничего на свете нету. Едали? — справился он у гостей.

Те молча развели руками.

— Ничего, скоро пальчики оближете! — покровительственно произнес паренек и пообещал:

— В городе у вас его с руками оторвут.

На пару с братом они набили брюхо тайменя травой, завернули его в холстину, которая оказалась все в том же тючке, перевязали веревкой и положили подальше от жары под ветви огромной пихты. И после этого занялись боевыми ранами Алексея и Ивана. Ворча и поругивая гостей за то, что те хватались голыми руками за бечеву — так ведь можно до кости ладони располосовать, — близнецы обложили их листьями медуницы и забинтовали куском той же холстины, что пошла на тайменя.

И только теперь все четверо почувствовали, что страшно проголодались. Шурка помчался за пойманными хариусами, о которых в горячке забыли, а Сашка натаскал сухого плавника и разжег небольшой костер.

— Кажется, мы не прогадали с проводниками! — произнес довольно Иван, вытягиваясь на траве. — Сноровистые ребятишки! Да и как им такими не быть, если выросли в тайге да на реке.

Алексей оглянулся на близнецов. Подхватив ведра с рыбой, они устроились у воды потрошить хариусов. Удивительно, но за работой они почти не ссорились, а восторг от удачной рыбалки и вовсе примирил их, хотя и на время. Весело переговариваясь, они продевали выпотрошенным рыбинам тонкие палочки сквозь жабры и выкладывали их на плоский камень.

Казачатам и дела не было до их секретов. Алексей опустился на траву рядом с приятелем и требовательно спросил:

— И что?

Тот понял его с полуслова. Полез в карман и вытащил завернутый в лист лопуха слипшийся от крови обрывок ткани.

— Смотри, это я подобрал около бани в траве. Видно, не заметили и выплеснули вместе с водой. Конечно, тряпка изрядно намокла, но все же понятно, что это кровь. И главное, все грядки в порядке, словно и не ходили по ним сапожищами.

Пока мы утром с тобой дрыхли, они и во дворе успели подмести, и в огороде все следы зачистить.

— Что ж получается? Они действительно прячут раненого? Но кто это может быть?

— Знаешь, мне в голову пришла совершенно дикая мысль, — произнес Иван задумчиво, не спуская взгляда с казачат, которые подвесили тем временем тушки хариуса над жаром костра и уселись рядом на корточках, о чем-то тихо переговариваясь и разворачивая рыбок к огню то одним, то другим боком. — Помнишь тот случай на мосту? Может, они этого мальчишку подобрали, что в реку сиганул? Тогда объясняется, почему они его прячут. И с властями не хотят отношений портить, и со староверами. Ты понял, что Никита да и остальные казачки тоже к ним, скорее, с сочувствием относятся, чем с осуждением. И вполне вероятно, они же их и предупреждают, в какое время солдаты за рекрутами и налогами нагрянут.

— Это не исключено, — согласился Алексей, — но мне что-то не верится, чтобы ребенок мог спастись. Вспомни, какая там высота. Он же просто о воду мог разбиться!

— А если ему повезло? — Иван перевернулся на живот и снизу вверх посмотрел на приятеля. — Он же легкий, подросток еще, водой его могло вынести на отмель или косу, а казачки возвращались с дозора и подобрали. Святое дело, раненого ребенка спасти. Откуда им знать, из староверов он или чей другой?

— Не-ет, ты здесь ошибаешься! — покачал головой Алексей. — Если б они не знали, чей он, они бы его в дом занесли, фельдшера вызвали и не таились бы от нас. Ты внутрь баньки хотя бы заглянул?

— Не получилось, — вздохнул Иван. — На дверях — огромный замок, а оконце тряпкой занавешено. И ни звука, ни шороха!

— Но не могли же они оставить раненого на весь день без присмотра?

— А для чего ж тогда нас и ребятню на реку спровадили и харчами снабдили? Ясно для того, чтобы подольше не возвращались, — рассмеялся Иван. — Наверняка и перевяжут его, и обмоют… Зря, что ли, Гаврюха за бинтами бегал? — Он быстро поднялся и сел, уставившись на Алексея своими живыми черными глазами. — Пожалуй, сегодня я ночь не посплю, посижу в засаде. Заросли лопухов там просто замечательные.

Натяну зипунок да залягу с вечера. Авось и угляжу что-нибудь?

— Вряд ли, — засомневался Алексей, — разве что кого ночевать отправят к мальчонке. Ночью там одному страшновато.

— Да и то дело, — не сдавался Иван. — А вдруг они разговор какой заведут, если раненый в сознании?

— И как ты думаешь уйти из-под наблюдения? — скептически произнес Алексей. — Никита и Гаврюха так ведь и секут глазами за нами.

— Скажусь усталым и отправлюсь раньше спать. А твое уже дело, как отвлечешь их от сеновала, чтоб не полезли проверять. Собака будет в это время закрыта, поэтому я проберусь в огород незаметно…

— Дядька Иван! Дядька Лексей! — замахали призывно от костра близнецы. — Идите скорее! Хариус поспел.

Рыба и впрямь уже зарумянилась, дразня аппетитным запахом.

Устроившись возле костра, они принялись за лакомство, присаливая его и жмурясь от удовольствия. Нежная мякоть без костей буквально таяла во рту.

— Ну как рыбалка? — Сашка потянулся, словно сытый кот на печной лежанке.

— Как в лавку сходили, — рассмеялся Иван.

— В лавке рыба не та, — пояснил Шурка, вгрызаясь в сочную спинку. — И там деньгу платить треба. А здесь, — кивнул он на реку, — все бесплатно!

— Бесплатно-то бесплатно, но рыбка тоже недешево достается, — вздохнул Иван и посмотрел на свои руки. — Сегодня, ребята, придется ночную рыбалку отложить. Пусть руки подживут.

— Ну, смотрите, — неожиданно легко согласились близнецы. — Вечером после джигитовки батя наверняка баню устроит. Да и после пожара они, точно черти, грязные завалятся.

Алексей и Иван быстро переглянулись. И Вавилов, как ни в чем не бывало, произнес:

— Баня и нам в самый раз сгодится — городские кости распарить, чтоб легче по вашим горам бегалось.

Под веселую беседу дружно уговорили еще не меньше двух десятков рыбин. Сашка хвастался, что уже к вечеру угостит всех малосолом. Под шумок он, оказывается, успел часть хариусов присолить и уложить в ведро, обернув каждого листьями того же дудника.

— Ведро можно зараз вдвоем слупить, — хвастался он, приканчивая материнские пироги. Затем установил пустую бутылку из-под молока на плоский камень и с веселым вызовом оглядел гостей. — Хотите горлышко нагайкой отхвачу?

— Сашка, — подал голос брат, — мамка за бутылку заругается, а батя, если узнает, еще и батогов даст.

— Не узнает, — лихо ответил казачок и, отступив на несколько шагов, размахнулся нагайкой. Горлышко он снес чисто» точно бритвой прошелся, но и в руках у него осталось лишь кнутовище с обрезком плети.

Сашка покраснел, а Шурка со злорадством произнес:

— Что я говорил, опять нагайку извел? Батя всяко теперь уши оборвет!

Сашка свистнул и забросил кнутовище в кусты, потом окинул брата презрительным взглядом:

— Че пялишься? Скажу — потерял, батя за то только подзатыльник отвесит, а Степана попрошу, он мне новую сплетет!

Алексей подошел к бутылке, осмотрел горлышко, потом повернулся к Сашке.

— Ловко управился! Долго учился?

— Он столько посуды всякой перебил, — мстительно сообщил Шурка и, отскочив в сторону подальше от кулаков брата, закончил:

— А батя ему сколько батогов отвесил по…

Далекий грохот грома слился с последними словами парнишки. Они подняли головы вверх. Над горами заходила огромная туча. По кронам деревьев пронесся верховой ветер, заламывая ветки кедров и мохнатые лапы пихт.

— Быстрее! Быстрее! — заторопил их Сашка, с опаской поглядывая на небо, а Шурка бросился упаковывать вещи. Не забыли про тайменя и ведро с соленым хариусом.

В тайге тем временем потемнело. Не оставалось сомнений, что надвигается страшный грозовой ливень. Молнии беспорядочно крестили небо, удары грома сотрясали гольцы, когда рыбаки галопом, наперегонки с лошадью, выскочили на дорогу, ведущую к станице. Уже завиднелись колокольня станичной церкви и первые избы, когда холодным водопадом на них обрушился дождь.

Но близнецы принялись вдруг прыгать по лужам и громко кричать:

— Дождь, дождь, пуще, дам тебе гущи!

Сашка оглянулся на гостей и, радостно сверкая глазами из-под гривы мокрых волос, пояснил свой восторг:

— Теперь вода обязательно в логу огонь погасит. — И заорал еще громче:

— Дождь, дождь, пуще!

И тогда Алексей, а следом Иван неожиданно для себя присоединились к этим диким необузданным крикам, не замечая, что вода скатывается с них потоками.

Глава 11

— Ладно, ладно порыбачили! — Никита Матвеевич смерил взглядом распластанного на столе летней кухни тайменя и похлопал его по широкой спине. — Такого зверя добыли!

Я сейчас Степана снаряжу, он его ко мне на коптильню отвезет. Как раз к вашему возвращению с озер поспеет! Сами балыка поедите да еще домой в подарок отвезете.

Они вышли во двор, и атаман, довольно щурясь, оглядел отмытое до эмалевого блеска небо.

— Вовремя дождичек упал, ох, вовремя! Видно, дошли наши молитвы до всевышнего. Иначе всю бы ночь пришлось в логу пахать. Огонь уже на тайгу стал перемахивать… — Он повернулся к Ивану:

— Когда на озера думаете отвалить?

— Все-таки завтра! — Иван приложил ладонь к глазам и посмотрел в сторону гольцов, которые, казалось, плавали в лучах заходящего солнца. — Надо лошадей проверить да тюки уложить как следует.

— Все правильно, — согласился атаман, — а если с утречка до солнышка выйдете, то как раз к закату до озер доберетесь. Будет время и балаган соорудить, и ужин сготовить.

— Ты ж говорил, что там зимовье есть? — удивился Иван.

— Есть, — кивнул головой Шаньшин, — только оно на острове расположено. Переночуете на берегу, а с утра мои бесенята лодки осмотрят. Они всю зиму простояли, может, рассохлись, или какая друга беда стряслась. Если на них нельзя плыть, значит, плот свяжете. Я вам и пилу дам, и топор. А на острове вам раздолье будет, и вряд ли кто потревожит.

— Ас лошадьми как же?

— А тож на лодках али на плоту переправите! Они у нас бедовые, ко всему приучены.

Алексей и Иван в сопровождении атамана прошли к воротам. Они были распахнуты, и гостей дожидалась уже знакомая им тройка с казаком в новом чекмене на облучке. До майдана рукой подать, но Никита и здесь решил показать широту своей души и особое расположение к гостям. Он и Гаврюха тоже обрядились в парадную форму: темно-синие чекмени, широкие шаровары с красными лампасами, высокие папахи с алыми шлыками. Но в отличие от гостей к месту джигитовки они готовились ехать верхом.

Казак на облучке отпустил вожжи, и добрые лошади с места тронулись крупной рысью. Атаман и Гаврюха с шашками наголо скакали по бокам экипажа, дымя пылью.

На плацу выстроилось не меньше двух сотен казаков. Как» и атаман, они оделись в парадную форму. Музыканты стояли поодаль. Завидев летящую от дома атамана тройку, ударили в бубны и барабаны, зазвенели литаврами.

Не слишком часты праздники у казаков. Служба такая, что отдых редко выпадает. Поэтому желание Шаныпина показать гостям все, на что способны станичники, было воспринято с радостью. Плох тот казак, кто не готов похвастаться своей удалью, не сумеет защитить честь казачью.

Вблизи музыкантов собралась приличная толпа женщинказачек в ярких шелковых и атласных кубельках[24], из-под которых выглядывали длинные юбки, широкие, в несколько оборок. На шеях звенели монисты и ожерелья. Женщины держались степенно и едва слышно переговаривались. Девки же, одетые еще ярче, чем их матери и старшие сестры, с разноцветными лентами в косах, табунились чуть в стороне, весело гомонили, поднимались на цыпочки, выискивая зазноб в казачьей шеренге, и ревниво оглядывали друг друга. Боялись, не перещеголяет ли кто нарядами… Малолетки шныряли между взрослыми, задирали девок, получая от них тычки и затрещины.

Не служилые еще парни тоже терлись возле местных красавиц, примечали себе невест. И все без исключения щелкали семечки.

Еще дальше, в специально вырытых в земле неглубоких ямах полыхали костры. На них в огромных котлах кипело, шипело, исходило вкуснейшими запахами и брызгало жиром мясо. Всем этим заправляли три седых казака, судя по движениям, то ли слишком усталые, то ли изрядно захмелевшие.

Шаньшин обвел майдан довольным взглядом.

— Конечно, особым военным хитростям мы не обучены, — разгладив ладонью усы, он с еще более гордым видом оглядел свое воинство, — служим только по дедовской науке, а воевать придется, так и повоюем. Мои казачки — что пикой, что саблей! Только крикни: «Гони! Коли! Руби!» Ни одна вражина не спасется от лавы казачьей. Как не убегай от конного, все равно настигнет. Мой дед у Платова (казачьи полки атамана Войска Донского генерала Матвея Платова участвовали в Отечественной войне 1812 года, брали Берлин, дошли до Парижа) служил, Кутузова, как тебя, Иван Лександрыч, видел. Так он меня учил: бей врага нещадно, изнуряй и тревожь беспощадно, и днем и ночью, утром и вечером, с тылу и с головы, слева и справа. Лупи его в хвост и гриву, а себя оберегай! Но допрежь по сакме[25] все про него выведай, а после уж шашки наголо и — вперед! И тут все дело в быстроте и натиске! Особливо если враг в смятении, не давай ему опомниться ни в коем разе.

Иван засмеялся:

— Ты, Никита Матвеевич, точно как наш Тартищев рассуждаешь. Следы, быстрота, натиск, смятение… Не давай опомниться… А твой дед, случаем, в полиции не служил?

— А это завсегда так, коли дело важно ведешь, в полиции или в дозоре, — ответил степенно атаман и, кашлянув, многозначительно посмотрел на есаула, гарцевавшего рядом на вороном жеребце.

Тот пришпорил коня и помчался к выстроившимся в шеренгу казакам. Озабоченно оглядел строй. Он знал, что атаман не выносит беспорядка, особенно при построении. Увидев, что казаки стоят образцово, развернул лошадь навстречу Шаньшину.

— Смир-рна-а! — разнеслось над плацем, подняв ворон над лесом, который подступал почти к самому майдану. — Шашки вон!

Выхваченные из ножен сабли сверкнули молниями и легли на казачьи плечи.

Атаман подскакал к шеренге, натянул поводья. Конь остановился как вкопанный и осел на задние ноги. Шаньшин поднес ладонь к папахе.

— Здорово, молодцы-пожарцы! — гаркнул он так, что вновь поднялся вороний грай, но его перекрыло ответное приветствие доброй сотни крепких казачьих глоток.

А следом грянуло и вовсе раскатистое, как гром:

— Ур-ра-а!.. Ур-ра-а!..

Из толпы зрителей послышались восторженные крики взрослых, визги девок и ребятни, замелькали в воздухе шапки, а музыканты выдали на барабанах столь лихую и бравурную дробь, что даже лошади запрядали ушами и затанцевали под всадниками.

Через полчаса плац было не узнать. Куда исчезли стройные шеренги казаков и чинные зрители за ограждением из ошкуренных жердей?

Одни казаки джигитовали стоя, другие рубили хворост, третьи из-под брюха мчавшейся лошади стреляли в цель.

Алексей и Иван сидели на стульях на небольшом возвышении и только успевали поворачивать головы вслед за рукой атамана, который пояснял им, где и что происходит, как называется и чему служит. Вот перед ними пронесся Гаврюха, отбивавшийся двумя саблями от четырех «врагов». А там несколько всадников на полном скаку поднимали рассыпанные по земле монеты. Другие же, промчавшись галопом, пронзали дротиками соломенные чучела. Третьи вертелись в седле так, что не разобрать, где руки-ноги, на скаку валились на бок и бороздили землю руками или пролезали под брюхом у коня. Многое проделывали казаки такого, отчего у гостей дух захватывало, и даже видавшие всякое зрители заходились в восторженных криках.

Но более всего поразила гостей стрельба из лука. Несколько казаков, в том числе и Гаврюха, попадали в цель с несущейся во весь опор лошади.

Иван повернулся к Шаньшину:

— А ты, Никита Матвеич, умеешь из лука стрелять?

Шаньшин весело зыркнул на него глазами, вскочил на коня и дал ему шенкеля. Выхватив из рук Гаврилы лук и разогнав лошадь, на скаку выпустил раз за разом несколько стрел в стоящие рядком соломенные чучела. В каждое чучело вонзилось со свистом по стреле, и непременно в грудь.

— Здорово! — прошептал Алексей и посмотрел на Ивана:

— Я тоже хочу попробовать…

— Очумел! — прошептал тот в ответ. — Ты ж ногами до земли на их лошаденках достанешь! — И не выдержал, съязвил:

— Коломенская верста!

— А это не твое дело, достану или не достану, — обиделся на приятеля Алексей и посмотрел на подскакавшего к ним довольного атамана. У того даже усы были в пыли, а что тогда говорить о новом чекмене и шароварах? Но лицо Шаньшина сияло, как самовар, а гордость так и распирала воротник бешмета.

— Ну что, гости дорогие, каковы мои молодцы? Удальцы, да и только! — Никита Матвеевич с гордостью обвел взглядом казаков, которые спешно приводили себя в порядок, готовясь занять место теперь уже в колонне. Напоследок атаман должен был произнести несколько благодарственных слов, отметить лучших, а после под крики «ура!» конная колонна пройдется парадом по плацу на радость зрителям.

— Эх! Лаву бы вам казачью устроить! — произнес сокрушенно атаман и сбил папаху на затылок. — Если налетят казачки ураганом, никакая сила с ними не сладит! Или тот же «вентерь»[26]. Будь времени да места побольше, уж показали бы свою сноровку на деле!

— Никита Матвеич! — Алексей вытянулся перед ним во фронт. — Дозволь попробовать? Я ведь, считай, на Егорлыке[27] вырос. Там у моего деда конезавод…

— Знаем, знаем, — атаман вроде как не удивился и одобрительно хлопнул его по плечу, — самые казачьи места.

Дон — батюшка, а Кубань — матушка! Эй, Гаврила, — окликнул он сына, — снаряди-ка Алексея Дмитрича…

Быстро нашли подходящего коня и тут же переодели Алексея в казачий чекмень и шаровары, на голову нахлобучили папаху.

Иван окинул его скептическим взглядом:

— Нет, такой дылда не для казачьего строя. Тебя ж за версту заметно!

Шаньшин был другого мнения.

— Славный из тебя казачок получился, Алексей Дмитрич! Ишь, как ладно в седле держишься, словно с пеленок тебя к нему привязывали.

— Так я еще ходить не умел, — засмеялся Алексей, — а дед меня уже наперед себя на седло усаживал. Он думал, что я у него завод приму, не получилось, как видите.

— Жаль, жаль, — глубокомысленно произнес атаман и еще раз окинул Алексея испытующим взглядом:

— Что будешь показывать: хворост рубить или джигитовку?

— А все, что казаки твои показывали! — Алексей лихо свистнул, дал лошади шенкеля, отчего она заплясала на месте, и сделал полный оборот вокруг себя.

— Ловко ты! — произнес с изумлением Шаньшин и приказал есаулу:

— Саблю Алексею Дмитричу!

Выхватив из ножен острую, как бритва, саблю, Алексей разогнал коня и начал со свистом рубить налево и направо расставленные по плацу длинные хворостины. Гаврила перекинул ему пику, и он опять же с лихим посвистом принялся пронзать ею соломенные чучела. После на полном скаку достал с земли папаху, подбросил ее, поймал на пику и все вместе вернул Гавриле. Затем снял чекмень и, оставшись в нижней рубахе, снова разогнал лошадь. К сожалению, она была ниже ростом, чем дедовы дончаки, и ноги у него оказались длинноваты для джигитовки, но все же он показал, на что способен, вызвав громкоголосое «ура!» казаков.

Держась руками за переднюю луку седла, он спрыгнул налево, сильным ударом ног оттолкнулся от земли и, как мячик, перелетел на другую сторону, а потом стал быстро и проворно мелькать над лошадью — туда-сюда, туда-сюда. Следом вскочил на седло ногами и наконец повис сбоку, сначала сжавшись в комок и напоследок вытянув ноги параллельно земле.

Казаки и зрители, как одержимые, кричали до хрипоты, до боли хлопали в ладоши, подбрасывали вверх папахи и, надев их на пики, крутили в воздухе. Ребятня, заложив пальцы в рот, свистела так, что звенело в ушах, а атаман, схватившись за голову, хохотал как бешеный.

— Ну, ты и утер нос моим казачкам, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы, когда Алексей с блестевшим от пота лицом и сияющими глазами подъехал к ним. — Простите за ради Христа! Думали, покажем этим городским алымам[28] горилку с перцем, а городской-то как раз нам перцу и подсыпал под хвост. — И поинтересовался:

— Кто ж тебя так лихо джигитовать научил?

— Да пастухи все калмыки, а коней у нас объезжали черкесы Я ж возле них целыми днями крутился. Долго упрашивал! Исабек, старший у них, с трудом согласился, но вначале тайком.

Деду вскоре донесли. Он мне пару плетей врезал за самоуправство, но после того позволил Исабеку учить меня в открытую.

Иван подошел к ним, похлопал лошадь по мокрому крупу и, не глядя Алексею в глаза, попросил:

— Никита Матвеич, а вели-ка мне тоже подать коня.

— Иван Лександрыч, — уставился на него атаман в изумлении, — ты что ж, тоже из казаков?

— Нет, я из полиции, — пробурчал Иван, — но до десяти лет в подпасках отирался, задницу без седла порой до коросты разбивал. Потому она у меня и дубленая!

— Хворост, что ль, тоже рубить будешь? Или джигитовать? — продолжал допытываться Шаньшин.

— Ни хворост, ни джигитовать, — Иван вскочил в седло гнедого жеребца, которого к нему подвели два казака. — Пусть подбрасывают вверх мониста, когда я крикну.

Выхватив револьвер, он на полном скаку всадил семь пуль из семи в подброшенные вверх мониста и с самым довольным видом вернулся на прежнее место. Спрыгнув с лошади, картинно оперся о седло рукой и с торжеством в голосе произнес:

— Ну что, видал-миндал? Попробуй кто из твоих, Никита, так пострелять!

Атаман лишь покачал головой и развел руками:

— Из винтовочки тяжеловато попасть, а револьверты нам не положены.

— То-то и оно! — Иван подмигнул Алексею. — Хоть и в полиции служим, но и нас не морковкой делали. Могем, когда хотим!

Атаман расправил усы и хитро подмигнул им:

— А вот ежели еще одно испытание пройти сумеете: девке на скаку папаху на голову с копья наденете — без лишних разговоров в сотники зачислю!

— Ну, уж нет! — покачал головой Иван. — Даже пробовать не буду! Не дай бог девку покалечу!

— А я попробую! — Алексей вскочил в седло и принял из рук Гаврилы пику с надетой на острие папахой. — Скажи, Никита Матвеич, на кого папаху надеть?

— Это уж кого выберешь! — засмеялся атаман. — Но гляди, если не покажешься девке, увертываться будет, сразу другую выбирай, посговорчивее!

Удерживая поводья в левой руке, а пику с папахой в правой, Алексей направил коня к зрителям. И сразу заметил, как засуетились, заприхорашивались станичные красавицы: принялись поправлять полушалки, а некоторые пытались оттолкнуть соперниц локтями и оказаться в первых рядах зрителей.

Но его взгляд мгновенно выхватил из толпы одну из них, в черной, сплошь в пунцовых розах шали. Точеное лицо, огромные глаза…

Он направил лошадь к девушке. Та поймала его взгляд, нахмурилась и, прикрыв нижнюю часть лица краем платка, попыталась отступить назад, но толпа плотно сжимала ее со всех сторон. Темные глаза полыхнули ночной зарницей, но Алексей, весело гикнув, повел лошадь на зрителей. Они отшатнулись. Стоящие в первых рядах девки завизжали, а казаки в колонне одобрительно зашумели, подбадривая его выкриками и свистом.

Выбрав удобную позицию, Алексей натянул поводья, лошадь затанцевала на месте. Он быстро выбросил пику вперед.

Папаха опустилась точно на голову девушки. Народ радостно вскрикнул. Казаки рявкнули недружно, но весело «ура!», опять загигикали, засвистели, но та, которую он удостоил вниманием, вдруг яростно сорвала папаху с головы. Отбросив ее в сторону, девушка пригнулась. Гибкое стройное тело будто ввинтилось в толпу. Но все ж Алексею хватило того мгновения, когда ее рука взметнулась над головой, чтобы заметить то, отчего вдруг по-дикому забилось сердце.

Соскочив с коня, Алексей бросился следом за ней сквозь толпу. Но девушка оказалась проворнее. Причем ему почудилось, что народ перед беглянкой расступался, а перед ним как будто смыкался еще плотнее. Работая локтями, он все же пробился сквозь живой заслон, но незнакомка словно сквозь землю провалилась. Алексей оглядел прилегающую к майдану опушку леса, станичников, толпившихся возле котлов с угощением, коновязь с привязанными к ней несколькими лошадьми.

Девушке просто негде было спрятаться, исчезнуть за столь короткое время, тем не менее она точно испарилась… И он даже засомневался на миг, была ли она на самом деле.

— Ты зачем рванул за девкой? — укорил его атаман, когда Алексей подъехал на лошади обратно. — Я ж сказал, закуражится, выбирай другую! А так, прости, ты даже хорунжего пока не заработал!

— Слушай, Никита Матвеич, — Алексей вновь оглянулся на зрителей, — куда она сбежала? Словно испугалась чего-то?

— А ты б ее и спросил? — рассмеялся атаман. — Плох тот казак, что бабу не сумел удержать.

— Да не простая она баба, Никита Матвеич, и ты это не хуже меня знаешь, — произнес Алексей с досадой и пристально посмотрел на атамана. — Сдается мне, уже не первый раз мы с ней встречаемся, потому и скрылась она от меня, что тоже узнала.

Шаньшин нахмурился и настороженно посмотрел на гостя:

— О чем ты, Лексей Дмитрич?

— Я думаю, это Евпраксия, — усмехнулся Алексей, — из тех, кого вы называете ратниками и боитесь пуще смерти.

Только что ей надо в станице?

Атаман побледнел, глаза у него забегали. Он оглянулся на станичников и быстро, вполголоса произнес:

— Молчите, Лексей Дмитрич! И лучше вам забыть, что вы кого-то видели. Оне того не простят…

Алексей соскочил с лошади и вплотную подошел к Шаньшину. Пристально посмотрел ему в глаза и произнес сквозь зубы:

— Что вы все юлите? Чего боитесь? Какая-то девка лихих мужиков до смерти запугала…

— Это не девка, это… — Атаман отвел взгляд и неожиданно умоляюще произнес:

— Не стоит, Лексей Дмитрич, в их дела лезть. Вы уедете, а нам оставаться. Не трогайте ратников, — прошептал он и вовсе едва слышно, — иначе беды не миновать. И будьте осторожны, поодиночке теперь не ходите… — Он махнул рукой и огорченно произнес:

— Молитесь лучше, чтоб все-таки вас не узнала!

Алексей и Иван переглянулись, а Шаныпин, по-прежнему пряча глаза, перекрестился, вскочил на коня и направил его к казачьей сотне. Иван проводил его взглядом и быстро повернулся к Алексею.

— С чего ты решил, что это была Евпраксия?

— Кольцо, — односложно ответил Алексей и уточнил:

— И взгляд. Холодный и злой. Даже злобный. Словно змея на меня посмотрела. Змея, которая вот-вот хватит зубами. — Он усмехнулся:

— Но гадюка эта, скажу тебе, редкой красоты и ловкости!

— Эх, молодой! — с издевкой произнес Иван:

— Мало, что ли, попадало от подобных красавиц? Давно пора понять, чем красивее баба, тем ядовитее! Не зря Никита сказал, чтобы остерегались. Видать, еще та штучка! Но зачем все-таки она появилась в станице? Наверняка что-то пыталась разузнать, если переоделась в казачку.

— Не думаю, что она береглась от местных, — покачал головой Алексей. — В станице все друг друга знают и вмиг заметят чужого. Значит, она здесь не чужая и наблюдать могла только за нами.

— Пока мне понятно одно, — сказал угрюмо Иван, — тут эти ратники весьма вольготно себя чувствуют. Гляди, как свободно, средь бела дня, расхаживают по станице. Неужто и впрямь запугали всех до смерти? Или на самом деле сговорились с Никитой? Но кто ж они такие? Может, секта какая?

— Евпраксия очень ловко ускользнула от меня, — повинился Алексей, — юркнула в толпу, и ее словно корова языком слизнула. Наверняка кто-то ей помогал…

Иван махнул рукой:

— Помогал, не помогал, теперь уже роли не играет, но я нутром чую: попали мы с тобой, Алешка, как кур в ощип. И теперь надо или сделать вид, что ничего не замечаем, или попытаться разузнать, что здесь творится.

— У меня такое чувство, Иван, что мы с тобой очутились в совершенно другом мире. И вряд ли получится в его законах разобраться.

— Закон везде един, — недовольно пробурчал Иван, — а мы с тобой как раз и служим букве закона. И не должны забывать об этом даже в такой глухомани, как Пожарская.

В этот момент из толпы зрителей вынырнули Сашка и Шурка и, перебивая друг друга, скороговоркой им сообщили, что батя велел звать гостей отведать казачьей каши с мясом.

Но только угощения сыщикам не удалось даже попробовать.

Неожиданная встреча Алексея с Евпраксией оказалась не единственным сюрпризом в этот день. Не успели они сделать и десятка шагов по направлению к котлам с кашей, где толпилась уже добрая половина станицы, как на опушке леса показались с дюжину завьюченных лошадей и столько же запыленных всадников.

Иван и Алексей остановились как вкопанные и с величайшим изумлением уставились сначала на них, а затем друг на Друга. Всадники эти были индусами, которых они разглядывали несколько дней назад у гостиницы «Кандат», и единственное, что сейчас в какой-то мере роднило их с местными жителями, — наличие накомарников, которые прикрывали их непривычно смуглые лица. Впереди обоза ехали два человека, судя по одежде, из местных жителей. Вероятно, проводники.

Человек в пробковом шлеме и с противомоскитной сеткой на лице, что однозначно выдавало в нем опытного путешественника, наверняка кормившего гнуса не только в тайге, но и где-нибудь гораздо южнее, ехал следом за проводниками.

— Ну, елки точеные, зеленая тайга! — Иван сплюнул себе под ноги:

— Этой бродяжни здесь еще недоставало!

Глава 12

Обоз проследовал к длинной бревенчатой избе под железной крышей, в которой находилось станичное правление и канцелярия атамана, и расположился прямо под окнами на густо заросшей гусиной лапкой поляне. Мгновенно вокруг чужестранцев в причудливой одежде собралась толпа станичников из тех, кто в силу чрезмерного любопытства пренебрег даже атаманским угощением. Среди них оказались Алексей и Иван, а также их почетный караул в лице близнецов.

Они постарались занять позицию в самой гуще толпы.

В ней преобладала вездесущая ребятня, а также казаки и казачки постарше. Молодежь осталась на майдане, справедливо полагая, что обоз вряд ли покинет станицу до утра, а каша остывает быстро и, не дай бог, разбегутся музыканты… Словом, на майдане как началось, так и шло своим чередом веселье. Но атаман, досадливо крякнув, покинул его, оставив вместо себя есаула и Гаврюху.

Человек в пробковом шлеме спрыгнул с лошади и передал поводья чернобородому индусу. Но с висящим на плече карабином не расстался, равно как и с кожаной сумкой, которая ранее была приторочена к седлу, но теперь перекочевала в руки хозяина.

Не оглядываясь, он быстро поднялся на крыльцо правления, затем повернулся и что-то повелительно крикнул. Один из вновь прибывших всадников, дольше всех привязывающих свою лошадь у коновязи рядом со станичным правлением, поднял голову и откинул с лица накомарник.

Светло-русая бородка клинышком, большой лоб с залысинами, остатки почти детских кудряшек на голове, пенсне на длинном носу… Алексей шепотом выругался.

Иван с недоумением посмотрел на него.

— Что? Признал этого белобрысого? Неужто Усвятов?

— То-то и оно, что нет. — Алексей с изумлением наблюдал, как человек с бородкой быстрым шагом направился к дому, поднялся на крыльцо и вошел вслед за иноземцем в пробковом шлеме в дверь правления.

Алексей покачал головой:

— Надо же! Голдовский!

— Голдовский? — опешил Иван. — Тот, что из музея?

Но когда он успел? И как он в эту компанию вообще затесался? — Вавилов обвел внимательным взглядом индусов. Те тоже поснимали накомарники и суетились возле лошадей, подтягивая или ослабляя подпруги, поправляя тюки и прочую поклажу. — Давай подойдем ближе, — предложил шепотом Иван. — Нас они все равно не знают, может, что услышим… — Он искоса посмотрел на Алексея. — Ты понимаешь по-ихнему?

— По-ихнему нет, — усмехнулся Алексей, — а по-английски немного разбираюсь.

— И то дело! — обрадовался Иван, не забывая за разговором прокладывать себе дорогу сквозь толпу. Сашка и Шурка проталкивались за ними след в след, но через десяток шагов вырвались вперед и оказались на поляне.

— Вот же пострелята! — усмехнулся Иван, наблюдая, как мальчишки снуют между лошадьми и, разинув рот, без тени смущения, в упор рассматривают диковинных чужестранцев. — Много бы я дал, чтобы оказаться рядом с ними. Меня вон та поклажа сильно интересует, — кивнул он в сторону двух деревянных ящиков, выкрашенных в грязно-серый цвет. — Что там такое может быть? И вообще, что это за букашки такие, за которыми надо переться в подобную даль?

— Не думаю, что их интересуют букашки… — Алексей не сводил взгляда с ящиков, на которые ему указал Иван.

Что-то они ему напоминали… Где-то он уже такие видел…

— Думаю, тебе пока не следует попадаться на глаза Голдовскому, — предостерег Алексея Иван. — Сначала узнаем от атамана, зачем они сюда пожаловали. Если его интересуют старинные книги, то на кой ляд он затесался в эту банду?

Судя по всему, он приближен к этому типу в клетчатых штанах, — кивнул Вавилов в сторону станичного правления.

— Может, он служит переводчиком? — предположил Алексей. — А попутно занимается своими де… — он запнулся на полуслове. Крутившийся возле ящиков один из близнецов, кажется, Шурка, попробовал поднять его крышку и тут же схлопотал подзатыльник от проводника. Сашка тотчас петухом наскочил на обидчика брата.

— А ну, не трожь! — Парнишка, как клещ, вцепился ему в руку. Но хлыст второго проводника со свистом опустился на его спину. Сашка вскрикнул и покатился по траве. Проводник выругался и вновь замахнулся, теперь уже на Шурку.

Но тот ловко увернулся, от удара, отскочил в сторону и, потирая ухо, завопил благим матом:

— Шиликуны[29] наших бьют! Защищай, паря!

Несколько молодых казаков, закатывая на ходу рукава чекменей, ринулись сквозь толпу на выручку.

Индусы сгрудились в кучу, тревожно загомонили, озираясь по сторонам. Одна или две смуглых руки потянули с плеча карабины. Толпа, только что взиравшая на них с любопытством, помрачнела, налилась недружелюбием.

— Вот же бесенята! — пробурчал рядом Иван. — Кажется, драки не миновать!

Они стали пробиваться сквозь взбудораженную случившимся толпу за казаками, которые настроены были весьма воинственно. Их уже было не меньше десятка, к тому же к ним присоединились несколько подростков и два пожилых пьяненьких станичника: один с выбитыми зубами, другой с кривым шрамом через всю щеку. Глаза их горели, а лица раскраснелись от предчувствия схватки.

Чернобородый индус что-то резко выкрикнул и побежал к крыльцу правления. Но в этот момент открылась дверь, и на крыльце появился атаман в сопровождении человека в пробковом шлеме и Голдовского. Чернобородый остановился как вкопанный и громко произнес несколько фраз по-английски, но так быстро, что Алексей ухватил лишь три слова, одно из которых «fight», несомненно, переводилось, как «сражение», но индус наверняка имел в виду грядущую драку. А пара других, которые он повторил не менее трех раз, звучали, как обращение: «sir Cornwell». Выходит, он был англичанином, этот долговязый джентльмен в шлеме и неизменных крагах, а не американцем, иначе индус называл бы его мистером…

Эти мысли пронеслись в голове Алексея быстрее, чем атаман сбежал с крыльца. Сэр Корнуэлл и Голдовский последовали за ним.

— В чем дело? — спросил сурово Шаньшин у хмурых, стоящих спина к спине, близнецов. — Что опять сотворили, баглаи?

Мальчишки молча, не поднимая глаз, пожали плечами.

Тогда один из проводников, тот, что был пониже ростом и помельче фигурой, угрюмо пояснил:

— Созоровать решили или что украсть! Пришлось кнутом поучить…

Сашка поднял голову. Темные его глаза блеснули гневом.

— Брешет он все, батя! Мы только посмотреть…

— А кто вам позволил под ногами у людей шмыгать? Кто разрешил чужое добро руками хватать? А ну, брысь отсюда! — рявкнул атаман, побагровев от гнева, и приказал уже более спокойно:

— Марш в избу! И чтоб до утра оттуда ни ногой!

Иначе никаких озер! Никаких прогулок!

Он повернулся к англичанину и, прижав ладонь к сердцу, попросил простить за доставленные волнения, тем более что все случилось не по злому умыслу, а по причине извечного детского любопытства. Голдовский, попеременно заглядывая в лицо то Шаньшину, то Корнуэллу и улыбаясь и за того, и за другого, помог им быстро объясниться и понять друг друга.

И уже через минуту все недоразумения были улажены. Близнецы, понурясь, покинули поляну. Правда, Сашка, проходя мимо злополучных ящиков, не преминул пнуть один из них.

Тем не менее индусы успокоились, англичанин снял шлем и склонил голову в вежливом полупоклоне перед атаманом.

Тот с облегчением вздохнул и, повернувшись к Голдовскому, посоветовал:

— Вам лучше ближе к реке спуститься. И костры там сподручнее жечь, и вода под боком. А комарья везде хватает.

На ночь дымовухи запалите. Комар, он дыма пуще смерти боится…

Голдовский перевел слова атамана Корнуэллу, тот радостно закивал головой, словно получил невесть какое приятное известие, и, обнажив в улыбке крупные зубы, произнес с сильнейшим акцентом:

— Карашо, атаман! Карашо! Ми сделайт все very good!..

Наблюдая за происходящими на поляне событиями, Алексей совсем забыл об Евпраксии. Во-первых, сейчас его гораздо больше занимал вопрос, каким образом историк Голдовский прибился к экспедиции, судя по нескольким большим сачкам, притороченным к боку одной из лошадей, действительно энтомологической… И во-вторых, Алексей не знал, появиться ему неожиданно перед Голдовским и застать его врасплох или последовать совету Ивана и какое-то время не попадаться ему на глаза. Постепенно Алексей стал склоняться ко второму варианту. Нужно сначала разведать обстановку, а после уж решать, как поступать дальше.

Сашка и Шурка пробились к ним сквозь толпу. Похоже, они тут же забыли про отцовский приказ или думали, что все уладится под шумок. Поэтому поляну не покинули. Угрюмо насупившись и не отвечая на ехидные подковырки толпившихся вокруг казачат, близнецы продолжали вместе с гостями наблюдать за тем, как обоз снимается с места и спускается вниз по горе к реке. Атаман отправился проводить англичанина и Голдовского. Остановившись на берегу, долго что-то им объяснял, показывая то на тайгу, то в сторону горных хребтов, то на водный поток, вздувшийся после дождя.

Индусы и два русских проводника принялись быстро освобождать лошадей от тюков. Некоторые из них отнесли в сторону и накрыли большим куском брезента, края которого закрепили колышками, вбитыми в землю. Два индуса занимались палатками, их тоже распаковали и разложили на траве.

Работали все слаженно и скоро, без лишних криков и суеты.

Руководил ими чернобородый индус, к которому все обращались по имени — Ахмат, но при этом прикладывали руку к сердцу и склоняли голову в легком поклоне. И подобные «реверансы» его соплеменников однозначно подтверждали, что чернобородый Ахмат в экспедиции на особом положении.

— Ишь разбегались, шиликуны! — произнес Сашка презрительно и сплюнул себе под ноги. — Нужны нам их железяки!

— Какие еще железяки? — быстро повернулся к нему Иван. Глаза его заинтересованно блеснули. — Откуда они взялись?

— Да у них, кроме палаток, какая-то труба к лошади приторочена, вроде как от пушки или от ружья, только большого, — охотно вместо брата пояснил Шурка. — А в ящиках, кажись, патроны к ней. Только мне не удалось разглядеть как следует…

Алексей с досадой хлопнул себя по лбу и выразительно посмотрел на Ивана. Неужто действительно полевая пушка, из тех, что англичане исправно используют в горах Афганистана и в Индии? Она легко разбирается и перевозится хоть на лошадях, хоть на верблюдах, а понадобится, и на слонах. А в ящиках — снаряды к ней. И как он сразу не догадался? Ведь и сам когда-то схлопотал точно такую же, как Шурка, оплеуху. Лет восемь-десять назад неподалеку от конезавода деда остановился на отдых отряд военных егерей, следовавший на Кавказ. На вооружении у них была пара легких полевых орудий. И Алексей в компании нескольких приятелей вплотную подобрался к снарядным ящикам… Точь-в-точь к таким же, как и те, в которые пытались заглянуть близнецы.

— Отойдем! — шепнул он Ивану.

Они выбрались из толпы и поднялись на горку, с которой хорошо просматривалась поляна на берегу реки, где расположилась экспедиция. Часть зевак, в основном ребятня, переместились следом, но большинство любопытных рассосались в направлении майдана и шинка с призывно открытыми дверями и веселой толстухой-шинкаркой на пороге. Куда-то исчез и Шурка, но Сашка сопровождал их как приклеенный.

— Смотри-ка, посты выставили! — кивнул Иван на четырех угрюмых индусов с карабинами в руках, ходивших вокруг лагеря навстречу друг другу и обратно. Их же товарищи полностью переключились на установку палаток, причем самую большую, видимо, для Корнуэлла и Голдовского, соорудили в центре лагеря. Распаковали один из тюков, в котором оказались походные кровати, раскладной столик, пара стульев, и внесли их в палатку. И оба, англичанин и русский, тут же скрылись в ней. Атаман вошел вместе с ними.

А индусы принялись обустраивать лагерь дальше. Но особенно удивило Алексея и Ивана, а зевак тем более, что из горы тюков они извлекли на белый свет и установили на поляне чугунную печь с длинной дымовой трубой. Дрова у индусов были тоже при себе — аккуратные поленья практически одного размера.

Алексей внимательно рассматривал печь. Неужто близнецы приняли ее трубу за орудийную? Но зачем, спрашивается, англичанину вздумалось тащить в лес громоздкую печь и трубу к ней? Это все равно что приехать в Тулу со своим самоваром. Что, в тайге дров не хватает для костров? И потом, как насчет ящиков? Он не мог ошибиться. Или их используют не по назначению?

Алексей быстро огляделся по сторонам, словно опасался, что кто-то рядом стоящий сумеет прочитать его мысли. Но взоры всех были по-прежнему направлены в сторону лагеря.

И он с облегчением вздохнул. Нет, все-таки хорошо, что он не успел рассказать Ивану о своем опыте общения с подобным «грузом». Надо прежде разузнать, что на самом деле находится в серых, обитых железной полосой ящиках. Ведь не зря такую тяжесть возят с собой и столь тщательно охраняют. Наверняка в них что-то если не ценное, то очень секретное. И, видимо, по этой причине ящики в числе немногих вещей внесли в палатку англичанина…

— Сашка, — Алексей положил мальчику руку на плечо, — скажи, это та самая труба, что ты принял за пушку? — и кивнул в сторону печки. Из ее трубы уже вовсю валил дым.

— Я ж ее как следует не разглядел — ответил тот, но с большим сомнением в голосе. — Может, и она, но та, кажись, длиннее и потолще!

— Что ты к мальцу пристал? — пробурчал Иван, не отводивший взгляда от копошившихся внизу индусов. — На кой ляд им пушка, даже полевая? Комаров на лету сбивать?

— Но ящики чисто снарядные, ты не находишь?

— Дались тебе эти ящики! — с еще большей досадой произнес Иван и перевел взгляд за спину Алексея. Глаза его радостно блеснули. — Ну, Шурка, ну, молодец! Я ведь только подумал, а он, глянь, уже тащит!

И действительно, по улице во весь дух мчался Шурка с перекинутой за спину подзорной трубой. В одно мгновение он оказался рядом, взмокший и раскрасневшийся от быстрого бега.

— Дядька Иван, — он торопливо толкнул трубу в руки Вавилова и просительно заглянул ему в глаза, — посмотри, если надобно, а то нам с Сашкой дай, мы все, че нужно, углядим!

— С этого и начинал бы! — добродушно рассмеялся Иван. — Давайте, определите место, с которого наблюдать будете, только чтоб шиликуны эти вас не заметили. А то опять схлопочете по затылку! И трубу, смотрите, в чужие руки не давайте! А то знаю я вас, набежит сейчас полстаницы ребятни, тому дай подержать, тому взглянуть разок…

— Ни, дядька Иван! Мы-то никому не покажем! — принялся убеждать его Шурка. — Мы осторожно! Мы знаем как!

А Сашка солидно добавил:

— Мы трубу рубахой обмотаем, а к шиликунам со стороны реки подкрадемся. Там кусты густые, уйдем сразу, если кто нас заметит.

— Все ж лучше наблюдать по очереди, чтоб утомительно не было! Замечайте все, особенно то, что покажется вам необычным, — Иван принялся наставлять близнецов. — Вечером доложите, что увидели.

— А ночью тоже за ними следить? — полюбопытствовал Шурка.

— Ночью спать надо, а не в засадах сидеть, — остудил его пыл Вавилов.

— Дядька Иван, — Сашка замялся, словно сомневался какое-то время, стоит ли посвящать взрослых в то, что явно не давало ему покоя. — Я знаю, как к тем ящикам подобраться, что в палатке у главного спрятали. Смотрите, — он вытянул руку в направлении лагеря, — там бугорок и канавка сзади палатки. Я с вечера по кустам к бугорку подползу и спрячусь.

А как стемнеет, по канавке щучкой… Дождусь, когда из палатки все выйдут, и…

— А вот этого не смей! Никаких щучек! — погрозил ему кулаком Иван. — Не хватало твоему отцу неприятностей за ваше самовольство. Бог с ними, с ящиками! Что мы вдруг засуетились? Пушка, снаряды? Крепость им, что ли, штурмовать? Выкиньте эту чепуху из головы!

Сашка с Шуркой быстро переглянулись, но приняли такой покорный вид, что Алексей тут же понял; плевать они хотели на запрет Ивана. А отважные действия в тылу врага они начнут тотчас, стоит только взрослым отвернуться. Несомненно, и индусов, и проводников они уже зачислили в список своих заклятых врагов, иначе не наделили бы их весьма обидной в сибирских краях кличкой «шиликуны».

В это время Никита Матвеевич показался из палатки.

Голдовский сопровождал его до границ лагеря. На прощание они пожали друг другу руки. Атаман хлопнул Иннокентия Владимировича по спине, оба засмеялись. Голдовский вернулся в палатку, а Шаньшин резво вбежал на гору. И лишь слегка запыхавшись, остановился рядом с гостями. Был он в самом добром расположении духа, а блестевшие глаза и испарина на лбу однозначно выдавали причину хорошего настроения и столь долгого прощания с Голдовским. Да атаман и сам не скрывал этого.

— А этот англикашка — ничего мужик. По-нашенски плохо, но балакает. И водку пить — будь здоров! Меня, правда, пойлой своей угостили! Чистый самогон! «Виски», что ли, по-ихнему называется? Но забирает! Особливо по жаре! — Он достал из кармана огромный носовой платок и тщательно протер им лицо. Затем расправил усы и окинул Алексея и Ивана довольным взглядом. — Главное, они мне все обсказали.

Зачем, дескать, в нашу тайгу пожаловали. И по каким таким делам он прорву людей за собой таскат. Толмач у него толковый, Иннокентий Владимирович, по-ихнему так и шпарит, так и шпарит, и к тому ж большой ученый! Хорошо наши места знат.

— Он ученый по бабочкам и букашкам, что ли? — вполне невинно поинтересовался Вавилов.

— Ни! — покачал головой атаман. — Не по букашкам!

Оне здесь по диким людям промышляют…

— Каким еще диким людям? — напрягся Иван. — По староверам?

— Да нет, какие там староверы? Разве ж они дикие? — отмахнулся Шаньшин. — Оне по всему свету места такие определяют, где настоящие дикие люди до сих пор встречаются.

Оне, конечно, больше на обезьян смахивают, но уже на двух ногах ходят, на зверье с дубьем, а то и с каменным топором охотятся. А некоторые, говорят, даже огнем пользуются. Это мне Иннокентий Владимирович объяснил. Меня они тоже расспрашивали, правда ли, что в горах за Тензелюком подобные люди водятся.

— И что ты им, Никита Матвеевич, поведал такого любопытного? — поинтересовался Иван.

Но атаман уловил насмешку в его голосе и насупился.

— Смейтесь, Иван Александрович, смейтесь! Только сколь я здесь живу, столь про дикого человека рассказы и слышу. Инородцы его Кзыл-оолом кличут. Рыжий мужик, значитца. Дед мой рассказывал, ему лет тридцать было. Поехали в тайгу охотиться с братовьями. Они ушли капканы проверять, а дед остался кашеварить. Вдруг слышит, собаки, что с ним остались, не залаяли, а заскулили как-то странно. А следом кто-то в дверь стучит. Ну, он подумал: братья вернулись.

Кричит, дескать, чего ломитесь, отворено ведь! Тут открывается дверь, и через порог ступает мужик огромного роста, в звериные шкуры закутан по самое не могу, но босиком и весь рыжим волосом зарос. Борода чуть ли не по колено, а рука вся в крови. Дед мой онемел, ноги словно к полу приморозило.

А мужик подходит к нему, руку раненую протягивает и мычит что-то. Понял дед, что помощи просит… Посмотрел, а рана нехорошая. Похоже, волчара его рванул. Словом, забыл он про страх, промыл ему рану, медвежью желчь приложил, сухим мхом засыпал, тряпкой чистой забинтовал. А мужик этот на стол глядит, где мяса кусок лежит да каравай хлеба, а слюна аж по бороде бежит. Тогда дед сгреб все, что было, со стола, завернул в тряпицу и рыжему в здоровую руку сунул. Тот опять замычал что-то и ушел. Вечером братовья поначалу на смех деда подняли. Он им следы показывать на снегу, а они пуще того смеяться. Разыгрываешь, мол, от скуки! Только через три-четыре дня утром к порогу кто-то им тушу марала принес. А на свежем снегу те же самые следы разобрали, что дед показывал. Они из леса вели, а после назад возвращались… Собак по ним пустили, только те не пошли, скулили, хвосты поджимали. А лайки зверовые были, вдвоем медведя на задницу сажали. А тут испугались…

— Это что ж, из области народных преданий? — не сдавался Вавилов.

— Да, ладно тебе, Иван, — остановил приятеля Алексей. — Рассказывайте дальше, Никита Матвеевич! Я о таких людях слышал. Их в Альпах встречали и у нас на Кавказе.

Почему бы и в Сибири им не водиться?

— И то правда, — взбодрился от его поддержки атаман. — После того мужика, издалека только, и другие станичники видели, но ни к кому он так близко не подходил, как к моему деду. А добро он запомнил. Лет через пять у деда корова потерялась. По всей округе искали, не нашли, а через неделю, под утро, слышат, она у ворот мычит. Выскочили, глянь, точно блудня объявилась. За рога к забору притянута и той самой тряпкой, что дед рану Кзыл-оолу перевязал. И вымя в порядке, не разбухло от молока. Похоже, доили ее, корову то есть…

Иван язвительно хмыкнул, но Алексей осуждающе посмотрел на него. И Вавилов подчеркнуто покорно вздохнул и устремил свой взор на атамана.

— А тебе, Никита, приходилось этого рыжего встречать?

— Нет, бог миловал, — развел тот руками.

— Так он уже дуба наверняка дал, — не выдержал, рассмеялся Иван. — Это ж сколько лет прошло, когда твой дед его видел?

— Может, и помер, — вздохнул атаман, — только старики сказывали, что не одного его видели. А, кажись, с бабой евоной. Она ростом поменьше и с дитем. А Иннокентий Владимирович сказывал, что в Тибетских горах их «снежными людьми» кличут…

— Ну и ловил бы этот сэр их в Тибетских горах! Чего в Сибирь-то приперся? — опять не сдержался и съязвил Иван. — Финажки некуда девать, что ли? И бродяжню эту заморскую с собой приволок. Видно, и впрямь денег куры не клюют?

— Что тебе до его денег, Иван, — остановил приятеля Алексей. И уточнил у атамана:

— Выходит, у вашего Кзылоола дети были? И, вполне возможно, что и внуки? Скажите, Никита Матвеевич, а в последнее время этих людей видели?

— Тафалары[30], что у Тензелюка кочуют, говорят, часто его голос слышат. Но они его за злого духа считают, поэтому стараются с ним не встречаться. А вот в станице лет этак пятнадцать назад история одна вышла… — Никита Матвеевич почесал в затылке и нерешительно посмотрел на Ивана. Видно, опасался, не вызовет ли его рассказ очередной приступ смеха у гостя. Но тот смотрел на него как раз очень серьезно. И атаман решился. Ему было невдомек, что поток зубоскальства остановил кулак, который Алексей умудрился незаметно показать приятелю. — На том краю станицы, — махнул Шаньшин рукой в сторону майдана, — у нас вдова проживала.

Варька Заварухина. Ни детей, ни плетей, но хозяйство держала справное и двух сезонных работников. Мужик у нее бравый казак был. Старший урядник, да утонул спьяну в Кызыре.

При нем Варька тише воды ниже травы была, а после его смерти будто с цепи сорвалась. Всех принимала, никем не гнушалась! Ни старым, ни молодым. Драки из-за нее стали случаться! То голову кому проломят, то скулу набок свернут.

Бабы наши взвыли — и ко мне! Выселяй, вопят, Варьку из станицы сей момент. Всех мужиков станичных поиспортила.

Они теперь к ней, дескать, как мухи к дерьму липнут! Делать нечего! Вызвал я Варьку, серьезно с ней поговорил, урезонить пытался, а она, вдобавок ко всему, и передо мной решила юбку задрать. Я тогда ее нагайкой по мягкому месту отходил и сроку дал неделю, чтобы убиралась из станицы. — Атаман перевел дыхание. — Только ночью она исчезла. На второй день соседи ее хватились. Скотина орет дурным голосом, да собака вдруг принялась выть. Думали, померла Варька или прибил кто? Вошли в избу, нет никого. Кричали, кричали хозяйку. Не откликается. Все обшарили, нет нигде! Урядник полицейский приезжал, всех расспрашивал. Никто ничего не видел! А после он в огороде углядел несколько следов от босых ног. Огромные, на две моих ступни, и то в сапогах. Не иначе, Кзыл-оол ее в бабы взял.

— О господи! — перекрестился Иван. — Что ж, и такие случаи бывают? Неужто они баб людских для себя крадут?

— Раньше такого не наблюдалось! Может, своя померла, а он ведь мужик все-таки! Вот и высмотрел нашу Варьку, — усмехнулся Шаныпин. — Честно сказать, потом наши станичники встречали ее у Пожарских озер. Лет пять прошло после того. Оне там клюкву на болотах брали, а она прямо на них выскочила. Не сгинула, значитца. Прижилась! И только что в шкуры одета, а лицом чистая, похорошела даже. Увидела людей и назад, в тайгу! Видно, мужик, хоть и дикий, а к душе пришелся, если от станичников, словно козуля, сиганула?

— Нет, Никита, тут у вас не заскучаешь, — Иван удрученно посмотрел на него. — Это что ж такое получается? Эта Варька и ее хахаль могут в любой момент и на нас с Алешкой выскочить? Ты почему не предупредил, что такая живность в районе озер водится?

— Да о них уже, почитай, лет шесть никто не слышал.

Или скочевали куда, или померли давно! В последние годы зимы лютые стоят, снега выше головы падают. С голодухи могли загнуться. Я так Иннокентию Владимировичу все и обсказал. Он долго этому агликашке по-ихнему толковал, только тот все равно к Тензелюку решил двигаться.

— Смотрю, у вас не тайга, а проходной двор, — съязвил Иван. — Я думал в глухомань забиться, нет, куда ни глянь, то скитники, то ратники, то шиликуны черномордые, то дикая Варька со своим рыжим мужиком. Знаешь, Алексей, — повернулся он к приятелю, — мне это начинает нравиться.

Может, нам тоже в экспедицию подрядиться? Попутно узнаем, за кем они на самом деле охотятся. Чует мое сердце, что все их россказни — чистой воды прикрытие. Этот мужик, хоть и здоровый, но все ж один, а на него такую армию спроворили! И Голдовский тут при чем, если он специалист по истории и хорошо разбирается в древних книгах? — Он перевел задумчивый взгляд на лагерь. — И Евпраксия эта не зря здесь вертелась. Не нас она выглядывала. А тогда в городе и сегодня наверняка караулила эту братию. Значит… — Он замолчал и более пристально вгляделся в одного из проводников. Того, что был выше ростом и шире в плечах. Вгляделся и крикнул Шурке, лежащему в ближайших кустах:

— Эй, малой, принеси-ка трубу!

Шурка тотчас выполнил приказ. Всего мгновение Иван рассматривал проводника и, передав трубу Алексею, с торжеством в голосе произнес:

— Глянь-ка, Алеша! Порадуйся милому дружку! А то я поначалу никак понять не мог, кого мне этот верзила напоминает!

Линзы почти вплотную приблизили лицо проводника.

И хотя оно густо заросло щетиной, все ж нельзя было его не узнать. Глухонемой «офеня» собственной персоной сидел на корточках рядом с горой тюков, укрытых брезентом, смолил цигарку, но даже надвинутый на лоб козырек картуза не мог скрыть, сколь угрюм и тяжел его взгляд.

Алексей вернул подзорную трубу Ивану. Тот вопросительно посмотрел на него и в ответ на его кивок огорченно вздохнул:

— Да-а, для полного набора нам только Глухаря здесь не хватало! Чувствую, накрылся наш отпуск чем-то толстым и длинным! — и выругался более откровенно.

Глава 13

Над дальними горами полыхали зарницы. Там вовсю бушевала гроза. Но звуки грома не долетали до станицы, да и небо над ней после дневного ливня оставалось по-прежнему безоблачным. Крупные, молчаливые звезды наблюдали за Алексеем, перемигиваясь друг с другом на угольно-черном небе. На горизонте вставало зарево — вот-вот оттуда вынырнет луна. В сене что-то шуршало и попискивало. Неподалеку, вероятно, под застрехой дома или в курятнике, завозилась какая-то птица, ударила несколько раз крыльями, и вновь тишина навалилась на огромный мир, в котором Алексей ощутил себя всего лишь крохотной пылинкой. И чтобы опять почувствовать свою значимость, расправил плечи, набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул его. И принялся отыскивать на небе знакомые созвездия, только голову все туманили и не отпускали тревожные мысли.

Ему вдруг вспомнилась прошлогодняя августовская ночь.

Он тоже провел ее на сеновале, только у Арины, которую так преданно и беззаветно любил его приятель, бравый полицейский урядник Егор Зайцев. Точно так же заглядывались на него звезды, да в дальнем углу сеновала возилась собачонка Жулька, и требовательно поскуливали ее мордатые щенки.

А Егор и Арина, обнявшись, шли к баньке в конце огорода…

К баньке, очень похожей на ту, за которой сидел сейчас в засаде Иван и ждал неизвестно кого и чего. Густые заросли лопуха и крапивы надежно укрывали его с головой. И как Алексей ни всматривался в подзорную трубу, надеясь заметить колебание листьев, так ничего и не заметил. А ночь была холодной, и он представил, каково сейчас Ивану лежать без движения, пусть и в теплой служебной тужурке, но на сырой земле, в зарослях, где даже жарким днем гнездится зябкая сырость.

Благодаря подзорной трубе, которую ему с трудом, но удалось изъять из цепких ручонок близнецов, Алексею в первые два часа своего ночного бдения уже многое удалось рассмотреть.

Правда, он и без трубы догадался, чьи темные фигуры соскользнули с полчаса назад с чердака и, крадучись, нырнули в ворота.

Вдобавок он успел разглядеть, что вокруг пояса то ли Сашки, то ли Шурки (ночью близнецы и вовсе были на одно лицо) намотана веревка, одеты они в темные одежки и шапки, а лица измазаны сажей, а то и просто грязью, чтобы не отсвечивали в темноте. По всему выходило, что, несмотря на юный возраст, братья имели довольно богатый военный опыт, наверняка заработанный на чужих огородах, где, как известно, и морковка слаще, и огурцы крупнее…

Близнецы исчезли в направлении лагеря экспедиции.

И хорошо, если они просто выполнят просьбу Ивана не оставить его обитателей без внимания, а то вдруг вздумают снова полезть к ящикам? Поэтому, помимо наблюдения за баней и ближайшими окрестностями, Алексей то и дело напрягал слух, ожидая, что ночная тишина взорвется вдруг криками и, не дай бог, выстрелами.

Но он не мог покинуть своего поста на крыше, чтобы предотвратить попытки близнецов сунуть свой нос туда, где, не задумываясь, им способны и головы оторвать за чрезмерное любопытство… Оставалось надеяться на благоразумие юных лазутчиков и их осторожность. Вряд ли им захочется нарваться на новую затрещину. К тому ж сорванцы не должны забыть о строгом запрете отца на всякие попытки разузнать то, что им не положено…

Алексей понимал, что эти доводы — всего лишь жалкие и безуспешные попытки успокоить себя и сосредоточиться на наблюдении за огородом и банькой. Но что ему оставалось делать? Разорваться на две части — себе дороже станет, поэтому, предоставив событиям развиваться своим чередом, он обреченно вздохнул и еще плотнее закутался в одеяло.

Из-за горизонта вынырнул молодой месяц. Света его явно не хватало, чтобы улучшить видимость около бани, но все ж сквозь окуляр подзорной труды Алексею удалось разглядеть пробой и висячий замок на дверях. В самой же бане — ни огонька, ни звука, точно так же, как и поблизости. Единожды прошмыгнула по ее крыше кошка, перескочила на забор и сгинула по другую его сторону в кустарнике, отделяющем усадьбу атамана от леса. Тайга начиналась буквально в десятке саженей от нее, и днем тень огромных пихт, смыкавшихся в сплошною стену, достигала бани и грядок с огурцами.

После джигитовки, как и следовало ожидать, баню так и не затопили. Атаман пояснил, что среди недели это не с руки, поэтому помылись прямо во дворе, обливая друг друга из ведра прогревшейся за день водой из дождевых бочек. Не зная истинной причины, они могли бы поверить Никите Матвеевичу, но только не теперь, когда уверились, что баня используется не по назначению и в семье атамана это тщательно скрывают.

После ужина Иван стремительно занемог, даже не остался попить чаю, и удалился на сеновал еще до того, как стемнело. Свое желание лечь спать пораньше он объяснил еще и тем, что завтра придется вставать на восходе солнца, чтобы отправиться на Пожарские озера. Путь предстоял трудный, поэтому атаман не протестовал, когда Алексей тоже поднялся из-за стола, только приказал Гаврюхе, чтобы тот проследил, насколько хорошо будут завьючены и подготовлены к дальнему переходу лошади, в том числе и верховые. Близнецов тоже отправили спать, и они без обычных в подобных случаях оговорок забрались на чердак, где по летнему времени были устроены для них лежанки.

Поднявшись на сеновал, Алексей обнаружил, что вместо Ивана под одеялом покоится свернутый в тючок старый армяк, который Вавилов умыкнул еще днем из сеней. Судя по всему, первая часть их плана была выполнена. Ивану удалось незаметно проникнуть в огород и спрятаться на задах бани.

Можно было на время успокоиться, но все ж странное предчувствие не покидало Алексея с того самого момента, как он узнал в толпе казаков Евпраксию, и оно же подсказывало ему, что их завтрашний поход вряд ли состоится. С прибытием в станицу отряда Корнуэлла, явления Голдовского, а после еще и «офени» оно и вовсе переросло в убежденность, что им придется завтра задержаться в станице, и хорошо, если не до конца отпуска.

Правда, докладывать Ивану о своих тревогах он не спешил, чувствуя, что приятеля тоже обуревают не слишком приятные мысли, делиться которыми он пока не собирался. Вероятно, потому, что, подобно Алексею, до конца еще не разобрался, чем грозит им столь неожиданный поворот событий.

Единственное обстоятельство пока не вызывало у них никаких сомнений, что Евпраксия, Голдовский, глухонемой «офеня» и сэр Корнуэлл — звенья одной цепочки. И теперь предстояло выяснить, по какой причине и сколь крепко схватились между собой эти совершенно, казалось бы, разнокалиберные кольца.

Едва слышно скрипнула, открываясь, входная дверь. Алексей напрягся, вглядываясь в темноту. На крыльце появилась атаманша. Она окинула быстрым взглядом двор, прошлась им по сеновалу, затем спустилась по ступенькам вниз и направилась в огород. Опять постояла некоторое время возле забора, прислушиваясь и озираясь по сторонам. Было тихо, даже пес не возился в своей конуре, и не всхрапывали в конюшне лошади.

Видно, окончательно успокоившись, Елена Сергеевна заспешила к бане. Алексей слышал, как лязгнул пробой, значит, открыла замок. Атаманша вошла в баню, и через мгновение в окне появился слабый огонек — она зажгла то ли свечу, то ли керосиновую лампу.

Алексей навел трубу на окно, но обзор закрывала занавеска, и он ничего не увидел. Тогда он перевел ее на заросли лопуха. Они по-прежнему не шевелились, и Алексей даже забеспокоился: неужто Иван заснул? Но тут же себя успокоил: не тот человек Вавилов, чтобы прошляпить решающий момент. Ведь от этого тоже зависит, состоится ли их отпуск, или сгорит он синим пламенем, как…

Но представить, как именно сгорит их отпуск, ему не пришлось, потому что на пороге дома появились Гаврила и атаман. Перебросились шепотом парой фраз и направились — Шаныиин — в огород, к бане, а Гаврюха — к сеновалу. Алексей только успел юркнуть под одеяло и подправить лежащий вместо Ивана тючок, как Гаврюха появился в проеме лаза на сеновал. Долго вглядывался в «спящих», затем уселся к ним спиной на верхней перекладине лестницы и притих.

Алексей едва сдержался, чтобы не выругаться. На этот раз атаман решил подстраховать себя от нежелательных свидетелей, тем самым подтвердив, что дела сегодняшней ночью замышляются нешуточные. Одного не учел Шаньшин, что Иван окажется сообразительнее и еще с вечера займет свой пост. А вот его, Алексея, стреножили, как глупого стригуна, и теперь ему ничего не оставалось, кроме как надеяться, что атаман не вздумает устроить ревизию зарослям за баней.

Время тянулось невыносимо медленно. Он не смел даже перевернуться с боку на бок, чтобы не вызвать нового интереса Гаврюхи к своей персоне. Но молодой урядник, видимо, был настолько сосредоточен на событиях, происходящих в огороде, что даже не повернул головы, когда Алексей все же решился сменить положение и проделал это более шумно, чем положено спящему. По той причине, что руки и ноги затекли до невозможности и не слишком слушались своего владельца.

Он прикрыл на мгновение глаза. А когда открыл их, Гаврила исчез, словно и не маячила его фигура еще секунду назад на фоне светлого проема. Алексей полежал некоторое время, прислушиваясь. Затем откинул одеяло и подполз к выходу.

И чуть не вскрикнул от неожиданности. Лохматая голова возникла в проеме. Сверкнули белки глаз на темном лице. Сердце у Алексея ухнуло в пятки. Но, слава богу, это был не Гаврила, а Иван. Вавилов на ходу сбросил с себя тужурку, стянул сапоги и нырнул под одеяло. Зубы его выбивали дробь, а руки были холодными, как лед.

— Замерз? — не нашелся, что спросить, Алексей.

Иван с готовностью закивал головой и с трудом произнес:

— В-в-выпить… Г-г-где?

Алексей нырнул рукой под подушку. Под ней покоилась плоская фляжка с водкой, залитой еще в Североеланске. Иван схватил ее и сделал несколько торопливых глотков. Алексей поднес ему кусок окорока, который захватил с ужина. Иван с той же готовностью и быстротой расправился с мясом. А после, утерев рот рукавом, откинулся на подушки и умиротворенно вздохнул:

— Ну, теперь другой коленкор! Жить будем! И очень долго!

— Что-нибудь разглядел? — с нетерпением спросил Алексей.

— А тебе, что ж, весь обзор перекрыли? — усмехнулся Иван. — Я как увидел, что Гаврюха точно на насест взгромоздился, чуть через забор не сиганул. Думал, вдруг Никита решится за баней пошарить. Представляешь, если б он меня обнаружил? Стыда бы вовек не обобраться!

— Иван, — Алексей схватил его за плечо, — опять издеваешься? Говори, не тяни купца за…

— Ладно, чего там, не обижайся, — Иван пьяненько хихикнул. — Не зря я задницу морозил. Углядел, да такое! — Он помотал головой и неожиданно серьезно посмотрел на Алексея. — Углядеть-то углядел, но, кажется, все еще больше запутываюсь. — Он снова сделал глоток из фляжки и протянул ее Алексею. Тот быстро отхлебнул, даже не почувствовав вкуса спиртного, и сжал флягу в руках, весь превратившись во внимание.

Иван откинулся на подушки и стал рассказывать:

— Пребывать в засаде по любому случаю дело паскудное!

Особенно если в огороде лежишь, между грядок, или в картошке хоронишься. Роса с кустов тебе за шиворот стекает, мухи-комары в кровь едят, а ты лежишь как связанный, и даже обмахнуться — ни боже мой! Потому после и ноги ломит, и спина отнимается! — Он вздохнул и сделал новый глоток из фляжки, которая незаметно перекочевала в его руки.

— Не отвлекайся! — нетерпеливо попросил его Алексей. — Про страдания потом поплачешься. Расскажи, что увидел, когда атаманша возле бани появилась?

— Бесчувственный ты, Алешка! Посмотрю, как запоешь, когда до моих лет доживешь! — беззлобно огрызнулся Иван, но продолжал свой рассказ уже без ненужных подробностей. — Елена Сергеевна вошла в баньку, свет зажгла, но я в окно не успел заглянуть. Тут же атаман объявился. Вошел следом за ней. Через пару секунд Елена Сергеевна вынесла кусок войлока и расстелила на траве возле забора, а Никита вынес на руках ребенка. Руки и ноги у него в лубках, голова забинтована. Вынес и на кошму положил. После перекрестились оба.

И быстро-быстро пошли к дому. И ни разу не оглянулись. — Иван перевел дыхание. — А я в это время сижу в своих кустах и решаю: то ли подобраться мне к мальчонке и рассмотреть его поближе, то ли выждать некоторое время. Не зря ведь они его из баньки вынесли и на траве оставили…

— Так это был все-таки ребенок? — протянул удивленно Алексей. — Неужто тот самый, что в порог прыгнул?

— Чего не знаю, того не знаю, — покачал головой Иван, чьи движения обрели некоторую плавность, свойственную подвыпившим людям. — Однако побился он изрядно, похоже, именно он сиганул с моста. — Он вновь приложился к фляжке и откинулся головой на подушку. — Но слава тебе, господи, что не решился я выползти из лопухов. Только-только атаманово семейство скрылось в избе, как перемахнули через забор три фигуры в черных балахонах, подхватили мальчонку на руки и были таковы! Может, их и больше было, остальные просто в кустах прятались, про то не скажу, не видел. Понял только, что они верхами пришли, лошадь одна всхрапнула слегка, видно, когда раненого к ней поднесли. А так ни единого звука! Даже стука копыт не услышал. Наверно, тряпками их обмотали, бисовы дети!

— Ты говоришь, они были в черных балахонах? Опять, что ли?

— Опять и без что ли, — произнес устало Иван. — Мало того, у каждого из них на руке такое же кольцо, как у Евпраксии. И сдается мне, что одна фигура и двигалась легче, да и в спине поуже была, чем остальные. Наверняка снова наша знакомая шуровала.

— А у мальчонки кольца не заметил?

— Так я ж сказал, он весь в лубках да в бинтах! Разве что углядишь? — объяснил Иван.

— Выходит, этот ребенок имеет какое-то отношение к ратникам? — уточнил Алексей. — И Евпраксия оказалась в станице лишь потому, что хотела разузнать о его судьбе.

— Для этого не стоило появляться в станице, — усмехнулся Иван. — Думаю, про мальчонку эти господа в бахотне знали уже к утру. А на майдане деваха крутилась совсем по другой причине. Вполне вероятно, что поджидала обоз. Хотелось бы знать, чем он ей так интересен?

— Получается, что и в городе она его караулила? Сдается мне, она все время стояла как раз под аркой и следила за его прибытием. Ты помнишь, откуда она выскочила?

— Помню, чего не помнить? — вздохнул Иван. — И агенты Ольховского, видно, не один час ее пасли. И не меньше, чем из трех точек…

— И Глухарь вовсе не немой… Вспомни, как он на близнецов рявкнул. Но почему он затесался в проводники? Может, и впрямь какое задание выполняет?

Иван рассмеялся:

— А я что тебе говорил? Он такой же немой, как я — святая дева Магдалина. Представь его рожу, когда он нас завтра увидит?

— Ты, что ж, решил его задержать? — опешил Алексей. — Но это значит, что мы влезем не в свое дело!

— Вот и узнаем об этом прямо от него! А после Голдовского к стенке прижмем, — произнес Иван и с досадой добавил. — Все равно не будет покоя, если отпустим их с миром, Алешка. После век себе не простим, если какое непотребство прошляпим. А я всем своим нутром чувствую, что непотребство затевается изрядное, какого на моем веку еще не встречалось.

— А если вся эта история выеденного яйца не стоит? — сомневался Алексей. — И мы с тобой от нечего делать накрутили в голове черт-те что, над чем сами после хохотать будем до упаду?

— Лучше хохотать, чем слезами умываться, — заметил глубокомысленно Иван. Он приподнялся, взбил подушку и снова улегся. Затем хлопнул приглашающе ладонью рядом с собой. — Ложись давай! Поспать надо! Утро вечера мудренее!

— Теперь придется весь груз обратно распаковывать, — произнес огорченно Алексей. — Никита распорядился, чтобы к утру все было готово.

— Зачем его распаковывать? Нам и дня хватит, чтобы со всеми делами управиться, — вполне беспечно ответил Иван. — Отправимся на озера послезавтра. Жаль, конечно, но что поделаешь, если у нас планида такая… — Он повернулся к Алексею спиной и натянул одеяло на голову.

— Близнецы в дозор ушли, как бы не натворили чего-нибудь, — произнес обеспокоенно Алексей, укладываясь рядом с приятелем, но тот уже спал, посвистывая носом и даже слегка всхрапывая.

Глава 14

И все же их разбудили выстрелы. Издалека они прозвучали, как хлопки, но тем не менее привычное ухо откликнулось на них быстрее глаз, которые никак не хотели открываться.

Ну разве годно так издеваться над человеком? Всю ночь ему не давали покоя, заставляли мерзнуть в засаде или лежать неподвижно в скрюченной позе, чтобы не выдать себя неосторожным движением. Наконец, все успокоилось! И только-только голова приникла к подушке, как вдруг — бац! — новая тревога… И прощай, вожделенный сон, прощай, вполне заслуженный отдых…

Нет, невыносима жизнь полицейского! И по-особому паскудна на восходе солнца, когда так уютно в мягкой постели, а тебя вдруг выдергивают из-под теплого одеяла и выбрасывают в зябкие предрассветные сумерки, совсем как шкодливого щенка, напрудившего в хозяйские туфли…

Низкие тучи, которые все-таки доползли с гор, нависли над станицей грязным серым саваном. Из них сыпалась мелкая гадость, от которой одно спасение — брезентовый дождевик, но от него тут же пришлось отказаться. Уж очень он неудобен для розыскных дел: и обзор излишне закрывает, и шумет при ходьбе, выдавая не то что каждый шаг своего хозяина, но даже его малейшее движение…

Очутившись во дворе, оба сыщика, не сговариваясь, бросились к воротам. Как раз в это время в них принялись изо всех сил бить ногами и оглушительно кричать:

— Открывай! Открывай! Тревога!

Тут же на крыльцо вывалился заспанный, в одном исподнем Гаврила и попытался обойти гостей. Но Иван оказался шустрее и оттянул в сторону деревянный брус — засов. Калитка, врезанная в створку ворот, распахнулась от удара, и во двор ввалились чернобородый Ахмат и тот, кого сыщики уже успели прозвать Глухарем. Оба ранних гостя были крайне встревожены и возбуждены.

— Где атаман? — скользнул по ним угрюмым взглядом Глухарь, а Ахмат что-то взволнованно заговорил по-своему и замахал руками в сторону лагеря.

На крыльце появился Шаньшин. Натягивая на ходу папаху, он сбежал с крыльца.

— Что там стряслось? — спросил он сердито, а Алексей мысленно перекрестился, моля бога о том, чтобы утренний переполох не был вызван вылазкой близнецов. Но казачата, к его тайной радости, оказались ни при чем.

— Господин Голдовский исчез ночью из палатки, — неохотно пояснил Глухарь. Он настойчиво отводил взгляд в сторону от Ивана и Алексея. То ли узнал их все-таки, то ли манера у него такая — не смотреть людям в лицо?

— Как исчез? — опешил атаман и посмотрел на Ахмата. — Куда ему исчезнуть?

Индус выхватил из-за пояса кривой кинжал и стал им размахивать слева направо, потом сверху вниз, после чего, подложив ладонь под щеку, очень похоже изобразил спящего.

— Что это он? — с еще большим недоумением справился атаман, а Иван и Алексей переглянулись.

Глухарь это заметил и, судя по всему, не слишком обрадовался. Но все же что-то быстро сказал Ахмату (Алексей был совершенно уверен, что ни одного английского слова в этой короткой фразе не прозвучало), затем пояснил:

— Ночью неизвестные злоумышленники проникли в палатку сэра Корнуэлла. Его связали, а господина Голдовского увели с собой.

И опять Алексей отметил для себя, что слова «сэр Корнуэлл» были произнесены слишком легко и обыденно для простого проводника, тем более для малограмотного офени. Кажется, подозрения Ивана не лишены основания. И хотя Глухарь предпочитает смотреть в сторону, взгляд его выдает. Он принадлежит человеку властному, привыкшему командовать, а не подчиняться. Возможно, он и прячет его по этой причине.

И, похоже, ему очень не нравится внимание, которое проявляют к его персоне гости атамана.

— Что за бред? — вмешался в разговор Иван. — У вас же охрана повсюду выставлена? Я сам видел. Кто мимо таких головорезов, — кивнул он на Ахмата, — смог бы пробраться незаметно?

— И не только пробраться, а увести Голдовского, да так, что ни один из сторожей даже ухом не повел, — произнес сокрушение атаман и с явной надеждой в голосе справился:

— Может, он сам какую хитрость провернул? Может, что украл и смылся?

— Нет, — отрицательно покачал головой Глухарь. — Сэр Корнуэлл после все проверил. Ценности и бумаги не исчезли. Вещи господина Голдовского тоже на месте, только слегка потревожены, словно в них что-то искали. Если и унесли что-нибудь, то на первый взгляд незаметное. Его же самого увели прямо в ночной рубахе, босиком, а за палаткой при осмотре нашли ночной колпак, в котором он всегда спал.

— Злоумышленники проникли через вход? — быстро спросил Иван.

— Нет, — возразил Глухарь, — разрезали заднюю стену кинжалом, как раз в том месте, где стояла походная кровать господина Голдовского.

— А сам Корнуэлл слышал что-нибудь? — поинтересовался Алексей.

— Он проснулся оттого, что кто-то на него навалился и заткнул рот его же ночным колпаком. Он потерял сознание от удара по голове и не почувствовал, как его связывали.

Иван и Алексей вновь переглянулись. Глухарь все толково объяснял. Речь его была грамотной, но он, казалось, не слишком заботился, чтобы скрыть это. Возможно, потерял бдительность по причине тревоги за судьбу Голдовского?

— Ладно, пошли! — приказал атаман. — На месте посмотрим, что к чему! — Он повернулся к Гаврюхе:

— Пока мы до лагеря идем, снаряди с десяток добрых казаков. Придется, видно, по тайге пошарить. Не может быть, чтобы вовсе никаких следов не осталось.

Иван отстал на несколько шагов от процессии, двинувшейся в направлении лагеря экспедиции, и придержал Алексея за рукав.

— Постой, поговорить надо, — прошептал он и потянул приятеля за выступ забора. Они не заметили, что Глухарь один из всех обратил внимание на этот маневр и, кажется, помрачнел еще больше.

— Скажи на милость, кому Голдовский мог понадобиться в этой глухомани? — Иван смотрел на приятеля с тем самым, очень хорошо и давно тому знакомым выражением, которое однозначно подтверждало опасения Алексея: Вавилов сделал стойку на дичь. Душа легавого не выдержала соблазна. Иван почуял добычу, а это значило одно: об отпуске придется окончательно забыть. Эти мысли, как стайка вспугнутых воробьев, вспорхнули и умчались прочь, потому что следующие слова Ивана заставили напрячься мозг Алексея, и он заработал как раз в том направлении, которое не давало ему покоя с того момента, как они заметили обоз Корнуэлла у здания гостиницы «Кандат». — Сдается мне, Алешка, уж не умыкнули ли Голдовского наши старые знакомцы — «ратники»? — произнес встревоженно Иван и оглянулся по сторонам. — Не зря ведь Евпраксия в станице вчера объявилась? Сам посуди, мальчонку они могли без всякого шума из баньки забрать. Стоило из-за этого на виду у всех крутиться, пока мы ее не застукали.

— Вполне согласен, что она дожидалась появления обоза, и вернее всего, она была не одна. Кто-то из их братии наблюдал за тем, как устанавливали палатки, и узнал, где стоит кровать Голдовского.

— А может, у них и вовсе есть свой человек в отряде, — предположил Иван, — тогда ему точно никакого труда не составило бы вывести Голдовского за пределы лагеря. Заметь их кто, есть готовое объяснение: сомлел, дескать, господин хороший от изрядной выпивки, а то и от воздуха деревенского, вот и взялся его проводить по холодку, чтобы оклемался скорее сердешный.

— Но какой резон «ратникам» уводить его именно сейчас? То же самое, но с большим успехом они могли проделать в тайге, — удивился Алексей.

— Резон есть, Алеша, — вздохнул Иван, — думаю, Голдовский — это тот блондин в очочках, что наведывался к бабкам-староверкам. И ратникам, наверное, известно гораздо больше, чем нам или уряднику. Неспроста, видно, избы полыхнули, ох, неспроста! И урядник потому ничего не нашел, что искать на пепелище было нечего. Книги забрали, а самих бабок прибили, скорее всего, еще до пожара.

— Ты считаешь, что Голдовский работал на Чурбанова?

Поставлял ему таким образом старинные книги? — уточнил Алексей. — Но почему ж он так удивился, когда Чурбанов принес ему показать «Житие»?

— Значит, «Житие» не им было украдено. А насчет других книг даже не сомневаюсь! Вряд ли получится узнать, какие книги у бабок взяли. Вполне возможно, что те самые, которые забрали у Чурбанова.

— Но почему Голдовский оказался в экспедиции Корнуэлла? Они же за дикими людьми охотятся? При чем тут древние книги? — пожал плечами Алексей.

— Видимо, решил два горошка на одну ложку заполучить: и переводчиком подзаработать, и подальше в тайгу проникнуть.

Помнишь, дед Семен рассказывал, что он все скитами интересовался да как к пустынножителям проникнуть? — Иван выглянул из-за забора и заторопил приятеля:

— Давай, давай галопом за атаманом! Они, почитай, уже до лагеря дошли…

При виде Шаньшина, спускавшегося по откосу к лагерю, возбужденно галдевшие индусы притихли. Сэр Корнуэлл поднялся с походного стула, который стоял у входа в палатку, и, нервно ударяя себя хлыстом по руке, затянутой в кожаную перчатку, почти бегом направился навстречу прибывшим.

— It's terrible! It's terrible! — причитал он, как заведенный. — » — Mister Goldovsky… He was captured with somebody unknown! It's awfull, but my guards didn't notice anybody near the camp…

— Что он бормочет? — повернулся Шаньшин к гостям. — Без толмача теперь черта с два разберешься в этой тарабарщине.

— Ужасается, что его сторожа прошляпили исчезновение Голдовского, — пояснил Алексей. — Говорит, что того захватили в плен какие-то неизвестные. Вернее, подозревает, что захватили…

— Это и ежу понятно, что кто-то его захватил, — вздохнул атаман и попросил:

— Ты его спроси, Алексей Дмитрич, может, он кого подозревает? Может, господин Голдовский ему рассказывал, что кто-то его преследует и по каким делам?

С грехом пополам Алексей перевел вопросы Шаньшина, но англичанин энергично затряс головой и развел руками. Дескать, чего не было, того не было…

— А если он сбежал по какой-то причине? Испугался чего-то и ночью тихонечко полозья смазал? — поинтересовался Иван.

— Fudge! — рассердился Корнуэлл. Он с трудом дождался, когда Алексей соберет в единое целое свой небогатый запас английских слов. Но его негодование подтвердило, что смысл вопросов Ивана «толмач]« донес правильно. — It's impossible! Mister Goldovsky is a victim! You must find him! He's imperilling now! Save my secretary! It frustrates my plans!

— Ну, включил фонтан! — недовольно процедил сквозь зубы Иван. — Что там у него?

— Говорит, что все твои домыслы — вздор! Не мог он сбежать! Считает, что Голдовский — жертва злого умысла и мы должны заняться его поисками. У него все планы рушатся по этой причине. — Алексей опять перевел то, что произнес англичанин, больше по смыслу, чем дословно.

— Что делать будем? — Шаньшин посмотрел на Ивана, потом перенес взгляд на небо. — Того гляди дождь еще сильнее зарядит, совсем никаких следов не останется.

— Давай-ка, Никита, отойдем на пару минут, поговорить надо, — Иван взял атамана за рукав. — Чую, что нам с Алексеем Дмитричем придется за это дело браться, а то пока урядника вызовете, много чего случиться может.

Они отошли в сторону, но так, чтобы держать в поле зрения весь лагерь. Корнуэлл остался на прежнем месте и принялся переговариваться с Глухарем и Ахматом, причем больше говорил сам и указывал плеткой то в сторону леса, то в сторону лагеря, а проводник и индус лишь кивали головами и переспрашивали крайне редко.

— Ну, что я тебе говорил? — Иван отвел взгляд от троицы и с торжеством посмотрел на Алексея. — Этот Глухарь и впрямь не тот, за кого себя выдает. И, похоже, совсем этого не скрывает. Смотри, как ловко с агликашкой объясняется, не чета тебе!

— Да он, кажется, и с индусами не менее ловко общается. — Алексей усмехнулся. — На каком языке, точно не знаю, но во дворе с Ахматом он разговаривал явно не по-английски.

Хотя, как знать, за несколько дней пути вполне можно выучить с десяток слов и простых фраз хоть на каком языке.

— Ну, это ты, брат, шалишь, — недоверчиво покачал головой Иван, — за три дня, что они сюда добирались, вряд ли чему научишься… — Он опять посмотрел в сторону Корнуэлла и его компании. — Нет, Алексей, хоть и не хочется, но придется этого типа брать за жабры. А вдруг именно с его легкой руки умыкнули Голдовского? Ведь помог же он Евпраксии ускользнуть из наших рук. И не он ли тот человек, кто специально проник в лагерь, чтобы расправиться с Голдовским?

— Так ты считаешь, что он на пару с Евпраксией караулил Голдовского в Североеланске? — поразился Алексей. — Но все же, что им мешало расправиться с Иннокентием Владимировичем раньше, не дожидаясь обоза? В городе он жил открыто, ходил на службу в музей пешком и явно никого не опасался.

— Думаю, вскоре мы это узнаем из первых уст от нашего старого знакомца. — Он кивнул в сторону Глухаря, который подошел ко второму проводнику и заговорил с ним, то и дело показывая на палатку Корнуэлла. — Похоже, тоже следствие ведет, — хмыкнул Вавилов, — только бы сам не смылся между делом. — Он повернулся к Шаньшину, который с самым тоскливым выражением лица молча прослушал диалог городских гостей до конца. — А теперь вопрос к тебе, Никита. Как ты понимаешь, пройти мимо подобной гнусности мы не сможем, поэтому дела отпускные на время отставим и приступим к служебным обязанностям. — Иван тяжело вздохнул, заметив, как помрачнел взгляд атамана. — Ты только не гневись раньше времени. После поймешь, это не горе твое, а счастье, что мы с Алексеем Дмитричем вовремя на месте преступления оказались. Мы его сейчас детально осмотрим, а ты пока вели нам коней оседлать. Чует мое сердце, что придется нам тайгу прочесывать, да еще, брр! — он поежился, — под дождем…

— Коней? — обрадовался Шаныпин. — Это мы мигом!

Я сам…

— Постой, не суетись, — перебил его Иван. — Пока мы с Алексеем Дмитричем будем своими делами заниматься, обдумай ответ на мой вопрос, Никита Матвеевич. И я тебя прошу, очень серьезно подумай, если решишь ответить на него не так, как следует. — Прищурившись, Вавилов жестко посмотрел на казака и быстро, словно выстрелил каждое слово, произнес:

— Кто такие ратники? И почему Евпраксия появилась вчера в станице?

Атаман побледнел. Желваки заходили у него на скулах.

Но Иван был неумолим.

— Лучше не виляй! Расскажи честно, где собака зарыта!

Для тебя лучше, если это преступление быстро раскроем, и моли бога, чтобы Голдовского нашли живым! По крайней мере, мы с Алексеем постараемся сделать все возможное, чтобы неприятностей для тебя было гораздо меньше, чем это может случиться.

Атаман махнул рукой. Лицо его осунулось и постарело.

Но на длинную тираду Ивана он ничего не ответил, лишь повернулся и медленно пошел в гору, где уже гарцевали в полной боевой готовности с десяток казаков во главе с Гаврюхой.

— Жалко мужика, — Иван проводил поникшую фигуру атамана взглядом, — но сколько можно на двух стульях сидеть? Думаю, пришла пора всю эту братию выводить на чистую воду! Я пока осмотрю лагерь, хотя наверняка это чертово племя затоптало все следы подчистую. — Он с тоской оглядел обширное пространство берега, занятое под лагерь экспедиции. — Знать бы, в каком направлении они уволокли Голдовского. Самое обидное, если будем искать в тайге, а они схоронили его здесь же, в станице, и ждут удобного момента, чтобы вывезти пленника без особых потуг. А самый удобный момент для них, если мы отправимся на поиски в тайгу.

— Вряд ли ратники спрятали его в станице, — усомнился Алексей, — тогда бы они не забирали мальчонку из бани.

Сам говоришь, он сильно покалечен. Лишний раз его не стали бы тревожить. А так, вернее всего, они ушли в тайгу, а Голдовского прихватили попутно… Только с какой целью?

Может, действительно выведать что-то хотят?

— Соображаешь ты быстро и правильно, — Иван одобрительно хлопнул его по плечу, — только чует мое вконец истерзанное сердце, что Голдовского украли с весьма дурными намерениями, иначе не настучали бы агликашке по голове.

Очень сильно рисковали, спешили, а это говорит об одном: они расправятся с ним, и в ближайшее время.

— А, может, узнают у него все, что надо, и отпустят? — предположил Алексей, сам не слишком веря в свои предположения.

— Нет, не отпустят. — Иван быстрым шагом направился к лагерю, на ходу поясняя свою версию преступления. — Скорее всего, именно Голдовский прикончил бабок, или их убил кто-то другой, но по его наводке. Определенно ратники про то узнали и решили его примерно наказать, но прежде выяснят, кто истинный убийца и вор и в чьи руки эти книги попали. Наверняка ведь не только Чурбанов древностями интересуется.

Они подошли к лагерю, и Иван строго посмотрел на Алексея.

— Карточка агента у тебя с собой? — Ив ответ на его кивок тяжело вздохнул:

— Эх, грехи наши тяжкие! — потом, перекрестившись, добавил:

— И служба собачья!

Высокий, косая сажень в плечах, индус перегородил им дорогу, выставив перед собой винтовку как шлагбаум. Но Иван ткнул ему под нос карточку агента и повелительно произнес:

— Пропустить! Русская полиция!

Индус с готовностью отступил в сторону и подобострастно закивал головой:

— Russian policy! Russian policy! Welcome! You are welcome…[31].

Глава 15

— Всегда пытаюсь быть вежливым, когда работаю с чужестранцами, но эти паскудники у меня уже всю кровь выпили! — проворчал Иван, вглядываясь в то месиво, в которое превратилась поляна после дождя. Индусы сновали по ней взад-вперед все утро, нисколько не заботясь о том, чтобы не затоптать следы, если они были. В отличие от Корнуэлла исчезновение переводчика их перестало волновать, как только они услышали слово «полиция». Они предпочитали заниматься своими делами: стаскивали в одно место тюки, поили лошадей, проверяли подпруги, но палатки пока не разбирали.

Оба проводника заняты были не меньше, но все ж успевали бросать косые взгляды в сторону Алексея и Вавилова, которые прежде всего осмотрели злополучную палатку изнутри, затем обошли ее снаружи, но так ничего и не нашли. Правда, они не слишком надеялись на удачу: земля у задней стенки палатки, зиявшей крестообразным разрезом, сквозь который вытащили Голдовского, была истоптана не меньше, чем везде.

Вероятно, здесь отметились все участники экспедиции, и не единожды.

Иван вздохнул, пробормотал что-то явно нелестное в адрес бестолковых басурман и направился к входу в палатку. Сэр Корнуэлл сидел внутри, а чернобородый Ахмат накрывал стол к завтраку. Даже в этой, весьма неприятной ситуации англичанин не менял своих привычек. Иван с удивлением посмотрел на армейскую миску с овсянкой, которую Ахмат поставил перед ним, затем перевел взгляд на Корнуэлла. Тот улыбнулся и пояснил по-английски, а Алексей перевел, как мог:

— Лучший завтрак для джентльмена — овсяная каша.

— Да уж, — расплылся в ответной улыбке Иван и с явным намеком на лошадиную челюсть Корнуэлла заметил:

— Поешь столько овса, зубы точно как у жеребца вырастут!

— Джеребтса? — удивился Корнуэлл. — Что есть «джеребтса»?

— Господин Вавилов согласен с вами и говорит, что силы после овсяной каши, как… — Алексей напрягся, пытаясь вспомнить, как по-английски «жеребец». Не вспомнил, и перевел его как «father-horse»[32]. Англичанин посмотрел на него с изумлением, но переспрашивать больше не стал. А «переводчик» показал Ивану из-за спины кулак и многозначительно насупил брови.

В дополнение к овсянке им пришлось съесть по одному сваренному всмятку куриному яйцу и выпить по крошечной чашечке кофе с деревенскими сливками. Алексею вдруг вспомнилась высокая, щедро политая топленым маслом стопка блинов, которые в доме атамана подавали с медом, сметаной, икрой, вареньем — на выбор, что душа пожелает, да еще сожалели, когда гости отвалились от стола после первого десятка блинов. В семействе Шаньшиных это считалось за разминку.

Но отказываться от английского угощения не имело смысла, и они позавтракали с хозяином. Только те полчаса, которые они провели за столом сэра Корнуэлла, Алексею показались бесконечными. Иван, вспомнив о своих обетах быть вежливым с иностранцами, принялся рассуждать об особенностях английского и русского характера. При этом он изъяснялся столь витиевато и изысканно, что Алексей не раз за это время пожалел, что нет рядом палача, который прищемил бы язык Вавилову своими щипцами или вздернул не в меру болтливого приятеля на дыбу… Но об этом он мог только мечтать и еще надеяться, что завтрак когда-нибудь кончится. легче! Близнецы здесь у себя дома, а дома, как известно, и стены помогают. Втайне Алексей уже сомневался, правильно ли они поступили, заявив о своей службе в полиции, и не закончится ли их вмешательство полнейшим конфузом.

Близнецы пристроились на камнях между двух валунов.

Заметить их со стороны было трудно, но обзор они себе обеспечили прямо-таки замечательный.

— Ходи сюда, — махнул рукой Сашка и прихлопнул ладонью по одному из камней. — Сидайте. Разговор есть. — Он стремился быть по-взрослому серьезным, но веселые чертики прыгали у него в глазах, а Шурка, тот вовсе едва сдерживал себя, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

— Ну что, братцы-лазутчики, выполнили задание? — спросил Иван, опускаясь на камни, и усмехнулся. Нетерпение так и перло из мальчишек. — Говорите уже, вижу, что не терпится.

— Дядька Иван, — Сашка зыркнул глазами по сторонам, затем, склонив голову к Ивану, торопливо зашептал:

— Мы видели, как эти, — кивнул он в сторону леса, — уволокли дядьку в очках. Они его в попону закутали. Четверо их было. — Мальчишка перекрестился и с испугом посмотрел в сторону лесной чащи, темнеющей за их спинами. — Его за Шихан поволокли.

— Кто поволок? Говори, не бойся! — Иван положил руку мальчишке на плечо. — Здесь никто не услышит.

— Не могу больше, — понурился Сашка. — Они все слышат. Узнают, ни мне, ни Шурке не жить. — Он посмотрел на брата. Тот сидел нахохлившись, словно воробей под застрехой, но глаза его смотрели с любопытством.

— Ну что ты на самом деле? — огорчился Иван. — Что ты, как девка, от куста шарахаешься? Кто тебя здесь услышит?

Говори! У нас вон какие пушки! Отобьемся! — Он вытащил из внутреннего кармана револьвер и показал казачатам. — Расскажете все как на духу, пострелять дам.

— А не брешешь? — Сашка нервно облизал губы и покосился на лес. — И побожись, что бате не скажешь, что мы с Шуркой всю ночь в засаде пролежали.

— Ей-богу, братцы, не сдам, — Иван перекрестился.

Сашка посмотрел на Алексея, и тот тоже перекрестился и поклялся, что ни единым словом не выдаст, даже не заикнется о ночных похождениях близнецов.

— Оне уже под утро появились, — начал рассказывать Сашка. — В лагере все заснули, даже сторожа. Мы только хотели к палатке подползти, слышим, на другом берегу лошадь фыркнула. Потом смотрим, через реку плывет кто-то.

Вода светлая, хорошо видно. — Он опять оглянулся на деревья. — На берег вылезли два человека, и два еще от леса прокрались. Все в черном, как те… — кивнул он в сторону гор, видимо, не решившись произнести запретное слово. — За палатку шмыгнули, мы сперва даже не поняли зачем… Подползли совсем близко…

— Что значит близко? — перебил его Алексей. — Где вы на самом деле лежали?

— В канавке, — понурился казачок, — мы ж не знали, что они за этим, который в очках, придут…

— Ничего себе! — Иван покрутил в изумлении головой. — Вы ж у них под самым носом отирались. А если б они вас обнаружили?

— Если не считается, — подал голос Шурка, — мы сверху ветками прикрылись, словно там кусты такие…

— А если б они надумали по этим кустам пройтись, дурья твоя башка, да на тебя вдруг наступили? — рассердился Иван. — Я разве просил вас к палатке подбираться?

Близнецы переглянулись и пожали плечами. Взгляд их был столь чист и наивен и мог бы убедить кого угодно, что перед ним воистину пара ангелов небесных, но только не Ивана.

— Ладно, хватит языком болтать! — Он рубанул ладонью воздух. — Быстро, четко, без лишних подробностей расскажите обо всем по порядку. Что произошло после того, как пришельцы подкрались к палатке и исчезли за ней.

— Все было тихо, — пояснил Сашка. — Мы уж думали, что они просто прошли через лагерь в станицу, потом смотрим: кого-то в белом вывели и сразу же его на землю повалили и попоной накрыли. Мужик этот поначалу вырывался, мычал что-то, потом оне, кажись, его ударили, он и замолчал. И когда его в попоне несли, не шевелился.

— Может, они убили его? — поинтересовался Алексей.

— Не-а, — вылез Шурка. — Оне рядом с моей головой прошли. Я слышал, как один прошептал: «Задохнется…», а второй ему ответил: «Не успеет! Я еще его поспрашать должон…» И дальше его поволокли.

— А с чего вы взяли, что поволокли его за Шихан? Кстати, что это такое? — спросил Иван.

— Да гора это, версты за две в стороне от Пожарских озер, — охотно пояснил Шурка. — Одна среди тайги торчит, как кукиш. — И он показал, как именно торчит гора, изобразив известную всем фигуру с устремленным вверх большим пальцем.

— Что ж, эти за Шиханом и проживают? — справился Иван.

— Про то я, дядька Иван, не знаю, — пожал плечами Сашка, — и никто не знает. За Шихан нам хода нет, а кто туда даже нечаянно попадет, сроду назад не вертается.

— Говоришь, у Пожарских озер? — уточнил Иван. — Как же мы туда попадем, если, говоришь, за Шихан никому хода нет?

— Так мы же на Семеновское пойдем, — вылез из-за спины брата Шурка. — А Шихан дальше, за Тарасуком. Это тоже озеро, но оно мертвое, в нем рыбы отродясь не водилось.

— Семеновское, Тарасук, Шихан… — вздохнул Иван и посмотрел на Алексея. — По правде, я уже запутался, где тут гора, где озеро. Сам черт ногу сломит в этих названиях!

— А почему этих людей ратниками прозвали? — спросил Алексей. — Ратники, значит, воины. С кем они воюют, если не секрет?

Близнецы опять переглянулись.

— Просто нам неведомо, — ответил Сашка и отвел взгляд. — Не спрашивайте больше, дядька Лексей. Батя узнает, засечет плетью до смерти. Нельзя про них вслух говорить, а то горе какое случится. — Он с тоской посмотрел на сыщиков. — Мы и так уже сколь наговорили, верно, быть беде…

— Не бойтесь, братцы, — попытался их успокоить Иван. — Большей беды уже не случится… — И повернулся к Алексею:

— Давай возвращаться. Я думаю все-таки прочесать лес. — Он кивнул близнецам и пожал им по очереди руки:

— Спасибо вам, казачки! Очень нам помогли сегодня.

А теперь галопом до хаты, пока мать не хватилась. И вправду, если прознает, что дома не ночевали, тогда не только вам, но и нам головы не сносить.

Близнецы стремглав бросились к опушке, а Иван, выбрав камень в тени, присел на него и снял с головы фуражку. Вытер лоб носовым платком и уставился на Алексея:

— Чего стоишь? В ногах правды нет!

Тот опустился на соседний камень почти одновременно с выстрелом, который ударил из темной глубины таежной чащи.

Крупным горохом рассыпалось эхо, а пуля выбила целый сноп искр из валуна, возле которого только что стоял Алексей. Не пригнись он в это время, пуля размозжила бы ему голову, потому что стреляли жаканом, обрезком свинца. Обычно с ним идут на медведя или сохатого, но здесь пульнули в человека.

И не для того, конечно, чтобы отбить у них охоту шастать по тайге…

Сыщики юркнули за камни. Некоторое время они лежали, изготовившись к ответной стрельбе, и настороженно оглядывали окружавшие их дебри. Всполошившиеся сороки наконец-то угомонились, и в лесу вновь воцарилась тишина. Из чащи на них наносило запахами молодой зелени, разогретой смолы и муравьиного спирта. Крупные рыжие муравьи сновали по камням, один или два забрались Алексею под рубаху. Было щекотно, он попытался избавиться от них, неловко пошевелился, и Иван сердито зашипел на него:

— Лежи тихо! Они наверняка еще здесь!

Но стрелявший не выдавал себя ни звуком, ни движением.

— И Иван не выдержал. Шепотом приказал Алексею прикрывать его и ящерицей скользнул между камнями. Успевшие разрастись кусты медвежьей дудки и широкие резные листья набравшего цвет борца хорошо укрывали его щуплое тело.

Ловкости ему тоже было не занимать, поэтому Алексей даже засомневался вначале, ползет ли Иван к цели или опять притаился где-нибудь неподалеку в укрытии, выслеживая их незримого врага с точки, более удобной для наблюдения.

Сам же он внимательно осмотрел то место, куда, по его предположению, должна была упасть пуля, ударившая в камень. И вскоре обнаружил в траве тот самый сплющенный кусочек свинца, который позволил им считать, что за ними охотились, как на зверя, и пулю выбирали наверняка. И, замешкайся он на доли секунды, непременно лежал бы сейчас под соседним валуном с пробитой головой…

Во рту пересохло, в висках стучало от напряжения. Впервые смерть прошла столь близко от него, и он пожалел, что фляжка Ивана осталась на сеновале. Пары глотков водки — вот чего ему сейчас недоставало!

Алексей прислушался. Иван уполз и словно сгинул среди камней и травы. В Алексее нарастало беспокойство. Вавилов, конечно, сыщик бывалый, и в городе равный ему по смелости и ловкости вряд ли отыщется. Но тут все было по-другому.

Тайга жила по своим обычаям и законам, и чужаков не слишком привечала. А они были здесь чужие. И не зря его слегка потряхивает от тревожных предчувствий. Что там с Иваном?

Почему не возвращается? Кабы чего не приключилось.

Он прокрутил пальцами барабан револьвера, проверяя, все ли патроны на месте. Затем внимательно всмотрелся в чащу молодого ельника. Предположительно оттуда раздался выстрел, который чуть не отправил его к праотцам. Там, наверное, находился сейчас Иван. Конечно, если никто не помешал ему благополучно добраться до места предполагаемой засады.

Вокруг по-прежнему стояла тишина. На самом деле Алексей просто не воспринимал не интересовавшие его звуки: стрекот кузнечиков, шелест трав, гудение оводов над головой, журчание воды в ручье, что протекал в каком-то десятке шагов от него. Его слух и зрение улавливали лишь те звуки и движения, которые мог бы издать человек, будь то Иван или неизвестный стрелок…

Он был настолько напряжен, что едва не спустил курок, когда в паре саженей от него взметнулась вдруг из травы фигура человека.

— А чтоб тебя! — выругался он, пообещав себе непременно надрать уши негоднику. — Ты что под пули лезешь? — прошептал он сердито, когда Сашка, низко пригнувшись, миновал открытое пространство перед его укрытием и приземлился рядом с ним среди камней. — Зачем вернулся? — спросил он не менее сердито и уточнил:

— Где Шурка?

— Шурку я до хаты услал, чтоб мамка не сердилась. А я, как выстрел услыхал, до вас помчался. Неужто, думал, постреляли вас?

— Одной пулей? — усмехнулся Алексей.

— Да что там пулей, — махнул рукой мальчишка, — оне стрелой в кольцо попадают. Верно, не они в вас стреляли, — кивнул он в сторону леса, — кто-то другой. Оне пули редко тратят.

— Ну, спасибо, успокоил! — усмехнулся Алексей и без всякого перехода спросил:

— Сашка, скажи, что за мальчика в вашей бане прятали?

— То я не знаю, — казачонок насупился и едва слышно произнес:

— Батя прибьет, если прознает что! — Он поднял умоляющий взгляд на Алексея. — Не пытайте меня за ради бога! Не могу я вам сказать!

— Сашка… — опять начал было Алексей.

Но мальчишка не дал ему договорить. Он приложил ладонь к уху и радостно возвестил:

— Дядька Иван возвращается…

И правда, через несколько мгновений из травы показалась голова Ивана.

— Ну что? — бросился к нему Алексей.

Тот с досадой махнул рукой:

— Угонишься за ними, как же. Стрельнули, и наутек!

— Вот приятель наш, — Алексей посмотрел на Сашку, — заявляет, что ратники обычно пули берегут. Им проще из лука пристрелить! И шума меньше!

Иван пожал плечами и с сомнением посмотрел на Алексея, потом перевел взгляд на Сашку.

— Кому ж еще понадобилось в нас стрелять? Этим басурманам? — кивнул в сторону лагеря Иван. — Но их винтовочки ни с чем не спутаешь. Тут же жахнули из берданы! Пулю нашел? — посмотрел он на Алексея.

Алексей молча протянул ему то, что четверть часа назад чуть не размозжило ему голову.

— Нда! — протянул Иван задумчиво. — Крепко мы кого-то, Алешка, разозлили, очень крепко! — Он повернулся к Сашке. — Ты давай-ка, братец, беги в станицу! Скажи бате, что дядька Иван велел на эту поляну выдвигаться. Только пусть со своими казачками поторопится, а то солнце скоро за полдень перевалит, а они все чухаются. Все равно ж теперь от облавы не отвертятся.

Сашка с готовностью кивнул в ответ и, мелькая пятками, быстро взбежал на ближний увал и скрылся за ним.

Сыщики проводили его взглядом.

— А тебе не кажется, что атаман намеренно тянет время? — спросил Алексей.

Иван не ответил. Он как раз нашел удобное место среди камней. Огромные валуны защищали сверху и со спины, но зато хорошо был виден увал, где только что скрылся Сашка и откуда должны появиться казаки во главе с Шаньшиным. Иван опустился на траву, Алексей пристроился рядом.

Вокруг было тихо. Все живое пыталось укрыться от жары в глубине таежной чащи. Маралы и косули поднимались в горах до самых снежников, где не свирепствовал гнус, а альпийские луга манили сочным разнотравьем. Лишь жадные пауты и деловитые стрекозы бороздили воздух в поисках добычи, да журчала вода в ручье, но все более и более лениво, ленивее даже шелеста ветра, который вскоре совсем затих, притаился, видно, в густых кронах столетних кедров, окруживших тесной стеной поляну, на которой заняли позицию Алексей и Иван.

Алексей прислушался. Со стороны станицы тоже не доносилось ни звука: ни ржания лошадей, ни разговоров верховых…

И он решил повторить свой вопрос. Но не успел. Теперь уже Иван слегка приподнялся со своего места и с досадой, сквозь зубы произнес:

— Ну, Никита! Ну, дает! Точно наскребет себе на шею неприятностей! — Он приподнялся на колени и вытянул шею, тщетно пытаясь рассмотреть среди деревьев хоть какое-то движение.

И в это мгновение над камнями огромной стрекозой скользнула стрела и вонзилась в ствол кедра-подростка, прикрывавшего их схоронку от постороннего взгляда. Иван с размаху опустился задом на камни, охнул сердито, а Алексей протянул руку, вырвал стрелу и с недоумением уставился на нее. Она была совершенно черной, даже оперение ее явно было заимствовано у вороны или галки, в подобных тонкостях Алексей не разбирался.

— А вот тебе привет уже от ратников! — расплылся в радостной улыбке Иван. — Вот это по-ихнему! А то жаканом башку продырявить! Кто-то сильно лопухнулся, когда нас в первый раз решил напугать! Только мы те жаканы в известном месте видали, а вот эта штука построже будет! — Он взял из рук Алексея стрелу и тщательно оглядел ее, даже оперение подергал, как будто это было столь важно, отвалится оно или нет. Оказывается, не напрасно подергал. Оперение отвалилось, а Иван удовлетворенно хмыкнул:

— Стрела-то не боевая, Алеша, да и наконечник у нее против нас слабоват. Разве что поцарапает… Сдается мне, ее для того и выпустили, чтобы нас предупредить. Черная? Что значит черная? Наверняка смертью угрожают, мерзавцы. — Он повернулся в сторону чащи и весело прокричал:

— А все равно не уйдем!

И тут же вторая стрела просвистела над его ухом и вонзилось в то самое место, откуда они только что выдернули первую. Она была почти точной копией своей предшественницы, только наконечник у нее был боевой, кованый.

— Ишь, не понравилось! — проворчал Иван и улегся животом на камни, выставив перед собой револьвер. Дождался, когда Алексей займет позицию рядом, и опять прокричал в сторону леса:

— Чего прячетесь? Выходи на честный бой!

Посмотрим, кто кого!

И тогда третья стрела вонзилась аккурат на вершок выше второй. Она тоже была черной, и лишь оперение у нее было алым, словно его только что окунули в теплую еще кровь…

Глава 16

Иван разложил все три стрелы перед собой на камне и озадаченно хмыкнул:

— Приветливые, однако, ребята! Вполне ведь могли в спину ударить, нет, честь по чести предупреждают, дескать, не суйте свой нос куда не следует. Вежливые, поганцы!

— Вернее всего, не желают связываться с полицией. Местных они давно уже в узде держат, — не согласился с ним Алексей, — и прекрасно понимают, стоит им укокошить двух полицейских, из города такую пропасть народа нагонят… Вот и пытаются решить дела почти полюбовно. Авось выгорит нас напугать.

— Авось! — скривился Иван. — Еще зачтется им это «авось» и все синяки, — он хлопнул себя по ягодице, — что на заднице проявятся. Я бы мог отступить, но этими стрелами они меня окончательно рассердили. И Голдовского я отыщу, живым или мертвым, но отыщу!

— Мы отыщем, — поправил его Алексей.

И Иван повторил, как эхо:

— Мы отыщем! — Он поднялся во весь рост, демонстративно переломил все три стрелы о колено и отбросил в сторону, как мусор.

— С ума сошел! — прошипел на него Алексей. — Это ж улики!

— Улики чего? — усмехнулся Иван. — Того, как мы чуть в штаны не наделали от страха? Но лично я никого и ничего не боюсь! Пусть меня боятся! А что касается этого барахла, — кивнул он в сторону обломков, — думаю, за этой ордой не заржавеет. Накидают их нам, как дров из поленницы.

Алексей глянул на часы. Прошло уже полчаса, как исчез Сашка, а казаки не появлялись. Иван вопросительно посмотрел на него, и Алексей развел руками.

— Ладно, бог с ними, с ратниками, будет время, и до них доберемся, — пробурчал Иван. — А сейчас давай возвращаться в станицу. Надо выяснять, почему казачки не горят желанием отыскать Голдовского. Возможно, знают что-то. Вот это что-то и нужно у них вытянуть, даже если придется тащить клещами… — Он спрятал револьвер в специальный карман тужурки, натянул картуз потуже на голову и приказал:

— Давай бегом, а то, похоже, они обрадовались, что мы в тайге застряли. Наверняка Никишка все свои грехи подчистил, пока мы здесь прохлаждались. — И помотал головой, как замученная слепнями лошадь. — Но каков стервец оказался, а? — Потом не дожидаясь ответа, первым устремился к увалу.

По правде, Алексей изрядно понервничал, пока они выбирались из леса. Конечно, он старался не показать вида и всячески сдерживал себя, чтобы не оглядываться на каждый шорох. Но, как назло, то и дело валились вокруг сухие шишки, с шумом взлетали из кустов рябчики, с треском ломались под ногами сучки, отчего он всякий раз невольно вздрагивал и виновато посматривал на Ивана. Вавилов же пробирался сквозь лес столь же быстро и деловито, словно шел давно знакомым городским проходным двором, где все изведано чуть ли не на ощупь, вплоть до количества веток на чахлом кусте сирени у входа в дворницкую. Казалось, он ни на что не обращал внимания, но стоило Алексею застыть на мгновение у коровьей лепешки, тут же остановился и заспешил к приятелю.

— Ну, что там?

— Смотри, — склонился над ней Алексей, — сама корова, видно, прогулялась дня два назад, а тот, кто в нее наступил, — час назад, а то и меньше.

Иван присел на корточки и веточкой потрогал края следа, отпечатавшегося на коровьей лепешке, и снизу вверх посмотрел на Алексея.

— А сапог-то казачий. С новыми подковками. Ишь, как хорошо отпечатались! — Он той же веточкой измерил длину, ширину и глубина следа и, довольно улыбаясь, пояснил:

— Добрый казачок побывал. Не иначе Гаврила, а то и сам Никита. И, наверное, за нами следили.

— С чего ты взял? — опешил Алексей. — Зачем им за нами следить? Скорее это ратники, чем казаки!

— На поперечных воду возят, — усмехнулся Иван. — Ты что ж, мне не веришь? Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Нет, но… — Алексей пожал плечами, — как-то не вяжется…

— Ладно, гляди, — Иван жестом предложил ему присесть рядом на корточки. — У ратников сапоги мягкие, без каблуков. А здесь на жесткую колодку сшиты, под шпоры, и с каблуком. И подковы… Я такие у Гаврюхи заметил, когда его одежку еще в Североеланске забирали на катране. А потом я его сапоги внимательно оглядел, уже после того, как они мальчонку в баню поместили. На грядках все ж какие-никакие следы остались. Вот я и проверил, какие из них принадлежали Гаврюхе.

— По-твоему, он побывал здесь недавно? А ты не ошибаешься?

— Я тебе удивляюсь, — уставился на него Иван, — а кого ж еще Никита мог снарядить за нами проследить? Самому вроде не солидно, а кому он, кроме себя, больше всего доверяет?

Ясно, Гаврюхе! Но откуда ж ему было знать, что нас с тобой на это самое дерьмо нелегкая вынесет? — Он поднялся на ноги, огляделся по сторонам. — Наверняка уже, шельмец, донес и про стрелы, и про то, что мы возвращаемся.

— А Сашка? Сашку они тоже использовали?

— Нет, малец тут ни при чем! Сашка по своей воле нам помогал. И, возможно, не зря на выстрел кинулся.

— Ты… полагаешь? — поразился Алексей.

— Не полагаю, а лишь предполагаю, — поправил Иван и, посмотрев на слегка помутневшее небо, заторопил Алексея:

— Пошли, пошли, не дай бог, погода испортится.

Минут через десять они выбрались на опушку, но лагерь Корнуэлла обогнули стороной, отметив для себя, что палатки уже убраны, а лошади завьючены. Корнуэлла, чернобородого Ахмата и Глухаря в лагере не наблюдалось. Предоставленные сами себе, индусы бродили по лагерю, а двое или трое сидели на берегу, опустив босые ноги в воду.

Казаки, которых привел с собой поутру Гаврила, тоже исчезли и обнаружились лишь у станичного правления. Кони стояли у коновязи, а станичники сидели на длинном бревне, истертом до блеска многочисленными казачьими задницами.

Они смолили цигарки и трубки и вяло переговаривались. Ни Гаврилы, ни самого Никиты среди них не было. При виде Алексея и Ивана станичники несколько оживились. Но внимание городских сыщиков переключилось уже на подводы, стоявшие рядом с крыльцом. На одной из них валялась попона, покрытая бурыми пятнами, похожими на кровь.

Они подошли ближе, и Иван выругался себе под нос.

В крови была даже солома на дне телеги, а борта и колеса — в ржавых подтеках.

Иван выразительно посмотрел на Алексея, и оба, не сговариваясь, оглянулись на казаков. Вытянув шеи, те с любопытством взирали на полицейских.

— Что? Голдовского привезли? — спросил Иван и уточнил:

— Того переводчика, что украли ночью!

— Его, его, — закивали казаки и поднялись с бревна.

Они окружили кольцом Ивана и Алексея, и один из них, самый старший по возрасту, степенно пояснил, тыча мундштуком трубки в сторону телеги:

— Только что доставили. Его хохлы с Полтавки нашли на дальних делянах за Кызыром. Они там лес корчевали под картошку. В кедровниках, вишь, картошка шибко вкусная родится.

— Живой?

— Откель, Иван Лександрыч? — удивился казак. — Крови вишь сколько? Больше, чем с телка!

— Да уж! — Иван приподнял попону за край, оглядел ее и бросил на прежнее место. И спросил:

— Где атаман?

— В правлении все, — ответил казак. — И хохлы там же. Вместе с Миколой, старостой ихним. И эти, басурманцы…

В этот момент распахнулись створки окна, и Шаньшин высунулся наружу.

— Слава богу, вернулись! А то я собрался за вами казачков посылать. Уж не заплутали ли где, думал!

— Долго ж ты собирался, — не сдержался и съязвил Иван. Они вошли в правление, и острый глаз Вавилова тут же ухватил и Гаврилу, и трех лохматых мужиков. Самый крупный из них в довольно чистом армяке, вероятно, и был Микола Перетятько — староста соседней Полтавки. Корнуэлл сидел рядом с атаманом. Выглядел он встревоженным и на приветствие сыщиков ответил лишь кивком головы. Глухарь и Ахмат Пристроились прямо на полу у порога…

Алексей сел на лавку рядом с Гаврилой, а Иван подошел к столу атамана. Никита Матвеевич был крайне расстроен.

— Гляди, Иван Лександрыч, — кивнул он на лежащее прямо на полу тело. Оно было закрыто простыней, которая лишь по краям оставалась белой, настолько пропиталась кровью. — Вот привезли!

Шаньшин поднял простыню за край. Корнуэлл сморщился и отвернулся. Алексей в изумлении поднялся на ноги. Такое он видел впервые. Тело Голдовского напоминало муляж в зале анатомического музея. Тот самый, который должен наглядно показывать строение мышц… С переводчика, похоже, содрали кожу, ударила в голову первая мысль. Тошнота подступила к горлу сильнее даже, чем в прошлом году, когда он доставал из бурелома в Тесинске растерзанные медведем трупы преступников. Но он сумел справиться со спазмом и даже не закашлялся.

— Вон оно что! — произнес Иван задумчиво и склонился над трупом. — Я про такое слышал! Эх, Иннокентий Владимирович, Иннокентий Владимирович, разве ж ведали вы, какую лютую смерть примете?! — произнес он укоризненно и посмотрел на Полякова. — Алексей, подойди! Надо будет протоколом оформить осмотр трупа. Думаю, даже фельдшера не придется приглашать, чтобы установить причину смерти.

Давай, занимайся, — он хлопнул Алексея по плечу, — а я опрошу хуторян. — Он повернулся к Миколе:

— Ну, кто первый?

— Его собаки обнаружили! — пояснил угрюмо Перетятько. — Мы их завсегда вперед подвод пускаем, чтоб зверь ушел, если что! А тут только Кызыр перевалили, они такой рев подняли, да еще с подвывом, что мы даже не поняли, кого держат-то? Ружьишки подхватили, и в тайгу. А он вот тебе, на березе висит. За руки и ноги его привязали. — Староста перекрестился. — Что твой кусок мяса. На спине только кожи и осталось с ладонь, не больше. — Он поднял глаза от тела, лежащего на полу. — Это что ж деется? Так они всякого приговорят…

— Никита Матвеевич, где я тут могу свидетелей опросить? — прервал его тираду Иван. — И желательно, чтобы никто нам не мешал!

— А в канцелярию пройдите, — Шаньшин распахнул дверь в соседнюю комнату. — Там и чернила, и бумагу найдете. Опрашивайте, сколько душа пожелает.

— Староста — со мной, остальные дожидаются, пока не позову, — приказал Иван мужикам, которые покорно закивали головами и проводили их испуганными взглядами, словно уже наперед определили себе место в арестантской.

На пороге Иван оглянулся.

— Никита Матвеевич, казаков отпусти, а сам останься.

Англичанина предупреди, чтобы из станицы до тех пор ни ногой, пока все до конца не опишем. И ты, Гаврила, не уходи.

Разговор есть. — Он прошелся быстрым взглядом по фигуре молодого урядника и скрылся за дверью канцелярии.

Алексей склонился над трупом. То, что ему показалось поначалу грязью, на самом деле было мошкой, прилипшей к окровавленному телу.

— Надо же, сколько ее! — посмотрел он на атамана. — Выходит, даже у мертвого кровь сосут?

— Оне его не сосут, Лексей Дмитрич, — усмехнулся Гаврила, — оне его сожрали!

— Как это сожрали? — поразился Алексей. — Такая мелочь?

— Мелочь, а жадная! — вздохнул атаман. — Мужики вон рассказывали, что он весь, как под шубой, был, так мошка обсела. Часа четыре он, видно, голяком висел, да ему и двух бы хватило. Шкура-то у него тонкая, городская…

— Постой, постой, — Алексей помотал головой, будто это могло прояснить положение. — Объясните наконец, что произошло с Голдовским? И почему вы так уверены, что это он? — Он с сомнением посмотрел на изъеденное, безобразно раздутое лицо трупа, слипшиеся от крови волосы. Понять, какого они цвета, было невозможно, разве что голову помыть?

Атаман молча положил на стол очки. Их стекла и оправа тоже были в крови, но они были явно те самые, с круглыми стеклами, которые Алексей лично видел на Голдовском еще в Североеланске. Крыть было нечем… Перед ним лежал окровавленный труп человека, принявший самую лютую смерть, с которой Алексею когда-либо приходилось сталкиваться.

— Все-таки поясните мне, что произошло на самом деле? — попросил он и опустил простыню на то, что несколько часов назад было мужским лицом.

— А что объяснять, — махнул рукой атаман, — тут испокон веку такое творится. В последнее время, правда, редко… — Он вздохнул и перекрестился на образ Николая-угодника, висевший в переднем углу. — Раздевают догола, если хотят с кем расправиться, и привязывают к дереву. Мошка прилипает сразу. Рот у этого, — кивнул он на труп, — тряпкой забили, чтобы криков не слышно было, а так человек, говорят, почище сохатого на реву голосит. Мало кто больше часа выдерживает.

От боли сердце заходится. Да и сам посуди, Лексей Дмитрич, собака за ногу хватит, и то заблажишь дурниной, а тут заживо кожу грызут… Мошка — тварь зловредная! Цапнет раз, ранка с неделю не заживает, а чешется как! Страсть прямо!

Алексей недоверчиво покачал головой.

— Не может быть! Она ж, как мак, мелкая?

— А ты, мил-человек, перед дождем в тайгу сунься, — подал голос один из мужиков, — только накомарник не надевай. Посмотришь тогда…

— Пока стрекоза на крыло не поднимется, спасу от нее нет, — чинно добавил второй, — лишь к середине лета полегчает, и только в сентябре исчезнет насовсем.

Сэр Корнуэлл поднялся со своего места. Щеку его подергивал нервный тик, но все-таки он держался молодцом и, вполне спокойно извинившись, объяснил, что ему нужно уходить. Караван готов отправиться в путь…

— Нет, ваша экспедиция останется в станице до особых распоряжений, — сказал Алексей по-английски и кивнул на дверь канцелярии. — Некоторые формальности, сами понимаете, но завтра, я думаю, мы вам разрешим с утра отправиться по вашему маршруту.

— О да, конечно, — словно гусак, закивал головой англичанин, — конечно, нет проблем! — Он склонил голову перед атаманом, затем кивнул Алексею и покинул станичное правление в сопровождении своей верной стражи, которая за все это время не заявила о себе ни единым словом.

— Никита Матвеевич, — Иван появился на пороге канцелярии, за ним виднелось красное и потное лицо Перетятьки.

Видно, шевелить мозгами в разговоре с полицейским оказалось гораздо тяжелее, чем корчевать пни на своем участке, — распорядись насчет трупа. Надо отправить его в губернию, а пока определи его в ледник, если таковский имеется.

— Имеется, — вздохнул Шаньшин, — у меня на рыбозаводе. — И справился:

— Долго ему лежать?

— Пока не получим распоряжений от начальства, — пояснил Иван. — Если нет родственников, возможно, позволят здесь похоронить. — Он смерил взглядом мужиков, потом повернулся к старосте:

— Ладно, с вами все понятно! Езжайте домой, но далеко не отлучайтесь из деревни, вдруг еще какие вопросы появятся.

— Да мы ничего… Да мы завсегда… — Перетятько вытер ладонью пот со лба и приказал мужикам:

— Поехали! — и поклонился Ивану. — Храни вас бог, Иван Лександрыч! А то мы сперва всполошились, вдруг не поверят…

— Что ж не поверить, поверим, — заметил глубокомысленно Вавилов, проводил взглядом хохлов и взял из рук Алексея несколько исписанных листков бумаги — протокол осмотра тела, пробежался по нему глазами, крякнул многозначительно и посмотрел на Шаньшина. — А теперь побеседуем с тобой, Никита Матвеевич, и с тобой, Гаврила Никитович!

Гаврила подошел и сел рядом с отцом, а Иван опустился на соседний с Алексеем стул. Теперь они сидели друг против друга — хозяева и гости, два сыщика и два подозреваемых, если не в убийстве или в соучастии, то в укрытии некоторых важных обстоятельств, которые могли бы предотвратить это преступление…

Иван заявил об этом прямо, без обиняков, отчего Гаврила опустил глаза в пол, а Шаньшин побагровел.

— В чем ты нас подозревать, Иван Лександрыч? — произнес он с вызовом. — Государеву службу мы исправно несем! Только награды имеем, ни в чем скверном отродясь замешаны не были!

— Никита, я тебя безмерно уважаю. — Иван смотрел атаману прямо в глаза, и тот не выдержал, отвел взгляд. А Вавилов продолжал:

— Неужто я бы приехал к тебе погостить, если б знал, что ты негодяй?

Отец и сын молчали.

— Ты вот скажи мне, Гаврила, — обратил Иван свой взор на Шаньшина-младшего, — где ты сегодня сподобился в коровье дерьмо залезть? Глянь на сапоге…

Гаврила с недоумением уставился на Вавилова.

— А я почем знаю?

— Почем? — передразнил его Иван. — А мы вот с Алексеем Дмитричем точно знаем, где ты отметился! Сымай сапог, — приказал он внезапно.

И когда окончательно растерявшийся Гаврила подал ему сапог, язвительно усмехнулся.

— Помнишь, Никита, сам рассказывал, как вы по сакме врага выслеживаете? Твоя наука нам изрядно пригодилась. — Он показал Алексею подошву. — Что я тебе говорил. Подковка один в один… — Он щелкнул пальцем по колодке. — И след один в один, даже проверять не надо, у меня глаз, что алмаз… — Он полез в карман и вынул сплющенный кусочек свинца. — Одно только смягчает вашу вину, господа хорошие, что зла нам не желали, и в нас ты, Гаврюха, стрелял не по злобному умыслу, а чтоб припугнуть городских баглаев.

Чтобы по тайге не шастали! Так ведь, или я ошибаюсь?

Отец и сын переглянулись. Иван ухмыльнулся и пояснил Алексею:

— Я ведь сразу понял, что это их рук дело, когда Сашка примчался как оглашенный. Наверняка он видел, как старший братец крался по тайге с ружьем, но думал, что он нас пришил по ошибке. Или все ж решили нас укокошить и на ратников все списать, любезный Никита Матвеевич? Только нам доподлинно известно, что они больше стрелами обходятся, потому как пули на таких, как мы, жалеют.

— Господь с тобой, Иван Лександрыч! — произнес глухо атаман и высморкался в носовой платок. — Даже в мыслях не имели вас убивать. — Глаза его виновато забегали. — Было дело, хотели припугнуть, но для того лишь, чтобы вас сберечь.

Вы ж сами того не понимаете, в какую кутерьму влезли. — Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на простыню, прикрывавшую труп Голдовского — Дозвольте распорядиться унести тело в ледник. А то дух от него…

— Распорядись, но только живо! — согласился Иван и приказал уже другим тоном:

— И снаряди казаков, которые наше донесение в губернию доставят. Сроку тебе двадцать минут. А мы пока с Алексеем Дмитричем письмецо соорудим для начальства.

Шаньшин почти выбежал из комнаты. Гаврила поднялся следом, но Иван погрозил ему пальцем:

— Но, но! Сиди где велено, пока батя не вернется! И не вздыхай! Мешаешь нам писать!

Гаврила пересел на лавку к окну и вперился тоскливым взглядом в носки своих сапог, а сыщики, склонившись голова к голове, принялись что-то обсуждать, затем писать, после опять обсуждать и даже, судя по слегка повышенным тонам, ссориться. Но как Гаврила ни прислушивался, так ничего и не понял. Он все же сделал вывод, что для него самого встреча с коровьей лепешкой может оказаться более плачевной, чем для сапога, который в нее угодил ненароком.

Глава 17

— Ты, Никита Матвеич, словно дите малое! — Иван уставился на атамана усталым взглядом. — Неужто не понимаешь, что чем больше запираешься, тем больше у меня к тебе вопросов? Я ведь понял, почему ты молчишь. Думаешь, короткий язык — залог спокойствия и тишины? Нет, шалишь, брат! Я все равно до всего докопаюсь, только дружбе нашей тогда конец, и коль попадешь в заварушку, на помощь мою не рассчитывай.

Атаман сидел на лавке у окна, расставив ноги, и смолил одну цигарку за другой. На Ивана он почти не смотрел, на вопросы отвечал неохотно, устремив хмурый взгляд в пол. Гаврила дожидался своей очереди в канцелярии.

— Учти, — продолжал Иван, — мы ведь не уедем отсюда, пока не узнаем, кто убил Голдовского, кому и по какой причине он помешал? Ты ведь понимаешь, что мы обязаны будем доложить начальству о творимых здесь безобразиях. А оно непременно спустит отчет генерал-губернатору. А тот вызовет на ковер войскового атамана. «А что там у тебя творится в станице Пожарской? — спросит у него генерал-губернатор. — Почему станичники службу не справляют должным образом?

Или станичный атаман слаб? Захворал? Перестарался на государевой службе? Значит, пора ему на покой! — Иван вдруг вскочил на ноги и, перегнувшись через стол, ухватил Шаньшина за грудки. — Говори, кому служишь, Никита, государю или темным людишкам, что в тайге хоронятся? Не замечал я раньше, чтобы ты труса праздновал! Говори как на духу!

Атаман оторвал его руку от чекменя, поднял на Вавилова тяжелый взгляд.

— Никто в роду Шаньшиных труса не праздновал, заруби это на носу, Иван Лександрыч! И государю я, почитай, тридцать годков верой и правдой… И здесь пекусь не о собственной заднице, а о тех, кто за моей спиной… Бабах, ребятишках… Мы все здесь тайгой живем, поэтому ее законов не нарушаем. — Он перекрестился на образа и как-то обреченно произнес:

— Ладно, отвечу я вам, но только то, что знаю.

Многое мне неведомо, это уж как перед господом… — Он опять перекрестился. — Мне теперь все едино…

Иван помолчал некоторое время, рассматривая атамана.

Лицо у того потемнело и осунулось, а глаза утратили былую озорную живинку. Даже усы поникли. Алексею стало его даже жалко, но он вспомнил, что непомерное упрямство Шаньшина уже сослужило всем плохую службу, и перевел взгляд на бумаги: Иван поручил ему записывать показания атамана.

— Во-первых, объясни нам, наконец, что это за ратники такие? Откуда они здесь взялись? И почему все их так боятся?

— Почему боятся? — усмехнулся атаман. — А потому и боятся… — Он кивнул на темное пятно на полу. Там полчаса назад еще лежал труп Голдовского. — Они разрешения не спрашивают. Раз — и готово!

— Я одного не понимаю, неужто с ними невозможно справиться? — удивился Иван. — У тебя ж такая сила, контрабанде хвосты крутите, хунхузов бьете, а доморощенных разбойников к ногтю прижать не можете. Или мне летучий отряд из губернии вызывать? Они ребята резвые, живо этих жуликов в бахотне переловят!

— Они не жулики, — посмотрел исподлобья атаман, — и себя называют ратниками веры. За Шиханом, говорят, у них скит, вернее, чуть ли не крепость выстроена. Еще при бате. моем туда военную команду посылали, но они человек десять солдат потеряли и вернулись ни с чем. К крепости не подойти.

Ловушки, западни… Да и сами ратники — люди отчаянные.

Один против пяти дерется и побеждает.

Алексей и Иван переглянулись. Уж они-то видели, как эти ратники сражаются. Вернее, ратница, а что тогда говорить о мужиках?

— Выходит, они здесь давно появились?

— Дед рассказывал, еще в прошлом веке. Оне тоже из старообрядцев. Якобы пришли то ли с Урала, то ли с Тобола.

Старцем у них был Никодим Галанин. А до него Паисий-Сибиряк. Его Екатерина и Священный Синод вне закона объявили.

Велено было травить, как волка. Поначалу оне на Тоболе да в Тюменском уезде скрывались. Там лесов и болот тоже немерено. Народу в скитах да на заимках много собралось из тех, кто за веру Христову гореть готовы были. Тогда много гарей полыхало. Целыми деревнями в огонь шли. Военные команды так и шныряли вокруг, все пытались главного «лаятеля»

Паисия изловить. Дед сказывал, что старец Паисий человеком был отчаянным, а Никодим и того больше, самого тобольского митрополита халдеем обозвал. Тот и взъярился.

— Из-за слова взъярился? — поразился Иван. — Оно, что ж, срамное для них?

Атаман пожал плечами, и тогда Алексей счел своим долгом объяснить гнев митрополита.

— Усвятов, секретарь Чурбанова, рассказывал мне про этого Галанина и как раз упомянул этот случай, за который старца чуть было не повесили за язык в тобольском каземате.

Оказывается, «халдей» — самое позорное слово для тех, кто чтит Ветхий Завет.

— Выходит, они здесь скрывались от гонений? — уточнил Иван. — И насколько я понимаю, гореть за веру теперь не желают, а предпочитают сражаться с теми, кто пытается влезть в их дела? С чего вдруг они так осмелели? — Он покачал головой:

— Распустил ты, смотрю, Никита, староверов.

Везде они тише воды ниже травы…

— Никого я не распускал, — возразил угрюмо Никита. — Только ратники — дело особое! Оне никого к себе не подпускают, даже из других скитов. Никто не знает, сколько их.

Может, тыща, может, сотня, а может, десяток всего… Да и с остальными староверами они только по редким случаям общаются…

— По каким случаям? — быстро спросил Иван.

— Это нам неведомо, — произнес уже в который раз атаман, и Алексей заметил, как по-недоброму сверкнули глаза Вавилова, а его рука, лежащая на столешнице, сжалась в кулак.

Алексей усмехнулся про себя. Ванюша едва сдержался, чтобы не запузырить атаману в ухо. Честно сказать, кулаки у него самого тоже чесались, а последняя фраза Шаньшина, повторенная уже не единожды за этот день, очень к подобным действиям располагала.

На правой щеке у Ивана явственно проступил желвак, но все ж он сдержался и добродушно улыбнулся:

— Никита, не темни! Все ты знаешь! Но не хочешь говорить, не говори! Надо будет, мы без твоей помощи все, что нужно, разузнаем! Скажи только, кто у них предводитель?

Шаньшин словно подавился дымом и закашлялся.

Иван торопливо ждал.

Никита вытер рот рукавом чекменя, кашлянул еще раз, прочищая горло, и с неохотой, но пояснил:

— Поначалу был старец. Ефремий. Строгий, его вся тайга боялась. Еще с моим батей они сговорились, что казакам за Шихан ходу нет, зато они помогли нам банду разбойников извести, что с Урянхая в наши земли хаживала. Целые деревни, бывало, вырезали, скот угоняли. А ратники их под Абазом в ущелье зажали, никому не дали уйти…

— Вот оно что! — протянул задумчиво Иван. — Ловко у вас выстроено: ты — мне, я — тебе!

— А тут без этого не прожить, — усмехнулся Никита, но глаза его смотрели тревожно, и он опять закурил уже которую по счету цигарку.

— Хорошо, я тебя, Никита Матвеевич, понял! Хочешь ты мира и спокойствия в своем околотке и потому этих ушкуйников не трогаешь и даже где-то покрываешь! Предупреждаешь, когда солдаты появятся или полиция, даже если они просто тайменя приехали словить… Скажи, насчет нас с Алексеем Дмитричем вовремя предупредил или как?

Шаньшин поднял на него угрюмый взгляд и тотчас увел его в сторону. Иван огорченно посмотрел на Алексея и развел руками. Дескать, видишь, с кем имеем дело?

Вавилов привалился спиной к стене. Ладони его лежали на столе, а пальцы выбивали медленную дробь на столешнице.

Весь его вид показывал, что он в величайшем раздумье и, кажется, не знает, что предпринять дальше. Но Алексей понимал, что и это раздумье, и несколько скучающий вид всего лишь игра. На самом деле Иван уже крепко вцепился в атамана и не отстанет, пока не выпытает у него все, что ему требуется.

— Выходит, из баб среди них только Евпраксия мелькает? — Иван зевнул и посмотрел в окно. — А другие бабы, детишки? Их, что ли, совсем никто не видел? А старики?

Что ж, они все в крепости обитают?

— За Шихан нам ходу нет, — повторил еще одну свою коронную фразу атаман, но совсем уж устало и как-то обреченно.

— Ладно, — прихлопнул ладонью по столу Иван. — Это не суть важно. Только чем они живут? Где хлеб берут? Соль?

— Оне, кажись, скот разводят, а после его на хлеб меняют… — пожал плечами атаман. — Мы в эти дела не встреваем.

— Чудесно, — расплылся в улыбке Иван, — час с тобой, Никита Матвеевич, маемся, а сыску с тараканью сиську! Ох, и мастер ты арапа заправлять! — Он вздохнул. — Что ж, начнем опять от печки танцевать. — Его взгляд вмиг налился строгостью. — Давай, мил-друг, быстро и четко отвечай на мой вопрос. Почему все староверы живут тихо и даже идут в огонь, если их начинают прижимать, а ратники, наоборот, ведут себя нагло, похоже, никого не боятся и сражаются, как настоящие солдаты? Скажи, что или кого они защищают?

— Ты, Иван Александрович, ошибаешься, сами оне на рожон не лезут, разве когда припечет! Мы их иной раз по два-три года не видим, не слышим. Думаем, видно, дальше в горы скочевали. Но когда бабки погорели, в станице Евпраксия появилась. Верхом по улице проскакала, и все. Будто показала, что здесь они, неподалеку. А еще по тайге слух прошел, что они из староверской деревни, что недавно тоже погорела, мальчонку забрали, год у себя держали, а после вернули и велели беречь как зеницу ока, пока ему десять годков не исполнится.

— Того самого, что сиганул в реку с моста?

Атаман молча кивнул.

— Это его вы в бане прятали?

— Его! — ответил атаман и перекрестился на образа. — Мои казачки из дозора возвращались и на отмели его заметили. Думали, помер, а когда поднимать стали, мальчонка застонал. Они ж когда кольцо увидели, дюже перепугались и живехонько ко мне…

— Что за кольцо? — в один голос спросили Алексей и Иван.

— Здесь, на пальце, — вытянул вперед указательный палец левой руки Никита. — Это знак особый у ратников. На нем буквами старинными выбито «Спаси и сохрани». Поэтому тот, кто кольцо увидит, должен непременно этому человеку помочь, иначе, сам понимашь… — Он махнул рукой. — Словом, привезли они мальчонку, а на нем места живого нет.

Руки, ноги переломаны… — Шаньшин глубоко, со всхлипом вздохнул. — Ну, мы его перевязали, как могли, в лубки уложили… После Гаврюха Варламию, есть тут у нас один пустынножитель, — кивнул он в сторону окна, — сообщил. А уж как он передал ратникам, что мальчонка жив, о том нам не доложили. Забрали они его в ту ночь, когда господина Голдовского порешили.

— Нам хорошо известно про то, как мальчонку привезли, и как его в баньке устраивали, и даже, как и кто его забирал, Никита Матвеевич, — усмехнулся Иван. — Неужто думал нас вокруг пальца обвести? Учти, у меня нос за версту и за сутки наперед чует, если какое непотребство затевается.

— Это святое дело, Иван Лександрыч, дите спасти, — возразил угрюмо атаман. — С кольцом или без кольца, но мои казачки непременно его с отмели подняли бы и в станицу привезли.

— А что это за мальчонка такой особый, если ратники к себе его забрали и кольцо такое надели? Чем он им так показался, если велели парнишку как зеницу ока беречь?

— По правде, они и раньше детей забирали, но на моей памяти всех через некоторое время отпускали в семью. А этого хотя и отпустили, но до тех пор, пока не подрастет. Но я, вот те крест, не знаю, зачем он им понадобился.

— Чует мое сердце, что он не зря с моста сиганул и папаша его весьма отчаянно бился! Помнишь, Алексей? — посмотрел Иван на своего товарища. — Кажется, и впрямь занятный мальчонка. Я видел, с какой осторожностью ратники несли его из бани.

Атаман молча покосился на Вавилова, но ничего не сказал.

А Иван вновь вернулся к тому, что их интересовало гораздо больше.

— Скажи, Никита Матвеевич, какие у тебя соображения, почему ратники расправились с Голдовским? Чем он им помешал? По нашим сведениям, они пасли его еще с Североеланска…

— Наверняка из-за книг, что у бабок исчезли, — с неохотой произнес атаман. — Я даже не сомневаюсь, что это он промышлял тогда по деревням, хотя, вот как на духу, — он опять перекрестился на образа, — я его первый раз в жизни в станице увидел. Жаль, что уряднику не удалось его показать, а теперь, что говорить, его мамка родная не узнает…

— Про похождения Голдовского мы и сами, без урядника, догадались, — вздохнул Иван, — но вряд ли они хотели отомстить за бабок, которым и так до смертинки две пылинки осталось. Нет, здесь что-то другое. Почему ж они так настойчиво охотились за Голдовским? Почему так взъярились и столь жестоко с ним расправились? — Иван в упор посмотрел на атамана. — А эта Евпраксия… Неужто она у них предводительница?

Никита пожал плечами и уставился в пол.

— Не тяните душу, Иван Лександрыч, ничего я боле не знаю. Она в станице частенько появляется и у Варламия бывает. По пьяни как-то один казачишка бедовый, Петро Косолапов, вздумал к ней приставать, а она так ему по уху врезала, что месяц ничего им не слышал. Да еще говорят, акосная[33] она, ни пуля, ни стрела ее не берут. Руку поднимет и любой удар от себя отведет. Да вы Гаврюху спросите, он сам видел, как стрела от ее груди в сторону ушла…

— Ну, это дело объяснимое, — улыбнулся Иван, — стрела просто отскочила от нее, потому что под балахоном у нее, если даже не байдан[34], то бахтерец самый настоящий, кованый.

Его не то что стрела, пуля не пробьет. И весит он, будь здоров, с добрый пуд, если не больше. Я сам видел, как она в нем бегала, почти взапуски. На что я мужик не слабый, но сдох бы в нем на первом десятке шагов, а она хоть бы хны!

— Это не девка, а дьявол в юбке! — Атаман махнул рукой. — Лет пять назад военную команду послали ее и Ефремия схватить, говорят, билась до последнего, пока на нее сеть не накинули. Увезли их в тот раз в острог, только два года назад она опять появилась. И еще лютее стала. К Шихану ближе чем на пять верст никого не подпускают.

— Так ее все же забирали в острог? Но как ей удалось выбраться? Сбежала, что ли? — поразился Иван.

— Это нам не рассказывали, — ответил Никита, — появилась и появилась. Нам, по правде, одно от них беспокойство. — Он с надеждой посмотрел на Ивана. — Может, поймут, что вы их зацепили, и уйдут дальше, на Гутару, за перевалы?

Там людей мало, и нам все спокойнее будет…

— Может, и уйдут, — произнес задумчиво Иван и неожиданно хлопнул Никиту Матвеевича по плечу:

— Ладно, хватит с тебя! Иди ужо домой! А мы с Гаврюхой поговорим пока!

— А что Гаврюха? — забеспокоился атаман. — Он и вовсе ничего не знает!

— Про вовсе ты, конечно, братец, загнул, — добродушно усмехнулся Иван, — но не беспокойся! Вернем его тебе живым и здоровым!

Он полез за пазуху и неожиданно вытащил обломки стрел, которые — Алексей вытаращил глаза от изумления — на его глазах собственноручно выбросил в тайге. Когда он их успел подобрать? Ведь все время был на виду.

— Совсем забыл тебя спросить, Никита Матвеич, а этими стрелами тоже Гаврюха баловался? — Иван выложил их на столешницу и разделил на три части.

Шаньшин с ужасом уставился на стол, а затем на Ивана.

— Иван Лександрыч, т-ты з-знашь, что это такое? — Он ткнул пальцем в обломки, но в руки не взял. — Оне вас предупреждают, если не уедете, то станицу спалят. Вишь красное оперение? Непременно петуха пустят…

— Что за чушь? — рассердился Иван. — У тебя пропасть мужиков в деревне, неужто не сумеете от ратников отбиться?

Дозоры в ночь и в день поставьте, никого постороннего в станицу не пропускайте.

— Что ж, думаешь, они в станице подожгут? — Никита скривил рот в усмешке. — Они огонь по тайге пустят или кедровники запалят. А мы орехи по осени на хлеб меняем…

— Вот слушаю я тебя, Никита, и ума не приложу, почему эти ратники на вас такой страх нагнали? На вашей стороне сила, шашки-винтовки. А у них — луки да стрелы…

— Оне тебя посохом по спине отходят, мало не покажется, — произнес удрученно атаман, — только верховым в тайге да в горах воевать несподручно. А пешими нам с ними не справиться. Для них тайга что мать родна! Запутают, запетляют, в такие буераки или болота заведут, что твоя нечистая сила!

— Так пиши рапорт на имя войскового атамана. Помощи проси…

— Оно вроде так, только пока помощь придет, от станицы одни головешки останутся. — И Шаньшин несколько виновато посмотрел на Ивана и Алексея. — Я таиться не люблю и юлить не привык, но лучше будет, если вы завтра на озера уедете. А я тут все улажу, чтобы ни вам, ни нам не пострадать. А?

В голосе атамана явно прозвучали заискивающие нотки, отчего Алексею стало неловко, и он посмотрел на Ивана. Но тот словно не заметил этого, лишь смерил Шаньшина задумчивым взглядом, потом перевел его на окно. Солнце разлеглось на крепком плече тензелюкского гольца. До темноты оставалось чуть больше трех часов. А у них, помимо допроса Гаврюхи, еще несколько неотложных дел.

Алексей пододвинул протокол к атаману. Тот медленно, шевеля губами, прочитал свои показания и поставил незатейливую подпись на каждой странице.

Вавилов сгреб со стола бумаги, свернул и затолкал их себе в карман, в другой положил обломки стрел. Затем опять хлопнул атамана по плечу и, словно восстанавливая прежние товарищеские доверительные отношения, почти весело сообщил:

— Ладно, Никита, так и быть! Завтра отправимся на озера, а сейчас зови сюда Гаврюху. Пусть расскажет, как насмелился в нас жаканом стрелять! — Он покачал головой и усмехнулся. — Будь моя воля, выдрал бы его как Сидорову козу за подобные «проказы»!

— Проказы? — поразился Алексей. — Да он чуть мне мозги не вышиб! Ведь в самый лоб метил!

— Ладно, не кипятись, — сказал Иван примиряюще, — если б метил, непременно бы попал. Не видел разве, как он по мишеням стреляет?

Глава 18

Через час сыщики сидели на берегу реки. Иван некоторое время забавлялся, пуская «блинчики» по воде. Станица и лагерь экспедиции скрывались за небольшим утесом, и оттого казалось, что они одни в этом мире: лишь ленивые волны лизали пестрые гальки, плескалась у перекатов рыба, что-то шуршало и попискивало в траве, а на светлом еще небе показались первые, самые яркие» звезды.

Алексей, подстелив тужурку, лежал на спине и смотрел в небо. Думать ни о чем не хотелось, тем более о тех гнусных делах, которыми был переполнен сегодняшний день. Он перевернулся на бок. Иван, склонившись над водой, мыл руки.

Затем поднялся, вытер их носовым платком и направился к Алексею. Скинув тужурку, пристроился рядом.

Некоторое время они молчали. Вовсю голосили цикады, а от воды тянуло теплом и резко пахло сыростью. Опершись на локоть, Иван курил, пуская в небо дымные колечки, и, похоже, на разговоры его тоже не тянуло. Алексей не выдержал первым:

— Ты и вправду решил завтра идти на озера?

— А что в станице без толку болтаться? — Иван отвел руку с папиросой в сторону и выпустил изо рта новую порцию идеальных по форме колечек. — Ничего новенького нам больше не скажут. Задержать и допросить кого-то из ратников все равно не получится. Рапорт мы Тартищеву накатали честь по чести. Пускай теперь начальство решает, что дальше делать.

Велит землю рыть, будем копать глубже, а пока резону нет! От казаков вряд ли чего добьемся, агликашка и вовсе ни при чем.

Разве что Глухарь?

Иван затушил папиросу о подошву сапога и сел. Он наморщил лоб, что-то пробормотал под нос, затем хлопнул себя по колену и вскочил на ноги.

— Пошли, Малыш! Будем все же брать Глухаря! Чует мое истерзанное сердце, что надо его пощипать как следует. Не зря он в экспедиции отирается.

— Ну, ты даешь! — только покачал головой Алексей. — Предупреждать надо о таких порывах!

— На то ты и агент сыскной полиции, Алешка, — усмехнулся Иван, — чтоб через пять секунд был готов выполнить любой приказ! А просьбу товарища тем более. Приказывать тебе я не имею права, просить — мало ты еще каши ел, а вот предложить могу: Глухаря надо взять неожиданно, так, чтоб никто из индусов не заметил, утащить его в тайгу и попробовать расколоть на откровения: кто он, откуда и почему здесь околачивается?

— Думаешь, с ним легко будет справиться? Ты обратил внимание на его кулаки?

— А смекалка на что? — усмехнулся Иван. — Я уже придумал, как его в лес заманить…

Еще через час, когда уже заметно стемнело, а из-за гор выплыла изрядно располневшая молодая луна, тот, кого они называли Глухарем, сидел на корточках возле небольшого костра за территорией лагеря и курил. Ему тоже было о чем поразмышлять, поэтому он и разжег этот костерок: огонь помогал ему отвлечься от ненужных забот и сосредоточиться на главном.

Он неотрывно смотрел на языки пламени, охватившие сосновые ветки, тревожные мысли будоражили мозг, но он привычно расставлял их по степени важности и, умело избавившись от второстепенных, сосредоточился на одной, которая не давала ему покоя с момента прибытия экспедиции в Пожарскую.

Он прокрутил ее в мозгу и так, и этак, но толкового объяснения не нашел и совсем уж собрался было потушить костер и возвращаться в лагерь, как вдруг поймал боковым зрением движение на опушке леса. Казалось, огромная птица взмахнула крыльями над низкой порослью, затянувшей все подступы к лесу. Он всмотрелся в наползавшую от тайги темноту. Нет, никого! Почудилось! Он вновь обратил свой взгляд на огонь, а сам ждал, не зная чего, но ждал, потому что это странное движение все-таки насторожило его.

И он не ошибся. Вновь взметнулось над кустарником что-то черное и опало, как большое покрывало. Глухарь поднялся на ноги, а рука его сместилась за пазуху. Вытянув шею, он напряженно вглядывался в темнеющую перед ним лесную чащу.

В принципе он, как любой человек, должен был испугаться подобной непонятности и, забыв про костер, бежать ближе к людям. Но Глухарь повел себя иначе. Не вынимая руки из-за пазухи, пошел в направлении опушки. Шел он, слегка пригнувшись, расставив локти, шаг у него был мягким и пружинящим — все это говорило об одном: Глухарь не растерялся, не испугался и горит желанием своими глазами увидеть то, что скрывали от него вечерние сумерки.

Он осторожно миновал негустой подлесок и замер: на фоне светлого пятна — стены молодого березняка — четко выделялась фигура в черном балахоне. Она была значительно выше человеческого роста, но очень худой, даже тощей. Вдруг она взмахнула руками, широкие рукава взметнулись вверх, обнажив руки до локтей. Затем, развернувшись, направилась к лесу. Низкий туман стелился над травой, и Глухарю показалось, что она парит над землей. Еще мгновение, еще пара шагов, и фигура скроется в чаще…

— Стой! — крикнул Глухарь и бросился следом. Рука его уже не покоилась за пазухой, а выхватила оттуда и теперь крепко сжимала длинноствольный пистолет. — Стой! — опять крикнул он и в следующий мгновение почувствовал, что с размаху летит на землю. Он пребольно ударился локтем о корневище, выронил пистолет и только успел прошипеть ругательство, как с двух сторон на него навалились, завернули руки за спину и поволокли по траве в ту сторону, где только что скрылась таинственная фигура в черном…

— Ну, тяжелый дьявол! — проворчал сердито Иван и отошел от дерева, к которому они привязали Глухаря, заведя ему руки за спину. Удивительно, но пленный не сопротивлялся.

Он смотрел на них исподлобья и ухмылялся.

— Ишь ты, — Иван присел перед ним на корточки, — слишком смелый или очень глупый? — Он перебросил пистолет Глухаря Алексею и, ухватив пленного за грудки, притянул к себе. — Чего скалишься? Или опять язык проглотил, как тогда, в Североеланске. Скажешь, не помнишь, как агенту полиции, — кивнул он на Алексея, — сюртук порвал?

— Память мне не отшибло, — усмехнулся Глухарь, — он сам под руку подвернулся!

— Ну а теперь, голубь, ты нам подвернулся! И с этого места не сойдешь, пока на все вопросы не ответишь. И давай поживее, пока комары нас не сожрали!

— Вопросы? Может, и отвечу на ваши вопросы, а может, и нет. Смотря что спрашивать будете, — расплылся в улыбке Глухарь. Мало того, что улыбка сама по себе не соответствовала его положению, в конце концов, она могла быть робкой и заискивающей. Но Глухарь улыбался крайне нагло и отвечал язвительно, словно он был хозяином положения, а не захватившие его сыщики.

Ивану это не понравилось. Он поднялся на ноги и посмотрел на Алексея, который пристроился на пеньке рядом с Глухарем.

Зная не понаслышке о талантах бывшего офени, он держал на коленях свой «смит-вессон» и трофейный пистолет, но это обилие оружия также не произвело на их пленника никакого впечатления.

— Кто такой, откуда и по какому случаю оказался в Пожарской? — спросил Алексей самым официальным тоном, на который только был способен. Хотя он сейчас более всего мечтал врезать по уху самодовольно взирающему на него наглецу, который с явным вызовом переспросил:

— Кто я такой? Человек! А живу там, где желаю! И бываю там, где душа просит!

— Имя, фамилия, происхождение? — Алексей сделал вид, что не обратил внимания на вызов. — Род занятий…

— Род занятий… — Глухарь перестал ухмыляться. Глаза его сузились, а губы сжались в тонкую полоску. — Много хотите знать, господа! — Он вздернул подбородок. Теперь он смотрел высокомерно, а голос его звучал властно. Этот человек действительно умел приказывать. — Немедленно развяжите меня! Остолопы! Мало того, что вы мне помешали в Североеланске, так еще здесь на мою голову свалились. Чего стоишь? — прикрикнул он на Ивана. — Развяжи руки. Мне нужно бумаги достать.

— А чего ж доставать? — осклабился Иван. Желваки заходили на его скулах, и Алексей понял, что его приятель в ярости. — Мы и сами их достанем! Без твоего согласия!

Он склонился над Глухарем, распахнул его армяк и полез за пазуху. Но тот вдруг напрягся, согнул в коленях связанные ноги и, резко выпрямив их, ударил Ивана в бедро. Тот покатился по траве. Алексей вскочил со своего пенька и направил револьвер в голову задержанного, но тот уже сидел как ни в чем не бывало и, словно не замечая нацеленного в него оружия, весело спросил:

— Поскользнулся, Ваня? Головой не ушибся?

— Я тебе покажу Ваню! — прошипел Вавилов, поднимаясь на ноги и потирая ушибленный бок. — Я сейчас тебя, как горного козла, заставлю скакать до станицы со связанными ногами. — Он повернулся к Алексею. — Отвяжи-ка его. До утра запрем его в арестантской. Руки развязывать не будем на радость блохам. К утру такие песни запоешь, голубь, и такие рассказы расскажешь, о каких даже не помышлял.

— Руки ты мне развяжешь сейчас, — процедил сквозь зубы Глухарь, — иначе это ты будешь блох кормить в арестантской, и, возможно, до конца дней своих. — Он посмотрел на сыщиков и понял, что его слова не произвели на них никакого впечатления. Тогда он склонил голову, плечи и спина его напряглись, но Иван знал свое дело превосходно, и еще ни одному жулику не удалось развязать его узлы. — Я кому сказал, отпустить меня, чудилы легавые! — приказал Глухарь, но теперь его голос звучал и вовсе грозно, почти как у Федора Михайловича Тартищева, когда он устраивал разнос своим агентам.

Иван и Алексей переглянулись.

— Ладно, — неожиданно миролюбиво произнес Иван и подошел к пленному. — Развяжем тебя, тварь косорылая, и посмотрим, что за бумажки ты нам покажешь. Учти, если без плаката[35] проживаешь, никаких оправданий не приму. И на Корнуэлла мне плевать! Мне гораздо интереснее знать, откуда ты взялся, отчего в этих краях отираешься и с какой целью прибился к экспедиции. У тебя ж на роже написано, что ты такой же проводник, как я падишах персидский. И пистолет у тебя, очень мне интересно знать, откуда? Такой у падишаха хрен найдешь…

— Что у тебя на роже написано, о том я промолчу, так же как про то, что у падишаха хрен найдешь, — усмехнулся Глухарь, потирая запястья рук, на которых виднелись темные полосы — следы от веревок. Алексей не стал разбираться в хитросплетениях узлов и просто рассек их ножом.

Иван промолчал, но по его глазам нетрудно было догадаться, чем в конце концов закончатся нахальные выпады Глухаря, если он тотчас не заберет свои слова обратно. Но тот продолжал вести себя вызывающе, всем своим видом показывая, что ни в грош ставит двух лучших агентов Североеланского уголовного сыска. Конечно, это могло оскорбить и унизить кого угодно, но Алексей понял, что тут не пустое бахвальство. Глухарь имеет право и на подобный тон, и на подобное поведение.

— Дай нож, — приказал он Алексею.

И тот беспрекословно передал ему нож, которым только что перерезал путы, но дуло «смит-вессона» все же направил в голову Глухаря, а захваченный пистолет передал Ивану. Пленник словно не заметил этих маневров. Он спокойно снял правый сапог, надпорол кожу, пришитую с внутренней стороны голенища, вынул белый, размером в пол-ладони, листок бумаги и показал Ивану:

— Смотри, только из рук.

Иван склонился к бумажке, но было темно, и он не разобрал ни единого слова.

— Ничего не видно, — произнес он угрюмо и перевел взгляд на Алексея. — Гербовая печать имеется. Похоже на карточку агента, но бумага лучше.

Глухарь поднялся на ноги. Он был на добрых две головы выше Ивана, да и в плечах пошире. Но это Вавилова не смутило.

— Все равно придется определять тебя в арестантскую, — произнес он упрямо. — Пока бумагу не разгляжу и не пойму, что к чему, веры тебе не будет!

— В арестантскую ты меня не определишь, — скривился в ухмылке Глухарь, — потому что я выше тебя чином и выполняю особой важности задание Священного Синода. Уж поверь мне на слово, Иван Александрович, все это в этом документе прописано. Только вам не положено знать ни моего имени, ни фамилии, ни звания, ни происхождения. И еще советую вам держаться от меня и от экспедиции подальше. Не суйте нос куда не следует.

— А убийство Голдовского? — перебил его Алексей. — Мы обязаны заняться дознанием по поводу его похищения и убийства.

— Я не люблю повторять дважды, — недовольно поморщился Глухарь, — но предупреждаю еще раз: не суйте нос не в свое дело. Вы со своим ненужным проворством, того гляди, сорвете операцию, которую мы готовили несколько лет.

— Кто — мы? Жандармы? — влез с вопросом Иван. Из глаз его исчезла жесткость, и они опять лучились добродушием и смирением. Он протянул Глухарю его пистолет, и тот затолкал его за пояс. После этого взглянул на Ивана, и голос его по-прежнему звучал высокомерно:

— Какое вам дело? Главное, что вас это не касается. Вы оба в отпуске, так что отдыхайте, рыбку ловите, но, не дай бог, — произнес он угрожающе, — наши пути пересекутся в тайге. Не смейте за мной фискалить. Задание мне поручено такой важности и секретности, что я пристрелю всякого, кто посмеет встать у меня на дороге.

— Что ж позволили тогда вас захватить, ваше высокоблагородие? — съехидничал Иван. — Отчего не пристрелили нас, как псов бродячих?

— Давно бы уже пристрелил, если бы потребовалось, — усмехнулся Глухарь, — но надо ж было как-то до вашего разумения довести, что зря в ступе воду толчете. Не там и не того ловите, господа легавые!

— Мы, значит, легавые, потому что идем по следу всякой нечисти и жить не позволяем, как ей хочется. — Даже в темноте было заметно, как побледнел Иван. — А вы, получается, не легавый, хотя и приставлены за этим чертовым Корнуэллом с его черномазой братией следить? Только не считайте нас за дурней, которых вокруг пальца проще пареной репы обвести!

Думаете, нам невдомек, чем вы занимаетесь? Сдается мне, что не за дикими людьми агликашка охотится. А интересует его то, что скрывают эти ратники в бахотне. Кстати, именно вы помешали нам поймать Евпраксию, ту самую девку, которая пятерых мужиков приветила в Североеланске.

— Громко сказано, помешал поймать. — Глухарь затолкал бумагу за подкладку сапога, натянул его на ногу и притопнул, проверяя на плотность. — Я бы ни за что не позволил вам ее поймать! — И, заметив, что Иван открыл рот, сказал как отрезал:

— Все! Больше ни единого вопроса! Евпраксия — для вас табу! Корнуэлл и экспедиция — табу! Убийство Голдовского — табу! Оставьте в покое атамана и Гаврюху! И завтра, если не хотите неприятностей по службе, отправляйтесь на озеро рыбу ловить. Там окуни, как девки нецелованные, сладкие и толстогубые.

Глухарь повернулся и молча направился к лагерю. Иван проводил его взглядом и посмотрел на Алексея.

— Что это он бормотал про какое-то табу! Первый раз слышу!

— Это у некоторых диких племен запрет на что-нибудь «табу» называется! Допустим, мясо не есть в определенные дни, или, наоборот, рыбу, или жениться в сухой сезон. У каждого племени свои обычаи, свои причуды.

— У этого чудилы, смотрю, тоже свой причуды, — пробурчал Иван. — Грамотный, видно, если такими словами козыряет.

— Грамотный, — согласился Алексей, — ив чинах едва ли не выше Тартищева. Слышал, каким тоном он с нами разговаривал?

— Разговаривал, — передразнил его Иван и вперил взгляд в небо, где узкий челнок молодого месяца ощутимо сместился к северу. — Мало сказано — разговаривал! Он нас чуть на дранку не порвал! И почище Михалыча, после того как тому начальство хвосты накрутит. Только нос дерет он повыше, чем Лямпе! Белая кость, голубая кровь! Хотя и не признался, сукин сын. Ушел от ответа! А кому еще Священный Синод поручит дело особой важности? Только жандармам!

— А может, у них своя служба есть, которая секретными делами занимается? Ты ведь не разобрал, что в той бумаге написано, которую Глухарь тебе показал.

— Не разобрал, но бумага гербовая! Простому мошеннику ее вовек не раздобыть. Потом печати… Вверху и внизу…

Такое не нарисуешь! — Иван вздохнул. — Важная птица этот Глухарь! Я еще в Североеланске понял, что офеня он липовый. Очень уж морда у него холеная!

В словах Ивана проскользнула неподдельная тоска, и Алексей с удивлением спросил:

— Ты что ж, его морде позавидовал?

Иван весьма выразительно посмотрел на него, хмыкнул, но ничего не ответил, а повернулся и крикнул в сторону леса:

— Шурка, Сашка, выходи за наградой!

Тут же из чащи вынырнули фигурки близнецов. Сашка нес под мышкой темный тючок.

— Это что ж вы на себя напялили? — поинтересовался Иван, кивнув на тючок.

— Да нам Васька, нашего станичного батюшки сын, старую отцову рясу дал, — охотно пояснил Шурка. — Мы с ним в бабки играем. Сашка ему пять своих бабок пообещал, если Васька рясу вынесет.

— Ну, молодцы, сработали замечательно. — Иван достал из кармана два гривенника и вручил близнецам. — Вот вам на пряники!

— Спасибо, дядька Иван! — в голос ответили близнецы.

А Сашка поинтересовался:

— Что? Мы побегли?

— Бегите! — разрешил Иван и спросил:

— Это кому в голову мысль пришла в росте увеличиться?

— Сашке, — пояснил Шурка, — он рясу натянул, а она длинная, подол по траве волочится. Тогда он мне говорит:

«Лезь ко мне на плечи!»…

— Молодцы! — опять похвалил Иван мальчишек и вытащил третий гривенник. — А это — премия за смекалку! Маскарад у вас лучше некуда получился! — И, отвесив Сашке шутливый подзатыльник, приказал:

— Давай бегом до Васьки, пока батюшка своей рясы не хватился.

Близнецы стремглав умчались в станицу. И Алексей представил, с какой силой жгут их ладони гривенники, которые не на что будет растратить до самого утра.

Глава 19

— Все! — Иван резко взмахнул ладонью, словно разрубил все сомнения. — Завтра отправляемся на озера! Видал я к такой-то маме всю эту братию! — кивнул он в сторону выхода с сеновала. — Я тайменя поймать хочу! И к Маше не в мешке вернуться, как Голдовский!

— Выходит, оставим все как есть? — справился Алексей. — А как перед начальством отчитаемся?

— Этими делами охранка занимается, пускай они и отчитываются, да к тому ж, если Глухарь здесь с особым заданием, ему и карты в руки. Не хочет, чудило, чтобы мы ему помогали, его дело. Баба с возу, кобыле легче!

— Но все ж, давай подобьем бабки.

— Подобьем! — Иван подтянул подушку повыше и лег, закинув руки за голову. — Говори! У тебе это более ловко получается.

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — Алексей посмотрел на Ивана. Вавилов грыз соломинку и с большим интересом глядел на него. — Во-первых, мы узнали, что ратники веры сами на рожон не лезут и подолгу не заявляют о себе, но если заявят, то мало не покажется. Пришли они сюда с Тобола, скрываются от гонений. С местными староверами знаются мало, живут обособленно, и об их образе жизни почти ничего не известно. Кроме того, поселение их находится за Шиханом и представляет собой чуть ли не крепость.

— Учти, Шихан недалеко от тех мест, куда мы с тобой завтра двинем! — Иван отбросил соломинку, вытащил другую и стал грызть ее столь же сосредоточенно, как и первую. Алексей подождал мгновение, но Иван ограничился только этим замечанием, поэтому он продолжал свои умозаключения:

— Про старца Ефремия Никита упомянул только однажды, когда сообщил, что его и Евпраксию солдаты забирали в острог. Видимо, старец умер или до сих пор в остроге. Евпраксии же непонятным образом удалось оттуда выбраться. Не думаю, что ее освободили по закону, наверняка сбежала.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — подал голос Иван и принялся за третью соломинку. И проделывал это с таким усердием, словно ему определили дневной урок по этому весьма глубокомысленному занятию.

— Надо полагать, Евпраксия — предводитель ратников, поэтому в станице так ее боятся. Для женщины, согласись, явление необычное. К тому же ты видел когда-нибудь, чтобы барышня столь искусно владела оружием, скакала на лошади, дралась, как заправский мужик? Да и нрав, скажу я тебе, у нее тоже особенный. Помнишь, я рассказывал, как на джигитовке она на меня своими глазищами зыркнула. Прямо мороз по коже пробежал.

— Да, краля еще та! — протянул задумчиво Иван. — Хотел бы я посмотреть на того мужика, который с ней сладит.

Или она, как те амазонки, с мужиком раз в год спит, и только с тем, кого сама выкрадет!

— Меня это меньше всего волнует, — усмехнулся Алексей. — И к нашему делу совсем не относится.

— А это как сказать! — Иван приподнялся и сел, в глазах его заплясали чертики. — Тебе в голову не приходило, что она Голдовского для этих целей умыкнула, а он как мужик ей не показался? Представляешь, аппетит у нее за год разыгрался, мужика вроде приглядела, а у него с испугу, сам понимаешь… — Иван расхохотался. — Чего глаза вытаращил?

Вполне приличная версия! Я на ее месте тоже б взъярился, и будь у Голдовского семь шкур, все бы еще с живого содрал!

— Не болтай ерунды, — поморщился Алексей. Ему не понравилось несколько игривое отношение приятеля к последним событиям. Голдовского он жалел, потому что за те полчаса, что они провели в музее за разговором о древних книгах, тот ему показался мягким и вежливым человеком, истинным ученым, знатоком своего дела. И Алексей до сих пор не мог взять в толк, как этот воспитанный, тонкий человек мог убить двух старух, а после поджечь их дома. Не вязалась эта жестокость с образом Голдовского, хотя Алексею уже не раз случалось. встречать убийц с кротким и невинным взором. Этаких волчар в овечьей шкуре, ради добычи готовых порвать любого.

— Что ты злишься? — Иван примиряюще улыбнулся. — По правде, меня уже тошнит от нашего отпуска. Если б я Маше и ребятишкам не пообещал тайменя привезти, хоть завтра бы отсюда лыжи навострил. Гори все синим пламенем: и ратники, и Евпраксия, и Глухарь этот долбаный с его секретами. Домой хочу! — Он откинулся на спину и потянулся. — Лучше пусть.

Тартищев каждый день гриву чешет, чем блох на этом сеновале кормить. — Он почесался, словно и впрямь страдал от блох, хотя близнецы исправно таскали на сеновал свежую полынь, которая отпугивала насекомых.

— Я не злюсь, — ответил Алексей. — Я понять хочу, зачем эта экспедиция сюда пожаловала? По-моему, это сплошные враки и про диких людей, и про насекомых… Жаль, не удалось узнать, что они прячут в тех ящиках. А вдруг и впрямь снаряды! Но для чего им понадобилась пушка? Какие крепости штурмовать?

— Если верить Никите, крепость здесь одна! И как раз за Шиханом. Мы ведь не знаем точно, куда дальше двинет экспедиция. В тайге изменить маршрут раз плюнуть, и главное, никому до этого нет дела.

Алексей с подозрением уставился на приятеля.

— Ты на что намекаешь?

— На то и намекаю! — Иван перевернулся на живот и снизу вверх посмотрел на Алексея. — Сразу за опушкой они повернут на Шихан, и, судя по их снаряжению и количеству оружия, это не экспедиция, а военный отряд. Заметил, как они подчиняются командам и как четко их выполняют? Нет, Алеша, я в те ящики даже заглядывать не буду, но скажу, что в них находится.

— Постой! — Алексей покачал головой, пытаясь свести воедино предположения Ивана. Хотя какие предположения?

Похоже, Иван уже не сомневается в своей версии. — Ты думаешь, они знают о ратниках что-то никому не известное? То, из-за чего надо было затевать весь этот спектакль? Зачем, скажи, Корнуэллу тащить в нашу глухомань индусов? Не проще ли было нанять в России пару дюжин бравых ребят, готовых за деньги на все! И внимания к себе не столько бы привлек, и подозрений меньше…

— Не-ет! Тут свой умысел, Алеша! Дело, видно, и впрямь непростое и большим барышом попахивает. Индусы — верные люди Корнуэлла, те, с которыми он огонь и воду прошел. Ты одного Ахмата вспомни! Первейший цепной пес. Только свистни, любому горло порвет! Одно не пойму, чем их ратники привлекли? Чего ради Корнуэлл такие деньги потратил?

Что ж такое замечательное эти ратники веры стерегут, если за этим «чем-то» аж из Англии пожаловали?

— Может, не совсем из Англии? — усомнился Алексей. — Может, из Индии. Хоть ненамного, но ближе! Правда, добираться, оттуда не в пример труднее.

— То-то и оно, что труднее! — вздохнул Иван. По правде, он не слишком представлял себе, где находится Англия и тем более Индия. Знал, что очень далеко. Где-то там за Омском, где он бывал единожды. И это путешествие было самым далеким в его жизни и по времени почти бесконечным, потому что ему и Корнееву пришлось сопровождать пойманного в Североеланске убийцу, вырезавшего в Омске две семьи. В дороге у Ивана разболелось ухо, к тому же убийца чуть не сбежал.

Выпрыгнув из повозки при переправе на пароме прямо в воду, он пытался добраться до берега, но зацепился ножной цепью за топляк и чуть не захлебнулся. Целый час Корнеев и Иван пытались вытащить беглеца из воды. Но цепь закрутило так, что пришлось раз десять нырять, чтобы открыть замок и снять ее с беглеца. После этого они втянули его на паром, который все это время торчал посреди реки, а его пассажиры с открытыми ртами наблюдали за спасением «убивца». После, правда, у кого-то нашлась четверть самогона, добрую треть которой влили в рот спасенному, чтобы он перестал стучать зубами от холода, а главное, чтобы отнять у него способность двигаться. С этими задачами самогон справился. Ровно на шесть часов, которые сыщикам осталось добираться до Омска. Убийцу пришлось тащить на себе, устали они неимоверно, правда, ухо у Ивана перестало болеть. А выспались они на обратном пути в Североеланск, благо, что ямщик попался славный и домчал их домой за пять дней с ветерком и без особых приключений.

— Еще одна загадка — этот мальчик! — продолжал Алексей и тем самым отвлек Ивана от воспоминаний. — Почему он спрыгнул с моста? Неужто не хотел попасть в руки к солдатам? Но почему? Чего он испугался? Он же совсем еще ребенок?

— Видно, не простой он мальчишка, если ратники забирали его к себе. Почему они его выбрали? Других возвращали, а этого держали целый год… — Иван сел, подогнув ноги по-турецки, и накрылся одеялом. Ночи все еще были холодными, хотя днем стояла несусветная жара. Но таковы капризы сибирского климата, в этом Алексей убедился еще в прошлом году, когда целый месяц мотался по Тесинской тайге в поисках убийц директора железоделательного завода Тригера.

— А эти кольца! И надпись «Спаси и сохрани». Для чего они их носят?

— Наверняка это какой-то знак! Может, он подчеркивает их отличие от других раскольников? Или это секта какая, особая? — предположил Иван.

— Секта, не секта — роли не меняет! Действительно, они настоящие воины, если мы даже индусов склонны считать за военный отряд. Сам говоришь, под бахотней у них кольчуга, стреляют они, по словам Никиты, тоже будь здоров!

— А дерутся как! — усмехнулся Иван. — Своими боками испытал. Первый раз в жизни от бабы пострадал. А что тогда говорить о мужиках?

— О мужиках не знаю, но Евпраксию, кажется, больше боятся, чем ее гвардию.

— Интересно, сколько ей лет? Вроде совсем молодая, лет двадцать, если не меньше. Тогда выходит, что ей пятнадцать или даже четырнадцать было, когда ее в острог забирали. Чем же она так сумела насолить, если даже солдат прислали за ней и за Ефремием?

— Может, она его дочь? — предположил Алексей. — Или внучка?

— Но за это в острог не забирают, — возразил Иван. — И вспомни, что Никита говорил. Она только по станице проскакала и всех до полусмерти напугала. Ох, сдается мне, и впрямь эта чертова девка — аспидова невеста! — Он с размаху ударил себя кулаком по колену:

— И до Никиты я все-таки доберусь. Сходим на озера, и доберусь! Все из него вытяну, иначе приеду и в отставку подам!

— В отставку? — улыбнулся Алексей. — Прямо как Федор Михайлович? С него, что ли, моду взял?

— Ты Михалыча не трогай! — неожиданно рассердился Иван. — Молод еще зубы скалить! Только я, честно сказать, впервой с такой тягомотиной столкнулся! Какой день бьемся, только на шаг вперед уйдем, а тут — раз но башке, и опять назад откатыва… — Иван прервался на полуслове и замер, прислушиваясь.

Низкий, заунывный звук пронесся по тайге. Для птицы он был слишком сильным, для зверя — мелодичным, для человека — трудно воспроизводимым. По всей станице всполошились собаки, но лай их был скорее растерянным, чем угрожающим. Прошло мгновение, и звук повторился, но уже ближе.

Было в нем что-то, отчего бешено заколотилось сердце. То ли безысходная, почти смертельная тоска, то ли боль… Почти по-человечьи звучал этот крик, только был он более низким и грубым, как у дикого зверя… Алексей почувствовал, как покрылось мурашками его тело, — Что это? — спросил он удивленно и прислушался.

И опять раздался этот крик. С еще большим надрывом, поднимаясь от низких тонов к более высоким. И на самой высокой, пронзительной ноте вдруг оборвался. Резко, неожиданно. А собаки заголосили еще сильнее, еще отчаяннее, и в их лае проступала явная паника.

— Волки? — переспросил Иван и, вытащив револьвер, положил его рядом с собой на подушку.

— Не похоже! — Алексей пожал плечами. — Я несколько раз слышал, как воют волки. Совсем не похоже. К тому же они сейчас сыты, зачем им к деревне подходить? Да и собаки лают как-то странно, будто захлебываются! И подвывают!

— Ну, чертовщина какая-то! — Иван растерянно посмотрел на приятеля. — На ратников они вовсе не лаяли, зверь же и вправду так близко к станице не подойдет. Что это тогда может быть?

— Наверняка это Варька в гости пожаловала! — рассмеялся Алексей. — Узнала, что ты без женского внимания заскучал, вот и наведалась твою тоску разогнать.

— Типун тебе на язык и барин[36] на задницу! — рассердился Иван и приказал:

— Спать давай, а то не поднимемся до зари. Придется в самую жару по тайге тащиться. — И он юркнул под одеяло.

Алексей последовал его примеру, но заснуть ему мешал Иван, который крутился у него под боком, громко вздыхал, наконец сел и стал обуваться.

— Куда ты собрался? — Алексей поднял голову от подушки. — Чего тебе не спится?

— Думал, стерплю, — пробормотал Иван сконфуженно, — да, видно, переел за ужином жирного. Живот скрутило, терпежу нет! Пойду, посижу на ветерке, поразмышляю!

— Палку покрепче прихвати, — посоветовал Алексей, — или револьвер! Собаки, слышь, никак успокоиться не могут, ворчат и полаивают. Вдруг и вправду какая тварь поблизости бродит!

— Придумаешь тоже, до ветру с револьвером ходить, — проворчал Иван. Помедлив мгновение он сунул револьвер в карман тужурки, но тут заметил насмешливый взгляд Алексея, демонстративно выложил его на подушку и направился к выходу с сеновала.

Проскрипели перекладины приставной лестницы. Алексей знал, что Ивану предстоит пробежать через весь огород к деревянному сооружению, притулившемуся к плетню, отделявшему усадьбу от леса. Глухо стукнула калитка — Иван благополучно миновал двор. Алексей усмехнулся. Чего он вдруг насторожился? Словно Вавилов в разведку направился во вражеские тылы. Он посмотрел на часы. Уже почти два…

Спать оставалось не более трех часов. Алексей зевнул, перевернулся на другой бок и, подложив ладони под щеку, заснул.

Проснулся он как от удара. Машинально взглянул на часы. Прошло сорок минут, а Иван до сих пор не вернулся.

Алексей сел. Прислушался. Собаки больше не лаяли. Видно, сильно прихватило Ивана, попытался он себя успокоить. Но тревога нарастала. Алексей понимал, что она вызвана непонятными криками, и не будь их, ему бы даже в голову не пришло беспокоиться о столь долгом отсутствии друга. Что такого страшного могло с ним случиться в десятке шагов от дома?

Хотя ведь с Голдовским случилось!

Алексея словно подбросило пружиной. Дремотное состояние вмиг улетучилось. И он, как был босиком, бросился к выходу. Но только вступил на первую перекладину, как вдруг заметил Ивана. Тот уже миновал калитку, почти бегом пересек двор и быстро вскарабкался по лестнице.

— Выпить! Дай выпить! — с трудом произнес Вавилов и нырнул под одеяло не раздеваясь. Его трясло как в лихорадке.

Зубы выбили дробь на горлышке фляги, которую ему подал Алексей. А руки тряслись так, что чуть не расплескали ее содержимое.

Иван сделал несколько торопливых глотков, закашлялся, потом опять глотнул пару раз и только тогда, передав флягу товарищу, откинулся головой на подушки.

— Ф-фу! — Он вытер губы ладонью. — Думал, ноги откажут!

— Ноги? — Изумился Алексей. — Отсидел, что ли?

— Кабы отсидел. — Иван пьяненько хихикнул. — От страху чуть не отвалились! Понимаешь, — он повернулся к Алексею. Глаза его возбужденно блестели. — Сижу я себе в нужнике над очком, мысли всякие в голову лезут… Вдруг слышу, вроде кто-то по огороду пробежал, один раз, потом второй. Ботва картофельная захрустела… Господи, думаю, кого опять нелегкая принесла? Дверь слегка приоткрыл, и не поверишь, чуть в очко не провалился! Навстречу мне рожа!

Огромная! — Он на руках показал, какая именно! Получилось, что увиденная им рожа была не меньше матушкиного таза для варки варенья. — Глаз не видно, вся волосом покрыта! Ручищи — во! Плечи — во! А зубы! — Иван раскрыл рот и постучал пальцем по передним зубам, — раз в пять моих крупнее, и клыки не меньше, чем в мизинец! Обезьяна, не обезьяна, но на человека мало смахивает. Чудило, одним словом! Я остолбенел, а он скалится и лапу ко мне тянет. Она у него вроде как у человека, только вся волосом покрыта.

Я тут вскочил, штаны держу, чтобы не слетели, и слова сказать не могу. А эта образина меня по голове погладила, словно дите малое, и ласково так бормочет, что-то вроде: «Чуф-чуф!» или «Чух-чух!», потом попятилась и все скалится, скалится и рукой машет, будто зовет за собой. Я — за револьвер, и тут вспомнил, что на подушке его оставил. Дверцу захлопнул, штаны натянул, после выглянул, только в огороде уже никого нет! Словно черти с квасом пообедали! Я подождал немного…

Нет, тихо все! Собаки, что до этого цепь рвали, притихли, ну тогда и я насмелился из уборной выскочить. Галопом промчался по грядкам… — Иван с надеждой посмотрел на Алексея. — Может, привиделось мне? Может, я задремал, а на усталую голову и не такое примерещится? Только, поверь, Алеша, я эту образину, как тебя сейчас, видел! И запах от нее! Псиной сильнее, чем от дворового кобеля, разит! Неужто и впрямь дикарь этот рыжий пожаловал? Или дикарка? Но это ж враки! Никита нарочно нам голову морочил.

— Не знаю, — Алексей оглянулся на заметно посветлевший проем — выход с сеновала. — Я теперь не удивлюсь, если этот дикарь к нам на сеновал заявится. Ведь кто-то вопил в тайге. Мы оба эти крики слышали. Единственное, что мне кажется подозрительным: слишком свободно он по атаманскому подворью разгуливал. И смотри, ведь никто в доме даже ухом не повел на эти вопли. Или они им не в диковинку, или в очередной раз решили нас припугнуть? И про близнецов не забывай. Этим паршивцам все, что угодно, может в голову прийти! Давай-ка на рассвете, пока все спят, следы посмотрим. Сдается мне, что это их забавы.

— Самолично крапивы натолкаю бездельникам в портки… — пригрозил Иван через силу и в следующее мгновение, сломленный волнениями и алкоголем, заснул без задних ног.

Заснул и Алексей. Он ни в малейшей степени не сомневался, что ночное свидание Ивана с «дикарем» — спектакль, учиненный двумя безобразниками, чьи уши давно напрашивались, чтобы их выдрали как следует.

Глава 20

В просветах облаков виднелось серое небо. Редкие звезды побледнели. От земли поднимался туман. Его клочья скользили и извивались среди кустов и деревьев словно живые. Было зябко, и оба сыщика основательно продрогли в своих суконных тужурках на рыбьем меху. Кроме того, они беспрестанно зевали, так как не выспались. Но тем не менее поднялись вмиг, как по тревоге, еще до первых петухов.

Цепочку следов они заметили сразу. Она пересекала огород по диагонали. Начиналась в лесу, за плетнем, туда же и возвращалась. Сыщики легко обнаружили то место, где владелец следов перемахнул через забор, а на его жердях оказалось несколько клочков бурой шерсти.

Конечно, все это легко можно было подстроить, начесав шерсти с любого станичного кобеля, но вот сами следы! Близнецы, при всей своей сметливости и ловкости, не смогли бы изобразить их с подобной точностью и достоверностью. Причем на отпечатке следа левой ноги отчетливо просматривался широкий рубец, видимо, шрам, а большой палец каждой ступни находился чуть ниже и под небольшим углом к остальным пальцам. А в остальном отпечатки, оставленные неизвестным существом в огороде атамана, очень сильно смахивали на следы босой человеческой ноги, только по ширине они вмещали две ступни Ивана, причем в сапогах, а по длине превосходили след Алексея в полтора раза.

Присев на корточки, Иван внимательно осмотрел отпечаток ноги: измерил его четвертями, а потом еще специальной ниточкой, разделенной узелками на дюймы.

— Слушай, — он наконец поднял удивленный взгляд на Алексея, — выходит, не врали нам про дикого человека?

Только вряд ли Варька к нам пожаловала. След крупный и явно не бабий! Похоже, муженек ее заявился! Может, новую женку искал?

— Ага, — расхохотался Алексей, — нашел! Ночью, в уборной… С усами и со спущенными штанами! Самый писк!

Женка что надо!

— Тебе бы только зубы скалить, молодой! — обиделся Иван. — Посмотрел бы я на тебя, когда такая морда, — он опять показал, какая морда была у ночного визитера, правда, теперь она достигла размеров банной шайки, — на тебя ночью вылупится. Себя забудешь как звать, а не то, чтоб над старшими…

Он не закончил фразу.

— Эй! — раздался с крыльца зычный голос Шаньшина. — Опять что-то роете?

— Не опять, а снова, — Иван выпрямился. — Иди сюда, Никита, посмотри, кто твои грядки потоптал!

Атаман, как был босиком, в одних исподниках, резво сбежал с крыльца и направился в огород. Присев на корточки рядом с Иваном, он внимательно осмотрел следы, потом перевел изумленный взгляд на сыщиков:

— Неужто мои баглаи постарались?

— Мы тоже поначалу думали, что Сашка с Шуркой разыграть нас решили, — пояснил Алексей. — Но не получается, Никита Матвеевич! Спят твои баглаи на чердаке без задних ног. Мы на всякий случай их одежду и сапоги осмотрели. Не похоже, чтоб они ночью по грядкам бегали. Да и сам посуди, каким образом им удалось подобные следы изобразить? Гляди, большой палец ноги в сторону смотрит, значит, гость, который здесь побывал, довольно далеко ушел от обезьяны, но на человека еще не тянет. Откуда твоим сыновьям знать об этом?

— Ну да, конечно, — согласился атаман, — вам виднее! — Он посмотрел в сторону леса, куда уходила цепочка таинственных следов. — Признаюсь, сам впервые такое вижу.

Выходит, дикие люди и впрямь в тайге живут… — Последнюю фразу он молвил скорее утвердительно, чем вопросительно, но глаза его смотрели растерянно. Похоже, до сегодняшнего утра он и сам не слишком верил в россказни про Варьку и ее дикого кавалера.

— Ты разве не слышал, как он ночью голосил? Все собаки всполошились, — удивился Иван.

— Нет, совсем крепко спал, — поскреб за ухом атаман. — Елена, кажись, что-то слышала. Теперь вспоминаю, что пыталась меня растолкать, про волков бормотала, а я ее выругал, дескать, какие волки летом, и опять заснул. — Он снова склонился к следам, которые пересекала цепочка других, более мелких. — А это кто сиганул, как заяц? Неужто ты, Иван Лександрыч! — Шаньшин хитро прищурился. — На свиданку, что ль, бегал к этому чуду-юду?

— Далась вам эта свиданка! — с досадой отмахнулся Иван. — У меня ваши темные делишки уже в печенках сидят!

Несварение желудка заработал, а вам лишь бы зубы скалить!

— Иван Александрович этого парня, — кивнул Алексей на следы, — как тебя, Никита Матвеевич, видел. Смотри, его следы перекрыли следы дикаря. Значит, после него уже по грядкам промчался.

— Прости, Никита, — повинился Иван, — по темноте, может, что и потоптал…

— Да ладно, чего там! — махнул рукой атаман. — У меня подсвинок, если вырвется, больше натопчет, да еще ям нароет… — Он огляделся по сторонам и спросил:

— Говорите, в тайгу снова ушел? Только зачем приходил? Не тебя ж, Иван Лександрыч, напугать?

— Ты бы лучше курей своих пересчитал или уток. Вдруг ему пожрать захотелось!

— Не-е, курей он не брал, — заметил спокойно атаман. — Их только тронь, такой гвалт учинят. Почище собак! Мертвого поднимут!

— И все-таки зачем-то он появился? — Иван наморщил лоб и пристально посмотрел на атамана:

— Признавайся, Никита! Наверняка с ним, — кивнул он на следы, — тоже какие-то делишки проворачиваешь?

— Иван Лександрыч, — неподдельно обиделся атаман, — ты за кого меня принимаешь? У меня и с ратниками никаких дел нет. Просто не хочу от них беспокойство иметь.

А про дикого человека я тебе сам рассказал, только не слишком в эти байки верил. Думал, треплют люди языками, а оно вон как вышло! — И он тяжело вздохнул:

— И что это за напасть на меня свалилась? Не одно, так другое, не другое, так третье!

И все в одночасье, как будто сглазил кто!

— Надо будет с Корнуэллом поговорить, может, дикарь я в лагерь приходил? Собаки по всей станице лаяли, — заметил Алексей.

— Послушай, Иван Лександрыч, — оживился вдруг атаман, — а вдруг это не ратники вовсе, а дикий человек Голдовского в лес утащил?

— Чего ради? — посмотрел на него Иван. — Он что ж, из людоедов? И Голдовского на дерево подвесил, чтоб на солнышке подкоптился? К тому ж у нас свидетели есть, которые уже показали, что именно ратники похитили Голдовского. — Уточнять, кто были эти свидетели, Иван не стал, опасаясь последствий родительского гнева, который не преминет обрушиться на близнецов, поэтому лишь почесал лоб под фуражкой и тяжело вздохнул. — Дикаря косматого нам еще не хватало для полного удовольствия. — Он смерил хмурым взглядом переминающегося с ноги на ногу атамана. — Ладно, Никита, смотрю, посинел ты совсем, иди в избу! А мы до лагеря пройдем, с агликашкой переговорим и вернемся. Ты за это время сыновей своих подними. Выйдем из станицы пораньше, пока солнце не распалилось!

— Я вам винтарь свой дам, — засуетился атаман, — а то с одними револьвертами в тайге скучновато будет.

— На этот случай у нас свои винтари имеются, — усмехнулся Иван, — или ты нас совсем за младенцев держишь?

В тайгу мы честь по чести собирались, и карабины у нас надежные, драгунского образца. За версту пуля бьет…

Через четверть часа Алексей и Иван спустились к берегу реки, но лагерь Корнуэлла не обнаружили. Экспедиция снялась ночью и, переправившись через реку, ушла в тайгу в одном ей известном направлении.

Сыщики молча постояли у спуска к воде, разглядывая свежие следы копыт. Конники переправились на другой берег часа два назад, не позднее. Значит, с первыми проблесками зари, как раз тогда, когда оба сыщика проснулись и отправились на огород изучить следы, оставленные ночным визитером.

Больше ничего существенного заметить ни на этом, ни на том берегу не удалось. Реку затягивал туман, и дальше протянутой руки не было видно ни зги.

Иван еще раз прошелся взглядом по следам копыт.

— И чего вдруг ни свет ни заря с места сорвались? — произнес он с досадой. — Словно крапивой под хвост жиганули. Может, испугались, что мы их еще на день в станице задержим? — Он сплюнул себе под ноги. — Больно надо! — И крикнул в белое молоко, затянувшее реку:

— Валите, гости дорогие! Век бы вас не видать! — Потом, повернувшись, зашагал к станице. Алексей молча следовал за ним, размышляя над тем, отчего экспедиция столь внезапно снялась с места.

Видно, все-таки не хотели, чтобы в станице заметили, в каком направлении они ушли в тайгу. Но почему?

Маленький караван из семи лошадей, одна из которых была совсем еще маленьким жеребенком (тем самым, который якобы появился на свет несколько дней назад), четыре других — верховыми, а две несли на себе груз путешественников, покинул станицу, когда еще солнце только-только взошло над горами и почти не припекало.

Через час они вступили в полосу совершенно дикой, как казалось Ивану и Алексею, природы. Но близнецы не обращали внимания на это царство хаоса, ехали впереди каравана и лениво переговаривались. Их не волновали ни валежины, ни россыпи огромных камней, которые то и дело преграждали им путь. И всякий раз лошади, приученные к подобным испытаниям, без всякого принуждения находили единственно верную тропку, которая все вела и вела их сквозь непроходимые на первый взгляд дебри, где живая таежная растительность уступала место гарям, беснующиеся ручьи прокладывали себе дорогу среди тенистых скал, а то срывались с них водопадами, над которыми стояли веселые радуги.

Низкорослые крепкие лошади карабкались по камням, взбирались на уступы. Несколько раз пришлось спешиваться и переводить их по узким карнизам, нависшим над провалами.

Под ногами то и дело появлялась вполне торная тропа, но Сашка всякий раз пояснял, что тропа эта звериная и непременно уведет в сторону, поэтому двигаться по ней не с руки.

Вскоре они вышли к реке. Кызыр бежал здесь в лесистой теснине. Каменистые россыпи затянуло карликовой березой, ольхой, ивой. Зеленые лужайки пестрели цветами. Полыхали жарки, синели фиалки, голубыми бокалами поднимались горечавки, кивали головками крупные водосборы. И среди этого многоцветья повсюду, словно пики древних воинов, торчали стебли черемши с длинными продолговатыми листьями. Близнецы нарвали каждый по пучку и беспрестанно жевали ее, распуская вокруг себя острый чесночный запах.

Караван передвигался теперь по берегу реки, лишь иногда обходя гигантские деревья и кучи наносника, которые оставила после себя вешняя вода. Вскоре миновали серный источник и углубились в суровое ущелье, прикрытое могучей тайгой.

Справа долгое время, словно провожая их в глубь гор, высился мощный голец Абаз, за которым, как пояснил Сашка, и скрывался Шихан. Черные сырые склоны гольца ступенями спадали к подножию, укрытому темнохвойной тайгой. Вид у Абаза был мрачный и недружелюбный. И Алексей почувствовал облегчение, когда угрюмый голец остался за их спиной.

Но чем дальше они продвигались по Кызыру, тем светлее и красивее становилась речная долина. Она то сужалась, и над путешественниками нависали неприступные скалы, то вдруг горы расступались, и они попадали в молчаливую тайгу, где плотный зеленый свод из ветвей столетних великанов-пихт создавал постоянную дневную тень. Всюду царил сумрак, и только длинные седые космы лишайника шевелились от легкого ветерка, и казалось, что ожили и подкрадываются к всадникам чудовища из детских сказок. Лошади прокладывали себе путь сквозь заросли папоротников, в воздухе стояли запахи сырости и гнили. К счастью, дувший вдоль долины ветерок отгонял гнус, и им почти не пришлось пользоваться накомарниками.

Наконец чаща кончилась, и они обрадовались возникшему впереди просвету. Солнце заметно сместилось к западу.

По словам близнецов, до Семеновского озера оставалось верст пять, не больше, но путники решили не рисковать и переночевать на лужайке у бившего из-под огромного валуна ключа.

Отпущенные лошади долго катались по траве, затем стали пастись, только жеребенок улегся около балагана, который люди соорудили из жердей и лапника, прикрыв сверху куском брезента на случай дождя. Два верховых жеребца Карай и Рыжик неотступно сторожили жеребенка.

Наблюдая за ними, Алексей поражался такой заботе. Все лошади их небольшого каравана приглядывали за малышом, порой, казалось, больше, чем мать, кобыла Розка, на которой ехал верхом Шурка. И стоило каравану остановиться, как Рыжик и Карай принимались тянуть шеи и ржать, отыскивая малыша. Бывало и такое: он ложился отдыхать на коротких привалах, Розка отходила в сторону, но ее место тут же занимала вторая кобыла, несмотря на то, что тюки, которые она несла на своей спине, были не из легких.

Больше всего жеребенку радовался Шурка. Он только. что не облизывал малыша, обнимал его весь вечер за шею, нашептывал в ухо. И разговоров у него было только о Воронке, так, оказывается, звали этого маленького вороного неслуха.

Еще караван сопровождали две лайки — Белка и Соболек, — верткие и нахальные, которые всю дорогу шмыгали в кустах, вспугивая пернатую живность, и несколько раз поднимали отчаянный лай на бурундуков, хотя Сашка пытался уверить, что лают они только в охотничий сезон. Видимо, оба пса оказались исключением, и их звонкий лай сопровождал путешественников все время, пока они пробирались сквозь таежную чащобу.

После ужина долго сидели у костра. Близнецы, несмотря на малый еще возраст, оказались толковыми проводниками и кашеварами. И ночлег они обставили уютно, как бывалые таежники. Вещи были прибраны и накрыты вторым куском брезента. Для одежды и обуви соорудили вешала, а Алексея и Ивана заставили заготовить большую кучу хвороста, чтобы костер горел всю ночь.

Стемнело быстро. Звезды высыпали на небо. Они казались необыкновенно близкими и крупными. Пламя костра взмывало вверх и пожирало сушняк. И так хорошо было сидеть у огня, обхватив колени сцепленными руками, так хорошо мечталось! Мысли бежали лениво и мягко, так шелестит листва, приласканная неслышным ветерком, а то вдруг убыстрялись и мчались толчками, особенно если вспоминались недавние события. Но Алексей старательно отгонял их от себя и пытался думать о том, какое это наслаждение оказаться вдруг среди природы, засыпать вместе с ней, вдыхать запахи горных трав, ощущать спокойный ритм ночи, просыпаться с птицами и жить в полный размах сил, как живут близнецы, их родители, все жители этого огромного, дикого края! Здесь свой, замкнутый мир, не понятный чужаку, особенно если пытаешься проникнуть в него набегом, заступить на шажок, заглянуть одним глазом…

Сашка вскипятил в котелке чай с лесными травами, снял его с огня и разлил по жестяным кружкам.

— Пейте, дядька Лексей, — протянул он одну из них Полякову. — Пейте да спать ложитесь. Таежный воздух, он такой, точно брага с ног сбивает, а утром всю усталость как водой смывает. — Он захрустел куском сахара и с наслаждением втянул в себя горячий отвар, отдающий смородиновым листом. — Завтра уже на уху перейдем. В озере щуки да окуни с аршин, а то и больше. На крючок без наживки идут, а захотите, хариуса лучинить научим.

— Уже обещал как-то, — подал голос Иван. Он сидел по другую сторону костра. На его лице играли огненные сполохи, вместо глаз зияли черные провалы, придавая ему зловещий вид. — Думаю, невелика наука, научимся как-нибудь! — Он обвел взглядом от души чаевничающих близнецов. По сути, мальчишки заслужили, чтобы их оставили в покое. Но Иван все-таки решил до конца разобраться в мучившем его вопросе.

Сашка поднялся, чтобы подлить себе чаю, но Иван перехватил у него котелок и отставил его в сторону.

— Погоди! Хватит чаи гонять! — приказал он и похлопал ладонью по сухой валежине, на которой сидел все это время. — Лучше присядь да расскажи нам с Алексеем Дмитричем, как умудрились сегодня ночью на пару с Шуркой нас разыграть?

Что это за шутки с дикарем? Ничего лучшего не могли придумать? — спросил он строго, очень строго, почти как раздосадованный отец, готовый применить в следующий момент самый действенный способ воспитания непослушных отпрысков — розги, ремень или плетку, только на близнецов это не произвело никакого впечатления, — О чем вы, дядька Иван? — вполне невинно справился Сашка и перекрестился. — Ей-богу, мы всю ночь спали и ничего не слышали. Сами сказали, что утром надо рано вставать. — Он с осуждением посмотрел на Ивана. — Что мы, себе враги?

— Ладно, допустим, этот дикарь существует и на самом деле приходил в станицу, — продолжал развивать тему Иван, — но с какой стати? Он что, больной был или раненый? Насчет голодного я сильно сомневаюсь. Кто ж летом в тайге от голода помирает?

Близнецы переглянулись и пожали плечами. Действительно, кто в этом сомневается?

— Нет, вы скажите мне, — допытывался Иван, — откуда этот дикарь мог около станицы взяться? Не было, не было и вдруг появился? Или все-таки он часто поблизости бродит, только нам об этом не рассказывали? Почему? Мы ж его ловить не собираемся?

— Дядька Иван, — Шурка умоляюще посмотрел на него, — мы и вправду ни про какого дикаря не знаем! У нас в станице всякое рассказывают: и про Снежную Бабу, и про Синего Мертвеца, и про Черную Собаку, которая на кладбище водится. Только враки это, никто их никогда не видел! Детей малых да баб пугают!

— Это вы его не видели, — пробурчал сердито Иван, — а меня он по голове погладил. И рука у него тяжелая, если по морде приветит, мало не покажется.

— Вас же не приветил? — вполне резонно заметил Сашка. — Значит, понравились ему.

— Конечно, понравился! — подал голос Алексей. — Может, этот дикарь или дикарка как раз тебя выглядывал?

Ведь не полез же он ко мне на сеновал.

— Там собаки близко, порвать могли, — возразил ему Сашка. — Только я думаю, что он молодой, глупый еще! Любопытно ему стало, вот и заглянул в станицу посмотреть, как люди живут. А может, и вовсе хотел прибиться? Мамка у него, слышь, наша станичная была!

— Постой, — встрепенулся Иван, — выходит, это вашей Варьки дите? Да не может такого быть! Хотя, — он поднял глаза к небу и пошевелил губами, подсчитывая, потом перевел взгляд на Алексея, — Никита рассказывал, что она лет пятнадцать назад исчезла. Значит, дитю, если оно народилось, лет четырнадцать должно быть или тринадцать. Ваш ровесник, получается? — посмотрел он теперь на близнецов. — дружок почти?

— Вряд ли такое могло случиться, — покачал головой Алексей. — От человека и обезьяны? Нет, братцы, это маловероятно!

— А кто сказал, что ее обезьян в женки взял? Вспомни, Никита про своего деда рассказывал. Человек это был, который к нему на заимку приходил, хотя и волосатый. Дикарь, одним словом. Так что могла от него Варька родить, вполне могла! — с жаром принялся доказывать Иван. — Только дикая кровь сильнее оказалась, вот и получился этот детеныш малость волосатым. — Он помолчал мгновение. — По правде, братцы, мне его жалко. А вдруг Корнуэлл со своей братией и впрямь его поймают? В клетку бедолагу посадят, после станут в цирках да на ярмарках показывать и деньги за то лопатой грести. А он на воле привык жить, для него городской воздух хуже отравы. Пропадет дите ни за понюшку табаку.

— Иван, — засмеялся Алексей. — Большой ты мастер себе заделье находить. Может, прикажешь про озера забыть и к твоему дикарю сторожами наняться? Он небось уже за тридевять земель от нас, а Корнуэллу он нужен, как зайцу сандалеты!

— Ты одного не учел, — Иван поднялся на ноги и потянулся. — Эти шиликуны, — вспомнил он новое для себя словечко, — могли потому ни свет ни заря подняться, что хлопнули нашего дикаря, который возле их лагеря бродил, как по атаманову огороду. Хлопнули и смылись, чтоб никто про это не узнал.

— По-моему, ты давно сыскными делами не занимался, Иван Александрыч, соскучился, что ли? — произнес язвительно Алексей. — Давай вернемся назад. Никита Матвеевич очень тебе обрадуется!

В это мгновение лайки, спокойно дремавшие у костра, вскочили на ноги. Шерсть на холке у них поднялась, они заворчали, вытянув носы в сторону темнеющей чащи. Алексей непроизвольно потянулся к лежащему рядом карабину. Иван выхватил из кармана револьвер.

Собаки продолжали ворчать, но не лаяли, а медленно, переступая лапами, приближались к выдающейся на поляну небольшой ольховой рощице.

Испуганно всхрапнули кони, призывно заржала кобылица, подзывая жеребенка. И табун, сорвавшись с места, переместился на дальний конец поляны, подальше от встревоживших их звуков и запахов, которые были недоступны человеческому уху и носу.

— Пошли посмотрим, — шепнул Иван и кивнул на рощицу.

— Дядька Иван, — Сашка дернул его за рукав, — кажись, не зверь там? Если бы зверь, собаки давно бросились бы, а так будто понять не могут…

— А сейчас мы проверим! — Иван взвел курок револьвера.

Алексей подхватил карабин, и они медленно, крадучись, двинулись по направлению к деревьям. Лайки, получив подкрепление, заметно приободрились. А через несколько шагов и вовсе осмелели, ринувшись с громким лаем в атаку. И тотчас кто-то большой и сильный рванулся сквозь кусты. Захрустели сучья, громыхнули камни осыпи, расположенной выше лагеря.

Собаки бросились следом, однако грозный окрик Сашки:

«Назад! Белка и Соболь! Назад!» — остудил их пыл. Но самым веским доводом оказалась хворостина, которой Сашка погрозил чересчур резвым псам. Они тявкнули для порядка пару раз, рванули передними лапами землю, отмечая границы своих владений, но поста не покинули.

Сашка пробился сквозь кусты и, ухватив собак за ошейники, силой приволок их в лагерь и привязал на поводок рядом с балаганом.

— Чтоб не озорничали ночью, — объяснил он столь крутые меры. — Днем и так изрядно по лесу блукали да гнезда зорили, пускай отдышатся немного.

Собаки, высунув языки, преданно следили за тем, как Шурка выгреб из котла остатки мясной каши и выложил перед ними на плоский камень. Через мгновение от каши не осталось и следа, а лайки, положив головы на лапы, прикрыли глаза и, казалось, задремали. И только стоящие торчком уши говорили, что Белка и Соболь по-прежнему настороже, чутко прослушивают тишину и ловят тревожные запахи.

— Что это было? — спросил Алексей Сашку, кивая на рощицу.

— А, — махнул тот рукой, — я сначала думал, медведь, испугался сильно, а потом понял — сохатый или марал приходил. Тут неподалеку солонцы. — Он с надеждой посмотрел на карабин, который Алексей продолжал держать в руках. — А то сходим, скрадем марала?

— Зачем? — удивился Алексей. — Куда нам столько мяса?

— Не пропадет, — по-взрослому серьезно ответил паренек, — засолим, подвялим, подкоптим…

— Не выдумывай, охотник, — остудил его пыл Иван. — Мы с вами не на охоту вырвались, а на рыбалку. Так что всем — в балаган! И чтоб через пять минут ни единого звука не слышал. — Он взял из рук Алексея карабин. — Я пару часов посижу у костра, посторожу, а то как-то тревожно мне стало! Вдруг и вправду мишка бродит. А после ты меня сменишь.

— Договорились, — кивнул Алексей, соглашаясь с неожиданным решением приятеля. По правде, ему тоже стало не по себе после недавнего происшествия. И объяснения Сашки его не слишком убедили. Собаки все-таки вели себя странно.

И хотя его таежный опыт был крайне мал, он понимал, что на дикого зверя лайки бросились бы без промедления. Бывалые охотники утверждают, что всегда могут угадать, кого облаивает собака: медведя, сохатого, загнанную на дерево росомаху или затаившуюся рысь. Здесь же точно что-то сдерживало лаек и явно пугало. Что-то или кто-то? И это была последняя мысль, промелькнувшая в усталой голове Алексея, потому что в следующее мгновение он уже крепко спал.

Глава 21

Алексей проснулся от ворчания Ивана. Редел сумрак убегающей ночи. Над тайгой сочился бледный рассвет. Еще минута-другая, и небо распахнется на востоке алым цветом зари.

Природа постепенно просыпалась. Полусонно прострекотала кедровка. Шумно пронеслась над головой стайка черноголовых синиц, прошмыгнул по шершавому стволу бурундук. Но собаки еще добирали последние минуты сна, свернувшись в клубок у балагана. Лошади стояли, сбившись вместе, понурив головы, — тоже дремали. Две из них лежали. К одной из кобыл приткнулся жеребенок. Все было тихо и мирно, но Ивану отчего-то не спалось. Он ходил возле балагана, ворчал и оглядывался по сторонам, словно искал чего-то.

Заметив, что Алексей поднял голову, направился к нему.

— Как спалось на посту? — спросил он язвительно и примостился рядом на бревне, которое близнецы еще с вечера приволокли из леса именно для этих целей.

Алексей не ответил. Оправдываться не имело смысла. Сон и вправду сморил его внезапно, но спал он немного, минут двадцать, не больше… Собаки и лошади вели себя спокойно, небо посветлело, и он не выдержал, расслабился… Ивану легко зубоскалить, дежурить ему досталось с вечера. Алексею же — в самое тяжелое время, перед рассветом, которое моряки не зря прозвали «собачьей вахтой».

Алексей подбросил пару веток сушняка в совсем было угасший костер, затем встал на колени и подул на угли. Попытка удалась, и огонь вновь заплясал по веткам.

Иван, следуя его примеру, положил на костер несколько более крупных сучков, и пламя заиграло вовсю. Вавилов протянул к огню руки.

— Чего ни свет ни заря поднялся? — спросил Алексей. — Вполне еще можно пару часов поспать.

— Да не спится что-то, — ответил Иван с досадой. — У парней колени, что шило, все бока мне истолкли. Лягаются, ворочаются… Сон мне перебили.

— Так ты из-за этого ворчал?

— Да нет! — Иван похлопал себя по карманам, достал жестяную коробку папирос «Антракт» и недовольно сообщил:

— Последняя осталась. Еще день, другой, и на местный тютюн перейдем. — Он вздохнул и достал папиросу, но не закурил, а заложил ее себе за ухо. — Ворчал я, Алеша, по другой причине. Опять нашим баглаям пошутковать вздумалось. Сапоги мои на кедрушку забросили, еле достал, портки развесили, от росы все промокли, а рубаха вовсе куда-то запропастилась. Всю поляну обошел, в балагане смотрел, нет нигде! Пришлось запасную надевать! Ну, паршивцы! Ну, шкоды! — Он погрозил в сторону балагана пальцем. — Пускай только проснутся! И когда только успели? Спать вместе легли. И ночью вроде не выскакивали. Ты не заметил? — посмотрел он на Алексея.

— Не видел, — покачал тот головой. — Разве под утро, когда я задремал…

— Под утро я сам не спал, — проворчал Иван, — может, они ночью резвились? Ты ведь к балагану спиной сидел, мог не заметить?

Алексей пожал плечами.

— Странное какое-то баловство. Они же сами с вечера предупреждали, чтобы одежду и обувь внутрь занесли. Иначе промокнет от росы. Тем более они знают, что ты рассердишься.

С чего им обострять отношения? Тут не станица, все на виду.

— И то верно! — согласился Иван и наконец закурил.

Затем поднялся на ноги и обвел недоуменным взглядом поляну. — Из леса незаметно никто прийти не мог, тем более залезть в балаган. Собаки непременно всполошились бы. И лошади. А штаны и рубаха у меня в изголовье лежали. Жарко было, я потому до исподников разделся… И сапоги тоже у входа поставил… Встал, гляжу, обувь парней на месте, а мою — как корова языком слизнула. Вышел искать, смотрю на ветках развешана за ушки. Ничего не пойму! Нечистая сила, что ли, созоровала?.. — И уже с большим убеждением в голосе произнес:

— Конечно же, казачки сработали. Ну, бестии прямо! Истинные баглаи!

— Перестань суетиться! — остановил его Алексей. — Проснутся ребята и все прояснят. Найдется твоя рубаха, куда ей деться?

— Я тебе поражаюсь. — Иван опять опустился на валежину и бросил окурок в костер. — Откуда в тебе столько спокойствия? Я себе места не нахожу от всей той бредятины, что на каждом шагу случается, а тебе хоть бы хны! У меня злости не хватает: думал отдохнуть как следует, выспаться и о делах наших забыть! Нет, не получается! Первый раз в жизни знаю, кто убийцы, а подступиться к ним не могу и, главное, чувствую себя полнейшим дураком. Индусы, Глухарь, потом этот дикарь, убийство Голдовского… Целый кокон накрутили, а сколько еще ниточек в него не вписалось? Мальчонка, что с моста сиганул, бабки, неизвестно кем убитые, книги, которые у Чурбанова похитили, пушка, снаряды… Зачем, спрашивается, Корнуэллу переть их в тайгу?

— Иван, — Алексей строго посмотрел на него, — по-моему, в мозгах у тебя что-то сдвинулось. Прекрати себя изматывать! Я думаю, нам ничего не стоит изменить маршрут и пройти к озерам чуть правее. Ну, потратим еще один день.

Два дня нам вполне хватит, чтобы отоспаться и рыбу половить.

— Пожалуй, верст на десять придется вернуться или чуть больше, но где наша не пропадала? — Глаза Ивана ожили.

Похоже, он совсем не удивился предложению Алексея. — Парней с лошадьми оставим где-нибудь поблизости, а сами смотаемся до этого Шихана налегке. Посмотрим, что к чему, и назад. Только бы ребята не заартачились.

— Думаю, уговорим! Любопытства у них больше, чем у нас двоих, вместе взятых. Непременно согласятся, тем более до отца и матушки, которые их гоняют, далеко. Кто узнает, если мы не скажем, что они нам путь к Шихану показали.

— А если все-таки заладят: «За Шихан нам ходу нет!», — засомневался Вавилов.

— Тогда найдем более веский довод. Рубль, к примеру.

— Ну, от такого довода они точно не откажутся. — Иван рассмеялся с явным облегчением.

И Алексей понял, по какой причине плохо спал его товарищ. События последних дней не давали ему покоя. Он даже осунулся, а глаза ввалились, словно он не отдыхал от службы все это время, а выполнял одно из труднейших сыскных заданий.

Вероятно, так оно и было. Долг и совесть сыщика не позволяли ему прекратить расследование по факту смерти Голдовского. Только это задание он определил себе сам и переживал, что Алексей не поймет его и откажется распутывать на пару с ним эту незримую сеть, сотканную и наброшенную на всю округу таинственными ратниками в черных раскольничьих балахонах и с серебряными кольцами на указательных пальцах.

— Дядька Иван, — раздалось за их спиной, — чего не спишь?

Они оглянулись. Из шалаша выглядывала заспанная физиономия Сашки. Широко, со вкусом зевнув, он выскочил наружу и нырнул в ближайшие кусты. Вскоре появился и, поеживаясь от утренней свежести, направился к собакам, спустил их с поводка, и они по примеру хозяина тотчас юркнули в высокую траву. Сашка подошел к сыщикам. Иван пододвинулся, уступая ему место на бревне. Казачок подсел к костру и вытянул ладони над огнем.

— Зябко? — спросил участливо Вавилов.

— Зябко, — согласился Сашка и закутался в старенький армяк, видимо, еще с Гаврюхиного плеча. — Вы как та печка, дядька Иван, греете. Спать жарко было, а как ушли, мы сразу озябли. Я Шурку полушубком прикрыл, пускай поспит до завтрака.

— Замерз, говоришь? — улыбнулся Иван и вдруг ухватил подростка за ухо. — Ничего, сейчас согреешься! Такую трепку устрою, навсегда забудешь, как свои шутки шутить!

— За что?! — взвыл Сашка. Пытаясь освободиться от цепких безжалостных пальцев, он извивался ужом и хватал.

Вавилова за руку. — Отпустите, дядька Иван! Что я вам плохого сделал?

— Ты еще спрашиваешь? Опять шутку свою сотворили и еще удивляешься? — Иван отпустил Сашкино ухо, но ухватил его за шиворот и потряс, как нашкодившего щенка. — Отвечай, куда моя рубаха пропала? Кто сапоги на кедрушку забросил? Кто портянки на балагане развесил? Как я теперь дальше пойду? Они ж насквозь мокрые! До обеда не высохнут!

Сашка уставился на Ивана.

— Какая кедрушка? Я всю ночь спал, никуда не выходил? Хотите побожусь?

— Тебе соврать… — Иван удрученно покачал головой. — Одного не пойму, с чего здесь, в тайге, баловать? Ведь это не шкода уже, а беда одна! — Он отпустил Сашкин ворот. — Ладно, гуляй! Не ожидал я, что вы пакостить вздумаете!

А что? — Иван повернулся к Алексею. — Может, и вправду, отправим их назад в станицу? А сами налегке за Шихан махнем?

— Вполне с тобой согласен, — Алексей поднялся на ноги, оглядел поляну. — Ребята они бывалые. Отдадим им половину лошадей, и пусть отчаливают домой, если не умеют вести себя как положено. Представляю, как им в станице обрадуются!

Сашка молча и настороженно наблюдал за ним и лишь изредка шмыгал носом. Иногда его взгляд останавливался на Иване и тут же уходил в сторону.

— Без нас вы сроду дорогу к озерам не найдете, да и назад пойдете — заплутаете, — бросил он наконец угрюмо.

— Да уж как-нибудь сообразим, — ухмыльнулся Иван. — Слева — гора, справа — гора, а за спиной — Абаз. Спустимся по Кызыру вниз, прямо к станице выйдем. Без таких проводников, как вы, обойдемся!

— Вы еще настоящей тайги не видали, — буркнул казачок, — потому и хорохоритесь. А если одни к Шихану двинетесь, так точно без нас пропадете! В тех местах вообще тропы нет, болота да каменюги, а Кызыр в теснине бежит, сплошные пороги и водопады. И стены там в полверсты высотой, к берегу вовсе не подступиться.

— А ты что ж, бывал там или опять сочиняешь? Нас пугаешь? — спросил Иван.

Сашка отвел взгляд и пожал плечами:

— Батя сказывал. Оне с дедом там как-то охотничали.

Потом, говорили, еле выбрались оттуда. Три дня по одному и тому же месту бродили, видно, лешак водил или сам черт. Кто его знает!

— Мастера вы сказки сказывать, — усмехнулся Иван, — что батя ваш, что его детки без царя в голове.

— Дядька Иван, — умоляюще произнес Сашка и перекрестился, — ей-богу, мы вашу рубаху не брали! Что мы, первый день в тайге? За такие шутки здесь по головке не гладят.

Может, и впрямь леший шалит? Собаки ведь даже не вякнули!

— В том-то и дело, что не вякнули! Получается, чужих не было, а рубаха пропала? — Иван смерил Сашку подозрительным взглядом, но тот глаз не отвел, смотрел с вызовом. И Алек-. сей понял, что казачок на этот раз не обманывает. Он и правда не знает, куда запропастилась рубаха.

Иван это тоже понял, но на всякий случай пригрозил:

— Ну, попадись мне этот леший, выдеру как Сидорову козу! — И, поднявшись на ноги, направился к шалашу.

Сашка проводил Вавилова взглядом и перевел его на Алексея.

— Дядька Лексей, вы что, взаправду к Шихану хотите сходить? Я честно говорю: дороги там нет, проблукаете неделю и вернетесь в станицу несолоно хлебавши. А на Пожарском рыбки половите, накупаетесь. Вода там теплая, не то что в Кызыре.

— Сашка, — Алексей обнял мальчика за плечи, — ты брось меня рыбалкой соблазнять. Скажи лучше, струхнул нас к Шихану проводить?

— Ничего я не струхнул! — Сашка отодвинулся от него.

Карие глаза сердито сверкнули исподлобья. — Меня ратники не тронут, а с вас шкуру непременно спустят, как с этого… в очках, — кивнул он в сторону видневшегося из-за верхушек деревьев остроконечного пика. — Они нас еще на дальних подступах встретят. У них посты повсюду расставлены. Заметят и начнут перекликаться, свистеть и деревянной колотушкой бить. Бух! Бух! Сигналы подавать, значитца, что чужаки в тайге появились. Ближе, чем на три-четыре версты к Шихану все равно не подпустят. Вам что, с дядькой Иваном жить надоело?

— Гляди-ка, — изумился Алексей, — ты, оказывается, много чего о ратниках знаешь, что ж раньше молчал? Отец не велел болтать?

Сашка отвел взгляд и пожал плечами. Потом недовольно произнес:

— Вы с дядькой Иваном мертвого разговорите. Я же для вашей пользы осторожничаю. И что нам батя скажет, если мы с Шуркой вас в тайге растеряем? В руки ратников попадете, живыми не выберетесь. Они через реку мост из веревок навешивают и если уберут его, то со стороны реки к скиту в жисть не подобраться. Там настоящая крепость…

— Так там еще и крепость? — поразился Алексей. — Ты точно знаешь? А то я думал, что это тоже из области местных преданий?

— Какие там предания! Все как есть правда! — махнул рукой Сашка и, слегка помедлив и оглянувшись на балаган, добавил:

— Мы в прошлом годе с Шуркой почти к самому мосту подобрались, да только Родион нас словил и чуть уши не открутил.

— Родион? Это что ж, один из ратников?

— Ага! — оживился Сашка. — Старший брат Евпраксии.

Ему медведь ногу порвал, так он теперь все больше на коне, а пешком вовсе бы нас не догнал, потому что хромает сильно.

— Та-ак! Значит, Родион… А кого еще из ратников ты знаешь?

— Евпраксию! Ее в тот раз в крепости не было, а то бы плеткой посекла. Она — злая, а Родион — добрый, он только уши надрал…

— Александр, — Алексей строго посмотрел на мальчика и уточнил:

— Так ты и вправду не побоишься проводить нас к Шихану?

— А что бояться? — пожал тот плечами. — Это вам с дядькой Иваном бояться надо, а с нас какой спрос? Разве что уши надерут. С батей они побоятся ссориться.

— А я думал, это батя твой их боится.

Казачок насупился и сердито сверкнул глазами.

— Батя никого не боится, и с ратниками у него договор есть помогать друг другу, если беда какая случится. А в дела друг к дружке не лезть.

— Понятно, — протянул задумчиво Алексей, — только об этом я и сам уже догадался. Но зачем тогда они казнили Голдовского? Ведь не просто убили, казнили? За что? Знали же, что твоему бате от этого большое беспокойство будет, а все ж выкрали Голдовского, не побоялись!

— А батя говорит, что теперь они наверняка в горы уйдут от греха подальше. Пока дожди не зарядили да снег не выпал, они опять в такой глухомани скроются, что век искать будешь — не найдешь! Потому, видно, вашего очкарика и прикончили, чтобы после скрыться, и концы в воду.

— А ты знаешь, где эта глухомань находится?

— Чего ж не знать? Наверняка за озера подадутся, в самые горы, за реку Гутару. Там даже наши казаки не бывали.

— Почему?

— А нельзя, там угодья тафаларских татар.

— Понятно, — кивнул Алексей, — но почему ж тогда ратники сразу не ушли в горы, ведь они наверняка знают, что труп Голдовского нашли? Что их тогда задержало? Почему остались?

— У вас, дядька Лексей, вопросов, что ворон на гумне, — посмотрел на него с укоризной Сашка. — Не знаю прям, как и ответить… — Он обвел взглядом поляну, остановил его на лошадях, которые паслись за балаганом. Видимо, казачок колебался, решая, стоит ли ему рассказывать дальше и сколь глубоко посвящать Алексея в тайны загадочных ратников и объяснять причину их задержки после казни Голдовского, о которой он, судя по продолжительности колебаний, знал, но не решался открыть ее полицейским.

— А ты отвечай как оно есть, не виляй и не старайся нас обмануть. — Алексей пытался говорить убедительно, хотя понимал, что доводы его гораздо слабее вполне правомерных опасений казачка. — Ты ведь уже взрослый и понимаешь, что мы служим в полиции и не можем оставить все эти дела без последствий. И чем больше ты станешь запираться, тем больше неприятностей будет у твоего отца. Учти, за подобное укрывательство, если о нем узнают в губернии, можно с атаманства слететь.

— Так если я не скажу, как в губернии узнают? — вполне резонно спросил Сашка. — А расскажу, тогда точно у бати папаха слетит!

— Не упрямься, Александр! — сказал устало Алексей, пытаясь не выдать желания накостылять маленькому упрямцу по шее. — Рано или поздно мы все разузнаем, но если ты нам поможешь, то обещаю, что и бате твоему меньше достанется.

Все сделаем, чтобы он в атаманах остался. Понимаешь, все, что в наших силах, сделаем.

— Нет, дядька Лексей, — заявил Сашка и поднялся на ноги. Голос его звучал твердо — казачок избавился от сомнений:

— За Шихан мы вас уведем, а там уж сами отдувайтесь.

Батю мы не сдадим, но все, что сами знаем, покажем. А коли случится какая беда, чур, мы с Шуркой не виноваты. Вы сами напросились.

— Ладно, договорились! Спасибо и на этом, — вздохнул Алексей, сдаваясь. И тоже поднялся на ноги. Он хорошо понимал, что Сашка побаивается, что его сочтут предателем, а такое бесславие в казачьей среде не забывается всю жизнь и строго порицается, как главнейшее отступление от казачьих законов. Поэтому Алексей не стал настаивать на дальнейших Сашкиных откровениях. Тот и так сказал предостаточно, чтобы в голове зароились мысли. Неужто ратники потому пошли на убийство Голдовского, что решили уйти из этих мест? Почему? И только ли боязнь наказания заставляет их покинуть давно обжитые места? Но тогда не ясно, по какой причине они задержались? Возможно, из-за раненого? И кто он такой? Почему его жизнь оказалась им настолько дорога, что ратники предпочли пренебречь опасностью и не скрылись в горах, хотя времени у них осталось совсем немного. Всего несколько недель. В августе в тайге пойдут дожди, а в горах выпадет первый снег… А ведь надо будет еще срубить зимовья, обустроиться, заготовить дрова, чтобы пережить лютые в этих местах морозы…

Сашка, обрадовавшись, что его оставили в покое, помчался к лошадям. Шурка уже вылез из балагана и крутился возле жеребенка. Братья встретились и затеяли оживленный разговор, размахивая руками и то и дело оглядываясь на Алексея.

Но тот, занятый своими мыслями, не слишком обращал на них внимание. Казачата тем временем перестали болтать и, навесив над огнем два котелка, принялись готовить завтрак.

В один из котелков засыпали пшено для каши, во втором кипятили воду для чая.

Переговаривались братья шепотом, вероятно, чтобы не привлекать к себе внимания, действовали сноровисто, и вскоре каша забулькала на огне, издавая аппетитный запах, что, несомненно, отвлекло Алексея от его мыслей. Он спустился к ручью, там на высоком, почти в рост человека пне они вчера оставили вымытую после ужина посуду, и остановился в изумлении. Посуды не было: ни чашек, ни ложек, ни кружек…

Вместо них на пне красовался венок из желтых купальниц и голубых незабудок. Он подошел ближе и стал озираться по сторонам: возможно, кто-то переложил посуду в другое место? Но зачем? Пень был самым подходящим местом: и собаки не оближут, и лошади не наступят, если им вздумалось бы напиться…

Алексей пожал плечами и направился к костру, решив узнать у близнецов, не они ли перепрятали посуду, по какой причине и куда? Но не успел. Навстречу ему спускался к ручью Иван. Заметив в руках приятеля венок, он вытаращил глаза:

— Ты что, совсем спятил? Веночки принялся плести?

— При чем тут спятил? — рассердился Алексей. — Это ты спятил? Не видишь разве, цветы завянуть успели. Кто-то с вечера или ночью его вон там оставил! — Он кивнул на пень. — Я близнецам хотел помочь, пошел за посудой, а вместо нее вот… венок! — Алексей нахлобучил его себе на голову и подмигнул Ивану. — Гляди, чистая наяда!

— Погоди, — Иван, похоже, не разделял его восторгов и смотрел обеспокоенно, — что ты сказал? Посуда исчезла, а вместо нее кто-то вот это оставил?

— Ну да, — Алексей стянул с головы венок, — наверно, кто-то из ребят меня опередил, забрал посуду, а я не заметил… Сашка мне тут…

— Постой, — опять перебил Иван, затем взял из рук Алексея венок, задумчиво его осмотрел и поднял взгляд на приятеля. — Ох, Алешка, Алешка, занесла нас нелегкая в эти края! — Он обернулся на снующих возле костра казачат и тихо, почти шепотом, произнес:

— Пять минут назад я точно такой же венок нашел за балаганом. На березе висел. Я поначалу думал, что это дело рук пацанят, а потом смотрю, не-ет!

Какой дурак станет ночью по ручью шляться, чтобы цветов набрать да еще венки плести? Наши баглаи точно всю ночь дрыхли без задних ног! — Он провел ладонью по поникшим головкам цветов, словно проверял на ощупь, не чудится ли ему эта ерунда от недосыпа и усталости. Затем пристально посмотрел на Алексея. — Что это, Алешка? Неужто плата за мою пропавшую рубаху и исчезнувшие плошки-ложки? Но кому они, черт возьми, понадобились? Или кто-то нас за полных ослов держит? Это ведь уже не шутки, а форменное издевательство! — Он отшвырнул венок в сторону, тот зацепился за куст и повис на нем, покачиваясь. — Иван перевел с него взгляд на Алексея, и был он не по обыкновению печален, даже тосклив. — Кажется, это те венки, что вслед за нами понесут, только нам до них уже никакого дела не будет! Хотя смотрятся они лучше, чем те стрелы с черным опереньем! Помнишь?

Алексей молча кивнул. Как он мог про них забыть? Ничего похожего он в своей жизни не встречал, а расскажи ему кто-нибудь о таком случае, непременно высмеял бы рассказчика, обвинив его в чрезмерно развитой фантазии.

Иван, шлепнув себя по щеке, убил сразу с десяток комаров, выругался и опять оглянулся на костер. И вдруг неожиданно громко и твердо произнес:

— А за Шихан мы все равно сходим, пусть хоть всю дорогу нам венками покроют и стрел накидают! Только эти венки тем, кто их развесил, дорого обойдутся, а стрелы тем более! Я тебе, Алешка, как на духу говорю, иначе не работать мне в полиции! — И трижды перекрестился на восходящее над горами солнце.

Глава 22

Посуду близнецы не брали и были удивлены до крайности, когда Алексей рассказал им об оставленных вместо нее и пропавшей рубахи неизвестно кем сплетенных венках. После недоуменных возгласов и напрасных поисков посуды Сашка соорудил из бересты фунтики — жалкое подобие ложек и кружек. Кашу пришлось черпать из общего котелка и чай пить тоже из котелка, поочередно к нему прикладываясь, потому что в роли кружек «фунтики» оказались гораздо хуже, чем в роли ложек. Но все ж это было лучше, чем ничего. Только объяснений, кому могла понадобиться посуда и тем более рубаха в этой глуши, не нашли. Разве бродяга какой позарился? Но что ему делать в глухой тайге, далеко от человеческого жилья?

И почему собаки даже не гавкнули? И Алексей не заметил и не услышал ничего подозрительного, хотя неизвестный воришка, судя по всему, разгуливал по поляне, как по бульвару…

Несмотря на эти непонятные потери, излишне суетиться не стали, правда, Иван бурчал некоторое время по поводу нечистой силы, которой, только ему попадись, он непременно пересчитает ребра за все фокусы. В лагере после завтрака задержались ненадолго. Безоблачное небо предвещало хороший день. Шум реки, стук дятлов, даже крики сварливых кедровок — все сливалось в одну бодрую, живую мелодию. От короткого летнего сна пробудились мрачные вершины Абаза, Шихана и далекого тензелюкского гольца. Свежий ветер дул с гор, разгоняя гнус.

Сашка, то и дело поглядывая на солнце, которое уже довольно высоко поднялось над гольцами, подгонял всех:

— Давайте быстрее, надо до жары через горы пройти. Там местами еще снег лежит. К обеду раскиснет, намаемся тогда.

Он сам, не доверяя взрослым, проверил седла, нагрудники лошадей и всю сбрую. Предстоял переход через совершенно дикие места, и важно было, чтобы седла равномерно лежали на спинах и не скатывались при спуске и подъеме.

— Не дай бог набои на спине у коней появятся, — важно объяснял казачок, — тогда придется на себе поклажу тащить.

Нести на себе груз они не хотели, поэтому особо тщательно его упаковали, распределив на равные по весу тюки — по два на каждую вьючную лошадь.

Вскоре вытянувшийся гуськом караван двинулся вдоль реки назад, по проложенной уже тропе.

За ночь река разительно изменилась. Видимо, в ее верховьях прошли сильные дожди. Кызыр словно вспух от переполнившей его воды. Смолкли придавленные потоком перекаты, подтопило высокие берега. Стиснутый скалами и плотной стеной леса, Кызыр спешил в низовья, унося с собой пену, мусор, кору и обломки деревьев.

Их маленький караван, в котором Сашка ехал первым, а Алексей последним, довольно успешно продвигался все дальше и дальше в тайгу. Вскоре тропа исчезла совсем, тогда Сашка спешился и повел свою лошадь в поводу. Соболек и Белка не рыскали в этот день по тайге, а жались к ногам лошадей.

Сашка их хорошо накормил перед выходом, но не только это было причиной послушания собак. Они тоже чувствовали себя неуютно в этих мрачных, недружелюбных местах и охраняли караван, ощущая исходящую со всех сторон опасность, и, судя по сторожко стоящим ушам, испытывали не меньшую, чем люди, тревогу.

Все всадники давно уже спешились и вели теперь в поводу по две лошади — верховую и вьючную. И почему-то так получалось, что меньше всего несчастий приходилось на долю близнецов. Чуть ли не с пеленок считавшие тайгу своим вторым домом, они, казалось, чудом находили единственно правильный путь в этом не потревоженном человеческим следом глухолесье, и лошади слушались их беспрекословно, и мошка вроде не так сильно ела, как Алексея и Ивана, и пауты не приставали…

А в воздухе носились тучи зловредной кусачей живности.

Мелкая, как порох, дрянь липла к разгоряченному, потному телу, жалила и кусала столь немилосердно, что пришлось натянуть накомарники. В них было душно, обзор — ограничен, к тому же едко пахло пылью и конским волосом, из которого была сплетена сетка на лицо. Гнус не проникал под накомарники, края которых путники затолкали под воротники, но руки горели и саднили, особенно в тех местах, где рукава рубах соприкасались с кожей. Вероятно, это место было особенно лакомым для мошкары, потому что искусано было до крови и даже воспалилось. К тому же укусы немилосердно чесались.

Сашка посоветовал смазывать их слюной. На некоторое время это помогало, но вскоре зуд возобновлялся, казалось, с еще большей силой.

Иван чертыхался и проклинал что было сил тот день и час, когда появился на свет божий, и жалел, что пошел служить в полицию и согласился провести отпуск в столь подлых и гнусных местах.

Сашка и Шурка в ответ на тирады Вавилова помалкивали, лишь изредка переглядывались и ухмылялись. Наверняка забавлялись потугами двух городских алымов не ударить в грязь лицом.

Алексей не ругался. Хотя ему доставалось не меньше, чем Ивану, но с лошадьми он управлялся лучше, и хлопот от него близнецам было меньше. И это позволяло ему отвлекаться на посторонние мысли, которые то и дело прерывались ржанием очередной, зацепившейся тюком за сухой выворотень лошади или новым взрывом ругани Ивана, чья нога застряла между камнями.

Но, несмотря на подобные задержки, они все же шли и шли вперед и за четыре часа пути преодолели не менее пяти верст. Все это время они двигались по широкой дуге, обходя Шихан с юга. По словам Сашки, это диктовалось опасностью неожиданной встречи с ратниками. Чуть севернее уже стояли их посты, а мимо них и мышь не проскользнет. Этот свой маневр казачок объяснил им еще с утра, и поэтому агенты не слишком докучали ему вопросами. Мальчишка пока не обманул их ожиданий. Шихан хотя и медленно, но приближался…

В полдень сделали короткий привал. На небольшом костре вскипятили воду для чая. Пообедали сухарями и окороком, проверили спины лошадей, нет ли потертостей и ссадин, и отправились дальше.

Часам к двум пополудни небо постепенно затянули серые облака, которые лениво ползли на восток, опускаясь все ниже и ниже. Все чаще налетал холодный ветерок. С каждым порывом он становился все злее и беспощаднее. Сашка то и дело с беспокойством поглядывал на небо и поторапливал попутчиков и лошадей сердитыми окриками:

— Живей! Торопись! Буря надвигается!

А ветер все крепчал. Сильнее качались и стонали под его порывами деревья. Лошади, смирившись с усталостью, покорно шли, не отставая друг от друга. Но день закончился раньше, чем путешественники достигли удобного места для ночлега. Наступавшая на тайгу ночь ничего хорошего не предвещала. Алексей по-прежнему шел в караване последним и с тревогой вглядывался в темноту, рассекаемую молниями. В их жутковатом свете кусты и маячившие впереди деревья казались ожившими скелетами, танцующими под свист и вопли бесноватого ветра.

Внезапно идущие впереди лошади остановились. Алексей приложил ладони к губам и, стараясь перекричать шум ветра, гаркнул во всю силу легких:

— Ну, что там стряслось?

Вместо ответа в голове каравана показались слабые пятна света. Близнецы остановились, чтобы надрать бересты и зажечь небольшие факелы. Сашка прокричал, чтобы вели лошадей близко друг к другу и не отставали. Очередной порыв ветра принес с собой дождь. Крупные капли больно ударили по лицу. Тьма и дождь перемешались с ревом ветра и громким треском, с которым валились на землю старые деревья. Свет от берестяных факелов то угасал, то вспыхивал вновь, ложась бледной полосой на окружавшую их тайгу. В какой-то момент, когда огонь высветил одно из ближайших деревьев, Алексей с удивлением заметил следы топора на нем. Кто-то уже бывал в этих местах, но только очень давно, потому что затеей сильно затянуло смолой.

Их путь пошел под уклон, и, как на грех, погасла промокшая береста. Стало до того темно, что Алексей не видел идущей впереди Розки, лишь протянув руку, находил ее круп, убеждаясь, что не ушел в сторону и не отстал от каравана.

Некоторое время они двигались почти на ощупь, лишь прикрывали лицо руками, чтобы не напороться на сучья. Алексей поражался умению близнецов ориентироваться в темноте.

Сквозь шум ветра он слышал изредка их голоса. Казачата переговаривались, видимо, советовались друг с другом, но за все это время их маленький караван ни разу не остановился, не заметался в панике. Спокойно и по-взрослому деловито юные проводники вели их к невидимой цели. И их уверенность передалась Алексею, он понял, что для казачат подобная буря — явление обычное. И успокоился.

А спуск с каждым шагом становился все круче и круче.

Промокшие и усталые путники, спотыкаясь о бесчисленные камни и колоды, падали и снова шли, пока не оказались среди завала. Сучья, казалось, торчали отовсюду. Они рвали одежду и, видимо, ощутимо поранили нескольких лошадей, потому что они жалобно заржали, а остальные беспокойно затоптались на месте, всхрапывая и задирая головы.

— Назад! — послышался снизу голос Сашки. И путники, безропотно подчиняясь его окрику, повернули коней. Все смешалось. Люди кричали на лошадей, те фыркали и испуганно ржали, не понимая, почему на них ополчились, ведь они были меньше всего повинны в создавшейся суматохе.

Через полчаса, а может меньше, они оказались на более-менее ровной площадке и остановились. Дождь, ветер и кромешная тьма окутывали тайгу. Стихия пугала животных. Лошади присмирели и, прижавшись друг к другу, терпеливо ждали, когда наконец с них снимут груд. Развьючивали их на ощупь всех подряд, складывали тюки в кучу и прикрывали брезентом. Седла не сняли, опасаясь застудить вспотевшие спины.

Пока возились с лошадьми, Сашка настрогал сушняк и, укрывшись от дождя куском брезента, развел костер. Алексей со стороны наблюдал за близнецами. Они совершенно не боялись невзгод, им не нужно было советовать, как поступить в трудном положении, — суровая жизнь в тайге сама распределяла между ними обязанности. Ивану и Алексею было несоизмеримо труднее во время похода, поэтому они безропотно выполняли Сашкины приказы, отдав ему бразды правления во всем, что касалось обеспечения порядка в их таежной жизни.

Пересчитали лошадей. Все были на месте, но не хватало жеребенка. Что делать? Шурка неожиданно всхлипнул и умоляюще произнес:

— Сашка, я вернусь назад! Он же маленький, запросто на росомаху или рысь напорется…

— А если ты напорешься? — спросил угрюмо Сашка и покачал головой:

— Нет, не пойдешь! Заблудиться здесь, раз плюнуть! Авось сам найдется, не маленький уже!

Шурка всхлипнул опять, но перечить не стал и отошел к костру. Некоторое время все стояли молча. Усталость сгибала плечи, промокшая одежда липла к телу. Самое трудное в этот момент решиться пренебречь отдыхом и вернуться в проклятый завал, чтобы разыскать в непроглядной тьме отбившегося или завалившегося среди деревьев Воронка. Но ведь и лошадей нельзя оставлять одних…

Иван стащил с себя телогрейку, не торопясь выжал из нее воду, достал из кармана пару полураскисших сухарей и ломоть окорока — остатки обеда.

— Я иду с тобой! — крикнул он Шурке, и тот резво, забыв про усталость, вскочил на ноги.

— Возьми, замори червячка, — протянул ему окорок и сухарь Иван. Заткнув за пояс топор, он надел на руки грубые рукавицы из кожи сохатого. — Ладно, пробьемся как-нибудь! — подмигнул он Алексею. — Где наша не пропадала. Жалко паршивца, да и Шурка вон весь соплями изошел, точно девка!

В мокрой одежде казачок казался совсем щуплым. Он шмыгнул носом и направился вслед за Иваном в темноту, которая мгновенно поглотила их. Алексей смотрел им вслед, упрекая себя в нерешительности и восхищаясь Иваном, который устал едва ли не больше его, но первым поспешил на помощь, забыв о тех проклятьях, которые он посылал тайге, буре и темноте всего десяток минут назад.

Сашка тоже проводил ушедших взглядом, затем поднял его на Алексея. В слабом свете костра тот почти не различал его лица, но по голосу понял, что малец улыбается:

— Лексей Дмитрич, что это дядька Иван про девку помянул, если Шурка и так девка? Ей по закону реветь положено!

Только она держится, иначе мамка ни в жисть бы ее в тайгу с нами не отпустила. Да и мне зачем такая обуза, если по каждому поводу хныкать будет?

— Д-девка! — опешил Алексей. — Какая девка? Что ты болтаешь?

Сашка не выдержал и расхохотался во весь голос.

— Самая настоящая, только в прошлом годе косы остригла и батю допекает, чтобы разрешил через два года в казаки пойти служить вместе со мной. Она ведь с малых лет в седле.

Что с ружьем, что с саблей не хуже меня обращается. С нагайкой, правда, послабее и аркан хуже бросает, а так ни в чем не уступает, — с явной гордостью за сестру произнес Сашка и удрученно вздохнул:

— Мамка ругается, батя ворчит, а она никак смириться не может, что девкой родилась! И попробуй кто в станице ее задразни, так настучит по шее, что никто больше вякнуть не посмеет.

— Вот так новость! — покачал головой Алексей. — У меня даже ни капли сомнения не возникло, что это твой брат.

Мальчишка, она вылитый мальчишка!

— То-то и оно! — с гордостью произнес Сашка. — Я и сам порой забываю, что она девка, и батя забывает, и Гаврюха, кроме мамки, конечно! Она дюже ее ругает, что та юбки не носит, а когда Шурка домой без косы заявилась, чуть ухватом не пришибла. Но сейчас вроде ничего, привыкла!

— Ну, молодцы! — восхитился Алексей. — Представляешь, что с Иваном Александровичем случится, когда он узнает, что на пару с юной амазонкой жеребенка искал!

— С какой такой амазонкой? — с подозрением в голосе спросил Сашка. — Шурка — не амазонка, она — казачка!

— Не обижайся, — Алексей положил ему руку на плечо. — Так называли в древности женщин-воительниц из одного племени, где вовсе не было мужчин. Они были такими же ловкими и смелыми, как твоя сестра.

— А, тогда ладно! — Сашка направился к костру и, встав на колени, принялся раздувать пламя и подбрасывать в него нижние сухие ветки деревьев, которые удалось наломать поблизости.

Алексей же занялся тем, что вырубил пять кольев и натянул на них брезент — четыре по углам, а пятый — посредине, обезопасив костер от льющихся сверху потоков воды. Туда же он стянул вьюки, постоянно прислушиваясь, не раздаются ли голоса Шурки и Ивана или хотя бы ржание жеребенка.

Низко опустив головы, топтались усталые лошади. Белка и Соболек, забравшись под вьюки, ворчали друг на друга, не поделив места. Сашка подвесил над костром котелки с водой, и Алексей тоже пристроился возле огня, поворачиваясь к нему то одной, то другой частью озябшего тела. А дождь не унимался, порывы ветра с гулом проносились по тайге.

Из-под вьюков вдруг вылез Соболек. Усевшись на задние лапы, он насторожил вставшие топориком уши и долго прислушивался. Затем поднялся и не торопясь потрусил в ту сторону, куда ушли Иван и Шурка.

Костер то затухал, то вспыхивал, на миг разрывая сгустившуюся над стоянкой тьму. В такие минуты человек готов отдать целое состояние за тепло. Алексей весь дрожал, на нем, как и на Сашке, не было ни одной сухой нитки. Но казачок ни минуты не сидел без дела. Он умудрился вскипятить воду в котелке. Теперь они с наслаждением пили ее, но от этого еще сильнее захотелось есть. Однако отыскать что-нибудь из провизии в сплошной темноте и в сваленных в кучу вьюках было невозможно.

Прошел час, другой… Костер горел вяло, но дождь и ветер ослабли, а вскоре прекратились вовсе. Пламя угасло совсем, а на западе в просветах между тучами блеснули запоздалые звезды. Иван и Шурка все не возвращались. Сашка помалкивал, а Алексей не решался заявить о своих опасениях, полагая, что казачку виднее, стоит беспокоиться или нет.

Но тревожные мысли продолжали терзать Полякова все сильнее и сильнее и достигли своего апогея, когда над мокрой, измученной бурей тайгой забрезжила робкая еще полоска зари. Они вновь разожгли костер. Наконец-то можно было отогреть уставшее тело и подсушить одежду.

Алексей осмотрелся по сторонам. Они находились на крошечной полянке на берегу неизвестной реки, очевидно, притока Кызыра. Слева и справа высились отвесные скалы.

Неожиданно непонятно откуда выскочил Соболек. Он подбежал к костру, шумно и бесцеремонно отряхнулся и, усевшись напротив Сашки, преданно уставился на него.

— Знаю, что голодный, но потерпи, скоро кашу сварю, накормлю, — сказал Сашка, поглаживая кобеля. И, заглянув ему в глаза, с надеждой спросил:

— Что? Нашли Воронка?

Пес вскочил на лапы, завилял хвостом. И в этот момент призывно заржала одна из кобылиц. Весь небольшой табун встрепенулся, ожил от дремоты и резво переместился к противоположному от костра краю поляны. Послышался треск сучьев, негромкий разговор. Первым на поляну выскочил живой и невредимый жеребенок. Лошади радостно заржали и обступили его со всех сторон, кивая головами и переступая ногами.

Они радовались возвращению блудного сына в табун.

Следом показались Иван и Шурка. Глаза их блестели, и, не в пример оставшимся товарищам, одежда на них была сухой, и выглядели они более бодрыми и отдохнувшими. Причину столь разительной перемены поспешила объяснить Шурка.

— Сашка, Лексей Дмитрич, мы тут с дядькой Иваном брошенное зимовье нашли. Меньше, чем в полуверсте. Вьюки туда запросто можно на себе перетащить, чтобы с лошадьми не возиться. — Она радостно засмеялась и оглянулась на своего любимца. А Алексей чертыхнулся про себя. И как можно было сразу не догадаться, что Шурка — девчонка? И лицо у нее нежнее, и кость тоньше, чем у Сашки, и шейка точеная из-под воротника совсем не по-мальчишески выглядывает.

Они засуетились, собираясь перебраться в зимовье. Там можно, по словам прибывших, развести огонь в печурке, обогреться, высушить одежду и хорошенько выспаться под крышей, не опасаясь новой бури. Путь к Шихану предстоял недолгий, но более сложный и опасный. И после бессонной ночи его вряд ли получится преодолеть. Поэтому единодушно решили остановиться на дневку, чтобы хорошенько отдохнуть и еще раз обсудить свое положение и намерения перед решительным броском к цели.

А что касается Шурки, Алексей решил пока не сообщать Ивану, что в их ряды затесалась девчонка. Возможно, он сделает это позже, когда Иван наберется сил, чтобы достойно встретить еще один удар по своему самолюбию.

Глава 23

Крытая щепой, низкая, в четыре венца избушка притулилась в тени отвесной скалы, чья вершина терялась в облаке, зависшем над поляной. Единственное крошечное оконце с прогнившей рамой было, видимо, когда-то затянуто бычьим пузырем, а теперь узкий подоконник покрывал мох, на нем успел вырасти крошечный кедр. Небось, затащил сюда пару лет назад бурундук или хозяйственная мышка несколько орешков, а после забыли про свою схоронку.

Узкий топчан рядом с выложенной из дикого камня печуркой и щелястый пол покрывала сухая листва, но за самой печуркой хранилось несколько охапок дров, а на грубой полочке у окна стояли жестяные банки с закаменевшей солью и позеленевшей мукой. Зимовье, по словам Сашки, забросили лет пять назад, когда по весне нашли в нем обглоданные зверьем кости, — все, что осталось от старого охотника Самашки.

И причину его смерти выяснили незамедлительно. Заболел Самашка, не мог охотиться, а лабаз с продуктами разграбили медведи.

Кости охотника похоронили неподалеку и завалили могилу камнями. Теперь она заросла бурьяном, но тяжелый и высокий крест, сколоченный из половинок еловых бревен, хорошо был виден из окна избушки. Зрелище было довольно мрачным и тягостным, видимо, поэтому Алексей долго не мог заснуть и все время ворочался под своим одеялом на жестком ложе из лапника, которым они покрыли пол зимовья.

Наконец он уснул и проснулся от запаха гари. Забитая мусором труба печурки тянула плохо, избушку заполнили клубы дыма. Сашка, чихая и кашляя, тормошил Алексея:

— Вставай, вставай, Лексей Дмитрич, а то угоришь!

Они выскочили на улицу. День уже клонился к закату.

Выходит, они проспали не меньше восьми часов. Иван и Шурка с красными от дыма, слезящимися глазами налаживали костер в яме на месте старого костровища.

— Поначалу затопили печку, все вроде хорошо было, — объяснял Иван, — потом, то ли камень завалился, то ли сажи комок, как начало дымить! — кивнул он на избушку, из окна которой продолжали валить клубы дыма. — Сашка соскочил, принялся тебя тормошить, а мы с Шуркой котелки подхватили и — наружу! А жаль, уха уже почти готова!

— Уха! — поразился Алексей. — Когда ты успел рыбы наловить?

— А пока вы дрыхли! — засмеялся Иван. — Тут ручей поблизости, хариус стаями в ямах стоит. Весь на виду, хоть руками хватай! Вот мы и натаскали с Шуркой. И на уху хватило, и на жареху. — И он опять кивнул на чугунную сковороду, полную жареной рыбы. — Вишь, и сковородку Шурка отыскал в хламе, отдраил, отмыл. Шустрый малец, молодчина прямо!

Алексей и Сашка весело перемигнулись, но Иван не заметил этого. Он вновь занялся костром.

— Аида, Лексей Дмитрич, сходим на ручей. Умоемся со сна да хариуса подловим маленько, пока уха доходит, — предложил Сашка.

Алексей не отказался. И они вернулись в избушку, чтобы достать рушники и рыбацкие снасти. Дыма внутри поубавилось, но все ж они изрядно покашляли, пока искали их в тюках.

На всякий случай захватили один из карабинов. В этом краю непуганых птиц и зверей немудрено было наткнуться на серьезную опасность. Но собак решили с собой не брать, и Шурка для страховки, чтобы не увязались шельмы за рыбаками, привязала их на длинные поводки возле зимовья.

До ручья было не больше сотни шагов, но рыбаки поднялись чуть выше по течению к двум огромным валунам, почти перегородившим русло. Раздевшись до пояса, умылись, затем помыли ноги и выстирали портянки и рубахи, развесив их для просушки на ближних кустах.

Возле воды всегда есть течение воздуха, и гнус менее надоедлив. Сашка, сняв накомарник, сидел на камне, подставив лицо под лучи ласкового предзакатного солнца, и млел от удовольствия. Алексей достал жестяную банку из-под чая, в которой хранил леску, крючки и обманки на хариуса и тайменя.

Вырезал ножом удилище и стал готовить его к рыбной ловле.

— Лексей Дмитрич, — подал голос Сашка, — я давеча с вами поговорить хотел, но все думал, как начать…

— Начинай как начинается, — предложил Алексей и забросил удочку в яму, как раз под камни, с которых они только что умывались. Хариус взял на обманку сразу, затем другой, третий… Счет их перевалил на второй десяток, когда Сашка заговорил снова:

— Я, Лексей Дмитрич, все про рубаху думаю и посуду, что потерялись незнамо куда. Звери их унести не посмели бы: слишком уж дух человечий у них, а лешаку они зачем? Рубах он не носит, посуда тоже вроде ему ни к чему. Он что ж, кашу варит и чаи гоняет? Ни за что не поверю. Враки все это, и про лешаков, и про кикимору болотную…

— Но все ж кому-то они понадобились?

— А я о чем говорю? — оживился Сашка. — Я после завтрака вокруг поляны пробежался, проверить следы, значитца…

— Иван Александрович смотрел, ничего не обнаружил, — перебил его Алексей, — все вокруг обшарил, даже в кустах, откуда, как говоришь, марал сиганул или сохатый, который собак ночью напугал.

— Так то ж Иван Лександрыч, — произнес паренек со снисходительной улыбкой, — он, почитай, коровий след от маральего не отличит. — Он оглянулся по сторонам и, приблизив свое лицо почти вплотную к Алексею, заговорил торопливым шепотом:

— То не марал был, и не сохатый, Лексей Дмитрич. Я мишкины следы нашел на релке, рядом с поляной.

— Хорошо, если это был медведь, то почему же собаки так себя повели? Медвежатницы, а переполошились что дворняги!

— Так кабы это настоящий медведь был, — вздохнул Сашка и опять быстро зыркнул по сторонам. — Это только на первый взгляд следы на медвежьи смахивали. А когда присмотришься, сразу видно, что человек ходил, только на ноги торбаса натянул с медвежьими лапами вместо подошв. Вот собаки и не поняли: вроде медведь рядом бродит, только человечий дух все равно перешибает. Они и всполошились…

— Постой, парень, — перебил его Алексей, — выходит, за нами кто-то следит?

— А кто здесь может следить, окромя ратников? — вопросом на вопрос ответил Сашка. — Видно, засекли они нас!

— А почему ж тогда не тронули? Ты ведь сам говорил, что посторонних они к Шихану не подпускают.

— Кто их знает, что у них на уме? — пожал плечами Сашка. — Может, сомневаются, взаправду мы идем к Шихану или заблудились. Оне ведь наверняка проведали, что сначала мы к озерам двигались, да и батя, видно, предупредил, чтобы не трогали нас.

— Но ведь тронут, если до Шихана доберемся?

— Конечно, тронут, раз уж обнаружили, — вздохнул казачок. — Вертаться надо, и поживее, пока они нас не схватили.

— А если они побоятся связываться с полицией?

Сашка язвительно хмыкнул:

— Как же, испугались они! Оне ни полицию, ни солдат не уважают и не боятся. Да и случись что, все равно ничего не докажешь. В нашей тайге сгинуть, как два пальца облизать.

Всей станицей искать будут, не найдут!

— Говоришь, уходить надо? — переспросил Алексей и обвел взглядом окружающую их тайгу. Низкие лучи солнца окрасили деревья и дальние скалы в желто-розовые цвета.

И стволы, и камни казались теплыми на ощупь. Бойкий ветерок разгонял мошку. Ни один звук, кроме журчания ручья, не нарушал покоя наступившего вечера. Все вокруг дышало миром, хотелось расслабиться, закрыть в блаженстве глаза, наслаждаясь и живительным теплом, исходящим от камней, и пряными запахами трав, чьи причудливо изрезанные листья, зонтики и кисти нераскрывшихся цветов нависли над руслом ручья.

— Непременно надо! — Сашка вскочил на ноги и вскрикнул:

— Смотрите, у вас хариус сорвался!

Алексей вздернул удочку. Крючка на леске не оказалось.

Рыба взяла наживку, но сорвалась, а он даже не заметил рывка.

— Куда мы, на ночь глядя, уйдем? — спросил он, сматывая удочку и поднимая из воды кукан с парой дюжин приличных хариусов. — Думаю, нам надо переночевать в зимовье, а утром решим, что делать дальше. Если не считать этих таинственных следов, ратники ничем себя не проявили. Возможно, Александр, ты сильно преувеличиваешь?

— Не верите, и не надо! — Сашка шлепнул себя по колену и поднялся с камня. — Мое дело предупредить, ваше де… — он осекся на полуслове и, вытянув руку, прошептал едва слышно:

— Медведь!

Алексей оглянулся. По поляне не торопясь бежал темный, почти черный зверь. Вдруг он остановился и, приподнявшись на задние лапы, рявкнул повелительно и сердито. Тут же из травы показались две круглые головенки. Медвежата бросились к молодому кедру, мигом на него взобрались и затаились среди ветвей. Медведица рявкнула еще раз для острастки, но, вероятно, решила, что ее малышам опасность больше не грозит, и, преодолев поляну ленивыми прыжками, скрылась в лесной чаще.

— Давайте подойдем, посмотрим, а? — опять прошептал Сашка и умоляюще посмотрел на Алексея. — Мы разом, а?

— Ну, давай! — тоже прошептал Алексей и взял в руки карабин, прислоненный до этого к камню. — Посмотрим!

Они подошли к дереву, с опаской поглядывая по сторонам. Алексей держал карабин на изготовку, а Сашка вытащил из висящих на поясе ножен охотничий кинжал. Два маленьких зверька, одинаково черных, с кургузыми ушками и блестящими глазенками, смотрели на них с высоты. Словно два больших нароста прилипли к вершине кедра, которая от их тяжести слегка прогнулась.

Алексей и Сашка подступили почти вплотную к стволу, стараясь лучше рассмотреть медвежат. И в это мгновение за их спинами угрожающе рявкнул зверь. Они испуганно оглянулись и отскочили от дерева. Из кустов показалась огромная голова медведицы. Она сердито заворчала и поднялась на задние лапы, явив свету белую манишку на груди.

Оттолкнув Сашку к дереву, Алексей прикрыл его спиной и, вздернув затвор карабина, прицелился в медведицу. Та опустилась на лапы и стремительно бросилась из кустов на нарушителей ее семейного покоя. Но наказания не получилось.

Помешал ветерок. Он набросил на зверя запах человека.

И страх оказался сильнее материнской любви. Рявкнув от ужаса, медведица стремглав покинула поляну и скрылась в кустах, забыв про сидящих на кедре малышей.

Алексей и Сашка тоже рванули изо всех сил, только в противоположную сторону. И опомнились лишь тогда, когда увидели зимовье. Остановились, переглянулись и расхохотались.

— Ну, вы, Лексей Дмитрии, и стреканули! — заливался Сашка. — Вас точно нагайкой по хребту жиганули!

— А сам-то? Тебя что, тоже жиганули? Вломился в кусты не хуже сохатого! Смотри, какую дорогу после себя оставил! — поддел казачка Алексей. — Ты ж бывалый таежник. Чего ж тогда наперед меня ломанул?

— Так она рявкнула так рявкнула, словно сотник на майдане! — оправдывался Сашка. — У меня в портках мокро стало! — и не выдержал, рассмеялся снова:

— А медведуха чище нас испугалась, так деру дала, аж кусты затрещали!

— Думаешь, она вернется за малышами? — спросил Алексей, вытирая набежавшие от смеха слезы.

— Конечно, вернется, — кивнул паренек и, прекратив смеяться, сказал:

— Надо будет на ночь собак спустить, а на подходах я капканы поставлю, чтоб неповадно было бродить поблизости. Лошади запаха медведя страсть как боятся. Умчатся, потом ищи их по тайге. А мишка, как только железо учует, тут же подальше скочует.

— Где ты капканы найдешь? — удивился Алексей.

— А на крыше, — пояснил паренек. — Видно, от Самашки остались. Поржавели чуток, но насторожить на зверя можно.

— А ты справишься?

— О чем вы? — уставился на Алексея Сашка. — Я ведь не в первый раз.

— Ладно, ставь капканы, только осторожнее, сам не попадись, — улыбнулся Алексей.

— Попадется тот, кто возле зимовья шастать будет, — подмигнул ему казачок и вытянул руку в сторону ручья. — Первый я во-он там поставлю, недалеко от берега. Если кто вздумает переправиться и подкрасться, непременно в капкан угодит.

— Медведица? — уточнил Алексей.

— Медведица, а может, росомаха или еще кто, — пожал Сашка плечами, — тут много всяких тварей бродит. Росомаха или рысь на взрослого коня вряд ли нападут, а вот Воронок для них легкая добыча. А косолапый тот и жеребца завалит, не постесняется.

— Ладно, иди! — Алексей подтолкнул его в спину, и они направились к костру.

После ужина Шурка занялась мытьем посуды и уборкой зимовья, затем ушла к лошадям, а Сашка скинул с крыши груду грохочущего железа, какое-то время возился с ним, после чего выбрал самый надежный, на его взгляд, капкан и потащил его к реке.

Иван проводил паренька взглядом и перевел его на Алексея.

— Что будем делать? До Шихана рукой подать. Если выйти завтра до рассвета, через пару часов доберемся.

— Думаю, ничего у нас не получится, — сказал Алексей. — Сашка подозревает, что нас уже обнаружили. Но пока только предупреждают, а если двинемся дальше, точно не пропустят, если не хуже…

Но «если не хуже» Иван пропустил мимо ушей.

— Выходит, все пропажи и эти венки — всего лишь предупреждение ?

— А ты о чем-то другом мечтал? О проявлениях любви и нежности со стороны Евпраксии? На мой взгляд, они действуют согласно своей логике: сначала стрелы, как предупреждение о наказании, затем венки на могилки, если не отступим.

Сам ведь эту версию выдвинул!

— Ну и что? Весьма дурацкая версия! — пробурчал Иван. — Мы — представители власти! Полиция, наконец!

Не верю, чтобы они напали на нас.

— Филеры Ольховского тоже представители власти, но вспомни, как их Евпраксия отделала? Да и нам досталось! А в тайге она и вовсе церемониться не будет. Как бы нам без головы не остаться, Ванюша.

— Сдрейфил? — скривился Иван. — Труса празднуешь, Малыш?

— Зато ты очертя голову лезешь к Шихану и сам не понимаешь, что тебе нужно. Арестовать ратников все равно не получится. Они просто нам не дадутся, и хорошо если только остановят на дальних подступах к горе и заставят вернуться в станицу. Но, скорее всего, перестреляют, как рябчиков. Это проще и надежнее. А ребята молчать будут. Или объяснят, что мы без их ведома поперлись незнамо куда и затерялись в тайге. Недельку нас даже поищут. Шаньшин своих казаков поднимет… Только никого не найдут, Ванюша, вот те крест! — Алексей перекрестился.

Иван смерил его мрачным взглядом, но ничего не успел ответить. От реки показался Сашка. В компании собак он пересек поляну и направился к табуну. Шурка крутилась возле Воронка, вплетая ему в гриву травинки и украшая коски цветами, которые собрала в лесу.

— Ты веришь, что венки не проказа близнецов? — спросил Иван, кивая в сторону табуна. — Гляди, как Шурка ловко косы Воронку плетет, что твоя девка!

— Так она и есть девчонка, — спокойно произнес Алексей и вполне невинно посмотрел на приятеля:

— Скажи, что не знал об этом?

— Д-девчонка? — Иван поперхнулся воздухом, но к его чести моментально пришел в себя. — Ну да, девчонка! И что здесь такого?

— Только не хитри, — прищурился Алексей, — еще час назад ты называл ее мальцом и парнем что надо. Кого решил провести?

— А ты, можно подумать, знал? — вскинулся сердито Иван. — Попробуй отличи ее от парнишки, если все время в штанах и ведет себя, как заправский пацан. На что у меня пятеро, и то ни на миг не усомнился, что они с Сашкой братья. — Он поворошил веткой в костре, отчего в небо взметнулся фейерверк искр, и поднял глаза на Алексея. — Сам-то когда узнал или Сашка сказал?

— Он, — улыбнулся Алексей, — ночью, когда вы ушли Воронка искать. Сашка очень забавлялся, как удачно они нас провели.

— Забавлялся! — проворчал Иван. — Позабавляются они у меня! Кончится мое терпение, отхожу я их крапивой по заднице. Не посмотрю, где парень, где девка!

— Так разве их вина, что мы попались на удочку? — попытался защитить близнецов Алексей. — Я ведь не меньше тебя удивился. Поначалу думал, Сашка меня опять дурачит…

— То-то же, — умиротворенно произнес Иван, — не мне одному обламываться.

Он огляделся по сторонам и с укоризной произнес:

— Вы ж с Сашкой по хариуса ходили? Не поймали, что ли?

— Как не поймали? — Алексей вскочил на ноги и с досадой хлопнул себя по лбу. — Надо же, я его в ручье оставил.

— Давай дуй до ручья, пока рыбу течением не унесло, — приказал Иван и пояснил:

— Перед сном поджарим да уговорим, чтобы ночью нищие не снились.

— Пока не стемнело, я попробую еще поймать, — пообещал Алексей и, подхватив рыбацкие снасти, направился к ручью.

— Осторожнее, Лексей Дмитрии! Ружье свое возьмите!

Забыли, что медведица рядом бродит? — крикнул с другого конца поляны Сашка. — Ив капкан не попадитесь! Я его недалеко от тропы поставил, так что не отходите в сторону!

— Не попадусь! — прокричал в ответ Алексей и, подхватив карабин, скрылся среди кустарника, за которым протекал ручей.

Глава 24

Алексей старался идти по проложенному в траве следу.

Помня о Сашкином предупреждении, он с опаской поглядывал себе под ноги, боясь попасть в капкан. Но жаль было тяжелый кукан с крупными хариусами, да и время позволяло поймать еще столько же. Раз уж пришлось задержаться, то почему бы не потратить его с пользой, отдохнуть и хоть ненадолго избавиться от тревожных мыслей. Неприятные предчувствия тяготили его, и единственный способ забыться — заняться рыбной ловлей.

Благополучно добравшись до камней, Алексей обнаружил кукан там, где его и оставил, — в проточной ямке у самого берега. Русло ручья было забито валунами и обломками деревьев.

С первой же поклевки в этом завале можно лишиться и лески, и крючка. И Алексей направился по ручью вверх, выбирая более удобное и безопасное для рыбалки место.

Вскоре он вышел к небольшому озеру. Хариусы то и дело выскакивали из воды — кормились снующими над ее поверхностью комарами и мошками. Их серебристые тела мелькали в воздухе, с плеском шлепались в воду, отчего все озеро покрылось мелкими, как блюдце, расходящимися кругами. Их было так много, что не успевали исчезнуть одни, как на их месте появлялись другие. Озеро буквально кишело рыбой.

Алексей огляделся по сторонам. Россыпи огромных камней подступали к воде. В них ничего не стоило укрыться целой роте солдат, а не то что одному человеку или зверю, вздумай он поохотиться на беспечного рыбака. В какое-то мгновение Алексей пожалел, что не взял с собой одну из собак. Уж они бы не позволили подойти незаметно тому, кто пожелал бы это сделать, воспользовавшись крадущейся с гор темнотой.

Хариус жадно хватал наживку. Увлекшись, Алексей обогнул озеро и прекратил рыбалку только тогда, когда внезапно опустился туман. Подступающая темнота завершила свое дело. Через четверть часа вокруг не было видно ни зги. Поначалу он растерялся. Тайга вновь заявила о себе, наказав его за беспечность. Алексей решил обогнуть озеро, чтобы выйти к ручью, где он оставил свой первый кукан с рыбой, а от него уже двигаться к заимке. В лагере наверняка его уже хватились и непременно выйдут навстречу.

Подбодрив себя такими рассуждениями, Алексей стал пробираться между камнями к ручью, но уже через мгновение провалился в незаметную в темноте яму с водой, вымок по пояс и к тому же потерял рыбу. Тяжелый кукан теперь не оттягивал руку, и он пошел быстрее. Однако вскоре перед ним возник новый ручей, очевидно, впадавший в озеро с противоположной стороны. Он оказался довольно глубоким, к тому же подступы к нему были заболочены и заросли острым рогозом и камышом. Чертыхаясь и проклиная себя за самонадеянность, Алексей принялся искать переправу. Сначала он прошел по ключу вниз, затем вверх, но ручей был настолько полноводным, а течение его таким быстрым, что прошло не менее часа, пока Алексей сумел перебраться на противоположный берег. Но теперь он совершенно не знал, куда ему идти, и пошел напрямик, полагая, что должен вскоре услышать лай собак и крики людей, а возможно, и выстрелы. Иван с близнецами непременно отправятся его искать, когда не обнаружат на ручье.

Чисто подсознательно он старался двигаться как можно Тише, но все его знания о лесной жизни были почерпнуты из книг Фенимора Купера да кратких наставлений Ермашки, поэтому ему плохо удавалась бесшумная поступь индейца или сибирского соболятника.

Он чувствовал сильнейшую усталость и отчасти поэтому утратил способность рассуждать здраво, поскольку после недолгих раздумий воскликнул вслух: «Да черт бы с ним!» — и смело зашагал сквозь чащу. И вправду, с чего бы ратникам бродить по тайге в ночное время, а против зверья у него есть карабин да верный «смит-вессон» в придачу…

«Идти или заночевать?» — Вскоре эта мысль стала посещать его все чаще и чаще. И когда ноги завели Алексея в густой кедровый лес, он стал присматривать себе место для ночлега где-нибудь под густой кроной старого дерева. Здесь тебе и мягкая подстилка из старой хвои, и даже дождь не страшен, вздумай он зарядить ночью.

Алексей начал зажигать спички, пытаясь определить, в каком направлении ему лучше двигаться, затем поджег сухую ветку с остатками желтой хвои, но она быстро сгорела, правда, он успел приглядеть подходящий кедр, чья верхушка терялась в ночной темноте, зато ветви опускались почти до самой земли, образуя своеобразный шалаш — лучшего места для ночевки нельзя было придумать.

Опустившись на корточки, Алексей стал шарить вокруг руками, стараясь отыскать несколько сухих веток для костра.

Карабин он закинул на спину, чтобы не мешал собирать дрова.

Но, выпрямившись, вдруг ощутил на себе тяжелый взгляд.

Он непроизвольно оглянулся. Темнота обволакивала его, как кокон. Но кто мог следить за ним? Людей здесь явно нет. Выходит, зверь? И он ждет удобного момента, чтобы напасть?

Холодная струйка пота скользнула по спине. Продолжая пятиться к кедру, Алексей взял карабин на изготовку и щелкнул затвором, загоняя патрон в ствол. В то же мгновение кто-то совсем близко фыркнул, потом быстро-быстро что-то пробормотал, будто раздосадованная сорока, только во много раз громче, и замер. Алексей мгновенно отскочил к кедру и затаился в его ветвях, приготовясь к защите. Но вокруг стояла тишина. И он даже усомнился, уж не послышались ли ему эти странные звуки? И не стало ли причиной этих галлюцинаций напряжение, которое испытывает всякий человек, вынужденный бродить в одиночку темной ночью по дикой тайге? Алексей снова прислушался и, чтобы рассеять сомнения, громко крикнул.

Затрещали кусты. Невидимое существо недовольно фыркнуло, заворчало и стало удаляться. Судя по шуму, которое оно производило, это оказался либо марал, либо сохатый, но было в этих звуках нечто странное, что насторожило Алексея.

И лишь когда они смолкли, он понял, что именно. Под лапами или копытами неведомого зверя не стукнул ни один камень, не хрустнул ни один сучок, лишь шорох раздвигаемых ветвей сопровождал его бег сквозь ночную темноту. Он тараном прошел, нет, скорее пролетел сквозь густые заросли, но что это был за зверь, так и осталось тайной для Алексея. Тем не менее он перестал ощущать на себе неприятный взгляд из темноты.

Опасность, кажется, отступила, однако вместе с этим пропало желание ночевать в лесу.

Алексей сделал еще несколько шагов, намеренно стараясь производить как можно больше шума, и чиркнул спичкой. На миг распахнулась темнота. В паре саженей от него стояла привязанная к дереву лошадь. Она шумно вдохнула воздух и потянулась мордой к Алексею. Спичка погасла, но он не успел разглядеть, что это за лошадь. Рука с готовым к выстрелу карабином опустилась. И напряжение, словно тяжелая ноша, свалилось с плеч. Верно, зверь караулил не его, а коня. Но кто мог привязать здесь лошадь? Неужто его попутчики, которые отчаялись найти Алексея в темноте? Тогда почему именно в этом месте? Откуда им знать, что он будет возвращаться в лагерь именно этой тропой, через кедровый лес?

Конь был без вьюка, но заседланный. Алексей подошел к нему и осторожно коснулся его шеи. Нет, это чужой конь. Он гораздо выше, чем их малорослые лошадки. И шея у него более мускулистая, а грива длинная. Возможно, он отбился от табуна или каравана, а повод его не привязали к дереву, он сам захлестнулся о ствол в то время, когда конь пробирался сквозь заросли.

Но кому он мог принадлежать, если на многие версты вокруг нет ни единого жилья? На ощупь он не казался истощенным, скорее наоборот. А, может, его хозяева ратники? Хотя вряд ли они столь неосторожны и легкомысленны, чтобы позволить своим верховым лошадям бродить по ночной тайге.

Алексей провел рукой по спине лошади. Седло было необычной формы. Он перевел дыхание и непроизвольно оглянулся по сторонам. Похоже, что эта лошадь из каравана Корнуэлла. Неужто англичанин и его индусы где-то поблизости?

Алексей нервно сглотнул и перехватил карабин покрепче. Выходит, их пути вот-вот пересекутся, равно как и интересы.

Если его догадки верны, то караван тоже движется к Шихану, только другим, возможно, параллельным маршрутом, что до поры до времени не позволяло им встретиться. Но вот это время наступило, и неизвестно, какие новые сюрпризы им преподнесет эта встреча…

Опять послышался какой-то шум и тут же стих, но Алексей напрягся. Конь обеспокоенно всхрапнул, и он обнял его за шею. И тут же ощутил под рукой нечто, что заставило Алексея шепотом выругаться. Спичек в запасе оставалось совсем немного, и он не стал зажигать их, потому что и без света было понятно, что стянули его руки с шеи лошади. Это был венок, сплетенный из лесных цветов совсем недавно. Точно такой же, может, немного больший по размеру, чем те, которые они обнаружили в лагере поутру. Кому вздумалось цеплять его на лошадь? Они с Иваном приняли венок за угрожающий знак, но, может, это вовсе не так? Может, этим венком человек показывает им свое расположение? Хотя зачем ему вздумалось тогда воровать рубаху и посуду? Разве таким способом показывают свое расположение?

Совершенно запутавшись в своих размышлениях, Алексей решил оставить их на то время, когда удастся выбраться к зимовью или, на крайний случай, в любое место, где есть люди.

Даже если это будет караван Корнуэлла. Чего ему опасаться индусов? Ведь, несмотря на все их подозрения, иностранцы вели себя тихо и мирно.

Алексей отвязал повод и вскочил в седло. Конь, получив свободу, торопливо зашагал сквозь ночную темноту.

Вскоре они поднялись на небольшую возвышенность.

Сквозь тучи выглянул краешек луны, в тайге ощутимо посветлело. Но конь вдруг остановился и, насторожившись, попятился назад. Вновь жуткий вой пронесся по лесу, и эхо повторило его, отчего Алексею, как в детстве, захотелось заткнуть уши и закрыть глаза. Лет в пять он думал, что это лучший способ избежать опасности, но сейчас у него были несколько другие представления. Одной рукой он сжимал поводья, другой — карабин и был готов в любое мгновение выстрелить.

Тревога захватила каждую клеточку его тела. Конь тоже храпел и по-прежнему пятился назад, и если бы Алексей не удерживал его шенкелями и поводом, давно бы бросился обратно по проложенной ими в густой траве тропе.

Алексей соскочил с седла. Он с трудом сдерживал разволновавшуюся лошадь. Несомненно, где-то поблизости затаился зверь, и она чутьем уловила его присутствие.

Но не успел Алексей решить, что делать, как лошадь вырвала повод из его рук и, ломая сучья, с шумом умчалась вниз по склону, который они только что преодолели. И снова Алексей остался один. Даже луна укрылась за плотной кисеей облаков. И только теперь он понял, что такое настоящий страх.

Ноги приросли к земле, руки тряслись, зубы выбивали дробь.

Никогда в жизни он не испытывал подобного ужаса.

Прошла минута или две, а он по-прежнему не мог сдвинуться с места, лишь медленно разворачивался туловищем и сжимал в руках карабин, стараясь предугадать, с какой стороны выскочит зверь.

Промчались, словно метеор по небу, с десяток не самых лучших в его жизни мгновений, и вдруг в полоске света вынырнувшей наконец луны совсем близко от него блеснули два ярких, казалось, пронизывающих насквозь, огонька. Они направились на Алексея. Его руки до боли сжали карабин. Не замечая, он шептал молитву трясущимися от страха губами.

А огоньки продолжали приближаться, и Алексей почувствовал на себе властный взгляд зверя. Он хотел закричать, но стиснутое спазмами горло не повиновалось ему. Он лишь прохрипел несколько нечленораздельных звуков и зашелся прямо-таки в чахоточном кашле.

Видимо, эти звуки насторожили зверя, а может, на него нанесло запахом железа? Но только огоньки вдруг стали медленно сближаться и, слившись в один, вдруг погасли совсем.

Зверь, развернувшись, уходил в обратную от человека сторону. В долетевших до него шорохах Алексей ясно уловил ленивую поступь медвежьих лап.

Он опять пожалел, что не взял с собой собаку, уж она не позволила бы медведю застать его врасплох. В этот момент луна окончательно вылезла из облаков. В тайге значительно посветлело. Он решил выбрать удобное место, разжечь костер И провести остаток ночи возле огня в надежде, что пламя отпугнет кровожадных визитеров. Но каково же было его удивление, когда через четверть версты он увидел лошадь, которая покинула его, учуяв медведя. Она на бегу зацепилась поводом за валежину и задержалась.

Необходимость в костре отпала сама собой. Спустя несколько минут они опять пробирались по тайге. Конь шел осторожно, присматриваясь и часто похрапывая. Вдруг, будто ужаленный, он сделал огромный прыжок в сторону и рванулся сквозь заросли ольхи к берегу журчащего поблизости ручья.

На полном скаку перемахнул его и остановился, нервно вздымая бока и испуганно фыркая. Видимо, медведь все же поджидал их на тропе, и только благодаря необыкновенному чутью лошади они не стали добычей свирепого зверя.

Опустив поводья, Алексей предоставил коню полнейшую свободу. Теперь ему было все равно, куда он его вывезет. Лишь бы скорее добраться до людей. Алексей неимоверно устал, вымок, проголодался.

На какое-то мгновение он смежил веки, а когда вновь открыл их, то не поверил своим глазам. Внизу под увалом отсвечивала серебром река. Несомненно, Кызыр. И верстах в двух ниже по течению сквозь ночную темноту на берегу ясно виднелся огонек.

Понукая лошадь, Алексей заставил ее спуститься с увала.

В заводях притихшей реки отражалась щербатая луна. На тайгу прозрачным покрывалом оседал туман. Под темными сводами хвойного леса тускло белели березы. Алексей спешился и повел лошадь в поводу. Надежда на скорую встречу с людьми придала ему сил и уверенности в себе. Отмеряя путь крупными шагами, он шел вдоль берега, обходя нависшие над рекой невысокие скалы. А огонек, не угасая, продолжал маячить впереди. То он казался совсем близко, и тогда Алексей передвигался с большей осторожностью, а то вдруг исчезал и после словно повисал в пространстве и походил на крупную звезду, взошедшую над горизонтом.

На небольшой возвышенности, спускавшейся узким языком к реке, Алексей похлопал лошадь по крупу, и она послушно легла. Некоторое время они оба лежали, настороженно прислушиваясь и вглядываясь в огонь, который совсем неожиданно оказался в саженях ста от них или даже чуть меньше.

Затем Алексей подкрался ближе. К его удивлению, возле костра никого не было. Кроме того, ничто не указывало на присутствие людей: ни котомок на сучьях, ни ружей, ни лошадей. Не прилажены рогульки для приготовления пищи, не обустроено место под ночлег…

Алексей осторожно обошел поляну. Никаких следов присутствия человека. Но кто же разложил этот костер ночью в тайге? Сначала он подумал, что огонь мог зачаться от удара молнии, но затем отверг это предположение. Сучья в костре почти уже прогорели, но уложены они были явно человеком.

Причем рядом Алексей обнаружил небольшой запас хвороста, что однозначно подтверждало: люди здесь побывали совсем недавно, но по какой-то причине покинули бивак.

У Алексея уже не было сил выяснять, куда исчезли люди.

Усталость навалилась на него стопудовой тяжестью. Почти ничего не соображая, он привязал лошадь к ближайшему дереву, расстелил тужурку рядом с огнем и лег, обняв рукой карабин. Последнее, что отпечаталось в его мозгу, была вялая мысль, что костер на самом деле обманка, приманка для таких простаков, как он, но уже никакая сила не смогла бы разомкнуть его веки. Алексей заснул, словно в омут бросился. А на востоке уже проклюнулась заря, закопошились в кронах деревьев птицы. Но он спал, свернувшись калачиком, не замечая ни жара костра, ни мелкой мороси, которая сочилась на него сверху из нависшего над рекой облака.

Глава 25

Проснулся Алексей от того, что кто-то шумно дышал ему в лицо. Он приоткрыл глаза. Звериная морда с высунутым языком и чудовищными клыками нависла над ним. В доли секунды он перевернулся на бок, вскочил на ноги и был уже на другом конце поляны. И только тогда рассмотрел, что вдогонку за ним мчится одна из собак — Соболек. Со сна морда лайки показалась ему огромной, как у медведя.

Поняв ошибку, Алексей выругался, а затем присел на корточки и обнял подбежавшего пса за шею. Шерсть его была в репье и грязи и вдобавок мокрой от росы. Соболек бросался ему лапами на грудь, взлаивая и повизгивая от восторга, и Алексей тщетно пытался оттолкнуть его. Вскоре его одежда вымокла и покрылась грязными пятнами, но он перестал обращать на это внимание. Появление Соболя было гораздо важнее, чем чистота штанов, которые и так изрядно пострадали после блужданий по ночной тайге.

Наконец, взаимная радость поутихла. Алексей взял пса за ошейник и прошелся с ним по краю поляны, стараясь определить по следу, откуда тот появился. Вскоре он этот след нашел.

На фоне густо усыпанной серебристыми капельками росы травы он казался более темным. Но след шел от реки, а не от леса. И, спустившись на берег, Алексей обнаружил на мокром песке отпечатки собачьих лап. Похоже, пес переплыл реку, тем более что течение и ширина русла позволяли сделать это, но тогда непонятно, как он оказался на противоположном берегу, если, по расчетам Алексея, заимка располагалась где-то за его спиной.

Он с недоумением огляделся по сторонам. Если его искали, то почему Соболек пришел с другой стороны? Ведь они не переправлялись через реку, когда пробирались к Шихану. Просто повернули от нее назад. Да и разве он мог не заметить даже в ночной темноте, что оказался на другом берегу реки.

Алексей тупо уставился на реку. Она была довольно полноводной и широкой, и лишь на перекате ее можно было перейти вброд. Нет, он точно помнил, что реку не преодолевал ни пешком, ни на лошади. Лошадь? Вспомнил он вдруг о своей ночной спасительнице и огляделся по сторонам. Он знал, где привязал ее к дереву, но от нее самым непонятным образом остались только несколько следов копыт и помет на том месте, где она топталась у дерева.

Алексей подошел поближе. Затем обошел ближайшие заросли. Лошадь исчезла! Он тщательно исследовал кору дерева, но не обнаружил ни остатков повода, ни следов рывка — глубокой борозды или ссадины, которые остаются в подобном случае. Похоже, лошадь сама отвязалась и ушла в неизвестном направлении еще до того, как выпала роса, иначе ее след был бы столь же заметен, как собачий.

Он понимал, что абсолютно невозможно, чтобы она могла сама отвязаться. Ведь он хорошо помнил, на какой узел затянул повод, опасаясь, что лошадь сумеет освободиться и ускакать к своим хозяевам. Присев на камень, Алексей огляделся вокруг. Пес льнул к его ногам и льстиво заглядывал в глаза, вероятно, просил покормить его. Но он и сам бы дорого отдал даже за маленький ломтик хлеба, за обломок сухаря, лишь бы заглушить голод, который изматывал его сильнее, чем неизвестность и те непонятные события, которые происходили вокруг. Кто разжег костер, откуда взялась лошадь и куда вновь исчезла, почему река оказалась в неположенном месте? Возможно, Соболек знал ответы на эти вопросы, но он не умел говорить, а лишь преданно следил глазами за Алексеем, а с его языка беспрестанно текла слюна — пес не на шутку проголодался.

Вернувшись к костру, Алексей подбросил в огонь несколько сучьев. Пламя весело заплясало по ним, и почти одновременно с этим рассеялся туман, выглянуло солнце, и он смог наконец сориентироваться. И — запутался окончательно. Неужели он вышел к совершенно другой реке, столь же крупной, как Кызыр? Это было единственным правдоподобным объяснением случившемуся, только близнецы почему-то ни разу не упомянули, что поблизости протекает еще одна река, равная Кызыру по силе и ширине русла.

Может, это тот самый приток Кызыра, которого они достигли на пути к Шихану? Нет, не похоже. Тот был и уже, и менее полноводным… Пока Алексей с недоумением созерцал незнакомую ему реку и мучился догадками, Соболек деловито шуршал в кустах. Затем там что-то пискнуло, а через пару минут пес появился, довольно улыбаясь и виляя хвостом.

Видно, не дождавшись завтрака от Алексея, он уже добыл себе пропитание.

А день разгорался. Солнце взошло над лесом и высушило росу. Алексей поднялся на ноги, прихватив карабин. Возможно, по дороге ему удастся подстрелить глухарку или рябчика, а Соболек должен вывести его к заимке…

Но пес словно взбесился. Стоило Алексею сделать несколько шагов от костра в противоположную от реки сторону, как он принялся бросаться на него, оглушительно лаять, а после вцепился в штанину и, упираясь задними лапами в землю, сердито заворчал, точно упрекая его за бестолковость.

Алексей склонился к нему и ухватил за ошейник.

— Домой, Соболь, домой! — приказал он собаке, но она уселась на хвост и лишь поворачивала голову с боку на бок, будто изучала его, однако стоило ему сделать еще один шаг, вскочила на ноги и оскалилась, показав крупные клыки. Пес сердился на его непонятливость.

И Алексей сдался.

— Ладно! Веди меня! — махнул он рукой и направился к реке.

И тотчас пес, закрутив хвост кренделем, обогнал его и затрусил к берегу. Вскочив на камень у самой воды, он оглянулся на Алексея, как будто приказал: «Следуй за мной!» И тот подчинился.

Почти до середины реки Алексей прошел, не замочив сапог.

Перескакивая с одного валуна на другой, он достиг открытого пространства. И тогда пришлось раздеться и, придерживая узел с одеждой и сапогами на голове, идти до берега вброд.

В одном месте он провалился по самую грудь и, барахтаясь в воде, намочил одежду и чуть было не утопил сапоги и карабин…

Вода оказалась ледяной, солнце припекало по-утреннему слабо, и когда Алексей достиг суши, у него зуб на зуб не попадал от холода. Он несколько раз пробежался взад вперед по берегу, попрыгал на месте, затем влез в сырую одежду и натянул мокрые сапоги. Вдобавок Соболь вздумал тут же отряхнуть свою шубу и обрушил на него водопад ледяных брызг.

Но это было не последним испытанием для его нервов.

Поднявшись на крутой откос, пес внезапно насторожился. Он задрал морду и принялся жадно ловить носом воздух. И в этот момент Алексей услыхал, что где-то далеко внизу заржала лошадь, затем другая. Неужто он все-таки вышел к зимовью? Он с удивлением огляделся по сторонам. Эти места, без всякого сомнения, Алексей видел впервые. Возможно, потому, что он подходил к зимовью с противоположной стороны, или, вернее всего, ночная темнота не позволила разглядеть детали, и теперь все вокруг казалось ему совершенно новым и незнакомым.

Он пробрался сквозь густую поросль молодого березняка и застыл от неожиданности. Гора уходила вниз крутым откосом, а под ней в ущелье снимался с ночлега сэр Корнуэлл со своими индусами. Люди в лагере сновали, как муравьи: убирали и складывали палатки, седлали и вьючили лошадей. Правда, там были одни индусы. Как Алексей ни вглядывался, он не заметил ни того, ни другого проводника. Сам Корнуэлл сидел на камне в стороне от суматохи и, положив на колено планшет, что-то рассматривал. Вероятно, карту, потому что Ахмат стоял рядом с ним и то и дело показывал зажатым в руке кнутовищем на запад, где в пелене утренних туманов скрывался Шихан.

С высоты своего откоса Алексей ясно различил характерно изрезанную вершину гольца и поразился, что тот был совсем близко, гораздо ближе, чем от зимовья.

Алексей почти не удивился, увидев экспедицию, гораздо больше его изумило то обстоятельство, что он каким-то непостижимым образом оказался ближе к Шихану, чем Иван и близнецы. Но почему тогда Соболь уводил его от зимовья?

Никак не могли его товарищи переместиться за ночь так далеко, полагая, что он, вернее всего, заблудился. Разве могли они бросить его на произвол судьбы? И не зря Соболь так извозил свою шубу и набил лапы. Наверняка Сашка направил его по следу Алексея, просто не мог не направить…

Все эти мысли промелькнули в голове Алексея, пока он наблюдал из-за кустов за копошением в лагере Корнуэлла.

Подчиняясь командам Ахмата, индусы действовали четко и быстро. Они и вправду походили на небольшой военный отряд, беспрекословно выполнявший приказы своего командира. Однако подобная слаженность может выработаться не только на войне, но и в совместных походах, где требовательность и дисциплина нужны, чтобы выжить в тяжелейших условиях дикой природы. Теперь ему стало ясно, откуда могла появиться лошадь, но было абсолютно непонятно, куда она потом бесследно исчезла. Издалека все кони индусов были похожи друг на друга, как две капли воды, к тому же он не смог разглядеть свою спасительницу как следует, поэтому успокоил себя мыслью, что она все-таки не пала жертвой разбойного нападения медведей, а благополучно вернулась в лагерь.

Алексей посидел на камне, наблюдая за индусами и обдумывая, стоит ли ему объявиться Корнуэллу или тайно следовать за караваном. Без всякого сомнения, вся эта орава движется в направлении Шихана. Но, поразмыслив как следует, он решил с помощью Соболя в первую очередь отыскать зимовье. Корнуэлл со своей ордой никуда не денется, а Иван и близнецы наверняка уже не чают увидеть его живым.

Он свистнул Соболька и, обняв его за шею, настойчиво произнес:

— Ищи, Соболь, ищи! Сашка где? Шурка? Веди меня к ним! Слышишь? Веди!

Пес присел на задние лапы, затем коротко гавкнул и, развернувшись, помчался в противоположную от лагеря Корнуэлла сторону. Алексей, перестав понимать что-либо, мчался за ним сквозь лес, опасаясь одного: как бы не напороться на сук или не подвернуть ногу. А Соболь, не зная усталости, несся сквозь мешанину камней и валежника одним только ему известным путем. И когда Алексею показалось, что он вот-вот умрет от разрыва сердца, собака остановилась и легла, давая ему временную передышку. Алексей упал рядом с ней на мягкую подстилку из мха, закрыл глаза и вытянул ноги. Сердце выскакивало из груди, легкие клокотали, как кипящий самовар. Мысленно он проклинал Соболя, затеявшего бешеную гонку по тайге, но сил не хватало выразить это в словах.

Слегка отдышавшись, Алексей почувствовал сильнейшую жажду. Он потянулся к небольшой лужице, скопившейся в неглубокой выемке соседнего камня. Но Соболь опередил его и стал жадно лакать воду, фыркая и захлебываясь. Капли падали с его морды и языка обратно в лужицу. Алексей выругался от досады и принялся оглядываться по сторонам, в надежде отыскать ручей или такую же лужицу.

Но все было напрасно. Во рту пересохло, шершавый язык не помещался во рту, горло словно продраили песком. С трудом поднявшись на ноги, он сделал несколько шагов. И вдруг заметил скопу, она летела низко между деревьями и держала в когтях рыбу! Вода! Значит, рядом вода! Эта новость придала ему силы, и, забыв о том, что совсем недавно почти умирал от усталости, Алексей заспешил в ту сторону, откуда прилетела скопа. Соболек трусил сзади.

Прошло минут десять, и он увидел первый ручей. Алексей почти упал в него лицом, жадно пил воду, затем умылся, намочил волосы, потом опять пил, а после минут двадцать лежал на его берегу, приходя в себя и не веря, что сумел выдержать этот сумасшедший бег по тайге.

Соболек лежал рядом с ним, свернувшись клубком. Видимо, псу пришлось тоже нелегко, поэтому он и позволил Алексею короткую передышку. Но солнце уже поднялось достаточно высоко над лесом. Алексей посмотрел на часы, но они стояли, потому что с вечера он забыл их завести, и можно было лишь предполагать, что сейчас часов десять-одиннадцать, а он до сих пор не знал, идут ли они в верном направлении и не вздумал ли пес отвести его прямиком в станицу. Слишком уж долго они шли по тайге, все это время склоняясь к западу. Там как раз находилась Пожарская. Правда, одно успокаивало Алексея, что они не удалялись от Шихана, а как бы огибали его, но теперь уже с севера.

Наконец пес опять поднялся на лапы, напился из ручья и требовательно гавкнул на Алексея, будто приказал: «Вставай, лежебока! Пора идти!»

Тот поднялся, усмехнувшись про себя, что полностью подчинился собаке. Разве у него был другой выход?

Пес несколько лениво трусил впереди него, и Алексей предположил, что до зимовья осталось уже недолго идти. И в этот момент они вышли на хорошо заметную тропу. Следы сапог, копыт, конский помет… Кто-то прошел этими гиблыми местами совсем недавно. И вдруг он увидел затеей на деревьях. Они были давними, сильно затянутыми смолой, но Алексей впервые за последние сутки вдруг понял, что выберется из этой передряги. Он вспомнил эти затеей. Именно их он разглядел в слабом свете берестяных факелов, когда их маленький караван пробирался сквозь дождь и грозу через завалы камней и деревьев.

Именно тогда они потеряли Воронка, а после Иван и Шурка обнаружили в лесу зимовье. Выходит, Соболь шел правильно, но вывел его на тропу с севера, а не с юга, как это сделали они. Вот почему тайга казалась ему незнакомой, и он никак не мог определить, что за реку они форсировали на пару с Собольком. А все объяснялось очень просто: неизвестная река протекала намного севернее их маршрута. Но надо же, куда занесла его нелегкая, а он даже не заметил этого!

Правда есть ведь и плюсы в его блужданиях по тайге. Не очутись он в тех местах, вряд ли узнал бы, что отряд Корнуэлла движется в одном с ними направлении — к Шихану. И теперь сам бог велел проникнуть в секретные планы англичанина. А планы эти наверняка были непростыми, если тот имел в своем арсенале пушку. И деньги на экспедицию, даже на первый взгляд, тоже потрачены немалые. Но если англичанин решился на подобную авантюру, значит, прибыль намерен получить еще большую.

Только в чем могла выражаться эта прибыль, Алексей пока не понимал. Одно знал точно, бабочками здесь и не пахнет, и поймай Корнуэлл даже десяток «снежных людей», затраченных на экспедицию средств это явно не оправдает.

Значит, есть что-то, стоящее этих огромных денег. И Корнуэлл к этому что-то стремится целеустремленно, пренебрегая не только трудностями путешествия, но и угрозами ратников, и опасностью конфликта с российскими властями, так как то, что он замыслил, несомненно, идет вразрез с законом. Недаром он замаскировал пушку, и недаром рядом с ним крутится Глухарь, чьи документы отмечены аж двумя гербовыми печатями…

Вскоре они вышли на поляну, с которой Иван и Шурка ушли на поиски жеребенка. И Алексей с облегчением вздохнул.

До зимовья осталось совсем немного. И он прибавил шагу.

Глава 26

Но не прошел Алексей и сотни шагов, как Соболь вдруг насторожился и остановился. Пес вытянул голову в сторону темной чащи, отделявшей их от заимки, и усиленно заработал носом. Уши его стали топориком, и он слегка присел на лапы, словно приготовился к броску… Вдруг впереди по курсу шумно и с криками рванулась из кустов какая-та птица. И в следующее мгновение Алексей уже лежал за камнем, выставив перед собой карабин, и не понимал, что произошло в первую очередь: свист стрелы над ухом, рывок Соболя в сторону темной фигуры, мелькнувшей среди деревьев, или его падение за этот валун, из-за которого он ясно видел трепетавшее от легкого ветра черное оперение стрелы, вонзившейся в дерево аккурат на уровне его груди.

Он прислушался. Соболя не было слышно, и Алексей, вскочив на ноги, бросился следом за псом, не ожидая увидеть его живым. Забыв про усталость, он мчался по лесу и вдруг услышал короткий вопль. В нем не было злобы или угрозы. Так кричат от внезапной боли. Крик прозвучал и словно осекся на полустоне. Но зато залаял Соболек, сердито, но не яростно, как он обычно лаял на зверя, и Алексей обрадовался. Жив его товарищ по несчастью и, кажется, держит кого-то за мягкое место!

Он проскочил мимо зимовья, отметив на ходу, что там никого нет. Но куда исчезли его товарищи, разбираться было некогда, потому что на тропе, ведущей к ручью, он вдруг увидел человека, который отбивался от наседавшего пса коротким, похожим на казачий дротик, копьем. Он сидел к нему спиной и был в черном балахоне, какие носили Евпраксия и ее ратники. Правая нога его была неестественно вывернута и вся крови. Человек приподнимался на одной руке, тщетно пытаясь попасть копьем в обнаглевшего Соболька. И через мгновение Алексей понял причину смелости пса. Неизвестный не мог сдвинуться с места. Его держал капкан, тот самый, который Сашка установил на медведя.

Алексей осторожно подошел ближе. За спиной у ратника, а это, несомненно, был он, болтался лук, у пояса висел колчан со стрелами. Одна из них только что чуть не отправила Алексея к праотцам. Еще он заметил нож на поясе, даже не нож, а настоящий тесак, который при необходимости можно использовать вместо топора. Несомненно, ратник получил задание убить Алексея. И возможно, уже расправился с Иваном и близнецами, иначе куда они могли исчезнуть, не дождавшись его возвращения?

Алексей сделал шаг, затем другой. Ратник продолжал отбиваться от собаки и не слышал, что творится за его спиной.

Но Алексея выдал Соболек. Заметив его, он прекратил лаять и наскакивать на ратника, а бросился навстречу Алексею, повизгивая от восторга. Пес понял, что его враг никуда не денется, и спешил показать Алексею свое расположение.

Но это чуть не стоило Полякову жизни. Ратник вдруг извернулся и метнул в него копье. Сыщик едва успел пригнуться, и оно, просвистев в паре вершков от его головы, вонзилось в пень за спиной. Алексей упал на колени, но успел схватить ратника за руку, которая уже потянула с плеча лук… Повалив его на бок, Алексей завел ему руки за спину и связал их брючным ремнем. Ратник закричал от боли. И Алексей вспомнил про капкан. Он с силой разжал железные лапы и освободил ногу пленника. Из разорванного сапога хлынула кровь.

— А чтоб тебя! — выругался Алексей и осекся, подняв глаза на ратника.

Черный капюшон с красной каймой слетел с его головы.

Огромные карие глаза, казалось, дымились от ярости. Перед ним был не мужчина, а женщина. И он тотчас узнал ее.

— Евпраксия! — пробормотал Алексей, потрясенный увиденным. — Ты откуда взялась?

— Изыди, сатана! — Она перекрестилась и плюнула ему в лицо, но он опять увернулся, и плевок достался Соболю, который крутился рядом.

— Чего ругаешься, — сказал примиряюще Алексей и потянул сапог с ее ноги.

Евпраксия, прошептав что-то явно не боголепное, выдернула ногу из его рук и прошипела:

— Изыди, аспид! Не твово ума это дело!

— Дурочка, — произнес мягко Алексей, — успокойся, ничего я тебе не сделаю. Просто посмотрю рану, перевяжу…

— Не трожь, — пробормотала она сквозь зубы, — без тебя, малакайник, обойдусь!

— Дура, — рассердился Алексей, — чего брыкаешься?

Кровью изойти хочешь? Смотри, побелела вся!

— Отойди, — теперь уже не приказала, а попросила Евпраксия, — сама сапог сыму и рану осмотрю, только руки развяжи. — И пообещала:

— Я тебя не трону.

— Что ж, и на этом спасибо, — улыбнулся Алексей как можно доброжелательнее. Несмотря на то, что эта девчонка едва не отправила его под кресты, он ничего к ней, кроме любопытства и удивления, не испытывал. Развязав руки, он помог ей сесть, но отобрал при этом лук со стрелами и тесак.

Евпраксия не протестовала, лишь следила за ним исподлобья да однажды усмехнулась, когда заметила, с каким неподдельным изумлением Алексей разглядывает ее нож, острый как бритва, изготовленный из превосходного булата. Он был явно старинной работы, а клеймо изображало волчицу. И, кажется, совсем недавно Алексей где-то его видел… Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, и тут заметил взгляд Евпраксии — Да-а, занятная штучка! — протянул он удивленно и, приблизив нож к глазам, попытался прочитать слова, выбитые над головой волчицы. Но буквы оказались слишком мелкими, чтобы разобрать надпись невооруженным глазом, а лупы у него, конечно же, не было. Алексей, по давней, еще детской привычке, прихватил ее с собой из Североеланска, но она осталась в багаже в доме атамана. Ее подарил ему отец, надеясь, . что младший сын тоже пойдет по его стопам, займется минералогией. Однако геолога из Алексея не получилось, а лупа пригодилась по другим, криминальным делам, где без нее тоже часто не обойтись.

Сейчас ее под рукой не оказалось, и Алексей занялся тем, что внимательно осмотрел ножны. Они были изготовлены из двух полосок дерева, обтянутых оленьей кожей и скрепленных серебряными полосками. Серебряным было и наконечие ножен. Присмотревшись, Алексей заметил на нем гравировку — та же голова волчицы и вензель из двух букв старинного русского алфавита — «ук» и «слово». Выходит, он не ошибся.

Нож все же был изготовлен в России, а не в Германии, как он подумал вначале. Но все же как он попал к Евпраксии, если Алексей видел его или нечто подобное раньше? Он не преминул спросить об этом пленную, но та лишь дернула бровью и ничего не ответила.

Алексей повесил тесак себе на пояс и подошел к ней. Девушка сидела на траве. Вытянув раненую ногу и опираясь ладонями о землю, она попыталась приподняться. Но попытка не удалась, и она почти упала, однако Алексей вовремя поддержал ее, и на этот раз она не оттолкнула его руку.

— Давай помогу, — опять предложил он Евпраксии, но та, закусив губу, отрицательно покачала головой. На лбу и над верхней губой у нее проступили капельки пота, щеки побледнели, а глаза ввалились. Ей было больно, очень больно, но она не сдавалась.

Наконец, после второй неудачной попытки подняться она поколебалась мгновение и, отведя взгляд в сторону, быстро проговорила:

— Мха нарви, оленьего. В сапог затолкаю, кровь остановится…

Алексей принялся рвать ягель, наблюдая краем глаза, как Евпраксия морщится и слегка постанывает, пытаясь стянуть сапог с раненой ноги. Наконец ей это удалось.

Сжимая в руке пучок ягеля, Алексей подошел к ней, но Евпраксия тотчас набросила на окровавленную ступню край балахона и сердито сверкнула глазами:

— Отойди! И не смотри, то господу неугодно!

— Как знаешь, — произнес он подчеркнуто равнодушно и устроился на камне за спиной Евпраксии. Та даже не повернула головы.

Он не мог видеть, что Евпраксия проделывала с ногой.

Кажется, проверила, не повреждены ли кости, затем оторвала от нижней юбки кусок холста и крикнула через плечо:

— Мох подай!

Алексей подчинился, положил мох рядом с ней, но хитрая бестия все ж успела укрыть ногу под балахоном, и опять он не увидел, насколько серьезны раны… И лишь залитые кровью страшные шипы лап валявшегося рядом капкана подтверждали его опасения, что они были слишком серьезны. Хорошо, если не перебило кость…

Он спросил об этом Евпраксию, но она лишь дернула сердито плечом и ничего не ответила. Судя по движению рук, она приложила мох к ране, а потом обмотала ступню куском холста. Затем остатками мха протерла сапог изнутри и попыталась натянуть его на раненую ногу. Но попытка не удалась. Евпраксия то ли пробормотала, то ли простонала что-то и опять занялась повязкой. Однако и после этого не сумела надеть сапог. И только тогда оглянулась на Алексея. Взгляд ее не был умоляющим. Он был жестким и высокомерным.

— Подай посох, — произнесла она сквозь зубы.

И лишь теперь он заметил посох, который скрывался в траве на расстоянии чуть дальше протянутой руки от Евпраксии.

— Посох? — протянул Алексей удивленно. — Ишь чего захотела! Я тебе его подам, а ты мне после им под ребра!

Видел я, как ты им орудуешь!

Евпраксия оперлась ладонями о землю, приподнялась, попыталась здоровой ногой дотянуться до посоха, но напрасно.

Алексей успел схватить его первым и вернулся на свое прежнее место. Евпраксия гневно сверкнула глазами и прошипела:

— Чтоб тебе гореть в геенне огненной, греховодник! Подай посох, а то пожалеешь!

— Сначала скажи, как здесь очутилась?

Алексей положил посох на колени и усмехнулся, наблюдая, как Евпраксия пытается подняться. На раненую ногу она старалась не наступать, помогала себе руками. Наконец с горем пополам поднялась, ухватилась руками за хилую сосенку и огляделась по сторонам, отыскивая следующую точку опоры.

Алексея она намеренно не замечала.

— Ну, молчи, молчи! — Он отложил клюку в сторону и подошел к ней ближе. — Отчего без помощников оказалась?

Или решила в одиночку нас выслеживать? Ну и продолжай, а я к заимке пойду, посмотрю, куда Иван с ребятами подевались.

Он свистнул Соболька, подхватил посох и, не оглядываясь, направился к заимке. Евпраксия проводила его взглядом, вытерла ладонью пот со лба и, не отпуская сосенку, сделала шаг здоровой ногой, затем другой, подволакивая раненую ногу.

Но чтобы переступить дальше, требовалось отпустить деревце, оно и так согнулось дугой и само просилось из ее рук.

Евпраксия смерила взглядом расстояние до следующего дерева, оно было совсем рядом, десяток шагов, не больше.

Еще час назад она бы их и не заметила. Теперь она преодолела их, но с большим трудом, все время цепляясь раненой ногой за сучья и путаясь здоровой в траве. Пот бежал у нее по лицу, слабость кружила голову, и тошнота подступала к горлу. Все-таки она потеряла много крови, к тому же всю ночь просидела голодная в схоронке, выслеживая чужаков. Они посмели пробраться в святая святых ратников, на землю, которую они уже около века считали своей вотчиной. Сюда никто чужой не смел проникнуть. А они посмели, и за это их нужно было наказать…

Родион с двумя отроками караулили мост через ущелье, а она осталась ждать на зимовье, чтобы встретить Алексея.

Она знала, что он вооружен и умеет хорошо драться. Старец Василий предупредил ее, что его надо пристрелить первым, потом того, что поменьше ростом, а ребят припугнуть и отправить восвояси, чтобы не портить отношения с атаманом. Еще дюжина ратников охраняла саму крепость, а двое наблюдали за продвижением басурман, которых вел сквозь тайгу нечестивец в клетчатых штанах с кожаными заплатками на коленях и седалище и в странном, словно из дерева сделанном, шлеме.

С детства ей внушали мысль, что она избрана богом.

Именно ей предстояло охранять то, из-за чего ратники веры готовы были убить всякого, кто приближался к их крепости.

Она не помнила, когда впервые села на коня и взяла в руки клинок, после лук со стрелами. А посох ей вручили в десять лет, и она научилась пользоваться им гораздо быстрее и лучше своих братьев.

Ее учили быть безжалостной ко всем, кто мог посягнуть на те святыни, которые охраняли ратники. Сама она знала, что у нее не дрогнет рука, когда придется стрелять в никонианина.

Ведь это слуги Антихриста, воплощение сатанинских замыслов и пороков. И чем больше убьешь подлых никониан, тем быстрее наступит царствие господне и очистятся от скверны те души человеческие, что согрешили не по своей воле, и примет их всевышний в свои объятия чистыми и неискушенными, как в первые дни творения…

В этот момент ее раненая нога зацепилась за сучок. Евпраксия вскрикнула от резкой пронзительной боли и повалилась на землю. До оставленного неподалеку коня оставалось совсем немного, и она поползла, как ящерица, среди камней и травы, извиваясь всем телом и останавливаясь для того, чтобы очистить путь от корявых сучьев и острых камней. Она понимала, что надо спешить. Светловолосый никонианин сейчас на зимовье и очень быстро настигнет ее, когда поймет, что произошло с его приятелями… Тогда ей придется несладко. Евпраксия не воспринимала себя женщиной и не ждала поэтому снисхождения. Она была воином, вела себя соответственно и считала, что с ней поступят, как с воином. Ведь она поступила бы точно так же: безжалостно, но справедливо… В общем, это была настоящая сибирская амазонка, как назвал бы Евпраксию Алексей, знай он все…

И действительно, Алексей догнал ее, прежде чем она добралась до своего коня. К тому же Ветерок заржал при ее появлении и выдал место, где она спрятала его от посторонних глаз.

Заслышав быстрые шаги, Евпраксия залегла между камней, » но собака тотчас обнаружила ее. И принялась остервенело лаять, припадая на передние лапы и с силой отбрасывая землю задними. Евпраксия села и подхватила сучок с развилкой на конце. Будь она на двух ногах, она отбилась бы от кого угодно, даже этим, на первый взгляд весьма несерьезным оружием.

Противник приближался к ней быстрым шагом.. Он был высок ростом и широк в плечах, а взгляд его не сулил ничего хорошего. Пожалуй, она могла бы с ним справиться, будучи здоровой. В крепости то и дело устраивали борьбу на поясах, и она не раз выходила победительницей. Правда, ей ни разу не удалось положить на лопатки Родиона, но он был старшим братом, к тому же калекой, и Евпраксия научилась ошибаться в нужный момент, хотя понимала, что ловкостью давно обошла всех в крепости. И побеждала в основном не за счет силы, а за счет хитрости и ума.

Алексей оттащил пса за шиворот. Евпраксия угрюмо смотрела на него снизу вверх, выставив перед собой рогатину.

— Не подходи! — пригрозила она. — Кишки выпущу!

— А ты, оказывается, мерзавка! — сказал устало Алексей и закинул карабин на плечо. — Пристрелить тебя надо, как тварь поганую, но пули жалко.

Перед его глазами до сих пор стоял погром, учиненный в зимовье: все разбито, переломано, перевернуто вверх дном.

Иван, при всей мелкости своего телосложения, был сильным и вертким человеком, и ратников веры должно было быть не меньше четырех-пяти человек, чтобы схватить его. Алексей не сомневался, что это была жестокая схватка. Иван сделал все, чтобы не даться им в руки, но перевес был явно на стороне противника. Одно успокаивало: Алексей не обнаружил пятен крови ни на самой заимке, ни в ее окрестностях, значит, Иван и близнецы не были убиты или ранены.

Вероятно, их караулили еще с вечера. Неподалеку от избушки Алексей обнаружил следы нескольких лошадей, подковы которых отличались своей формой от казачьих, кроме того, он нашел в траве еще один след — волочения…

— Их не убили, — буркнула Евпраксия. — Раззе поучили твово приятеля, чтобы не брыкался. А парнишек отпустили…

— Ах, какая милосердная, — скривился Алексей. — Детишек пожалела… А ты знаешь хотя бы, кого вы схватили?

Иван — человек государственный, если с ним что-то случится, ваш Шихан с лица земли снесут. Я сам туда солдат приведу.

— Чушь несешь, малакайник, — сказала сердито Евпраксия. — Солдат мы не допустим, а твоему Ивану и вовсе плохо будет. Отправим его мошке на потребу!

— Да уж видел, какие вы человеколюбы! — Алексей передернул затвор карабина. — Сейчас я помогу забраться тебе на лошадь, но руки свяжу и повод сам буду держать. Отведешь меня за Шихан. Попробуешь предупредить своих или сбежать, пристрелю на месте.

Евпраксия неожиданно рассмеялась.

Алексей опешил.

— Умом, что ли, тронулась от счастья?

Она покачала головой. Глаза ее смотрели с явной издевкой.

— Совсем ты глупый, никонианин? Думаешь приятеля своего освободить? Нет, ты сам свою голову в капкан затолкаешь почище того, что мне ногу чуть не оторвал.

— Не твоя забота, куда я голову толкаю, ты позаботься, чтобы побыстрее к Шихану меня вывести. Раны у тебя поганые, загноятся, живо без ноги останешься, если совсем не загнешься, — сказал Алексей и вдруг почти неуловимым движением выхватил палку из рук Евпраксии, а в следующее мгновение рывком поднял ратницу вверх, подхватил под коленки и повесил себе на плечо. Она вдруг потеряла дар речи. Впервые она оказалась побежденной, впервые в таком неловком положении. Ее забросили на плечо, как куль с мукой, как добытую на охоте косулю.

Евпраксия негодующе вскрикнула, попробовала вырваться, но Алексей крепко сжал ее ноги, а правой рукой отвесил шлепок по мягкому месту, совсем как проделывал это Родион, когда она ему не подчинялась. Правда, после того, как она однажды отправила старшего брата на землю подножкой, он стал брать в руки хворостину. Но сейчас никто не смел к ней прикасаться, даже Родион отступил, а этот мерзкий никонианин, этот слуга Антихриста, этот… Евпраксия задохнулась от гнева и сжала кулаки. Висеть на мужском плече головой вниз ей еще не приходилось. Ей было неудобно и… обидно. Перед глазами мелькали яркие таежные цветы, мхи, травы, некоторые задевали ее лицо. Она шептала про себя ругательства и старалась не думать, что впервые побеждена, что почему-то тиски, в которых держат ее мужские руки, ей даже приятны.

Призывно заржал Ветерок, и Евпраксия поняла, что они пришли.

Алексей не слишком вежливо перенес ее со своего плеча в седло, связал руки сыромятным ремешком, который нашел на заимке, и притачал их к седлу. Взял повод, но встал со стороны ее раненой ноги, зная о коварной сущности и хитрости Евпраксии не понаслышке.

Ратница беспрекословно ему подчинялась, перестала ругаться и молча перенесла принятые им меры предосторожности.

Алексей отнес это за счет потери крови. Евпраксия ослабла, и, видно, ее тянуло в сон. Вскоре она закрыла глаза и несколько обвисла в седле, подтвердив его предположения.

Но все же Алексей был настороже. Он не спускал глаз с Евпраксии, предоставив Ветерку двигаться, как он хочет, и лишь слегка удерживал поводья, не позволяя ему вырваться на волю. А жеребец четко желал добраться поскорее до родной конюшни и кормушки с овсом. Конь с раненым седоком шел ходко, умело выбирал просветы в чаще, едва заметные тропы и переправы через бурные речушки. Видно, часто он ходил этим маршрутом и проводником оказался толковым.

Несколько раз Алексей слышал, как ему казалось, странный пересвист. Птицы вдруг начинали голосить или свиристеть за его спиной, постепенно перемещаясь по лесу, и столь же неожиданно замолкали. Но Евпраксия ни словом, ни движением не реагировала на эту перекличку, и Алексей подумал, что подозрительный птичий гомон и крики — всего лишь игра его воображения, следствие изрядно расшатавшихся нервов.

Он огляделся по сторонам. Невысокая скальная гряда отделяла их от Шихана, который навис над долиной громадами отвесных отрогов. Он загородил собой весь горизонт, и Алексей почувствовал себя неуютно. За его спиной неистово заорала кедровка. Он вздрогнул от неожиданности и на долю секунды ослабил повод. И в это мгновение Ветерок без всякой команды рванулся вперед. Евпраксия выпрямилась в седле, теперь она не смотрелась жалкой и расслабленной. Глаза ее дико сверкнули.

— Прощай, никонианин! Скоро встретимся! — крикнула она и заулюлюкала, подгоняя и так мчавшегося во весь опор жеребца.

— Стой! — Алексей вскинул карабин к плечу.

Но и конь, и его всадница в мгновение ока, словно по волшебству, скрылись в густом ельнике. И лишь покачивание веток да зонтиков борщевика отметили эту стремительную скачку по тайге, на которую вряд ли решился даже бывалый конник, к каким причислял себя Алексей. Но это проделала женщина, раненная, со связанными руками! И он бы никогда не поверил, если бы не увидел все воочию. Ведьма! Чистая ведьма! От невозможности что-нибудь изменить Алексей выругался, вздернул дуло карабина вверх и выстрелил. В ответ раздался чуть ли не ведьмачий хохот. Но он так и не узнал, смеялась ли над ним сама Евпраксия, сумевшая обхитрить недотепу-полицейского, то ли заорала от испуга все та же взбалмошная кедровка, потому что успел сделать всего лишь пару шагов по тропе, как вдруг земля под ним провалилась. Он рухнул вниз, больно ударился головой о выступ корня, яркий свет вспыхнул в глазах, и тотчас все померкло.

Алексей сразу же потерял сознание и не слышал, как с тихим шорохом осыпается земля по краям ямы. Он совсем немного не долетел до ее дна, зацепившись тужуркой за корни, торчавшие из стен. И это спасло ему жизнь. Окажись Алексей менее везучим, он мог бы вполне разделить судьбу бабочки, которую натуралист насаживает на булавку, пополняя свою коллекцию. Только вместо булавки со дна ямы торчали сырые, остро заточенные колья высотой в аршин или чуть больше…

Не видел он и то, как подъехала к краю ямы всадница, посмотрела вниз, покачала головой, усмехнулась и дала коню шенкеля. Руки ее до сих пор были приторочены к седлу, но, похоже, ее это не слишком беспокоило. Конь резво взял с места в карьер. Всадница лихо свистнула и скрылась в таежной чаще.

Глава 27

Он оказался в совершенно идиотском положении. При каждом движении материя, толстая и жесткая, как шкура слона, трещала, но не рвалась, и Алексей уже не раз благодарил бога, что полицейскую форму шьют из столь прочного сукна. При этом со стен ямы осыпалась земля, и его начинало разворачивать то в одну, то в другую сторону. Корень, на котором он висел, зацепившись воротником казенной тужурки, слегка пружинил и раскачивался. Видно, он принадлежал живому дереву, потому что был достаточно гибким и смог выдержать при рывке его немалый вес. Но при каждом покачивании Алексей касался подошвами сапог кольев на дне ямы и всякий раз прощался с жизнью.

Подняв голову, он видел лишь нависшие над его головой сучья и еловые лапы, а также небольшой кусочек неба в том месте, где он провалился в ловушку. Левой рукой он мог дотянуться до стенки ямы, правая же ловила пустоту. Яма была, без всякого сомнения, рассчитана на медведя или на взвод недоумков вроде него. И как он мог прошляпить на тропе кучу лапника? Все его внимание было направлено на саму Евпраксию, но эта коварная бестия обхитрила его! И ведь он ожидал от нее чего-то подобного, но почему не смотрел себе под ноги?

Ведь Сашка его предупреждал, что все подступы к Шихану охраняются ловушками…

Алексей скосил глаза вниз, и его передернуло от неприятных ощущений. Все-таки лучше висеть между небом и землей и медленно загибаться от голода и жажды, чем упасть на эти мерзкие колья. Он представил, как они пронзят его тело и выйдут из спины. Б-р-р! Препакостное зрелище! И придется долго мучиться, если один из них не попадет в сердце…

Сверху опять посыпалась земля. Кто-то зашуршал ветками и жалобно заскулил. Алексей обрадовался, он совсем забыл про Соболька. А пес никуда не ушел, крутился возле ловушки.

— Соболь! Соболь! — позвал он лайку.

Она радостно затявкала, принялась скрести лапами, словно пыталась добраться к нему сквозь нагромождение веток и сучьев. Алексей испугался, что его верный товарищ сверзится вниз, и закричал сердито:

— Назад, Соболь, назад! Иди домой! Иди! Найди Сашку!

Ты понял меня? Найди Сашку! — повторил он требовательно и прислушался.

Пес перестал возиться, но не ушел. Алексей слышал, как он тихо поскуливает где-то поблизости.

«Вот бестолочь! — подумал он сердито. — Как его заставить уйти?»

Соболь остался сейчас его последней надеждой, единственным живым существом, которое смогло бы привести помощь. Но Алексей не знал, как внушить эту мысль слишком преданному псу. Как прогнать Соболя, чтобы он вернулся в станицу. Хотя понимал: нет никакой гарантии, что станичники тут же бросятся его искать. На морде пса не написано, что он нашел в тайге Алексея, и тем более, что тот попал в смертельную переделку. Если бы он мог передать что-нибудь вместе с Собольком, записку или какую-то вещь. Тогда станет понятно, что он в беде и ждет помощи.

Он снова попробовал уговорить пса покинуть добровольный пост. Но тот, обрадовавшись, что Алексей опять подал голос, принялся бегать вокруг ямы, тянуть зубами сучья, рыть лапами землю и отчаянно лаять.

— Соболь, — сказал умоляюще Алексей, — ну почему ты такой бестолковый? Беги домой, приведи людей. Я ведь как рыба на крючке. Того гляди сорвусь!

Лайка в тон его словам жалобно заскулила и вдруг рванулась с места в одном ей известном направлении. Но Алексей не успел порадоваться, что его мольбы не пропали даром и дошли до скудного собачьего ума. Соболь вдруг залаял, сердито, даже яростно, точно так же, как он лаял до этого на Евпраксию.

Сердце Алексея отчаянно заколотилось, а душа заледенела и словно ухнула в пятки. Евпраксия вернулась?! А может, привела своих ушкуйников в черной бахотне?

Карабин, к сожалению, остался на тропе. Алексей коснулся пальцами своего талисмана, узкой золотой полоски, охватившей, как браслет, правое запястье, — напоминание о прошлогодних приключениях в степях Хонгароя и Тесинской тайге.

И тут же вспомнил, что револьвер у него с собой, во внутреннем кармане тужурки. Он до того уже привык к тяжести с левой стороны груди, что совершенно не ощущал свой верный «смит-вессон» — подарок Гартищева, который стал первой наградой тогда еще младшему агенту сыскной полиции Североеланска — Алексею Полякову.

Но если нагрянули ратники, то старшего агента ему вряд ли удастся получить. Только зачем им, спрашивается, его голова? Зачем лишняя морока, если он так и так обречен здесь на медленную смерть? Или они уготовили ему более «приятную» судьбу? Решили устроить показательную экзекуцию, как в истории с Голдовским? Однако в любом случае им придется вытащить его наверх… А тогда он посмотрит, что они успеют предпринять против пуль его револьвера!

В любом случае у ратников не получится просто так его захватить… Алексей прислушался. Лай пса слышался уже совсем близко от ямы. Но приближались к ней явно не верховые.

Сверху не доносилось ни единого знакомого звука: ни стука копыт по камням, которых вокруг было в избытке, ни всхрапывания лошадей, ни звяканья сбруи. Всадники тоже не переговаривались между собой. Правда, ратники вполне могли подойти к яме пешком, чтобы окружить ее со всех сторон. Они ведь тоже понимали, что он будет сопротивляться изо всех сил…

Соболь вдруг перестал лаять. Опять зашевелились ветки над головой Алексея. Пес принялся скрести лапами и жалобно скулить и даже подвывать от нетерпения. Алексей затаил дыхание. Кажется, это не ратники? Но и не зверь, иначе Соболь не успокоился бы. В этом случае он не вернулся бы к яме, а, наоборот, гнал бы непрошеного гостя прочь… А тут он словно вел кого-то к ловушке. Вполне вероятно, это был рыбак или охотник… Только что ему делать в такой глухомани, вдали от жилья?

Пока Алексей терялся в догадках, пес продолжал кружить вокруг ямы, коротко взлаивая и поскуливая от нетерпения.

И вскоре он ясно различил шаги. Несомненно, это были шаги человека. Алексей слышал, как стучат по камням набойки на его сапогах. Причем шел он осторожно, вероятно, догадываясь, что пес не зря оказался в тайге. Явно хозяин где-то поблизости и попал в беду…

Шаги приблизились к яме.

— Эй, есть кто живой? — раздалось сверху. — Откликнись!

— Уберите ветки, — вместо ответа попросил Алексей, — тут ловушка. Колья на дне…

— Понятно, что ловушка, — голос наверху звучал чуть насмешливо и, похоже, принадлежал человеку зрелому, но не старику, потому что не утратил еще молодой звонкости, однако приобрел некоторую степенность, которая приходит лет этак к тридцати пяти вместе с житейским опытом. И, кажется, Алексей уже слышал этот голос, но где, никак не мог припомнить. — Только как тебя, мил-человек, угораздило не заметить такую прорву хвороста? — поинтересовался незнакомец. — Или слепой?

— Так получилось, — Алексею было не до шуток. — Я здесь вешу на честном слове. Если можно, поторопитесь.

Человек не ответил, но на голову Алексея посыпались сухая хвоя и мелкие веточки. А просвет вверху увеличился, и показались края ямы. Мусор перестал сыпаться, и Алексей поднял голову. С краю ямы свешивались две головы — собаки и человека. Соболь, высунув язык, шумно дышал, видно, изрядно устал. Лицо мужчины было в тени, но, когда он заговорил вновь, Алексей понял, почему голос показался ему знакомым. Сначала он подумал, что ошибся, но нет, сверху вниз на него смотрел не кто иной, как Глухарь. И не только смотрел, а с явным ехидством улыбался.

— Что, сыщик, попал, как кур в ощип?

— Хуже, как щука на крючок, — ответил мрачно Алексей. — Ногами почти достаю до кольев.

— Подожди, сейчас что-нибудь придумаем, — послышалось сверху.

Головы Глухаря и пса исчезли, а на Алексея опять посыпался мусор.

Некоторое время он слышал шаги. Похоже, Глухарь обошел вокруг ямы, примериваясь, что можно сделать для спасения Полякова. Наконец крикнул:

— Ты как, сможешь ухватиться руками за корень, на котором висишь, и подтянуться?

— Смогу, но боюсь, что он не выдержит, — ответил Алексей.

— Понятно, — голова Глухаря опять показалась над краем ямы — Тебе надо будет как-то отцепиться. Сейчас я спущу вниз лесину с сучками По ней плевое дело выбраться из ямы.

— Спускайте! — крикнул снизу Алексей. — Я попробую подтянуться одной рукой и снять тужурку. На это корня должно хватить.

— Осторожно!

С противоположной стороны ямы медленно пополз сучковатый ствол дерева Некоторые ветки задевали Алексея, и он, опасаясь, что его может сбросить вниз, ухватился руками за корень, который хотя и пружинил, но продолжал крепко держать его. Ствол тем временем пересек яму по диагонали.

В принципе он мог попытаться снять тужурку и спрыгнуть на него, но сучья торчали не менее грозно, чем колья на дне ямы.

Алексей с трудом, повисая то на правой, то на левой руке поочередно, скинул тужурку.

Теперь они висели на корне отдельно друг от друга — Алексей и тужурка. Он слегка раскачался и перепрыгнул на дерево, туда, где сучьев было поменьше. Помогла прежняя цирковая закалка. Правда, ноги соскользнули, и он уселся на ствол верхом. Отдышался, затем вскарабкался на дерево, дотянулся до корня и снял тужурку. И только после этого выбрался наверх.

Глухарь сидел на камне неподалеку и курил трубку. Соболь лежал у его ног, видимо, признал за своего. Но только голова Алексея показалась из ямы, он со всех ног бросился к нему. Пес прыгал и визжал от радости, пришлось даже несколько раз оттолкнуть его и грозно прикрикнуть, потому что он не позволял привести себя в порядок.

Алексей все же исхитрился отряхнуть штаны и натянуть тужурку. Глухарь все это время молча наблюдал за ним, попыхивая трубкой. Взгляд его по-прежнему был насмешлив.

Закончив курить, он выбил трубку о каблук и спросил:

— Живой?

— Живой, — ответил Алексей и протянул ему руку. — Спасибо за помощь Глухарь в некотором изумлении вздернул брови и пожал его руку в ответ.

— Смотрел я, как ты от тужурки избавлялся. Циркач, да и только. Гимнастикой, наверно, занимался?

— Пришлось, — улыбнулся Алексей, — теперь вот пригодилось.

— Ты почему один? — спросил Глухарь. — Где Иван?

Или ты отбился от своих?

— Откуда вы знаете Ивана? — спросил Алексей. — Я еще в станице удивился, что вы его по имени назвали.

— Молодой еще, чтобы все знать, — усмехнулся Глухарь. — Но счастливчик! Я ведь мог мимо пройти…

— Соболь бы не позволил, — улыбнулся Алексей и потрепал пса за загривок. — Хороший пес, умный пес… — и поднял глаза на Глухаря. — Я действительно заблудился, а он меня отыскал и привел назад к зимовью. Только здесь никого не оказалось. Ратники веры схватили Ивана, а ребят прогнали домой, в станицу — Нечего было лезть за Шихан, — сказал сердито Глухарь. — Сколько вас предупреждали? Нет, не вняли здравому смыслу, теперь наплачетесь.

— Я не думаю, что они расправятся с полицейским, — сказал Алексей. — От этого им будет много неприятностей.

— А ты что ж, спасти его надумал? — спросил Глухарь. — Сразу предупреждаю, дело гиблое, совершенно безнадежное. Если кто попадает в руки ратников, живым не выходит. Будь он солдат, полицейский или сам губернатор.

С властями они не связываются, но с теми, кто им насолил, расправляются без жалости.

— Мы им ничем не насолили и в дела их не лезли, но они убили Голдовского, и мы должны расследовать это преступление.

— Голдовского? — ухмыльнулся Глухарь и покачал головой. — Как все легавые, вы оба мыслите слишком прямолинейно. Может так случиться, что Голдовского никто не убивал.

— Не убивал? — опешил Алексей. — А труп?

— Труп трупом, а Голдовский Голдовским, — неопределенно сказал Глухарь и улыбнулся. — Теперь тебе не о чужих трупах думать нужно, а как бы самому в него не превратиться.

— Без Ивана я отсюда не уйду, — не сдавался Алексей. — И с ратниками разберусь. Выведу их на чистую воду.

— А ты шустрый! — засмеялся Глухарь. — Видно, мало по морде попадало?

— Попадало, и немало! — Алексей сердито вздернул подбородок. — Потрудитесь, сударь, говорить мне «вы».

Перед вами чин полиции, и я требую к себе уважения, как лицо, облеченное властью.

— Ах ты — лицо-о? — протянул с деланым удивлением Глухарь. — К тому же облеченное властью? — Он закинул голову и расхохотался. — Перед кем власть показывать будешь? Перед псом своим или перед Топтыгиным. Так у мишки здесь свои законы, а кто ему поперек дороги станет, того он в дугу согнет или в щепу поломает.

В груди у Алексея заклокотало от возмущения. Нет, каков нахал, а? Пользуется тем, что он не может в силу природного воспитания послать его по матушке, вот и издевается!

— Я ничего не знаю о ваших занятиях, сударь, — голос Алексея подрагивал от негодования, — возможно, они тоже идут вразрез с законом, но я никогда не позволю себе оскорбить незнакомого человека. Это гадко и непорядочно издеваться над тем, кого вы совсем не знаете. Я вам выразил свою благодарность, а теперь советую идти другой дорогой. У меня свои планы, у вас — свои. Давайте разойдемся мирно… — Он демонстративно вытащил из кармана «смит-вессон» и крутанул пальцем барабан.

Глухарь удивленно хмыкнул, вытащил из-за спины длинноствольный пистолет, положил рядом и усмехнулся.

— Из дворян, что ли? Чуть что, за револьвер хватаешься.

Точно по соплям мало получал, иначе держал бы хвост между ног и не лез бы наперед батьки в пекло.

Алексей посмотрел на него исподлобья и ничего не ответил. У него было слишком мало времени, чтобы выслушивать нравоучения, высказанные столь высокомерно и с оттенком явного превосходства. Как мог, он поблагодарил Глухаря за спасение, а теперь их дорожки должны разойтись в разные стороны. Сердито насупившись и не глядя на откровенно забавлявшегося его серьезностью Глухаря, Алексей затолкал «смит-вессон» за пояс штанов и свистнул Соболька.

— Уходишь, что ли? — удивился его спаситель. — А я хотел тебе несколько дельных советов дать.

— Обойдусь без ваших советов! — Алексей продолжал демонстративно говорить ему «вы», хотя Глухарь даже ухом не повел на его требование и по-прежнему обращался к нему на «ты». — Давайте договоримся: я не лезу в ваши дела, вы не лезете в мои.

— Не получается, — неожиданно серьезно сказал Глухарь. Он махнул левой рукой, словно подзывал его поближе, но вдруг, схватившись за плечо, скривился, как от боли. И произнес сквозь зубы:

— Я вас не воспринял серьезно в Североеланске, оттого и сам пострадал, и дело почти провалил. А оно посерьезнее будет, чем просто убийцу Голдовского поймать.

— Что с плечом? — спросил Алексей.

— Да вот, чуть не отправили на тот свет, — Глухарь распахнул армяк и повернулся к Алексею спиной. Под ним виднелась самодельная, намокшая от крови повязка. — Поначалу терпимо было, но, видно, растревожил, когда бревно тащил.

— Кто это вас? Ратники?

— Дались тебе эти ратники, — вздохнул Глухарь. — Ахмат пульнул из карабина. Я давно чувствовал, что они меня пасут, берегся как мог, а тут ночью кто-то у них свистнул ящик со снарядами. Ахмат озверел, бросился на меня, я еле ушел, благо, что рядом лошадь Корнуэлла оказалась.

— Так вы верхом?

— Нет. Подковы слишком явный след оставляют, да и лошадь заржать может в самый неподходящий момент, поэтому я ее бросил и решил уходить пешком.

— Раненый?

— Ну, это пустяки, — засмеялся Глухарь. — Я и стреляный, и колотый, и битый… И на цепь меня сажали, и на дыбе висел… Разве что в котле не варили и на костре не поджаривали.

— Кто вы? Что вас связывает с ратниками и с Корнуэллом?

— Ишь ты, молодой да ранний, а допрашиваешь, точно дьяк Тайного приказа.

— Не хотите говорить, не надо, — обиделся Алексей, — просто я подумал, что вдвоем легче из тайги выбираться и от ратников отбиваться.

— Не обижайся, — неожиданно миролюбиво сказал Глухарь. — Я ведь перед тобой хорохорюсь, а рана и впрямь зверски болит. Пуля, видно, в лопатке застряла. Ни вздохнуть, ни рукой повернуть.

— Давай посмотрю, — Алексей неожиданно для себя тоже перешел на «ты». — Евпраксия недалеко от заимки на капкан напоролась, так я для нее ягель рвал, а она его к ранам прикладывала, чтобы кровь унять.

— Евпраксия? — вскинулся Глухарь. — Не может быть!

Она позволила тебе уйти живым?

— Она обвела меня вокруг пальца. Прикинулась совершенно беспомощной… — с неохотой пояснил Алексей. — Я все время следил за тем, чтобы она не улизнула, привязал ее к седлу, только в итоге сам чуть не свалился на колья, а она умчалась! Бестия просто, а не девка! — Он вытащил из ножен тесак и показал его Глухарю:

— Вот только нож от нее и остался.

— Да, серьезная вещь! — протянул многозначительно Глухарь, рассматривая трофей. — Где-то я такое видел. Не могу только вспомнить где?

— Честно сказать, мне он тоже кажется знакомым, — вздохнул Алексей. — Но вспомнить тоже никак не могу. — Он взял тесак из рук Глухаря и снова затолкал его в ножны. — Бестия, а не девка!

— Бестия — это еще слабо сказано, — улыбнулся Глухарь. — Она ведь с малых лет в седле, а на саблях как дерется, а как аркан бросает или копье! Сильная, как мужик. На равных с ними на кулачках бьется. Упрямая и гордая, своенравная и отчаянная.

— Откуда ты все это знаешь? — поразился Алексей.

— Я? — переспросил Глухарь и очень внимательно и серьезно посмотрел ему в глаза. — Я чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел. Действую в соответствии с приказом его высокопревосходительства господина министра и с благословения его высокопреосвященства Патриарха Всея Руси. Имею секретное задание. Посвятить тебя в детали и в цели его, конечно же, не имею права, но наши желания по некоторым моментам совпадают, поэтому я хочу тебе кое-что рассказать, прежде чем мы двинемся к Шихану.

— Мы? К Шихану? — поразился Алексей. — Выходит, ты тоже охотишься за ратниками?

— Получается, что так. — Глухарь скривился и опять схватился за плечо. — Мозжит, прямо спасу нет. Словно волки рвут! — Он посмотрел на Алексея. — Одно понять не могу, кому здесь, в глухой тайге, вдруг понадобились снаряды? Ратникам они не нужны, у них и пушек-то отродясь не водилось!

— Так, значит, мы не ошиблись, в том ящике были снаряды! — Алексей хлопнул себя по колену. — Но зачем Корнуэллу тащить за собой пушку? По бабочкам стрелять?

— У Корнуэлла здесь свои гнусные интересы. Но, кажется, нашелся кто-то третий, о ком ни ты, ни я не знаем, и планы англичанина порушил — украл один ящик. У них, правда, остался еще один с шестью снарядами, но с таким боевым запасом крепость не взять.

— Так они что, тоже рвутся к Шихану? Но зачем?

— Это долгая история, — сказал Глухарь. — И я ее расскажу тебе чуть позже, а пока помоги мне перевязать рану.

Может, получится пулю вытащить, а то если начнется нагноение… Сам понимаешь, мне нужно добраться до ратников прежде, чем туда придет Корнуэлл. Давай так, я помогаю тебе, ты — мне! Иначе ничего не получится, а от твоего Ивана к утру останутся рожки да ножки.

— Но почему Корнуэлл заподозрил в краже снарядов тебя? — удивился Алексей.

— Больше некому, — пожал плечами Глухарь. — Второй проводник сбежал два дня назад, как только узнал, что экспедиция движется к Шихану. Он из местных и хорошо знает, чем для него обернется встреча с ратниками веры.

Думаю, Корнуэлла насторожило, что я не испугался, как этот малый, и остался. Меня скрутили сегодня под утро, когда я спал, иначе я бы им не дался. Привели в палатку Корнуэлла и сразу же стали хлестать нагайками. Я спросонья ничего не пойму, потом Ахмат стал орать: «Где снаряды? Куда подевал?» Тогда я смекнул, что кто-то их крепко надул. Сбил с ног одного из охранников и деру. Выскочил из палатки, а там только что коня для Корнуэлла подвели. Ну, я опять кому-то в зубы — р-раз! Вырвал повод, вскочил на коня и в тайгу. Но этот мерзавец Ахмат успел-таки выстрелить вслед…

— Как мне тебя называть? — спросил Алексей.

— Меня? — усмехнулся Глухарь. — Как угодно, но только не так, как вы с Иваном называли. Хочешь, откликнусь на Константина? Я ведь впервые на службу заступил именно в день святого Константина.

— Знаменательная дата, — улыбнулся Алексей. — Что ж, буду называть тебя Константином. Но сегодня день тоже замечательный. Тебе не кажется, что кто-то словно нарочно свел нас в тайге? — И приказал:

— Снимай свой зипун.

Будем смотреть, что с тобой.

Глава 28

Алексей помог Константину раздеться и осмотрел рану.

Пуля действительно попала в лопатку и ушла чуть в сторону.

Она даже прощупывалась под кожей.

— Что будем делать? — спросил Алексей. — Придется тебе потерпеть, пока я буду извлекать пулю. Надо только прокалить нож на костре. А тебя я привяжу к дереву, чтобы не дергался и не хватал меня за руки.

Константин молча кивнул головой. Он и вправду оказался очень сдержанным человеком. Ни разу не застонал, не выругался, лишь глухо замычал сквозь стиснутые зубы, когда Алексею пришлось рассечь трофейным тесаком кожу и немного поковыряться в ране, потому что пуля была скользкой от крови и никак не удавалось поддеть ее кончиком ножа и ухватить пальцами.

Наконец Алексей извлек пулю и положил ее в ладонь своего неожиданного товарища.

— Возьми на память. Повесишь на цепочку и носи, как оберег. Говорят, помогает.

Константин улыбнулся. Он был бледен, а, на лбу у него щедро выступили капельки пота.

— Золотые слова, Алеша, если б только раньше это узнать!

Меня ведь уже раз пять, если не больше, смерть пыталась догнать, да только я шустрее оказался. Но эту пулю не выброшу.

Говоришь, оберег из нее получится? Что ж, попробую уберечься, а то ведь бегаешь, бегаешь от старушки с косой, а она возьмет да и поставит тебе в один распрекрасный момент подножку…

Так же, как и в случае с Евпраксией, Алексей нарвал оленьего мха и приложил его к ране, потом сделал тугую повязку.

Для этого он разорвал на полосы нижнюю рубаху Константина.

Левую руку ему пришлось подвязать, чтобы не бередить рану.

Наконец все устроилось. Окровавленные тряпки они сожгли в костре, затем Алексей забросал огонь землей, прикрыл бывшее кострище мхом.

— Надо как можно скорее уходить отсюда, — сказал Константин. — Того гляди нагрянут, если не ратники, то свора Корнуэлла.

— А ты сможешь сейчас идти? — спросил Алексей.

— Конечно, хорошо было бы пару часов отсидеться где-нибудь, — сказал Константин. — Если получится найти приличное местечко где-нибудь повыше в камнях, чтобы обзор обеспечить.

— Соболь чужих не проворонит, — Алексей потрепал льнувшего к нему пса по загривку.

— В таком случае ему бы лучше помолчать, — сказал Константин. — Своим лаем он просто-напросто нас выдаст.

— Но без него тоже не слишком сподручно, — заступился за своего лохматого приятеля Алексей. — Он умеет и помолчать, когда требуется.

— Ладно, — согласился Константин, — я думаю, следует добраться вон до той гряды, — и он кивнул в сторону группы скал, подножие которых заросло карликовой ольхой. — Там сам черт ногу сломит, если полезет нас искать.

Стараясь не оставлять следов, а для этого пришлось выбирать сухие каменистые места, они добрались до скал, затратив на это более часа, — гораздо больше времени, если бы шли напрямую. Заросли ольхи вблизи оказались не настолько густыми, чтобы скрыть их от постороннего глаза, поэтому им пришлось какое-то время полазить среди камней, пока они не обнаружили подходящее место для своего временного пристанища под одной из базальтовых глыб, притулившейся шалашиком к скале. Под ней вполне хватило места для двоих. Пес тоже порядком устал, но все же обследовал ближайшие камни, надеясь найти себе пропитание. Видно, ему это удалось, потому что через некоторое время он вернулся и спокойно улегся у них в ногах.

Рядом с их убежищем протекал небольшой ручей. Они напились и улеглись на подстилке из мха, поверх которой Алексей набросил свою многострадальную тужурку. Получилось не слишком мягкое, но все же приличное ложе для двух усталых людей.

Они прилегли, однако пережитое возбуждение не позволяло заснуть. К тому же Константин все никак не мог устроиться, чтобы не задеть рану. Он кряхтел, возился, потом сел.

— Ладно, ты поспи, а я посторожу. Боюсь, засну и опять рану растревожу.

Алексей тоже сел.

— Давай рассказывай, что обещал, — предложил он, подбивая под спину ветки, чтобы удобнее было сидеть. — Про ратников, Евпраксию, Голдовского… Все, что знаешь…

— Я много знаю, — усмехнулся Константин, — недели не хватит, чтобы все рассказать. Я ведь, почитай, десять лет за ними охочусь, пока кривая сюда не завела. Они лихие мастера следы заметать…

— Десять лет? — изумился Алексей. — Это настолько важно?

— Начальству виднее, — улыбнулся Константин, — приказы у нас не обсуждаются. — Он поправил лежащую в повязке, как в люльке, раненую руку. — Расскажу только в общих чертах, чтобы понятно было, с кем вы с — Иваном вздумали тягаться. — Он вздохнул и, прищурившись, посмотрел в сторону Шихана. — Чует мое сердце, просто так они нас не оставят. Яму обязательно проверят и, когда увидят, что тебя там нет, тотчас бросятся искать.

— Ты думаешь, быстро найдут?

— Непременно. — Константин пристально посмотрел на него. — Нам от них не уйти. Здесь их вотчина, и они настигнут нас в любом случае. Но пока есть передышка, я расскажу тебе о них, чтобы знать, от кого смерть примешь. Я не пугаю, но мы с тобой обречены. Живыми они нас не выпустят.

— Посмотрим, — Алексей положил на камень свой «смит-вессон», — но прежде кое-кому придется поплатиться жизнью.

Константин тоже достал свой пистолет.

— Что ж, постреляем, если успеем! — Он пересел на плоский камень и вынул из кармана трубку, затем кивнул на свернувшегося клубком пса:

— К вечеру похолодает… — Он повертел трубку в руках, с сожалением отложил ее на камень и без всякого перехода начал свой рассказ…

Все эти события начались в конце прошлого века, то есть около ста лет назад, на Урале, во владениях купцов Демидовых и Осокиных, на заводах которых и в близлежащих деревнях скрывалось много беглых крестьян-староверов. Некоторые из них стали изрядными рудознатцами, а часть самых оборотистых и таровитых пробились в торгово-промышленную верхушку старообрядчества.

Самыми влиятельными и известными в этой среде были приказчики Роман Нападов и Иван Столетов. Роман в свое время открыл несколько месторождений медных и железных руд, пользовался доверием у самого Акинфия Демидова. По его поручению Нападов разъезжал по Уралу и Сибири, неоднократно бывал в обеих столицах. И лишь особо доверенные люди знали, что эти поездки он использовал не только для торговли, но был еще и связным между известными деятелями старообрядчества.

На окраине Нижнего Тагила Роману Нападову принадлежал хорошо известный лесным пустынникам и беглым крестьянам обширный двор, где под самым носом властей тайно располагался старообрядческий монастырь.

Иван Столетов ни в чем не уступал своему товарищу.

Когда-то вместе с отцом, ясашным крестьянином Казанской губернии, они бежали в Хохломскую волость, но, когда и там их настиг подушный оклад, перебрались еще дальше, на екатеринбургские заводы. Дав изрядную взятку начальнику всего Уральске-сибирского горнозаводского округа, Иван приобрел прочное положение и вскоре изрядно преуспел в торговых делах. Через пару лет он уже был владельцем двух дворов в Екатеринбурге и одного при Шайтанском заводе. В каждом дворе имелось по три-четыре дома и столько же хозяйственных построек. Мать Ивана происходила из семьи поморских крестьян-старообрядцев и поддерживала тесные связи с известными центрами приверженцев старой веры в Поморье и Керженце.

Третьим в этой истории был Аристарх Батурин, больше известный как старец Паисий по кличке Сибиряк.

— Знаешь, а я уже слышал о нем. Совсем недавно. Атаман рассказывал о нем, — пояснил Алексей.

— Тем лучше, — улыбнулся Константин. — Но я знаю про Паисия чуть больше вашего Шаньшина. Еще юношей он убежал из своей деревни в Костромской губернии от рекрутского набора, лет десять портняжничал в Москве, затем скрывался в тайных убежищах раскольников за рекой Угрой, в вяземских лесах. Здесь он провел около десяти лет и стал бродячим старообрядческим чернецом[37]. С тех еще времен сохранились сведения, что в чернецы его произвело некое тайное сообщество, члены которого называли себя ратниками веры, носили на левом указательном пальце серебряные и золотые кольца с выбитыми на них старинными буквами, где Иисус писался без ижицы[38]. По мнению протопопа Аввакума, новое написание допускало еретическое словоразделение («Господь и Исус»): буква «иже» разрывала единство божественной и человеческой природы Христа…

— Постой, — перебил Алексей рассказчика, — говорят, у Евпраксии на кольце только два слова «Спаси и сохрани», имени Христа там не упоминается.

— Это у Евпраксии, — согласился Константин, — потому что она воин, ратница, а еще у них есть книжники, затем старцы, что всеми делами заправляют. У тех, кто рангом повыше, кольца золотые, у воинов — серебряные, а у тех, что пониже, и вовсе медные. Но погоди, доберусь я и до Евпраксии.

— Хорошо, — согласился Алексей и уселся удобнее, чтобы слушать продолжение рассказа.

— ..До сегодняшнего дня дошли лишь отрывочные сведения об истинных занятиях Паисия. Как стало известно, старец занимался тем, что пытался собрать в одном месте старые православные дониконианские образа и книги. Среди них были редчайшие из редчайших, что писались еще на харатье и выцарапывались на бересте в домонгольские времена. Огромные фолианты в аршин толщиной, с деревянными крышками, обтянутыми оленьей кожей, и с причудливыми бронзовыми застежками. Эти книги, а также иконы, почерневшие, без окладов, и восьмиконечные из трех перекладин кресты хранили как зеницу ока, как символы вечности старообрядческого движения.

(Примечание: Перед Великим постом 1653 года патриарх Никон разослал по московским церквам «память», в которой указывал уменьшить число земных поклонов во время служб и креститься тремя перстами. Защитники старых обрядов предавались проклятию как еретики. Противоборство реформе, однако, приняло массовый характер.

Изменил и многие церковные обряды…

Раскол тем не менее был вызван не только никоновской реформой. Религиозные расхождения наложились на социальные. Старообрядцы не принимали «самодержавства» царя в церковных вопросах, обожествление фигуры монарха.

В порче нравов духовенства, в социальном неблагополучии, в утеснении «меньших людей», в западном влиянии они видели «знамения прихода Антихриста». Обостренное ожидание второго пришествия питало и поддерживало раскольников в тюрьмах и на кострах.

Строго церковные и социальные мотивы переплелись и в потрясших Русское государство восстаниях — «соловецком сидении», стрелецком бунте 1682 года. В раскол ушла третья часть населения России…

По материалам книги Каптерева Н.Ф. «Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович». Т.2. Сергиев Посад.

1913 год).

Но особую ценность имела «Одигитрия» — образ Богоматери, которую в народе называли еще «Утоли моя печали»[39].

По легенде, княгиня Ольга приложилась к ней губами после крещения. После ее смерти икона приобрела чудодейственную силу, возвращала к жизни безнадежно больных, излечивала увечных. К тому же она считалась своеобразной путеводной звездой сибирского старообрядчества. Опять же по легенде, старица Феофания взошла на костер с «Одигитрией» в руках, и после того, как костер прогорел, сотни потрясенных людей увидели, как мученица с образом в руках спокойно уходила по облакам к горизонту. И лики обеих женщин были светлы и прекрасны.

После того «Одигитрия» исчезла, — сказал Константин и внимательно посмотрел на Алексея. — Но совсем недавно, лет тридцать назад, стало известно, что ее хранят в тайном месте в ожидании второго пришествия, которое, по всем подсчетам, должно состоятся в первые дни двадцатого века. Я не богохульник, но все же у меня есть кое-какие сомнения по поводу столь точной даты…

— Не отвлекайся, — попросил его Алексей, — мне кажется, что у нас не слишком много времени. Я беспокоюсь за Ивана.

— Я скоро, — кивнул Константин, — только самое главное…

Вскоре новым начальником Уральского горнозаводского округа был назначен Василий Никитич Портищев — человек. жесткий и решительный. Он объявил настоящую войну беглым крестьянам, которые в большинстве своем были староверами. Старец Паисий к моменту появления Портищева был признанным руководителем старообрядцев Урала и Западной Сибири. И в потаенных таежных скитах, и на заводах, и в крестьянских домах, и в купеческих особняках его имя и слово значили немало. Поэтому акция Портищева особого успеха не имела. Его бурные действия по уничтожению тайных убежищ беглых крестьян закончились для Паисия малыми потерями: его истинное положение и монашеский чин удалось скрыть даже от поручика Бауэра, который возглавил одну из военных команд и задержал старца в одном из скитов. Как обычного беглого крестьянина, его положили в подушный оклад при заводах.

А портищевские военные команды в это время с большим усердием продолжали прочесывать уральские леса, находили и сжигали десятки тайных убежищ беглецов, выгоняли из тайги ее обитателей — пустынножителей. Тысячи беглых крестьян подлежали возвращению своим помещикам. Около пятисот наиболее упорных старообрядцев предполагали разослать по монастырским тюрьмам Сибири. Но большинство высланных на старое место жительства до своих деревень не доехали и исчезли. Те, кого оставили на Урале, тоже не стали тянуть тягло, то есть повинность, и сбежали в более глухие места. Заключенные за толстые стены монастырских казематов, старообрядцы не желали мириться со своей участью и совершили ряд дерзких побегов из своих тюрем, так что только единицы из них остались под арестом. Вместо разгромленных убежищ в глухих лесах вблизи заводов создали десятки новых.

— Как я понимаю, Паисий приложил руку к этим побегам? — спросил Алексей.

— Правильно понимаешь, — согласился Константин, — он был ключевой фигурой, но ему очень активно помогали Роман Нападов и Иван Столетов. Однако по доносу ли, по неосторожности ли Иван Столетов попал вскоре в руки портищевских служак. После четырех дней страшных пыток и допросов он выдал Паисия. Старец был арестован, тем более что в это время он находился в сибирской столице, Тобольске, где проводил важную встречу с последователями старой веры.

Его поместили в здание полковой гауптвахты. Там уже знали, кто он такой. После первых допросов в сибирской губернской канцелярии Паисий направил Антонию, митрополиту тобольской и сибирской духовности, — как он к нему обратился, что само по себе было оскорбительно! — яростное послание.

— Это послание сохранилось?

— Да, — кивнул Константин, — мне довелось прочитать его. Оно хранится под грифом «Разглашению не подлежит», и текст его особо секретен. Но даже в Синоде не решились уничтожить его, хотя там много обличений и в его адрес.

После нескольких дней жесточайших допросов Паисий нашел в себе силы, чтобы спокойно и уверенно преподать митрополиту Антонию основы христианской догматики и обличить нововведения Никона. Причем на память цитировал известные старообрядческие книги, которые изначально были объявлены церковью еретическими и подлежали немедленному уничтожению.

В заключение письма Паисий очень гневно заявил, что не признает ложные обвинения, а «мудрования» Никона не приемлет и предает их анафеме.

— И Антоний рассвирепел?

— Хуже того, с ним случился эпилептический припадок.

Еле откачали его преосвященство. После он направил письмо в Священный Синод, который решил, что «злолаятельное письмо» Паисия — это уже дело политическое, и передал все следствие в Канцелярию тайных розыскных дел…

— Андрею Ивановичу Ушакову?

— Да, ее грозному шефу. Перед ним, как известно, трепетали вельможи и сановники всех мастей. Ушаков направил в Тобольск грозное предписание, чтобы допросили без всякого снисхождения всех замешанных в этом деле. Одновременно он сообщил, что независимо от исхода следствия старец Паисий вполне заслужил, чтобы его публично наказали кнутом, вырезали ему ноздри, а после сослали на вечную каторгу в Сибирь на казенные железоделательные заводы или свинцовые рудники. Канцелярия рекомендовала чрезвычайные меры для охраны Паисия, однако этот полезный совет опоздал.

— Паисий сбежал?

— Ты почему такой нетерпеливый? — справился Константин. — Удивляюсь, как тебя в полицию взяли.

Алексей молча пожал плечами. Константин усмехнулся и продолжал рассказывать…

— ..Поначалу Паисий пытался подкупить караульного ефрейтора, чтобы тот помог ему бежать. Ефрейтор согласился, но после, видно, испугался и сообщил об этом начальству.

Режим содержания старца ужесточился. Его поместили в казематы Тобольского кремля и приставили караульных, которые стерегли его одного и ни на шаг не отходили ни днем ни ночью. Всем остальным солдатам запрещалось приближаться к Паисию под страхом наказания кнутом. Но эти жесткие меры и несгибаемый характер старца невольно вызывали уважение у его караульных. И постепенно он сблизился с некоторыми из них. А вскоре санитар тюремного лазарета Евдоким Александров пошел на риск и передал письмо Паисия на волю. Оно попало в руки Романа Нападова, который пытался, но до поры до времени безуспешно, помочь ему.

Нападов был очень смелым и настойчивым человеком.

И настырным настолько, что умудрился встретиться с Иваном Столетовым, который томился в казематах Тобольского централа. Караульный солдат привел Ивана на встречу с Романом в один из тайных домов — приютов старообрядцев.

Визит из тюрьмы в частные дома был обычным делом для колодничьих нравов тех лет — заключенные кормились большей частью за счет милосердия обывателей. Регулярно под караулом их водили по домам, рынкам, даже кабакам. Пользоваться такими случаями для побега тюремные обычаи запрещали: это означало оставить других колодников без хлеба.

— И что ж, совсем не бегали? — удивился Алексей.

— Бегали, — ответил Константин, — но слухи расходятся очень быстро, и подобным нарушителям тюремного устава можно было только посочувствовать, если они попадали в острог вторично. Конечно, тайная встреча с Иваном Столетовым стоила Нападову огромных денег. Ему удалось уломать конвойных доставить Столетова на часок, чтобы покормить своего товарища и полечить его от болезни глаз…

…Конвойные ушли, поверив слову колодника, что он не сбежит. Иван и Роман остались одни. Надо сказать, что оба, конечно же, дорожили своим положением на Урале, которое стоило им немалых трудов и денежных средств, но все ж они пренебрегли этим и стали обсуждать, как перехитрить саму Канцелярию тайных розыскных дел и похитить старца Паисия. И хотя оба имели приличный опыт по устройству побегов, все же шли на огромный риск. Успех задуманного должен был ухудшить и без того отчаянное положение Ивана и стоить свободы Роману. Но Столетов, который уже выдал однажды Паисия под пыткой, всячески настаивал на том, что старцу следовало бежать. Видно, были какие-то особые дела, о которых не стоило знать Тайной канцелярии, и свою жизнь они считали менее ценной по сравнению с ними.

— Что за дела? — переспросил Алексей.

— Об этом можно только догадываться, — сказал угрюмо Константин и повертел в руках свою трубку. Закурить ее он не решался из опасения выдать их убежище запахом табачного дыма, нюх на который у ратников был особый. — Вероятно, те самые дела, что в конце концов завели их за Шихан.

— Ладно, давай все по порядку, — предложил Алексей.

— Освобождение Паисия готовилось очень тщательно.

Основное внимание уделялось устройству многократно дублированной цепочки тайников, где старец мог укрыться после побега. Обычные лесные убежища Нападов считал ненадежными, потому что по лесам вовсю рыскали военные команды в поисках беглых крестьян. Он предпочел дома верных людей в крупных селах и даже городах. В разные места Урала и Сибири ушли сотни и даже тысячи рублей. Но самыми надежными были те убежища, которые не стоили Роману ни рубля, — их хозяева знали, кого им предстояло прятать, и готовы были сделать все, чтобы жизнь старца оказалась вне опасности.

Подготовка побега заняла три месяца. Наконец все было готово. Заговорщики продумали несколько вариантов маршрута, на которых Паисия ждали сменные лошади. Первые сани стояли у самых стен Тобольского кремля. Но оставалось самое рискованное — подготовить все внутри этих стен. И тогда Роман Нападов проник в кремль, в тюрьму, чтобы все увидеть самому и просчитать детали освобождения старца. Ему удалось встретиться с Паисием и посвятить его в свои планы.

Затем он уехал по заводским делам подальше от Тобольска — на Алтай. Нападов знал, что сразу же после побега любой из подкупленных им солдат назовет под пыткой его имя.

В середине декабря, за час до полуночи, старца Паисия вели по тюремному двору в камеру. На этот раз с него «почему-то» сняли ножные кандалы и оставили только ручные. И караульный тоже был один вместо прежних трех. Они остановились возле кремлевской стены у Павлиньей башни. Там доныне сохранилась узкая бойница. Обычно она была забита ставнями, но их кто-то снял в ту ночь. После солдат-конвойный даже во время жесточайших пыток на дыбе так и не признался, что знал о побеге. Он так и умер, распяленный на виске, то есть на дыбе, но до конца настаивал на том, что отвернулся ненадолго «для мочения», а старец Паисий в это время исчез.

Паисию исполнилось недавно сорок лет, он был силен и ловок, потому что полная лишений и страданий жизнь изрядно закалила его. И здесь он, не задумываясь, в ручных кандалах, выбрался из бойницы и бросился вниз со стены. Скатился с заснеженного холма высотой этак футов в двести или чуть ниже, на вершине которого находился Тобольский кремль.

Внизу его ждал с крытыми санями тюменский казак, который тут же отвез Паисия к себе домой. Затем старца скрывал две недели в подполе своего дома в соседнем селе казачий атаман Федот Корнилов…

— Ну вот, — усмехнулся Алексей, — а мы еще удивлялись с Иваном, почему Шаньшин со староверами якшается.

Оказывается, эта ниточка издалека тянется…

— Ты правильно, Алеша, заметил, — вздохнул Константин. — Только теперь эти нитки настолько перепутались, в такой клубок свились… — Он махнул рукой. — Слушай дальше, а то не успею закончить…

…После того тюменский ямщик Меркурьев отвез старца в Тюмень и укрывал некоторое время в своем доме. Оттуда Паисия перевезли на Урал и прятали под самым носом Портищева, в Невьянске.

Тайная канцелярия, которая из-за дальности расстояния еще не подозревала о побеге, рассылала один за другим секретные циркуляры, требуя усилить охрану зловредного автора «лаятельного письма». Тобольские власти отправили во все стороны на поиски старца воинские команды, и тут же запылали скиты — кое-где общины старообрядцев ответили на эти старания самосожжением. Акинфий Демидов пожаловался императрице на произвол и беззаконие, которое солдаты творят в его владениях. А Портищев, в свою очередь, отправил жалобу в Сенат на самого сибирского губернатора Бутурлина, который якобы потворствовал опасным врагам престола.

К ним он поспешил причислить Демидова и Осокина. Свара началась, не приведи господь! А старец Паисий под шумок отсиживался на Невьянском заводе, затем в монастырьке Нападова на Нижне-Тагильском заводе. Правда, там его чуть было не схватила военная команда, спасли лишь дозоры, которые выставляли вокруг, да тайные ходы. Через полгода, летом, Паисий перекочевал в лесные убежища по рекам Сылве и Буте. А уже в январе следующего года провел под самым носом у команды полковника Низовского на заимке купца Никодима Зайцева собрание руководителей крестьянских старообрядческих общин.

Старца так и не поймали, но через двадцать лет его имя вновь всплыло в связи с печально известными нарскими событиями, когда несколько сотен казаков и старообрядцев отказались присягнуть новому императору после неожиданной смерти Павла. Давно по приказу Екатерины старообрядцы, или как они себя иногда называли «каменщики», потому что бежали «за Камень», то есть за Урал, получили свободу от подушной подати и рекрутчины, но все же налоги они платили в два раза больше, чем никониане, а, самое главное, вне закона была поставлена старообрядческая семья: венчание разрешалось лишь по православному обряду, детей староверов должны были без их согласия обращать в официальную веру, налагались жестокие штрафы за исполнение любых треб по старым обрядам. Еще при Петре Первом был разгромлен крупнейший центр раскола в Керженце на Волге, и тысячи старообрядцев бежали на восток. Специальный розыск, учиненный Священным Синодом, обнаружил на огромных пространствах вплоть до томской тайги и Кузнецкого уезда, то есть вблизи тех мест, где мы с тобой находимся, сотни, представляешь, многие сотни тайных убежищ староверов. И это те, которые удалось обнаружить. А сколько их было и в вовсе не доступных местах?

— Откуда тебе все это известно? — поразился Алексей.

— Служба такая, — улыбнулся Константин, — не помнишь, какими полномочиями я наделен? А прежде чем сунуть голову в это гнусное дело, я очень долго готовился. Не один день провел в библиотеках Академии наук и Священного Синода. Там я познакомился с секретными приказами и списками «пустынь» по районам. В них порой скрывалось по несколько сотен беглецов. Некоторые из них удалось захватить врасплох. Я видел длиннейшие реестры старинных книг, обрядовой утвари, образов, которые были уничтожены солдатами. Трефильевская пустынь, Тавинская, Якимовская, Теврийская, Ировская, Томского дистрикта Тавалганская пустынь, Кузнецкого дистрикта Баровская пустынь… Это немногие, что я запомнил. Но более всего меня удивила Аремзянская пустынь. Этот скит располагался вблизи Тобольска и имел большое влияние среди крестьян и казаков. Сдается мне, что в свое время он был чем-то вроде Шихана для нынешних ратников веры. Власти долго не знали, где он находится.

В нем даже образовалась своеобразная школа, где детей учили старославянскому письму, обычаям и традициям старой веры. Руководил этой «школой» казак Страшилов, за что впоследствии и был посажен на кол. Дошло до того, что в одно прекрасное мгновение некоторые чиновники Тобольска и даже духовные чины с ужасом обнаружили, что их дети с упоением играют «в скит» вместе с аремзянской деревенской ребятней.

— А старец Паисий?

— В это время или чуть раньше Паисий появился в Никифоровском скиту недалеко от Нары. Здесь он разработал свое учение о близком конце света и о воцарившемся Антихристе. Он заявлял, что царь-антихрист ввел рекрутчину, чтобы собрать все русское мужское население на завоевание Иерусалима, где в соответствии с древними предсказаниями будет править три с половиной года и погибнет во время второго пришествия Христа, но перед этим безжалостно умертвит всех своих обличителей. После смерти Павла по Сибири и Уралу поползли слухи, что казаков заставят присягать царю без имени, то есть Антихристу, имя которого даже вымолвить невозможно. Говорили, что он мерою в аршин с четвертью и родился уже с зубами, которых не тридцать два, а в три раза больше.

— Как я понимаю, нарские казаки не слишком чуждались староверов? — спросил Алексей.

— Ты абсолютно прав, — ответил Константин, — немалая часть Нарского гарнизона считала Паисия своим наставником. Теперь ученики Паисия, среди которых был сам нарский атаман полковник Вельчанинов, в открытую призывали выступить против присяги новому царю. Паисий несколько раз приезжал в Нару и уговаривал казаков и солдат, что лучше погибнуть, бежать в леса, но не присягать. И хотя он пребывал в городе всякий раз тайком, проповеди его звучали почти в открытую. Словом, когда в городе появились указ и присяжные листы, их встретили враждебно, а в день присяги у городского собора сошлись огромные толпы казаков и горожан.

Тогда присягнули немногие — часть духовенства, сам комендант и еще несколько человек. Остальные отказались.

— Наказание последовало незамедлительно?

— Конечно, против бунтовщиков послали военный полк, две сотни татарской конницы, артиллерию. Полковник Ратасов, который командовал подавлением мятежа, внезапным ударом захватил Нару. Военные отряды прочесывали тайгу от тюменских болот до алтайских предгорий. Нарский розыск продолжался пять лет. За это время уничтожили несколько сотен скитов, поймали более тысячи мятежников. Сторонники идеи царя-антихриста редко оставались в живых. Казнили всех без разбору.

— Паисию удалось скрыться?

— Поначалу нет. Карательный отряд окружил скит, где он скрывался. Паисий готовился сжечь скит, но его ранили, и он не успел поднести свечу к соломе, которой был устлан пол в избе. В то время скиты полыхали, как снопы сена. В одном из них на реке Пышма погибло четыреста человек, в другом — двести, в третьем — семьдесят, но самой крупной была все-таки еланская гарь, когда сгорело более шестисот человек. Вожаков нарского бунта четвертовали, сажали на кол, им рубили головы…

— И это в России, которую уже считали достаточно просвещенной благодаря Петру и Екатерине… — тихо сказал Алексей.

— Да, поэтому рядовых бунтовщиков наказывали весьма милосердно: сотней ударов кнута, женщинам же делали скидку вдвое, — усмехнулся Константин. — Паисия же велено было четвертовать. Но когда палачи пришли за ним, то обнаружили его камеру пустой, хотя засовы были в порядке, а два дежурных стражника словно тронулись умом одновременно и заявляли в голос, что видели, как старец с образом Богоматери в руках прошел сквозь двери темницы, а потом сквозь стену каземата и исчез.

— Неужели «Одигитрия»?

— В это трудно поверить, но по Сибири опять поползли слухи, что «Одигитрия» помогла Паисию уйти от наказания и вывела старца и оставшихся в живых его учеников за Алтай в таинственную страну Беловодье. Видели даже, дескать, странный караван и людей в черных балахонах, которые увезли в горы более десятка сундуков с символами старой веры и спрятали в недоступных местах.

— Ты имеешь в виду Шихан?

— Вполне возможно, это и есть то самое место, и я уже десять лет бьюсь, чтобы найти его.

— Не хочешь ли ты сказать, что ратники веры охраняют «Одигитрию»?

— Наверняка не только ее, но «Одигитрию» в первую очередь. — Константин снова взял в руки трубку, с тоской посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Алексея. — Ты знаешь, по какому случаю оказался здесь Корнуэлл? Сам он известный английский путешественник, но все его экспедиции оплачивает хозяин, американский миллионер Дэвид Зиглер.

Он прослышал о чудодейственной силе «Одигитрии», решил непременно ее отыскать и всякими правдами-не правдами заполучить. Старый пень женился на молоденькой певичке, сам старше ее лет этак на пятьдесят, вот и решил вернуть себе былую резвость.

— Господи, что за ерунда? — скривился Алексей. — Это же древняя русская святыня! Как можно?

— Они все там без родины, без флага, — махнул рукой Константин. — Самое святое для них — деньги, а на чужие святыни как раз наплевать, лишь бы собственную выгоду поиметь.

— Выходит, ты с самого начала знал о целях Корнуэлла?

— Ты слишком преувеличиваешь мои возможности. Эта информация пришла от наших агентов в Париже и в Лондоне, а мы уж постарались с ней поработать как следует и по возможности ухватить два горошка на одной ложке: и Корнуэлла хлопнуть, чтоб неповадно было российские власти в заблуждение вводить, и до ратников добраться.

— Значит, в Североеланске ты определенно следил за Евпраксией?

— Я пытался помешать косорылым агентам Ольховского схватить ее раньше времени. Разве я мог предполагать, что вы с Иваном выскочите в самый неподходящий момент.

— Но откуда о ратниках узнала охранка?

— Насколько мне известно, кто-то подбросил Ольховскому письмо, где предупреждал его о скором ограблении Чурбанова бандой головорезов в черных балахонах.

— Я немного занимался этим ограблением, — сказал Алексей задумчиво, — и, сдается мне, уж не сам ли Чурбанов, а может, Усвятов, его секретарь, подбросили это письмо.

Они этих ратников, похоже, больше, чем черт ладана, боятся.

Книги и образа, которые хранятся в коллекции, явно из скитов и большей частью, несомненно, добыты не праведным путем. Усвятов в беседе со мной упоминал, что Чурбанову угрожали незадолго до ограбления его дома…

— Я с тобой согласен, Чурбанову есть что скрывать.

И если Евпраксия рискнула появиться в Североеланске, дел купец натворил нешуточных.

— Расскажи мне о ней все, что знаешь, — попросил Алексей. — Я теперь нисколько не сомневаюсь, что их привел сюда Паисий.

— Расскажу, — Константин положил ему здоровую руку на плечо, — но только позже… если получится. Смотри, они уже здесь!

Алексей поднял голову и замер, потрясенный увиденным.

Около десятка фигур в черных одеяниях с надвинутыми на лица капюшонами с красной каймой, с посохами в руках, образовав полукольцо, стояли на камнях. Сзади неприступная скала, впереди — ратники веры. Отступать было некуда.

Алексей посмотрел на пса. Ветер дул в сторону ратников, и Соболь не почувствовал их приближения. Но, заметив их, встопорщил шерсть на холке и, присев по-волчьи на задние лапы, изготовился к атаке на чужаков.

— Однако! — сказал Константин и спрятал пистолет за пояс. — Они пришли раньше, чем я ожидал.

— Я буду отстреливаться, — прошептал Алексей. — Не собираюсь погибать просто так.

— Не кипятись, — произнес сквозь зубы Константин, — оглянись и посмотри вверх.

Алексей оглянулся. На вершине скалы виднелись еще три ратника, вооруженные луками и короткими копьями.

— Ладно, я подчинюсь, — сказал Алексей и, затолкав по примеру бывшего офени револьвер в карман тужурки, взял пса за ошейник.

— И то дело, — посмотрел одобрительно Константин. — Возможно, они не сразу нас прикончат, если покажем свое смирение.

— Твоими бы устами да мед пить, — скептически хмыкнул Алексей и, пригнувшись к уху Соболька, приказал:

— Живо в камни, и чтоб духу твоего здесь не было!

И пес понял его. Посмотрел на Алексея почти по-человечьи умными глазами и юркнул в заросли.

Глава 29

Ивану казалось, что он видит кошмарный сон. Руки и ноги его ломило от боли, спина горела, словно по ней с десяток раз прошелся кнутом не в меру ретивый палач. Рот раздирала вонючая повязка. Колючая ткань царапала небо и язык, страшно хотелось пить. Из-за повязки ему никак не удавалось сглотнуть слюну, и она текла у него по подбородку длинной струйкой, как сопли у деревенского дурачка.

Иван попытался извернуться и принять более удобное положение, но веревки, которые стягивали его запястья и голени, не позволяли сделать этого. Он выругался и, только услышав вместо собственного голоса нечленораздельное мычание, понял, что все эти события происходят наяву. В темнице, где он сидел на корточках, привязанный за руки и ноги к деревянному столбу, было очень темно. К тому же его лицо почти вплотную притиснули к столбу кожаным ошейником с шипами, который не позволял ему посмотреть в сторону, откуда шел слабый, мерцающий, похожий на лунный, свет.

Поза, в которой он находился, была не просто неудобной.

Она была крайне унизительной. Впервые старший агент по особо важным делам Североеланского уголовного сыска Иван Вавилов оказался в таком положении, из которого, как ни прикидывал, выхода не находил. Он догадывался, кто мог его захватить и поместить в эту примитивную темницу. Но более всего он беспокоился о судьбе Алексея. С наступлением темноты Иван и близнецы принялись искать его вдоль ручья, где тот собирался ловить хариусов. Но Алексей исчез бесследно.

Возможно, в пылу азарта ушел дальше по берегу, хуже, если заблудился, и самый бесперспективный вариант — если его тоже захватили ратники.

Последнее, что хорошо помнил Иван, это громкий лай Белки, которая бежала в десятке шагов впереди него. Темнота в горах наступает быстро, поэтому они решили не рисковать и не уходить далеко друг от друга. Все это время он слышал голоса близнецов, которые пошли вверх по ручью в поисках Алексея, и весело перекликались. С собой они взяли Соболька, поэтому Иван не слишком беспокоился, что ребята потеряются.

Самому же Вавилову досталась Белка, вздорная и драчливая лайка, которая вечно задирала своего братца. Поэтому, когда она вдруг залаяла, Иван подумал, что вернулся Соболь.

Он окликнул собаку, но та не двигалась с места и продолжала лаять на темные заросли, не обращая на его окрики никакого внимания. Иван сделал шаг, другой, потянул с плеча карабин… И вдруг что-то резко рвануло его за ногу. Он совершил полный кувырок в воздухе, почувствовал, что взлетает вверх, и в следующее мгновение уже болтался головой вниз, раскачиваясь в воздухе, как гигантский маятник.

«Петля…» — успел он подумать прежде, чем потерял сознание. И очнулся уже в этой грязной дыре, в полной темноте, связанный по рукам и ногам, как последний куриный воришка, без всякого почтения к своему довольно важному полицейскому чину.

Более всего Ивана угнетало, что он попал в плен без малейшего сопротивления со своей стороны. Подловили, мерзавцы, как тетерева на току. И, видно, нарочно караулили, не зря Белка ворчала на заросли. Именно там ратники устроили на него засаду, а он ждал этого, берегся как мог, но в решающий момент сознание словно отключилось. Наказание за беспечность не заставило себя ждать. И самое главное, он не помнил, кто и как снимал его с дерева, которое выпрямилось и вздернуло вверх петлю, стоило Ивану зацепить ее ногой. Не знал, каким образом и куда его доставили, равно как и то, что случилось с близнецами и Алексеем.

Он пошевелил плечами и бедрами, проверяя, насколько туго затянуты веревки. Спина у него затекла, ноги онемели, и, когда Иван напряг мускулы, их пронзили тысячи иголок, это побежала по жилам застоявшаяся в сосудах кровь. Вавилов выругался про себя. Похоже, он уже не первый час пребывает в подобном положении, и сколько еще ему отмерено, известно только его тюремщикам.

Иван прекрасно понимал, что терпение ратников истощилось. Они и так позволили им подобраться слишком близко к Шихану. Возможно, это являлось следствием добрых отношений с Шаньшиным или их просто заманили, как глупых щенков, чтобы наказать за чрезмерное любопытство? Но неужели атаман позволит ратникам расправиться со своими гостями?

Или законы гостеприимства в пожарской тайге почитаются меньше, чем те, по которым живут эти мрачные типы в черной бахотне?

Несмотря на свое незавидное положение, Иван пока не отчаивался. Он верил, что близнецов не тронули, чтобы не осложнять отношений со станицей. Тогда они вполне успеют сообщить своему бате о незавидной участи Ивана Вавилова и о том, что Алексей тоже исчез. Иван отгонял от себя не слишком веселые мысли. Ему не хотелось верить, что Поляков погиб.

Если его тоже захватили ратники, то сейчас их просто держат отдельно друг от друга Возможно, опасаются, что вдвоем они непременно найдут способ, как ускользнуть из объятий Евпраксии и ее доблестной рати.

Он опять пошевелил затекшими чреслами, чем вызвал новый приступ боли и поток сквернословия, который Иван, как никогда в жизни, желал выпустить наружу, но мерзкая повязка, раздиравшая его рот от уха до уха, сдержала и эти его порывы.

Его окружала абсолютная тишина, и, как Иван ни прислушивался, его ухо не уловило ни единого звука, кроме тех, что возникали по его вине» издаваемое носом сопение и скрип столба, к которому он был привязан. В какой-то миг ему почудилось слабое движение воздуха, которое и ветерком нельзя было назвать. Так, легкое касание, словно некто невидимый провел перышком по щеке.

Иван насторожился. За его спиной что-то прошуршало, будто прошмыгнул маленький зверек, мышь или крыса. Иван поежился. Не хватало, чтобы крысы затеяли здесь свой хоровод. Эти гнусные твари мгновенно сообразят, что пленник совершенно беспомощен, и тогда он пожалеет, что родился на свет. Они расправятся с ним в одночасье, быстрее, чем мошка с несчастным Голдовским.

Совсем некстати он подумал о Маше и детишках. И мгновенно постарался отогнать эту мысль. Он никогда не обманывал жену и раз пообещал вернуться к ней живым и здоровым, то обязательно свое слово сдержит. Разве не было в его жизни более опасных, смертельно опасных передряг? И он с тоской признал: нет, не было! В прошлом всегда просматривался хоть какой-то выход, на этот раз он его не видел.

За спиной опять что-то прошуршало. Так осыпается песок или сухая земля. Затем что-то довольно громко заскрипело.

В его темнице стало заметно светлее, а вместе с ветерком в нее проникли не слишком приятные резкие запахи, которые показались Ивану знакомыми. Он принюхался: похоже на запах конюшни, но тут же отвлекся от этого занятия, почувствовав уже более сильное движение воздуха. Словно открыли и закрыли дверь. Или окно? Опять что-то скрипнуло. Иван напрягся. Он кожей чувствовал чье-то присутствие за своей спиной. Но путы и ошейник держали его крепко, не позволяли повернуть голову, подать голос… Он терялся в догадках. Если это ратники пришли по его душу, то почему медлят? Почему нерешительно топчутся, словно боятся подойти к нему? Они были гораздо смелее, когда вынимали его из петли. Правда, тогда он находился без сознания, но разве сейчас он в состоянии оказать сопротивление, сидя в подобной позе?

Он напряг слух и различил тихие шаги. Тот, кто был сзади, передвигался осторожно, крадучись, и одно это говорило о том, что там не ратник, иначе он вел бы себя, как хозяин. Чего, спрашивается, ему остерегаться, уж не Ивана ли, который и так не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой?..

Но кто мог проникнуть в его темницу? Может, Алексей?

Однако это было столь же невероятно, как увидеть вдруг перед собой Машу или Тартищева .

А если все-таки зверь? Свирепый и беспощадный, специально выпущенный из клетки, чтобы утолить свой голод. К тому же человек не может издавать такую омерзительную вонь.

Значит, сзади крадется неведомый зверюга, выжидающий момент, чтобы наброситься на беспомощного пленника…

Иван шумно втянул носом воздух. Что ж, пришла пора проститься с жизнью. Никогда он не думал, что расстанется с ней столь бездарно! Поэтому, видно, ратники и связали его.

Во-первых, они понимали, что он просто так не позволит отобрать свою жизнь, во-вторых, чтобы продлить его мучения…

Он зажмурился… Вот-вот острые клыки и когти вопьются в тело и примутся безжалостно рвать его на куски…

В это время существо приблизилось вплотную и остановилось за его спиной. Ивану показалось, что оно, точно так же, как и он, сдерживает дыхание. Еще несколько мгновений оно молча стояло, совсем как человек, переминаясь с ноги на ногу (или все-таки с лапы на лапу?). Затем на плечи Ивана опустились руки. Именно руки, а не лапы. Правда, они были слишком тяжелы для рук человека и покрыты шерстью, как у зверя. Это Иван ощутил, когда существо ненароком коснулось его щеки. Все в его голове перепуталось. Он почувствовал, как сердце сжимается в тугой комок. Впервые он понял, что через несколько секунд его не станет. И тогда он рассвирепел, но сумел показать свой гнев лишь яростным мычанием и тем, что напряг мышцы, словно пытался порвать стягивавшие его веревки.

Существо явно не ожидало от него подобной прыти. Оно отскочило в сторону и что-то пробурчало то ли испуганно, то ли сердито. И это не было ворчанием зверя, такие звуки мог издавать только человек. И хотя они совсем не походили на слова, в них ясно сквозило удивление.

В душе слабо затеплилась надежда. Вполне очевидно, что неизвестное существо боится Ивана не меньше, чем он его…

Иван мысленно перекрестился. Неужто бог оставил его? Ведь он если и грешил когда, то только во благо, если не считать тех грешков, которые совершил в годы непутевой юности. Но он уже не раз отмолил их, не раз покаялся… С чего ради господу гневаться на него? Или он опять решил испытать его на стойкость?

В этот момент существо вновь и с еще большей осторожностью приблизилось к Ивану. Теперь оно стало шарить у него по спине, словно искало что-то, и несколько раз дернуло за веревки. Ивану показалось, что оно проверяло их на прочность. Это было и вовсе невероятно, но после этих рывков его путы немного ослабли.

И тут он окончательно потерял всякую способность соображать. Существо принялось не только тянуть, но и грызть веревки. Не его спину, нет, а именно веревки. И очень успешно с этим процессом справилось. Стягивающие его руки и ноги путы свалились на пол темницы, и существо довольно заурчало. Иван попытался подняться на ноги, но мешал ошейник, которым он был притиснут к столбу. К тому же ноги отказались ему повиноваться, и он упал на колени. Теперь его шея была неестественно вытянута. Ивану показалось, что он слышал, как хрустнули позвонки. Боль пронзила его с головы до ног. Он застонал, попытался дотянуться руками до повязки на лице, чтобы наконец избавиться от нее, но руки тоже повисли, как тряпки.

И тут существо пришло ему на помощь, оно ласково погладило его по голове, затем принялось развязывать узел на затылке, чем окончательно повергло Ивана в смятение. Нет, определенно это не зверь. Разве может зверь столь осторожно возиться с узлом и что-то бурчать при этом точно таким же тоном, как бурчал всякий раз дед Аким Вавилов, когда-то подшивавший валенки всей деревне и иногда сослепу попадавший шилом себе в палец.

Но и по голове своего внучка он гладил задубевшей от мозолей ладонью точно так же неловко и так же осторожно…

Иван снова ощутил дыхание существа за своей спиной, и оно уже не показалось ему таким зловонным. Чего он, спрашивается, закрутил носом, или это не он, не Иван Вавилов, вырос в деревне, где подобные запахи являются неотъемлемой частью крестьянской жизни?

Существо возилось с его ошейником. В какой-то момент Иван почувствовал, что под него проник палец, и острый коготь или ноготь царапнул ему шею. Иван дернулся, а его освободитель что-то успокаивающе пробормотал и снова погладил по голове.

Наконец и ошейник упал к его ногам. Иван ухватился за столб, попытался выпрямиться, но ноги опять подвели, и он сполз по столбу прямо на грязный пол своей темницы. Опершись руками, он сумел-таки развернуться и чуть не закричал от неожиданности. Перед ним сидел на корточках огромного роста человек в лохматой, вывернутой мехом наружу шубейке.

Он был раза в три больше Ивана, глаза его отдавали желтизной и слегка светились, как у дикого зверя. Его лицо, совсем не морда, нет, с низким лбом и широкими надбровными дугами склонилось к Ивану. Оно было безволосым, нос — слегка приплюснутым с широкими ноздрями, а губы казались слишком толстыми для человека.

Его освободитель протянул большую руку, покрытую шерстью, к его голове… И Иван вспомнил… Ведь совсем недавно это самое существо или его собрат чуть не заставило его провалиться в очко нужника в огороде атамана. Господи, неужели он до сих пор без сознания и этот кошмар просто-напросто ему мерещится?

Он быстро отклонился в сторону и чуть было не упал, потому что голову повело от слабости. Иван чертыхнулся. И в это мгновение рука чудища настигла его и осторожно, уже в который раз, погладила по голове.

— Чуф-ф! Чуф-ф! — ласково фыркнул его избавитель и вдруг с трудом выдавил из себя:

— И-и-ива-а-н… — затем стукнул себя кулаком в грудь и произнес с еще большим трудом:

— Х-хла-а-ашша!

— Ч-что? — вымолвил, заикаясь, Иван, так как освобожденный от повязки язык до сих пор плохо слушался его. — К-кто ты такой?

Человек, а теперь Иван не сомневался, что это человек, но какой-то странный, не такой, как все, засмеялся, показав в улыбке крупные зубы, и протянул к Ивану руки. И тот не успел опомниться, как оказался на его широком плече. Дикарь несколько бесцеремонно хлопнул его по спине, но Иван от неожиданности потерял дар речи. Впервые с ним обошлись, как с кулем картошки, столь небрежно закинув на плечо. Он, правда, успел обвести взглядом свою темницу. Это была небольшая комнатенка, стены которой представляли собой плотно пригнанные, ошкуренные стволы деревьев. Пол был земляной, а столб, к которому он только что был притянут ошейником, являлся единственным украшением этой мрачной и неуютной темницы. Окон в ней не было, но тусклый свет проникал внутрь сквозь щель в частоколе. Казалось, кто-то раздвинул стволы, как гармошку…

Иван не успел сообразить, что это за щель и откуда она появилась, как его освободитель слегка пригнулся и скользнул прямо в нее. Снаружи было гораздо светлее. Щербатый диск луны завис над горизонтом. И вдруг Иван с ужасом понял, что человек не одет в шубейку, а покрыт густым жестким волосом. Правда, что-то похожее на лопнувшую на спине жилетку охватывало его мощную грудь, и это была единственная одежда на этом лохматом великане.

«Господи! Дикий человек! — догадка, словно комета, озарила сознание Ивана. — Но что ему нужно от меня?» — успел подумать он. В следующий момент его взгляд переместился вниз, и он задохнулся от неожиданности. Пятки великана свешивались с крошечного скального уступа, за который он умудрился уцепиться пальцами ног. Руками он, будто рачительный хозяин, вновь притянул бревна и установил их на прежнее место, потом довольно фыркнул и, удерживая Ивана под колени одной рукой, присел и вдруг сиганул вниз с отвесного обрыва.

Где-то далеко бесновалась и грохотала валунами река. Иван приоткрыл на миг глаза, которые в ужасе закрыл в момент прыжка, и обнаружил, что его спаситель довольно быстро спускается вниз по совершенно отвесной скале, цепляясь за корни деревьев и камни и проделывая это столь ловко и деловито, словно подобные упражнения давно вошли у него в привычку. За считаные минуты они спустились на дно пропасти, где бушевал и выл от ярости водный поток. Только теперь Иван перевел дыхание. Но в следующее мгновение ему пришлось пережить новое потрясение. Его спаситель вздумал форсировать реку вброд. Он начал прыгать с одного скользкого валуна на другой, камни едва виднелись в потоке стремительно мчащейся воды. Иван сжался в комок. Он даже не замечал, что промок насквозь и висит вниз головой. Порой гребень особо крутой волны проносился в каком-то футе от его лица, и тогда он мысленно прощался с жизнью.

Наконец и это препятствие было преодолено. Но испытания на этом не закончились. Дикарь несколько раз фыркнул, пристроил Ивана на своем плече поудобнее и опять полез, на этот раз вверх, но по столь же отвесной и скользкой стене, как и та, по которой они только что спустились.

Иван, как тряпка, висел у него на плече. Руки и ноги агента сыскной полиции безвольно болтались. Он почувствовал вдруг странное равнодушие и безмерную усталость. Ему было уже наплевать, что под ними добрая сотня футов, а то и две, скальной стены и что корни порой рвутся под рукой его освободителя, а камни осыпаются… Он закрыл глаза и словно окунулся во что-то мягкое и пушистое. Это «что-то» было столь же нежным и приятным, как Машины руки, когда она обнимала его в редкие счастливые минуты. Ведь иногда он позволял себе побыть с семьей чуть дольше, чем позволяли его служебные обязанности…

— Маша, Машенька, — прошептал Иван Вавилов едва слышно и окончательно потерял сознание…

— Иван Лександрич, дядька Иван! — Кто-то настойчиво и не очень вежливо тряс его за плечо.

Вавилов открыл глаза. Над ним склонились знакомые лица и одна собачья морда. Заметив, что он пришел в себя, близнецы облегченно вздохнули.

— Дядька Иван… — Сашка подложил ему под голову свой чекменек. А вторым, Шуркиным, укрыл его. — Слава богу, очухались! А то глаза закатили, посинели, что твой мертвяк. Хотели уже водой вас отливать…

— Так его Глаша вниз головой волокла, — пояснила Шурка. — От этого у него в мозгах трясение случилось. Помнишь, я на ветке повисла вниз башкой, так после два дня меня тошнило и в глазах все колесом крутилось?

Иван приподнялся на локтях и с удивлением уставился на близнецов.

— Глаша? Какая Глаша? Как я здесь очутил… — Он повернул голову и осекся на полуслове. Настоящее чудо-юдо сидело в десятке шагов от них и весело скалило зубы. Заметив, что Иван смотрит на него, чудище радостно, совсем как близнецы, захихикало, встало на четвереньки и таким образом оказалось рядом с Иваном. Тот невольно отклонился в сторону.

Но Сашка панибратски хлопнул его по плечу.

— Не боись, дядька Иван! Это Глаша! Шуркина подружка! Она в прошлом годе к нам на омшаник пришла. Ногу где-то располосовала прямо до кости. Мы ее вылечили травами.

Теперь она в тайге повсюду нас встречает. — Заметив, что Иван с подозрением поглядывает на широкие плечи и огромные руки своей спасительницы, паренек поспешил его успокоить:

— Она тихая! Не смотри, что большая, а лет ей совсем мало…

— Постой, — Иван едва справился с изумлением. — Выходит, это действительно Варькина дочка? Той, что исчезла из деревни? Жены дикого человека? Кзыл-оола?

— Ну да! Наверно… — Сашка пожал плечами. — Сама она плохо говорит Шурка ее нескольким словам научила.

Правда, Глаша?

Та, услышав свое имя, радостно зафырчала и произнесла с натугой, но более чисто, чем в первый раз:

— Хл-ла-аша!

Она подала руку Ивану, и он, все еще не придя в себя от потрясения, пробормотал:

— И-иван В-вавилов!

— Вот и познакомились, — радостно захихикала Шурка.

А Глаша вдруг сорвалась с места. Через пару мгновений она вновь появилась на поляне с венком из желтых купальниц в руках и, радостно скалясь, водрузила его на голову Ивана.

И это, как ни странно, окончательно привело его в чувство. Он сел и требовательно посмотрел на близнецов.

— Это что же получается, братцы? Оказывается, все это время вы водили нас с Алексеем Дмитричем за нос? Я ведь хорошо помню те следы в огороде. На подошве просматривался заметный шрам. А потом эти веночки? Значит, вы все знали и потешались за нашими спинами?

— Зачем потешались? — Сашка виновато шмыгнул носом и почесал грязной рукой в затылке. — Глашка без нас пропадет, мы ее подкармливаем, а она, правда, шуткует иногда. Она же малая совсем. Озорует!

— Хороша озорница! — Иван сердито прищурился. — Моя рубаха и сапоги тоже из области шуток?

— Ну да! — Близнецы переглянулись. А Шурка поспешила заступиться за свою лохматую подружку. — Посуду она хотела помыть и нечаянно утопила, а вот рубашка… — Девочка замялась…

— Что рубашка? Надеюсь, она не взяла поносить ее на время? — справился сурово Иван.

— Взяла, — вздохнула девочка, — я хотела отобрать, только… — Она виновато посмотрела на него. — Не ругайте ее, Иван Лександрыч, она ж не со зла…

— Не со зла, — проворчал Иван и вгляделся в свою спасительницу. То, что он принял за жилетку, очень смахивало на утерянную рубаху, только неимоверно грязную, без рукавов и располосованную на спине. — Да-а! — протянул он и озадаченно покачал головой. — Как только она ее на себя натянула?

— Ей пуговки понравились, — пояснила Шурка. — Она ведь, как та сорока, блестяшки всякие любит. Мы ей стеклярус подарили, так она его с шеи не снимает.

Иван посмотрел на Глашу, но никакого стекляруса не заметил. Девица была слишком волосатой, и бедные бусы затерялись в дебрях ее мощной шеи и груди. Он отвел от нее взгляд, потому что до сих пор испытывал внутреннюю дрожь при воспоминании о том, каким образом был освобожден из плена.

Чтобы как-то замаскировать оторопь, Иван огляделся по сторонам. Глаша доставила его в густые заросли пихтача, где близнецы из камней и хвороста соорудили нечто наподобие блиндажа, прикрыли его дерном и закидали валежником.

Только бывалый следопыт мог обнаружить это хитроумное убежище. Иван себя к таковым не причислял, но весьма сомневался, что это затруднит ратников, если они бросятся преследовать его. Но все ж какая-никакая передышка у них была.

Он вздохнул.

— Ладно, с Глашей все ясно, — сказал он и строго посмотрел на близнецов:

— Рассказывайте все по порядку.

Ребята переглянулись. Сашка подсел ближе к Ивану.

— Мы сразу к вам побежали, дядька Иван. Чес слово, сразу, как только Белка залаяла. Думали, вы Лексея Дмитрича нашли. И видели, как вас петля вздернула. Мы всего ничего не поспели, а тут из кустов Родион выскочил и еще два ратника. Мы в кусты — нырк! И все видели. Оне коня под вас подвели, петлю рогатиной поддели, вы на коня, как куль, свалились. Белка давай на них бросаться, а они ее палкой по хребту. Староверы шибко собак не любят. — Сашка шмыгнул носом. — Сдохла Белка-то, мы ее в кустах закопали.

— И что дальше?

— После они к заимке поехали. Все там перебили, переломали, одного ратника по земле за ноги протащили. Я думаю, они хотели, чтобы Лексей Дмитрич сразу понял, что вас схватили.

— Но зачем им это надо?

— Ну, может, хотели, чтобы Лексей Дмитрич тоже к Шихану кинулся. Вас, значитца, освобождать. А они его — раз! Из засады! Под микитки и в скит!

— Вполне вероятно, — пожал плечами Вавилов, — только Алексей и без этого не поверил бы, что я его в тайге бросил.

Сразу бы понял, что здесь дело не чисто! — Он требовательно посмотрел на Сашку:

— Дальше рассказывай.

— Дальше они вас в скит повезли. Через мост. Они его за собой подняли. Только мы б и так не смогли по нему пробраться. У них там дозоры везде стоят. Мы уж и так и эдак.

Потом на скалу залезли, — Сашка кивнул на высокий гребень горы с заснеженной вершиной, — ив трубу вашу все рассмотрели, что у них в скиту делается. Видели, как вас в клеть бросили, откуда Глаша вас вызволила.

— Так она и вправду все время поблизости была?

— Ну да, — Сашка невинно посмотрел на него. — Я ж сказал, она без Шурки никуда. Правда, она где-то бегала, когда ратники вас схватили, а то бы мы вас отбили… Глаша совсем недавно пришла и смотрите, что принесла… — Сашка подал Ивану клетчатый носовой платок с вензелем П.А.Д. — Я такой у Лексей Дмитрича видел.

— Точно, платок Алексея. Это ему Лиза на день ангела дюжину подарила. Сама вышивала.

— Какая Лиза? — поинтересовался Сашка.

— Неважно, — ответил Вавилов, — главное, что ваша подружка видела Алексея. — Он повертел платком перед лицом Глаши и требовательно спросил:

— Где взяла?

Та опять радостно заулыбалась, произнесла набор совершенно нечленораздельных звуков — шипящих, рычащих, восторженных, испуганных и негодующих — и замахала руками в сторону Шихана.

— Она говорит, что Лексей Дмитрич жив! — сообщила Шурка и пояснила Ивану:

— Глаша помогла ему выбраться.

Медведя прогнала…

Глаша с самым довольным видом принялась кивать головой, бить себя в грудь и яростно, абсолютно по-медвежьи рычать.

— А что ж она его к вам не вывела?

Глаша вдруг опять опустилась на четвереньки и очень похоже изобразила скачущую лошадь, тем более что подкрепляла свои скачки неистовым ржанием. Затем она села и опять что-то пробормотала.

Шурка с серьезным видом выслушала ее и повернулась к Ивану.

— Она увела коня и отдала его Лексею Дмитричу. Он ускакал, а она побежала к заимке. Там нас не нашла и по следам пришла сюда. — Шурка кивнула на блиндаж. — Мы здесь сидели и не знали, что делать…

— Ну, братцы, с вами не заскучаешь, — усмехнулся Иван. — Кому в голову мысль пришла Глашу в скит послать?

А если б у нее не получилось?

— У Глаши все получается, — Шурка посмотрела на него с обидой. — Она не все сказать может, а так очень умная и ловкая. Я ее учу помаленьку, так она очень быстро все схватывает.

— Выходит, ты у нее вроде толмача, — улыбнулся Иван, — и, конечно, это все прекрасно и удивительно, но сейчас нам как-то надо выходить из тайги и искать Алексея Дмитрича. Смотрю, Соболек вернулся, — кивнул он на пса. — Видно, не нашел Алексея?

— Да она теперя и без Соболя дорогу найдет, — успокоил его казачок. — Глаша дядьку Лексея почти до самой заимки проводила. Правда, после конягу у него увела и отпустила, чтоб его не кинулись по тайге искать.

— Так она украла лошадь, что ли? У кого? Неужто у ратников?

— Нет, не у ратников, — Шурка отвела взгляд. — У шиликунов. У тех, что с рушниками на голове вместо шапок.

— У индусов? — поразился Иван. — Так здесь еще экспедиция ко всему прочему?

— Ага! — кивнула головой девочка. — Верстах в трех отсюда или чуть дальше. — И она крикнула Сашке, который возился в это время у входа в блиндаж, выуживая что-то из-под лапника. — Давай неси! Покажи дядьке Ивану!

Глаша наперегонки с Соболем рванулась с места и подскочила к мальчишке, который, пятясь, тащил по траве что-то тяжелое. Легко, словно спичечный коробок, она подхватила на плечо длинный серый ящик, обитый по углам железной полосой, и через мгновение грохнула его оземь у ног Ивана. Тот обмер. Крышка от удара отлетела в сторону, и взору Вавилова и близнецов предстали шесть артиллерийских снарядов, смазанных и уложенных в гнезда на подстилке из пакли. Один господь бог ведал, почему они не взорвались от удара, иначе от Ивана и близнецов даже подметок не осталось бы.

— От-ткуда э-то у вас? — Иван ткнул пальцем в сторону снарядов. — 3-з-а-ачем вы их ст-тащили?

Сашка пожал плечами и безмятежно улыбнулся.

— Да все Глаша… В станице у нас не получилось, так она здесь постаралась. Мы чесслово, дядька Иван, не просили об этом. — Он осуждающе посмотрел на полудикую девицу. — Теперя сама ящик таскать будешь…

— Ну уж нет, — рассердился Иван. — Никто этот ящик таскать не будет! Это очень опасно. Придется оставить его здесь и быстро уходить подобру-поздорову, пока ратники не очухались и не кинулись в погоню.

— Не-а! — помотал головой Сашка. — Не кинутся. Оне подумают, что вы сорвались с откоса и вода вас унесла. Человеку там не спуститься. А про Глашу оне не знают. То есть знают, конечно, — поправился Сашка, — не раз в лесу с ней встречались, только вряд ли догадаются, что она нам помогает.

— Но они не поверят, что я смог сам освободиться, тем более раздвинуть бревна.

— А это их дела, — расхохотался Сашка. — Все им заделье будет гадать, куда вы подевались. Евпраксия совсем озвереет. И Родиону хорошенько попадет, только так ему и надо, злыдню, чтоб знал, как ухи зазря крутить. — И паренек с торжеством посмотрел в сторону скита, над мрачным частоколом которого растеклась по небу алая лента зари.

Глава 30

Весь путь до крепости они проделали с завязанными глазами. Командовал ратниками здоровенный детина с неестественно вывернутой ступней, и Алексей решил, что это, видимо, и есть Родион, брат Евпраксии. Он был хмур и неразговорчив, но его приказы выполнялись беспрекословно. Стоило одному из ратников занести над головой Константина нагайку, чтобы заставить того идти быстрее, Родион лишь грозно посмотрел на него, и тот тут же вернул ее за опояску.

Их связали одним волосяным арканом. Жесткая петля натирала шею, но с ее помощью ратники управляли движением, не позволяя пленникам убыстрить или замедлить шаг. Руки им завели назад и обмотали сыромятной веревкой, которую приторочили к седлу. Этот двойной поводок не позволял упасть и был своевременной мерой, потому что их маленький отряд передвигался без тропы, сквозь завалы камней и поваленных бурей деревьев.

Не видя перед собой дороги, то один, то другой пленник спотыкались и повисали на веревках, задыхаясь и шепча ругательства сквозь зубы. Константин предупредил Алексея, чтобы тот не проявлял недовольства и ни в коем случае не сопротивлялся. Это позволяло надеяться, что их убьют не сразу. По сути дела, ратники могли их прикончить тотчас, как только обнаружили нехитрое убежище среди камней. Они окружили их, накинули петли арканов на шеи, а пленники стояли не шевелясь, понимая, что сопротивление абсолютно бесполезно. Константин из-за раны не сумел бы убежать далеко, а Алексей не мог даже представить, что решился бы бросить раненого товарища в беде…

Они пробирались сквозь дебри горной тайги с час или чуть больше, но этот недолгий путь показался Алексею бесконечным. Один раз он попытался узнать у своего конвоира, долго ли им еще идти, на что тот равнодушно ответил:

— Иди ужо, умерети завсегда успешь.

Наконец они остановились. Судя по грохоту и повышенной влажности воздуха, где-то вблизи находилась река. Но она рокотала далеко, похоже, у них под ногами, из чего Алексей сделал вывод, что они подошли к пропасти, и, чтобы попасть в скит, надо будет пройти по перекидному мосту.

Их конвоиры тем временем спешились. Пленных отвязали от седла и повели через мост первыми. Он, очевидно, был из жердей, так как ноги иногда проваливались в щели, застревали, и тогда вся процессия останавливалась, неудачнику помогали освободиться, и движение продолжалось снова — медленно и осторожно. Мост раскачивало, он кряхтел и, казалось, грозил вот-вот развалиться. Одно успокаивало: ратники преодолевали его каждый день, и не смертники же они на самом деле, если пользуются им столь часто.

Все же голоса конвоиров заметно оживились, когда их крохотный отряд ступил на твердую землю. Они принялись весело перекликаться со сторожами, которые оставались в крепости. Заскрипели, открываясь, ворота, затем, с таким же скрипом, закрылись за их спинами. Пленникам приказали остановиться. Они стояли плечом к плечу, и Константин успел шепнуть, что вряд ли их сейчас будут убивать, вероятно, вначале допросят. А это даст хоть какую-то передышку.

— Ведите их в холодную, — приказал женский голос. — И стражу поставить рядом с ними…

«Евпраксия… — подумал Алексей. — Живо она оклемалась!»

Подталкивая в спину, их провели, видимо, через двор, потом они преодолели дюжины две ступеней. Один из конвоиров долго гремел ключом, отпирая замок. Но, кроме замка, был еще и засов, который с трудом, со скрипом, отодвинул один из стражников. Что ж, пленников своих ратники веры охраняли достойно, не давая им ни малейшего шанса ускользнуть из-под стражи.

Но несмотря на все предосторожности, с которыми их доставили в крепость, а после поместили в темницу, Алексею до сих пор не верилось, что их с Константином вскоре убьют. Все эти события почему-то напоминали хорошо срежиссированный спектакль. И ему казалось, что кто-то вот-вот опомнится и воскликнет: «Ну все, господа, поиграли, и хватит! Расходимся по домам до завтра!»

Но эти слова так никто и не произнес, а вместо этого их довольно бесцеремонно втолкнули внутрь какого-то сооружения, потолки которого были настолько низкими, что и Алексею, И Константину пришлось пригнуться, чтобы войти. Двери темницы захлопнулись. И тогда с них сняли повязки.

Темница вполне оправдывала свое название. В ней не было ни одного окна, и свет не проникал сквозь плотно пригнанные стволы деревьев, из которых были выстроены ее стены. Посреди темницы возвышался столб, который поддерживал потолок. (Разве мог Алексей знать, что именно к нему совсем недавно был привязан Иван Вавилов?) Их тоже привязали за руки к столбу. Правда, в отличие от Ивана, они сидели на корточках, спиной друг к другу, но шею охватывали точно такие же ошейники с шипами, от которых пришлось пострадать Ивану. Однако ратники разрешили им по какой-то причине разговаривать. Вероятно, думали, что узники от отчаяния выболтают какие-то свои сверхважные тайны?

Или, наоборот, им никакого дела не было до их разговоров…

Один из ратников остался в темнице и уселся в углу на охапке прелой соломы. Второй вышел и закрыл дверь на засов и замок.

— Чего они опасаются? — удивленно прошептал Алексей. — Такие предосторожности, словно мы можем просочиться сквозь эти запоры. Мне одного этого ошейника хватает.

— Хитрые бестии, — прошептал Константин в ответ. — Думаешь, почему они нас на корточки усадили?

— Почему?

— Да потому что через полчаса все мышцы настолько затекут, что ты ни рукой ни ногой не двинешь, даже если с тебя этот проклятый ошейник снимут и руки развяжут.

— Ты думаешь, они нас боятся?

— Не меньше, чем мы их. Одно не пойму, зачем нас сюда приволокли? Или Евпраксия все ж решилась отблагодарить меня? Но очень своеобразно: вместо того чтобы сразу прикончить, взяла и, как шавку, на цепь посадила.

— Отблагодарить? — поразился Алексей. — За что?

— А я ее в свое время от каторги спас, если не от петли.

Она ведь пять лет назад стражника шашкой до копчика развалила.

— Постой, — прервал его Алексей, — это когда их вместе со старцем Ефремием схватили?

— Ну да, — протянул удивленно Константин. — Оказывается, и ты кое-что знаешь?

— Совсем немного, — признался Алексей. — Допрашивали с Иваном атамана, вот он и проговорился кое о чем.

В частности, сказал, что она только недавно вернулась. Правда, еще злее стала.

Константин вздохнул:

— Славная она девка. Умная и красивая. И совсем не виновата, что такая судьба ей досталась.

— А ты, оказывается, склонен к сантиментам? — Алексей поерзал, чувствуя, как наливаются каменной тяжестью ноги, поясница, плечи, и прокряхтел:

— Насчет ума не знаю, но что красивая, это и без лупы заметно. Но мой короткий опыт общения с дамами подтверждает давно известную истину: чем красивее женщина, тем она стервознее. Правда, есть из этого правила очень редкие исключения.

— К счастью, я встречался большей частью с исключениями, — хмыкнул язвительно Константин, — и хотя порой выполняю крайне гнусные приказы, веры в человечество пока не потерял.

— А как эти гнусные приказы совмещаются с совестью? — поинтересовался Алексей. — Ты знаешь, что причинил кому-то зло, и успокаиваешь себя, что это был приказ, которому ты обязан подчиниться?

— Я не сказал, что причинил кому-то зло. Я сказал, что приказы были крайне гнусными, но они связаны с интересами государя и церкви, государства, наконец. Разве схватить хитрого и опасного шпиона или разбойника — значит причинить кому-то зло? Ему — да, но он шел на риск осознанно, а в этой игре побеждает тот, кто сумеет первым обвести противника вокруг пальца. А там, где дело идет о защите государственных устоев, все цели хороши, даже гнусные. И оставь, Алексей, эти проповеди! Меня не сбить с курса слюнявыми рассуждениями о любви и добродетели. Оставь это на долю слезливых дамочек из благотворительных комитетов.

— Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать. По сути, моя служба ничем не лучше твоей. Порой меня угнетает, что приходится работать по уши в дерьме. Невольно начинаешь подражать этому сброду и столь же цинично смотреть на мир.

Знаешь, — Алексей улыбнулся, — поначалу я учился у Ивана проводить допросы. Я ведь по-настоящему даже ругаться не умел, когда в полицию пришел. Так, знал отдельные словечки!

А у Ивана, тем более у Тартищева, это ж целая система! Но я ведь не только ругани учился. Смотрел, слушал и поражался, как они умеют находить нужные слова, чтобы убедить жулика признаться. И с каждым разговаривают по-разному, порой даже манеру речи перенимают, жесты, повадку… Картина, скажу тебе! Бал-маскарад!

— Честно признаюсь, вы с Иваном оба молодцы, — вздохнул Константин. — Но сначала я и вправду не воспринял вас всерьез. И слишком поздно понял, что вместе гораздо легче и быстрее справляться с подобными делишками. Тогда бы точно не сидели здесь, как две индюшки на гнезде, только на собственных… — Он прервался на слове. За дверью их темницы послушался шум. Кажется, открывали засов.

«Пришли!» — пронеслось в мозгу Алексея. И он почувствовал, как быстрая и холодная струйка сбежала вниз по позвоночнику.

В более светлом проеме дверей возникла высокая фигура в черном балахоне. Одного взгляда Алексею хватило, чтобы понять: сама Евпраксия пришла навестить узников. Она была одна и даже их стражу, вскочившему при ее появлении на ноги, кивком головы велела покинуть темницу. Правда, дверь она оставила открытой. Вероятно, для того, чтобы в темнице стало светлее. Но не разглядывать же в самом деле она их собралась? Или их вновь куда-то поведут? На допрос или на пытки? Эти мысли мелькнули в голове Алексея, пока Евпраксия неторопливо миновала расстояние от порога до столба.

Ратница была безоружна, если не считать, что в руках она сжимала плетенную из конского волоса апайку[40], а на поясе у нее висел тот самый, уже знакомый узникам тесак.

Она подошла и встала напротив Константина. Постояла несколько мгновений молча, разглядывая его с едва заметной усмешкой на губах. Затем ударила себя кнутовищем по ладони и высокомерно процедила сквозь зубы:

— Я тебе сказывала, не бегай за мной, хуже будет! Достукашься!

— Что ж, на этот раз твоя взяла! — весело отозвался Константин. — То я тебя ловлю, то ты меня!

Евпраксия смерила его надменным взглядом и вновь ударила плеткой по ладони.

— За то, что помереть тогда не дал, быструю смерть примешь, никонианин! На большее не рассчитывай!

— Евпраксия! — рванулся Константин. — Ты забыла…

— Все давно прошло! — яростно выкрикнула она. — Те грехи я перед господом давно отмолила, тыщу поклонов отбила, вокруг скита на коленях семь дюжин раз проползла! Нет на мне греха, грязный пес!

— Дура! — Константин рванулся к ней и застонал, острые шипы ошейника впились в кожу. Но все же он нашел в себе силы и с трудом, но с горечью произнес:

— Зато я помню!

И не зря за тобой по тайге бегал! Не зря встречи с тобой искал!

Евпраксия сердито фыркнула, вновь съездила себя апайкой по руке и быстро, почти бегом, вышла из темницы.

— Значит, так она тебя отблагодарила? — спросил осторожно Алексей через некоторое время.

— Отблагодарила! — сквозь зубы ответил Константин. — А я надеялся… — Он тяжело вздохнул. Затем помолчал немного и без всяких просьб со стороны Алексея стал рассказывать. Так обычно поступает человек, которому необходимо выговориться, чтобы снять боль потери или разобраться в своих чувствах. — Пять лет назад я был в Омске, когда меня через канцелярию Синода уведомили, что в тобольскую гарнизонную тюрьму доставили двух ратников веры, и не простых, а самого старца Ефремия и его дочь Евпраксию. К операции, чтобы их захватить, готовились несколько месяцев, а взяли их по осени, когда они вели стадо телят менять на зерно.

Сдал же их кто-то из наших осведомителей. Брали их в верстах пяти от села, когда они возвращались обратно. Схватка была отчаянной. Дрались ратники не на жизнь, а на смерть.

Один ратник из сопровождения старца со скалы бросился, когда его солдаты пытались окружить, другой сам себя кинжалом заколол, а старца сразу в ноги ранили, иначе ушел бы, как пить дать ушел. Ему пятьдесят лет тогда только-только исполнилось. В самом соку был мужик! А Евпраксии едва семнадцать сравнялось, но силы девка оказалась невиданной.

На скаку урядника горной стражи шашкой от плеча до седла развалила. Не каждому мужику такое удается. Все ж одолели ее. Говорили, рыбацкую сеть набросили, только тогда и сдалась. Но после я узнал, что стражники пригрозили ей на месте четвертовать Ефремия, тогда, мол, она отбросила и пику, и шашку.

— Вполне этому верю, — отозвался Алексей. — Сам видел, как она посохом орудует.

— А посохом драться они с малых лет обучены. То, что ты видел в Североеланске, лишь малая толика того, что Евпраксия с ним вытворяет. И прыгает, и ходит, как по канату…

Словом, не посох, а палочка-выручалочка, по голове стучалочка.

— Но как вы с ней встретились?

— Я уже сказал, меня вызвали в Тобольск. Ефремия и Евпраксию после недолгого следствия по их делу и скорого суда ждала каторга в Забайкалье, но мне приказали лично С ними поработать. Мое начальство интересовала «Одигитрия».

По недостоверной информации, именно ратники веры скрывали ее в своих тайниках. Но все это были слухи, которые надлежало проверить. А для этого требовалось войти в доверие к Ефремию и к Евпраксии. Не буду рассказывать, как мне это удалось, но Ефремий поверил мне только тогда, когда я пообещал устроить побег Евпраксии. Отец и дочь содержались отдельно. Ефремий в остроге, а Евпраксия на гарнизонной гауптвахте. Чтобы все было крайне убедительно, даже губернатора в известность не поставили. Об этой операции знали несколько человек: мой непосредственный руководитель, два важных чиновника в Министерстве внутренних дел да сам министр, естественно. Обсудили несколько вариантов побега, но все они были невыполнимы из-за непомерной строгости содержания узников. И тогда Ефремий предложил Евпраксии не есть, не пить семь дней, а то и больше, притвориться мертвой, чтобы ее из тюрьмы направили в богадельню, где обычно отпевали умерших в тюрьме. Оттуда верные люди должны были доставить ее в село под Тоболом, я там купил дом на вымышленную фамилию.

— Да, но ведь она могла умереть на самом деле?

— Могла. Когда я сказал об этом Ефремию, знаешь, что он мне ответил? «Когда умрет, то бог с нею, а буде оживши, то де ея не оставишь!» Я был поражен! И так сказал отец о своей дочери. Эти люди крайне сдержанны в выражении своих чувств! Очень жестки и немилосердны, даже по отношению к своим близким.

— Но у тебя получилось спасти Евпраксию?

— Как видишь! Через неделю мне доложили: «В заутренний благовест содержащаяся на полковом бекете колодница из стариц Евпраксия Егорова волей божию скончалась и положена была во гроб». Я тут же примчался в гарнизон. Все получилось наилучшим образом. Обмывали и клали ее в гроб три колодницы, тоже из арестованных раскольниц, которые, конечно же, «не заметили» ничего подозрительного. Жалкая кляча поволокла тело, которое положили в дешевый растрескавшийся гроб, в богадельню, или, как ее называли в городе, в «убогий дом». Затем Евпраксию должны были увезти за город, как еретичку, без всякого отпевания, и похоронить вне кладбища без соблюдения православных обрядов. Клячу погонял мужичонка в рваном армяке. Это был один из богатейших граждан Омска, мой верный друг, купец Илья Филимонов.

Он самолично выбрал щелястый гроб, чтобы Евпраксия, которая находилась после голодовки в глубоком обмороке, не задохнулась.

— Тебя не заподозрили в помощи ратникам?

— Нет, никто не догадался. Но давай обо всем по порядку, — предложил Константин. — Получив известие о смерти Евпраксии, я составил соответствующие рапорты: на имя тех, кто был посвящен в эту операцию, что все идет по плану, а тех, кто был не осведомлен, известил, что девица умерла, и в связи с этим я возвращаюсь в Омск для выполнения ранее порученной мне миссии. На самом же деле я уехал в деревню, где стал дожидаться прибытия Ильи и Евпраксии. До «убогого дома» их сопровождал солдат. Когда он ушел, Илья остался с гробом один и вынул из него Евпраксию. Сначала ему показалось, что она и впрямь умерла. Он принялся ее растирать, влил в рот немного вина и вернул ее к жизни. Затем нарядил в мужской кафтан, сапоги, нахлобучил на голову шапку, потому что в тюрьме Евпраксию наголо обрили, чтобы не заедали вши.

— Все обошлось благополучно?

— Если не считать, что в глухом буераке на пути в село их пытались остановить разбойники. Но Илья отстреливался из двух пистолетов, а после бросил пороховую бомбу. Разбойники в панике разбежались.

— И что произошло дальше?

— Евпраксия долго болела, ведь после голодовки от нее остались кожа да кости. Она была тихой и покорной, могла истово, день и ночь напролет молиться, бить поклоны. Мы поверили, что она смирились, но мне никак не удавалось вызвать ее на откровенность. И тогда… — Константин замялся, — и тогда я пошел другим путем. Решил, что она должна полюбить меня, чтобы полностью довериться мне.

— И полюбила?

— Да, — ответил тихо Константин, — как это ни удивительно, да, полюбила.

— И ты не чувствовал себя мерзавцем?

— Поначалу нет. Я выполнял задание и считал, что для этого любые средства хороши. Но после, когда я привязался к ней, когда узнал, что у нее будет ребенок… Тогда я понял, что поступаю гнусно, ведь мы никогда не смогли бы быть вместе.

К тому же я старался не думать, что станет с Евпраксией, когда я добуду «Одигитрию» и те книги, которые они прятали в глухой тайге. О своих сомнениях я рассказал Илье Филимонову. Я не знал, что Евпраксия стояла под открытым окном и слышала весь наш разговор. Той же ночью она сбежала. Позже я узнал, что она вытравила ребенка, чуть не умерла от потери крови, но выжила и вскоре бесследно исчезла. С тех пор поиски ратников веры стали для меня делом жизни. Я поклялся отыскать их во что бы то ни стало! И отыскал. Тогда, в Североеланске, я уже знал, что они собирались ограбить купца Чурбанова, но кто-то их опередил.

— Опередил? — поразился Алексей. — У меня и тени сомнения не было, что это проделали ратники.

— Нет, — жестко ответил Константин, — они поспели к разбитому корыту. Правда, побывали в комнатах, где хранилась коллекция, но то, что искали, уже исчезло. Похоже, злоумышленники работали по наводке и знали, что ратники тоже точат зуб на эти книги.

— Ты предполагаешь, кто это мог проделать?

— Предполагаю, но не очень уверен. Знаешь, как в детских кубиках, никак не складывается картинка. Какого-то фрагмента не хватает.

— И ты нанялся в экспедицию, чтобы попасть к Шихану и добыть этот фрагмент? А если это люди Корнуэлла постарались? Признайся, не исключен и такой вариант?

— Ну, вцепился, — рассмеялся Константин, — одно слово — легавый! Точно не обещаю, но, кажется, уже сегодня этот недостающий фрагмент станет на свое место.

— Что ж, не хочешь говорить, не надо, — обиделся Алексей. — Своим умом дойдем!

— Дойдете, если позволят, — произнес с явной насмешкой Константин. — Если не отправят на корм червям. Я думал, Евпраксия захочет поговорить со мной, но, кажется, она совсем не расположена мирно беседовать.

— Скажи честно, ты любил ее по-настоящему или все же выполнял задание?

— Какое это имеет значение? — неожиданно рассердился Константин. — Не твоего ума это дело!

— Не хочешь говорить, не надо, — опять повторил Алексей. — Но все равно нужно разговаривать, чтобы время быстрее тянулось. Я очень беспокоюсь за Ивана. Неужто они убили его?

— Скорее его уже постригли в монахи, — ответил Константин.

— В монахи? — поразился Алексей. — С какой стати?

— А у ратников обычай такой: если чужой человек даже ненароком прикоснется к их священной одежке, значит, совершил тяжкий грех. И загладить его можно лишь пострижением этого негодяя в монахи. Скажи, разве твой Иван не хватал Евпраксию, не прижимал к своей мощной груди? Вот теперь и расплачивается!

— Но я тоже к ней прикасался…

— Значит, и тебе макушку выстригут[41]. Готовься… — Константин не выдержал и рассмеялся.

— Ты шутишь, — произнес Алексей с облегчением, — в монахи путь Ивану заказан. Ведь у него пятеро детей, и младшему не исполнилось еще двух лет.

— Это роли не играет. Жалостью к детям их не проймешь! Их с детства воспитывают фанатиками. В аскетизме, презрении к боли, готовят к лишениям, учат долго обходиться без пищи и воды. Между собой они редко называют себя ратниками веры. Чаще величают себя «Михайловой ратью», потому что своим покровителем считают архистратига Михаила.

Главное в их жизни — охрана святынь. «Одигитрии» — в первую очередь! С малых лет им внушают: погибнет «Одигитрия», погибнут все, кто исповедует старую веру, и тогда землей полностью завладеет антихрист.

— А какую роль играют дети, которых они забирают в скитах? Некоторых затем возвращают, некоторых оставляют у себя. Зачем?

— По одной простой причине, что все ратники — схимники! Они не имеют права заводить семью и рожать детей, чтобы мирское не победило духовное. Поэтому в крепости одни мужчины, кроме Евпраксии. Она постриглась и нареклась этим именем. Прежде ее звали Ксенией.

— Выходит, эти дети пополняют ряды ратников?

— Да, самые сильные и ловкие становятся воинами, а самых толковых обучают грамоте, письму уставом и полуставом с применением вязи[42] и инициалов. Знают они и так называемое крюковое письмо[43]. Эти дети учат наизусть тексты важнейших книг старообрядцов, чтобы в случае частичной или полной утери можно было их восстановить. Они обучены переписывать книги гусиными и орлиными перьями, переплетать их, правильно хранить. С этой целью в глухой тайге созданы тайные скриптории, где дети проходят обучение. Это — книжники, которых ратники берегут не меньше «Одигитрии».

Есть у них и свои реставраторы икон, иконописцы, которые пишут лики в старинной манере, растительными красками без применения свинца. И эти люди ни в коем случае не должны попадать в руки официальных властей или священнослужителей. Они обязаны покончить жизнь самоубийством, чтобы не выдать под пытками секреты, которые оберегают ратники.

— А почему ж тогда Евпраксия и Ефремий не убили себя? Или они не боялись пыток?

— Представь себе, не боялись! Я ведь сказал, с детства их приучают переносить самую дикую боль. Правда, в момент захвата им просто не удалось покончить с собой.

Алексей вздохнул.

— Теперь я, кажется, понимаю, почему мальчишка сиганул в порог. Видно, он уже кое-что знал, кое-чему был обучен.

— Какой мальчишка? — удивился Константин.

Алексей коротко рассказал ему о событиях, свидетелями которых оказались они с Иваном. Сначала у подвесного моста, потом на усадьбе у атамана.

— Наверняка ты прав, — согласился с ним Константин. — Но какова сила духа?! Скажи, ты смог бы в десять лет покончить с собой?

— Понятия не имею, — Алексей пожал плечами. — Знаешь, как-то повода не было. Но мне жалко ребятишек!

Судьба им безжалостная уготована.

— Не говори, — согласился Константин, — только у меня есть сведения, что самых одаренных детей они под прикрытием солидных фамилий и влиятельных людей, которые тайно сочувствуют и помогают старообрядцам, направляют учиться в гимназии и в университеты. И не только в российские.

— Но с какой целью? Что им это дает? Неужели хранение древних книг требует университетского образования, знания языков, наконец? — изумился Алексей.

— Возможно, эти люди являются своеобразными разведчиками, которые разъезжают по всему свету, разыскивают древнерусские святыни и пытаются вернуть их на родину, собрать в одном месте, там, где спрятана, к примеру, «Одигитрия».

— Господи, как это сложно! Казалось, простое дело: обворовали купца-коллекционера, а на него сколько накрутилось! Чем дальше в лес, тем больше дров!

— Вернее, чем дальше в лес, тем больше ратников! — засмеялся Константин.

— Как ты думаешь, за нами скоро придут? — спросил тихо Алексей.

— Судя по тому, как разозлилась Евпраксия, через четверть часа или чуть больше. Она не любит откладывать дело в долгий ящик.

— Выходит, она здесь всем заправляет?

— Нет, не она. После того, как Ефремия отправили на свинцовые рудники, где он благополучно загнулся от чахотки, у них появился новый старец. Думаю, ты изрядно удивишься, когда встретишься с ним.

— Удивлюсь… — начал было Алексей и поперхнулся.

В дверях опять лязгнул засов, и в дверном проеме появился дюжий ратник. За ним еще два. Они отстегнули ошейники, которые удерживали узников у столба. И так как ноги у них и» впрямь отказались служить, весьма бесцеремонно потащили их к выходу, поддев под связанные за спиной руки.

Повязки на глаза им не вернули. И хотя головы узникам пригнули к земле и очень быстро проволокли по двору, Алексей успел заметить, что скит окружен высоким частоколом из стволов ошкуренных и заостренных вверху деревьев. По всему двору сновали фигуры в черном. Их было не больше двадцати человек, и по скорости, с которой они передвигались, стало понятно, что ратники чем-то обеспокоены. И вряд ли причиной этого являлись два узника, которых не слишком учтиво втолкнули в одну из десятка изб, расположенных по периметру двора. Ратники не обратили на них никакого внимания. Они подтаскивали и укладывали вдоль частокола мешки с песком, камни, словом, вели себя так, будто готовились к осаде…

Но все ж увидел Алексей очень мало, чтобы эти догадки смогли породить хоть какую-нибудь надежду на освобождение.

Слишком маловероятно, что так скоро подоспела помощь…

В этот момент узников втолкнули в дверь, и они едва не растянулись на полу. Но зато их перестали хватать за шиворот и пригибать голову книзу. Им позволили выпрямиться, однако два дюжих ратника с надвинутыми на глаза капюшонами продолжали держать обоих пленников за связанные руки.

Алексей открыл было рот, чтобы спросить, куда и с какой целью их привели. Но его конвойный весьма грубо дернул его за веревку, и Алексей едва устоял на ногах.

Константин посоветовал ему не суетиться. И тогда Поляков внимательно оглядел комнату, в которой они очутились.

В ней оказалось всего два небольших окна, и она была совершенно пуста, если не считать темных ликов на образах, которые полностью, почти до самого пола, закрывали переднюю стену. Возле каждого образа теплились свечи, и поэтому в комнате было относительно светло.

Прошло несколько минут. Стражники молчали. Наконец справа открылась низкая дверь, которую они сначала не заметили. Пригнувшись, из нее вышел высокий человек, судя по походке, мужчина, в черной бахотне с красной окантовкой на капюшоне. Подобно всем ратникам, он носил на левом указательном пальце широкое кольцо со старинными письменами, только оно было золотым, что, несомненно, подтверждало слова Константина: перед ними либо сам старец, либо кто-то из высшей иерархии ратников.

Тем временем человек прошел на середину комнаты и остановился на расстоянии четырех-пяти шагов от пленников.

Капюшон его также был надвинут на глаза, но, в отличие от остальных ратников, носивших окладистые, на грудь, бороды, на подбородке у вошедшего курчавилась редкая светлая бородка, которая казалась недавно отпущенной.

Алексей напрягся, но все еще не верил своим глазам. Подобную бородку он видел совсем недавно дважды, самое большое трижды, и все же совершенно невероятно было представить, что ее владелец стоял сейчас перед ними в обычном для ратников одеянии.

Он повернул голову. Константин бросил на него быстрый, откровенно насмешливый взгляд. И в этот момент человек с бородкой откинул с головы капюшон. Сейчас он был без очков, но Алексей тут же узнал его, испытав при этом немалое потрясение.

— Г-г-голдовский? — произнес он, заикаясь от неожиданности. — Иннокентий Владимирович? Но как же так?

— Прошу прощения, Алексей Дмитриевич, что ввел вас в заблуждение, — весьма учтиво произнес Голдовский. — Но Иннокентий — мое мирское имя, здесь меня знают как старца Василия.

— Старца? — воскликнул Алексей и вновь посмотрел на Константина, словно искал у него помощи.

Тот усмехнулся:

— Что я тебе говорил? Разве явление старца в подобном обличье для тебя не сюрприз?

— Постойте, — Алексей помотал головой, словно застоявшаяся лошадь, но это, как ни странно, помогло ему собрать свои мысли в кучку. — Выходит, убили совсем не вас, Иннокентий Владимирович, а кого-то другого? Но с какой целью вы затеяли этот маскарад?

— Чтобы выиграть время, — ответил старец. Речь его была грамотной и не изобиловала старославянской лексикой, как у той же Евпраксии. Сложив руки на груди, он прошелся взад-вперед по комнате и остановился напротив Алексея.

И тому показалось, что старец намеренно не обращает внимания на Константина. — Мы давно следили за Чурбановым.

Нам удалось узнать, что книги, похищенные у Измарагды Арсеньевой и Версавии Коломейцевой, попали в коллекцию купца, хотя он не слишком любил рассказывать о своих новых приобретениях. Однако нам удалось подкупить повара любовницы Чурбанова и через него устроить на кухню купца своего человека.

— Но ведь вы не признаете деньги, как вы сумели подкупить повара? — удивился Алексей.

— Ради святого дела не возбраняется грешить, — сухо ответил старец. — И не твоя забота, никонианин, как мы свои грехи отмолим. А хочешь слушать, слушай, иначе никто тебе ничего не расскажет. И кто тебе сказал, что подкупить можно только деньгами?

— Я слушаю, — смирился Алексей.

— Через этого человека мы узнали, какие книги были похищены у стариц. Кроме того, сам Чурбанов пригласил меня осмотреть самую ценную из древних книг «Житие Александра Невского». Об этом тебе уже известно, никонианин.

— Я понимаю, — кивнул головой Алексей, — вы все узнали, тщательно готовились, но почему так бездарно прошляпили эти книги? Почему позволили себя опередить?

— Выходит, так господу угодно было. — Старец обернулся и перекрестился двумя перстами на темные образа, слабо освещенные жидкими огоньками свечей. — Бог молитву людскую повсюду слышит и козявочку маленькую под листком видит и бережет — и ухо его святое везде, и рука его благая повсюду.

Как то ему пожелается, так тому и быти!

— А господь, видать, не на вашей стороне, если позволил священные книги украсть! — не сдержался и весьма язвительно произнес Константин. — Сначала у старух, потом у Чурбанова… Почему он их в ваши руки не дает? Или столько грехов накопили, что уже никакими постами и молитвами не загладишь?

— Молчи, никонианский пес! — Глаза старца сузились. — Не тебе об этом судить. До нас еще положена вера православная. Так и лежи она вечно, во веки веков! А то такие, как ты, переучивать кнутами стали — экие апостолы! А люди погибают, невинная кровь льется. Истинные христиане по вертепам прячутся, в дебри глухие стремятся, как в оно время[44], при мучителях римских…

— Простите, — сказал Алексей виновато, — мы здесь не для того, чтобы вести богословские споры. Расскажите, как вы у Корнуэлла в секретарях оказались? Неужто его люди замешаны в краже этих книг? Но зачем они им понадобились?

И куда вы подевали Ивана? Он здесь, в крепости, или его уже нет в живых?

Но старец, кажется, даже не слышал его вопросов, потому что разгневался не на шутку. Его речь тотчас утратила европейскую изысканность и учтивость, настолько крамольные речи Константина вывели его из себя:

— Щепотью сморкаешься, сатанинское отродье, а потом ею крест творишь! — выкрикнул он с яростью. — Или забыл, что двоеперстие испокон веку было, пока седьмой фиал благости господней на небеса не забрали, отсюда и смута пошла?.. — Старец Василий вновь натянул капюшон на голову и приказал ратникам, которые продолжали удерживать пленников:

— В темницу малакайников! По удару колокола выведите их на голгофу.

— голгофу? — поразился Алексей. — Откуда здесь голгофа?

— Увидишь, — усмехнулся старец, — а пока молись, никонианин, чтобы смерть легкой была. Тебе дам выбор, а ему… — он посмотрел на Константина.

Тот, склонив голову, смотрел на Василия в упор.

— Позволь поговорить с Евпраксией, — глухо произнес» он. — Позволь попрощаться…

— Напрасно все, — голос старца прозвучал неожиданно миролюбиво, — оставь ее, не тревожь! Уйди с миром, не заставляй ее вспоминать…

Ратники молча ухватили их за руки и поволокли к выходу.

Константин все ж сумел повернуть голову и прокричать:

— Она будет присутствовать на казни?

— Да, — односложно ответил старец. — Но она не подойдет к тебе, не рви ей душу, не искушай…

Их опять водворили в темницу, но руки развязали, как оказалось, на время, для того, чтобы накинуть на них холщовые серые балахоны с выведенным на спине и груди охрой восьмиконечным крестом. Затем их связали снова. После этого узников оставили одних. Но теперь оба знали, что минуты их жизни уже сочтены.

Глава 31

Двери темницы захлопнулись. На этот раз узников всего лишь притянули за руки к столбу. Правда, глаза завязали, словно они могли что-то разглядеть в окутавшей их кромешной темноте. Теперь они могли стоять во весь рост, не сосредотачиваясь на тех неприятных ощущениях, к которым приводит сидение на корточках.

— Зачем на нас напялили эти балахоны? — спросил Алексей.

— Не хочу тебя огорчать, но, вероятно, это одежда смертников, — пояснил Константин.

— Честно сказать, меня мало беспокоит, в чем я отдам концы, — пробурчал Алексей. — Надеюсь, что к нам, с учетом твоих заслуг, отнесутся более снисходительно и не скормят на ужин мошке.

— Надейся, что еще нам остается! — вздохнул Константин и вдруг оживился:

— Но каков Голдовский? Каков сукин сын! Провел вас с Иваном, как сопливых младенцев!

— Так ты с самого начала знал, что убили не Голдовского? Знал и молчал? — поразился Алексей.

— Что значит, с самого начала? По-моему, это весьма относительно: сначала, с самого начала… Какая разница? Просто кто-то ответил за свои ошибки. Для меня это неважно.

Важнее, что и мне, и тебе тоже придется расплачиваться за собственные грешки. И боюсь, в самое ближайшее время!

— Лично меня сейчас волнует Иван, а не чудесное воскрешение Голдовского, — буркнул Алексей. — Этот прохиндей словно не слышал, о чем я его спросил» Может, Ивана убили еще на заимке?

— Стали бы они тащить с собой мертвое тело! Наверняка бросили бы там же, где прикончили.

— Ты думаешь, его нет в крепости? Но тогда зачем нас сюда привели, а не убили в лесу? Нет, не могли они прикончить Ивана. Он тоже где-то здесь!

— Он мог погибнуть при схватке. Насколько мне известно, твой приятель большой мастак по части драк.

— Если они захватили Ивана живым, — продолжал Алексей рассуждать вслух, — то Голдовский успел его раньше допросить. Теперь по какой-то причине нас держат отдельно от него, точно жуликов. Видно, боятся, что сговоримся…

— Что ты заладил: «Иван! Иван!», — рассердился Константин. — Если я попал в скит живым, то не намерен покидать его мертвым. Надо думать, как выбраться отсюда, а не гадать, что стряслось с Иваном. Вернее всего, на него натянули точно такой же милый саванчик, чтобы отправить к праотцам. Тебе это улыбается?

— Откуда в тебе столько цинизма? — удивился Алексей. — Ты не ценишь дружбу, смеешься над любовью…

— Издержки службы! — Константин рассмеялся весело, с раскатом, словно Алексей пошутил, а не упрекнул его. — Я ведь сказал: прошлые ошибки непременно о себе заявят и стукнут так, что мало не покажется!

— Это касается Евпраксии?

— И ее тоже. А насчет цинизма ошибаешься! Это — обычная реакция на мерзости нашего мира. Конечно, цивилизация сама по себе — неплохое явление, но она заставляет человека перешагнуть через барьер соблазнов. Он бросается во все тяжкие, чтобы удовлетворить свое вожделение, свою похоть. И никто не задумывается, что катиться вниз гораздо легче, чем карабкаться вверх. О каких высоких запросах может идти речь, о какой духовности, если все подчинено обыкновенным животным желаниям, потребностям тела? Дружба, любовь… Все это слишком сложно для охотников за развлечениями. Дружбу можно купить за деньги, а любовь всего лишь акт, который ничем не отличается от любого другого. То, что когда-то называли любовью, так же далеко сейчас от действительности, сколь далеки от природы цветы, которые вырастили в горшке на подоконнике. — Он скрипнул зубами и продолжал с горечью:

— Измена перестала считаться страшным грехом. Верность — пустой звук, потому что в отношениях между мужчиной и женщиной нет ничего постоянного.

— Костя, к чему эти мысли? — спросил Алексей. Он понял, что его товарищ на грани нервного срыва. И отнес это отнюдь не на его слабости и страх перед смертью. Скорее всего, Константин расстроился из-за неудавшегося разговора с Евпраксией. — Ты, словно прокурор на судебном процессе.

Только обвиняешь самого себя, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. — Я понимаю, ты ждал большего от встречи с Евпраксией…

— Ничего я не ждал! — Голос Константина едва заметно дрогнул. — Я даже не надеялся, что она придет. Знаешь, я нисколько не удивлюсь, если сама Евпраксия будет нашим палачом. Думаю, она сдерет с меня шкуру, а после набьет ее соломой, чтобы отпугивать ворон.

— Не знаю почему, но я до сих пор не верю, что ратники осмелятся нас казнить, — сказал Алексей. — Если Тартищев узнает, что нас с Иваном убили, все здесь сровняет с землей.

— Откуда узнает? Чудак! Все, и Шаньшин в том числе, будут трястись за свою шкуру. И объяснение найдут самое примитивное: сгинули, мол, в тайге… Какой, дескать, с нас спрос?

— Ты не знаешь Федора Михайловича! Он ни за что не поверит в подобные сказки. Как мы могли исчезнуть в тайге, имея проводников? Тем более это дети Шаньшина. Я уверен, ратники их не тронули, чтобы не осложнять отношений с казаками.

— Блажен кто верует, легко ему на свете! — с легким вздохом процитировал классика Константин.

— Я точно знаю, Тартищев за три дня все раскопает, — продолжал упорствовать Алексей.

— А тебе что ж, от этого легче станет? Хотя я тебя понимаю! Успокаиваешь сам себя? — спросил с явной издевкой в голосе Константин. — Конечно, гораздо проще умирать, когда знаешь, что кто-то непременно поплатится за твою смерть.

Только тебя самого уже не будет, а настигнет ли справедливая кара ратников — еще весьма и весьма проблематично!

— Нет, это несправедливо! Как я могу умереть, если до сих пор не сумел узнать, кого они убили на самом деле. Не успокоюсь, пока не доведу дело до конца!

— Ну, тогда тебе придется превратиться в привидение и мучить Голдовского по ночам. И мальчики кровавые в глазах! — зловеще просипел Константин, продемонстрировав еще раз хорошую, в пределах старших классов гимназии начитанность. — Хотя бы так отплатишь этому мерзавцу.

— Он и правда получил образование в университете? — спросил Алексей.

— Без всякого сомнения, — отозвался Константин. — Из него получился неплохой ученый, знаток древней книжности. Жаль, что эти знания никому не пригодятся, кроме самих ратников.

— Я представляю состояние Голдовского, когда он узнал, что книги, за которыми он столько охотился, украдены неизвестно кем. Хотя почему неизвестно кем? Не сомневаюсь, что это проделали люди Корнуэлла. Могу догадываться, что ты» еще и по этой причине нанялся к нему в проводники.

— Корнуэлл охотится за «Одигитрией». Я — тоже. Но англичанин никогда не откажется пополнить коллекцию своего хозяина, да и свою в том числе, ценными экспонатами.

У меня есть подозрение, что он безбожно надувает миллионера. Вместо раритетов подбрасывает тому копии. Старикашка ему верит, потому что нет на Западе большего знатока православной иконописи и книжности, чем сэр Корнуэлл.

— Выходит, англичанин — рядовой мошенник?

— Точно этого не знаю, но могу предположить, что ему вряд ли хочется расставаться с воистину бесценными экземплярами, которые зачастую достаются ему по дешевке. И старикашка вдобавок платит, и, надо сказать, баснословные суммы за услуги и за те же подделки, как за настоящие древности.

Возможно, конечно, я ошибаюсь, и сэр Корнуэлл — кристально честный малый… Но, сам понимаешь, ученые тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо!

— Корнуэллом пусть занимается английская полиция, — сказал Алексей. — Меня он интересует постольку, поскольку я подозреваю его людей в ограблении Чурбанова. Но сейчас меня больше всего беспокоит Голдовский. Кого казнили ратники вместо него и почему? Однозначно не Чурбанова! Тот ниже ростом и гораздо толще. А убитый своим телосложением очень сильно смахивал на Голдовского. На это нас и купили!

— Я повторяю еще раз: Корнуэлла интересовала только «Одигитрия». О книгах он мог узнать уже в городе. Но наводчиком был не Голдовский. Это и дураку понятно! По-моему, ратники узнали имя наводчика гораздо раньше Ольховского, который тоже за ним охотился, не говоря уже о тебе. Думаю, они именно с ним расправились. Но тебе простительно! Опознать его не было никакой возможности. Честно сказать, я тоже попался на эту удочку, вернее, на очки Голдовского, — признался Константин. — Ясно, что ратники подбросили их нарочно, чтобы замутить воду.

— Но кто мог сообщить Корнуэллу, что у Чурбанова появились столь ценные книги? Только тот, кто знал, что англичанин ими интересуется. Значит, он слышал о нем задолго до его появления в Североеланске. Возможно, списался заранее.

Скорее всего «Одигитрия» тоже его рук дело. Наводчик мог узнать о ней, когда скитался в тайге, в поисках заимок пустынножителей.

— Вполне вероятно, — согласился Константин. — Чувствую, ты уже знаешь, кто это. Или до сих пор сомневаешься?

— Сомневаюсь, — согласился Алексей. — И очень жалею, что далеко сейчас до Североеланска. Там было раз плюнуть проверить, насколько мои версии реальны. Слуги изначально отпадают, разве кто-то проник в дом Чурбанова под их личиной. Ратникам ведь это удалось. Любовница купца вне подозрений. Глупа и малообразованна!

— Неплохо рассуждаешь, — усмехнулся Константин, — только очень долго. Опасаешься назвать главного подозреваемого?

— Чего мне опасаться? — огрызнулся Алексей. — На данный момент он — единственный, кто попадает под подозрение. Во-первых, у него была возможность свободно разъезжать по Сибири, во-вторых, у него университетское образование, в-третьих, внешне он очень сильно смахивает на Голдовского и того человека, что болтался по осени в окрестностях Мотылева в поисках древних книг. Но в момент преступления он был в Каинске. Якобы заболела мать.

— А его кто-то на сей предмет проверял? — справился Константин. — И есть ли у него вообще мать?

— Вообще-то наверняка есть, по крайней мере, была когда-то, если он появился на свет, но проживает ли она в Каинске? Жаль, конечно, но я не успел проверить. Вернее, дело у меня отняли в пользу орлов Ольховского.

— Надеюсь, что хотя бы Бронислав Карлович постарался. Хотя это столь же маловероятно, как и то, что нас отпустят с миром. Если судить по быстроте, с которой ратники расправились с наводчиком, они узнали о нем тотчас, в день кражи, и моментально умыкнули, не дав Ольховскому развернуть свои таланты.

— Знаешь, я вспомнил, где видел тот кинжал, который опять вернулся к Евпраксии, — признался Алексей. — Мельком, в доме Чурбанова… Но инициалы разглядел только тогда, когда изъял его у Евпраксии. «Ук» и «слово» — УС. Усвятов Сергей. Возможно, это его настоящее имя?

— Не исключено, — согласился Константин. — Вполне вероятно, он действительно встречался раньше с Корнуэллом, может, в Москве или в Петербурге. Ведь они оба интересуются древними культурными памятниками.

— Скажи честно, ты знал о роли Усвятова? — поинтересовался Алексей.

— Если по правде, кража древних книг меня занимала меньше всего. Просто я воспользовался твоими умозаключениями. Видишь, все стало на свои места довольно быстро, потому что и так лежало на поверхности.

— Жалко, что это случилось слишком поздно, и все потому, что мы с Иваном безоговорочно поверили в исчезновение и смерть Голдовского. На самом деле ратники прикончили Усвятова. Выкрали и прикончили. Все очень просто и действительно лежит на поверхности… Одного только не пойму, зачем им понадобился спектакль с похищением Голдовского? Зачем они подбросили его очки? Явно хотели нас уверить, что пострадал именно он. Или Корнуэлл заподозрил его? Неужто он тоже играл, когда уверял нас с Иваном, какая для него огромная потеря — исчезновение мистера Голдовского?

— Ты прав, Алеша, — согласился Константин. — Корнуэллу пришлось врать по той причине, что он застал Голдовского врасплох, когда тот пытался вскрыть замки на сундуке.

В нем наверняка хранились ворованные книги. Естественно, завязалась драка. Голдовский ударил англичанина по голове…

Тот свалился без сознания…

— Нет, я все равно ничего не понимаю. Голдовского похитили по-настоящему. Нам об этом рассказали два оболтуса, которые тогда сидели в засаде недалеко от палатки и видели, как его схватили ратники.

— Вполне возможно, произошла какая-то ошибка. Евпраксии доложили, что в станице появился человек, похожий на Усвятова, секретарь Корнуэлла, вот она и приказала на всякий случай выкрасть его. Это вероятно, если Голдовский не успел вовремя предупредить ратников. Но есть еще вариант, что они, Родион в том числе, действовали самостоятельно. Они еще не знали, что Усвятова уже схватили, вот и напали на Голдовского.

— Что ж, они своего старца не узнали? — поразился Алексей.

— Кто их разберет? Они ж его привыкли в бахотне видеть, а тут европейское платье, очки… Да и бородку он в соответствие с мирской модой привел.

— Выходит, они способны на такие жертвы? Надеть мирскую одежду, жить по нашим законам?

— Как видишь! Евпраксия ведь тоже переоделась в казачку, когда объявилась в станице.

— И про это ты знаешь? — Алексей удивленно покачал головой. — Тебя ж еще в станице не было? Вы же только после джигитовки появились.

Константин рассмеялся.

— Секреты службы, сударь мой! Поживешь с мое, не такому научишься! Ты ведь больше глаза на Евпраксию пялил, чем на все остальное. Не понял разве, почему Корнуэлл свой обоз прямиком к правлению направил? Да все потому, что я заранее в станице появился и все, что надо, разведал. — Он опять засмеялся. — Нет, не сильны вы с Иваном в военных хитростях, не сильны! В следующий раз не в салки с девками играй, а наблюдай, чтобы вовремя правильный маневр произвести. А то и девка сбежала, и лазутчика ты проворонил.

— Ладно тебе зубоскалить, — сконфузился Алексей. — Сбежала и сбежала! Словно в воздухе растаяла!

— Не ты — первый, не ты — последний, — глубокомысленно, но с едва заметной тоской заметил Константин. — Великая она мастерица за нос водить. Голову так заморочит…

Он не успел закончить фразу. Лязгнул затвор, и в проеме дверей возникли фигуры двух дюжих ратников. За их спинами маячили еще двое.

— Эге! — мрачно произнес Алексей. — Почетный караул пожаловал. Серьезные ребята! Ничего не скажешь!..

Глава 32

То, что Голдовский назвал «голгофой», на самом деле оказалось всего лишь невысоким нагромождением камней, на вершине которого возвышался грубый, сколоченный из отесанных топором деревянных плах восьмиконечный крест.

Чтобы пройти до него, пленникам пришлось миновать двор крепости. Конвоировали их все те же ратники, что водили узников на встречу со старцем. Были они широки в плечах и высоки ростом. Такие с медведем в одиночку сразятся и кедр вручную свалят. Поэтому не стоило даже вырываться, все равно далеко не убежишь…

Глаза на этот раз им не стали завязывать. Позволили, милосердные, в последний раз насладиться созерцанием неба, которое казалось сегодня по-особому голубым. Легкие перистые облака в зените подчеркивали немыслимую глубину небосвода. Безмятежно сиявшее солнце зависло над зубчатыми вершинами Шихана, обступившими скит с трех сторон. В такие дни кажется, что жизнь бесконечна. Но на этот раз другие, совсем не веселые мысли бродили в голове Алексея. К тому же мрачные тени от нависших над ущельем отрогов накрыли все вокруг своим покрывалом. Несмотря на самый разгар дня, во дворе было сумрачно и прохладно, пахло сыростью и тленом. «Интересно, разве можно хранить древние книги и образа в подобных условиях?» — подумалось Алексею, хотя вряд ли ратники не знали об этом. Наверняка устроили хранилище вне крепости, в более недоступном и сухом месте…

Он попытался отогнать от себя эти мысли. Совсем не то должно его сейчас занимать. Совсем скоро ему станут совершенно безразличны и древние святыни, и собственная судьба.

Неважно, каким способом добьются этого ратники, но пусть все случится быстрее. Не так страшна сама смерть, как ее ожидание…

Алексей быстро огляделся по сторонам. Вавилова поблизости не наблюдалось. Поляков вздохнул. Хуже всего, что Ивана нет рядом. Не похоже, что ратники решили казнить всех узников одновременно. Или с Иваном все-таки успели расправиться раньше? Алексей попытался узнать о судьбе товарища у своих стражников. Но его конвоир справа, которого он осмелился потревожить вопросом, как и прежде, смолчал, лишь дернул требовательно за веревку, чтобы не докучал разговорами.

На этот раз их даже не удерживали за руки, но охраняли каждого с двух сторон. Хотя зачем надо было охранять? Укажи, куда следовать, сами дойдут, благо что до «голгофы» не больше двухсот шагов, половину которых они уже сделали. Сопротивляться? Бежать? И Алексей, и Константин прекрасно понимали, что это бесполезно. Высоченная ограда, крепкие, из цельных бревен ворота, отсутствие перекидного моста, свирепые рожи и крепкие кулаки стражников даже проблесков такого желания не вызывали.

Вели их к месту казни нарочито медленно. Вероятно, это было частью ритуала или обряда, а может, своеобразной пыткой, рассчитанной на то, что пленники сорвутся, бросятся на свою стражу или, наоборот, забьются в рыданиях, умоляя о пощаде? Алексей предпочитал об этом не думать, наслаждаясь последними мгновениями жизни.

Мрачные фигуры в черных балахонах с надвинутыми на глаза капюшонами молча стояли вдоль утоптанной тропинки, ведущей к «голгофе». Основание частокола, который тропинка обегала по периметру, густо заросло лопухами и гусиной травкой. В воздухе летал тополиный пух. Пушинки оседали на лицо и волосы, щекотали в носу. Казалось, закружила среди лета по-зимнему резвая поземка, и сердце Алексея мучительно заныло. Никогда больше не наступят для него зима, весна, осень… Никогда не увидит он Лизу, не узнает, кто родился у Тартищевых — сын или дочь?

Он с ненавистью посмотрел на ратников. Склонив головы, они провожали их туда, откуда никому нет возврата. То одна, то другая ладонь со сведенными вместе большим и указательным пальцем взмывали вверх, обнажая руки чуть ли не до локтя. Ратники неторопливо крестились, а их губы шептали что-то, вероятно, молитвы…

На душе Алексея было пусто и как-то звонко, что ли? Осталось совсем немного пройти до «голгофы», а страх вдруг улетучился. Точно так же не испытывает боязни засыпающий человек, хотя никто не знает наверняка, проснется ли он или забудется навеки. Да и сам сон, разве он не похож на смерть, которая отгораживает нас стеной забвения от всего сущего?

Алексей тряхнул головой, освобождаясь от тоскливых мыслей.

Гордо вздернув подбородок, он обвел высокомерным взглядом ратников веры. В отличие от них ему не надо прятать свое лицо и отводить глаза. Ему нечего стыдиться…

Правда, никто из ратников даже ухом не повел на столь явную демонстрацию бесстрашия. Ни звука, ни движения, ни малейшего признака любопытства в ответ и, как следствие, ни капли сочувствия…

Тогда Алексей перевел взгляд на Константина. Тот тоже посмотрел на него, и в его глазах промелькнула усмешка.

— Будь проще, Алеша, — процедил он сквозь зубы, — умирать надо без ложного пафоса.

Алексей покраснел. Константин определенно был прав.

Даже сейчас нужно оставаться самим собой и не подавать виду, что ты думаешь о смерти, а значит, страшишься ее.

Он поискал глазами Евпраксию. Похоже, ее не было среди ратников. Зато он заметил две детские фигурки. У одного из юных ратников рука была в лубке, но он уже обходился без посторонней помощи и довольно резво перемещался по двору вслед за пленниками, пытаясь, как и все дети в его возрасте, в полной мере насладиться необычным зрелищем.

Конечно, это мог оказаться совсем другой, повредивший руку юный отрок, но что-то подсказывало Алексею, что он не ошибается. На самом деле это был тот самый мальчишка, которого прятало в бане семейство Шаныпиных. Но как быстро его поставили на ноги! В силу своего образования и профессии Алексей не слишком верил в сверхъестественные силы и чудодейственные снадобья. Результат, однако, был налицо, и ничем другим, как чудом, объяснить его было невозможно.

Ведь чуть больше недели прошло с того момента, как мальчишка сиганул с моста. Алексей озадаченно хмыкнул. И правда, минуло всего девять дней, как их пароход отчалил от североеланской пристани, а сколько событий приключилось! Совершенно диких, противоречащих всякому здравому смыслу.

Хотя это суждение годится разве что для них с Иваном — двух городских идиотов, вздумавших влезть со своим уставом в здешнюю жизнь и пойти наперекор ее законам и обычаям.

Влезли, наследили, что-то сломали, что-то и вовсе уничтожили… И неизвестно, как все это впоследствии аукнется. Для них однозначно: справедливо, хотя и жестоко. Но разве они были милосердны, пытаясь разрушить местные устои и давно сложившиеся отношения?

Один из стражников, тот, что слева, слегка толкнул его в спину, и Алексей тотчас забыл обо всем. Оказывается, они уже достигли основания «голгофы». К вершине вела каменистая, выбитая множеством ног тропа. У креста весь в белом стоял старец Василий, который так и останется для Алексея Иннокентием Владимировичем Голдовским. В руках он держал тяжелый золотой крест, точное подобие того, что возвышался над его головой. Рядом с ним, но чуть ниже и дальше стояли Евпраксия, Родион и еще один, совсем молодой ратник с редкой курчавой бородкой. Все трое держали в руках лестовки — старообрядческие четки и перебирали их, низко опустив головы. Но, в отличие от остальных ратников, капюшоны у них были откинуты. На голове у Евпраксии красовался неизменный черный платок, у Родиона и молодого ратника — войлочные, похожие на котелки, низко надвинутые на глаза шапки.

Скорбная процессия остановилась на мгновение и, повинуясь взмахнувшему рукой старцу, стала медленно, шаг за шагом подниматься на холм. Как Алексей ни приглядывался, он не заметил никаких приспособлений для производства казни. Не было сооружено виселиц, не виднелось колоды, на которую кладут голову, чтобы палач снес ее топором. Он не думал, конечно, что их сожгут на костре, все-таки это был варварский для девятнадцатого века способ казни, но кто сказал, что ратники живут в этом веке? Судя по всему, они до сих пор пребывают в своем разлюбезном семнадцатом! И все же он вздохнул с облегчением, когда не увидел выложенного соломой сруба из поленьев. Стоило только поднести свечу, и ничто уже не остановит путешествие твоей грешной души на небеса. Хотя это был бы лучший вариант для начинающего агента сыскной полиции. Обычно Иван пророчил им пребывание в преисподней, потому что служба у них такая, зачастую идущая вразрез с христианскими добродетелями.

Внезапно он вспомнил страшный рассказ из Евангелия, который когда-то впервые прочитала ему матушка. Рассказ о том, как вели сына божьего на суд, на мучительную смерть, как били его, насмехались над ним, плевали в него и забрасывали камнями. Сам Алеша не испытал ничего подобного, но эти слова обожгли его душу. Он представил вдруг толпу грязных, разнузданных солдат, которые плевали в лицо и оскорбляли того, кто сотворил небо и землю и пришел принести себя в жертву, чтобы, если они того захотят, спасти и эту злобную солдатню тоже. «Распни, распни его!» — исторгали их глотки.

Господь простил этих озверевших, соблазненных, неразумных людей, простил распявших его, потому что «они не ведают, что творят».

Но старец Василий, Евпраксия — они ведают, что творят, и готовы убить всякого, кто посягнет на древние святыни.

И считают себя вправе распоряжаться людскими жизнями.

А это уже гордыня, один из самых страшных грехов. Человек забывает, зачем он рожден на земле, и позволяет не совсем благочестивым помыслам завладеть своей душой и сознанием.

Отвратительно, что он знает об этом, как знали об истинной сущности господа книжники и фарисеи, когда-то научившие людей кричать: «Распни его, распни!»

Удивившись мыслям, которые не слишком часто посещали его в обычные дни, Алексей сделал последний шаг и остановился напротив старца. И тут же понял, почему ратникам не нужны особые приготовления для казни. Чуть ниже креста, там, где стояла Евпраксия в компании с Родионом и юным ратником, скала обрывалась отвесно вниз. С того места, где они сейчас находились с Константином, дна пропасти видно не было. Но если судить по высоте скал противоположного берега… Алексей почувствовал, как его сердце в груди исполнило нечто вроде сальто-мортале. Он посмотрел на Константина.

Но тот словно ничего не замечал вокруг. Вперив пристальный взгляд в Евпраксию, он, казалось, пытался просверлить ее насквозь. Однако она даже не подняла головы. И Алексею на миг стало жалко своего товарища. Угораздило же его полюбить столь злобную бабенку!

Тут Алексей несколько покривил душой, вспомнив свой недавний сон на атамановом сеновале. Определенно, красота Евпраксии помутила и его разум, только он вовремя опомнился.

С Константином — другое дело. И все его рассказы о поисках «Одигитрии» — лишь прикрытие для таких доверчивых простаков, как Алексей. На самом деле все эти годы Константин искал Евпраксию, хотя понимал, что ничего хорошего из встречи с ней не получится. Она не простила его. И, похоже, затаила лютую злобу не только на Константина, но попутно и на ту часть человечества, что не осеняет себя двуперстным крестным знамением.

Стражники вновь подтолкнули их в спину. Алексей и Константин сделали еще один шаг, другой…

— На колени! — приказал им старец и, когда оба пленника склонили перед ним головы, осенил их крестом.

Он что-то бормотал над их головой, вероятно, читал молитву. Но Алексей уже ни о чем не мог больше думать. Он представил, какой ужас испытает прежде, чем его тело ударится о камни на дне пропасти. Нет, он ошибся, надеясь на милосердие ратников. Они приготовили им не менее страшную смерть, чем сожжение на костре. Их просто сбросят в пропасть и даже потом тела не поднимут, чтобы захоронить.

Оставят их на потраву зверью и стервятникам. В лучшем случае река поглотит их останки, но и тогда матушка никогда не узнает, где нашел последнее пристанище ее младший сын…

Старец перестал бормотать молитву и велел им подняться.

Вновь осенил их поочередно крестом, что-то быстро и торжественно произнес, Алексей не разобрал, что именно. Тотчас стражники подхватили их под локти и поволокли к краю пропасти. Здесь отпустили, но руки оставили связанными. Попытались завязать глаза, но оба пленника яростно замотали головами, отказываясь.

Алексей поймал насмешливый взгляд Евпраксии. Никакого сочувствия, разве немного любопытства промелькнуло в ее глазах, когда он быстро спросил:

— Скажи, что с Иваном? Вы его тоже убили?

Тонкие брови слегка поднялись, Евпраксия отвела взгляд:

— Твой товарищ выбрал свою планиду. — Она кивнула в сторону пропасти. — Он сам шагнул в прорву…

— Сам? — поразился Алексей. — Чтобы Иван сам… — Он озадаченно посмотрел на Евпраксию. — Врешь ты все, не мог он сам броситься в пропасть. Это вы его заставили!

Евпраксия презрительно посмотрела на него, но ничего не сказала и отвернулась. А у Алексея, впервые за долгое время, вдруг появились на глазах слезы. Он вспомнил Машу и то, как просила она присмотреть за ее Иваном, чтобы он возвратился домой… Вавилов теперь уже никогда не вернется. И хорошо лишь то, что Алексею не придется держать ответ перед Машей, не придется по той простой причине, что через мгновение его тоже не станет…

Он, будто перед прыжком в воду, набрал полную грудь воздуха и оглянулся на Константина. Тот был бледен, но по-прежнему не сводил глаз с Евпраксии.

— Позволь поговорить с тобой, — произнес он наконец с явной мольбой в голосе. — Позволь объяснить… Я слишком долго искал тебя!

Евпраксия вздернула голову. Губы ее сжались в полоску, а глаза, казалось, готовы были испепелить Константина.

— Грязный пес! — не произнесла, а прошипела она. — Испугался телесных страданий? Испугался, что пришел черед выбрать между богом и диаволом? Ибо диавол явится тебе по смерти на мытарствах.

— Да, я грешил, — закричал Константин, — я творил зло, не верил в добро! Помнишь, как ты говорила мне, что весь смысл нашего прихода на землю — это выбор между добром и злом, между богом и дьяволом. Я выбрал добро, я выбрал тебя, и ты знаешь это, но отвергаешь мою любовь…

— Нет другой любви, окромя любви к богу! — выкрикнула исступленно Евпраксия и перекрестилась. Но пальцы ее дрожали, а в прекрасных глазах стояли слезы. — Нет тебе веры, малакайник, бо попрал ты ее единожды… — Она задохнулась от перехватившего горло спазма и подняла ладони вверх, словно пыталась защититься ими от взгляда Константина. — Изыди, анчихрист, ступай… — Совсем как обычная женщина, она вдруг прижала ладони к лицу, плечи ее затряслись. И Евпраксия стремглав бросилась прочь с доморощенной «голгофы». Мрачные ратники расступились и вновь сомкнулись за ней.

К пленникам подошел Василий. Сейчас он казался гораздо старше своих лет и выглядел настоящим старцем — мудрым и доброжелательным.

Он заговорил тихо и ласково, словно проповедовал в церкви, а не рядом с пропастью, где вот-вот должны закончить свой жизненный путь два несчастных.

— Телесные страдания, — вещал он, не отводя взгляда от их лиц, — есмь очищение от пыли земных соблазнов и привязанностей. Духовные истязания есмь божье испытание, доколь не отпустит человече увлечение земными радостиями, не вспомнит о той стране, где нет ни печали, ни воздыхания, и возжаждет ее. Но есть еще страдания, кои посылаемы не богом, а диаволом на тех, кто поработился ему. Это безысходные муки отчаяния, которые дано испытать тому, кто предался всецелому служению страстям, то бишь бесам. И являются они здесь на земле отблеском ада, не приносят пользы, не имеют исхода. Но всегда есть выход из рабства диаволу. И эти бессмысленные, безысходные страдания, которые насылает он на нас, возможно превратить в страдания, которые имеют смысл и исход. Обратить их в пользу, к очищению души. Надо только обратиться к богу, просить его помощи и поддержки. Этим мы посрамим нечистого, превратим его орудие мучения в источник благости и спасения.

Старец помолчал немного, словно ожидал, что пленники скажут в ответ, однако они тоже молчали. И тогда он вздохнул:

— В мире скорби будете, но дерзайте, яко Аз[45] победих мир! — И махнул рукой.

Родион и второй ратник подхватили под руки Константина и потащили его к обрыву. И в этот момент раздался громовой раскат, который заставил обоих палачей присесть и вжать голову в плечи. Алексей с недоумением глянул на абсолютно чистое, если не считать редкой кисеи перистых облаков, небо.

За две секунды до гибели поверишь даже в ту ерунду, что сам Зевс решил вдруг прокатиться по небосклону на своей колеснице.

Но в следующее мгновение он понял, что это выстрелила пушка, а ее снаряд пробил ограждение и взорвался за спинами ратников. Второй выстрел был более удачным. Словно карточный домик, развалилась ближняя к воротам изба, мгновенно превратившись в гигантский костер.

— Корнуэлл! — выкрикнул яростно Константин. Его уже никто не держал за руки. Родион и второй ратник куда-то испарились. Вероятно, уже слились с остальной толпой, которая растеклась по всему двору. Действовали ратники весьма толково. И вооружены они были теперь не луками и стрелами, а карабинами, с которыми обращались столь же умело, как со своими посохами или короткими, похожими на дротики, копьями.

Пушка выстрелила в третий раз, и снаряд снес створку ворот и часть частокола. Нападавшие издали торжествующий крик.

— Корнуэлл, — опять повторил Константин. Теперь он стоял рядом с Алексеем и наблюдал за тем, что происходит за воротами крепости. Ратники явно ждали отряд Корнуэлла, но не учли его военный опыт. Вероятно, англичанину нередко приходилось сражаться, потому что ратников он обвел вокруг пальца, каким-то образом умудрившись не только обмануть их дозоры, но и зайти с тыла. И это оказалось полной неожиданностью для поборников истинной веры, считавших пропасть надежной защитой от любых посягательств неприятеля.

Было видно, как совершенно безнаказанно суетятся возле пушки индусы. Они установили ее на ближнем от крепости скалистом холме, обеспечив не только удобный сектор обстрела, но и хороший обзор. Крепость лежала перед ними как на ладони, и можно было представить, во что превратится скит, когда противник выпустит по нему оставшиеся три снаряда.

— Пошли, — сказал Константин, — надо попросить старца, чтобы нам выдали оружие.

И когда Алексей с недоумением посмотрел на него, спросил:

— Ты хочешь, чтобы «Одигитрия» попала в жадные ручонки англичанина? Лично я не хочу!

— Я тоже, — кивнул головой Константин.

И бывшие смертники бегом спустились вниз. Туда, где начиналось пекло…

Глава 33

Сухое дерево горело, как порох. От вспыхнувшей избы огонь перекинулся на вторую, затем на третью… Вскоре большинство изб полыхали огнем. Но ратникам было не до пожара. Противник не давал им ни минуты роздыха. Четвертым выстрелом напрочь снесло приличный участок частокола и крышу конюшни. Ратники спешно выводили напуганных лошадей из объятого пламенем строения. Те не желали повиноваться, лягались, поднимались на дыбы, храпели, разбрасывая Хлопья желтоватой пены. Несколько ратников, пристроившись возле узких бойниц, стреляли по позициям индусов на Холме. В отличие от осажденных противник надежно укрылся за каменистой грядой, поросшей дурнолесьем: ольхой и карликовой березкой. Индусы накрывали огнем почти все пространство двора, то и дело перемещались среди камней, что-то торжествующе выкрикивая. Они были гораздо увертливее и подвижнее ратников и, кажется, не понесли пока ни одной явной потери, а вот среди осажденных были уже убитые. В их числе тот самый отрок с редкой бородкой, который на пару с Родионом собирался отправить пленников на дно пропасти.

Он лежал у самого пролома с неестественно вывернутой головой. Мертвые глаза уставились в небо, по подбородку еще струилась кровь. Алексей поежился. Вот, оказывается, как случается в жизни: его палач мертв, а он все еще жив и здоров. Константина, похоже, подобные мысли волновали мало.

Он склонился над убитым и разомкнул пальцы, стиснувшие оружие, из которого тот не успел даже выстрелить. Алексей подобрал с земли старую бердану, которая валялась рядом с другим раненым, как оказалось, бывшим их стражником…

Он что-то сердито бормотал сквозь зубы, пытался дотянуться до ружья. Ноги ему посекло осколками, и он полз по траве, оставляя за собой кровавый след. Но до раненых никому не было дела. Все, кто был на ногах, изготовились к бою.

Даже старец Василий устроился за мешками с песком и очень умело посылал пулю за пулей в сторону врага. А когда один из индусов, особенно нахально размахивавший саблей и выкрикивавший что-то явно издевательское на своем языке, схватился после его выстрела за лицо и ничком упал в камни, старец издал точно такой же ликующий крик, какой издает любой из мирян, добившийся желаемого результата.

Краем глаза Алексей заметил, что Евпраксия подхватила мальчишек за руки и повела к «голгофе». «Неужто сбросит их в пропасть?» — поразился он, но тут Константин отвлек его внимание, велев занять позицию на крыше самой высокой избы. Той, куда их водили на допрос к старцу. Бегом они направились к ней, затем вскарабкались по скату на конек и укрылись за трубой.

Теперь позиции индусов были видны как на ладони.

— У них осталось два снаряда, — проговорил Константин, всматриваясь в то, что творилось возле пушки.

Индусы замаскировали ее лапником и сейчас суетились, заряжая очередной, пятый, снаряд. Константин выругался и, прицелившись, выстрелил. Один из бородатых канониров упал, а второй бросился в сторону, истошно крича и размахивая руками. Константин выстрелил вторично, но не попал. Индусы завопили как бешеные и обрушили град пуль на крепость.

Атаки они не предпринимали, видно, ждали очередного пушечного выстрела, но Константин стрелял весьма метко.

И еще один индус, с громкими воплями, пополз в кусты, волоча раненую ногу. Этот выстрел дал защитникам скита небольшой перерыв во времени. Индусы перестали стрелять и беззаботно сновать между камней, но затеяли настоящую карусель.

Вскочив на лошадей, они принялись носиться по кругу как заведенные, приподнимались на стременах, потрясая саблями и карабинами, и что-то угрожающе орали.

Ратники использовали передышку, чтобы оттащить в безопасное место раненых. Алексей опять заметил Евпраксию.

Теперь она была одна, без мальчишек. Оставалось только догадываться, куда исчезли юные ратники. Вряд ли их столкнули в пропасть, вернее всего, отправили в безопасное место, скрытое убежище. И, возможно, именно там хранились древние книги и образа… Но где находилось это убежище, в каком направлении, этого Алексей не заметил. Евпраксия просто на какое-то время исчезла из поля зрения и через несколько мгновений появилась, будто бы ниоткуда, но уже вооруженная карабином.

Правда, эти мысли мгновенно выскочили из головы Алексея, потому что как раз в этот момент два индуса, используя кустарник, попытались ползком подобраться к орудию. Константин выстрелил снова, опять не попал, но своего добился: индусы порскнули в разные стороны, словно зайцы. Однако последним выстрелом Константин окончательно выдал себя.

Индусы перенесли огонь на трубу, за которой укрывались два недавних узника. Они спрыгнули вниз, а пули уже крошили конек крыши и дикий камень, из которого была сложена труба.

Несколько кусочков свинца срикошетили и, потеряв силу, скатились по скату чуть ли не в руки стрелков. Правда, Алексей не сделал пока ни одного выстрела, ведь его оружие годилось скорее для ближнего боя.

Очутившись на земле, они мгновенно бросился к частоколу.

Несколько ратников пристроилось возле узких бойниц, за мешками с песком, и выжидали, когда индусы ринутся в атаку.

Алексей нашел свободную бойницу, встал на колено и навел бердану на неприятеля. Затем оглянулся. Константин о чем-то разговаривал с Голдовским. Причем оба ожесточенно спорили, энергично жестикулируя и поочередно кивая в сторону позиций Корнуэлла. Большинство ратников, их было человек пятнадцать, с Евпраксией и Родионом во главе, сгрудились верхом на лошадях по обеим сторонам пролома, готовясь выскочить из крепости навстречу индусам.

И тут в пятый раз ударила пушка. Неизвестно каким манером индусам удалось подобраться к ней снова. Алексей не заметил никакого движения и думал, что враг просто-напросто выжидает удобный момент. Но пушка выстрелила. И снаряд с воем взлетел в поднебесье, чтобы в следующее мгновение упасть в самую гущу ратников. Грохот взрыва смешался с криками боли и ярости, ржанием лошадей. Взметнулись вверх обломки бревен, камни, человеческие тела. Людей и лошадей разметало в разные стороны. Когда пыль от взрыва улеглась, взору Алексея предстало ужасное зрелище. Вокруг воронки и несколько дальше от нее валялись, как тряпичные куклы, истерзанные мертвые тела и обезображенные трупы лошадей.

В живых почти никого не осталось: лишь двое из тех, что лежали рядом с Алексеем у бойниц, да трое или четверо, что готовились верхом отбить атаку индусов. Все они были ранены или контужены, пытались отползти от места взрыва, но это получалось у них с трудом.

Алексей видел, как Константин в несколько прыжков преодолел расстояние, отделявшее его от воронки, и оттащил в сторону старца. Тот был жив, но сидел на земле, прижав руки к животу, и мотал головой, как человек, которому в ухо попала вода. Его белый до недавней поры, а сейчас в копоти и в грязи балахон был изодран и висел на нем клочьями. Голдовский что-то выкрикнул и протянул руку в сторону убитых. Но Константин уже и так подхватил на руки тело одного из них. Голова и руки ратника болтались как плети…

— Алексей, помоги! — закричал Константин своему остолбеневшему от увиденного товарищу:

— Евпраксия!.. Она умирает!

Однако Евпраксия была жива и даже не ранена. Правда, лицо и руки у нее были в ссадинах, но кости оказались целы, и ни одного явного ранения на теле. Это Константин проверил первым делом.

— Контузия! — вздохнул он с облегчением. — Ее взрывной волной вышвырнуло из седла. Я видел! — Он поднес девушку к оставшейся целой избе и положил ее на крыльцо. — Ничего, она крепкая, выживет!

И словно в подтверждение его слов, Евпраксия застонала и открыла глаза. Взгляд ее был не бессмысленным, а скорее безмерно усталым. Она застонала, затем что-то прошептала и попыталась подняться.

Константин склонился над ней.

— Полежи, родная, — сказал он ласково. — Тебе надо просто отлежаться, и все пройдет.

Евпраксия окинула его более осмысленным взглядом, опять что-то прошептала, но в этом шепоте, Алексей мог за это ручаться головой, не было даже намека на ненависть. Она опять закрыла глаза и улеглась на тужурку, которую Алексей поспешно стянул с себя и подложил ей под голову.

— Что с остальными? — спросил он.

— Всех накрыли! — Константин выругался и сплюнул на землю. — Идиоты! Я ведь предупреждал Голдовского, что нужно рассредоточиться, а не держаться кучей, как хохлы на ярмарке. — Он опять выругался. — Старец тоже контужен.

Но не слишком, должен оклематься. — И обвел двор тоскливым взглядом. — Не думал, что все так быстро решится.

— Я тоже считал, что ратников гораздо больше. А их оказалось всего человек двадцать, — произнес сокрушенно Алексей, проследив за взглядом Константина. — Из них несколько ранены, остальные убиты.

— Да, тех, кто сможет сражаться, осталось не больше пяти-шести человек. — Константин направился к одному из ратников, который перевязывал руку своему пострадавшему от взрыва товарищу. Им оказался Родион. Константин присел перед ним на корточки.

— Что, приятель? Хочешь не хочешь, но очутились мы с тобой в одной лодке. Что делать будем? Еще один выстрел, и от скита только щепки полетят. — И он махнул рукой в сторону полыхающих изб. Черный дым столбом уходил в небо и расплывался над ущельем длинным муаровым шлейфом. — Есть у вас тайные ходы?

Родион исподлобья посмотрел на него.

— Не твово ума дело, бесово отродье! Пока старец не скажет, никуда не уйдем! Бо святыни наши порушены будя!

— Они так и так порушены будя! — передразнил Родиона Константин. — Сейчас это отродье, — кивнул он в сторону вражеских позиций, где исходили торжествующими воплями индусы, — еще раз пульнут из пушки и возьмут вас голыми руками со всеми потрохами и святынями. Думай, что дальше делать! Говори, где храните «Одигитрию» и книги?! Может, мы успеем их спасти.

Родион злобно сверкнул глазами, попытался подняться, но искалеченная нога подвела его, и он повалился на землю.

Оставшиеся в живых ратники молча столпились вокруг них.

Константин вскинул голову и яростно выкрикнул:

— А ну, разойдись, остолопы! Хотите, чтобы снова накрыло?

Те с самым угрюмым видом отошли в сторону.

— Давай помогу, — сказал Константин миролюбиво и протянул руку Родиону, который сидел на земле с неестественно вывернутой ногой. Тот оттолкнул руку и гневно выкрикнул:

— Ступай отселя, малакайник! Бо твоя помощь не в пользу будя! Убирайся, а то пристрелю, аки пса шелудивого!

Константин махнул рукой и встал. Голос его звучал удрученно:

— Придурок! Ничего ему не докажешь! — И посмотрел на Родиона, который, не обращая на него внимания, пытался перезарядить карабин. — Себя, идиоты, погубите и святыни ваши! Головой своей пустой подумай, что с ними будет, если вас перестреляют, как куропаток. Англичанин свое не упустит, каждый дюйм здесь перекопает и сквозь ладони просеет.

— Мы скит запалим, — Родион с ненавистью посмотрел на него. — Уйди, не смущай речами богохульными! «Одигитрию» мы не сдадим, сами пеплом станем, но не сдадим!

— Вот и разговаривай с такими твердолобыми, — вздохнул Константин и постучал себя пальцем по лбу. — Одна отрада — скит запалить! Помешались на этом!

Они проводили взглядом Родиона, который, волоча ногу, подполз к одной из освободившихся бойниц и устроился возле нее, выставив ствол карабина наружу. Напоследок он одарил их все тем же ненавидящим взглядом. И Алексей подумал: не будь у ратников недостатка в патронах, Родион давно бы влепил им картечью в самую маковку.

— Нужно каким-то образом убираться отсюда, — сказал Константин быстро и скосил глаза в сторону крыльца, где лежала Евпраксия. Но ратница уже настолько пришла в себя, что, переломив ружье о колено, пыталась перезарядить его.

На лице Константина появилось напряженное выражение, и он сглотнул, отчего острый кадык быстро поднялся и опустился, выдав его волнение.

— Не знаю, каким образом, но эту чертовку я вытащу отсюда, как бы она ни брыкалась. — Он посмотрел на Алексея со слегка виноватой улыбкой. — Ты можешь уйти, не дожидаясь нас. Она будет сопротивляться, я знаю… Но я справлюсь. — Он обвел внимательным взглядом учиненное индусами побоище. — Одной пушки оказалось достаточно, чтобы перебить хваленых ратников и уничтожить их крепость. Интересно знать, кто подал Корнуэллу мысль доставить сюда орудие?

Уж не Усвятов ли, жестоко убиенный стервец?

— Я в этом не сомневаюсь, — сухо ответил Алексей и в упор посмотрел на Константина. — И отсюда никуда не уйду.

Перестань командовать! У меня своя голова на плечах есть.

— Нет никакого смысла держать оборону скита или принимать бой за его пределами. Нас истребят, как мух, в одночасье, — сказал Константин. — Нужно разделиться, в две мишени труднее попасть, чем в одну.

— Правильно, — произнес ехидно Алексей, — но только если стрелок один, а так их не меньше двух-трех на каждого…

В этот момент Константин вскрикнул и, вскинув карабин, выстрелил. Неосмотрительно вылезший из-за камней индус мгновенно упал на землю и, перекатившись, исчез в зарослях кустарника.

— А, ч-черт! — с досадой произнес Константин и опустил ружье. — Поспешил, а ведь мог запросто снести голову этому недоноску.

В ответ раздался мощный залп, похоже, стреляли из всех винтовок. Индусы палили почем зря, и вокруг оставшихся в живых защитников крепости заплясали резвые фонтанчики пыли и мелкой каменной крошки. Выстрелы раздавались, казалось, со всех сторон. Возможно, в этом было виновато эхо, но, скорее всего, индусы сумели окружить скит и проделали это столь быстро и незаметно, что не оставили у Алексея последних сомнений: это действительно был военный отряд, испытанный и закаленный во множестве переделок.

И самое неприятное, что они не могли даже предположить, с какой стороны начнется атака. Слишком много брешей образовалось в частоколе крепости, а защитников оставалось — раз-два и обчелся!

— Ты иди первым, — предложил Алексей, — а я постараюсь тебя прикрыть.

— Давай! — крикнул Константин и бросился в сторону продолжавших пылать изб, пытаясь укрыться за стеной дыма, поднимавшегося над пожарищем. Его даже не надо было особо прикрывать. Бежал он, как опытный солдат, делая короткие броски то влево, то вправо. Пули поднимали вокруг него пыль, но ему все ж удалось благополучно добраться до одного из уцелевших домов и скрыться за его стеной.

Алексей рванулся следом, и бежал он, точно копируя Константина, поэтому ни одна из пуль его не настигла. Но когда он находился всего в десятке саженей от той избы, где прятался Константин, навстречу ему, словно из-под земли, выскочил индус. Он где-то потерял чалму и отсвечивал на солнце выбротой до зеркального блеска головой.

Казалось, он был скорее удивлен, чем напуган, хотя налетел прямо на ствол берданы. Алексей, не думая, нажал на спусковой крючок. Б-а-ам-с! Отдача у берданы была что надо. Алексея толкнуло назад, но он удержался на ногах. Зато индус отлетел в сторону, словно чья-то гигантская нога нанесла ему сильный пинок в живот. Упав на спину, он несколько раз дернулся всем телом и затих. Только широко раскинутые руки со скрюченными пальцами продолжали скрести землю. На губах выступила пена. Рядом с убитым валялся револьвер. Алексей машинально наклонился, поднял его и затолкал себе за пояс.

Он был в полнейшем смятении, и, только заслышав яростный крик Константина, со всех ног бросился к избе и, хватая широко раскрытым ртом воздух, взлетел на крыльцо и укрылся в доме.

Выглянув из окна, Алексей увидел, что Константин исчез.

Но каким-то шестым чувством он ощущал, что его товарищ не погиб и, скорее всего, занял лучшую позицию.

Он осмотрел свой боевой трофей. Конечно, не «смит-вессон», но тоже ничего! Револьвер был семизарядным, но незнакомой Алексею марки, и индус не успел выпустить из него ни одной пули. В этот момент стрельба возобновилась с еще большей силой. Казалось, что головорезы Корнуэлла лезут со всех сторон, будто вечно голодная саранча. Индус, которого застрелил Алексей, появился откуда-то сзади. Видимо, часть атакующих пыталась проникнуть в скит сквозь ворота, одна створка которых валялась на земле, сорванная взрывом.

Секунду или две он размышлял, что же делать, если нападавшие прорвутся в крепость. Но решение пришло само собой. Окно за его спиной вылетело от удара ноги в тяжелом ботинке. Алексей резко повернул голову, и это все, что он успел сделать. В оконном проеме он увидел индуса, который, щерясь от напряжения, целился в него из винтовки с примкнутым к ней штыком.

Всего мгновение Алексей стоял как парализованный. Еще не успев пошевелить рукой, чтобы поднять револьвер, он понял, что — все! Бесполезно! Враг опередит его…

Но голова индуса вдруг как-то странно мотнулась, будто его ударили прикладом в спину. Часть его челюсти словно срезало бритвой. Она исчезла. Лицо залило кровью, а ее брызги попали на Алексея. Он отшатнулся, а индус издал какой-то булькающий звук, прижал руки к лицу и упал. Алексей подумал, что это дело рук Константина, но, выглянув осторожно в окно, увидел Евпраксию. Она укрывалась за перильцами крыльца ближней к нему избы, положив на них ствол карабина. Заметив Алексея, она помахала ему рукой и даже слегка улыбнулась, чем повергла его в большее смятение, чем то, которое он испытал при появлении первого, убитого им индуса.

Но было некогда думать о причинах, заставивших Евпраксию улыбнуться. Алексей выскочил сквозь выбитый оконный проем, попутно прихватив выроненную убитым винтовку.

И на этот раз никто не попал в него, хотя стреляли по-прежнему много. Пули то и дело свистели над ухом или зарывались в песок под ногами, и со стороны казалось, что Алексей совершает какие-то дикие танцевальные па, пытаясь увернуться от звенящей, как оса, крошечной смерти.

Он стремглав промчался к избе, на крыльце которой пряталась Евпраксия, стараясь все время забирать влево, чтобы находиться под прикрытием жалких остатков частокола. И тут он увидел Родиона. Опираясь на посох, тот довольно резво спешил к дому с противоположной стороны. Левый рукав у него был оторван напрочь. Кровь заливала голую руку, но Родион словно не замечал этого. Он потерял шапку, и волосы его были непозволительно открыты миру и развевались на ветру. Глаза ратника дико сверкали, борода растрепалась и торчала воинственно вверх. Края балахона он подвернул за опояску. Из-под него виднелась короткая кольчуга и широкий нож.

Родион уже почти добрался до избы. И тут сзади него появился индус с точно такой же берданой, какую Алексей оставил в избе, но только с коротким, видимо, обрезанным стволом.

Ратник обернулся, и в этот момент враг выстрелил. Ружье издало двойное бу-ум! В грудь Родиона попали оба заряда. Не помогла и кольчуга. Ратник отлетел в сторону и повалился на землю бесформенной грудой. Он даже не успел вскрикнуть.

Алексей мгновенно, без особой надежды на успех, выстрелил в убийцу из револьвера. И со всех ног бросился к избе. Пуля просвистела над его головой в тот момент, когда он протискивался внутрь, и попала в дверной косяк. Щепка вонзилась ему в шею, и тут кто-то захлопнул за ним дверь.

Он перевел дыхание и выглянул наружу. Родиону уже ничем нельзя было помочь. Его тело время от времени вздрагивало, когда в него попадала очередная пуля. Индусы использовали труп как мишень, чтобы пристрелять подходы к избе…

Глава 34

Внезапно оружейная пальба прекратилась, и Алексей окинул взглядом избу. Белая, как мел, Евпраксия стояла на коленях у окна. В руках она держала карабин. Вполне очевидно, она видела, как погиб брат, и хотя в лице ее не было ни кровинки, а губы сжаты, взгляд мог бы резать, как алмаз, настолько он был тверд и безжалостен.

Константин занял позицию около двери. Понятно, что это он закрыл ее за Алексеем, потому что других защитников крепости в избе не наблюдалось. Заметив его взгляд, он лихо подмигнул и, подняв вверх большой палец, улыбнулся во весь рот. Но сказать ничего не успел.

— Эй вы! Слышите меня? — Резкий с хрипотцой голос, несомненно, принадлежал Корнуэллу. Алексей тут же узнал его, не зря же столько раз переводил его речи. Но каков мерзавец! Никто подумать не мог, что он настолько хорошо знает русский язык. По крайней мере акцента почти не ощущалось.

Алексей посмотрел на Константина и заметил его не менее удивленное лицо.

— Вы готовы вести переговоры? — орал Корнуэлл. Его голос был неестественно громким, вероятно, англичанин говорил в металлическую трубу.

Константин взглянул на Евпраксию. Ратница стояла у окна, пригнувшись, словно изготовившаяся к прыжку пантера, и напряженно слушала, о чем вещает из глубины леса Корнуэлл.

— Я готов заключить с вами сделку на выгодных условиях! — надрывался тем временем англичанин.

Евпраксия повернула к ним голову.

— Сделку? Он сказал сделку? — произнесла она требовательно. — Что это значит?

— Да, они готовы заключить сделку, — Константин нахмурился, — но не ту, которая нам понравится.

— Мы никого не хотим убивать, — продолжал греметь над тайгой голос чужестранца. — Мы давно могли бы перестрелять вас, но не сделаем этого, если вы примете наши условия.

Последовала долгая пауза. Евпраксия попыталась что-то сказать, но Константин жестом приказал ей замолчать.

— Что бы они ни предложили, конец будет один. Поздно или рано нас все равно убьют, как свидетелей, — сказал Алексей и крутанул барабан револьвера, проверяя, сколько патронов осталось в наличии.

— Все бесполезно, — Константин повернулся к Евпраксии:

— Открой, где тайник! Возможно, мы сумеем что-то спасти.

Евпраксия смерила его тяжелым взглядом исподлобья и, перекрестившись, отвернулась, словно и не слышала предложения Константина. Тот удрученно покачал головой и вздохнул.

В этот момент снова заговорил Корнуэлл. Голос его звучал громче. Вероятно, под прикрытием своих головорезов англичанин спустился еще ближе к крепости.

— Я полагаю, вас там осталось немного. Подумайте, возможно, совсем скоро вы будете умолять меня о переговорах, но я не дам и медной копейки за вашу жизнь, если вы снова начнете стрелять. Думайте! Я даю вам один час, чтобы вы могли обсудить между собой условия сделки. После этого их буду диктовать я и моя пушка. У нас еще достаточно снарядов, чтобы смести вас с лица земли.

— Блефует, скотина! — отозвался от двери Константин. — У них в запасе всего один снаряд, поэтому они и медлят! Сволочи!

— Скажи, что за сделку они предлагают? — уже сердито спросила Евпраксия. Она в упор смотрела на Алексея, и ему стало не по себе. Ратница по-прежнему сжимала в руках карабин, и, зная о ее талантах, можно было предполагать, что выстрелит она мгновенно, без колебаний и сомнений.

— Я не думаю, что тебе понравятся их условия, — ответил Константин спокойно, но ледяным тоном. — Евпраксия, ты — умная женщина, зачем тебе все объяснять? Нас будут сначала пытать, а после убьют. И детишки, которых ты спрятала, погибнут голодной смертью, если прежде до них не доберется Корнуэлл. Ты уверена, что они выдержат пытку и не сдадут «Одигитрию»?

— По-моему, ты хочешь ее заполучить больше, чем этот чертов агликашка. — Взгляд Евпраксии окончательно утратил дружелюбие, и она выставила карабин перед собой.

Константин поднял брови и укоризненно посмотрел на нее.

— Разве ты не знаешь меня? Разве я не способен заставить тебя говорить все, что мне нужно?

Евпраксия неожиданно покраснела и отвела взгляд. А Константин продолжал уже более мягко:

— Хорошо, я скажу тебе, но сперва убери карабин от моего виска. Положи его на пол! — Неожиданно он улыбнулся. — Давно меня не держали на мушке, как глухаря! — И подмигнул Алексею.

Мысли, которые пришли при этом Евпраксии на ум, отразились на ее лице. И были настолько ясны, будто она произнесла их вслух. Но, помедлив мгновение, она все же опустила карабин у своих ног.

Алексей тоже расслабился и прислонил бердану к стене, правда, револьвер по-прежнему сжимал в руке. Он хорошо понимал, что противостоять Корнуэллу и его головорезам или пытаться его убедить оставить скит в покое было столь же нереально и абсурдно, как пробовать с помощью шаманских заклятий остановить удар молнии.

— Не стоит облегчать задачу Корнуэллу и стрелять друг в друга! — сказал он Евпраксии.

Ратница, не поднимая головы, сжимала и разжимала кулаки.

Наконец она подняла голову. Черты ее обострились, глаза запали и казались темными пятнами на неестественно бледном лице.

— Что нужно этому грязному псу?

— Он хочет тебя! — ответил Константин. — Он хочет, чтобы ты показала ему тайник с «Одигитрией». Это единственная причина, почему эта свора здесь!

Евпраксия зашипела по-змеиному и выбросила руку с кукишем в сторону окна:

— Шиш им! Накося выкуси вместо «Одигитрии»!

Константин пристально посмотрел на нее, и она опустила голову. Тогда он перевел взгляд на Алексея и положил ему руку на плечо:

— Послушай, Алеша! Мы все скоро умрем. Под пыткой или от пули… Но я уже выбрал. Я остаюсь и буду сражаться с Корнуэллом. И сделаю все, что в моих силах, чтобы продержаться подольше.

— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Алексей. — Я никуда не уйду. Четыре руки больше двух, не правда ли? Но даже если придется драться на кулаках, то это мне не в диковинку. Драться я умею!

— Что ж, ты прав, — согласился Константин. — Ни о какой сделке не может быть и речи. Будем сражаться! — Он подошел к Евпраксии и опустился перед ней на колени. Ее глаза уже были сухими, хотя на грязных щеках виднелись дорожки от слез. — Прошу тебя, уходи к детям! Скоро индусы ворвутся сюда… — Он обнял девушку и притянул к себе.

И Евпраксия не отстранилась. Она положила ему голову на грудь.

— Мне очень жаль! — прошептала она. — Мне жаль… — Она провела ладонью по его заросшей темной щетиной щеке.

Алексей отвернулся и стал наблюдать за тем, что творилось снаружи. Индусы не подавали никаких признаков активности. А за его спиной что-то происходило. Одно то, что Евпраксия не оттолкнула Константина, сказало ему о многом. Похоже, эти двое сумеют договориться. Но вправду ли Евпраксия любит его друга или решила схитрить, использовать его к своих целях? Ведь ей не на кого сейчас надеяться, и оттолкни она Константина, на чью помощь сможет рассчитывать?

Он оглянулся, почувствовав дыхание на своей щеке. Константин подошел бесшумно и, стоя за его спиной, рассматривал, как и он, что происходит в лагере противника — Часть индусов укрылась за ближней к киту грядой, — пояснил Алексей.

— Сколько их? — спросил Константин.

Алексей пожал плечами:

— Трудно сказать. Возможно, человек семь-восемь.

— Корнуэлла и Ахмата не видно, — заметил Алексей.. — Вероятно, прячутся отдельно.

Они помолчали. Было необыкновенно тихо. Алексей не выдержал первым.

— Чертовски забавно! — Он нервничал и пытался скрыть это, но у него плохо получалось. — Если они откроют огонь с такого расстояния, нам мало не покажется. — Он обернулся и забыл, о чем еще хотел сказать. Евпраксия исчезла. Он с недоумением уставился на Константина.

Тот улыбнулся:

— Она ушла, Алеша. Послушалась и ушла. Но ей тоже придется несладко, когда эта свора проникнет в скит. Не сразу, но они найдут тайник. И она будет сражаться в одиночку. Отсюда нет выхода, разве что через позиции Корнуэлла…

Алексей не стал допытываться, каким образом Евпраксия покинула избу. Он просто опустился на пол и прислонился головой к стене. Отведенный им час постепенно истекал, и он хотел набраться сил перед решающей схваткой. Конечно, он предполагал, что в живых, помимо Евпраксии, осталось еще несколько ратников. Скорее всего, они тоже затаились в ожидании атаки, но все же им приходилось рассчитывать только на себя. Что ж, он все равно скоро умрет, но эта смерть не будет столь бессмысленной, как та, которую уготовили им ратники…

Внезапно тишину прорезал слегка надорванный голос Корнуэлла.

— Эй вы, готовы к разговору? — Он гулко рассмеялся. — Либо вы сдадите мне «Одигитрию», либо я порежу вас на шнурки!

Он успел выкрикнуть что-то еще, но Алексей не разобрал, что именно. Последние слова англичанина слились с мощным взрывом. Для пушки он был слишком сильным, казалось, разом выстрелила вся батарея. Алексей и Константин, не сговариваясь, бросились к окну. Нет, это был все-таки взрыв, поднявший вверх столб огня вместе с дымом, камнями, обломками деревьев и клочьями дерна. Стены избы зашатались, из окон вылетели стекла, открылись и захлопнулись сами собой двери. А на скит обрушилась груда каменных обломков, земли и посеченных осколками ветвей.

Уши заложило, и Алексей лишь хлопал глазами и несколько раз широко открыл и закрыл рот, прежде чем слух восстановился и он вновь обрел способность соображать.

— Что это было? — выкрикнул Константин. — Похоже, на воздух взлетел целый арсенал?

Алексей недоуменно развел руками. Случилось совершенно непонятное. От взрыва оставшегося снаряда такого мощного эффекта не было бы. Вот если бы взорвались исчезнувшие непонятным образом остальные шесть снарядов… Но ведь Константин сказал, что их украли… Неужели все-таки постарались ратники: умудрились устроить эту диверсию, незаметно подкравшись к позициям противника? Впрочем, времени на догадки у них не осталось. Голос Корнуэлла прервался вместе со взрывом. И Алексей от всей души надеялся, что англичанин и его кровожадная гвардия отправились к праотцам.

Но его надежды оказались напрасными. Прошло минут пять, и индусы опять принялись ожесточенно палить из своих винтовок, из чего Алексей сделал вывод, что Корнуэлл, очевидно, жив. Он не сомневался, что его люди тут же убрались бы прочь, если бы англичанин оказался мертв. И то, что атака возобновилась так скоро, доказывало еще раз, как велики интересы Корнуэлла. Несмотря на большие потери, а взрыв наверняка унес жизни нескольких индусов, он продолжал стремиться к заветной цели — к «Одигитрии». Вероятно, миллионер и впрямь много заплатил ему, ничем другим подобное упрямство не объяснишь.

В этот момент пуля пробила косяк, за которым сидел Алексей, и древесная труха посыпалась ему на плечо. Он моргнул. У них был небольшой выбор: дожидаться, когда пуля настигнет их в доме, или выскочить наружу, чтобы быть расстрелянными в упор на чистом воздухе. Он пригнулся и осторожно выглянул в окно.

Интересно, уцелела ли пушка? В этой мешанине камней И вывернутых с корнем деревьев вряд ли что-нибудь сохранилось. Но как удалось выжить этим чертовым обезьянам?

Некоторое время и нападавшие, и осажденные занимались тем, что изредка перестреливались. И это подтверждало догадки Алексея, что индусы понесли столь же значительные потери, как и ратники. И Корнуэллу, вполне возможно, придется проявить дьявольское упорство, чтобы заставить их пойти в атаку. Так прошло с полчаса, отмеренного треском винтовок и свистом пуль.

Правда, теперь стрельба велась не так интенсивно, как до взрыва, но все ж индусы не позволяли осажденным высунуть нос из избы. Еще одна пуля залетела в дом, и Константин выругался. Отлетевшая щепа вонзилась ему в щеку.

— Эй, — крикнул он встревоженно, — откуда стреляют?

Пуля и впрямь прошла сквозь крышу. Алексей осторожно прокрался к окну и выглянул наружу. Под шумок парочка индусов взобралась на деревья и, притаившись в гуще ветвей, вела огонь сверху.

Но это был не последний сюрприз в этот день.

— Алексей, дверь! — завопил Константин и, перекатившись, укрылся за русской печью.

Обернувшись и одновременно нажимая на спусковой крючок револьвера, Алексей успел заметить в дверях индуса. Грянули два выстрела одновременно. Индус вывалился наружу, а Константин с дымящимся еще стволом карабина грохнулся на пол рядом с Алексеем. Глаза его возбужденно блестели.

— Дверь! — рявкнул он снова, а сам присел на колено возле подоконника и выстрелил в выбитый оконный проем.

Алексей бросился к двери. Один индус тяжело бежал к ограде, второй брел, шатаясь, как пьяный, издавая громкие стоны. Но третий стоял на расстоянии вытянутой руки от крыльца и, выпучив глаза, таращился на Алексея. Даже ни разу не стрелявший человек не мог бы не попасть в него.

Вскрикнув, он резко согнулся пополам и упал.

Подняв голову, Алексей увидел Голдовского. Старец отбивался саблей от двух нападавших. Он пятился к пролому в частоколе, а сзади к нему подбирался Ахмат. Оказывается, отряд Корнуэлла понес не такие уж значительные потери, как они на то надеялись с Константином.

За спиной Алексея раздался выстрел. Один из нападавших на старца гортанно вскрикнул и упал. Мимо Алексея промчался Константин с карабином на изготовку. Поляков, подхватив валявшуюся на земле саблю, бросился в атаку. И тут что-то сильно ударило его в правое плечо, затем в бок. Он не услышал выстрелов, не почувствовал боли… Просто два удара — и все! Мир завертелся перед его глазами колесом, и Алексей повалился на землю.

К счастью, сознание если и покинуло его, то лишь на мгновение. В боку сильно саднило, словно под кожу загнали гигантскую занозу. Алексей прижал ладонь там, где болело, и когда отдернул ее, то увидел, что она запачкана в крови. В следующую секунду он понял, что лежит на земле, а перед его глазами марширует целый отряд рыжих муравьев, которые под этим углом зрения казались огромными, как слоны.

С трудом поднявшись, он сел. Какая-то мысль скреблась в самой глубине его сознания. Что-то он должен был сделать… Голова раскалывалась от боли, и несколько бессвязных мыслей порхали в ней, как воробьи над застрехой. Кажется, ему надо идти на доклад к Тартищеву, а он до сих пор не привел в порядок бумаги, не написал рапорт… Рапорт? Какой еще, к черту, рапорт? Алексей прижал ладони к глазам и вытер слезы.

Дьявол побери, отчего он плачет? Боится гнева начальства? Нет, он не слезливая институтка, чтобы рыдать по такому поводу. Алексей обхватил голову руками и глухо застонал.

Боже, как ему хочется домой. Лучше уж к Тартищеву на ковер, но домой, домой и только домой. Там ему будет опять хорошо, голова перестанет трещать, как орех под щипцами, а нянька непременно подаст ему чаю с оладьями и клубничным вареньем. Старая поставит на стол его любимую фарфоровую чашку, а потом повернется к образам…

Образа?! «Одигитрия»!

Разум вновь вернулся к нему, а голова чуть не разлетелась на части от волны нахлынувшего на него ужаса. Что с Константином? Где Евпраксия? Он посмотрел на свои покрытые грязью и кровью руки и попытался припомнить, чья это кровь?

Кажется, он убил сегодня нескольких человек — он даже не знал сколько, — так чья же это кровь?

Алексей провел тыльной стороной ладони по глазам, чтобы стереть следы своей слабости. И увидел, как из-за руин частокола выплывают, словно привидения, и медленно к нему приближаются серые фигуры с винтовками. Они, казалось, плыли в воздухе, издавая торжествующие крики и потрясая оружием. И вскоре несколько этих фигур окружили Алексея.

Господи! Неужто эта бойня никогда не закончится? Он подобрал валявшуюся рядом саблю, плотно обхватил ладонью рукоятку, а затем, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Идите сюда, ублюдки! — Ему казалось, что он кричит во все горло. На самом деле у него вырвался лишь слабый хрип. — Ну же, идите! Сюда! Попробуйте, возьмите меня!

Противник тем временем медленно сжимал кольцо, несмотря на его слабые взмахи саблей. При этом Алексея бросало из стороны в сторону. И лишь нечеловеческим усилием он продолжал удерживаться на ногах. Индусы смотрели на него настороженно и угрюмо, но без опаски. Один из них, приблизившись почти вплотную к Алексею, навел на него винтовку и лязгнул затвором. Все поплыло у Полякова перед глазами, сабля выпала из рук. Тошнота подступила к горлу, и Алексей зашатался. Но сквозь мутный, застилавший глаза туман он увидел вдруг, что кольцо врагов распалось. Индусы, издавая панические вопли, бросились врассыпную.

По склону бежали и скакали на лошадях какие-то люди.

Одни стреляли в воздух, другие размахивали вилами и топорами… И все они что-то орали, орали, орали…

Алексей покачнулся, и земля стремительно приблизилась к его глазам…

Глава 35

— Очнись! — попросил далекий, но очень знакомый голос. — Очнись, Алеша!

И следом звонкий голос плаксиво протянул:

— Дядька Лексей, не умирай!

Алексей пошевелился и ощутил тупую боль во всем теле.

Правда, голова, на удивление, совсем не болела. Только в ушах слегка звенело да немного подташнивало, но все же он чувствовал себя вполне сносно…

Знакомый голос приблизился к его уху.

— Алешка, как ты? В порядке? — И, снова отдалившись, произнес требовательно:

— Надо занести его в избу. А то лежит на сквозняке!

Алексей открыл глаза и посмотрел в небо. На нем уже выступили звезды.

— Кто здесь? — спросил он. И даже это небольшое усилие заставило его сердце забиться сильнее, чем когда-либо.

Чья-то голова появилась в поле его зрения. И сознание мгновенно вернулось к нему. Прошла тошнота, исчез звон в ушах. Как он мог валяться без движения, когда сам Иван Вавилов смотрел на него сверху вниз и улыбался во весь рот!

Живой и невредимый! Весь в грязи и копоти, с ссадиной на лбу, дорогой его товарищ, которого он уже не чаял увидеть живым.

— Ну, как, Алешка? Крепко тебя припекло? — Глаза Ивана радостно сияли. — Но ты хоть живой, а индусам — полная амба! Корнуэлла мы схватили да еще четырех негодяев. Ахмат, правда, сбежал, но его преследует наш Глухарь с хохлами.

— С какими хохлами? — удивился Алексей.

— Да тут верстах в семи у хохлов с Полтавки, деревни, что рядом со станицей, покосы расположены Вот мы Шурку и послали к ним за подмогой, когда увидели, что Корнуэлл скит осадил. Конечно, несладко вам пришлось, но что поделаешь, путь не близкий. Шурка едва лошадь не загнала. Но мужички молодцы! Сразу врубились, что к чему! Кто с кольем, кто с топором, кто с вилами… Куда там этой саранче до наших хохлов, — кивнул он куда-то в сторону.

Алексей приподнялся на локтях и с трудом, но сел без чьей-либо поддержки. Его начала бить мелкая, противная дрожь.

Тут же невесть откуда вынырнули близнецы и Соболек, который сразу лизнул его прямо в лицо. И Алексей понял, что они все это время находились рядом с Иваном. Сашка заботливо набросил ему на плечи свой чекменек, а Шурка поддержала его под спину.

Он ласково погладил девочку по руке, а она вдруг шмыгнула носом и улыбнулась ему сквозь слезы. Алексей улыбнулся ей в ответ и оглянулся по сторонам. И первым делом увидел пленных, сидящих неподалеку на земле. Корнуэлл стоял чуть в стороне, опершись на массивную трость, и с брезгливой гримасой на лице взирал на окружающих. Выглядел он так, словно его долго валяли по земле, а потом протащили по камням. Он потерял свой шлем, полотняный френч висел на нем клочьями, открывая волосатую грудь. Лицо и руки покрывали кровавые ссадины, под глазом набухал огромный синяк. Бриджи были порваны на коленях, на одной ноге не было ботинка. Вдобавок закопчен он был не меньше, чем Иван, как будто они являлись участниками одного и того же порохового заговора.

Возле пленных стояли два дюжих усатых мужика со старенькими ружьями на изготовку. А третий, невысокого роста, плотный, с розовощеким, покрытым веснушками лицом, заметив, что Алексей пришел в себя, подошел к нему и, как Вавилов, присел рядом на корточки.

Подергав себя за светлый ус, он доброжелательно улыбнулся:

— Ну, Лексей Дмитрич, теперя до ста лет жить будете, коль дважды смертушку обманули!

— Это Микола, староста Полтавки, — пояснил Вавилов, улыбаясь. — Самолично Корнуэлла с ног свалил, а после на аркане в скит притащил. Лихой мужик! — И он одобрительно хлопнул того по плечу. — Молодцы, вовремя прискакали!

— Да мы че, — осклабился Микола в ответ. — Мальчонка атаманов (Вавилов и Алексей в этот момент весело переглянулись: они-то знали, что это был за «мальчонка») прискакал весь в мыле, только и сказав, что шиликуны наших бьют! Мы сразу, кто верхами, кто на телегах, и за ним! Разбираться шибко времени не было. Раз крикнули, что наших бьют, время неча терять, спеши на подмогу!

Микола весело подмигнул близнецам, пожал руку Алексею и вновь отошел к пленным.

— А Константин где? Евпраксия? — спросил Алексей, когда не смог отыскать их взглядом среди снующих по разгромленному скиту мужиков.

— Я ж сказал, они Ахмата бросились ловить, — пояснил Иван. — Он мешок с ворованными книгами подхватил и бежать! Да Санька вовремя его заметил, — кивнул он на казачка, который на пару с сестрой перешел на крылечко единственной несгоревшей избы. Только теперь Алексей разглядел, что близнецы одеты в такую же рванину, как и сам Иван, в столь же грязную и закопченную.

— Вы что, в одном котле варились? — справился Алексей.

И вдруг догадка блеснула в его сознании. — Так взрыв это ваших рук дело?

— Взрыв? — Иван вроде как стушевался и пожал плечами. — Считай, что так, но, по правде, без нас не обошлись… — Он замялся и отвел взгляд. — Лучше не спрашивай сейчас, как это произошло. Мы ведь просто хотели отвлечь внимание Корнуэлла, а оно так рвануло, что нас самих чуть не посекло осколками. Глаша… — Он осекся и посмотрел на близнецов.

Те, вытянув головы, как журавлята, прислушивались к разговору Ивана и Алексея, но вели себя на удивление спокойно.

— Что за Глаша? — поразился Алексей.

Иван досадливо махнул рукой:

— Давай пока не будем. Вот немного придешь в себя, все подробно расскажу, слово даю!

— Откуда ты узнал, что нас с Константином схватили? — поинтересовался Алексей, оставив тему взрыва на более позднее время. По прежнему опыту он знал, если Иван сказал после, значит, после и расскажет.

— Шурка с Сашкой попеременно на дереве сидели и за скитом в подзорную трубу наблюдали. Так что, как вас с Глухарем, то бишь с Константином, сюда доставили, мы это событие в полной красе наблюдали. И когда вас на казнь вели, . тоже видели, но ничего поделать не могли. Корнуэлл к тому времени все подступы к скиту захватил.

— Нет, я не пойму, как вы все-таки устроили взрыв? — не сдержался Алексей.

— Дак все Глаша… — Сашка сорвался со своего места, Шурка и Соболек за ним. И принялись взахлеб рассказывать, перебивая друг друга. Причем Соболь тоже пытался вклиниться в их рассказ, нетерпеливо погавкивая и припадая на передние лапы.

— Глаша — она дикая, но соображает…

— ..перетащили снаряды…

— ..под носом у шиликунов…

— ..спрятали в камнях…

— ..рядом с пушкой…

— ..а после в ствол песка сыпанули…

— ..думали, вовсе стрелять не будет, а она как рванет!

— ..и снаряды тоже — ба-а-бах!

Алексей посмотрел на Ивана, тот развел руками.

— Так оно и было, эти пострелята — самое настоящая военная команда. Пока я чухался, они всю эту операцию и провернули. Боюсь, только отцовского кнута им не миновать!

— Дядька Иван, — насупился Сашка, — ты ж обещал бате ничего не сказывать. И про взрыв, и про Глашу. Она же тебя из острога вытащила!

— Ничего не пойму, — Алексей потер лоб, — выходит, ратники все же схватили тебя? Но Евпраксия сказала, что ты сам прыгнул в пропасть.

— Да не прыгал я, — с досадой произнес Иван и показал близнецам кулак, отчего они вдруг захихикали и отодвинулись от него на безопасное расстояние.

— Давай, давай, рассказывай! — Алексей толкнул товарища в бок. — Лучше сам во всем признайся, чем эти бесенята за тебя доложат.

Иван хмыкнул, что-то нечленораздельно пробормотал и, бросив весьма красноречивый взгляд в сторону веселящихся от души близнецов, начал рассказывать.

Алексей слушал его с крайним изумлением.

Воровато оглядываясь по сторонам и приглушая голос, Иван быстро поведал ему эпопею своего спасения, где главной героиней оказалась полудикая девица Глаша, дочь пропавшей из села блудни Варьки и дикаря Кзыл-оола. Алексей, забыв о ранах, слушал своего товарища, бросая косые взгляды на близнецов. По их реакции на рассказ он проверял правдивость своего приятеля. Похоже, его никто не разыгрывал.

Близнецы, забыв об угрозах и подвинувшись почти вплотную к Вавилову, слушали его с открытыми ртами. И, судя по всему, они и впрямь знали о всех этих событиях не понаслышке, потому что постоянно перебивали Ивана, уточняя те или иные детали, добавляя подробности…

— Ну вы, братцы, даете! — произнес Алексей ошеломленно, когда Иван закончил свою историю. — Кому сказать, не поверят…

— Я тебя о том и прошу, Алеша, — Иван прижал руку к груди и умоляюще посмотрел на товарища, — ни слова Маше и Тартищеву. И вообще, я тебе рассказал, ты тут же забыл.

Идет?

«Идет!» — хотел согласиться Алексей, но Сашка опередил его.

— А Глаша в дядьку Ивана втюрилась. Всего его венками обвесила, сорочку его с себя не снимает и все по голове гладит…

— Сашка, — произнес угрожающе Иван и сделал вид, что расстегивает ремень.

Казачок сиганул с места, как кузнечик, и, радостно улыбаясь, предложил с заметным ехидством в голосе:

— А то оставайся, дядька Иван, у нас. Женишься на Глаше. Батя вам избу в станице поставит.

Иван побагровел, а Шурка жалобно выкрикнула:

— Батогов на тебя нет, байстрюк. Ты бы Лексея Дмитрича пожалел! Смотри, он синий совсем.

Но посинел Алексей скорее от того, что едва сдерживал себя, чтобы не рассмеяться. Просто он вдруг очень ярко представил Ивана с венком на голове, а рядом с ним рыжую Глашу этак на пару голов выше его приятеля, с физиономией не меньше тазика для варенья (он хорошо помнил рассказ Ивана на сеновале) и в подвенечном платье. Но после слов Шурки не выдержал и расхохотался. Иван с недоумением посмотрел на него. Обида исказила его лицо. Он быстро глянул на близнецов, потом на Алексея и вдруг тоже принялся хохотать, вытирая слезящиеся от смеха глаза.

Они смеялись долго, обняв друг друга за плечи. И каждый испытывал огромное облегчение, что все они живы, а страшное испытание почти благополучно закончилось.

Алексей вновь огляделся по сторонам. Смеркалось. Избы догорели и сейчас исходили слабым дымком, а по углям сновали сизоватые огоньки. Трупы убитых кто-то, вероятно хохлы, успел убрать. И лишь воронки от снарядов, развороченные частокол и ворота, да запахи гари и пороха напоминали о схватке, которая происходила здесь несколько часов назад.

Связанных Корнуэлла и индусов уже посадили на телеги.

Микола Перетятько снова подошел к ним.

— Ну что, Иван Лександрыч, мы поехали! Доставим всех, как велели, в станичное правление. — Он посмотрел на Алексея:

— А вы как же? Может, с нами?

— Нет, я остаюсь, — ответил тот. — Надо кое с чем разобраться.

Он пошевелил правым плечом, затем провел ладонью по боку. Его охватывала аккуратная повязка. Но, главное, Алексей почти не чувствовал боли.

— Откуда это? Ты меня перевязал? — спросил он Вавилова.

— Нет, сама Евпраксия для тебя постаралась, — охотно пояснил Иван. — У них тут, в пещерах, источник целебный, аршан, имеется. Говорит, раны вмиг затягивает. Оттого и мальчонку быстро на ноги поставили. Старцу плечо саблей чуть напрочь не снесли, а он уже в себе, даже разговаривает. На ноги пока не поднимается, но на мои вопросы дал полный расклад.

— Он признался, что ратники казнили именно Усвятова?

— Его, родимого, — вздохнул Иван. — Но самое интересное, Алеша, что они не только за воровство его казнили. Оказывается, он тоже был из ратников. Из тех самых книжников, которых они в университетах учат. Но мирское, как сказал старец, победило его. Дьявол оказался сильнее. А так как Усвятов был посвящен во многие делишки ратников, то, конечно, зачастую быстрее их узнавал о древних святынях, которые каким-то образом попадали в частные коллекции. Ратники ведь не слишком церемонились. Какие-то древности они выкупали, какие-то просто воровали, если владелец не желал добровольно с ними расставаться. И об «Одигитрии» именно Усвятов миллионеру сообщил, то есть, по сути дела, выдал главную их тайну. И Корнуэлла нанять тоже он порекомендовал американцу. С агликашкой у него давние преступные связи. А Голдовскому пришлось изрядно за ним поохотиться, потому что Усвятова уже подозревали в измене, да еще эта история с похищенными книгами, которые оказались затем у Чурбанова. Так что Усвятов дважды финажки сорвал: и с Чурбанова, и с Корнуэлла… Гибель раскольниц, бесспорно, тоже на его совести… Словом, собаке собачья смерть… Правда, тех, кто казнил его, уже нет в живых. Полегли, спасая скит и «Одигитрию».

— Выходит, Ольховскому полный облом с этим делом? — спросил Алексей.

— Ну, как сказать? — Иван внимательно посмотрел на него. — Если по закону, то мы немедленно должны арестовать старца и Евпраксию. Сопротивление властям, хранение еретических книг, соучастие в убийстве Усвятова, да и покушение на жизнь двух полицейских чинов — это тебе не комар чихнул. А если добавить еще побег из-под стражи да прочие грешки по ведомству Константина, то наскребла себе девка грехов на вечную каторгу да свинцовые рудники.

— Если по закону, — перебил Алексей Ивана. — А если по совести?

— Дело в том, Алеша, — сказал Иван устало, — мы даже в отпуске прежде всего слуги закона, и совесть здесь ни при чем. Если всегда по совести поступать, порядка в государстве не будет.

— А по справедливости? — упорствовал Алексей. — Закон должен быть синонимом справедливости.

— Ты мне всякой чепухой мозги не забивай! — рассердился Иван. — Если по справедливости, то я должен сейчас сидеть на берегу реки, плевать в небо и ждать, когда таймень клюнет. Я что, не заслужил этот отпуск? И ты его заслужил, а вместо того, чтобы новых сил набираться, сидишь сейчас с разодранным боком и радуешься, что жив остался. Если так рассуждать, то мы и Корнуэлла должны отпустить. Он ведь тоже пострадал, и индусы его косоротые полегли здесь не за понюшку табаку. И ратники…

— Ратники за святое дело полегли, — неожиданно вмешался в разговор Сашка. — Им дорога в рай уготована.

Иван уставился на него.

— Ну вот, еще один батюшка объявился проповедь мне читать! А ну-ка, марш отсюда! — прикрикнул он на близнецов. — Нам с Алексеем Дмитричем серьезные вопросы обсудить надо.

На этот раз близнецы послушались его беспрекословно.

Но не успел Иван рта раскрыть, как они сорвались с места с громкими воплями:

— Едут! Едут!

Несколько всадников, спускавшиеся по склону вниз к скиту, были едва видны в темноте, но близнецы заметили их первыми и первыми же бросились навстречу.

Это и вправду были Евпраксия и Константин в компании трех дюжих полтавчан. Всадники вымокли насквозь, но лица их были довольны, а у Евпраксии и Константина — откровенно счастливы. Они спешились у крыльца.

— Как? Догнали Ахмата? — спросил нетерпеливо Алексей, хотя уже заметил притороченный к седлу Константина небольшой брезентовый тючок.

— Догнали, — ответил, улыбаясь, тот и, отвязав тючок, положил его на крыльцо. Под ним тотчас скопилась лужица воды.

— Промок? — справился озабоченно Иван.

— Не думаю, — ответил Константин. Он стянул брезент, и взорам собравшихся предстали четыре увесистых фолианта. Каждый был завернут сначала в парусину, а затем — в оленью кожу. — Нет, не промокли, — сообщил он радостно и с торжеством посмотрел на Алексея и Ивана. — Все в целости и сохранности. И Соборное уложение, и Виленская псалтырь, и Сборник рукописных текстов, и, самое главное, «Житие» не пострадали. — И он с нежностью, словно любимую женщину, погладил толстую рукописную книгу, чья деревянная, обтянутая кожей обложка была щедро украшена растительным орнаментом и бронзовыми застежками. — Что ж, вернем их теперь истинным хозяевам или как?

Алексей наблюдал за Иваном. Насупившись, Вавилов смотрел на древние книги, и все его мысли ясно читались на изрядно озабоченном лице. Чувство служебного долга очень сильно сопротивлялось тому состоянию души, которое принято называть муками совести. И кажется, последнее оказалось сильнее. Иван перевел дыхание, смерил мрачным взглядом всех поочередно, махнул рукой и отвернулся.

— А, ваша взяла! Ведь они в конце концов могли сгинуть в тайге или утонуть в реке.

— И то правда, — оживился Константин и весело подмигнул Алексею, — они чуть было следом за Ахматом не нырнули в порог. Еле успели подхватить, а он, болезный, как ушел в стремнину, так и не вынырнул… — Он покосился на Евпраксию, и Алексей понял, кто на самом деле помог «уйти в стремнину» чернобородому громиле Корнуэлла. Но вдаваться в подробности не стал…

Подхватив спасенные сокровища, Евпраксия и Константин скрылись в избе, где лежал раненый старец. Вместо них на крыльце появился мальчик. Тот самый, с рукой, уложенной в лубок.

— Здравствуй, — сказал ему Алексей и поинтересовался:

— Это ты, что ли, сиганул с моста?

— Я, — просто ответил юный ратник. — Бо тайны сии не велено знать никому.

— И ты не испугался?

Мальчик не ответил, лишь легкая усмешка искривила краешки его губ.

— Не больно? — кивнул Алексей на его руку.

— Нет, — ответил мальчик, — то Евпраксия ее живой водой лечила и грязь прикладывала. Тебе разве больно? — спросил он, в свою очередь, Алексея. — Она тебе тоже грязи прикладывала.

Алексей покосился на свою повязку. И правда, он почти забыл о своих ранах. Или они были не слишком серьезными, или Евпраксия и впрямь залечила их одними ей ведомыми снадобьями. Он поднял руку, чтобы погладить мальчика по голове, но тот извернулся и сердито сверкнул глазами.

— Не трожь, никонианин! Бо помыслы твои глумливы, а речи твои слащавы, но лживы… — Он повернулся и, гордо вздернув голову, направился снова в избу.

— Ладно тебе, — сказал Иван, заметив огорчение товарища. — Эта порода не приручается. И терпят они нас, покуда мы им нужны…

Он не договорил, потому что на пороге избы вновь показались Константин и Евпраксия. Они переоделись в сухое.

И теперь на Константине был точно такой же черный балахон с красной окантовкой по капюшону, который носили все ратники, в том числе и сердитый юный отрок со сломанной рукой.

Но не это изумило Алексея. К своему величайшему удивлению, он заметил на указательном пальце левой руки своего нового приятеля точно такое же кольцо, которое носила Евпраксия.

— Так ты тоже один из них? — спросил он потрясение.

— Нет, — ответил Константин и улыбнулся. — Но старец внял моим просьбам и благословил меня. Теперь я с ними.

Теперь я с Евпраксией. — Он поднял руку. — Это кольцо Родиона. Старец сам надел его мне на палец.

— Но как же… — опешил Алексей. — Разве тебя не будут искать? Как же твоя служба?

— Для всех: и для родных и для начальства — я сгинул с тех самых пор, как бросился на поиски Евпраксии. Никто не будет меня искать… — Константин требовательно посмотрел на Ивана. — Надеюсь, встреча со мной не станет темой вашего рапорта начальству?

— Да бог с тобой! — Вавилов досадливо махнул рукой. — Ты сам все давно решил. Но позволь надеяться, что вы исчезнете из этих мест.

— Завтра же, — кивнул головой Константин. — Не беспокойся, Иван Александрович, больше вы нас никогда не увидите и не услышите.

— Твоими бы устами… — вздохнул Иван и повернулся к близнецам:

— А ну, братцы, пошли ночевать. Завтра рано вставать.

Ночь прошла на удивление быстро, хотя Алексей почти не спал. Рана в боку саднила и мешала принять более удобное положение. К тому же Иван громко храпел, а близнецы лягались во сне, как молодые жеребята. Соболь лежал в ногах, но от него невыносимо несло псиной. Поэтому Алексей с большим облегчением воспринял наступление рассвета. Было прохладно. Траву затянуло росой, и пока он спустился от блиндажа к скиту, основательно промочил ноги. Соболь бежал за ним следом и то и дело принимался отряхиваться, отчего во все стороны летели ледяные брызги.

Но обитатели разрушенной крепости ратников, кажется, в эту ночь не ложились совсем. Маленький караван из десятка лошадей, завьюченный точно такими же тюками, как и тот, который Константин вытащил из воды, готовился выйти в путь. Их осталось совсем немного в живых — защитников древних святынь. Кроме старца, Евпраксии и Константина да двух мальчиков, лошадей удерживали в поводу три мрачных бородатых верзилы в бахотне. Все они были ранены: один хромал, у другого висела на перевязи рука, у третьего белела на голове повязка. Старец уже сидел в седле, хотя был чрезвычайно бледен, и Евпраксия, стоя рядом с ним, поддерживала его за здоровую руку.

Алексей подошел к ним.

На него смотрели молча, даже Константин, который уже ничем, казалось, не отличался от своих новых товарищей.

— Уходите? — спросил Алексей.

— Уходим, — ответил старец и перекрестился. — Путеводная звезда покажет нам путь за перевалы, где не достать нас супостату.

— Но вы же не сможете уходить бесконечно, когда-нибудь вас все равно настигнут.

— Что ж, на то воля божья, — вздохнул старец. — У Анчихриста силы немереные. А у нас против его козней и оружия лишь слово божье да наши святыни. Но потому мы не погибли и святыни уберегли, что бог нас не оставил. — Он взмахнул рукой, приказывая каравану трогаться с места.

И тогда Алексей взмолился:

— Иннокентий Владимирович, старец Василий! «Одигитрия»… Позволь хотя бы краем глаза…

Старец внимательно посмотрел на него, а потом молча кивнул Евпраксии. Та выступила вперед, затем распахнула балахон, под которым оказались короткие доспехи, и сняла с груди что-то плоское, аккуратно завернутое в парусину.

На первый взгляд это была простая доска, изрядно причем закопченная, но когда Алексей взглянул на нее, то его сердце на миг остановилось, а потом забилось сильно-сильно, где-то в самом горле. Неописуемой красоты глаза смотрели и словно вынимали из него душу. Тонкий лик, скорбное лицо и умные глаза младенца, который уже знает свою судьбу… Распни его, распни!..

Алексей судорожно вздохнул и невольно отшатнулся. Из краешка глаза Богородицы скатилась вдруг одна прозрачная капелька, за ней — другая!

— Господи! — прошептал он и поднял потрясенный взгляд на Евпраксию. — Что это?

— Плачет Богородица, скорбит по всем невинно убиенным. — Ратница обмакнула палец с кольцом в дрожащую капельку и прикоснулась ко лбу Алексея. — Жить тебе долго, никонианин, бо не продал ты душу диаволу…

Евпраксия быстро поклонилась ему в пояс и, столь же быстро завернув «Одигитрию» в полотно, снова спрятала ее на груди.

— Прощай, — Константин кивнул ему. — Вспоминай меня иногда. И ее тоже. — Он посмотрел на Евпраксию. — Надеюсь заслужить ее прощение. — Он склонился к Алек сею, потрепал Соболька за лохматый загривок и усмехнулся:

— Иначе, как тогда пополнять ряды ратников?

Алексей стоял и смотрел, как исчезает маленький караван в тайге. Огромный красный диск солнца поднимался над горами. Начинался новый день…

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, САМАЯ КОРОТКАЯ

Прошло три дня. В доме атамана только что закончился прощальный пир. Гости разошлись, а сам Никита Матвеевич стоял на крыльце и в который раз за этот день хлопал полтавского старосту по плечу и добродушно вещал:

— Ну что, Микола, бугор этот треклятый теперя за вами.

Чему бывать, того не миновать. Не мытьем, так катаньем взяли меня. Но что поделать, если б не твои хохлы, не сносить бы мне головушки, не видать бы мне дорогих гостей живыми…

Алексей посмотрел на Ивана. Вавилов сидел за столом в опустевшей горнице и катал пальцем по скатерти колобок из хлебных крошек.

— Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил? — подсел к нему Алексей. — Не расстраивайся, не все еще таймени в здешних речках пойманы.

— Ну уж нет, — Иван с досадой посмотрел на него. — Не надо мне больше никаких тайменей! Лучше пусть Тартищев каждый день в хвост и в гриву гоняет, чем такой отпуск. — Он бросил тоскливый взгляд в окно. — Одно мне не дает покоя. Под каким соусом мы Корнуэлла представим? Ведь рапорт все равно придется писать, а врать я не умею. И тогда вылетим мы с тобой к чертовой матери из полиции даже без выходного пособия.

Он налил себе из графина полстакана водки и залпом выпил. Затем приложился носом к рукаву и крякнул.

— Да бог с тобой, Иван! — Алексей положил ему руку на плечо. — Сколько раз мы за эти дни про законы забывали?

Не счесть! Так давай еще разок забудем! На кой ляд нам это чудило и его мордовороты? Пусть катятся к такой-то матушке. Нет англичанина, значит, и вопросов нет.

— Ишь, как у тебя все складно получается, — покачал головой Иван. — А если Тартищев прознает?

— Да как он прознает? Корнуэлл, что ли, побежит ему докладывать или Шаньшин?

— И то правда! Шаньшин не побежит… — вздохнул Иван и вдруг лихо приказал возникшему на пороге атаману:

— Вели-ка, Никита Матвеевич, снять с этих шиликунов цепи, да гони их к чертовой матери! Пусть убираются восвояси, пока я добрый. Но только сегодня, чтобы не встречаться с ними на пароходе.

Атаман радостно засуетился и выскочил вон. А Иван и Алексей одновременно посмотрели в окно. Оно выходило на восток. И где-то там, сквозь непроходимые горы и глухие таежные дебри, двигался маленький караван, уносивший все дальше и дальше от станицы древние православные святыни.

— Ну вот и все! Кончился наш отпуск! — Иван потянулся и неожиданно рассмеялся. — Славно отдохнули! Едва головы не лишились!

Сыщики не ведали, что за дальними дворами станицы, в глухом распадке Сашка и Шурка сидели рядом с Глашей и пытались ее успокоить. Глаша рыдала. Ведь она была почти настоящей женщиной. И понимала, что маленький человек, чью рубашку она обильно орошала слезами, скоро исчезнет из станицы навсегда. Шурка заплетала ее космы в косицы, а Сашка гладил ее по огромной руке и ласково приговаривал:

— Не реви, Глаша! Что, мы тебе другого жениха не найдем! Непременно найдем!..

Примечания

1

Айдар — круглая казачья стрижка.

2

Огудала — обманщик, плут (диалект.).

3

Вачуга — стойбище.

4

Аргишит — то есть водит оленьи обозы.

5

Карым — ребенок от русского и тунгуски.

6

Прочь! Убирайтесь прочь! (англ.).

7

Спичук — самец осетра (диалект.).

8

Мокрец — мельчайшее ядовитое насекомое, которое не жалит, а прямо-таки выгрызает кусочек кожи.

9

Паут — сибирское название овода.

10

Белки — горные вершины, на которых снег лежит даже летом.

11

Курумы — россыпи огромных камней.

12

Белогорский чай, багульник — сибирское название вечно зеленого рододендрона душистого.

13

Махрятник — пренебрежительная кличка торговцев мелочным товаром.

14

Бус — мельчайшая водяная пыль.

15

Релка — сухой гребень, прогалина, лужок среди кустарника (сибирск.).

16

Исполу — то есть отдавали за вычетом посева половину урожая.

17

Баглай — дармоед (диалект.).

18

Хитина — беда (казачье).

19

Батыев путь, то есть Млечный Путь (казачье).

20

Сокжой — дикий северный олень.

21

Брашна — пища (старообряд.).

22

Харатье — пергамент, бумага, на которой писались старинные книги и документы.

23

Корчемная стража — таможня.

24

Кубелек — женский казачий костюм в талию с прямыми узкими рукавами.

25

Сакма — след в траве (татарск.).

26

Вентерь — рыбацкая снасть-кошель на обручах. Здесь: особый казачий прием, когда с помощью хитроумных маневров, в частности, мнимого отступления, зажимают противника с двух, а то и с трех сторон и выводят на засаду.

27

Егорлык — река, приток Кубани.

28

Алым — простофиля, простак (сибирск.).

29

Шиликуны — черти, бесы, ряженые (сибирск.).

30

Тафалары — малая сибирская народность.

31

Русская полиция! Добро пожаловать! (англ.).

32

Дословно: отец-лошадь (англ.).

33

Акосная — неуязвимая (старин, ).

34

Байдан — длинная кольчуга.

35

Плакат — паспорт (жаргон.)

36

Так в Сибири в шутку называют чирей.

37

Чернец — монах.

38

После Раскола в никонианских книгах имя Христа стало писаться «Иисус» вместо прежнего «Исус».

39

«Одигитрия» — «Путеводительница», представляет собой образ Богоматери с младенцем в круге — символе славы и с двумя коленопреклоненными ангелами по сторонам.

40

Апайка — казачья плетка.

41

Обряд пострижения в монахи включает в себя крестообразное выстрижение волос на голове, означающие «отпадение помыслов, влекущих к миру».

42

Особый орнаментальный почерк. Рисунок и пропорции вязи со временем менялись, поэтому давно уже разработаны принципы датировки древних книг по вязи.

43

В старину, когда не знали нот, с помощью крюкового письма записывались псалмы и духовные гимны.

44

Во время оно, то есть очень давно.

45

Еще один синоним господа.

Content

Ирина Мельникова
Сибирская амазонка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, САМАЯ КОРОТКАЯ

Примечания