Джон Д. Макдональд

Конец тьмы (Капкан на «Волчью стаю»)

Дорогой Эд!

Наконец-то кончились горячие деньки – мы выдали знаменитой четверке билет на тот свет, причем с «высочайшей эффективностью», как выразился наш разлюбезный шеф Шайрес Вислый Зад. Честное слово, ты бы лопнул со смеху, если бы понаблюдал за Шайресом, как он из кожи лез, готовя представление.

Надо сказать, все прошло прекрасно: четверых в один день, тогда как раньше больше трех не доводилось. К тому же среди них оказалась и женщина... Кстати, она всего лишь третья баба, казненная в нашем штате. Я и не знал.

Вислый Зад не сомневался, что тюряга будет переполнена зрителями, и довел всех до безумия. Я сбился со счета, проделывая эту процедуру с чертовым манекеном. Кристи Стэйплс, как обычно, находился у рубильника. Бонго и я занимались электродами, кожаными браслетами и капюшоном. При тележке были Кристи и Бруэр. Доктором шефу пришлось назначить старика Митча, потому что сам он отказался тратить время на такую чепуху. Марано и Сид были конвоирами. Когда они по команде «вводили» манекен, то ухмылялись, как идиоты, а Шайрес орал: «Ребята, серьезнее!» Марано и Сид усаживали чучело на трон, а мы с Бонго прилаживали электроды и надевали на него браслеты. Шайрес начинал отсчет по секундомеру, а Стэйплс делал вид, что пускает ток. Потом появлялся Митч, прикладывал к манекену стетоскоп и объявлял его мертвым. Кристи и Бруэр вкатывали тележку, мы снимали браслеты и прочую дрянь. На четыре раза нас еще хватило. А потом Шайресу пришлось всех подгонять, чтобы начать игру по новой. Эдди, дружище, провалиться мне на месте, впечатление было такое, будто Шайрес готовился к собственной свадьбе.

Должен заметить, что зрителей и в самом деле набралось за стеклянной перегородкой много, как сельди в бочке. Пожалуй, казнь – зрелище более увлекательное, чем, например, автогонки. Тут уж точно знаешь, что каждый получит свое. Конечно же, были здесь официальные свидетели, специально назначенные, которые считали минуты в ожидании, когда все это кончится. Ну и репортеры. Те, кто наблюдал казнь не в первый раз, заметно выделялись. Они не старались шутить и выглядеть равнодушными. Вид у них был довольно кислый.

Шайрес боялся, что женщину не успеют привезти вовремя, но все обошлось. Ее ввели через те маленькие задние двери нашего Дома смерти, которые предназначены для выноса трупов. По-моему, в толпе за перегородкой обсуждали достоинства этой сексуальной дамочки по фотографиям в газетах. Но, увидев наяву, все были чертовски разочарованы. Бабенка поправилась фунтов на двадцать, заплела волосы в косы и стала похожей на святошу. Она вошла, глядя под ноги, сразу за священником, ровным шагом, со сложенными перед собой руками. Губы ее что-то шептали. На ней было белое платье, похожее, клянусь, на платье для конфирмации, только попроще. Она даже не взглянула на трон, пока не взошла на ступеньку, и все время внимательно слушала священника. Перед тем как мы застегнули браслеты, она перекрестилась и стала читать молитву. Волосы у нее на затылке были чисто выбриты, поэтому электроды легли плотно. За секунду до того, как на нее надели капюшон, она, похоже, заметила зрителей за перегородкой и тихо сказала несколько слов. Мы с Бонго слышали их. Эдди, дружище, я не могу привести эти слова в письме, отправленном по американской почте.

Должен тебе сказать, с ней все прошло хорошо. Первого трупа было достаточно, чтобы публика утратила бравый вид. Когда женщину увозили на тележке, я посмотрел наверх. Некоторые уже достали бутылки, а кое-кто изготовился рвануть отсюда поскорее.

Следующим был Голден, тот самый костлявый парень, который так забавно говорил и причинил тебе тогда столько хлопот. У этого типа забрали очки, и он смотрел перед собой пустым дурацким взглядом. Он еле передвигал ноги, поэтому Марано и Сиду пришлось буквально волочь его костлявое тело. Еще до того, как его ввели в зал, он обмочился. Когда же этот соколик оказался перед троном, то сперва остановился как вкопанный, а потом пустил в ход руки. Поднялся такой шум, какого я еще не слышал. В его мощном лексиконе не осталось ни одного нормального английского слова. Вены на шее вздулись, и он только клекотал: «Го, го, го, го!», уставившись на трон. Марано и Сид подтащили его к ступенькам, приподняли, усадили и держали, пока мы не закрепили первые браслеты. Он все еще пытался брыкаться, но сил у него осталось немного. Пока надевали капюшон, он продолжал орать: «Го, го!» Этот номер программы тоже прошел хорошо, и ряды зрителей за перегородкой поредели так, что там стало совсем просторно.

Следующим был огромный парень, настоящий зверь. Сначала он вел себя неплохо. С идиотской улыбкой этот кабан шел в каком угодно направлении, но только не в сторону трона. Когда к нему применили силу, он, однако, не сопротивлялся. Шайрес заставил Дока вколоть ему такую дозу, которая оглушила бы и лошадь. Так что он едва ли соображал, где находится, и вообще вел себя как боксер, получивший сильный удар.

Мне показалось странным, что все идет так гладко, и не напрасно. Один электрод оказался плохо закреплен. Ты ведь догадываешься, чем это могло кончиться? Представь себе, что за сила была у парня, если он разорвал браслет на правой руке, как мокрую тряпку. Раньше такое считалось вообще невозможным. Доктор дал нам время поставить на место электродные пластины. Но мы не знали, как быть с его незакрепленной рукой. Представь себе, только с третьей попытки Стэйплс прикончил его. Знаешь, после этого парня у меня на душе полегчало.

Чтобы найти браслет для правой руки, пришлось сделать маленький перерыв. Только через пятнадцать минут из магазина принесли толстые брезентовые ремни. Представляю, каково было Стассену ждать. Я бы сказал, он вел себя хорошо, как и женщина, а Бонго считает, что даже гораздо лучше. Смертельно бледный, со слегка приоткрытым ртом, он шагал так быстро, что конвоиры едва поспевали за ним. Стассен вскочил на подставку и помедлил самую малость, так что его замешательство едва можно было заметить. Потом сел и положил руки на место. Увидев немногих оставшихся зрителей, он покраснел и крепко зажмурился. А когда Бонго надел на него капюшон, парень сказал: «Благодарю». Вот смех! Бонго дернулся и сказал: «Пожалуйста».

Мне кажется, тебе будут интересны такие подробности, дружище, потому что ты сам долго пребывал, в этом балагане. Как ты догадываешься, сейчас, когда я пишу письмо, дом пуст. Мэйбл, по обыкновению, переехала на время к сестре. Она, разумеется, не возражает против дополнительных заработков, получаемых мною за столь гнусные мероприятия. Видит Бог, у нас есть куда их истратить. Однако после казней она не может со мной жить, словно я заболеваю какой-то нехорошей болезнью. И это меня бесит.

Вот и все новости. Я рад, что эту четверку не растянули, скажем, на две недели. Едва ли мужчина может столько времени жить без секса. Ха, ха! Судя по всему, теперь до июля у нас не будет казней. У одного уже есть две отсрочки, и его адвокаты сражаются еще за одну. Может жить спокойно аж до осени. Слава Богу! Такое ощущение, что эта четверка высосала все мои силы.

Эдди, дружище, когда будет время, напиши, как ты чувствуешь себя в отставке. И не забудь о пари. Ты болеешь за «Янки», а у меня есть для тебя новости. Они и в этом году не собираются стать чемпионами.

Твой друг Вилли.

Глава 1

Неудивительно, что записи адвоката Райкера Димса Оуэна по поводу Дела «Волчьей стаи» были бережно сохранены его помощницей Лией Слэйтер – ведь она боготворила мистера Оуэна.

Хотя Райкер Димс Оуэн имел дурную привычку излагать свои мысли чрезвычайно витиевато, дабы «прояснить собственные взгляды», данный опус вызывает несомненный интерес.

Это было первое и, видимо, последнее дело, которое он вел под неусыпным оком общественности, которая, как известно, видит мир сквозь сильно искажающие линзы. Скорее всего выиграть дело не смог бы никто – ведь «выиграть» здесь означало добиться любого приговора взамен смертной казни.

На счету сорокалетнего Райкера Оуэна числилось немало успешных процессов. И когда решено было судить четверку в Монро, одном из тихих и безмятежных городков, отчаявшиеся родители Кирби Стассена – единственного подзащитного, чья семья имела достаточные средства, – наняли именно Райкера Димса Оуэна. Они надеялись, что он спасет от смерти их единственного сына, единственного ребенка, единственного цыпленка, единственное оправдание прожитой жизни.

Кроме внушающего надежду списка выигранных дел, Оуэн обладал способностью вызывать к себе уважение. Поэтому страх родителей за сына до некоторой степени поуменьшился. Они, конечно же, понимали, что наняли не волшебника и не героя, но образ Оуэна отождествлялся у них с наивными представлениями об адвокатах, навеянными биографиями Фаллона, Роджерса, Дэрроу и других великих представителей этой профессии.

В первые дни долгого судебного процесса многим репортерам казалось, что они присутствуют при рождении легенды. Очевидно, так думал и сам Оуэн. Но мало-помалу иллюзии репортеров улетучились. То, что они приняли за блеск ума, оказалось набором заранее отрепетированных приемов, а бьющая в глаза непосредственность и яркая индивидуальность – нарочитой эксцентричностью. К концу процесса Оуэн потерпел полный провал – его выставили бестолковым и претенциозным позером, скучным карликом-фокусником, который с напыщенным видом вытаскивает из старомодной шляпы дохлых кроликов.

И все же нельзя утверждать, будто он проиграл дело, поскольку невозможно доказать, можно ли было его выиграть вообще. Но тем не менее записки Оуэна о сенсационном деле «Штат против Наннет Козловой, Кирби Стассена, Роберта Эрнандеса и Сэнди Голдена по обвинению в злостном и преднамеренном убийстве» очень интересны. По крайней мере будущему адвокату наверняка полезно будет ознакомиться с точным отчетом о процессе. А те, кого особенно интересуют зигзаги человеческих отношений, обнаружат в записях Оуэна плод размышлений довольно практического ума о четырех молодых людях, которых адвокат так старательно защищал.

Оуэн диктовал мисс Лии Слэйтер, своей новой помощнице. Она же записала многие устные беседы между адвокатом и его подопечными и исполняла обязанности секретаря зашиты на процессе.

Внимательный читатель обратит внимание на некоторые отступления от норм сухого юридического языка. Причину этого следует искать не только во внешней привлекательности мисс Слэйтер и ее увлечении драматическими сенсациями, но и в Мириам, жене Оуэна, с которой он прожил двадцать лет. Ведь каждый мужчина должен иметь возможность продемонстрировать перед кем-нибудь свою значимость. И еще в некоторой словесной неумеренности записей виновато, наверное, его подспудное желание опубликовать со временем мемуары.

Отношение мисс Слэйтер к своему шефу не изменилось после всеобщего разочарования в талантах защиты. Оуэн остался для нее яркой звездой. Когда адвокат попытался выжать слезу у каменных присяжных заседателей, затуманились глаза Лии. Когда же вынесли приговор, ее карие глаза округлились, а пальцы непроизвольно сломали желтый карандаш.

О том, какова была реакция Райкера Димса Оуэна на поражение, можно только догадываться. Он не оставил никакого резюме в своих записях. Вполне вероятно предположение, что он знал, каким будет приговор, чувствовал свой проигрыш и в поспешности заседания жюри нашел лишнее тому подтверждение. Присяжные совещались всего пятьдесят минут, а это обычно бывает, когда выносят приговор по поводу предумышленного убийства без права на апелляцию.

Невозможно точно определить эмоциональное состояние мисс Слэйтер, когда ее герой потерпел поражение. Пожалуй, есть основания предполагать, что она обладала известными способностями облегчать страдания ближних. Ее обаяние, правда, подпорченное излишним подобострастием, могло бы вернуть веру в себя кому угодно, но только не такому опустошенному человеку, каким оказался после суда Райкер Оуэн. Образно выражаясь, он свалился с карусели и угодил головой прямо в медный столб. Начало записям положили первые встречи с родителями Кирби Стассена.

Глава 2

Я так и не смог найти общий язык с родителями Кирби. Причины вполне понятны. Я не раз сталкивался с этим. Кстати, каждый человек, работающий с правонарушителями, знаком с таким явлением. Как правило, родители не желают верить, что их дети – преступники. Всю свою жизнь они знали о существовании пропасти, отделяющей солидное большинство уважающих закон людей от больного, дикого и опасного меньшинства, именуемого преступным миром. Однако они не могут поверить, что их ребенок, их благопристойный наследник, оказался на той стороне пропасти. Они считают, что преодолеть подобное препятствие ему не по силам, следовательно, общество ошибочно обвиняет их дитя. Речь идет всего лишь о ребяческой проделке, неправильно истолкованной. Одно из двух: либо их отпрыска оклеветали, либо он попал под временное влияние дурной компании.

Родительская близорукость приводит к неспособности понять, как легко преодолевается эта пропасть. Пожалуй, в зрелом возрасте, когда привычные правила морали завладевают им, труднее совершить подобный «прыжок». Но в юности, в традиционные годы бунтарства, пропасть кажется почти неуловимой чертой в пыли. Для молодости она – пустяк, а для остального общества означает границу между жизнью и смертью.

Родители всей душой верят, что недоразумение можно как-то уладить соответствующими извинениями, и они заберут сына с собой домой, где он сможет спать в своей детской кроватке, хорошо питаться и забыть весь этот кошмар.

Вальтеру Стассену, грузному напористому мужчине, привыкшему всегда владеть ситуацией, кажется, лет сорок восемь. За четверть века он создал процветающую, четко функционирующую империю по производству грузовиков. Стассен-старший жил бережливо, много работал. Думаю, он не обладает ни осторожностью, ни догадливостью. Сейчас, возможно впервые в жизни, Вальтер Стассен оказался в ситуации, которую он не может контролировать. По-прежнему разговаривает властным тоном, правда, уже не столь уверенно, как раньше.

Эрнестина, мать Кирби Стассена, годом или двумя моложе, с фигурой, подточенной многочисленными диетами, обладает тривиальным умом завсегдатая клуба. Нервная женщина, вероятно, вследствие наступления климакса. Подозреваю, что она находится на грани хронического алкоголизма. Во время наших двух утренних встреч Эрнестина была явно под хмельком. Если так оно и есть, то предстоящий процесс толкнет ее за роковую грань.

Я не заметил теплоты в отношениях мужа и жены. Казалось, они меряют все в своей жизни величиной дохода. Очень вероятно, что родники их чувственности погребены пол густой тиной супружеских измен. Вальтер и Эрнестина, похоже, продолжают считать Кирби своей собственностью, атрибутом общественного положения. Им приятно иметь сильного, статного сына-атлета, умного и благополучного. Родителей забавляли его проделки, и они не раз вытаскивали его из затруднительных положений, в которые он попадал. Похождения отпрыска давали им пишу для разговоров за коктейлями и свидетельствовали о независимом нраве сыночка. Не стоит говорить, что и по отношению к Кирби никогда не применялась какая-либо система наказаний или поощрений. Возможно, тут и кроется причина теперешней критической ситуации.

Как и следовало предполагать, я натолкнулся на сильное сопротивление, когда объявил им о намерении защищать всех четверых преступников вместе. Они не желали признать, что их бесценный Кирби Стассен был связан с шайкой. Стассены не понимали, почему я обязан защищать людей, оказавших такое ужасное влияние на их единственного сына. Пусть суд назначит для них еще одного защитника. Кирби привык пользоваться всем самым лучшим.

Мне пришлось прибегнуть к аналогии, чтобы объяснить Стассенам, почему преступников выдали именно этому штату, почему их будут судить за преступление, совершенное примерно в десяти милях от места, где мы сейчас сидим.

– Представьте, что вы играете в покер, – пояснил я Вальтеру Стассену. – Перед вами разложены карты, и каждая означает преступление. Выбирают сильнейшую, которая должна сделать игру. Вот почему их решили судить в этом штате. Здесь смертная казнь еще действует. Ребята совершили в нашем городке самое жестокое преступление. Да и прокурору ловкости не занимать.

– Почему именно это преступление самое выгодное для обвинения? – спросил Стассен.

– Вы, конечно, следили за прессой, – пожал я плечами. – Свидетели, четкая работа полиции, неопровержимые факты – все указывает на участие в преступлении каждого из них.

– Я читала то место в газетах, где говорилось, что Кирби... – вмешалась Эрнестина. – Он не мог это сделать! Но объясните: почему вы отказались защищать одного Кирби?

– Штат будет возражать против судебных процессов над каждым обвиняемым в отдельности, миссис Стассен. Они вместе совершили преступление, и судить их будут вместе. Я могу, конечно, защищать одного Кирби, кого-то назначат защищать остальных. Может, этот адвокат одобрит мою линию защиты, а может, и нет. Одно ясно – назначение второго адвоката окажется твердой гарантией того, что все четверо попадут на электрический стул.

– Какой линии вы собираетесь придерживаться? – хриплым голосом спросил Вальтер Стассен.

Объяснение заняло немало времени. На основании предварительного расследования я не надеялся найти в обвинении какие-нибудь недосмотры и ошибки. Не был уверен и в виновности обвиняемых. Я сказал, что признаю совершенные ими преступления. В этом месте Эрнестина разрыдалась и попыталась выскочить из комнаты. Муж грубо схватил ее за руку, заставил сесть и рявкнул, чтобы она успокоилась.

Я поведал Стассенам о своем намерении показать, что четверо подзащитных встретились чисто случайно, что только из-за этой случайности, их характеров и влияния друг на друга, усиленного чрезмерным употреблением стимуляторов, алкоголя и наркотиков, они отправились в свое страшное путешествие. Я собирался подчеркнуть, что шайка как единое целое осуществляла действия, на которые неспособен каждый член группы в отдельности. Я намерен был показать, как стихийны и нелогичны их поступки, как мало смысла в совершенных ими убийствах.

– И если ваш замысел окажется верным, мистер Оуэн, – спросил Стассен, – на какой приговор вы рассчитываете?

– Надеюсь, они отделаются пожизненным заключением. Миссис Стассен вскочила.

– Пожизненное заключение! – закричала она. – Провести всю жизнь в тюрьме? Я хочу видеть Кирби свободным! Мы за это вам платим! Вы на их стороне. Ну ничего, вы не единственный адвокат – найдем получше.

Вальтеру удалось кое-как утихомирить жену. Я устроил им свидание с Кирби, которое продолжалось значительно дольше, чем обычно. Когда мистер Стассен пришел ко мне в контору, он выглядел так, будто постарел сразу на много лет. Стассен сказал, что они согласны с моими доводами. Он решил передать все дела опытному помощнику и снять в Монро квартиру, чтобы находиться поблизости от своего мальчика. Я заверил его, что сделаю все возможное.

Получив подтверждение полномочий, я стал встречаться со всеми четырьмя обвиняемыми по очереди. Мисс Слэйтер записывала все, что могло пригодиться для защиты.

Не знаю, способен ли я адекватно выразить на бумаге те чувства, которые испытал при встрече с Эрнандесом. Этот молодой человек являет собой пример того животного начала, что есть в каждом человеке. В Эрнандесе около пяти футов десяти дюймов, весит он фунтов двести тридцать. Парень фантастически силен и необъятен во всех измерениях. Глядя на его глубоко посаженные глаза и лицо со следами пороков, я с ужасом думал, что ему нет еще и двадцати одного года.

Интеллект Эрнандеса на самом низком уровне. Но, в отличие от большинства пустоголовых людей, в нем нет ничего детского и доброго. Он полон едва сдерживаемой агрессивности. Его глаза мгновенно схватывают каждое движение. Пребывание в одном помещении с этим представителем рода человеческого удивительным образом действует на нервы. В его камере, как в клетке со львами, пахнет мускусом.

Меня поразило, что его впервые арестовали за серьезное преступление. У него были все данные стать рецидивистом: сиротский дом, три класса школы. К двенадцати годам Эрнандес развился в настоящего мужчину и начал жить, как мужчина. Кем он только не работал – и грузчиком в порту, и батраком на ферме, и рабочим на складе, строил дороги и трубопроводы. Короче, обычный бродяга с обычными неприятностями с полицией из-за пьянства, хулиганства и всего прочего.

Разговаривал Эрнандес тонким, довольно высоким голосом, который совершенно не соответствовал его фигуре. Речь самая примитивная. Какого злодея потерял наш кинематограф! Аттила нашел бы ему применение!

Интересной и важной особенностью отношений к группе была привязанность Эрнандеса к Сандеру Голдену. Они встретились в Тусоне примерно за месяц до того, как Кирби Стассен, последний член шайки, присоединился к ним в Дель-Рио.

Когда я спросил о Голдене, настороженность Эрнандеса на несколько секунд ослабла.

– Сэнди – мой самый лучший друг, отличный парень! С ним не соскучишься!

Я не стал интересоваться, что вызвало обезьяноподобный смех у этого создания. Его позиция была проста: они пойманы, но игра стоила свеч, они справили свой бал. Теперь ему безразлично, что с ним будет, кто его защищает. Если Сэнди не возражает против меня, то и он не против.

Я знал, что он произведет на суде ужасное впечатление, но ничего не мог предпринять.

Пока мы находились в камере, Эрнандес не сводил напряженного взгляда с мисс Слэйтер, чем в конце концов привел ее в явное замешательство. Она начала облизывать губы и нервно вертеть головой, как загнанное в угол животное. Когда мы наконец вышли от Эрнандеса, она облегченно вздохнула.

Сэнди Голдену двадцать семь, но выглядит он значительно моложе. Его рост пять футов и восемь дюймов. У него резкие черты лица, кожа желтоватого оттенка, мышиного цвета редкие волосы, ярко-голубые глаза за большими очками, левая лужка которые перевязана грязной липкой лентой.

Сэнди производит обманчивое впечатление физически слабого человека, но обладает какой-то внутренней энергией. Это стремительный человек, все время пребывающий в движении, ни на минуту не закрывающий рот. В нем не утихла ярость. Но ярость странная, я бы сказал, с интеллектуально-философским налетом.

Интеллектуальный уровень Голдена довольно высок. Он обладает прямо ненасытным любопытством и хорошей памятью, но эти качества сведены на нет неустойчивыми эмоциями, недостатком образования и почти детской неспособностью долго удерживать внимание на одном предмете. Кажется, он не сознает всей сложности своего положения. Речь не поспевает за полетом мысли Сандера Голдена. За время нашей беседы он прочитал мне в своей темпераментной, беспорядочной манере целую лекцию о природе реальности, об отношении к преступлениям, о развлекательной ценности уголовных дел, об особых правах личности и о насилии как необходимом клапане для выпуска накопившейся энергии.

Я и не пытаюсь воспроизвести его речь, но должен заметить, что она вызывает у слушателя утомление и раздражение. После нашего ухода мисс Слэйтер точно, на мой взгляд, подметила, что разговаривать с Сэнди Голденом – все равно что палкой выгонять муху из комнаты.

Прошлое Голдена восстановить нелегко. Он уклоняется от моего любопытства, показывая явное нежелание обсасывать мелочи. Он сказал, что семьи у него нет. Не верю, что его настоящее имя – Голден, но, похоже, проверить это будет трудно, да и незачем. За ним числятся два ареста, оба за наркотики. Голден утверждает, что у него десять тысяч близких Друзей, большинство которых живет в Сан-Франциско, Новом Орлеане и Гринвич-Виллидж. Его речь представляет любопытную смесь жаргона битников и болтовни психически неуравновешенных людей. При этом в ней порой проскальзывают потрясающие сравнения.

Судя по всему, Голден не в состоянии объяснить, почему после долгого мира с Законом он со своими новыми друзьями организовал то, что в документах называется «разгулом террора». Кажется, он чувствует, что начало положил инцидент с продавцом недалеко от Увальда, и потом все покатилось, как снежный ком, словно та вспышка насилия привела в действие какой-то механизм.

Пока мы разговаривали, он все время вскакивал со стула, гипнотизировал нас взглядом своих ярко-голубых глаз, рассказывал о любви, громко хрустел суставами пальцев.

Боюсь, что Сандера Голдена легко счесть просто смешным человечком, жалким комедиантом. После того как мы вышли из камеры, мисс Слэйтер отнесла его к «чокнутым». В этом определении что-то есть. Но за внешней клоунадой скрывается ненаправленное зло.

Слишком банально говорить, что жизнь – серия случайностей и совпадений. Чтобы вычислить, как случилось, что эти четыре беспокойных человека встретились и отправились в путешествие с юго-запада на северо-восток в угнанных машинах и в точно заданное время пересеклись с Хелен Вистер, пришлось бы задействовать самый большой компьютер.

Вистеров я знаю всю жизнь. Поэтому понимал, что ничто в прошлом не могло подготовить Хелен к встрече с дьявольской четверкой. Тогда им уже нечего было терять. Они знали, что район розыска все больше расширяется, и потеряли всякий контроль над собой. Стоит только представить Хелен пленницей Эрнандеса, Голдена, Козловой и Стассена, как становится понятными ужас и отчаяние девушки.

Хелен увезли ночью 25 июля, всего через несколько дней после официального объявления о ее помолвке с Далласом Кемпом. Вероятно, та роковая суббота была для нее обычным днем молодой девушки, взволнованной ожиданием свадьбы.

Утром 25 июля Хелен Вистер пробуждалась не спеша. Она села, потянулась так, что внутри что-то хрустнуло, широко зевнула и потерла пальцами глаза. Затем провела по взъерошенным волосам и посмотрела на пол, где переливались солнечные блики, взглянула на часы. Десять тридцать. Восемь с небольшим часов сна. Пора вставать, девочка. Тебе надо быть в форме. До бракосочетания осталось девятнадцать дней. Почему это так называется? Она почему-то представила цепи и все остальное. Забавно...

Она спустила стройные, загорелые ноги с кровати и прошлепала к ближайшему окну. Отодвинув штору, выглянула на улицу. Небо было ясным, туманно-голубым. Спринклеры поливали зеленую лужайку, которая полого спускалась к пруду с рыбами и саду. Высоко над коньком крыши дома Эвансов, едва видимым за линией кленов, летел маленький красный самолет. Хелен опять зевнула и, задрав светло-голубую сорочку, медленно почесала бедро. Ее ногти, двигающиеся по гладкой коже, издали шелестящий звук.

По дороге к ванной комнате она стащила через голову сорочку и бросила ее на неубранную кровать. Дверь не закрыла, чтобы видеть себя в огромном зеркале. В полумраке спальни ее загар казался еще темнее, а незагоревшие грудь и живот – еще белее. Белые как снег, подумала девушка. От этого нагота выглядела еще откровенней. Давай, девочка, смотри на себя, критикуй. Что ты хочешь? Утешения? Ты так долго принимала себя за что-то само собой разумеющееся, а теперь вдруг стала крутиться перед зеркалом, спрашивая, это ли нужно мистеру Далласу Кемпу. Плечи назад, девочка. Так чуть лучше. Дал, дорогой, тебе придется любить меня такой, какая я есть, потому что это все, что я могу предложить.

Хелен усмехнулась и приняла позу женщин легкого поведения, какими их изображают на календарях. Но она обладала слишком здравым смыслом, чтобы долго вертеться перед зеркалом. Рассмеявшись, Хелен направилась в ванную комнату.

Стоя под горячим душем, Хелен Вистер думала о том, что ни глубокий сон, ни продолжительный душ не принесут полного расслабления. В ней оставался крошечный жадный сгусток сексуального напряжения, который, по мнению мисс Вистер, являлся источником приятных ощущений.

Несколько минут она испытывала сильную зависть к невестам прошлого, которые теряли девственность лишь в первую ночь медового месяца. Они тоже, наверное, мучились от желания, но оно притуплялось страхами. Хелен догадывалась, как это будет здорово с Далласом Кемпом.

Прошлая ночь не принесла им покоя. Они остановились по дороге домой для обычных поцелуев под луной и болтовней. Эти поцелуи увлекли Хелен на край пропасти. Она извивалась в руках Кемпа, позволяя ему делать все что угодно. И если бы не пронзительный в тихой ночи автомобильный сигнал, парализовавший их ужасом, им пришлось бы расстаться с договором, который они заключили.

После того как машина проехала, они сидели, отодвинувшись друг от друга. Дыхание постепенно успокаивалось. Дал с раздражением заметил:

– Это был глупый договор, ты не находишь? Прежде мы...

– Но, дорогой, ведь это были не мы, а два совершенно других человека. Сначала модный архитектор тайком водил к себе домой простодушную блондинку. Тогда мы были глупыми людьми с глупым романом. И только потом пришла настоящая любовь. Помнишь?

– Милая, я не улавливаю логики.

– Но это вовсе не логика, Дал, дорогой! Это чувство. Я люблю тебя и собираюсь выйти замуж за человека, которого люблю. Я просто хочу быть как можно более старомодной, застенчивой, лукавой, опасающейся тебя потерять. Конечно, я не настолько цинична, чтобы пытаться заманить тебя в ловушку. Неужели ты об этом подумал?

– Нет, нет. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но временами у меня не выдерживают нервы. Дай мне несколько минут, чтобы прийти в себя. Я снова буду готов шутить, петь и показывать карточные фокусы.

Только очутившись дома, Хелен поняла, почему не рискнула рассказать Далу о намеченном на субботний вечер свидании с Арнольдом Крауном. Они едва не нарушили договор, поэтому Хелен не считала ни время, ни место подходящими для серьезного разговора. Это можно будет сделать и сегодня. Далласа необходимо убедить, что встреча с Крауном очень важна.

После душа Хелен Вистер сложила в спортивную сумку теннисный костюм и купальник и, надев летнюю юбку, блузку и сандалии, спустилась вниз. Мать разговаривала по телефону об учреждении какого-то очередного комитета. Они улыбнулись друг другу. Хелен поставила на поднос сок, тост и кофе и вышла во внутренний дворик.

Джейн Вистер вышла вслед за дочерью с чашкой кофе, села за столик из красного дерева и торжественно произнесла:

– Невеста была просто блистательна.

– И вся светилась от трепетного ожидания, – добавила Хелен. – Почему бы тебе не учредить комитет для проведения моей свадьбы?

– Если бы я только могла, дитя мое. Как тебе нравится быть безработной?

– Еще не поняла. Во всяком случае, сегодня я пальцем о палец не ударю. Вчера в конторе в мою честь устроили прощальный вечер. Пришлось даже произнести речь.

– Беби, мы с твоим отцом думаем, что ты получила прекрасного парня.

– Знаю.

– После всех твоих шалопаев, с которыми ты гуляла...

– Перестань.

– Какая программа на сегодня?

– Мы с Далом позавтракаем с Фрэнси и Джо в клубе, затем теннис и плавание. Потом коктейли.

– А что вы с Далом делаете вечером?

– Вечером я собираюсь встретиться с Арнольдом Крауном, мам.

– Зачем? Что об этом скажет Дал?

– Я ему еще не рассказала.

– Не делай глупостей, Хелен.

– Ничего не могу поделать. Я чувствую себя ответственной за Крауна. Я хорошо относилась к Арнольду и жалела его. Никогда не думала, что он... влюбится. Что я могу сделать, если он все неправильно понял? Хотя, конечно, наши прогулки с самого начала были моей ошибкой. Я должна была прекратить его ухаживания сразу: эти записки и звонки, постоянное сколачивание около дома и слежка за нами с Далом. Он прямо преследует нас. Надеюсь, мне не придется быть жестокой, но его нужно убедить, что у него нет ни одного шанса.

Джейн Вистер улыбнулась дочери.

– С тех пор как тебе исполнилось одиннадцать лет, вокруг все время слонялся какой-нибудь влюбленный Арнольд, ТЫ привлекаешь разных растяп, дорогая. Ты всегда была слишком добра к ним. – Улыбка исчезла. – Но это взрослый мужчина, и боюсь, очень неуравновешенный. Если уж встречаться, то где-нибудь в людном месте. Будь осторожна. Никуда не ходи с ним вдвоем, понимаешь?

– О, он совершенно безопасен! Арнольд просто ужасно расстроен.

– Пусть отец или Дал уладят это дело.

– Я обещала Крауну, что встречусь с ним сегодня вечером. Я с ним справлюсь. Не злись. Ведь это здорово, что он не будет больше прятаться за каждым кустом, а я не буду вздрагивать при каждом телефонном звонке.

– Мне хотелось бы знать, как это Арнольду Крауну взбрело в голову, что у него есть шанс получить такую девушку, как ты. Вистеры были...

– Перестаньте, миссис Вистер. Вам снобизм не идет.

– Но он тебе не пара. Он...

– ...владелец неплохой бензоколонки.

– А Даллас Кемп – один из лучших архитекторов штата. Только около четырех у Хелен Вистер появилась возможность рассказать Далласу Кемпу о встрече с Арнольдом Крауном. Сначала они плавали в переполненном бассейне, потом Дал отнес подстилки на траву, где было меньше людей.

– Ты начала командовать, когда мы играли парами, – лениво проговорил Дал.

– Но мы ведь выиграли.

– Потому что не послушали твоего совета.

– Фу!

– Женщина, как насчет пикника? Позаботишься о еде? Мне нужно еще раз взглянуть на участок Джудлэндов.

– Очаровательное место для пикника. Жаль, что ты испортишь его домом. Конечно, принесу.

– Тогда до вечера, а?

– Дал, дорогой, сегодня вечером я собираюсь встретиться с Арнольдом Крауном.

– Передай ему мои наилучшие пожелания.

– Конечно. Внезапно он сел.

– Ты что, спятила?.. Я... я запрещаю тебе встречаться с этим балбесом.

Она тоже села, пристально глядя на него.

– Ты что?

– Я запрещаю тебе.

– Ты думаешь, для чего, черт побери, я хочу с ним встретиться?

– Надеюсь, сказать ему, чтобы он оставил тебя в покое.

– Ну и что в этом плохого?

– Все. У него по поводу тебя какие-то фантазии. Его действия непредсказуемы. Крауна нужно держать взаперти. Мой ответ – нет! Ореховые глаза Хелен сузились.

– Мне двадцать три, Даллас. Я уже закончила школу и могу сама зарабатывать себе на жизнь. До этого момента я решала свои проблемы, как считала нужным, и собираюсь делать это и дальше. Если ты приведешь Разумные доводы против моей встречи, я выслушаю. Но я не позволю кричать на себя и приказывать. Разве я недвижимое имущество? Я не принадлежу тебе!

Произошла неожиданная ссора. Дал отвез Хелен домой раньше, чем собирался. Выходя из машины, она громко хлопнула дверцей. Кемп рванул с места так, что шины завизжали.

Она опять приняла душ, переоделась, забралась в свой «остин» и отправилась куда-нибудь пообедать.

В восемь тридцать, когда зажглись уличные фонари, Хелен Вистер подъехала к заправочной Арнольда Крауна и остановилась у входа. В дверях появился силуэт Арнольда Крауна.

– Я знал, что ты приедешь, Хелен.

– Я обещала. Нам нужно поговорить.

– Знаю. Мы должны поговорить, Хелен, это точно. Садись в мой «олдс». С твоей машиной ничего не случится. Я только накину пиджак.

– Где мы будем разговаривать?

– Я думал, что мы будем просто кататься и беседовать, как раньше.

Она села в его машину. Арнольд Краун вел себя спокойнее, чем она ожидала. Бедный Арнольд! Когда у него в голове возникала какая-нибудь новая мысль, можно было почти услышать, как со скрипом крутятся шестеренки. Разве его просили влюбляться? В первый раз он отвез Хелен домой, потому что ее машина еще не была готова. Остановились выпить кофе. Он казался таким одиноким!

Арнольд сел в машину, выехал со станции и повернул налево.

– Заметила, какой звук?

– Что? Да, мотор работает отлично.

– Тогда стучали клапаны.

– О...

Через несколько секунд он сказал:

– Владелец станции в Дивижн хочет продать ее. Я уже договорился с банком.

– Это хорошо, Арнольд.

– Я так и думал. Одной станции будет недостаточно. Ты привыкла к дорогим вещам.

– Я не хочу, чтобы ты так говорил!

– Но я должен так говорить. Видит Бог, я никогда не был так счастлив, Хелен. Наконец-то ты образумилась и перестала играть. Когда я прочитал в газете о твоей помолвке с Кемпом, говорю тебе, почти сошел с ума. Да, я, наверное, вел себя как... ураган.

– Давай просто скажем, что ты постоянно напоминал мне о своем существовании.

Он жестко усмехнулся.

– Видит Бог, когда ты так говоришь, у меня сердце кровью обливается.

– Арнольд, боюсь, у тебя сложилось неправильное представление о том, почему я согласилась встретиться сегодня вечером.

– Это самое лучшее, что когда-либо происходило со мной. Знаешь, когда столько месяцев пришлось мучиться, и внезапно выглянуло солнце... Хелен, дорогая, у меня есть для тебя сюрприз.

– Мы не можем где-нибудь остановиться и...

– Я сделал открытие. Без тебя я ничто – живой труп. У меня вообще ничего не остается. Вот почему, когда ты опять рядом, это похоже на воскрешение.

Хелен выглянула из машины, чтобы определить, где они находятся. Арнольд проехал пайк[1]и повернул на шоссе 813, что вело на восток. Пока не построили пайк, на этой трассе было оживленное движение. Теперь же она превратилась во второстепенную дорогу, по которой изредка ездили владельцы ближних ферм.

– Пожалуйста, найди место, чтобы остановиться. Я хочу серьезно поговорить с тобой, Арнольд, чтобы ты понял...

Он сбавил скорость, но только через несколько миль Крауну удалось найти подходящее место. Хелен увидела полуразрушенный амбар с пологой крышей. Она повернулась к нему, опершись спиной о дверцу, и подняла ноги на сиденье.

– Пожалуйста, не перебивай меня, пока я не закончу, Арнольд. Каким-то образом у тебя сложилось неправильное представление о наших отношениях. Я не знаю, чья это ошибка. Мы ведь даже ни разу не поцеловались. Ты должен перебороть это заблуждение. Ты должен перестать мечтать, потому что мечты не сбудутся. Ты должен перестать надоедать мне. Я люблю Дала и собираюсь выйти за него замуж.

Лицо Крауна скрывала темнота. После долгого молчания Хелен услышала хриплый смех Арнольда.

– Это ты кое в чем ошибаешься, Хелен. С самого начала мы оказались с тобой наедине...

– Никогда этого не было! Ты просто был одинок. Я думала, что тебе нужен собеседник, вот и все.

– Неужели ты должна играть в эту игру до самого конца?

– Я собираюсь выйти замуж за Дала, и ничто не сможет изменить моего решения. И ты должен перестать звонить, писать и преследовать меня.

– Ты не права. Ты говоришь о том, что было, Хелен, все эти долгие недели, до сегодняшнего вечера. Теперь все кончилось. Ты должна понять это. Теперь все по-другому. Теперь только ты и я.

В его голосе было такое, от чего Хелен стало не по себе.

– Арнольд, попытайся понять.

– Ты единственное, что у меня есть, Хелен, мой единственный шанс. Поэтому это должно произойти и не может быть иначе. Вот что ты должна понять. Это, как говорят, судьба.

– Пожалуй, тебе лучше отвезти меня...

– Сейчас наступило время рассказать тебе о моем сюрпризе.

– Сюрпризе?

– Я все тщательно обдумал, дорогая. Тебе должно понравиться. Телега заправлена, в ней есть все необходимое. Смитти будет присматривать за станцией. У меня с собой тысяча баков наличными. Впервые в жизни я имею с собой такую сумму. В багажнике лежат два новых чемодана – твой и мой. Оба наполнены только что купленными вещами, как раз такими, какие тебе понравятся и подойдут. Так что тебе даже не надо заезжать домой. Мы поедем в Мэриленд и там поженимся, а на медовый месяц отправимся в Канаду. Ну, как сюрприз?

Она нервно рассмеялась.

– Но я собираюсь за Дала.

Внезапно рука в кожаной перчатке так сильно сжала ее запястье, что Хелен вскрикнула от боли.

– Шутка затянулась, и она изрядно мне надоела, Хелен. Я больше не собираюсь шутить. Так что хватит. Мы уезжаем прямо сейчас. Позже дадим твоим старикам телеграмму. Ехать придется всю ночь. Поэтому тебе необходимо выспаться, чтобы отдохнуть и быть готовой к нашей свадьбе.

Арнольд отпустил руку Хелен и включил мотор. Как только «олдс» тронулся с места, Хелен резко повернулась, распахнула дверцу и выпрыгнула из машины. Она пробежала четыре-пять шагов, пытаясь сохранить равновесие, как вдруг послышался хриплый крик и визг тормозов. Девушка упала в темноту. Ее ослепил белый свет, словно внутри разорвалась бомба.

Глава 3

ДНЕВНИК ДОМА СМЕРТИ

Я, Кирби Палмер Стассен, стоял в прошлом феврале – шестнадцать тысяч лет назад? – у окна на втором этаже студенческого общежития. На мне был темно-серый джемпер и серые фланелевые брюки. Я курил сигару. Окно было слегка приоткрыто, и я чувствовал влажное дыхание дня. Теплый дождь поливал Вулдлэнд-авеню. Наша комната на двоих была в лучшем месте в общежитии – рядом с душем. Я жил с Питом Макхью. Мы оба учились на последнем курсе.

Вторник, полдень. Пит в старом купальном халате растянулся на кушетке и что-то зубрил, заполняя голову мертвым, никому не нужным вздором.

Я поставил пластинку с симфонией Ксавьеза. Название симфонии забыл. Помню только, что Клэр Бит Лус попросила Ксавьеза написать ее в память дочери, погибшей в автомобильной аварии в Калифорнии. Если бы я включил «Токкату для ударных» Ксавьеза, она больше бы подошла к моему настроению, но Питу едва ли понравилась бы.

По противоположной стороне улицы медленно шла совершенно промокшая девушка в красном свитере и с весьма заметным задом, обеими руками прижимая книги. Интересно, о чем думала девушка с развевающимися волосами?

Когда оглядываешься на события, в корне меняющие жизнь, оказывается, что все прекрасно помнишь. Я думал тогда о хорошем испанском слове, которое так часто употреблял Хемингуэй. Nada. Ничего. С ударением на первом слоге. Na-a-ada.. В самом деле, мама, это ничего. И тот день, и это емкое слово удачно вплетались в мое настроение.

Студенческая карьера Кирби Стассена оказалась прекрасной. Я появился на сцене в роли отчаянного парня, готового перевернуть весь университет. Никто, однако, не хотел замечать мою значимость и важность. Но я не отчаивался. Если изобразить мои студенческие годы в виде графика, то это будет крутая кривая, поднимающаяся с ноля и достигающая пика в середине предпоследнего курса. Кирби Стассен – большой человек в студенческом городке. За кадром постоянно слышатся аплодисменты.

Отбросив эту мишуру – почести, спортивные призы и так далее, – я впервые обнаружил, что не знаю, чем заниматься дальше.

Итак, в тот вторник лил дождь, навевавший легкое дыхание весны. Ксавьез закончился, проигрыватель щелкнул, и в комнату ворвались звуки внешнего мира – шум машин и бегающих внизу ребят с младших курсов.

– Все это чепуха, – объявил я.

– Что? – неопределенно поинтересовался Пит.

– Nada. Ноль, помноженный на ноль, даст ноль в квадрате.

– Ради Бога, Стасс, перестань изводить себя. Пойди развейся. Ты уже давно сам не свой.

– Я тебе надоел? – вежливо спросил я.

– Ты всем надоел, – ответил он и уткнулся в книгу.

Именно в этот момент все и произошло. Впервые за долгое, серое время на дне моей души что-то зашевелилось. Черт возьми, что меня тут держит? Какой смысл в степени, которую я вот-вот получу? Какой смысл в дальнейшей учебе на курсах менеджеров, которые выбрал для меня старик?

В голове словно раздался щелчок. Я вдруг растворился в окружающем. Пит, парни, бегающие внизу, машины на Вулдлэнд-авеню, незнакомая девушка в красном свитере – все это я. Я словно раздвоился: встал, не тронувшись с места, отряхнул с себя обыденщину. Сделав это, я понял, что назад пути нет. У меня даже возникла ностальгия по утраченному. Будто я возвратился в места, где прошло детство. Вот я стою, словно странник, посреди собственной жизни. Мое дыхание ускорилось. Внутри, как пружина, то скручивается, то распрямляется возбуждение.

На чердаке я нашел свои чемоданы.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – воскликнул Пит, когда я спустился в комнату.

– Уезжаю.

– Судя по всему, ты собираешься на длинный уик-энд, старик. – Очень длинный. Я уезжаю навсегда.

– Но ведь осталось всего четыре месяца, балбес ты этакий!

– Отправляюсь на поиски удачи, сэр.

Пит снова уткнулся в книгу, но я видел, что время от времени он посматривает на меня.

Я всегда отличался аккуратностью. Возьму с собой один чемодан, подумал я. На второй повесил бирку, чтобы его отправили в Хантстаун Баргесс-лейн, 18. После сортировки книг, одежды, пластинок образовалась большая куча ненужных вещей, результат четырехлетней вольной жизни.

– Пит, иди сюда. Смотри.

Макхью подошел ко мне, отдав честь.

– Пожалуйста, отправь этот чемодан железной дорогой. Отсюда выбери все, что нужно, а остальное раздай нуждающимся братьям.

Он опустился на корточки и вытащил из горы вещей белый свитер.

– Мы, бедные ребята, очень благодарны вам, эсквайр. Мы пожали друг другу руки. Когда я выходил из комнаты, Пит копался в вещах. Сначала я хотел пройти по всем комнатам, обняться и попрощаться со всеми по законам студенческого братства. Однако, устыдившись порыва, спустился вниз, вышел через черный ход, сел в «импалу» и уехал. На моем банковском счету оставалось всего 80 долларов. В магазинчиках недалеко от нашего городка я разменял три чека по 25 долларов и через полтора часа после исторического решения уже мчался со скоростью 120 километров в час в Нью-Йорк, подпевая Дорис Дей, чей голос доносился из приемника.

Меня не раз спрашивали потом газетчики: как все это случилось? Почему такой воспитанный американский юноша из порядочной семьи ступил на стезю насилия? Женщины – их все еще называют сестрами-плакальщицами – самые худшие из инквизиторов. Они во всем пытаются отыскать сексуальное зерно. Сестры-плакальщицы! Мне кажется, все началось в тот февральский день из-за дождя, музыки Ксавьеза и этого слова «Nada».

Странно, когда я пытаюсь представить, что собираются со мной сделать (пристегнуть ремнями и убить меня, драгоценного, незаменимого, уникального Кирби Стассена!), я готов растерзать того клоуна, который назвал происшедшее "преступлениями «Волчьей стаи».

Наверное, я надеялся на что-то более достойное, чем казнь на электрическом стуле, которая сама по себе является серым и трагикомическим событием. Электрический стул – подходящий финал для людей по имени Магси Спиноза или Роберт Шак Эрнандес, но, по-моему, не очень подходит Кирби Стассену. Я с негодованием думаю, что мою безвременную кончину назовут "казнью «Волчьей стаи».

Скорее всего любая попытка представить то, что со мной произойдет, столь же бессмысленна, как старания бурундука засунуть за щеку кокосовый орех. Умом я понимаю: этого не миновать. Но человеческая натура хочет верить, что в последний момент кавалерия перевалит через холм, краснокожие рассыплются по кустам, надзиратель выдаст мне новый костюм, билет на поезд, пожмет руку, и я в сопровождении торжественной музыки, звучащей все громче и громче, шагну в закат.

Второе слабое место в газетных отчетах – ослиные попытки любительского психоанализа. Чаще всего на меня вешали ярлык психопата. Очевидно, этот диагноз освобождает общество от всякой ответственности за такого индивида. Если изобразить меня необычным человеком, выставить ненормальным, тогда станет ясно, что культура и образ жизни не виноваты. Я болен, утверждают они. Я был болен с самого начала. Я прятал злобу и страсть к насилию за вежливой маской покорности. Я самозванец и обманщик. Вот чего они хотят. Если я такой, каким меня изображают, то все программы по улучшению образований и развитию культуры ни при чем.

Никогда не чувствовал себя обманщиком.

Я вспоминаю прожитые годы, углубляюсь в себя и не нахожу ни малейшего факта, подтверждающего их диагноз. Я и не обнаружил в себе даже намека на кровожадность. Однажды я чуть не разбил машину, чтобы не наехать на бурундука. В другой раз передо мной нарочно задавили собаку, и это убийство наполнило меня беспомощным гневом.

Мне удалось найти в памяти всего лишь одно далекое событие, которое я до сих пор не совсем понимаю.

Разгар лета. Кирби Стассену двенадцать. На день рождения ему подарили ружье двадцать второго калибра, но его забрал отец, потому что Кирби солгал.

В тот год он особенно сердился на меня. Меня побили мальчишки, и я, плача, вернулся домой. Отец высек меня и велел неделю сидеть дома. Мама обняла, поцеловала и сказала, что он поступил со мной жестоко. Наверное, я ненавидел его тогда. Он был жесток со мной и с мамой. Мои друзья гуляли, играли под солнцем, а я один сидел дома. Я никак не мог успокоиться. Не помню почему, но я спрятался в шкафу в маминой комнате и заснул. Дверь шкафа осталась слегка приоткрытой.

Меня разбудили звуки, доносившиеся из комнаты. Я сразу понял, что время близится к вечеру. Шторы были закрыты, и спальню наполнял золотой свет. Конечно, я знал, что мне не следовало сидеть в шкафу. Встав на колени, я увидел в щелочку отражение родителей в туалетном зеркале. До меня дошло, что это они издают разбудившие меня звуки. Однако я не мог понять, что они делают. Сначала я чуть не умер от страха, думая, что отец каким-то ужасным способом убивает маму, и что она отчаянно борется за свою жизнь. Оба тяжело дышали и яростно извивались в смертельной схватке. Мама испустила долгий стон, и я едва не закричал от ужаса. Мне показалось, что она смирилась со своей участью.

В этот момент я вспомнил грязные ребячьи рассказы. Мои глаза к этому времени привыкли к золотистому свету, из головы улетучился сон, и я понял, что происходит. Мне не раз говорили, что и мои родители занимаются этим, они ничем не отличаются от других людей. Однако до того Дня я не верил, что они могли тайно предаваться пороку.

Родители успокоились и затихли. Я чувствовал, что маме ужасно стыдно. Она была самой лучшей женщиной в мире, но, являясь женой отца, была вынуждена подчиняться его грязным желаниям. Я поклялся, что, когда мне вернут ружье, я убью отца и навеки освобожу ее от унижений и боли, которая заставляет ее плакать.

К моему удивлению, мама, встав с постели, нагнулась, легко поцеловала отца и дразнящим голосом сказала, что любит его. При этом она улыбнулась. Достав две сигареты, мама зажгла их, дала одну отцу и направилась к шкафу. Меня охватила паника. Я забился в самый угол и спрятался за ее шелковые платья. Она сняла с вешалки халат и закрыла дверь. Теперь я не мог отчетливо слышать, о чем они говорят, но все же это обычный разговор – что-то о ремонте машины, обо мне, что я ослушался, выйдя на улицу. Потом они ушли и стали звать меня домой. Спустившись вниз, я притворился, что только что проснулся. Я соврал, что заснул под кроватью, представив, что нахожусь в пещере. На родительские лица было страшно смотреть. Я весь пылал от стыда. Отец вернул конфискованное оружие и потрепал меня по голове.

На следующий день, захватив ружье, я отправился в лес неподалеку от дома. Лег на лужайку лицом вниз и попытался не думать об Этом, но Оно присутствовало в моем воображении – золотистый свет с грязной обнаженной возней в кровати. Я представил, что трава – это джунгли, а муравьи – львы. Посмотрел на коробку с патронами. До клуба не больше мили. Бассейн в такую жаркую погоду будет переполнен. Я направил ружье под острым углом вверх в направлении клуба и нажал на курок. Перезарядил, опять выстрелил и так стрелял, тяжело дыша и дрожа от возбуждения, пока не кончились патроны. Я будто видел, как они кричат, падают, тонут, и голубая вода превращается в ярко-красную. Я зашвырнул новенькое ружье в кусты. Плакал, колотил кулаками по стволу дерева, потом упал на колени, и меня начало рвать.

Когда я вернулся домой, тошнота еще не прошла. Мама уложила меня в постель. Я ждал, что за мной вот-вот придут, но никто так и не пришел. На следующий день я разговаривал с парнем, который купался в тот день в бассейне. Он сказал, что ничего особенного там не происходило. Двумя неделями позже я нашел уже заржавевшее ружье и зарыл его. На расспросы отца отвечал, что одолжил кому-то. Потом началась школа, и он забыл о нем. Отец долго мне снился. Голый, он стоял спиной к бассейну на вышке. На спине его появлялись маленькие черные дырочки. При появлении каждой новой он вздрагивал. Я ждал, когда он упадет. Но он не падал, а медленно поворачивался лицом ко мне, смеялся, делал неприличные жесты, и я вдруг увидел, что в том месте, где должен находиться пенис, торчит большая медная пуля, сияющая на солнце.

Это воспоминание оказалось погребенным под осколками одиннадцати лет жизни, но теперь мне удалось откопать его нетронутым. Я не знаю того странного мальчика. Он живет в своем собственном мире, играя в тайные игры. Фрейдовская мечта ясна до смешного. Я понимаю все, кроме попытки убить отца. Интересно, куда делись маленькие патроны... полная коробка патронов двадцать второго калибра в тот жаркий августовский день?

Свет в камере никогда не гаснет. Лампочка утоплена в потолке и защищена густой сеткой из толстой проволоки. Один из охранников, смешной, похожий на священника парень, сказал с профессиональной гордостью, что, если на электростанции что-нибудь случится, автоматически включится местный генератор, а на тот случай, если и он откажет, рядом стоит еще один.

Камера смертников должна быть темницей с черными, запотевшими стенами, исписанными отчаявшимися людьми в ожидании казни. Однако моя камера – светлое, удобное и чистое помещение. Я было подумал, что я первый в ней жилец, но охранник заверил, что она использовалась много раз.

При старом начальстве заключенные, приговоренные к смертной казни, жили так же, как и все остальные, только сидели в одиночках и не работали. Теперь, когда построили новые помещения, мы, смертники, обитаем за счет налогоплательщиков в этих новых камерах. У нас мягкие койки, книги, телевизоры, радио, хорошая еда из специальной кухни и регулярные медицинские осмотры. С тех пор как я здесь нахожусь, я поправился на 11 фунтов. Мы живем при постоянном свете, без контакта с другими заключенными и с охраной, которая всегда начеку. Всего нас здесь одиннадцать, и мы занимаем чуть больше половины из двадцати камер смертников.

Часто, развлекаясь, я пытаюсь представить себе, как социолог с Марса изучает нашу тюрьму. Он мог бы подумать, что нами очень дорожат, оберегают для какого-то ритуального варварского жертвоприношения. Ацтеки, например, целый год откармливали и холили девственниц перед тем, как одну за другой отвести на вершину пирамиды, чтобы на рассвете вырезать их сердца обсидиановым ножом. По-моему, эти девы отбирались случайно. Меня не покидает мысль, что я тоже был выбран иррациональным случаем для той сомнительной чести.

Я выяснил, что произойдет с Нан Козловой. Ее содержат в изоляторе женской тюрьмы в ста милях отсюда. Все ритуалы приготовления будут проведены там. Когда наступит время для уничтожения нашей четверки, ее привезут сюда, и если не случится ничего непредвиденного, она прибудет за несколько минут до самого важного события в своей жизни. Мой похожий на священника охранник ухмыляется и говорит:

– Дамы вперед.

Теперь вернусь к тому февральскому дню, когда я покинул университет. Я въехал в Нью-Йорк около шести вечера. Сильный дождь к этому времени перешел в снег. Оставил машину в гараже на 44-й улице и начал звонить в гостиницы, но в городе проходили какие-то конференции, и все было переполнено. Я бросил обзванивать отели, истратив монет на целый доллар, и набрал номер Гейба Шелвана.

Гейб ответил радостным, но все же озабоченным голосом. Я рассказал о своих трудностях с жильем. Да, сказал он, ему нужно уходить, но я все равно могу приехать. Спать можно на кушетке. Он позвонит позже, и я Должен дождаться звонка.

Шелван жил на 77-й, рядом со Второй авеню. Я поднялся на третий этаж. Квартиру Гейб, как и обещал, оставил незапертой. Его жилище оказалось меньше и грязней, чем я ожидал.

Гейб входил в наше студенческое братство. Прошлым летом он окончил университет. Некоторое время работал в радиокомпании, пока не перешел в рекламное агентство. Шелван напоминал оголодавшего Линкольна, только без бороды. В голове у этого нервного и очень честолюбивого парня всегда крутилось несколько идей одновременно.

Устроившись и сделав себе коктейль, я позвонил домой. По шуму, доносившемуся из трубки, я понял, что у стариков большая вечеринка. Судя по голосу, Эрни была слегка навеселе.

– Что ты делаешь в Нью-Йорке? Дорогой, я не слышу ни слова. Подожди, я пойду в спальню.

Я слышал, как она попросила кого-то положить трубку, когда она сама подойдет к телефону наверху.

– Кирби? Ну что случилось, дорогой?

Я ответил, что бросил учебу. Ей это не понравилось, так как не входило в материнские представления о моей жизни. Она попыталась выяснить причину. Я бросил университет из-за девушки? Я объяснил, что устал от зубрежки. Что я собираюсь делать? Хочу осмотреться и найти какую-нибудь работу. Она сказала, что старик может позвонить нужным людям в Нью-Йорке. Черта с два! Благодарю, но мне это не нужно. Эрни спросила о деньгах. Я сказал, что чек не помешал бы, и дал адрес Гейба. Она попросила подождать и пошла искать старика. Ждать мне пришлось долго, и я понял, что Эрни все рассказала.

Я не ошибся. Отец грубо спросил:

– Сын, что это за детский лепет, черт возьми?

– Я почувствовал, что мне необходимо бросить учебу, и я ее бросил.

– Хорошенькое дело! Он почувствовал.

Единственное, что мне оставалось – слушать его рев. Я разрушил его грандиозные планы, я подмочил репутацию Стассенов, я стал настоящим лодырем. Больше мне не будет ни денег, ни пуховых перин. Я больше не вытяну из него ни одного цента. Дурак, который бросает учебу за четыре месяца до окончания диплома, не заслуживает иного отношения. Что я могу сказать в свое оправдание?

– До свидания. – Я положил трубку.

Однако в четверг, через два дня, по почте пришел чек от Эрни на 500 долларов. Вместе с чеком я получил письмо, в котором своим угловатым почерком она писала, в какое отчаяние повергло старика мое решение. Они не знают, что теперь говорить знакомым, и т.д. и т.п. Я едва дочитал письмо до конца.

Гейб позвонил в 8.30 и попросил немедленно приехать в итальянский ресторан. Он ждал у гардероба, неторопливо меряя шагами холл.

Я начал быстро рассказывать, как очутился в Нью-Йорке, но он прервал меня:

– Позже, Стасс. Окажи мне услугу. Нас за столом четверо. Тот тип – Джон Пинелли. Блондинка – актриса Кэти Китс, его жена. Маленькая брюнетка – моя близкая подруга Бетси Кипп. Сегодня вечером пришлось окончательно отказать Пинелли. Теперь он прилипнет ко мне, как пиявка, а я хочу смыться с Бетси. В нужный момент ты поможешь нам исчезнуть. Идет?

Я согласился. Он дал второй ключ от квартиры и сказал, что поболтаем позже. Гейб подвел меня к угловому столику рядом с баром. Меня ждал заранее принесенный стул. Пинелли оказался большим рыхлым мужчиной с бело-розовой кожей. Он больше походил на шведа, чем на итальянца или испанца, или кем там он был. Обе женщины смотрелись роскошно. Бетси была моложе, и это придавало ей особый блеск. Я слышал имя Кэти Китс и не раз видел ее в кино и по телевизору. Прекрасные серебристо-белые волосы она уложила в замысловатую прическу. Ее мраморные обнаженные плечи сверкали слева от меня. Лицо напоминало лицо Марлен Дитрих, такое же удлиненное и слегка славянское. Длинная шея, прямая осанка. На расстоянии она казалась даже высокой. Но когда вы подходили ближе, то понимали, что перед вами маленькая женщина ростом около пяти футов и четырех дюймов, а весит Кэти, я думаю, сто десять фунтов. Я так никогда и не узнал ее истинного возраста. В первый вечер дал ей двадцать пять. С тех пор я все время прибавлял, пока не дошел до тридцати семи. Создавалось впечатление, что она может прекрасно владеть собой. Все движения Кэти Китс были плавными и грациозными. Когда улыбка освещала лицо миссис Китс, вы знали, что она прячется за этой улыбкой и наблюдает за вами и за всем, что ее окружает.

Джон Пинелли уже изрядно выпил и продолжал пить. Он был похож на быка, которого ударили по лбу. Время от времени Пинелли изумленно встряхивал большой головой. Одновременно велись два разговора – один между Гейбом, Бетси и Кэти, умный разговор о людях, которых я не знал и который, судя по тому, что называли их только по именам, не имели фамилий. Джон Пинелли выступал с монологом, большей частью таким несвязным и невнятным, что почти ничего нельзя было понять. На него никто не обращал внимания, так же, кстати, как и на меня. Из того немного, что я понял из обрывочных фраз, стало ясно, что Пинелли говорил о великих фильмах.

Еда оказалась чудесной. Только мы с Бетси отдали ей должное. Пинелли не обращал на стол никакого внимания. Кэти Китс медленно съела несколько маленьких кусочков. Гейб, как всегда, слишком нервничал, чтобы много есть.

Весь вечер казался каким-то нереальным. Около одиннадцати Гейб сказал:

– Извините, нам пора. Пинелли уставился на него мутными глазами и забормотал:

– Мне нужно поговорить с тобой, мой мальчик. Я должен объяснить, почему я тебе необходим...

Я почувствовал, как что-то коснулось моего правого колена. Это Гейб передал мне под столом деньги.

Он встал, отодвинул стул Бетси и попрощался:

– Поговорим позже, Стасс. Веселитесь, ребята. Я оплатил счет на шестьдесят долларов. Гейб передал мне две пятидесятидолларовые банкноты, и я почувствовал себя неловко.

– Наверное, мне пора прощаться и...

– Останьтесь с нами, – приказала Кэти.

– Фламенко, – пробормотал Пинелли, – я хочу фламенко, дорогая. Она знала, куда он хочет. Кэти назвала адрес таксисту. В зальчике оказалось темно. Мы сели втроем с одной стороны круглого стола и стали смотреть на маленькую сцену, где под очень яркими лампами на кухонном столе сидел мужчина и играл сложную испанскую музыку на самой яркой гитаре, какую я когда-либо видел. Его ногти были длиннее, чем женские. Пинелли что-то нашептывал жене. В том баре мы выпили очень много белого вина.

В два тридцать, когда музыка кончилась и Джон Пинелли обмяк, закрыв глаза, Кэти вытащила из его кармана бумажник, достала две двадцатки, засунула бумажник в свою отделанную золотом маленькую вечернюю сумочку, протянула мне деньги и сказала:

– Пойду поймаю такси.

Я помог поднять ей мужа. Поднявшись, он двигался довольно легко. Такси уже нас ждало. Мы вернулись на Семидесятую, на этот раз около Пятой авеню, и едва втиснулись в маленький лифт, который поднимался очень медленно. Когда он остановился на нужном этаже, Пинелли медленно сполз по стенке на пол. Его голова свесилась на грудь, и он стал похожим на толстого ребенка. Мы не смогли его разбудить. Кэти начала хлестать его по щекам до тех пор, пока из уголка рта не потекла кровь. Пинелли был слишком тяжел, чтобы его нести. Я взял его на руки и поволок. Кэти вышла первой и открыла дверь квартиры. Она пошла вперед, показывая дорогу в спальню.

Мы раздели Пинелли на полу до трусов. На его губах пенились маленькие розовые пузырьки. Мне удалось рывком поднять его на кровать.

– Все остальное я сделаю сама, – сказала Кэти.

Я вышел в гостиную. Пинелли жили в просторной квартире с высоким потолком и большими окнами, из которых виднелись окна большого города. В комнате пахло гостиницей, словно здесь долго никто не задерживался.

Я смотрел в окно, когда она вышла из спальни.

– О, я думала, вы уже ушли.

Я повернулся. Кэти выглядела так же роскошно, как и в начале вечера. Трудно было себе представить, что она только что уложила в постель пьяного мужа.

– У меня ваша сдача, Кэтти.

– Положите на стол.

– У вас прекрасная квартира, – польстил я ей.

– Вы находите? Мы снимаем ее. Мы все время снимаем квартиры. Кстати, как вас зовут?

– Кирби Стассен.

Она искоса презрительно посмотрела на меня.

– Я уже давно привыкла к вежливости, которая вызывается чувством вины. Стассен, вы сегодня славно поработали. Мне даже показалось, что вам жалко Джона. Я и не знала, что этот сукин сын Шелван нанимает добрых людей.

– Я не работаю на Гейба, – возразил я.

– Значит, он одолжил вас у Стада Браунинга? Не придирайтесь к мелочам, мой милый. От того, что вы не работаете на Шелвана, ваше поведение не становится лучше.

– Не знаю, о чем вы говорите, миссис Пинелли. Вчера я еще учился на последнем курсе колледжа. Сегодня, вернее, можно сказать, уже вчера, бросил учебу и приехал в Нью-Йорк. Я знал Гейба по колледжу. Отели переполнены, и я остановился у него. Мы едва успели поздороваться.

Она пристально посмотрела на меня.

– Боже, он говорит правду!

– Из того, что произошло сегодня вечером, я понял немного. Извините, но мне никто ничего не объяснил.

– Сядьте, мой милый, и я открою вам прозу жизни. – Она взяла меня за руки и подвела к длинной низкой кушетке. – Гейб сейчас не работает в рекламном агентстве. Он собирает материал для больших телесериалов. Стад Браунинг – продюсер, а Гейб называет себя менеджером. Гейб хочет, чтобы Джон работал режиссером. Я предупреждала мужа, чтобы он не доверял этому маленькому негодяю, но он сразу согласился и вложил все в подготовку двух первых серий. Мой Бог, он отбирал актеров, занимался сценарием, всем. Для Джона это была большая сделка, но ему не повезло. Я тоже собиралась сниматься у них. Они говорят, что все еще хотят снимать меня. Сегодня вечером Гейб после того, как столько месяцев совершенно бесплатно использовал Джона, вышвырнул его. Стад собирается сам стать продюсером-режиссером, а Гейб Шелван – помощником режиссера. Гейб выудил у Джо все, что ему было нужно. Вы попали в плохую компанию, Стассен. У вас довольно честное лицо. Хотите быть актером?

– О Боже, нет!

– Вы не знаете, как это освежает, милый.

Кэти улыбнулась. Она сидела близко. Меня переполняло чувство вины. Наверно, из-за выпитого вина я повел себя развязно: обнял ее и поцеловал. Спина Кэти оказалась довольно костлявой. Было такое ощущение, будто я поцеловал труп. Когда я отпустил миссис Китс, она зевнула и посоветовала:

– Пока вы еще мне не надоели, Стассен, отправляйтесь-ка домой.

Я отправился домой. Была ясная ночь. В окнах квартиры Гейба горел свет. Дверь в спальню оказалась заперта. Мне постелили на кушетке. Меня это тронуло – не думал, что Гейб способен побеспокоиться о других.

Утром я услышал, как он уходил. Часы показывали без двадцати десять. Когда снова открыл глаза, наступил уже полдень. Я прошлепал голый в ванную и с ужасом замер в дверях. Бетси Кипп в одном лифчике и трусиках склонилась перед зеркалом, подкрашивая губы.

– Я закончу через минуту, Кирби, – мелодичным голосом пообещала она. – У Гейба в шкафу есть несколько халатов.

Я надел халат и присел на двуспальную кровать. Бетси разложила на ней чистую одежду – бледного цвета блузку и зеленый костюм из твида.

– Как спалось? – крикнула из ванной девушка.

– Неплохо.

– Жесткая кушетка. Я спала на ней несколько раз. Это я постелила тебе.

– Благодарю.

Она вышла из ванной.

– Яйца, кофе и тост сгодятся на завтрак?

– Отлично.

– В два репетиция. Поэтому я спешу.

Когда я вышел из ванной, завтрак был уже готов. Кухня оказалась маленькой. Сидя за столиком на двоих, можно было без труда дотянуться до крошечной раковины, плиты и холодильника.

– Садись, Кирби. Кофе с сахаром, но без молока. Как тебе Кэти? Роскошная старая шлюха, не правда ли?

– По-моему, она необычна.

– Не знаю, что ты в ней нашел необычного. Таланта у нее кот наплакал, хотя наружность, согласна, хоть куда! Сейчас она, правда, стареет. По-моему, Кэти выжала все возможное из того, чем обладает. Все удивляются, почему она до сих пор не вышвырнула Джона. Поговаривают, что у нее против него что-то есть. Кэти сама об этом никогда не рассказывает.

– Она, наверное, очень обиделась на Гейба.

– Ну и глупо. Гейб делает то, что должен делать. У него тяжелый бизнес. Все его ужасно ругают и поручают грязную работу, такую, как вчера. Боже, мне нужно бежать! Кирби, дорогой, ты не приберешь здесь? У нас нет служанки. В шесть тридцать встречаемся в «Абсенте». Я приведу тебе девушку. Докси Виз – очаровательная малышка, но очень чувствительная. Ее сильно обидели, и она давно ни с кем не встречалась. Так что будь с ней помягче. Хорошо? Спасибо, дорогой.

После ее ухода я начал наводить порядок в квартире. В шкафу висело кое-что из одежды Бетси. Провозился почти до вечера, но в «Абсент» все равно пришел раньше других. Когда они появились, передо мной стоял уже второй коктейль. Гейб выглядел усталым. Докси оказалась шатенкой лет тридцати на вид. Она двигалась словно сомнамбула. Бетси тоже была не в духе – ей испортил настроение новый хореограф.

Поздно вечером у меня появилась возможность спросить Гейба о Джоне Пинелли.

– Мы пытались дать ему отдохнуть, – ответил Шелван. – Старина

Джон просто уже не тот, что раньше. Жаль, конечно. Он очень хотел снимать, но мы не можем рисковать – ведь играем с чужими деньгами.

– Что он теперь будет делать?

– Ты беспокоишься о Джоне или о Кэти?

– Просто любопытно.

– Может, найдет что-нибудь, а может, нет. Не путайся с ними, Стасс. Кэти на тысячу лет старше тебя и в тысячу раз круче.

– Интересно, что они придумают?

– А мне интересно, дружище, не осталось ли что-нибудь от вчерашней сотни? Давай выкладывай.

Через три дня я получил работу. Гейб помог. Пришлось разбирать и доставлять почту и бумаги, выполнять различные поручения. Из-за того, что Бетси была подружкой Гейба, мне пришлось взять на себя обязанности гулять с Докси Виз, этим живым трупом. Она рыдала по пустякам чаще и сильнее, чем любая девушка, которую я знал. Бетси очень беспокоилась о ней. Она предложила мне переспать с Докси, думая, что это поможет. Я ответил, что я бы с удовольствием, но не могу даже взять ее за руку и перевести через дорогу, чтобы она не разрыдалась. Я попробовал, но все получалось неудачно и не помогло Докси.

Я опять стал беспокойным, настолько беспокойным, что сказал не то, что нужно, не тому человеку в агентстве и через десять минут уже стоял на улице с чеком в кармане. Работу искал без охоты. Как вдруг Шелван и Докси отправились в Португалию на съемки. Бетси через два дня уехала на побережье. Гейб разрешил остаться в его квартире.

Я продолжал думать о Кэти Китс, о ее спине, такой хрупкой, что я, кажется, мог переломить ее, как спичку. Я безуспешно искал их номер в телефонном справочнике. Вспомнил адрес. Правее кнопки висела табличка «Пинелли». У меня не хватило смелости позвонить. На следующий день в четыре часа она вышла из дома и попыталась поймать такси. Кэти не заметила меня.

– Хэлло! – поздоровался я.

Кэти Китс посмотрела на меня и нахмурилась.

– А, школьник. Как вас зовут, мой милый?

– Кирби Стассен.

– Поймайте мне такси, дорогой.

Я остановил такси и сел вместе с ней в машину. Она слегка встревожилась.

– Интересно, что это вы делаете?

– В данный момент ничего. Я хотел узнать, как поживает ваш муж?

– Очень мило с вашей стороны, Стассен, – сказала она. – Но я собираюсь в парикмахерскую.

Кэти назвала адрес водителю. – Я поеду с вами, а потом угощу коктейлем, – предложил я.

– Я буду занята часов до шести.

– Я могу подождать.

– Ну что же, как хотите, дорогой.

У входа в парикмахерскую она показала мне отель на противоположной стороне улицы и велела подождать там в холле или в баре. Я ждал сначала в холле, затем в баре. Мне хотелось держаться смело, но не нагло. Войдя в бар, она издали заметила меня и улыбнулась обворожительной улыбкой. Высокая женщина, улыбаясь, шла ко мне, и я знал, что все это не для меня, а для остальных посетителей.

В баре было не очень людно. Мы выбрали уединенный столик.

– Почему вы так печетесь о Джоне? – поинтересовалась Кэти.

– Не знаю, просто беспокоюсь.

– Вы сейчас работаете на Гейба?

– Он уехал в Португалию. Я живу в его квартире и ищу работу. У меня была работа, но вовсе не та, о которой я мечтал. Все равно не следовало вылетать оттуда. Джон работает?

– Нет. Я снялась в коммерческих роликах у одного отвратительного типа, который готов выщипать волосы у вас на ногах, если это нужно для съемки. Слава Богу, у меня еще хорошие ноги.

– У вас все хорошее, Кэти.

– А вы смелый мальчик, Стассен.

– Да, я смельчак. У вас есть планы?

– О, у меня всегда есть планы.

– Ваши глаза похожи на фиалки.

– Вечные комплименты! Мы собираемся в Мексику, Стассен, чтобы снять квартиру на побережье в Акапулько. У Джона там старые друзья, которые организовывают в Мексике кинофирму. Он надеется, что его возьмут.

– Я бы хотел побывать в Мексике.

– Почему вы так напоминаете мне кокер-спаниеля?

– Когда вы едете?

– Скоро. Бурманы вот-вот возвратятся из Италии и, естественно, захотят жить в своей квартире. К тому же я думаю, что пришло время увезти Джона из этого города. Все двери перед ним закрыты. Секретарши получили инструкции предлагать ему всякую ерунду. Шоу-бизнес, дорогой. Добивай раненого. Поставь сорок прибыльных картин – и можешь давить людей колесами. Но хотя бы две неудачи – ты труп.

– И для меня пришло время уезжать отсюда.

Она начала что-то говорить, затем остановилась и пристально посмотрела на меня. У меня возникло странное ощущение, что она в первый раз по-настоящему всматривается в меня.

– Надеюсь, вы можете водить машину, Стассен?

– Да.

– Джон ужасный водитель, а я ненавижу сидеть за рулем. Мы собирались лететь. Но теперь... Не возьметесь ли вы отвезти нас? Это деловое предложение, Стассен. Мы оплатим ваши расходы плюс... ну, скажем, сто долларов в конце поездки.

– Я отвезу вас бесплатно.

– Благодарю, не надо. Нам не нужен попутчик, нам нужен шофер, Стассен. Тогда каждый будет знать свое место.

Я согласился отвезти их в Мексику. У Пинелли был огромный черный «крайслер империал», модель двухлетней давности, оборудованный всеми современными приспособлениями, включая кондиционер. Машина прошла шесть тысяч миль. У «крайслера» были еще калифорнийские номера.

Перед поездкой я тщательно проверил автомобиль и сменил номера. Отогнал свой «шевроле» на Джерси и продал за тринадцать сотен, почти задаром, но торговаться не было времени. Итак, в кармане у меня лежали почти шестнадцать сотен, все, за исключением двух сотен, в дорожных чеках.

Пинелли взяли очень много вещей, главным образом для Кэти. В снежный мартовский день накануне отъезда я загрузил машину. Большой багажник заполнился до самого верха. Заднее сиденье я заложил чемоданами почти до крыши, оставив место только для одного человека. Кэти считала себя большим специалистом по укладке багажа. Поэтому она захотела все упаковать по-своему.

В конце концов, я не выдержал.

– Кэти, может быть, мне следует купить шоферскую кепку и форму, чтобы лучше выполнять ваши распоряжения?

Она выпрямилась и взглянула на меня так холодно, как на меня еще никто не смотрел.

– Постарайтесь выполнять свои обязанности без комментариев, Стассен, и мы поладим.

Мы стояли около «крайслера». Большие мокрые хлопья снега падали на ее волосы. Меня подмывало отказаться от работы. С какой стати я должен сносить оскорбления этой актрисы-неудачницы? Она решила определить наши отношения еще в Нью-Йорке. На ресницы Кэти упала снежинка, но не растаяла. Мне хотелось взять Кэти за детские плечи, целовать эти круглые фиолетовые глаза и чувствовать на губах снег.

– Да, слушаюсь, миссис Пинелли.

Уголки рта миссис Пинелли слегка приподнялись.

– Достаньте большой голубой чемодан снизу, а этот кожаный, пожалуйста, положите на место. Мне понадобятся вещи из голубого чемодана на юге.

Я переложил все вещи заново.

– Во сколько заехать завтра утром, Кэти?

– Давайте пораньше, часов в десять.

Я уехал на машине-громадине. Из-за большого веса она слегка просела. Поставил «крайслер» в гараж и провел последнюю ночь в квартире Гейба, Разрабатывая маршрут. Я решил, что поездка займет семь дней. Тогда я еще не знал, как ошибаюсь в своих расчетах. Подумал было послать домой карточку, чтобы родители знали о моих планах, но потом решил, что будет интереснее написать им из Акапулько. Открытка из Мексики окажет чудесное влияние на папино кровяное давление. В четверть одиннадцатого ясным, словно хрустальным, утром мы проехали через тоннель и направились к Джерси-пайк. Дорога была сухая, машин попадалось не так уж много. Стрелка спидометра постоянно находилась на семидесяти милях. Кэти сидела рядом со мной, а Джон Пинелли – сзади. Они были угрюмы и не испытывали никакого возбуждения от начала поездки, мне же хотелось петь.

Я подумал, что следует познакомить их с маршрутом.

– По-моему, лучше всего ехать по триста первому шоссе, затем повернуть на запад на восьмидесятое. Пока мы...

– Отлично, – согласился Пинелли.

– Каждый день, Стассен, с четырех часов, – сказала Кэти, – вы должны начинать искать место для ночлега. Останавливаться будем между четырьмя и пятью. Терпеть не могу находиться в дороге, когда стемнеет. Ленч, пожалуйста, в час-два. Постарайтесь, чтобы мы обедали в приличных местах.

Так началось наше путешествие. Выезд не раньше одиннадцати можно считать удачей, а после четырех остановка на ночлег, 250 миль в день – почти подвиг, даже на такой зверской машине, как «крайслер». Обычно я тормозил около мотеля, Кэти протягивала деньги, и я шел заказывать себе одноместный, а им двухместный коттедж. Затем выгружал багаж и заносил его в дом. Мне оказывалась честь: я завтракал с четой Пинелли, но обедали мы отдельно. На столе у них всегда стояло вино. Каждый вечер Джон и Кэти просиживали в ближайшем ресторане до закрытия. Пинелли никогда не менялись местами в машине. Кэти всегда сидела рядом со мной. Каждый час она включала радио и крутила ручку настройки, затем выключала. Я никак не мог понять, что она ищет. Каждый день, как минимум час, Кэти полировала ногти. Когда представлялась возможность, она покупала с полдюжины журналов, очень быстро, как неграмотная, перелистывала их и по одному выбрасывала в окно. Иногда она спала, но не больше 10 – 15 минут. Джон Пинелли спал чаще, дольше и крепче, прислонясь к чемоданам и громко храпя.

Пинелли считали меня частью машины. Это меня раздражало, но я не мог ничего сделать. Хотелось выяснить, какие между супругами отношения. Иногда Пинелли яростно спорили. Кэти поворачивалась назад и с коленями взбиралась на сиденье. Они орали, словно глухие. Эта парочка могла сказать друг другу все что угодно. Порой ссорились из-за денег. Их финансовое положение интересовало также меня. Джон снял пару прибыльных картин. Помимо этого, он владел режиссерской долей в телешоу, которое показывали уже три года и, судя по всему, будут показывать вечно. Когда дела шли хорошо, он кое-что откладывал. По моим подсчетам, ежегодный доход Пинелли равнялся тридцати тысячам долларов. Но это была лишь десятая часть того, что Джон зарабатывал раньше. Поэтому сейчас супруги считали себя бедняками. Однако они ни на чем не экономили. Эти бедняки полагали, что им не по карману купить свой дом, поэтому снимали квартиры, но как-то в мотеле Джон дал пять долларов чаевых мальчишке, который принес лед. В другом мотеле Кэти купила в сувенирном магазине две юбки ручной работы по шестьдесят долларов каждая.

Самая большая «денежная» ссора касалась того, следует ли Джону продать свою долю в телешоу и вложить вырученные деньги в мексиканское дело или нет? Каждый раз, когда Пинелли обсуждали этот вопрос, они словно срывались с цепи. При этом обменивались такими эпитетами, какими бы я не наградил даже собаку. В ругани особенно преуспевала Кэти. Она ругалась, как ломовой извозчик. За подобные оскорбления любой другой мужчина давно убил бы ее на месте, а они минут через пятнадцать после ссоры уже мирно дремали.

Иногда они выясняли, кто талантливее. Однажды Джон сказал жене, что будь у нее даже в пятьдесят раз больше таланта, то и тогда он не стал бы снимать ее даже в массовках. Твердил, что в вестернах даже кобылы обладают большим талантом. А она отвечала, что он превратился в посмешище кинобизнеса. Но через какие-нибудь двадцать минут Пинелли уже нахваливали друг друга.

Самые сильные скандалы возникали по поводу супружеских измен. Тогда оба Пинелли исторгали такие слова, что я подумывал, не съехать ли мне на обочину. Он говорил, что любая шлюха по сравнению с нею Жанна д'Арк и что если бы она записывала свои измены в дневник, книга получилась бы потолще телефонного справочника. Кэти кричала, что в сорок лет он не приобрел элементарного вкуса, готов наброситься лаже на крокодила в юбке, лишь бы объект его ухаживаний отвечал на заигрывания. Супруги начинали перебрасываться именами, латами, названиями городов и отелей, но в конце концов выяснялось, что ни у одного нет доказательств. Джон обзывал Кэти мороженой рыбой, дохлой сукой, тощей жердью, а она его – толстым старым импотентом. Однажды, когда ссора зашла слишком далеко и я подумал, что сейчас он бросится на жену, искра от папиросы упала ей на запястье. Кэти закричала так, будто лишилась руки. Джон стал утешать и ласкать ее, а она плакала и выла, пока я не подъехал к аптеке. Пинелли быстро вернулся с четырьмя различными снадобьями от ожогов и сделал жене такую основательную повязку, словно у нее был перелом.

Странные отношения у них были.

В мотеле к западу от Монтгомери, в штате Алабама, произошло еще одно событие. Было не по сезону тепло. Вокруг пустого бассейна стояли стулья. Перед ужином я сидел в теплых сумерках. Кэти подошла сзади, Дружески дотронулась до плеча и села рядом. Она сказала, что Джон спит, и в первый раз назвала меня Кирби. Кэти излучала столько теплоты и очарования, что казалось, будто я попал под душ от горячего шоколада. Мы просидели у бассейна по меньшей мере два часа. Она вытянула из меня все, что могла. Я рассказал о Кирби Палмере Стассене от начала до конца. Кэти дала мне возможность почувствовать себя самым интересным человеком в мире.

– Что вы хотите, Кирби? К чему вы стремитесь?

– Не знаю, Кэти.

– Вы ищете развлечений?

– Возможно... Я хочу... попробовать все, что есть на свете.

Как последний кретин я думал, что между нами завязывается дружба. Но на следующий день я опять превратился в Стассена – придаток «крайслера». И у меня осталось ощущение, что Кэти использовала меня для какого-то своего эксперимента.

Мы проехали по 79-му и 81-му шоссе и свернули в Ларедо. В Ларедо с супругами случилось что-то очень интимное и ужасное. Не знаю, что они сделали друг другу, но между ними все было кончено. Сомневаюсь, что причиной явились взаимные оскорбления – они ведь и раньше говорили друг другу невероятные вещи.

Перемена наступила внезапно. Пинелли вдруг стали вести себя оскорбительно вежливо по отношению друг к другу. Теперь они говорили только о дороге или погоде. Все скандалы прекратились. В Ларедо между ними оборвались какие-то важные нити, и, наверно, была доля моей вины в их разрыве. Они внезапно превратились в совершенно чужих людей.

Я так подробно останавливаюсь на моих отношениях с Джоном и Кэти Пинелли потому, что они имеют прямое отношение к происшедшему позже. Это знакомство оказалось очень важным. Если бы я не отправился с Пинелли в Мексику, я бы никогда не встретился с Сэнди, Нан и Шаком в той пивнушке на окраине Дель-Рио. Если бы не Пинелли и то, что случилось в Мексике, я бы не созрел для встречи с Голденом, Козловой и Эрнандесом. Я бы не был готов к тому, чтобы стать их неразлучным другом.

Когда вы уничтожаете кого-то, то будьте уверены, остаток жизни вы проведете, мучаясь угрызениями совести. Наверное, боль можно заглушить только с помощью дальнейших разрушений. То, что случилось со мной, вероятно, следует считать просто самоубийством.

Жаль, что Кэти не сможет прочитать эти заметки. Не думаю, что она поняла бы их или хотя бы попыталась понять. Если бы я сделал из этого пьесу и дал ей прочитать, она бы сосредоточилась, нахмурившись и скривив губы, пролистала рукопись и, увидев, что это не развлекательное чтиво, выбросила бы в окно машины; потом принялась бы полировать ногти, ссориться с Джоном или свернулась бы калачиком и задремала.

Глава 4

Райкер Димс Оуэн посвятил целую главу своих записей довольно путаному анализу личности Стассена-младшего.

Вначале мне показалось, что я смогу наладить с Кирби Стассеном хороший контакт. Меня ввела в заблуждение схожесть нашего прошлого. Мы вышли примерно из одного социального слоя. Он уравновешен, хорошо воспитан, обращается со мной уважительно. Но временами его отношение ко мне окрашивает странная насмешка.

С виду Кирби Стассен типичный американец. Как большинство современных молодых людей, он высок. В нем почти шесть футов и два дюйма, а весит около 195 фунтов. Похоже, войдя в возраст, он сильно располнеет. Несмотря на то, что сильный загар, приобретенный в Акапулько, сходит, он все же красиво оттеняет здоровые белые зубы, голубые с прозеленью глаза, волосы и брови, выгоревшие на солнце.

У Кирби Стассена широко поставленные глаза, нос слегка приплюснут в переносице в результате автомобильной аварии, когда ему было семнадцать лет. Из-за этого он немножко похож на буяна. У Кирби довольно тяжелые черты лица. Можно сказать, что сейчас, в молодости, Стассен-младший значительно привлекательнее, чем будет лет через десять, если ему сохранят жизнь.

В прессе много писали о несоответствии примерного внешнего вила с преступлениями, в которых он принимал участие. Некоторые репортеры употребили выражение «детское лицо». Мне оно кажется неточным. Я бы сказал «лицо с плаката». Его можно использовать для рекламы лыжных курортов, круизов или завлечения новобранцев в армию. В наружности этого молодого человека нет ничего зловещего. Он выглядит здоровым и сильным мужчиной.

Как я уже сказал, Стассен уравновешенный юноша. Он имеет привычку смотреть прямо в лицо, что очень нервирует собеседника. По-кошачьи чистоплотен. Движения легки и точны. Он слушает внимательно и с уважением, которое льстит собеседнику. Все время говорит мне «сэр».

На первых порах, когда я начал регулярно посещать своих подзащитных, со Стассеном я чувствовал себя легче, чем с остальными. Однако за эти недели ситуация изменилась. Я могу общаться с Кирби Стассеном на очень поверхностном уровне. Наши беседы напоминают забивание гвоздя через мягкую сосновую доску в сталь. Первые несколько ударов даются легко, однако дальнейшее проникновение невозможно.

Частично эту неудачу можно списать на обычную трудность контактов между представителями разных поколений. Иногда мне кажется, что великая депрессия явилась поворотной вехой в нашей культуре. Все молодые люди, родившиеся в эти голы или после, относятся к нам, старшим, со значительно меньшим уважением, что можно объяснить разницей в возрасте. Мир наводнен новыми правилами поведения, и между нами все меньше общего.

Я обсуждал эту проблему с самыми близкими друзьями. Судя по всему, их тоже занимает это явление, но их объяснения меня не устраивают. Проктор Джонсон, врач-психиатр, заметил, что новое поколение, по его мнению, подверглось таким поразительным и противоречивым стрессам в социальной и культурной области, что молодые утратили шкалу ценности идей и предметов. Они уверены: что бы они ни делали, общество будет кормить и поить их, и поэтому у них нет потребности считать успешную карьеру более важной, чем умение, скажем, кататься на водных лыжах. Джонсон считает, что именно мы лишили их понимания реальности.

Джордж Тиболт, профессор социологии колледжа в Монро, называет еще одну причину их неладов с нами: у них нет принципов поведения, основывающихся на врожденной этической структуре. Он сказал, что наша молодежь готова без конца менять эти принципы, приспосабливаясь к эталонам поведения той группы, куда они попадают. Это, утверждает он, прекрасный механизм, который дает возможность юному поколению отвечать требованиям выживания в нашем обществе лучше, чем нам, старикам, скисшим под гнетом тысяч можно и нельзя. Я сказал профессору, что нахожу это объяснение довольно циничным. Он улыбнулся и процитировал определение циника из словаря. Я его записал: «Проявляющий бесстыдство, наглость, грубую откровенность, вызывающе-презрительное отношение к общепринятым нормам нравственности и морали. Склонный к моральному скептицизму».

Пожалуй, все это отвечает духу нашего времени, особенно если судить по прессе.

Но только эти рассуждения не раскрывают тайну Кирби Стассена. Вот несколько выдержек из наших бесед, записанных мисс Слэйтер:

– Кирби, я хотел бы задать вам один вопрос. Как вы думаете, если бы вы были одни или в другой компании, стали бы вы убивать Горация Вечера?

– Ваш вопрос не имеет смысла, сэр.

– Почему?

– Я бы никогда не встретился с этим человеком в иных обстоятельствах. Поэтому я не могу ответить, что бы я сделал.

– Разве у вас недостаточно фантазии, чтобы представить свою встречу с Горацием Вечером по-другому?

– Как по-другому, сэр?

– Скажем, вы – один и добираетесь автостопом, а Вечер подбирает вас. Стали бы вы его тогда убивать?

– Ну, тогда какой же смысл его убивать?

– Вы хотите сказать, что в убийстве Горация Вечера был смысл?

– Нет, сэр. Просто так все сложилось. Такое случается раз в тысячу лет. Я считаю теоретические вопросы неуместными, сэр.

– Представим игру. Вы можете придумать ситуацию, в которой вам пришлось бы убить этого человека?

– Думаю, да. Вы хотите сказать, если бы я был один? Пожалуй, да. Например, я совершаю побег, он подбирает меня, включает радио, слышит о побеге и догадывается, кто я. И если мы в безлюдном месте, я, наверное, мог бы совершить убийство. Я не уверен, но думаю, что смог бы.

– Вы сознавали бы, что поступаете плохо?

– О, я знаю, что это плохо, сэр. Ведь все, что совершается против закона, плохо.

– Но почувствовали бы вы вину, угрызения совести, стыд?

– Это зависело бы от того, кем бы я его считал.

– Я вас не понимаю.

– Я хочу сказать, что если бы он был ценным человеком, то – да. Но если он, ну... вы понимаете... пустое место, невежественный, глупый крикун, стоит ли особенно мучиться, убив его?

– Он был человеческим существом, Кирби.

– Знаю, сэр. С желаниями, стремлениями и бессмертной душой. Но при данном раскладе этот шутник был бы таким же бесполезным, как плевок на мокром тротуаре, и не более привлекательным на вид.

– Так вы допускаете существование «расклада»?

– А вы, сэр?

– Конечно, да! Опишите мне, кого вы считаете ценным человеком?

– Ну... того, кто не согласен с грубым режимом, сэр, кто пытается вывести народ из той ловушки, в которой мы оказались. Как говорит Сэнди, тот, кто может дать любовь без меры.

– Считаете ли вы вашу четверку ценными людьми, Кирби?

– Боюсь показаться невежливым, но это глупый вопрос.

– По-моему, вы не считаете себя ценным...

– От нас столько же прока, сколько от этого Вечера.

– Но вы все же чувствуете себя вправе судить его?

– Кто его судит? Он был пустым местом. Таких, как он, двадцать миллионов, так что их даже не отличить друг от друга.

– Кирби, я пытаюсь нащупать контакт, найти точки соприкосновения, чтобы мы могли все прояснить.

– Понимаю, сэр, но у нас это никогда не получится.

– Что вы имеете в виду?

– Трубы забиты, семантика плоха. Возьмем какой-нибудь предмет, карандаш, например, или автомобиль, и мы отлично сможем понять друг друга. Но когда вы обратитесь к любви, вине, ненависти, мы просто не сможем прийти к общему мнению. Одни и те же слова имеют для нас разный смысл. Я дважды прошел через то, что случилось в Мексике. Вы никогда не сможете понять этого.

– Не вижу связи.

– Если бы вы могли понять всю значимость того, что произошло со мной в Мексике, вы бы сумели понять и все остальное.

– Я объяснил, как я собираюсь защищать вас.

– Да, сэр. То, что мы как бы подстегивали друг друга... возбуждали друг друга. Вы хотите представить нашу встречу, все происшедшее чистой случайностью. Думаете, это сработает, сэр?

– Иного способа я не вижу.

– О'кей. Если бы я был один, я, может быть, не смог бы убить этого продавца. Глупый ответ на глупый вопрос, сэр. Надеюсь, он вам поможет в защите.

– Моя цель – помочь вам, Кирби.

– Я тоже стараюсь помочь вам, сэр. Я с вами все время.

Вот как это было. Сначала я думал, что смогу выставить Стассена для дачи показаний, но потом понял, что прокурор разорвет его в клочья. Он сумеет опрокинуть, смять Кирби. Не уверен, что ему удастся поколебать равновесие Стассена, но он бы сделал из Кирби чудовище.

Я использовал это слово, не подумав. Чудовище? Если он действительно чудовище, то ведь мы создали его. Он наш сын. Наши педагоги и психолога твердили, что мы должны многое разрешать ему, чтобы он мог свободно выразить себя. Если он выбрасывает весь песок из песочницы, значит, таким путем он снимает скрытое напряжение. Мы лишили его незыблемости границ – что правильно, а что нет. Мы испортили его полуразжеванными кусочками Фрейда, в чьем учении отсутствуют понятия нравственного и безнравственного, а есть лишь понятия ошибки и понимания. Мы позволили скользким людям в высоких сферах оставаться безнаказанными после аморальных поступков, и мальчик слышал, как мы посмеиваемся над этим. Мы называли поиски удовольствий благородным занятием и настаивали на том, чтобы учителя превращали учебу в развлечение. Мы проповедовали социальное приспособление, безопасность вместо вызова. Мы отбросили вековые сексуальные и социальные табу и подменили свободу вседозволенностью. В конце концов мы отравили его костный мозг стронцием-90, велели ему выжить любой ценой и сложили руки в наивной уверенности, что он станет мужчиной. Почему же мы ужасаемся, видя во взрослом человеке качества избалованного ребенка – эгоизм, жестокость, пустоту?

Вальтер и Эрнестина Стассены никогда не смогут отождествить образ своего любимого сына и эту непроницаемую личность. Противоречие убьет их.

Я думаю, что похожую ошибку совершила и Хелен Вистер, попав в руки опасной четверки. Умная девушка, несомненно, увидела опасность, исходящую от Голдена, Козловой и Эрнандеса. В отчаянии она, естественно, обратилась к Кирби Стассену, почувствовав духовное родство и надеясь на защиту. Он должен был казаться ей единственным спасением в кошмарной ситуации: такой же парень, что и те, с которыми она встречалась.

Интересно, когда она догадалась об этой самой серьезной ошибке в своей жизни?

Как жаль, что Даллес Кемп опоздал на какие-то несколько минут и не застал Хелен Вистер и Арнольда Крауна у бензоколонки.

Глава 5

Расставшись с Хелен на закате той июльской субботы, Даллас Кемп возвратился в свой домик – там были его холостяцкое жилье и контора. Его распирало от праведного гнева. Он знал, что разговаривал с Хелен не лучшим образом, но это не давало ей права вести себя так глупо по отношению к этому болвану Арнольду Крауну.

Кемп был высоким, стройным мужчиной двадцати шести лет, смуглым, с черной шевелюрой и преждевременными мешками под глазами. Хороший архитектор и большой труженик, он получил после учебы маленькое наследство, на свой страд и риск открыл в родном городке контору. Родители-пенсионеры переехали в штат Флорида, а старшая сестра жила в Денвере с мужем и двумя маленькими детьми.

Первые полтора года оказались самыми трудными и беспокойными. Теперь, на третий год самостоятельной работы, Даллас знал, что добился успеха. У него работали чертежник и секретарша – неполный день. Даллас Кемп превратился в модного архитектора. Его проекты выполнялись на самом высоком уровне, а два последних получили призы на конкурсах. Наблюдательный и сообразительный, он знал, как сделать дом удобным для человеческого обитания.

Всего несколько месяцев назад женитьба казалась ему чем-то далеким и туманным. Он с головой ушел в работу, так что мысли о девушках его не одолевали, и ему удавалось ловко отклонять частые и иногда шокирующие предложения жен его клиентов. Когда желания побеждали, он утолял этот голод вдали от Монро, где жила искренне преданная ему женщина, с которой они учились в школе и которая начинала блестящую карьеру промышленного дизайнера.

Дал говорил себе, что, когда ему исполнится тридцать два, он займется поисками жены. Он и сам не знал, почему выбрал именно этот возраст. Не знал он и того, что Хелен Вистер нарушит его расписание.

Они познакомились на вечеринке у одного из клиентов Кемпа. Если бы Даллас знал, что там будет так много гостей, он бы не пошел. На больших вечерах всегда оказывались люди достаточно компетентные, чтобы, выпив, критиковать современную архитектуру. Впрочем, и с другими профессиями так же. На любом большом вечере он был абсолютно уверен, что встретит несколько пьяных критиков, не желающих жить в современных Домах. Эти люди считали, что Даллас Кемп будет очень польщен тем, что они, с их высоким художественным вкусом, обращаются к нему. Считалось также, что он должен спорить и защищаться. Однако всесокрушающая банальность их заявлений о созидательном творчестве, в котором они абсолютно ничего не смыслили, вызывала у Кемпа только скуку.

Даллас Кемп знал, что Хелен Вистер приходится дальней родственницей хозяйке и что сейчас, после окончания колледжа Смита, она работает в городском муниципалитете. Ее отец, талантливый и удачливый хирург-ортопед Пол Вистер, женат на богатой женщине, известной своим активным участием в общественной жизни города.

На вечере Хелен сама подошла к нему с покровительственной улыбкой. Это происходило зимой. На ней был вязаный костюм серо-зеленого цвета. Ее прекрасные светлые волосы были пронизаны светом. Даллас Кемп всегда чувствовал неловкость в присутствии таких привлекательных Женщин. Хелен Вистер была стройной и красивой девушкой. Он сразу же приготовился к отпору – мосты через ров были немедленно подняты, лучники приготовились к бою.

– Мардж сказала, что вы построите им новый дом, мистер Кемп?

– Верно.

– Они так взволнованы.

– Клиенты обычно волнуются.

Хелен пристально посмотрела на него, уверенность начала ей изменять.

– Вы сердитесь?

– Сержусь? Нет, конечно. Надеюсь, вы не собираетесь указывать, какой дом я должен им построить?

Девушка рассмеялась. Потом спросила мелодичным чистым контральто:

– А что, я должна? У вас нет собственных идей?

– Естественно, есть.

– Тогда вы не нуждаетесь в моей помощи.

– У меня сложилось впечатление, что я ее получу независимо от того, нужна она мне или нет.

– Мистер Кемп, возможно, грубость подобает знаменитым архитекторам, но я не могу сказать, что она украшает вас.

Сказав это, она порывисто отступила от раздосадованного, уязвленного Кемпа и примкнула к небольшой группе гостей. Даллас решил дождаться конца вечера. Наконец они с Хелен остались последними гостями. Пока женщины убирали со столов, Кемп и Вилли Лейтон говорили о будущем доме. Потом все отправились ужинать. За столом Даллас и Хелен обменивались колкостями.

Ночью, лежа в постели, Кемп сказал себе, что Хелен – невыносимая женщина, испорченная, высокомерная, привыкшая командовать, тщеславная – словом, благоуханная ловушка для простофиль мужчин.

Однако через несколько дней он позвонил ей и договорился о встрече, успокоив себя тем, что делает это в интересах науки. Скоро он отыщет ее ахиллесову пяту. Между ними постоянно существовало напряжение – эмоциональное и сексуальное. Они часто спорили до изнеможения. А когда началась весна, оба со страхом обнаружили влечение друг к другу. Кемп знал, что Хелен, в сущности, скромная девушка, и боялся, что она окажется фригидной и способной только изображать здоровую страсть. Но их первое сближение уничтожило такого рода сомнения: она была полна вожделения. Их отношения в постели оказались очень похожими на то, что возникло между ними в первую же встречу: схватка, желание защитить свой «суверенитет» и жадное любопытство.

В конце концов увлечение переросло в настоящую любовь. Он должен был признать: то, что казалось лишь рисовкой, на самом деле присуще ей изначально. Хелен замечательная девушка. Он просто не сумел ее оценить. Обаяние, скромность и спокойная радость от сознания, что красота ее несет счастье, – все делало ее неотразимой.

Они окунулись в глубину подлинных чувств. Великий, неожиданный дар? Серьезность их романа делала женитьбу необязательной, и все же надо было отдать дань обычаю. Они очень гордились друг другом. Но Даллас знал и недостатки Хелен – упрямство, несерьезное отношение к труду и своему времени, которое она из жалости тратила на недостойных, по его мнению, людей. История с Арнольдом Крауном была прекрасным тому подтверждением.

Даллас Кемп умел гасить свой гнев и негодование. Он сразу сел за кульман. Белое пятно ватмана казалось островом в голубовато-серых сумерках. Обдумывая, каким сделать камин дома Джудландов, Даллас увлекся работой, и гнев его быстро иссяк.

В восемь часов он встал и потянулся, прогоняя усталость. Кемп вспомнил о Хелен и Арнольде Крауне. Да, он повел себя не лучшим образом! Просто оробел перед вздорным Крауном! Было бы разумнее поехать за Хелен.

Кемп позвонил Вистерам. Номер оказался занят. В десять минут девятого Даллас попробовал еще раз. Ответила мать Хелен.

– Джейн, это Дал. Хелен дома?

– Нет, Дал. Я только что вернулась домой. Ее машины нет. Хелен... рассказала вам, что собирается делать вечером?

– Она сказала, что хочет встретиться с Арнольдом Крауном. Мы крепко поссорились по этому поводу. По-моему, это глупая затея.

– Я тоже так думаю, дорогой. Но вы же знаете нашу Хелен. Когда она была маленькой, она в зоопарке все время хотела забраться в клетку ко львам и погладить их... Думаю, что она сумеет справиться с Арнольдом Крауном.

– Я... я надеюсь. Где они должны были встретиться?

– Понятия не имею.

– На его станции?

– Честное слово, я не знаю, Даллас.

– Мне не следовало горячиться. Нужно было поехать за ней.

– Да, тогда бы и я чувствовала себя спокойнее. Этот Краун не безобидный юнец...

Повесив трубку, он сел в машину и поехал на заправочную станцию Крауна. Поставив машину рядом с колонками, Даллас увидел маленький черный «остин» Хелен, стоящий с выключенными фарами около дома. В дверях показался мужчина.

Увидев, что Даллас выходит из машины, он направился к нему. Это был коротышка лет сорока с несуразным бледным лицом, вымазанным машинным маслом. На нагрудном кармане комбинезона – вышитая белыми нитками надпись: «Смитти».

– Краун на месте?

– Вы опоздали минут на пять – десять. Чем могу служить?

– Нет... думаю, ничем. Это машина мисс Вистер, не так ли?

– Та маленькая машина? Да, ее.

Подъехал автомобиль, и Смитти пошел обслуживать его. Даллас взволнованно мерил шагами контору. Когда вошел Смитти, Кемп пустыми глазами разглядывал образцы «дворников».

– Мисс Вистер уехала вместе с ним? – спросил Даллас.

– Да, мистер.

– Но если машина здесь, значит, они вернутся? Маленький человек странно усмехнулся.

– Я бы не стал рассчитывать на это, мистер. Я хочу сказать, что они, вероятно, вернутся, но не скоро. После закрытия станции я должен буду загнать ее машину на станцию и помыть. Мисс Вистер оставила ключи. А завтра кто-нибудь из парней отгонит ее в гараж Арнольда.

Даллас изумленно уставился на служащего.

– Зачем? Ничего не понимаю.

– Она ей не понадобится – вот зачем.

– Почему?

– Кому нужны в медовый месяц две машины, мистер? Они уехали на «олдсе» Арнольда.

– Медовый месяц, – глупо повторил Дал.

Смитти присел на угол стола и дружелюбно улыбнулся.

– Знаете, мистер, нелегко было работать в последнее время с этим влюбленным. Хелен довела его до ручки. Сначала они встречались регулярно, потом она неожиданно стала гулять с другим парнем. Арн словно с ума сошел в эти два месяца. Придирался к любой ерунде. Я раз сорок собирался увольняться, честное слово. Но внезапно, слава Богу, у них все наладилось. Уверен, вы никогда не встречали человека счастливее его. Держу пари, Краун сегодня раз десять смеялся, непонятно от чего. Когда бежишь с такой девушкой, это неудивительно. В багажнике «олдса» со вчерашнего дня лежат чемоданы. Арнольд показал мне пачку денег толщиной с сандвич, которые приготовил для путешествия. Она приехала, как он и говорил, с полчаса назад, хорошенькая, как картинка, и такая же застенчивая. Ну прямо невеста. Я буду присматривать за станцией до его возвращения. Арнольд объявил, что она выйдет за него замуж. Знаете, пока я не видел, как они уезжают вместе, я не верил. Эта девушка из богатой семьи. Если вы знаете ее машину, думаю, вы знаете и саму Хелен. Когда они уезжали, у нее был такой застенчивый и счастливый вид! Арн будет хорошим мужем. Он – работяга, и нет ничего, чего бы он не сделал для своей девушки.

Смитти перестал улыбаться и уставился на Далласа Кемпа.

– Вам нехорошо?

– Нет, благодарю вас... большое спасибо.

Кемп поехал в полицию, где громким голосом объявил дежурному сержанту, что произошло похищение. Он думал, что тотчас же ударят в колокола, что вокруг соберутся полицейские и начнут задавать десятки вопросов. А сержант всего лишь попросил его присесть. Из соседней комнаты доносился монотонный стук телетайпа. Привели пьяного, записали данные и увели. Сержант несколько раз что-то тихо отвечал по телефону.

Через десять минут в комнату вошел мужчина лет тридцати, с покатыми плечами, продолговатой головой, печально опущенными уголками рта и сонными глазами. Полицейский был в белой рубашке с короткими рукавами. От него сильно пахло потом.

Когда полицейский подошел к нему, Даллас вскочил на ноги.

– Я – лейтенант Рэзонер. Вы хотите заявить о похищении? Как вас зовут и кто вы?

– Даллас Кемп, архитектор.

– Кого похитили?

– Хелен Вистер.

– Кто она?

– Мы должны пожениться... меньше чем через три недели. Лейтенант посмотрел на Кемпа, вздохнул и. отвернувшись, позвал:

– Пойдемте со мной.

Он отвел Далласа в огромную комнату, где за тремя из десяти столов сидели полицейские. Рэзонер уселся за один из пустых столов, Дал сел рядом. Скучным голосом полицейский лейтенант начал задавать вопросы и записывать ответы.

После того как Даллас закончил рассказ, лейтенант бросил карандаш на стол, откинулся на спинку стула и сцепил руки на затылке.

– Так что вы хотите от нас, приятель? Чтобы мы одолжили вам полотенце вытереть слезы?

– Я...я думаю, что вы должны найти их!

– Леди просто передумала. С ними это бывает, знаете ли.

– Нет, лейтенант. Все значительно серьезнее. Этот человек опасен.

– Я знаю Арна Крауна десять лет, приятель. Я бы сказал, это надежный парень.

– Он вел себя как ненормальный по отношению к мисс Вистер. – Вы имеете в виду, что он ездил за вами, звонил и все прочее?

– Да.

– Влюбленные всегда совершают странные поступки. Арн нарушил какой-нибудь закон?

– Нет, но...

– Закона против того, чтобы убежать и жениться, не существует.

– Поверьте мне, она не собирается выходить за Арна Крауна.

– Конечно, вам так кажется, ведь она бросила вас. Поверьте, такое происходит сплошь и рядом. Брошенные ребята, так же, как вы теперь, не могут в это поверить.

– Лейтенант, вы поговорите с матерью Хелен?

– Зачем? Хелен солгала вам, она могла солгать и матери. Если бы она была несовершеннолетней, мы могли бы что-нибудь предпринять.

В комнату вошел грузный мужчина. Он огляделся по сторонам, увидел лейтенанта Рэзонера и, крикнув: «Лью! Быстро!», поспешно вышел.

Рэзонер встал.

– Мы не можем вам ничем помочь, приятель.

– Мне бы хотелось поговорить с вами еще о... Рэзонер пожал плечами.

– Тогда подождите, но вам, дружище, возможно, придется долго ждать.

Он быстро вышел из комнаты.

Даллас Кемп остался сидеть на жестком стуле. Было пять минут десятого. Он пытался не думать о Хелен. Но только он представил себе ее с Арнольдом Крауном, по спине начинали бегать мурашки. Кемп знал, что надо позвонить Джейн Вистер. Интересно, можно ли воспользоваться телефоном лейтенанта Рэзонера? Только он набрался смелости, как в дверях появился сам лейтенант и крикнул:

– Кемп! Идите сюда!

Его ввели в небольшую комнату, в которой находились четыре человека. Двое из них разговаривали по телефонам.

Лейтенант Рэзонер сказал сидящему за столом пожилому мужчине:

– Барни, это тот парень, который заявил о похищении. Человек по имени Барни встал.

– Возьми его с собой, Лью. Мы отправляемся на место. Они вышли во двор. За рулем полицейского автомобиля ждал водитель. Они втроем сели в машину.

– Что случилось? – поинтересовался Кемп. – С Хелен все в порядке? Машина выехала из ворот и вклинилась в поток автомобилей.

– Расскажи о похищении, – приказал старший.

Лейтенант рассказал вкратце без всяких эмоций о происшедшем.

– Может, все-таки скажете, что происходит? – не выдержал Даллас.

– Это капитан Тосс, начальник отдела по расследованию убийств, – тихо ответил Рэзонер. – Шериф нашел тело мужчины. Предполагают; что это Арнольд Краун.

– Авария? Хелен пострадала?

– То, что случилось с Крауном, – ответил капитан Тосс, – вовсе не авария, а о девушке ничего не знаю.

Даллас Кемп заметил, что они свернули с главной дороги и на большой скорости помчались на восток по 813-му шоссе.

– Кажется, за следующей грядой, сэр, – сказал водитель и начал сбавлять скорость.

Они перевалили через гряду, и Кемп увидел неглубокую ложбину, в которой беспорядочно сверкали огни скопившихся машин. На дороге стоял полицейский, не разрешая любопытным останавливаться. Перед фарами роились легкие жучки. Тут же урчала аварийная машина. Когда они вышли из автомобиля, Рэзонер сказал:

– Не отходите от меня, Кемп.

– Я хочу знать, что случилось с...

– Ну, так давайте узнаем. Мы это и собираемся сделать.

Слева находился заброшенный амбар. В ста футах за амбаром, справа, в глубокой канаве, неуклюже стоял «олдсмобил», завалившись на правую сторону. Свет его фар окрасил траву канавы в яркий, какой-то искусственный зеленый цвет. На дороге на коленях стояли люди, внимательно изучая следы. Около красного тягача терпеливо дожидался мужчина в комбинезоне с окурком в углу рта. Он держал руки в карманах. «Скорая помощь» с открытой задней дверцей стояла параллельно «олдсу».

Кемп подошел с Тоссом и Рэзонером к небольшой группе людей, разглядывающих какой-то предмет, лежащий у машины. Холодный свет высветил тело. Вспыхнули камеры.

Кемп подошел достаточно близко, чтобы разглядеть лицо. Он сделал глотательное движение и отступил на полшага назад. Тяжелые черты Арнольда Крауна были едва узнаваемы.

Грузный мужчина со звездой шерифа, в одежде цвета хаки и голубой бейсбольной шапочке сидел на корточках.

– Привет, Барни. Привет, Лью, – поздоровался он с полицейскими и проворно вскочил на ноги.

– Добрый вечер, Туе, – ответил капитан Тосс. – Лью может его опознать.

– Это Арнольд Краун, – уверенно произнес Лью. – Неужели все это из-за того, что он угодил в канаву?

– Канава, похоже, вообще ни при чем. Его сначала избили, а затем пырнули ножом.

Маленький чистенький мужчина поднялся с колен и кисло сказал:

– Больше мне здесь делать нечего. Можете грузить.

– Когда вы сможете дать заключение, док? – поинтересовался шериф.

– Завтра, завтра, – ответил маленький доктор, – вечером люди отдыхают, а не вскрывают трупы.

Он рассмеялся лающим смехом и быстро скрылся в ночи. Люди в белых халатах погрузили тело в машину «скорой помощи». Шериф дал знак человеку, стоявшему около тягача. Тот спустился в канаву, прицепил к «олдсу» крюк, забрался в тягач и вытащил автомобиль на шоссе. В темноте мигали большие красные предупредительные огни его крана.

– Барни, имеются свидетели, прекрасные, хотя и нервные свидетели, – объявил шериф. – Пошли.

Он направился к молчаливой группе на противоположной стороне дороги. Тосс и Рэзонер пошли за шерифом.

Кемп услышал, как Рэзонер негромко спросил у Тосса:

– Перед репортерами? Он обязан допрашивать без газетчиков.

– Обычно да. Но в год выборов честный Гус Карби становится другом прессы.

Вспыхнул яркий свет. Молодая пара предупредительно вошла в освещенный круг. На парне лет восемнадцати были штаны цвета хаки и хлопчатобумажная майка. У него были сильные, загорелые руки, копна каштановых волос, густые бакенбарды и большое, мягкое, еще не сформировавшееся лицо. Парень держал за руку маленькую девушку в джинсовых шортах и полосатой рубашке, ткань которой натягивалась на несдерживаемой лифчиком молодой груди. В ее спутанных темных волосах светлели две белые крашеные пряди. С узкого лица настороженно смотрели близко посаженные глаза. Широкий рот казался вялым и мясистым.

Полицейский вытащил из открытого окна микрофон с длинным шнуром и протянул его шерифу.

– Работает отлично. Дважды проверял. Шериф нажал кнопку, загорелась красная лампочка записи. Он поднес микрофон ко рту и сухим голосом сказал:

– Двадцать пятого июля, десять сорок вечера. Шериф Карби допрашивает свидетелей на месте убийства Арнольда Крауна. Ну, давай, сынок. Как тебя зовут, где живешь?

– Уф... Говард Крафт. Живу в двух милях отсюда, в Стар-Рутс, почтовый ящик восемьсот десять, шериф.

– А ты, девочка?

– Рут Меклер, – тонким детским голоском ответила девушка. – Селэр-стрит, пятьдесят два, Даггсбур.

– А теперь, Говард, расскажи, как ты здесь очутился?

– Ну, у нас с Рут было свидание. Мы покатались сначала, а потом приехали сюда. Мы... раньше мы приезжали сюда много раз. Я, как всегда, поставил машину за амбаром, и мы... забрались по лестнице на чердак.

Один из репортеров захихикал. Девушка крепче прижалась к парню. Карби выключил микрофон и повернулся к журналистам.

– Эти ребята могли смыться и молчать, но они позвонили нам. Если хотите получить информацию, то заткнитесь. В противном случае я проведу допрос в своем офисе.

– Мы собираемся пожениться, – пояснила девушка.

– Продолжай, парень, – сказал шериф.

– Мы как раз сидели около проема. – Говард Крафт показал на амбар. Все повернулись и посмотрели на высокое прямоугольное окно размером пять футов на три. Через его край свешивалось сено.

– Мы с Рути пробыли здесь, наверное, минут пятнадцать, когда подъехал этот «олдсмобил» и остановился прямо перед нами. Они выключили свет и мотор.

– Когда это было?

– По-моему, без десяти девять, шериф. В машине разговаривали мужчина и женщина.

– Ты не слышал, о чем они говорили?

– Они спорили. Кажется, он пытался уговорить ее сделать что-то, а она не хотела. Мы могли уловить только отдельные слова.

– Мы услышали слово «сюрприз», – сказала Рут. – Он говорил о сюрпризе и деньгах. Еще мужчина сказал о тысяче долларов. Мы особенно не прислушивались, что нам до них?

– Он пару раз сказал о женитьбе, – заметил Говард.

– Потом сразу включили фары, стали отъезжать, – продолжила девушка.

– Мы выглянули, – прервал ее парень. – Видим, она выпрыгнула, машина еще ехала небыстро. По-моему, девушка упала, а он заехал на «олдсе» прямо в канаву. И все орал: «Хелен! Хелен! Хелен!» Тяжело было смотреть. И вот тогда с запада подъехала другая машина. Фары их осветили, мы видели, этот большой парень в белом пиджаке стоял на коленях возле своей блондинки.

– На ней была белая юбка и зеленая блузка, – добавила Рут.

– Потом машина резко затормозила, – продолжал Говард, – и остановилась футах в тридцати от парня с девушкой. Судя по всему, за рулем сидел опытный водитель. Это был темно-зеленый, или темно-голубой, а может, даже черный «бьюик», хорошая модель, кажется, прошлого гола выпуска.

– По-моему, темно-синий, – уточнила девушка.

– Из машины вышли четыре человека, – сказал Говард. – Среди них была девушка. Они не закрыли двери и не выключили мотор. Эти люди вели себя... как-то смешно.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался шериф.

– Извини, Гус, – вмешался Барни Тосс. Карби с раздражением повернулся к нему.

– В чем дело, Барни?

– Наверное, следовало бы перекрыть дороги, чтобы...

– Я уже сделал это после первого неофициального допроса. Все в порядке, сынок. Так что смешного ты заметил в их действиях?

– Ну, было похоже, что они вовсе не собираются помогать. Они смеялись и шутили. Мне показалось, что четверо были пьяны.

– Ты разглядел их?

– Да, когда они остановились перед фарами собственного автомобиля. Мы видели их довольно хорошо.

– Опиши их.

– Один большой смуглый тип, похожий на громилу. Все парни были в спортивных рубашках и штанах. У большого рубашка торчала поверх брюк. Дальше, худощавый парень в очках, лысоватый. Он все время подпрыгивал, шутил и странно смеялся. Третий – блондин, крепкий, высокий, загорелый.

– По-моему, он немного похож на Тэба Хантера, только крупнее и грубее.

– На девушке были коричневые штаны, желтая блузка и туфли на высоких каблуках, – продолжал Говард. – Длинные каштановые волосы. Я бы сказал, что она хорошенькая.

– Да, она как хиппи напялила штаны, – подтвердила Рут.

– Что они сделали?

– Они подошли к блондинке и парню, тому, что загнал «олдс» в канаву. Мы не могли слышать, что говорили остальные, но «очкарика» мы ясно слышали. Он молол какую-то чушь, что-то вроде того, что, к счастью, У них есть знахарь. И еще он сказал, что если люди разбрасываются прекрасными блондинками, то страна находится в более тяжелом положении, чем он предполагал. Этот тип опустился на колени, взял блондинку за руку и заорал: «Скажи мне что-нибудь, дорогая! Ответь своему старому другу!» Ну, это парню в белом пиджаке не понравилось. Он завопил: «Оставь ее в покое!» – и так толкнул «очкарика», что тот едва через голову не перевернулся. Но тут громила его самого сбил с ног, этого, в белом пиджаке, и кинулся на него. Тот, в белом пиджаке, дрался, как помешанный, но они окружили его.

– Кто?

– Остальные трое, и девушка тоже. «Очкарик» в каждой руке держал по камню, а у девушки был нож. Дрались молча. Мы слышали только, как они дышат, бьют, и подошвы по асфальту скрипят. «Очкарик» при этом смеялся. Это было чуть в стороне от блондинки. Все оказалось очень серьезно и страшно. Мы вдруг поняли, что они убивают этого парня. Рути начала плакать. Я ей велел замолчать. Я понимал, что они убьют и нас, и кого угодно. Они превратились в зверей. Неужто люди могут так озвереть? Что-то похожее я видел давным-давно, когда мне было двенадцать. Стая собак гналась за олененком. Ферма была далеко, и у меня не было ни ружья, ни какого другого оружия. Олененок кричал, ходил кругами... Они окружили его, завалили и разорвали горло. И вот эта драка напомнила мне то убийство.

– Можешь последовательно описать события, сынок?

– Как это произошло? Все перемешалось. Блондин сбил того парня с ног. Они дали ему встать. Потом худой ударил камнем. Парень в белом пиджаке упал и встал уже с трудом. Больше он не отбивался. Только кричал: «Подождите! Подождите! Не надо!» Это было ужасно. Когда он уже едва мог двигаться, здоровый тип схватил его за шею и нагнул над «олдсом». Девушка подошла ближе. Я не заметил нож, но видел, как у нее локоть дернулся быстро взад-вперед. Парень в белом пиджаке закричал. Громила отпустил его, а худой еще раз ударил булыжником. Когда он начал сползать с машины, блондин отшвырнул его в канаву. Только тогда блондинка пришла в себя, села, ее лицо было на свету. По-моему, она не понимала, где находится. Они подошли к ней. Говорили тихо, поэтому мы ничего не слышали. Они помогли блондинке встать. Она не сопротивлялась. Ей помогали спортивный парень и девушка. Они посадили ее в «бьюик» и закрыли двери. Худой сел за руль. Машина тронулась с места, и когда они доехали до следующей гряды, то мчались уже со скоростью семьдесят миль в час.

– Что вы сделали после этого?

– Тут же спустились и сели в мою машину. Я выехал на дорогу, остановился около канавы. Осветил зажигалкой лицо парня в белом пиджаке, понял, что он мертв. Я не хотел, чтобы Рути видела его. Иногда по этой дороге машины идут очень редко, через полчаса. Я быстро приехал домой и позвонил вам. Это было в двадцать пять минут десятого. Затем мы вернулись сюда, чтобы встретить вас и все рассказать.

– Вы не заметили номера на «бьюике»?

– Нет, шериф. Могу только сказать, что машина не из этого штата, но из какого, не знаю.

– Хочу поблагодарить тебя, Говард, и тебя, Рут, за помощь следствию.

Маленькая красная лампочка погасла.

– Мы можем идти, шериф? – спросил Говард.

– Да.

– Я попаду в газеты? – улыбаясь, спросила Рут.

– Конечно, дорогая, – ответил один из репортеров.

– Может, ответите еще на пару вопросов, ребята?

– Конечно, – согласилась девушка.

Кемп слышал, как один журналист сказал:

– Ал, неплохо сказано: «собачья стая». Только «волчья стая» мне больше нравится! Преступление «Волчьей стаи».

– Это третье убийство на счету «Волчьей стаи», если это те же самые.

– Что ты имеешь в виду «если»? Все сходится. Ал. Усвальд, Нашвилл, та же самая компания. Завтра, дружище, пресса, радио и телевидение будут...

Голос репортера затих в летней ночи, Кемп ускорил шаг, чтобы догнать Тосса и Рэзонера.

Тосс говорил:

– ...может также попыжиться, пока у него есть шанс. ФБР уже занимается ими. Но, пока он главный, старому Гусу лучше не оступаться, иначе с него сдерут кожу. Кемп? Поехали в город. Садитесь.

Он опять сидел между полицейскими. Водитель развернулся. Даллас Кемп чувствовал, что его тело словно одеревенело.

– Эти люди... они забрали Хелен.

– И деньги, Кемп.

– Что вы собираетесь делать?

– Попытаемся задержать их. Главный фокус, как их найти?

– Я слышал репортеров. Они говорили, что будто этих людей... разыскивают за другие дела.

Рэзонер внезапно невесело рассмеялся.

– За другие убийства. Вы что, не читаете газет?

– Я...я что-то не припоминаю. На Юго-Западе?

– В Техасе, затем в Теннеси и теперь здесь, – объяснил капитан Тосс.

– Если до сегодняшнего вечера они еще не являлись самыми опасными преступниками в Штатах, то теперь они ими стали. Трое мужчин и девушка. И мы их еще не знаем. Сегодня вечером нам очень повезло – свидетели, приметы.

– Не понимаю, – произнес Кемп. – Что эти люди делают? Почему? Кто они?

– Эти ребята усложняют нашу жизнь, – ответил Тосс. – В их действиях отсутствуют смысл и логика. Может, они откуда-то выскочили и внезапно решили начать войну с обществом. Я не знаю мотивов. Готов держать пари, что они и сами этого не знают. Они не грабят, а «резвятся» и постараются принести как можно больше вреда. Если они будут действовать хитро, то сумеют натворить немало, прежде чем их поймают... В этом я уверен на все двести процентов. Никто не знает, где и когда они снова объявятся. Судя по всему, движутся они на северо-восток. Вчера их разыскивала полиция восьми штатов.

– Наверное, мне следует... рассказать все родителям Хелен, – пробормотал Кемп.

– Не беспокойтесь, – успокоил его Рэзонер.

– Что вы хотите сказать?

– В «олдсе» нашли ее сумочку с документами. Гус не дурак, он знает, кто такие Вистеры. Первым делом он послал к ним своего помощника и ничего не сообщил прессе. Потом появится на сцене со стадом газетчиков и выжмет из ситуации все, что возможно.

– А вдруг она сильно ударилась? – с тревогой спросил Даллас Кемп.

– Единственное, что вы и ее родители можете сделать, – это молиться.

Они отправились в управление. Капитан Тосс хотел немедленно доложить шефу полиции. Кемп больше не был им нужен. Он сел в свою машину и поехал к Вистерам. По дороге включил новости местной радиостанции:

– ...убили Арнольда Крауна, владельца местной заправочной станции, и похитили его знакомую, мисс Хелен Вистер, единственную дочь известной в Монро семьи. Убийство и похищение произошли на пустынном участке 813-го шоссе, примерно в десяти милях к востоку от города около девяти с четвертью вечера. Преступление совершили трое мужчин и женщина. Шериф Густав Карби заявил, что вне всяких сомнений это та же четверка, которая в прошлый вторник убила продавца около Увальда и совершила вчера еще одно убийство поблизости от Нашвилла. На дорогах выставлены полицейские патрули. Ожидается, что четверо преступников заперты в районе...

Кемп выключил радио. От ровного голоса диктора происшедшее не могло стать реальнее. В этом кошмаре присутствовало безликое зло молнии, ударившей в Хелен. Жизнь без нее для Далласа Кемпа теряла всякий смысл. Какая чудовищная несправедливость! Такие люди должны существовать только в книгах. Они не имеют права вторгаться в нашу жизнь и отнимать у нас самое дорогое! Они с Хелен так здорово все задумали! До свадьбы оставалось всего девятнадцать дней. Даллас уже заказал билеты в Мехико и номер в «Хилтон-Континентале». Нет, не может быть! Все это кошмарный сон!

Когда он приедет к Вистерам, Хелен будет ждать его дома.

Перед домом Вистеров стояли машины. Кемп увидел искаженное горем лицо Джейн Вистер. По ее щекам градом катились слезы, Мать Хелен внезапно состарилась – она выглядела так, словно ей было 70 лет.

Глава 6

ДНЕВНИК ДОМА СМЕРТИ

В Ларедо уже стояла жара. Джон и Кэти Пинелли вели себя чрезвычайно вежливо по отношению друг к другу и ко мне. Как я уже сказал, мы пробыли в этом городке полтора дня. Можно было и не останавливаться в Ларедо так долго. Я еще раз тщательно проверил черный «крайслер». Для того чтобы Кэти могла достать легкую одежду, пришлось разгрузить и вновь загрузить весь багаж.

Ее вкусы в одежде были странными. В Нью-Йорке Кэти носила дорогие, солидные туалеты. Но в дороге, по мере того, как она становилась все более непринужденной, ее пристрастия менялись. Может, сказывались годы, проведенные в Голливуде. А может быть, одежда, которую она носила в Ларедо, служила каким-то непонятным для меня наказанием Джона Пинелли. Что-то у них сломалось, и сломалось окончательно. Я чувствовал, что их отношения никогда не станут прежними. Этот разлом изменил и цель поездки, и все остальное. Наше путешествие стало совсем другим, словно мы забыли, куда и зачем едем.

Когда Кэти собралась заняться покупками в центре Ларедо, я подумал, что мне предстоит стать свидетелем веселого зрелища. На ней были желтоватого цвета шорты в обтяжку и желтая шелковая кофта с длинными рукавами и китайским воротником. На голове белая соломенная шляпа, как у кули, на руках белые перчатки, а на ногах красные туфли на шпильках. Еще Кэти надела солнцезащитные очки в красной оправе. Говорю вам, когда она вышла из машины, она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Челюсти у обывателей отвисли, а шеи вытягивались, когда она, не обращая на них никакого внимания, шла мимо. Не знаю, что она хотела доказать, и не думаю, что ей удалось бы доказать что-то. Как бы там ни было, ее маленькие ножки были великолепны, и ни одна женщина не могла похвастать такой походкой.

В машине было жарко. Я решил подождать в тени. Кэти отсутствовала почти час, и когда вышла из магазина, я сразу увидел ее. Кэти несла пакет, завернутый в серебряную бумагу. Она шла ко мне, очаровательная, словно куколка, покачивая бедрами. Я улыбнулся, но Кэти не ответила на улыбку. Когда я открыл для нее дверцу машины, она сняла очки. На меня смотрели глаза женщины, которой исполнилось десять тысяч лет.

– Купили что-нибудь хорошее? – спросил я.

– Что за вонючий, жаркий город! Пока я не умерла, отвезите меня домой, Стассен.

По дороге я не нашел темы для разговора. Утром мы выехали довольно рано. Кажется, к половине десятого уже позавтракали и переехали через реку. На таможне пришлось разгрузить багаж и внести все вовнутрь, затем вынести все чемоданы и опять загрузить их в машину. Ни Кэти, ни ее муж лаже пальцем не пошевелили, чтобы помочь мне.

Итак, я включил кондиционер, и мы устремились по коричневой мексиканской земле к Мехико. Мотор ровно урчал, машина плавно покачивалась и мы словно дрейфовали в молчаливой прохладе. Стрелка спидометра стояла на 70. Мир за окнами был похож на плохо снятый серый немой кинофильм. Джон Пинелли дремал на заднем сиденье. На Кэти были желтовато-зеленые шорты, золотые сандалии, блузка в зеленую с белой полоску и очень темные очки в зеленой оправе. На ее ноги попадал холодный воздух из кондиционера, по-моему, поэтому она поставила их на сиденье и повернула колени ко мне. Упоминал ли я раньше о руках Кэти? Это крестьянские руки с широкими толстыми ладонями и короткими пальцами. Руки были мягкими и холеными, но никакой уход не мог скрыть их простецкой формы. Очень длинные, изогнутые ногти мало в этом помогали. Но вы обращали на это внимание, только пристально вглядевшись. Стопы ног тоже были широкими и отекшими.

Не знаю, что в то утро происходило в голове Кэти, но в машине повисла почти осязаемая ненависть. Кроме ненависти, тут еще витала какая-то болезнь. Эта болезнь засела в голове Кэти, и она заразила ею меня. Кэти передала мне часть того, что мир сделал с ней.

Я вел машину. В 10.10 мои руки крепко держали баранку. Внезапно ее маленькая пухлая ручка прокралась своими толстыми пальцами на мое правое бедро, словно большое мягкое насекомое.

* * *

Я перестал описывать эту сцену. Нужно время, чтобы обдумать ее самому. Наверное, смешно, что я уйду из жизни, так и не поняв, что же тогда произошло. Да, я учился в колледже. Я изучал различные философские школы, постигал усилия человека понять себя в окружающем мире. На одной чаше весов расположились те, кто говорит, что мы продукт химических реакций, а то, что мы называем мыслью, – полностью очищенные инстинкты. На другой чаше – теория, что человек создан по подобию Бога и поэтому божествен. Индивид – результат наследственности, окружения и еще чего-то.

Я тоже думал об этом, выступал на семинарах и собраниях. Но до последних нескольких недель эти мысли носили отвлеченный характер. Что такое "я"? У меня есть имя – Кирби Палмер Стассен (назовите мое имя много раз, и эти слова станут бессмысленными). Имя – ненадежный ярлык и плохое средство самовыражения. Я существовал, я двигался во времени и пространстве без всяких мыслей. Не я вошел в мир, а мир – в меня. Мои чувства, голова и эмоции – все было примитивно просто.

За последний гол жизни я совершил преступления против общества. Но, хотя преступления совершены мной, точнее было бы сказано, что они случились со мной. Я видел, как действуют на маленькой, ярко освещенной сцене раскрашенные фигурки, дергающиеся на ниточках и издающие нелепые звуки. То, что называется "я", играет на сцене в каждом действии – главное действующее лицо этой бессмысленной драмы.

Пока я думал над этим, принесли обед. Я был голоден, я ел. В этом смысле "я" – организм, превращающий пищу в энергию посредством заглатывания, разжевывания и химических реакций. Другое "я" спит, восстанавливает силы. Третье "я" спало с женщинами и говорило с великой уверенностью о вечности. Сознание запечатлевало миллион миллионов вещей. Память – игрушечный экскаватор, который копает наугад и выносит в ковше не более десяти процентов того, что там должно быть.

Большинство людей быстро прекращают искать ответ на загадку своего существования. У них начинает болеть голова. Они отправляются играть в мужские игры, с рвением гоняются за долларами, сидят в клубе и тянут к себе все, что можно. Если их заставить задуматься о себе по-настоящему, они скажут, что самокопание – бессмысленное дело, занятие для дураков.

Мне не дали достаточно времени для разрешения больших загадок, но я могу забавляться малыми. После моего, извините за выражение, участия а деятельности «Волчьей стаи» кажется очень странным, что я испытываю отвращение, описывая то, что Кэти Китс сделала со мной. Ну скажите, какая разница, если я испишу несколько листов бумаги непристойностями? Ведь меня все равно пристегнут ремнями и убьют током. Я не могу подробно описывать то, что произошло после пересечения границы. Во многих отношениях я жеманный, не в меру щепетильный человек. Убийца, но щепетильный.

Она дрессировала меня, как зверя в цирке, при этом с меньшим уважением, чем оказывают животным. Почувствовав ее руку, я автоматически накрыл ее своей. Кэти отдернула руку. Урок первый – руку нельзя трогать. Урок второй – нельзя смотреть на нее даже долю секунды. Ее губы неподвижны, на лице отсутствует всякое выражение, глаза невидимы за темными стеклами очков. Урок третий – ошибки при вождении не позволены.

Помню, я смотрел далеко вперед, туда, где дорога плавится в воздушных потоках. Я попытался освободиться от телесных ощущений. Я знал, как можно ее остановить, но, находясь в плену болезненного очарования, был бессилен что-то сделать. Я твердил себе, что она делает глупые, детские, грязные вещи. Кэти повернулась, чтобы смотреть прямо в лицо спящему мужу. Я перепугался. Я чувствовал себя ребенком, которого купает испорченная нянька. Я почти ощущал, как что-то невыразимое рождается в ее сознании. Я оказался рядом с незнакомыми людьми, которых не мог понять. Я думал, что на следующей остановке брошу их и они больше никогда не встретят меня. Видит Бог, я хотел, чтобы моя решимость не ослабла.

На убаюкивающей скорости в 70 миль в час машина скользила через выгоревший, как на передержанной пленке, пейзаж.

Отодвинувшись как можно дальше от меня, Кэти свернулась в клубок и заснула, положив голову на маленькую малиновую подушечку. Джон Пинелли проснулся, откашлялся и спросил, где мы находимся. Дрессированное животное Кирби ответило голосом слуги.

Новые мотели в Мексике позволяют американскому туристу покидать свою страну с уверенностью, что ему не придется привыкать к чужому образу жизни. Его успокаивает та же самая банальная «смелая» архитектура, те же самые большие асфальтированные автостоянки, смесители, пружинные замки и ковры во всю стену. Если не смотреть из окна мотеля, не испытываешь тоски от вида обожженных гор, перегруженных осликов и коричневых босых genie[2].

В самом свежем путеводителе написано, что следующий мотель расположен только в 60 милях. Портье улыбнулся, поклонился и сказал, что мест нет и что он не может нас устроить. Я вернулся к машине и сказал об этом Пинелли. Кэти быстро вышла из «крайслера», и я поплелся за ней в здание конторы. Она подошла к стойке в своих зеленых шортах, бело-зеленой блузке, темных очках в зеленой оправе и золотых сандалиях.

Вытащив из кошелька пачку денег, она положила на стойку двадцатидолларовую банкноту и произнесла ледяным тоном:

– Сегодня я проехала очень много миль. – Она положила на первую банкноту вторую и добавила: – Я устала, и мы остановимся здесь. – Бросив третью купюру, Кэти закончила: – Нам нужен двухместный номер с двуспальной кроватью, номер для одного, отдельный, и немедленно лед.

– Да, сеньорита, – улыбаясь и кланяясь, залебезил портье. – Да, конечно.

Он шипел, словно гадюка. Вышел мальчик и помог мне с чемоданами. Когда мы возвращались к машине, я заметил:

– Если вы хотите, чтобы я действовал так...

– Вы не сможете, – сказала Кэти. – Вы не знаете, чего ожидать. Я все время следила за его глазами.

Эти ее слова оказались последними в первый день нашего пребывания в Мексике. Я решил, что ненавижу Кэти (наверно, подопытные собаки тоже ненавидели Павлова). Я чувствовал себя так, словно меня вываляли в грязи. Она знала, как можно повелевать мною, как унизить мое мужское достоинство, как сделать меня своей вещью. Она выпачкала мой образ, который сложился в моем воображении, – умного, немного наивного, слегка мрачного, агрессивного, обаятельного молодого человека, отправившегося в безумное путешествие в надежде наставить рога мужу-режиссеру, рыхлому, бело-розовому Джону Пинелли.

В мотеле был бар, в котором я напился. Я врал, как Мюнхгаузен, двум студенткам из Техасского университета, отдыхающим на весенних каникулах. Мне удалось завлечь к себе в номер одну из них, ту, которая была крупнее. Я прихватил бутылку. Опьянев, я сказал себе, что она будет превосходным лекарством от того, что сделала со мной Кэти. Девушка оказалась проворной и мускулистой. Спокойно она выносила только невинные ласки, а чуть что начинала извиваться и хохотать, как сумасшедшая, выставляя при этом твердые коричневые локти и колени. После того как я кончил с ней, я чувствовал себя так, будто скатился с длинной лестницы.

К 10.30 мы выехали из мотеля. У меня болела голова. Джон Пинелли простыл. Кэти надела белые шорты, черную блузку, красные сандалии и солнцезащитные очки в белой оправе.

Я поклялся, что не позволю ей опять играть в эту отвратительную игру. Буду мужчиной, а не дрессированным животным... Так я пытался объяснить свое желание остаться с ней. Я ждал случая дать ей отпор, но в наш второй день в Мексике ничего не произошло. Мы остановились в четыре тридцать. До Мехико оставалось полдня езды. Мотель не отличался от того, в котором мы отдыхали прошлой ночью. Кругом благоухали мартовские цветы, наполняя воздух сладким, вызывающим тошноту, запахом.

Вечером я встретил Кэти. Я направился в свою комнату, а она в бар. Кэти шла по узкому проходу, с одной стороны огражденному стеной, а с другой – большими арками. На ней было хлопчатобумажное платье в смелую широкую полоску. В полумраке в ее волосах будто светилось расплавленное серебро.

– Кэти, – сказал я. Она слегка кивнула и попыталась обойти меня, но я расставил руки на всю ширину прохода. Слегка наклонив голову и сложив руки на груди, Кэти смотрела на меня устало и терпеливо. Кэти Пинелли была хрупкой, но высокомерной женщиной. Внезапно я почувствовал все свое ничтожество, неуклюжесть и неуверенность.

– Я сама во всем виновата, но вы надоели мне, Кирби, – сказала она. – Не могли бы вы, дорогой, забыть об этом?

– Скажите: почему? Я просто хочу знать причину.

– Здесь не может быть никаких «почему». Даже если бы у меня были слова, все равно бы не было никаких «почему». Однажды я швырнула в камин картину, за которую Джон заплатил десять тысяч долларов. Он не спросил, почему я это сделала. По одной прихоти я совершала такие поступки, от которых ваше детское личико позеленело бы, мой милый. Я и сама не спрашивала у себя причины. О Боже, разве вся наша жизнь мотивирована? Вы сами захотели следовать за нами. Вы пригласили себя сами. Мы оба знаем, что вы шалунишка. Кто-нибудь вас спросил: «почему?» Так что и вы больше не приставайте ко мне со своими вопросами.

– Вы думаете, что мне приятно выслушивать это, Кэти?

– Мне наплевать, я не любопытна. Я не страдала от любопытства ни прежде, ни сейчас.

– Джон, вероятно, спит. Почему бы вам не зайти ко мне, Кэти? Она прикрыла рукой зевок. Я не мог понять, притворство это или нет. В любом случае Кэти причинила мне боль.

– Я должна вам что-нибудь? – В ее голосе прозвучал гнев. – Мальчик, если вы собираетесь искать логику в сексе и дальше, наполучаете шишек на свою детскую головку, поверьте мне. У вас нет на меня ни малейших прав, Стассен. Я вам ничего не должна, студент. В ваши обязанности входит лишь вести машину. И если вам так нужна причина моего поступка, можете просто думать, что леди заскучала в поездке. А если вас интересуют мотивы, то становитесь психоаналитиком и открывайте свое дело.

– Я – человек, Кэти. Я не вещь и не подопытный кролик. У нее был такой вид, словно меня здесь не было. Внезапно Кэти блеснула своим актерским искусством: в ее лице появилось хорошо разыгранное сострадание.

– О, я причинила вам боль, мой дорогой? О Боже, какая я глупая! Какая жестокая, бессердечная эгоистка! Клянусь, моя любовь, это больше никогда не повторится.

Она нырнула под моей рукой и быстро пошла по проходу. Я рванулся было за ней. Кэти оглянулась со злобной насмешливостью, еще сильнее вильнула бедрами и исчезла за углом.

Этого больше не случится. Я знал, что этого не случилось бы вообще, если бы их отношения не изменились так резко и бесповоротно в Ларедо, в этом отвратительном и грязном пограничном городке.

Мы приехали в Мехико. Пинелли остановились в «Хилтон-Континентале». Наверное, Джон пытался пустить пыль в глаза тем людям, с которыми хотел работать. Я увидел этих людей не в Мехико, а позже в Акапулько. Мне заказали номер во «Фрэнсисе», рядом с посольством. В Мехико у меня оказалось немного свободного времени. Они решили пробыть здесь несколько дней, а затем лететь в Акапулько. Я должен отогнать туда машину. Я опять проверил «крайслер», разгрузил несколько сот фунтов одежды, которую Кэти будет носить в городе.

Рано утром на второй день я выехал из Мехико. Мне поручили найти дом Хиллари Чавеса. Там есть слуги. Насколько я понял, этот Хиллари сделал состояние на каких-то широких экранных линзах. Он и его последняя жена зимовали в Монтевидео. Перед выездом Кэти, как всегда, высокомерно сказала:

– Здесь две тысячи песо, Стассен. Потом отчитаетесь. Найдите дом, распакуйте багаж и ждите. У них там пять спален, так что можете на некоторое время выбрать любую, кроме комнаты для гостей – она нужна для развлечений. Покупайте мелочь, которая, по вашему мнению, нам там понадобится. Вы знаете наши вкусы, так что к нашему приезду вы можете подготовить слуг. Проверьте, чтобы все работало. Когда мы будем готовы, мы позвоним, и вы встретите нас в аэропорту. Все ясно?

– Да, сэр, да, миссис Пинелли!

– Стассен, я наняла вас вести машину, не так ли?

– Да.

– Значительно легче отдавать приказания, чем вести дела... по-приятельски, вы не находите?

– Раз вы так считаете, Кэти.

– Счастливого пути, Кирби.

– Благодарю вас, мадам.

Итак, верный и надежный Стассен отправился на автомобиле высоко в горы 1 апреля, в день дураков... Я перебрался через высокий перевал и начал спускаться вниз и вниз – так целый день, одолевая гряду за грядой через tierra Colorado[3]– вниз и вниз, на плодородное тропическое побережье.

Нашел дом Хиллари Чавеса. Он находился к западу от города. Бледный, выцветший, голубой дом с красной черепичной крышей стоял на скале высоко над дорогой. В скале был вырублен большой гараж. Гаражные ворота вполне могли бы служить крепостными. Чтобы попасть в дом, нужно было от гаража взобраться по сотне широких, плоских, извивающихся бетонных ступеней. Когда я в первый раз с трассы увидел широкую голубую полосу Тихого океана, ощущение было такое, будто меня ударило по голове. Рыбацкие лодки возвращались к берегу, а на востоке виднелись экзотические степи Акапулько.

Я хорошо изучил дом, всю его атмосферу и виды, открывающиеся из окон. Самая замечательная и наиболее впечатляющая терраса была на южной стороне и выходила на побережье. Всюду полы покрывал кафель, а стены были прохладного зеленого и голубого цвета. Для того чтобы сделать вокруг маленькие клумбы, внизу привезли земли.

За клумбами ухаживал Армандо, жилистый потрепанный жизнью старик с кожей кофейного цвета, который, казалось, всю жизнь проводит на коленях. Гнилые зубы и единственный молочно-белый глаз не делали его привлекательным. Кухарка Розалинда, его жена, была индианкой, квадратной, как ящик, безо всякого чувства времени. Розалинда напоминала бесстрастного старого героя вестернов, переодетого в женское платье и в парике из конского волоса, чтобы легче совершить побег. Однако ее улыбка, медленная, словно расцветающий цветок, была прекрасна.

У меня был разговорник и за плечами два года изучения испанского в университете, а Розалинда знала, вероятно, слов пятьдесят по-английски и обладала поразительным даром пантомимы. Так что мы понимали друг Друга. Армандо не пытался наладить контакт. Когда я приехал, они оба спустились вниз. Нагрузившись, как ишаки, мы смогли занести наверх весь багаж в два приема. Армандо сразу же влюбился в черную машину. Он ходил вокруг нее кругами и тихо шипел. Мягкими тряпками любовно вымыл машину и отполировал ее так, что она сияла.

Розалинда заверила меня, что electricidad, agua i telefono[4]в полном порядке и что они ждут сеньора и сеньору Пинелли. Я видел, что им одиноко и скучно в доме, и они с радостью занялись подготовкой к приезду гостей. Розалинда заявила, что, как только приедут Пинелли, в доме появится девушка, которая будет работать горничной. Ее зовут Надина, и она их дальняя родственница. У меня не хватило запаса слов, чтобы объяснить ей мое отношение к Пинелли. Я сказал, что мы друзья, хоть я и работаю на них. Она улыбнулась и кивнула, ничего не поняв.

Помещения для слуг примыкали к дому с восточной стороны, где начинался пологий спуск со скалы. От их двери до кухни было всего шесть шагов. Я выбрал себе в большом доме самую маленькую спальню в северо-восточном углу, которая не выходила на море. Багаж Пинелли сложили в большой спальне, комнате двадцать на сорок футов. Через огромные стеклянные двери можно было попасть на террасу, с которой открывался вид на море. В спальне стояли две огромные двуспальные кровати черного дерева.

Распаковав свои вещи, я пошел в хозяйскую спальню. Розалинда вешала одежду Кэти в такой огромный шкаф, что он вполне мог бы служить туалетной комнатой. Глядя на платья, костюмы, юбки и блузки, она негромко с восторгом восклицала:

– Que lindo! Que bonito![5]

Уже стемнело, поэтому берег океана я увидел только на другое утро. Трудно представить себе более уединенный пляж. Две скальные гряды спускались к океану, между ними находилось 80 футов крупного коричневого песка. С первой террасы к пляжу вели бетонные ступени вдоль скальной стены. Между пляжем и террасой, в шести футах над океаном, располагался солярий. Под него приспособили железобетонную плиту. Когда я выразил удивление по поводу платформы, Розалинда с помощью жестов объяснила, что это уже третья такая платформа: штормы разрушили две предыдущие. Она сделала руками круговое движение, чтобы показать, как две первые платформы взлетели высоко в воздух, и добавила, что и эта плита будет когда-нибудь разрушена океаном. Наверное, Розалинда думала, что глупо пытаться перехитрить океан.

Не могу забыть свое ощущение, когда я проснулся в своей спальне в первое утро, услышал шум моря и увидел блики солнца на зеленоватой стене. Я ощутил себя обновленным, для меня не было ничего невозможного.

Мне подали завтрак – папайю, поджаренные булочки, крепкий черный кофе. Я спустился к океану и отплыл от берега так далеко, что голубая вилла превратилась в игрушечный домик. Море вздыхало, волновалось, сверкало. Я плавал и орал как сумасшедший. Потом лег загорать. После душа Розалинда подала ленч. До трех дремал, а потом поехал в Акапулько и купил инкрустированную серебром зажигалку и бумажник из змеиной кожи. В уличном кафе выпил черного пива и сидел, улыбаясь хорошеньким девушкам, медленно идущим в сумерках, взявшись под руки. Птицы в это время щебетали в больших зеленых деревьях, устраиваясь на ночлег.

Эти четыре дня до приезда Кэти и Джона оказались последними хорошими днями в моей жизни. Но, и зная об этом, я не смог насладиться ими больше. Я не думал о будущем, а просто по-кретински не сомневался, что все будет прекрасно. Это состояние эйфории не могло, конечно, длиться долго. Я послал родителям открытку, в лотерею выиграл двести песо, усердно загорал, занимался испанским и ждал звонка от своих хозяев. В полдень в пятницу встретил Джона и Кэти в аэропорту. С ними прилетели двое мужчин – Август Зоннингер и Фрэнк Рейс. Крепкий, лысый, маленький Август оказался властным и осторожным человеком. В усыпанном перхотью берете, «бермудах», индейских сандалиях и спортивной рубашке с изображением пылающей рыбы он все время щелкал пальцами, когда ему было что-то нужно. Сразу стало ясно, что он главный. Остальные обращались с ним, как с королем. Фрэнк Рейс, высокий вялый мужчина, напоминал аиста. Он был одет в хлопчатобумажный костюм, к которому был со вкусом подобран галстук. Рейс разговаривал с небольшим английским акцентом и, судя по всему, пытался создать впечатление, что все это гротескная игра, и он участвует в ней ради развлечения. Фрэнк был почти смешон. Кэти вела себя с ними, как девчонка. Это ей, по-моему, не шло. Большим сюрпризом для меня оказался Джон Пинелли. Это большое мягкое розово-белое существо пробудилось к жизни. Впервые я почувствовал его интеллект, быстрый, восприимчивый, способный к фантазии.

Они были настолько переполнены планами, что едва понимали, что находятся в Акапулько.

Август Зоннингер и Фрэнк Рейс остались до следующего вторника, когда я отвез их и Джона Пинелли обратно в аэропорт. По-моему, Розалинда не ожидала таких гостей. Она любила порядок, а они не нарушали никакое расписание. Дом им, кажется, не понравился. Они бесконечно говорили о делах и ругались по мелочам.

Я узнал, что Кэти и Джон все еще лишь холодно вежливы по отношению друг к другу. Из их споров я понял, что Джон продал долю в телешоу и вступил в другое дело.

Они привезли с собой пачку сценариев и позвали меня в большую гостиную в субботу вечером. Фрэнк Рейс встретил меня на террасе. Он усадил меня и дал сценарий. У него и у Кэти тоже было по экземпляру. Зоннингер сидел и ухмылялся.

– Пожалуйста, прочитайте слова Вильсона, старина, – сказал мне Рейс, показав, откуда читать.

– Я ничего не знаю о...

– Просто читайте, старина.

Я чувствовал себя по-дурацки и стал читать так, как, по-моему, должен был говорить Вильсон. Вмешался Зоннингер.

– Эй, вы!

– Да?

– Это не конкурс чтецов-декламаторов, – сказал он с легким европейским акцентом, – и не актерский показ. Просто читайте, пожалуйста, и больше ничего.

Я пожал плечами и дочитал до конца, словно читал экономический отчет. Они получили то, что хотели. Фрэнк Рейс и я прочитали наши роли Деревянными голосами. Кэти читала с чувством. Мне показалось, что она сделала это превосходно. Но сценарий, по-моему, был ужасным. Там было полно претенциозных поэтических выражений. Репетиция продолжалась до трех утра. Они ужасно ссорились, орали друг на друга и делали пометки в сценарии. Я не мог понять, как они переработали его. Если эта вещь окажется первым фильмом «Сьерра Продакшн», то акции киностудии не следовало бы покупать.

Второй раз на меня немного обратили внимание в понедельник около одиннадцати. Я купался и загорал на плите, когда Фрэнк Рейс осторожно спустился на пляж. Свое бледное узкое тело он натер кремом для загара. Он нес с собой пляжное полотенце и сценарий. Когда он положил их, я спросил:

– Эта вещь действительно так плоха, как мне кажется?

Он слегка испугался, затем улыбнулся.

– Они могут плохо читать, но хорошо играть, старина. Все довольны. И, извините меня, мы – профессионалы. Люди, которые будут показывать эту штуку, тоже довольны, а они достаточно проницательны насчет липы.

– В сценарии, кажется, слишком много болтовни.

– Мы немного урежем разговоры.

– Кэти будет играть главную роль?

– Да, старушка уже вжилась в эту роль, но существуют сложности со съемкой и со светом. По-моему, мы правильно сделали, что взяли Джона. Игра стоит свеч.

– Джона или его деньги?

Он пристально посмотрел на меня.

– Вы очень нахальны, молодой человек. Похоже, вам нравится говорить о том, чего вы совершенно не понимаете.

– Я просто спрашиваю. Другие что-то не очень спешили нанять Джона. Что, он неожиданно стал замечательным режиссером?

– Я расскажу вам немного больше, чем следует знать, старина. Пинелли – режиссер высшего класса. Кроме творческого потенциала, режиссер обязан обладать еще одним талантом – он должен руководить звездами, делая так, чтобы они не воображали себя капризными детьми. Джон раньше умел все это делать. Утратив часть уверенности в себе, он прежде всего лишился именно этого дара. Остальное же осталось нетронутым. Снимать будет Зоннингер, я буду менеджером. Мы собираемся тесно сотрудничать с Джоном, следить за тем, чтобы он берег свой талант. Все остальное он легко сделает сам. После первого фильма к нему вернется уверенность. Тогда он станет для нас особенно ценным, и мы начнем снимать новые картины. Я надеюсь разбогатеть с его помощью, старина. В прошлом году чиновники здорово обчистили мои карманы, так что я испытываю тоску по деньгам.

– Значит, первый фильм должен быть безупречным.

– Он таким и будет.

– Надеюсь, – сказал я, хотя и не понимал, как им удастся этого добиться. Мысль показалась мне глупой. Я подумал обо всех блестящих самоуверенных людях, которые тратят целый год на постановку того, что выдержит на Бродвее только три сеанса. Они убеждают друг друга, как это здорово, до тех пор, пока сами не поверят в это.

Как бы то ни было, во вторник я отвез их в аэропорт, и, кроме нас с Кэти, в доме остались лишь трое слуг. Кроме знакомых мне, появилась горничная Надина – полная девушка с кожей шоколадного цвета и большими босыми ногами. Когда к ней обращались, она засовывала в рот одну из черных кос, кусала ее, вертела головой в разные стороны и хихикала. Во время работы Надина что-то тихо напевала чистым мелодичным голосом.

Все время меня не покидало ощущение отторгнутости от мира. Бетонные ступени напоминали веревочную лестницу, и когда мы взбирались в дом, ее будто тоже затягивали наверх, и вы оставались одни.

Я встречался с Кэти чаще, чем предполагал. Мы вместе ели, и это, кажется, нравилось Розалинде. На столе всегда стояли свежие цветы. Кэти не обращала на меня внимания. Она долго загорала на платформе, много времени занималась собой и репетировала. Я не сказал ей о своих планах. Отчитался за две тысячи песо, и она вручила мне обещанные сто долларов. Кэти не спрашивала, что я собираюсь делать. Она давала мне мелкие поручения. Когда ей хотелось что-нибудь купить, я возил ее в город. Меня раздражало, что Кэти предпочитала теперь сидеть на заднем сиденье.

Наши отношения изменились на закате воскресного дня. Мы лежали на платформе. Розалинда позвала Кэти к телефону. Она ждала звонка от Джона и все больше раздражалась, что он не звонит. Когда Кэти вернулась, ее лицо, несмотря на медно-золотой загар, было бледным, а руки от ярости дрожали.

– Джон? – спросил я.

– Тихо. – Она легла спиной ко мне. Ясно виднелся изгиб бедра, затылок казался нежным, трогательным и беззащитным, как у ребенка. Лямка от лифчика врезалась в кожу на спине.

Внезапно она поднялась на колени и повернулась ко мне.

– Пошли, – позвала она шепотом, почти неслышным в шуме прибоя. Кэти смотрела на меня, словно сквозь прорезь прицела. – Пошли, – повторила она твердым голосом, не требующим пояснений. Затем, не оглядываясь, быстро и легко начала подниматься по лестнице. Я пошел за ней.

Мы вошли в хозяйскую спальню. Кэти закрыла тяжелые деревянные ставни. На дальней стене оставались узкие полоски позднего солнца, наполнявшего комнату золотистым светом. Когда она закрывала ставни, я мог слышать ее быстрое дыхание и шорох ног по голубовато-зеленому кафелю. Кэти повернулась, маленькая и повелительная. Она протянула ко мне руки, и реальность словно слилась с моими эротическими мечтами и делала настоящий миг сладким сном.

Наверное, будет смешно, если я потрачу хотя бы немного того малого времени, которое мне осталось жить, на описание техники секса. Если хотите, пойдите в публичную библиотеку и возьмите какой-нибудь пользующийся дурной славой роман. Откройте там, где страницы больше всего потрепаны и запачканы руками читателей, вставьте в текст имена Кирби и Кэти. Наши писатели описывают любовь так, будто они обязаны ознакомить с техникой половых сношений стадо марсиан или написать учебник для идиотов.

Теперь, когда те события ушли достаточно далеко в прошлое, я в состоянии хладнокровно описать наш роман. Вначале, как всегда бывает, удовольствие портила неловкость от незнания друг друга. Но со временем, по мере того, как мы познавали друг друга физически, как в процессе эксплуатации познаются особенности работы нового катера или спортивного автомобиля, удовольствие росло. Как все любовники с момента рождения человечества, получая все большее наслаждение, мы все чаще занимались любовью. Такое напряжение неизбежно порождает гипнотическую ауру, перед которой тускнеют все остальные стороны существования.

Теперь я должен описать ту перемену в Кэти, которая изумила ее саму. Она много раз пыталась объяснить мне ее. Когда Джон позвонил из Мехико, он начал дразнить ее, говоря, что Зоннингер постоянно требует взять на главную роль более молодую актрису. Он попытался создать у нее чувство неуверенности, сказав, что, вероятно, придется подчиниться требованиям Зоннингера. Разъяренная Кэти нашла самое удобное орудие мести – взяла в постель парня, который ничего для нее не значил. Это был бессмысленный и самоубийственный поступок. Услуга, которую она потребовала от меня, не приведет ни к чему серьезному для нее. Так думала Кэти.

Но, к ее удивлению и ужасу, смешанному с радостью, чувство захватило, и значительно быстрее, чем она от себя ожидала. Теперь-то я знаю, что главная причина заключалась не во мне, а в ее собственной уязвимости.

Ее отношения с мужем испортились настолько, что она начала подумывать, не все ли равно Джону Пинелли, жива она или нет. Несколько лет уже она сражалась с возрастом, но сейчас появилась другая опасность. Кэти позволила себе увлечься, что опасно для любой женщины. При этом она успокаивала себя, что ей никто не нужен и что она не нужна никому.

Кэти быстро нашла способ маленькой грязной мести, не осознав, сколь уязвимой стала она, бросившись в объятия обожающего ее молодого человека. Так много мужчин пытались использовать Кэти для собственной выгоды, и вдруг нашелся один, чьим смиренным желанием было просто находиться рядом, служить ей, любить ее.

Вдобавок ко всему этому в ее уязвимости существовал физический аспект. Натура страстная, она гасила свои желания, переплавляя их силу в актерское вдохновение (за исключением редких случаев в прошлом, когда она занималась любовью «по работе»). Джон не касался ее, рассказывала Кэти, с тех пор, как мы уехали из Нью-Йорка. Так что она была готова. А я обладал молодой силой, которую она вскоре сумеет подавить...

Это было маленькое чудо: женщина сначала медленно, затем все быстрее молодела. Не следует забывать, что всю свою жизнь я никогда ничего не отдавал другим, я ничего не знал об этом процессе. А в те шесть недель я подошел очень близко к пониманию любви. Я чувствовал в себе и робость, и ликование. В те шесть недель я был хорошим человеком. Я ни перед кем не притворялся, не искал своей выгоды. Я только хотел любить ее и смотреть, как она расцветает, наблюдать за этим чудесным явлением, которое поражало нас обоих.

Теплые чары осени могут заставить цветок зацвести вновь. Так случилось и с моей Кэти. Грубость и холодность исчезли. Она смотрела на меня нежными глазами, а шелковистое, благоухающее тело, всегда готовое принять меня, молодело вместе с ее сердцем.

Как все любовники, мы превратились в детей. У нас возник свой язык, мы придумывали ритуалы, шутки, воздвигая таким способом стену, которая ограждала нас от окружающего мира. Раньше я ни разу не слышал, чтобы она громко смеялась. Теперь научился различать малейшие оттенки ее настроения – от победной песни радости и непристойного хохота до бархатного смеха наслаждения. В городе мы покупали друг другу нелепые подарки. Будучи актрисой, она вмещала в себя дюжину женских характеров. Я знал, что, как только я постигну один, начнется вторая серия, затем третья и так далее, как в магазинных витринах образцы сменяют друг друга.

Мы купались, загорали, ездили в город посидеть и потанцевать в барах. Мы изобретали сотни планов побега, все до единого несбыточные и фантастичные, и знали, что никуда не уедем, но боялись признаться в этом вслух.

Кэти понимала, что удовольствие для меня – выполнять ее мелкие поручения. Поэтому она помогала мне придумывать работу. Торжественный момент наступал, когда я расчесывал ее блестящие волосы щеткой, а она, словно послушный ребенок, восседала за туалетным столиком и наблюдала за мной в зеркало. После ста движений щеткой из черепашьего панциря я заворачивал эту щетку в нейлоновый чулок и еще тридцать раз проводил по волосам Кэти, чтобы придать им особый блеск и снять потрескивающее электричество. Мне разрешалось красить серебряным лаком ногти на ее ногах, а она в это время смотрела на меня сверху вниз. Кэти посылала меня в город по разным делам. Кэти превратилась в маленькую драгоценность, данную мне на хранение. Ее искрящиеся счастьем глаза наполняли меня радостью.

Мы часто играли в игру, которой, с небольшими вариациями, по-моему, забавляются все любовники. Она объявляла чопорно, но с блеском озорства в глазах, что сегодня мы будем вести себя хорошо. И мы начинали мучить себя фальшивой скромностью так долго, как это возможно. Но неизбежно наступал момент, когда наши глаза встречались. Я видел, как ее рот смягчается, на шее появляется пульсирующая жилка, как никнет голова, словно под тяжестью. И где бы мы в тот миг ни находились – на пляже, в городе, за столом, – мы выбирали кратчайший путь к кровати. «Мы ужасные люди, – шептала она. – Никакой силы воли, мой дорогой. Мы не можем сдержать низменные инстинкты, милый. Ну и слава Богу».

Вначале мы сделали несколько слабых попыток скрыть наши отношения от слуг. Но вскоре нам стало безразлично, что они думают. Треугольник из очаровательной жены, старого толстого мужа и молодого, здорового любовника встречается в латинском мире сплошь и рядом. Джон Пинелли вел себя грубо со всеми тремя слугами. И они выражали одобрение нашему поведению различными способами, приводившими нас в восторг: цветы от Армандо на обеденном столике, особые блюда, приготовленные Розалиндой, хихиканье и румянец Надины. Они все, похоже, стали соучастниками любовного заговора.

За шесть недель в нашем напряженном романе случилось четыре перерыва. Четвертый, наверное, и нельзя назвать перерывом. Джон прилетал четырежды. Первый раз один, второй – с Зоннингером и дважды с Зоннингером и Рейсом. После второго приезда он взял с собой Кэти на два дня в Мехико. В ее отсутствие я слонялся по опустевшему миру, словно брошенная собака. Назад она прилетела одна. Когда я встретил Кэти в аэропорту, робость на ее лице стерла память о тех двух днях, будто их и не было.

Меня беспокоило, что Джон Пинелли заметит перемену в ней и догадается о причине. Однако я не мог предугадать, что он в этом случае сделает. Я не понимал, как он мог находиться в одной комнате с нами и не догадываться о наших чувствах. Кэти смеялась над моими страхами, говоря, что я совершенно напрасно сомневаюсь в ее актерском мастерстве. Когда рядом находился Джон Пинелли, Кэти могла мгновенно выключить свою бьющую через край радость и стать пугающе незнакомым человеком. В четвертый раз он приехал с Зоннингером и Рейсом всего на одну ночь. Они сильно напились и поздно легли. На заре Кэти разбудила меня, запрыгнув в мою постель, смеясь и прижимаясь к моей груди. Она горячо дышала, от чистых волос исходил приятный запах, а маленькое тело покрывал шелестящий шелк.

Позвольте мне заметить, что в наших забавах отсутствовало даже малейшее зло. Скорее мы были озорными заговорщиками, как дети, совершающие набег на фруктовый сад. Ей удалось очиститься с помощью любви. А то, что случилось в машине по пути в Мехико... Однажды она заговорила об этом. Извинилась, расплакалась, и я немедленно ее простил. В те дни она легко поддавалась слезам.

Когда Кэти спала в моих объятиях, я иногда вспоминал, что видел эту женщину на больших экранах кинотеатров, в плоском маленьком мире телевидения и знал, что все остальные мужчины тоже смотрели на нее. Это были периодические неизбежные, эгоцентрические грезы совокупности с электронной проекцией желания, и когда абсурдность желания становится очевидной, ваше второе "я" защищается, говоря: «О, она костлявее, чем кажется. Эти девчонки из шоу-бизнеса уделяют слишком много внимания постельным делам, и она, вероятно, лесбиянка». Неужели мне так невероятно повезло, и я держу в объятиях это почти мифическое существо?

Я изучал ее лицо, ухо, раскрытые губы, правильной формы нос, брови, невероятно гладкую кожу, веки и ресницы, похожие на маленькие золоченые проволочки. Я терпеливо ждал, когда глаза откроются, и знал, что сначала, когда она выходит из тайных джунглей сна, они будут пустыми, непонимающими, и лишь когда они остановятся на мне, в них проснется радость. Я знал, что уголки рта приподнимутся, знал, что она потянется в моих объятиях и зевнет, показывая изогнутый язык, а затем жадно потянется к моим губам, и я начну ласкать так, как это ей особенно нравится.

Любовники всегда убеждены, что их роман будет длиться вечно. В любви отсутствует время. Кэти нравилось, как я втирал крем для загара в ее кожу, когда она лежала в бикини на плите над океаном. Я втирал крем до тех пор, пока ее стоны и вздохи удовольствия не становились похожими на мурлыканье кошки. Когда пекло становилось нестерпимым, мы бросались в море, чтобы остыть, а потом поднимались в дом и закусывали в тени внутреннего дворика. После ленча перед послеобеденным отдыхом она доставляла мне удовольствие, позволяя снять остатки крема с ее тела. В доме находилась огромная душевая, отделанная кафелем. Она повязывала голову тюрбаном из большого полотенца, и я намыливал ее нежным мускусным мылом, которое Кэти обожала, и тер большой мягкой щеткой. Она стояла покорная, словно ребенок, а я растирал ее стройное и зрелое тело, пока кожа не начинала гореть. Это тоже входило в нашу любовную игру. Ей нравилось, что я, разглядывая ее тело, получаю удовольствие. Этот ритуал подготавливал нас к пиршеству в огромной кровати, после которого мы, сильно уставшие, погружались в послеобеденный сон.

Неисчерпаемый мир любви рухнул второго июля. Я заснул, глядя на Кэти и на стену за ее спиной. Но вскоре она яростно разбудила меня, стараясь быстро возбудить, кусая мой рот, издавая странное тихое жужжание, царапая меня ногтями. У нее были круглые и безумные глаза. Неистовость Кэти быстро разогнала остатки сна и вызвала почти немедленный ответ. Она являлась передо мной во многих ролях, но эта для меня была новой. Впрочем, игра стала частью нашей любви, и если Кэти впала в ярость, близкую к безумию, я должен был играть по ее правилам. Она так извивалась и металась, что поймать, оседлать и утихомирить ее на время, достаточное, чтобы войти в нее, было на удивление трудной задачей.

В то мгновение, когда я достиг цели, прямо над собой я услышал звуки, от которых мое сердце, кажется, остановилось. Я услышал низкое дикое мычание, звериное дыхание и, обернувшись, увидел Джона Пинелли. Он нависал над нами, держась за столбик кровати. Потом согнулся вдвое, и его вырвало на кафельный пол. Я сразу все понял: она, проснувшись, увидела входящего мужа и использовала меня, чтобы причинить ему такую боль, какую только можно причинить мужчине. Возбудив меня, она следила за его реакцией, бросая открытый вызов. Ее неистовством руководила ненависть, а не любовь.

Пинелли не смотрел на меня, и я знал, что не вынесу его взгляда. Я бросился к стулу, схватил еще влажные плавки, висевшие на спинке, и рывком надел их.

– Не оставляй меня, дорогой! – театрально воскликнула Кэти. – Не бросай меня, милый друг!

И, развалившись на скомканных простынях, начала дико хохотать.

Когда я попытался пройти мимо Пинелли, Джон выпрямился и протянул по направлению ко мне тяжелую руку. Не знаю, что он хотел сделать или выразить этим жестом. Мною овладел страх: я размахнулся и наотмашь ударил его, не знаю куда. Выскакивая за дверь, я слышал, как он упал. В дальнем конце коридора стояла Розалинда, широко раскрыв глаза и прижав коричневые кулаки к животу. Пробегая мимо нее, я увидел, как она перекрестилась.

Во всем мире не было места, где я мог бы спрятаться. Да и нельзя убежать от памяти. В своей трогательной наивности я думал, что обладаю самой яркой и самой несчастной памятью в мире. Мир редко бывает милостив к дуракам.

Я помедлил, затем выскочил на террасу и спустился к морю. Начался высокий прилив. Я лег на платформу. Океан почти достигал плиты и бился о нее. Я перевернулся на спину, и брызги полетели в лицо. На губах, как от слез, появился соленый привкус. Долго мне казалось, что меня сейчас вырвет, но в конце концов тошнота прошла.

Передо мной, как и перед другими мужчинами, возникли мучительные вопросы. Если моя любимая была способна на то, что она сделала, значит, я ее вообще не знал. Если же так, значит, наша любовь была отвратительным фарсом. Не правда ли, все молодые люди неизлечимо романтичны?

Однако жизнь лечит и неизлечимые болезни. Итак, один среди бушующего моря я праздновал окончание любви или обмана. Потому что я все еще любил придуманную женщину – не эту, способную использовать меня как орудие для мщения.

Наконец я велел себе трезво поразмыслить о случившемся. Увядающая актриса отважилась сыграть роль ingenue[6], ведь ее публика была такой невзыскательной. Ей захотелось повеселиться и поиграть, а под рукой оказался я. Я начал считать физические приметы ее старости, и почти невидимые звездочки шрамов от косметических операций, искусно сделанные зубы, начавшие седеть волосы, шероховатость кожи на внутренней стороне бедер, опадающие маленькие груди, когда она забывала оттягивать плечи назад, уродливые пальцы на ногах, обезображенные долгими годами ношения слишком тесной обуви, открытая, откровенная грубость, с которой она говорила о всем телесном.

Но даже ее недостатки были невыразимо дороги мне.

Я точно знал, что сделал бы искушенный человек, и, клянусь Богом, я это собирался сделать. После того как Джон Пинелли закончит сражение с Кэти и уедет, я должен как можно дольше притворяться, будто ничего не произошло. Их скандалы в машине заканчивались быстро. Ее маленькие увлечения не могут значить очень много для него. Я буду поблизости, и мы продолжим ту же самую сладостную игру.

Все, сказал я себе, будет таким же, как раньше. Интересно, почему меня опять начало тошнить? Она будет ублажать меня, и мы будем развлекать друг друга нашими маленькими играми, придумками, словами любви и только нам приятными шутками. Но вот одно маленькое несоответствие:

на этот раз я буду знать, что это ничего не значит для нас обоих. Я свесил голову через край платформы, и меня вырвало в пенный зеленый океан.

Когда рвота прекратилась, я спросил себя: сколько прошло времени? По меньшей мере часа два. Я искоса посмотрел на солнце: может, и больше.

Сквозь шум волн до меня донесся неясный звук. Пятнадцатью футами выше плиты на консольных ступенях стоял мужчина и звал меня. Посмотрев наверх и вопросительно подняв брови, я ткнул себя в грудь. Он сделал странный мексиканский жест приглашения, больше похожий на то, что вас не зовут, а прогоняют.

Я поднялся к нему. Это был большой человек в светлом, хорошо сшитом шелковом пиджаке, в сером галстуке-удавке и шляпе из соломы кокосового ореха с пером, немного походивший на Дона Амече[7].

– Мистер Кирби Стассен?

– Да.

– Я из полиции. Пойдемте, пожалуйста, со мной. – Он говорил по-английски очень чисто, тщательно подбирая слова. Я пошел за ним по лестнице, думая, что Джон все-таки решил обратиться в полицию.

В гостиной находилось пять человек. Трое слуг выстроились в шеренгу. Позади них виднелся толстый сонный полицейский. Тут же был еще другой большой мексиканец в белом льняном пиджаке. Этот тип немного походил на Ричарда Никсона, только был крупнее. Спокойные ребята с прямым и скептическим взглядом.

Белый Пиджак двинулся ко мне и что-то быстро сказал Розалинде по-испански. Она ответила. Я не мог понять, но разговор сопровождался жестами. У меня перед глазами промелькнул Джон Пинелли, объятия его жены, я сам, бегущий на пляж. Белый Пиджак постучал по часам и забросал Розалинду короткими вопросами. Розалинда отвечала с достоинством.

Амече сказал, тщательно подбирая слова:

– Эта женщина говорит, что вы были на пляже, когда все произошло.

– Что произошло?

– Вы не слышали выстрелы?

– Я ничего не слышал! Что случилось? – Пойдемте с нами, пожалуйста, – сказал Амече. – Пожалуйста, не наступите в кровь, мистер Стассен.

Я не собирался наступать в кровь. В комнате стоял запах пороха, как будто после фейерверка в День Независимости. Запах крови и резкая вонь от рвоты вызывали тошноту. Джон Пинелли лежал лицом вниз в футе от кровати, на которой мы с его женой занимались любовью. Вокруг него разлилось море крови. Вставная челюсть валялась в трех футах от его головы, словно маленький кораблик, плывущий через это море.

Мне будто засунули в рот кляп. Я начал искать глазами Кэти, но не мог найти ее.

Амече показал револьвер. Я не видел, откуда он его вытащил. Он держал оружие за желтый карандаш, вставленный в дуло. Это была зверская штука, кольт 45-го калибра с ореховой ручкой. Амече держал револьвер так, чтобы я мог прочитать, что написано на серебряных пластинах, вделанных в ручку, сначала с одной стороны, затем – с другой.

На одной стороне я увидел: «Джон Пинелли, самый быстрый стрелок».

На другой: "От Вэйда, Жанны и Сонни. Этот револьвер снимался в «Бокс-Каньоне».

Я вспомнил этот фильм, который вышел несколько лет назад, хороший вестерн. Я и не знал, что Пинелли как-то связан с ним.

– Вам знаком этот револьвер? – спросил Амече.

– Я его раньше не видел.

Он положил его на кровать и вытащил карандаш.

– Я расскажу вам, что случилось, мистер Стассен.

Обойдя лужу крови, Амече подошел к стене. Полицейский показал на четыре находящиеся на большом расстоянии друг от друга царапины в штукатурке, каждая примерно на высоте четырех футов от пола.

– Он стоял примерно там, где сейчас находится мой коллега, и четыре раза выстрелил в женщину. Она металась по комнате и кричала. Одна пуля ранила ее в руку, сюда. – Он коснулся своей левой руки, чуть ниже плеча. – Эта лужа крови из первой, не очень серьезной раны. Затем она, не переставая кричать, очевидно, решила спрятаться под кроватью. Он нагнулся, полез за ней, приставил дуло к телу, здесь. – Он прижал палеи к верху плеча, рядом с шеей. – Пуля пронзила ее насквозь. Силой выстрела ее наполовину выбросило из-под кровати. Он встал, обошел кровать, перевернул ее на спину и выстрелил еще раз, в живот. Потом вытащил ее полностью из-под кровати, вероятно, чтобы убедиться, что она мертва. Револьвер был пуст. Он подошел к тому комоду и достал еще один патрон. Встал так, чтобы еще раз ее увидеть, и выстрелил себе в горло.

По мере того как полицейский объяснял случившееся, я все больше и больше думал о том, чего я еще не видел и чего не хотел видеть... В Кэти оказалось много крови. Маленькая, серая, сморщенная, голая, она лежала на кафельном полу. Ее волосы перестали блестеть, щеки запали, глаза вышли из орбит, изо рта торчали маленькие зубы, груди почти исчезли. Передо мной лежала старуха.

Я пятился до тех пор, пока она не исчезла из поля зрения. Из другой части дома доносились голоса. Прибыли еще полицейские. Белый Пиджак поспешно вышел из комнаты.

– Их вид не доставляет вам удовольствия? – спросил Амече. – Давайте выйдем на террасу.

Я был рад уйти из комнаты, из этого зловония смерти. На террасе я наконец передохнул.

Сев на металлический столик, полицейский вытащил пачку «Кента» и предложил мне сигарету. Он проницательно посмотрел на меня.

– Они наняли вас?

– Привезти их сюда.

– Но это было несколько месяцев назад. Вы до сих пор работаете на них?

– Всего лишь... мелкие поручения. Немного вожу машину. Они мне не платили. Можно сказать, я был гостем.

– Конечно, гость. И выполняли... специальные желания хозяйки, да?

– Разве это запрещено?

– Нет, конечно нет. Но глупая беззаботность может быть представлена противозаконной. Вас поймали?

– Да.

– Итак, мы имеем убийство и самоубийство. А сейчас я вам кое-что расскажу о жизни, мистер Стассен. Это курорт. Мы любим... слухи об интригах, но не грязное насилие и скандалы. У мистера Пинелли было плохое здоровье, он находился в подавленном состоянии. Так что вы не виноваты.

– Значит, я ни при чем?

– Ваши веши уложат. Через десять минут вы покинете этот дом. На первом же самолете улетите из Акапулько. Я не могу, конечно, настаивать, но было бы разумно с вашей стороны покинуть и Мексику. Идите, одевайтесь и уезжайте.

Я посмотрел на него, пожал плечами и отвернулся. После того как я прошел с десяток футов, он сказал:

– Мистер Стассен! – Я оглянулся. – Она была слишком старая для тебя, chico[8].

...Кэти лежит под большой кроватью и кричит, кричит, придерживая окровавленную руку. Джон Пинелли, наклонившись, заглядывает под кровать с нелепым револьвером в руке.

В мире нет ничего такого, из-за чего стоит упорствовать. Я ушел. В Мехико я приехал с тысячью долларов в кармане. Нашел дешевый отель и напился до чертиков. Через четыре дня у меня осталось одиннадцать Долларов, а чемодан кто-то украл. Я послал домой телеграмму с просьбой выслать денег. Эрни выслала сто долларов, на которые я купил одежду и туалетные принадлежности. Некоторое время околачивался в городе, останавливаясь в дешевых отелях и стараясь не думать о Кэти. Везде сильно напивался, чтобы воспоминания о ней притупились. Когда деньги почти закончились, я уехал на автобусе в Монтеррей. Там познакомился с семьей из Соноры, штат Техас. Муж, жена и двое маленьких детей путешествовали в пикапе.

У мужа воспалилась царапина на правой руке, а жена-мексиканка не могла вести машину. Так что мы договорились.

Я пересек границу в Дель-Рио в воскресенье, в 19-й день июля. Владелец пикапа почувствовал себя лучше и решил, что сможет довести машину до Соноры самостоятельно. Мы расстались. У меня осталось чуть больше пятнадцати долларов. Мне было наплевать, куда ехать и что делать. Я решил отправиться автостопом на восток. Шел из города по 90-му шоссе на восток, но меня никто не подбирал. Я медленно плелся по дороге, пока не набрел на пивнушку. После длительного пребывания на солнце я ничего не мог разглядеть в полумраке.

Высокий пронзительный голос произнес:

– А вот и Джо Студент, решивший посмотреть Америку, перед тем как остепениться.

Так я встретился с Сандером Голденом, Наннет Козловой и Шаком Эрнандесом.

Глава 7

В толстой папке с делом «Волчьей стаи» первая запись о Наннет Козловой, оставленная Райкером Димсом Оуэном, наверное, является самой претенциозной. Как и большинство мужчин, утверждающих, что они не понимают женщин, Оуэн склонен усложнять свои наблюдения, видеть тонкости и замысловатости там, где их нет.

Но даже лихорадочная игра воображения в его отчете об этой малопривлекательной молодой женщине не помешает успешной распродаже воспоминаний, которые он собирался когда-нибудь написать.

Как большинство скучных, высокомерных людей, Райкер Оуэн обнаруживает склонность к эмоциям, а затем на их основе делает далеко идущие и неточные философские выводы.

В первом же абзаце главы о Козловой заметен этот прием.

Настоящий профессионал – доктор, психоаналитик или адвокат – никогда не станет утверждать, что в любом индивидууме заключено зло в старомодном, библейском значении этого слова. Во время моих встреч с Наннет Козловой я заставлял себя не поддаваться этому ошибочному упрощению. Фактически я отложил написание этих заметок до тех пор, пока не возникнет уверенность, что у меня сложилась по отношению к ней объективная, а не эмоциональная или основанная на предрассудках позиция.

Ей всего двадцать лет, но очень легко забыть, что она молодая девушка.

Рост Наннет – пять футов шесть дюймов, а вес – чуть больше ста двадцати футов. Грудь меньше средней, бедра довольно широкие и развитые. Пышная блестящая копна золотисто-каштановых волос ниже плеч, которые она обычно носит распущенными. Неровная челка спускается почти до густых бровей. Взгляд как у животного в клетке. Глаза Козловой мутновато-зеленые. Смотрят прямо. Все время теребит волосы. То заворачивает их, словно шарф, вокруг шеи, то тянет к губам или глазам. Манерность в движениях: сознательно подражает маленькой французской проститутке с лицом Гекльберри Финна. Французы, по-моему, называют этот тип bardilatrie[9]. Черты ее лица просты, нос слегка приплюснут и довольно массивен, рот широк и мягок, кожа грубая, с большими порами, особенно заметными на широких скулах. Единственная косметика – щедро наносимая темная губная помада. На лице и сильных руках маленькие шрамы, которые встречаются у людей, ведущих бурную жизнь.

Перечитывая описание, я обнаружил, что проявил объективность, не на все сто процентов. Само описание точное, но в случае с Козловой оно не передает главного: у нее крайне вызывающий вид. Сандер Голден назвал ее животным, и он близок к истине. Наннет неосознанно бросает сексуальный вызов, излучает какое-то особое высокомерие, которое вызывает в мужчине желание кое-что ей доказать. Не думаю, что она делает это осознанно. Может быть, во всем повинны железы и гормоны. Даже ее неопрятность ощущается как необъяснимый вызов, возможно, вызов чувствам, которые разделяют все мужчины, хотя признают только немногие.

Знаю, что разговаривать с ней нелегко и в дальнейшем легче не станет. Когда Козлова устремляет на вас взгляд своих зеленых глаз, проводит блестящими волосами по губам и медленно покачивает круглыми, твердыми бедрами, она общается с вами сразу двумя путями, и только один из них словесный. На какое-то время вы теряетесь, не можете вспомнить, что хотели сказать.

У Козловой было нелегкое детство. Родители, польские крестьяне, в 1945 году бежали в Западную Германию и оказались одной из тех счастливых семей, которые очень недолго жили в пересыльном лагере. С тремя маленькими детьми они переехали в Соединенные Штаты и поселились около Бассета в Небраске, арендовав ферму. Тогда Наннет было шесть лет. В Небраске у Козловых родились еще трое детей. Наннет быстро выучила английский язык, пошла в школу и начала работать на ферме. Строгость родителей нередко переходила в жестокость.

Наннет созрела рано. В четырнадцать лет ее исключили из школы за скандальное поведение со старшеклассниками, и она сбежала с батраком, позже бросившим ее в Сан-Франциско. Семья даже не пыталась ее отыскать. Выдав себя за восемнадцатилетнюю, Наннет устроилась работать официанткой. В шестнадцать лет она связалась с богемой в Сан-Франциско. За три последующих года Наннет прочно обосновалась в этом полулегальном артистическом мире, где рождаются странный джаз, непонятная живопись, истерическая поэзия с их непременными атрибутами – мистицизмом, беседами до одури в кафе, употреблением наркотиков, насилием и жалостью к себе. Время от времени она устраивалась на работу и переходила от музыканта к поэту, от поэта к художнику как модель, муза или подруга по постели. За это время Козлова изучила жаргон богемы. Большинство ее друзей считало, что вовсе ни к чему, чтобы вас понимали в разговоре.

В прошлом году художника, с которым она жила, убили на вечеринке. Друзья прятали Наннет, но полиция настойчиво искала ее для допроса. Она бежала в Лос-Анджелес и встретилась там с Сандером Голденом. После одной полицейской облавы они с Голденом уехали из Лос-Анджелеса. Их целью стал Новый Орлеан, где у Голдена были друзья. В Тусоне встретили Эрнандеса и вместе добрались до Дель-Рио, где к ним присоединился Кирби Стассен.

Нелегко оценить влияние Козловой на трех остальных мужчин, если не принимать во внимание их недолгую преступную деятельность. Каждый член этой компании, по-моему, служил катализатором для остальных. В некотором смысле, вероятно, мужчины чувствовали необходимость покрасоваться перед девушкой, показать ей, что для них не существует никаких правил и ограничений. Однако для того чтобы оказывать на них какое-нибудь влияние, ей следовало передать им свою собственную безрассудность.

Из ее туманных намеков я, возможно, смогу восстановить ситуацию в Дель-Рио. Наннет Козлова уже несколько лет жила с единственной целью – повеселиться, как сказал бы Сандер Голден. Но слишком острая пища притупляет вкус. Поэтому приходится добавлять все больше и больше специй. Думаю, что она вполне могла принять непосредственное участие в убийстве художника из Сан-Франциско, хотя Наннет и отрицает это. Он получил несколько ударов в живот небольшим вертелом для жарки мяса, а затем в затылок и горло – вилкой. В этой женщине скрыто столько примитивного насилия, что в отместку за жестокость, причиненную ей обществом, она могла бы пойти и на убийство. Убийство – это крайнее средство, а Козлова всю свою короткую жизнь выбирала средства одно радикальнее другого.

Кроме того, Сандер Голден пичкал ее стимуляторами по расписанию, которое он выработал путем экспериментов. По его словам, это «самая великая вещь после изобретения колеса»; регулярный прием мощных транквилизаторов плюс неочищенный декседрин и барбитураты.

Наннет описывала это так: «Такого я еще не видывала. Вы полностью под их контролем. Любой пустяк – камень или бутылка – кажется веселым, ярким и влажным, и ты смеешься и проникаешь в суть явлений, которая остальным недоступна. Он немного изменил состав для меня и все время спрашивал об ощущениях. Голден экспериментировал до тех пор, пока не получилось то, что мне было нужно, и я могла летать сутками напролет. Сэнди не мог много давать Шаку, потому что тот свирепел. Сэнди сказал, что собирается разработать состав и для Шака и что необязательно, чтобы все принимали одно и то же. Иногда у меня начинало бешено колотиться сердце, и я немного пугалась. Но, что бы ты ни делал, все кажется несерьезным. Понимаете, о чем я? Можно спрыгнуть с крыши и во время падения смеяться. Мы давали наше лекарство Стассену и спрашивали об ощущениях. Сэнди менял состав, но ему так и не удалось подобрать подходящий. „Колеса“ либо не в меру возбуждали Стассена, либо усыпляли».

Должен заметить по поводу Наннет Козловой еще одну вещь, перевернувшую все мои представления. То, что мужчины не понимают женщин, – трюизм. Но до встречи с Нан Козловой меня вполне устраивало общее правило, которое, на мой взгляд, подходило ко всем женщинам, начиная от проститутки и кончая принцессой. Я чувствовал, что женщины стремятся к стабильности и безопасности. По-моему, это первобытное наследство. Они – чистейшей воды консерваторы, приверженцы существующего порядка вещей. Они не любят риск, играют наверняка. Каждая женщина хочет иметь где-нибудь безопасное гнездышко, без него она тоскует, стремится к нему любой ценой.

Но Наннет Козлова полностью выпадает из этого ряда. Она совсем другая. Вот где нет никакого стремления к безопасности и стабильности. Она согласна скитаться, не претендовать ни на какого мужчину, брать, что дают, и довольствоваться малым.

Единственное логичное объяснение этого парадокса – ее отношение к сексу. Я понял, что наша культура обладает сильным предубеждением к сексу. Кровосмесительная практика древних египтян приводит нас в ужас. Мы с отвращением узнаем, что правящая династия допускала браки между отцами и детьми. Мы чувствуем крайнее превосходство над примитивными народами и называем их сексуальные отношения «грязными обычаями». Даже сейчас мы не можем понять открытое, простое отношение к неупорядоченным сексуальным отношениям в Скандинавских странах. В ответ на наши обвинения они, в свою очередь, осуждают нас за то, что называют ханжеством. Скандинавы считают, что мы испорченные люди. Они с улыбкой говорят, что сексуальные отношения не стоит столь усложнять, как это делаем мы.

Может быть, мы и испорченные, но лично я нахожу эту испорченность Удобной и правильной. Я уважаю воздержание. Сексуальный акт в своем чистом смысле должен быть священным действом, актом посвящения, ритуалом любви. Если согласиться, что в жизни должны существовать какие-то ценности, разве секс не является критерием для оценки? Если в жизни нет ничего важного, значит, эта жизнь неправильная, порочная.

Для Наннет Козловой сексуальные отношения не имеют эмоциональной значимости. Для нее это просто способ получения удовольствия. Несколько лет она являлась для окружающих ее мужчин элементарным удобством, таким, как бесплатные ленчи в старых саунах. Если мужчина, с которым она жила и который ее кормил, предпочитал, чтобы она блюла себя для него из-за каких-то причуд или просто из-за привередливости, не позволявшей ему пользоваться чужой зубной щеткой, она не возражала. Если он хотел делить ее с кем-то, она тоже была согласна. Наннет скучала от разговоров о любви. Ревность была ей неизвестна. Она хотела, чтобы мужчины желали ее. Похоже, это было единственным требованием, которое она предъявляла к жизни. Наннет Козлова могла бы участвовать в дальних походах римских легионов. Жизнь в обозе вполне бы устроила ее.

Таким образом, для меня она представляла воплощение примитивного зла и отрицание большей части того, что мы имеем в виду, когда говорим «женщина». Из рассказанного ею я делаю вывод, что она вовсе не уникум. Какой ужас, если это правда! Это больше, чем протест против пуританских принципов нашей культуры. Козлова не считает себя бунтовщицей. Она уверена, что ведет себя честно и естественно. Если таких, как она, легион, что произойдет со всеми нами? Что случится с миром? Она свела волшебство жизни к низкому и грязному знаменателю и не чувствует ни стыда, ни сожаления. Она, если использовать слово, которое Наннет не в состоянии понять, безбожна.

Непрофессионально с моей стороны чувствовать удовлетворение при виде ее страха. Она боится смерти, как боятся животные. У нее не хватает воображения постичь пожизненное заключение.

Наннет задает много вопросов. Она кусает полные губы и спрашивает: что чувствует человек во время казни на электрическом стуле? Я отвечаю, что все происходит очень быстро. Она интересуется, не смогу ли я спасти их? Отвечаю, что попытаюсь. Затем она опять спрашивает: не больно ли это? Наннет задает вопросы, как ребенок, ожидающий порки.

Эта четверка во время их скитаний по стране была странной группой со сложными внутренними связями. Козлова с самого начала принадлежала Сандеру Голдену. Я узнал, что их сексуальные отношения были редки и для обоих одинаково рутинны, как и следовало ожидать от Голдена, чье сексуальное желание за годы распутной жизни притупилось. Хотя она и не была дорога Голдену, он не позволял Эрнандесу спать с ней. Голден играл довольно жесткую и опасную игру. Эрнандес безумно хотел Козлову. Голден, очевидно, старался доказать самому себе, что в состоянии держать Эрнандеса в своей власти лаже при существующем в их отношениях напряжении. Он щеголял своим единоличным обладанием Наннет и отражал все посягания Эрнандеса. Девушка принимала игру, лениво забавлялась ею и еще больше усиливала напряжение, флиртуя с Эрнандесом, дразня его, как сидящего в клетке медведя. Эрнандес не вырывался из клетки только благодаря огромному уважению, которое он питал к Сандеру Голдену, А Сандер хотел проверить, насколько прочна эта клетка.

После того как к ним присоединился Кирби Стассен, Сандер Голден сумел еще больше усилить давление на Эрнандеса, отдав девушку Стассену. В результате весь угрюмый гнев Эрнандеса обратился больше на Стассена, чем на Голдена. Я чувствую, что Эрнандес рано или поздно убил бы Кирби Стассена, если бы напряжение не ослабло после похищения Хелен Вистер.

Впервые я узнал о вторжении этой четверки в наши края в воскресенье утром, когда на первой странице газеты прочитал сообщение об убийстве Арнольда Крауна и похищении дочери Пола Вистера. Из профессионального любопытства я следил за их преступным путешествием. До убийства Крауна власти не знали точно, каков состав этой шайки. Большой удачей оказалось, что убийство Крауна произошло перед глазами сокрытых свидетелей. И все же пока личность ни одного из преступников не была установлена. В то воскресное утро я ожидал услышать об их поимке, но им очень везло. Убийства носили отпечаток любительства и больной фантазии неустойчивого ума. Везде и всегда люди сходили с ума, и это будет продолжаться до конца мира. Необычно было одно: эти четверо безумцев нашли друг друга.

В то жаркое воскресное утро, в 26-й день июля, я еще не знал, что мне придется их защищать. Власти взялись за это дело очень энергично.

Глава 8

К десяти часам воскресного утра 26 июля штаб бригады ФБР, занимавшейся делом «Волчьей стаи», переместила из Нашвилла в Монро. Несколько агентов осталось в районе Нашвилла собирать улики. Старший Герберт Данниген, слегка заикающийся мужчина с наметившейся сединой в каштановых волосах, прибыл в аэропорт Монро с четырьмя агентами. Позже по его просьбе прилетели еще три агента из Вашингтона.

Данниген расположился в трех комнатах на третьем этаже здания Национального банка Монро рядом с конторой местного отделения ФБР. Он собрал всех служителей закона и недвусмысленно дал им понять, кто в этом деле главный. Затем потребовал помощи и заявил, что вся информация для прессы должна проходить через него.

Герберт Данниген был специалистом послам о похищениях, расследовал такие преступления по всей стране. Он первым стал догадываться, что это дело особенное.

Выступая перед местными полицейским, он вовсе не был таким уверенным и бодрым, как выглядело со стороны. С недавних пор Данниген начал чувствовать, что его общественный статус вроде тех декораций для фильма, где есть только фасады зданий. Тонкие плоскости наклонялись и оседали от сильного ветра, и Герберт Данниген метался, пытаясь укрепить связи и сильнее натянуть канаты.

Он пришел в ФБР сразу после университета. Тогда работа в бюро еще казалась ему полной опасностей и приключений. Но за годы службы Данниген устал и от бюрократии, и от насилия. Преступники не менялись – те же злобные, глупые недочеловеки. Жертвы? Они однообразно истеричны либо непоправимо мертвы. Газетчики утомляли, ибо писали одно и то же. Куда он попал? В какое-то отхожее место общества.

К тому времени, когда он засомневался в правильности своего выбора, появились Энн, дети, дом в Фолдс-Черч, привилегии высокого поста и перспектива выгодной пенсии. Поэтому он воспринимал раздражающее ощущение бесцельной траты жизни и скуки как неизбежное. Когда Данниген сидел дома и работал в отделении статистического анализа отдела внутренних преступлений, у него хватало времени, чтобы делать прекрасные копии старинной американской мебели в маленькой мастерской в подвале кирпичного дома в Фолдс-Черч. За работой он думал, что мог бы прожить жизнь иначе. Например, стать адвокатом в маленьком южном городке, заниматься гражданскими делами, быть достойным участником различных комитетов и одним из заправил местной политики.

Данниген попросил шерифа Густава Карби подождать в своем временном штабе, дабы удостовериться, что люди шерифа занимаются своими обычными делами: устанавливают связи, руководят патрулями, уже выставленными на дорогах, оценивают работу, проделанную полицией.

После этого он вернулся в кабинет, закрыл дверь, сел за стол и посмотрел на шерифа Карби. Еще один вестерновский шериф в сдвинутой на затылок шляпе. Неизбежный револьвер тридцать восьмого калибра с инкрустированной серебром ручкой и крупное мясистое лицо политика с пустым взглядом.

Данниген похлопал по воскресной газете и заметил:

– Итак, вы сняли все сливки, шериф?

– Что вы хотите? Громкое убийство, – зычно и самодовольно сказал шериф. – Настоящий праздник для Карби.

– Вы действительно так глупы, шериф, или это мне показалось?

Карби подался вперед и взглянул Даннигену в лицо.

– Ну что ж, выскажите свое компетентное суждение.

– Хорошо, читать эти головорезы, я полагаю, умеют. Теперь они узнают, что те двое деревенских ребят дали их подробное описание. И вот, если у них еще осталась капля мозгов, что они предпримут, шериф?

– Убьют девушку, тело зароют где-нибудь поглубже, избавятся от машины, разделятся и бросятся в бега.

– Вы удивляете меня, шериф. И удивите еще больше, признав, что совершили ошибку.

– Нет, – ответил Карби. Его взгляд внезапно стал проницательным и настороженным. – Вы пришли со своими правилами и видите только одну сторону медали, Данниген. Могу безо всякого риска предложить пари, что еще до выхода утренних газет девушка была мертва. Такой оборот дела вполне соответствует предыдущим преступлениям. Согласны?

– Я слежу за ходом вашей мысли.

– Через три с небольшим месяца жители графства Микер отправятся в кабинки с зелеными шторами, чтобы двигать маленькие рычажки. Они должны запомнить имя Карби до выборов, но у них короткая память, и приходится помогать им. Это позволит мне продержаться еще четыре года, Данниген.

– Даже ценой жизни девушки?

– Не надо делать вид, словно вы съели что-то гнилое. Это будет мой пятый срок. Я не политик, оказавшийся шерифом. Я страж закона, которому приходится заниматься политикой. У нас большой округ, мистер Данниген. Я сражался, как лев, чтобы увеличить бюджет. Ни одного медяка не ушло на ветер. Во всем штате вам не найти более чистого графства. Сейчас Монро разросся и поглотил городки-спутники. Это мое детище. Я собираюсь присматривать за ним и никому не позволю соваться сюда. А для этого мне необходимо стать легендой. Черт, вот почему этот мальчишка Крафт мне позвонил. Он доверяет мне... Если какой-нибудь голодранец нанесет мне поражение, весь порядок погибнет. Никто не знает эту работу так, как я. Произошло одно убийство, мистер Данниген, похищена одна девушка, а в округе живет почти миллион людей. Еще толком ничего не зная, вы наносите мне оскорбления.

– Моя работа...

– Подождите минуту. Между нами не такая уж большая разница в возрасте. Подождите немного и подумайте, как бы вы работали, если бы каждые четыре года вам приходилось ждать, выберут ли вас те, из чьих налогов составлен ваш бюджет. Изменило бы это обстоятельство ваш стиль?

Данниген изучал хитрую ухмылку на лице Карби и понимал, что этот человек начинает ему нравиться. Он усмехнулся:

– О'кей, шериф. Вашей должности, пожалуй, не следовало бы быть выборной.

– Если бы это было так, я работал бы лучше. Теперь это ваш беби. Когда у меня был шанс, я выжал из дела все, что мог. Сейчас мы сделаем для вас все, что можно и чего нельзя, все, что вы хотите, и сделаем это как надо, на высшем уровне.

* * *

Под руководством Даннигена следствие продвигалось быстрее. Округ оказался неподходящим местом для устройства застав на дорогах; существовало много крупных путей. Можно было предположить, что или благодаря удаче, или благодаря хитрости «бьюику» удалось проскочить через одну из дырок в сети. Вероятность того, что преступники еще находились в оцепленной зоне, мала. Но она не сбрасывалась со счетов. Патрули не были сняты.

Начали звонить жители. «Бьюик» с похожими пассажирами видели в сорока различных местах направляющимся во всех возможных направлениях. Звонки проверялись. Вполне могло оказаться, что преступники передвигаются по ночам, а днем отсыпаются, поэтому полиция трех штатов проверила мотели.

Вскрытие Крауна показало, что ножевые раны или повреждения мозга каждое в отдельности могли служить достаточной причиной смерти. Раны в живот нанесены были ножом с небольшим лезвием, около четырех дюймов длиной и полдюйма шириной, с одной остро заточенной стороной. Нож, возможно, был с кнопкой.

Данниген со своими людьми опять допросил Говарда Крафта и Рут Меклер. Они рассказывали о виденном так часто, что факты начали приукрашиваться фантазиями. Благодаря ловким вопросам удалось отделить реальность от вымысла. Из памяти свидетелей извлекли дополнительные штрихи для словесного портрета. Художник при помощи молодой пары попытался нарисовать преступников. Ребята были вполне удовлетворены портретом здорового парня, менее довольны изображением лысого «очкарика». Портреты двух других нарисовать не удалось. Два получившихся рисунка разослали в тридцать городов Юго-Запада с настоятельными просьбами помочь в установлении личности.

Из десятков фотографий Хелен Вистер Данниген выбрал одну, по его мнению, самую подходящую. Все снимки он разложил на столе.

– Красивая девушка, – заметил Данниген.

– Насколько я понял, она однажды стала королевой Дартмутского зимнего карнавала, – сказал стоявший около него агент. – Светловолосая куколка со слегка холодным взглядом, настоящая леди.

– Леди, попавшая в плохую компанию. Возьмите эту, – сказал Данниген. – Отдайте на телевидение. Не думаю, что кто-нибудь увидит леди живой, но один шанс из десяти тысяч остается.

Когда «бьюик» резко затормозил, одно колесо оставило на дороге черный след, по которому были узнаны сильно истертые шины фирмы «Гудийер Дабл Игл». Это не были «родные» шины автомобиля, как видно, владелец заменил их, когда старые износились. В любом случае – ценная улика. К середине дня установили, что машина угнана с парковочной станции в пятницу вечером в Глазго, штат Кентукки. Темно-голубой «бьюик» 59-го года выпуска. Изрядно потрепанный. Владелец, водопроводный подрядчик, заменил шины сразу после покупки автомобиля. Он оставил «бьюик» на стоянке незапертым, с ключами за солнцезащитным щитком. По телетайпам немедленно передали номер и более точное описание машины.

Полиция Глазго прочесывала улицу за улицей рядом со стоянкой, постепенно расширяя круг поисков, пока не нашла красно-белый «шевроле» с арканзасскими номерами, машину, соответствующую описанию автомобиля, на котором было совершено убийство в Нашвилле.

Специалисты внимательнейшим образом осмотрели «шевроле». Судя по всему, машину не берегли. Стрелка индикатора бензина находилась почти на нуле, двигатель стучал. На боковом зеркале сохранилась половина свежего отпечатка большого пальца. В задней пепельнице лежало несколько окурков, сильно испачканных темно-красной губной помадой. Под передним сиденьем валялась пустая бутылка из-под текилы со множеством затертых и всего несколькими отчетливыми отпечатками пальцев. Маленькое пятнышко губной помады на горлышке совпадало с губной помадой на окурках. В переднюю пепельницу засунули пустой спичечный коробок из мотеля в Тьюпело, штат Миссисипи. Туда немедленно отправился агент.

Около восьми часов воскресного вечера Герберт Данниген зашел пообедать в гриль-бар отеля «Риггс» с молодым помощником по имени Грэйбо.

Несмотря на усталость, Данниген был настроен благодушно.

– Дело начинает проясняться, – заметил он.

– Их личности все еще не установлены.

– Это вопрос времени. Установив, откуда угнали арканзасский «шевроле», мы выйдем на «форд», который они забрали у торговца черепицей. «Форд» даст нам немного больше информации, чем «шевроле». Когда выясним личность одного из них, получим нить к остальным.

– Думаете, они разделились, сэр?

– Кто знает. Но я не считаю, что это будет иметь какое-то значение. Во всяком случае, думаю, что они пока вместе.

– Почему?

– Эти ребята страшно рискуют. Они считают себя неуязвимыми. Но скоро у кого-то из них не выдержат нервы, и он сорвется. Думаю, мы возьмем их всех вместе.

– Преступления так... бессмысленны.

– Все убийства совершены для развлечения, Грэйбо. Мы имеем дело с четырьмя плохо подготовленными к окружающим условиям, неуравновешенными людьми, переполненными враждебностью к обществу. Что-то сорвало крышку, может быть, простой случай. Возможно, этим случаем явился продавец черепицы. С того момента им уже нечего было терять.

– Убийство продавца произошло в прошлый вторник, сэр. Они все еще на свободе. Страшно думать, что они там, в ночи. Интересно, на кого они похожи, о чем говорят? Если мы их не схватим, они совершат новые преступления.

– Возможно.

– А кто-то ходит и не догадывается, что встретится с этой четверкой.

– У вас живое воображение, Грэйбо.

Молодой агент слегка покраснел.

– Я просто думаю вслух.

– Не извиняйтесь. Воображение порой оказывается ценным качеством. Оперативная работа может довести вас до определенной точки, а затем нередко на помощь приходят интуиция и везение.

– Сэр, вы не собираетесь поговорить с Кемпом?

– С кем? А, с ее другом.

– Он весь день слонялся около нашей конторы.

– Этот разговор ничего не даст. Я... хотя думаю, можно выкроить время.

К столу быстро подошел агент по имени Старк. Данниген и Грэйбо с тревогой взглянули на него.

– Берт, кажется, мы вычислили большого парня. Из Феникса прислали снимок, который можно показать ребятам. Он отсидел три месяца в прошлом году за нападение. Роберт Эрнандес, чернорабочий. Единственное, что не совпадает, – возраст. Ему только двадцать, хотя ребята из Феникса говорят, что выглядит он старше. Больше никаких сведений.

– Звучит неплохо. Думаю, мы можем сейчас проверить эти данные в местном бюро и...

– Я уже начал проверку, Берт.

– Хорошо!

Только через час Данниген вспомнил о Кемпе. Он вышел из кабинета и увидел, что Даллас Кемп все еще ждет.

Герберт Данниген вызвал в Далласе сильное разочарование, которое он, разумеется, не хотел показывать. Впрочем, был Кемп проницателен и сразу оценил свои чувства со стороны: благодаря телевидению и его мудрым и всесильным героям-суперменам он ожидал встретить какой-то идеализированный образ представителя закона и порядка, излучавшего уверенность, отеческую заботу.

Но перед ним сидел канцелярский служащий небольшого роста, явно усталый и встревоженный. Бледное лицо человека, проводящего много времени в помещениях, никотиновые пятна на пальцах и легкое заикание производили неважное впечатление.

– Садитесь, мистер Кемп. Я не м-могу уделить вам много времени. Наверное, вы ждете от меня успокоения. Единственное, в чем я могу вас заверить... Мы возьмем их рано или поздно, хотя это вряд ли успокоит вас.

Даллас Кемп медленно опустился на стул. Со вчерашнего дня все его движения стали медленными и осторожными. Кемпу казалось, что любая поспешность лишит его самообладания. Он рассыплется на мелкие кусочки. Или начнет кричать и уже не сможет остановиться.

– Видите ли, – сказал архитектор, – мы поссорились. В последний раз, когда я ее видел, мы сильно поругались. – Он замолчал. – Я не это хотел вам сказать.

– Я понимаю, ссора делает вашу боль еще острее. Кемп почувствовал благодарность к собеседнику. Теперь он надеялся, что сдержит набегавшие слезы.

– Я – архитектор.

– Знаю, и хороший, как мне сказали.

– Мне нравятся форма и порядок, изящество и достоинство. – Кемп взглянул на свои огромные руки, сгибая длинные пальцы. – То, что случилось, не лезет ни в какие рамки, оно противоречит всему, что я знаю, мистер Данниген. Наверно, я искал этого разговора в надежде, что вы пообещаете благополучный исход. Теперь я вижу – вы не можете этого сделать.

– Я бы мог пообещать, но это ничего не значит.

– Я хочу что-нибудь делать. Прошло двадцать четыре часа. Я не могу просто сидеть и ждать. Я хочу помочь. Дайте мне какую-нибудь работу.

– Это не кино, Кемп. Здесь у героя нет шансов перехитрить злодеев и спасти девушку. Вы должны ждать.

– Вы хоть что-нибудь знаете?

Данниген помедлил, протянул Кемпу снимок на необычной бумаге – мягкой, глянцевой, желтоватой.

– Это один из них, – сказал Данниген. – Ребята опознали его. фотография состояла из крошечных точек, как изображение на телевизионном экране. Некоторые линии пропечатались неважно, однако лицо получилось довольно ясным. Снимков было два – анфас и в профиль.

Лицо зверя, не знающего сострадания. Даллас Кемп почувствовал тошноту.

– Это... один из них?

– Они избили и зарезали незнакомого человека, Кемп, безо всякой причины. Как вы думаете, будет выглядеть совершивший это?

– Я... не знаю. Наверное, как на этом снимке. – Он вернул фотографию и улыбнулся. Но это была не улыбка, а гримаса напряжения. – Вряд ли Хелен... или любой другой человек может объяснить что-нибудь такому животному. Я подумал, что, если у нее был шанс поговорить с ними... но...

– Держитесь!

– Я... благодарю.

– Прошло двадцать четыре часа, Кемп. Нет смысла вас обманывать. Молитесь, чтобы она была жива, чтобы ей сохранили жизнь. Они могут это сделать. Но, если мы получим ее живой, вряд ли она будет в хорошей форме. Надо смотреть в лицо реальности.

– Хорошо. Но... черт побери, все это будто произошло в дремучие древние века. Такое просто не могло с ней случиться.

– В наш век? В век пластмассы, телевидения и благотворительных учреждений? Человеческая природа не изменилась, мистер Кемп. Вокруг всегда будут ходить на задних лапах животные, внешне похожие на нас с вами. Вы могли всю жизнь идти к этой истине, а теперь вам пришлось сойтись с ней лицом к лицу.

Зазвонил телефон. Данниген снял трубку и прикрыл ладонью мембрану.

– Единственное, что нам остается, – ждать, – сказал он. – Попытайтесь уснуть.

Закрывая за собой дверь, Кемп слышал, что Данниген сказал:

– Жаль, Джордж. Мне казалось, это хороший след.

* * *

В это воскресенье на большей части страны стояла жара. Все новости в сравнении с преступлениями «Волчьей стаи» ничего не стоили. Обычные утопленники, жертвы автомобильных аварий, скучные международные и внутренние политические сообщения.

В преступлениях «Волчьей стаи» были все нужные элементы сенсаций – убитый неудачливый ухажер, похищенная прекрасная и богатая блондинка, женщина в брюках с ножом, сельская дорога, свидетели.

Итак, внезапное происшествие в Монро стало новостью номер один. О «Волчьей стае» писали на первых страницах газет, им отводили много времени на радио и телевидении. Многие хотели стать действующими лицами драмы.

Любой дурак мог посмотреть на карту и соединить Увальд и Тьюпело, а затем Нашвилл, Глазго и Монро. Любой дурак мог продолжить эту линию дальше в густонаселенный Северо-Восток и предположить, куда они едут. В газетах появились карта... и фотография Хелен Вистер.

Остерегайтесь «Волчьей стаи». Ищите машину... Будьте бдительны...

Лето – лучший сезон для сумасшедших. Хелен Вистер видели в Карибу штата Мэн, привязанной в дереву. Ее били кнутами трое рослых мужчин. Об этом заявил владелец машины, побоявшийся остановиться. Плачущую Хелен Вистер видели в Майами, когда ее затащили в мотель на берегу моря.

Трое ребят в Данвилле, штат Виргиния, купаясь, нашли мертвую блондинку. Но она была мертва уже две недели и значительно моложе Хелен Вистер. Еще одно дело. Для местной полиции.

Более тридцати ненормальных женщин пришли в полицейские участки по всей стране, и каждая назвалась Хелен Вистер. Старшей было за семьдесят. Раньше эта старуха утверждала, что она Амелия Иэрхарт.

Найти улики в этой безумной лавине лжесвидетельств казалось почти невозможно. Множество истеричек требовали от полиции защиты. Всевозможные мистики и провидцы точно знали, где искать «Волчью стаю».

Все воскресенье по Монро катили праздные зеваки, тараща глаза. Они стояли с разинутыми ртами перед заправочной станцией Арнольда Крауна и заправлялись до тех пор, пока на станции не осталось ни капли бензина. Полицейский у дома Вистеров не разрешал ни сворачивать, ни останавливаться рядом с домом. Но зеваки парковались вблизи, выходили из машин и изучали лом. Некоторые сумели пробраться к лужайке за домом, вытоптав при этом цветы. Иные останавливались перед домом Далласа Кемпа и с бесконечным идиотским терпением глазели на него. Но самой большой достопримечательностью оказалось место на шоссе 813, где был убит Краун. При повороте на это шоссе произошли две аварии, причем одна из них серьезная. На расстоянии двухсот ярдов в обоих направлениях от амбара дорога была заставлена автомобилями. Зеваки взбирались на чердак и смотрели вниз. В качестве сувениров брали сено, запачканную смазкой траву из канавы и камни размером с кулак. «Эй, Мэри Джейн, может, это один из камней, которым его треснули, а?»

В конце концов на чердак забралось так много народа, что амбар начал медленно оседать. Женщины закричали от страха, когда глухим треском надломились деревянные опоры и амбар развалился. Трехлетнего Вальтера Джеймса Локи задавили насмерть. Оказались сломанными один позвоночник, восемь ног, три руки. Кроме того, было несколько незначительных переломов, десятки вывихов, ушибов и ссадин. Полуденную жару разогнали сирены машин «скорой помощи». У амбара поставили полицейского, чтобы он не подпускал людей, но всю вторую половину дня они шли и шли, пытаясь растащить щепки.

В полночь доктор Пол Вистер сидел на кухне затихшего дома. От горя его мозг работал медленно и тяжело. Он беспрестанно спрашивал себя «Почему?..» и не мог найти ответа. Вистер дал жене снотворное и теперь завидовал Джейн, которая спала.

Он не сразу заметил, что закипел чайник. Встав, сделал себе чашку растворимого кофе.

Пол Вистер совсем не был похож на талантливого хирурга. Большой, крепкий мужчина с огромной головой и грубыми ручищами, поросшими рыжими волосами, двигался неуклюже. Он глотал слова, внезапно и громко смеялся. Люди, плохо знавшие Пола, считали, что он просто умный тугодум. Знавшие его хорошо, а таких оказалось очень мало, видели его доброту, преданность делу и гибкий ум. Они чувствовали, что солдатская грубость – не более чем защита от тривиальности внешнего мира. Вистер должен был быть сильным и выносливым хирургом, чтобы, например, напряженно работать восемь часов, восстанавливая волшебные свойства человеческой руки, делать ее опять полезной, способной держать, хватать и поворачивать. Он был профессионалом, уважающим живые материалы. Большие рыжие руки, неловкие с чашками, ключами, галстуками, становились надежными и точными под горячим ярким светом операционной. Увлечения, на которые оставалось мало времени, свидетельствовали о свойствах его ума. Вистер коллекционировал агаты и мог гордиться поистине энциклопедическими знаниями в этой области. Увлечение агатом вызвало повышенный интерес к Китаю. Пол Вистер знал двадцать тысяч основных печатных иероглифов, употреблявшихся с III века по 1956 год, когда коммунисты пытались «революционизировать» китайский язык. Он перевел на английский язык два тома ранней китайской поэзии. Эти книги вышли в университетском издательстве de plume[10]. Пол Вистер был знатоком литературы и внимательно следил за последними достижениями в хирургии...

Он сидел на кухне и думал о дочери. Вистер был реалистом, человеком доброго сердца, но без излишней сентиментальности. Обвинять себя в том, что уделял дочери мало внимания, означало бы лгать самому себе. Отец и дочь любили друг друга. Ему повезло с дочерью, что бывает не так уж часто. Сыновья-близнецы доставляли куда больше хлопот.

И все же он чувствовал, что где-то допустил ошибку. Он стоял на капитанском мостике маленького корабля, и потеря члена экипажа была на его совести. Пол Вистер знал, что жизнь состоит исключительно из случайностей. Здоровье, любовь, чувство безопасности не зарабатываются, это не награда за хорошее поведение, а лишь результат везения. Счастье вам улыбнулось, и в слепой человеческой наивности вы думаете, что заслужили его. Оно отвернулось от вас, и вы считаете, что обидели своих богов.

Вистер отпил дымящегося кофе и подумал о трагических происшествиях, случавшихся с другими, происшествиях внезапных, жестоких, бессмысленных. Семья Сталлингов, например. Ард Сталлинг работал главным хирургом в городской больнице. У него была очаровательная жена по имени Бесс, двое детей-подростков – мальчик и девочка, умные и обаятельные. И вот словно через прорванную плотину хлынул поток несчастий. Ард и Бесс гуляли по лесу, и неизвестно откуда взявшаяся шальная пуля попала ему в правую руку под дьявольским неудачным углом. Пол Вистер трижды оперировал друга, пересаживая нервы и мускулы, все безуспешно. Этим не кончилось... Сын Сталлинга возвращался на машине с девушкой из танцевального клуба... Водитель встречного грузовика заснул, сын доктора и его девушка погибли. А водитель грузовика отделался вывихом запястья и легкими порезами... У Бесс развилась злокачественная опухоль. С операцией опоздали. Бесс умирала тяжело и мучительно.

Отец и дочь бежали от этого кошмара, но несчастье настигло их в Самарре. Туристский автобус съехал с шоссе в горах к востоку от Мехико. Девушка и другие пассажиры погибли, только Ард Сталлинг почти не пострадал... Через три месяца в подвале дома в Монро Ард ввел себе смертельную дозу морфия. Записки он не оставил, потому что ее некому было оставлять. С того дня, когда ему в руку попала пуля, и до дня самоубийства прошло всего тринадцать месяцев. Словно та пуля разорвала охраняющий Сталлингов магический круг, и над ними сомкнулся мрак несчастья. Сталлинги исчезли, будто их никогда не было. А люди кудахтали, качали головами и говорили о фатальном невезении.

«Можно было бы спросить верующего – почему?» – подумал Вистер. Тот бы ответил: «На то воля Божья». Он говорил бы о вещах невидимых и недоступных нам. Так вот, не пытайтесь понять, а просто соглашайтесь.

Все это, сказал он себе, голая софистика. Жизнь – цепь случайностей. Счастье – случайность. Вас поражают добро и зло, и нет оснований доискиваться причины. Существует божественный порядок, впрочем, не настолько детальный, чтобы учитывать каждого человека. Если бы Бог следил за каждым, то все люди были бы хорошими. Случилось так, что дьявольская четверка увезла Хелен. Теперь винить некого. Сложилась игра случайностей, разброс сорока шести тысяч хромосом в каждой живой клетке, раскрут громадной рулетки воспроизводства. Так что если человек не может осознать, что вся его волшебная неповторимость – продукт случайностей, он не осознает и того, что несчастье – лишь обратная сторона монеты. Бог дает – Бог берет. Господь вдохнул в Хелен душу, дал ей сердце, случайный генетический набор, и он может забрать все эти подарки с помощью случая. Бесполезно и глупо требовать, чтобы каждый случай был объяснен. Это оскорбление Бога.

Пока Пол Вистер думал о дочери, кофе остыл. Ясно, что она выпрыгнула или выпала из движущейся машины. Непрофессионалы считают, что серьезные повреждения могут возникнуть только после пролома черепа. Но значительно больше смертей происходит, когда череп цел. Мозг – желе, снабженное кровью. Сильный удар, такой, как, например, об асфальтовую дорогу, может вызвать много фатальных последствий. Несколько вен могут порваться из-за резкого движения мозга внутри костной оболочки. Маленькое внутреннее кровоизлияние может медленно усилиться, увеличивая давление до тех пор, пока это давление не перекроет маленькие сосуды, сжав тоненькие стеночки. Когда убывающий приток крови совсем прекратится, голодающие области мозга отомрут, и смерть медленно подберется к той части мозга, которая контролирует сердце или легкие.

Может быть, думал он, это явилось бы для нее лучшим исходом. Если давление будет медленно повышаться, она будет вести себя так, как если бы ее накачали наркотиками.

Он думал о ней, как о Золотой Девочке. Пол Вистер мог отмести родительскую гордость, но он знал: Хелен – гордая честная девушка с недостатками, которые излечивает время. Она была упряма. Порой груба. С людьми, которые ее раздражали позерством, пустой болтовней, посягающей на все ее время и внимание, вещи для нее действительно ценные.

Мысль о смерти дочери была действительно невыносима, но ему пришлось признать, что скорее всего ее уже нет в живых. Какая бессмыслица! Какая утрата! Да, жизнь имеет привычку бесцельно тратить самое лучшее, что у нее есть.

Вистер ополоснул чашку, выключил свет и медленно пошел в спальню, развязывая на ходу галстук. Он остановился в удивлении у дверей в спальню и спросил:

– Что ты делаешь, дорогая?

Джейн Вистер в бледно-голубом халате сидела в шезлонге рядом с туалетным столиком в большой комнате перед спальней, которая служила ей кабинетом и откуда широкая стеклянная дверь вела на миниатюрную террасу.

Она попыталась по-детски спрятать то, что держала в руках, затем протянула ему альбом с фотографиями.

Пол сел на подлокотник шезлонга и наугад раскрыл альбом. Перед ним оказалась цветная фотография двенадцатилетней Хелен с подругой, улыбающихся в объектив. В руках обе держали теннисные ракетки и маленькие кубки.

– Помнишь? – спросила Джейн. – На кубке неправильно выгравировали фамилию – Вестер. Хелен была в ярости. Он закрыл альбом. – Зачем это делать, дорогая?

– Я лежала и все вспоминала. Потом встала... чтобы посмотреть на фотографии, вот и все. Я просто хотела на них посмотреть. Я их давно не видела, дорогой.

– Не мучай себя.

– Она везде улыбается. Никогда не нужно было ей улыбаться перед объективом, никогда.

– Джейн, Джейн, перестань.

Ее лицо исказилось от гнева. Джейн сжала пальцы в кулак и ударила мужа в бедро, воскликнув:

– Она была такая веселая, чертовски веселая!.. А когда была маленькой, или смеялась, или свирепела так, что кровь приливала к лицу. И всегда бегала... Не плакала, не дулась. Она была...

Дар речи покинул Джейн Вистер. Доктор бросил альбом на пол, обнял жену большими, сильными руками, но не мог остановить ее рыданий. Он не отпускал ее, пока первый порыв ее гнева не прошел, и Джейн не затихла.

Потом принес из спальни таблетку и стакан с водой. Лампа освещала серое, покрытое пятнами лицо жены.

Джейн Вистер медлила.

– Я долго буду спать? Если они... что-нибудь найдут, ты сможешь меня растолкать?

– Да. Я смогу легко разбудить тебя, – солгал он.

– Ты тоже чего-нибудь выпьешь? Тебе нужно поспать, дорогой. Ты выглядишь ужасно усталым.

– Я выпил уже одну, – солгал он опять.

Джейн проглотила таблетку и выпила полстакана воды. Пол Вистер отставил стакан в сторону, взял жену за руку и помог ей встать. Он снял с нее халат, и она легла в постель. Доктор нагнулся и поцеловал Джейн в лоб. Потом медленно разделся, снова подошел к кровати. Джейн дышала медленно и глубоко.

– Джейн, – тихо позвал он. Жена не шевельнулась. – Джейн! – сказал он громче. Ответа не последовало. Доктор надел халат, вернулся на кухню и зажег огонь над чайником. Было почти два часа ночи.

В то время, как доктор Вистер бодрствовал на кухне в доме, где спали его жена и сыновья, Даллас Кемп сидел за кульманом в своем кабинете, стараясь довести себя до изнеможения работой. Они с Хелен планировали жить здесь после возвращения из свадебного путешествия. А затем, через год-другой, собирались строить свой дом. Они уже решили, какой дом им нужен.

– Я – трудная клиентка, – говорила ему Хелен. – Свет, пространство, воздух, да. Но я не хочу жить у всех на виду, как на выставке. Я не хочу, чтобы люди пялились на меня. Я не хочу, чтобы дом был огромным, потому что мне придется в нем убирать, а я не очень-то умею и люблю мыть полы. Мне нужно, чтобы одна часть дома была... просторной, а другая – уютной. И еще я хочу, чтобы в нем могли резвиться дети, чтобы у них был свой собственный угол, но не очень уединенный.

– А как насчет материалов?

– О, материалы должны быть такими, чтобы их приятно было трогать и смотреть на них с удовольствием. Дерево, камень и тому подобное. Я хочу, чтобы можно было повесить в очаге горшок и посидеть на полу. Мне не нравится в новых домах, что в них нельзя сидеть на полу. Понимаешь? Я капризная клиентка.

– Капризная? Невозможная!

– Ты хороший архитектор. Воплоти мою мечту.

С тех пор он работал над чертежами. Кемп решил, что лучше поставить дом на склоне холма. Холм должен быть крутым, но необязательно высоким. С помощью стекла можно получить свет, солнце и пространство, которыми Хелен бредит, а большая консольная крыша перед домом не позволит никому заглянуть внутрь.

После того как Даллас Кемп оставил Даннигена в его временном кабинете, он отправился домой и взялся за работу, делая наброски, пока не приблизился к желаемому результату. Он уже втайне от Хелен подыскал холмистый участок земли площадью в два акра к югу от города, заплатил двадцать процентов стоимости и подписал купчую. Этот участок должен был стать свадебным подарком.

Сейчас он работал над планами этажей. В доме будет три этажа. Дал знал, что проект получается хороший. Когда он работал над чем-то хорошим, в нем возникало какое-то сладкое, щемящее чувство. Этот дом будет алмазом, лучшим из того, что он когда-либо делал.

Кемп напряженно и усердно трудился. Он убедил себя, что если проект удастся, то все кончится хорошо и они вместе будут жить в этом доме. Но если чертежи не получатся, он потеряет Хелен навсегда. Это единственная вещь, которую он может сделать, чтобы вернуть ее. Хелен вернется в их собственный дом.

Яростно отдаваясь работе, он истощал свой интеллект, это было единственное спасение.

* * *

В 27-й день июля яркое, безупречно круглое солнце поднялось из Атлантического океана. Огромная и устойчивая область высокого давления покрывала весь Северо-Восток и штаты Средней Атлантики, на западе достигая Иллинойса. Отдыхающие поздравили себя, что отпуск пришелся на эти прекрасные дни. Работающие тоже не унывали, надеясь, что отличная погода продержится долго.

Газеты, засунутые в дверные ручки, в сельские почтовые ящики, сваленные в тяжелые кипы на перекрестках, выставленные в витринах магазинов, кричали о «Волчьей стае». С насмешливым сожалением утренние обозреватели сообщали, что преступники все еще на свободе. В автобусах, в метро, за столиками кафе и баров, около конторских кондиционеров и аппаратов с кока-колой вся страна говорила о «Волчьей стае» и Хелен Вистер.

– Ужас, ужас! Бедные родители... Если парень собирался украсть блондинку, он мог сделать это лучше, а, Барни? Помяни мои слова, когда схватят этих бесов, окажется, что они алкоголики, Мари... Знаете, Бугси способен на такое, он наглец... Это еще один пример катастрофического падения нравов, джентльмены... Девка с ножом, это по мне, Ал, мне нравятся такие штучки... Не говорите мне, что это не входило в планы ее и этих головорезов. Готов держать пари, что она им заплатила, чтобы они убили ее дружка. Наверное, он шантажировал ее и архитектора. У нее ведь достаточно денег? Она даже не сопротивлялась, так ведь?

* * *

В четырехстах милях к северо-востоку от Монро в западном углу штата Пенсильвания расположился курорт Севен-Майл-Лэйк. Весь южный берег озера с узкой полоской пляжа занимали киоски с мороженым, лодочные станции, тиры, закусочные, коттеджи, пивнушки. Был разгар сезона. По озеру с ревом носились катера с воднолыжниками, песчаные пляжи были усеяны дымящимся мясом загорающих, пронзительно кричали дети, роняя мороженое в пыль.

В центре, курорта находились «Лэйкшор-коттеджи», которыми в тот год управляли Джо Ренди с женой Кларой. Они сдавали коттеджи и торговали в маленьком магазинчике у дороги мороженым и всякой всячиной. Джо, как всегда угрюмый, встал в одиннадцать. Он вышел позавтракать и затем не спеша вернулся в магазин. В этот момент там никого не было, кроме Клары, моющей стаканы.

– Кто, черт побери, звонил ночью? – проворчал он.

– Ты слышал? Неужели действительно слышал? Ты так налакался пива, что храпел, как морж, и все же слышал звонок?

– Перестань ломать чертову комедию. Кто это был?

– Я сдала четвертый номер.

Он тяжело сел на стул и уставился на нее.

– Здорово! Она сдала четвертый номер! Молодчина! А завтра приедут те ребята, которые заказали домик и заплатили задаток в пятьдесят долларов. Ты скажешь, извините, у нас все занято?

– Если ты такой умник, почему не встал?

– Если бы не было так жарко, я бы съездил тебе по роже, Клара.

– Если ты такой умник, зачем согласился вкалывать целое лето задарма?

– Значит, раз доходы – мизер, ты решила еще уменьшить их?

– Я увеличила их, умник. Кто-то здесь должен иметь голову на плечах.

– И как же ты увеличила доходы? Она выпрямилась и подбоченилась.

– Я сдала домик только на ночь. Парень поклялся, что они сегодня уедут, и я ему поверила. Он позвонил на заре. Попросил два двухместных, дал двадцать пять баксов и пообещал уехать вечером. Их можно не записывать в журнал, Джо. Это наши деньги. Я успею прибраться до приезда Шоэлокеров. О, да перестань напускать на себя кислый вид. И не думай, что получишь эти деньги. Можешь сколько угодно выворачивать мне руки, я все равно не скажу, где они.

– А если не съедут?

– Он пообещал, что съедут. Парень разговаривал очень вежливо. Он даже не захотел сначала осмотреть номер. Я уже порвала карточку. Так что не беспокойся.

– Им лучше съехать к вечеру, – угрюмо заявил Джо.

– Съедут, съедут, съедут! – Перестань орать на меня.

– Пойди поправь замок на восьмом номере, а то он расшатался. Там нужна только отвертка, но жильцы почему-то не могут поправить сами.

Джо Ренди по дороге к восьмому номеру прошел мимо четвертого. Темно-голубой «бьюик» стоял рядом с крыльцом, готовый к выезду. Шторы были опущены. Из домика не доносилось ни звука. Что за отдых, подумал он, ехать всю ночь и спать весь день. Но четвертак есть четвертак. Вот дура, не могла вытянуть тридцатник.

Это был один из больших коттеджей. В комплекс входили шесть больших и восемь маленьких домиков. Большие имели гостиную, ванную, две спальни, маленькую кухню и застекленное крыльцо. В маленьких было только по одной спальне. Старые, ветхие коттеджи с наступлением лета пришлось заново выкрасить в ярко-желтый цвет с ярко-голубыми наличниками с красными дверьми.

Из номера четыре весь долгий жаркий день не доносилось ни звука. Между коттеджами в пыли бегали и кричали дети, в полуденном зное жужжали насекомые, с озера доносился нескончаемый шум катеров.

Позже, когда начало темнеть, зажглись неоновые огни, и ночные звуки пришли на смену дневному шуму.

В восемь тридцать, когда стало совсем темно, Джо Ренди начал нервничать. Он подошел к домику, решая, не следует ли ему напомнить жильцам об их обещании съехать к вечеру. Посмотрев на коттедж, Джо развернулся и поспешил в магазин.

– Эй, они уехали! – сказал он.

– Кто уехал, глупый?

– Жильцы из четвертого.

– Они ведь сказали, что уедут, так ведь?

– Да, но...

– Пойди к Шиллеру и попробуй купить коробку сахарных шишек у этого грабителя. Они почти закончились.

– О'кей! О'кей!

– Ну, помалкивай. Вот два доллара и смотри не заходи в пивнушку.

Глава 9

ДНЕВНИК ДОМА СМЕРТИ

Я размышлял над тем, сколько времени займет мое полное умирание. Под умиранием я подразумеваю нечто иное, чем просто физическую смерть. Я имею в виду тот промежуток времени, как бы короток он ни был, в течение которого люди будут помнить обо мне после того, как меня не станет. В некотором смысле это можно назвать ограниченным бессмертием, хотя в таком определении и заключено противоречие. Ведь бессмертие абсолютно и неподвластно никаким ограничениям.

Конечно, в первую очередь обо мне будет помнить старик и Эрни. Мать довольно крепкая женщина. Сейчас ей сорок семь, а доживет она, по-моему, лет до девяноста, то есть до начала третьего тысячелетия. Тот продавец, Гораций, сказал, что его младшему восемнадцать месяцев. Можно почти безошибочно предположить, что его жена научит детей употреблять наши имена с проклятьями. Скорее всего, младший запомнит мое имя и тоже протянет до девяноста, так что память о Кирби Палмере Стассене доживет приблизительно до 2050 года. К сожалению, его внукам и правнукам будет уже наплевать на меня. Просто они будут смутно помнить, что их деда убили, и все. Вряд ли кто-нибудь из знавших меня дотянет до 2050 года.

Теперь рассмотрим физический аспект проблемы бессмертия. Материю нельзя уничтожить. Странно сознавать, что где-то будет находиться каждая пылинка из моего глаза, каждый обрезок ногтей. Моя физическая сущность будет продолжать существовать, в «Мемориал-Гроув», в Хантстауне. Похороны будут очень и очень скромными, скорее всего безо всяких речей. Конечно, поставят надгробие, Эрни настоит на этом. Очень маленькую плиту, на которой будет высечено имя Кирби Палмера Стассена. Я мог бы обмануть и успокоить себя тем, что мрамор продержится тысячу лет, но если имя ничего не скажет тому, кто его прочитает, следовательно, я в полном смысле слова умер. Скандал в Хантстауне, связанный с моим именем, долго не забудут. Полагаю, найдутся старики, которые до 2100 года сохранят в памяти заплесневелую информацию о черных делах прошлых поколений.

Я думаю, что старик и Эрни скоро избавятся от моих вещей – одни хладнокровно выбросят на свалку, другие передадут в Армию спасения. Эрни, наверное, оставит кое-что на память: детские башмачки, книжки с картинками, но вряд ли отважится разглядывать их в присутствии старика.

Третий вариант моего условного бессмертия – дело случая. Преступления, способы их совершения, ход судебных процессов в той или иной степени изучают социологи и юристы. Я появлюсь, уверен, в каких-нибудь научных работах. Все всякого сомнения, меня будут называть К. С. или Кирби С., или, может быть, просто С. Но я могу учесть этот факт в своей игре. Мой дневник, попади он в нужные руки, может послужить толчком для написания какого-нибудь длинного трактата. Книги подобного рода в большинстве случаев умирают вместе с профессором, понуждающим своих студентов покупать их. На этом основании я могу предположить свою полужизнь только, скажем, до 2000 года. Но существует еще незначительная вероятность, что кто-нибудь опишет мое дело. Оно прослывет классическим. Если получится очень хорошая работа, художественное произведение, оно вполне может протянуть лет триста. Я бы сказал, это крайняя граница моего бессмертия. Так что моя единственная надежда пережить «предел сплетен» – какой-нибудь гений. Это даст 2260 год, фантастическое время. И однажды роман обо мне прочтет последний человек на Земле. Он узнает о преступлении трехсотлетней давности и выбросит последнюю книгу, и тогда я уйду в небытие полностью и окончательно, словно никогда не жил.

Много ли это – триста лет? Одна десятимиллионная возраста планеты. Примерно ту же самую пропорцию составляет отношение трех секунд к одному году. На таких весах моя жизнь потянет разве что на четверть секунды.

Райкер Димс Оуэн пришел поздним утром, чтобы выполнить свою рутинную обязанность: попытаться сделать из меня негодяя. Но на сей раз он пощадил меня и не взял с собой застенчивую мисс Слэйтер, достигшую брачного возраста. Меня привели в маленький, специально оборудованный для встреч с адвокатами конференц-зал. Мы говорили с помощью микрофонов, через двухдюймовое пуленепробиваемое стекло. Судя по всему, этот насыщенный тугодум не понимает, что в суде будет выглядеть настоящим ослом. Сегодня он говорил о сложности апелляции по моему делу, о своих надеждах на отсрочку казни. Подозреваю, что старик на него постоянно давит. Конечно, все усилия адвоката бесполезны. Райкер Оуэн знает об этом, знаю об этом и я, но он улыбается мне через стекло, пытаясь поднять мой моральный дух.

Оуэн еще раз напомнил, что Эрни и старик хотели бы повидаться со мной и что свидание можно устроить, но я снова ответил, что не испытываю желания видеть их. Никому из нас встреча не может судить ничего хорошего. Оуэн спросил, напишу ли я им. Я попросил передать, что вполне здоров, у меня хорошее настроение и что мне дают в разумных пределах все, о чем я прошу. Сказал, что веду дневник, который после казни обещали передать родителям.

Именно сейчас самый подходящий момент для обращения к вам, Эрни и Дэд. Вряд ли вы поймете то, что я написал. Вряд ли даже попытаетесь понять меня. Я сам себя не понимаю. Можете прочитать эти бумаги и сберечь их. Вдруг однажды вам удастся найти мудреца, которому можно доверить эти записки. Он объяснит вам, почему все так случилось, и скажет, что я мало чем отличался от сыновей ваших друзей. Все они потенциально такие же, как я. Им просто повезло.

Позвольте мне также сказать, что я не пытаюсь огорчить вас своей откровенностью. Но писать в этом дневнике только то, что вы хотели бы прочитать, не имеет смысла.

* * *

Я довел свой дневник до «Чабби Гриля» на окраине Дель-Рио. Много времени и места посвятил эпизоду с Кэти Китс. Это даже не эпизод и не отступление. Наши с ней отношения, по-моему, многое объясняют.

В полдень в воскресенье Сэнди Голден насмехался надо мной, но так, чтобы не разозлить.

Я улыбнулся, глянув в темный угол, откуда донесся голос, купил в баре бутылку холодного эля и подошел к столику с бутылкой в одной руке и чемоданом в другой.

– Всем студентам нравится, когда их сразу признают за студентов, – изрек голос. – Похоже на почесывание собаки за ухом. Садись, студент. Это Нан и Шак. Как тебя зовут?

– Кирби Стассен.

– Садись, Кирби, поболтаем. Мне достались скучные приятели. Я Сандер Голден – поэт, экспериментатор, этнограф. Обретаюсь на далеких пастбищах духа. Садись, пощипли травку.

Я сел. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Шак показался мне безобразным монстром, Сандер Голден – грязным, нервным и смешным жуликом. Он был чуть старше других – около тридцати, решил я. Тяжелые очки, склеенные липкой лентой, криво сидели на тонком носу. Порченные зубы, начал лысеть. Нан – надутая, горячая девка с копной волос. Она имела привычку смотреть вам прямо в глаза.

Пытаясь записать эти воспоминания, я обнаружил, что не могу решить одну проблему. Невозможно придать на бумаге уникальность языка Сэнди. Когда пытаешься просто записывать его слова, получается скучно. Его мысль всегда обгоняет речь, и порой она почти бессвязна. В Сэнди живет какое-то ощущение праздника. Это лучшее слово, которое я могу подобрать. Он наслаждается на полную катушку каждой минутой и тащит вас за собой. Вам кажется, что это колдун, который отколет какую-нибудь шуточку в следующий миг.

На полу стояла бутылка текилы. Сэнди и девушка пили ее маленькими глотками из крошечных фарфоровых чашечек, которые, как я обнаружил позднее, были извлечены из потрепанного раздутого рюкзака.

Шак и Нан не принимали участия в разговоре. Время от времени они неодобрительно посматривали на меня. Я был для них чужаком, неизвестным экземпляром внешнего мира, и они исследовали меня.

Беседа с Сэнди касалась множества головокружительных тем. Я знал, что он рисуется, и ожидал случая поймать его. Такая возможность появилась, когда он заговорил о классической музыке. Смутно помню только, что разговор перешел от Брюгека к Муллигану, затем к Джамалу, а потом перепрыгнул в прошлое примерно на столетие.

– Все эти старые композиторишки воровали друг у друга, – сказал он. – Они хватали, что нравится. Дебюсси, Вагнер, Лист, черт, они признали, что воровали у Шопена. Возьми этого самого Баха. Он передирал у Скарлатти.

– Нет, – равнодушно заметил я. Текила ударила мне в голову.

– Что ты имеешь в виду, говоря «нет»?

– Просто «нет», Сэнди. Ты перепутал. На Баха оказывал влияние Вивальди, Антонио Вивальди. Алессандро Скарлатти писал оперы. Он, может быть, повлиял на Моцарта, но не на Баха.

Сэнди застыл, как птица на ветке, глядя на меня, затем щелкнул пальцами.

– Скарлатти, Вивальди... Я перепутал этих итальяшек. Ты прав, Кирби. Вот что значит образование. Я думал, что вы проходили только групповое приспособление и выбор невест.

Он повернулся к остальным.

– Эй, животные, поболтайте с умным человеком. Шак, дай мне рюкзак.

Шак нагнулся и взял с пола рюкзак. Сэнди положил его на колени, раскрыл и вытащил пластмассовую коробку. Почти все шесть ее отделений оказались наполненными таблетками.

Сэнди взглянул на часы, вытащил две таблетки и бросил их Нан. Она взяла их без единого слова. Он отложил две для себя. Затем выбрал три и толкнул их мне по столу. Одна была маленьким серым треугольником с закругленными углами, вторая – бело-зеленая капсула, а третья – маленькая круглая белая таблетка.

– Приятного аппетита, – сказал он.

Я понял, что все трое внимательно следят за мной.

– Что это?

– Они достанут тебя, студент, но не зацепят. Чудеса современной медицины.

Если у меня и осталось что терять, то я не мог вспомнить, что именно. Я проглотил таблетки и запил их текилой.

– У тебя большие запасы, – заметил я. В первый раз Нан вступила в беседу:

– Боже, да у него по всему Лос-Анджелесу берлоги. Они снабжают дока Голдена.

Я пьянел постепенно, так что не уловил, когда кругом вдруг все изменилось. Мое восприятие окружающего обострилось. Золотистый солнечный свет, затхлый запах пива в комнате с низким потолком, искусанные ногти Нан, толстые волосатые запястья Шака, быстрые глаза Сэнди за изогнутыми линзами – все стало резче и четче. Когда Сэнди говорил, я, кажется, мог предугадать каждое слово за долю секунды до того, как он его скажет. Мои руки начали ровно подрагивать. Когда я поворачивал голову, казалось, что она движется на шарнирах. Все в этом мире мне нравилось. Я чувствовал особую значимость всего окружающего. Иногда мне казалось, что я смотрю на своих собеседников как в телескоп. Затем их лица начали разбухать до размеров больших корзин. Шак превратился в забавное чудовище, Нан стала красавицей, а Сэнди – гением. Они стали самой лучшей компанией, которую я когда-либо встречал.

И разговоры! О Боже, как я мог говорить! Приходили правильные слова, особые слова, так что мог говорить, как поэт. Мне не была нужна больше текила. Фонтан красноречия не иссякал. Я положил дрожащие руки на стол, наклонился вперед и рассказал им всю историю с Кэти. Рассказывая, жалел, что нельзя записать рассказ на магнитофон. Я выложил все и постепенно затих.

– Смотрите, он поет с закрытым ртом, – с любовью сказал Сэнди.

– Очень много "Д"? – предположила Нан.

– Он большой парень и может принимать большие дозы. Так, значит, ты никуда не едешь, Кирби?

– Никуда. Свободен, как птица, – сказал я. В моих ушах звенело, и я слышал биение собственного сердца, словно кто-то случал молотком по дереву.

– Мы едем в Новый Орлеан, – твердо сказал Сэнди. – У меня там веселые друзья. Ну и погуляем же в Орлеане! Будем плодотворно жить в берлоге, дружище.

– Наша компания увеличилась. Придется снять «грейхаунд»[11], – кисло заметила Нан.

– Посмотри, какой он способный ученик, – возразил Сэнди. – Освободим его голову от проблем, Нан. Где твоя человеческая доброта?

– Он нам не нужен, – стояла на своем Нан. Сэнди ударил ее по голове, да так сильно, что на мгновение глаза девушки закрылись.

– Дура, – ухмыльнулся он.

– Ладно, он нам нужен, – согласилась она. – Приятель, тебе не надо было бить меня по голове.

– Если тебе больше нравится Шак, куколка, я мог бы попросить его сделать это.

Тогда я не знал, где она прячет нож, но чистое лезвие, белое, как ртуть, с молниеносной быстротой оказалось в десяти дюймах от толстого горла Шака.

– Ударь меня, Эрнандес, – взмолилась она, едва шевеля губами. – Всего один раз.

– Бога ради, Нан, – пробормотал с несчастным видом Шак, – спрячь нож, а? Я же ничего тебе не сделал.

Бармен вышел из-за стойки и приблизился к ним.

– Эй, уберите это, – велел он. – Спрячьте нож. Мне не нужны неприятности.

Пока Нан складывала нож и прятала его под столом, Шак встал – неожиданно быстро и легко для такой туши.

– Тебе нужны неприятности? – спросил он.

– Нет, мне не нужны неприятности, паренек. – Владелец бара отвернулся.

Шак одним движением схватил его за руку и рывком развернул.

– Значит, я перепутал, – сказал Шак. – Мне показалось, что ты ищешь неприятности.

Бармен был мужчиной грузным и рыхлым. Его лицо посерело и покрылось потом. Со стороны казалось, что Эрнандес едва удерживал бармена, но я заметил, как глубоко впились его железные пальцы в мягкую, пухлую руку.

– Не надо... неприятностей, – тихо попросил бармен прерывающимся голосом.

– Прекрасно, – согласился Шак. – О'кей! На секунду его лицо исказилось от усилия. Бармен издал блеющий звук, закрыл глаза и опустился на одно колено. Шак поднял его и отпустил, легко толкнув по направлению к стойке.

– Философия агрессии, – нравоучительно проговорил Сэнди. – Она разозлилась на меня и выместила гнев на Шаке, который отыгрался на толстяке. Вечером дома тот побьет старую леди, а она – ребенка. Ребенок побьет собаку, собака разорвет кошку. Конец цепочки. Агрессия всегда кончается чьей-нибудь смертью, Кирби, запомни это. Смерть – последнее звено в цепи. Она могла бы воткнуть нож в горло Шака, и это был бы конец. Все мы животные. Пошли отсюда.

Мы вышли на улицу. Я нес дешевый мексиканский чемодан. У Сэнди Голдена через плечо висел рюкзак. Нан тащила похожую на барабан шляпную коробку, покрытую красным пластиком, имитирующим крокодиловую кожу. Скудные пожитки Шака поместились в коричневом бумажном пакете.

Мир был ясен, бессмыслен и равнодушен. Целый час мы пытались остановить машину, но нас было слишком много. Нан уселась на мой чемодан, а Сэнди принялся разглагольствовать о сексуальном подтексте, заключенном в американском автомобиле. Когда начало темнеть, остановился грузовик. Нан села в кабину, а мы забрались в кузов. Нас высадили в Брэккетвилле, в тридцати милях от Дель-Рио. Водителю нужно было поворачивать на север. В каком-то вонючем кафе мы съели подозрительные гамбургеры.

Я находился с этими людьми достаточно долго, чтобы понять истинные отношения между ними. Шак терпеливо обхаживал Нан с вполне ясными намерениями. И ей и Голдену было заметно его возбуждение, когда он находился рядом с ней. Его желание было так сильно, что воздух, казалось, насыщался запахом муксуса.

Мы нашли место для ночлега в Брэккетвилле, по полтора доллара за койку. Маленькие рассохшиеся домики размером восемь на десять футов, крашенные под желтый кирпич, каждый с двуспальной железной кроватью, просевшей, как гамак, одной сорокаваттной лампочкой под потолком, грязной раковиной, одним стулом, двумя узкими оконцами и одной дверью. На полу потрескавшийся линолеум. Уборная на улице, серые простыни, вместо вешалок вбитые в стенку гвозди, короче, райский уголок.

Комплекс состоял из шести домиков. Мы оказались единственными жильцами и сняли три хижины. Четыре с половиной доллара за три кровати. Мы немного поболтали в домике Сэнди и Нан. Шак сидел на стуле, Сэнди и я – на кровати. Нан – на полу. Сэнди снова раздал таблетки.

– Это смерть, парень, – заявил он. – Ты погружаешься на шесть футов туда, где можно говорить с червями.

Мы разошлись по своим хижинам. Я спал в среднем домике. Стараясь не думать о клопах, отключился так быстро, что даже не слышал, как она вошла. Когда Нан забралась в постель, я в испуге проснулся. Она раздраженно толкала меня:

– Эй! Эй, ты! Эй!

Я спал так крепко, что совершенно забыл, где нахожусь. С почти невыносимой радостью я обнял Кэти Китс и нашел ее губы. Но губы и кожа были не те, а от волос несло какой-то кислятиной. Наконец до меня дошло, что Кэти мертва, и я вернулся в реальность.

– Нан?

– А ты думаешь, это маленький Бо Пип? – сонным и хриплым голосом ответила Козлова, механически лаская меня.

– Я и не знал, что понравился тебе, малышка.

– Заткнись. Сэнди сказал, чтобы я нанесла тебе визит. Поэтому я пришла. Так что давай кончим с этим без разговоров.

Если бы со сна я не подумал, что это Кэти, наше сношение оказалось бы невозможным. Но мне пришлось удовлетворить ее, потому что сделать это было легче, чем отправлять ее назад с выражением благодарности Сэнди. С механическим проворством она очень быстро кончила, скатилась с меня и натянула штаны. Нан даже не сняла блузку.

– Передай Сэнди мою благодарность, – кисло пошутил я.

– Сам передай, – ответила девушка. Входная дверь заскрипела и со стуком закрылась. Не успев насладиться собственной горечью, я заснул.

Я понял мотивы Сэнди в понедельник около полудня, когда мы находились на шоссе 90, в миле к востоку от Брэккетвилла, балдея от таблеток доктора Голдена. Мы выставляли большие пальцы навстречу проносившимся машинам, оставлявшим в пыли замысловатые следы. Сэнди, как хозяин, похлопал Нан по твердому, обтянутому штанами залу и спросил:

– Этот цыпленок вчера ночью сделал все, как надо, Кирби?

– Она, она вела себя прекрасно, – неловко ответил я. Угловым зрением я увидел, как побагровел Шак. Казалось, он вот-вот расплачется.

– Сэнди! – воскликнул он. – Ведь ты никогда...

– Разве мы не должны научить этого благородного молодого человека жизни, Шак? Ты что, хочешь лишить его образования?

– Я думал, что ты просто не хочешь делиться, и это было нормально. Но если ты так поступаешь, то я...

– Что? – спросил Сэнди, подходя к Шаку.

– Я просто имел в виду...

– Ты хочешь попасть в Новый Орлеан или отправиться назад в Тусон, Эрнандес?

– Я хочу ехать с тобой, Сэнди, но...

– Тогда заткнись, о'кей?

Шак испустил глубокий и протяжный вздох отчаяния.

– О'кей. Будет, как ты скажешь, Сэнди.

Я понял, что Сэнди проверяет свою власть над Эрнандесом. Успокоившись, Шак взглянул на меня так, что мне стало не по себе.

В конце концов нам удалось остановить подходящую машину, на сей раз пикап с двумя мужчинами в кабине. Мы вчетвером забрались в кузов. Проехали сорок миль до Увальда. После ужина и ночлега в домиках, немногим лучших, чем в Брэккетвилле, у нас осталось меньше девяти долларов.

– Если мы будем передвигаться с такой скоростью, – объявил Сэнди, – у нас отрастут длинные бороды или мы умрем с голоду, пока попадем на Бургундскую улицу.

– Можно остановиться и подработать, – предложил Шак.

– Никогда не произносите при мне это слово, сэр, – сказал Голден.

– Все потому, что нас так много, – объяснила Нан. – Я же тебе говорила. Нам нужно разделиться. Мы бы с тобой доехали до Нового Орлеана за день, честное слово.

– Нам слишком хорошо вместе, чтобы расставаться, – возразил Сэнди.

– Это ты называешь хорошо? – угрюмо спросила она.

– Заткнись, – ответил Голден. – Вместе веселее. Во всяком случае, у меня есть идея. Пора использовать наши таланты и достоинства. Нам нужна своя машина, дети мои.

– Великая автомобильная кража, – угрюмо пробормотал Шак.

– Может, нам удастся просто одолжить ее.

– Как? – поинтересовался я.

– Век живи – век учись, студент, – ответил он.

* * *

Следующий день оказался вторником 21 июля. В этот лень началась наша «деятельность». Голден так зарядил нас вечером, что мы беспробудно проспали до полудня. Вскочили с кроватей, влили остатки текилы в Шака.

Стоял ослепительный летний день. Сэнди потащил нас на восток по шоссе. Он решил не начинать операции, пока не найдется подходящее местечко.

Все прошло точно по плану Сэнди. Нан стала на обочине со шляпной коробкой в руках, а мы залегли за кустами. Одинокий водитель в новом бело-голубом грузовом «форде» с визгом затормозил, проскочив пятьдесят ярдов, а потом так быстро вернулся, словно боялся, что ее подберет следующий водитель. Нан уселась на переднее сиденье, улыбнулась ему м попросила, чтобы он переложил коробку назад. Мужчина взял коробку обеими руками и, не вставая, развернулся. В этот момент она приставила нож к его животу и, слегка поцарапав кожу, сказала, что, если он хоть чуть-чуть пошевелится, она разрежет его, как рождественского гуся.

Нан говорила так убедительно, что водитель даже не выпустил из рук коробку. Она держала его в таком положении, пока мимо не проехали две машины. Когда дорога в обоих направлениях стала пуста, Нан позвала нас. Мы подбежали к машине. Сэнди и я устроились на заднем сиденье. Шак открыл дверцу и сильно ударил водителя кулаком чуть выше уха. Парень завалился на бок. Шак отодвинул его, сел за руль, и через секунду мы уже ехали по шоссе, не превышая скорости. Нан проверила бардачок и протянула Сэнди пистолет 32-го калибра, который тот засунул в рюкзак.

– Люблю фургоны! – воскликнул Сэнди, и все мы облегченно засмеялись.

Я не чувствовал ни малейшей вины или страха. Тогда мне казалось, что это игра.

Владелец «форда» пошевелился, застонал и поднял голову.

– Что вы, ребята, делаете?..

Нан приставила ему нож к ребрам.

– Вопросы потом, техасец, – сказал Сэнди. Когда мы проехали около пяти миль, Сэнди велел Шаку затормозить. Шоссе в этом месте было пустынным. Мы свернули на едва заметную грунтовку. Трясясь по кочкам, объехали голый холм и поставили «форд» носом к дороге. Мы очутились словно за тысяч миль от последнего очага цивилизации. Несколько секунд нас разглядывала ящерица, потом убежала. В голубом небе на высоте реактивного самолета кружил стервятник. Шум машин, проносящихся по невидимому шоссе, то возникал, то замирал вдали.

В двадцати футах от «форда» лежала куча камней. Нан с Сэнди сели на них. Я устроился на корточках неподалеку. Облокотившись о крыло автомобиля, Шак раскурил окурок сигары. Владелец машины, блондин лет тридцати пяти с коротко стриженными волосами и плешью, стоял около открытой двери, тер шею и растерянно моргал. Красные нос, лоб и плешь шелушились. На светло-голубой спортивной рубашке виднелись пятна пота. Короткие кривые ноги в серых штанах и черно-белых туфлях, на сползший пояс нависал живот.

Под ярким солнцем сверкало золотое обручальное кольцо, а на правом мизинце – массивный перстень – знак ложи.

Он попытался улыбнуться.

– Я думал, что маленькая леди путешествует одна.

– Как тебя зовут техасец? – поинтересовался Сэнди.

– Бечер. Гораций Бечер.

– Чем ты занимаешься, Гораций?

– Я менеджер «Блю Боннет Тайл Компани» из Хьюстона. Объезжал нашу территорию с проверкой.

– И проверкой девочек, путешествующих автостопом? – усмехнулся Сэнди.

– Ну, знаете, как бывает...

– Как, Гораций?

– Не знаю. Я просто увидел ее... – Толстяк сделал усилие собраться с духом. Его улыбка стала более заискивающей. Легко было понять, что он говорил себе: «Ты же продавец, ну вот, давай уговаривай, дружище». – Наверное, вам, ребята, нужны деньги и машина. Все застраховано, так что можете забирать. Я не причиню вам неприятностей, ребята, ни капельки. Подожду, сколько вы скажете, а потом заявлю о пропаже. При этом я забуду номер. Ну как, по рукам?

– Брось бумажник, Гораций, – приказал Сэнди.

– Конечно, конечно. – Он вытащил бумажник и бросил. Бумажник приземлился рядом со мной, и я передал его Голдену. Сэнди пересчитал деньги.

– Двести восемьдесят два бакса, Гораций. Замечательно. Очень мило с твоей стороны, дружище.

– Люблю иметь при себе много наличных денег, – похвастался Гораций.

– Мм...м. Кредитные карточки, членские удостоверения. Ты весь начинен карточками, Гораций. «Американский легион» тоже?

– Я вступил в него сразу после войны. Служил в оккупационных войсках в Японии.

– Прекрасно. Являешься членом многих клубов? – Ну, «Лоси», «Масоны», «Цивитан».

– Есть успехи в гольфе?

– Я играю в боулинг по классу "А". В прошлом году в среднем набирал сто восемьдесят три очка.

– За игрой пьешь пиво?

– Конечно, но ведь часть игры, по-моему...

– Гораций, у тебя отвратительная мозоль, ты находишься в паршивой форме. Нужно пить меньше пива.

Бечер шлепнул себя по животу и рассмеялся. Но смех под жгучими лучами солнца быстро стих.

– Что это за жирная девка на фотографии, дружище?

– Моя жена, – довольно натянуто ответил Гораций.

– Лучше и ей не давать пива. Это твои дети?

– Да, двое. Этому снимку три года. Сейчас у меня еще родился сын. Ему восемнадцать месяцев. Забирайте машину и деньги, ребята, и никаких обид.

– Если мы заберем, ты назовешь это воровством? Бечер посмотрел на Сэнди.

– А что же это такое?

– Ты удачливый бизнесмен, член многих клубов. У тебя появился шанс одолжить нам машину и немного денег.

– Занять?

– Мы твои новые друзья. Веди себя с друзьями хорошо, техасец.

– Конечно. – Бечер сразу все понял. – Если хотите, я вам их займу.

Он потихоньку двигался к открытой двери «форда». Я заметил движение и думаю, что и Сэнди обратил на него внимание.

Внезапно Бечер нырнул в машину и раскрыл бардачок. Обеими руками выгреб оттуда целый водопад торговых марок, использованный клинекс, лосьон от солнца, дорожные карты. Наконец его руки стали двигаться медленнее и затем замерли. Он затих, и мы услышали его хриплое дыхание. Толстяк медленно выбрался из машины и слабо улыбнулся вымученной улыбкой.

– Фу, как невежливо, дружище! – укоризненно произнес Сэнди. Раздался треск разрываемой ткани – высоко в небе пронесся самолет. Бечер стоял, отбрасывая короткую черную тень, и обильно потел. Ситуация менялась, и Гораций сам был в этот виноват. Я почувствовал, как в моем животе похолодело.

Шак медленно вытащил из кузова тяжелую, картонную коробку. Гораций тотчас же властно воскликнул:

– Осторожнее! Это спецзаказ. Импортированная из Италии черепица для крыши бара.

Шак поднял ящик с большим усилием, но так грациозно, будто тот был пустым. Он поднял ящик над головой и бросил. В белом солнечном свете ящик медленно пролетел по дуге, перевернулся и грохнулся на камни. Из него посыпались яркие черепки.

Этот ритуальный поступок обозначил перемену в ситуации. Бечер, очевидно, почувствовал, что его положение быстро ухудшается, и предложил:

– Я просто спишу ее. Конечно, я дам взаймы машину и деньги. Вам, понимаю, хочется развлечься.

Нан зевнула, как кошка. Сэнди подобрал несколько камней и начал аккуратно бросать их в оставшуюся целой черепицу, пока четвертый не попал в цель.

Ситуация все больше накалялась. Мы приближались к какой-то черте. Мне запомнился случай, очень похожий на этот. Пятеро четырнадцатилетних парней, в том числе и я, августовским субботним вечером поехали на велосипедах к дому Крозьеров. На лето хозяева укатили куда-то в Мэйн. Пол Битти, мой лучший друг в то время, был безнадежно влюблен в Марианну Крозьер. Наша идея, смешная, озорная и слегка романтическая, заключалась в том, чтобы залезть в дом, найти комнату Марианны и оставить там таинственное послание от анонимного обожателя.

Мы забрались в дом через подвал. Было жутковато. Медленно, не отходя друг от друга и разговаривая шепотом, мы двинулись вперед, освещая дорогу фонариками. Время от времени останавливались и прислушивались. Огромный старый дом был полон скрипов и привидений. К тому времени, когда мы нашли комнату Марианны, каждый из нас окончательно осмелел и начал рисоваться перед другими. Толстяк Кэри принялся прыгать на кровати, сопровождая прыжки грязными комментариями. Гуси Эллисон открыл все краны и закупорил раковины и ванны. Шум воды добавил нам еще больше смелости. Кип Макаллен начал выливать на кровать возлюбленной Пола содержимое пузырьков и флаконов из аптечки и с туалетного столика. Некоторое время Пол возмущался, негодуя на осквернение святыни, и пытался остановить беспорядок, но скоро его охватил дух анархии.

Этот дух рос и расцветал в нас. Мы слонялись по дому, пытаясь перещеголять друг друга в вандализме. При этом звали друг друга поглядеть, чтобы другие являлись свидетелями особенного нарушения правил приличного поведения. Когда как минимум через три часа мы покинули дом, дрожа от возбуждения, смеясь и крича, каждый пытался перещеголять другого в рассказах о содеянном. После нас остались руины – разбитые, перепачканные, порванные дорогие книги, зеркала, занавеси, лампы, статуэтки, одежда. Позже в местной газете записали, что вода, залившая дом, нанесла ущерб в пятнадцать тысяч долларов, да и другие убытки составили двадцать пять тысяч. Мы жили в ужасе целый месяц. Придумали такое сложное алиби, что оно бы ни выдержало и десяти минут серьезного допроса. Но все мы были из приличных семей, и нас никто не собирался допрашивать. К счастью, через несколько недель трое из нас уехали в частные школы. Если бы мы все остались в Хантстауне, мы бы сами выдали себя.

Я хочу подчеркнуть – мы не собирались наносить дому Крозьеров убыток в сорок тысяч долларов. Мы придумали романтическое приключение. Теплым вечером оседлали скакунов на колесах, как благородные рыцари, а через несколько часов нас словно поразила какая-то ужасная болезнь. Насилие аккумулирует энергию разрушения и порождает новые и новые вспышки зла.

Очень смутно, словно во сне, припоминаю, как я взбираюсь на стул и снимаю со стены в кабинете мистера Крозьера саблю. Когда я взмахнул саблей, раздался свист рассекаемого воздуха. На низком столике я увидел мраморный бюст бородатого мужчины. «Долой голову», – прошептал я и нанес удар. Лезвие переломилось у самой рукоятки, бюст упал, и голова разлетелась на куски.

После того погрома не прошло еще и десяти лет. И вот теперь я сидел на корточках в пустынной местности и чувствовал, как во мне растет та же энергия, ищущая безумный выход.

Бечер не вполне мог уяснить себе, что происходит. С одной стороны, по-моему, он хотел верить, что происшествие закончится удачно и будет о чем рассказать друзьям. Но подспудно в нем рос ужас, подсказывающий, что нужно готовиться к худшему. Лицо продавца пожелтело, рот раскрылся. Он напоминал человека, который стоял в яме со змеями и думал о том, как наладить с ними контакт или стать невидимым.

Шак вытащил чемодан Вечера, бросил на землю и расстегнул его. Под одеждой лежала бутылка, наполовину опорожненная. Сделав два длинных глотка, Эрнандес закашлялся и передал бутылку Сэнди.

– Дай ее Горацию, – сказал Сэнди. – Он очень нервничает. Шак протянул бутылку Вечеру.

– Пей, – приказал Сэнди.

– Выпивка теплая, – тихо ответил Гораций.

– Все до последней капли, парень, и без остановок. Иначе тебя ожидают неприятности. Пей, приятель.

Он оглядел нас, облизнул губы и запрокинул бутылку. Уровень жидкости в бутылке начал понижаться. Бечер выпил почти все, и его желудок взбунтовался. Он пошатнулся и упал на колени. Когда рвота прошла, Гораций Бечер медленно встал и облокотился на машину. Его лицо приняло желтовато-серый оттенок.

– Ты в плохой форме, – сказал Сэнди. – Нужно тренироваться. У кого есть идеи?

– Кувырканье, – предложила Нан.

– Не думаю, что я...

– Придется, Гораций. Вперед!

Шак приблизился к продавцу черепицы. Гораций перекувыркнулся. Второй кувырок тоже удался, но он ушибся спиной о камни. Бечер остановился, пытаясь отдышаться. Его била дрожь. Сэнди приказал продолжать. Теперь он кувыркался не так быстро. Когда задержался возле Шака, пытаясь восстановить равновесие, тот сильно пнул его в зад. Гораций быстро кувыркнулся и вскочил на ноги. Рубашка на спине была красной от крови.

– Делай это каждый день и будешь жить долго, – посоветовал Сэнди. – Будешь кувыркаться каждый день?

– Да, сэр, – ответил Гораций.

Он перестал сопротивляться и безропотно принимал унижения. Он надеялся выдержать, вот и все.

Нан опустилась на колени перед чемоданом, извлекла оттуда футляр с туалетными принадлежностями, достала тюбик с кремом для бритья и нажала кнопку. Длинный червь пены выполз на камни. Она улыбнулась нам с Сэнди.

– Дай мне ту желтую рубашку, – велел Сэнди. Голден снял с себя рубашку и надел желтую. Она была ему очень велика и болталась, как на пугале.

– Старомодный цвет, – пожаловался он.

– Зато очень яркий, – успокоил я его.

– Могу списать и машину, – предложил Гораций. Он повторял эту фразу-талисман, как молитву, без всякой надежды. Мозг, парализованный страхом, не был в состоянии придумать ничего другого. – Я могу списать ее.

Сэнди подошел к рюкзаку и вытащил пистолет. Его голубые глаза играли за стеклами очков. Вид оружия поставил все точки над "и". Я медленно поднялся. Нан стояла, наклонив голову. Шак не двигался. Его лицо ничего не выражало.

Сэнди схватил банку с кремом и бросил в продавца. Она ударилась в грудь Вечера и упала на землю.

– Подними ее, Гораций. Прекрасно! Я люблю тебя, Гораций? Ты спинной хребет нового Юга. Отойди от своей славной машины. Дальше. Молодец! Сейчас мы поиграем в Вильгельма Телля. Поставь банку на голову, Гораций.

Глаза Вечера расширились от ужаса.

– Вы не можете...

– Поверь мне, дружище, я снайпер. Ставь ее на голову. Я люблю тебя, Гораций, продавец, игрок в боулинг, примерный семьянин.

Бечер стоял с закрытыми глазами, держа руки по швам и слегка раскачиваясь. Сэнди закусил губу. Я увидел, как ствол пистолета совершает круговое движение. Держа оружие в вытянутой руке, Голден тщательно прицеливался.

Пистолет выстрелил негромко, как игрушечный. Гораций дернулся, и банка упала на землю. Сэнди велел ему поднять ее и снова поставить на голову. Еще раз прицелился. Раздался второй негромкий хлопок. Во лбу

Горация, слева, появилась маленькая черная дырочка. Продавец сделал шаг вперед, как бы пытаясь сохранить равновесие, и рухнул на землю.

С этого момента для нас началась абсолютно новая жизнь. Мы очутились в положении людей, которые ходили взад-вперед через широкие двери, но они вдруг захлопнулись в тот момент, когда люди находились в неблагоприятной для них стороне.

Нан странно пискнула. Она стояла, уперев руки в бока. На лице было отсутствующее выражение, словно после оргазма.

Сэнди выстрелил в воздух и спрятал пистолет в карман.

– Сто тысяч парней так похожи на него, что их не отличить даже под электронным микроскопом, – проговорил он. – Я люблю их, каждый их атом, люблю копаться в их маленьких скучных жизнях. Одним больше, одним меньше... Их необходимо убить всех сразу и сразу же зарыть. Но их целый сонм, не меньше китайцев, так что одному не одолеть.

Не знаю, целился ли он в лоб. Да это и не имеет особого значения. Мы собирались убить его, мы уже чувствовали запах смерти. Беспомощность Вечера толкала нас все дальше и дальше. Когда я садился в машину, ноги дрожали. Случилось! Небо уже никогда не будет таким голубым. Когда происходит такое событие, кажется, что нашел то, что давно искал.

Мы помчались на восток. За руль сел Сэнди, рядом с ним – Нан, а мы с Шаком расположились на заднем сиденье. Через пять миль мне стало ясно, что Сэнди классный водитель. Он словно слился с машиной.

– Ну как, студент? – поинтересовался он.

– Не знаю.

– Ну-ка достань нашу портативную аптечку, Нано, – приказал он девушке. Я нехотя проглотил свою порцию. Границы реального мира начали терять очертания. Через пятнадцать минут "Д" вдохнул в меня новые силы, и происшедшее показалось смешным. Я загудел, как высоковольтная линия под током. Мы убегали от заходящего на западе солнца, которое удлиняло тени. Взлетев на гребень высокой волны, мы с Сэнди по очереди читали стихи – реквием в память Горация Бечера, торговца черепицей. Мы заставили Шака и Нан подпевать нам. Заправляясь, смело шутили с парнем на заправке. Старина Гораций лежит мертвый в пустынной прерии, и его не найдут и через месяц.

У нас были деньги и машина, которая летела со скоростью девяносто миль в час. Каждая минута приближала нас на полторы мили к Новому Орлеану.

Шак крепко заснул. Мы пробивали бесконечную дыру в сгущающихся сумерках. Нан крутила ручку настройки радио, меняя станции и не убавляя громкость.

И вдруг в приемнике прогремело имя Горация Бечера. Сэнди выровнял вильнувшую машину, ударил Нан по рукам и опять настроил приемник.

Со всех частот стекались новости. Женщина из Кристалл-Сити любила животных и ненавидела стервятников. Она имела привычку ездить и искать этих птиц, которые медленно кружились над умирающими животными.

Таким образом она спасала жеребят, телят, овец, раненых собак. Она увидела низко кружащихся черных птиц и таким образом обнаружила мертвого мужчину, разбитую черепицу, следы шин, разбросанные вещи, бумажник. Самые наглые стервятники уже рвали лицо мертвеца. Женщина прогнала птиц, накрыла труп брезентом, положив по углам камни.

Она нашла телефон и позвонила в полицию. Очень быстро воспользовавшись документами из бумажника, полиция передала по радио описание и номер машины. Через час к ним явился какой-то водитель грузовика и сказал, что видел голубовато-серый автомобиль, выезжавший на шоссе как раз в том месте, где обнаружили труп. Я тоже вспомнил какой-то грузовик. Он проехал мимо, когда мы уже набрали скорость. Водитель заявил, что машину видел менее часа назад, она направлялась на восток, и в ней сидели двое мужчин и женщина. Это произошло без четверти шесть.

Теперь у нас было все, что нужно, но мы не могли этим воспользоваться. Шак монотонно ругался. Сэнди съехал на обочину, выключил фары в радио.

– Эта машина нам теперь едва ли пригодится, – заявил он.

– Пойдем пешком? – спросил Шак.

– Нужно разделиться, – настаивала Нан.

– У нас есть машина. За ночь мы можем уехать далеко, – рассуждал Сэнди. – Очень важно поскорее выбраться из этих мест. Что-то мне расхотелось ехать на восток. Там болота, очень мало дорог, их легко перекрыть. Поехали в Нью-Йорк. Отличный городишко. В нем легко можно затеряться.

– На этой машине? – поинтересовалась Нан.

– Кто сказал, на этой машине? Давайте повернем на север, поедем по нормальной второстепенной дороге и где-нибудь обменяем машину.

Мы включили свет и достали карты. Нашли хорошее место для разворота и тронулись в долгий путь к Нью-Йорку. Я заменил Сэнди, чтобы он немного поспал. Мне хотелось побыстрее избавиться от «форда». Каждая пара фар таила потенциальную опасность.

К двум часам ночи мы проехали более пятисот миль и прибыли в маленький городок под названием Лафкин. Над придорожной закусочной красовалось множество знамен. Наверное, в Лафкине что-то праздновали. Мы проехали с сотню ярдов и остановились. Сэнди с Шаком отправились на поиски подходящей машины. Сэнди сказал, что мне это еще предстоит изучить. Мы с Нан остались в «форде», прячась от света проходящих машин.

– Я говорила, говорила ему, что лучше разделиться, – с негодованием бубнила Нан. – Так нет же, ему нужна толпа, публика.

– Можешь уйти в любой момент, хоть сейчас, – предложил я. Она сказала мне, какую непроизносимую вещь я могу себе сделать. Наступило враждебное молчание. Я продолжал вспоминать, с каким волшебством в шелушащемся красном лбу Вечера появилась черная дырочка с маленьким пенным ободком крови вокруг.

Внезапно подъехала машина с выключенными фарами и остановилась перед нами. На мгновение загорелись тормозные огни, и послышался голос Сэнди.

– Пересаживайся сюда, парень, да побыстрее.

Нан и я забрались в новую машину. Шак сидел за рулем. Они угнали старый разбитый «олдс», в котором воняло, как на ферме, а левый край сзади сильно просел. «Форд», в котором находился Сэнли, проехал вперед, а мы последовали за ним в сторону Накогдочеза. Сэнди сбавил скорость, когда ехали по маленькому мосту через реку Анжелика. В обоих направлениях дорога была пустынной. За мостом находился поросший кустарником длинный склон. Мы притормозили, и «форд» съехал по склону, гремя и подпрыгивая на кочках. Через несколько минут в лучах фар «олдса» появился улыбающийся Сэнди. Шак вылез из машины. Они затерли на обочине следы «форда». Как оказалось, Сэнди и Шак прихватили номер с какого-то автомобиля. Мы приспособили его на «олдс», а старый выбросили в кусты.

Сэнди опять сел за руль, и мы помчались вперед. Двигатель тарахтел, но Голден был в восторге.

– Мы сначала украли номер. Потом долго ждали, пока не вышел какой-то пьяница. Он остановился около своей машины. Мы спрятались у него за спиной. Как только он достал ключи, трахнули его по голове. Нам повезло – машина работает неплохо, да и бак полон.

Примерно через сто пятьдесят миль мы въехали в штат Арканзас. Мотор перегрелся. На востоке стал светлеть горизонт.

Сэнди опять достал карты. Когда мутное солнце взошло уже высоко, мы свернули с пыльной дороги в лес и улеглись спать: Сэнди на переднем сиденье, Нан – на заднем, Шак и я растянулись на земле. Лесная земля приятно пахла глиной. Я почувствовал, что туго натянутые внутри меня пружины слабеют, и мир гаснет. Мне хотелось, чтобы сон был вечным.

Вечером Сэнди разбудил меня пинком. Мы побрились, умылись в ледяном ручье, что протекал рядом. Нан отошла футов на двадцать вниз по течению, разделась, намылилась и залезла в мелкую заводь. Она не заметила (или ей было наплевать), что Шак ни на секунду не спускал с нее глаз. Когда она снова натянула штаны, из его горла вырвалось не то мычание, не то стон.

Я несколько раз взглядывал на Козлову, пока она мылась. Наннет могла бы быть доисторической женщиной в диораме музея естественной истории. Современная культура выкрасила ее губы в красный цвет и отметила шрамом живот. Но все остальное – диковатые черты лица, плавный переход талии в бедра, шафранные соски, треугольник волос на лоне – все это не изменилось за пятьдесят тысяч лет.

Я не мог хотеть ее. Ее бросили мне, как бросают пачку сигарет другу. Когда привыкаешь пить кислоту, кислое красное вино кажется протухшей водой. Я почувствовал, как подходят друг другу Нан и Шак. Сэнди называл их животными. Они родились с большим опозданием. Оба принадлежали далекой истории, когда миром правило грубое насилие, а люди блуждали по пустынной земле, яростно совокуплялись, сражались друг с другом, жарили на костре у входа в пещеру окровавленное мясо.

Все мы были созданы не для нашей эпохи. Но их несоответствие времени отличалось от несоответствия моего и Голдена. Существует органическое несоответствие у тех, чьи тела неприспособлены к жизни. В глубинах мозга других скрыта слабость интеллекта. Несоответствие Сэнди носило нравственный и социальный оттенок, из-за чего ему было трудно приноровиться к нормам общества и культуры. Я – воплощение эмоционального и душевного несоответствия. Это можно выразить кратко. У меня нет способности любить. Человек, неспособный любить, – то же самое, что одна из тех машин, которые ради шутки делают механики-весельчаки. Крутятся колесики, вспыхивают лампочки, поршни ходят вниз-вверх. Слышится громкий, но бесполезный шум. Такая машина, выйдя из под контроля, может стать опасной. Однажды я подошел очень близко к тому, чтобы полюбить. Я имею в виду, конечно, Кэти. После Кэти бесцельная машина заработала на полных оборотах.

* * *

Мы ехали в арканзасских сумерках на восток, я чувствовал себя отупевшим, одеревеневшим, бездушным. Мой мозг был комнатой, где мебель обили пыльно-черным бархатом.

Я спал, когда они угнали в каком-то маленьком арканзасском городке машину получше, новый красно-белый «шевроле». Они взяли его на стоянке частного клуба. Смутно помню пересаживание из машины в машину. Еще в памяти сохранился напряженный голос Сэнди, взахлеб рассказывающего о ночных приключениях.

Тихо пробираясь в темноте между автомобилями, они набрели на машину, в которой какая-то парочка занималась любовью. Оба были окурены. Не успел Сэнди сказать и слово, как Шак распахнул заднюю дверцу, схватил этого жеребца за шею, ударил его и засунул под машину. Женщина захныкала: «Артур! Артур! Где ты, беби?» Наш монстр ответил: «Я здесь». Он нырнул в машину, как фулбэк[12], прорывающийся по центру. Через пять секунд девка поняла, что в ее жизнь вошло что-то новое, и ей это не понравилось. Она завопила, словно ее резали, поэтому монстру пришлось стукнуть и ее. Пока все это происходило, Сэнди вытащил Артура из-под машины и обыскал. Обнаружил пятьдесят восемь баков, но ключей не было. Когда Шак вылез наружу, Голден заставил его засунуть Артура обратно в машину. Следующая машина оказалась с ключами.

Итак, подумал я, к нашему послужному списку добавилось еще и изнасилование. После того, что мы сделали с Горацием, это было так же серьезно, как мелкое хулиганство. После Горация для нас уже не существовало места, где можно спрятаться.

Я опять заснул. Когда проснулся, Шак и Нан спали, а Сэнди на большой скорости гнал «шевроле». На круглом его желваке отражались лампочки приборного щитка. Мимо проносились темные холмы. Сэнди пел «Я работал на железной дороге». Но только две последние строчки, повторяя их снова и снова: «Фи фай фиддли-я-ох, фи фай фиддли-я-ох, ox, ox, ox, ox». Итак бесконечно. Сейчас все стало частью воспоминаний того дня: ночь, шум мчащегося автомобиля и голос Сэнди, как звуковое сопровождение к фильму.

На рассвете мы остановились у конторы мотеля недалеко от Тьюпело, штат Миссисипи.

– Нам требуется чистый американский юноша, – сказал Голден, – который благодаря сияющей внешности вне всяких подозрений. Покажи, на что ты способен, Кирби.

Я вышел из машины и зевнул, потягиваясь и потирая лицо. Из меня получился бы неплохой мальчик на побегушках. Над входом горел красный свет – знак того, что свободные места имелись. После трех долгих звонков я услышал какое-то движение. Беременная круглолицая блондинка в домашнем халате из красного атласа открыла дверь, тупо посмотрела на меня и спросила:

– Да?

Я записал в книгу: «Мистер и миссис Иван Сандерсон, мистер Кеннет Тинан и мистер Теодор Стэрджен». Скудость моей фантазии можно списать на утреннюю дремоту. Во время процесса эта запись предоставила прокурору чудесную возможность проявить остроумие.

Я заплатил восемнадцать долларов за два двухместных номера в этом дрянном мотеле, полном старой мебели и ржавых труб. Стоя в грязном душе, я чуть не заснул. Когда забрался в постель, Эрнандес храпел, как лошадь, но мне это нисколько не помешало заснуть.

С заходом солнца мы выехали из мотеля. Сэнди раздал бодрящие таблетки, и мы засветились от стимулированной радости, паря в облаках, обмениваясь плоскими шутками. Даже напряжение между Шаком и Нан ослабло. Девушка пела хриплым неестественным голосом непристойные французские песенки, которым ее научил бывший сожитель. Сэнди долго подражал Моргу Салю.

Мы проезжали через Нашвилл. Я не собираюсь описывать тамошний эпизод. Он достаточно освещен в газетах. Это было вызывающее тошноту, грязное, бессмысленное, жестокое и кровавое дело. Не могу считать убийство Горация Вечера очень грациозным и изысканным, но в нем был хоть какой-то смысл, который полностью отсутствовал во втором случае. Это убийство явилось признаком отчаяния. Я принял в нем непосредственное участие. После Нашвилла Сэнди перестал называть меня студентом. Последний раз он назвал меня так во время похищения Хелен Вистер.

В Нашвилле я узнал еще кое-что о нашей четверке и понял, что нас поймают. Раньше мне казалось, что нам удастся улизнуть, пробраться в Нью-Йорк и разделиться. Но Нашвилл показал, что мы сами себя погубим. Когда наши проблемы упрощались, мы их искусственно усложняли и делали так, чтобы нас искали с еще большим рвением. Даже если бы Сэнди не потерял на месте убийства пистолет Горация Вечера, думаю, все равно эти два убийства как-нибудь бы связали. Но Голден практически подарил им эту улику, хотя полиция и потратила много времени на проверку. Потеря пистолета, по-моему, и явилась именно тем усложнением проблем, которых и без того хватало.

После Нашвилла мы оказались связанными одной веревочкой. Даже Сэнди стал намного сдержаннее. Мы решили, что позже разойдемся. Но думаю, каждый понимал, что такого случая не представится, а если даже и представится, мы сами не захотим им воспользоваться.

Угон автомобиля, изнасилование, похищение и убийство. Эти страшные слова не воспринимались мной серьезно. Это слова для обыкновенных преступников. Со мной все по-другому, потому что я, Кирби Палмер Стассен, уникален. Для меня эти слова имеют иное значение. Я не участвовал в грязных преступлениях, я вел программу социальных экспериментов. После ее завершения я собирался читать интересующимся лекции о смысле жизни и смерти.

Когда мы поспешно забрались в машину, я и Нан оказались на заднем сиденье. Думаю, мы отъехали от Нашвилла миль двадцать, когда произошло нечто любопытное. Судя по всему, Нан из моего молчания поняла, что мне не по себе. Возможно, что в темных тайниках ее души возникло неясное желание облегчить мою боль. Она взяла мою правую руку, засунула ее за вырез блузки и крепко прижала к маленькой теплой груди. Легкое движение соска под ладонью было таким отвратительным, словно в руку попало какое-то шевелящееся насекомое. И тут мне очень живо и ярко вспомнилось, что сделала недавно эта моя рука. Стекло с моей стороны было наполовину опущено. Я отодвинулся от Нан, открыл полностью окно, высунул голову, и меня тут же вырвало. Сильный ветер взъерошил волосы и осушил слезы. Когда я принял прежнее положение, почувствовал слабость и головокружение.

Никто не произнес ни слова. Шак выудил из рюкзака последнюю бутылку текилы. Сэнди пить не захотел. Шак, Нан и я передавали ее друг другу, пока не выпили. После текилы Нашвилл стал казаться в тумане, но я знал, что со временем вновь он вернется в память невыносимо яркий. Я знал, что тот последний крик будет вечно звучать в моей голове.

Сегодня опять приходил священник. По мере приближения часа расплаты его все чаще натравливают на меня. Губернатор подписал приказ о казни. Сегодня я сказал священнику, что занят и не смогу уделить ему даже десяти минут из вежливости. Я хочу закончить дневник. Он строго посмотрел на меня и посоветовал посвятить время своей бессмертной душе. Я ответил, что полностью с ним согласен, но займусь душой по-своему, и что я почти ожидаю найти ее где-нибудь на этих страницах. Он ушел, качая коротко стриженной головой.

Глава 10

Любопытно отметить, что в уик-энд, за которым почти немедленно последовали заключительные речи обвинения и защиты и обращение судьи к присяжным заседателям, Райкер Димс Оуэн использовал драгоценное время и силы для диктовки последних глав своих заметок по делу «Волчьей стаи».

Конечно, если бы он занимался в те выходные подготовкой своего заключительного выступления, результат мог бы быть лучше. Но, возможно, к этому времени Оуэн понял, как поняли самые проницательные зрители и репортеры, что он проиграл дело. Но все равно решение Оуэна вызывает недоумение. Зная его явную тягу к самолюбованию, наиболее логично было бы посвятить выходные работе над заключительным словом, которое, как он надеялся, займет подобающее место в одном ряду с бессмертными речами его идола Дарроу[13]. Аккуратность, с какой мисс Лия Слэйтер отпечатала записи Оуэна – без помарок, забитых букв, опечаток, – кажется трогательной. Очевидно, когда она делала ошибку, то перепечатывала всю страницу. Конечно, так и должны печататься официальные документы. Однако личные записи печатаются так аккуратно только тогда, когда машинистка считает их автора гениальным. Теперь ясно, что преданная помощница была слепа и не разглядела беспомощности своего босса.

Несомненно, последнее выступление Райкера Димса Оуэна на процессе можно считать второсортным. Если предположить, что дело не мог бы выиграть никто, можно, по меньшей мере, сказать, что нашлись бы люди, сделавшие работу качественнее.

* * *

Предъявление улик, перекрестные допросы свидетелей используются для того, чтобы сфокусировать внимание на мелочах, а основные вопросы оставить в тени. Джон Куэйн – умный, упорный, неутомимый прокурор. Нельзя допустить, чтобы он пользовался абсолютной свободой. Я должен защищать своих клиентов, сея разумное сомнение по ходу процесса, вопреки моему плану защиты, основывающемуся на некоторых интересных моментах дела Леба-Леопольда2.

Джон Куэйн великолепно чувствует мое стремление ослабить, насколько возможно, обвинение. Таким образом, я должен постоянно быть начеку, чтобы не оказаться в одной из его ловушек. Хотя у меня опытные помощники, это все же очень утомительное занятие.

Полагаю, я обнаружил несколько слабых мест в показаниях юнцов – Говарда Крафта и Рут Меклер. Самое главное – заявление Говарда о том, что первый улар нанес Краун.

Умышленное убийство подразумевает наличие мотива, возможности и умысла. Причем преднамеренность может длиться всего лишь долю секунды. Если убийца имел основательную причину держать в руке камень, преднамеренность доказать трудно. Но если он искал камень, нагнулся и подобрал его, то в этот промежуток времени и возникла преднамеренность. Однако, если его ударили или как-то иначе нанесли повреждение перед тем, как он подобрал камень, вероятность доказательства умысла уменьшается.

Если бы мне разрешили защищать этих людей перед судьей, присяжными заседателями и зрителями, которые никогда не слышали об их грешных подвигах, то правосудие не оказалось бы, как сейчас, фарсом. Вся нация наблюдает за этими четырьмя человеческими существами. Разгневанный народ требует крови. Осязаемое давление ощущается в зале суда. Если бы Стассен, Голден, Эрнандес и Козлова прибыли с какой-нибудь отдаленной планеты и были мерзкими созданиями с щупальцами, за ними даже тогда не наблюдали бы с таким любопытством и отвращением. Их судят за все: за продавца, за Нашвилл, за Арнольда Крауна и Хелен Вистер, а не за одного Крауна.

Интересно наблюдать, как по-разному ведут они себя. Стассен в хорошо сшитом фланелевом костюме, с вежливыми, какими-то расслабленными манерами естественнее выглядел за столом прессы. Время от времени он пишет мне короткие записки, некоторые из них дельные. Я заметил, что он часто смотрит прямо в глаза присяжных. У меня сложилось впечатление, что Стассен, наверное, хочет сбить их с толку.

Вынужденная роль праздного зрителя – самое трудное занятие для Сандера Голдена. Он нервничает и постоянно дергается, не забывая играть на публику. Голден все время что-то нашептывает другим обвиняемым, пока его не призывают замолчать. Это повторяется по пять раз ежедневно. С явной насмешкой разглядывает каждого из присяжных, пока тот не отводит глаза. Своим неровным почерком Голден написал мне не одну глупую записку с множеством грамматических ошибок.

Девушка сидит тихо и играет волосами. Она кусает ногти, зевает, громко вздыхает, закидывает ногу на ногу, почесывается и снова зевает. Иногда рисует много раз одно и то же лицо, глупое лицо хорошенькой девушки, наверное, из какого-то комикса.

Роберт Эрнандес сносит все происходящее с равнодушием и терпением. Медведь в клетке вел бы себя в зале суда примерно так же. Он смотрит в пол перед собой. Волосатая рука расслабленно лежит на столе. Присяжные, глядя на него, не сомневаются: это преступник, разве можно ошибиться?

Я попытался проанализировать осязаемый ток ненависти, исходящий от зрителей, что происходит довольно редко даже в делах об убийствах. Думаю, мне понятна ее причина. Ненависть возникает от того, что они совершали насилие без причины, низвели жизнь до какой-то ничтожной дешевой вещи. Эти ребята убивали не ради выгоды. Все их приключения принесли им меньше пятнадцати сотен долларов, и находка большой суммы у Крауна оказалась случайностью, которую они, конечно, не могли предвидеть.

Если человека лишают жизни, для этого должны существовать очень серьезные мотивы. Поэтому того, кто оценил жизнь на рынке слишком дешево, следует наказывать за совершение великого зла.

И еще они превратили в дешевку любовь. Это их второе непростительное преступление. Неукротимая похоть, если она переполняет человека и заставляет совершать идиотские поступки, может быть частично понята и таким образом прощена. Но низведение сексуального акта до значимости рукопожатия требует сурового наказания.

Унижая жизнь и любовь, они угрожали унизить каждого мужчину и каждую женщину, которые попались бы им на глаза.

Итак, ненавистная четверка сидела в зале суда. Знаменитые художники рисовали их для больших журналов, а репортеры изощрялись в остроумии. Сто тысяч отцов с опозданием выпороли своевольных дочерей-подростков, и многие из них после этого ушли из дому. Возросло число автомобильных краж. Больше, чем обычно, стало изнасилований. Злобные юнцы забили насмерть нескольких человек.

Все это также входило в представление «Судебное разбирательство».

Мне пришлось постараться, чтобы преодолеть эмоциональное предубеждение против этих четырех испорченных молодых людей. Но, несмотря на все свои усилия, должен признаться, что я все же испытывал к ним отвращение из-за того, что они разрушали самые излюбленные иллюзии общества. Глубоко в душе я хотел для них сурового наказания. Но я не могу позволять эмоциям влиять на мой профессиональный долг.

Эти четверо нисколько не заботились даже о малейшей романтической окраске отношений между собой. Их единственным отличием от животных является то, что они передвигаются на двух ногах, а не на четырех. Еще сто лет назад животных судили за убийство, осуждали и казнили.

Мне не удалось найти никакого логического рассуждения, которое позволило бы мне смягчить отношение к подзащитным. Это первая помеха. Вторая – прокурор Джон Куэйн. Третий решающий фактор – впечатление, произведенное этими людьми на присяжных заседателей, что, разумеется, не поддается моему контролю. И последнее – в моей защите присутствует философский подход. При каждом удобном случае я стараюсь подчеркнуть роль фактора случайности во всем происшедшем.

В последнем слове попытаюсь использовать аналогию, которая, надеюсь, не покажется очень грубой. Она должна подействовать. Я разобрал садовые ножницы. Два лезвия, два кольца. Одно лезвие будет изображать девушку, другое – Эрнандеса, одно кольцо – Стассена, второе – Голдена. Я соберу ножницы на глазах присяжных и покажу, что три элемента не могут представлять собой орудие. Только когда собраны все четыре, у вас инструмент, способный стричь кусты или перерезать горло. Итак, есть ли смысл в том, чтобы взять эти четыре элемента, сейчас не соединенные воедино и, следовательно, не представляющие собой опасности, и уничтожить каждый в отдельности? Ответственность за преступления несет четверка, действовавшая как новое существо и совершившая поступки, которые трое не совершили бы и не смогли совершить. Так, может, общество удовлетворится тем, что эти четыре элемента никогда не соединятся вместе в орудие разрушения? Если ножницы уничтожат прекрасный куст, можно ли винить в этом одно лезвие?

Моим самым большим желанием должно быть стремление не использовать, как поступило бы большинство коллег, дело «Волчьей стаи» в интересах карьеры. Моя обязанность – бороться за то, чтобы этих людей приговорили к пожизненному заключению, чтобы их признали виновными, но с правом на апелляцию. Это единственное, чего можно добиться. Если бы я хотел использовать громкое дело, известное всей стране, в своих целях, я бы выбрал линию защиты, дающую меньше шансов на успех, но больше возможностей показать свое мастерство.

В такие ответственные моменты хочется иметь рядом доброго и отзывчивого человека. Жена не является таковой. У нее нет ни интереса, ни знаний в области права. Я не могу открыться и коллегам.

Доктору Полу Вистеру повезло больше, чем мне, потому что с ним рядом был друг. Сомневаюсь, что я сумел бы выдержать обрушившийся на него удар...

Глава 11

К полудню 27 июля, в понедельник, Герберт Данниген принял решение вывести свою специальную группу из Монро. Все пути расследования здесь были использованы. Теперь уже никто не сомневался, что разыскиваемые выскользнули из сети. Он оставил одного агента для связи и вылетел со своими людьми в Вашингтон. Из столицы легче управлять розыском и контролировать прессу. Известные журналисты, несколько репортеров с радио и телевидения в понедельник же улетели из Монро. Город потерял для них свою притягательность. Волка нет, значит, овцы могут опять выйти на лужок.

И Даллас Кемп, и семья Вистеров восприняли такой массовый исход как дурной знак: вероятно, Хелен Вистер нет в живых. Присутствие властей давало какую-то надежду. В присутствии командира солдаты чувствуют себя увереннее, но, как только он покидает войска, начинаются разговоры о неминуемом поражении.

К трем часам дня в понедельник уже прошло 40 часов с момента похищения Хелен Вистер. Как говорят криминалисты, шансы на благополучный исход были близки к нулю.

Шериф Гус Карби сидел в просторном кабинете на втором этаже здания суда в красном вращающемся кресле. Шляпа сдвинута на затылок, пояс расслаблен после позднего и сытного ленча.

На бледно-серых стенах в рамках висело множество доказательств ретивости шерифа в служебных делах. На столе в изящной серебряной оправе, врезанной в подставку вишневого дерева, находилась расплющенная пуля 38-го калибра, которая в 1949 году вошла в ключицу Гуса Карби, зацепила верхушку правого легкого, дошла до лопатки. Эта пуля принесла Гусу победу на выборах: будучи раненным, он сломал преступнику оба запястья и обезоружил его.

Гус Карби громко вздохнул, наблюдая, как его любимый помощник Ролли Спринг работает с картой. Ролли, худощавый маленький мужчина, отец семерых детей, очень преданный делу, обладал единственным недостатком – без долгих раздумий наносил удары дубинкой из орехового дерева.

Новая и очень большая карта Соединенных Штатов закрывала большую часть доски объявлений. Она была черно-белой, так что линия, проведенная Спрингом красным мелком, ярко выделялась.

За работой Ролли следил также местный газетчик Мэйсон Ивз. Этот человек запоздал родиться. Он представлял собой классический тип старого репортера. Сообразительный режиссер немедленно пригласил бы его на роль репортера, разгоняющего банду преступников в старом вестерне. Мэйс вел колонку в «Наблюдателе». Он научился так хорошо прятать между строк свою всепроникающую иронию, что умному читателю его статьи доставляли истинное удовольствие, а глупое большинство принимало все за чистую монету.

Мэйс Ивз был единственным газетчиком, которому Гус Карби полностью доверял. Только Мэйс понимал, что делает Гус и как он это делает. В свое время тексты речей, составленные Ивзом, и его разумные советы помогли Гусу выиграть выборы.

– Ты должен понять, – говорил Гус, – что я простой шериф.

– Конечно, конечно, – откликнулся Мэйс, сидящий за столиком у одного из больших окон. – Простой маленький старый шериф, который пытается протянуть еще один срок. Простой выпускник одной из высших полицейских шкод с одной из самых больших в штате библиотек по криминалистике. Расскажи мне еще, какой ты олух.

– Черт побери, Мэйсон. Несколько очень умных людей занимаются той же самой работой – изучают карты и все такое.

– И если у них появляются какие-нибудь идеи, они прорабатывают их на заседаниях. Они большие специалисты по протиранию штанов, Гус. Гус опять вздохнул. – У меня есть парочка идей. Я мог бы поделиться ими с тобой, Мэйс.

– Выслушаю и постараюсь разбить тебя в пух и прах.

Гус встал, затянул ремень и подошел к карте. Ролли Спринг продолжал чертить.

Несколько секунд Карби молча изучал красную линию от Увальда до Монро.

– Сейчас я просто высказываю свои предположения. Об одном из убийц кое-что известно. Эрнандес. Из его досье видно, что это серьезный тип. И еще. Ребята с амбарного чердака слышали заумные разговоры другого, очкарика. Он неглуп, поэтому давай предположим, что он является главарем. Этот тип играет на публику, его поступки импульсивны. Он сидел за рулем, когда они остановились, чтобы убить Крауна и забрать Хелен Вистер. В убийстве продавца тоже присутствовал элемент непредсказуемости, словно они некоторое время играли с ним. По-моему, эти ребята наркоманы. Во всяком случае, в деле пахнет травкой. Но они не пользуются серьезными наркотиками, чтобы окончательно не обезуметь и не попасться. Пока все ясно?

– Пока ты сказал не так уж много.

– Думаю, они воспользуются второстепенными дорогами. Все немногочисленные патрули находятся на главных дорогах. Можно беспрепятственно ехать по второстепенным дорогам. Неприятности у них возникнут только в маленьких городках. Если вести себя осторожно, то можно оставаться в безопасности в самом густонаселенном районе страны.

– Довольно убедительно, шериф.

– Пока им везет, они не оставят эти дороги, будут менять машины, передвигаться ночью, отсыпаться днем. Не думаю, что они разделятся, хотя вероятность не исключена.

– Я тоже так не думаю. Они не захотят заново метать кости – расклад их устраивает.

– Давай суммируем все факты и посмотрим, что это нам ласт. Бели продлить линию, она выйдет на Нью-Йорк. Предположим, они направляются в Нью-Йорк. Почему бы и нет, черт побери? Если вы хотите затеряться, спрячьтесь в самую большую толпу, какую можете найти. – Если только они не захотят спрятаться у кого-нибудь из них дома. Карби вернулся к столу. Он взял мягкий карандаш и линейку, подошел к карте, замерил что-то и начертил черную дугу к северо-востоку от Монро.

– Это четыреста миль, – сказал он. – Допустим, что к воскресному утру они проехали это расстояние и залегли на день. Ребята могли выбросить мертвую девушку или забрать ее с собой. Вчера ночью они снова отправились в путь. Судя по всему, они направляются в Пенсильванию. Несомненно, будут менять машины. Итак, у них имеется неизвестная нам машина с пенсильванскими номерами. Не думаю, что она окажется каким-нибудь хламом. В этом штате у них есть преимущество: можно быстро пересечь его, минуя контрольные пункты.

– Помню время, когда вообще не было платных дорог, – сказал Мэн-сон. – Уйма времени требовалась, чтобы проехать Пенсильванию.

– Итак, допустим, что к сегодняшнему утру они добрались до Пенсильвании и опять спрятались. – Гус Карби нарисовал на карте продолговатый овал, почти касающийся границы штата Нью-Джерси. – Предположим, сейчас они где-то здесь.

– Звучит убедительно, Гус, – усмехнулся Мэйсон скептически.

– Давай считать, что с момента убийства Арнольда Крауна, кроме угона машины, они ничего не сделали. Мы знаем, что они слушали радио в «бьюике». Даже накачанные наркотиками и уверенные в себе, эти типы знают, что являются самыми знаменитыми преступниками за последние двадцать лет. Им только невдомек, что эта известность играет им на руку.

– К чему ты клонишь, Гус?

– Теперь я должен противоречить самому себе. Если они держатся главных дорог, я проиграл. Если же они едут по второстепенным дорогам через Джерси, я прав. Они хотят попасть в Нью-Йорк, и они почти у цели. Они знамениты, накачаны наркотиками. В три часа утра мало кому придет в голову ехать в Нью-Йорк. Сейчас почти до девяти светло. Они где-то рядом с Пенси-пайком, откуда можно попасть к Джерси-пайк. Летом по вечерам там оживленное движение. Поставь себя на их место. Что бы ты сделал?

Мэйсон Ивз покусал губы, кивнул:

– Ладно, Гус. Я мог бы рискнуть проехать через пайк и добраться до города к полуночи. Я бы, наверное, бросился в Нью-Йорк, когда цель так близка, вместо того, чтобы ждать еще день.

– Возможно. Но они проделали большой путь. Может, девушка утомилась, может, им всю ночь пришлось сражаться с разбитыми пенсильванскими дорогами, и они устали. Короче, по-моему, они остановились в районе Гаррисберга.

– Ты собираешься высунуться со своей версией? Если да, то как ты это сделаешь?

– Вы едете через пайки, и у вас возникают проблемы. Нужно отметиться в двух местах. Первый раз на въезде. Там имеется телефонная связь с контрольными вышками, откуда могут передать по радио в полицейские патрульные машины. Второй раз вас могут проверить полицейские патрульные машины. Сегодня понедельник. Так что на дорогах обычное движение плюс отпускники. Если вы кого-то ищете, надо выбрать самый простой вариант.

– Согласен.

– Итак, предположим, ребята из полиции на двенадцати пропускных пунктах из Гаррисберга. Они настороже. Караулят приличную машину с пенсильванскими номерами, в которой трое мужчин и две женщины.

– По-моему, таких машин будут сотни.

– Значительно меньше, чем ты думаешь. Ведь это не совсем обычная компания. Машин с одним, двумя или тремя пассажирами будет девяносто девять из ста. Когда в машине четверо пассажиров, чаще всего это или две пары, или четверо мужчин, или четыре женщины, не считая детей. Я бы приказал проводить обычные дорожные проверки так, чтобы патрули тоже участвовали в поиске нашей четверки.

Ивз немного подумал.

– Как, по-твоему, еще есть время?

– Думаю, Данниген бы клюнул и занялся этим. А может, все уже сделано?

– Сомневаюсь, Гус. Чего ты боишься? Ты много раз высовывался значительно дальше, чем сейчас. Карби опять сел и усмехнулся.

– Ты ничего не понимаешь, Мэйс. Если моя интуиция не сработает то никто никогда о ней не узнает. Но если все получится, как я сказал, то сразу начнут трубить в трубы.

Несколько секунд на лице у Мэйсона Ивза было выражение недоумения, Потом он улыбнулся.

– О'кей, честолюбивый подлец. Так вот зачем ты вызвал меня! Чтобы я написал, что Карби ставит на дорогах капканы на «Волчью стаю».

– И еще ты мог бы уговорить Петерсона передать это по радио, – смиренно добавил Гус Карби.

– И чтобы он связался с телевидением. Я нарву свежего лавра и сделаю тебе венок. Теперь можно звонить Даннигену.

– Я позвонил ему час назад, – почти прошептал шериф Карби. – Кажется, ему идея понравилась. Когда нас соединили, в трубке раздался щелчок: разговор записывался на пленку. У меня тоже есть магнитофон, Мэйс. Думаю, что, если все удастся, у Петерсона будет прекрасная лента для радио, поэтому я тщательно подбирал слова. Я вставил фразу о том, как чудесно жить в обществе, где самые крупные полицейские советуются с простыми шерифами.

– Ты когда-нибудь думал стать губернатором, Гус?

– Только по ночам, когда не мог заснуть. Во время бессонницы о чем только не передумаешь...

* * *

На шоссе № 30 между Йорком и Ланкастером, недалеко от реки Саскуэханна в довольно живописной местности расположился «Шэйди-сайд-мотор-мотель»: горячая вода, облицованные кафелем ванные комнаты, бесшумные замки, мягкие матрацы, хорошая кухня. Шесть довольно безобразных маленьких кирпичных домиков стоят вдали от шоссе у подножия холма, засаженного яблонями.

Домики построил больше двадцати лет назад Ральф Вивер. Всю жизнь он возделывал эти восемьдесят акров земли, подобно отцу и деду. Когда его окончательно скрутил артрит, он вложил все свои сбережения в строительство шести домиков, несмотря на возражения жены Перл. Вивер умер от удара через два года после окончания строительства последнего домика. Соседи думали, что вдова распродаст имущество – ведь здесь ее ничто не удерживало. Авария, болезнь и войка унесли жизни всех четверых ее детей, они даже не успели жениться. Соседи думали, что она продаст мотель и будет экономно жить на крошечный доход.

Однако Перл продала не всю землю, а оставила себе пять акров и сама стала вести небольшое дело. В свои семьдесят два года Перл Вивер обладала прямой мощной фигурой и громким пронзительным голосом. Раз в неделю Перл Вивер ездила на своем древнем «додже» в Йорк за покупками. Каждый год она засаживала небольшой огород и все, что не могла использовать летом, заготавливала на зиму. Голодные путешественники за шестьдесят центов получали деревенский завтрак, достойный Гаргантюа. Летом двухместные домики сдавались по пять долларов, а одноместные – по четыре. В отличие от прежнего времени, когда помимо коттеджей приходилось сдавать даже свободные спальни в большом доме, постояльцев стало меньше. Последний раз Перл сдала спальню в доме три года назад, но по-прежнему продолжала содержать дом, как и коттеджи, в образцовой чистоте.

Каждое лето она зарабатывала все меньше и меньше, но надеялась, что сумеет протянуть до смерти. Перл не хотела бросать дом, где прошла вся жизнь. Единственной уступкой одиночеству стал купленный шесть лет назад телевизор.

В воскресенье ночью Перл сдала два домика, хотя надеялась на большее. Постоялец из одноместного собрался уезжать очень рано, до завтрака, а молодая пара попросила приготовить завтрак к восьми. Это даст еще доллар двадцать центов.

Ее спальня находилась у входа, прямо над вывеской, в ночное время освещавшейся лампой. Ночной звонок был проведен в ее комнату. Когда кто-то звонил, Перл Вивер сразу же вставала и выглядывала в окно. Приехавшие стояли на свету. Она приглядывалась, не пьяны ли они. Еще она была очень осторожна с молодыми, хихикающими парочками. Если посетители ей не нравились, она открывала окно и кричала грозным голосом, пронзающим ночь: «Закрыто! Уезжайте! Уезжайте!» Никто не отваживался оспорить решение, высказанное с такой уверенностью.

В понедельник утром незадолго до рассвета ее разбудил звонок. Через окно Перл увидела хороший автомобиль и мужчину, спокойно стоявшего рядом. Он был как будто прилично одет.

– Подойдите ко входу, – закричала Вивер. – Я сейчас.

Она надела халат и спустилась вниз. Включила яркую лампочку над крыльцом и вновь оглядела мужчину. Перед ней находился молодой человек привлекательной наружности, со следами усталости на лице.

Перл пригласила его в дом. Он сказал, что ему нужно, она назвала цену и заставила записать имена путешественников в регистрационный журнал. Парень не захотел предварительно осмотреть домики. Перл заверила, что в них чисто и есть все необходимое. Она велела молодому человеку занять два крайних коттеджа справа и не шуметь, потому что люди спят. Еще Перл спросила, когда они уедут. Он ответил, что точно не знает, но ближе к концу дня.

Когда машина отъехала, хозяйка прочитала имена, которые парень записал в журнал: «Мистер и миссис Дж.Д.Смит, мистер У.Дж.Томпсон, мистер Г.Джонсон – все из Питтсбурга».

Перл поджала губы. Что-то ей не понравилось. Молодой человек очень устал, но все же вымученно улыбался. Несколько раз он глупо рассмеялся без видимой причины. Руки у него оказались довольно грязными, что не соответствовало первому впечатлению, да еще дрожали, когда он писал, так что буквы получились довольно корявыми и фамилии – очень уж они оказались простыми. С другой стороны, множество людей носит самые обычные фамилии. Поэтому они называются распространенными. И люди с такими фамилиями вполне могут оказаться вместе, в прекрасной машине.

Перл Вивер вернулась в спальню и легла в кровать. Через час она встала – уехал жилец из одноместного домика, который уже не раз останавливался у нее. На прощание он махнул рукой, и она помахала в ответ. В восемь тридцать пришла завтракать молодая парочка. Она кормила их, пока они не запросили пощады. Перл была глубоко удовлетворена тем, что они уехали, прилично позавтракав, вероятно, впервые за год.

Четверо спящих постояльцев поставили машину между домиками. Это была коричнево-желтая машина с двойными фарами, на большом радиаторе будто застыла ослепительная ледяная улыбка.

Ее всегда раздражало, когда люди долго спят, даже если позади у них целый день пути. Дневной сон она считала барством. Человеку следует находиться под божьим солнцем. Перл Вивер собиралась сегодня съездить в Йорк, но ей не хотелось оставлять постояльцев одних. Поездку можно отложить на завтра. Как всегда, когда ей приходилось менять планы, у нее испортилось настроение.

После четырех она услышала шум старого водяного насоса, и ей стало ясно, что те люди в конце концов встали. Она вспомнила, что не предупредила молодого человека о завтраке. Веселенькое время для завтрака – четыре часа дня! Но если они захотят, она их накормит. Ей нельзя пренебрегать двумя долларами и сорока центами. Она зашла на кухню, чтобы убедиться, что у нее хватит еды на четверых. Яиц достаточно, а кукурузного хлеба полным-полно. Правда, бекона маловато, но есть овсянка для тех, кто захочет, и кофе. Все будет отлично.

Перл Вивер повесила фартук на кухонную дверь, пригладила волосы и направилась в сторону домиков. Футах в двадцати она услышала, как хлопнули дверцы автомобиля и заработал мотор.

Машина взревела и, казалось, прыгнула на нее. В голове Перл промелькнула обжигающая мысль о смерти. Ей показалось, что она стоит на месте, замерев от ужаса. На самом деле Перл нырнула влево, вытянула руки, чтобы смягчить падение. Автомобиль задел ее крылом, и она перекатилась на спину, высоко взмахнув ногами.

До того как слезы выступили у нее на глазах, она увидела притормозившую перед выездом на шоссе машину. Старуха слишком перепугалась, чтобы догадаться запомнить номер. Она сосредоточилась на лицах пассажиров. Мужчина, такой безобразный, что его можно показывать на ярмарках в клетке. Человек за рулем в очках с небольшой лысиной. В его лице с острым подбородком было что-то лисье. Тут машина повернула на Ланкастерское шоссе и скоро превратилась в блестящую точку.

Рядом с собой Перл Вивер услышала, как рыжая белка насмехается над ней. Глаза Перл прояснились. Она увидела белку, сидящую на низкой толстой ветви и смотрящую вниз.

– Пытались убить меня! – сказала она белке. – Ну и ну! Белка успела выслушать два первых слога перед тем, как пронзительность голоса испугала ее, и она скрылась в дупле высоко на дереве.

Перл Вивер очень медленно поднялась и поковыляла к дому. Плечо, похоже, было вывихнуто, рука онемела. Правая лодыжка начала распухать. Голова кружилась.

– Хотела предупредить их о завтраке, а они чуть не сбили меня, – ворчала старуха.

Она вошла в гостиную и села в кожаное кресло. В этом кресле всегда сидел Ральф.

– Почему? – горько спрашивала она восточный коврик, фарфоровых кошечек, лампу с абажуром, телевизор. Она не могла забыть взрыв смеха из бешено лягавшейся машины. – Неужели чтобы повеселиться? Или... они не хотели, чтобы их видели?

Что-то в ее голове стало проясняться. Перл смотрела на экран телевизора. Какой ужас! Бедная девочка. А ведь они очень похожи на тех преступников...

– Боже всемогущий! – тихо пробормотала она. – Они могут вернуться, чтобы добить меня.

Старая женщина вскочила с кресла. Она не успокоилась до тех пор, пока не заперла все двери и не достала ружье Ральфа, которое все время хотела продать и почему-то не продала. Прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем она поняла, что эти люди не вернутся. Перл Вивер отказалась от телефона шесть лет назад. Ей пришлось прошагать почти полмили по шоссе до дома Брумбаргеров, захватив на всякий случай ружье.

Спустя две минуты после того, как Перл Вивер добралась до соседей, в полицейском участке раздался телефонный звонок. Через пятьдесят минут все ранее оповещенные посты на въездах к дорожным заставам получили ночную информацию. Следовало искать «меркурий» 58-го или 59-го года выпуска, коричнево-желтый, с противотуманными фарами, радиоантенной, пенсильванскими номерами. Пассажиры – трое мужчин и одна женщина. Старая леди была наблюдательна и уверена в своей памяти.

* * *

Лафингтаун, приятный городок в Пенсильвании, стоял у подножия горной гряды. Житель Лафингтауна Михаэл Брус Хэллоуэлл презирал всех остальных жителей городка. В школе мальчик учился под именем Карла Ларча Хэллоуэлла. В школьной характеристике говорилось, что он очень умен, обладает богатым воображением, но плохой организатор, трудно сходится с ребятами, не спортсмен, любитель спорить и язвить. Учителя считали этого хромого и близорукого прыщавого мальчика очень способным, но опасным. Они с удовольствием избавлялись от него спустя год. Мускулистые одноклассники полагали, что из него можно сделать более общительного парня, если при каждом удобном случае давать ему подзатыльник. Но после побоев, вытирая с лица кровь, Карл обливал обидчиков ледяным презрением и обзывал деревенщиной. Сестры считали его невыносимым мальчишкой.

Все это не тревожило Карла Ларча. Он прочитал больше половины книг из городской библиотеки. Мир книг нравился ему намного больше, чем окружающая жизнь. Впечатления и мысли он записывал в тайный дневник, с удовольствием думая, что, если о содержании записей узнают в городе, разразится грандиозный скандал. Он был абсолютно уверен, что однажды жители Лафингтауна удивятся, какой человек жил среди них, и будут очень благодарны даже за его постоянное презрение к ним.

В то знаменательное лето Карл узнал, что книги могут приносить еще большее удовольствие, если их читать вдали от городского шума. Поэтому каждый день, когда погода благоприятствовала, он укладывал книги, дневник, бутерброды и термос с молоком в корзину, висящую на руле велосипеда, и отправлялся за город.

Утром 27 июля Карл Ларч, тяжело дыша, добрался до поворота на песчаную дорогу, превращавшуюся в узкую тропинку. Перед тем как спрятать велосипед в кустах, он заметил следы машины. Любители пикников или любовники, подумал мальчик. Кем бы они ни были, они занимались глупостями, это уж наверняка.

Карл спрятал велосипед и, взяв свои вещи, пошел вниз по короткому крутому склону к ручью, перешел через него по камням и взобрался на холм, где была широкая и ровная поляна в тени старых деревьев. Ему нравился открывавшийся отсюда вид на холмы, еще не изгаженные человеком.

Он провел долгий летний день на поляне, читая, записывая и размышляя. Когда заходящее солнце предупредило, что наступает вечер, Карл бросил последний взгляд на мягкие очертания холмов и спустился к ручью.

Переправляясь через ручей ярдах в тридцати ниже места, где шел утром, он боковым зрением заметил что-то непривычное. Повернув голову, обнаружил около маленьких круглых валунов выступающие из воды женские ноги, потом запачканную и задранную белую юбку, плавный изгиб спины в плотно прилегающей зеленой блузке. Рука была зажата между валунами. Лица не видно. Вода с холодной настойчивостью колыхалась на усыпанном камешками изгибе спины и играла белокурой прядью волос.

Несколько секунд длилось оцепенение. Затем Карл выскочил на крутой берег и бешено помчался к спрятанному в кустах велосипеду. Но тут его пронзила мысль, что Виллон, Менкен и Кристофер Фрай не стали бы в такой ситуации вести себя, как трусы. Невозмутимость и бесстрашие являлись основными достоинствами этих литературных героев. Поэтому Карл вернулся к женщине, опустился на колени и внимательно осмотрел ее.

Только после этого он достал велосипед и через двадцать минут подъехал к полицейскому участку.

– Я хочу кое-что заявить, – высокомерно сказал он скучавшему за исцарапанным столом полицейскому.

Полицейский презрительно взглянул на мальчишку.

– Что заявить, мальчик?

– Я нашел в холмах тело женщины. Она или мертва, или сильно ранена. Босая блондинка лет, вероятно, двадцати, в белой юбке и зеленой блузке. На песчаной дороге недалеко от места, где она лежит, остались следы. Я бы сказал, что она лежит там со вчерашней ночи.

– Где ты видел эту женщину, парень?

– Мы быстрее доедем туда, чем я буду объяснять. Давайте возьмем доктора, «скорую помощь» и еще полицейских, если нужно. Я поеду в первой машине и буду показывать дорогу.

– Если это шутка...

Карл сказал ледяным голосом:

– Если бы мне нравилось шутить, я бы придумал что-нибудь посмешнее.

* * *

Операция закончилась удачно, потому что за дело взялись профессионалы, и потому что план был почти безупречным. Операция стала классической, попала в толстые журналы и использовалась в качестве примера для обучения в полицейских школах.

Когда машину не берегут, она становится дребезжащей развалюхой. Но если с ней обращаться хорошо, она может двигаться так тихо, что люди в десяти футах ее не услышат.

Этот пикап представлял уникальную проблему. Шоссе, по которому на высокой скорости мчится множество машин, не место для перестрелок. Невозможно остановить машину, не вызвав гигантскую мешанину из автомобилей. Если начнется погоня, неизбежны большие жертвы. Поэтому решили тихонько красться за машиной, чтобы усыпить внимание четверки и заманить ее туда, где можно будет спокойно взять.

В 5.22 разыскиваемая машина вошла в Пенси-пайк через 22-ю станцию в Моргантауне. Служащий немедленно позвонил в ближайший контрольный центр и сообщил ее номер. Выяснилось, что автомобиль был угнан в воскресную ночь в районе Питтсбурга. Любому полицейскому известно, что номера и описания украденных машин рассылаются по всей стране, но ловить машины почти бесполезно, потому что угонов слишком много. Всего несколько патрульных с прекрасной памятью проверяют данные по украденным машинам, пытаясь бороться со скукой на дежурстве. Но если украденную машину ведет не вызывающий подозрения человек, его задерживают крайне редко.

Как только сообщили о появлении разыскиваемой машины, объявили тревогу. Ближайшим патрульным машинам было приказано выйти на цель. В течение двадцати минут, пока разыскиваемая машина ехала по Вэлли-фордж, за ней установили слежку. Обычная машина с двумя полицейскими в штатском подъехала к «меркурию» достаточно близко, затем, чтобы не вызывать подозрений, отстала ярдов на четыреста. Примерно в миле от первой шла патрульная машина. У каждого ответвления были выставлены патрули, которые держали связь с машиной, преследовавшей преступников.

Преследователи и преследуемые катили на постоянной скорости в шестьдесят миль навстречу зарождавшимся далеко на востоке сумеркам. Вместе с ними на той же скорости мчались другие машины – отдыхающие, продавцы, люди, направлявшиеся в Филадельфию провести вечер.

На центральном контрольном пункте следили за большой электронной картой. Ничего нельзя было передавать по радио, потому что в «меркурии» могли услышать. Кроме того, любой намек по радио мог заставить тысячи идиотов броситься сюда в надежде увидеть кровь.

За рулем четырехдверного «меркурия» сидел загорелый молодой человек. Рядом с ним расположился очкарик. Эрнандес и девушка находились сзади. Девушка казалась спящей.

В 6.35 «меркурий» въехал на Нью-Джерси-пайк. Машины преследования поменялись. Теперь за преступниками ехали трое хорошо вооруженных полицейских.

В 7.18 «меркурий» сбавил скорость и въехал на заправочную станцию.

С контрольного пункта спросили:

– Вы можете сейчас их взять?

– Здесь не очень удобно. У колонок много машин. Вокруг бегают дети, но... подождите! Водитель вышел, а за руль сел очкарик. Тот, что вышел, показывает на стоянку. Похоже, они припаркуются там. Сейчас, кажется, все в порядке.

– Рядом с вами патрульная машина номер тридцать три. Через четыре минуты подъедет... номер семнадцать, а через шесть – двадцать восемь.

– Поставьте семнадцатый так, чтобы преградить им дорогу обратно, на всякий случай. Водителя будем брать прямо сейчас.

Кирби Стассен сначала зашел в туалет. Оттуда направился к сигаретному автомату, а затем к стойке, у которой толпились люди. Дождавшись очереди, он заказал четыре гамбургера и четыре кофе. Девушка за стойкой поставила ему на картонный поднос. Когда Стассен протянул руки к подносу, на его запястьях ловко защелкнулись наручники.

Его ввели в комнату управляющего и тщательно обыскали, завели руки за спину и оставили под охраной полицейского.

Когда схватили Наннет Козлову, она начала брыкаться и извиваться с такой силой, что полицейские едва удерживали ее. Наконец им удалось втащить девушку в комнату для обслуживающего персонала. Они держали ее за руки, пока официантка по их приказанию вела обыск. Наннет была так возбуждена, что ее пристегнули наручниками за запястья и лодыжки к тяжелому креслу.

Эрнандес и Голден оставались в машине. «Меркурий» стоял далеко от здания, поэтому они не слышали криков Нан. Не дождавшись спутников, Голден вышел из автомобиля и рысцой устремился к кафе. Однако прятавшийся в машине полицейский не дал ему достичь цели. Он ударил Голдена так, как мешок с кирпичами мог бы ударить тряпичный манекен. Голден рухнул как подкошенный. Очки слетели с него, но не разбились. В это же время другой полицейский подполз к «меркурию» и направил прямо в лицо Эрнандесу револьвер 38-го калибра.

– Только пошевелись, – прошептал полицейский. – Только пошевелись.

Запястья Эрнандеса оказались такими толстыми, что с наручниками пришлось повозиться.

Преступников рассадили по патрульным машинам и увезли. После необходимых формальностей всех четверых рассадили по камерам.

О том, что нашли Хелен Вистер, передавали по радио и телевидению, начиная с семи часов вечера. В девятичасовых выпусках новостей появилось сообщение о захвате банды.

Стассены были на большом ужине. В девять включили телевизор. Никто не обращал на него внимания, пока кто-то не закричал: «Эй! Внимание!» Все замолчали. Эрни Стассен прослушала сообщение со стаканом мартини и тарелкой в руках.

– Ерунда, конечно, – сказала она высоким, ровным голосом и начала неестественно громко смеяться. – Нелепая ошибка.

Уолтер взял жену за руку и вывел из комнаты. По дороге она все время говорила о смешной ошибке. У дома их уже ждали репортеры.

Репортер из Сан-Франциско, знакомый с миром, где жила Наннет, откопал несколько подробностей и достал фотографии той поры, когда та работала натурщицей. Одну из фотографий с пририсованными лифчиком и трусиками стали показывать по всей стране.

В нескольких подвалах и кафе, где собирались знакомые Сандера Голдена, говорили, что все происшедшее не похоже на него, что он мягкий и смешной тип с извращенным интеллектом.

Дело «Волчьей стаи» стало постепенно угасать. Газеты попытались оживить его, и им повезло. Сначала пресса занималась Эрнандесом, вслед за ним появились еще три типажа: единственный сын богатых родителей, зеленоглазая эмигрантка – бывшая натурщица и блаженный битник, разбудивший ярость «Волчьей стаи».

Но мало-помалу и эти новости потускнели и переместились в самый низ шестнадцатой страницы. Процесс снова всколыхнул интерес к четверке. Пресса неплохо подготовилась к началу суда. Процесс принес городу Монро примерно миллион долларов.

Глава 12

ДНЕВНИК ДОМА СМЕРТИ

Все произойдет ЗАВТРА, и это самое большое слово на свете. Оно засело в тайных уголках моего мозга, то вспыхивая, то угасая. Прошлую ночь я не спал вообще. Если удастся, не буду спать и сегодня. Чувствую, что Усталость может принести определенные моральные выгоды.

Человеческий мозг, осознавший свое уничтожение, отказывается принять факт, что ЗАВТРА он будет выключен как свет на чердаке. Но это Действительно случится, и ничто не может предотвратить неизбежного.

Я должен буду вытерпеть краткий церемониал – усесться на безобразном троне, выслушать несколько бессмысленных слов священника, а затем собраться с силами и ждать, когда будет приведено в действие то, за чем мистер Франклин[14]охотился с помощью воздушных змеев. Сотворенная человеческими руками молния на этот раз будет использована с максимальной эффективностью. Иногда мне удается думать об этом так, будто я стану наблюдателем, спокойным и любопытным. В следующий миг я вспоминаю, что это буду Я, бесценное, незаменимое Я, и кислая тошнота подступает к горлу. Я сгибаю и разгибаю руку. Какой чудесный и сложный механизм, гибкий, сильный. Им можно пользоваться еще пятьдесят лет. Кажется непостижимым безумием, чудовищной утратой превращать ее в холодное мертвое мясо. Мои глаза движутся, как хорошо отрегулированный аппарат, фокусируясь с мгновенной точностью. В чем их вина? Почему они остекленеют в вечном покое? В брюках лежит вялый и немного смешной орган воспроизводства, которому больше не придется трудиться. В тепле, в дали от яйцеклеток, дремлет сперма, не зная о своей и моей неминуемой гибели. В чем ее вина? Разве можно быть уверенным, что из нее не появился бы на свет Божий гений?

В каком-то ином, более разумном и справедливом мире, эти невинные органы были бы спасены. Там, я думаю, существуют искусно направляемые потоки электронов, опытные доктора. Вина, личность, память – все это уничтожается. Но невинное тело спасают, и новая личность, новая память встраиваются в мозг.

Очень ясно осознаю еще одно чувство, привычное для всех осужденных. Это особый род тоски по тому, что я уже никогда не сделаю, настоящая ностальгия по будущему, словно я могу вспомнить, что значит быть старым и смотреть на луну, держать на коленях детей, целовать жену, с которой никогда не встречался. Эта печаль внутри меня. Я хочу извиниться перед женой, хочу объяснить что-то детям. Мне жаль. Я никогда не приду к вам, меня остановят по пути.

Вчера я порвал страницы, на которых записал обобщенную характеристику человечества. Я ничего не знаю о людях, кроме того, что ЗАВТРА они убьют меня.

Я могу сказать несколько очень простых фраз, которые, уверен, правильны. Никто, ни один человек не может себя познать. Ни один человек не может определить или открыть цель своего существования, но только нелюбопытные, глупые люди не думают об этом.

И вот еще что. Мы все, каждый из нас, находимся очень близко от чего-то странного, темного – каждый день и всю жизнь. Никто не может угадать, когда какая-то малость, случайность могут слегка изменить человека, и он обнаружит, что его вынесло из привычного и тащит навстречу неизвестности, которая поглотит его.

В ту давнюю ночь Сэнди осторожно проехал через Монро. Снова гнать он начал только после поворота на 813-е шоссе. Было приятно мчаться на большой скорости. Я хотел, чтобы между мной и Кэти стало как можно больше пространства и времени. И еще отъехать подальше от продавца и всего прочего.

Мир продолжал меняться все быстрее, двигаясь к какому-то неизвестному нам концу. Я старался не думать ни о прошлом, ни о будущем, а сконцентрироваться только на настоящем. Бессмысленно думать о возвращении в нормальную жизнь. Я выпросил у Сэнди побольше таблеток. Они уносят туда, где не происходит ничего плохого. Примерно то же бывает в ранней юности после трех банок пива, когда вы и ваши пятнадцатилетние друзья мчитесь ночью с пляжа домой.

Как только Сэнди затормозил перед белым светом фар стоящего на обочине автомобиля, словно поднялся занавес театральной сцены под открытым небом.

Сначала парень думал, что мы собираемся ему помочь, и мы, может, даже помогли бы, если бы он вел себя по-другому. У нас не существовало никакого плана. Происшедшее оказалось импровизацией. Крепкий и сильный парень очень беспокоился за девушку. Он повел себя неправильно, и через некоторое время, как только у них с Шаком завязалась драка, я знал, что мы убьем его.

Когда я влез в драку, он ударил меня в ухо так сильно, что небо закружилось, а колени ослабли. Как здорово, что он сделал это! Удар вызвал во мне всплеск ярости и обеспечил некоторое самооправдание. Я участвовал в убийстве, моя личность растворилась в группе. Словно проснувшись, я увидел, как Нан вонзает в него нож. Я словно заглянул на самое дно ада. Кровь на ее кулаке и запястье казалась черной. Я ногой столкнул тело парня в канаву, чтобы он был подальше от нее. Нан вся дрожала.

Девушка, которая была с убитым парнем, выглядела ошеломленной и покорной. В свете фар я увидел шишку у нее на голове, спутанные и запачканные кровью белокурые волосы.

– Маленькая леди вытащила счастливый номер и выиграла путешествие пол луной. Отведите ее к машине, – приказал Сэнди.

Мы посадили девушку на заднее сиденье между мной и Нан. На переднем сиденье Шак, пригнувшись, считал при свете лампочек приборного щитка деньги убитого парня.

– Мы разбогатели! – прокаркал Сэнди, когда Шак назвал сумму. У меня дрожали колени. От удара разболелась голова. Костяшки пальцев правой руки распухли и тоже болели.

– Одним болваном на свете меньше! – объявил Сэнди.

– Я думал, что ты любишь их всех, – сказал я.

– Люблю, люблю, дорогой мальчик. Бог их тоже любит, поэтому и наделал так много. Нан, дорогая, повернись и посмотри в то черное окно. За нашей новой подругой кто-нибудь может приехать. Я хочу подальше уехать. Промычи, если увидишь свет фар, Нано.

– Какого черта мы берем ее с собой? – возмутилась Нан.

– Рыцарство, дорогая, старомодное, благородное рыцарство. У нее нет ни средств передвижения, ни кавалера. Что я еще мог сделать?

– Нам нужно больше женщин, – заявил Шак. В этот момент девушка заговорила.

– Пожалуйста, я хочу домой, – вежливо сказала она очень тихим, чистым детским голосом. Я слышал такой голос раньше. Это было на вечеринке, где один из гипнотезеров-любителей обнаружил, что моя девушка хорошо поддается внушению, и перенес ее в прошлое, кажется, в третий класс. Она говорила таким же детским голосом.

Навстречу нам проехала машина, и я разглядел в свете фар лицо девушки. Блондинка вежливо и серьезно смотрела на меня, но мне показалось, что она вот-вот расплачется.

– Как тебя зовут, дорогая? – спросил я ее.

– Хелен Вистер.

– Сколько тебе лет, Хелен?

– Что?

– Сколько тебе лет?

– Мне... почти девять.

Сэнди заржал, а Шак пошутил:

– Это самая здоровая девятилетняя девка, которую я когда-либо...

– Заткнись! – велел я им. – От удара по голове иногда случается сильная амнезия.

– У меня болит голова, и я хочу домой, пожалуйста, – сказала Хелен.

– Странно, – объявила Нан.

– Сэнди, она могла получить сильную травму головы, – сказал я.

– Ах, какая досада! – усмехнулся Голден.

– Черт, какой тебе от нее толк? Мы могли бы оставить ее в одном из маленьких городков.

– Очень интересно, – насмешливо сказал Сэнди. – Начинается процесс расслоения общества. Она пришла из другого класса, и он сразу это признал. Неожиданно у него появилась сестра. Что она сделала, Кирби? Пронзила твое сердце?

– Ладно, как ты собираешься с ней поступить?

– Я расскажу тебе, добрый самаритянин. Мы возьмем ее с собой. Если ей станет хуже, выбросим, но не в городе. Если ей не станет хуже или она поправится, мы с ней позабавимся. Правильно, Шак?

– Позабавимся, Сэнди. Ты настоящий босс, – восторженно отозвался Эрнандес.

– Пожалуйста, отвезите меня домой! – взмолилась Хелен.

– Мы везем тебя домой, дорогая, – сказал я. – Но это далеко.

– Далеко?

– О, мы будем ехать долго, много часов. Почему бы тебе не вздремнуть, Хелен? – Я обнял ее и положил голову себе на плечо.

– Иисус Христос! – воскликнула Нан.

– Ревнуешь? – поинтересовался Сэнди.

– К этой полинялой чокнутой блондинке? Черт, нет, конечно! Женщина-ребенок устроилась поудобнее. Она несколько раз тяжело вздохнула и быстро, как маленькая, заснула. Мы мчались сквозь ночь, и Сэнди напевал:

– Фи фай фидлли-я-ох, фи фай фиддли-я-ох, ox, ox, ox, ox.

Мы попали в ловушку. Мы были обречены быть вместе как жертвы наводнения, плывущие на обломках крыши. То, что случится, произойдет со всеми нами.

Девушка спала. От ее влажного дыхания моей шее стало мокро. В ответ на ее беспомощность во мне что-то дрогнуло, и в то же время она вызывала раздражение. Я повидал очень много этих живых и блестящих девушек, таких очаровательных и несгибаемо честолюбивых. Эти роскошные девочки со стальным взглядом были самыми дорогими проститутками в истории человечества. Они предлагали сто двадцать фунтов здорового, чистого высокомерного мяса, а расплачиваться приходилось язвой или коронарной болезнью. Они не трудились подсластить сделку невинностью. В тот момент, когда вы, загипнотизированный, надевали кольцо на ее гордо вытянутый пальчик, этого старомодного достоинства уже не было и в помине, и его кончина праздновалась много раз – на вечеринках, лыжных уик-эндах, на яхтах и в круизах. Подобная признанная и извиняемая многими распущенность являлась фактически их преимуществом. Найдя свою дорогу в джунглях секса, они, вероятно, до такой степени испытывали сексуальный голод, что могли пойти на невыгодный брак с ничего не обещающим молодым человеком.

Я нашел ее руку, нащупал крохотный холодный камень на обручальном кольце. Интересно, кто оказался ее добычей? Я чувствовал, что это не тот крепкий тип, оставленный нами мертвым в канаве. Нет, она, как охотник в заповеднике, имела широкий выбор дичи. Он – дружелюбный, вежливый, хорошо образованный, высокий и красивый. Он остроумен, но не настолько, чтобы это могло повредить карьере. Его профессия даст им хорошее положение в обществе. Он зашел уже так далеко, что готов обменять свою бессмертную душу на постоянный, законный и неограниченный доступ к ее дорогому белью.

Нет, это не для меня, подумал я. Я никогда не подчинюсь этой бездушной рутине.

В течение долгой ночной поездки она просыпалась дважды и каждый раз детским голоском просилась домой, в свою постель.

Сэнди нашел место для остановки – ветхие пыльные коттеджи на курорте под названием Севен-Майл-Лэйк. Он обладал особым талантом в выборе безопасных мест. Здесь можно хорошо зарыться. Несколько раз Сэнди включал радио. Оказалось, весь свет ищет нас. По радио передали, что мы схватили дочь богатого хирурга, которая собиралась выйти замуж за архитектора. Мы узнали, что двое свидетелей видели, как мы совершили убийство. Мы узнали, что его звали Арнольдом Крауном, и что он владел бензозаправочной станцией. Мир поведал нам, что мы презренные, бессердечные чудовища, которые, накачавшись наркотиками, разъезжают по стране и убивают ни в чем не повинных людей.

Мы не могли узнать себя в описываемых людях. Сэнди выразил это словами: «Они не должны позволить таким людям находиться на свободе».

У меня не возникло сложностей с неряшливой хозяйкой, сдавшей нам коттедж. Единственное, что ее интересовало, – двадцать пять долларов наличными. Мы выгрузили вещи, вошли в домик и включили свет. Спальни находились по обе стороны маленькой гостиной. Нан отвела Хелен в ванную, получив от Голдена приказ не трогать ее.

Мы с Сэнди уселись на продавленную кушетку, откинувшись к стене и задрав ноги на кофейный столик. Шак стоял с бутылкой джина. В комнате росло напряжение, и у меня в животе появилось неприятное ощущение. Маленькие глазки Шака с длинными ресницами напоминали мне глаза слона.

– Ну что, Сэнди? Как насчет этого? – хрипло спросил он.

– Заткнись, – ответил Сэнди.

– Конечно, Сэнди, конечно.

Нан привела Хелен. За окнами начало сереть, и свет в комнате стал как бы размываться. Хелен стояла, слегка повернув носки вовнутрь, грызла ноготь на пальце правой руки, а левой теребила юбку и разглядывала нас. Ее округлая грудь под зеленой без рукавов блузкой лишилась сексуальной притягательности. Белая юбка была сшита, по-моему, из материала, называемого дакрон. К двум большим карманам было пришито по огромной зеленой декоративной пуговице. Носки зеленых туфелек на высоких каблучках были окованы медью.

– Садись, дорогая, – сказал ей Сэнди. – Присоединяйся к нашей компании.

Она, как ребенок, скромно присела в плетеное кресло.

– Это не мой дом, – с обидой произнесла Хелен. – Вы обещали.

– Если не будешь хорошей девочкой, мы тебя отшлепаем, – пригрозил Голден.

Нан села в другое кресло, задрав ноги на стул и взирая на происходящее с мрачной ухмылкой.

Шак не мог найти себе места.

– Ну, как насчет этого, Сэнди? – умоляюще проговорил он.

Тут я вспомнил, кого он мне напоминает. Когда-то давно, в Вермонте, я с друзьями по летнему школьному лагерю тайком побежал на ферму посмотреть, как огуливали кобылу. Когда, запыхавшись после долгого бега по проселочной дороге, мы прибежали на ферму, жеребец находился в загоне рядом с амбаром. Кобыла стояла в стойле. Пригнув уши, жеребец бегал по загону, стараясь держаться как можно ближе к амбару. Его ноздри раздувались, он ржал. Время от времени начинал бегать странной рысью, высоко поднимая колени и нагнув голову.

В амбар нас не пустили. Мы слышали шум копыт, голоса людей, выкрикивающих какие-то команды. Потом ликующе заржал жеребец...

– Иисус Христос, Сэнди! – с растущим раздражением сказал Шак.

– Заткнись, монстр! – прикрикнул на него Сэнди и повернулся ко мне. В его голубых глазах плясало злое любопытство. – Ты нам много всего рассказал в Дель-Рио, мальчик. Что дошел до конца, что теперь у тебя умерли все чувства и что тебе наплевать на все. Помнишь?

– Конечно, помню.

– Но Нашвилл подействовал тебе на нервы.

– Разве?

– Может быть, ты жулик, студент? – Он назвал меня студентом в последний раз.

– Не понял.

– Может, ты просто играешь дурацкую роль, а внутри все еще наполнен всякой ерундой?

– Хватит болтать, ради Бога, – возмутился Шак.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Сэнди, – соврал я, понимая, к чему он клонит, но не зная, смогу ли я сделать это. И сейчас этого не знаю.

– Давай возьмем эту беби и посмотрим, не обманываешь ли ты себя. Тебе достаточно сказать одно слово, Кирби, и мы прекратим, О'кей, Шак, можешь взять этого ребенка в койку.

Шак улыбнулся и стремглав бросился к девушке:

– Пошли, беби. Давай!

Хелен смотрела на него с детским отвращением. Он схватил ее за руки и сдернул с кресла. Девушка попыталась вырваться и начала плакать.

– Пошли, кукла. – Эрнандес положил тяжелую волосатую лапу на талию Хелен и почти с гротескной нежностью потащил к открытой двери спальни.

Блондинка все повторяла тоненьким голоском:

– Я хочу домой. Пожалуйста, я хочу домой.

Я сказал себе, что мне наплевать. Я сказал, что еще одно изнасилование в истории человечества вряд ли имеет какое-нибудь значение. Она находится в таком состоянии, что не поймет, что с ней произошло, и вряд ли что-нибудь вспомнит потом. Я сказал себе, что отбросил всю жалость, все чувства. Я смотрел на Кэти, серую и сморщившуюся, залившую кровью кафельный пол, и это стало концом всякого милосердия.

Они дошли до двери.

Нан рассмеялась, и меня затошнило от ее смеха.

– Ты выиграл, – сказал я Сэнди. – Ты выиграл, брат. Он насмешливо посмотрел на меня.

– Не сегодня, Шак. Отпусти ее, чудовище. Эта беби принадлежит Кирби. Но было уже поздно. Сэнди так долго испытывал терпение Шака, что оно наконец лопнуло.

Шак толкнул девушку в спальню и остановился в дверном проеме.

– Иди к черту! – прохрипел он. – Она моя. Сэнди вскочил и перешагнул через кофейный столик.

– Ты хочешь разозлить меня, Шак?

– Назад! Назад, или я убью тебя, приятель! Я встал и двинулся на цыпочках к Эрнандесу.

– Ты сделаешь, что я тебе сказал, – тихо велел Сэнди.

– Все, баста! – объявил Шак. – Больше этого не будет. Я подошел к стоящей на столе лампе. Ее подставка выглядела достаточно внушительной, чтобы применить ее в качестве оружия. Тут не выдержала Нан.

– Чертовы дураки! – Она бросилась Шаку на шею и прижалась к нему.

– Ты не получишь удовольствия от девчонки, которая не знает, как это делать, – прошептала она. – Будь молодцом, Шак.

Лицо Эрнандеса прояснилось. Нан оттащила его от двери, и они неуклюже направились через гостиную в другую спальню.

– Что здесь происходит? – возмутился Сэнди.

– Закрой глаза и заткни уши, – сладким голосом ответила Нан. За ними захлопнулась дверь.

Я вошел в спальню к Хелен. Она стояла у окна и смотрела на меня. По ее лицу текли слезы. Закрывая дверь изнутри, я посмотрел на Голдена. Тот развел руки. Я запер дверь. Нан спасла нашу компанию. Я не спрашивал себя, заслуживала ли она спасения. Может, Хелен больше заслуживала спасения.

Я приблизился к ней и улыбнулся, чтобы успокоить.

– Он ушел, дорогая. Он больше не будет приставать к тебе.

– Я его боюсь. Почему вы не отвезете меня домой?

– Это очень далеко, Хелен. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

– Правда?

– Правда.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться.

– Хорошо.

– Тебе лучше поспать.

– У меня нет ночнушки.

– Ложись, не раздеваясь, дорогая.

– Вы останетесь здесь?

– Да, я останусь с тобой.

– Тогда о'кей. – Она забралась на кровать ближе к окну, вытянулась, широко зевнула и потерла глаза.

– Он так меня толкнул, что я чуть не упала, – тихо пожаловалась она.

– Больше это не повторится. Спи, милая.

Я сел на другую кровать в нескольких футах от девушки. Хелен повернулась ко мне лицом, положив голову на сложенные ладошки. Я знал, что при травмах головы многое говорят глаза. Ее левый зрачок был значительно больше правого. Интересно, что это значило? Насколько опасно?

Мои пятки чувствовали слабую вибрацию, сотрясающую коттедж. Из другой спальни были слышны приглушенные хлюпающие звуки.

Я смотрел на спящую Хелен. Курил, бросал окурки на блестящий, покрытый лаком пол, тушил их ногой. Я не хотел спать. Стимуляторы отняли у меня сон.

Несколько раз я подходил к Хелен, чтобы убедиться, что она дышит. Даже без губной помады и со взъерошенными волосами Хелен была красива.

Я думал о своей странной симпатии к спящей девушке. Я презирал тот мир, что она представляла, и в то же время ощущал незнакомую мне нежность.

Не хотелось думать о том, что с ней будет.

Я стоял без всякой цели у окна, глядя в щелочку между шторами на маленький кусочек голубого озера. Послышался скрип кровати. Хелен озадаченно смотрела на меня ясными глазами.

– Кто вы? – спросила она взрослым голосом. Я сел у нее в ногах. Она отодвинула ноги и с опаской посмотрела на меня.

– Вам лучше говорить тише, Хелен.

– Но кто вы? Где я? – Она робко коснулась пальцем места, где темнела запекшаяся кровь. Опухоль начала сходить. – Я попала в аварию?

– Что-то в этом роде. Вы где-то в Западной Пенсильвании, в Севен-Майл-Лэйке, если это вам что-нибудь говорит.

– Ничего не говорит. Я путешествую?

– Тише, пожалуйста.

– Почему?

– Позже объясню, а пока поверьте, что это важно. Она глядела поверх меня, нахмурившись.

– Подождите минуту! Они не хотели, чтобы я встречалась с Арнольдом. Я их не послушала. Он сошел с ума. Я не могла говорить с ним. Когда Арнольд тронул машину, я выпрыгнула... – Она коснулась ушиба. – Это случилось тогда?

– Да.

Она посмотрела на маленькие золотые часики.

– Четыре часа дня?

– Да. Вы ударились головой вчера ночью. Она гневно смотрела на меня.

– Господи, неужели из вас нужно вытаскивать каждое слово? Что, черт возьми, я делаю в Пенсильвании?

– Вас похитили, – ответил я. Мой ответ прозвучал смешно, как в мелодраме.

– Вы что, серьезно? – изумилась Хелен.

– Да.

– Вы требуете у отца деньги?

– Нет. Вас похитили случайно, Хелен. Никаких предварительных планов не существовало. Вас просто... похитили. Мы ехали, вы лежали без сознания на дороге. Мы взяли вас с собой.

– Вы были пьяны?

– Нет.

– Сколько вас?

– Четверо. Одна девушка.

– Как вас зовут?

– Это не относится к делу.

Она смотрела на меня, закусив губу. Видно было, что сознание в норме.

– Похищение – это ведь глупо. Вам не кажется, что вы совершили ошибку?

– Возможно.

– Если это было просто... шуткой, вы можете меня отпустить, так ведь? Если вам не нужны деньги. Я обещаю, что у вас не будет неприятностей. Я скажу, что сама попросила вас подвезти.

– Другие не захотят вас отпустить, Хелен.

– Но их здесь нет. Я убегу через окно. У вас слишком порядочная наружность и речь для такого глупого фарса.

– Вы мне льстите, Хелен.

– Но если вам не нужны деньги, какой толк возить с собой девушку, да еще без сознания?

– Вы были в сознании. Вы вели себя как послушный девятилетний ребенок.

– Не может быть!

– Разве можно такое выдумать?

Она нервно пошевелилась и слегка покраснела.

– Вы со мной что-нибудь сделали, когда я была в таком состоянии?

– Нет, но это едва не случилось.

– Почему вы не отпустите меня? Я посмотрел ей прямо в глаза.

– Им это не понравится, да и мне ваша идея не по душе. Мы убили Арнольда Крауна.

Хелен закрыла лицо руками.

– Зачем вы это сделали?

– Трудный вопрос.

– Три мужчины и девушка. Вы те...

– Да, с недавних пор мы очень популярны. Я думал, что она сломается, когда ситуация прояснится. К моему удивлению, она заставила себя улыбнуться.

– Значит, я влипла. Вам ведь нечего терять.

– Все так считают.

– Поэтому вам было все равно – подобрать меня или оставить на дороге, убить Арнольда или нет?

– Все равно.

– Так вот что... Вам нужна такая свобода?

– Я не нуждаюсь в лекциях, мисс Вистер.

Она нахмурилась.

– Они знают, что я исчезла?

– От восьмидесяти до ста миллионов человек знают об этом.

– И они знают... кто меня похитил?

– Да.

– Какое горе для моих родителей и для Дала. Ладно. Я хочу выбраться отсюда. Есть шанс?

– Мы являемся символами агрессии и враждебности, мисс.

– Как бы вы поступили, если б были один? Тогда бы это не произошло, да?

– Вы судите о книге по обложке.

– Я спрашиваю вас. Вы хотите помочь мне? Если нет, мне придется использовать любой шанс. Я в таком же положении, как вы, – мне нечего терять.

Ни слез, ни мольбы, ни истерик. Это была женщина в том же смысле слова, в котором испанцы называют мужчину muy hombre[15]. Таких женщин немного. Интересно, знает ли тот архитектор, что за чудо почти досталось ему?

Я нашел еще одну невспаханную борозду в своей душе и понял, что помогу ей. Я стал превращаться в ходячую добродетель.

– Может быть, я смогу вам помочь. Может быть. Но вам придется немного подыграть мне. Когда стемнеет, мы уедем. Вы должны притвориться, что вы в полубессознательном состоянии и едва способны двигаться, ни на что не реагируете. Сумеете?

– Да, сумею.

– Когда придет время, я дам знак. Мы будем находиться в машине. Не знаю, как вам в этом помочь, но убедительно изобразите, что вы при смерти. Я вынесу вас из машины. Это единственный шанс.

Она подумала.

– Предположим, приняв мою игру за чистую монету, они потеряют бдительность, и у меня появится шанс бежать. Без туфель на шпильках я бегаю, как ветер.

– Для вас это будет хорошо, но плохо для меня. Все должно быть по-моему.

– Что, если я сейчас закричу?

– Мне придется ударить вас так, чтобы вы потеряли сознание. А в машине при первом же вашем блеянии девушка воткнет вам в сердце нож.

– Как такой человек... как вы, оказался в подобной компании? Я улыбнулся.

– Вы не такой, каким выглядите?

– С недавних пор.

– Но были когда-то.

– Был?

– Это глаза, по-моему, они все портят. Ваши глаза вызывают во мне... странное чувство.

– У тебя очень большие зубы, Ба.

– Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне, – взмолилась девушка.

– Я же сказал, что попробую.

– Было бы глупо умереть так...

Когда стало темнеть, я услышал шорох. Кто-то постучал в дверь. Я открыл, дав Хелен сигнал лечь. В спальню заглянул Сэнди.

– Поцелуй ее и разбуди, прекрасный принц.

– Кажется, она не хочет просыпаться.

– Поднимай ее, парень!

Я в изумлении уставился на него. Этот маленький позер пытался вернуть потерянный авторитет. Прошлой ночью его сместили с поста командира, и теперь ему не удастся снова стать лидером.

Я пожал плечами, подошел к кровати и потряс Хелен. Она хорошо симулировала сумеречное сознание. Я посадил ее, надел туфли и, поддерживая, вывел в гостиную.

– В плохой форме? – спросил Сэнди.

– По-моему, никакого улучшения...

Нан повела ее в ванну. Когда они проходили мимо Шака, тот игриво ущипнул Хелен за ягодицу и подмигнул мне.

– Ну как, док? Здорово было?

Нан оглянулась через плечо и ощерилась.

– Так же здорово, как и тебе, бычара! Но в ее голосе не слышалось настоящей злобы. Почувствовав это, Сэнди заявил:

– Я свяжу монстра, чтобы он не смог опять до тебя добраться, дорогая Нано.

– Пожуй таблетки, дистрофик! – рявкнула девушка. Шак заржал и хлопнул Сэнди по спине, так что у того очки слетели с носа.

– Она нашла себе настоящего мужика, – гордо сказал Шак. – Вы со Стассеном разделите блондинку, Сэнди.

– Не стучи мне по спине, чертов дурак! – заорал Голден.

Шак ударил его еще раз и засмеялся.

Когда Нан вышла из ванной, глаза Хелен были полузакрыты, а голова моталась из стороны в сторону. Она хорошо играла. Мы сложили в багажник наши скудные пожитки и сели по местам. Нан устроилась впереди между Сэнди и Шаком. Голден сел за руль.

Через полчаса большая доза веселящих таблеток вернула Сэнди обычный радостный оптимизм. Ему потребовалась новая машина, и мы въехали в большой жилой район Питтсбурга, что показалось мне идиотизмом. Сэнди отправился на поиски машины один. Он сказал, что помощь ему не нужна, и через пугающе короткое время вернулся на новом «меркурии». Вслед за этим у Сэнди возникла еще одна блестящая идея. Мы нашли большую автосвалку, загнали туда «бьюик», сорвали номера и выбросили их в темноту.

– Пусть попробуют догадаться, – сказал он. – Как дела у беби, Кирби?

– Не знаю. Судя по всему, неважно.

У нас появилась новая скоростная машина. Мы мчались на восток. Для осуществления моего плана требовалась абсолютно пустая дорога.

В конце концов мы оказались на дороге совершенно одни. Я сильно сжал руку Хелен. Она ответила мне таким же сильным рукопожатием и стала хрипло и громко дышать.

– Что за черт? – повернулась к нам Нан.

– Не знаю, – ответил я. – По-моему, она умирает. Дыхание Хелен, почти заглушавшее шум мотора, шуршание шин и свист ночного ветра, вдруг остановилось.

– Откинулась? – спросил Сэнди.

Не успел я ответить, как опять послышался хрип, сначала медленный, затем все быстрее.

– Последнее, что мне хочется, – нервно произнес я, – это ехать рядом с мертвой блондинкой. Давай выбросим ее, Сэнди. По-моему, здесь подходящее место.

Он сбавил скорость, съехал на ровную грязную дорогу, ловко развернулся и выключил фары и двигатель. Хелен дышала, кажется, в три раза громче.

Я быстро обошел машину, открыл дверь с ее стороны и взял под мышки вялое тело.

Сэнди оказался рядом со мной.

– Куда ты ее тащишь?

– В кусты.

Мы говорили шепотом. Я услышал голос Нан.

– О Боже, Шак, ты помешался на сексе.

Это сняло проблемы. Я очень тревожился о Нан, ее маленьком ноже и удовольствии, с которым она его использовала. Неожиданно земля куда-то исчезла, мы с Хелен упали и покатились по крутому склону и оказались в ледяном ручье. Я выругался и встал. Воды было по щиколотку. И тут до меня дошло, что фальшивое громкое дыхание прекратилось. Я неловко вытащил девушку на грязный берег. В ее безжизненности было что-то абсолютно другое, и я понял, что это. Она ударилась о камни.

– Как ты там? – хрипло крикнул Сэнди. Он осторожно спускался через кусты к ручью.

– Только вымок и ударился локтем. Давай выбираться отсюда.

– Подожди.

Сэнди нагнулся над девушкой и приложил ухо к ее груди.

– Сердце все еще бьется, приятель.

– Ну и что?

Он нашел камень величиной с небольшой мяч и сунул его мне.

– Прикончи ее.

Я покрутил камень в руке и потрогал ее голову под мягкими волосами. Сэнди пискнул, как цыпленок.

Я повернулся так, чтобы частично закрыть ему поле зрения, и сильно ударил камнем рядом с ее головой. Раздался вполне убедительный звук.

– Давай выбираться отсюда!

– Она...

– Шевелись! – заорал я. Мы вскарабкались наверх. Шак и Нан копошились на заднем сиденье. Им было наплевать, идет машина или нет. Мы выехали обратно на шоссе и вскоре уже спускались с длинного крутого холма.

Прошло немного времени, прежде чем Нан наклонилась к Сэнди:

– Она мертва?

– Как камень.

– А я жива.

– Ее ноги были лучше.

– Ну и где она сейчас? Ходит, бегает на этих ногах? – поинтересовалась Нан.

Мы мчались по холмистой равнине, проскакивали тихие, спящие города. Наши фары освещали залатанные дороги.

– Фи фай фиддли-я-ох. фи фай фиддли-я-ох, ox, ox, ox. Это уже навсегда было с нами.

* * *

Я бы рассказал все до конца, но полагаю, не все относится к делу. Я протянул руку к бумажному подносу, и профи защелкнули сталь на моих запястьях. Они смотрели на меня, как доктор смотрит на опухоль. Холодное профессиональное любопытство плюс врожденное отвращение того, кто предпочитает смотреть на здоровую ткань. Их взгляды превратили меня из человека в неодушевленный предмет. А может быть, превращение состоялось раньше, а я этого не заметил?

Я сказал все. ЗАВТРА превратилось в СЕГОДНЯ, и это мой конец. Сегодня третий день апреля.

Попытаюсь перенести все, что осталось на мою земную долю. Не уверен, что это получится. Должно быть, намного легче умирать за то, во что веришь.

Глава 13

Через двенадцать дней после казни банды архитектор Даллас Кемп повез привлекательную пару лет под сорок показать свой участок на холме. Из уверенных манер мужчины следовало, что у него есть деньги и успех. Огромная корпорация недавно перевела его в Монро, и он подозревал, что может провести здесь много лет. Поэтому ему хотелось построить свой первый дом.

Жена была уравновешенной женщиной, в ее манерах сквозили теплота и очарование. Когда они говорили между собой, возникала особая аура, которая сопровождает только очень удачные браки.

Они остановили машины на обочине деревенской дороги и пошли осматривать участок. В низких, затененных местах еще лежал снег. Земля была влажной. Уже показались первые почки.

Покупателям участок понравился. Даллас Кемп оставил их на месте, где будет стоять дом, спустился вниз за планом здания. Он сориентировал его так, чтобы они поняли, какой вид открывается из окон. Мужчина сказал:

– Это немного необычно, не так ли? Архитектор продает клиенту свой участок.

– Я выбрал это место для конкретных людей, но они не смогли воспользоваться им.

– Значит, – заметила, слегка нахмурившись, женщина, – этот дом был спроектирован по другому заказу?

– Да. Но люди, для которых я сделал проект, никогда не видели чертежи. Я так люблю проект, что... мне бы хотелось, чтобы дом был построен. Я мог бы сделать новый проект для вас, но уверен, что лучше он не будет.

– Прекрасный дом, мистер Кемп. Но, как мы уже говорили в вашей конторе, он должен быть побольше, – сказала женщина. – У нас четверо очень подвижных детей.

– Дом спроектирован так, что к северной стороне можно пристроить новое крыло.

– Тогда все в порядке, – объявил муж.

– Я продам землю за ту же цену, которую заплатил, – сказал Даллас Кемп. – Если вам участок не нравится, то пройдет много времени, прежде чем я захочу показать его кому-нибудь еще. Я хочу продать дом и землю хорошим людям.

– Вы будете сопротивляться всем изменениям, которые мы захотим сделать перед тем, как спросим цену? – спросил муж.

Женщина повернулась к мужу и мягко прикоснулась к лацкану его твидового пиджака.

– Я хочу и дом, и участок, дорогой. Если мы не купим его, я буду тосковать всю оставшуюся жизнь. Мужчина улыбнулся Далласу Кемпу.

– По-моему, есть только один ответ: мы покупаем. Договорившись о деталях, они спустились вниз. Стоя у машины, женщина заговорила о Хелен Вистер. Далласу Кемпу было жаль, что она сделала это, потому что позже, узнав больше о людях, живущих в Монро, она будет помнить, что проявила бестактность, и это будет смущать эту добрую женщину. Он знал, что это только совпадение, праздная беседа. Она вдруг спросила:

– Это тот самый район, где прошлым летом произошло то ужасное событие? Когда убили мужчину и похитили дочь доктора?

– Нет, это случилось в другом месте.

– Я читала, что их казнили на электрическом стуле недели две назад. А как, кстати, звали ту девушку?

– Вистер. Хелен Вистер.

– Вы ее знали, мистер Кемп?

– Да, знал.

– Должно быть, это стало большим потрясением для города. Думаю, что вы, местные жители, всегда лучше запоминаете детали таких преступлений. Я хочу сказать, вам больше известно, чем нам, потому что мы просто читали об этом в газетах. Они застрелили ее?

Даллас Кемп отвернулся, сделав вид, что он заслоняется от ветра, чтобы закурить сигарету.

– Согласно рассказу Стассена, она упала и ударилась о камень головой. Однако вскрытие показало только незначительные повреждения черепа. Смерть наступила в результате утопления. Очевидно, ночью она пришла в себя, попыталась встать, может быть, и потеряла сознание. Можно назвать это убийством, но их судили не за это.

– Что... за ужасная история, – проговорила женщина. – Это... от этого все становится еще хуже.

– Да, – согласился Даллас Кемп. – Они ушли и бросили ее.

Даллас Кемп попрощался с покупателями, сказав, что ему нужно еще сделать некоторые обмеры. Они уехали в город. Кемп поднялся на холм, прислонился к стволу старой березы и долго глядел на то место, где должен был стоять дом.

Он стоял на холме и жалел, что молод и не может взглянуть на один из своих ранних и лучших проектов глазами умудренного опытом старика. У Далласа было ощущение, что, когда он состарится, мысли о Хелен примут ностальгическое очарование, как старые любовные письма, и старый человек будет улыбаться, вспоминая приятные события.

Но происшедшее так близко. Он угодил в ловушку на самом горьком отрезке своей жизни и мог выбраться из нее мучительно медленно, как минутная стрелка на часах. Время лишь делало ярче воспоминания, связанные с ней.

По пути в город, отвлекшись, Кемп внезапно увидел коричневого щенка, прыгнувшего на дорогу к машине и не обращавшего особого внимания на панические крики детей во дворе. Увлекшись игрой, он не сознавал опасности.

Кемп резко вывернул руль. Взвизгнули шины. Даллас ожидал услышать глухой звук удара, но удара не последовало. Медленно проехав это место, он посмотрел в зеркало и увидел мужчину, схватившего испугавшегося щенка за шиворот.

Даллас Кемп продолжал ехать, но через милю руки так сильно задрожали, что ему пришлось свернуть на спокойную улицу и остановиться у тротуара. Ему казалось, что он не вынес бы убийства собаки. Он чувствовал, что Бог пощадил его на этот раз.

Даллас закрыл глаза и прислонился лбом к рулю. Некоторое время он думал, что находится на пороге открытия какого-то космического уравнения, в которое входят любовь, невинность, случайность и смерть. Но видение ускользнуло прежде, чем он осознал его.

Кемп выпрямился и через некоторое время вспомнил, как заводить машину.

Примечания

1

Пайк – застава на платных дорогах.

2

Людей (исп.).

3

Земля Колорадо (исп.).

4

Электричество, вода и телефон (исп.).

5

Как красиво! Как мило! (исп.)

6

Амплуа актрисы, играющей роли наивных девушек.

7

Известный мексиканский актер.

8

Малыш (исп.).

9

Исполнительница неприличных песен (фр.).

10

Под псевдонимом (фр.).

11

Марка автобусов.

12

Игрок в американском футболе, совершающий в основном прорывы и ставящий блок.

13

Дарроу Кларенс (1857 – 1938) – известный американский адвокат. 2 Прогремевшее на всю Америку в 1924 году дело об убийстве двумя юношами товарища.

14

Бенджамин Франклин – американский государственный деятель и ученый, исследователь электричества.

15

Настоящий мужчина (исп.).

Content

Джон Д. Макдональд
Конец тьмы (Капкан на «Волчью стаю»)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания