Анна МАЛЫШЕВА

ТАМБУР

ПРОЛОГ

Подземный переход

Ночью подземные переходы метро начинают пугать всерьез. Можно испугаться кого угодно — нищего со столь зловещим лицом, что ему впору промышлять на большой дороге, а не просить Христа ради, опухшей бомжихи, которая невразумительно и вместе с тем агрессивно требует милостыню, продавца грошовых игрушек, который назойливо предлагает свой товар… Пугает не он сам, не его товар — уродливые собачки, заводные солдаты с автоматами, которые стреляют цветными огоньками. Пугает то, что вокруг него. То, что намертво въелось в сальную кафельную стену за его спиной, в плитки под его ногами. То, что и является истинным цветом ночи — не черным, а тускло-серым. Цветом голода, цветом отверженных, цветом преступления.

И потому женщина с девочкой лет двенадцати, спешившие выйти из перехода, так испугались, услышав сзади резкий оклик:

— Постойте!

— Что?!

Те разом остановились и обернулись. В этих ночных призывах, раздающихся в глухих местах, часто звучит не угроза, а мольба. Она звучала и сейчас в голосе молодой девушки, которая догоняла их торопливо запахивая на груди расстегнутое пальто — в метро было жарко, в переходе — умеренный климат, на улице — мороз.

— У меня точно такая же, — задыхаясь, проговорила девушка, подбежав вплотную. И вдруг виновато улыбнулась. — Простите! Вы испугались? Я ищу жениха для кошки…

И застенчиво прибавила:

— Ей сейчас очень нужно. Так орет по ночам, что соседи жалуются. Наверное, думают, что мы ее мучаем.

Ей шесть лет, и я подумала — пора бы связать, чтобы потом хоть котенок на память остался Она же не вечная! Только не с кем. А у вас…

— Наш Пусик! — радостно воскликнула девочка.

Она первой пришла в себя, и теперь ее личико, искаженное страхом, снова стало миловидным. — А ему ведь тоже надо! Мама, правда ведь?

— Извините, — повторила девушка. — Просто у вас тайская кошка, у меня тоже тайская, а женихов нет… У вас — кот?

— Кот, — наконец подала голос мать девочки. Она и в самом деле держала в объятиях тайского кота — бежевого окраса, с темной мордой, лапами и хвостом.

Его голубые глаза выражали полную невозмутимость.

Он один не испугался неожиданного «нападения» в переходе метро.

— Как повезло! — радовалась девушка. — И какой милый! Сперва я даже подумала, что это несут мою Вассу. Так похожи…

— И мы, мама, тоже получим котенка на память! — просияла девочка. — Нашему Пусику восемь лет!

— Вот именно, что восемь, — рассудительно, однако, вполне дружелюбно произнесла мать. — Он уже не молоденький. Не на что рассчитывать.

— Но, мама!

— В любом случае, — засуетилась девушка, — возьмите мой телефон. Сейчас!

Она принялась копаться в сумке в поисках бумаги, но ничего не нашла Тогда девушка оторвала клочок от пачки сигарет и торопливо нацарапала номер:

— Вот Меня зовут Мария. Маша.

— А меня Светлана, — радовалась девочка. Она смотрела то на случайную знакомую, то на мать, и в ее взгляде мелькало что-то заискивающее Так смотрят дети, которые очень любят родителей и понимают, что те относятся к ним несколько иначе. Дети, которые слишком рано узнали, что такое нелюбовь. — Наш телефон…

— Погоди, — оборвала ее мать. — Что ты суетишься? Наш кот — старый.

— Но, мама…

Кот поднял голову с плеча женщины, будто тоже хотел высказать мнение по поводу будущей свадьбы Скорее всего, отрицательное. Но ничего не сказал. Его старшая хозяйка нахмурилась:

— Давайте-ка созвонимся завтра. Мы слишком устали, ездили за город — И что — вот так? — поразилась девушка. — Без переноски без ошейника?

— О, наш Пусик такой спокойный! — Девочка продолжала рекламировать жениха, но в ее голосе звучала настоящая тревога. — Он такой милый, он… Мама! Ну почему ты так? У тебя хотя бы появится подружка!

Девушка оторопела. В этом возгласе было столько отчаяния, уже совсем недетского, что ей вдруг показалось, что не стоило останавливать этих людей, которые явно торопились домой после трудного дня. А может быть, и стоило… Глаза этого подростка умоляли ее остановиться. Настоять на знакомстве. В них явно читалось:

«На помощь!»

Но кому и зачем было помогать? Эти люди не были похожи на изгоев. На женщине — дорогая модная шубка, девочка одета проще, но как же еще одевать подростка, который вытягивается на глазах? У девочки — мягкое, привлекательное лицо, вскоре обещающее стать красивым. Лицо матери, еще не увядшее, не выражало…

Оно вообще ничего не выражало. Женщина спокойно смотрела на собеседницу, прижимая к груди кроткого кота. Зато дочь была вне себя:

— Мама, ядам наш телефон? Мама, я…

— Дай, — бросила та через плечо, отворачиваясь и невозмутимо продолжая путь.

— Вот, — засуетилась девочка, отыскивая в кармане клочок бумаги. Нашелся фантик от жвачки. — Это мамин мобильный, это мой…

— У тебя есть мобильный телефон?

— Да, — девочка взметнула такой молящий взгляд, что Маше снова стало не по себе. Счастливый ребенок не мог так смотреть. Вообще ни Один ребенок не должен был смотреть так. Даже тот, что просит милостыню в переходе метро.

— У меня есть телефон, — девочка обернулась, отыскивая взглядом мать, уже почти исчезнувшую на выходе из подземного тоннеля. — У меня все есть. Меня зовут Света.

— Ты говорила.

— Да? — будто в оцепенении переспросила та и вдруг бросилась вслед за удалявшейся фигурой, облаченной в дорогую шубку.

«Что за черт, — растерянно подумала девушка, глядя на опустевший переход. — И ведь сколько раз говорила себе — не знакомься на улице. На кого только не напорешься…А кошка перебьется. Ну дам еще одну таблетку. Ну не посплю еще ночь. Голосок у нее! Можно сажать на пожарную машину вместо сирены. Пускай вращает своими голубыми глазами и орет».

Когда она поднялась наверх, матери и дочери там уже не было. От них не осталось ничего, кроме фантика от жвачки, на котором были записаны два телефонных номера.

Девушка нащупала эту бумажку, когда глубже засунула руки в карманы. Внезапно она поняла, что пошла не в ту сторону. Ей нужно было свернуть направо, а она…

Получается, возвращалась туда, где забыла перчатки.

Туда.

Куда решила больше не возвращаться.

К тому.

С кем решила никогда не говорить.

Может быть, именно потому она и заговорила с незнакомыми людьми. Ведь иногда хочется просто с кем-то поговорить.

Ночной магазин

Утром жена попросила купить к ужину «чего-нибудь». Алена просила робко, будто заранее извиняясь за то, что вернется с работы слишком измотанной для того, чтобы заняться хозяйством. Они редко ужинали вместе. Жена возвращалась с работы усталая, бледная — казалось, на ее худощавом нервном лице навсегда отпечатался мертвенный свет люминесцентных ламп коммерческого банка, где она оформляла лицевые счета. Приходя с работы и видя на кровати скрюченную, обессиленную фигурку, Сергей уже не решался просить о каких-то услугах. Завтракали также порознь. Что Такое совместный обед — давно забыли. Ели на работе, и еда была такой пресной и безвкусной, что он через пять минут забывал, что ел. Зато вспоминал об этом вечером, когда начинало саднить в желудке — гастрит вступал в свои права. Но вот, в кои-то веки, она попросила купить «чего-нибудь».

Наверное, рассчитывала прийти домой пораньше. А он вот запоздал.

Хорошо, что еще вспомнил… И вспомнил лишь потому, что, очнувшись от привычной, усталой оцепенелости, порезался о случайный взгляд возле ночного магазина.

«Ну и парень, — подумал Сергей, остановившись у освещенной витрины. Это было единственное место в глухом переулке, где удавалось что-то разглядеть. — С таким в лифт не садись!»

А в сущности, в ;"том молодом человеке ничего пугающего не было. Наверное, — лет двадцати'. Темные, небрежно подстриженные и все-таки ухоженные волосы блестели в неоновом свете вывески магазина и, если к ним прикоснуться, наверняка оказались бы шелковистыми. Глаза черные — хотя при таком освещении разобрать было трудно Обычный прохожий — но с каждой секундой он все больше удивлял Сергея.

Одет не по погоде — на улице мороз, а на нем ничего, кроме классического костюма-тройки. Будто парень удрал из офиса, прикупить булочку. Днем это никого бы не удивило — ну выскочил на минутку, ну молодость — мороз нипочем, работа срочная… Но какой там офис около полуночи, какой чай? И если учесть, что на улице было уже минус пятнадцать… Сергей вспомнил, как взглянул на термометр, уходя с работы, и выругался про Себя — утром понадеялся на лучшее, надел легкие ботинки.

Поза этого парня… Ему бы, на таком холоде и в такой одежде, рвануть в магазин, в тепло, купить, что нужно, и аллюром обратно. А тот стоял перед витриной, легко и небрежно положив руки на бедра, будто собирался спеть арию Кармен из оперы Бизе. Но не пел. Даже не двигался. Просто что-то созерцал.

Но главное — взгляд. Это был остановившийся взгляд человека, который видит перед собой нечто страшное, настолько страшное, что даже отказывается от попытки сопротивления. Так могла бы смотреть жертва, которую загнали в угол несколько мучителей, и она, поняв, что спастись нельзя, от ужаса теряет и силу воли, и рассудок. Так могла бы смотреть на своего насильника женщина, которая уже безо всякой надежды шепчет помертвевшими губами: «Пожалуйста, не надо…». И так мог бы смотреть на нее насильник, втайне пугаясь того, что сейчас совершит. Иногда преступник и жертва смотрят совершенно одинаково. Но за стеклом витрины этого ночного магазинчика ничего страшного не было. Кого могли напугать кирпичики хлеба, шоколад, собачьи консервы и бутылки с газировкой?

Поднималась метель — в переулке под стенами домов разворачивался, шипя, клубок спутанных снежных змей. Рядом коротко и солидно мяукнула кошка, человек обернулся. Во тьму мимо него скользнули два женских силуэта. Побольше — в шубе, поменьше — в курточке. Явно мать и дочь. Кошки он не заметил. Молодой человек, который давно должен был окоченеть на морозе, тоже обернулся и, не торопясь, проводил взглядом прохожих.

«Он мне не нравится».

Это была категорическая, обрывочная ночная мысль смертельно уставшего человека, который даже не дает себе труда додумать — почему не нравится?"

За стеклом виднелась пышная пожилая продавщица с лицом, покрытым то ли слоем грима, то ли жира.

Они видели ее, она не видела их. И внезапно Сергею подумалось, что молодой человек запросто может войти в магазин и.., свернуть, например, шею этой женщине. Просто так. Потому что ему больше нечего делать.

«Почему он так туда смотрит?»

Мысли атом, что нужно сделать покупки, вылетели из головы. Он забыл и о времени, и о жене, и о том, что новая начальница явно к нему не благоволит.

Реальной осталась лишь темная улица, освещенная призрачным светом витрины, и это лицо. Надо признать, красивое.

Очень белая кожа. Правда, в свете неона она казалась голубой. Правильные черты, которые из-за своей правильности могли бы даже показаться скучными, если бы не линия носа — слегка горбатого. И нежная, совершенно девичья шея, виднеющаяся из-под ворота рубашки.

Но взгляд все портил. Так смотрит только человек, который может убить.

Который хочет убить.

Или который уже убил.

Молодой человек резко толкнул дверь магазинчика и вошел. Через витрину было видно все — как зевнула ему навстречу продавщица, как поздоровалась, явно видя не впервые, продала пачку сигарет. Сергей вошел следом, разом вспомнив о заказе жены. Наугад купил пельмени, от которых следовало ожидать лишь изжоги, банку маринованных огурцов, колбасу.

Он делал покупки почти с ненавистью. Почему-то именно этим вечером он особенно отчетливо ощущал, что у него есть квартира, жена и двое детей, а на самом деле у него нет ни дома, ни семьи. Пусть квартира принадлежит ему, но жена принадлежит работе, а дети — бабушке, у которой они сейчас и ночуют.

«А я сам? Я нужен кому-то или нет?»

Такие мысли приходили по ночам, когда он возвращался с работы, издерганный, усталый, почти больной.

И каждый раз думал — к чему так надрываться, для кого? Он чувствовал себя заложником, которому велели отвернуться к стене и сложить руки за головой. Причем не сказали, сколько именно придется простоять в этой унизительной позе. «А чего ты хочешь? — спросила бы Алена. — Это — жизнь».

— Дай еще коньяку, — по-приятельски сказал молодой человек продавщице.

— А я думаю — когда вспомнишь. — Она встала на пластиковые ящики с пивом и ловко достала бутылку с верхней полки. — Я уже наизусть знаю, чего тебе надо.

— Не упади.

— Я-то ладно. — Она спустилась на пол, — лениво растирая округлый бок, обтянутый синим нейлоновым передником. — Бутылку бы не разбить.

Он расплатился. Они говорили, как во сне — без интонаций, глядя не в глаза, а куда-то в лоб — в «третий глаз». Так говорят люди, которые друг другу глубоко безразличны; Молодой человек взял бутылку, прижал ее к груди, как младенца, и обернулся к Сергею. Глаза у него оказались синими. Не правдоподобной синевы и невероятной жесткости.

— Разрешите, — он протиснулся за Сергеем и исчез за дверью.

«Уже убил или скоро убьет»!, — снова подумал он, провожая взглядом парня и удивляясь этой мысли. Почему она так навязчива? Откуда взялась? Ведь было же что-то, вызвавшее ее… Неужели только взгляд? Когда парень вышел и над дверью фальшиво брякнул колокольчик, он спросил продавщицу:

— Кто это? .

— Это? — Женщина грузно перегнулась через прилавок. — Да никто. Живет по соседству. Четвертый день пьет.

Она оказалась словоохотливой, и мужчина узнал, что они с синеглазым парнем, в сущности, соседи " — живут через дом.

«А я его не припомню…»

— Повезло ему, — со сдержанной ненавистью сообщила продавщица. — Таким вот везет, а честным людям… Не дождешься! Получил в наследство квартиру и денежки…

"Какая чепуха, я слишком устал, вот померещится.

Но мне показалось, что у него на руке…"

— Ничем не занимается, днем спит, выходит по ночам. Бездельник!

«Я видел это! У него на руке, на той, которой он взял бутылку с коньяком… На правой! А она ничего не заметила!»

— А вообще г он вежливый, — интимно сообщила женщина, перегнувшись через прилавок. — Только в последнее время сам не свой. Наверное, что-то случилось.

«Ну уж за это я ручаюсь! Если я видел это не во сне, то случилось!»

Дома он осторожно положил сверток с покупками на кухне. Но все-таки не настолько осторожно, чтобы не разбудить жену. Та медленно выползла из спальни, зябко запахивая грудь в сиреневую ночную рубашку. Глаза глядели исподлобья — спросонья.

— Который час, — она не спросила, а пробормотала. У нее не осталось сил даже на вопрос.

— Поздний.

— Купил чего-нибудь?

— Вон — на столе.

Женщина подошла и осмотрела покупки. Качнула растрепанной прической, которая завтра, в банке, снова станет аккуратной.

«Но не для меня».

— Сколько говорила — не покупай эти пельмени.

— Тогда покупай сама.

— Когда мне успеть… — Она растерла ладонями затекшее лицо и вдруг взглянула на мужа внимательней. — Что с тобой? Очень устал?

— Я сейчас встретил парня… — начал было Сергей, но осекся, увидев, что жена облокотилась на стол и сжала ладонями виски. Так бывало всегда, если у нее разыгрывалась мигрень.

— И что? — пробормотала она. — Я встретила за день столько парней.., и девиц. И мужчин и женщин…

Только вот детей не видала — в том числе собственных.

Они счетов в банке не открывают. Надо будет забрать их от мамы, хотя бы на воскресенье.

— Я хочу сказать, что у этого парня… Алена, — он присел к столу и обнял жену за плечи, — у него, рука была в крови.

Она подняла голову и посмотрела на него с недоумением. Так смотрит внезапно разбуженный человек, которому поведали о чем-то сложном и ненужном — после долгого трудового дня, в первом часу ночи. Например, об основах учения Конфуция.

— Он живет неподалеку, — продолжал Сергей, — выглядит странно. Красивое лицо, дорогой костюм и…

Жена отмахнулась и снова прикрыла глаза.

— Глаза убийцы. — Сергей тряхнул ее за плечо, и та удивленно разомкнула ресницы, плохо отмытые от туши. — Продавщица из ночного магазина сказала, что он нигде не работает и четвертый день пьет. У него правая рука испачкана в крови! Он ее прятал под пиджак, когда расплачивался, я еще заметил, что он отсчитывал деньги с трудом. Потому что левой! Ему было неудобно брать сдачу левой рукой! Когда он пытался взять монету, та покатилась по столу, и он ее не взял! Чтобы не привлекать к себе внимания!

— Хватит о деньгах. Весь день в банке на них любуюсь…

— Да я видел его правую руку! Видел на свету, когда он брал бутылку! А главное, глаза! Он ведь мог убить кого-то, говорю тебе И он был таким заторможенным, выглядел, как лунатик, который случайно зашел в ночной магазин и сам не понимает, чего ему надо…

Из всего, что он произнес, жена уловила только слова «ночной магазин» И сонно сказала, что так дальше жить невозможно — с работы допоздна не отпускают, детей не видишь, а в тех магазинах, которые открыты до полуночи, продают такую пакость…

Постель

— Ты уходишь? — Женщина приподнялась на локте и настороженно следила за мужчиной, который начал одеваться. — Какой в этом смысл? В такую пору…

— Хочу выспаться, — тот едва обернулся на ее голос.

— Выспаться можно и здесь. — Женщина села в измятой постели. — Что тебе мешает?

— Лучше дома.

— Совесть замучила? — язвительно поинтересовалась она. — Раньше надо было думать!

— Только не надо читать мораль! — Мужчина обернулся. Его лицо выражало такую скуку, что женщина разом осеклась.

«Лучше бы он злился. Лучше бы ударил меня, что ли. А еще лучше — ее! Эту идиотку! Да все лучше, чем это!»

— Никто морали не читает, — ей трудно было говорить рассудительным, холодным тоном, прикрывая голую грудь простыней. Это был инстинктивный жест — обнажая чувства, люди часто стыдятся телесной наготы. — Но все равно — как ты мог ей лгать?!

— О, в нас проснулась жалость!

Он продолжал одеваться, не оборачиваясь, а женщина следила за его резкими движениями почти € ненавистью. Еще час назад она бы не поверила, что может смотреть на него с таким чувством.

— А кто дал ей ключ от моей квартиры? — Она яростно вскочила, завернувшись в простыню. — И сказал, что квартира твоя? Кто встречался с него здесь, пока я была в командировках? Да я вообще перестала тебе верить!

— Значит, раньше верила?

Их взгляды скрестились, как рапиры. Казалось послышался лязг заточенной стали. Мужчина отвел глаза первым.

— Ладно, — она перевела дух и попыталась принять достойный вид, что было нелегко. Как было бы нелегко любой женщине, которую только что застала в постели… Нет, не жена ее любовника. Его вторая любовница. Девчонка, которая вбежала в комнату, стаскивая зубами перчатки и распахивая объятья… И нарвалась на постельную сцену. Потому что у нее, черт побери, были ключи.

— Ладно, я могу понять, что ты изменяешь жене, — сказала она как можно спокойней. — Могу понять даже то, что у тебя есть кто-то еще… Кроме жены. Ты ведь говорил, что она давно стала тебе чужой. Или… — Женщина прищурилась. — Не стала? Чему я могу верить после того, как ты устроил тут притон?

— Таня, хватит!

— Хватит чего? — Она подошла и со вкусом влепила ему пощечину. Хотела повторить — внутри все пылало, но он перехватил ее запястье. Рука оказалась очень жесткой.

— А я повторяю вопрос. — Татьяна дышала с трудом, пытаясь освободить руку. Не получалось. — Пусти! Сволочь! Ты изменял не только жене, ты изменял мне, да еще и ключи от моей квартиры давал той…

— Да провались! — Мужчина внезапно оттолкнул ее, одновременно отпустив руку, женщина едва устояла на ногах. — Никто из вас мне не нужен! Ни ты, ни она, ни…

Татьяна отступила к постели, растирая онемевшее запястье.

— То, что ты натворил, называется преступлением. — Она все еще старалась говорить спокойно. — Ты обеспечил чужому человеку, бог знает кому, доступ в мою квартиру. Она могла меня обокрасть. Она… Спала на этой постели! С тобой! Мылась в моей ванне! И думала — дура, дура! — что квартира снята специально для встреч с нею! Да как можно быть такой наивной! Как можно не заметить, что тут постоянно живут!

— Ну тогда и ты совершила преступление, обеспечив мне доступ в свою квартиру! — бросил мужчина, уже совершенно одетый. Он наклонился и поднял с пола два темных комочка:

— А насчет кражи… Смотри, ты еще осталась в выигрыше! Она оставила тут свои перчатки!

И он швырнул их Татьяне в лицо. Та оцепенела и едва смогла вымолвить побелевшими от гнева губами:

— Чтобы никогда больше… Сюда…

— Вот!

Теперь мужчина бросил ключи — не ей в лицо, на постель, но женщина вздрогнула точно так же. Она задрожала, и тут лед, заковавший ей сердце с той минуты, когда сюда вбежала наивная, румяная с мороза, счастливая девушка, сломался. Татьяна упала на постель и зарыдала:

— Что я тебе сделала? Как ты мог? Вот так, да? Так просто устроил свою жизнь?! Иди к жене! Иди к той! Иди, куда хочешь! Но чтобы сюда больше — ни ногой! Я не нищенка, чтобы выпрашивать любовь! Желающих полно!

— Тем лучше. — Он уже отошел к двери и теперь отыскивал пальто среди груды одежды, наваленной в кресле. Когда они встречались — обычно раз в месяц, то раздевались очень порывисто. — Я буду за тебя спокоен.

— Какой же ты…

— Негодяй? — Он насмешливо взглянул на женщину, и ей показалось, что это худший момент этого вечера, хотя вечер и сам по себе был достаточно плох. А может быть, худший момент всей ее жизни. В его взгляде не было раскаяния. Не было нерешительности, которая хоть на миг овладевает любым мужчиной, когда он бросает женщину. Она ощутила себя чем-то, что использовали и бросили. Именно чем-то, даже не кем-то. И сжалась в комок на постели.

— А ты — добродетельная? — Он спокойно отряхивал смятое пальто — Знаешь, мы друг друга стоим.

Ты отбивала мужа у жены. А я изменял и ей, и тебе.

— И твоей Маше… — еле слышно пробормотала женщина, ловя его взгляд. — Не сбрасывай ее со счетов!

— Кстати, о счетах, — тот обернулся, стоя в дверях. — Долг я верну.

— Можешь не торопиться.

— Какие мы сильные! — усмехнулся он и вышел.

Через секунду Татьяна услышала, как захлопнулась входная дверь. Она вскочила и босиком перебежала по ледяному полу к окну, прижалась к стеклу. Вот он — вышел, плотнее подтянул шарф, открыл дверцу машины, сел… Уехал.

— Дима… — пробормотала она и провела по губам пальцами, будто стирая это имя, поморщилась, закрыла глаза. Поверить в то, что случилось, она так и не успела.

Вернуться из командировки… Назначить свидание…

Твой любовник, тот, о ком втайне думаешь, как о возможном муже… Вино и свечи. Он принес розы — вон они лежат на столе, даже неразвернутые. Смятая постель. И эта девушка, застывшая на пороге комнаты с медленно гаснущей улыбкой на губах. По этой улыбке Татьяна сразу поняла, что она его любит. А после десяти минут бессвязных переговоров — Дима молчал — поняла и все остальное. Та — его любовница. И она даже не знала о том, что Дима женат. Он сказал, что не имеет возможности встречаться с ней на своей квартире и потому специально для нее, для Маши, снял эту. Для встреч.

…Ее квартиру! И дал ключи, которые она однажды дала ему… Снял дубликаты… И эта девчонка стояла в спальне Татьяны, с ключами в руке… Потом уронила ключи и стала стаскивать зубами перчатки, не сводя глаз с любовников, замерших на постели. Одна перчатка упала на пол, потом другая. Девчонка зачем то сказала: «Метель поднимается…»

У нее были пустые от ужаса глаза.

— Перчатки…

Татьяна осмотрелась и увидела на полу два сморщенных кожаных комочка. С ненавистью их схватила и, распахнув окно, разом захлебнувшись холодом, вышвырнула на улицу. Морозный воздух освежил ее разгоряченное лицо, и она с минуту стояла, глядя вниз, в узкий переулок, где металась снежная пыль под светом фонаря.

Машины, конечно, не было. Он не вернулся и не вернется. Вообще никого и ничего там не было. Прошел только какой-то мужчина, худощавый, кажется, молодой. Татьяна проводила его взглядом и закрыла створку окна.

Спать не хотелось. Ничего не хотелось. Она взглянула на часы — заполночь. Прошлась по комнате, кутаясь в простыню и сжимая заледеневшие локти. Остановилась, подняла ключи. Подумала, что не мешает сменить замки. Если были дубликаты…

Она старалась думать о чем угодно, только не о Диме.

Только не сейчас. Потом'. Сейчас — о чем-то другом.

Хотя бы о том молодом человеке, который мелькнул внизу, на заснеженной улице.

Он так неторопливо шел, хотя в такую метель любой прохожий торопится. Нечего наслаждаться прогулкой.

А еще, если учесть, что на нем был…

Татьяна вдруг улыбнулась, хотя минуту назад не могла бы поверить, что способна улыбаться.

На нем ведь был только легкий костюм. Или ей показалось? Нет, она разглядела — ни куртки, ни пальто.

А между тем он шел спокойно, как будто прогуливался жарким летом где-нибудь на приморском курорте. Одной рукой он что-то прижимал к груди. Другая…

Другая была странно вытянута в сторону — как будто он вымочил ее в чем-то и теперь пытался обсушить на ветру. Испачкал и не желал вдыхать неприятный запах…

«А какое мне до него дело?»

Женщина присела на постель, машинально разгладила смятые простыни. Попыталась вспомнить лицо той девушки. И не смогла. Потом заставила себя переключиться на молодого человека в легком костюме. Узнала бы она его при встрече?

«Думать о чем-то постороннем. Не о Диме».

«А он? Его лицо? У меня даже нет фотографии. Я не торопилась создавать архив. Я хотела создать семью. Он ведь говорил, что с женой все кончено… Теперь я могу забыть и его лицо».

Через полчаса, умываясь перед сном, — Татьяна все-таки надеялась уснуть — она не узнала в зеркале саму себя. Слишком долго плакала.

Звонок

— Здравствуйте. Вас слушают.

— Я правильно звоню?

— Это ночной телефон доверия. Простите, как вы узнали наш номер?

— Из рекламной листовки. Их бросают в наши почтовые ящики. Я… Могу поговорить с вами?

— Для этого я здесь, — тепло произнес женский голос. — Меня зовут Галина.

Ответного представления не последовало. Галина не удивилась — многие не желают называть свое имя. Ее и саму звали вовсе не так. — то был рабочий псевдоним.

Легче принять чужую боль, а порой — агрессию, если это делает «Галина», а не ты сама.

— Мне хотелось поговорить, — голос в трубке был замороженным, вялым.

— Я вас слушаю.

— Правда?

— Конечно. — Она украдкой отхлебнула глоток горячего кофе из кружки. Рядом в комнате бесшумно работал телевизор, и женщина косилась на храброе лицо Сигурни Уивер, которая, сжав в руках громадный огнемет, отправлялась бороться с межгалактическим злом.

А может, и с добром — смотря по тому, на чьей ты стороне.

— Мне не с кем поговорить, — прошептал голос, лишенный эмоций и даже пола. — Галина так и не смогла понять, кто звонит — мужчина или женщина. — Понимаете, мне нужно было решиться.

— Вы уже сделали первый шаг, когда набрали номер, — ободрила голос женщина. Сигурни тем временем сжала зубы и сказала чудовищу: «Ни черта у тебя не выйдет!» Звука не было, но женщина знала фильм наизусть. Она его любила с тех пор, как была подростком, и слегка досадовала на звонок, который помешал просмотру. Слегка — потому что работу свою она тоже любила. Эти ночные голоса, безликие, затерянные во тьме, а сегодня еще и в метели, позволяли ей забыть о своих мелких несчастьях. Муж стал холоднее в постели — не кроется ли за этим чего-то? Дочь грубит — переходный возраст. Хотела вот исправить ситуацию, добавить в дом тепла и ласки — завела овчарку, и на тебе — та всю семью перекусала. А у мамы и вовсе беда — ее замучили ночными пьянками соседи-наркоманы, а досаду она вымещает на дочери и зяте — зачем поселили ее в этой квартире? Наверное, хотят со свету сжить! Плюс — сдохла дочкина золотая рыбка. От этого бедлама она сбегала сюда, где с ней говорили люди более несчастные, чем она сама. Наверное, потому она и предпочитала ночные дежурства. Счастливые люди по ночам спят или развлекаются.

— Не надо штампов, — прошептал бесполый голос. — Не отделывайтесь от меня.

— Я от вас не отделываюсь, — встревожилась Галина. — Я слушаю.

— У меня случилось кое-что.

Пауза. Торопить клиента не нужно. Ему требуется время, чтобы собраться. Галина только и сказала: «Я здесь!», косясь на экран. Сигурни попала в жаркую переделку.

«Черт, нельзя включить звук! Кто это вообще — он или она? Если она — личные проблемы. Он — тоже личные. Черт… „Чужие“ наступают! А может, перейти на телефон доверия для женщин? По крайней мере знаешь, с кем говоришь!»

— Вы здесь? — участливо произнесла она, не от водя взгляда от экрана. Лейтенанту Рипли, то бишь, Сигурни, приходилось совсем плохо. Погибли практически все ее соратники.

— Здесь, — заторможенно ответил голос. — Скажите, вы записываете разговоры?

— Конечно нет? — Галина оторвалась от экрана. — Говорите свободно. Вас что-то тревожит?

— Кажется, убили человека, — так же спокойно ответил безликий голос.

— Простите?

— Убили человека У вас есть определитель номера?

Определитель был. Говорить об этом не полагалось, но он был. Галина приподнялась на стуле, едва не опрокинув кружку с кофе Лейтенант Рипли, вся в крови и грязи, отстаивала земную цивилизацию, но Галине было уже не до того. Она вдруг поверила этому голосу. Иногда ведь звонят люди, у которых нет никаких проблем.

Сами придумывают себе проблемы, просто чтобы с кем-то поговорить. Или проверить «на вшивость» телефон доверия. Или просто так. Но этот голос не лгал. Она не знала, почему так решила. Она это почувствовала.

— У нас нет определителя номера.

— У вас он есть, — уверенно сказал голос. — А мне все равно. У меня — анти-определитель. Я звоню с мобильного телефона. Кстати, вы смотрите «Чужих»?

Галина в панике взглянула на экран. Горящий лифт обрушивался в ад. Разъяренная Сигурни прижимала к груди перепачканную донельзя девочку. Сквозь прутья решетки пробивались клешни и щупальца «чужих».

Когда Галина была подростком и увидела это в первый раз, то сидела перед экраном на коленях, молитвенно сложив ладони на груди. Ей так хотелось, чтобы эти двое спаслись!

— Я не смотрю телевизор" — ответила она, слегка отрегулировав голос. — Я только слушаю вас.

— А я думаю, что вы смотрите «Чужих». Знаете, почему? По остальным каналам — лажа. Платного канала у вас, конечно, нет. Смотреть в это время больше нечего. А вы говорите со мной так, будто все время на что-то отвлекаетесь.

— Я…

— Послушайте, — перебил ее голос, в котором по-прежнему не было ни пола, ни интонации. — Убили человека. Это правда.

— Кого?

— Человека. Этого мало?

— Простите. — Галина попыталась собраться. — Вы хотите сделать сообщение?

— Кажется, оно уже сделано?

— Но… Постойте! Ядам вам телефон, по которому вы получите нужную информацию. Вам помогут! Не вешайте трубку!

— Мне уже помогли, — с подчеркнутой вежливостью ответил голос, — ас милицией я общаться не желаю. Выслушали меня — и большое спасибо. А теперь спокойно смотрите «Чужих».

— Погодите!

В трубке стало тихо. Галина повесила ее, взглянула на огоньки определителя. Звонивший говорил правду.

Или звонившая? Звонок пришел откуда-то из ночной Москвы и растворился в ней, как в кислоте.

«А если розыгрыш?»

Эта мысль ее слегка успокоила. Галина даже нашла в себе силы обернуться к экрану и, отпивая из кружки остывший кофе, насладиться последними кадрами фильма. Сигурни настояла на своем и расправилась с мировым злом, но, как всем известно, лишь до поры до времени. До следующей части фильма.

«А если правда?»

Зазвонил телефон. В трубке раздался затравленный голос не вполне трезвой женщины, которая жаловалась на то, что ее избивает муж. Галина вздохнула.

«Пошло-поехало! К полуночи ничего другого не услышишь. А если все-таки правда?»

Но думать о бесполом тихом голосе времени не было.

В эту ночь телефон не остывал, и Галина выслушала еще немало историй — частью надуманных, частью реальных, так что к рассвету окончательно перестала понимать, кто лжет, чтобы вызвать к себе сочувствие, а кто говорит правду.

Глава 1

Уснуть не удалось. Татьяна металась на постели, и каждый сантиметр простыни был ей ненавистен. Она лежала на этой простыне с ним. Она была здесь счастлива… Или воображала себя счастливой?

Женщина села, вцепилась пальцами в свалявшиеся волосы. «Подумать обо всем. Не отчаиваться. В конце концов, мне всего тридцать, и Дима — это не последний шанс. Будут еще. Будут обязательно».

Она уговаривала себя, как могла. Напомнила себе о том, что на работе и в командировках, куда ей часто приходилось ездить, она всегда пользовалась вниманием у мужчин. Что старой девой — а таковой она все чаще себя называла, осталась лишь по двум причинам — излишняя разборчивость и стремление сделать карьеру.

"Я красивая, — твердила она, ероша волосы. — Я еще молода. В моем возрасте все только начинается.

У меня отличная квартира. Любимая работа. У меня есть деньги…"

Когда она подумала о деньгах, ее передернуло. Ужасно, немыслимо, однако…А если Дима, которого она случайно встретила во время деловых переговоров о закупке мебели, сошелся с нею только затем, чтобы занять денег?

"Этого не может быть! Да разве он мог вычислить, "что у меня на счету приличная сумма? Я помню, как он подошел, поздоровался. В его глазах — а глаза у него темные, непроницаемые, отразился явный интерес.

Я всегда любила брюнетов. Он принес мне со столика — был фуршет — несколько рулетиков суши и коктейль.

Я отказалась — сказала, что никогда не ем и не пью на фуршетах. Что не затем сюда прихожу, а для работы. Он засмеялся и поставил тарелку на ближайший стол. О чем мы говорили потом?"

Татьяна зажала лицо в ладонях, и тот вечер, который она одновременно хотела вспомнить и забыть, вернулся.

Темный зал ресторана — одного из тех приличных и безликих заведений, где проводят корпоративные вечеринки. В тот вечер праздновали юбилей фирмы и одновременно обсуждали очередную крупную сделку. Татьяна была в курсе предстоящих испытаний и потому не пила ничего, кроме минеральной воды. Она нарядилась — малиновые бархатные брюки, свитер из золотистой крученой шерсти, на шее — жемчужное ожерелье — настоящее, для тех, кто разбирается. На запястье — мобильный телефон на петле. Назавтра она собиралась в очередную командировку по закупкам — если, конечно, сегодня все кончится благополучно.

— Простите, — раздалось за ее спиной, — вы…

— Я? — Татьяна приветливо обернулась. Она во обще привыкла относиться ко всем приветливо — ведь никогда не знаешь, с кем говоришь. Это может быть очень влиятельный человек, а может — опасный.

— Вы из «Альянса»?

Ее улыбка стала еще пленительнее.

— Да. Могу помочь?

— Конечно, — он тоже улыбался, и сейчас она вспомнила, что в первый момент ей очень не понравились его губы. Длинные, узкие, будто прорезанные ножом на бледном продолговатом лице. А так — он был красив. Такие лица зовутся роковыми, непонятно почему — может, из-за темного пигмента волос и глаз.

— Выпейте со мной, — любезно произнес он и представился.

Татьяна слегка растерялась, но тут же поняла, к чему идет дело. Ее давно уже перестали интриговать подобные знакомства — к тридцати годам она поняла, что все случайные связи завязываются весьма однообразно.

Будь ей шестнадцать — она бы взволновалась и, возможно, влюбилась. Но ей было тридцать, она была умна, довольно состоятельна и совершенно свободна от иллюзий. Поэтому Дима особого впечатления на нее не произвел. Напротив — она чуть не обиделась на то, что он изобрел такой дешевый способ познакомиться.

«Будто принял меня за дурочку».

— Простите, нет настроения, — сказала она и, тут же поняв, что ответила слишком резко, пояснила:

— Я вообще не пью. Почти.

— И вы правы, — не обиделся тот. — На этих вечеринках всегда такая поганая выпивка — можно отравиться. Устроители платят за хорошее вино, а ресторан подсовывает сивуху.

— Верно. — Она отвернулась, но ее равнодушие было деланным. Что-то впечатлило ее в этом мужчине.

Его тон — любезный и вместе с тем независимый?

Взгляд — ласковый и непроницаемый? Стиль одежды — скорее спортивный, чем деловой. Это его молодило. А может быть, просто то, что он так ею заинтересовался? Татьяна повернулась к нему и улыбнулась — на сей раз искренне:

— Я предпочитаю угощаться за свой счет, а не за счет компании.

— Так может быть, — в его голосе была нерешительность, — мы куда-нибудь сбежим?

И снова она могла бы обидеться на такое легкомысленное предложение, с каким стоит обращаться только к пустоголовым девчонкам. И снова не обиделась. Каждый раз, когда ей нравился мужчина, она называла это:

«Крючки сцепились». Они сцепились и на сей раз.

— Честно говоря, — сказала она, обводя взглядом зал, вылавливая из полутьмы фигуру своего полупьяного начальника, сотрудников своей и чужой фирмы и убеждаясь, что до сделки сегодня никто не дотянет — перепьются, — мне тут надоело.

— Я на машине.

— Отлично, — машинально сказала Татьяна и вдруг опомнилась. Слишком быстро она согласилась. Хотя, с другой стороны, разве ее это к чему-то обязывает?

— Неподалеку, — развивал тему Дима, провожая спутницу к гардеробу, — есть отличное место. Я там уже бывал.

«С кем? — машинально подумала она и поймала себя на мысли, что ее это волнует. — Почему? Он мне совершенно безразличен!» И в этот миг солгала. «Отличное место» оказалось тихим, уютным и — что сейчас с болью отметила Татьяна — недорогим. Все, что касалось денег, стало для нее очень значимым — память оказывала ей плохую услугу, резко высвечивая суммы, счета, расценки. «А если с самого начала все было из-за денег?»

Но ведь ресторанчик в самом деле был приятным.

Неброский интерьер, хорошая кухня, приветливая прислуга. Татьяна почувствовала голод и с неприличной жадностью съела два салата, запивая их вином. Захмелев, призналась, что не имеет времени для домашней готовки и вынуждена питаться в ресторанах. Потому так и разборчива — недолго ведь нажить гастрит.

Дима ее поддержал:

— Знакомая проблема. Работаешь, мечешься, а чего ради — непонятно. Зарабатываешь деньги, а для кого? Не для себя же. Кому их оставишь? Чужим людям? Даже в отпуск съездить некогда.

— Понимаю, — она пристально глядела на этого мужчину, который, неизвестно почему, вдруг начал с ней откровенничать. — Сама забыла, что такое море.

— Море… Это уже слишком. Выспаться некогда.

«Он одинок? — пронеслось у нее в голове. — Некогда съездить в отпуск, некому оставить деньги… Не понимаю. Разведен? Или врет?»

Но Дима, когда она деликатно коснулась семейной темы, немедленно сообщил, что женат. И в этот момент, ощутив весьма острую боль, она поняла, до какой степени он ей нравится. И выругалась про себя: "Не везет!

Почему же так не везет! Женат, хочет развлечься! Надо заплатить по счету пополам и разбежаться. Если и встретимся, то на какой-нибудь корпоративной собирушке, вроде нынешней. Ничего больше не надо!" Но что-то внутри кричало, что надо, очень надо, что…

— Женат, — сквозь зубы проговорил Дима, играя вилкой. Он так и не прикоснулся к жаркому на своей тарелке. — Одно название.

Татьяна предпочла не развивать темы. Она созерцала узоры на плафоне, освещавшем стол, и заставляла себя сохранять непроницаемый вид.

— Мы давно стали чужими.

— А? — вяло откликнулась она. — Простите?

— Мы же перешли на ты!

— Разве? — нахмурилась женщина. — Ну прости.

Я прослушала.

— Я хотел сказать, что практически — я не женат. — И его длинные тонкие губы расползлись в улыбке, которая ей с первого взгляда не понравилась. Однако теперь, даже после того что Татьяна услышала, улыбка ее уже не раздражала. Она отметила это про себя и снова выругалась: «Какая я дура! Неужели влюбляюсь?»

— Такое бывает, — доверительно говорил Дима, продолжая играть вилкой. — Женятся по любви… Живут вместе пару лет… И все проходит.

— Все? — иронически переспросила она.

— Все вообще. — Он поднял глаза, и женщина снова поразилась тому, насколько они непроницаемы. Они были темны, холодны и серьезны — как запечатанный сейф. — А расстаться невозможно.

— Почему же?

— Зачем? — Дима вдруг заметил вилку в своей руке и аккуратно положил ее поперек нетронутого блюда. — Бросить женщину и причинить ей боль? Такое делают, но… Должна быть причина. Должен быть человек, к которому ты уходишь.

«А он слабый, — вдруг поняла Татьяна. — Сильный не стал бы рассуждать».

— Наверное, я просто боюсь одиночества, — будто услышав ее мысли, продолжал мужчина. — Я привык, понимаешь? Приходишь домой. Тебе задают вопрос: «Как дела?» Ты отвечаешь: «Хорошо». Ужин готов. Правда, — он усмехнулся, — она плохо готовит.

Ложишься в постель. Гасишь свет. И…

— И?.. — Татьяна иронично приподняла бровь.

— И больше ничего, — отчеканил он.

— И вы решили мне пожаловаться?

Татьяна не любила себя за язвительность. Она сама понимала, что именно эта черта и не дала ей выйти замуж, а ведь возможностей было много. Однако «язык мой — враг мой». И она не утерпела.

— А я не жалуюсь, — спокойно, доверительно сказал он. — Я хотел поговорить с хорошим человеком.

И тут ей стало не по себе. Так бывает неловко тому, кто привык обороняться и вдруг понял, что на него вовсе и не нападают. Татьяна несмело подняла глаза.

— Вы меня извините, — сказала она. — Устаешь, забываешь, как общаться…

— Мы на ты.

— Тем более, извини, — и улыбка у нее получилась теплой, дружелюбной. — Тогда можно спросить — почему ты выбрал меня?

— Из-за твоих глаз, — немедленно ответил Дима.

— А что в них такого?

— Свет.

Ответ ее убил. Глаза у нее, в самом деле, были красивые — темно-зеленые, глубокие, опушенные густыми ресницами, которые у нее никогда не было необходимости красить. Ей делали комплименты, но слова «свет» не произносили. Она привыкла ко всему — к пошлым любезностям, к наивно-грубым домогательствам, к обыкновенной похоти. Ей приходилось общаться со многими людьми, большинство из них были мужчинами, прочно, женатыми, хорошо обеспеченными, загруженными работой. На ухаживания у них не было времени, на комплименты не хватало фантазии. Дима был иным.

— А дети? — невпопад спросила она.

— У нас нет детей. А ты… Замужем?

— Нет, — она свободно улыбнулась. На этот вопрос ей приходилось отвечать очень часто.

— Может быть, это к лучшему, — философски заметил он. — Когда отношения становятся официально зарегистрированными, что-то в них умирает.

Эта фраза ей не понравилась. К замужеству, оформленному в ЗАГСе, признанному соседями и родней, Татьяна относилась иронически. Если бы это имело какой-то смысл, не было бы разводов. И что может быть глупее, чем пьяная свадьба, белая фата на голове невесты, зачастую беременной, поздравления, которые часто идут не от души? Этого она не хотела ни в коем случае. И все-таки… Как любой женщине, начинающей подсчитывать свои годы, ей хотелось стабильности. А тут ей с места в карьер заявляли, что ничего подобного не будет.

— Я сама всегда так думала, — тем не менее сказала Татьяна, сохраняя независимый деловой тон. — К чему формальности?

— Иногда они все-таки нужны. Особенно, если думаешь, что на всю жизнь связываешь себя с любимым человеком… Только потом оказывается, что этот человек…

— Так вы мне все-таки жалуетесь, — желчно сказала она, отодвигая пустую тарелку.

— Вовсе нет. Кстати… — Он открыл барсетку и достал оттуда визитную карточку. — Вот. На тот случай, если я тебя не очень раздражаю. Опять напоминаю — мы на ты.

Визитку она взяла, но ничего не обещала. Своего телефона не дала. В сущности, после того как они вышли из ресторанчика (расплатившись пополам) и разъехались — он на своей машине, она в такси, все было кончено. Она и не собиралась ему звонить.

Сделка была успешно проведена, Татьяна получила причитающийся ей процент. О вечеринке давно забыли — сейчас она не смогла бы назвать и адреса ресторана. Визитка обитала в самом дальнем, непосещаемом ею отсеке бумажника. А вот Диму она не забыла.

Звонок она сделала спьяну — снова отмечалось какое-то событие на работе, которое было ей безразлично. Придя домой, женщина с отвращением осмотрела заброшенную квартиру, дорогую, но слишком чистую аппаратуру на кухне — плиту, микроволновку, комбайн…

Конечно, чистую — для кого же готовить? И позвонила.

Они встретились назавтра. Снова спокойный, дружеский разговор. Еще через день — более эмоциональное свидание. Дима исповедовался во всех грехах, но их оказалось немного. Смысл исповеди был таков — он несчастен. И главное — очень одинок.

Любовниками они стали через два дня. Для Татьяны это был рекорд — обычно она тянула неделю-другую. А затем она побила другой рекорд — уже через месяц поняв, что видит в этом человеке своего будущего мужа.

«А что? Должна быть семья. Не только работа, не все для карьеры. И может быть, дети?»

Мысль о детях начинала ее ранить. У сослуживиц они были. Почти у всех. Особенно активно рожали молодые, которые, казалось бы, не имели на это права, не завоевав положения в обществе. Татьяна ловила себя на мысли, что осуждает их. К чему торопиться, можно подождать. Она ведь ждала! Она работала, делала свое будущее, не оглядываясь на чувства и желания, отдала все ради того, чтобы купить хорошую квартиру в центре Москвы, завести счет в банке, приобрести уважение сослуживцев. Когда она начинала, ей было трудно. Девочка из провинции. За спиной — никого. Все мысли о работе. И еще — нежелание продаваться. И теперь безмятежность юных девиц с работы, которые больше думают о личной жизни, чем о карьере, раздражала ее.

Почему одним все, другим — ничего?

«Были связи, было все. Кроме счастья. И я решила, что Дима мне его даст. Я достигла такого общественного положения, что могу смело смотреть в глаза любому жениху. Пора. А он…».

* * *

Женщина вскочила с постели и пошла на кухню — в горле пересохло, хотелось выпить воды. Проходя мимом стола, она уловила приторный аромат отмерших роз, которые принес на свидание Дима.

«Почему я выбросила перчатки той девчонки, а не его цветы? Чем девчонка-то виновата? Ее обманули, как и меня. Или даже хуже, чем меня, ведь она ничего не знала о его жене. Зачем? Почему так жестоко?»

В этот момент она почти сочувствовала той девушке, которая с оцепенелым видом смотрела на постельную сцену. Будь она на ее месте, Татьяна бы расплакалась. А девушка взяла себя в руки.

Перейдя просторный коридор, она зажгла свет в кухне, открыла холодильник, достала бутылку минеральной воды.

«Сегодня я не усну».

Спать не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Даже плакать она не могла. Женщина залпом опустошила стакан, откашлялась, вытерла набежавшие на глаза слезы.

«Ну и пусть. Пусть все кончено. Он отдаст долг и все!»

При мысли о деньгах ее передернуло. Дима занял крупную сумму полгода назад. О возврате пока речи не было. Да и быть не могло — как скажешь любимому человеку: «Верни мои деньги!» Ему было нужно поддержать бизнес, Дима мечтая об отдельной фирме. Все его мечты и проекты связывались с их будущим. Прямо об этом не говорилось, но Татьяна думала, что это прямо касается их обоих. — Поэтому слова «долг» она не произносила даже про себя. Сегодня вечером он больше всего уязвил ее, обещав вернуть деньги. Это означало, что все кончено.

Она резко поставила стакан на стол.

«Ну и ладно. Еще одна ошибка. Нечего расстраиваться. Все впереди».

Татьяна обернулась, потянула руку к выключателю, думая, что теперь-то наверняка заставит себя уснуть…

И замерла.

На полу, у окна, лежал человек. Спиной к ней, скрюченный, худощавый. Возле его безвольно откинутой головы на линолеум натекла лужица крови, уже почти застывшая.

«Стоп-стоп, — сказала себе женщина, тяжело опираясь на стол. Она задела стакан, тот звякнул о чайник. — Не может быть».

Она всегда ценила себя за способность анализировать обстановку и быстро ориентироваться. Но тут — в собственный кухне — ничего не получалось. Был факт — но объяснений не находилось.

Татьяна отцепилась от стола и осторожно подошла к телу, почти приникшему к батарее. На нее пахнуло теплом и кисло-сладким запахом крови. Женщина выпрямилась.

«Дверь!»

Подобная быстрота реакции часто ее выручала. Все было ясно — этого типа, жив он или мертв, тут быть не могло. Он тут не жил, а стало быть, и умирать не имел права. Однако он тут был. Значит, вошел через дверь — черт знает, почему и зачем. И так же непонятно почему — бес его возьми — умудрился умереть! А дверь должна быть — открыта?! Она ее не заперла?

— Зараза! — громко произнесла Татьяна, тут же прикусив острыми зубами кончики пальцев, словно боялась разбудить мертвеца. И добавила шепотом:

— Однажды это должно было так кончиться!

И как всегда в пиковых ситуациях, ей вспомнилось самое дурацкое и бесполезное. Когда она обсуждала в риелторской конторе будущую покупку — эту самую квартиру в центре Москвы, то, конечно, пыталась узнать все, что могла. Огромные деньги — ну для нее, провинциалки, которая кровью и потом сделала карьеру и небольшое состояние. Островок, к которому умудрилась доплыть через бурное море. Словом, вся жизнь. Мечта, которая осуществилась. Безопасность и возможность посмотреть кому угодно в глаза и сказать, в каком районе живет. И в ответном взгляде увидеть зависть.

— Очень спокойный дом, — вещал риелтор, с уважением глядя на состоятельную клиентку. — За это я ручаюсь — уже продавал там квартиру. Подъезд чистый, цветы, картины на стенах…

— Видела, — спокойно сказала она, не проявляя восторга. В самом деле, осматривая квартиру, она впечатлилась видом подъезда — ровные, чистые стены, вылизанные полы, на окнах — горшки с цветами и — картины! Весьма посредственные, вроде тех, что продаются на Арбате. Большим знатоком искусства она себя не считала, но все-таки улыбнулась. Трогательно и наивно.

Розовые закаты, голубые зимние пейзажи, восковые несъедобные натюрморты… Так бездарно, что почти хорошо. Есть степень бездарности, за которой начинается стиль.

— Это жильцы повесили, — сообщил продавец.

— Легко догадаться, что не Третьяков.

— Простите?

Татьяна снисходительно улыбнулась:

— Чистый подъезд. Я это имела в виду.

— Да. Но в вашем тамбуре… Конечно, на сделку это влияния не имеет, а все-таки хочу предупредить…

Женщина насторожилась:

— Что в тамбуре? Соседи-алкоголики?

— Что вы! — Он агрессивно замахал руками:

— Все приличные люди. Четыре квартиры. Мы все выясняем, надо же знать, что продаешь. В одной — мать и дочь. В другой… Ну, та недавно досталась по наследству.

Тоже очень приличный жилец. Молодой, тихий. В третьей — одинокий пожилой мужчина. Эта квартира — смежная с вашей.

Он интимно улыбнулся, будто дело о покупке квартиры носило для него сексуальный характер.

— Четвертая — свободна. Физически и юридически. И я могу вас поздравить — такие чистые варианты встречаются редко. Я был бы счастлив всегда так продавать.

— Ну и спасибо, — уже Довольно холодно сказала женщина. Она никак не могла взять в толк, к чему такие прелюдии.

— Да, но… — продолжал улыбаться, — там есть своя фишка.

— Что, простите?

— То есть особенность, — быстро поправился тот. — Там дверей не запирают.

Татьяна нахмурилась. Это была ее первая реакция на все, чего она сразу не понимала. Потом слегка оттаяла:

— Понятно. Внизу — консьержка.

— Не потому, — заторопился тот. — Совсем не потому. Другие запирают. У нас старое, авторитетное агентство. Когда мы продаем квартиру, то «пробиваем» весь подъезд. Сами понимаете, мало радости, если наверху — наркоманский притон, а внизу — собачий питомник.

Сверху вас будут постоянно заливать, пьянки-гулянки…

А снизу через вентиляцию — вонища, и еще — лай.

— Очень мило с вашей стороны, — все больше удивлялась Татьяна, сжимая в руках сумку, где покоился залог за квартиру. — Так почему не запирают дверей?

Не понимаю.

— Они запирают. Дверь в тамбур. А вот двери квартир — никогда.

Татьяна еще крепче сжала сумку — чисто инстинктивно, будто пытаясь уберечь свою собственность:

— Почему это?

— Они доверяют друг другу.

— С ума сойти…

Риелтор склонил голову:

— Я сам удивился. Сперва, когда осматривал квартиру, не понял, кто в ней живет. Вбежала какая-то девочка с котом. Потом еще заглянул пожилой мужчина — что называется, за солью. Я не вытерпел, спросил: «А кто тут прописан?» Хотя, как вы понимаете, мы и так это выясняем…

— Понимаю.

— Ну и вот, — он прикусил кончик ручки, которую вертел в пальцах и внимательно взглянул на клиентку. — Это были соседи. Они все доверяют друг другу, так что и вы можете быть спокойны.

— То есть дверь запирать нельзя? — иронически произнесла та. — Соседи обидятся, решат, что я их принимаю за жуликов?

— Вовсе нет. Просто я рекламирую вариант. Такое нечасто встретишь.

— И не говорите!

— Так.., вы внесете залог?

Когда заговаривали о деньгах, Татьяна сразу обретала почву под ногами. Деньги — это реальность. Это все.

И это намного надежнее незапертой двери.

Она уплатила. Сделка была совершена через две недели, после оформления всех необходимых документов.

После переезда ей было очень не по себе, как всегда в новой квартире. Другие запахи, другие звуки за стеной. Новый вид из окна, С нею постоянно здоровались в тамбуре, и постепенно она стала узнавать соседей. Мать и дочь — обе хорошо одетые, миловидные. «Где папаша?» — спросила она себя и не смогла ответить на этот вопрос. У них был кот — Татьяна определила его как сиамского (разницы между тайской и сиамской породой она, как многие, не понимала и потому ошиблась). Кот иногда истошно орал по ночам. Она это слышала даже через толстые стены — риелтор не обманул, дом был выстроен на совесть, но и это не спасало. Был еще сосед — тихий пожилой мужчина, щуплый на вид. Она ничего о нем не знала, впрочем, как и о матери с дочкой. И в третьей квартире обитал парень — она его видела только со спины. На удивление тихий, и все бы хорошо… Но Татьяне всегда казалось, что он старается побыстрее скрыться с глаз. Ни его лица, ни его голоса она не знала. Это была тень, которая мгновенно появлялась и тут же исчезала из тамбура.

Дверей никто не запирал — это была правда. Сперва она полагала, что из-за этого к ней станут ломиться непрошенные гости, и очень этого опасалась. Но вскоре убедилась, что кнопка ее дверного звонка вполне может зарасти плесенью. Ее не игнорировали, но к ней и не лезли. И тогда она сама перестала запирать дверь.

Ничего не изменилось. К ней не заходили. Ни за солью, ни поговорить, (чего можно было ждать от одинокой женщины, явно разведенной, оставшейся с ребенком). Ее вообще не замечали. Настал день, когда она, вернувшись с работы, думая о том, что одиночество становится все более ощутимым, а перспективы для брака — расплывчатыми, захотела, чтобы кто-то к ней заглянул.

Где-то в тамбуре хлопнула дверь. Но шли не к ней.

Она не запирала дверей уже и ночью. Ее не беспокоили. Спала Татьяна спокойно. Тем более спокойно, что появился Дима. Она дала ему ключи от квартиры. Ей уже не было одиноко. О соседях, живущих странной, такой доверчивой жизнью, женщина уже не думала… Дверь она запирала только в тех случаях, если уезжала в командировки. Она вошла в жизнь тамбура, ничего не зная о ней.

Заперла ли она дверь сегодня, когда он пришел?

Татьяна не могла вспомнить. Возможно, да. А может быть, и нет. Да, это было свидание. Дверь полагалось запереть. А с другой стороны — это был тамбур, где все друг другу верили. И ведь никто никогда к ней не врывался!

А почему она не слышала звона ключей в замке, перед тем как появилась эта девушка на пороге комнаты?

Дверь все-таки была не заперта? Ключи были у девушки в руке, но отпирала ли она ими замки?

Татьяна не могла ответить.

Ключи давно уже стали для нее такой ненужной условностью, что женщина перестала о них думать.

И вот чем все это кончилось. У нее на кухне — труп.

* * *

— Это мой сосед, — истерически повторяла она, стоя на кухне. Трупа уже не было, а место, где он лежал, тщательно обвели мелом. В черное окно билась ополоумевшая метель. Женщина взглянула на часы. Половина третьего.

— Вы его опознали?

— Ну конечно! — Она сжала ладонями виски, стараясь прийти в себя. — Видела много раз.

Милиция приехала почти мгновенно — отделение, куда она позвонила, было сразу за углом. Четверо — один все снимал на видеокамеру, другой шастал по квартире, третий просто стоял и смотрел на пятно запекшейся крови. Четвертый — он показался ей главным — говорил с нею.

— Мы не общались, — нервно продолжала женщина, запахиваясь в махровый халат, который так и норовил разойтись в самых важных местах. — Но здоровались.

— " Как он тут оказался?

Женщина с яростью подняла взгляд:

— Сама хотела бы знать! Он никогда тут не бывал, я даже имени его не знала!

— Так получается — вы вообще не в курсе дела?

Она уловила что-то очень неприятное в тоне вопроса и сразу насторожилась. Это ей помогло. Впервые за весь вечер — надо сказать, идиотский вечер — в голове у нее прояснилось. И сперва она подумала о Диме.

Затем — о Маше. И потом — о ключах.

— Не в курсе, — твердо ответила Татьяна. — А вы тоже кое-чего не понимаете.

— То есть?

Следователь — а она полагала, что с ним и говорит — произнес это весьма агрессивно. Однако Татьяну это лишь ободрило. Бороться с трудностями она привыкла с детства. С тех пор как отец-алкоголик просто ради развлечения ударил ее головой о плиту в бараке, в том поселке, где они все — Таня, двое братьев, тоже спившаяся мать и, конечно же, папаша — прозябали много лет. Причем прозябали в буквальном смысле слова, поскольку дело было в Сибири. Тогда она поклялась себе в том, что достигнет успеха, и никогда в ее жизни не будет вони, нищеты, побоев.

Она вздернула подбородок:

— Что есть, то есть. Этот тамбур — особенный. Вы прошлись бы по другим квартирам.

— В чем дело?

— А в том, что я тут ни при чем. Этот человек никакого отношения ко мне не имеет.

— А как же он сюда попал?

— Это могло случиться как угодно, — Татьяна, наконец, справилась с завязками халата и больше не смотрела на меловой контур у окна. Она снова стала сильной, обеспеченной, волевой женщиной, не последним человеком в «не последней» фирме. На работе с нею считались, так почему теперь должно было быть иначе?

— Этот тамбур полон сюрпризов, — теперь уже она иронизировала, а следователь покорно слушал. — Двери не запираются. Только внешняя. Его могли убить в собственной квартире и перетащить ко мне, чтобы сделать подлость… Но в это я не верю, потому что ни с кем тесно не общалась. За что им меня ненавидеть? И все же, это первый вариант.

Теперь ее слушали все, и женщина с удовлетворением это отметила.

— Второй, — Татьяна с отвращением вспомнила о розах, которые так и лежали в комнате, на столе рядом с ее рабочим компьютером. Эти уже никому не нужные цветы ассоциировались для нее с Димой. И еще кое с кем. — Второй вариант — это мой любовник и его любовница.

Наконец-то она выговорила эти слова, которые с таким трудом сошли с губ! Следователь подался вперед, как обученная «на захват» овчарка.

— Я уже сказала, что здесь принято не запирать дверей в тамбуре, — очень спокойно, холодно продолжила Татьяна, — и я этого не делала. Разве, когда была в командировках — по работе часто нужно. Сами понимаете — нелепо оставлять квартиру нараспашку, если исчезаешь на неделю.

— Понимаю, — машинально ответил следователь.

Он все больше утрачивал свой апломб и все внимательней слушал Татьяну.

— Отлично, — уже совсем уверенно произнесла она. — А теперь пара фактов. Мой любовник имел ключи от моей квартиры.

Она чеканила слово «мой».

— Я дала ему ключи, поскольку иногда он мог явиться сюда, на свидание, чуть раньше, чем я вырвусь с работы.

«И потому, что верила ему, хотела создать семью. Он сказал, что с женой все кончено!»

— Сами понимаете, я не хотела, чтобы он торчал под окнами в машине.

— Так у него…

— У моего любовника? — Резко обернулась женщина. — Давайте уж не будем церемониться. В моей квартире труп, и я хочу, чтобы все было предельно ясно.

У него были ключи. Вот его визитка.

Визитку — ту самую, которую он преподнес ей в первый день знакомства, женщина отдала без малейших колебаний.

— Тут его полное имя, телефон, должность, адрес фирмы.

«Вот тебе! Получай!»

— Еще один факт, — она с трудом перевела дыхание. — У него была любовница. Еще одна, кроме меня.

«И ты получишь по заслугам, соплячка!»

— И он сделал дубликаты ключей для нее. Когда я была в командировках, Дима с ней встречался тут. Кое-что проясняется?!

«Сволочи. Ненавижу вас!»

— То что дубликаты были, я поняла сегодня вечером. Дело в том… — Ее глаза горели яростным, лихорадочным огнем. — Что эта девица…

«Надо было выразиться вежливее, а то они подумают, я что-то против нее имею!»

— Она ворвалась в мою квартиру с ключами в руках. Они а комнате. Я вам отдам.

Мужчины молчали. Было видно, что их ошеломило данное расположение сил, как даже самого опытного шахматиста может сбить с толку поведение соперника.

Татьяна сдавала им всю свою личную жизнь, не моргнув глазом. Она была вне себя.

— Другие ключи остались у него, — продолжала она. — Собственно, плевать. Я все равно поменяю замки, после того как мне подкинули труп. А то завтра будет еще два!

«Возьми себя в руки!»

— Так вот, — уже спокойнее продолжала она, — убить моего соседа мог кто-то из них. И перенести труп ко мне — тоже. Я не помню — понимаете — не помню, открыла ли я ему дверь, когда он явился на свидание!

Или не запирала по привычке? Или заперла, а он сам открыл? Уже после того, как по каким-то своим личным причинам убил моего соседа и притащил его ко мне? Я ведь после работы… Он мог тут побывать, а потом изобразить, будто пришел впервые за вечер. Я ведь в кухню не входила! Ничего не помню, а вот что в кухню не входила… За это ручаюсь. А может, та девица, пока мы с ним были в постели, все и провернула? Я бы и не услышала! Разве я знаю?!

— Ну, вы уж… — начал было следователь, но женщина его оборвала. Ей уже было море по колено.

— Кто тут расследует — вы или я?! Они могли это сделать! У обоих были ключи от тамбура, от моей квартиры, оба меня ненавидели! Он — потому, что у него, кроме меня, была она! И еще — он был мне должен крупную сумму! Почему бы не подставить кредитора?! — Татьяна яростно обвела взглядом слушателей. Те онемели. — А она — она могла знать, что он ее обманывает! Может, они разыграли комедию? Да в конце концов, комедия и есть!

И тут она не совладала с собой и разрыдалась, уронив руки на стол и спрятав в ладонях лицо.

Эта ночь была длинной. Длиннее всех ночей в ее жизни. И когда уже перед рассветом Татьяна поднялась со стула, когда из ее квартиры исчезли посторонние, она ошеломленно осмотрелась по сторонам… И впервые задала себе вопрос. «А может, лучше бы папаша прикончил меня в тот раз, приложив головой о чугунную плиту, которую мы топили ворованными с лесоповала дровами? Кругом-то жили одни зеки. Стесняться перед ними не приходилось».

Звонок

— О, Боже мой, — женщина, называющая себя по телефону «Галиной», энергично растерла виски. — Как болит голова! Ну, в бой!

И сняла трубку.

— Мне не с кем поговорить.

Этот безликий, бесполый голос был ей уже знаком.

Этот человек звонил около полуночи. До или после? Она не помнила. Но голос звучал точно так же — будто его обладатель сознательно стер из него все приметы. Галина бесшумно вздохнула: «Еще один постоянный клиент навязался». Таких было немало — алкоголики, психически неуравновешенные люди, одинокие женщины и мужчины… И еще вот этот. Или эта? Хуже не бывает — такие стараются стать членом твоей семьи. А вот этого и не хотелось бы. По работе полагается быть с ними милыми, вежливыми, кроткими. Помочь. А они садятся тебе на шею.

«Мне и днем, когда отсыпаюсь, снятся звонки. И я во сне говорю с клиентами. А этот голос точно приснится. Не нравится он мне».

— Я слушаю, — ласково сказала Галина. — Вы уже не одиноки. Я здесь, с вами.

— Скажите, — еле слышно произнес голос, — вы действительно меня слушаете?

— Да, — ответила Галина. — Разумеется, слушаю, и очень внимательно.

— А я вас — нет, — с внезапной жесткостью ответили ей, и психологу на телефоне доверия, человеку битому-колоченному всеми проблемами ночной Москвы, вдруг стало по-настоящему страшно. — Нечего тут слушать. Некого. Все — ложь. Вы сами-то, когда сидите там, в теплой комнатке, перед телевизором с отключенным звуком, и изображаете перед нами Божью Матерь, понимаете, что совершаете преступление?! Не это нужно. Нужен человек. А человека там нет. Нигде его нет.

— Постойте, — заволновалась Галина, — давайте поговорим!

— С кем?! — презрительно ответили ей. И после паузы добавили:

— В самом деле, что я вас мучаю?

Смотрите телевизор. Живите, как знаете. Я сейчас покончу с собой.

— Постойте! — крикнула женщина, но трубку уже повесили. В этот миг она ненавидела свою работу.

Глава 2

— В самом деле, не заперто! — пробормотал помощник следователя, нажав дверную ручку. — Так мы входим?

— Идем.

В темном коридоре их встретил истошный вой.

Группа отшатнулась, но тут же поняла, в чем таится опасность. Навстречу незваным гостям вышла тайская кошка. Или кот — пола никто определить не успел.

Вой становился все агрессивнее. Видимо, он и разбудил обитателей квартиры, так как в коридор вслед за кошкой выскочила девочка лет двенадцати, в яркой пижаме, и потрясенно замерла, глядя на четырех мужчин, вломившихся в ее маленький мир.

— Мама! — закричала она.

Кошка тоже подала голос. И на зов из спальни выбежала женщина в длинной ночной рубашке, отороченной кружевами. Спросонья запахивая грудь, она уставилась на ночных посетителей.

— Простите. — сказал следователь. Ему было крайне неловко перед этой маленькой семьей. — Тут чрезвычайные обстоятельства…

— Что?!

Мать прижала к груди девочку. Та спрятала лицо у нее на плече, будто считала, что это самая надежная защита от ночного взлома. Женщина жестко смотрела на следователя, и в ее взгляде, уже далеко не сонном, не было и тени страха. Она решила обороняться. А кошка (или кот) встала в боевую позицию. Ее спина выгнулась горбом, лапы скрючились и напряглись, а вой перешел в жуткий, низкий стон. Мужчины поежились. Многие припомнили страшные истории о необузданном нраве кошек этой породы.

— Вы кто такие? — резко спросила женщина.

— Это милиция. У вас в соседней квартире убили человека.

— Что?!

— Это милиция, — повторил следователь, опасливо глядя на кошку, которая подкрадывалась к нему на полусогнутых лапах. И явно — с недобрыми намерениями.

— Милиция? А документы есть?

После того как ей предъявили удостоверения, хозяйка квартиры стала чуть мягче. Она слегка улыбнулась, отстранила дочку и, будто впервые обнаружив, что из одежды на ней только ночная рубашка, смутилась.

— Я накину халат.

— Ну конечно, — следователь все косился на кошку, которая обнюхивала его брюки. — Она не…

— Это он, — подала голос девочка. — Наш Пусик.

Он добрый!

— Сразу видно. — Следователь убрал ногу от мокрого черного носа. — С таким и квартиру запирать не нужно.

— А мы никогда не запираем! — сообщила девочка, вконец освоившись. — Тут никто не запирает.

— В самом деле, — это вернулась мать, завязывая пояс малинового бархатного халата. — Тут никто не запирает дверей. Все друг другу доверяют. Так о чем вы? Я спросонья не поняла.

— Мы ездили за город, — вмешалась дочь. — Так устали! Рано легли…

— Света, — одернула ее родительница, — когда взрослые говорят, дети молчат.

— Извините… — Девочка наклонилась и подхватила с пола кота, который всерьез нацелился пометить брюки следователя.

— И вообще; иди к себе, — вдруг заледеневшим тоном произнесла мать. — Завтра в школу.

— Да, мама. Но…

— Никаких «но»!

— Да, мама!

И девочка мгновенно исчезла. Женщина растерла ладонями лицо, щедро смазанное жирным ночным кремом, и внимательней взглянула на визитеров:

— Теперь я пришла в себя. Вы сказали — кого-то убили в тамбуре?

— Вашего соседа.

— Кого?! — Ошеломленно взглянула на них женщина. — Молодого или…

— Нет, он в возрасте.

— Алексея Михайловича?! — с той же недоуменной интонацией произнесла она. — За что?!

— Ну, это будем выяснять.

— Не могу поверить… — Она расширила светло-серые глаза. Следователь машинально отметил, что женщина красива. Даже учитывая, что ее подняли с постели среди ночи без макияжа и с растрепанными волосами. — Его ограбили?

— Пока неизвестно.

— Но как… Как он умер? — Она тревожно подалась вперед. — Убили? А мы спали и ничего не слышали! И дверей тут не запирают! Ведь могли бы и нас со Светкой…

— Удар в голову, — кратко ответил следователь, а женщина заметно содрогнулась. — Пробили висок.

— Это ужасно, — после короткой паузы сказала она. — За что? Не могу понять. Такой милый человек…

Был.

— Вы ничего не слышали?

— Вообще ничего. Мы с дочкой ездили за город, к знакомым, — она зябко куталась в халат, взгляд возбужденно метался. — Нелепая поездка. Приехали — а их дома нет. Постояли у ворот, потом обратно, опять на электричке. Спасибо, кот спокойный. Мы его брали с собой. Боже мой! За что его?!

— Когда вы вернулись?

— Не могу припомнить. Около полуночи. — Женщина метнула взгляд на часы, висевшие на стене. — Даже, скорее, позже.

— Но ваша дочка сказала, что вы рано легли спать!

Женщина скривила губы:

— Вы знаете, что такое «рано» для подростка? Она ложится в два-три ночи, а потом в школу не поднимешь.

— И вы ничего не слышали?

— Я уже сообщила сто раз, что ничего. — Хозяйка квартиры начинала раздражаться. — Вы сказали, что его убили ударом в висок. Это был выстрел?

— Нет.

— Так что мы могли слышать?

— Вы знакомы с женщиной, которая живет в вашем тамбуре? С Татьяной?

— Простите? — Та прикусила губу. — Еще кто-то погиб?

— Ее зовут Татьяна, — настойчиво повторял следователь. — Шатенка, темно-зеленые глаза, лет тридцати…

— А! — Она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Это которая недавно переехала!

— Она говорит, что год назад.

— Ну, для тех, кто тут живет с детства, это недавно.

Мы не знакомы, — женщина приняла независимый, суровый вид. — Здоровались, правда, но не общались.

— Что вы можете о ней сказать?

— Да ничего. Тихая. Никаких неприятностей.

— И это все? А кто к ней ходил? Она общалась с Алексеем Михайловичем?

— Не могу сказать. Прежде, когда тут жили свои, — женщина с грустью произнесла последнее слово, — мы все друг о друге знали. А теперь… Она… Выговорите — Татьяна? Ни с кем не общается. Купила квартиру после смерти Нины Павловны. Это была очень милая женщина. И еще недавно умер сосед, все досталось племяннику. Он тут живет, а я даже не знаю его имени.

— Это следующая квартира?

— Да, за стеной. А что? — Женщина подняла руку к усталым, покрасневшим глазам и безнадежно произнесла:

— А мне с утра на работу…

— Простите.

— Ну что уж… Раз такое дело… И за что? Почему?

Замечательный был человек!

В запертой комнате послышалось шевеление. Оттуда выглянула девочка, прижимавшая к груди кота:

— Мама!

— Спи!

— Скажи им, что мы слышали…

— Спи, тебе говорят! — с внезапной яростью обернулась к ней мать. Следователь насторожился. — Ничего ты не слышала!

— Это о чем ты, деточка? — ласково спросил следователь. — Что вы слышали?

Женщина с искаженным лицом обернулась к дочери:

— т Ты ляжешь, или мне тебе помочь? Когда взрослые говорят…

— Мама! За стеной был какой-то шум, мы же слышали! Вечером, еще до того, как мы…

— Молчать! — Этот крик резко отразился от стен прихожей, и девочка разом подалась назад. Кот вцепился когтями ей в грудь, и Светлана вскрикнула.

— Иди спать!

… — Постойте… — попробовал возразить следователь, но женщина и его оборвала:

— С меня хватит того, что убили Алексея Михайловича. Вы в курсе, кто такой был Боровин? Иди спать! — ее крик прозвучал еще более истерично. Девочка мгновенно исчезла в комнате и захлопнула за собою дверь.

— Боровин — один из самых лучших в Москве преподавателей итальянского языка, — женщина раздувала тонкие, четко вырезанные ноздри, отчего становилась похожей на дикое животное кошачьей породы. На рысь или пантеру. — Его ученики платили немалые деньги. У него были связи по всему миру!

— Так что вы слышали вечером? — Следователь упорно стоял на своем, хотя и принял к сведению эти показания. — Ваша дочь…

— Она — ребенок! — рявкнула женщина. — Оставьте ее в покое! Я, во всяком случае, ничего не слышала! Мы были за городом, потом вернулись и легли спать. Боровин… Немыслимо! Именно он когда-то, принимая учеников, ввел этот обычай — не запирать дверь.

У него побаливали ноги, и каждый раз ходить, отпирать, для него было трудно За ним и все другие это переняли.

Первой — Нина Павловна. Она работала на него, печатала научные работы и переводы. Женщина старого закала… Машинистка — от Бога. Выдавала громадные объемы за пару часов. Работала день и ночь — только позови. Умерла от рака. Сигареты изо рта не вынимала.

И конечно, когда Боровин перестал запирать дверь, она тоже стала так поступать. Он ведь постоянно нуждался в ее услугах. Она ушла недавно… — Женщина употребила это деликатное выражение, будто отдавая последний долг усопшей.

— Третья квартира — ваша?

— Ну, разумеется, — та вскинула голову. — Я тут родилась, надеюсь, что и умру здесь. А четвертая… Ну, там сейчас живет молодой человек. Без определенных занятий. Мне до него дела нет.

Она внезапно сжала ладонями виски:

— Господи! Получается, что из прежних жильцов осталась я одна! Сперва умерла Нина Павловна. В квартире поселилась… Татьяна, вы сказали? Потом умер этот пожилой инженер… Имени не припомню, мало общались. Отчего умер? Тоже не помню… Не помню! — Ее голос начинал срываться. — Снова вместо него новый жилец — племянник. И вот вам — Боровин! Да как нехорошо умер! И вот мы со Светкой остались одни…

И произошло то, о чем никто и помыслить не мог — с этой сухой, сдержанной женщиной случился нервный припадок. Она рухнула на пол и, впиваясь ногтями в паркет, завыла:

— Не могу больше!

Следователь покинул квартиру, легким движением головы дав знак своим подчиненным идти за ним. Если с женщиной истерика — ей лучше не мешать. Они постучались в следующую дверь. Ту самую, где жил молодой парень, который, возможно, тоже мог что-то видеть и слышать.

Дверь была приоткрыта.

Звонок

— Ну кто еще там,? — пробормотала Галина, натягивая пальто. Она хотела сбегать в ночной киоск за сигаретами. Это и заняло бы всего минут десять… Однако не снять трубку — значило лишиться работы. Иногда звонило начальство — для проверки. Вслепую застегиваясь (многие пуговицы болтались на ниточках, а времени пришить их не было), она обреченно ответила:

— Да?

— Любовь, любить велящая любимым,

Меня к нему так властно привлекла,

Что этот плен ты видишь нерушимым…

Любовь вдвоем на гибель нас вела…

Голос звучал, будто из могилы, и Галина его узнала, Это было слишком. Такого (такую) скоро не отшвырнешь. А для милосердия у нее уже не осталось сил.

— Данте хотел описать ад, — прошептал голос, — а описал рай. Любовь… Кого бы ни любить, только бы любить! И я люблю Все еще люблю.

— Простите?

— Да я вас прощаю. Интересно, простит ли меня Бог?

«Это тот, кто хотел покончить с собой. Или та? Однако же не покончил. Предпочел (или предпочла) доставать меня».

— Это цитата из пятой песни «Ада», — любезно сообщил голос. — О сладострастниках. Вам это о чем-то говорит?

— Боюсь, что нет. — Галина раздраженно принялась стаскивать пальто, ей стало жарко.

— На досуге прочитайте.

— Я постараюсь.

"Какой там досуг? Белье не стирано третий месяц!

И я вообще не помню, когда готовила нормальный ужин!

А муж? Вообще со мной не говорит. А дочь? С нею что-то творится. Проблемы роста. Мне впору самой звонить на телефон доверия. И еще — кто погуляет с собакой?!"

— А вот еще цитата, — продолжал голос. — Вы можете воспринимать это, как завещание. Песнь тринадцатая.

«Когда так часто звонят и говорят о самоубийстве, это значит, что самоубийства не будет».

— И тот из вас, кто выйдет к свету дня,

Пусть честь мою излечит от навета,

Которым зависть ранила меня!

— Это и есть завещание, — слабо повторил бесполый голос. — Я понимаю, что бросаю его в пустоту. Я для вас никто. И вы для меня — тоже. В песне тринадцатой говорится о самоубийстве. О вынужденном самоубийстве.

— Вас кто-то вынуждает покончить с собой? — Галина присела в кресло, покусывая палец. Эта нервная реакция всегда появлялась у нее в минуты сильного волнения.

— А вот еще цитата, — игнорируя вопрос, заметил голос. — Из песни пятнадцатой. Послушайте. Это интересно. Интересней, чем вы думаете:

Во мне живет и горек мне сейчас

Ваш отчий образ, милый и сердечный,

Того, кто наставлял меня не раз…

— Он стал для меня всем, — после паузы сказал голос. — Учителем, другом, отцом… Любовником.

— Кто — он?! — В эти рассветные часы Галину всегда клонило в сон, но теперь женщина чувствовала себя так, будто проглотила чашку крепкого кофе. О своих неприятностях она забыла. Галина всегда умела от них отрешиться, когда чуяла настоящую беду. Это и принесло ей популярность среди голосов, которые наводняли по ночам телефонную трубку. Тот, кто звонит в такое время, всегда чувствует — говорят ли с ним по обязанности или из сострадания.

— Он для меня был тем, чем Брунетто Латини был для молодого Данте. Он был всем. Пусть будет стыдно тому, кто подумает о нем дурно, — без выражения сказал голос. А Галина отлично знала — когда из голоса звонящего стирается выражение — дело серьезное. Тот, кому по-настоящему больно, старается казаться равнодушным. — Когда мы встретимся в аду, я упаду перед ним на колени и поцелую руку. И если мне предложат рай и скажут, что его в нем не будет, я выберу ад. Но…

В трубке послышался тихий, ледяной смешок.

— Но я уверен, что мы сойдем на одной станции. И вот что я еще хотел сказать… Я ведь не пытаюсь оправдаться. Я лишь хочу рассказать, как все было. Можете считать, что я даю показания.

«Я говорю с сумасшедшим, — думала Галина, спешно припоминая методики, которыми пользовалась в таких экстренных случаях. — И он в самом деле что-то совершил. Или думает, что совершил».

— Не помню сам, как я вошел туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с ложного следа.

«Я сейчас сама рехнусь!»

— Надеюсь, — с внезапным ехидством произнес голос, только что с выражением читавший стихи, — мне не придется цитировать еще и начало «Божественной комедии»? Мне всегда казалось странным то, что Данте сразу заявил, что он «земную жизнь прошел до половины». Откуда он мог знать, когда умрет? Я-то, например, знаю. Я умру сейчас.

И Галина, с трудом удерживая трубку — рука тряслась, услышала, что ее собеседник двадцать минут назад перерезал себе вены и надеется, что скоро умрет. От всей своей погубленной души надеется. На полу уже большая лужа крови. Пальцы не слушаются, нож выпал. А ей — спасибо за теплый разговор. И удачи!

— Постойте! — крикнула она. Рванулась, и трубка упала на пол. Когда женщина прижала ее к уху, там раздавались ровные длинные гудки.

«Это правда! Все было правдой! Все эти три разговора не были блефом! Сейчас он умрет!»

Галина заметалась по комнате, натыкаясь на казенную мебель. Ее было немного. Стол, где лежит дежурный журнал, стоит телефон и чашка чая (из пакетика).

Два стула. Диванчик. Вешалка, с которой она несколько минут назад сняла пальто. Тумбочка с телевизором.

Пустая клетка, подвешенная к гардине. Когда-то в ней жил попугай Гоша, но он сдох. Наверное, потому, что был ничьим — его принес кто-то из психологов «на время», потому что дома шел ремонт. А потом уволился, бросив птицу на произвол судьбы. Попугай затосковал, хотя его регулярно и правильно кормили, чистили клетку… Сперва он перестал произносить дурацкую фразу — единственную, которую знал: «Да здравствует Французская революция!» Потом отказался от еды, стал вялым и неряшливым, перестал чистить перышки и полоскаться в ванночке. Затем умер. Галине «повезло» — это она обнаружила его сине-зеленый трупик на полу клетки. И тогда подумала, что, собственно говоря, птица погибла от того же, от чего погибают люди, которые звонят по ночам. Ведь каждому живому существу нужен кто-то, кто будет его любить…

— «Любовь, любить велящая любимым…» Данте!

С ума можно сойти! — Галина остановилась посреди комнаты и огляделась по сторонам, будто не узнавая обстановки. — «Он» или «она» — убили кого-то? Не помню всего, что он сказал. Так… Поспокойней. Сладострастие — это было? Да. Потом — самоубийство. Вынужденное самоубийство. Что он там еще говорил о зависти? Почему я все время повторяю «он»? Это могла быть «она». А затем — «он» или «она» говорили о чем-то, чего я до конца не поняла. Какая-то любовная и преступная связь. Помню слово «учитель». А что «он» или «она» говорили потом? «Не помню сам, как я вошел туда, настолько сон меня опутал ложью…»

Она рванула спутанные пряди волос.

— Туда — это куда? Этой ночью кого-то убили, — размеренно, сказала женщина, называвшая себя по телефону «Галиной». — И этой же ночью кто-то покончил с собой.

И, подняв лицо к пустой клетке, висящей на гардине, добавила:

— Собственно говоря, эта ночь ничем не отличается от других!

Глава 2 (продолжение)

— Кто дома?

Ответом было молчание. Квартира была темна, и в ней отчетливо пахло табачным дымом. Больше никаких признаков жизни не наблюдалось. Группа вошла в прихожую.

— Извините, — чуть повысил голос следователь, — тут кто-нибудь есть?

— Соседка говорила, что тут живет молодой парень, — подал голос тот, кто держал видеокамеру.

— Помню, — раздраженно откликнулся следователь. Предчувствие редко его обманывало, и в этом случае сообщало — дело будет нелегким. Убили человека в тамбуре, где никто из обитателей четырех квартир не запирает дверей. Человек одинок. Обеспечен. Имел много контактов. Его соседка — машинистка, помогавшая ему в работе, также умерла, ее квартиру купила Татьяна, которая и нашла у себя труп. Но почему тело оказалось у нее на кухне? Мать и дочь — и тут «не без блох», привычно выразился про себя следователь. Девочка что-то хотела сообщить, мать ее обрывала. Девочка что-то слышала, мать категорически говорила, что ничего. А потом с нею была истерика. И вот — квартира, доставшаяся по наследству молодому человеку, племяннику некоего инженера. И дверь тоже не заперта.

Более того — приоткрыта.

— Есть кто-нибудь?

— Там… — произнес кто-то из членов группы, указывая в темноту квартиры. — Я сейчас услышал.

Теперь услышал и следователь: в глубине квартиры раздался долгий, тяжелый вздох. Как будто некто пытался набрать полную грудь воздуха и не мог.

Группа бросилась на звук. Он исходил из ванной, дверь в которую также была приоткрыта. Когда они нашарили выключатель и зажегся свет, первым, что увидели, был парень, стоящий на коленях перед бортиком ванны и опустивший туда руки. Голова безвольно свешивалась вниз, к воде. В маленьком помещении застоялся горячий пар.

На полу, рядом с парнем, валялся мобильный телефон, — залитый кровью. Пятна крови были и на светлом кафельном полу, и на твидовом костюме парня, и на стенах. Под раковиной стояла полупустая бутылка коньяка.

— Эй! — крикнул следователь и бросился к парню. — Черт!

Ничего хуже и быть не могло. Два дела!

В первый миг, когда они сняли тело с бортика ванны и положили на пол, ему почудилось, что хозяин квартиры мертв. Это правильное, оцепеневшее, очень бледное лицо, чуть приоткрытые глаза, безвольно упавшие на пол окровавленные руки… Через минуту удалось уловить признаки жизни.

— Он дышит, — сказал помощник следователя, вставая с колен. — Срочно «скорую»!

— И пьян, как свинья, — заметил тот, кто держал видеокамеру. — Вон бутылка. А коньяк-то французский!

— Держись от него подальше, — бросил следователь. — Знаю я вас.

— Когда это я допивал за покойником? — обиделся тот.

— Было дело. А если отравлено?

Такой случай в его практике был — несколько лет назад. В квартире обнаружили труп мужчины, а на кухне, на столе, стояла бутылка дорогого вина. Чуть пригубленная. И молодой практикант, еще не привыкший к зрелищу смерти, в нервах выпил стаканчик. И через полчаса был в коме, а через два часа — скончался в больнице. Вино и было причиной смерти владельца квартиры. Отравили дальние родственники, которые не известно на что рассчитывали, поскольку их арестовали в тот же день.

— Эй, приятель, — следователь снова встал на колени и сильно отхлестал парня по щекам, — открой глаза как следует! Скажи — ты слышишь меня?

— Да что он может слышать, — заметил помощник, который в это время перетягивал парню руки чуть ниже локтей. Для этой цели он использовал разорванное надвое тонкое полотенце. Особенной необходимости в этом не было — темная густая кровь уже почти перестала сочиться.

— «Скорую» вызвали?

— Сейчас тут будут.

— Одно к одному, — следователь встал и отряхнул брюки. — Так, посмотрим — записка есть?

— Самоубийство, конечно, — согласились все и отправились искать записку. Как правило, такого рода документы оставляют на видном месте — кладут на стол, прикрепляют магнитиком на холодильник, но в этот раз им не повезло. Записки не оказалось.

— Да не убийство же? — Следователь снова подошел к парню и отметил легкое движение ресниц. Они были такими густыми и длинными, что казалось — обескровленный человек просто не в силах был их поднять.

"Красивый. И совсем еще мальчишка. Что ему в голову ударило? Одет странно — костюм… Будто на работу собрался. Галстук — вон… Приоделся ради такого случая. Вот чего таким не хватает? — с внезапным раздражением подумал следователь. — Эта Татьяна говорила, что он квартиру получил по наследству. Квартира — отличная. Моя втрое хуже. Одет как принц Чарльз.

Внешность — хоть в кино снимайся. И в деньгах не нуждался — вон коньячок-то какой! И нате вам — порезался! Причем серьезно. Это не царапинки. Его счастье, что кровь свернулась". , Он опустил кончики пальцев в воду и отметил, что вода еще не успела полностью остыть. Но кровотечение могла остановить только ледяная вода.

«Возможно, его поза спасла? Перекинул руки через борт и пережал вены? Сознание потерял, а тем временем вода остыла. Дурак! Ненавижу самоубийц! Что ему не жилось! Так, на полулежал телефон…»

— Он кому-то звонил перед этим, — сказал следователь, осторожно разглядывая трубку. — Дайте-ка пакет. Пробьем, с кем разговаривал.

— Да девчонке звонил, кому еще!

— Конечно — бросила или изменила. Вот и порезался.

— А может, парнишке звонил? — усмехаясь, бросил мужчина с видеокамерой. — Вы на него посмотрите, на красавчика! У него же ресницы накрашены!

— Вовсе нет, — не согласился следователь, упаковывая трубку в пакет. — Я смотрел близко — такие Бог дал.

— А все равно, что-то в нем не то.

"Коньяк тоже надо упаковать, — машинально думал он. — Если бы случай простой, то и улик не нужно. Больница, «дурка», наркодиспансер, а потом пусть родные разбираются. Не наше дело. Но рядом — убийство. И труп непонятно как к соседке попал. И все в одну ночь!

Тут что-то не то! Лишь бы парень выжил!" ;

И тут неудачливый самоубийца открыл глаза. Взгляд беспомощно заметался, скользя по лицам, склонившимся над ним, губы дрогнули.

— Сейчас вам помогут, — пообещал следователь. — Держитесь.

— Что с ним? — еле выговорил парень.

— С кем?

— С Алексеем Михайловичем… С Боровиным… — Было видно, что парень делает попытку приподнять голову, но у него ничего не выходит. Следователь пригнулся — голос был едва различим.

— С Боровиным? — повторил он, ловя пустой, бессмысленный взгляд. — С вашим соседом? А что с ним может быть?

Парень смотрел на него остекленевшими глазами.

— Что с ним может быть?!

— Не знаю, — будто в недоумении прошептал тот. — У меня все как-то перепуталось в голове. Кажется, я напился.

— Да уж, — сквозь зубы бросил кто-то, но следователь остановил его резким жестом:

— Ну, что вы трезвы, этого я сказать не могу, — он заставил себя улыбаться. По опыту мужчина знал, что в такие пиковые моменты на людей лучше всего действует доброта. — Полбутылки французского коньяка!

— Коньяк? — Самоубийца чуть прикрыл глаза, и показалось, что он опять потеряет сознание. Однако он справился с собой. — Откуда у меня коньяк?

— Вам лучше знать, — все так же мягко продолжал следователь, попутно прикидывая — как лучше перевести разговор на смерть Бородина? Парень явно что-то знал, сразу о нем спросил, это свидетель! «Где эта чертова „скорая“? Пацан едва жив!»

— Коньяк… — пробормотал тот, глядя в потолок. — Я не пью.

— Оно и видно, — глухо сказал мужчина с видеокамерой. — Полбутылки одолел!

— Как вас зовут? — Следователь говорил доверительно и нежно, с тревогой замечая, как все больше разрастаются тени под глазами у этого молодого человека.

"Он должен выжить, он мне нужен! Не мучить бы его сейчас, но если… Если это конец, и врачи не помогут?

Вытянуть все, что можно, не дать ему потерять сознание!"

— Даня, — потусторонним голосом выговорил тот.

— Как?

— Даня, Даниил. — Парень устало опустил ресницы. — Мне плохо.

— Вам помогут, Да… — Следователь хотел обратиться по имени, но оборвал себя. Называть его Даней — слишком фамильярно. Даниилом — длинно и вычурно. — А как ваша фамилия?

— Исаев, — тот слабо улыбнулся. Даже не верилось, что эти белые, оцепеневшие губы еще способны на улыбку. — Зачем вам знать?

— Это ваша квартира?

— После дяди.., досталась.

— Сегодня вечером, — следователь заговорил почти жестко, — вы видели, слышали что-нибудь подозрительное?

Даня пристально взглянул на него, в этот мигу него был такой вид, будто он изо всех сил пытается что-то припомнить.

— Сегодня вечером… Я помню, что вышел на улицу и замерз. Зачем вышел? — Он наморщил лоб. — Не помню. Что-то мне было нужно, очень нужно. Потом…

Не помню.

— Вы встретили кого-нибудь из соседей по тамбуру?

— Кажется, никого.

— Вы никогда не запираете двери в квартиру?

Даня снова попытался изобразить улыбку. Как ни странно, он приходил в себя. То ли порезы на запястьях в самом деле оказались неглубокими, то ли вода в ванне — не слишком горячей, то ли его спас молодой организм, быстро свернувшаяся кровь… Только он посмотрел на следователя совсем ясным взглядом, и тот слегка вздрогнул: "А не ломает ли господин Исаев комедию?

Типа, «ничего не помню, все в тумане, кончик стерся?»

Плюс — напился. Удобненько! Труп-то в тамбуре, как ни поверни, а этот — пьян в дымину и руки порезал. Какие выводы?"

Но выводов ему сделать не дали — Даня прямо заявил, что квартиру в самом деле не запирает и никаких соседей этим вечером он точно не видел.

— А почему вы сразу спросили у меня про Боровина?

— Про Боровина? Странно! — Даня продолжал прямо смотреть на того, кто его допрашивал. — Пять минут назад все было как в тумане. Я спрашивал про Алексея Михайловича?

«Гадюка! — в ярости подумал следователь. — А я рассчитывал… В несознанку пошел?!»

— Когда вы, Даниил, — любезно проговорил он, — пришли в себя, то первым делом спросили, что случилось с вашим соседом. С Алексеем Михайловичем Боровиным.

— Так-так-так, — Даня сел и привалился виском к стене, измазанной его собственной кровью. На кровь он, впрочем, никакого внимания не обратил. Вряд ли он даже замечал, сколько народу столпилось вокруг него. Парень напряженно размышлял о чем-то.

— Полгода назад, — внезапно заявил он с такой интонацией, как будто фраза объясняла все.

— Что?!

— Полгода назад я поселился тут. Умер мой дядя. Я и не ждал наследства, он был не старый… Сердце подвело. Алексей Михайлович жил в этом тамбуре. — Даня говорил как сомнамбула, едва шевеля языком. — Я узнал, что он дает уроки итальянского. Никогда и не думал, что у меня пойдет…

— Что?! — повторил следователь, жадно ловя каждое слово. Группа притихла и тоже слушала.

— Язык, — пояснил Даня. — Он говорил — у меня способности. А почему я вдруг решил с ним заниматься?

Он нахмурил высокий, чистый лоб, прикрытый спутанными темными волосами:

— Не помню. Он сам предложил? Вряд ли. Он был такой скромный, разве стал бы навязываться… Значит, я к нему зашел? Почему? Никогда не хотел изучать итальянский. Да и поздно, в двадцать лет…

Он помолчал немного и вынес вердикт:

— Я сам к нему зашел. Иначе быть не могло. Понимаете, дядя, кроме квартиры, оставил мне еще и счет в банке. Я как-то оторопел… В сущности, сумма не слишком велика, но получить что-то даром… У меня руки опустились.

И Даня с каким-то презрением взглянул на свои перебинтованные и перетянутые руки, будто отрекался от них.

— Я сперва думал — можно что-нибудь купить. Но как-то не понимал, чего хочу. А потом…Да, теперь вспоминаю! Я решил чему-то научиться. Да хоть итальянскому. А в принципе никому ведь это было не нужно?

Он как будто прислушался к своему внутреннему голосу и кивнул:

— Никому. Ну а вообще ничего не делать — тоже тоска. И наверное, я решил зайти к Алексею Михайловичу.

— Этим вечером вы его видели?

— Я ведь уже сказал — никого не видел.

— Почему же вы сразу спросили о нем?

— И этого не помню. Я сейчас так странно себя чувствую…

И он снова осмотрел свои руки. Лицо оставалось бледным, но по выражению глаз становилось ясно — Даня вне опасности. «А „скорая“ запаздывает! — подумал следователь. — Если бы случай посложнее — парень был бы мертв!»

— А это что? — спросил Даня, продолжая рассматривать наспех, кое-как перебинтованные запястья.

— Вы этого не помните?

— Чего? Болит… — Даня неверными, непослушными пальцами взялся за окровавленные тряпки, но следователь его резко остановил:

— Нельзя!

— А что случилось? — Парень смотрел на него расширенными, невероятно синими глазами. — Почему я тут сижу? И так жарко, душно! И кровь…

Он будто впервые обнаружил пятна на кафеле и на своем костюме.

— Вы не помните, как это сделали?

— А что?

— Да вены перерезали! — выйдя из себя, крикнул следователь. Даня в испуге отшатнулся, скривив губы, как ребенок, который собирается заплакать. — Уж это вы помните?"!

— Это сделал я?! — изумленно переспросил парень. Он почти шептал. — А зачем?

— Это мы у вас хотели спросить! — Следователь едва взял себя в руки. Свидетель то ли ломал комедию, то ли в самом деле потерял большую часть воспоминаний.

— А я… Не понимаю, что вы тут делаете? — вдруг резко, почти агрессивно воскликнул Даня, снова стараясь встать. На этот раз удалось — он прислонился к стене, пошатываясь и нашаривая перевязанной рукой какую-нибудь опору. Нашлась вешалка для полотенец, и парень в нее вцепился, раскачиваясь и с трудом удерживаясь на ногах. Полотенца посыпались на пол, но никто не обратил на это внимания.

— Мы тут расследуем убийство, — объяснил ему мужчина с видеокамерой, который смотрел на него с большим интересом. — Убили вашего соседа, Боровина.

— А, чтоб тебя!.. — начал было следователь, но поправлять ошибку было поздно. Даня посмотрел на них так, будто впервые видел, слабо вцепился руками в вешалку… И снова упал в обморок.

Машина пришла через несколько минут. Тело положили на носилки и унесли. Следователь ругался, на чем свет стоит: парень ведь только начал разговаривать — и нате вам, удружили! Квартиру осмотрели заново. В ней был относительный порядок, было заметно, что за чистотой следят.. Записки опять же, после более тщательного обыска, не обнаружили. Мобильный телефон и бутылка, которые были найдены рядом с хозяином, отправились на экспертизу.

— Отключились у него мозги или нет, — сказал следователь, запахивая легкое пальто и усаживаясь в машину, — а я хочу с ним разобраться. К чему рядом мобильник? Он кому-то звонил или ему звонили. Но сперва мне нужны отпечатки пальцев. Вот чертова ночь!

Намело снегу на полметра! Поехали!

Глава 3

Женщина, которая во время ночных дежурств называла себя Галиной, брела по заснеженному скверу, краем глаза следя за овчаркой, которая с восторгом проваливалась в сугробы вдоль решетки. За решеткой лился поток машин, время от времени образовывая пробки.

Иногда овчарка становилась передними лапами на верх решетки и с любопытством разглядывала людей, сидевших в машинах. Те ей улыбались — собака была еще молода и очень забавна. Ее наивные и любопытные глаза редко кого оставляли равнодушными..

Обычно женщина отзывала Дерри, но сегодня ей было не до нее. Эта безумная ночь, которая оставила такой тяжелый осадок… И "то утреннее возвращение домой, недовольный голос мужа, который спрашивал, отчего ему не выстирали рыжую майку, сколько можно просить? Галина, вопреки всем усвоенным методикам, которые учили жен ладить с мужьями, чуть не рявкнула:

«Тебе надо — ты и стирай!» Но каким-то чудом сдержалась. А дочь? Ольга проплелась мимо нее в халате, едва обратив внимание на мать, буркнула что-то и заперлась в ванной комнате. Оттуда послышался шум воды — она принимала душ.

"А я и рук вымыть не успела. И что делать? Оба по-своему правы. Мужчина имеет право на чистое белье.

Девочка — на материнское внимание. Но ведь и я тоже имею право на что-то? В конце концов, на их любовь! И с собакой все отказались погулять. А время-то было!

Нет, опять пошла я".

— Дерри! — крикнула она, заметив, что овчарка уж очень активно общается с какой-то крохотной шавкой, подскочившей неведомо откуда. Игры у нее были грубые, солдафонские: хрясь лапой, цоп зубами — вот весело-то! Бедная собачка жалась к земле и уже не знала, как выпутаться из постигшей ее беды.

— Дерри, фу!

Собака неохотно подошла к Юлии — таково было настоящее имя «Галины» и была взята на поводок. После этого настроение у нее резко упало и она начала рваться во все стороны, чуть не вывихивая хозяйке руки. Домой та вернулась вымотанная и мрачная. Муж уже уехал на работу, хотя, по ее расчетам, ему было некуда торопиться. Он приезжал в свой офис к двенадцати. А теперь — половина десятого!

Дочь была дома. Она сидела на кухне, смотрела телевизор, какое-то бодрое утреннее шоу, и пила кофе.

Юлия протерла собаку полотенцем, отцепила поводок и наконец-то умылась. Когда она вернулась в кухню, дочь сидела в той же расслабленной позе. Мать расположилась рядом с ней на кухонном диванчике и вытянула уставшие ноги. Дочь упорно смотрела на экран, где, в сущности, ничего интересного не происходило.

— Ты не опоздаешь в школу? — спросила Юлия, раздумывая: закурить не закурить? Курила она редко, в основном в минуты сильной усталости. А это была как раз такая минута. Но… Какой пример для дочери?

— Нет, — отрезала та.

— Тебе нужно было выйти полчаса назад.

— Я сама знаю, когда надо выйти.

— Боже мой, — Юлия растерла внезапно занывший висок и все-таки достала из кармана халата пачку сигарет. Открыв ее, она обнаружила, что сигарет значительно поубавилось со вчерашнего вечера. — Ты курила?

— Почему сразу я! — яростно ответила Оля, и мать с ужасом увидела в ее глазах неприкрытую ненависть. — Сразу я, все я, всегда я!

— Успокойся!

— Успокаивай своих ночных психов, а меня оставь в покое!

— Немедленно прекрати! — рявкнула на нее мать.

Наступила тишина. Крики пока еще действовали. Но чем чаще они звучали в доме, тем меньше в нем оставалось тепла и взаимопонимания. Разве стала бы она, разве посмела бы кричать на клиента, который звонит ей среди ночи? А на дочь — можно. Она никому не пожалуется.

— Прости, — немедленно извинилась Юлия, беря дочь за тонкое запястье и ласково пожимая его. — Я страшно устала. Понимаешь? А насчет сигарет… Ты не воспринимай, как нотацию, но я вот, например, очень жалею, что когда-то начала курить. Начать было легко, а бросить оказалось трудно. Сейчас я выкуриваю одну-две в день. Раньше уходила пачка. И все равно бросить не смогла.

— Зачем ты мне это говоришь? — наконец взглянула на нее дочь. Однако голос звучал уже мягче и руки она не отнимала.

— Я люблю тебя, — сказала Юлия. — Я хочу, чтобы ты была счастлива и не тратила свою жизнь на то, чтобы избавиться от привычек, которые тебе мешают.

Я не буду тебя пытать — куришь не куришь. В конце концов, ты почти взрослая. Сделай выбор сама.

— Я не курила, — вдруг ответила дочь. — Это отец.

— А почему… Мои? — Юлия сразу поверила и удивилась. Муж предпочитал более крепкий сорт, а ментола вообще не выносил. Чтобы он притронулся к ее заветной пачке!

— Ему кто-то звонил среди ночи, часа в три-четыре. Я не помню точно, потому что была сонная. — Девочка все больше волновалась, и теперь мать ясно видела — ту что-то мучает. — А потом сидел на кухне и курил-курил… Всю квартиру прокурил, и так — до рассвета. Наверное, и твои взял. Не знаю. Я не брала!

— Да, милая, да, — Юлия растерянно поглаживала ее руку. — Я тебе верю. Не прикасайся к этой дряни.

— Мама…

Слово было произнесено так серьезно и с такой недетской интонацией, что женщина оторопела. В этот миг она, как никогда раньше, жалела о своих ночных дежурствах, из-за которых почти не видела семью. «А вдруг что-то случилось, о чем я не знаю! Разве я по ночам не слышу по сто раз одно и то же — девочку посадили на наркотики, муж уходит на сторону, а детей избивает, а то еще и хуже… Как она это сказала!»

— У него есть женщина, — с тем же серьезным, доверительным выражением произнесла Оля.

— Что ты говоришь? — Мать в испуге выпустила хрупкую, полудетскую руку. — У отца?!

"А ведь я знала, чувствовала! Все-таки была права! Он совершенно перестал обращать на меня внимание! И еще хуже — стал сторониться, как будто я прокаженная! Может, я и сама виновата — не могу сказать, что до сих пор его люблю, как прежде, но…

Ведь есть Оля!"

— Послушай, — она с трудом подбирала слова под тяжелым, пристальным взглядом четырнадцатилетней дочери. — Тебе не должно быть до этого дела.

— В самом деле? — В голосе подростка мгновенно прозвучала издевательская нотка. — Почему же?

— Иногда, — еще с большим усилием выговорила Юлия, в этот миг ощущая себя уже и «Галиной», — иногда мужчинам это нужно.

Наступила мертвая тишина, потому что Оля резко выключила телевизор. Она поднялась из-за стола и смотрела на мать таким взглядом, что та всерьез перепугалась.

— Нужно? — повторила девочка. — И ты это так спокойно говоришь?

— Это правда. Это жизнь, Оля. Пусть у тебя будет иначе, а вот у меня — так. Но отец — это отец.

— Хватит пустых слов! — крикнула девочка и вдруг скинула на пол все, что было на столе: сухарницу с печеньем, две чашки из-под кофе, сахарницу, пепельницу…

Юлия вскочила:

— Прекрати истерику! И собирайся в школу!

— Не пойду туда!

— Пойдешь!

— Никогда больше, — зарыдала девочка, боком повалившись на диванчик и зажимая лицо ладонями. Юлия стояла над нею в полной растерянности. «Галина» нашлась бы. Она бы знала, что сказать. Но что сказать собственному ребенку, который так явно мучается, страдает, зовет на помощь, а.., взаимопонимания так и нет.

— Никогда больше в школу я не пойду! — глухо твердила дочь.

Юлия взяла себя в руки и присела рядом. Внутренне отрегулировав голос, спокойно произнесла:

— И не ходи. Этот день можно и пропустить.

— Что? — Девочка изумленно подняла голову. — Как?

Она явно ожидала нападок и нотаций, но мать улыбалась — уже совершенно искренне. Ей пришла в голову отличная идея.

— Так, — просто ответила она. — Я сама тебя туда не пущу сегодня. У меня есть план. Мы посидим в ресторане, согласна? Я знаю отличное место. Сама, правда, там не бывала, но коллеги рассказывали. Кормят замечательно, а денег у меня хватит. Пошли?

— Прямо сейчас? — прошептала Оля.

— А когда же? Ты хочешь дождаться, когда я упаду в обморок от усталости? — Юлия продолжала улыбаться. — Так что к программе добавляю такси — туда и обратно. Посидим, покушаем, поболтаем. А приедем — я лягу спать.

Оля стояла перед ней, вытянувшись в струнку. Для своих четырнадцати лет это был довольно рослый, развитой ребенок, почти что маленькая женщина. Но сейчас у нее было такое детское выражение лица, что мать невольно умилилась. «Всем нам хочется, чтобы они подольше оставались несмышленышами и от нашей юбки не отцеплялись. А лучше-то наоборот. Вот эта уже начинает познавать мир. И к сожалению, не с лучшей стороны. Нужно ведь какое-то расслабление? Не школа, что-то другое!»

— Поехали!

— Я сейчас! — Оля бросилась в свою комнату и уже минут через десять вернулась неузнаваемой. Вместо истертого махрового халата — голубая блузка, под цвет глаз, и модные брючки. Сапожки на каблуках — в этом году она впервые стала носить каблуки. Девочка даже успела сделать что-то вроде прически, защепив волосы множеством стразовых заколок. Про себя Юлия называла такие прически безобразными и считала, что молодежь понапрасну уродует себя (ведь у ее дочери были изумительные каштановые косы, а та их самовольно обрезала, оставшись с какими-то жалкими крысиными хвостами). Но сейчас был неподходящий момент для замечаний. Оля и так едва пришла в себя.

— А ты, мам? — спросила девочка, глядя на Юлию и явно еще не веря своему счастью.

— А я поеду так. Все-таки утро!

— Там открыто?

— Это круглосуточный ресторан.

Она только припудрилась и заново накрасила губы.

Затем скупо надушилась. Духи подарили ей коллеги по «телефону доверия», на последний день рождения.

«А когда Илья дарил мне духи, я уже не помню».

* * *

До ресторана добрались за полчаса. В такси Юлия слегка задремала и очнулась только, когда шофер второй раз сообщил ей, что приехали. Ресторанчик с кавказской кухней располагался возле одной из кольцевых станций метро. Входя туда, Юлия слегка робела — ей нечасто приходилось есть вне дома. Зарплата мужа была средней, а ее — совсем небольшой. Жили прилично, однако в лишние расходы никогда не пускались. Да еще девочка — нужно ведь и на ее счет что-то положить!

Однако, ради дочери, Юлия держалась уверенно, как будто всю жизнь прожигала в подобных заведениях. Оля, напротив, была спокойна и всем довольна.

Сутра в маленьком ресторанчике было почти пусто.

Им дали лучший столик на двоих — у окна. Юный белокурый официант с улыбкой подал меню в обложке из деревянных пластин. Оля с важным видом развернула его и принялась рассматривать цены. Юлия также первым делом обратила внимание не на блюда, а на цены, и с облегчением поняла, что не промахнулась. Денег у нее хватит. Хоть какой-то праздник! Для себя, вконец измотанной этой ночью, и для дочки, которой эта ночь тоже ничего хорошего не принесла.

— Два шашлыка, — принялась заказывать она. — Из бараньих семенников и из почек. Картошка. Овощи и зелень. Оль, давай возьмем еще один шашлык — из перепелов?

— Ну, мама, — с восхищением смотрела на нее девочка, — ты даешь!

— Значит, еще из перепелов, — обратилась Юлия к официанту, который смотрел на нее с такой симпатией, будто бабушку родную увидел. — Вино красное сухое, какое у вас получше?

— «Тьерра Арена», чилийское, — посоветовал тот.

— Значит, бутылку, — согласилась Юлия. — И «Боржоми». И лепешку. И… И пока все.

Когда официант исчез, прихватив меню, Оля перегнулась через стол и с недоумением спросила:

— Мам, а куда же бутылку? Ты все выпьешь?

— Почему я? И ты попробуешь. От бокала хорошего вина еще никто не заболел. А тебе надо расслабиться. — Она вздохнула и прибавила:

— Да и мне тоже.

— Ты очень устаешь, да?

Этот вопрос дочь задала ей впервые, и у Юлии чуть слезы не навернулись. «Наконец-то! Наконец она заметила, поняла, что мне приходится нелегко, и если я не провожу с нею больше времени, так ведь не по своей вине!» А вслух сказала:

— Я раньше не хотела с тобой об этом говорить. По собственной глупости, конечно. Думала — зачем тебе знать, ты еще ребенок. А теперь понимаю, как была не права.

Новое потрясение так ясно отразилось в голубых светлых глазах дочери, что Юлия была ошеломлена эффектом. "Ей давно нужен был взрослый разговор, а я отделывалась нотациями. А ведь она почти женщина!

Вон как выросла!"

— Устаю, и сильно, — продолжала Юлия. — И больше морально. Представь себя на моем месте. Всю ночь сидеть за телефоном и помогать прийти в себя людям, которые несчастны, одиноки, хотят покончить с собой…

— Я бы не смогла, — тихо ответила дочь, теребя край скатерти. — А знаешь, я как-то сама хотела тебе позвонить, поговорить…

— Ты?!

— Да. Но анонимно. Потом подумала, что узнаешь голос, и не стала…

— а о чем ты хотела поговорить? — начала было Юлия. Но тут официант подлетел с бутылкой вина и пришлось замолчать. Когда ей налили полбокала, женщина с улыбкой указала глазами на дочь:

— И юной леди тоже.

— Капельку, — шепотом добавила Оля.

Сразу вслед за вином «Боржоми» и тут же — шашлыки, картошку, овощи… Все выглядело так аппетитно, что мать с дочерью переглянулись и принялись за еду.

Юлия залпом выпила вино — тосты она считала неуместными. Дочь едва пригубила, настороженно поглядывая на родительницу.

Ели молча. Во-первых, было очень вкусно («дома бы я так не приготовила»), а во-вторых, каждая втайне оттягивала предстоящий откровенный разговор. Юлия отлично понимала, что дочь едва сдерживается, чтобы не выплеснуть перед нею свои тайны и невзгоды, но не торопила событий. А девочка как будто что-то тщательно обдумывала.

— Будешь еще вина? — спросила ее мать.

— У меня есть.

— Тогда я допью. Все равно поедем на такси. — И Юлия опорожнила бутылку в свой бокал. — Кофе хочешь? Пирожное?

— Нет, я лопну.

Допили вино — снова без тостов. Ресторан совсем опустел. Вдоль застекленных с пола до потолка дымчатых стен стояли официанты — в профессиональных позах — прямо, заложив руки за спины. Казалось, они могут стоять так лет сто, прежде чем их кто-нибудь не расколдует.

— Я еще закурю, — предупредила Юлия, слегка осоловев. Вино не слишком на нее подействовало — то ли усталости, то ли от недосыпа. Ей просто было тепло и приятно, она ощущала сытость и радовалась, что не нужно мыть посуду. И еще — что доставила дочери развлечение.

— Кури, — Оля подняла глаза — очень серьезные. — Хочешь спросить, отчего я собиралась тебе звонить?

— Сама скажешь, если действительно хотела позвонить. Представь, что звонишь.

Она улыбнулась, но дочь не ответила на улыбку. Она отвернулась к застекленной стене и уставилась на людской поток, плотно огибавший здание ресторанчика.

— У отца есть другая женщина, — произнесла Оля.

— Ты уже говорила. Я поняла.

— И ты ответила, что так надо!

— Нет, не надо, — с нажимом уточнила Юлия. — Но пойми — у каждого мужчины бывает период, когда ему нужно убедиться, что он еще может кого-то привлечь. Это инстинкт.

— Это гадость! — резко возразила дочь.

— Инстинкт, — повторила мать. — Это больно не только для тебя и меня. Ему и самому несладко. Он предпочел бы убедиться в этом через меня… Стало быть, не смог.

— Не понимаю!

— Я сама виновата. — Юлия говорила уже совсем доверительно, будто со сверстницей. Вино все-таки подействовало расслабляюще. — Забросила дом. Да и себя тоже… Он решил, что никому тут не нужен, попытался найти отдушину… Спасибо, что сказала. Я подтянусь.

«В самом деле, он давно просит выстирать ему эту рыжую майку! А я — ни с места! А когда сама-то за собой ухаживала? Когда была в парикмахерской? Так нельзя!»

— Как ты узнала? — спросила женщина, допивая остатки вина.

— Подслушала телефонный разговор.

— Давно?

— Несколько месяцев назад.

Юлия сжала губы со съеденной помадой. Несколько месяцев назад? И она до сих пор ничего не замечала?

Безумие… Так заботиться о чужих проблемах и настолько не видеть своих!

— Как это было? — жестко, отбросив дипломатию, спросила она.

— Случайно, — почти испуганно исповедовалась дочь. — Ночью, когда ты была на телефоне доверия, я услышала, что кто-то говорит на кухне. Я думала, что папа спит. А кто тогда там? Мне стало страшно. Я встала, босиком туда пошла… А на кухне света нет, только голос раздается. Я-то боялась, что воры залезли, а это был он.

— И что же он говорил?

— Назначал свидание, — с мукой в голосе произнесла девочка, и Юлия вдруг опомнилась. Что она делает? Мучает, допрашивает ребенка, которому и без того несладко…

— Забудь, — приказала она, поднимая палец и подзывая официанта, чтобы расплатиться по счету. — Я сама во всем разберусь.

— Только ты не говори, что я…

— Не скажу. — Перед нею положили книжку со счетом и деликатно отошли. Юлия расплатилась, едва видя цифры, оставила чаевые. — А что было сегодня ночью? Кто ему звонил?

— Она, — с ненавистью ответила Оля.

— Как ее зовут? Что ты о ней знаешь?

— Ничего, мам. — Взгляд девочки беспомощно метался.

— Больше не подслушивай. — Юлия встала и знаком пригласила дочь последовать за нею. И уже на улице, ловя такси, твердо напомнила: забыть обо всем. И дала слово — она все уладит.

* * *

Исаева привели в чувство довольно быстро, но следователя к нему допустили только после полудня. Даня лежал в общей палате, безо всякого интереса разглядывая обстановку и своих соседей. Перед тем как идти к нему, следователь наскоро переговорил с врачом и остался доволен — молодого человека можно было выписывать через несколько дней. Но поговорить было необходимо сейчас. Все утро группа занималась выяснением того, кем был Боровин, и узнала немало интересного.

Одна часть группы тщательно обыскала его квартиру — тоже, разумеется, незапертую. Впрочем, слово «тоже» больше не годилось — все остальные обитатели тамбура заперлись после того, как узнали о случившемся. Квартира Дани также была заперта его ключами и опечатана до выяснения обстоятельств.

У квартиры Воронина был типично холостяцкий вид.

Даже ничего не зная о ее владельце, можно было сказать, что это человек уже в годах, одинокий, не слишком здоровый, живущий, скорее, в мире книг, чем в реальности. Книги загромождали две небольшие комнатки до такой степени, что за ними с трудом различалась старинная мебель. Множество книг на иностранных языках, — большинство на итальянском. Холодильник почти пуст и в основном занят лекарствами. В раковине — две тарелки со следами яичницы и кетчупа. Ничего спиртного, ни единой пепельницы с окурками. Цветов на окнах, птичек, рыбок и прочих безобидных домашних питомцев нет. В комнате поменьше — разобранная широкая постель — две смятые подушки, откинутое одеяло, съехавшая на пол простыня. В комнате побольше — письменный стол. Вот здесь был порядок, доведенный до педантизма: ручки и карандаши в стаканчике, протертый от пыли серебристый ноутбук, закрытый и отключенный от сети, сложенные стопочкой папки. В папках были рукописи. И — счастливая находка — ежедневник. Очень дорогой, из натуральной тисненой кожи, явно чей-то подарок. Его осторожно осмотрели — страницы наполовину были заполнены записями. И рукописи, и ежедневник, и ноутбук оформили как следственный материал и увезли.

Но самое главное, что обнаружили — или, скорее, чего не обнаружили — это следы крови. Их не было нигде — ни в комнатах, ни в ванной, ни на кухне. Перерыли все — чисто и сухо. Слазили под раковину, ощупали половые тряпки в ведре — ссохлись, как мумии.

Ими никто не пользовался.

— И какие выводы? — Следователь лично принял участие в осмотре, правда явившись под конец. Ему пришлось побывать еще кое-где, и он замыкался в себе все больше Дело оказывалось скверным…

— Какие там выводы, Голубкин? — проговорил фотограф, делая последний снимок и поднимаясь с колен. Он любил пофилософствовать и часто впадал в фамильярный тон. Голубкин ему это прощал — во-первых, друзья, а во-вторых, работник тот был отличный. — Старичка убили не здесь. Бабенка соврала.

— Татьяна-то? — Следователь оглядывал книги и слегка морщился. Нет ничего тяжелее, чем обыскать такую квартиру. Улика, пятно крови — все что угодно может скрываться под одной из этих громоздких стопок.

А разбирать их — адский труд.

— А что? — Фотограф любовно упаковывал камеру. — Прикончила соседа, а списывает на любовника.

Да тут еще парень так удобно подвернулся. Сразу начал: «Что с Боровиным?»

— Не зря начал, — хмурился Голубкин, подходя к письменному столу. — Может, что-то слышал или видел, но от потрясения забыл.

— Как он? — подошел эксперт, тоже в основном закончивший работу. — Пыли-то здесь, пыли! Зато отпечатков — полно.

— К нему же ученики ходили.

— Так что парень?

— Я звонил. Он в сознании, поеду к нему через час.

Ну что, ребята… Был я в институте, где преподавал Боровин…

* * *

Он поехал туда сразу после того, как убедился со слов врачей, первыми осмотревших Даню, что жизнь парня вне опасности. Куда ехать, узнали при первом же осмотре трупа — в кармане брюк обнаружился пропуск. Вход во двор был свободным, пройти через вахту очного отделения также труда не составило — вахтер в камуфляжной форме изумленно оглядел удостоверение и даже не нашелся, что сказать. Только указал, где кафедра иностранных языков.

Было всего девять, явились первые сотрудники. Студенты приходили на лекции к десяти.

— Боровин Алексей Михайлович здесь преподавал? — осведомился Голубкин, заглядывая в дверь.

— А что с ним? — немедленно спросила его сухонькая, симпатичная женщина в старомодных очках.

Она сидела за длинным столом и разбирала какие-то карточки. — Опять в больнице?

Голубкин замялся и дал себе несколько секунд, чтобы оглядеть помещение. Высокие потолки — дом был старинный, девятнадцатого века, что он прочел на табличке у крыльца. Два окна с такими трухлявыми рамами, что открывать их явно было опасно — дерево рассыпалось бы на щепки. Несколько столов, шкаф, разномастные стулья. И двое мужчин лет пятидесяти, которые негромко что-то обсуждали, устроившись в продавленных креслах с сигаретами. Единственным молодым существом тут была девушка, удивленно высунувшая стриженую головку из-за компьютера, стоявшего в углу.

— Нет, не в больнице, — медленно сказал Голубкин и обреченно достал удостоверение. — Я по другому поводу… Он умер.

— Ой, — тихо произнесла девушка и тут же перестала стучать по клавиатуре.

— Боровин? — Сухонькая женщина встала из-за стола и подошла к следователю. — А вы… Постойте…

Она рассмотрела удостоверение и подняла на визитера внимательные глаза:

— А почему вы пришли сюда? Жанна, работай.

— Что случилось? — Мужчины тоже опомнились, и все сотрудники кафедры окружили следователя. Ему пришлось ответить настолько детально, насколько он мог. Боровин убит. Этой ночью. Ударом в висок. Это было все, что он имел право сказать, и, собственно, сам знал немногим больше.

Реакция сотрудников была странной. Никто не стал восклицать, плакать, хвататься за сердце — а ведь подобные вещи часто проделываются просто по привычке. С одной стороны, человек ведь умер, не собака! (Хотя Голубкин однажды видел, как оперативник оплакивал своего пса, погибшего при захвате преступника. Тогда этот здоровенный парень, которому и нервов-то иметь вроде не полагалось, убивался так, что пришлось водой отливать.) А с другой стороны, никак не отреагировать на подобное известие — значит, показать, что у тебя что-то было против покойного. Так что реагируют почти все.

«А эти стоят, как усватанные! — заметил он про себя. — Будто я им прогноз погоды зачитал!»

— У него была первая лекция, — механически произнесла девушка за компьютером, и все обернулись к ней, будто она сморозила страшную глупость. Девушка окончательно сконфузилась и притихла.

— Так его убили в собственной квартире? — Тот из мужчин, что казался постарше, надел очки и тщательно поправил носовой платок в нагрудном кармане пиджака. Он выглядел франтом: твидовый костюм, дорогой яркий галстук, начищенные легкие ботинки. Другой смотрелся попроще и был одет в мешковатые штаны и свитер.

«Вот бы знать!» — подумал Голубкин и неопределенно качнул головой.

— Его убили дома, — сказал он, решив, что это наилучший выход из щекотливой ситуации, — Я должен задать несколько вопросов.

— У нас у всех лекции в десять, — напомнила ему дама и тут же представилась:

— Марьяна Игнатьевна.

— Мы успеем, — следователь взглянул на часы. — Тем более что вопросы пока будут неофициальные, так, в порядке знакомства.

Все как-то вдруг подобрались, и это было настолько заметно, что Голубкин насторожился еще больше. «А этот Боровин, кажется, был сложной фигурой!»

— Во-первых, я хотел узнать, он был вчера в институте?

— Нет, что вы, — мгновенно ответила Марьяна Игнатьевна, и все закивали. — Он появлялся тут раз в неделю. Раньше читал через день, но потом стали болеть ноги, ему трудно было добираться, а машины нет. Так что ездил на такси. И лестницы тоже…

— Значит, вы видели его неделю назад?

Это все подтвердили.

— И как он себя вел? , — То есть? — спросил щеголеватый мужчина.

— Я имею в виду, он ни на что не жаловался? Не говорил, что у него какие-то неприятности?

— Ничего подобного не помню.

— А я помню, — робко высказалась девушка за компьютером, и следователь посмотрел на нее внимательней. — Он жаловался на ноги.

— Да он всегда жаловался на ноги! — отмахнулась от нее пожилая женщина. — Вот новость!

— Да, но он тогда сказал, что следующую лекцию может и пропустить… Вдруг опять придется лечь в больницу?

— Вы точно это помните? — спросил Голубкин девушку. — Извините, как вас зовут?

— Жанна, — смутилась та. — Конечно, помню. Но это случалось часто, так что даже на ученом совете…

— Жанночка, хватит, — с внезапной резкостью одернул ее мужчина в свитере, до сих пор молчавший, и девушка притихла. Зато Голубкин принял твердое решение — непременно познакомиться с нею поближе. Девчонке есть что сказать, а начальство зажимает ей рот.

Кто она тут? Секретарь? Методистка? Такие иногда знают больше всех.

— Больше ничего? — Голубкин без всякой надежды посмотрел на старших сотрудников кафедры.

— Ничего, кажется, — сказал пожилой щеголь. — Да собственно, он мало с кем откровенничал. Держался особняком.

— Разумеется, — несколько, ядовито добавил второй мужчина. — Он ведь у нас — звезда!

— Юра, — одернула его Марьяна Игнатьевна. — Не забывай…

— Да я все помню, — с тем же ядовитым раздражением отмахнулся тот. — На венок будем собирать? А хоронить за чей счет?

Марьяне Игнатьевне эти речи явно удовольствия не доставляли. Она смотрела на Юру так, будто хотела заткнуть ему рот своим взглядом. Но тот ничего не желал замечать.

— Он, Боровин, — обратился Юра к следователю, — давно жил за счет частных уроков. А институт ему был нужен только затем, чтобы говорить, что он тут работает. Между прочим, лекции я часто читал за него!

— Юра! — теперь возмутился и щеголь в ярком галстуке, — каким бы ни был Боровин, а все-таки он был!

— Постойте, постойте, — с трудом вмешался следователь. — Я хотел задать еще вопрос — неужели он ни с кем не дружил? Не общался близко?

— Ни с кем, — ответила женщина.

— Но почему?

Ответом было молчание, и вслед за ним — резкий, оглушительный звонок. Все подошли к своим столам и взяли журналы.

— Пора на лекции, — сказала женщина, прижимая журнал к плоской, высохшей груди. — Надо все-таки что-то делать. Распорядиться по поводу похорон… Я извещу ректора.

— Сколько на венок сдавать? — буркнул Юра и вдруг остановился. — Так-с. А его студенты? Они ждут, между прочим.

— Ну на этот раз он не явился по уважительной причине, — цинично заметил щеголь и исчез за дверью вслед за коллегами.

Следователь смотрел на закрывшуюся дверь несколько остолбенело. Сказалась и бессонная ночь, и удивление перед лицом такой реакции. Его привел в себя тихий, сдавленный звук. Он обернулся. Жанна плакала, сгорбившись за компьютером. Голубкин немедленно подошел к ней и тронул за плечо:

— Ну-ну! Не надо так…

Договорить он не успел. Девушка подняла к нему круглое, миловидное личико и срывающимся голосом, сквозь слезы, заявила, что Боровина никто, никто здесь не любил! И даже теперь, когда он умер и надо бы пожалеть, все простить, они…

— Деточка, — Голубкин фамильярно присел рядом на свободный стул, продолжая обнимать ее за плечо:

— А почему так? У него что — был вздорный характер?

— Ему все завидовали! — почти простонала девушка и уткнулась головой в клавиатуру, от чего на экране выскочила куча абракадабры. "

Девушку пришлось успокаивать недолго. Хватило стакана воды и еще нескольких ласковых слов. После чего Жанна поведала обо всем, что знала и еще о том, о чем догадывалась.

Из ее рассказа следовало, что Боровина на кафедре не только не любили, но попросту ненавидели. Из-за чего? Он имел громкое имя, массу платных учеников, пользовался успехом как переводчик, но главное — всегда вел себя совершенно независимо. Никогда не принимал участия в попойках на кафедре, после которых ей, Жанне, приходилось выгребать пустые бутылки и мыть тарелки ледяной водой (горячей в институте отроду не было). Никаких романчиков, никаких интриг. Словом, он держался так, будто его задача — явиться раз в неделю и отчитать свою лекцию.

— Остальные обижались, — говорила девушка, уже чуть успокоившись, — особенно Юра. Его можно понять, он часто замещал Алексея Михайловича, когда тот болел, но…

— Слишком часто? — ,?

Она кивнула;

— И очень ему завидовал. Именно он на последнем ученом совете и поставил вопрос о том, сколько может длиться подобный хаос. Сказал, что если Боровин пренебрегает своими обязанностями и своими студентами — пусть читает лекции на дому.

— А что ответил Боровин?

— Его там не было, — пояснила Жанна, вытирая подсохшие слезы. — Он никогда не ходил. Еще и это!

На него обижались сперва за то, что он никого не замечает, а потом сами перестали замечать. Специально. А вот студенты его просто обожали!

Она была готова снова разрыдаться, но Голубкину пришла в голову идея.

— Жанночка, а студенты? Они ведь его ждут!

— Ой, — она вскочила, едва не уронив стул. — Побегу, скажу… Что будет!

— Я с тобой!

Жанна благодарно на него взглянула и непроизвольно всхлипнула.

Пройдя по гулкому коридору и поднявшись по старой лестнице, каменные ступени которой были так стерты в середине, что казались прогнутыми, они подошли к дверями аудитории. Там раздавался неясный гул, который становился все громче. Жанна беспомощно взглянула на следователя:

— Как я им это скажу?

— Просто иди со мной, — решил следователь. — А говорить буду я.

Они вошли, и шум моментально стих. Студенты бросились было рассаживаться по местам, но увидев, что вошла всего лишь методистка да еще какой-то незнакомый мужик, в ожидании уставились на них. Тут было человек пятнадцать. Постарше и совсем школьники, одетые как шикарно, так и скромно, те, кто смотрел на него, и те, кто преспокойно продолжал болтать, повернувшись спиной.

— Господа студенты, вот что я вам скажу, — решительно начал Голубкин, мельком показывая свое удостоверение. — Ваш преподаватель Алексей Михайлович Боровин этой ночью был убит. В своей квартире, — повторил он то же, что сказал на кафедре.

По аудитории пронесся легкий, едва различимый вздох. Теперь все молчали.

— Я веду это дело. Долго говорить не буду, просто запишу вот этот номер.

Он повернулся к доске, взял мелок и написал свой рабочий телефон и имя.

— Каждый, кто может и хочет что-то рассказать о Боровине, звоните. Можно и ночью — там есть автоответчик. Меня интересует все.

— Допрыгался! — звонко и четко раздалось где-то в глубине аудитории, и следователь немедленно взглянул туда. Парни, девушки — все смотрели на него с непроницаемыми лицами. «Студенты его любили» — говорила Жанна. Тогда…

— Кто это сказал?

Голубкин не получил ответа. Все молчали — даже те, кто явно мог указать на говорившего.

— Хорошо, — следователь стряхнул с пальцев частички мела. — Я прошу звонить.

Он вышел и не стал дожидаться Жанны, которая осталась в аудитории, объясняя что-то окружившим ее студентам. Вышел во двор, сел в машину, на минуту задумался…

* * *

— Вот такая ситуация, — сказал он группе, которая уже собрала все вещи и готовилась уходить из квартиры Боровина. — На кафедре его ненавидели и завидовали. Насчет студентов методистка говорит, что обожали, но и там кто-то имеет на него зуб. Поеду-ка я к Дане. Кажется, работенка будет веселая. Контактов слишком много.

— Да ты бы выгнал их всех в коридор и вызывал по одному, как на экзамен!

— Сдурел? — Следователь постучал себя пальцем по виску. — До вечера? И толку бы не было. Им требуется время все обдумать. Нет, мне нужен Даня.

В глубине души он был уверен, что поступил правильно, не допрашивая ребят по свежим следам. Кто-нибудь из них позвонит. Обязательно позвонит. И это может быть даже тот (или та), кто сказал: «Допрыгался!» В этом возгласе звучали ненависть и презрение — очень искренние и очень юные. А значит, искренние вдвойне.

Глава 4

Даня едва повернул голову, когда с ним поздоровались. Выглядел парень неважно — круги под глазами, пересохшие губы, отсутствующий взгляд. Он был в больничной пижаме, рядом с постелью на штативе стояла капельница. На тумбочке пусто — ни фруктов, ни цветов, ни книг. Сразу было ясно, что родственники его не навестили.

Был час посещений, и в палате толкались посторонние. Голубкин огляделся. Вон — молодая женщина склонилась над постелью, улыбается пациенту, наверняка мужу. Как-то неискренне, вымученно улыбается. А вон — старуха, молча сидит на краю постели и смотрит на мужчину в расцвете лет. Тот ей что-то говорит, старуха кивает и вздыхает. А вон, в углу, спит пожилой мужчина. К нему никто не пришел, как и к Дане.

— Как вы себя чувствуете? — негромко спросил следователь, придвигая стул и усаживаясь у изголовья кровати.

— Погано, — сухо ответил Даня.

— Ну ничего. Врач сейчас сказал, что вас выпишут через недельку.

Исаев завел глаза и отвернулся. По всему было видно, что вопрос выписки его нисколько не волнует. Следователь наклонился;

— Кому-нибудь сообщить, что вы здесь?

— А кому? — без выражения ответил парень.

— У вас что — нет родственников? А родители?

— Я не сирота, — тот повернул голову, и Голубкин поразился тому, как осунулось и постарело за считанные часы это юное лицо. — И родители у меня, конечно, есть. Я сам сообщу.

— Да, так, наверное, будет лучше, — пробормотал следователь. В сущности, он вовсе не рвался общаться с родней самоубийцы. И что бы он сказал? «Ваш сын (брат, внук) порезал себе вены, а я его нашел. И более того, парень подозревается в убийстве». Нет уж — пусть Исаев сам рассказывает папе и маме, почему пошел на такое. А с него хватит и Боровина.

— Лучше! — беззвучно рассмеялся Даня. Это был страшный, издевательский смех полутрупа. — Конечно, лучше некуда! Кстати, насчет сообщить… Где мой мобильник? Вы можете его привезти? Как-то смутно помню, что вы были в моей квартире… Вы — следователь, так?

Голубкин представился по полной форме и сообщил, что телефона пока отдать не может. Но обязательно вернет.

— Вот как, — удивился парень. — Это почему? Вообще, что с моей квартирой? У меня все, как в тумане.

Не помню, как оттуда уезжай.

— С квартирой все в порядке. Мы ее заперли, ключи были у вас в кармане пиджака. А насчет отъезда, конечно, вы ничего не помните. Вы были без сознания.

Даня отвел взгляд и пробормотал:

— Как глупо!

«Еще бы не глупо! — согласился про себя Голубкин. — Молодой, здоровый, и такую дрянь отчудил!» А вслух сказал, что хотел бы задать несколько вопросов.

— Задавайте, — устало ответил парень, по-прежнему глядя в сторону. — Отвечу, если смогу, Следователь огляделся. Палата опустела — старуха и молодая женщина ушли, остались только пациенты.

Но они вовсе не интересовались тем, что происходило на первой койке от двери. Каждый был где-то в своем мире. Пожилой мужчина по-прежнему спал, даже начал слегка похрапывать. Час посещений окончился, но для Голубкина было сделано исключение.

— Пока это неофициально, — сказал он парню. — Позже оформим.

— Ничего не понимаю, — ответил тот, и тут их взгляды встретились. Следователь чуть не поежился — такая усталость была в этих синих глазах. В них было еще что-то, очень неприятное, но что? Цинизм?, Ложь?

Издевка?

«Тоже мне, „герой нашего времени“! — разозлился Голубкин. — Сопляк, а корчит из себя…»

— Понимать особо нечего, — сдержанно сказал он. — Вы привлекаетесь, как свидетель.

—А, вот как! — Даня сделал попытку сесть, но не удалось — он лишь повыше взобрался на подушку. — А я думал, что меня за это!

Он показал перебинтованные запястья. Следователь качнул головой:

— За это не привлекают.

— А я слышал, что в каких-то странах — привлекают.

— Ноте у нас. С самим собой можно делать все, что угодно.

— Спасибо, — парень криво улыбнулся. — Я законов не знаю, извините. Тогда в чем дело, собственно?

— В Боровине.

Произнося это имя, следователь опасался, что оно снова произведет оглушительный эффект, как тогда, на квартире у Дани. Но парень и глазом не моргнул. Он продолжал смотреть на Голубкина странным, остановившимся взглядом.

— Вам уже это говорили, но вы могли и не запомнить. Боровина убили. Это ваш сосед по тамбуру.

— Я все запомнил, — отчетливо произнес Даня.

— Хорошо. Тогда вы сказали, что ничего не слышали и не видели. Сейчас подтверждаете? Или можете что-то вспомнить?

— Ничего.

— Вы сказали, что общались с ним, брали у него уроки итальянского языка. Как часто?

— Три раза в неделю, — тут же ответил парень. — Вторник, среда и четверг. Мы занимались по часу.

— Значит, три раза в неделю вы его видели и общались с ним?

— Не только я, — уточнил тот. — У него было много учеников. Так много, что нам приходилось заниматься в очень позднее время.

— А именно?

— С одиннадцати до двенадцати. По вечерам.

— Да, поздновато. Хотя, конечно, времени на дорогу вам тратить не приходилось.

— Не больше минуты, — вдруг улыбнулся Даня, и эта улыбка уже не была неприятной. Он как будто вспомнил что-то хорошее. Казалось, даже тени под глазами стали меньше. — В сущности, для меня это было очень удобно. Я — «сова» и к ночи лучше соображаю. Вообще, предпочитаю жить по ночам.

«Прямо как граф Дракула! — усмехнулся про себя следователь. — А все-таки с ним что-то не так. То ли он что-то врет, то ли играет со мною… Уличить не могу, но чувствую!»

— Алексей Михайлович… — в какой-то прострации проговорил парень, прикрывая затуманенные глаза. — Убит. Невозможно поверить. Как?

— Вы спрашиваете, как его убили? — Следователь еще раз оглянулся. Пациенты дремали, завернувшись в одеяла. Их никто не слушал. — Ударом в голову. Пробили висок.

— Боже… — только и сказал Даня, судорожно сжимая пальцы. Рука дрожала и плохо слушалась.

— Вы часто его видели. — Голубкин старался говорить мягко и доверительно, хотя никакого доверия он к этому субъекту не испытывал. И сам не мог понять, почему. — Скажите — у него были враги? Недоброжелатели?

Даня смотрел на него помутневшим взглядом и молчал.

— Вы были соседями, он был вашим учителем. Неужели он ничего о себе не рассказывал?

— Ничего, — с трудом выговорил Даня. — Алексей Михайлович был очень сдержанный человек.

— У него были долги?

Тут Даня попробовал улыбнуться, и улыбка снова вышла настолько нехорошей, что следователя передернуло.

— Долги? У него? Да Бог с вами! Он зарабатывал намного больше, чем мог прожить.

— Ну а враги? Завистники?

Последнее слово вырвалось случайно. Голубкин припомнил странные сцены в институте, где преподавал Боровин, и сказал это прежде, чем успел обдумать. Даня рывком сел на постели. Его силы как будто разом восстановились. Расширенные глаза заблестели — угрюмо и лихорадочно.

— Завистники? — переспросил он, перекашивая рот на сторону. — Конечно, были! Из его института!

— Так-так! — Следователь сделал знак говорить потише, и Даня понял. Он продолжал шепотом:

— Были, да еще какие! Они со свету его сживали!

— Сотрудники?

— Коллеги, — с издевкой поправил его парень. — Кому хочется видеть, что кто-то лучше? Умнее? Состоятельней?

— Это сам Боровин говорил?

Даня вдруг ушел в себя и разом растерял запал. Он с минуту о чем-то подумал, а потом заявил, что очень устал и хочет спать. Возражать было невозможно — в конце концов, тот еще пару часов назад балансировал между жизнью и смертью.

Голубкин встал, поправляя на плечах застиранный белый халат, который выдали ему в гардеробе.

— Больше вы ничего не хотите мне сказать? — спросил он напоследок.

— Ничего не могу, — парень подчеркнул голосом слово «не могу». — Я хочу спать.

— Я зайду, когда вам станет лучше, — пообещал следователь. — Только… Еще один вопрос.

Даня чуть приподнял ресницы. Казалось, это движение далось ему с большим усилием.

— Почему вы покушались на свою жизнь?

— Кажется, — после паузы сказал тот, — вы только что сказали, что я не обязан в этом отчитываться.

— Да, но совпадение… Убит ваш учитель и сосед. И в то же самое время вы пытались покончить с собой. Ведь не просто так? Должна быть причина!

Он жадно вглядывался в меловое, безжизненное лицо, в эти опустевшие глаза. Даня слегка шевельнул пересохшими губами.

— Причина была. Но это мое личное дело.

В палате стало так тихо, что было слышно, как метель скребется в окна когтистыми снежными лапами.

++= — Любовь, любить велящая любимым,

Меня к нему так властно привлекла,

Что этот плен ты видишь нерушимым…

Любовь вдвоем на гибель нас вела…

Даня говорил почти беззвучно, едва размыкая губы.

Следователь ловил каждое слово, но… Ничего не понимал!

— Простите, — он склонился к постели, пытаясь встретить ускользающий синий взор. — Вы о чем?

— Я? — слегка очнулся тот. — Это Данте. «Божественная комедия». Собственно говоря, сперва это называлось просто «Комедией», а эпитет «Божественная» присвоили ей современники Данте.

— Как? — Голубкин был совершенно выбит из колеи. Безумие, бред!

— Забудьте, — Даня созерцал потолок. — Это я так… Вырвалось. Алексей Михайлович очень любил Данте. Вы ведь не читали?

— Не читал, — раздраженно признался следователь. Этот персонаж положительно выводил его из себя!

Не знаешь, с какой стороны подступиться, везде напарываешься на истерику или на загадочные выражения!

— А я и по-итальянски уже читал, — с улыбкой сказал Даня. Он по-прежнему любовался потолком. — Скажите, он быстро умер?

— Вероятно, да, — следователь вконец потерял терпение. Парень не любил отвечать на вопросы, зато с удовольствием их задавал. Это вовсе не входило в его планы. — От такой раны умирают практически моментально.

— А чем его ударили?

— Понятия не имею, — ответил Голубкин, и сказал чистую правду. Они, в самом деле, не смогли обнаружить в квартире Боровина ни единого подходящего предмета, запачканного кровью. Вообще ни единого следа крови не было! Зато на кухне у Татьяны, соседки, крови было предостаточно…

— Его ограбили? — допытывался Даня, стараясь приподняться на локте. Эти усилия не шли ему на пользу — он выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание.

— Не похоже.

В самом деле, квартира покойного Боровина вовсе не выглядела так, будто по ней шарили грабители. Все вещи на месте, шкафы закрыты, даже пыль на книжных полках лежит нетронутой серой пеленой — никто к ней не прикасался.

— Да что у него было брать? — Даня как будто не слышал ответа и продолжал рассуждать сам с собой. Его голос звучал глухо и монотонно. — Деньги он хранил в банке — сколько раз говорил. Из ценных вещей — почти ничего. Ну, были кое-какие редкие книги. Только, чтобы их красть, нужно понимать… Вот и все!

Он поднял на Голубкина ясные синие глаза:

— А вы как думаете? Почему его убили?

— У вас хотел спросить!

Следователь не вытерпел, сорвался. Этот парень действовал ему на нервы — все больше и больше.

Вроде бы ничего крамольного в его поведении не было, вел себя вежливо, говорил охотно… И все-таки в нем было «что-то не то» — правильно выразился его приятель, фотограф. Очень даже «не то». Стоило подступить к важной теме, Даня сразу сворачивал в сторону.

Будто нарочно изображал беспамятного. В его положении это было легко — чуть не умер, сидит на стимуляторах. А кровь?! Кровь в его квартире?! Следователь чуть не схватился за голову. Крови там было больше, чем достаточно! Но вся ли она.,. Вся ли она принадлежала Исаеву?

— Мне пора. — Он на ходу принялся стаскивать с плеч застиранный больничный халат. — Зайду на днях.

— Постойте!

Окрик прозвучал так болезненно и резко, что разбудил всю палату. Голубкин поморщился, увидев обращенные к нему лица.

— Отдыхайте, — бросил он, направляясь к двери.

— Его убили… — задыхался Даня, приподнявшись на локте, исступленно глядя на следователя… И в то же время, сквозь него. — Его убили… Его убил я!

— Мать вашу… — чуть слышно выдохнул Голубкин и едва не перекрестился.

— Я его убил! — Голос Дани постепенно набивал силу, теперь он говорил так звучно, будто был совершенно здоров. — Я все вспомнил! Вы — следователь? Идите сюда! Я все расскажу! Записывайте! Вы будете записывать? У меня и свидетели есть! Я его убил!

Парень уже сидел на постели, безумными глазами оглядывая палату, будто впервые обнаружив, куда попал. И вдруг расхохотался:

— Я в сумасшедшем доме?

— Нет, нет, — Голубкин быстро подошел к нему и силой заставил лечь. — Это больница. А ты, дружочек, — он перешел на «ты», как с тяжелобольным, — ты отдохни сперва, потом поговорим. Я завтра приду.

— Ну нет! — Даня сделал рывок, чтобы снова сесть, и Голубкин внезапно понял, как тот силен.

«А что? — мелькнуло у него в голове. — Мог и приложить старичка… Запросто. Только вот… Почему?»

— Я все скажу! — кричал он, вырываясь из рук следователя. Тот ненароком схватил его запястья и отшатнулся — через бинты проступила кровь. Даня кричал что-то уже совсем несуразное, как будто даже не по-русски, рвался, кинул на пол подушку, едва не сбил капельницу…

В палату вбежала медсестра:

— Да что тут? Ой!

Она бросилась к больному и, отодвинув растерявшегося Боровина, стала поправлять повязки. Даня внезапно утих. Его взгляд все еще искал следователя, но тот отводил глаза.

«Псих. Вот повезло! Пока придет в себя… Да придет ли еще? Делать нечего. Столько на него надеялся, и вот вам! Говорит — убил!»

Долгий опыт научил его, что никогда не стоит верить тому, кто первым берет на себя вину. Часто это признак истерии и очень редко — правда.

— Исаев! — Следователь едва переводил дух. — Я приду к вам завтра. Обещаю.

— Нет, я сейчас, сейчас скажу… — Тот рвался из крепких рук медсестры, а та с привычно-суровым видом удерживала его. Уже все пациенты в палате сидели, с любопытством наблюдая за разыгравшейся драмой.

— Завтра, — отчеканил следователь.

— Нет, сейчас! Я убил его! Я убил его, потому что… — Даня поперхнулся глоткой воздуха и повис на руках у медсестры. Та уложила его и торопливо накрыла одеялом. Гневно обернулась к следователю:

— Не видите — он совсем плохой!

— Я все скажу, — чуть слышно проговорил Даня. — Никому не верьте, никого не слушайте. Правду скажу только я. Вчера у меня был урок, Я же говорил — у меня были уроки во вторник, среду и четверг.

Вчера был четверг…

«Точно, четверг! — припомнил следователь. — Как я сразу не сообразил! Убили ночью…А уроки у них были до полуночи. Стало быть, парень видел Боровина последним?»

— Мы позанимались, — торопливо шептал Даня.

Его лицо заметали серые, мертвенные тени, глаза едва открывались под тяжестью длинных ресниц. — Потом…

Потом я не помню. Кажется, я убил его.

— Брось, милый, — остановил его Голубкин. — Чего ради?

— Уйдите, — нервно сказала медсестра, пытавшаяся приладить иглу капельницы к вене Исаева. — Тут не полагается после трех!.

— Я убил его, кажется, — монотонно повторял парень. — А потом… Помню улицу. Я шел по улице, было так холодно… Я даже не оделся. Был в костюме. Да, пальто я не надел, потому что вышел не от себя, а от него. А к нему я, конечно, ходил без пальто. Потом… Вы говорили — я пил что-то?

— Коньяк… — машинально ответил следователь.

Даже медсестра остановилась, ловя каждое слово, хотя, конечно, мало что понимала в этой потусторонней исповеди.

— Да, я купил коньяк. В магазине, — уточнил Даня, как будто были другие варианты. — Я уже несколько дней подряд покупал коньяк. Мне было так плохо!

— Почему?

— Не знаю. Жить не хотелось.

— А что же дальше?

Даня прикрыл глаза и покорно опустил голову на подушку. Его лицо казалось мертвым.

— Потом, — он едва шевельнул губами, — я напился и лег спать.

— Вы сперва перерезали себе вены!

— Т-сс! — шепнула медсестра, прикрывая губы пальцем. Даня улыбнулся, не размыкая иссохших белых губ.

— Вот этого я не помню, — сказал он. — Убейте — не помню.

* * *

«Провались оно все! — яростно рассуждал Голубкин, застряв в пробке на Садовом кольце. — Признался в убийстве — сделал одолжение! А кто его заставлял? Сам, сам! А ведь не он!»

Что «не он» — конечно, оставалось под большим сомнением. Но Голубкин так «чувствовал», а чутье его обманывало редко. Слишком явно, чтобы быть правдой.

Слишком много улик против Дани. И парень-то не в себе — его и не посадят, а отправят лечиться. И потом — причина? Причина-то была?

"Что он там нес про свидетелей? Будем надеяться, это нормальные люди… Если они ему не привиделись.

Надо бы еще поговорить. Скажем, опросить соседей.

Кровь у него в квартире — на экспертизу. Может, и не от него одного… И тряпки проверить. Вдруг убил, протер полы в квартире Боровина, унес тряпки к себе…

Нужно срочно узнать группы крови у Боровина и Дани.

И еще эта Татьяна!"

Она вспоминалась ему как-то смутно. Хотя внешность у женщины была яркая. Темно-зеленые глаза, пышные ресницы, волосы, отливающие медью… Она была вне себя, когда встретила группу, нервничала, злилась, и это понятно — кому понравится найти на собственной кухне труп соседа! Но сейчас Голубкин думал, что злилась-то она больше по другой причине. Она так страстно, с такой ненавистью говорила о своем неверном любовнике и о его любовнице, что было ясно — труп волнует ее очень мало.

«Ну увидим».

Пробка постепенно рассасывалась — впереди наконец тронулись с места машины. Был час пик, вечерело, в стекла бил мокрый липкий снег. Голубкин торопливо втиснулся в просвет, надеясь выиграть хоть несколько минут. Он ехал на встречу с Димой — с тем типом, чью визитку отдала ему Татьяна. На звонок ответили сразу.

Дима удивился, но согласился повидаться. Если верить его спокойному, начальственному тону, о происшествии в тамбуре он ничего не знал.

Настроение у Голубкина было — хуже некуда. Когда он вышел из больницы, ему позвонила сотрудница и зачитала список наград и титулов покойного Боровина. Титулов было много — и отечественных, и зарубежных.

Наград также хватало. И хотя напрямую все это к делу не относилось, Голубкин поежился, думая о том, как все обернется в случае неудачи. Боровин, получается, знаменитость. А уж тут шутки в сторону!

* * *

— Простите, у меня мало времени, — навстречу Голубкину поднялся стройный, моложавый мужчина лет сорока. Внешность его можно было описать кратко: «Женщинам нравится, мужчинам — нет». Темные, непроницаемые глаза, аккуратная прическа, тонкие губы. Дорогой костюм, на запястье тяжелые часы «Ролекс» — Голубкин успел заметить марку, когда пожимал руку.

— У меня тоже немного, — Голубкин присел к столу, не дожидаясь приглашения. Таких офисов он видел сотни — вылизанных, стерильных и безликих.

Среднедорогая мебель. Драцены в кадках. Картины на стенах, о которых забываешь, стоит отвести взгляд. И такие вот среднедорогие господа, вроде этого Димы.

Гладкие, душистые и совершенно никакие. Серийного производства.

— Я уже сказал, что случилось у вашей знакомой, — начал было Голубкин, но Дмитрий Александрович Красильников — так значилось на визитной карточке, которую преподнесла группе его экс-любовница, тут же взвился:

— А я тут при чем? Возмутительно! Когда вы позвонили и сказали, кто вы, я подумал, что-то важное!

— Важное, — удивленно ответил следователь. — Да что вы переживаете?

— Я не переживаю! — Красильников заметался по кабинету, роняя на пол пепел сигареты. А следователь, следя за его неровными, спотыкающимися шагами, вдруг подумал, что выглядит эта истерика ненатурально. Наигрыш. «И с ним что-то не то!»

— Я ведь представился, — напомнил Голубкин, — и вы сразу согласились поговорить. Я прямо сказал, что это по поводу Татьяны Кривенко. Чему вы сейчас удивляетесь?

— Кривенко, Кривенко, — бормотал хозяин кабинета, расхаживая взад-вперед и натыкаясь на мебель. — Ах, да! Татьяна, Таня! Я редко звал ее по фамилии. Вы сказали, у нее какое-то несчастье?

Он поднял взгляд, и Голубкин тайком прикусил губу.

Такие глаза он очень не любил. Темное болото, трясина, покрытая ряской. Сверху — ясно, внутри — засасывает. И хотя он отлично понимал, что ни один человек не виноват в том, какая внешность ему досталась от природы, такие глаза все равно терпеть не мог.

— В ее квартире после вашего ухода обнаружился труп, — сухо сказал Голубкин. — И ваша приятельница не понимает, как он там оказался.

— Господи! — Красильников резко остановился. — Как, труп?

— Да так. У нее на кухне, повторяю, найден труп.

Убит ее сосед по тамбуру.

— Кто?!

— Боровин. Преподаватель итальянского языка. Вы его знал и?

Тот осторожно потер щеку — будто боялся смазать грим. Взгляд остановился.

— А я думал, что она… Простите! — замороженно ответил Красильников. — Я никого там не знал. Я думал, что она насчет ключей пожаловалась…

— Кстати, о ключах, — заторопился следователь. — У вас были ключи от тамбурной двери и от квартиры Татьяны?

— Она сама дала. — Мужчина снова осторожно потер щеку, будто она была отморожена. — Я и не просил. Я думал, вы по этому поводу… Конечно, теперь она все на меня может спихнуть. Обокрали — я виноват! Подкинули что-то — я виноват! Она ведь на меня злится.

— Почему?

— Да я… — Красильников интимно усмехнулся и подошел вплотную к следователю. Его дыхание пахло мятной жевательной резинкой и дорогим табаком. — Я встречался у нее на квартире с одной девочкой. Ну… И понятно — кому это понравится?

— Так… А все-таки, насчет ключей?

Голубкин видел — тот готов рассказать о многом. И еще — «клиент» в истерике. В тихой такой истерике, так сказать, интимной. И это ему нравилось. Это обещало новые факты, а стало быть — скорое разрешение дела. Иногда — если затронуты были персоны вроде Боровина — он ненавидел свою работу. Слишком много знакомых, слишком много связей… И поди — разберись!

— Когда мы стали с нею встречаться, она сама предложила взять ключи от квартиры, — говорил Красильников, теребя сигареты в пачке. Судорожно закурил, выдохнул голубой дым. — Так ей было удобнее. Вы понимаете — женщина занимается только работой, личная жизнь для нее — побоку.

Следователь кивнул.

— Ну и вот… Иногда я приходил к ней минут за десять до того, как она возвращалась со службы. Виделись два-три раза в месяц, примерно в течение года: Она часто бывала в командировках. Ну и…

Дмитрий неловко откашлялся.

— У меня появилась другая.. Вы можете меня понять?

Следователь даже не думал о том, чтобы понять подозреваемого. У него, Бог знает почему, явилась мысль, что он обманул дочку Обещал сводить ее в Третьяковскую галерею — и не сводил. На девушек — «других» и «не других» ему было наплевать. У него дома была своя «девушка» — двенадцати лет, с ясными дерзкими глазами и нелегким характером.

— И вот… — теперь Красильников почти оправдывался. Его голос звучал на минорных нотах. — Так получилось, что встречаться с Машей мне было негде. Ну, я и…

Он слегка скривил губы. Это его неукрасило. Голубкин посмотрел на него почти с ненавистью.

— Снял дубликаты И отдал Маше… Конечно, это было некорректно. Но я женат!

«Чтоб тебе повылазило! — выругался про себя следователь. — Кобель несытый!» Подобные приступы добродетельности находили на него нечасто. Но каждый раз, сталкиваясь с житейской грязью, он немного собою гордился. Ни сил, ни желания грешить у него не было.

Жене Голубкин изменял два раза — сразу после свадьбы (спьяну) и потом — через пять лет (уж очень была красивая, и сама на шею повесилась!).

— Встречаться было негде, — продолжал исповедоваться Красильников. — А тут квартира почти всегда пустая.

— То есть у вашей подружки были ключи?

— У моей… — запнулся тот. — Да. Я снял дубликаты. Собственно, только в этом и виновен.

— А что же было вчера? Расскажите.

— Вчера, — Красильников энергично растер руки. — Я пришел на свидание. И так все глупо получилось! Принес цветы, вино… Я о Маше даже не думал И… Словом, получился конфуз.

Он продолжал тереть ладонью о ладонь, словно замерз. Голубкин слушал вполуха, эту историю он уже знал.

— Машу я не предупредил, что нельзя… Я говорил, что снял эту квартиру для встреч с нею… Она вообще ничего не знала! Ни о том, что я женат, ни о Тане.

— Однако… — отстраненно проговорил следователь. — Смелая комбинация!

— Да, — резко согласился Красильников. — Смелая! А вы бы как на моем месте поступили?! Жена — как чужая! Таня эта — так, побоку, таких сотни! А вот Маша… Совсем еще девчонка. И она, понимаете, врывается и стоит, смотрит на нас… В постели! И перчатки уронила. И ключи. И я смотрел на нее и сам уже не понимал — кто я, что я… То ли такая сволочь, что мне уже на свете жить нельзя, то ли…

Его голос истерически прервался:

— То ли и меня стоит пожалеть?!

— Ну эту тему можно не развивать, — заметил Голубкин. — Меня интересует другое. Вы можете восстановить хронометраж событий? Вспомнить, что делали, кого видели?

Красильников стиснул пальцы так, что костяшки побелели.

— Что вас интересует? Мы с Таней созвонились, условились о встрече. Я купил цветы и вино…

— У вас были при себе ключи?

— Конечно, — как-то растерянно ответил тот. — Они всегда были при мне. Я относился к ним, как к собственным, ведь мы встречались давно. Я приехал, вошел в квартиру…

— А теперь повнимательнее, — попросил следователь. — Вы сами отперли тамбурную дверь?

Тот слегка приподнял тонкие брови, хотел было ответить и вдруг задумался.

— Сам, наверное, — неуверенно ответил он, собравшись с мыслями. — А что — это важно?

— Ну, скажем, так.

— Наверное, сам, — повторил Красильников, лихорадочно расхаживая взад-вперед по кабинету. Он толкнул ногой вазу с сухоцветами, украшавшую интерьер, и остановился. — А зачем бы мне звонить, чтобы она выходила? Ключи у меня были… То есть и сейчас они у меня…

— Нельзя взглянуть?

Красильников заторопился, отпирая шкаф и вытаскивая из кармана куртки связку ключей.

— Вот! Забирайте, если нужно!

— Отлично, — Голубкин опустил ключи в портфель. — Значит, вы сами отперли тамбурную дверь? Вы всегда так делали?

— Всегда, — уверенно ответил Красильников. — И собственно говоря, я даже не помню… Но почему именно в тот раз я должен был позвонить? Наверное, я не звонил… Всегда сам отпирал тамбур, а уж там, внутри, никто дверей не запирал. И я сразу проходил к ней.

— А Маша?

Того передернуло.

— Что — Маша?

— Как поступала она, когда приходила к вам на свидания?

— Черт, — Красильников прикусил нижнюю губу. — Я-то откуда знаю?

— Ну, она звонила с лестничной площадки или тоже отпирала тамбур и свободно входила в квартиру?

— Да нет же, нет! — обрадовался тот. — Это я могу точно сказать, что нет! Мы встречались только тогда, когда Таня была в командировках! А когда она уезжала, то, конечно, запирала дверь квартиры! И я запирал — там же имущество! Так что Маша… Она… Она точно звонила, хотя у нее и были ключи! Она почему-то стеснялась ими пользоваться…. И я ей отпирал!

— Тогда каким образом она бесшумно проникла в квартиру? Вчера, если вы помните?

Голубкин уже едва шевелил языком. День был трудный, вязкий, и с одной стороны — накопилось немало фактов. А с другой — делать с ними пока нечего…

— Не понимаю, — искренне ответил Красильников. — Наверное, позвонила, а я не услышал звонка…

Ну, тут немудрено — мы поставили музыку… Тогда открыла тамбур, вошла в квартиру…

— А квартиру вы заперли?

— Не помню. Может быть, да… — Мужчина явно растерялся. — А может быть, нет… К Тане редко кто заходил. Да там такой странный народ — они друг другу доверяют. Могли и не запереть. Это спросите у Тани.

— Вы заходили на кухню?

Красильников отмахнулся:

— Какая кухня! Мы сразу в койку! Сто лет не виделись!

— Вы не слышали ничего? Вам не показалось, что кто-то ходит по квартире?

— Нет!

— А труп Боровина был обнаружен на кухне. Вы понимаете, что он там был, пока вы развлекались… — следователь чуть помедлил, — в койке?

Хозяин офиса только качнул головой. Его лице застыло и лишилось всякого выражения.

— Значит, вы ничего не слышали?

— Да и вы бы не слышали, — дерзко и вместе с тем как-то загнанно ответил Красильников. — Музыка, женщина…'мы даже вино не успели откупорить и цветы в воду не поставили. Вот — кстати — доказательство!

На кухне мы не были! Теперь точно вспоминаю!

— Как долго вы были вместе? Когда пришли?

— Ну знаете.., — бросил тот, — вы бы и сами не ответили! Она вернулась из командировки. Я пришел с работы…

— И никто не заглянул на кухню?

— А мы не кушать собирались! — Красильников внезапно разозлился. — Вообще — что такое?! Понимаю, конечно — у вас работа. Но то, что мы с Таней делали, — это еще не преступление. И если, как вы говорите, у нее нашли труп — мы тут ни при чем!

— Дайте, пожалуйста, координаты Маши, — сказал Голубкин, с показным равнодушием оглядывая стены кабинета.

— А зачем? — взволновался Красильников. — Оставьте ее в покое!

— Это мы сами решим — оставить или нет. Еще раз уточняю — вы сами открыли тамбурную дверь, вошли в квартиру — незапертую, встретились со своей любовницей и не помните, запирали квартиру или нет. Так?

— Черт! — мужчина снова заметался по кабинету.

У него очень заметно тряслись руки. — Пусть так! И что с того?!

— Затем вы ничего не слышали и не видели, в кухню даже не входили. Так?

— Мать вашу!.. — И Дмитрий Александрович внезапно отпустил длинное ругательство — неизвестно, в чей адрес. — Так! И что теперь! Уже и любовницу нельзя завести! Уже и вообще ничего нельзя! Да ты мужик или нет?!

— Мы разве на «ты»? — сухо спросил следователь.

В этот миг он окончательно возненавидел Красильникова и выругал себя за это. Нельзя ненавидеть того, на кого пало подозрение. Не может быть ничего глупее.

— Простите… — Тот вдруг сник и замер в углу кабинета, растирая лицо скрюченными пальцами. Когда Красильников заговорил, его голос звучал, будто из гроба:

— Ничего я не слышал, никого не видел. А виноват только в том, что изменял жене сразу с двумя… Ну, собственно, жене это безразлично. Да и Таня перебьется — та еще баба, железная. Машу жалко. Совсем еще дурочка!

— Дайте ее адрес или телефон.

— А если не дам? — Его лицо исказилось и теперь было почти уродливым. Губы сползли на сторону, глаза сузились. Следователь с изумлением наблюдал за тем, как судорожно дергаются плечи Красильникова — будто ему за шиворот опускали кубики льда.

— Ну так мы и сами найдем, — сказал он. — Потеряем пару дней, но все равно… Вы бы лучше не мудрили — дали адрес. Чем раньше девушка отчитается — тем лучше для нее. Окажите ей услугу.

Последняя фраза произвела громовой эффект — Красильников окончательно вышел из себя и затрясся.

— Она ни при чем!

— И хорошо, — с улыбкой ответил следователь. — Что же вы ее прячете?

— Ладно… — Красильников облизал губы и единым духом выпалил телефонный номер. — И скажите ей, что я…

— Ничего я ей говорить не стану, — Голубкин поднялся со стула и спрятал блокнот в портфель, разбухший от бумаг (половину которых давно стоило выбросить). — Сами скажете, если захотите.

…Отогревая машину, он вздремнул пару минут, уронив голову на шершавый обшлаг пальто. Почти сутки на ногах. «Маша..» — пробормотал он и с трудом открыл опухшие от недосыпания веки. "Теперь нужна она.

А поганое-таки дельце, как ни поверни И этот Даня истерик. И этот скользкий тип. И Татьяна — купи ее за рубль за двадцать! Ничего не знает — подставили, дескать! А мамаша с дочкой — девочка что-то хотела сказать, а та не дала. Надо бы дочку отдельно выцепить, хоть после школы встретить. И этот Боровин… Черт знает, что с ним делать и что он из себя представлял Опять в институт… Легче подохнуть…".

И, попутно прикидывая в голове план завтрашнего дня, Голубкин незаметно уснул, пригревшись в угарном тепле включенной печки.

Глава 5

— Ты еще поваляешься?

Голос матери плавно вошел в ее сон, и Маша чуть улыбнулась. Потом приоткрыла заплаканные глаза.

Полночи она ворочалась в постели, давя рыдания подушкой, упрекая и обвиняя его, себя, ее… Весь мир.

А сейчас, вырванная из сна, на миг обо всем забыла Начинался обычный день. Субботнее утро, выходной Яркое солнце светит сквозь оранжевые шторы. Под боком лежит кошка, но не спит — свернулась калачиком, положила мордочку Маше подмышку, поет песенку и смотрит таким ясным голубым взглядом, как будто хочет сказать хозяйке, что все ее беды — сущие пустяки.

— Я бы полежала, — пробормотала Маша. — А что, который час?

— Скоро полдень, — мать подошла к окну и резко раздвинула шторы. Маша зажмурилась — этот маневр она знала с детства. Мать терпеть не могла, когда залеживались в постели.

— И, к твоему сведению, — продолжала женщина, расхаживая по тесной комнатке и попутно наводя порядок, — телефон оборвали. Звонят и звонят — с девяти утра. Я тебя пожалела, не стала будить, но предупреждаю — в следующий раз бери трубку сама. Я тоже не выспалась!

— Кто звонит? Мне? — Маша села в постели, взяла на руки кошку. Первым, о ком она подумала, был Дима.

— Тебе-тебе, — бросила мать, беря со стула измятую блузку и аккуратно вешая ее на плечики. — Скажи на милость — когда ты приучишься вешать одежду в шкаф?

Маша покорно вздохнула. Наверное, никогда она к этому не приучится. Если мама не побывает у нее в комнате пару раз в день, воцарится страшный хаос. «Все я забываю, вечно и везде! Ключи, сумки, деньги, самые простые вещи… И все у меня как-то идет не правильно!»

— Дима звонил? — Она выбралась из постели и принялась нашаривать босыми ногами тапочки. Одна была тут, а другая — неизвестно где.

— Не Дима, — мать подчеркнула язвительным тоном «не». Диму она терпеть не могла, уже заочно — он так и не познакомился с родителями Маши. А это, полагала мама, самый верный признак, что никаких серьезных намерений у него нет.

— А кто тогда? — Второй тапок отыскался у двери.

Маша обулась, бросила кошку на постель, и вдруг у нее на глазах снова выступили слезы. Она вспомнила позавчерашний ужас… Но как-то сквозь дымку, будто самое неприятное стерлось. Войти туда, чтобы прибраться, сделать ему приятное, а там… И зачем она вообще явилась без звонка, без приглашения? Такого никогда не бывало! Именно позавчера что-то кольнуло ее, она впервые задумалась о Том, что Дима относится к ней только как к любовнице. Может, потому, что она никак не заботится о нем ? Все только он — и квартиру снял, и угощает ее в ресторанах, и цветы дарит… Все это было очень приятно, однако… Она-то должна что-то сделать в ответ? Ну, хотя бы прибраться в квартире, которую он так великодушно оплачивал для встреч! Ведь там вечно — пыль… Может, Дима этого и не замечает, мужчины редко обращают внимание на подобные вещи, но ей-то не все равно? Он платит помесячно, а видятся они там далеко не каждый день. Дорого… Значит, он-то о ней заботится, а она о нем?

Эта мысль и мучила ее тогда весь день, на работе.

Она и с покупателями разговаривала, как во сне — думала совсем не о колечках, цепочках и серьгах… Маша работала в ювелирном магазине на Проспекте Мира. У нее был диплом ювелира-гравера, но подобных дипломов на рынке труда оказалось более, чем достаточно.

Мечта — создавать произведения искусства — рухнула в первые же дни, когда она принялась искать работу.

Выяснилось, что диплома и желания мало. Нужны деньги — на оборудование, материал, на черт знает что еще, включая взятки и налоги. И связи нужны — без них в этом деле не обойдешься. А опыт работы? Где его было взять, если и начать-то не удалось? Родители пилили ее — раньше нужно было все узнать! Они не так богаты, чтобы выкидывать деньги на бесполезное обучение.

Пусть Маша работает, где хочет, главное — чтобы работала. Девушка пыталась устроиться на несколько ювелирных заводов — не взяли. Звонила по частным ювелирным мастерским — с нею даже не хотели говорить.

Подруга, с которой она познакомилась на курсах, дала совет: плюнуть на все и пойти продавщицей в ювелирный магазин. У нее, кстати, есть знакомая заведующая.

Золотых гор там не заработаешь — золото будут носить другие. Но зарплата приличная, да и устроиться туда тоже без связей трудно. А она как раз может помочь. И Маша согласилась…

— Кто звонил? — повторила она, завязывая пояс халата.

…За прилавком она выглядела такой больной, что заведующая, которая ее слегка опекала, разрешила ей отдохнуть пару деньков. И это притом, что надвигались новогодние праздники, время было жаркое, покупателей — пруд пруди… А Маша успела себя зарекомендовать как лучший продавец. Она обожала камни, понимала их душу и ценила не только за стоимость, но и за полезные качества. Девушка абсолютно верила в то, что определенные камни и металлы исцеляют болезни, снимают депрессии, улучшают настроение и помогают в любви и карьере. Сама она не могла позволить себе ничего — зато умела показать изделие покупателю и рассказать о нем так, что тот обязательно просил выписать чек. Она была отличным продавцом, совершенно свободным от зависти. Ей случалось продавать вещички, которые стоили больше чем дорогая шуба (которой у нее не было) или машина (о которой и мечтать не приходилось). Но Маша никогда и, никому не завидовала. Она продавала камни, как продавал бы заводчик породистых щенят, для нее все они были живые, и девушка, радовалась, что они находят хозяев.

— Так кто звонил, мама? — уже раздраженно повторила она, приглаживая волосы щеткой и зябко поеживаясь. В комнате было прохладно — на улице вместе с солнцем установился крепкий мороз.

— Следователь, — мать резко развернулась к ней. — Хотела бы я знать…

— Кто?! — Маша остановилась и посмотрела на нее расширенными глазами. Ей показалось, что она ослышалась, чего-то не поняла. Потому почему-то подумала о магазине… Сама не знала, почему, но вдруг… Там что-то случилось?!

— Следователь, — отчеканила мать, пристально разглядывая свое чадо. — И очень хотел с тобой поговорить. Я сказала, что не стану тебя будить.

— Как… — Маша уронила щетку. — Почему?

— Тебе лучше знать. Растрата?! — Мать с искаженным лицом бросилась к ней и сжала хрупкие, дрогнувшие плечи:

— Скажи мне правду! Я с утра как на сковородке! Ты в четверг вернулась поздно, вчера весь день в постели провалялась, глаза на мокром месте! Думаешь — я не видела?!

— Мама! Какая растрата! — еле слышно вымолвила та. Она была так ошеломлена, что с трудом хватала губами воздух. — Да я ничего, никогда…

— И я сразу поняла, что ты не виновата! Потому и не стала тебя будить! — На глазах у женщины выступили слезы. — Хорошо, что отец уже уехал. Если бы он трубку взял…

Отец Маши работал водителем в частной фирме и поднимался в пять утра. В половине шестого съедал жареную картошку с котлетой, выпивал два стакана чаю и отдавал жене-домохозяйке несколько наказов на текущий день. В основном все они касались еды, а изредка — записать на видео какой-нибудь футбольный матч, к которому он наверняка не успеет. Жена ненавидела футбол, но записывала. Во-первых, человек пашет и кормит семью. Во-вторых… Нрав у него был крутой, и моральные установки жесткие. Дома он желал иметь закон и порядок. Все, что под эту статью не подходило, подлежало уничтожению. И только покровительство матери помогло Маше избежать крупного скандала из-за Димы. Если бы отец чаще бывал дома, а мать меньше жалела дочь — той пришлось бы обращаться к травматологу и врать, что упала с лестницы.

— Что ты натворила?

— Ничего… — Маша не понимала, на каком она свете. — Может, шутка?

— Ага, пошутил, так пошутил! — Мать протянула ей листок бумаги:

— Вот его телефон, перезвони!

— Но почему… Как?

— Постой, — вдруг испугалась женщина, — сперва выпей кофе! Ты же ничего не соображаешь, еще наговоришь на себя! Я потому тебя и не будила, чтобы ты выспалась, голова была ясная…Да что ты белая такая?!

Маша не ответила. Ей, в самом деле, стало очень нехорошо. Она поверила, что звонил следователь, и что-то случилось. Позавчера… О, был такой вечерок, когда случиться могло все, что угодно! И подумала о Диме.

И даже не столько о нем, сколько о той женщине… Красивая женщина, надо отдать ей должное. Глаза темные, волосы тоже, кажется… Маша плохо рассмотрела цвет — слишком уж была потрясена…

«С ней что-то случилось, — сказал внутри нее ледяной и неприятный голос. — Именно с ней, а про магазин забудь».

— Я должна перезвонить ему, — Маша бросилась на кухню. Мать побежала следом, умоляя ту ничего не говорить, пока не выпьет кофе. Но первый же глоток обжег рот, словно желчью, и девушка отставила чашку в сторону. — Дай телефон!

* * *

— Это Петр Афанасьевич Голубкин? — раздался в трубке напористый девичий голос.

Тот пил растворимый кофе и досадовал, что нарвался на такую «наседку», которая не желает будить любимое дите. Маша была ему нужна обязательно, и, когда звонившая представилась, он обрадовался и заговорил с нею очень ласково.

— Спасибо, что позвонили! — воскликнул он, едва не опрокинув кружку с собственным портретом — подарили на сорокалетний юбилей сослуживцы. —".Я вас не разбудил?

— Нет, — Маша слегка растерялась. Судя по тону отвечавшего, она ни в чем не виновата. А девушка уже успела приготовиться к обороне. — Вы — следователь?

— Так и есть. А вы — та самая Маша, которая была вечером, в четверг, в квартире Татьяны Кривенко? , Девушка сразу поняла, о ком речь, хотя этого имени .никогда не слышала. И у нее часто застучало сердце. Все-таки предчувствие ее не обмануло. Эта женщина… С ней что-то случилось!

«Она могла покончить с собой из-за тебя, дура! — сказал все тот же ледяной, неприятный голос внутри нее. — Звонить надо, а потом приходить!»

«Да откуда же я знала?! — оправдывалась девушка перед собой. — Я ведь не на встречу шла, а прибраться!»

А следователь тем временем второй раз задавал вопрос, как давно она знакома с Дмитрием Александровичем Красильниковым? Маша опомнилась и ответила:

— Где-то полгода…

— Вы позавчера должны были с ним встретиться?

Маша могла бы сказать многое, но ей мешало присутствие матери. Та стояла рядом и буквально поедала ее глазами. Мать не знала очень многого, а знать ей, разумеется, хотелось. В ответ на Машины давние уверения, что у них с Димой ни до чего серьезного еще не дошло, та сразу сказала: «Врешь! Ну ладно, только не теряй головы! Если у тебя будет пузо — сама знаешь, что отец натворит!» И эту тему больше не затрагивали. Мать догадывалась, что дочка где-то видится с любовником, но, поскольку та «не теряла головы», скандалов не устраивала и заняла выжидательную позицию. Она даже самостоятельно врала мужу, что дочка допоздна задерживается, а порою и ночует у подруги. Тот ворчал, что нужно бы еще посмотреть на эту подругу, а жена убеждала его, что знакома с ней. Очень милая девушка, из хорошей семьи, и главное — живет рядом с Машиным магазином, так что дочке в такие дни не приходится ездить через пол-Москвы и давиться в душном метро! Это слегка успокаивало отца, но Маше все равно приходилось туго. В основном из-за матери — та смотрела на нее выжидательно, будто хотела напомнить — лгать бесконечно еще не удавалось никому. Где он, жених? Где обручальные кольца, которые сама Маша продает в магазине сотнями, где свадьба? А той нечего было ответить.

Ну а уж о том, что случилось поздно вечером в четверг, она бы никогда рассказать не решилась, хотя знала, что мать ее простит и пожалеет. Это было уж слишком — Маша и сама с трудом верила в случившееся.

И поэтому говорить при матери не могла.

— Я думаю, нам лучше увидеться, — сказала она, все обдумав.

— Отлично! — обрадовался Голубкин. Он не ожидал такой реакции от свидетельницы. Обычно редко кто горит желанием тесно пообщаться с «органами». — Можете сейчас? А то я после обеда занят.

— Тогда я сейчас и поеду. Куда?

Маша записала адрес, подсчитала, что успеет через час, и, положив трубку, обняла испуганную мать.

— Что случилось-то? — спросила та, и девушка уловила едва различимую дрожь в ее голосе.

— Мам, я понятия не имею. Вот и узнаю.

— Да что же ты сразу — «лучше увидеться!». Нет, что-то случилось! — Женщина не находила себе места.

Она оттолкнула дочь и раздраженно зашагала по маленькой кухне, то и дело натыкаясь бедром на угол стола.

Маша слабо улыбнулась:

— Я одно могу тебе сказать, мам. Меня обвинять не в чем. Я просто свидетель. А по телефону давать показания как-то нелепо.

— Отдохнула! Вот тебе и отгул! — Мать завела глаза к потолку и вдруг нахмурилась. В углу, у окна, она заметила паутинку. Это был непорядок — муж давно приучил ее следить за мелочами, вроде этой. Иначе — серьезный разговор о том, какая она плохая хозяйка, жена и мать. Серьезный настолько, что иногда кончалось парой синяков на запястье — это когда у супруга были особенно веские обвинения. «Зато он по бабам не бегает и ни капли в рот не берет, — говорила женщина подругам. — А это… Чепуха. Он просто любит порядок, а рука у него тяжелая. С ним спокойно!» И ей многие завидовали.

Она вооружилась метелкой и тщательно сняла паутину. Маша воспользовалась паузой и спряталась в ванной.

* * *

Девушка впервые сталкивалась с «законом и порядком», если не считать того «закона и порядка», который установил в доме ее отец. Она ожидала чего-то худшего и потому была приятно удивлена. Голубкин вовсе не выглядел агрессивным и жестоким. Это был широколицый блондин лет сорока с небольшим, одетый не в форму, а в клетчатую фланелевую рубаху и джинсы… Чуть полноват, черты непримечательные, голос спокойный.

Когда Маша увидела его, то сразу перестала бояться.

Кабинет, куда она вошла, ей тоже понравился. Ламинированная мебель, компьютер, на окнах — жалюзи, в углу — столик с кофеваркой и чашками. Была даже микроволновая печь. Обстановка казенная и вместе с тем вполне уютная. Когда девушка вошла, следователь говорил по телефону, и, увидев Машу, приветливо замахал ей рукой, указав на стул. Она присела и с любопытством огляделась. Прислушалась к разговору, но решила, что он не имеет к ней никакого отношения — речь шла о каком-то мобильном телефоне и бутылке коньяка. Мобильный телефон у нее был, но вот уже почти две недели был отключен за неуплату. А вкуса коньяка она даже не знала.

Поговорив и сказав напоследок: «Молодцы!», Голубкин положил трубку и повернулся к посетительнице:

— Вот это я понимаю — сознательность! Сами захотели прийти!

— А мне бояться нечего! — смело ответила Маша, сжимая дешевую сумочку, которую баюкала на коленях. — Что случилось?

— А вы как думаете?

Вопрос ей не понравился. Получалось, следователь полагал, будто она что-то знает?

— Ничего я не думаю, — с тем же, слегка наигранным апломбом парировала Маша. — Вы спросили про Диму. Дело касается его?

— В какой-то мере, — Голубкин посерьезнел и грузно уселся в свое кресло. — Хотите курить?

Он придвинул ей пепельницу. Маша достала сигареты. Теперь ей было очень не по себе. Дима… Что с ним?

А этот тянет время… Она закурила, но тут же раздавила сигарету в пепельнице.

— Скажите сразу — что с ним?

— Ничего! — порадовал ее следователь. — Жив и здоров.

— Тогда вообще, в чем дело?

— Вы знакомы с Татьяной Кривенко?

Маша помолодела:

— С ней что-нибудь… Случилось?

— Да и она в полном порядке. Я спрашиваю — вы с ней знакомы?

— Господи… — еле слышно пробормотала Маша. — А я думала… Нет, я ее впервые видела.

И про себя добавила: «Надеюсь больше не увидеть!»

— А как же вы оказались у нее в квартире?

— Она пожаловалась, да? — У Маши очень заметно задрожали руки, и она еще крепче вцепилась в сумочку, так что лакированная поддельная кожа резко заскрипела. — Но только на меня жаловаться нечего.

— Она на вас и не жаловалась.

— Тогда что, что?! — У нее сорвался голос, и Голубкин, внимательно посмотрев на девушку, встал из-за стола и принес ей стакан воды. Вода была теплой, из чайника, и Маша выпила ее с отвращением. У нее слегка кружилась голова. «Переоценила свои силы! Пришла такая смелая, а после двух вопросов скисла…»

— Вы не волнуйтесь, — мягко сказал Голубкин. — Никто на вас не жаловался. У вас были ключи от квартиры Татьяны Кривенко?

Маша молча кивнула и вытерла рукой мокрые губы.

— Кто вам их дал?

— Он…

— Красильников? Дмитрий Александрович?

— Да… — Она наконец отдышалась. — Только я не знала, что эта квартира… Словом… Он говорил, что снял квартиру, чтобы видеться со мной. А что она принадлежит его…

Девушка судорожно сглотнула и все-таки выдавила:

— Любовнице…

— Да вы не волнуйтесь, — искренне утешал ее следователь и даже слегка потрепал по плечу. — Значит, он говорил, что снял квартиру, чтобы видеться с вами, и дал ключи?

— Верно, — она изо всех сил старалась справиться с истерикой и кусала губы так, что съела всю помаду. Тот вечер виделся ей так явно, будто она снова оказалась там… Тогда… Эта полутемная комната, негромкая музыка, букет роз на столе, вино, даже не распечатанное… И те двое в постели, их лица, разом повернувшиеся к ней… «Что-то я тогда сказала.;; Глупость какую-то..'. Было такое ощущение, будто нарвалась на колючую проволоку. А потом она заговорила и все мне выложила. А он все молчал, И отвернулся к стене».

— Как давно он дал вам ключи?

— Полгода назад.

— Расскажите, пожалуйста, как вы встречались. — И, встретив ее гневный взгляд, Голубкин сразу поправился:

— Я не имею в виду интимных подробностей!

Боже упаси — они мне не нужны. Меня интересует вот что: кто назначал встречу, кто приходил первым, как вы пользовались ключами?

— Ключами? — растерялась девушка.

— Ну да. Вы сами отпирали тамбурную дверь? Или сперва звонили, а потом уже Красильников выходил и открывал? Вы помните это?

— Что случилось? — Ей удалось взять себя в руки, и теперь она ясно осознавала — случилось что-то настолько нехорошее, что ей пока даже говорить об этом не хотят. «Заманивает, крутит вокруг да около! Хочет, чтобы я наболтала! А если я Диме поврежу?» Маша подумала так и удивилась — это вышло как будто по привычке, будто и не было того мерзкого вечера, метели, которая обжигала ее заплаканное лицо, когда она бежала к метро, спасаясь… От чего? От своей наивности, наверное. Ну как она могла не заметить, что в квартире живут, причем живет женщина? И что пыль-то была не всегда, а кто прибирался? Ведь не Дима! И вообще — ничего. Для нее тогда существовал только он. "Да, правильно мама говорит? «Кого Бог захочет на казать — ума лишает!»

— Сперва ответьте на мои вопросы, — Голубкин внезапно заговорил серьезно и жестко. — И будьте уверены — вам ничего не грозит.

— Я сперва хочу знать…

— Ответьте — и узнаете. Кстати, Красильников вам не звонил?

Та мотнула головой. Это была еще одна больная точка. Она-то ждала… Всю ночь с четверга на пятницу, и весь вчерашний день, и половину этой ночи, пока не доплакалась до такого изнеможения, что не могла открыть глаз. И только тогда уснула. «Не звонит — значит, остался с ней, а я ему не нужна!»

— Он не звонил, — Маша старалась говорить спокойно, но сама слышала, как прерывается ее голос.

И я ему не звонила. Вы все знаете об этом вечере?

— Да, я уже беседовал и с Красильниковым, и с хозяйкой квартиры.

— Тогда зачем вам я? И вообще… Это просто глупо! — взвилась девушка. — Что вы расследуете? То, что он спал со всеми подряд и всем врал?! Что вы в чужую жизнь-то лезете?!

— Я расследую убийство, — веско ответил Голубкин.

Маша, едва поднявшись, снова упала на стул. Сумочка сползла по коленям и упала на пол, но девушка этого не заметила. Голубкин взял кружку со своим портретом и отхлебнул холодного кофе. Поморщился, поставил кружку в сторону.

— И прошу вас не сбиваться на эмоций, а просто отвечать на вопросы. Так будет лучше и для вашего друга, и для вас. Кто назначал свидания на квартире у Кривенко?

— Он… — прошептала Маша.

— Всегда — он?

— Да…

— Как часто вы виделись? Как давно?

— Я говорила уже… Полгода… — От волнения у нее перехватывало горло. В голове неотвязно билась мысль:

«Убийство? Но кто убит, если мне только что сказали, что эти двое живы?! Они… Убили кого-то?!»

— Виделись несколько раз в месяц… — с трудом выговаривала она, глядя в прозрачные, ставшие жесткими глаза Голубкина. — Не помню, сколько… Раз пять-шесть…

— Он назначал вам свидание на вечер четверга? — Следователь присел на край стола. Теперь его колено почти упиралось Маше в грудь. Кабинет перестал казаться ей уютным, а Голубкин — добрым. Ей было очень страшно.

— Не назначал.

— Зачем же вы пришли?

— Я хотела…. — Она подняла жалкий, молящий взгляд:

— Прибраться.

— Что сделать? — Тот наклонился, будто не веря своим ушам.

— Прибраться… — И Маша, путаясь в словах, попыталась описать свои чувства, сомнения, и в результате, пришлось говорить обо всем романе… Вышло путано и нелепо. Голубкин слушал ее сбивчивую исповедь, иронично кривя рот на сторону, и девушка с ужасом думала, что говорит не то и не так, что ей почему-то не верят.

— Ну, хорошо, — наконец остановили ее. И вовремя — она чуть не падала в обморок — ведь пришлось вывернуть всю душу перед чужим человеком… Да еще резать по живому — рана была свежа… — То есть вечером в четверг вы с Красильниковым о встрече недоговаривались.

— Нет!

— Вы приехали… Во сколько?

Она судорожно растерла лицо:

— Поздно. Около полуночи. На работе была запарка, мы принимали товар… Уже после закрытия магазина. И еще я поужинала, там рядом кафе…

— Вы сами отперли дверь тамбура?

— Да. У них там такой тугой замок… Я с трудом открыла. Или у меня ключ был не очень… Ведь он сделал мне дубликат.

— А раньше справлялись?

— Раньше… — Маша вдруг обнаружила на полу свою сумочку и наклонилась ее поднять. Следователь слез со стола и пересел в кресло. Напряжение слегка ослабло. Девушка решилась закурить.

— Дело в том, — свободнее заговорила она, — что как только я обнаружила, что замок тугой, то ключом уже не пользовалась. Нет, он подходил, но поворачивался с таким трудом! Пальцы можно вывихнуть! И потом — зачем мучиться? Я просто звонила, а Дима выходил в тамбур и впускал меня. Там внутри — защелка, нужно только потянуть.

— А дверь квартиры вы отпирали?

— Никогда, — Маша вдруг улыбнулась. Она сама не знала, отчего это вышло, пожалуй, что и на нервной почве… А может, потому, что вспомнила, как однажды хотела отдать Диме свои ключи — ведь ей они все равно ни к чему! «А если бы отдала, то не смогла бы в четверг попасть в тамбур. И ничего бы не узнала. И не сидела бы здесь сейчас с трясущимися коленками!»

— Зачем отпирать — ведь там уже был Дима.

— Отлично, — Голубкин тоже слегка улыбнулся. — А как было в четверг?

— Я отперла тамбур. Понятно, что не звонила, потому что знала — там никого нет. — Девушка раздавила окурок в пепельнице. — Вошла в квартиру.

— Вы отпирали квартиру?

— В том-то и дело, что она была незаперта!

— Вы уверены? — Следователь резко подался вперед. — Припомните хорошенько!

— Да я помню! Я еще решила, что там Дима — заехал зачем-то, и обрадовалась! Вбежала туда, ну и… Глупо все вышло, — закончила она на минорной ноте.

— Вы на кухню не заглядывали?

Маша мотнула головой.

— Сколько вы там пробыли?

— Трудно сказать. Минут десять. Да! — Она закурила другую сигарету. — Дальше были глупые бабские разборки. Я что-то ляпнула, та спросила — что я тут делаю? Ну и мы быстренько выяснили, что квартира эта не съемная, а ее собственная. Мало того что он имел двух любовниц, но еще и был женат. Когда с меня было довольно, я просто убежала.

— А в тамбуре никого не видели?

— Не помню. Я бы тогда и слона не заметила. Только в переходе метро опомнилась. Там шла женщина, с котом на руках, и с нею — дочка. Кот меня в себя привел. У меня дома кошка той же породы — тайская. Знаете — голубые глаза, черная мордочка, лапки и хвост?

А сама вся бежевая, как шампиньон.

Голубкин ее не прерывал. Он смотрел на нее очень внимательно и слегка щурился, будто что-то вычисляя в уме.

— Я подумала про свою Вассу, и мне как-то легче стало. А то.,. Прямо, хоть вешайся. Я с ними немножко поговорила, насчет свадьбы…

— Насчет чего? — переспросил Голубкин.

— Я хотела связать свою кошку. Но женщина не очень-то стремилась, да и коту них немолодой. Все-таки обменялись телефонами. Собственно, мне не столько был нужен жених для Вассы, сколько хотелось поговорить. — Маша грустно усмехнулась. — Уж очень было противно…

— Во сколько это было?

— Я на часы не смотрела. Думаю, около полуночи.

А что — это важно?

Голубкин не ответил. Он продолжал о чем-то размышлять и, казалось, совсем забыл, что в кабинете есть кто-то, кроме него.

— Значит, мать и дочь, — пробормотал он. — И у них — тайский кот.

— Многие путают эту породу с сиамской, а ведь это совсем не то… — начала было Маша, но ее оборвали:

— Вы можете дать их телефон?

— Вроде бы… — Та заглянула в сумку. — Да, вот блокнот. Но в чем дело? И потом… Вы до сих пор не сказали мне, кто убит!

— Сосед по тамбуру, — следователь говорил, не глядя на нее, переписывая номера мобильных телефонов в свою записную книжку. — А раньше вы эту парочку с котом встречали?

— Нет! Но речь ведь не о них! Кто убит? Почему я должна давать показания! Что за сосед?!

— Его труп, — Голубкин вернул ей книжку, — был обнаружен на кухне у Кривенко. Она понятия не имеет, как он там оказался. Ваш общий друг, — слово «друг» он произнес с пренебрежением, — тоже ничего не видел и не слышал. Конечно, можно предположить, что человек зашел за солью или за спичками, по-соседски, и помер, не успев предупредить хозяйку. Такое тоже случается.

Маша слушала, приоткрыв рот, и в этот момент выглядела сущим ребенком.

— Только беда в том, что он убит.

— Господи… — шепнула она. — И он был там?!

Когда?

— Получается, что по времени вы совпали. — Голубкин задумчиво закурил. — Татьяна Кривенко говорит, что нашла труп на кухне после того, как ушел ее гость. То есть Красильников. А ушел он, судя по их показаниям, вскоре после вас.

Как ни страшно было все, что слышала Маша, ей все-таки стало чуть полегче. Значит, он все-таки не остался «стой»!

— Трупа Красильников не видел, — закончил следователь, аккуратно стряхивая пепел.

— Я не понимаю… А почему соседа убили у нее? И как она могла ничего не слышать?

— Если бы все все понимали, у нас бы работы не было, — улыбнулся Голубкин. — Значит, вы утверждаете, что дверь квартиры была незаперта, шума в тамбуре не было, соседей вы не видели?

— Так и есть!

— Спасибо. Вы можете идти.

Он протянул ей подписанный пропуск, и девушка встала, надевая на плечо сумочку:

— Это ужасно Вы уверены, что когда я пришла, труп был там?!

— Получается, так.

— Но они… Как же они могли заниматься этим… — Маша поморщилась, — зная, что на кухне, совсем рядом — покойник?! Я уверена, тут какое-то недоразумение! Я не могу себе представить, чтобы они решились…

— Спасибо, — с подчеркнутой вежливостью повторил Голубкин, почти насильно вручая пропуск. Маша натянула дубленку и ушла, все еще хмурясь и продолжая спорить — на этот раз про себя и сама с собой.

* * *

"Соседа убили…Дура я — не спросила толком, кого и как! Дима не мог! Зачем ему кого-то убивать? И тут же подосадовала на свою мягкотелость. Чего ради его выгораживать, если он… — А могла убить эта Татьяна?

Я видела-то ее несколько минут, ничего о ней не знаю.

Следователь прав — люди просто так на чужой кухне не погибают. Если труп оказался у нее — значит, она имеет к этому какое-то отношение. Ну почему, почему меня черт дернул туда заявиться — именно в четверг!

Мы полгода там встречались, а нарвалась я как раз, когда не надо!"

Маша уже сама не понимала, на что досадует больше — на измену Димы или на свою неудачу. Мелькнула мысль о том, что сказать матери. Та, разумеется, мечется сейчас по квартире, не находя места. Она строго приказала Маше возвращаться домой сразу после дачи показаний, никуда не заворачивая. «Еще хорошо, что не нужно объясняться с отцом!» — Ее передернуло от одной мысли о такой возможности. — «Мама ничего про этот звонок ему не скажет, даже и предупреждать не нужно…»

Матери она рассказала все, как есть. На этот раз Маша решила не скрывать ничего — слишком тяжело было на душе, да и страшно тоже. Мать неожиданно проявила выдержку и понимание. Истерики, которой боялась и ждала Маша, не последовало.

— Все к лучшему, — сказала та, внимательно выслушав дочь. — Таких гадов, как твой Дима, полно, можно штабелями складывать. И потом, он для тебя был староват. А что он женатый — это я могла тебе давно сказать, только не хотела.

— Как — могла? — Маша подняла заплаканные глаза, — Да так. Опыта у меня побольше, чем у тебя, дурочка, — женщина ласково поцеловала дочь в щеку. — Ух, соленая! На будущее помни — если мужчина полгода водит тебя за нос, не дает домашнего телефона и не хочет зайти, познакомиться с родителями — он женат. И что бы он тебе ни плел, все равно знай — женат!

— Только не говори…

— Отцу? — усмехнулась та. — Я тебе не враг. И ты полгода от меня скрывалась! Я бы могла кое-что посоветовать. Наплюй на своего Диму! И если будет звонить — не отвечай. Бросай трубку. А нарвется на меня, я ему кое-что скажу, лапочке…

— Не надо, — Маша вытерла слезы. — Я сама ему позвоню.

— Ты рехнулась? Я с кем сейчас говорила?! — взвилась мать. — Чтобы с ним больше никогда!

— Мне нужно поговорить, — твердо возразила дочь. — Не о любви, не думай. Ты должна понять — тут дело серьезное. Убили человека, и я оказалась в это замешана! Я должна задать ему пару вопросов. После этого все контакты прекращу.

Мать, скрепя сердце, признала, что та права. Пусть Машу ни в чем не обвиняют, а только допрашивают как свидетеля, все равно — это крупная неприятность.

— Сегодня свидетель, а завтра — если никого не найдут — и обвиняемый, — сказала женщина. — Правильно, позвони ему и поговори. Но если он снова начнет навязываться…

— Думаю, не начнет, — Маша взяла трубку. — Если можно, выйди.

Мать безмолвно удалилась. Девушка быстро набрала номер, который помнила наизусть. В висках у нее стучало, но глаза оставались сухими. А она-то вчера думала, что будет плакать навзрыд, если услышит его голос.

Несколько долгих гудков и раздраженное «алло!».

— Это я, — сухо произнесла Маша. — Сразу предупреждаю — все кончено.

Ей не ответили. Ее просто слушали, и девушка горько улыбнулась: «Сказать-то нечего!»

— Кого убили?

— Маша, я…

— Ты? — теперь она смеялась вслух, — Про тебя я уже узнала немало. И мне это совершенно неинтересно. Так кого убили?

Пауза. И голос, странно искаженный, ответил, что убили соседа Татьяны, преподавателя итальянского языка, некоего Боровина.

— Это я знаю, что убили соседа, — все еще смеялась Маша. Смех был нехороший, истерический — после такого болит голова и колет в солнечном сплетении. — Я хочу понять — как это вы не заметили трупа, раз оба были в квартире?

— Маша…

— И каким образом он туда попал? — она повысила голос. — И почему я должна отдуваться за всю эту грязь?!

— Маша! — закричал в трубку мужчина, которого она еще два дня назад любила. — Если бы я сам знал!

— Значит, не можешь ответить?

Она бросила трубку. Телефон звонил еще дважды, но она к нему не подходила и матери не позволяла. Маша ушла к себе в комнату, улеглась на кровать — как была, даже не сняв сапожек, и попыталась подумать о том, как жить дальше. Но так ничего и не придумала. К ней подмышку снова залезла кошка, и девушка вспомнила о той парочке, которую встретила в подземном переходе. Следователь ими очень заинтересовался. Зачем она про них сказала? Да еще и телефоны дала… Маша вспомнила несчастный взгляд девочки, замкнутое лицо ее матери и подумала, что нельзя забывать золотое правило: «Семь раз отмерь, один раз — отрежь». Теперь еще и за них возьмутся…

… — Молодцы! — Голубкин сделал последний глоток и с разочарованием заглянул в опустевшую кружку.

Растворимый кофе он терпеть не мог, но все же это было лучше, чем ничего, при такой-то запарке. — Значит, последние три звонка — один и тот же номер?

— Да, — ответили ему по телефону. — Твой Исаев звонил в телефон доверия.

— Отлично! Дай номер. Когда звонил?

— Это мы не выцепили — но скорее всего той ночью. Хотели поговорить с тамошним психологом — было ли три звонка от одного абонента в ночь с четверга на пятницу. Но там сейчас только автоответчик.

Телефон ночной, психолог заступит на смену в девять вечера.

— В девять? — Голубкин записал продиктованный номер. — Ладно, позвоню сам. Что с бутылкой?

— Коньяк в порядке, — с усмешкой ответили ему. — Ребята уже выпили.

— Сволочи!

— А на бутылке чего только нет! А ты хотел, чтобы там была всего пара пальчиков?

Голубкин снова выругался, но уже беззлобно, и осведомился, хороший ли хоть коньяк? Ему ответили, что замечательный. Хоть какая-то награда за это поганое дело!

— Могли бы и мне оставить, — буркнул следователь.

— А мы и оставили, — порадовал его приятель-эксперт. — Заходи, попробуй.

— Допивайте сами! Что насчет крови в квартире Исаева? Мазки взяли, как я просил? Там только его, или…

В трубке раздался тяжелый вздох:

— Не повезло, Петр Афанасьевич. Мазки-то взяли, и анализ провели, в экстренном порядке. А что толку? У Исаева и Боровина одна группа — вторая. Ну ты же не будешь настаивать на ДНК-тесте?

Голубкин послал всех к черту и сказал, что сперва дождется, когда Исаев придет в себя. Повесив трубку, тут же сорвал ее и позвонил в больницу. Ему ответили, что больному лучше, но он отказывается общаться, не ест и все время лежит с закрытыми глазами. И еще декламирует какие-то стихи, причем не по-русски.

— Вообще, ему место не у нас, — сказал дежурный врач. — У парнишки сдвиг. Вот подлечим немного и сплавим… Сами понимаете, куда.

Звонок

Галина очень редко брала дежурства в ночь с субботы на воскресенье. Это были самые тяжелые и неприятные часы, какие только могут выпасть на долю психолога, согласившегося выслушивать жалобы ночного города. Во-первых, многие звонившие были нетрезвы. Неудивительно — накануне выходного дня… А расслабившись, под влиянием алкоголя, а порой и чего похуже, клиенты становились невыносимы. А во-вторых, она все-таки старалась оставить воскресенье свободным — для семьи. Иначе, отдежурив, она полдня проспит, не видя ни мужа, ни дочки, а потом будет слоняться по дому, как сонная муха, и не сделает даже половины дел.

Но эту ночь она взяла. Договорилась с коллегой, та отдала ей смену обеими руками и уехала на дачу — разгрести снег, подготовиться к новогодним праздникам, которые собиралась встречать за городом, проверить, в конце концов, не сгорел ли домик? А Галине именно этой ночью хотелось остаться одной.

Она много думала о том, что сообщила ей дочка. Думала всю пятницу, всю субботу. Весь этот вечер. Оля, однажды исповедовавшись, теперь как будто стыдилась своей откровенности. Казалось, она могла говорить свободно только вне дома — и это пугало мать. Муж едва смотрел в ее сторону, хотя Галина всячески пыталась привлечь к себе внимание. Сходила в парикмахерскую, подстриглась, покрасилась, сделала укладку — он и не заметил. Это был уже настолько серьезный симптом, что у Галины (в домашнем кругу — Юлии) стали опускаться руки. У нее не было свободных денег, чтобы купить себе шикарное платье, подарить супругу дорогой подарок, бросить, наконец, все, оторвать его от работы, плюнуть на телефон доверия и закатиться с ним на курорт, к морю, туда, где они смогут поговорить…

Смена обстановки, приятные сюрпризы, резкие перемены внешности — вот что она сама советовала женщинам, которые звонили ей и говорили о том, что к ним охладели мужья. Как правило, это средство действовало в самых простых случаях. Например, если супруг подустал от обыденности. Бывало, что, увидев жену с новой прической и (главное) — с улыбкой на губах, он влюблялся заново. Особенно, если ему в этот вечер готовили вкусный ужин, а не подсовывали суп из пакетика. «Это не пневмония, а легкий насморк, — думала Галина, утешая таких жен. — Они просто Плюнули на себя и решили, что все всегда у них будет хорошо. А слово „всегда“ — самое глупое на свете».

Бывали случаи посложнее — когда жена точно знала, что у мужа есть любовница. Тут приходилось действовать тонко и тактично. Галина давала те же советы, что и в первом случае — стать новой, неожиданной, яркой.

Удивлять, улыбаться, и ни в коем случае не выглядеть несчастной жертвой! А скандал — Боже упаси! Это смерть. Интересоваться его работой. Смотреть с ним футбол. Купить ему что-то, чего никогда не покупала.

Например, не семейные трусы и носки, а флакончик дорогого одеколона. Опять же — кормить так, чтобы он был счастлив. Как-нибудь вечерком, таинственно (при нем) пошептавшись по телефону, исчезнуть на часик.

А вернувшись, ничего не говорить. Пусть забеспокоится. Пусть поймет, что жену можно потерять, а терять есть что! Пусть задумается наконец, стоит ли овчинка выделки, нужен ли развод — и настолько ли лучше его новая пассия?

В таких случаях труднее всего было убедить женщину не устраивать сцен на почве ревности, вести себя достойно и даже казаться веселой! Женщины возмущались: «Как?! Он будет к ней бегать, а я — молчать? И делать вид, что у меня все замечательно?!» Галина мягко их переубеждала — так нужно, что поделаешь, она видела результаты. Можно научиться управлять мужчиной так же как машиной. Ведь если нужно тормозить, никто не жмет на газ!

Но были случаи совсем душераздирающие. Муж ошеломлял жену внезапным известием о том, что они разводятся: Бывало даже, что при этом он представлял свою следующую супругу и занимал с нею вместе отдельную комнату. И все это творилось при детях.

И если плачущий слабый голос в трубке спрашивал Галину — что же делать? Вот они уже, тут, вместе, и дети не спят… Ей всегда хотелось ответить: «Набейте им морды и вышвыривайте к чертовой матери! Зачем вам такой муж? Не стоило и времени тратить на звонок!» Но ответить подобным образом она не имела права. Первая установка в таких случаях всегда должна быть на сохранение семьи. И она, скрепя сердце, выслушивала эти истории и помогала придумать вариант поведения.

А что было делать ей самой? Оля знала немного — почти ничего. Отец кому-то звонит, это женщина, он назначает ей свидания, это длится несколько месяцев.

Сама она знала не больше — муж стал к ней холоднее, семья превратилась в чистую формальность. Он уезжает на работу раньше, чем прежде, возвращается — позже. Впрочем, его возвращений она и не видит — ведь смена на телефоне доверия начинается с девяти вечера.

Но дочка говорит, что отец часто задерживается.

"Господи, — женщина сидела за столом перед молчащим телефоном и смотрела в темное окно. — Как быть? Если бы удалось поговорить с ним откровенно!

Только мне в это, не верится. Пробовала и вчера, и сегодня. Он уходит в себя. Отделывается пустыми фразами. Дело серьезное!"

Она пыталась вызвать мужа на разговор в тот же день, когда ей исповедалась дочь. Специально приготовила вкусный ужин — суп с фрикадельками, зеленый салат, успела даже испечь небольшой пирожок с яблочным вареньем. Оля все видела и слабо улыбалась. Будучи дочерью психолога и прочитав ненароком кое-какие книжки, она отлично понимала смысл этого представления. И матери было чуть-чуть стыдно переднею.

* * *

В тот день, в пятницу, муж явился домой рано, что было очень кстати — Юлия была уже как на иголках — через пару часов пора бежать на работу. Она выставила перед ним ужин, села напротив, делала вид, что ест, хотя аппетита не было совершенно. Дочь уже поужинала и добровольно отправилась гулять с собакой. Муж молча съел тарелку супа, поковырял салат кончиком вилки, а на пирожок даже не взглянул. Юлия все стерпела с улыбкой, спрашивая — не нужно ли добавки, а про себя думая, что он явно закусил где-то в другом месте. Плохой признак — очень плохой.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала она, убирая со стола и ставя перед супругом чашку чая. — Ты не очень устал?

— Устал, и очень, — бросил тот. — Что случилось?

— Ну почему сразу — случилось? — Она заискивающе смотрела ему в лицо и в этот момент ненавидела себя. Так унижаться… Теперь Юлия хорошо понимала тех женщин, которые наотрез отказывались изображать милое веселье в таких обстоятельствах. — Все хорошо.

Я только хотела спросить — как по-твоему — не стоит ли мне перейти на другой телефон?

— Зачем? — Мужчина отодвинул полупустую чашку.

— Ну, чтобы жить нормальной жизнью, чаще бывать дома. Мы ведь почти с тобой не видимся.

— А что ты хочешь ч-работа! — Он встал, открыл форточку и закурил. Юлия тоже закурила — в тот день она курила много, как никогда.

— Ну, работа работой-, а все-таки хочется пожить для себя, — почти робко сказала она. — Как ты смотришь на то, чтобы сходить в театр?

Тут он искренне изумился и обернулся к ней. В театре они не были уже лет пять, если не больше. А Юлия прокляла себя за то, что занимаясь чужими бедами, даже не заметила, как появилась своя. Как можно было опуститься, стать только матерью, только добросовестной работницей… И никакой женой, и нерадивой хозяйкой…

Да кому это нужно?! И если Илья нашел себе кого-то, стоит ли всю вину возлагать на него? Может быть, полезно присмотреться к себе?

Так она сказала бы любой женщине, позвонившей ночью. И убеждала бы, настаивала, надавала кучу советов…Только теперь — кто посоветует ей самой? Исправится ли она? Ведь муж смотрит в сторону… Взглянул на нее только раз и снова отвернулся.

— В театр? — Тот пустил струю дыма в открытую форточку. — Зачем?

— Как…

Это было ужасно! Слово «зачем» окончательно убедило ее, что ситуация серьезна. Если жену любят, и она вдруг предлагает пойти в театр, ее не спрашивают: «Зачем?» А берут билеты, тщательно бреются, вызывают такси и в антракте покупают шампанское. А потом, даже если пьеса была так себе, остаются хорошие воспоминания.

— Я подумала, — Юлия вконец растерялась, но все-таки не отступала, — что мы давно нигде не были вместе. И вот решила…

— Сходи лучше с нею, — муж припал к стеклу, что-то разглядывая. — Олька сто раз просила сводить ее куда-нибудь. Мюзиклы какие-то, говорит…

— А ты? Ты бы тоже мог с нами пойти!

— У меня работа.

— Да и у меня работа! — Юлия не выдержала и резко грохнула тарелкой о стол. — В кой-то веки решила отдохнуть — а ты против!

— Мне некогда.

Его голос звучал так ровно, что ей стало страшно.

Он даже не оглянулся, хотя явно слышал звон разбитого фарфора. А она-то, она… Не стоило так поступать!

Истерика — худшее средство самообороны.

— Прости, — уже тише произнесла женщина. — Мы оба сильно устаем, все понятно. Так ты не хочешь никуда пойти?

— Я не успеваю, — отчеканил он, выбросил в форточку окурок и обернулся. — Было очень вкусно. Прости. Я пойду, вздремну.

«Ну да! — Юлия проводила его яростным взглядом. — А потом, когда я уеду на работу, ты позвонишь любовнице, назначишь ей свидание. Пользуешься тем, что дома только собака и ребенок! Давай-давай!»

Она была вне себя.

И нынешняя попытка «поговорить» тоже успехом не увенчалась. И поход в парикмахерскую не помог.

И — жалкая попытка! — букет роз. Она купила его во время прогулки с Дерри и поставила на кухне — с тем расчетом, чтобы муж сразу увидел. Он и увидел, вернувшись с работы. И спросил — кто это подарил?

Юлия обрадовалась — ага, ему уже хоть что-то интересно!

— Никто, — честно ответила она. — Это я тебе подарила.

— Ты? — Мужчина смотрел на нее так, будто с неба упал. — Зачем?

— Ну, — с трудом выговорила Юлия, — хотя бы затем, что я люблю тебя.

Она произнесла эту фразу и поразилась тому" как трудно было сказать такие простые слова. «Так что получается — я его не люблю?! Тогда зачем все эти унижения?!»

— Постой, — Илья вздрогнул и снова посмотрел на цветы. Роз было пять — крупные, алые — они притягивали взгляд. — Что с тобой творится?

— Неужели я не могу подарить тебе цветы?

— Но по какому случаю?

Женщина прикусила губу. Да, повода не было. Ни праздника, ни радостного события, ни… Кажется, уже и семьи не было.

— Если тебе не нравится, я их уберу к Ольке, — она потянулась к букету. Илья ее остановил:

— Не впадай в истерику. С тобой что-то творится, это заметно. Ты здорова?

— А ты?

Они смерили друг друга взглядами, в которых не было и тени любви. Только ярость и взаимные подозрения. Оба старались держать себя в руках, и пока у них получалось. Но Юлия чувствовала тяжелый жар в груди и понимала, что скоро расплачется. А плакать нельзя! Тут — дочь. А на работе, куда она почти опаздывает, плакать разрешается только тем, кто ей звонит…

— Мне пора, — сухо сказала она.

— Так иди. — Илья присел к столу и принялся жевать подсохший со вчерашнего дня кусок пирога. — Удивила ты меня.

— В самом деле? А мне кажется, не удалось.

— Кстати, — вдруг засуетился он, — я не дал тебе денег на хозяйство. Возьми — нам выдали аванс.

— Ты уже два месяца не отдавал мне зарплаты, — она взяла тонкую пачку купюр, пересчитала их, с подчеркнуто-равнодушным видом опустила в карман кофты. — Я ничего не говорила — думала, задерживают.

Да и видимся мы редко.

— Два месяца? — удивился он. — В самом деле?

— А ты и не заметил? Тебя и не волновало, что ест твоя дочь, из каких денег я оплачиваю ей в школе дополнительные занятия, бассейн? В чем она ходит? Ну а о себе я уже и не говорю. В конце концов, я не инвалид, сама могу себя содержать. И ее тоже, если она тебе безразлична!

Женщина аккуратно прикрыла за собой дверь кухни и похвалила себя — все-таки сдержалась, не хлопнула.

А вот то, что она сказала напоследок, явно было лишним. Во-первых, она была несправедлива. Последние два месяца денег Илья действительно не давал, но ведь были те, что давал прежде — их не полностью истратили, и даже сейчас в шкатулочке кое-что оставалось… Он имел полное право подзабыть о своих обязанностях кормильца семьи. Она и молчала все время потому, что полагала — у мужа на работе какие-то проблемы, оттого он и мрачен, потому и не разговаривает с ней по душам. И все собиралась сама завести разговор.. Но времени не было. И виделись они, в самом деле, как-то нелепо — муж работал днем, когда она отсыпалась, ночью все было наоборот. Но после того, что сообщила ей дочь, Юлия о многом подумала. Не дает денег — не значит, что их не получает. Скорее, тратит на что-то другое. А на что? Или вернее будет спросить — на кого? А может, просто позабыл о них, о жене и дочери. Они ему не важны. Появились новые интересы, а такой пустяк, как семейный бюджет, вылетел у него из головы. С мужчинами это случается сплошь и рядом — ей ли не знать! Сколько подобных исповедей она наслушалась!

* * *

И это были все ее достижения. Галина сидела перед молчащим телефоном, курила и смотрела телевизор.

Шло какое-то невероятно глупое ток-шоу, где все участники, якобы простые люди с улицы, казались скверными актерами. Она убавила звук.

Зазвонил телефон, она механически сняла трубку.

— Добрый вечер! Вас слушают.

— Скажите, это номер…

Она с улыбкой ответила, что этот тот самый номер.

Телефон доверия. И открыла журнал, куда полагалось вносить время каждого звонка, отмечать продолжительность, тему разговора и данный совет.

— Вы дежурили в ночь с четверга на пятницу? — спросил мужчина. Он говорил спокойно, что было для нее неожиданностью. Обычно звонившие сильно нервничали, особенно в первые минуты, пока не разговорятся.

— Да, я, — приветливо сказала Галина.

— Ведь этот телефон работает только ночью? — допытывался тот.

— С девяти вечера до девяти утра.

— Простите, как к вам обращаться?

— Меня зовут Галина.

— А меня — Петр Афанасьевич. Я звоню по делу, мне нужны кое-какие сведения. В ночь с четверга на пятницу вам три раза звонил один и тот же человек. Это молодой парень. О чем он с вами говорил?

— Простите, — Галина окончательно убрала звуку телевизора и погасила сигарету. — В чем дело? Мы никаких сведений не даем.

Когда ей вкратце объяснили, кто именно звонит, женщина нахмурилась. Она сразу поняла, о каких трех звонках идет речь. Эти проклятые три звонка не шли у нее из памяти, хотя своих несчастий было достаточно.

— Он жив? — спросила Галина.

— Жив, но говорить с ним трудно.

— Тогда тоже было нелегко. Он… Натворил что-то?

— Неизвестно. Вы можете восстановить эти разговоры? Это важно.

— Простите, а как вы можете доказать, что являетесь тем, за кого себя выдаете? — вдруг опомнилась она.

Галина следовала инструкции. В телефон доверия звонили и сумасшедшие, и просто шантажисты, и люди, которым нечего было делать, и которые решили поиздеваться над психологом. Рассортировать их и понять, с кем нужно говорить, а кого оборвать, было нелегко.

— А как я докажу? — мужчина слегка растерялся. — Ну хотите, я приеду?

— Куда это? — окончательно насторожилась она.

Звонившие часто предлагали приехать и поговорить по душам. Давать адрес телефона доверия было строго-настрого запрещено. Это было чревато очень серьезными опасностями — вплоть до физического насилия.

— К вам, — простодушно уточнил тот.

— Нет, извините, этого нельзя.

— Тогда встретимся где-нибудь?

— Простите, и этого я не могу, — Галина сжала зубы. Мужик действовал ей на нервы. Псих! И почему она решила, что с ним нужно деликатничать?

— Если у вас есть проблема, давайте ее обсудим. Если проблемы нет — давайте закончим разговор.

Вышло грубовато, и за это могли намылить шею, особенно если звонок был контрольным. Такое бывало — где-то раз за смену звонило подставное лицо и проверяло, соответствует ли психолог своей квалификации.

И поди — вычисли, с кем говоришь. Причем подставные лица часто нарочно действовали на нервы, хамили и даже изображали, что занимаются онанизмом. С ними нужно было терпение, а к утру оно окончательно истощалось. Сколько можно изображать из себя боксерскую грушу, которую колотит всякий, кому не лень?!

Иногда Галина срывалась, а потом получала выговор.

— Это настолько серьезно — что вы не можете дать мне информации? — озабоченно спросил клиент.

— Серьезно.

— В таком случае дайте телефон своего начальства.

Я сними свяжусь.

— Ради Бога, — Галина окончательно вышла из себя. Хочет жаловаться? Пусть жалуется! Ее могут уволить? Да к черту это все! Пускай увольняют! Будет сидеть дома, заниматься хозяйством, дочкой, мужем! И все, может быть, наладится!

Продиктовав телефон, она бросила трубку и еще несколько минут ругала себя на все лады. Говорить нужно было не так. Тот, кто назвался Петром Афанасьевичем Голубкиным и представился как следователь, мог говорить правду. Может, не стоило впутывать начальство?

Тем более, что-то случилось… Что-то серьезное.

— Алло?..

* * *

Она просидела на телефоне часа два, практически не отрываясь, и трубка нагрелась от ее ладони и уха. Время от времени она куда-то уплывал а и почти не слушала голосов, которые выкладывали ей душераздирающие истории. Звонили и постоянные клиенты — те ей были уже давно, как родные. Она машинально делала записи в журнале; «Алексей — пьян. Недоволен правительством. Недоволен зарплатой. Хочет поговорить о смысле жизни. Старалась остановить. Говорили полчаса».

«Женщина, проблемы с мужем. Тот мало зарабатывает, не заботится о ней. Посоветовала ей пойти работать самой и не заботиться о нем. Та удивилась и обрадовалась». «Ребенок; Мальчик, восемь лет. Родители все еще не вернулись домой, и ему страшно. Просил рассказать сказку. Рассказала».

Около часа ночи она почувствовала первый приступ усталости. Как раз к этому времени телефон раскалялся, а у нее едва шевелился язык…

— Алло?

— Юля, ты? — спросил знакомый женский голос. — Туту нас небольшое ЧП, нужна твоя помощь. В офис приехал следователь, предъявлял документы, говорил, что ты можешь посодействовать.

— А, тот? — очнулась Юлия. Разумеется, для сослуживцев она тоже была «Юлией». — В самом деле, следователь?

— В самом-самом, — уверили ее. — Но ты пока работай. Завтра, после смены, он тебя заберет с телефона, и поговорите. Журнал ты вела? В ночь с четверга на пятницу?

— Разумеется! — Юлия никак не могла справиться с дрожью рук — в одной тряслась трубка, в другой — незажженная сигарета. — Так все-таки тот парень, он…

— Юля, работай — приказала ей начальница группы, — завтра побеседуешь. Между прочим, — уже более интимно сообщила она, — этот гражданин Голубкин тебя похвалил. Сказал, что ты бдительная и посторонним сведений не раздаешь.

«Мать вашу! — выругалась про себя уже „Галина“, кладя трубку и хмуро глядя в окно, где ровным счетом ничего не было видно. — Не только ночь поганая, еще и утро будет веселым. Так он все-таки следователь! А парень.. Странно, что я тогда не была уверена, что звонит парень. Могла принять его и за женщину. И могла и за ребенка. Ведь он шептал!»

Глава 6

Она вышла из ворот психиатрической больницы, где располагался телефон доверия, ровно в девять. Обычно приходилось чуть задержаться — нельзя же отшвырнуть звонившего только на том основании, что у тебя кончилась смена! Но на сей раз ей повезло. Последний звонок раздался в начале девятого и был простым — молодая девушка интересовалась, кому пожаловаться на взяточника? Ей нужно сдавать экзамен, а преподаватель вымогает деньги. А обучение у нее бесплатное, и лишних средств нет. Что делать? Галина дала ей несколько телефонов и с облегчением повесила трубку. Больше ей никто не звонил.

Выйдя на воздух, она на миг прикрыла глаза и вздохнула. Как все-таки красив этот мир! Может, и не хорош, но красив! Особенно по утрам, когда выбираешься из своей кротовой норы на воздух и видишь большой больничный сад. Этим утром деревья обсыпало густым инеем. В рассветных лучах он казался оранжевым А небо — бледно-голубое, чистое, ясное, и Юлии (уже Юлии) вдруг показалось, что она где-то за городом. И не только о чужих проблемах понятия не имеет, но даже о своих собственных.

Однако проблема была. За воротами, возле машины, мыкался с сигаретой плотный мужчина лет сорока.

«Следователь, — сразу поняла она, и протянула ему руку. — Как его там? Голубкин?»

— Я вас очень одобряю, — немедленно заявил ей Петр Афанасьевич и услужливо распахнул дверцу машины — подержанного, но все еще приличного серого «Вольво». — Вы действовали по инструкции.

Юлия натянуто улыбнулась и уселась на заднее сиденье. Сидеть рядом со следователем ей почему-то не хотелось. Не хотелось — и все. Это был уж слишком калорийный десерт после ночи, проведенной на проводе. Не говоря о своих переживаниях…

— Куда поедем? — приветливо спросил Голубкин.

— Не знаю. — Она взглянула на часы. — В это время я обычно еду домой.

— Так что — к вам?

— Нет! — Женщина так явно испугалась, что Голубкин заулыбался. А Юлия подумала о том, какое впечатление на Олю произведет такой визит. Хотя Оля-то наверняка уже в школе. «Если в школе! Когда у ребенка начинаются проблемы в семье, учеба — это последнее, что его волнует! А чем я могу помочь?!»

— Нет, — уже спокойнее повторила она. — Туда не стоит. Лучше поговорим где-нибудь в кафе. Вы не против?

— Очень кстати! — обрадовался Голубкин. — Тем более что я еще не завтракал.

Подходящее заведение они нашли почти сразу. Там было тихо, пустынно и недорого. За стойкой скучала молодая девушка в красном чепчике. В углу, у витринного окна, украшенного рекламой, поедали пиццу два подростка. И это было все.

— Я ничего не буду, — сразу сказала Юлия, усевшись за столик. — Столько кофе выпила за ночь, что мне нехорошо.

— А я думал… — расстроился Голубкин.

— Вы ешьте. Делу это не помешает.

Он заказал себе громадную пиццу, обильно сдобренную майонезом и кетчупом. Продукт, который был подан на стол, сильно напоминал один из шедевров абстрактного искусства и казался несъедобным. Но Голубкин с жадностью принялся есть. Юлия ограничилась соком и, закурив, задумчиво наблюдала за своим новым знакомым. «Пусть сперва налопается, я правильно придумала. Голодный мужик — злой мужик. Это уж по определению. Интересно, что „мой“ ел на завтрак?» При мысли «о своем» она разозлилась — он уже давно не вызывал у нее других эмоций. "А может, все-таки развестись? — подумала она, тоскливо глядя на Голубкина. — Не бог знает какое у меня сокровище! Только нервы портить. Но как решиться? А что будет с Олькой?

Она же немедленно решит, что я виновата. И потом — нужна веская причина. Почему я не решаюсь прямо у него спросить: «У тебя кто-то есть?» Он бы ответил.

Я уверена, что ответил бы. Только… Страшно. И не правильно. Нечего дергать мужчину в таких пиковых ситуациях — сама сколько раз советовала! Ну пускай кто-то есть — не твое дело. Нужно дождаться кризиса, и самой не дремать. А хватать мужика за глотку и трясти — это значит подарить сказочный приз сопернице. Она-то его не дергает, нет, она вся розовая и пушистая, и, если объективно — может быть, в самом деле, лучше тебя.

Характеру нее испортится потом — эдак года через два после официальной регистрации брака, когда она убедится, что окончательно победила. А сейчас ты обязана ее превзойти. Господи, как противно! Но.., необходимо".

Голубкин доел пиццу и отодвинул тарелку, расписанную кетчупом. Од, и в самом деле, заметно повеселел.

Юлия наблюдала за ним со скрытой иронией.

— Ну а теперь поговорим, — предложил тот. — Вы принесли журнал, как я просил?

— Начальство мне сказало, — Юлия полезла в объемистую сумку. — Но это не журнал, а выписки, насчет тех трех звонков. Журнал я не могла взять — этим вечером смена не у меня, а мотаться с ним туда-сюда мне вовсе не улыбается.

— Дайте посмотреть, — Голубкин вцепился в листы бумаги, которые протянула ему женщина. — Это те три звонка? От молодого парня, в ночь с четверга на пятницу?

— Мне в ту ночь звонили несколько молодых парней и еще куча всякого народу, — насмешливо ответила женщина. — Но я полагаю, что выписала правильно. Уж очень они выбивались из общего потока.

— А голос был один и тот же? — Голубкин поднял голову.

— Он шептал. Но шепот был один и тот же.

— Шептал… А зачем ему шептать? — пробормотал следователь как бы наедине с собой.

— Может, боялся кого-то разбудить? — предположила она. — Так часто бывает, если звонят тайком от семьи.

— Он жил один.

Произнеся эту фразу, Голубкин будто опомнился и снова уткнулся в исписанные листы.

— Итак… Это еще четверг. Первый звонок был в двадцать три часа пятнадцать минут. Вы точно указываете время?

Юлия пожала плечами:

— По возможности точно. В принципе это не важно.

— В данном случае…

— Ну вот для ваших данных случаев мы время и указываем, — улыбнулась она. — Хотя редко случается давать показания. У меня это впервые.

Голубкин забормотал поднос: "Двадцать три пятнадцать… Время разговора — пять минут… Тема — "не с кем поговорить, зачем вы смотрите «Чужих»…

Он изумленно поднял глаза, а женщина кивнула:

— Я в самом деле смотрела «Чужих». Без звука, разумеется. И еще очень удивилась, как меня вычислили. Впрочем, те, кто звонит, часто ревнуют психолога ко всем проявлениям жизни. Им кажется, что те отвлекаются и халтурят. Хочется, чтобы психолог достался только им, родным.

— Так…. Его раздражало, что вы смотрите «Чужих»… А далее у вас запись — «Убили человека».

— Я хотела бы уточнить, — перебила Юлия. — Он сказал «кажется, убили человека». Это была такая странная оговорка!

— Тут не написано — «кажется», — Голубкин вчитался в текст. — А он так сказал?

— Да. И еще он говорил — я не записала, — Юлия все больше волновалась, — «у меня кое-что случилось». Это я пропустила тогда мимо ушей, а теперь вспомнила — Точно — «у меня»? — Голубкин торопливо делал пометки на листе. — Он так и сказал?

— Точно. Скажите мне все-таки, что случилось?

— Убили человека. Его соседа по тамбуру. И не «кажется», а точно.

Юлия прикусила губу. Она знала, знала, что тот тихий безликий голос не лжет! Она ощущала это, и у нее по спине шли ледяные мурашки. И сейчас почти не удивилась.

— А кого? — решилась она спросить.

— Ну, вряд ли вас это коснется, — невнимательно ответил следователь, продолжая изучать записи. — Так… Разговор прерван. Вы даже не успели дать совета.

Второй звонок в два часа тридцать пять минут. Верно?

— Да. И снова то же самое — не с кем поговорить, вы все бездушные, вам нет до меня дела, смотрите себе телевизор… Только тогда он уже стал говорить, что покончит с собой. Простите, я все-таки глотну кофе!

Юлия резко встала и пошла к стойке. Пока барменша в красном чепчике возилась с кофейным аппаратом, женщина напряженно обдумывала ситуацию. Собственно, и кофе-то она заказала больше для отвода глаз, чтобы выиграть время. Ей вдруг стало страшно — не за себя, не за то, что может наговорить лишнего — чего ей бояться? Она — свидетель. Но этот молодой человек…Что с ним? Что он сотворил с собой и с кем-то еще?

«Он же не в себе! — рассуждала Юлия, терпеливо дожидаясь, когда ей подадут чашку кофе. — Может быть, была одна пустая болтовня. Сколько таких случаев! А я, вот так, сразу, написала на него целый донос. Нужно узнать о нем! Возьмут и посадят, а голос такой несчастный…»

Дольше медлить было невозможно — кофе, поставленный на стойку, дымился и остывал. Юлия взяла чашку и вернулась за стол.

— Он жив? Вы сказали мне вчера вечером, что жив.

— Да, парень в полном порядке. Я вот смотрю третью запись, — озабоченно проговорил следователь. — И что-то не понимаю. Время звонка — три часа десять минут. Тема разговора — Данте. Это что?

— Да то, что он принялся читать мне стихи. Цитаты из Данте, из «Божественной комедии», — пояснила женщина. — Не помню уж, сколько. Дайте взглянуть…

Да, четыре цитаты. Точнее, четыре с половиной, потому что под конец он стал надо мной издеваться, что я не помню начала поэмы. Произнес только первую строчку.

Ее-то я как раз помнила. Да это все знают! «Земную жизнь пройдя до половины…»

— И мне читал стихи… — задумчиво проговорил Голубкин. — Уже в больнице. Что-то про любовь.

— А! — воскликнула женщина. — Вот это? "Любовь, любить велящая любимым, меня к нему так властно привлекла, что этот плен ты видишь нерушимым.

Любовь вдвоем на гибель нас вела". Это самое?

Следователь взглянул на нее с уважением:

— Да, точно так и читал. Я сразу подумал, что с парнишкой будут большие проблемы.

— Но почему? — Юлия глядела на него, чуть нахмурившись. — Парень любит поэзию. Никому не запрещено цитировать Данте. Между прочим, после этих звонков я сама просмотрела книгу и нашла все цитаты.

Вот — все вам написала. Тогда-то, ночью, мне просто было некогда записывать за ним стихи. И потом, я была слишком взволнована. Я всегда чувствую, если что-то случилось. А «Божественную комедию», если будет досуг, прочитаю как следует, а то в университете как-то пропустила.

Следователь раздраженно растер руки — было слышно, как шуршит сухая кожа на костяшках пальцев:

— Да пусть читает, что хочет! Но вот это, насчет «любовь вдвоем на гибель нас вела»… Вы меня тоже поймите — мы же практически коллеги! В одну ночь, в одном тамбуре — убийство и попытка самоубийства. Вот тебе и вдвоем!

— А дальше-то видите, — Юлия азартно перегнулась через стол, испачкав рукав блузки в лужице кофе и даже не заметив этого. — Дальше цитата из главы о самоубийцах. «И тот из вас, кто выйдет к свету дня, пусть честь мою избавит от навета, которым зависть ранила меня!»

Голубкин тяжело вздохнул. Данте в половине десятого утра, после полубессонной ночи, совсем его не впечатлял.

— Я специально смотрела примечания к «Божественной комедии»! — торжественно сообщила Юлия. — Речь идет о вынужденном самоубийстве! О вынужденном, понимаете? Парень и сам говорил об этом, но я решила перепроверить — вдруг послышалось? Ночью всякое бывает.

— То есть вы хотите сказать, что его кто-то вынудил покончить с собой? — Голубкин с тоской рассматривал разводы кетчупа в своей опустевшей тарелке. С одной стороны, ему хотелось еще пиццы. С другой — уже и после первой началась страшная изжога. А с третьей — эта миловидная голубоглазая женщина могла принять его за обжору, который не дело делает, а шляется по грязноватым забегаловкам и набивает живот всякой дрянью.

— Во всяком случае, он хотел представить дело именно так, — ответила она. — И требовал, косвенно, конечно, чтобы его избавили отложного обвинения. Тогда я совсем голову потеряла, а теперь думаю — почему взята такая цитата?

— Ну да, Исаев перерезал себе вены, — буркнул следователь. — Только, знаете, трудно заставить человека покончить с собой против его воли. Поверьте моему опыту.

— Поверьте и вы моему! — Юлия даже приподнялась. — Нервного, слабого, чувствительного человека можно подтолкнуть к самоубийству!

— А к убийству тоже можно?! И никто ни в чем не виноват?!

— Постойте, — она изо всех сил пыталась взять себя в руки. — Есть ведь еще цитата. «Во мне живет и горек мне сейчас Ваш отчий образ, милый и сердечный, того, кто наставлял меня не раз». Сперва, когда я отыскала эту цитату, задумалась — а к чему она? Потом стала читать примечания. Знаете, о ком речь? О Брунетто Латини, учителе молодого Данте. Но в этой же песне речь идет о содомии.

— О чем?! — воспрянул Голубкин.

— О содомии! Тут я уже ничего не понимаю, но записала, как было сказано. И вот еще дальше он говорил: «Не помню сам, как я вошел туда, настолько сон меня опутал ложью, когда я сбился с верного следа…»

Но Голубкин уже не слушал. Он забыл и о пицце, которую только мечтал заказать, и о том, что вчера, в субботу, ему позвонили двое (судя по голосам на автоответчике — молодые) и назначили встречу по поводу Боровика. Он считал, что это были студенты. Те ничего о себе не сообщили, было ясно одно — это парень и девушка. Обе встречи должны были состояться сегодня же.

Отправляясь к Юлии, он даже не думал, что получит столько информации. С одной стороны, конечно, к делу это пришить трудно. Парень не в себе, взять с него, получается, нечего, в припадке мог наговорить и нацитировать такого, что и Заратустра не разберет. Но с другой? Что у нормального человека на уме, у самоубийцы — на языке. И ведь лежит он сейчас в больнице, декламирует Данте. А Данте — это следователь точно знал — писал по-итальянски. А что преподавал Боровин?

«Ну и чертова кукла этот Исаев! — подумал он. — Нашел время сходить с ума! И кровь одной группы с Боровиным! И сам признался в убийстве, сам, никто его за язык не тянул! А потом разорутся родственнички — ага, мол, опять наши продажные менты подставляют самого невинного! И будет куча неприятностей».

— Вы слушаете меня? — раздраженно окликнула его женщина. Она видела, что следователь ушел в свои мысли. — Эта цитата, по-моему, тоже важна! Он говорит: «Не помню сам, как я вошел туда…» И, между прочим, он просил, чтобы все воспринимали как исповедь.

И, кстати! Он тогда же сказал — вы не прочитали?! — что двадцать минут назад перерезал себе вены.

— Получается, что это было без десяти три ночи, — механически подсчитал Голубкин. И вдруг встрепенулся:

— Но… Мы ведь были уже там!

— Что? — она тревожно подалась вперед.

— Мы уже приехали на вызов. Мы были в квартире у… — Голубкин отчетливо вспомнил все подробности той ночи. Разъяренную красивую женщину в халате, труп в луже крови у нее на кухне, ее обвинения в адрес любовника и его подружки… Группа прибыла в половине третьего ночи.

— Черт! — Уже не обращая внимания на Юлию, он бросился к записям. — Двадцать три пятнадцать — сообщает, что убил.

— Что «убили человека, кажется!» — поправила его женщина, но тот не слушал.

— Два тридцать, уже пятница. Мы приехали на вызов. А второй раз он звонит вам буквально через пять минут и говорит, что сейчас покончит с собой.

Если считать от времени самоубийства, которое он сообщил в третьем звонке (двадцать минут назад, ну хотя это может быть и неточно)… Значит, вены он себе порезал без десяти три. Потом опять звонит вам — в три часа десять минут. И получается, что мы вошли к нему практически минут через пятнадцать — двадцать после этого!

Голубкин положил на стол исчерканные записи.

— Что же его так развезло? Правда, он был сильно пьян…

— Послушайте, — Юлия окончательно потеряла терпение. — Математика — это замечательно. Но у меня другая профессия, я эмоциями занимаюсь, а не цифрами. Рада, что помогла вам с хронологией, но мне кажется, вы упускаете из виду очень важные вещи.

Она отпила остывший кофе («Ну почему всю жизнь я пью холодную бурду!») и с отвращением отставила чашку подальше.

— Этот молодой человек, кстати, как его имя, если не секрет?

— Даня.

— То есть Данила?

— Даниил, — брезгливо уточнил Голубкин. — Ив паспорте так.

— Этот Даня — не ваш клиент, а наш. Из всего, что он сказал, вовсе не следует, что он кого-то убил. Он же говорил: «Кажется, убили…» Причем во множественном числе. А это его «у меня случилось кое-что» — тоже можно воспринимать различно. Может, его потрясло что-то.

— Да он уже признался в убийстве, — следователь беспокойно оглянулся на стойку и решился:

— Пойду, возьму еще пиццу. У меня трудный день, а где удастся перекусить — неизвестно. Вам что-то взять?

Юлия даже головой не покачала — так была удручена. «Уже признался, — думала она, глядя в широкую спину Голубкина, который общался с барменшей, тыкая пальцем в истрепанное меню. — У меня голова раскалывается… Кого же он убил?! Потом самоубийство… Мне почему-то страшно. Меня это совсем не касается, а мне страшно. У меня своих проблем полно, семья вот-вот развалится, даже непонятно, почему… Мне мужем нужно заняться и дочкой. И постирать наконец, это уже безобразие. А у меня этот голос из головы не идет. И добро бы, я была неопытной девчонкой, которая впервые сталкивается с такими штуками… Практиканткой какой-нибудь, вроде нашей Дарьюшки. Та, как услышит по телефону что-то жалостное, сразу начинает рыдать. У нее уже постоянная клиентура — может им просто хочется пореветь с кем-то на пару. Но я?! Это в тридцать-то два года, с почти взрослой дочкой, со стажем работы, с…»

Она не додумала эту мысль.. Внезапно Юлия поняла, как глупо отгораживаться от этого голоса подобными щитами — возраст, опыт, закаленность, свои проблемы. Он все равно волнует ее. И пугает. А вот Голубкина, который уже возвращался с довольным лицом и громадной пиццей — нет.

— Как он это сделал? — спросила она, выждав пару минут. Нельзя мешать мужчине есть — он тебя возненавидит.

— Пробил голову старичку, — мимоходом ответил тот, раздирая «резиновую» лепешку пластиковой вилкой.

— Кому? Кто убит? Он знал его, этот Даня?

— Знал, брал у него уроки. — Голубкин с наслаждением ел. Кровавая тема аппетита у него не отбивала.

Он ел иногда и на месте преступления, ожидая окончания видеосъемки — часто таскал в карманах пирожки.

Особенно ему нравились с картошкой. — Уроки итальянского, между прочим.

«Скверно, — женщина опустила глаза, предоставив собеседнику доедать пиццу. — Данте, итальянский. Убит сосед по тамбуру. Это он. И я сама слышала, что говорю с ненормальным человеком, что у него истерика, что-то в самом деле случилось. В таких вещах я не промахиваюсь. Что ж… Парня ждет больница, потом — судмедэкспертиза, а дальше… Если докажут, что он это сделал в состоянии аффекта, засадят лечиться, в особых условиях… Не докажут — пошлют отсиживать. И еще неизвестно, что хуже».

В кафе было уже довольно шумно — набежал народ, послышались громкие разговоры, в воздухе повис сигаретный дым. Голубкин доел пиццу и с каким-то виноватым видом отодвинул тарелку:

— Вы уж извините, — сказал он, смущенно улыбнувшись. — Я, в самом деле, столько ем!

— Ничего. Хорошему человеку все на пользу.

— Моя жена так не думает, — оживился он. — Все время упрекает, пытается посадить на диету. Дома я сдерживаюсь, потому что это ее раздражает, а как выйду — куплю пакет пирожков… Один раз даже в подъезде ел.

Это нормально?

Галина только глаза прикрыла. Сколько раз люди, начинавшие с нею общаться, в конце концов пытались взять у нее бесплатную консультацию в связи со своими проблемами! У кого их нет? Известная история — видят милиционера — говорят о том, что у них в подъезде наркоманы живут. Видят терапевта — жалуются на хронический бронхит. Ну а уж юристам и психологам вообще весело! И в конце концов у человека начинает возникать ощущение, что все его воспринимают только как представителя профессии.

— Это ненормально, — сказала она, поднимая припухшие после бессонной ночи веки. — Не ешьте тайком. Ешьте при жене.

— Да если она…

— Все равно, ешьте при ней, — женщина чувствовала, что и ей самой нужна помощь. Она невыносимо устала. Однако, если к Юлии обращались за советом, она моментально становилась Галиной и отказать никому не могла. — У вас здоровый мужской аппетит. Тяжелая работа. Вы должны есть больше, чем она. А если будете прятаться по умам с пирожками, наживете булимию Будете есть и стыдиться, есть и стыдиться. Пока не раздуетесь, как шар.

Голубкин испуганно оглядел свои пустые тарелки со следами кетчупа:

— Я бы рад не есть столько… Но все время голодный.

— Это может быть и ложное чувство голода. Человек иногда хочет есть, когда ему чего-то не хватает. Он просто подменяет понятия…

У нее уже язык не ворочался. Юлия встала:

— Простите, но я поехала домой. Если будет нужно — звоните, свой телефон я вам дала. А насчет проблем с аппетитом — это нужно к специалисту. Хотите, свяжу?

— Я подумаю. — Голубкин привстал. — Я бы подвез, но у меня встреча.

— Да не стоит беспокоиться. Метро рядом.

Они пожали друг другу руки, и женщина быстро вышла из кафе, которое успело ей окончательно опротиветь.

Голубкин подумал минуту, поколебался и пошел к стойке.

— Вот эта пицца, с салями, она у вас вкусная? — спросил он барменшу.

— У нас все вкусное, — равнодушно ответила та.

— Тогда дайте одну большую. И чай с сахаром.

* * *

Девушка, чей голос он слышал на автоответчике, ждала его в заснеженном сквере, в центре Москвы.

Подъезжая к месту встречи, пробиваясь через пробки и поглядывая на часы, Голубкин вдруг понял, что едет к институту. Но было воскресенье. Чугунные кованые ворота были наглухо заперты. Почему ему назначили именно это место? Тут, на бульваре, где все насквозь продувает ветром, и так неуютно? Он вышел из машины, поежился и сразу увидел Жанну.

— Так это вы?! — Следователь и не скрывал разочарования. Методистка хотя и заинтересовала его в пятницу, но все-таки он ждал чего-то иного.

Жанна быстро подошла. Ее круглое простоватое личико было мокрым — то ли от слез, то ли от снега, который принялся осыпать деревья на бульваре. Она протянула маленькую жесткую ручку, и Голубкин с удивлением ее пожал.

— Я звонила, — отрывисто произнесла девушка. — Я боялась говорить при них…

— Вы имеете в виду преподавателей? — догадался тот.

— Ах, всех! — Девушка мотнула головой, стряхивая снег с непокрытых волос. — Это звери, это осиное гнездо! Вы не представляете, сколько там интриг!

— Погоди-погоди. — Когда Голубкин видел, что свидетель неспокоен и к тому же молод, он обычно по-отечески переходил на «ты». — Ты боялась сотрудников кафедры и студентов тоже?

— Всех! — Девушка достала носовой платок и энергично отерла слезы. — Я уволюсь! Вот увидите — уволюсь, к черту, не хочу, не могу больше!

Голубкину с большим трудом удалось завести ее в свою машину, в тепло. Там он достал термос с чаем (запасы были пополнены в кафе) и пирожок с повидлом (куплено там же). Жанна все съела и выпила с таким видом, будто и не осознавала своих действий. Доедая последний кусок пирожка, она всхлипнула.

— Что, так невкусно? — забеспокоился Голубкин.

— Какой цинизм! — Жанна совершенно по-детски облизала пальцы, испачканные повидлом. — Это просто немыслимо!

— Да о чем ты? — Следователь ласково приобнял ее за плечи. При этом он ощутил, что девушку бьет нервная дрожь," — Что-то случилось?

— Они все радуются! — Та подняла заплаканные глаза. — Они радуются его смерти!

— Кто именно? — Голубкин насторожился. — Конкретно — кто? Жанночка, деточка, не надо…

Та опять принялась всхлипывать, и ему пришлось сильнее сжать ее плечо. Жанна мотала растрепанной головой и твердила, что больше ни одного дня не останется в этом проклятом месте! Пускай у нее нет денег, но деньги ведь еще не все! Она не может видеть эти мерзкие лица, улыбочки, глумливые взгляды, она просто больше так не может!

— И ты совершенно права, — успокаивал ее Голубкин. — Значит, кто-то рад смерти Боровина?

— О-о-о… — выдохнула та и наконец сумела перевести дыхание. Тут она обнаружила руку Голубкина на своем плече и удивленно на него взглянула. Тот убрал руку и откинулся на спинку сиденья. — Они все рады.

— Все?!

— Вы не удивляйтесь, — она вытирала слезы скомканным носовым платком. — Я уже говорила вам, что Алексею Михайловичу завидовали.

— Но зависть, это еще не повод для… — начал было следователь, но девушка, окончательно придя в себя, оборвала его:

— Как не повод?! А Моцарт и Сальери?! Вы хотя бы знаете, что Сальери убил Моцарта только за то, что тот был более талантлив?

Тут Толубкин одновременно вышел из себя и обрадовался. Вышел из себя — потому что ему давно осточертело отношение так называемых интеллектуалов, которые считают всех ментов примитивными агрегатами, способными только отпечатки пальцев снимать да взятки брать. Его либо боялись, либо презирали — а нормального общения никогда не получалось. А обрадовался потому, что сейчас мог поставить на место эту девчонку, которая (он был уверен) не слишком то блещет образованием.

— Конечно, это я знаю, — с нехорошей улыбкой ответил Голубкин. — В свое время прочитал даже одну книжку, австрийскую, где все было изложено в документальной форме. Получилось что-то вроде детектива.

Очень было интересно. Случайно в руки попала — я в санатории лечился, а кто-то книгу в тумбочке забыл. Так вот, сколько я ни копался в показаниях — а там кого только не допрашивали, — на Сальери с точностью это убийство повесить нельзя. Есть, конечно, доводы против него: и служанку он Моцарту подсунул, и слиняла она куда-то в день его смерти, и денежки на курорт он его жене и детям дал… А зачем дал? Чтобы свидетелей убрать. И орал на всех углах: «Моцарт, мой лучший друг, умер, какое горе!» А что же он, первый придворный композитор Вены, его оперы к постановке не допускал? Заработать не давал? Тот из-за него по урокам бегал, замучился. На курорт деньги дал, а на похороны — нет?!

Моцарта закопали, как собаку, засыпали известью, неизвестно, на каком участке кладбища! А зачем?

Он прищурился. Оцепеневшая Жанна не сводила с него глаз.

— Да чтобы вскрытия избежать! — победно заключил свой монолог Голубкин. — И вот на основании этого факта я мог бы его привлечь, но это опять же косвенный факт. Вот если бы доказали отравление, а не заболевание почек… — а пил этот Вольфганг Амадей серьезно! И если бы служанка дала показания! Или доказали, что сам Сальери сыпанул ему в бокал хорошую дозу мышьяка! Да ведь нет — все концы упрятаны, все чисто. Так что, тут либо совпадение, либо убийство. Но я бы смог его привлечь только в качестве свидетеля…

И отхлебнув из крышки термоса остывший чай, пояснил:

— В смысле, Сальери. Да и то, у него были такие связи при дворе, что его бы дружки отмазали.

Жанна с минуту потрясенно смотрела на него, а потом мотнула головой:

— А все-таки, Алексея Михайловича убили из зависти.

— Вот об убийстве мы и будем говорить, — заметил Голубкин. — Только Моцарта и Сальери оставим пока в стороне. Мне факты нужны. Они есть? Что-то появилось? Кто-нибудь что-нибудь говорил? Деточка, милая, ты ведь можешь мне помочь! Почему ты сегодня плакала?

Девушка схватилась за горло, будто ее душ ил и. Раздался всхлип — жалобный, почти неслышный.

— Вчера, в субботу, я сидела на кафедре, оформляла принятые к защите дипломы. В сущности, это нужно было сделать в пятницу, но из-за того, что вы мне сообщили про смерть Алексея Михайловича, я в тот день работать не могла. Ну и пришла в выходной. Я сидела в маленькой комнатке, у нас там архив. Дверь на кафедру — она смежная с той комнатой, где вы были — была закрыта. Я копалась в бумагах, а потом услышала голоса.

— Чьи?

Ее лицо будто вылиняло, губы крепко сжались. Голубкин наклонился к ней:

— Чьи, деточка, чьи? Кто это был? Эта ваша…

— Нет, — Жанна в панике отшатнулась. — Это была не Марьяна Игнатьевна. И вообще никто из наших преподавателей. Я бы их узнала! Это были двое каких-то молодых… Парень и девушка.

— И о чем они говорили?

— О, Господи… — прошептала девушка. — Если бы забыть! Они радовались, что убили Алексея Михайловича! Если бы вы сами слышали!

Из ее дальнейших, довольно бессвязных показаний вытекало, что парень и девушка очень воодушевленно хвалили того, кто прикончил Боровина. В их речах невозможно было усмотреть и тени жалости к покойному.

Они веселились и шуршали какими-то бумагами. Потом ушли. Только тогда ошеломленная методистка осмелилась выглянуть из своей конурки. Кабинет был пуст.

— И тогда я решила позвонить вам, — она опять плакала, судорожно прижимая к набрякшим векам носовой платок, который уже успел превратиться в лохмотья. — Не могла я так это оставить! Он всегда относился к студентам, как к своим родным детям! Он же был совершенно одинок, и вот поэтому… Боже мой! И какая неблагодарность! Нет, хуже!

Она рванула платок и скомкала в кулаке клочки:

— Ладно, может, кому-то из них показалось, что он придирается на экзамене! Хотя он ни к кому не придирался, просто был очень требовательным, но это ведь отлично!

Голубкин молча кивнул.

— Но если человек умер, если его убили — можно забыть такую мелочь?! А они… Они чуть не смеялись!

— Так, стоп! — следователь схватил ее за руку и крепко сжал запястье. Он видел, что девушка опять собирается впасть в истерику. — Конкретно — что они говорили о нем?

— К-конкретно? — выдавила та, уже с трудом раскрывая опухшие глаза. — Что он получил по заслугам.

— Еще?

— О, не помню… Какой ужас! Я не вынесу, я уволюсь!

Голубкин отбросил ее руку и уставился в ветровое стекло, щедро залепленное мокрым снегом. Включил дворники, завернул крышку пустого термоса. «Почему она так убивается? Говорит о Боровине, как об очень близком человеке. Может быть…»

— Скажи, — как можно мягче произнес следователь, — ты хорошо его знала?

— Знала ли я его? — прошептала та. — Да. Это был удивительный, добрый, честный человек. И очень талантливый.

— Нет, я имею в виду не его качества. Я хотел спросить — насколько близко ты его знала?

"Черт, — сердился про себя Голубкин, — девица экзальтированная, истеричная… Ну как спросить ее прямо, спала ли она с ним?! У нее же припадок начнется!

Знаю я таких особ!"

Но Жанна, казалось, прочла его мысли. Она в последний раз вытерла слезы, сунула в карман обрывки платка и сухо сказала, что никто и никогда не мог бы обвинить Алексея Михайловича в том, что он пытался завести интрижку в институте. Другие это делали. Были такие преподаватели, что не гнушались и шантажом. Ты мне — некоторые интимные услуги, я тебе — пятерку на экзамене.

— Это грязь. — Она прямо посмотрела в глаза собеседника. — Но с ней приходится мириться. Бывают ведь и такие студентки, которые сами провоцируют преподавателей, если ни черта не знают. А преподаватели тоже люди. У них тоже и нервы есть, и желания.

— А у Боровина, стало быть, не было? — произнес Голубкин, но тут же отшатнулся. Девушка едва не кинулась ему в лицо с ногтями. Остановилась в последний момент. Она была похожа на гарпию — разъяренную, безумную, неуправляемую.

— Не смейте этим шутить! — угрожающе прошипела она. — Это был святой человек!

Голубкин с трудом опомнился. Хотя эта девушка уже успела удивить его — своей собачьей преданностью покойному, но такой бурной реакции он и ждать не ждал!

"Что-то у них было. Не знаю что, но ставлю на секс. Или на то, что она была в него влюблена, а он ее не замечал.

Тогда еще хуже. В таких случаях иногда.., убивают".

— Я слышал о нем только хорошее, — твердо сказал он. — Я уже успел узнать об Алексее Михайловиче столько, что могу признаться — удивлен… Кому понадобилось сводить счеты с таким достойным человеком?!

— Боже мой, не знаю! — Гарпия мгновенно превратилась в убитого горем ребенка. — Но его никто не любил!

— Ты ведь сказала, что студенты его любили.

— Да, но.., вы слышали? Кто-то там, в аудитории, сказал какую-то гадость! Наверняка имел хвосты и обрадовался, что сдавать их будет не Боровину!

— А кто это был, не заметила?

— Как я могла что-то заметить? — Жанна взглянула на часы. — Я была слишком.., простите, мне пора.

Голубкину тоже было пора, и уже давно — у него вполне могла сорваться встреча с парнем, который тоже отметился на его автоответчике вчера, в субботу. Но ему почему-то не хотелось отпускать эту девушку на подобной минорной ноте. Она что-то знает, но молчит. И у нее что-то было с Боровиным. Зуб даю, что было! Она же на стенку лезет, кого угодно сдаст, только бы его выгородить! И почему-то не может. А кое-что знает, это ясно! Как бы ее распотрошить?"

— Я иду, — Жанна рывком открыла дверь машины и выскочила наружу. Ее силуэт мгновенно заштриховали мокрые хлопья снега. — Вы знаете, где я работаю.

Если что — звоните.

— Вы же собрались увольняться… — начал было Голубкин, но девушка мрачно его оборвала:

— Пока не найдут убийцу Алексея Михайловича, я оттуда не уволюсь. Всегда лучше, если кто-то будет начеку.

И Голубкин не смог не признать ее правоты.

Глава 7

Пробок не было, и только поэтому Голубкин успел захватить еще одного свидетеля — встреча была назначена возле кольцевой станции метро, под одной из сталинских высоток. Следователь с трудом припарковал машину, бегом поднялся на высокий пандус, опоясывающий зловещий замок бежевого цвета с псведоготическими стрельчатыми башнями. К нему обернулся заметенный снегом силуэт.

— Это вы? — раздраженно спросил молодой человек, энергично отряхивая мокрую куртку. — Я уже решил, не приедете.

— Простите! — Голубкин торопливо пожал ему руку, всмотрелся в лицо. Простоватые, но приятные черты. Серые глаза,. Тип — «Ваня с Пресни, в морду тресни».

— Я Федор, — представился ют. — Студент Боровина.

— Петр Афанасьева. — Следователь огляделся. — Там я замечаю нечто вроде кафе. Зайдем? Нельзя же здесь говорить!

Погода испортилась окончательно. Над Москвой бушевала снежная мокрая буря, и многие машины уже ехали с зажженными фарами. Парень качнул головой:

— У меня нет таких денег. Тут все дорого.

— Тогда ко мне в машину? Посидим, поговорим. У меня там пара пирожков и чай.

— Я есть не буду, — ответил парень, и Голубкин ему втайне позавидовал. Он-то всегда хотел есть.

В машине было довольно уютно. Следователь включил печку, и его гость явно наслаждался теплом. Мир совершенно исчез в густой метели, и все, что от него осталось, — это фары проезжающих мимо машин да шепот радио. Федор поежился:

— Я замерз ужасно. Можно, выпью?

И не дожидаясь согласия, достал из глубокого кармана куртки поллитровую бутылку с водкой. Голубкин отметил, что та уже была наполовину пуста. Парень жадно приложился к горлышку, отдышался и слезящимися глазами взглянул на следователя:

— Не знаю вообще, стоило вам звонить или нет?

Мне сказать особо нечего. Я не знаю, кто его убил.

— А я и не ожидал, что знаете, — Голубкин наблюдал за тем, как парень нервно вертит в замерзших руках бутылку. — Я хотел только узнать, что за человек был ваш преподаватель.

— Алексей Михайлович мне нравился, — твердо сказал парень и немедленно сделал еще один глоток из бутылки. — Простите. Я вообще-то почти не пью, но с тех пор, как узнал о его смерти… Повторите — как он умер?

Голубкин повторил, и парень кивнул, закручивая крышку:

— Убил, значит. Ограбили?

— Не могу сказать, — осторожно ответил следователь. — Квартира так не выглядит.

— Мне его жалко, — пробормотал парень, пряча бутылку в карман. — В себя прийти не могу.

— Ты был в аудитории, когда я сообщил о его гибели? — Голубкин снова с легкостью перешел на «ты».

Парень ему нравился — в нем было что-то хорошее, теплое, настоящее. Он ничего из себя не корчил, несмотря на то что учился в престижном институте, и главное — ничего не боялся. Страх Голубкин ощущал, как собака, — это было что-то вроде запаха, который будоражил и настораживал его.

— Да, я обычно сижу у окна. Когда вы вошли, как раз просматривал конспекты перед лекцией. И ничего такого даже не предполагал. Думал, нам представляют нового преподавателя…

— Я многое мог бы вам преподать, — усмехнулся Голубкин. — Только жалко вас, таких молодых и позитивных.

— Позитивных? — выкинулся тот, глядя на следователя осоловевшим взглядом. — Что вы имеете в виду?

— А то, что вы горя мало видели и видеть не хотите, — выплеснул свою досаду Голубкин. — Черт! Я же не старый еще, мне сорок три! А когда гляжу на вас, двадцатилетних, чувствую себя старым пердуном! Потому что вы ни черта не понимаете, и, если вас ткнуть в дерьмо, скажете, что его нет Да откуда такая позитивность? Вы хоть понимаете, что все эти ваши танцы-шманцы-обжиманцы — до поры до времени?! Что вы делать-то будете, когда все окажется не так просто! Тьфу!

И он выругался, совершенно потеряв над собой контроль. Такое с ним случалось, особенно когда сильно уставал. Тогда он брал путевку в санаторий и лечился «от нервов». А сейчас Голубкин устал очень сильно.

— Скажете «не может быть» и отвернетесь? Да нет, милые мои, не выйдет! Жизнь вас развернет, и снова мордой — туда же!

— Что это вы мне мораль читаете? — тихо проговорил Федор. — Вы мне не отец.

— И слава Богу! — рявкнул Голубкин, уже очень отчетливо сознавая, что все портит, но остановиться было трудно. — А, мать вашу… Прости.

Он растер ладонями припухшее от недосыпа лицо:

— Я устал, сорвался. Вижу, ты хороший парень, только знаешь, когда я вошел к вам туда, в аудиторию, то понял — вам на все плевать. И на кровь, на убийство. Для вас это просто слова или фильм какой-нибудь.

— Но я позвонил, — также тихо ответил парень. — Мне не плевать, что убили Боровина. Между прочим, вы-то должны знать, что у каждого из нас в семье есть своя проблема. Только не все об этом говорят. А насчет позитивности вы тоже не правы — многие только делают вид, что у них все хорошо.

Голубкин глубоко вздохнул и еще раз выругал себя зато, что потерял контроль. В последнее время ему все чаще случалось испытывать такие приступы ярости против молодых людей. Он как будто ревновал их к чему-то — к прошедшей юности, к тому, что у него не было и никогда уже не будет, а у них — есть. Следователь увидел, что Федор снова потянулся к бутылке, но так и не достал ее из кармана.

— С Алексеем Михайловичем иногда было непросто, — парень говорил так, будто ничего не случилось, и Голубкин почувствовал себя пристыженным. — Он был непростым человеком. И по-моему, не знал, что такое пойти на компромисс.

— О чем ты?

— Ну, это трудно объяснить, — задумался Федор. — В принципе с любым преподавателем можно найти общий язык. Один любит, чтобы ему смотрели в рот, тогда на экзамене кое-что простит. Другие обожают, чтобы посещали все лекции подряд — тогда ставят пятерку автоматом. По-моему, это не правильно. Сидит себе студент — тупой, как валенок. Но главное, постоянно сидит, ни одно! о прогула. Может, он вообще ничего не понимает. А другой, которому работать надо, и у него семья, и дети уже есть, вынужден прогуливать. А потом ночами учиться дома. И вот этому первому — пятерка. А со второго семь шкур спустят — потому что не ходил. Это что — образование?

— Я согласен, — тут же ответил Голубкин, который уже окончательно успел успокоиться. Парень нравился ему все больше. Он был спокойным и надежным. И главное — не позитивным, в том смысле, который ненавидел Голубкин. — Ты что — женат?

— Ну да, — признался Федор, тряхнув рыжими, уже просохшими кудрями. — И двое детей.

— Да сколько же тебе лет?! — подскочил следователь.

— Двадцать три. А что? Скажете — рано?

— Нет, ты молодец, — Голубкин все больше корил себя за то, что прочитал нотацию этому серьезному молодому человеку. — Просто молодчина! Но как ты семью содержишь?

— Подрабатываю, — просто ответил Федор. — Я, понимаете, пошел на переводческий факультет, когда еще не был с женой знаком. Она у нас не учится — это девчонка из моего двора. Ну а там вышло так, что мы…

Влюбились, словом, и поженились. Иона тут же мне преподнесла первого, потом второго. А мне куда податься? Стал подрабатывать, прогуливать. И возвращаясь к Боровину — он очень мне помог. Переводы стал подкидывать, когда узнал про детей. Для него это было — святое.

— Дети?

— Ну да. Я к нему на экзамен пришел перед прошлым Новым годом — ну совсем никакой. Он сперва стал придираться. Потом у меня сдали нервы… — Парень смущенно разглядывал свои покрасневшие руки. — Высказал ему, что у меня не было возможности приготовиться как следует, потому что у ребенка — корь.

Все дальнейшее, что услышал Голубкин, было похоже на молитву. Парень говорил о покойном преподавателе, как о святом, что в общем-то совпадало с оценкой Жанны. Услышав о ребенке, Боровин моментально сменил тон. Снисходительно принял экзамен. И после дал свой номер телефона, с тем, чтобы Федор мог получать от него заказы на переводы. И дела у парня постепенно наладились.

— Но ты сказал, что он не любил идти на компромисс? — напомнил Голубкин. — Что это значит?

— Я хотел сказать, что он был очень хорошим и добрым человеком, — ответил парень. — Только негибким.

За это его и на кафедре не любили, да и студенты тоже…

— А Жанна говорит иное. Она думает, что студенты его просто обожали.

«Думала, — поправился он про себя. — До вчерашнего дня».

— Методистка? — Федор не выдержал и снова выдернул бутылку из кармана. Отпил немного, прикрыв глаза. Тяжело вздохнул. — Что она говорит, дурочка?

Она же сама его обожала до смерти!

— До смерти?

— Ну да. Раз она его, видите ли, любила, то и все вокруг тоже должны. А ничего подобного не было. Он ни с кем не заигрывал и так был иногда слишком строгим.

— Так студенты его не любили?

Федор махнул рукой. Он был уже изрядно под хмельком.

— Жанку не слушайте. Она ведь никто, так, побоку. И что у нас творилось, не знает. Его Многие ненавидели.

— А ты не заметил, кто именно из студентов тогда сказал: «Допрыгался!» — жестко спросил Голубкин. — Ведь кто-то же сказал?

Парень сонно поднял веки:

— Не знаю. Кто-то за моей спиной.

— Почему «допрыгался»? — допытывался Голубкин. — Приди в себя, ну?! Он брал взятки? Обижал кого-то?

— Боже упаси, — Федор едва шевелил языком. — Не тот человек!

— Слушай, какого черта ты вообще позвонил, если ничего не знаешь? — разъярился следователь. — Чтобы рассказать, что Боровин был сущим ангелом? И что методистка его обожала? И что он тебе помог с работой?

— Нет, — выговорил тот. — Я хотел сказать, что он знал.., что его убьют.

— Что?!

И следователь, внимательно ловя бессвязные речи своего собеседника, уяснил одно — в позапрошлую пятницу, когда студенты в последний раз слушали курс Боровина, тот вдруг остановился напротив приоткрытого окна (ему всегда было душно) и произнес длинную фразу по-итальянски. Поняли не все, но Федор понял. Не зря же он сидел над книгами по ночам, когда жена и дети засыпали.

— Любовь, любить велящая любимым, меня к нему так властно привлекла, что этот плен ты видишь нерушимым… — еле слышно прошептал парень.

— Любовь вдвоем на гибель нас вела, — машинально закончил следователь.

Федор встрепенулся:

— Как?! Вы это знаете?

— Я, между прочим, не под забором родился, — с достоинством ответил следователь, испытывая в эту минуту примерно то же чувство, что и при диспуте с Жанной насчет Моцарта и Сальери. — Кое-что читал.

Но при чем тут убийство? Это же просто стихи.

— Но если б вы видели, как он их читал! — воскликнул парень. — В этом было что-то очень обреченное… Нехорошее.

— Может быть, ты ошибаешься? Ну, было у человека плохое настроение. Мало ли, отчего? Он ведь прихварывал, мне на кафедре сказали. Может, ноги заболели?

Голубкин с участием смотрел на парня. Этот скромный рыжеволосый студент, обремененный семьей, правился ему все больше. Тип идеального соседа — не нашумит ночью, не нахамит, выбросит мусор в мусоропровод, а не рядом с ним. Выйдет на субботник, даже если будет загибаться от усталости. Добросовестная работящая кляча, которая будет тянуть лямку, пока ее Господь не пожалеет и не призовет на покой.

— Может, ноги у него и болели в ту пятницу, — Федор снова достал бутылку и лихорадочно глотнул водки. — Он часто ходил с палочкой. Как увижу его с ней — сразу понимаю, что следующая лекция может сорваться. Но это было сто раз. Только из-за ног он не стал бы так расстраиваться.

— Как так? — насторожился Голубкин.

— А так, что лицо у него мертвое было. И глаза пустые. Точнее, нет! Он как будто читал приговор. Самому себе. Зрачки остановились, губами едва шевелил. Это было страшно! — Федор внезапно укусил себя за палец и поморщился от боли. Было видно, что воспоминания его ранят. — И мне даже показалось, что когда он читал стихи, то совсем забыл о нас. Он был как будто наедине с собой. Выпал из времени и пространства. Это было ни для кого, и уж точно не относилось к занятиям.

— А потом?

— Продолжил лекцию. Но я уже в себя прийти не мог. Половину конспекта пропустил, пришлось списывать у других. Хотя…

Федор глубоко вздохнул:

— Экзамен все равно придется сдавать не ему.

Голубкин дружески протянул руку:

— Дай-ка и мне выпить. С ума вы все меня сведете!

Парень испуганно отдернул бутылку:

— Вы же за рулем!

— Я — мент, — веско возразил Голубкин и сделал внушительный глоток. — Мне все равно.

И глотнул еще раз. Ему и в самом деле стало чуть полегче. До этого готова просто раскалывалась, и он всерьез думал о том, что придется залечь в санаторий.

Слишком часто он стал там лечиться. Не вопрос, что бесплатно, плохо то, что совершенно не остается времени для семьи. И потом, он просто предпочел бы не болеть. Эти последние дни его доконали. Дело Боровина не нравилось ему все больше. А тут еще Даня — псих-красавец с перерезанными венами и каким-то идиотским признанием в убийстве! А тут еще Маша, Красильников и Татьяна Кривенко. Любовный треугольник? На это бы можно было наплевать — Голубкин видал на своем веку и квадраты, и пентаграммы, и октаэдры. И ничего — все живы. Но какого черта в квартире Кривенко оказался труп?! Она понятия не имеет, Красильников трясется, Маша ничего якобы не видела. А мать с дочкой? Дочка что-то хочет сказать, мать ей рот зажимает.

А студенты? Жанна твердит — Боровина все обожали, он был им как отец родной, и этот полупьяный Федор тоже на него чуть не молится. А ведь кто-то же ляпнул в аудитории: «Допрыгался!» И что с этим делать? А сотрудники кафедры?! У-у… Осиное гнездо!

«А Юлия Заремба? — Голубкин перевел дух, отпив еще глоток. — Симпатичная женщина, одно в ней плохо — пытается меня строить. Думает, что больше понимает в человеческой психологии. Дескать, Даня ни в чем не виноват, у него просто крыша на боку. Можно подумать, я сам этого не понимаю! Сознался же, гад, чертова кукла! И можно бы закрыть дело! Но тут какой-то червяк копошится, я чувствую, и спать не могу! Нет, в самом деле, нужно лечь в санаторий. Так работать нельзя! Плевать на все, на премии, на пенсию — надо самого себя спасать! И дочку сводить в музей».

Федор с неожиданной ловкостью отнял у него бутылку:

— Знаете, мент вы или не мент — а в таком состоянии никуда не доедете.

— Ты меня учить вздумал? — очнулся Голубкин. — Молод еще.

— А я и не говорю, я стар. — Парень торопливо спрятал бутылку. — Но вас тут в пыль разотрут, Центр же!

— Ладно, — следователь вытер тыльной стороной ладони мокрые от водки губы. — Ты прав. Значит, он читал про «любовь, любить велящую любимым»?

Тот кивнул.

— Мне надоел Данте, — доверительно признался Голубкин. — Не хватало еще и со старыми покойниками возиться!

Он хотел продолжить разговор на тему, что вообще-то читать очень любит, только не детективы, а что-нибудь историческое. Желательно — чьи-то воспоминания или записки. И любимая книга у него — мемуары Сен-Симона. В сокращенном варианте, правда — на полный времени нет. И никак он себе уяснить не может — грохнул и Людовика Четырнадцатого, или он сам по себе помер, от несварения желудка? И по возрасту вроде бы полагалось умереть, и здоровье подводило… А все-таки — подозрительно. Особенно ему нравился протокол вскрытия Короля Солнца. Когда Голубкин читал, как измеряли длину королевского кишечника, он дико хохотал. Очень уж длинный получился кишечник.

Прямо-таки аномальный. Немудрено, что король без клизмы не просыпался и не засыпал. А герцогиня Бургундская? Та каждый раз перед посещением театра (а представления длились часов пять, вентиляции — никакой) обязательно ставила себе клизму. Даже и при короле ставила. Распустила сзади юбки, камеристка подошла и впарила ей литра два водички. А герцогиня мило беседует с королем. Тот спрашивает: «Что это ваша камеристка делает?» А та: «Ставит клизму, Ваше Величество!» А муженек ее? Тот еще фрукт. Кусал своих учителей. А герцог Орлеанский? На том вообще пробы ставить было негде. Да и вся семейка хороша — целое дело можно завести.

Но Голубкун ничего не сказал, прежде всего потому, что понял — нужно прийти в себя. Иначе он окажется даже не в санатории. А в морге. С диагнозом — задавили на Садовом Кольце.

— Звони мне, если что-то узнаешь или вспомнишь, — обратился он к парню. — Не стесняйся, звони в любое время.

— Я позвоню, — тот коротка попрощался и стал выбираться из машины. Голубкин, глядя ему вслед, подумал, что парень изрядно набрался. Больше, чем казалось. Тот пошел сквозь метель, косо заваливаясь на бок.

И только когда Федор, придерживаясь за поручни, стал спускаться в переход метро, следователь понял, что тот попросту хром. На левую ногу.

«Бог ты мой! — подумал Голубкин. — Бывают же люди, которым не везет!»

Он откинулся на спинку сиденья и несколько минут подремал, изредка приоткрывая глаза и отмечая, что метель унимается. Зазвонил мобильный.

— Кого еще принесло? В воскресенье… — Он глянул на телефон и увидел номер своего помощника. — Это ты?!

Голубкин говорил раздраженно.

— Что еще там?

— Тебе девушка звонит, — сообщил тот. В его голосе слышалась улыбка." — Да не злись, радуйся… Это по поводу твоего Боровина.

— Студентка? — мигом протрезвел Голубкин.

— А кто ее знает? Странная такая. Строит из себя принцессу Диану. Ни с кем разговаривать не желает — только с тобой. Смешная! Уж я ее уверял, что мне тоже можно рассказать, но она ни в какую.

— Номер оставила?

— Да она на проводе. Тебя ждет.

— Срочно дай мой мобильный! Пускай перезвонит!

Девушку упускать не хотелось. Еще один свидетель, да причем такой, который думал дольше других. А такие — самые ценные.

Ему перезвонили через минуту. Голос в трубке был протяжным и манерным.

— Алло? Это Пивоварова.

Она произнесла фамилию с таким пафосом, как будто являлась по меньшей мере супругой президента.

— Рад слышать, — Голубкин окончательно пришел в себя. — Вы звоните по поводу…

— Боровина, — желчно и в то же время манерно перебила девушка. Следователь еще и в глаза ее не видал, но уже успел возненавидеть. — Кажется, нетрудно понять. Вы же оставили телефон на доске.

— Вы его студентка?

— Была. Теперь мы все у другого преподавателя. Так я хотела с вами поговорить.

— С удовольствием. — Голубкин взглянул на часы. — Давайте где-нибудь посидим.

В трубке раздался долгий вздох. Затем Пивоварова заявила, что совершенно не уверена в своих планах на ближайшие часы. Дело в том, что она подрабатывает журналистом. Точнее — фотографом. А если еще точнее — она папарацци. И сегодня может сделать снимок, за который заплатят долларов триста. Голубкин искусал губы, пока слушал ее монолог. Он уже понял, что встретился с тем типом свидетеля, который иногда звонит впустую. Ну, Жанна и Федор хоть что-то рассказали! Немного, но все-таки А эта, похоже, была рада говорить лишь о себе, любимой.

— А потом мне на сеанс, — сообщила Пивоварова.

— Куда? В кино?

— Нет, — кокетливо поправила та. — На медитацию. И плюс еще на дегустацию новых сортов китайского чая. Не знаю, сможем ли мы с вами увидеться.

«Провались ты! — от всего сердца пожелал ей Голубкин. — Болтает со мной, как с хахалем, который навязался на ровном месте! Нужна ты мне, корова!»

Но вслух очень вежливо сказал, что если сведения, которые может сообщить мадемуазель Пивоварова, кажутся ей важными, они могут увидеться в любое время. А если не очень — то она вполне может сообщить их сейчас, по телефону, и без лишних хлопот;.

Девушка слегка опешила.

— А почему вы так со мной разговариваете?

— Как? По-моему, все отлично. Мы пытаемся назначить встречу. Взаимно пытаемся, я надеюсь, а не просто тратим время. Ваше драгоценное время, а также мое.

— Да, но… — она совершенно растерялась. Это было слышно по ее голосу, который моментально утратил вальяжную богемную тональность. — Я не уверена… Я подъеду! Куда?

Голубкин назвал адрес, описал машину и самого себя, услышал, что Пивоварова будет через полчаса, и, дав отбой, крепко и долго ругался. Если бы девушка слышала хотя бы половину его выражений, она вряд ли бы явилась.

* * *

В поднятое стекло настойчиво стучали. Следователь с трудом открыл заспанные глаза и тут же подскочил, как будто в сиденье обнаружилась иголка. Пивоварова была ослепительна!

Перед ним стояло существо, наряженное, как древний идол. Тонкая голая шейка, открытая всем ветрам, сгибалась под тяжестью громоздких бус из полудрагоценных камней и деревянных четок. Крохотное личико с острыми скулами выглядело изможденным и вместе с тем — очень гордым;. Голова была обмотана оранжевым платочком, из-под которого выбивались россыпи черных волос, заплетенных в мелкие косички.

Конец каждой косички был украшен бирюзовой бусинкой. Хилое тельце замотано в некие шали и покрывала — явно не по погоде. На запястье, на петле, болтался мобильный телефон. Дело было в центре Москвы, где трудно кого-то чем-то удивить, но на девушку все равно озирались.

— Это вы? — недовольно спросила девушка, когда Голубкин, протерев глаза, вылез из машины. — Ну и сон у вас! Я чуть стекло на расколотила!

— Работа… — невпопад ответил Голубкин, все еще не пришедший в себя. Хмель улетучился, но один взгляд на Пивоварову стоил доброго глотка водки.

— Я знаю тут одно место, — девушка взглянула на часы, которые обнаружились под складками длинной пестрой шали. — И время у меня пока есть. У вас носки целые?

— Что?.! — Тут Голубкин окончательно убедился в том, что имеет дело с существом особого порядка. Суперменом и дамским угодником он никогда себя не считал, Пивоварова ему совершенно не нравилась — скорее, анти-нравилась. И все-таки такой бесцеремонный вопрос его уязвил. — При чем тут носки?! Целые!

На самом деле, он этого не знал. Жена стирала его белье, складывала в тумбочку, а по утрам, глотая кофе, он сам брал все, что нужно, не вникая в детали.

— Да вы не обижайтесь! — Пивоварова вдруг улыбнулась. Улыбка ее не украсила, но казалась вполне дружелюбной. — Просто в чайном домике нужно разуваться. Там хорошо. Посидим, выпьем чаю.

— Целые, — уже мягче повторил Голубкин. Он понял, что над ним не издевались. — Но может быть, разные. Я не смотрел, когда одевался. Некогда было.

Теперь улыбнулся и он. Девушка расхохоталась, тряся своими многочисленными косичками, бусами и шалями, так что показалось — она вот-вот изобразит «Цыганочку».

— Это абсолютно все равно, — выдавила она, чуть успокоившись. — Я бы и спрашивать не стала, но один раз пригласила кавалера, а тот, когда ему предложили снять обувь, сконфузился. Пришлось уйти. Подозреваю, что носки у него были дырявые. Так мы идем?

Голубкин запер машину и пошел за девушкой. Ему было неловко находиться ;рядом с таким экстравагантным персонажем. Он пытался сделать вид, что идет сам по себе. В дочки, по возрасту, свидетельница ему не годилась — ну хоть так, никто не подумает, что придурок-папаша так ее воспитал, что девица таскается в подобном виде. В жены она годилась вполне. Но тут уж вообще мрак! «Скажи мне, кто твоя жена, и я скажу, кто ты!» — вспомнил Голубкин свой давний (и собственный) афоризм. Некоторые любят экзотику, но он-то предпочитал классический стиль. Его супруга одевалась по принципу — «белая блузка, черная юбка». «Тебе бы еще китель с нашивками — и вперед, в гестапо, фройлян Барбара!» — говаривал ей муж, который обожал фильм «Семнадцать мгновений весны».

— Это здесь, — внезапно остановилась девушка.

Голубкин едва на нее не натолкнулся, резко остановившись. — Тут мило!

Следователь хладнокровно разделся и уже менее хладнокровно разулся в обширной, но пушной гардеробной. С облегчением заметил, что носки целы и даже одного цвета. За первое сказал «спасибо» жене, за второе — себе. Им прислуживала щупленькая девушка, закутанная в сиреневую шаль. То было одновременно и кафе, и магазин. За спиной у девушки высились полки с банками, наполненными чаем. С потолка свисали колокольчики, украшенные красными кистями, деревянные и каменные четки, амулеты. Целый стеллаж был занят коробками с благовониями.

— Тут есть индийские, таиландские, цейлонские, малайские и бирманские благовония. А еще тибетские и китайские, — сообщила Пивоварова, которая чувствовала себя в этом кафе как рыба в воде. — Словом, все!

Я больше люблю тибетские. Вот сейчас тут жгут калачакру.

Девушка указала на медный лоток, откуда спиралями струился тонкий голубой дым.

— Она способствует осознанию и реализации высшего божественного начала. И…

— Это не калачакра, а кайлаш, — приветливо поправила ее девушка в сиреневой шали.

— Мне все равно, — пробормотал Голубкин. — Один черт — пахнет немытыми ногами!

Пивоварова укоризненно на него взглянула:

— Вы просто не привыкли или больны. Признайтесь — что сегодня ели? Мясо? А пили? Я имею в виду алкоголь?

Голубкин вспомнил пиццерию и еще больше рассердился — только на себя или на девушку, понять не мог.

А та, проведя его в зал и усадив на пол, на цветастую подушку вместо стула, наставительно продолжала говорить о том, что мясо — яд, что с алкоголем непременно нужно завязывать, а чай и благовония выбирать с осторожностью. Следователь тряхнул головой — от дыма у него слегка помутнело в глазах — и осмотрелся. Он был в маленьком темном зале, где все окна прятались под плотными красными шторами. На полу в беспорядке валялись подушки, по углам стояли столики с посудой Один столик придвинули к ним, Пивоварова стремительно заказала чай с фруктово-соевым десертом. Голубкин потер висок и спросил, зачем она, собственно, ему звонила.

— Погодите, — она с трудом высвободила тонкую, голую до локтя руку из-под многочисленных шалей. — Я должна вам кое-что показать.

Ее голос стал очень серьезным, и Голубкин перевел дух. Оказывается, эта девица может говорить толково.

А он-то думал, что напрасно убил время!

Девушка тем временем достала из-под очередного слоя покрывал маленькую, расшитую бисером сумочку, похожую на мешочек. Развязала шнур, служивший замком, и, достав, протянула Голубкину синюю книжицу с золотыми буквами на обложке:

— Поинтересуйтесь.

Тот поинтересовался. Это была зачетная книжка Аллы Пивоваровой. Он бегло просмотрел странички — их было много, студентка училась на четвертом курсе.

«История Древнего Мира, русская литература восемнадцатого века, девятнадцатого, античная литература, английский язык, итальянский, теория перевода, история критики, семинары… Да к чему это все?!»

Пивоварова следила за ним, слегка сузив блестящие глаза. Она кивнула официантке, которая принесла чайник с зеленым китайским чаем и десерт, съела кусочек соевого творога и снова уставилась на Голубкина. Тот, окончив просмотр зачетки, протянул ее обратно:

— И что?

— Вы ничего не заметили? — Алла налила чаю — сперва ему, потом себе. Спрятала зачетку в сумочку. — Вам ничто в глаза не бросилось?

«Ты мне в глаза бросаешься, — подумал Голубкин, беря чашку. — Аж смотреть больно!»

— Вы обратили внимание на отметки? — Девушка кривовато улыбнулась. — Заметили, что я хорошо учусь?

— Ну и чудесно, — Голубкин сделал глоток, удивленно поднял брови, попробовал еще. Чай был странный — почти безвкусный, почти бесцветный, но после него во рту начинало пахнуть тонкими духами. На дне чашки виднелся белый, похожий на хризантему цветочек.

— Чудесно? — иронически переспросила Алла. — Да когда как. Я поняла — вы не сопоставили моих общих успехов с оценками по курсу итальянского языка.

— Так, вы о Боровине? — Голубкин окончательно протрезвел. Возможно, помог странный чай. — Я, в самом деле, не обратил внимания на оценки.

— Он меня попросту топил, — резко сказала девушка, запахиваясь в свои многочисленные шали, как будто озябнув. — Проходу не давал. Он был не из тех, кто ставит «пять» автоматом — если посещаешь все лекции.

— Это я знаю.

— Да? Кто сказал? — Она подняла было голову, но тут же снова отвела глаза и схватила себя за локти. — Не важно, впрочем. Вот вам факты. Я всегда посещала лекции. И не сидела там, как бревно с глазами, — я училась. И к экзаменам готовилась. И по спискам, которые диктовал Боровин, все прочитывала. И память у меня — лучше некуда. Спросите у других преподавателей, хорошая я студентка или нет? Посмотрите еще раз, какие у меня отметки! Пять, пять, пять! Ну, может быть, иногда и четверка. Но уж? это совсем редко. А у Боровина — три-два-три-два-два… И постоянные пересдачи! Он из меня все нервы вытянул!

У девушки слегка сел голос. Она резко допила чай и съела еще один кусочек творога.

— Думаете, конечно, — вот, тупая студентка пытается оправдаться! К ней, дескать, придирались! Но я же вас уверяю, что нет, нет! Когда он болел, и мы сдавали экзамены другому преподавателю, у меня были отличные баллы! А если бы вы видели, что устраивал потом Боровин! Он возвращался после сессии, просматривал наши результаты и всегда находил, что сказать против И уж тогда, тогда… Он бесился, что мне кто-то поставил пятерку! И мстил!

У нее даже слезы навернулись. Голубкин слушал молча. Первая неприязнь к Пивоваровой успела пройти. Эксцентричный вид молодой особы уже его не раздражал.

Во всяком случае, говорила она как нормальный человек и была очень взволнована. «В конце концов, каждый сходит с ума по-своему, — подумал он, осторожно пробуя кисленькую конфетку, резко пахнущую травами. — Лучше странно выглядеть, чем ненормально думать», — Он был ко мне несправедлив! — Алла вытерла глаза кончиком шали и прямо посмотрела на собеседника. — А как вы думаете, почему?

Голубкин поежился на своей подушке, с непривычки ему было неудобно сидеть. И вообще, все выглядело как-то странно — экзотическое заведение, эта девица, он сам — без ботинок.

— Ну, версии есть. Боровин требовал взятку?

Алла иронично рассмеялась:

— Он-то? Никогда в жизни! Другие, да, бывало Но это к делу не относится, и фамилий я вам не назову.

— Я веду дело не о взятках, а об убийстве, — напомнил Голубкин, и девушка хмуро потупилась.

— Вот именно, — сказала она. — С этого и нужно было начинать. Я, собственно, позвонила вам потому, что хотела сообщить — я рада его смерти.

Следователь так и подскочил.

— Что?! Из-за отметок?!

— Плевала я на отметки! — Та махнула сухонькой рукой, увешанной браслетами. — Кто сейчас из-за них переживает? На работу все равно возьмут не по диплому, а по знакомству. А знакомства у меня есть. И работа есть.

Она взглянула на часы и поморщилась:

— Я ведь могу опоздать!

— Кого снимать-то будем, если не секрет? — поинтересовался Голубкин.

— Одного певца. Вам неинтересно. Он тут на гастролях, и я точно знаю, когда он выйдет из гостиницы.

Заснять бы — со шлюхой или нет? Он этим славится. — Алла деловито копалась в сумочке. — Скорее всего, с бабой. Прошлой ночью я чуть было его не подловила, но вот подляна — пленка кончилась!

— А зачем вы занимаетесь этим делом, если учитесь на переводчика?

Алла съела еще кусок творога и сообщила, что в настоящее время она со своим будущим еще не определилась. Вообще-то, у нее много проектов. Журналистика, художественное фото (но тут придется подучиться). А насчет переводческой карьеры она сомневается.

— Предложение превышает спрос, — веско сказала она. — Да и Боровин отбил у меня охоту к итальянскому. Как подумаю о нем — простейшие вещи из головы вылетают.

— Вроде «любовь, любить велящая любимым…» — козырнул свежими познаниями следователь.

Пивоварова даже отшатнулась. Она резко стянула шнурок на сумочке и после паузы спросила, «откуда ему об этом известно?». Голубкин усмехнулся. Нет, сегодня положительно был его день!

— Известно. — Он видел, как девушка нервно теребит кончики своих косичек, украшенных бирюзой. — Уже успел кое с кем пообщаться. Вы были на той лекции? На последней, которую он успел прочесть?

— Д-да, — выдавила та.

— Он читал эти стихи?

Алла кивнула и оставила в покое истерзанные волосы. Машинально поправила косынку и уже совсем иначе посмотрела на Голубкина. В ее взгляде было отчаяние:

— Зачем я только вам позвонила? Когда вы дали свой телефон, у меня рука не поднималась его переписать… Но я переписала. Мне так трудно говорить об этом… Боровин ко мне приставал.

Голубкин промолчал. Эта девушка думала, будто ее «страшная тайна» представляет какой-то интерес. Потому и ломалась. А он, выслушав показания вроде: «Святой человек, взяток не брал, ни к кому не клеился», а также услышав своими ушами чей-то возглас: «Допрыгался!», сразу понял — дело нечиста Не могли убить святого человека, не ограбив. Значит, кого-то он сильно достал. Причем очень сильно! А стало быть, свидетели либо врут насчет его моральных качеств, либо не все знают.

— Приставал? Давно?

— Всегда, — прошептала Алла, снова копаясь в сумочке. Ее маленьким сухим ручкам нужно было чем-то заняться — иначе она начинала их судорожно ломать. — Как только я поступила в институт, так и началось. Он завел меня на кафедру, и…

Она была тогда очень наивна и даже сперва не поняла, о чем зашла речь. Посидела рядом с уважаемым, симпатичным преподавателем, который годился ей в отцы, а то и в дедушки. Выслушала его легкую критику насчет качества ученических переводов, приняла все безропотно. Потом речь зашла о том, что неплохо бы позаниматься дополнительно. Тут двадцатилетняя Алла, при всей своей неопытности, учуяла, что разговор заведен неспроста. Однако она решила, что речь идет лишь о замаскированной взятке — платных уроках. Ее родители могли бы их оплатить…

— Но он хотел вовсе не этого, — уже утирая слезы, продолжала девушка. — Я и не поняла сперва… Думала, дело в деньгах! А когда сказала, что могу платить, он заявил, что денег не возьмет!

Рука Боровина мягко опустилась на ее колено и легко его погладила. Тут девушка замерла. Ее даже затошнило от волнения. Она не отличалась ни красотой, ни развязностью и маскировала свою неопытность и неприкаянность экзотическими нарядами. Так ей было легче пережить то, что в двадцать лет у нее все еще не было парня. Но Боровин… Это был точно не ее герой!

— Я просто не понимала, что делать, — Алла всхлипнула и докрасна растерла глаза мокрым платком. — Он же был моим учителем!

— Во мне живет и горек мне сейчас Ваш отчий образ, милый и сердечный, того, кто наставлял меня не раз. — Следователь заглянул в бумаги, но в следующую секунду торопливо затолкнул их в портфель. Ему пришлось отпаивать девушку остывшим чаем. На них уже поглядывали, но пока не подходили. Алла с трудом сделала глоток и чуть не захлебнулась:

— Откуда?..

— Эти стихи? Да так, интересуюсь литературой.

Люблю Данте, — прилгнул Голубкин.

— Боже мой… Он тоже читал это…

Девушка выхватила у него чашку и залпом осушила ее.

— Простите! Это все ужасно. Тогда я сразу сказала ему, что на такое не пойду, что он мне не нравится, что… — Она откашлялась и выплюнула на ладонь размокший белый цветочек, полоскавшийся на дне чашки. — Может, я была резка! Но в тот-момент иначе сказать не могла, просто не умела еще… Дипломатии ведь тоже нужно учиться!

— И вы совершенно правы, — поддержал ее Голубкин. Девушка нравилась ему все больше.

— Я не помню, что ему тогда еще наговорила! — продолжала та. — Наверное, была груба. — А кто вас может за это обвинить? — Он подумал, что его двенадцатилетней дочке, возможно, вскоре тоже придется столкнуться с подобными домогательствами. Когда пойдет учиться. И полностью понял переживания этой странной, явно изможденной диетами девушки, которая сейчас прикрыла лицо трясущимися пальцами.

— Ну, наверное, я перегнула тогда палку, — прошептала Пивоварова. — Нужно было иначе. А я не сдержалась. И он меня возненавидел.

— Из-за этого и занижал оценки?

Та кивнула. Голубкин задумался и заглянул в свои записи. Потом спросил, были ли еще подобные случаи?

Алла о таком слышала?

— Его не любили. Не все, но в общем… — Девушка торопливо съела последний кусочек соевого творога — будто боялась, что собеседник выхватит его у нее из-под носа. — К нему, относились настороженно. А больше я ничего не знаю. Вы же просили просто рассказать о том, каким он был? Вот я и…

— Скажите, а вчера, в субботу, вы не были в институте?

Та подняла глаза:

— Была. А что?

— На кафедре перевода?

— Да что такое?

— Вы кого-то там встретили? — Голубкин забыл и о неудобной подушке, с которой все время сползал, и о тошнотворном запахе благовонных палочек, от которого ему все время хотелось чихать. Пивоварова изумленно пожала плечами:

— Да мало ли… Ну, кого-то и встречала. С парнем одним виделась… С вахтером еще…

— Жанну видели?

— Нет. Я думала, она не на работе. А она-то мне как раз была нужна — кое-что вытащить из моей папки. Мы пишем курсовые, а хранят их там, у них. Ну ничего, я сама все нашла. И он тоже.

— Он — кто?

— Э-э… — протянула та. — Не знаю. Да кто-то из студентов. Мы с ним виделись, может быть, всего пару раз. Не с моего курса. Тоже бумажки искал. Кафедра стояла пустая.

— Вы говорили о Боровине?

— Ну… — замялась та. — Все только о нем теперь и говорят. Наверное, и мы перекинулись парой слов.

— Кто сказал, что он получил по заслугам? — жестко спросил Голубкин. — Так-так, не падаем в обморок, сидим прямо! Кто из вас?

Пивоварова, и в самом деле, была очень бледна. Она пошарила вслепую по низкому столику, нервно сглотнула, прикрыла глаза и шепотом ответила, что не знает.

— Как? Вы же там были?!

— Была… Кто сказал, что мы…

— Я жду ответа, — Голубкин придал голосу металлический тон, который, как правило, срабатывал безупречно. Во всяком случае, со свидетелями такого нервного типа. — Кто-то из вас сказал, что очень хорошо, что убили Боровика. Он вас унижал и преследовал. Итак?

— Не я… — та совершенно упала духом. — А если и я…Да что вы?! Думаете — я его убила?!

— Тихо! — Голубкин резко обернулся и смерил взглядом официантку, которая постепенно подбиралась к ним. Наверняка почувствовала, что может выйти скандал — уж очень волновалась Пивоварова. — Ничего я не думаю. Этот парень мне нужен, Алла. Вы можете его узнать, если увидите в институте?

Та судорожно кивнула.

— Спросите имя и курс. И сразу позвоните мне.

Договорились?

Еще один кивок. И ее взгляд — беспомощный и жалкий.

— Я не делала этого! Я не помню, что тогда говорила. Поверьте мне! Наверное, могла что-то ляпнуть. Поймите… Четыре года я с ним мучилась! Училась, все читала, лекций не пропускала… А когда приходила сдавать экзамен, заранее знала, что он меня утопит. И вот его не стало. — Девушка нервно теребила косички. " — Я.., могла сказать какую-то гадость… Потому что все еще свежо, и как раз сессия была на носу, и я радовалась, что не ему придется сдавать… Ну обидно же, если тебе ставят тройку или двойку ни за что!

Она так сильно дернула за косичку, что вплетенная в нее бирюзовая бусина отцепилась и упала на ковровое покрытие. Голубкин наклонился было поднять, но девушка его остановила:

— Да бросьте, это дешевка. Пластик. И заплели плохо, скоро все осыплется. Я недавно сделала новую прическу, надеялась продержаться с ней до весны, а уже вторая бусина отцепилась. Ну и пусть!

Она настояла на том, что расплатится сама. Выйдя из кафе, еще раз пообещала предоставить координаты парня, с которым говорила на кафедре. Позвонит, как только его увидит! И, молитвенно скрестив на груди руки, поклялась: она Боровика пальцем не трогала! Какое там!

Она отворачивалась, если видела его. Она бы и руки его коснуться не смогла!

Голубкин провожал взглядом щуплую фигурку, бегущую к метро, и думал, что у Боровина был довольно странный вкус. Жанна, скажем, куда симпатичнее этой девицы. И обожала своего кумира так, что явно была готова за него горло перегрызть — кому угодно. А успехом у него не пользовалась. Пивоварова же не знала, куда от него деваться. Ну не ирония судьбы?

«А все-таки я уверен, что эту фразу на кафедре произнесла она. И ее можно понять — девчонка измучилась. Этот хваленый Боровин тот еще фрукт! Ну что полез к барышне? Ему же тогда, четыре года назад, пятьдесят пять лет было! Герой-любовник! А что? Мог и допрыгаться, если прыгнул на кого не нужно…».

* * *

Раздраженный и уже совершенно протрезвевший Голубкин уселся в машину и поехал домой. По пути он думал о том, что может здорово удивить дочку, пригласив ее в это заведение и усадив на подушку вместо стула. А что? Пусть видит, что и папаша не лыком шит!

Ночной магазин

Сергей уже успел примириться с тем, что никогда не успевает купить что-нибудь толковое, и потому семья питается всухомятку. В основном из-за этого бабушка и забирала к себе внуков, чтобы те, по крайней мере, не нажили гастрит. Она не ругала ни Алену, ни Сергея, а только говорила иногда, что однажды те до ведут себя до могилы И что получится? Двое сирот на руках у старой женщины, только и всего. Есть из-за чего надрываться!

Сегодня он особенно спешил домой. Во-первых — воскресенье, но на его фирме никто с этим не считался. И если его начальники находились на работе, то где же должен быть он? Во всяком случае, не в боулинг-клубе. А все-таки воскресенье автоматически отмечалось в его памяти как «семейный день». И ему очень хотелось хоть пару часиков побыть в спокойной обстановке, отключить телефон, посмотреть вместе с женой хороший фильм. Он даже заскочил во время обеда в видеопрокат и взял две кассеты — «Мою прекрасную леди» с Одри Хепберн и «Кабаре» с Лайзой Минелли. Он попросил что-нибудь старенькое, но цветное, желательно американское, и чтобы много пели и танцевали. Теперь мужчина лихорадочно соображал — когда же, черт возьми, они успеют посмотреть эти фильмы?

«Ну ничего, — утешал он себя. — Не высплюсь, только и всего. Это уже привычно. Аленка сама посмотрит, все равно валяется».

Вторая причина, по которой он торопился, была болезнь жены. Алена свалилась неожиданно, и это его пугало. Казалось, она была ничем не больна — сердце, пульс, давление в норме, однако женщина с трудом могла поднять руку Врач сказал, что это обычное переутомление, и посоветовал ехать на курорт Проводив его, Сергей с минуту стоял в прихожей, бессмысленно разглядывая дверные замки. Курорт? Хорошо бы! Но Алена не поедет. Она мечтает о повышении в должности и должна пахать за двоих, чтобы быть на хорошем счету у начальства.

«Она просто не может остановиться! Она трудоголик! Она даже получает наслаждение от того, что валится с ног! А я? Просто тяну лямку».

Он так увлекся этими размышлениями, что едва не промахнулся мимо магазина — последнего на пути к дому, который работал в такое позднее время. «Так, сыр, макароны, маринованные огурцы и чай» — Сергей быстро восстановил в уме список необходимых продуктов и вошел.

Знакомая грузная продавщица улыбнулась ему, как приятелю, и тут же, оперевшись о прилавок руками, затараторила:

— Слыхали уже? Тут у нас по соседству человека убили — Нет, не слыхал, — Сергей принялся называть продукты, смутно припоминая названия марок, которые жена велела купить и которые ни в коем случае приказывала не покупать.

Женщина даже как будто обиделась на такое невнимание и взяла у него деньги молча. Но, отыскивая в кассе сдачу, не вытерпела:

— Мужчину, пожилого, ударили по голове! Он умер!

Да еще в чужой квартире!

". — Ничего не понял, — Сергей старательно упаковывал покупки в пакет и слушал вполуха. — Почему в чужой квартире?

— Да вот! — азартно воскликнула та:

— Знал бы, где упадет, — подстелил бы соломки! В соседкиной квартире его убили, а соседка клянется — пальцем не трогала, вообще с ним не знакома! Я все знаю! У меня там старая знакомая живет Она прямо в пятницу прибежала и все мне рассказала. И как милиция приезжала среди ночи, и что там творилось, и как этого парня увезли На носилках!

— Парня? — Сергей, собравшийся уже было уходить, обернулся. — Вы ведь сказали, что убили пожилого?

— Да убийцу-то, убийцу увезли! — Та была вне себя. Ей страшно хотелось поделиться информацией. — Он его сосед и в ту же ночь вены себе порезал, едва спасли. Да стойте… Вы же его видели!

Сергей не удержал пакет — тот хлопнулся на пол и раздался тонкий звук треснувшего стекла — лопнула банка с огурцами Продавщица притихла. Покупатель так переменился в лице, что она испугалась. А что вы думаете — ночь, охранник — одно название — дрыхнет в подсобке, она одна, а тут этот… С искаженным лицом. И огурцы еще разбил. Вонища от уксуса теперь будет всю ночь держаться!

— Когда.., видел? — еле вымолвил Сергей. Он даже не наклонился за пакетом. Самое меньшее, о чем он думал — это ужин"

— Да тогда же, — робко проговорила продавщица. — В пятницу. То есть, еще был четверг. Точно помню, что четверг. Или уже пятница? Короче, около полуночи. Вы тут что-то покупали…

— Пельмени, — машинально уточнил Сергей.

— Да! А он…

— Коньяк. Это был парень в твидовом костюме, красивый, брюнет, синие глаза и странный такой взгляд?

Женщина проглотила комок в горле и быстро кивнула. Посмотрел бы этот мужчина на себя! У него у самого был сейчас странный взгляд! Страннее некуда!

— Он убил соседа? Ударом в голову? — Сергей вздрогнул и вдруг пришел в себя. Что он тут делает? О чем говорит? О ком? Какое ему дело до парня, которому место в тюрьме или в психбольнице? Его ждет больная жена, и он опять не увидит детей. И это — воскресенье!

А он занимается ерундой, вместо того чтобы сделать усилие и доплестись до дому, приготовить нехитрый ужин, посмотреть хороший фильм…

— У вас огурцы кокнулись, — все та к же робко напомнила продавщица. — Да вы не переживайте. Их просто помойте, чтобы осколков не было, и в мисочку положите. Это ничего…

— Вы помните, что у него рука была в крови? — Сергей поднял с пола стеклянно хрустнувший пакет. — Заметили? Он же с вами расплачивался, но руку пря тал.

Женщина прижала короткие растопыренные пальцы к пухлой, налитой жиром груди и поклялась, что никакой крови не видела! А про себя решила больше об этой истории не упоминать. Ночь — мало ли на кого нарвешься?!

— Где он жил, этот парень? Точный адрес вспомнить можете? Вам знакомая не говорила?

— Да вот тут, рядом… — она пролепетала номер дома. — Квартиру не помню… Может, еще что-нибудь возьмете?

На ее счастье, в магазин ввалилась толпа подвыпивших подростков, которые с гомоном и хохотом стали выбирать пиво. Обычно женщина побаивалась таких клиентов, но сейчас обрадовалась бы и графу Дракуле — только бы не видеть лица этого мужчины, который с каким-то потерянным видом покидал магазин. Из пакета, который тот нес, мерно капал маринад. Не кровь, слава богу!

— А что это он болтал про кровь? — спрашивала она себя, выставляя на прилавок пластиковые бутылки с дешевым пивом и разыскивая в ящиках чипсы. — Не видела я никакой крови! Лечиться надо! Еще в свидетели приплетет! Да ему показалось!"

То, что Сергей проделал в последующий час, он после не мог назвать иначе, как припадком временного помешательства. Вместо того чтобы броситься домой, к больной жене, и приятно провести перед телевизором остаток вечера, он отправился прямиком к дому, чей номер указала ему ошеломленная продавщица. У подъезда пришлось подождать — не пустила железная дверь, оборудованная кодовым замком. Через несколько минут та с тихим писком открылась, на улицу выскользнула девушка с маленькой собачкой и пропала за углом.

Сергей поторопился войти.

Подъезд его удивил. Он был нисколько не похож на его собственный. Цветы в горшках на всех подоконниках, на стенах — картины. Не ахти какие, но все-таки…

Мужчина только крутил головой Ни единого окурка на полу, исправные кабинки мусоропроводов, тишина. И здесь случилось такое? Однако ошибиться было невозможно — в доме один подъезд.

Он пожалел о том, что не спросил у девушки с собачкой, в какой квартире произошло убийство, но тут же понял, что она могла не пустить его в дом. Нужно было ждать кого-то еще. Если бы он знал хотя бы имя…

Убитого или убийцы — все равно.

«Что я здесь делаю? — Он остановился на площадке рядом с картиной, изображавшей какой-то тошнотворно-алый закат, и снова услышал хруст битого стекла в протекавшем пакете. — Зачем я тут? Мне нет дела до этих людей. А дома Аленка больная, и я так устал!»

Он уже был готов повернуть домой, как наверху открылась дверь и к мусоропроводу торопливо сбежала девочка лет двенадцати. Одной рукой она зябко запахивала легкий халатик, другой волокла мешок с мусором.

Девочка выбросила мусор, брезгливо отряхнула руку и собралась было наверх, но тут заметила мужчину. Она не испугалась — было ясно, что в этом подъезде сложилась доверительная обстановка.

— Извини, — решился Сергей, поднимаясь на одну ступеньку. — Я ищу человека… Его убили… То есть он убил!

— Hef-нет! — Девочка едва не упала — так стремительно понеслась вверх по лестнице. К сожалению — задом-наперед, не сводя глаз с Сергея, и потому все-таки оступилась. Он нагнал ее и успел подхватить под локоть:

— Да чего ты боишься? — Сергей ясно ощущал, как девочка дрожит. — Ты их знала?

— Мы сосед", — прошептала та. — Пустите меня.

Он мгновенно выполнил эту почти неслышную просьбу. Было бы жестоко мучить этого полуребенка, который так напуган случившимся. А что напуган — несомненно. И все-таки девочка не удрала, как думал Сергей. Она лишь отступила на шаг и взглянула на него исподлобья. И вдруг неожиданно заявила, что знала и того и другого. Они были соседями. А он там — кто?

— Знакомый молодого… — Сергей чуть не ляпнул «убийцы», но быстро поправился:

— Того брюнета, с !синими глазами.

— Дани? — удивилась та. — А вы знаете, что он в больнице?

— Да. Порезал вены. — Сергей благословлял болтливую продавщицу — Но я До сих пор не понимаю, что случилось.

Та разом погрустнела. Ее миловидное лицо, все еще казавшееся детским, вдруг состарилось. Девочка опустила глаза и шепотом сказала, что Даня, кажется, убил своего учителя. Алексея Михайловича. В доме все так говорят. Но это просто ужасно, он так его любил! А теперь, говорят, парень сошел сума. Наверное, и правда, сошел, раз сделал такое…

— А самое ужасное, что он труп перебросил к соседке, — девочка стянула на плечах тонкую ткань халата. — Хорошо, что не к нам. Она ужасно недовольна.

«Ну еще бы! — подумал Сергей. — Этакий подарочек под елку! Ах, ты, Новый год скоро! Ну пускай меня уволят, но я его проведу с детьми!»

— Вы его друг? — девочка пристально заглянула незнакомцу в глаза. — Скажите, что с ним будет? Его посадят в тюрьму?

— Наверное, — машинально ответил тот. — Если он это сделал, то, конечно, посадят.

«Господи, я теряю время с ребенком, а жена, думаю, уже вся извелась!» Он уже было собрался попрощаться с девочкой, но его остановил отчаянный взгляд, каким та на него посмотрела. Если бы тут была Маша, она бы этот взгляд узнала. Точно так же смотрела на нее Светлана в ночном переходе метро, когда давала свой телефон. Мужчина нахмурился:

— Тебе его жаль, да? Ты с ним дружила?

— Что вы! — Девочка торопливо оглянулась на дверь тамбура, откуда вышла. — Видела пару раз. Только мне его жалко почему-то…

Последние слова она произнесла совсем тихо. Сергей только пожал плечами. В глубине души он понимал чувства этого грустного подростка, чьи глаза смотрели уже совсем по-взрослому. Красивый парень живет по соседству. Ее, понятно, не замечает. Виделись пару раз. И вот он убил, и сам пытался умереть…Кажется, все ясно?

Ей его жаль. Только ли?. Такие вот серьезные девочки часто влюбляются в красивых парней старше себя, втихомолку страдают и никому об этом не говорят.

— Если он убийца, нечего жалеть, — нравоучительно заметил Сергей, на миг почувствовав себя эдаким «папашей».

Та кивнула. Они бы так и расстались, если бы дверь тамбура не распахнулась и оттуда не выглянула стройная моложавая женщина в спортивном костюме. Она недоброжелательным серым взглядом окинула площадку и, увидев дочь, доверительно беседующую с незнакомым мужчиной, немедленно вышла:

— Света, в чем дело? Кто это?

— Это, мама, друг Дани… — испуганно залепетала девочка, отодвигаясь от Сергея. — Он вот пришел…

— Вам не сюда нужно идти, а к следователю, раз вы его друг, — мать сделала резкий жест, и дочка мгновенно оказалась рядом. Та схватила ее за плечо и резко тряхнула:

— А ты могла бы уже понимать, что нельзя говорить с незнакомыми людьми в подъезде! Да еще с мужчинами! И после того что тут случилось! Марш спать!

И она буквально втолкнула дочь в тамбур. Напоследок обернувшись, бросила Сергею, что может ему дать номер телефона следователя. Того зовут Петр Афанасьевич Голубкин. И он сам просил давать этот номер всем, кто будет приходить и спрашивать о Дане.

* * *

Сергей вышел из подъезда, сам не зная, на каком он свете. «Ну вот, связался, — стучало у него в висках. — А зачем убил время? Что я могу добавить к тому, что следователь уже знает? Видел парня, у того рука была в крови. Тот купил коньяк. Странные глаза. Ведь это — все!»

Жена уже спала — она наглоталась каких-то успокоительных таблеток и, как всегда, калачиком свернулась на постели. Сергей посмотрел на нее, на цыпочках вышел на кухню, разобрал промокший пакет. Огурцы, как и советовала продавщица, тщательно промыл и сложил в мисочку. Извлек из портфеля две кассеты, с сожалением на них посмотрел. Можно бы и поставить что-нибудь, но Алена сразу проснется. У нее такой нервный, чуткий сон!

Укладываясь рядом с ней и стараясь не скрипнуть кроватью, он еще раз подумал о том, как глупо ввязываться в историю, которая его совершенно не касается.

Мало своих дел?! Но вот только эти глаза, которые он увидел тогда, в ночь с четверга на пятницу, у витрины ночного магазина… Эти глаза он забыть не мог.

«Да что же такого сделал ему этот сосед, раз парень решился убить, а потом стоял и смотрел так ужасно, а потом взял да перерезал себе вены?!»

И уже засыпая, Сергей философски заметил себе, что люди, у которых слишком скудна личная жизнь, часто пытаются залезть в чужую. «Чем я лучше старой девы?»

Глава 8

Женщина места себе не находила, хотя внешне выглядела спокойной и собранной — как всегда на работе.

Близился полдень понедельника — самый бестолковый час за всю неделю, если не считать вечера пятницы. У всех сотрудников фирмы «Альянс» был такой вид, будто им только что сообщили, что у них дома пожар, и теперь они мечутся по офису, не зная, что делать — то ли ехать самим тушить, то ли пожарных вызвать? Причем номер 01 все вдруг позабыли.

— Таня! — ворвалась в ее маленький кабинетик молодая бестолковая секретарша. Она всего неделю как была принята на службу и за этот недолгий срок умудрилась перепутать все счета и накладные. Однако своей вины не чувствовала и всех, кроме директора, запросто звала по именам. Впрочем, тут было так заведено — никакой субординации, все попросту.

— Стучать надо! — Татьяна так и подскочила в кресле. Она как раз заново представила картину — Боровин на ее кухне, в странной скрюченной позе, лужа крови… — Что надо?!

Та слегка осеклась:

— Таня, понимаешь, я тут сейчас выяснила, что тебе послезавтра нужно быть в Тамбове.

— В Тамбове?! — Татьяна резко оттолкнулась ногами от стола, и ее кресло мягко отъехало. — Да ты с ума сошла?

— В Тамбове, — девушка судорожно вертела в руках тонкую пачку бумаг. — Командировка на мебельную фабрику… И вот уже билеты — туда и обратно. Вы же сами давали паспорт курьеру, чтобы он съездил в кассы.

Забыли? Я только потому и вспомнила, что он сказал, когда мы чай пили…

Видя страшные глаза Татьяны, девушка с перепугу перешла на «вы». Женщина грозно поднялась из-за стола:

— И когда же я еду в Тамбов? — спросила она, зловеще разделяя слоги.

— В-в… — Секретарша сверилась с билетами. — Завтра утром.

— А почему не в Липецк? — продолжала наступать Татьяна. — Не в Белоруссию? Не в Польшу? Почему я только сейчас узнаю, что еду в Тамбов?

Секретарша совершенно стушевалась. Уже вытирая слезы, она призналась, что засунула назначение в командировку под другие, менее важные бумаги, и если бы не курьер…

— Давай сюда, — женщина почти брезгливо вырвала у нее бумаги и пролистала. Подняв глаза, сообщила секретарше, что та может себя считать уволенной.

Сама она не увольняет, зато немедленно идет к директору. Девушка ударилась в настоящие, обильные слезы, но Татьяна ее остановила:

— Полно плакать, милая!

Нужно делать свою работу. Не умеешь — убирайся!

Девушка вылетела из кабинета, и Татьяна еще какое-то время слышала за дверью глухие рыдания. Через минуту она поостыла. Сама-то как начинала? Разве не совершала ошибок? Разве на нее, провинциалку с испуганными глазами, не орало начальство? Но тут же взяла себя в руки. Тут не место жалости. Девица ее подвела — и точка! В последние дни она вообще была мало расположена кого-то жалеть — разве что саму себя.

«Неужели я стала стервой из-за Димки и его любовницы? — спросила она себя. — А хоть бы и так! Кто меня пожалеет, если не я сама! Какой Тамбов, если…»

Подписки о невыезде с нее не брали, да и командировка не обещала быть долгой. Татьяна отлично помнила, о чем идет речь — небольшая партия мебели, с перспективой закупки большой. Обычное, довольно скучное дело, рутина. Никаких волнений, все уже почти обговорено, она быстро освободится — не зря же был взят и обратный билет. Ее не будет в Москве всего двое суток — как максимум. Но ей не хотелось покидать город. Из-за Димы.

Тогда, в ночь с четверга на пятницу, она приказала себе забыть о нем. Точнее, забыть, как о спутнике жизни, любовнике, вообще как о мужчине. Но — не как о должнике. Десять тысяч долларов — ничего себе плата за то, что ее так подло обманули! Она со стыдом вспоминала, что когда Дима заикнулся о своих материальных проблемах и попросил в долг такую сумму, она была готова отдать все, что было, что удалось прикопить после покупки квартиры, а работала она, как вол, на себя тратила очень мало.

"И ты отдала бы ему все, дура! — обвиняла она себя. — Осталась бы с пустой тарелкой и голой задницей. И поделом — размечталась — влюбились в тебя!

Нужно вернуть деньги! Зачем я тогда сказала ему: «Можешь не торопиться!» Он же только посмеялся надо мной и уехал. Бросил, как рваную тряпку!"

И вот вчера, в воскресенье, она ему позвонила. Нагло — прямо домой.

Ей ответил замученный голос:

— Слушаю. Ты?

Он даже не удивился, и Татьяна зло сощурила глаза.

Она предпочла бы другую реакцию. Значит, он просто закрыл за нею дверь?! Точнее, даже не закрыл — захлопнул, да и все!

— Я сразу хочу сказать, что все кончено,. — деловито начала она, но Дима вдруг рассмеялся. Она оторопела:

— Что тут смешного?

— Какие вы все одинаковые! — выдавил тот. — Все кончено! Любите трагические фразы! А меня чуть не в убийстве подозревают!

— Меня, между прочим, тоже, — резко бросила Татьяна. — Но этим пусть следствие занимается.

Я звоню по поводу твоего долга. Сумму, надеюсь, ты помнишь.

Она сделала паузу и в ответ услышала только молчание. И это молчание ей очень не понравилось. Долгий рабочий опыт говорил ей, что в ответ на подобный вопрос должник должен сказать хоть что-то. Назвать срок выплаты, например. Попросить отсрочки.

— Сроков мы не оговаривали, — тут ее голос сделался уже менее твердым. Ноги обмякли, ей пришлось присесть. Она вдруг подумала, что может потерять деньги. Впервые подумала об этом. — Расписок не было. Но ты хотя бы в этом порядочен?!

— Хотя бы в этом? Неплохо сказано! — иронически ответил тот. — Деньги я верну. Кажется, уже пообещал.

— Отлично! — Татьяна старалась сохранять самообладание, но ей на самом деле стало нехорошо. Мало обмана… Мало того что ее квартиру наглым образом использовали для любовных свиданий. Мало того что этот тип занял у нее кругленькую сумму, а теперь корчит из себя униженного и оскорбленного и кормит ее обещаниями! Он еще и делает вид, что ничего между ними не было! Говорит как с кредитором! Только и всего!

— Мы должны увидеться. Немедленно. — Она нервно перекладывала нагревшуюся трубку из руки в руку. — Завтра. В мой обеденный перерыв. Можно в кафе. Возьми паспорт.

Слова вылетали из нее отрывисто, иногда она переставала слышать себя саму.

— Паспорт? — вяло удивился тот.

— Я желаю иметь официальную долговую расписку. Заверим у нотариуса, много времени не займет.

— Вот ты как?

— А ты — как?!

Тут у него аргументов не нашлось. Выдержав паузу, Дима с ненавистью ответил, что готов встретиться. И что он не жулик, подобные домыслы его попросту оскорбляют. А если Татьяна желает гарантий — : она их получит.

— Гарантий! — раздраженно ответила та. — Отдал бы сразу деньги.

Дима как будто пропустил эту фразу мимо ушей и сам назначил место встречи.

В этом кафе они когда-то встречались, именно во время обеденного перерыва. Оно было очень удобно расположено — неподалеку от офиса Димы. Кладя трубку, женщина подумала, что весь последний год в основном делала только то, что было выгодно любовнику.

«Что ж, вот и расплата».

* * *

Она взглянула на часы и набросила на плечи шубку.

Решила взять такси — не так уж далеко ехать, и она успеет на встречу, если не будет пробок. Проходя через секретарскую, заметила рыдающую девицу. Та плакала так горько, что сразу было ясно — потеряла всякую надежду удержаться на работе. Татьяна, небрежно постучав в дверь, вошла к директору.

— Михаил Палыч, — сказала она, застегивая шубку, — тут ваша новая девица дел наворотила, ничего мне про Тамбов не сказала. Я ей сделала разнос. Думаю, лучше пока не увольнять. Это будет ей уроком.

* * *

Дима взглянул на нее исподлобья, когда женщина подошла к столику, размашисто сорвала шубку и швырнула ее на соседний стул. Рукав упал в грязь, размазанную на полу, но женщина этого даже не заметила.

— Паспорт принес? — с места в карьер спросила она.

— Я отдам деньги на этой неделе, — тот курил, глядя в окно, аккуратно стряхивая пепел.

— Паспорт! — Женщина постучала по мокрой столешнице ребром ладони. — Нас ждет нотариус.

— Я принесу деньги и засуну их тебе в глотку, — так же спокойно ответил Дима, продолжая смотреть в сторону. — Все десять тысяч. Можешь не волноваться.

Татьяна задохнулась, как будто у нее в горле и в самом деле оказался инородный предмет. В глотку?! А она-то, она КАК их ему отдала?! Чуть ли не на блюдечке поднесла! А теперь ей, после всего что было, говорят…

— Спасибо, — еле выговорила женщина, когда сумела взять себя в руки. — Причем — спасибо за все.

Тот резко поднял глаза, и Татьяна со стыдом призналась себе, что глаза эти все еще ей нравятся. Какое унижение — любить человека, который так тебя оскорбляет!

— Собственно говоря, чего ты от меня хотела? — медленно и тяжело произнес он. — Мы были вместе не так уж долго…

— Год! — вырвалось у нее. — Это ничто, по-твоему?!

— Ничто, — он убивал ее непроницаемым, совершенно нелюбящим взглядом. — Мне было нужно разнообразие. Тебе тоже. Мы в расчете.

Дима придвинул к себе чашку с остывшим кофе и брезгливо сделал глоток.

— Что ты корчишь из себя обманутую невинность? — продолжал он. — Я думал, ты умнее.

О чем, о чем, а об уме Татьяна говорить не собиралась. Она и так чувствовала себя бесконечно глупой. Ну просто идиоткой, которую можно показывать за деньги!

— А я думала, — произнесла женщина со сдержанной яростью, — что… Впрочем, не важно. Сейчас я докажу, что ты не ошибался. Я, и впрямь, не дура. Ты взял паспорт? Не тяни время, нас ждут.

— Расписки я не дам, — Дима сделал попытку встать из-за стола, но ему это не удалось. Татьяна резко схватила егоза руку и почти швырнула обратно на стул.

— Как это — не дашь? — прошипела она, перегнувшись через стол и все сильнее сжимая его запястье.

Странно — в этот самый миг перед нею мелькнуло лицо ее незабвенного папаши, который разнообразил свою жизнь исключительно тем, что истязал членов семьи и регулярно напивался. Видение было ярким и пугающим. — Погоди, ты кое-чего не понял. Ты ДАШЬ расписку.

Она заговорила ледяным издевательским тоном. Шуточки кончились — женщина все поняла. Ее уже обманули. Этого мало — ее хотят обмануть еще раз. И так нагло, примитивно! Ее-то! Да она уже прошла огонь, воду и медные трубы! Хорошо. Счастья нету — будет нечто иное. Карьера. Деньги. «Мои деньги, черт возьми!»

— Паспорт при тебе? — процедила она.

— Сука… — Он сделал попытку вырвать руку. Ничего не вышло, зато на лице его собеседницы появилась невыразимо едкая улыбка. Уж в чем, в чем, а в своей физической силе та была уверена. — При мне!

Татьяна разом разжала пальцы и с удовольствием наблюдала, как Дима поспешно растирает онемевшее запястье.

— Идем.

— Я опаздываю. — Тот все еще массировал руку. — У меня кончается обеденный перерыв.

— И я опаздываю. — холодно улыбнулась Татьяна. — Ты решил, что нарвался на дурочку? Очередную идиотку, вроде твоей Маши, которая даже не углядела, что в этой квартире живет другая женщина? Кстати!

Она перегнулась через стол:

— Дай мне ее телефон.

— Зачем? — Дима смотрел на нее с такой ненавистью, что казалось — в воздухе что-то дребезжало. — Ее-то оставь в покое! Я покончил с нею, и с тобой.

— Тем более — дай!

Он с отрывистой небрежностью набросал на клочке бумаги несколько цифр.

— А в самом деле — что уж теперь! Звони, скандаль! Придумай еще, будто она у тебя что-то украла! Развлекайся!

Татьяна тщательно сложила бумажку и спрятала ее в кармане. Затем сказала, что развлекаться ей некогда — срочная командировка. А на вечер она вызвала слесаря, чтобы поменял замки. Она больше не потерпит, чтобы в ее квартире решали чужие личные проблемы.

— Могла бы не переживать, — буркнул Дима. — Я все равно отдал свои дубликаты следователю.

— А других не сделает. — язвительно поинтересовалась женщина, натягивая шубку. — Нет-нет. — мне напорт и вкладывая в него лист гербовой бумаги, Татьяна тут же, в кабинете, пошутила:

— Это что-то вроде развода, верно?

Тот пожал плечами и вышел. Она не стала его догонять.

* * *

Дима все-таки устроил ей небольшой подвох — телефон, который он дал, принадлежал ювелирному магазину, где работала Маша. Трубку взяла кассирша и долго выясняла, что, как и почему? Наконец девушку позвали. Татьяна к тому времени уже тихо закипала.

— Да? — ответил встревоженный юный голос. — Это я!

— А это — я, — иронически ответила Татьяна. — Владелица квартиры, в которой вы встречались с…

— Понятно, — упавшим голосом ответили ей. И — пауза.

Собственно, о чем им было говорить? Обеих обманули. И кого хуже — непонятно. Татьяна полагала, что в этом-то конкурсе она выиграла. Измена, посягательство на ее собственность, да еще долг. Маша просто старалась обо всем забыть. Но ничего не получалось.

— Я хотела бы встретиться, — говорила Татьяна, стараясь играть свою «служебную» роль. Голос звучал сухо и отчетливо.

— Зачем?

— Есть разговор.

— Если вы хотите сказать, что я у вас там что-то взяла… — начала было девушка, но ее остановили:

— Спокойно-спокойно! Никто этого не говорит.

Я просто хочу с вами познакомиться. Интересно ведь, кто в последние полгода практически жил в моей квартире!

Маша снова отмолчалась. Если бы в трубке не было слышно ее тяжелого, сдавленного дыхания, можно было бы подумать, что связь прервалась.

— Ну, так что? — настаивала женщина. — Увидимся? Куда это я дозвонилась — к вам на работу? Где это?

Я могу вечером подъехать.

— Хорошо, — еле слышно проговорила та. — Я не понимаю, зачем вам это нужно, но все равно. Увидимся.

И назвала адрес магазина. Кладя трубку, Татьяна криво усмехнулась — так она обычная продавщица! Ну-ну, у Димы был большой ассортимент любовниц! С такой-то взять нечего! Разве что, он решил ограбить ювелирный магазин?

На работе она сидела в какой-то апатии, время от времени приходя в себя и устраивая разносы подчиненным. Ей стыдно было признаться в том, что она ждала встречи с нетерпением. А это так и было.

* * *

В первый раз она плохо разглядела девушку — слишком была ошарашена ее внезапным и необъяснимым появлением. Теперь Маша, чье лицо отпечаталось у нее в памяти каким-то смутным пятном, показалась ей куда симпатичней. Простые, но приятные черты. Большие, внимательные, слегка напуганные глаза. Короткая и толстая русая коса, которую Маша резким движением головы перекидывала с плеча на плечо. Одежда скромная, неброская — в черно-серых тонах. Словом — продавщица, как отметила про себя Татьяна.

Они встретились в японском ресторане, неподалеку от магазина, где работала Маша. Татьяна решила было про себя поразить девушку кухней и ценами, но тут же поняла, что это бесполезно. Таким образом соперницу не унизить — та вовсе не обращала внимания на интерьер, ничего не захотела есть, только попросила у официантки в кимоно чашку чая. И с унылым видом, не поднимая глаз, закурила. На Татьяну она даже не взглянула.

— Удивляетесь, что я вас пригласила? — Женщина пыталась вызвать в себе ненависть к этой глупой девице, но странно — это не получалось. В сущности, спрашивала она себя, при чем тут ненависть? Если кто и виноват, так это Дима. Она с удовлетворением подумала о листе гербовой бумаги, лежавшем в сумке. «Теперь-то он не открутится! Заплатит, как миленький!»

— Удивляюсь, — вяло ответила девушка, глядя в свою чашку. — Зачем я вам нужна?

— Хотелось рассмотреть поближе, — с вызовом произнесла та, и сама в этот миг поняла, что ведет себя глупо. Ну, чем провинилась перед нею эта девушка, которая так убита всем случившимся, что даже глотка чаю сделать не может?

— Так смотрите, — Маша подняла бледное лицо и тяжелые, чуть припухшие веки. Спала она до сих пор очень плохо. Мать ходила с загадочным видом и старалась не трогать наболевшей темы. Но лучше бы трогала! Было бы с кем поговорить. А отец… Машу передергивало при одной тени мысли, что он может каким-то образом узнать и о Диме, и о ее романе, и о том, чем все кончилось… Ну, например, Голубкин позвонит, а папа возьмет трубку…

— Неважный вид, — заметила Татьяна после минутного бесцеремонного осмотра. Девушка смотрела куда-то вдаль, как будто совершенно не замечая собеседницы. И та вдруг поняла, что Маша ранена куда глубже и опасней, чем она сама. Собственно, она-то что потеряла? Замки в двери поменяют, деньги вернут, такой потенциальный муж ей к черту не нужен. А у девчонки глаза, как у покойницы… "

— Какой есть, — тихо ответила Маша и с трудом выпила чаю, — Плохо сплю. Извините.., м-меня!..

И вдруг — вот на это уж Татьяна не рассчитывала — разрыдалась, уронив голову на скрещенные руки и судорожно пытаясь что-то объяснить. Официантка, проходя мимо столика, уютно зажатого между деревянными решетками, сделала вид, что ровным счетом ничего не происходит. Правда, и плакала Маша потихоньку, и в зале было пусто. Не те цены, чтобы ожидать аншлага, даже в вечерние часы.

Татьяна не выдержала. Хотя разница в возрасте между ними была никак не больше, чем лет десять, и годилась она Маше разве что в старшие сестры, в ней проснулись материнские чувства. Чуть привстав, она похлопала по русой голове плачущую соперницу:

— Ну не реви! — Женщина автоматически перешла на «ты». — Это чепуха. Не за что извиняться!

— Да как же… — простонала та, не поднимая глаз. — Это ведь кошмар! Я не знала, правда!

— Оно и ясно, что не знала, — уже с настоящим состраданием вымолвила Татьяна. — А ну-ка, стоп!

Вытри слезы! Этот тип их не стоит, уж ты мне поверь!

Ну? Вот, молодец! Теперь выпьем!

И она придвинула к девушке бокал с красным вином.

Себе налила второпях, чуть не уронив бутылку на скатерть — руки подрагивали.

— Хорошо, что мы от него избавились! — провозгласила она тост и выцедила вино. В этот миг она и сама полагала, что все сложилось к лучшему. Могла остаться без денег, и без.., квартиры, может быть!

— Я… — заикалась Маша, едва пригубив вино, — думала, что он правда снимает квартиру…

Татьяна поморщилась:

— Закрыли тему. Я хотела поближе на тебя взглянуть и убедиться, что ты с ним не в заговоре.

Та широко распахнула глаза, и женщина кратко объяснила причину, по которой вообще решила увидеться. С того момента, как Дима стал отрекаться от долга, ей в голову полезли разные мысли. И приятными их, конечно, назвать было нельзя. С женой у него нелады.

Стало быть, может развестись. Потом возьмет, да женится на ней. А там — по ее-то дурости — заполучит кусочек квартиры. Ее квартиры, которую она отвоевывала у судьбы, как Амундсен — Северный полюс! Потом — глядишь — развод, суд, раздел имущества. И вот вам — на заднем плане маячит молоденькая соперница! И на кого, спрашивается, она пахала все эти годы?!

На нее?!

Эту нехитрую версию она изложила за две минуты.

Маша, все больше цепенея, смотрела ей в глаза и только чуть приоткрывала губы, пытаясь что-то сказать. И наконец, когда собеседница умолкла, выдавила, что это бред.

— Бывает и хуже, — резко ответила Татьяна. — Сколько людей таким образом пострадало!

— Но я не такая!

— Сиди! — Она жестам усадила обратно на стул взметнувшуюся девушку. — Сама вижу, что не такая. Не первый год с людьми общаюсь. Тем более мне ничто не грозит, глупостей я наделать не успела. То есть настоящих глупостей.

И снова с удовлетворением вспомнила о долговой расписке.

— Он так-таки и не сказал тебе, что женат?

— Нет! — Девушка судорожно схватила бокал и залпом допила вино. — Я просто как с тарзанки прыгнула, когда к вам попала. Сердце оборвалось — как я в обморок не упала, не понимаю.

— Денег никогда не просил?

— У меня? — Маша впервые улыбнулась. Улыбка ей шла — она делала ее лицо детским, простоватым и вместе с тем очень обаятельным. — У меня брать нечего! Знаете…

Она смущенно повертела в пальцах опустевший бокал.

— Я, собственно, почему решила прийти… Я насчет убийства. Ничего не ясно? Убийцу не нашли?

— Уже и про это всей Москве известно, — Татьяна раздраженно отодвинула блюдо с кальмарами, которые напоминали останки кораблекрушения. — Димка разболтал?

— Следователь. Меня нашли и вызвали, — девушка комкала в дрожащих пальцах накрахмаленную салфетку. — Спрашивали про ключи, про дверь, как и что запирали, заходила ли я в кухню… В тот вечер.

Последние слова она произнесла шепотом и снова отвела взгляд.

— Но ты же не заходила? — Татьяна сама поразилась тому, насколько ей теперь безразличны воспоминания о том проклятом вечере. Неужели она не любила его? Или это долговое обязательство, в самом деле, равняется давно назревшему разводу?

— Нет. Я сразу прошла в комнату, — прошептала Маша. — Но как же это случилось?

«Хороший вопрос, сама хотела бы его кому-нибудь задать, — подумала женщина. — Боровин и я ни в каких отношениях не состояли. По подъезду ползут слухи, что убил его этот треклятый парень. Но какого черта у меня?! У самого квартира была, и Боровин тоже не бомж! Ох, этот тамбур! Когда я вслед за ними за всеми тоже решила не запирать двери, было у меня предчувствие — ничем хорошим это не кончится! Но перед соседями стало неловко — могли подумать, что я их жуликами считаю».

Она миллионы раз проклинала себя за старый провинциальный комплекс, привезенный из Сибири. За боязнь показаться смешной, серой, «не столичной». Не своей, другими словами. За страх поступить так, как она считает нужным, а не так, как поступают все.

— Не мое это дело, — отчеканила Татьяна, прикуривая от свечки, горевшей перед ними в стеклянном абажуре. Девушка внезапно сделала предостерегающий жест, та удивленно подняла глаза, едва не опалив ресницы:

— Что?

— Очень плохая примета, — расстроенно сказала Маша. — Моряка утопите.

— Ну, среди моих родственников нет моряков, — Татьяна снова откинулась на спинку стула. — Случилось так, что до последнего времени все квартиры в нашем тамбуре представляли собою проходной двор. Заходи, кто хочет! Ну и…

Она сделала жадную, глубокую затяжку:

— И зашли. А теперь у меня большие проблемы.

— Вас подозревают? — робко спросила девушка.

— Ну а ты как думала? — Татьяна выдохнула дым и подумала, что никогда еще не проводила вечер так скверно. Да еще за такие деньги — в уме она давно составила сумму счета, вплоть до чаевых. — А тебя что — нет?

Маша кивнула и призналась, что следователь, неплохой, в общем-то, человек, смотрел на нее странно. Хотя, кажется, поверил ее показаниям.

— Ну зачем бы я стала убивать этого человека? — умоляюще спросила девушка. — Я его даже и не видела никогда!

— И мне это незачем делать, — Татьяна размяла сигарету в пепельнице. — Я в этом тамбуре вообще новичок. Да, наверное, и жить там не останусь. Представь, как приятно готовить на кухне, где лежал покойник!

Машу передернуло, и она сказала, что отлично понимает — это невозможно забыть.

— Но Дима? — тревожно спросила она. — Он-то был на кухне?

— Нет. И знаешь, давай больше никогда о нем не говорить! — Татьяна добила тлеющий окурок и встала. — Ну, пора и по домам. Я тебе завидую — уснешь спокойно. В твоей-то квартире никого не убивали! А я…

Вот поверишь ли, каждую ночь просыпаюсь в одно и то же время и крадусь на кухню, проверить — нет ли там еще одного подарочка?

Они расстались почти приятельницами. Татьяна держалась спокойно, Маша выглядела подавленной, вражды между ними как не бывало. Они чувствовали себя примерно так, как жертвы одной и той же катастрофы, которым вместе удалось выбраться из-под обломков и выжить. Чужие и в то же время очень свои.

* * *

Даня не солгал следователю — сиротой он не был.

В понедельник утром к нему явились родственники — отец, мать и тетка с отцовской стороны. Их пустили беспрепятственно. На тумбочке наконец оказались передачки — пакет с апельсинами и яблоками, гранатовый сок, печенье. Парень едва взглянул на эти лакомства.

Выглядел он куда лучше, чем в прошлую пятницу, когда его посетил Голубкин. Тени под глазами почти исчезли, он спокойно сидел в постели, опершись на подложенную подушку, и капельница была отключена. Но сами глаза оставались сумрачными и равнодушными.

Перед визитом родня поговорила с доктором, и тот сказал, что за жизнь парня полностью ручается, а вот за психическое здоровье — нет. Да и не его это дело. Правда, цитировать на всю палату Данте пациент перестал, зато стал невероятно апатичным.

— Данюша, — мать погладила меловое, исхудавшее лицо и присела на край постели. — Как ты?

Тот поднял тяжелые черные ресницы и тихо ответил, что очень хорошо. Мать прикусила губу. Отец и тетка держались чуть сзади. Семья выглядела ошеломленной и потерянной. Того, что отколол единственный отпрыск, не ожидал никто. Они с трудом дождались, когда их пустят в палату, и собирались было поговорить — очень серьезно! Но Даня казался таким слабым…

— Когда нам позвонили от твоего имени и сказали… — начала было мать, но Даня предостерегающе приподнял перебинтованную руку:

— Мама, все так и есть. Не нужно никаких объяснений. Я убил Алексея Михайловича.

Мать зажала рот ладонью, отец с теткой отшатнулись. Даня уставился в потолок, который успел основательно изучить за все прошедшие дни.

— Уб-бил… — еле вымолвила женщина. — Ты не в себе! Ты на себя наговариваешь! Кого ты, ТЫ, мог убить? Да ты в жизни мухи не обидел! Нет, я не желаю ничего слышать о Боровине!

На нее стали оборачиваться посетители, пришедшие к другим пациентам. Кто-то смотрел сердито, кто-то с любопытством. Муж дернул ее за пустой рукав халата, женщина опомнилась.

— Боровина убил кто-то другой, — резко, но негромко произнесла она, — Я хотела поговорить о тебе самом. Зачем ты это сделал?

И указала взглядом на перебинтованные запястья сына. Тот продолжал созерцать потолок, и это было хуже всего. Мать видела, что ему абсолютно безразличны и родственники, и свое будущее, вообще все на свете.

Наконец Даня перевел взгляд на мать.

— А зачем я сделал ТО? — равнодушно спросил он.

— Что — TO?

— Зачем я убил его? Что мне оставалось делать после? Я напился и хотел убить себя. Кажется, все очень просто. — И он внезапно улыбнулся — слабо, но все-таки явно. Эта улыбка напугала и без того подавленную родню больше всего.

— Отец, скажи ему хоть ты! — Женщина обернулась к мужу и схватила его за локоть. — Что ты стоишь!

Объясни ему, что он не мог, не мог никого убить! А ты, Люда, ты что молчишь?! Ты же его крестила, а теперь…

И женщина расплакалась. Плакать ей хотелось давно, но она держала себя в руках. Говорила и себе и всем остальным, что все не правда, мальчик просто напился, а пить он не умеет, и вот ему что-то взбрело в голову, он и взял нож… А когда узнал, что убили соседа, да еще милиция насела — во всем сдуру признался. Да он ведь не способен и полуживого карпа разрезать! Однажды увидел, как она готовит ужин, а рыба прыгает по разделочной доске — и упал в обморок! Но теперь, в этой палате, где все пропахло лекарствами и бедой, она почти верила… А если?! Ну, вдруг?!

— Слушай, Даня, — отец пытался говорить твердо, но голое у него срывался. Это был еще нестарый мужчина, на чьем помятом от усталости лице еще можно было различить следы той же красоты, которая сейчас медленно увядала на лице сына — как срезанный цветок. Только синие глаза Даня перенял у матери — женщины вовсе некрасивой и грубоватой на вид. — Ты сейчас наговоришь на себя, как на мертвого, а потом…

— Чш-ш! — схватила его за руку сестра, которая до сих пор держалась так, будто попала сюда случайно и никакого племянника в этой палате у нее нет. Она была глубоко возмущена веем случившимся и полагала, что поступок Дани бросил тень на всю семью. Не говоря уже об его признании! Старая дева, она всегда больше интересовалась чужими делами, чем своими собственными. — Что ты болтаешь! На мертвого! Он и так почти что…

И скосила глаза на постель племянника.

— Я что хочу сказать, сынок, — отец склонился над постелью. — Ты пока обо всем забудь. Ну какие ты мог дать показания спьяну, да почти без сознания? Тебе привиделось, понимаешь?

— Он всегда был слишком впечатлительным, — авторитетно заявила тетка, радуясь случаю доказать свою правоту. Она недолюбливала племянника, поскольку тот был слишком хорош собой да еще получил наследство. И давно, давно уже всем говорила, что парень неуравновешенный, нервный, и ему нужно принимать успокоительное. И, во всяком случае, не жить одному!

Квартиру, да еще в центре, можно сдать за огромные деньги! Даня все равно не работает — вот и будет семье от него польза. А то что — живет, как пустоцвет!

Ничего этого она, конечно не сказала — зато с удовлетворением оценила, как изменился племянничек за последние дни. Да уж, теперь его никто не назвал бы красавцем! Лицо, как у покойника, запавшие глаза, пересохшие губы. Это был уже не Дориан Грей, а портрет Дориана Грея — причем на последних страницах романа, когда от былой красоты не осталось и следа.

— Данечка, зачем ты вообще говорил со следователем? — Мать дрожащей рукой гладила его влажный от испарины висок. — Он не имеет права снимать с тебя показания, покаты в таком виде. Ты же в чем угодно признаешься! Тебе скажут, что ты сто человек убил, ты согласишься! Нет, я этого так не оставлю. Отец, мы к этому Голубкину пойдем, слышишь?

Тот кивнул и пообещал достать адвоката. Какого получше, чтобы не даром деньги брал.

— А вообще, сынуля, все это чепуха, — неожиданно произнесен. — Ну напился, поссорился с девчонкой, порезал вены — да всякое бывает. Конечно, вены — это уж слишком!

— Что да, то да, — авторитетно вставила тетка.

— А насчет того, что будто бы ты соседа убил, да еще своего учителя, — про это забудь. Это они, понимаешь, менты тебе внушили! — Отец склонился к самому лицу сына и заговорил очень тихо. — Они же как, видят, что взять некого, сразу хватают того, кто подвернется! А ты еще в таком виде — ну понятно, кандидат номер один!

Даня закрыл глаза и улыбнулся — слегка, будто про себя. Отец еще что-то шептал ему, мать судорожно рылась в сумке, тетка с презрением смотрела на эту сцену — она полагала, что возиться с подобным ничтожеством, как ее распрелестный племянник, только время терять Но что поделаешь — ведь ее никто не слушает!

И тут Даня вдруг поднял ресницы и, глядя в потолок, сказал.

— А знаете, что мне сейчас пришло в голову? Данте расписал ад по принципу многоквартирного дома. В каждой квартире — а у него в кругу или, во рву — свой грех. И ведь он был прав.

— Уймите вы его! — вскочил с соседней койки мужчина в больничной пижаме. — Он достал уже своим Данте! Эта его байка про любовь, которая любить велела, а потом про свет дня, да еще…

— Еще он про папашу какого-то читал, — напомнил ему другой пациент, помоложе. Он был тут всего второй день, заняв опустевшую койку, и «Божественная комедия» еще не успела ему наскучить так, как прочим обитателям палаты. — Дескать — тот его жизни учил, и не раз. Потом он типа идет в глухую несознанку — не помню, мол, сам, как я вошел туда, спал он, видите ли! А потом чего-то за жизнь читал. Типа, срок ему сбавят наполовину и будет он гулять в лесу. У парня «мокрая» статья, а он стихами балуется! И ладно бы еще все по-русски, а то и по-итальянски шпарит.

И веселый паренек приблатненного вида посмотрел на Даню с некоторым уважением. Тот засмеялся — искренне, весело, совсем по-прежнему. Мать обняла его — такого смеха она давно уже не слышала. Ей вдруг показалось, что все еще наладится. Она вытерла глаза, расцеловала сына и взглянула на часы:

— Нам пора. Послушай, вот… — Женщина украдкой вынула из сумки мобильный телефон и сунула его Дане под подушку. Туда же последовал проводок со штепселем. — Ты мне звони, ладно? И если тебя начнут допрашивать — никому и ничего. Адвоката мы найдем. Они не имеют права тебя допрашивать!

Уходя, она все оглядывалась. Час посещений закончился, в палату с недовольным видом вошла медсестра, катившая штатив с капельницей. Женщине показалось, что сын на прощание улыбнулся, но, может быть, — только показалось. На улице, глотая морозный воздух, она снова расплакалась — уже совсем тихо. Муж обнял ее, глядя в сторону. Ему хотелось как-то утешить жену, но слов он не находил — этот визит произвел на него самое тягостное впечатление. В то, что Даня мог кого-то убить, он не верил. Или… Почти уже не верил.

Этот бесконечный Данте, которым парень так увлекся в последнее время, эти мрачные глаза, повязки на запястьях… Разве так должен вести себя нормальный молодой человек, у которого вся жизнь впереди?

Его сестра с невозмутимым видом стояла в двух шагах и натягивала перчатки. Она-то, про себя, давно поставила на племяннике крест.

Звонок

Перед Юлией — в данное время Галиной, лежали на столе три билета на мюзикл. Точнее, то, что осталось от билетов. Она сама разорвала их перед лицом у мужа и, что самое скверное, на глазах у дочери, ради которой поход и замышлялся. И ведь все было замечательно.

Воскресенье. Вкусный обед. Собака совершенно спокойна и, вместо того чтобы всех перекусать — что считала милой шуткой, всех облизала. Муж вроде был тоже спокоен, никуда не выходил, ел с аппетитом. Борщ удался, а голубцы еще лучше. А в сумочке у Юлии были припрятаны три билета — надо сказать, недешевых.

«А он сказал, что ему нужно встретиться с деловым партнером!»

Когда женщина вспомнила эту безобразную сцену, у нее от волнения закружилась голова. Как она кричала на него… Как утверждала — при Ольге, что этот деловой партнер — дешевая ложь, и все ей понятно, все! Как Оля заплакала, а Дерри начала истошно лаять. Как она — Господи, да что она помнила в ту минуту — разорвала билеты. А клочки почему-то не бросила ему в лицо, как собиралась, а сунула в карман кофты. Наверное, сработал рефлекс — убирать-то кто будет? Разве что Дерри — та, как пылесос — всякую дрянь хватает.

Пропал свободный вечер, на который она сделала такую крупную ставку. И ни к чему были эти билеты, и выглаженное вечернее платье, и вкусный обед, и ее вымученная улыбка тоже была ни к чему.

Он все равно ушел.

— Мам, вы разводитесь? — Дочь присела к столу сразу после того, как хлопнула дверь. — Мама! Не плачь!

— Не знаю, — та подняла опухшее лицо. — Вот когда я говорю с клиентами, мне вроде бы все ясно. А теперь — ничего.

Девочка протянула горячую дрожащую руку и погладила мать по мокрой щеке. Та благодарно всхлипнула:

— Ты ведь любишь меня?

— Очень. — Оля говорила серьезно и в этот миг казалась старше своих четырнадцати лет. — Но и его тоже. Знаешь, я много думала о том нашем разговоре, в ресторане. А вдруг ты права, и ему просто нужно перебеситься?

Юлия досуха вытерла щеки и покачала головой:

— Нет, тут дело серьезное. Уж поверь моему опыту. Ладно, мы, девочки, справимся. — И, перегнувшись через стол, поцеловала дочь. — Если мы разведемся, с кем ты…

— Мама! — отшатнулась та. — Как ты можешь такое говорить! Конечно, я останусь с тобой и с Дерри!

У Юлии чуть отлегло от сердца. Она ведь наслушалась немало душераздирающих исповедей о том, как дети желали уйти с отцом. Папа такой добрый, веселый и ласковый. Мама — грустная, часто плачет, читает мораль…

И ребенок зачастую начинал обвинять в распаде семьи именно мать. Какая от нее радость? Папа прав, что уходит, и я пойду с ним! А что оставалось делать матери?

Намыливать петлю? Начать пить? Или тупо внушать себе, что жизнь не кончена?!

— Кстати, — уже со слабой улыбкой сказала она, — никак не могу понять, зачем ты назвала нашу собаку Дерри?

Овчарка была взята из питомника ее старых знакомых. Юлия заранее договорилась, что купит суку (они мягче), и как только появились щенки, их с Олей позвали на осмотр. Оля моментально выбрала черно-коричневый комочек и сказала, что если уж нужно называть на букву "Д", то пусть будет Дерри. А Дерри — так назывался городок из произведений Стивена Кинга, которым зачитывалась Оля. Надо сказать, что события в том городке штата Мэн происходили не слишком приятные.

Убийства, исчезновения детей и взрослых и прочие милые вещи, вплоть до аномальных явлений. И потому каждый укус Дерри владелица автоматически ставила в счет ее имени. «Как вы яхту назовете, так она и поплывет!»

Но этим вечером собака была очень подавлена семейным скандалом и вела себя тише воды, ниже травы.

Забившись под ноги Оле, она тягостно вздыхала и закатывала глаза с таким видом, будто желала дать полезный совет, да не могла.

— Почему? — Оля улыбнулась. Она уже успокоилась — или заставила себя казаться спокойной. — Ты же знаешь, что я читала в то время, когда ты купила собаку. А вот почему ты билеты порвала, а?

— В самом деле! — Юлия с досадой нащупала в кармане кофты обрывки. — Могли бы пойти вдвоем, а третий продать. Прости. Иногда просто голова кругом идет…

— Да я все понимаю.

Конечно, что-то она и выиграла. Дочь уже не вела себя с нею так резко, почти нахально, как прежде. Теперь Юлия понимала — так подросток защищался от тайны, которую вынужден был хранить, и от сознания, что между родителями, этими богами Олимпа, не все и не всегда бывает гладко. Хорошо еще, что вовремя поговорили! Все могло быть хуже. В таких ситуациях дети часто сбегают из дома. Улица — девочка четырнадцати лет — раздоры в семье — сложный характер… Известно, чем это кончается.

Вечер они провели вместе, отчаянно дуясь в карты.

Оля играла лучше, может, потому, что всерьез увлеклась. Ее мать только делала вид, что ее волнуют не правильно взятые прикупы, и рассеянно отдавала проигрыши — играли, по семейной традиции, на спички. Дерри была тут же рядом и с интересом совала свой мокрый нос в самый неподходящий момент — когда игроки расплачивались. В конце концов, собака ухватила большой коробок хозяйственных спичек и с победоносным видом Ильи Муромца растоптала его вдребезги. При этом у нее был такой вид, как будто она раз и навсегда избавила семью от лютого врага.

Все было вроде неплохо, но Юлия той ночью не спала. Муж не вернулся. Спала ли Оля — неизвестно. С некоторых пор дочь стала такой взрослой, что задавать подобные вопросы было нелепо. Не спит — стало быть, есть о чем подумать. Дерри шлялась по коридору и тяжело вздыхала. Она отчетливо осознавала, что в доме неладно и нужно держать ночную вахту.

Утром, в понедельник, Юлия наскоро собрала дочь в школу, погуляла с собакой и снова упала на постель.

Ей удалось подремать всего ничего — пару часов. Потом снова тревожные мысли. Муж не перезвонил. Значит, все. Она перегнула палку Та, другая, конечно, оказалась ласковее. И наверное, красивее. И черт-те что еще!

А теперь она должна сидеть у телефона и ждать звонков. Ночь с понедельника на вторник. Смена началась час назад, а звонок был всего один, да и тот пустяковый.

Это была легкая ночь В понедельник даже те люди, у которых серьезные проблемы, больше думают о работе, чем о телефоне доверия.

Зазвонил телефон Она взглянула на часы и сняла трубку — Добрый вечер, — приветливо сказала она. Даже если бы весь мир рушился, и при этом зазвонил ЕЕ телефон, она все равно говорила бы с участием в голосе. — Вас слушают.

— Я уже вам звонил, — еле слышно прошептал голос, и у нее по спине пробежала ледяная змейка. Галина узнала этот голос!

— Да-да! — воскликнула она, перекладывая трубку в левую руку и открывая журнал. — Вы — Даня!

После короткой паузы голос прошептал, что, кажется, имени не называл Или называл? Та ночь кажется ему сном, полным дурных кошмаров.

— Вы не называли имени, — спохватилась Галина. — То есть… Называли. Вот у меня тут записано…

Женщина не знала, как загладить свой промах. Имя ей назвал следователь, однако нужно ли было Дане знать о его визите? Будет ли он с нею говорить после этого?

И вообще — откуда он звонит? Его выпустили из больницы? Он оправдан?

И снова парень еле шепчет — ну не громче, чем ночная бабочка шелестит крыльями.

— Значит, назвал, — пробормотал тот. — Ничего не помню. Удивляетесь, что опять звоню?

Галина горячо заверила парня, что не удивляется, очень рада его слышать, только есть маленькая просьба — говорить погромче. Она едва различает звуки. Рука, в которой она сжимала трубку, сильно дрожала. Голос этого парня, подавленный, чуть слышный, больной, разом вернул ее в ту ночь с четверга на пятницу. Веселая была ночка — хотя день, наступивший вслед за нею, был еще веселей… Узнать от собственной дочери, что муж гуляет на стороне… Она бессознательно полагала, что это несчастье является прямым следствием трех звонков Дани, хотя это и была страшная глупость. Просто все совпало по времени и пошло не так — и ох, как не так!

— Я не могу громче, — прошептал парень. — Я звоню из больницы, из палаты. Хотел позвонить из туалета, но, понимаете, за мною везде ходит санитар, даже туда… А кабинок там нет — просто дырки в полу. Он стоял и смотрел. Понимаете, у нас же сплошные самоубийцы! Любой может повторить попытку. Я вам звоню уже из палаты. Накрылся одеялом с головой. Телефон мама принесла, молодец…

— Да-да, — Галина и сама почему-то заговорила чуть не шепотом, хотя никакой нужды в этом не было. — Вы… Вы там потому, что пытались покончить с собой?

Так?

Послышался сдавленный смешок, и Даня признался, что так оно и есть. Но есть и кое-что другое.

— Вы единственный человек, с которым я могу поговорить, — прошептал он. — Разве не странно? Я вас и в глаза не видел, а вот… Листовки с рекламой вашего телефона кидали в наши почтовые ящики. Я обычно такой мусор выбрасываю, но тогда, в тот четверг, взял…

Наверное, предчувствовал, что придется так низко пасть.

— Простите? — нервно переспросила Галина.

— Да позвонить в телефон доверия. Разве это не последняя степень падения? — слегка надменно спросил Даня. — У нормального человека должен быть друг или родственник, который… Да что объяснять?

— Постойте, — Галина нашарила на столе смятую пачку из-под сигарет и с досадой убедилась, что ни одной не осталось. В последние дни она курила так много, что даже начала покашливать. — Позвонить кому-то совсем не стыдно. И поверьте мне — очень часто свои проблемы легче обсудить с совершенно незнакомым человеком Родственник начнет выдвигать свои претензии, доводы, а тут — полная свобода. И…

— У вас несчастный голос, — перебил ее Даня. — Тоже дела плохи?

Галина выпрямилась и, прикрыв глаза, провала быструю медитацию. «Я на работе, на работе, на работе! Я не имею права на слабость!» Открыв глаза, женщина дружелюбно сказала, что она самый обыкновенный человек и, конечно, у нее тоже есть проблемы. Но она сидит здесь не затем, чтобы их обсуждать. Это была обычная формула, которой полагалось отделываться от клиентов. А те часто — ох, как часто — пытались побольше узнать о психологе, которому выкладывали свои беды.

Так сказать, сблизиться, войти в доверие. Это был тот же синдром, который овладевает клиентом в публичном доме. Наскоро позанимавшись сексом с проституткой, он непременно желает знать, откуда она родом и как «дошла до жизни такой».

— Ну, ясно, — остановил ее парень. — Да мне и дела нет до вашей личной жизни. Вот вечерок — лежу с головой под одеялом в палате для самоубийц, звоню в телефон доверия. В тот четверг я и не думал, что ваш номер так мне пригодится.

— Я вас плохо слышу. — Галина в бешенстве обшаривала ящики стола, надеясь найти хоть одну сигарету, но тщетно. — Немножко погромче, прошу вас!

— Да меня же санитар услышит! — прошипел Даня. — И мобильник отберет. Мне соседи сказали, что телефон иметь не полагается. Таким, как я…

И саркастически засмеялся — опять же, шепотом.

От этого смеха Галину передернуло, она даже забыла о страстном желании закурить и о своих домашних бедах.

— Я же иду по мокрому делу, — продолжал он. — Вы не знаете…

— Знаю, — вырвалось у нее, и женщина тут же об этом пожалела. Даня вскрикнул, и она, как наяву, увидела полутемную больничную палату, где среди других коек стояла та, где под скомканным казенным одеялом с нею говорил безликий ночной голос. Мог войти санитар, могли отнять телефон! А ей хотелось с ним говорить!

— Откуда знаете?! — выкрикнул тот и тут же понизил голос:

— Разве я вам говорил?

— Тише, — прошептала Галина. — Вы же сами говорили, что шуметь нельзя!

Собеседник примолк и через пару секунд на удивление деликатно извинился. Он просто не смог справиться с эмоциями. И наотрез не помнит, что говорил Галине об убийстве.

Она же проклинала себя за длинный язык. Главное правило — меньше говорить, больше слушать. И теперь слушала этот тихий голос, который завораживал ее, цепляя коготками за сердце. Галина хотела бы увидеть этого Даню хоть раз. Каков он из себя? Красив или уродлив? Может быть, вообще никакой? Серая личность?

Нет, не может быть. Человек, который убил, потом пытался убить себя, потом сознался в преступлении, не может быть серой мышью! Хотя… Бывало и такое. Когда-то она работала в психиатрической больнице, в отделе судмедэкспертизы. И самый страшный преступник, с которым ей довелось беседовать, с виду казался таким тихоньким, скромненьким — ну прямо, одуванчик!

— Значит, я сказал, — уже тихо ответил Даня. — Может быть. Та ночь… Если бы вы знали, если бы знали! У меня все в голове перепуталось. Может быть, я многое наговорил, но вот теперь не понимаю — что было, что нет… Не помню сам, как я…

— Вошел туда… — машинально закончила Галина. — Ох, простите. Знаете, я из-за вас принялась читать «Божественную комедию».

В трубке раздался тихий смешок:

— И то хорошо. Да, «Божественная комедия», с нее все и началось. Любовь, любить велящая любимым… Я увидел это, услышал и… — Его голос истерически прервался, — убил его. Убил Алексея Михайловича. Кто меня за язык тянул?!

Галина слышала, что собеседник плачет — тихо и горько.

— Так это все-таки правда? — спросила она. — Вы убили своего преподавателя итальянского языка?

Даня был в таком состоянии, что даже не заметил очередной оплошности Галины. Та снова промахнулась и озвучила факт, о котором узнала от следователя.

— Убил, — признался тот с такой обреченностью, что у Галины комок подступил к горлу. В голосе звучало отчаяние и еще что-то, чего женщина никак не могла определить. Будто смутная тень на заднем плане, но тень чего? Кого?

— Я убил его, понимаете… — продолжал Даня. — Все началось с Данте… Что я говорю?

Он горько засмеялся — чуть слышно, будто про себя.

— Да, началось с Данте, но вас-то это не касается.

Я брал у него уроки и… А знаете, он всех предпочитал учить по Данте. А учеников у него было много. Что я говорю? — как в беспамятстве, пробормотал он. — Да, «любовь, любить…». Не важно. И помню тот четверг…

— Когда вы мне позвонили? — робко спросила Галина.

— Нет, — опомнился тот. — Зачем — тот? Это было за неделю до того. Тогда я и листовку с вашим телефоном взял из ящика. Наверное, уже тогда знал, что решусь… Сам бы не решился, но раз уж так…

— Да о чем вы? — Галина торопливо переложила трубку к другому уху. — Говорите, говорите! Я здесь, я вас слушаю!

— Понимаете, — это был уже не голос, а тень голоса. Даже не шепот, но Галина различала каждое слово. — В тот миг, когда я увидел это, я его возненавидел.

Как он мог?

— Мог — что? — Она даже привстала с кресла. — Даня, Данечка, я тут, я вас слушаю, говорите со мной!

— Перестаньте, — очень устало ответил ей тот. — Я вам никто. Вы так ласковы со мною только из вежливости.

Галина смолчала, хотя могла бы с чистой совестью признаться, что вежливость тут ни при чем. Этот парень, которого она и в глаза-то не видала, был ей не безразличен. Она и сама не понимала, отчего так прониклась его бедами — а что беды были, да не выдуманные, а настоящие, Галина знала. Этот тихий, отчаявшийся во всем голос сделал с нею то, что для психолога означает провал — пробудил в ней чувства! И разве она могла теперь судить о нем адекватно? Ей было жаль парня, и она сама не понимала, отчего?

— И мне бы, дураку, молчать, уйти а тень, а я… — продолжал тот. — Помню ту неделю. Я, в самом деле, варился в аду. Начал даже пить. На уроки к нему больше не ходил. Потом… Боже! Зачем я это сделал! Помню, как вошел туда. Я вру, когда говорю, что не помню. Помню все, и очень даже отчетливо. И его голову, пробитую. И свою руку в крови. И как я шел по улице в магазин, за коньяком. В одном костюме. Было холодно, поднималась метель. И продавщицу помню, и как я вдруг увидел кровь на руке и стал ее прятать. И был еще какой-то человек…

Он умолк и Галина в панике воскликнула:

— Даня, я здесь!

— И я… Здесь пока еще, — полумертвым голосом откликнулся тот. — Потом, потом… Почему я не умер сразу? Я бы успел умереть. Но все тянул, а потом приехала милиция. Меня спасли. Какой я слабый… Правильно говорила моя тетка — я ни на что не гожусь. Но ничего, все будет хорошо.

Последние слова он произнес таким тоном, что Галина прикусила нижнюю губу. Ничего не будет хорошо — это было ясно.

— В какой больнице вылежите?

— Не важно. И запомните, на тот случай, если с вами будет разговаривать следователь, — его голос неожиданно зазвучал мужественно и твердо, — это я убил Алексея Михайловича. Я — и только я!

— Даня! — воскликнула она. — Послушайте и меня! Те ваши три звонка, в ту ночь, с четверга на пятницу, не произвели на меня впечатления, что вы убийца!

Даня! Я не первый год занимаюсь своим делом и сразу могу сказать, что вы были в состоянии аффекта! Вы не понимали что делаете и что говорите! Выи сейчас не понимаете!

— Два, — ответили ей, и сперва она не поняла, о чем речь. Однако парень все объяснил. — Я говорил с вами два раза.

— Три!

— Два, — твердо повторил он. — Да, я звонил три раза, но в первый раз бросил трубку, как только услышал ваш голос. Я же трус. Мне и на звонок было трудно решиться. Все; что у меня получается хорошо — это истерики.

— Постойте! — она схватила истрепанный журнал и перелистала страницы. — Вот! Четверг! 23.15. Тема: не с кем поговорить, вы от меня отделываетесь. У меня кое-что случилось. Кажется, убили человека. Антиопределитель номера. Это были вы?!

Последовала короткая пауза, и Даня спросил, кто звонил — мужчина или женщина?

— Да вы и звонили! — вне себя вскочила Галина.

Тут ей повезло — из-под журнала выкатилась помятая сигарета, оставленная кем-то из коллег. — Она жадно закурила.

— Это был не я.

— Господи, боже мой… — Она лихорадочно теребила журнал, отыскивая нужные записи. — А вот это — 2.35, ночь пятницы, насчет того что вы сейчас покончите с собой?! И снова — не с кем поговорить, смотрите себе телевизор! Это кто?! А дальше, прямо сразу — в 3.10 — звонок с цитатами Данте! Вы?!

— Это — я, — на удивление спокойно признался Даня. — Но первый раз — нет.

— А я думала.., что все три звонка от вас…

— Спокойной ночи, — все так же спокойно и дружелюбно ответил Даня. — И запомните — Алексея Михайловича Боровина убил я. И только я.

Он особенно выделил слово «только» и прервал связь. Галина бросила трубку и растерла ноющие виски.

Глава 9

В палате было тихо и темно. Лампочка, ввинченная над дверью, почти не давала света. Она тускло мерцала сквозь тяжелый воздух — один из пациентов был лежачим. Даня отключил телефон и снова сунул его под подушку. Эта женщина, Галина… Зачем она так ласкова с ним? Зачем принимает в нем участие? Она только все портит! Если принимаешь такое решение, лучше не встречаться с хорошими людьми, а то вдруг передумаешь!

Он приподнялся на подушке. Оглядел палату. Кажется, все спят. В последние дни ему стало легче, меньше кружилась голова, он мог сесть, встать, самостоятельно сходить в туалет. Мог сделать все, что угодно, кроме одного — жить.

«Мать жалко!» — машинально подумал он, опираясь на локоть.

Но мать перенесет то, что он задумал сделать. Даня твердо в это верил. Да, он единственный сын, да, она его потеряет. Ну и что с того? Рядом будет отец, и тетка подтянется. Мать не одинока, как он. И если у нее будет горе, она, по крайней мере, сможет говорить о нем прямо, не выбирая слов, не скрывая подробностей. А это уже почти и не горе…

«Я один виноват и не имею права жить! Иначе ненароком, той же Галине скажу, что…».

— Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Он говорил шепотом, глядя в потолок, затыкая себе рот этой строфой, которая уже ничего для него не значила. Потом снова упал на подушку, будто обессилев под тяжестью своего тела.

— Любовь, любить велящая любимым… Хватит!

Он достал из-под подушки телефон, снял заднюю панель и вынул сим-карту. Повертел в слабых пальцах твердый кусочек пластика, усмехнулся и стал разбинтовывать запястья. , — И тот из вас; кто выйдет к свету дня, — он оглядывал безумными, побелевшими глазами соседей по палате, — пусть честь мою… Хватит! Ничего мне не нужно!

Повязки были сняты. Обнажились бескровные тонкие руки с грубо наложенными швами. Даня взял сим-карту. Кончиком указательного пальца проверил край.

«Острый. Достаточно острый. Мама… Только бы она не узнала, что я…»

В окно издевательски смотрела оскаленная-ущербная луна. Даня криво улыбнулся ей в ответ и даже показал язык. Это был единственный свидетель того, что он собирался сделать. Пусть себе смотрит — ему стесняться нечего. Самоубийца не прав перед всеми — и на том свете, и на этом, но прав перед смертью. Они, можно сказать, близкие друзья. Даня крепко сжал сим-карту в правой руке, еще раз проверил остроту пластиковых краев. Ничего, сгодится. У него все отняли — деньги, чтобы подкупить санитара, ножи и вилки, когда приносят еду, даже пуговицы с пижамы срезали, чтобы он не мог их сдуру наглотаться и подавиться… — Но мама помогла.

Мать всегда делает то, что нужно ребенку, даже если не подозревает об этом.

"Если бы они узнали про мобильник под подушкой…

Они бы сразу его отняли".

Он резко провел краем сим-карты по незажившему шву на запястье. Потом еще и еще раз. Медленно потекла кровь, и Даня с облегчением вздохнул. Как легко дышится! Наконец-то! Второе запястье он одолел с трудом, но все-таки справился. Ну, вот и все. Теперь можно поспать, и поспать основательно. И не будет в его жизни ни следователя, ни соседей по палате, ни грубых медсестер (а что он им такого сделал?!), ни угрызений совести. И будущего — а вот что самое страшное — тоже не будет.

"Ловко я всех провел. Ни допросов, ни зоны. Ни воспоминаний. О! Я буду спать. Долго и крепко. И сны мне сниться не будут! Сны — это самое страшное.

Особенно те, в последнюю неделю! Он, и голова в крови, и моя рука. Я убил его… Я, и только я. До утра успею умереть".

Даня тщательно укрылся, стараясь не испачкать в крови серое больничное одеяло. Руки положил так, чтобы кровь могла течь свободно, пропитывая толстый матрац, как губку. Если бы кто-то сейчас взглянул на него, то увидел бы только бледного скрюченного: человечка, спящего безмятежным сном. Но на него смотрела одна луна.

* * *

Голубкин только-только задремал — выдался спокойный вечер, как его растолкала жена.

— Чего тебе? — отрывисто спросил он, с трудом размыкая веки. — Что — утро? Который час?

— Да никоторый, — жена рисовалась четким силуэтом на фоне освещенной двери. — Скоро одиннадцать. Тебе девушка звонит.

— Чего? — Голубкин сел в постели и растер помятое лицо. — Кто это? С работы?

— Да не похоже, — иронически усмехнулась та. — Впрочем, не важно. Вышла за мента — изволь мучиться. Я не в претензии. А вот что у тебя в кармане куртки опять лежит пирожок, это уж, прости, переходит всякие границы.

Голубкин попытался оправдаться, особенно упирая на то, что пирожок даже не надкушен, но жена была непреклонна. Если ему плевать на лишний вес и на свое здоровье — отлично, ей тоже плевать! Сама она была худощава и очень этим гордилась.

«Ну почему я всегда выгляжу полным дерьмом? — пожаловался Голубкин самому себе. — А она всегда права!» Пирожок с картошкой он купил где-то в киоске, по дороге в управу, но съесть не успел. Обычно следователь старался приходить Домой без таких «вещдоков», поскольку жена давно усвоила привычку обыскивать его карманы. Делала она это молниеносно — как опытный опер, берущий преступника с поличным.

Голубкин выбрался из-под одеяла и отправился на кухню, к телефону. Мобильник все еще держал связь.

— Алло? Это Пивоварова, — заявил женский голос. — Я что — поздно? Вы спали?

— Нет, — он моментально проснулся. — Что случилось? А… Паренька встретила? Того, что был на кафедре?

Голубкин нашарил на столе ручку и приготовился записывать.

— Кто он? Имя узнала?

— Нет! — Пивоварова говорила судорожно и отрывисто. — Я вообще о нем забыла. Мы можем встретиться?

— Зачем? — Следователь разочарованно положил ручку. — Ив такое время?

— А затем, что меня сегодня пытались убить! — резко выдохнула Пивоварова. — По телефону говорить не буду.

— Что пытались?! — У Голубкина окончательно пропало желание выспаться. — Убить?! С тобой все в порядке? Где ты?

— Да блин, я в центре, — бросила та. — Давайте, подъезжайте на Большую Никитскую. Или, если вам трудно, я сама подъеду, куда скажете…

Голубкин торопливо выяснил адрес кафе, где, как он понял, находилась несостоявшаяся жертва, и оделся.

— На свидание? — Жена набросила ему на плечи куртку и заботливо повязала шарф. Когда речь шла о работе, она превращалась в ангела.

— Да! — Голубкин с трудом вертел головой — шарф мешал дышать — Девчонку приложить пытались, а она у меня свидетелем идет. Требует встретиться.

— Это по делу Боровина? — Женщина осмотрела мужа и осталась довольна. — Будь осторожен. Все взял?

— Все, Ниночка, все!

— Документы, деньги, ключи, ору…

— Да все взял! Вернусь поздно. Ложитесь без меня.

Они крепко расцеловались, и Голубкин, хлопнув дверью, пустился вниз по лестнице с двенадцатого этажа.

Лифт в его доме работал через день, и сегодня, в понедельник, у него как раз выдалась забастовка. Выскакивая во двор и нащупывая в кармане ключи от машины, он нащупал пирожок. Тот самый, из-за которого жена устроила сцену.

«Не вытащила ведь. А все-таки у меня хорошая семья».

Пирожок он умял по дороге, пока его подержанный «Вольво» летел с окраины к центру.

* * *

— Ну, слава Богу! — Пивоварова вскочила с диванчика, отчаянно звеня браслетами. Ее косички с заплетенными в них бирюзовыми бусинками (которых стало заметно меньше со времени их первой встречи) метались из стороны в сторону.

Голубкин пожал ей руку и, оглядевшись, увидел, что на сей раз кафе было выбрано не столь экзотическое.

Обычный интерьер, скромно и уютна. Деревянная обшивка на стенах, дубовые столики без скатертей, русская кухня. Народу было немного, что тоже его очень устраивало. Он заказал чай с пирожками. Пивоварова нервно попросила коньяку.

— Вот как? — Голубкин пристально ее осмотрел.

Девушка никак не являлась для него образцом женской красоты, но сегодня выглядела хуже некуда. Лицо белое, как мел, загнанный взгляд, трясущиеся тощие ручки. — Ты же не пьешь?

— А сегодня буду! — та схватила принесенный бокал и жадно, залпом, осушила его. А потом судорожно кашляла, схватившись за горло. На шее у нее, помимо бус и четок, болтался фотоаппарат.

— Что, не нравлюсь? — с вызовом спросила она, отставив в сторону пустой бокал. Голубкин застыл с недоеденным пирожком во рту. — А неудивительно! Меня по голове ударили! До сих пор в себя прийти не могу!

— Ну-ну?!

Из того, что он услышал далее, следовало, что Алла действительно подверглась нападению. Девушка даже предъявила ему доказательство — кровоподтек, который откопала между косичек.

Она зашла на кафедру, чтобы выяснить вопрос со списками литературы — сессия была на носу, и ее, как самую инициативную, часто посылали на разведку. Алла и сама никогда не отказывалась от таких поручений.

Особенно теперь, когда проблемы с итальянским автоматически разрешились вместе со смертью Боровина.

И она пошла. Дело было в этот же день, в понедельник.

В обеденный перерыв.

— Наши все побежали в столовку, сосиски лопать.

Ну а я мяса не ем. Ношу с собой яблоки и сливы. Потому и свободна в это время, и за всех отдуваюсь. Короче, пришла я на кафедру. Там не было никого. Ни Марьяны Игнатьевны, ни Жанки. Я подумала — наверное, тоже на сосиски нацелились…

Алла осторожно коснулась ушибленного места на голове, и с одной косички слетела поддельная бирюзовая бусинка.

— Ну вот, — расстроилась она. — Стоит такие деньги платить за прическу? Осыпаюсь, как тополь по осени…

Поскольку никто ей помочь не мог, девушка решила действовать самостоятельно. Она сперва открыла шкаф, где хранились методички и распечатки списков к экзаменам. Через десять минут поняла, что без вмешательства Жанны ничего не найдет. Однако уходить без трофеев не хотелось, и девушка продолжила поиски.

— Я заметила, что у Жанки включен компьютер.

Подошла, заглянула. Я в этом разбираюсь, открыла бы нужный файл. Спрашивается — куда они умотали? — Девушка говорила все более нервно и постоянно прикладывала руку к голове. — Они на работе, стало быть, должны присутствовать. А там — никого. Ну файл я нашла. Он так и назывался — «списки литературы». И как только я собралась его открыть…

Ее ударили по голове так сильно, что Алла моментально лишилась сознания. Спасли только многочисленные косички и вышитая золотом шаль, которую она с утра намотала на голову, как тюрбан. Девушка отделалась легким сотрясением мозга и кровоподтеком. Но учитывая все факторы, можно было смело сказать, что ударили ее не на шутку. Всерьез. И очень всерьез.

— По голове? — Голубкин подался вперед. — Кто?!

Чем?!

— Да если бы я знала! — Девушка схватила один из пирожков, лежащих перед ними на блюде, и нервно его съела, даже не обратив внимания на то, что пирожок был с мясом. — Могу только показать — куда!

И снова ткнула пальцем себе в затылок Следователь приподнялся со стула и опять осмотрел ушибленное место. Да…

— Тебя хотели убить, — сказал он, усаживаясь и доедая последний пирожок. — Веселого мало! Но должна же быть причина?!

Про себя он думал, что Боровина тоже убили ударом в голову. Правда, били в висок. Наверняка. Пивоварову ударили сзади, потихоньку подкравшись и не прицеливаясь.

— Я так и рухнула, — рассказывала девушка, продолжая истязать косички. — Потом открыла глаза, чувствую — лежу вся мокрая, а надо мною Жанка стоит с графином. Аза нею — Марьяна Игнатьевна. Обе смотрят на меня как-то странно, будто я в чем-то виновата.

А потом Марьяна говорит — можешь встать сама? Я смогла. Только голова закружилась. А Жанка — лекция уже началась, иди, посиди в коридоре. А потом езжай домой.

— Они что — не вызвали «скорую»? — изумился Голубкин.

— Нет! — с горькой обидой ответила девушка. — Я им говорю — меня кто-то по голове ударил, а Марьяна — меньше наркотиков нужно принимать! Они меня за наркоманку посчитали!

«Ну, выглядишь ты, к примеру, в точности как наркоманка, — подумал про себя Голубкин. — Однако человек не собака, чтобы вот так его бросить. Да и у собак свои врачи имеются».

— Я им поклялась, что меня ударили, размотала тюрбан, показала, куда . Жанна даже смотреть не стала, отвернулась. А Марьяна Игнатьевна осмотрела голову и говорит — наверное, ты в обморок упала и сама ударилась.

— А ты уверена, что это был удар? — Следователь машинально пошарил рукой над пустым блюдом и, обнаружив, что пирожки уже съедены, расстроился. Если бы жена застукала его за этим блюдом с крошками, ее глаза превратились бы в две ледяные щели. — Ты не слышала шагов сзади? Никаких звуков? Может, хоть тень видела?

— Нет. Я на экран смотрела, вся ушла в него.

— Ноне по воздуху же он прилетел, этот твой Джек-Потрошитель! — не выдержал тот. В самом деле, история выглядела более чем странно. Девушка никого не заметила, ничего не слышала, и хотя клянется, что наркотиками не балуется, кто знает? Ведь перед нею, как-никак, представитель закона, а ему такой факт может сильно не понравиться Может, Пивоварова просто пытается представить себя невинной жертвой? Приняла лишнюю таблетку, вот и отключилась.

— Значит, вы мне не верите? — та поджала тонкие губы и посмотрела на него с видом обиженного ребенка. — А я и справку взяла в травмпункте, что у меня кровоподтек в результате удара…

— И что ты хочешь делать с этой справкой? — устало спросил Голубкин. Украдкой взглянул на часы. Уже начинался вторник. Весело! — Свидетелей у тебя нет, подозревать никого не подозреваешь. И причины-то нет тебя по голове бить! Даже если удастся сдать заявление, ничего они не найдут.

— Они? — насторожилась девушка. — А я хотела отдать заявление вам!

Голубкин дружески похлопал ее по сухой ручке, отчего на запястье оглушительно зазвенели аляповатые браслеты:

— Не мой район, душечка! Но совет дать могу. Если пойдешь с жалобой к местным ментам, оденься как-нибудь попроще. Ну, брюки там, свитерок, что ни… И все это богатство сними!

Он указал на украшения, из-за которых Пивоварова больше походила на новогоднюю елку, чем на человека.

«Елка! — мелькнуло у него в голове. — Новый год на носу, а я закопался! Ну что делать?! Кто ее купит-то — ведь не мои женщины!»

Пивоварова рассердилась еще больше. Она торжественно заявила, что в таком случае вообще никуда не пойдет. Человек имеет право выглядеть так, как ему хочется, а дискриминация по этому признаку отвратительна! И демонстративно принялась обматывать голову оранжевой шалью, расшитой золотыми змеями. Она носила ее вместо шапки, которая была куда практичней в морозы. То была та самая шаль, которая, судя по словам девушки, и спасла сегодня ее от более серьезной травмы. Пивоварова замоталась чуть не до глаз. Выглядело все это сооружение на ее маленькой головке довольно забавно.

— Да ты не сердись на меня, — встал вслед за нею Голубкин и пошел вместе с девушкой к выходу. И пора было — время за полночь. — Рассердилась все-таки?

Да ты что не отвечаешь?

— Чего? — только тут обернулась Алла, и, оттянув пальцем край шали, попросила говорить погромче. Она в этом тюрбане плохо слышит.

Они уже вышли на улицу, как вдруг мужчина резко схватил ее за руку. Пивоварова едва не упала, поскользнувшись на заледеневшем тротуаре.

— Ты была в этом вот? — Он указал ей на голову. — Ты в нем плохо слышишь?

— Ну, хуже, чем обычно, — призналась она и наконец установила равновесие. Обувь у нее тоже была какая-то легкомысленная — не по погоде. Расшитые бисером тапочки постоянно скользили, и потому девушка шла вперевалку.

— Такты из-за этого дурацкого тюрбана и не услышала шагов! — воскликнул Голубкин.

Пивоварова, на миг задумавшись, согласилась с ним, однако напомнила, что «дурацкий тюрбан», возможно, спас ей жизнь. И вместе с тем порадовалась, что следователь хоть частично верит ей — не то, что эти две сороки на кафедре.

— Враги у тебя в институте есть? — напряженно допытывался Голубкин. Он уже и в самом деле верил ей — ну, почти.

— Откуда? Я ни с кем не ссорилась.

— А про то, что ты плохо относилась к Боровину и что у вас вообще было, кто-нибудь знал?

Девушка заносчиво пожала плечами и сказала, что ей такая реклама была не нужна. Нечем хвастаться!

Напротив, она стыдилась той истории… И потом, ей бы все равно не поверили, что двойки и тройки по итальянскому — лишь последствия ее отказа…

— Вот что! — Голубкин резко остановил проезжавшее такси. — Сейчас прямо домой, ясно? Нигде не околачивайся. В институт в ближайшие дни не ходи, тем более, у тебя есть справка. Пропусти неделю.

«Значит, завтра придется туда съездить, — подумал он, провожая взглядом габаритные огни удалявшейся машины. — Девчонка не врет. Она могла что-то перепутать, но что не врет — точно. Эта дурацкая тряпка — позволил бы я дочке накрутить на голову такое! — ее спасла. И может быть, в самом деле, от смерти. Но кто и за что? Понять бы сперва, за что! Как и в деле с Боровиным…»

Дома его ждал разнос от жены. Та сказала, что ребенку не дают спать звонки — два раза звонила какая-то женщина и просила его к телефону. Но когда Нина сказала, что та спокойно может передать ей все, что угодно, как-то замялась и бросила трубку.

— Телефон я отключила. Ты свой мобильник тоже отключай. Хоть одну ночь поспать бы спокойно! — Нина с раздражением взглянула на часы и махнула рукой:

Хотя, какое уж там! Второй час!

* * *

Голубкин отправился в институт с утра, если это можно было еще назвать утром. Жена не только отключила все телефоны, но и в раздражении забыла завести будильники, так что проспали все — кто куда. Следователь чертыхался, пробиваясь сквозь пробки к институту, и жалел, что не воспользовался метро.

На кафедре были знакомые все лица — Марьяна Игнатьевна, щеголь лет пятидесяти, с удивлением взглянувший на Голубкина, ", конечно, Жанна.

Та сидела с мрачным видом и, казалось, вообще ничего не желала знать и видеть. Ее миловидное личико казалось осунувшимся. На Голубкина она едва взглянула.

— Доброе утро, то есть день, — поздоровался тот, еще не отдышавшись после выхлопных газов, которые чуть не задушили его на Садовом Кольце. — Что новенького?

— А чего бы вы хотел? — доброжелательно спросила Марьяна Игнатьевна, снимая очки и враз молодея лет на десять. У нее были удивительно красивые глаза… — У нас тут каждый день новости.

— Ну, например? — Голубкин обращался исключительно к ней. Он чувствовал, что эта женщина готова к разговору, в отличие от Юры, который уже собрал книги и вышел, и Жанны. Та была мрачнее тучи.

— Вы что у нас тут, решили пост учредить? — поинтересовалась Марьяна Игнатьевна. — На общественных началах? Вроде бы уже всех допросили.

— Да, только вот, — Голубкин решил сблефовать, — мой приятель из вашей управы вчера вечером позвонил и сказал, что имелся еще один случай нападения на сотрудника вашего института. «С прошибитием головы», — каком выразился-.

— Врет он все! — взвилась Жанна и тут же упала обратно на конторский стул. — Никакого «прошибития» не было! У этой наркоманки поганой просто синяк на башке, а она уже и в милицию помчалась! Сама же и упала, или вообще накануне кто-нибудь из ее дружков…

Молчала бы в тряпочку!

— Жанна, фу! — резко, как собаке, приказала ей начальница, и девушка разом смолкла. Она сделала вид, что целиком погрузилась в распечатки на принтере — наверное, тех самых списков литературы, из-за которых косвенно пострадала Пивоварова. Но Голубкин мог дать слово — она все слушает.

Марьяна Игнатьевна укоризненно покачала головой и повернулась к нему:

— Я тоже не знаю, что и думать. Это ведь насчет Пивоваровой, да? Я о ней ничего плохого сказать не могу.

Училась — недурно, никакого там хамства или прогулов в особенности не отмечалось. По итальянскому шла почему-то слабо… Что странно, она ведь спецшколу окончила и вообще могла бы подтянуться. У девушки и данные были неплохие. Я сама как-то приняла у нее экзамен и удивилась — на этот раз была готова, и отлично готова! Но я все-таки поставила четверку, — помедлив, добавила она.

— Почему же? — Голубкин угостил ее сигаретой.

Та, кивнув, закурила.

— Потому что если Алексей Михайлович, мир праху его, регулярно оценивал ее ответы на три и два, я органически не могла предполагать, что она вышла на высший балл. Язык — это кусок текста, который вызубрил наизусть, и повезло — попался тот самый билет!

Язык — это…

Женщина произнесла довольно красочную гирадуна тему того, чем является итальянский язык, и Голубкин несколько заскучал. Однако суть он уловил. Марьяна Игнатьевна считала, что Пивоварова случайно отвечала так хорошо.

Стих на нее такой нашел. И еще сотрудница кафедры не хотела обидеть Боровика тем, что вдруг отличила двоечницу.

— Понимаете, эта случайная пятерка все равно бы ей ничем не помогла, — объясняла она, снова надевая очки и давя в пепельнице сигарету. — По баллам… Нет, нечего и думать — шла одной из последних. И это странно — ведь мне-то она отвечала хорошо!

— А если Боровин специально занижал ей отметки? Может, она ему чем-то не угодила?

После этого вопроса Жанна снова вскочила и хотела было что-то сказать, по начальница очередным властным движением усадила ее на место:

— Постой, милая, помолчи. А еще лучше — иди набери чайник и вымой вчерашнюю посуду. Целый поднос накопился.

Когда девушка вышла, она добавила:

— Никак не может успокоиться. Уже сликтопонем и горюет, так это Жанна. И спрашивается, почему? Он и внимания-то на нее особого не обращал. Так, вел себя вежливо, как со всеми.

— Вы в субботу были на кафедре? — внезапно прервал ее Голубкин.

Та удивилась и ответила, что в субботу у нее тут занятий нет. К чему приходить? Жанна — та могла прийти, доделать какие-то методички. Голубкин и виду не подал, что уже общался с девушкой и снял с нее показания.

— А Пивоварова часто тут бывала? — спросил он и тут же услышал, что со всего курса девушка мелькала на кафедре чаще остальных. Постоянно являлась за какими-то бумажками, причем не для себя, а для всех.

— Она вообще-то была чудаковатая, — заметила женщина. — Обвешанная бусами всякими, цепями, как елка. Но не хамка и не прогульщица. И, в общем, училась неплохо.

— Кроме итальянского? — уточнил Голубкин, и та кивнула. — Как вы полагаете, могла девушка выдумать эту историю с ударом по голове?

После некоторой заминки Марьяна Игнатьевна ответила, что видит единственную причину, по которой девушке пришлось бы что-то выдумывать: передозировка и обморок. Она хотела все свалить на посторонние обстоятельства, чтобы выгородить себя и вместе с тем избежать отчисления. Их ректор давно сказал — узнает, что студент принимает наркотики, — никаких шансов, его выгонят, пусть он будет хоть самым лучшим. От наркомана до наркодилера — один шаг.

— А если она не принимала наркотиков? — продолжал настаивать Голубкин. — Отчего вы так в этом уверены?

— Да если бы вы видели, как она одевается!

Голубкин чуть не ляпнул, что видел, и не раз, но сдержался. Вовсе ни к чему было посвящать сотрудников кафедры в свои беседы с Аллой. И произнес примерно ту же фразу, что и она вчера — дескать, глупо судить человека по одежке. Марьяна Игнатьевна нахмурилась:

— Ну, если и так… Все равно, мне не верится, чтобы вдруг у нас на кафедре кого-то пытались убить!

— У вас УЖЕ кое-кого убили, — выразительно произнес Голубкин, и в комнате установилось неловкое молчание, которое, впрочем, вскоре было нарушено звяканьем перемытых чашек — это вернулась Жанна. Она закопошилась возле чайного столика в углу, по-прежнему делая вид, что следователя нет в комнате. «Да что она против меня имеет? — возмущался про себя Голубкин, глядя в спину девушке. — Вроде бы мы нормально общались!»

— Хотите чаю? — заторможенно спросила та.

Он поднялся со стула, готовясь проститься — чаю в такой обстановке вовсе не хотелось, — и чуть не оступился. Приподняв правый ботинок, Голубкин обнаружил под ним очень знакомый предмет — голубую пластиковую бусину, одну из тех, что украшали потешные косички Аллы Пивоваровой. Он подобрал ее и повертел между пальцами, показывая женщинам:

— А это что?

«Что» это — он и сам знал отлично, однако предполагалось, что с Пивоваровой он даже не был знаком.

Женщины переглянулись. Марьяна Игнатьевна строго смотрела на Жанну, та смущенно опустила глаза.

— Спрашивается, к чему было выписывать для кафедры деньги на пылесос? — как будто в воздух произнесла Марьяна Игнатьевна. — Уборки все равно не дождешься.

— Я сегодня не успела. — пробормотала методистка, в чьи обязанности, как немедленно узнал Голубкин, входила и ежеутренняя приборка помещения.

— Так что это? — Он разглядывал бусинку. — Странная штучка. Это бирюза, что ли?

— Да простой пластик! — с пренебрежением бросила Жанна и, отвернувшись, принялась заваривать чай.

Голубкин смотрел ей в спину. «Значит, пластик? А откуда ты знаешь, милая? Я и с двух шагов ошибся, а ты и за пять рассмотрела. Стало быть, знала Пивоварову, и та тебе все сказала? Что же молчишь?»

Он вторично отказался от чая и в большой задумчивости вышел на крыльцо института. Как будто ничего не прояснялось, но он почему-то все больше верил, что Пивоварова говорила правду. Достав из кармана куртки бусину, он покатал ее на ладони, вспоминая, как активно осыпались эти дешевые украшения с ее смешных черных косичек. И вдруг Носился назад.

На кафедре была уже одна Марьяна Игнатьевна. Она со вкусом пила чай и едва не поперхнулась, вновь узрев нежеланного гостя.

— Как?! Опять к нам?!

— На секунду, — Голубкин грузно упал на стул перед нею. — По какому графику убирается кафедра?

Женщина отставила чашку очень медленным, осторожным движением. Она смотрела на него, как на сумасшедшего, хотя сама несколько минут назад возмущалась небрежной уборкой.

— Простите? То есть:.. Ну, по рабочим дням полагается проводить уборку.

— В субботу и воскресенье кафедру не убирают?

— Зачем? — Она подняла аккуратно подщипанные брови, и ее сухощавое лицо чуть тронула улыбка. — Все равно в понедельник утром уберут.

— И все делает Жанна? А как же уборщица? Разве в институте нет уборщиц?

— Представьте, есть, — иронически ответила та. — Но всего одна, да и та… Приходилось оставлять ей на столах записки с просьбами, чтобы она, в виде исключения, вытерла пыль. Но она не слушала, вела себя так, будто откупила это здание со всеми потрохами, а мы тут — никто. Тогда решили обходиться своими силами, это ведь не так трудно — немного навести чистоту. А уборщица моет коридоры и холл. Хотя…

Женщина закурила и эффектно выпустив струю дыма, добавила, что мало кто вообще согласиться встать с постели за такую зарплату.

— Значит, Жанна убиралась тут утром в пятницу, а потом утром в понедельник? — настойчиво повторял Голубкин.

— Да что вы к ней прицепились? Это очень милая, порядочная девушка.

Милая и порядочная девушка в эту минуту вернулась, прижимая подбородком кипы картонных папок, которые с трудом умещались у нее в руках. Следователь вскочил и по-джентльменски помог перегрузить их на стол. Однако девушка никакой благодарности не выказала.

— Я вам нужна зачем-то? — спросила она, дерзко глядя ему в глаза.

— Нет, — дружелюбно ответил Голубкин, ощупывая в кармане бусинку. — Но вот если я вам буду нужен — вы мой телефон знаете.

Он был доволен, что покинуть институт удалось на такой довольно солидной фразе. Следователь терпеть не мог, когда унижали его профессию и порою любил немного припугнуть «клиента». А что Жанна постепенно становилась «клиентом» — он уже видел. Ее ненормальная, просто-таки рабская любовь к покойному Боровину. Ее ярость по поводу того, что кто-то в субботу на кафедре порадовался его смерти и сказал, что покойный получил по заслугам. Показания Пивоваровой — девушка не отрицала, что это она могла отпустить шокирующую реплику, услышанную из соседней комнаты Жанной. И — главное! Жанна знала, что бусинка из пластика. Жанна прибирала кафедру в пятницу, а в субботу — уже нет! И если там побывала Пивоварова, то, учитывая ее склонность терзать прическу, на полу вполне могла оказаться не одна бусина, а десять. В последний раз Жанна убирает кафедру утром в понедельник.

Она видит бусины. Отчетливо понимает, кто тут побывал в субботу — Аллу трудно не заметить, при ее-то колоритном прикиде. И возможно… Возможно, в порыве ярости и горя Жанна в понедельник, во время обеденного перерыва наносит ей удар по голове.

"Да, но… Это просто наметка, — "думал Голубкин, проезжая бульварами, которые постепенно пустели.

Слишком слабая причина для удара — одна-единственная фраза. Неуравновешенный человек мог бы такое сделать. Скажем, кто-то типа Дани. Но Жанна? Она не производит на меня такого впечатления. Просто экзальтированная девица, которая влюбилась в преподавателя за неимением поклонников. Ну и что? Бить по голове студентку за то, что та ляпнула какую-то чепуху?"

Он снова умудрился попасть в пробку, и как раз потому, что собрался было сократить путь на работу. В одном из переулков образовался настоящий водоворот — где-то впереди случилась авария, К запертые в «кишке» машины истошно ревели сиренами, как будто это чем-то могло им помочь. Голубкин выругался, сделал радио погромче и достал из картина куртки заботливо припасенный пирожок. Он ел и безо всякого интереса рассматривал местность. Высокие, вплотную вставшие друг к другу дома, постройки века этак девятнадцатого. Сухие, несмотря на зимнее время, тротуары. Девушки, бегущие по ним — почему-то одни девушки. Машины, замершие его подержанный «Вольво». Пирожок был съеден до крошки, телефон молчал, звонить никому не хотелось. Голубкин решил было еще подумать над историей Пивоваровой, хотя, конечно, не его это было дело…

Но тут же решил, что имеет какое-то право на личную жизнь, хотя бы в те полчаса, которые (уже точно) придется простоять в пробке. И потому вынул из бардачка потрепанный томик мемуаров Сен-Симона и раскрыл на своих любимых страницах, где речь шла о смерти герцога и герцогини Бургундских. То, что оба были отравлены — Голубкин даже не сомневался. Сперва жена, потом и муж. Сперва жене подарили табакерку (и не кто иной, как родственник, также кандидат в наследники престола, которому она весьма и весьма стояла поперек пути). Понюхав душистого табаку, герцогиня немедленно заболела какой-то странной болезнью, весьма похожей на корь. Промучившись несколько дней, она причастилась и скончалась. Табакерка так и не была найдена.

Она таинственным образом исчезла с ее туалетного столика. Буквально через несколько дней той же «корью» захворал и дофин, ее супруг.

«При виде его все пришли в ужас, особенно врачи, — читал Голубкин. — Король велел им пощупать у дофина пульс, и пульс им не понравился… Король еще раз обнял дофина и очень ласково посоветовал поберечь себя и приказал ему идти в постель; дофин повиновался, и больше он уже не вставал… Итак, я больше не надеялся; однако бывает так, что надеешься вопреки всякой очевидности».

«Чего уж тут надеяться, — заметил следователь, с наслаждением перелистывая страницы. — А все-таки приятно иногда отдохнуть. Хотя бы в пробке!»

И снова углубился в интриги французского двора 1712 года, не обращая никакого внимания на истошные вопли застрявших машин и ничуть не интересуясь аварией, произошедшей где-то впереди, на выезде из переулка. Что-то, а это было вовсе не его дело! Пробка есть пробка, и ничего тут не попишешь. Если вылезти невозможно, а срочных дел не намечается, лучше не портить себе нервы, а почитать про времена, когда мужчины носили завитые алонжевые парики и кружева, и тем не менее оставались мужчинами, а женщины, затянутые в корсеты до потери сознания, понятия не имели о том, что такое джинсы. «А девицу, которая нарядилась бы так, как Пивоварова, сожгли бы на костре, как ведьму, без вариантов», — подумал Голубкин, перелистывая страницу.

* * *

Его день был забит до отказа. Как только он явился на работу, выяснилось, что ему неоднократно звонили по поводу Боровина. Два раза женщина, один раз мужчина. Оба были взволнованны, оставили свои контактные телефоны.

— А, — он склонился над записями, — это Юлия Заремба. Наша прекрасная психология. Ну подождет.

Он все еще не мог ей простить того, что женщина пыталась вмешаться в процесс следствия, выгораживая Даню.

— Так… А это кто? Сергей Семенихин. Не знаю такого.

Некий Семенихин заинтересовал его куда сильнее, чем Юлия, от которой он уже примерно знал, чего ждать Следователь набрал номер. Это оказался коммутатор на фирме, и пришлось дожидаться, пока его соединят с нужным человеком.

— Слушаю, — ответил ему наконец замороченный голос.

— Это Петр Афанасьевич Голубкин, — представился тот. — Я веду дело об убийстве преподавателя итальянского языка. Его фамилия Боровин. Вы звонили и сказали секретарю, что хотите со мной поговорить. Что вам известно?

— Я… — замялся тот, — я хотел позвонить вам еще вчера, но понимаете, работа… Я и сейчас не могу говорить.

— Так, может, встретимся? — предложил Голубкин, все больше интересуясь этим загнанным, виноватым голосом. Он любил таких пассивных свидетелей — из них можно вытянуть все, что угодно. — Вы на работе, как я понял. Когда обеденный перерыв?

— Ну… — пробормотал тот, — не знаю, стоит ли…

Собственно, мне нечего сказать. Ваш телефон мне дали соседи покойного. Все вышло случайно! Я его даже и не знал… Мы просто живем неподалеку. Простите, я в самом деле не могу говорить!

В его голосе звучала уже настоящая паника. Голубкин буквально вынудил его назначить встречу и, в конце концов, с облегчением бросил трубку. Ну и тип! Звонит — а говорить не желает! Значит, знает что-то важное. Или ему кажется, что знает. Так или иначе, в этом паршивом деле любой свидетель на вес золота. Он набрал номер, который оставила ему Юлия Заремба. Прослушав несколько долгих гудков, он услышал ее тихий заспанный голос и где-то на заднем плане — собачий лай.

— Да? Ах, вы… — она говорила вяло, было ясно, что ее только что вытащили из постели. — Я звонила вам уж не помню, сколько раз.

— Жена телефоны отключила, — оправдывался Голубкин. — Хотела выспаться.

— И я бы хотела — В трубке послышался неприкрытый зевок и снова — собачий лай. — Дерри, фу! Я решила, что вам нужно кое-что узнать.

И она рассказала про вчерашний звонок Дани и про его клятвенные заверения в том, что говорил он с нею всего два раза. Голубкин слушал, нахмурившись, кусая кончик карандаша — от этой привычки он никак не мог избавиться, и его карандаши всегда походили черт знает на что. Иногда даже становилось стыдно перед посетителями.

— Юлия, постойте, — наконец перебил он ее. — Есть такая вещь, как экспертиза. Его мобильный телефон, с которого он вам звонил, проверили. И там четко высветились три, понимаете, три последних звонка на один и тот же номер. А номер ваш. Так что пусть наш милый Даня…

— Он и сказал, что звонил три раза! — воскликнула женщина. — Но первый раз, услышав мой голос, бросил трубку! Вот ваши три звонка!

— Отлично! — с иронией заметил Голубкин. — Наконец-то все выяснилось! А я уж и руки опустил! Так кто же звонил в первый раз? Насколько я помню, там четкое признание в убийстве?

— Нет, нечеткое! — Женщина все больше волновалась, ее голос уже не казался заспанным. Собака замолкла. — Он сказал — "у меня кое-что случилось.

Кажется, убили человека!" Это разве четкое признание?!

— Да что там ни говори, а это признание, — не сдавался Голубкин. — И я сам был у него в больнице и видел, как наш милый Даня рвал повязки на руках и вопил, что это он убил Боровина. Давайте закроем тему!

— Он и вчера вечером сказал мне то же самое, — чуть тише ответила женщина. — И подчеркнул, что убил он, и только он. Парень был явно не в себе.

— Он и сейчас не в себе.

— Но послушайте, — не сдавалась она, — какой смысл ему врать про первый звонок, если он и вам, и мне говорит, что убил своего учителя?! Зачем врать, если он сам против себя дает показания?! Да он на все готов, он в тюрьму пойдет, в психушку, ему все равно — я по голосу понимаю, уж поверьте моему опыту!

— Верю, — следователь взглянул на часы. Вот ведь черт… Приближалось время, которое ему назначил Сергей Семенихин, нужно было пилить через пол-Москвы, а спрашивается — зачем? Может, тот ничего и не скажет. Квашня какая-то, а не мужик!

— Первый раз звонил кто-то другой! — Голос Юлии тревожно звенел. — И этот кто-то знал об убийстве! Я могла запросто перепутать голоса, потому что все три раза в трубке был только шепот! Невозможно было попять, женщина говорит или мужчина! И еще меня сбило столку то, что они говорили похожие фразы! «Мне не с кем поговорить, смотрите себе телевизор, вы от меня отделываетесь!» Но это говорят практически все, кто звонит! А я перепутала! Или могла перепутать! Выслушайте меня! Это не пустяки, и Даня не врет! Не заставляйте меня повторять за другими пошлую фразу, что все менты — козлы!

— Ого… — только и пробормотал Голубкин, расширив глаза. Нет, эта женщина ему нравилась. Очень нравилась. По крайней мере, она говорила то что думала.

После паузы в трубке раздалось тихое «извините».

Он решительно пресек этот порыв:

— Я не обиделся. Если хотите, встречусь с нашим красавцем и поговорю еще раз. Только будет ли прок…

Он постоянно впадает в истерику. Кстати, откуда это он вам звонил?

— Из больницы, — с запинкой ответила та. — У него мобильный телефон.

— С какой стати? — рассеянно ответил Голубкин. — Впрочем, не важно. Я с ним встречусь.

Он быстро попрощался и бросился вниз, к стоянке.

Уже сев за руль, усмехнулся, подумав о том, что Юлия не учла одной простой вещи. Даже если предположить, что первый звонок был не от Дани, в нем могла идти речь совсем о другом убийстве. Не о Боровине. Мало ли народу поднимает по ночам руку на своих ближних, а потом звонит в телефон доверия? Ему ли не знать! А ей-то уж тем более. :

* * *

Сергей Семенихин выглядел типичной серой мышью, конторской крысой — да и вообще на ум сразу приходило сравнение с грызунами. Заостренное серое лицо, красноватый от хронической простуды кончик носа, приличный, но недорогой костюм, который плохо на нем сидел и наводил на мысли о распродажах. Старательная, усталая и безупречно порядочная трудовая единица, в каких всегда будет нужда и которые всегда боятся потерять работу. Голубкин опустился на стул и, протянув руку через столик, обменялся рукопожатием.

— Что ж, времени мало, — энергично начал он. — Но полчаса-то есть?

Сергей робко кивнул. Он впервые в жизни сталкивался с представителями закона и теперь сам не понимал — какай муха его укусила? Зачем он позвонил?

Вчера весь день мучился, терзая в кармане бумажку с номером, который ему дала мать той девочки. И все отчетливее понимал, что позвонит. Он просто не мог не позвонить, особенно когда перед ним, как наяву, вставало лицо того парня перед освещенной витриной ночного магазина. Красивое, юное, но — мертвенно-бледное, с расширенными от ужаса синими глазами, с перекошенным на сторону ртом. И его поза — как перед расстрелом. И взгляд, ужасающий, и одновременно — молящий о чем-то. Во взгляде было все дело — ни в чем ином. И даже кровь, которую Сергей после заметил на его руке, не напугала его так же сильно.

Это был взгляд убийцы или сумасшедшего, а может, одновременно и того и другого.

Все это он по мере сил и постарался объяснить следователю. Тот слушал его очень внимательно, и это ободряло Сергея.

— А в воскресенье я услышал от продавщицы, у которой парень покупал коньяк, что случилось убийство.

Про кровь она не помнила. Не заметила, наверное. Мне удалось узнать адрес и потом войти в подъезд. Не понимаю, зачем это сделал…

— Вы все правильно сделали, — заметил Голубкин, который, к стыду своему, уминал уже третий пирожок.

Если бы его видела жена… Она бы все ему сказала — и про низкопробные кафе, где он любил назначать свидания со свидетелями, и про его неумеренный аппетит, и про лишний вес… — А потом бы еще добавила про Третьяковскую галерею, где дочка не бывала ни разу, а ведь это же стыд и позор — они коренные москвичи!

— Там я встретил девочку, — робко продолжал Сергей. — Она живет в одном тамбуре с этим парнем и с тем, кого он убил. Та сказала, что парень убил своего соседа и теперь… Потом ко мне вышла ее мать №дала ваш телефон. И я решил позвонить, хотя это меня никак не касается. — Мужчина покачал головой. — Простите, но я никак не могу выкинуть его из головы. И работы по горло, и жена больна, и детей почти не вижу… А все равно думаю о нем.

— Во сколько вы его видели?

— Около полуночи.

— А точнее? — Голубкин подался вперед. Эта деталь его очень заинтересовала. Ведь было уже точно доказано, что Исаев перерезал себе вены около трех часов ночи, уже в пятницу. Врачи допускали временное расхождение в полчаса — не больше. Около полуночи у него рука была в крови — а спрашивается, в чьей?

Эксперты, обследовавшие тело Боровина, называли время смерти от 23.00 в четверг до 1.00 в пятницу. При этом учитывалось, что труп был обнаружен Татьяной Кривенко у батареи, так что могла быть допущена небольшая погрешность. Однако, как ни крути, а кровь, которую незадолго до полуночи этот мышеобразный свидетель видел на руке у Дани, могла принадлежать только Боровину. Которого, как тот сам признался, парень и убил. Свидетель оказался куда более ценным, чем ожидал Голубкин.

— Точнее? — Сергей сильно волновался, сидел как на иголках. Он ничего не ел, заказал только скверный чай из пакетика, да и к нему не притронулся. — Наверное, было совсем поздно… Полночь, скорее всего. Я часто возвращаюсь поздно…

Он нервно теребил кончик дешевого синего галстука.

— И вы можете дать письменные показания, что у парня рука была в крови? — Голубкин проглотил последний кусок пирожка и едва не подавился. — Именно в это время? В том месте? И он выглядел именно так, как вы говорите — в деловом костюме?

— Да-да, — нервно кивнул Сергей. Ему все больше не нравилось, что он ввязался в это дело. Знала бы жена! Алена все еще лежала в постели, даже фильмы не хотела смотреть. Порою человек настолько устает, что ему даже отдыхать лень…

— А вы опознаете его?

— Парня этого? — Сергей судорожно оттянул запястье и взглянул на часы. — Да. Мне пора на работу.

Простите!

— Поехали, — Голубкин решительно встал и отшвырнул ногой легкий пластиковый стульчик. — Вы его опознаете, а потом подпишете показания.

— Но я… Меня уволят!

Следователь решительно гарантировал, что ничего подобного не случится. Напротив — после того, как он покажет начальству бумаги, из которых будет следовать, что Семенихин оказал большую помощь в раскрытии дела об убийстве, его авторитет на работе сильно возрастет. Говоря это, Голубкин несколько посмеивался. Да и Сергей не слишком верил его утешительным речам — он проклинал себя за то, что все-таки решился позвонить Разве этого он добивался? Половина рабочего дня — псу под хвост! Алена с ума сойдет, когда у знает. А потом . Какое ему дело до этого парня?!

И все-таки он поехал. Сергей совершенно не умел возражать, особенно тем людям, которые стояли выше его на социальной лестнице. А таковыми он считал практически всех.

Звонок

— Господи, — Галина стиснула виски руками, глядя на истошно звонящий телефон. — Еще одна ночь, еще одна каторга! Вот не возьму трубку и все!

Однако взяла и сказала привычные фразы, и дала пару советов — все, как во сне. Илья вернулся, и они все делали вид, будто ничего не случилось. Однако о том, что у него есть другая женщина, все-таки упомянули.

Это было сегодня вечером, перед ее отъездом на работу. Юлия накрыла стол, но уже без особого старания. Спасать, по ее мнению, было нечего. Илья поел и даже поблагодарил. Потом она наскоро перемывала посуду, каждый миг ожидая, что муж поднимется из-за стола и уйдет. Но тот сидел, хотя чай был давно выпит. Он заговорил первым. Сказал ей в спину (Юлия упорно не оборачивалась), что любой человек имеет право на нервный срыв. Ей ли не знать? Вот и у него срыв. Да, есть другая.

Юлия сжала зубы и с особенной тщательностью вымыла последнюю тарелку. Протерла раковину, закрыла дверцы кухонного шкафа и наконец обернулась. Она сама поражалась тому, как холодно приняла это признание.

— Есть — ну и хорошо, — спокойно сказала она, глядя не на мужа, а в темное окно. — Поздравляю.

— Тебе все равно?

— Почти.

Тут она солгала. Ей было уже СОВСЕМ все равно.

За последние дни она так устала думать о том, как спасти семью, что все чувства атрофировались. Как ни странно, на работе ей это даже помогало. Чем меньше думаешь о себе, тем больше — о других.

— Послушай, — Илья встал и сделал попытку обнять ее. Юлия отшатнулась, и он опустил руки:

— Я тебе настолько противен?!

— Не трогай меня, — так же ровно ответила женщина. — Я внимательно слушаю. Есть другая. Я поняла. Что еще?

Тот смолчал. Она прислушалась к себе и поняла, что ей уже далеко не так больно, как в тот день, когда Оля сообщила, что у папы есть любовница. Да в принципе вообще не больно. Значит, отметила про себя Юлия, семья стала чистейшей формальностью. Они вместе только потому, что есть дочь.

— Ты не права, — после паузы сказал Илья. Он выглядел неважно — осунулся, казался старше своих лет. «Не красит тебя новый роман!» — злорадно подумала Юлия.

— Только и делаешь, что даешь советы другим, — продолжал он, — а обо мне совсем не думаешь!

— Это она тебе внушила? — язвительно заметила жена. — Знаешь, я могу запросто предсказать тебе судьбу, хотя гадалкой никогда не была. Она будет милой и пушистой. И каждый раз, когда вы видитесь, станет намекать, что я — холодная и жестокая стерва, которой на тебя плевать. А это пиковая ситуация. Я точно в проигрыше.

— Погоди… — Он выглядел растерянным, и тут бы ей остановиться — лед начал ломаться, но Юлию понесло:

— Это ты погоди! — Она рывком стащила фартук и бросила его на стол. — Значит, я не думаю о тебе? Значит, холодная стерва подарила тебе цветы, на которые ты даже не посмотрел, взяла билеты на мюзикл, на которые ты наплевал? Значит, я не прогибалась перед тобой все последние дни, не готовила тебе вкусные ужины, не чистила тебе ботинки, не стирала рубашки? Да…

Она прикрыла глаза ладонью. Ей казалось, что сейчас брызнут слезы, но удалось сдержаться.

— Да, куда как хорошо! — прошептала она, отнимая руку и глядя ему в лоб. В глаза смотреть не могла — ее трясло от ярости. — Ты думаешь, я остаюсь с тобой по одной банальной причине, что у нас ребенок. Но Ольге уже четырнадцать. Она все видит и понимает. И она без тебя не пропадет! И между прочим, именно Оля и сказала мне, слепой идиотке, что у тебя есть любовница!

Не учи ученого — она и сама может нас кое-чему научить!

— Оля?! — У него был совершенно ошеломленный вид. — Откуда она…

— Молчи!

Юлия рывком отстранила мужа и прошла в спальню. Илья побежал за ней. Она уже опаздывала на работу. Сняла халат, натянула свитер и брюки. За пятнадцать лет совместной жизни она разучилась стесняться мужа и без всяких эмоций одевалась при нем. Но сегодня он ее раздражал.

— Что тебе нужно? — Она застегнула брюки и взяла пудреницу. — Не насмотрелся еще?

— Я люблю тебя, — пробормотал тот и снова сделал попытку ее обнять.

— Что?! — И тут наконец брызнули слезы. Юлия задохнулась и зажала рот рукой. Потом рассмеялась:

— И вот такой дешевкой ты отделываешься от меня, после того как завел телку на стороне?! Да пропади ты пропадом! Ненавижу!

— Юля! — крикнул он, — ты же и сама еще меня любишь! Но пойми, мы так редко видимся!

— И это достаточно веская причина, чтобы пойти на сторону? Пусти! — Она оттолкнула его. — Мне в девять надо сидеть на телефоне. Отдыхай, развейся.

Съезди к ней.

— Да я не хочу к ней…

Это было последнее, что она услышала. Рванула дверь, на ходу схватила куртку и бросилась вниз по лестнице.

И вот теперь сидела у телефона, корила себя за глупое поведение («кому нужен рецепт, чтобы разрушить семью, обращайтесь ко мне!») и ждала нового звонка.

Можно было позвонить домой, но… Беда в том, что звонить совершенно не хотелось. В такой ситуаций надо как следует обдумать свою дальнейшую тактику, однако не хотелось и этого. «А может, Илья прав? Я создана лишь для того, чтобы заботиться о других?»

— Алло! — сказала она, снимая трубку. — Вас слушают.

Там послышался тихий мужской голос, неуверенный и робкий:

— Я правильно звоню? Я этот номер на рекламке прочитал… Нам в почтовые ящики бросают.

— Правильно, — ободрила его Галина и раскрыла журнал. — Это ночной телефон доверия.

— А звонок платный? — все так же робко спросил голос. Женщина его успокоила, и тот с облегчением продолжал:

— Понимайте, я бы в жизни не позвонил, но у меня такая странная ситуация…

— Я здесь для того, чтобы вас выслушать, — Галина поудобнее устроилась в кресле и стрельнула взглядом в экран телевизора. Шли новости, звук она, конечно, убрала.

— Понимаете, — чуть не плача, проговорил клиент, — я не знаю, что дальше делать.

«Мне бы самой знать», — раздраженно подумала женщина.

— Не знаю, как и начать.. — Продолжалась исповедь. Она вертела ручку и дожидалась момента, когда можно будет вписать в журнал что-то конкретное. Но вдруг замерла.. Клиент говорил об очень знакомых вещах.

— Понимаете, этот Даня…

— Как?!

— Даня, — продолжал голос, становясь все более напуганным, — этот парень с синими глазами, красивый, лет двадцати… Он попался мне на пути, вот и все!

Да я просто шел домой, хотел чего-нибудь купить к ужину, и вдруг он, с таким взглядом… И рука была в крови!

— Подробнее, пожалуйста, — Галина отбросила свой обычный вежливый тон и заговорила напористо:

— Рука у него была в крови. Почему?

— Ох… — пробормотал тот. — Кажется, он убил своего преподавателя итальянского языка.

— Боже…

Минуту-другую они молчали. Галина просто ничего не могла произнести. Она поняла, что речь идет о том самом Дане-Данииле, который звонил ей в последние дни, цитируя Данте и угрожая покончить с собой. Слишком редкое имя, слишком особенное преступление, чтобы можно было ошибиться. Значит, он молодой, красивый, у него синие глаза… Этот затерянный в ночи голос обретал черты.

— И сегодня, — она была готова поклясться, что мужчина говорил эти слова, проглатывая слезы, — сегодня он.

Меня никто на допрос не тянул, я позвонил сам. Случайно узнал номер следователя…

«Голубкина?!» — в панике подумала Галина.

Что?! — Она схватила пульт и выключила телевизор. — Он признался в убийстве? — Так?!

— Да… — еле вымолвил тот. — Во всем признался, и я, получается, еще ему подбавил.

— Да что вы могли подбавить, если он уже сознался? — воскликнула женщина. Нет, этот разговор совсем не походил на обычные Она всегда говорила со звонившими, как с милыми детками, потерявшими цель в жизни Ночь — самое лучшее время, чтобы выговорить все свои беды, решить проблемы, спастись. Ночь милосердна — она закрывает глаза на то, что кто-то слишком слаб, чтобы Принять решение," кто-то слишком резок, чтобы правильно сделать выбор и не промахнуться.

Ночь — как повязка на порезанных запястьях. Во всяком случае, тек ее воспринимала Галина.

— Что вы…

Рыдающий голос произнес, что его позвали на опознание Дани. И что он его узнал. Это был тот самый парень, который стоял перед ночным магазином, держа чуть на отлете окровавленную руку. А отчего окровавленную? Себе-то он вены перерезал куда позже! А оттого, что только-только убил своего преподавателя итальянского языка. Алексея Михайловича Боровина.

— Это ужасно! — выкрикнул голос в трубке, и Галина машинально отвела ее подальше от уха. — Он, оказывается, пытался уже покончить с собой. В ту самую ночь, с четверга на пятницу. Когда убил…

«С четверга на пятницу…»

— А теперь… Теперь… Еще раз! — прорыдал голос.

— Как — еще? — Галина кусала пальцы. Ее трясло. Она забыла и о муже, и о том, насколько не правильно себя вела, о дочери, вообще обо всем. — Еще?!

— Да! — крикнули ей прямо в ухо. — И кажется — все! Мне показывали уже… Уже почти совсем труп… Но я узнал его! Я понимаю, что ему все равно, и мои показания ничего не прибавят, но… Я не могу так больше! Я устал! Устал, понимаете?! Я не хочу больше возвращаться домой по ночам, покупать продукты в ночных магазинах и видеть эти лица… Не могу их видеть! Теперь мне все кажутся убийцами, понимаете?!

О, как она его понимала! Она и сама уже устала до такой степени, что трубка вываливалась из рук. Галина постаралась утешить клиента, дала ему пару советов, почти не слыша себя и уж подавно — его. Бросила трубку, взглянула на часы. «Бог ты мой! Смена только начинается!» Набрала номер Голубкина. Тот был еще на работе.

— Это я, Заремба, — напористо представилась она. — Что с Даней?

— Да кажется, все, конец, — оторопев, ответил тот. — Повторная попытка… Откуда вы знаете?

— А наши листовки раскидывают по всей Москве!

Хочешь — не хочешь, а многое узнаешь! Так он…

— Знаете, — после паузы проговорил Голубкин, — вы мне нравитесь. Вам, по крайней мере, не все равно, что случилось в соседней квартире. Я вот сейчас пробивал соседей этого Дани — мамашу и дочку. Свидетельница одна показала, что они возвращались домой примерно в то время, когда убили Боровина. Спрашивал — может, что-то видели, с кем-то столкнулись? Машу…

Свидетельницу мою вспомнили. Даже время уточнили, когда виделись. А вот в своем тамбуре ничего не заметили. Ну это пусть, люди ехали с дачи, устали. Но они же вообще на все плюют! Смотрят на меня, как на врага народа! Говорят сквозь зубы! По их мнению, пусть хоть весь подъезд перережут, только бы они одни остались целы!

Голубкин был зол. Да, этот Сергей оказался ценным свидетелем. Он опознал парня. Да, парень и сам во всем сознался. Дело можно было закрыть. Но… Мотив, черт побери, мотив-то должен быть, или как?! И не было его.

Точно так же, как в случае С Пивоваровой.

— Да, мне не все равно, — так же зло ответила женщина. — Парень невиновен. Я уверена в этом!

— Ой, спасибо. — Голубкин говорил с нею фамильярно, как с коллегой — Может, поменяемся местами? Я буду раздавать людям добрые советы, а вы — работать с мокрыми делами?

Галина швырнула трубку. Взглянула на незаполненную страницу журнала и резко закрыла его. К черту!

Хватит!

Она сделала то, о чем раньше и думать не могла. Спокойно отключила телефон. Надела куртку. И бросила смену. В ночь со вторника на среду телефон доверия мог разорваться на куски — ей было все равно.

* * *

Дома ее встретили изумленная дочь, ошеломленная овчарка и апатично настроенный муж. Юлия бросила куртку на вешалку, стащила вязаную шапку — Я уволилась.

— Ой, — тихо сказала Ольга и вдруг бросилась ей на шею. Юлия заплакала и прижала девочку к себе:

— Ты останешься со мной? Ты обещала!

— Да, мама, да!

— Понимаешь, в мире столько боли, но надо справляться, потому что… Потому что я люблю тебя!

Овчарка залаяла. Она жалась к ним, стараясь в буквальном смысле стать членом семьи — то есть положить лапы им на плечи Юлия и смеялась и плакала одновременно, обнимая то дочь, то собаку. Наконец ее отпустили. Она подняла глаза на мужа.

— Пойду, поставлю чайник, — сказал Илья, и внезапно ей показалось, что он стал совсем прежним — тем самым веселым, добродушным парнем, который все силы клал на то, чтобы содержать семью, которого она любила, который любил ее…

— Пряники в хлебнице, — напомнила Юлия, стаскивая мокрые ботинки.

Глава 10

Самым меньшим, чего ожидала Маша, было его появление. Она не могла сказать, что успела прийти в себя — да это и невозможно было сделать за такой короткий срок. Но все-таки ей стало чуть легче. Особенно после встречи с Татьяной. В самом деле, о чем было жалеть? Да, накололась, выглядела полной идиоткой, была обманута. Но не она одна — эта мысль подспудно ее утешала. И разве в такой ситуации могло быть место ревности? Ведь неясно, кому он, собственно, изменял.

Вероятно, в основном — жене.

Так она утешалась каждый раз, вспоминая о Диме.

Мать уже успела понять, что дело пошло на лад и «этот мерзавец» больше не объявится на горизонте. Маша целиком отдалась работе — это был лучший способ забыться, тем более что до Нового года оставалось всего десять дней, и люди бросились покупать подарки. Был еще повод порадоваться. Заведующая, которая к ней благоволила, пообещала, что после праздников переведет Машу в «бриллиантовый» отдел. Это было очень солидное повышение — ведь не так давно она работала еще в серебряном, да и в золотом была без году неделя. И хотя зарплата везде одинаковая, однако престиж разный. Если ее ставят «на брюлики» — значит, высоко ценят.

Маша занималась с покупателем, показывая ему на своем запястье то один браслет, то другой, с улыбкой спрашивала, кто по знаку Зодиака та, для кого подбирается подарок.

Она Рак, — смущенно произнес мужчина. Он явно был удивлен таким вниманием. Девушка улыбнулась ему, доставая другой браслет. Ей доставляло громадное удовольствие подбирать для людей подарки — именно подбирать, а не просто продавать такое-то количество золота и камней.

— Понимаете, — любезно сказала она, проводя по запястью тонкой золотой змейкой, инкрустированной изумрудами. — У каждого знака Зодиака есть свой камень, а иногда и несколько. Но это, смотря по какой таблице! Вот если по древней или по Хюрлиману — вам нужен изумруд, по Дэвиду Конвею — рубин, то же и в «Изборнике Святослава»… Но сейчас красивых вещей с рубинами у нас нет. А вот по древнееврейским и арабским спискам — оникс. Но оникс — это уже в серебряном отделе.

— Оникс не надо! — Мужчина ошеломленно отер пот со лба. Он был сражен таким потоком информации. — Давайте уж изумруды…

— Лучше не придумаешь! — Маша достала чековую книжку. — Это один из самых красивых и сильных камней. Все древние народы его очень почитали. Арабы еще в 11 веке утверждали, что носящий этот камень не видит страшных снов, не страдает…

Тут она на миг подняла голову и остолбенела — как была, с ручкой наготове. Рядом с мужчиной стоял Дима и тоже слушал секцию. Ей удалось взять себя в руки.

Маша быстро выписала чек.

— Так чем не страдает? — совершенно растерялся покупатель, — вы недоговорили!

— А, да… — Она делала вид, что очень озабочена тем, как поизящней разместить браслет в футляре. — Не страдает бессонницей и защищен от горя. А еще — от укусов ядовитых змей и чумы.

— Боже сохрани! — рассмеялся мужчина и направился к кассе. Маша все еще возилась с футляром, неловко перетягивая золотую змейку бархатными петельками. Обычно она проделывала это мгновенно, но сегодня дело не клеилось. Она сама не понимала, что чувствует — ярость, боль или какое-то странное удовольствие от того, что он все-таки о ней не забыл.

— Маша…

— Простите?! — Девушка подняла холодные серые глаза и резким движением отбросила за спину тщательно заплетенную косу — Чем я могу помочь?

— Маша, не изображай, что не знаешь меня, — он придвинулся вплотную к прилавку. — Это просто глупо — Простите? — повторила она. — Желаете что-то подобрать?

К прилавку вернулся мужчина, купивший браслет.

Маша протянула ему футляр в подарочной упаковке, отдала чек и приветливо улыбнулась:

— Главное, что камни натуральные. Нет, я не против искусственных, но все-таки думаю, что счастье может принести только натуральный камень. Он вырос в недрах Земли, впитал ее силы, способен лечить и дарить удачу. А искусственный… Тогда уж лучше купить стекляшку, страз, что-нибудь от Сваровски. Что лишние деньги тратить? Одна ахинея!

Дима стоял у прилавка и тяжело дышал. Было видно, что он в бешенстве, но не решается выплеснуть свои чувства. Да и как он мог это сделать? Кругом полно народу, к Маше постоянно кто-то обращается. А на тот случай, если кто-нибудь начнет «обращаться» слишком агрессивно, имеется охранник. Плотный парень в синей униформе уже поглядывал в его сторону.

— Послушай, — тяжело дыша, проговорил он. — Нам нужно поговорить.

— Мне — нет. — И она отвернулась к подошедшей покупательнице. Помогла ей подобрать кулончик с аметистом и цепочку к нему — все из белого золота. Уложила покупку в крохотный футляр в виде сердечка, выписала чек, косо глянула влево… Стоит.

— Маша! — На нем лица не было. Сейчас он не казался ей красивым. Это был совсем не тот мужчина, в которого она когда-то влюбилась. У него дрожали нервно сомкнутые губы, а в глазах металось что-то очень неприятное. — Маша, я виноват перед тобою, но…

— Простите, — она продолжала сохранять спокойствие. Это начинало доставлять наслаждение — быть такой невозмутимой при том, что бывший любовник сходит с ума. — У нас большой выбор. Я могу вам что-то подсказать? Для кого вы хотите купить подарок?

Тот нервно сглотнул, сунул руки в карманы короткого черного пальто. Был момент, когда ей показалось, что Дима хочет уйти, но она ошиблась. Он справился с собой и потряс ее заявлением, что ему нужно купить новогодний подарок для любимой женщины. Нельзя сказать, чтобы ее это сильно задело — Маша восприняла это как месть и только слегка пожала плечами:

— Что конкретно? Вы определились?

— А что вы посоветуете? — Дима перенял ее вежливо-иронический тон и непроницаемый взгляд.

— Все-таки, — она пожала плечами, — есть разница между кольцом и колье. И в цене, и в значении.

Это подарок к Новому году или есть другой повод?

— Другой, — все также ядовито-вежливо ответил тот. — Лучше, конечно, кольцо.

— С камнем?

— Да, но не слишком броское. Она таких не носит.

Что-нибудь изящное и со вкусом. Для красивой женщины.

Маша склонилась над прилавком. Щеки у нее разгорелись, часто бился нервный пульс. Еще и так ее унизить! Да, она сама навязала этот тон, но как он мог превратить ее в прислугу после всего, что было, что он сделал! После всего плохого и хорошего, что у них было — а ведь было и хорошее Она с ужасом ощутила, что на глаза навертываются слезы, и поторопилась отвернуться к полкам:

— Вот новая партия, очень хорошая. — Девушка выложила на прилавок бархатную доску с кольцами. — Какой требуется размер?

— Э-э… — пробормотал тот.

— Не знаете? Руки у нее худощавые?

— Скорее, да…

— Тогда будем ориентироваться на семнадцатый-восемнадцатый, — Маша успела успокоиться и, как ни удивительно, всерьез занялась подбором подарка. Возможно, поэтому заведующая и считала ее лучшим продавцом — девушка искренне увлекалась своим делом и отлично знала его. — В крайнем случае, можно и растянуть, а тон ужать колечко. У нас при магазине отличная ювелирная мастерская. Все сделают за день. А камень? Вы уже решили?

— Н-ну… — Тот совсем растерялся, пробежал взглядом по ценникам и ткнул пальцем:

— Вот это.

— Ах, с бирюзой? — Маша окончательно справилась с собой и поняла, что не заплачет. А это было сейчас для нее главным — не показать своей слабости Вместе с тем она обрадовалась тому, что подарок, который выбирал Дима, не был очень дорогим. Например, кольцо с бриллиантом ее бы просто убило. — Отличный выбор! Мода на драгоценные камни менялась очень часто, но бирюза всегда считалась камнем здоровья, счастья и доброй удачи. Это интересный камень, во всех отношениях…

Она говорила, только бы что-нибудь сказать, не поднимать на него глаз, и машинально перебирала кольца на доске.

— Бирюза капризный камень. Он может менять свой цвет, болеть, стареть и умирать. Ученые уже подтвердили, что бирюза меняет цвет при соприкосновении с телом больного человека. Ее ненавидел Иван Грозный — она тускнела на его руке, и он считал, что это предсказывает ему близкую смерть.

Маша выписала чек и подняла на собеседника уже совсем спокойные, серые, как северное озеро, глаза:

— Этот камень дарит мир и благо всем людям, за исключением воров и убийц. Им бирюза приносит несчастье.

Дима вздрогнул и не сразу взял протянутую бумажку:

— Она не воровка и не убийца, — выговорил он с трудом.

— Да я не хотела никого обидеть, — иронично уверила его Маша. — И еще этот камень верности и любви, он способен примирить супругов.

И тут не выдержала — усмехнулась. В том, что кольцо предназначается именно жене, она не сомневалась ни минуты. Та наверняка все узнала. Вот уж кому не повезло!

— Я не собираюсь мирить супругов, — резко бросил Дима и, почти вырвав у нее чек, пошел к кассе. Маша пожала плечами и переглянулась с охранником, который успел подойти совсем близко.

— Долго ты его обрабатывала! — тихо за метил тот.

Они с Машей иногда флиртовали, но слегка, от скуки, особенно в те дни, когда магазин был совсем пуст.

— Не говори, — Маша смотрела в сторону касс.

Вот он достает деньги, расплачивается. Будь проклят тот день, когда он подошел к ее прилавку и завел разговор сперва о камнях, а потом о том, «как насчет встретиться»! И какого черта его опять принесло?! «Это он специально, чтобы меня унизить! — подумала она. — На Проспекте Мира этих ювелирных — через каждые два метра! Нет, пошел сюда!»

Дима вернулся и молча отдал чек. Девушка с преувеличенной любезностью проверила его и взяла колечко:

— Какой футлярчик? Вот — есть в виде сердечка, в виде цветочка, в виде…

— Не нужно футляра, — сухо сказал он. — Да, отрежьте ценник.

— Хорошо, — Маша отстригла кусочек картона и уложила его в пакетик вместе с чеком. — Вот ваше колечко. Носите на здоровье.

И тут он проделал то, что едва не заставило охранника схватиться за табельное оружие. Рванул девушку за руку и насильно, наугад, надел ей на палец кольцо.

Дима причинил ей боль, защемив кожу, и девушка вскрикнула.

— Это тебе, слышишь? — сквозь зубы проговорил он.

— Пусти! Не хочу!

Маша уже плакала. Охранник топтался рядом в недоумении, ей пришлось махнуть ему рукой, чтобы тот убрался. На них смотрели — и продавщицы из соседних отделов, и покупатели. Она принялась стаскивать кольцо:

— Не нужно мне твоих поганых подарков! Дари другим! Думаешь, купил меня этим колечком?

— Маша, нам нужно поговорить!

Она собралась было ответить ему резко, даже грубо, но напоролась на отчаянный, молящий взгляд. Рука с насильно надетым кольцом упала на стекло прилавка.

Маша отвела глаза:

— Говорить не о чем.

— Всего несколько минут, — продолжал умолять тот, — В кафе, во время обеденного перерыва!

— Ни в какое кафе я с тобой не пойду, — она выделила голосом слово «с тобой» и наконец сняла кольцо.

Со звоном положила его на прилавок:

— Напрасно потратился. Вообще к чему что-то обсуждать? Ты подарил мне незабываемый вечер, а теперь — это?!

И она презрительно усмехнулась. Это получилось у нее очень хорошо — Дима окончательно сник. Охранник, все время не сводивший с них глаз, несколько успокоился. Слепому было видно, что здесь происходит выяснение личных отношений. Продавщицы из соседних отделов и рады были подобраться ближе, да не могли — их осаждали покупатели, желавшие приобрести что-то для родных и любимых. Напротив прилавка Маши неожиданно запел и заплясал искусственный Дед Мороз. Его поставили тут уже неделю назад, и он потрясал всех своим переменчивым нравом — иногда пел и плясал, как полагается — с интервалом в десять минут. А иногда — хоть ты тресни — всех игнорировал. Дима вздрогнул и обернулся. Маша невольно улыбнулась:

— Легко тебя напугать!

— Я ведь немного прошу, — пробормотал тот, перегибаясь через прилавок. — Несколько минут в кафе…

Неужели ты…

— Ладно, — она сказала это только затем, чтобы отвязаться — у ее прилавка уже толпились люди. — Освобожусь через час.

После его ухода кольцо оставалось лежать на прилавке еще несколько минут. Оставлять драгоценности без присмотра было строжайше запрещено. Украдут, смахнут в рукав — будешь платить сама. Но это кольцо было оплачено. «Да еще как оплачено! — думала Маша, косясь на изящную оправу и крупный камешек, — моими слезами». Наконец среди диалога с нервной покупательницей, которая сама в точности не знала, что ей надо, девушка не выдержала и надела колечко. Оно понравилось ей — скромное, неброское, но в то же время симпатичное. "Сумел же выбрать, гад! Только что я папе скажу? Мама-то обрадуется — мне подарки дарят… Ничего, навру, что сама купила.

Это же не бриллианты!"

— О, нет, — говорила она, обращаясь к нерешительной покупательнице. — Это пустые слова, что дарить жемчуг — к слезам. Напротив, созерцание жемчуга благотворно действует на перевозбужденную психику, приносит покой и умиротворение! Но вы правы — в качестве свадебного подарка он, действительно, не годится. Тут сложились предрассудки… Я рекомендую вам александрит. Взгляните, какая прелесть! Редкий случай! И очень миленькие цирконии — обратите внимание на огранку!

Склонившись над прилавком, Маша уговаривала покупательницу, а сама думала о том, что Дима ждет ее сейчас снаружи, сидя в своей машине. Ждет — но зачем? Ведь с Татьяной он порвал окончательно, подарок купил не жене, а ей… Неужели он ее любит? Как это понимать?!

* * *

— Я понимаю, ты не можешь простить, — говорил он, то сцепляя, то разнимая пальцы. Они сидели в углу переполненного кафе — в последние дни года они другими и не бывают. Девушка сразу обратила внимание на то, как психовал Дима, пытаясь найти тихое местечко.

Однако этого ему сделать не удалось. — :

— Однако понять-то ты меня можешь?

Маша осторожно поворачивала на блюдечке чашку с кофе. Ничего другого она взять не пожелала. Дима заказал для себя коньяк, хотя и был за рулем. Теперь ей было все равно, а вот в другое время она бы его остановила.

— Зачем ты явился? — спросила она, не сводя взгляда с чашки. Ее невыносимо раздражал его подарок, от кольца просто сводило палец, как в сказке о Хозяйке Медной горы. — И что тут; понимать? Ты обманывал сразу трех женщин. Чемпион! , — Маша, — он потянулся было к ней через столик, и девушка отшатнулась, будто увидела гадюку. Дима сник, но не сдался.

— Ты просто еще слишком молода, чтобы понимать такие вещи; — чуть не шепотом сказал он. — Тебе двадцать три, мне — сорок. Доживешь до сорока — узнаешь…

— Если доживу, — мрачно ответила Маша и все-таки сняла кольцо. Вызывающе глядя на собеседника, аккуратно положила подарок в пепельницу, где дымился окурок. — Не могу его носить. Оно мне не нравится.

На Диму ее слова и поступок подействовали странно. Вместо того чтобы обидеться или взять кольцо из пепельницы, он прикрыл лицо сложенными ладонями и некоторое время так и сидел — тихо, будто внезапно заснув. Маша с недоумением смотрела на него.

— Прости, — сдавленным голосом произнес ее бывший любовник. — Ты обиделась, что оно недорогое?

— Не в этом дело. — Маша протянула руку и раздавила окурок. Дым выедал ей глаза. К кольцу она постаралась не прикасаться. Оно вызывало в ней уже просто-напросто брезгливое чувство, и девушка порадовалась этому. Значит, все кончено. Она ненавидит этого человека! У нее начнется новая жизнь, а все его унылые «прости» и дешевые колечки касаются ее, как жизнь на Марсе!

— Оно мне просто не нравится, — вполне вежливо завершила она и хотела встать. Но Дима, встрепенувшись, убрал руки от лица и посмотрел на нее с такой мольбой, что девушка оторопела. Да чего он хочет от нее?! Дальнейших отношений? После того, что было? В качестве любовницы или в качестве… Кого?!

К ним подошла официантка, склонилась с дежурной, весьма натянутой улыбкой. Кафе было забито до отказа, а они заняли самый хороший столик, в углу, заказав всего-то навсего кофе и коньяк. Маша подняла глаза:

— Еще кофе, пожалуйста.

— Еще? — Та взглянула на нетронутую чашку и предложила взять что-нибудь другое. Например, кофегляссе или трехслойный кофе с…

— Не важно, — Маша и сама с удивлением обнаружила, что не сделала ни глотка. А ведь до той минуты, как она увидела Диму у прилавка, ей, так хотелось есть, она мечтала о булочке с сосиской! Тут он просил ее чуть не на коленях (во всяком случае, его голос точно стоял на коленях) заказывать, что угодно. Но желание пообедать начисто пропало, г — А мне еще коньяку, — Дима залпом, до неприличия поспешно опорожнил свой бокал и, казалось, немного пришел в себя. — Такого же.

— Покушать не…

— Нежелаем! — сквозь зубы оборвал официантку Дима. И тут же смягчился:

— Простите, девушка, нам надо поговорить. Принесите кофе и коньяк и дайте несколько минут посидеть спокойно.

Официантка резко развернулась. По лицу этой Заморенной белокурой девушки было видно — она глубоко разочарована, слегка обижена и сильно устала. Маша проводила ее, взглядом.

— Разговор серьезный, то есть… Ты не принимай его слишком всерьез… — торопливо заговорил Дима, снова пытаясь взять ее за руку.

— Так серьезный или… — Маша указала взглядом на кольцо, лежавшее в пепельнице. Из-за него официантка, желавшая поменять пепельницу на чистую, ушла ни с чем. А что ей было делать? Переложить кольцо в чистую пепельницу или умыкнуть его вместе с грязной? — Забери. Повторяю, оно мне ни к чему.

— Я куплю тебе другое, — Дима все-таки забрал кольцо и опустил его в карман пиджака. Им принесли кофе и коньяк. Маша по-прежнему ни к чему не притрагивалась, зато Дима лихо выпил. — Машенька, дело есть. Это пустяк, но от него для меня очень многое зависит…

— Мне какое дело?

— А ты заработаешь.

— Чего?! — протянула она и рассмеялась. Не слишком искренне, однако довольно громко. Из-за соседних столиков на них оглянулись. Лицо Димы подурнело — так бывало всегда, когда он злился. — Каким это образом? Магазин свой ограблю?

— Не шути, мне невесело, — оборвал он ее таким серьезным, совершенно трезвым тоном, что девушка разом примолкла. — Я под подозрением в убийстве, понимаешь?

— Ты не один такой счастливец.

— Стой! — Он окончательно протрезвел. — Если говорить о тебе — ты чиста. Этого соседа убитого не знала, да и убить бы не смогла. Я…Да какое мне дело до него? У меня своих забот по горло. А Танька…

Маше было очень неприятно, что он так пренебрежительно называет женщину, с которой был близок, но она смолчала. Дима явно пытался что-то сказать, но не мог. Его лицо, которое она некогда считала красивым, часто передергивали мелкие судороги.

— Танька все-таки его соседка, — с трудом докончил тот.

— Ну и что?

— У меня к тебе просьба… Прости за это дурацкое колечко. Я заплачу пятьсот долларов, хочешь? Ну восемьсот! — Его глаза метались, как загнанные, голос дрожал. — Ну, не могу я больше!

— В чем дело? — Теперь уже Маша пыталась поймать его руку. Она видела, что бывший любовник в отчаянии, и забыла все — и суровые наставление отца о том, как должна себя вести порядочная девушка, и более мягкие советы матери на ту же тему… Ей было жаль Диму.

— Пожалуйста, пойди к ней и скажи, что сбилась в показаниях. Что теперь хочешь дать новые, правильные.

Девушка смотрела на него так, будто он внезапно превратился в одну из тех фотографий, которые щедро развешивают возле отделений милиции.. Это длилось миг. Потом ее заколотила сырая холодная дрожь и она порадовалась тому, что сидит в людном месте, в переполненном душном кафе, где нет места призракам: А он все говорил, ероша темные-волосы и глядя на нее с надеждой:

— Все просто. Пойдешь к ней и скажешь, что перед тем как войти к нам в комнату…

«К нам…»

— И застать нас…

«Вас…»

— Ты все-таки заглянула на кухню. Ну, попить воды! — Его голос то и дело проседал, как мартовский снег под солнцем. — А там…

— Был труп… — ответила она таким ледяным тоном, какой остановил бы самую щедрую оттепель. Дима удивленно сморгнул:

— Зачем?! Нет! Главное, не перепутай! Там никого не было, пока был я! Ты видела обычную пустую кухню, понимаешь?!

— Понимаю, — пробормотала Маша, — ты хочешь сделать себе алиби. Чтобы я показала, будто ты невиновен, и пока вы там с нею кувыркались, на кухне было пусто? Так?

— Оставим это! — Дима смотрел уже не умоляюще, а твердо. — Ты меня не любишь, нечего и ревновать! И никогда не любила, так — развлекалась! Не возражай!

Маша и не думала возражать. Он пугал ее все больше, и в ее сердце уже не осталось ревности — только страх. В следующий миг Дима коротко и ясно все объяснил. Она должна сказать Татьяне не только это.

— Ты вернулась туда, понимаешь? Ты решила, что разговор не окончен, и захотела с нами поквитаться! Но меня там уже не было, я ушел чуть не сразу после тебя!

Она и сама наверняка дала такие показания! А ты вернулась где-то через полчаса. И дверь ее квартиры была незаперта. А когда ты вошла на кухню — увидела труп!

Маша вскочила:

— Сума сошел, да?! Рехнулся?!

— Да ты не к следователю пойдешь, а к ней! На пять минут! — Дима тоже встал. Официантка, давно караулившая засидевшихся клиентов, торопливо принесла счет. Тот уплатил и вывел упиравшуюся Машу из кафе:

— Она испугается, а тебе-то чего бояться? Ее нужно припугнуть, понимаешь? Сделай это для меня! Я ведь заплачу! Ну хорошо! — мужчина с трудом переводил дух. — Пускай будет тысяча долларов.

— Зачем все это вранье? — Она легко вырвалась — тот на миг ослабил хватку. Попыталась заглянуть ему в глаза, но Дима их прятал. — Да ты же… Нет, не сумасшедший. Ты — убийца!

И бегом бросилась в сторону метро, задыхаясь от морозного воздуха, проглатывая его вместе со слезами и ужасом, что он ее нагонит. Маша даже не решалась оборачиваться и, только пробежав порядочный кусок Проспекта Мира, остановилась, прижав руку к груди.

Потом застегнула куртку. Никто за нею не бежал — все торопились по своим обычным предновогодним делам.

«А если не убийца — зачем ему это нужно?!».

* * *

Голова уже перестала кружиться — сотрясение мозга было несерьезным. Алла перестала соблюдать постельный режим, но четко следовала совету следователя — сидеть дома и не высовывать носа на улицу. Ей нелегко было с этим смириться. В маленькой съемной квартирке, которую она оплачивала частью из собственных заработков, частью — с помощью родителей, было невыносимо тоскливо. До сих пор она воспринимала свое временное жилище как место, где можно выспаться и наскоро приготовить вегетарианский ужин. Теперь, оглядевшись, Алла поняла, что такой подход завел ее слишком далеко.

«А если зайдет хозяйка? Она же меня выкинет!»

Квартира была неимоверно запущена. Устроить беспорядок всегда легче на маленькой территории, чем на большой, но и при условиях малогабаритки Алла превзошла саму себя. Вещи валялись кучами — где придется. У нее была привычка швырять их на пол, если она переодевалась. Была куча, которую она про себя называла «на выброс», была куча актуальных вещей — оттуда Алла время от времени извлекала что-нибудь подходящее. Была уже совсем непонятная куча — смесь из последних покупок в секонд-хэнде и буддийских лавочках. Там лежали тряпки, которые она купила «просто так» и еще ни разу не надевала.

Кровать не застилалась месяца два, белье явно нуждалось в перемене. Алла не любила стирать, и потому чистое белье добывала исключительно у мамы. Та, разумеется, не отказывала, выдавала свежие простыни, забирала в стирку грязные, но ворчала, что она при этом ощущает себя прачкой.

«Да, пора бы съездить к маме… — подумала девушка, уныло оглядывая свое жилище. — Как хорошо, что она ничего не знает о…» Нащупав больное место на затылке, поморщилась. Родителям Алла ничего о покушении на ее жизнь не сообщила. Она отлично знала, чем это обернется — ее попросту затащат обратно в лоно семьи, за шкирку, будто капризного котенка. Как будто ей не двадцать четыре года, а всего четыре. Как будто она уже и сама не может за себя постоять! Нет, говорить ничего не стоило, тем более что дело так и не было заведено. Голубкин был прав — девушка по размышлении признала это. На каких основаниях заведут дело?

Ударили ее или она сама упала и приложилась обо что-то головой? Нечего тут расследовать. Никто с нею не свяжется;

Алла с горечью вспомнила насмешливей совет следователя: «Пойдешь к ментам — оденься поприличнее».

А, собственно, зачем? Разве девушка в деловом костюме не такой же гражданин, как девушка в индийской шали и платке на голове? Глупости все…

Алла решила немного прибраться — так просто, для того чтобы не сойти с ума от скуки. Телевизор не работал — квартирная хозяйка знала об этом, но утверждала, что жиличка обязана починить его за свой счет, если хочет смотреть. А то — привезти свой. Алла махнула на это рукой — не в телевизоре счастье. Да и времени нет — то учеба, то работа… А родители еще говорят, что она занимается черт-те чем!

Она зашла на крохотную кухоньку и тут же оттуда вышла. Было ясно, что там требуется прибраться не слегка, а очень даже основательно. Горы грязной посуды, плита, покрытая коркой накипи, грозно урчащий допотопный холодильник, который точно следует разморозить и помыть, она еще ни разу этого не делала…

В комнате было чуть попригляднее. Она кое-как рассортировала вещи, связала в один узел то, что точно носить не станет, заправила постель, еще раз напомнила себе, что нужно съездить к маме за чистым бельем. Ну, конечно, чуть погодя. Ведь Голубкин не велел ей выходить из дома. Алла не воспринимала его совет как приказ, но все-таки следовала ему. Вчера весь день просидела взаперти, сегодня тоже. Это начинало надоедать, более торе; — пришлось пропустить классную тусовку, где можно было сделать несколько интересных снимков.

Бесплатным угощением, а тем более — выпивкой, девушка не интересовалась. «Поесть я могу и дома», — всегда говорила она, отворачиваясь от накрытых столов.

У нее вызывали отвращение фотографы и журналисты, которые ходят на подобные мероприятия исключительно за тем, чтобы набить живот и отравить печень.

Чтобы было веселее убираться, Алла включила магнитолу и поставила диск с этническими ирландскими песнями. Зажгла в курильнице китайское благовоние в форме конуса. Приоткрыла форточку — комнату давно стоило проветрить. Она вошла во вкус, и за полчаса комната приобрела совсем иной вид. Если идеального порядка не было, то, во всяком случае, на свалку мусора ее жилище уже не походило. "Хоть гостей зови! — подумала она. — Да, иногда приятно бывает поболеть…

При условии, что тебя не бьют по голове неизвестно за что!"

Она храбро отправилась на кухню и даже перемыла половину посуды, когда в дверь позвонили. Алла удивленно отряхнула от пены мокрые руки. Гости к ней не ходили — она, как правило, никого не приглашала, стыдясь своего неустроенного быта, и предпочитала сама навещать друзей.

«Соседи? Я залила кого-то?»

Девушка заглянула под раковину, но пол был сухим.

Как-то раз прорвало сифон, а она и не заметила. Вода ушла вниз, просочилась между полыми панелями и целиком досталась глухонемой старушке, живущей этажом ниже. Алла имела очень неприятные объяснения, тем более что ругались они языком жестов.

— Кто? — спросила она, осторожно приникая к дверному «глазку». В плохо освещенном тамбуре маячила чья-то тень.

— Это из института, — негромко ответил ей женский голос. — Насчет списков литературы к экзаменам.

Это Жанна.

— О? — поразилась Алла и отперла дверь. — Заходи! Ты привезла мне списки?!

Подобное явление, в самом деле, могло поразить кого угодно. Эти списки были головной болью всех студентов. Как правило, преподаватель диктовал их перед сессией, во время лекции. Кто-то записывал, кто-то халтурил, кто-то вообще не был на лекции. Записать сто с лишним имен и названий, — труд немалый. Руку сведет!

Алла, считавшая себя активисткой, не раз говорила о том, что эти списки должны распространять сотрудники кафедры. Не такой уж это подвиг — сделать три десятка ксерокопий! А сколько времени и сил будет спасено!

Но ее, как всегда, не слушали.

«Меня почему-то никто никогда не слушает! Можно подумать, я говорю одни глупости! Или это из-за моего вида?»

Так или иначе, Жанна стояла перед нею и рылась в сумке, отыскивая бумаги.

Хозяйка опомнилась:

— Да ты зайди! Ехала через всю Москву! Чаю хочешь? У меня отличный чай!

— Спасибо, — неуверенно ответила та и переступила порог.

Жанна выглядела неважно. Ее цветущее миловидное лицо осунулось, глаза смотрели куда-то в сторону, будто в углу прихожей стоял кто-то еще. Алла даже оглянулась.

— Тебя послали с кафедры? — спрашивала она, показывая гостье, куда повесить куртку. — Я просто поверить не могу!

Попутно Алла радовалась, что успела прибраться.

Пусть видят (она мысленно отождествила методистку со всеми сотрудниками кафедры), что она не бомж, не богемная шваль, которая живет в дерьме и гордится этим!

Девушка провела гостью в комнату и предложила сесть.

Та опустилась в кресло, все еще сжимая в руках сумку.

Держалась она скованно и по-прежнему смотрела в сторону.

— Так чаю? — напомнила Алла.

— Да, спасибо. Я замерзла.

Алла выскочила на кухню, поставила чайник, отыскала приличные чашки. Она никогда не любила Жанну — в сущности, она вообще мало кого любила, но в этот раз ей очень не хотелось ударить в грязь лицом. Тем более, эта девушка проделала немалый путь, и все из-за чего? Чтобы у нее были списки литературы! Сессия на носу, сдавать все равно придется — справкой о травме не отмажешься!

Нашлось печенье, а со дна-банки удалось выскрести несколько ложек яблочного повидла — его готовила мама. Алла торжественно разместила, все на подносе и поставила его на столик перед гостьей:

— Вот! Не знаю, понравится ли чай, но я сама его очень люблю. Это «Туманы Хуань-Шаня».

— Спасибо, — тем же замороженным голосом ответила Жанна и принялась согревать руки о чашку.

— Значит, все-таки сделали списки? — Алла уселась напротив. Продавленное кресло скрипнуло и покачнулось. — Наконец-то! Но чтобы еще на дом привозили — этого я и ожидать не могла! Какой сервис!

— Тебе лучше? — Жанна сделала глоток и подняла усталые, покрасневшие глаза.

— Да, все прошло: Ты сама-то здорова? Вид гриппозный. У меня есть замечательное средство, гомеопатическое. Только принимать нужно при первых признаках простуды.

Теперь Алла чувствовала; искреннюю симпатию к этой девушке, которая навестила ее в трудную минуту. После того как се ударили по голове, после разговоров с Голубкиным, после смерти Боровина она и думать забила о надвигающихся экзаменах; Но сдавать-то придется, как ни крути! А без списков литературы она их попросту провалит. Явление Жанны было спасительным… И необъяснимым. «Наверное, ей велели меня навестить, — соображала девушка, наблюдая за тем, как гостья вяло разжевывает сухое печенье. — В сущности, она мне никогда ее нравилась, да и я ей, кажется, тоже. И приехала она не потому, что за меня беспокоится. А все-таки приятно! Кто-то и о тебе думает!»

— Обо мне много судачат? — Алла тоже взяла печенье. — Что говорят?

— То есть.? — Гостья поставила полупустую чашку на столик.

— Ну, о том как на меня напали, — пояснила Алла. — Надеюсь, о наркотиках речи нет? Марьяна почему-то сразу решила, что я обкололась какой-то дрянью и сама грохнулась… Ты-то не думаешь, что я наркоманка?

— Нет, — вяло ответила Жанна.

— Ну и хорошо, — обрадовалась девушка. Ей захотелось поговорить по душам, тем более — обстановка располагала. Запах сандала, прибранная комната, свежий чай… Она впервые принимала гостя вот так — не стыдясь беспорядка. — Поверь, я никогда не пробовала этой дряни, даже не собиралась. А если б ты знала, сколько раз мне предлагали ширнуться бесплатно! Ведь это большой бизнес — посадишь кого-то на героин, а дальше пошло-поехало… Тебе уже и проценты капают, и новые клиенты появляются! Это пирамида! Но я не собираюсь давать им зарабатывать на своей жизни!

— Правильно, — Жанна вертела в пальцах огрызок печенья, глядя на него с явным отвращением, — Я никогда и не считала тебя наркоманкой. Только вот одеваешься ты странно.

Алла моментально поджалась. Она ненавидела, когда критиковали стиль ее одежды.

— Кому это мешает? — агрессивно спросила девушка.

— Мне — нет. Но многие думают, что у тебя не все дома.

— Ха-ха-ха! — по слогам произнесла та. — Какое горе! Пусть думают, что хотят. Про себя я сама все знаю.

— И эта твоя прическа, — Жанна продолжала говорить тоном, который невыносимо раздражал хозяйку.

Тоном этакой «мамочки», наставляющей беспутную дочь. — Ну пойми, если ты носишь такое на голове, все думают, что в чердаке у тебя бардак!

Алла снова впилась пальцами в косички — она никак не могла отвыкнуть их терзать. На пол упали сразу две поддельные бирюзовые бусинки. Жанна проводила их взглядом и уткнулась в чашку.

— Моя прическа — это мое дело! И, между прочим, то, что на голове и то, что в голове, никак не соотносится! Если это так, то все фотомодели — Энштейны! А Энштейн — идиот!

— Успокойся, — довольно желчным тоном произнесла гостья. — Мне нет никакого дела до твоей прически. Просто мне кажется, что она нерациональна. У тебя уже половина бусинок обсыпалась Алла снова схватилась за косичку — это был непроизвольный жест. Она и сама была недовольна качеством — утром, глядя в зеркало, девушка спрашивала себя, стоило ли портить волосы и платить такие деньги, чтобы походить на ободранную овцу?

— Да, — призналась она. — Фигово получилось.

Решила сэкономить, нашла мастера подешевле.

— Ты рассыпаешь свои бусины по всему институту, — все так же неприязненно продолжала Жанна. — Где их только нет! Прямо как в сказке — Гензель и Гретель. Всегда можно понять, где ты была.

К примеру…

Она перегнулась через столик, и Алла подумала, что методистка и впрямь заболевает. Гриппом, а может, еще чем похуже. Глаза у нее были красные, пересохшие губы подрагивали.

— Утром, в понедельник, я убиралась на кафедре, — ровно и сухо говорила та. — И нашла на полу вот эту бусинку!

Она порылась в сумке и показала Алле голубой пластиковый шарик.

— Сперва я не поняла, что это такое. Потом вдруг вспомнила тебя. Твоя прическа давно бросалась мне в глаза. Понимаешь…

Она сделала краткую паузу и вдруг хмыкнула:

— Я стала думать — а откуда тут бусина? Я убираю на кафедре по утрам. Утром в пятницу ничего такого не было. Утром в понедельник — она была. Стало быть, кто-то зашел на кафедру или в пятницу днем, или после… И обронил бусину. Но в пятницу я там сидела, как приклеенная, всех видела. Ты не заходила. А вот в субботу…

Жанна встала. Алла машинально поднялась вслед за нею. Она ничего не понимала — какое значение имеет этот ничтожный кусочек голубого пластика? И вместе с тем ей было не по себе.

— Ты была на кафедре в субботу?

— Да, — еле выдавила Алла. — Мне нужны были кое-какие бумаги…

— Это ты сказала про Воронина, что он получил по заслугам?

— Что?!

— Это ты? Я ведь все слышала! Я только вас не видела! Вас там было двое, и ты сказала, что Боровин получил по заслугам! И уронила бусину! Вот она! — Ее ладонь дрожала, и бусинка перекатывалась то по одной, то по другой линии — как машинально отметила перепуганная Алла.

— Послушай, может, я так и сказала! — начала она. — Но у меня были причины! Он… Если бы ты знала! Он приставал ко мне, с тех пор как я поступила в институт! Он проходу мне не давал, а когда я отказала, стал занижать оценки, мучить меня, и…

— Врешь, сука! — с ненавистью крикнула Жанна и схватила со стола заварочный керамический чайник — надо признать, довольно тяжелый. — Да чтобы он на тебя польстился?!

И с размаху занесла чайник над головой Аллы. Та не успела увильнуть — ей в лицо брызнул горячий чай. Взвизгнув, девушка отшатнулась, но Жанна успела ее ударить — между глаз, как раз в переносицу Алла была настолько ошеломлена, что даже не думала защищаться. Она упала обратно в кресло, прикрывшись руками, и в краткий миг просветления вдруг поняла, КТО ударил ее в понедельник на кафедре.

— Дура! — крикнула она и вскочила. Алла сама не понимала, куда делся страх и откуда взялись силы. — А ну, отдай!

Алла была куда более хрупкого сложения, чем ее противница, однако ярость придала ей мужество. Она без труда обезоружила Жанну — хотя, можно ли было считать оружием чайник? — и отшвырнула ее к двери:

— Так это ты меня приложила!

— Сука! — снова выкрикнула та и бросилась к девушке. В этот миг Жанна была положительно страшна.

Искаженное лицо, трясущиеся губы, потерявшие всякое выражение глаза. — Ты хотела его смерти!

Алла испугалась. Первый запал прошел, и она с ужасом видела, что Жанна что-то нашаривает в расстегнутой сумке. И уж точно, не список литературы… Та достала молоток. Это было настолько дико, что у Аллы пропал дар речи.

— Убью, гадина, — почти спокойно произнесла Жанна, шаг за шагом продвигаясь к жертве. Та медленно отступала, стараясь не потерять сознания. Голова снова кружилась — последний удар наложился на прежнее сотрясение мозга.

«А ведь и правда, убьет… — пронеслась обморочная мысль. — А потом сбежит, и никто ничего не узнает. Да что же это?! Так вот и умирать?! Из-за похотливого гада и дурной девки?! Нет! Нет!»

Из последних сил она пнула столик, оказавшийся как раз на пути между нею и Жанной. Столик перевернулся и ударил Жанну по коленям, та на миг замерла. Этого было достаточно, чтобы Алла успела схватить уродливую керамическую вазу (хозяйскую) и швырнуть ее в Жанну. Удар пришелся по правому плечу. Девушка выронила молоток и вскрикнула. Алла проскочила мимо нее и через секунду была уже на лестничной площадке, судорожно обзванивая соседей. Она почти ни с кем не была знакома, но другого выхода не оставалось. Она бы попросту не смогла убежать от Жанны в таком состоянии — голова кружилась все сильнее, девушка ощущала сильную тошноту. Можно было надеяться только на соседей.

Две двери остались безмолвными. Третья открылась На пороге стояла старуха в малиновом фланелевом халате. Она с недоумением смотрела на растерзанную, облитую чаем Аллу.

— Ради бога! Я ваша соседка! — крикнула та, прорываясь в квартиру. — Заприте! Так, так! Теперь вызывайте милицию! Меня хотели убить!

Глава 11

— Вы меня с ума сведете, — Голубкин стоял перед постелью, на которой корчилась в рыданиях растрепанная, потерявшая всякое присутствие духа девушка. — Ну, что опять?! Я ведь все бросил!

Он, и в самом деле, сорвался с рабочего места в самое горячее время, как только ему позвонила перепуганная старуха и еле проговорила, что ее соседку, снимающую квартиру, только что пытались убить. Теперь та сидит у нее, боится выходить, все время плачет и просит позвонить ему, Петру Афанасьевичу. Сперва Голубкин хотел послать бабку к чертям и дать ей совет обратиться в органы по месту жительства, но, услышав имя Пивоваровой, разом взбодрился.

— Ей что, так плохо, что она сама не может говорить? — спросил он, прижимая трубку щекой к плечу и нашаривая в ящике стола ключи от машины. — Как ее пытались убить? Она ранена?

Старуха сообщила, что девушку ударили в голову. А кто и чем, тем более за что — ей неизвестно. Девушка только плачет и просит, чтобы он приехал поскорее. Голубкин выругался про себя и бросился по указанному адресу. И вот теперь стоял перед Аллой, тщетно пытаясь ее успокоить. Старуха испуганно отиралась на заднем плане. Дверь она отперла только после того, как Голубкин показал в «глазок» удостоверение.

— Ну, куда ударили?! — Он терял терпение. Эти истеричные всхлипывания выводили его из себя.

— Вот… — Это было первым вразумительным словом, которого удалось от нее добиться. Алла убрала руки, и Голубкин увидел припухшее от слез лицо.

— Сюда? — Он склонился, внимательно осматривая покрасневший участок кожи чуть выше переносицы. — Ладно, это не беда. Место не опасное, тут крепкая кость. Хотя; на фоне сотрясения мозга…

— Голова кружится! — пожаловалась та тоном больного ребенка. Голубкин вздохнул:

— Еще бы не кружилась. А чем ударили? Когда?

Кто? — Он обернулся и увидел старуху, которая со жгучим любопытством прислушивалась к их отрывистому диалогу. — Аллочка, пойдем-ка к тебе! Ну, чего ты боишься? Я ведь с тобой!

— Ау вас есть… — та проглотила слезы и шепотом докончила:

— Пистолет?

— Есть, успокойся Большое спасибо, — он кивнул на прощание хозяйке квартиры, ведя Аллу под локоток к порогу. — Может быть, еще пообщаемся. Всегда приятно знать, что остались еще на свете неравнодушные люди! Я, может быть, к вам еще загляну!

Это обещание мало обрадовало соседку. Она торопливо заперла дверь, бросив напоследок в щелку опасливый взгляд.

— Вы меня просто спасли! — прорыдала Пивоварова, оборачиваясь к старухе и судорожно утирая слезы ребром ладони. — Она ведь убить меня хотела! Молотком!

— А, чш-чш… — Голубкин крепко обнял ее за плечи и быстро увел. Ему вовсе не хотелось, чтобы Алла исповедовалась всему дому. — Сюда? Открыто. Постой тут.

Он прислонил девушку к стене, бегло осмотрел крошечную квартиру — много времени на это не потребовалось. Заглянул даже на балкон, и его лицо обожгла жесткая ледяная крупа — погода снова испортилась.

Затем позвал девушку. Та вошла так нерешительно, будто ее пригласили посетить вольеру с дикими зверями.

— Ну присядь, — Голубкин обращался с нею отечески-нежно. Если бы во время первого свидания с Пивоваровой ему сказали, что он может испытывать к этой эксцентричной девице теплые чувства, он бы покрутил пальцем у виска. Но этой девчонке что-то уж очень не везло. — Голова ничего? Может, «скорую» вызвать?

Сильно ударили?

— Нет, так… — Та постепенно приходила в себя. — Не надо «скорую»… Я просто перепугалась. Сами подумайте — приходит к тебе методист с кафедры и вдруг бьет чайником между глаз! Она меня еще и ошпарила!

— Жанна? — вырвалось у него. Алла кивнула и тут же схватилась за висок. — Тебя ударила Жанна? Постой, ты говорила про молоток?

— До этого не дошло, слава богу! — Девушка оправила на себе легкий халатик, будто впервые сообразив, что она не одна, и распахнутые полы показывают слишком многое. Это зрелище мало кого могло соблазнить, но как известно, ни одной женщине не запрещено надеяться… Алла даже покраснела. Голубкин незаметно улыбнулся. Эта девчонка его положительно смешила.

— Молоток она достала потом; принесла с собой!

Вы представляете?! Она собиралась меня убить! Так и заявила! И только за то, что я в субботу что-то ляпнула про Боровина! И в понедельник, во время обеденного перерыва, это была тоже она!

— Жанна так и сказала? — Голубкин склонился над креслом, где дрожала перепуганная девушка. — Она призналась?

— Она… Вроде нет, но ведь и так ясно! А это?! — Та указала т пол, где лежали осколки:

— Вот это был чайник, носик откололся. Может, вам и смешно, что меня по морде били чайником, как в дурацкой детской песенке, но он тяжелый, и она вовсе не шутила!

— Никто не смеется, — серьезно заметил Голубкин.

— А это — хозяйская ваза. — Алла взглянула на бурые глянцевые черепки, разлетевшиеся по всей комнате. Судорожно всхлипнула, ее передернуло. — Эту штуку я никогда не любила, все хотела убрать подальше с глаз. Хорошо, что не убрала! Я запустила в нее первым, что попалось, угодила в плечо. Только потому она не успела пустить в ход молоток! Никогда бы не подумала, что могу ударить человека"!

Она было собралась снова расплакаться, но следователь ее остановил. Он сказал, что Алла вела себя очень правильно и разумно, обороняя свою жизнь. Даже убежденный буддист не должен равнодушно сносить удары по голове! Девушка слабо улыбнулась, поднимая покрасневшие глаза:

— Я в тот момент ни о чем таком не думала. Я, действительно, спасала свою жизнь! И откуда только силы взялись! Сейчас кулак сжать не смогу… Режьте, бейте — все равно… Но скажите — за что она меня?! За пару слов?! Приехала, не поленилась! И с молотком! Значит, заранее решила убить?!

— Аллочка, вы раньше не враждовали?

— Никогда, — та окончательно пришла в себя, прерывисто вздохнула и пригладила растрепанные косички. — Я ведь сто раз говорила — ни с кем не ссорилась! Это мой жизненный принцип! С Боровиным были неприятности, но я их не афишировала. Сказала раз в жизни то, что думала о нем, и вот… Напоролась…

Она осторожно дотронулась до покрасневшего участка кожи на лбу.

— Что же мне теперь делать? Вы говорили мне, что дело пустое, не стоит даже шума поднимать. Но теперь-то все ясно?

«Ясно! — с раздражением подумал Голубкин. — Да, но только вот что ясно? Метод убийства — один. И эта психованная методистка явно готова на многое. Плюс — Боровина убили точно так же. Удар по голове. Но тогда били в нужное место, а эта дура с кафедры молотит, куда попало! И где она теперь? Удрала из Москвы? Покончила с собой? С нее станется!»

— Мне подавать на нее заявление или как? — Алла вскочила, схватилась за голову, но все же устояла на ногах. — Я этого так не оставлю! Она ведь еще придет!

Двух раз с меня хватит!

— Не придет, — Голубкин твердо обнял ее хрупкие плечи и бережно отвел к постели. — Так, приляг. Послушай меня.

— Мне страшно! — пробормотала та, закутываясь в пестрый потрепанный плед. — Посадите ее, хорошо?!

— Погоди, милая, — задумчиво проговорил следователь. — С одной стороны — ты права. И никто не может тебе запретить подать заявление. Дело ясное. Девица рехнулась… Но.., ты можешь мне помочь?

— Я?! Вам?!

— Лежи! — Он присел на край диванчика, погладил тощую холодную ручку. Алла очень напоминала ему какое-то несчастное животное — вроде лемура. Сходство довершали большие глаза, обведенные страдальческой тенью. — Ты мне веришь? Ты веришь, что я забочусь о тебе?

Девушка тихонько вздохнула. Голубкин улыбнулся:

— Ну вот, и успокоилась. Жанна больше не придет.

Поверь, она удрала отсюда, как ошпаренная кошка!

— Ошпарили как раз меня, — пробормотала та.

— Ничего, до свадьбы заживет! Ты ее можешь засадить куда хочешь — хоть в психушку, хоть в тюрягу — по твоему выбору. И я тебе помогу. У тебя и свидетель есть — твоя соседка. Потом — рецидив. Но… Я бы хотел сперва с нею пообщаться. Ты согласна до поры до времени ничего не предпринимать?

Алла прикрыла припухшие от слез веки:

— Делайте, что хотите. У меня теперь одна цель — выжить.

— В этом даже не сомневайся! — убежденно сказал он, поглаживая девушку по плечу. — Сейчас запрись на все замки Никому не отпирай. Вообще никому — поняла? Я поехал искать Жанну…

Та вздрогнула, услышав имя. Голубкин потрепал ее по голове. На плед обрушился град отцепившихся бусинок.

— Ты ведь не знаешь ее адреса? Ну конечно, нет. Я справлюсь на кафедре. Аллочка, ты уверена, что врач тебе не нужен?

Не нужен ей врач, не хочет она никакого врача…Девушка снова заплакала — тихонько, почти загнанно. И конечно, Алла гарантировала, что запрется на все замки. Это ужасно, ужасно! Чем она заслужила такое?! Чем она обидела эту проклятую методистку?! Да, та обожала Боровина, боготворила его — весь институт знал! Да, она имела какое-то право обидеться, когда про него сказали дурное… Но чтобы ударить по голове?! Да еще два раза подряд?! Первый раз она бы простила — ладно уж, можно и сгоряча… Но второй!

— Прийти с таким намерением убить! — Алла уже окончательно задыхалась от подавленных рыданий. — Понимаете, мне сейчас и самой кажется, что я виновата… Ведь невиновных не убивают?!

— Если бы так… — Он продолжал гладить ее руку. — Тогда бы я плюнул на все и поехал в Подмосковье, сажать картошку на даче. К сожалению, невиновных-то чаще всего и убивают. Ты не поверишь, но я иногда ненавижу свою работу! Например, за что тебя два раза приложили? За пару слов? А ты имела полное право их произнести. Легко мне на тебя смотреть, как думаешь?

Хорошо, что ты сумела защититься. А вдруг бы эта уродская ваза не подвернулась?!

Девушка сдавленно засмеялась.

— Никому не отпирай, поняла? Я позвоню. Вообще никому не отпирай!

Та кивнула. Голубкин встал и помог подняться Алле:

— Я послушаю, как ты запрешь дверь. И единственным человеком, которому ты откроешь, буду я!

— Есть! — слабо усмехнулась та, провожая следователя к порогу. — Сейчас бы выпить чаю… Но как его заварить? Чайник был единственный! Уж лучше бы она меня треснула цветочным горшком!

Голубкин разом посерьезнел и сказал, что видел результаты. Без шуток — ему как-то пришлось раскрывать дело об убийстве, причем именно посредством цветочного горшка. С геранью — он хорошо помнил эти пунцовые цветочки, на которых застыли капли багровой крови. Муж поссорился с женой — обычное дело.

Да и кончилось все в достаточной степени обыкновенно. Чем больше он общался с людьми, тем больше начинал любить животных. Те, по крайней мере, не убивают друг друга ни за что, ни про что!

* * *

Он сам с трудом верил, что удастся найти девицу, пытавшуюся совершить убийство. Будь у нее хоть капля рассудка, та бы замела все следы и удрала из города. Но Жанна оказалась там, где ей и положено было находиться — на кафедре. В институт его пропустили как своего — охранник даже не спросил документы и почтительно проводил Голубкина взглядом. На лестнице никого не было. На кафедре — пусто. Близился вечер, все разошлись. Следователь с трудом заметил фигурку, сгорбившуюся за компьютером. Мерно и глухо щелкали клавиши. Девушка печатала. Она не могла не слышать звука открывшейся двери, но тем не менее даже головы не повернула.

— Бог в помощь, — поприветствовал ее Голубкин.

Девушка подняла равнодушные глаза:

— Опять вы? Присаживайтесь. Я как раз собиралась выпить чаю.

— Вы тут одна? — Петр Афанасьевич осторожно присел на краешек кожаного дивана. На душе у него было скверно — хуже некуда. Он поверил Пивоваровой. Это именно Жанна, вот эта, внешне безобидная девушка, пыталась ее убить. Зачем бы студентке врать?

Но вот Жанна сидит рядом с ним, на расстоянии метра, заканчивает печатать какие-то документы и совершенно не обращает на него внимания. Лицо будто вымазанное мелом, глаза пустые и вместе с тем — серьезные.

Она могла бы показаться симпатичной, если бы не взгляд…

«Взгляд всегда все портит, — думал Голубкин, нервно крутя вокруг пальца стертое обручальное кольцо. — Конечно, это была она».

— Вы по делу? — Жанна не отрывала глаз от экрана компьютера. Ее лицо было слабо подсвечено настольной лампой в шелковом абажуре с бахромой.

Лампа наверняка стояла тут со дня основания института, складки материи успели покрыться слоем бурой вековой пыли.

— Если по делу, то говорите сразу, — все так же инертно продолжала девушка. На Голубкина она даже не взглянула. — Мне столько всего нужно набрать… Даже и не понимаю, как успеть… Всегда за пару дней до сессии наваливают кучу работы. Сегодня уже двадцать первое, а двадцать третьего начинаются первые экзамены. И знаете, кого будут обвинять в том, что у студентов не оказалось списков литературы?

Она резко развернулась на крутящемся стуле и постучала пальцем в грудь:

— Меня! Стрелочник виноват!

— Жанночка, у меня, и в самом деле, есть разговор, — Голубкин встревожено всмотрелся в ее неподвижное лицо. Он видел, что девушка на пределе, и скажи ей слово, — сделай жест — сорвется, закричит, заплачет. Может, оно и к лучшему, но не этого он сейчас хотел.

Сажать девчонку?! Сперва надо понять — за что?! — Жанна, ты сегодня была у Пивоваровой? Заходила к ней домой?

Девушка продолжала смотреть на него пустым, абсолютно прозрачным взглядом. Казалось, вопрос попросту не достиг ее сознания, но, сморгнув, она все же ответила, что была. По поручению кафедры. Привозила кое-какие бумажки. А в чем дело? Если к ней станет заявляться следователь каждый раз после того, как она позабудет какую-нибудь страницу, ей легче будет повеситься. Работа и так не сахар, платят гроши, а тут еще все эти неприятности.

Последние слова Жанна выговорила с явной издевкой. Затем откинулась на спинку кресла, картинно заложила ногу на ногу, имитируя знаменитую сцену в «Основном инстинкте», и улыбнулась.

"Лучше бы не улыбалась! Ее же всю перекосило!

Владеть собой не умеет, а выделывается!" Голубкин начинал ощущать отчетливую неприязнь к этой девушке.

Странно, сперва она ему понравилась, а вот Пивоварова раздражала. Теперь они поменялись местами. Но обычно он редко ошибался, составляя первое представление о человеке.

— Ты только привозила ей списки литературы? — Следователь ответил ей такой же нехорошей улыбкой.

Жанна поменяла позу и стиснула колени. — Больше ничего?

— А что же я должна была…

— Например, молоток, — Голубкин продолжал улыбаться. У него уже скулы сводило от натянутой улыбки. — Уж не знаю зачем, но все-таки Пивоварова стоит на своем. Ты достала молоток из сумки и пригрозила, что убьешь ее.

Девушка отвернулась к экрану, вяло щелкнула клавишей и резко развернула кресло в сторону гостя:

— Арестовать пришли? Ну давайте.

— Ты это сделала? Все так и было?

— Да, — она смотрела на Голубкина с ненавистью.

Обкусанные, ненакрашенные губы заметно подрагивали. — Я достала молоток. Он был у меня в сумке. Но я ее не ударила.

— Она кинула в тебя вазу. Ты просто не успела.

— А жаль!

Ее лицо исказилось так, что следователь с трудом узнавал ту миловидную, простенькую девчонку, которую увидел тут в пятницу. Она казалась диким зверем… Нет, не зверем — хуже — человеком, утратившим цель в жизни и все основные принципы.

"Это она! Но как мне ее забрать?! Связать, что ли?

Или сама пойдет? Если бросить ее здесь, она к утру успеет выкинуть какую-нибудь глупость. Не хуже Дани!

Черт бы его взял!"

— Жаль, что не убила, — Жанна продолжала крутиться в кресле — справа-налево, слева-направо. В этом было что-то маниакальное. И глаза… Глаза ее не нравились Голубкину настолько, что он не решался в них смотреть. В них была ярость. Издевка… И ни капли раскаяния.

— Ты понимаешь, что говоришь? — Ему слегка изменил голос. Голубкин откашлялся, достал сигареты. — Жаль?! А на зоне сидеть — не жаль? Саму себя — не жаль? Зачем ты это сделала?

— Я?! — Та смеялась отрывисто, будто перекусывая каждый смешок ровными острыми зубами. — А что я сделала? Это, она сделала, а я только пыталась! Она убила Алексея Михайловича!

Голубкин отшатнулся:

— С чего ты…

— Да послушайте меня! — Она укусила свое запястье и зашарила глазами по потолку, покрытому лепниной. Голубкин очень ясно видел, что с девушкой неладно, и только поражался тому, как легко сходят с ума люди, общавшиеся с покойным преподавателем итальянского. Ну просто синдром камикадзе! Он припомнил лицо Дани, каким он его видел в последний раз. Это было уже не лицо: Это был гипсовый слепок, снятый с покойника.

— В субботу, на кафедре, — спотыкаясь, говорила Жанна, — двое говорили о нем. И девица сказала, что Алексей Михайлович получил по заслугам. В понедельник я прибиралась на кафедре и нашла бусинку. Сперва подумала, что это камушек, потом поняла, что пластик.

Дешевка. Как и она сама. Тогда и поняла, кто это сделал. Что мне было делать?! Убить ее? Боже, зачем?! Чего ради?!

Она снова вцепилась зубами в скрюченные пальцы.

— Этим его не вернешь. Пивоварова ненавидела его. Ненавидела так, как ничтожества ненавидят гениев. Но я все же пошла к ней.

Жанна с вызывающим видом подняла голову ив этот миг показалась Голубкину валькирией, воспарившей над сожженной землей. Ничего человеческого в этом лице не осталось. Оно ничего не выражало, вообще не имело сходства с нормальным человеческим лицом.

— Я пыталась убить ее, — спокойно сказала девушка. — Не вышло. Вы записываете?

— Я ничего не записываю.

— И убила бы ее двадцать, тридцать раз. Убила бы столько раз, сколько бы смогла! Она была рада его смерти. И еще пыталась обвинить его в том, что…

Жанна внезапно разрыдалась. Следователь встал:

— Идите домой.

— Как? — Та подняла обезумевшие глаза. — Что вы сказали?

— Идите домой, — повторил Голубкин. — Ложитесь спать.

— Да я же призналась! — Девушка с силой оттолкнула клавиатуру и резко сдвинула стул, будто пыталась отгородиться им от посетителя:

— Чего вам еще надо?!

Арестуйте меня!

— А за что? — с издевкой спросил Голубкин. — За то, что ударили чайником соперницу? Ну, в лучшем случае…Для вас — в худшем! Припаяю хулиганку. Это же мелочь. Я из коротких штанишек давно вырос. Я мокрые дела веду.

— С-соперницу? — Жанна едва выдавливала звуки. — В-вы… Н-не понимаете…

— Да вроде бы все понимаю. — Он углядел на «преподавательском» столе графин, налил стакан воды и протянул девушке. Та жадно напилась, вздрагивая и захлебываясь.

— Вы симпатизировали Алексею Михайловичу.

Были потрясены его смертью. Слышали, как на кафедре кто-то радовался тому, что его убили. Потом нашли бусинку. Вспомнили, кто ею обладал, у кого такая прическа. Решили убить девушку. Сперва раз. Потом еще.

К счастью, у вас ничего не вышло. Я говорю «к счастью», — Голубкин чуть повысил голос, глядя на плачущую Жанну, — потому что, во-первых, — всегда за то, чтобы человек остался жив. А во-вторых — терпеть не могу сажать таких молодых девчонок, у которых вся жизнь впереди.

Он достал из кармана куртки пирожок (последний, уже чуть подсохший) и в два приема съел. Пирожок был не из любимых — не с картошкой, с повидлом, но это дела не меняло. Настроение все равно улучшилось. Петр Афанасьевич, наученный опытом, больше не привозил домой еду в карманах, предпочитал съедать между делом.

Жанна резко вытерла глаза:

— А я вам говорю — сажайте! Все равно, это уже не жизнь!

— Вы его так любили?

Вообще-то, Голубкин предпочитал не задавать подобных вопросов подозреваемым. Какое ему дело — любили, не любили? Вот убили, не убили — это его профиль. Вырвалось само, но произвело потрясающее впечатление. Жанна попыталась выброситься в окно.

Спасло ее то, что рамы были наглухо заклеены на зиму, а Голубкин, быстро придя в себя, оттащил ее от подоконника за шиворот. Воротник блузки треснул. Он потряс Жанну за шиворот, как шкодливого котенка, который нагадил мимо ванночки:

— Да что это?! Долго я буду выслушивать все эти ваши сопли? Говори прямо — спала с ним?

— Н-нет… — Она задыхалась и мотала головой, бессильно пытаясь освободиться.

— Дома у него бывала?

— Два… — Жанна глотала слезы. — Два раза.

Привозила документы с кафедры: У него болели Ноги, он не всегда мог приехать сам…

— Что он приставал к Пивоваровой — знала? Ну, хватит реветь, знала?!

— Нет… — Ей наконец удалось вырваться. Воротник был к тому времени наполовину оторван. Жанна теребила его, будто надеясь, что с помощью ниточек удастся пришить его на должное место. — Я ничего не знала. Она только сегодня сказала… Но она его ненавидела!

— И тогда ты взяла молоток, так?

Девушка подошла к шкафу, открыла дверцу и вгляделась в свое отражение. Пригладила волосы — медленными, заторможенными движениями. Голубкин наблюдал за нею настороженно. "Хороша! Что и сказать!

Не хватало мне Дани — так вот, подайте еще эту красавицу. Но тот сознался. Эта тоже во всем сознается. Надо бы позвонить в больницу — жив он еще? Если да — соседями будут".

— Сажайте! — Теперь она заговорила тише, все еще не отводя взгляда от зеркала:

— Мне все равно.

— Голубушка, — ласково произнес следователь, — на каких же основаниях я тебя буду сажать?

Алла Пивоварова не собирается подавать на тебя заявления. Мы-с нею уже пообщались и договорились.

Она все поняла. Может быть, Алла и странно выглядит, но девушка она добрая. Кстати, чем ты в первый раз ее ударила? Я просто так спрашиваю, из профессионального интереса.

— Вот…

Он проследил за ее указательным пальцем и вдруг расхохотался. Смех был более чем неуместен, но следователь ничего не мог с собою поделать. Жанна указывала на маленький чугунный бюстик, изображавший Максима Горького.

— Стало быть, у нас имеется соучастник! — Он взял бюстик, взвесил его в руке:

— А знаешь, милая, такой штукой ты могла ее запросто…

Они оба так и подскочили, услышав звук открывающейся двери. Время было уже позднее, и Голубкин никак не ожидал, что кто-то может заглянуть на кафедру.

Жанну — ту просто трясло.

Он сразу узнал Федора. Тот растерянно глядел на него и, казалось, был готов удрать. Но потом справился с собой и поздоровался. Затем обратился к методистке:

— Я уже сдал курсовую, но нужен был еще список использованной литературы… Вот — принес!

Та машинально кивнула, проводила его взглядом. За парнем закрылась дверь. Он ушел, сильно прихрамывая и робко оглядываясь через плечо. Жанна снова закусила пальцы и, не глядя на Голубкина, сказала:

— Это был он. Тогда, в субботу на кафедре. Я узнала голос. Второй был — он. Может, я не того человека ударила…

* * *

Он успел застать парня во дворе. С Жанной попрощался наскоро, сквозь зубы. Дал ей добрый совет — отправляться домой и больше в такие дела не ввязываться. Ей повезло, что жертва оказалась настолько кроткой. Та посмотрела на него таким взглядом, что Голубкина передернуло. "Жалей таких после… Ну что я с нею ношусь? Глупо! Расчувствовался, решил воспитать…

Признание есть, показания Пивоварова даст — она же за свою жизнь трясется! Вот убрать эту психованную методистку с дороги — сразу воздух чище станет".

Но попросту «убрать» девушку он почему-то не мог.

Две попытки убийства — разве малое основание для того, чтобы засадить кого угодно? И это значило — навсегда сломать ей жизнь, сделать безработной, записать в число изгоев. Он вспомнил Даню. Да, это его неподвижное лицо, похожее на маску, останавливало его от решительного и, конечно, верного шага. Мальчишка, двадцать лет. Две попытки самоубийства, и обе сделаны всерьез. Тут — две попытки убийства, и тоже всерьез.

«Да что в нем было, в этом Боровике, что заставляло их так его любить?! — думал Голубкин, торопливо сбегая по лестнице. — Или ненавидеть? Оба не могут говорить о нем спокойно. Теперь еще этот Федор…»

Парень расхаживал по двору, сильно припадая на хромую ногу и потягивая пиво из жестяной банки. Он казался очень усталым и едва смог поднять веки, чтобы взглянуть на Голубкина.

Тот пожал ему руку:

— Ну вот, и встретились. Как жена, дети?

— Спасибо, — тот осторожно высвободил из его ладони холодные пальцы. — Все здоровы. Правда, Новый год на носу, всем нужны подарки… Так что я с работой замотался. И еще сессия…

— Федор, ты был на кафедре в субботу? — прямо спросил его следователь. Вилять перед этим парнем он никакого смысла не видел.

У того слегка дрогнуло лицо. Он переступил с ноги на ногу, банка с пивом хрустнула в нервно сжавшейся руке:

— Был. А что?

— Один?

— Нет, там еще одна девушка искала свои бумаги.

— Ты с ней знаком?

Парень пожал плечами и приложился к пиву. Отдышавшись после значительного глотка, он сообщил, что видел эту особу не раз, забыть ее, конечно, трудно, потому что выглядит она очень впечатляюще…'Но они не знакомы и никогда не общались.

— Так вот, — перебил его следователь, которому, похоже, предстояло выслушать подробное описание внешности Пивоваровой. — У этой особы сейчас крупные неприятности. И только потому, что она в тот день, когда вы копались в бумагах, плохо отозвалась о Боровине.

— Как? — Федор расширил серые глаза и снова поднес к губам банку, но от волнения промахнулся. Пиво потекло по воротнику куртки. — Почему?

— Так говорила она о нем плохо?

— Я не слушал… Может быть… — Парень окончательно растерялся. — Мне было не до нее… Я бумаги искал.

Голубкин многозначительно поманил его согнутым пальцем, призывая наклониться. Федор пугливо оглянулся, хотя во дворе никого кроме них не было. Окна института были темны — только на кафедре, где сидела Жанна, горел свет.

— У тебя семья, двое детей, — негромко произнес Голубкин. — И поэтому даю тебе совет — держись от этой девицы подальше.

И показал на освещенное окно. Парень оцепенел. Он посмотрел наверх с таким видом, будто увидел привидение. Следователь тоже поднял глаза. В проеме окна виднелся темный силуэт. Там стояла Жанна и явно высматривала что-то во дворе. Но уже стемнело, и ничего различить девушка не могла.

— Наедине с ней не оставайся, — поучал парня Голубкин. — Чтобы таких штук, как сегодня — не было! Если бы не я — она могла бы тебе и голову проломить. Скажем… Бюстиком Горького.

Федор что-то пробормотал и уронил в истоптанный снег полупустую банку пива. Следователь усмехнулся:

— Не бойся, я с ума не сошел. Может, я тут единственный, кто в своем уме, — проворчал он уже про себя.

— Она что — опасна?! — выговорил наконец парень. — Жанка? Эта дурочка?!

— Потому и опасна, что дура, — бросил Голубкин и взглянул на часы. — Решила, что Боровина убила либо та девчонка, которая была с тобой на кафедре, либо, получается, — ты.

— Я?!

— Потому что вы его ненавидели. Если заявится к тебе домой под каким-то предлогом — не пускай. Все, мне пора.

— Мне тоже… — Федор тоже захотел было посмотреть на часы, но их не оказалось. Тогда парень с отчаянием махнул рукой и сказал, что после смерти Алексея Михайловича все пошло наперекосяк. Никто толком не занимается, все только и шепчутся по углам об этом деле.

Работа у него тоже скоро кончится — ведь за него везде хлопотал Боровин. Придется искать что-то еще. Сессия на носу, а мысли о другом. И вот вам — методистка сошла сума!

Голубкин пожал ему на прощанье руку, еще раз повторил свои указания насчет Жанны и пожелал счастья в наступающем году. Тот едва шевельнул в ответ замерзшими губами. Уходя, Голубкин оглянулся на темный корпус института. Свет на кафедре все еще горел.

Ночной звонок

Она не уволилась, и ее не уволили, хотя скандал был грандиозный. В практике их телефона доверия такого случая еще не было. Сперва никто ничего не понимал.

Звонившие недоумевали и решали, что аппарат просто-напросто испорчен. Галина, слегка придя в себя, с ужасом думала о том, сколько голосов ночного города попусту билось в ее «мертвый» телефон. Ее мучила совесть, и в ту ночь она плохо спала, несмотря на то что дочка к ней ласкалась, а муж посматривал как-то заискивающе.

Кроме того, она вообще отвыкла спать по ночам и теперь не находила себе места. Ближе к утру на телефон позвонило начальство с проверкой. Обычный контрольный звонок. Но телефон не отвечал. Там тоже решили, что поврежден аппарат, перезвонили Галине на мобильный — никаких результатов. Она его отключила на ночь. Приехали и обнаружили, что психолог, обязанный нести вахту, не то что спит — такое еще можно было как-то объяснить! Попросту сбежал!

Утро началось с ругани в кабинете их заведующего.

Юлия выслушала много неприятных новостей о своем будущем — начиная с выговора, кончая увольнением.

Она даже не хмурилась. Когда ей приходилось туго, женщина обычно начинала думать о чем-то совсем постороннем. Сейчас она думала о Дане. Значит, все кончено.

Так сказал и тот истеричный тип, который ее напугал по телефону, и сам следователь.

«А я его даже не видела. Может быть, пойти на похороны?»

Заведующий, видя ее безучастное лицо, распалялся все больше. Он прохаживался по кабинету, едва не задевая стул, на котором сидела задумчивая подчиненная, и читал ей мораль. В конце концов он даже принялся упоминать о гражданском долге и это привело женщину в себя. Когда Жаба (так все психологи неофициально называли начальника) начинал говорить о гражданском долге — дело обстояло скверно. А терять работу она сейчас попросту не могла. Пуска и муж начал делать робкие попытки восстановить семью. Ничего это не значит.

Завтра появится другая, потом третья. И они обязательно появятся, потому что жена его больше не любит. Она отчетливо осознала это ночью, когда он решил к ней приласкаться; Юлия с омерзением оттолкнула его руки и, забрав подушку, перешла спать на диван. Ей было противно в нем все — дыхание, тепло тела, манера обниматься и запах одеколона.

«Ну что ж, — думала она тогда, лежа скрючившись в три погибели и глядя усталыми глазами в темноту. — Мы оба сделали все, чтобы благополучно разрушить семью. Особенно убиваться нечего. На улице никто не останется, с голоду не умрет. Мне всего тридцать два года. Странно! А я чувствую себя такой старой… Наверное, потому, что постоянно выслушиваю чужие исповеди… Сменить бы работу, а на что? Да и с работой я сегодня, кажется, благополучно распрощалась…».

Утром от ее ночного порыва, когда она заявила, что уволилась, не осталось и следа. Юлия ласково общалась с дочкой, собрала ее в школу, в кои-то веки выгладила давно выстиранные рубашки мужа. Тот поглядывал в ее сторону, но после понесенного в постели краха заговорить не решался. Собака гуляла на удивление спокойно, ни разу ни на кого не бросилась. Сама Юлия сохраняла хорошую мину при плохой игре.

«Ничего не изменилось. Мы больше не семья, рассчитывать мне не на кого. И на работу я вернусь».

И поэтому она с ледяным лицом слушала высказывания начальства и думала тем временем о Дане. Через полчаса начальник выдохся и соизволил спросить — да не случилось ли у Юлии чего-нибудь ужасного? Отчего у нее такие глаза? Та сморгнула и вежливо ответила, что : большие проблемы в семье. Нет, она не оправдывается.

Тому, что она среди ночи сорвалась со смены, оправданий быть не может.

— Это безобразие! — Она сама вынесла себе приговор. Жаба даже опешил. Такое самобичевание ему приходилось встречать редко. Он даже стал любезней.

Спросил, не желает ли Юлия взять небольшой отпуск.

Отоспаться дня три? Ее подменят. Та качнула головой:

— Нет-нет… — Она едва не ляпнула «Жаба», но вовремя опомнилась и назвала начальство по имени-отчеству. Среди персонала телефона доверия иногда даже заключались пари — знает тот о своей позорной кличке или нет? И что будет тому, кто случайно при нем оговорится?

— Отпуска мне не нужно, — Юлия говорила сдержанно и с достоинством. Жаба обожал, когда передним заискивали, а вот такой независимый тон мог вывести его из себя. — Я готова отработать все праздники. И новогоднюю ночь тоже.

Тот еле слышно что-то буркнул, кивнул и всем своим видом дал понять, что так и быть — прощает Юлии ее гнусную выходку, но только по причине своей доброты и, конечно же, джентльменства и понимания гражданского долга. На самом деле, Юлия негласно дала ему взятку. В новогоднюю ночь дежурить не хотелось никому. А вот ей хотелось. Дочка пойдет к друзьям — там ей будет лучше, чем в этом склепе, в который превратился их дом.

Собака ляжет спать, получив под елочкой (какая там елочка!) кость. А муж?

"Пусть идет, Куда угодно, — думала Юлия, сидя перед телефоном в ночь со среды на четверг. — Если говорит, что та женщина ему безразлична — пускай докажет. Достаточно я натерпелась, чтобы еще Вилять хвостом! И потом… Он мне неприятен. Так что, если желает сохранить семью — пусть приложит усилия сам! Теперь его очередь делать жалкие попытки, какие делала я!

Цветы, которые никому не нужны… Билеты в театр, которые приходится разорвать! Дипломатия, унижения, компромиссы… Чего ради? Ведь я спасала наш брак только по инерции, и куда это меня завело? Пусть делает в новогоднюю ночь, что хочет. Пусть останется дома.

Позвонит мне на телефон доверия. Поболтаем. Но ведь нет — уйдет — его же никто не понимает! А та будет ждать. А мне все равно!"

Зазвонил телефон, и женщина сняла трубку:

— Понимаете, у меня счастливая семья! — пробормотал тихий голос, в котором, как отметила «Галина», не было и тени счастья. Пробормотал и умолк.

— Я слушаю вас, — ответила она, стараясь говорить приветливо и спокойно. И то и другое давалось нелегко. — Меня зовут Галина.

— А меня… — Голос приобрел половую принадлежность — на другом конце провода заплакала женщина. — Не важно! Я всегда старалась, как лучше… Я ушла с работы, чтобы вести домашнее хозяйство. Он сам так просил.

— Ваш муж? — уточнила Галина.

— Д-да… — еле выдавила та. — И вот, из-за пустяков! Из-за ерунды… Он назвал меня тупой тварью, идиоткой… Говорил, что этому конца нет — я никак не могу ничего запомнить и понять!

Снова рыдания. Галина взглянула на циферблат. Разговор грозил затянуться не менее чем на полчаса.

— Я купила не тот сыр… — задыхаясь, проговорила звонившая. — Он любит «тильзитер», а я купила «мааздам». Перепутала! Я сама никогда не ем сыра, у меня на него аллергия, я в этом ничего не понимаю! А он накричал на меня, обозвал, а знаете, какой у него бывает голос, когда он злится?!

«Откуда же мне это знать, сестричка? — думала Галина, одной рукой распечатывая пачку сигарет, а другой — крепче прижимая трубку к уху. — Меньше бы ты слушала его голос, больше свой собственный. Да как тебе это сказать? У нас же установка на сохранение семьи».

— И он накричал на вас впервые? — осведомилась она. — Только из-за сыра?

Женщина поспешила ее разуверить. При этом она противоречила себе. Сперва безымянная абонентка уверяла Галину, что брак у нее по-настоящему счастливый и гармоничный, но у мужа в последнее время проблемы на работе, и он стал таким нервным… Потом призналась, что муж и раньше не находил нужным сдерживать свои эмоции, если ему что-то не нравилось.

— А дети у вас есть? — ласково спросила Галина. — Простите за нескромный вопрос.

Та ответила, что детей нет. Они пока еще только собираются их завести. Уже десять лет, как собираются.

— Он хочет ребенка, все равно — мальчика или девочку. Он любит меня, понимаете? Но он очень раздражительный, и стоит сделать что-то не так… Сразу взрывается. А через пять минут извиняется, бежит в магазин за даетам ей, говорит, что любит меня…

Собеседница больше не плакала. Собственно, это оказался один из тех беспроблемных звонков, когда абонент просто желал выговориться, а не нуждался в помощи. Галина почти не слушала. Она потихоньку курила и одним глазом смотрела новости. Простились они на оптимистичной ноте — «пациентка» сама сообразила, что ее горе выеденного яйца не стоит, сама себя утешила и полностью оправдала нервного супруга. Галина затушила сигарету и прибавила звук в телевизоре.

* * *

— Алло?

Звонок застал ее врасплох — она как раз пыталась понять различие между традиционным аспирином и новейшими средствами для понижения жара. Юлия любила передачи на медицинскую тему, несмотря на то что и она сама, и члены ее семьи болели редко. Она едва не выронила трубку, одновременно «убив» телевизор.

— Я слушаю вас!

— Господи… — протянул слабый женский голос. — Я ненавижу ее!

— Кого? — Галина поудобнее приложила трубку к уху. — Я здесь, говорите.

После прерывистого вздоха женщина (или, скорее, девушка) призналась, что ненавидит свою начальницу.

Но только пусть не думают, что она — сволочь и напрасно обвиняет кого-то! Нет! Ее начальница — просто монстр! Ее ненавидят многие, но не все решаются признаться в этом. А она вот перестала стесняться. Потому что всему есть пределы!

— Если я высказываю предложение, она мне говорит — заткнись! Хамит мне при всех", — делает гадости! Вы не думайте, я тоже не безграмотная, отлично понимаю, что у нее — комплекс неполноценности, а у меня — комплекс вины. Противоположности сходятся, вот она на мне и отыгрывается! Вцепилась, как клещ! И я бы, наверное, еще потерпела, но дело в том, что у меня из-за нее началась астма! На нервной почве! Это смерть моя! Я не могу работать!

В трубке слышалось тяжелое, прерывистое дыхание.

— И вот я решила позвонить… Спросить… — захлебнулся голос. — Виновата ли я в том, что Ицкина умерла?

— Как?

— Ицкина — эта самая моя начальница. Вчера ее сбила машина. Размазала по МКАД, да так, что опознать смог только бывший любовник. Да и тот долго сомневался.

«Боже, избавь ты меня от этих исповедей!» — взмолилась Галина, быстро вытирая со лба мелкую испарину.

— Вы сидели за рулем той машины, которая сбила вашу начальницу? — осведомилась она, комкая бумажную салфетку.

— Нет, конечно, нет;! Я даже не умею водить.

— Тогда в чем дело?

— Я…желала ей смерти, — понуро признался ночной безликий голос. — Каждый день думала об этом! Я не злая, поверьте, я никогда и никому… Но она… Таких людей я никогда еще не встречала! Им просто не должно быть места на земле! И вокруг себя она собрала таких же паразитов, давала им свободу творчества, позволяла надо мной издеваться, причем тоже — открыто!

А другие — чем они лучше — все видели и молчали, потому что платят нам хорошо, и работу никто потерять не хочет! Я спрашиваю — есть справедливость или нет?!

— Я сама хотела бы это знать, — заметила Галина. — Но по-моему, вопрос абстрактный.

Она произнесла эти слова машинально. Сказала то, что думала, а для психолога это был непростительный промах. Дело было в том, что на миг перед нею снова возникло лицо Дани — лицо, которого она никогда не видела, но знала по описанию, и слишком отчетливо помнила его голос. Голос человека, доведенного до отчаяния и решившегося пойти до конца.

— У меня такое ощущение, что я убила ее… — простонала девушка. — А еще хуже, что когда я узнала о ее смерти… О, вы сейчас подумаете обо мне совсем плохо… Я обрадовалась и выпила по этому поводу! Но я… я.., просто не могла удержаться!

Снова всхлипывания в трубке. Галина вздохнула и заговорила с твердостью и материнской наставительностью, которая отлично действовала в подобных случаях.

— Желать кому-то смерти — еще не значит убить.

У каждого из нас есть недоброжелатели.

Она вспомнила потное лицо Жабы и криво улыбнулась.

— Вы говорили о комплексе вины. Откуда вы взяли, что он у вас есть? Вам кто-то это сказал?

— Я сама поняла… Читала книги по психологии.

Дело в том, что если случается что-то плохое, я сразу пугаюсь, будто виновата в этом… И что мне больше всего вредит — начинаю оправдываться!

Последовала получасовая исповедь, из которой Галина полностью уяснила для себя все обстоятельства детства абонентки, тяжелые материальные условия ее юности, карьерный путь, надежды и поражения, редкие удачи и частые ошибки… Она не принимала участия в беседе, ограничиваясь нейтральными восклицаниями:

«В самом деле?», «О!», «И что же было дальше?».

Иногда, слушая эти ночные исповеди, она ощущала себя помойным ящиком, в который кто угодно может выкинуть свой опостылевший мусор туалетную бумагу, объедки праздничных обедов, грязное белье, сломанные зубочистки, свидетельства о разводе, брошенных жен, мертвых младенцев, тяжелые воспоминания и мнимые сомнения, которые выдумывают лишь для того, чтобы было с кем поговорить после полуночи.

— Не думайте, что вы в чем-то виноваты, — сказала она, — в конце Концов, с кем не бывает?

— Но мне все равно тяжело…

И снова утомительные объяснения, утешения, «мамочкина ласка». Собеседница уже набивалась ей в подруги — спрашивала, сколько ей лет, есть ли у нее семья, как она выглядит? Галина со сдержанной мягкостью отметала такие вопросы — отвечать на них не полагалось. Такие звонки были ей ненавистны. Она отлично понимала, что ее используют, при этом не забывала, что получает за это деньги, и все в совокупности ее бесило.

«Наверное, я сломалась, — подумала вдруг она. — Такое бывает. Лампочка перегорела. Пора вкручивать новую, да не выйдет — патрон раскрошился. Не гожусь я больше для этой работы. Когда начинала, думала приносить пользу, помогать людям. А теперь все превратилось в механический акт. „Что у вас случилось? Расскажите… А не думаете ли вы, что…“ Господи! Отработанные схемы. И ведь не столько я виновата, сколько они сами. Им нужны схемы, рецепты, панацея от всех бед. А что мне делать? Плюс — есть вещи, которых говорить нельзя. Например, советовать женщине уйти от мужа, который явно вытирает об нее ноги. А почему?! Сохранить семью?! Какую? Для чего? Она могла бы стать счастлива с другим человеком, а я тупо закатываю ее в асфальт и даю добрые советы! Разумеется — ведь позитивность прежде всего!»

Ей удалось распрощаться с абоненткой и повесить трубку. Галина почему-то ощущала себя невероятно злой, хотя, в сущности, ничего особенного в этих звонках не было. «Я просто устала».

* * *

— Алло? Я вас слушаю.

— …

— Простите? — переспросила Галина. Собеседник едва шептал, она не различила ни слова. — Нельзя ли погромче?

К таким звонкам она всегда относилась особенно внимательно. Если человек шепчет — он либо тяжело болен, либо боится свидетелей. А тут уж личные проблемы в сторону — нужно помогать.

— Я боюсь…

Голос был еле слышен, но Галина сразу распознала в нем страх. Серьезный страх, и серьезную ситуацию, требующую вмешательства. Она машинально взглянула на таблицу с экстренными номерами: медицинской помощи, органов власти, милиции, службы спасения, юридической консультации…

— Чего вы боитесь? Алло? Я здесь!

— Меня заставляют лгать, а я не понимаю, зачем, — прошелестел голос. Галина откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Нашарила на столе пачку сигарет и яростно сжала ее в кулаке — не осталось ни одной! Швырнула в экран немого телевизора скомканный картон.

— А вы не могли бы объяснить подробнее? — спокойно спросила она. — Чего именно вы все-таки боитесь? Кто вас заставляет лгать? И как вы сами думаете — зачем?

— Я не могу, — ответил голос. Галина уже приспособилась к его шепчущей манере и теперь не напрягала слух. — Понимаете, это вроде пустяки, но мне все равно страшно.

— Так чего вы все-таки, боитесь? И что это за пустяки? Простите, но нельзя ли говорить громче?

После паузы голос ответил, что говорить громче никак нельзя. Она боится разбудить… Из этой фразы Галина уяснила себе, что звонившая — женщина. Судя по тембру — скорее молодая девушка. А судя по громкости — ее могут подслушивать. Уж контролировать — во всяком случае.

— Меня заставляют говорить всем, что я была там, где… В общем, не была, — сбивчиво шептал голос. — И делала то, чего не делала…

— А зачем?

— Я не знаю. Только мне страшно.

Теперь в голосе слышалось отчаяние. Звонившая едва не плакала, но изо всех сил сдерживалась — в трубке металось ее тяжелое дыхание. Галина выпрямилась в кресле. Она уловила главное — голос говорил правду.

Такие моменты она никогда не пропускала. Возможно, из-за них до сих пор и тянула эту лямку.

— Понимаете, у меня из-за этого появляются всякие мысли, — сдавленно произнесла девушка. Теперь Галина была абсолютно уверена в том, что клиентка очень молода. И к тому же несчастна. И уж точно — чего-то боится. — Я бы никогда не позвонила, но мне так плохо…

— Да-да, — Галина прослушала минутную тишину и ласково добавила:

— Я здесь. Я слушаю вас. Вы хотя бы приблизительно можете сказать, что случилось?

Дальше меня это не пойдет, можете быть уверены!

— Я… Сама не знаю, что случилось. — Голос почти пропал. — Никогда такого не было, чтобы меня заставляли врать… А теперь я запуталась…

В трубке внезапно раздались резкие гудки. Соединение прервали.

— Ненавижу такие разговоры! — Галина положила трубку и повернулась к телевизору. Холеное лицо дикторши, которая с ласковой улыбкой вещала о погоде на завтра, вызвало у нее омерзение. Она была слишком похожа на нее — те же благожелательные гримаски, тот же спокойный голос, в котором отчетливо звучало одно:

«Все будет хорошо!» Хотя завтра (уже сегодня) ничего, кроме мокрого снега, не предвиделось.

… — Алло! — рявкнула она и тут же, прокашлявшись, сменила тон на более мягкий:

— Слушаю вас!

Это был постоянный клиент — он возлюбил Галину и телефон доверия всем сердцем и, похоже, умудрился совершенно подменить свою реальную жизнь этим эфемерным субпродуктом, который к тому же предоставляли бесплатно. Мужчина выражался невероятно вязко, никогда не мог сказать, чего он хочет и чем недоволен, зато, если Галина пыталась (из последних сил) направить разговор хоть в какое-то русло, начинал жаловаться на то, что к нему невнимательны, и грозил обратиться к начальству. Каждый раз женщина давала ему телефон начальства, чтобы тот пожаловался, и с той же регулярностью он по нему не звонил. В сущности, они были почти друзьями. Галина любила его за то, что в какой-то момент можно было перестать слушать, и смотреть телевизор — даже с включенным звуком. Он любил, Галину за то, что она его слушает и никогда не грубит, как его жена.

«Вообще-то я ее отлично понимаю. Не псих, но и не подарок Но поговорить-то с ним можно! Иногда людям так мало нужно! Можно ведь и не слушать!»

Она переложила трубку к другому уху:

— Ну и что же вы решили?

— А поедем на Новый год на дачу, — отозвался тот. — Это я так решил, но жена, понимаете, она…

— Да-да… — благожелательно отозвалась Галина, аккуратно положила трубку на стол и уставилась в телевизор. Как раз начинался фильм, который она очень любила. Это была французская комедия, что уже о чем-то говорит, но для Галины этот фильм имел еще и свой особый шарм. Весь сюжет крутился вокруг телефона доверия, сотрудники которого попадали в самые нелепые и даже криминальные передряги. Фильм, как правило, показывали под Новый год, поскольку действие в нем тогда и происходило. На этом канале и в этом переводе фильм назывался «Дед Мороз — отморозок». Ей случалось видеть и варианты, которые именовались «Дед Мороз — придурок», «Сумасшедший Дед Мороз» и «Дед Мороз — ублюдок».

«Как и мои клиенты, — подумала она, с удовольствием стряхивая туфли и располагаясь перед экраном. — Как ни назови — в сущности — одно и то же».

Трубка что-то невнятно бормотала, но Галина даже не собиралась к ней прикасаться. Клиент отлично мог поговорить сам с собой. Так ему даже больше нравилось

Глава 12

Татьяна вернулась домой рано утром в четверг — точно, как и рассчитывала. Ей было даже немного жаль, что командировка в Тамбов заняла так мало времени.

Сейчас уйти с головой в работу — было бы самое лучшее. К тому же, находясь в чужом городе, живя в гостинице и общаясь с незнакомыми людьми, она все меньше думала о Диме. А если и вспоминала дикую сцену, разыгравшуюся неделю назад (всего неделю!), то видела все в ином свете. Один раз ей даже стало смешно. Ну в самом деле — есть над чем улыбнуться: двое взрослых людей в постели и девчонка на пороге. Классический фарс! Вот если бы явилась не Маша, а жена Димы — тут была бы уже драма. Хотя, тот и говорил, что они с женой равнодушны друг к другу "Может, врал? — Татьяна небрежно выбрасывала из чемодана скомканные вещи. — Впрочем, мне все равно.

Пускай отдаст деньги Срок — до конца воскресенья.

А ловко мне удалось нажать на него с распиской. Сперва разорался — никогда! Потом на попятную. И ведь всегда был такой, я это видела, нужно было понимать, с кем имею дело. О браке размечталась, дура! С кем?!"

Звонки в такую раннюю пору были для нее делом обычным. Как у многих незамужних женщин, посвятивших себя карьере, у Татьяны не было понятия о личном времени, так что звонили ей «по делу» в любое время суток. Она взяла трубку и в первую минуту не узнала голос. Потом удивилась:

— Маша? Что-то случилось?

— Кое-что, — нервно ответила девушка. — Я звонила вам и вчера, но никто не ответил.

— Я была в отъезде. Так в чем дело? — Татьяна нахмурилась и поворошила свободной рукой оставшееся тряпье в чемодане. Где-то там должен был лежать халат, но его не было. Не было и среди разбросанных на кровати вещей. «Так и есть — в купе забыла! Черт, и не в первый раз чего-то лишаюсь!» Пропажа халата в этот миг волновала ее куда больше, чем неожиданное появление Маши, но после следующих слов девушки она обо всем забыла.

— Он просит дать против меня показания?! — Татьяна опустилась на край постели.

— И еще взятку предлагает! — Ей, показалось, что девушка очень испугана. По крайней мере, голос звучал именно так — будто у человека, столкнувшегося с чем-то страшным. — Сперва подарил кольцо, но я не взяла. Потом обещал тысячу долларов, если я пойду к вам и скажу все, как он просил. Что заходили к вам два раза, первый — с ним, второй — уже без него.

Ив первый раз трупа на кухне не было, а во второй раз — был.

— Пойдешь ко мне? — Татьяна не впала в панику.

— Уж в чем, в чем, а в собственной невиновности она была уверена. — Не к следователю, а ко мне?

Именно! И я не понимаю, зачем ему это нужно, пи он не убийца!

Женщина фыркнула — трубка едва не вывалилась на пол:

— Он-то?! А зачем ему было убивать этого преподавателя?

— Тогда зачем врать?! Зачем обещать мне такие деньги за пару слов?

"Самое интересное, — подумала Татьяна, — слова эти предназначаются только для меня. И глупо все как — подкупает девчонку, чтобы та соврала про труп!

Да она и Боровина-то никогда в жизни не видала! Описать не сможет, сразу провалится! Он хочет меня подставить каким-то образом, это очевидно".

Теперь она стыдилась, до яростного шума в ушах стыдилась, что когда-то могла доверить этому человеку свою любовь, надежды и деньги. «И даже деньги! — цинично отозвалась у нее внутри „деловая“ часть ее натуры. — Потому что любовь и надежда отрастают заново, как хвост у ящерицы, а вот насчет денег…»

— Мне думается, — медленно проговорила она, собираясь с мыслями, — что особо волноваться не стоит.

Ты отказала ему?

— Я от него убежала!

— Ну это уж крайность. Чего его бояться? Что он не убийца "(-за это ручаюсь. Но он что-то задумал против меня, уж слишком грубо я с ним себя повела в последний раз и…

«А откуда он возьмет деньги на уплату Маше? Клялся, что все вложено в дело. И зачем ему эти ее показания?»

— Он собирается меня шантажировать, — сказала она наконец. — Используя тебя и твою ложь. К следователю не сунется — это уже будет дача ложных показаний. Да и ты достаточно умна, чтобы не лезть за решетку. Ему нужно напугать меня, а уж зачем — кажется, начинаю понимать.

«Мои деньги! Расписка, которую он подписывал с таким издевательским лицом! Он точно знал, что расплачиваться не будет! Решил, что если уж я попала в переделку и у меня в квартире нашли труп соседа — при первой угрозе сдамся, как миленькая! Судил по себе, трус!» Углы ее рта задергались. Отчего-то она сейчас ясно вспомнила свое детство, искусанные злыми комарами руки, холодную сальную воду, в которой маленькая Таня мыла посуду (тряпкой, изготовленной из отцовских старых трусов и хозяйственным мылом).

Все, что потом попадало в тарелки (это были в основном картошка и капуста), пахло этим серым осклизшим мылом. Барак, где, они жили все вместе — родители, два брата и она. Запах барака — навеки въевшийся в его сырые деревянные стены — запах мышей, кислой капусты и перегара. Даже потом, вырвавшись из дома, учась и работая в Москве, делая первые карьерные шаги, она иногда вдруг ощущала этот запах.

Это был запах безнадежности, неудач, опустившихся, сломленных людей. Его не могли смыть никакие средства для душа и шампуня. Так пахло ее детство, а значит, все еще и она сама, и Татьяне казалось, что остальные тоже чуют эту кисло-горькую вонь. Когда ей удавалось сделать еще один шаг по карьерной лестнице, заработать еще больше денег — запах исчезал.

Она всю жизнь бежала от него и думала, что ей уже удалось, но нет — вот, опять.

«Отец был зверем, когда напивался, но разве я боялась его? Братья меня в грош не ставили — подражали ему. Вокруг все пили, девушке лучше было не выходить одной по вечерам. Разве я чего-то боялась? Так чем меня пытается напугать этот бесхребетный слизняк, которого хватило лишь на глупый шантаж?»

— Вот что, Маша, — резко сказала она. — То, что ты мне рассказала, очень интересно. Кольцо ты не взяла, так? А есть свидетели, что он тебе его предлагал?

Девушка призадумалась и сказала, что официантка должна была их запомнить. Она бросила кольцо в пепельницу, когда рассердилась на Диму, и та никак не могла ее поменять. И в магазине видели, как Дима покупал кольцо и чуть не силой надевал ей на палец.

— А за что он его предлагал — свидетели есть? — с нажимом продолжала Татьяна.

— Нет, наверное. Это было уже в кафе.

— Он пытается подставить меня, чтобы шантажировать долговой распиской, а себе одновременно сделать алиби. — Татьяна повернулась к зеркалу трюмо и увидела в нем свое жесткое, оцепеневшее лицо. — Он должен мне отдать десять тысяч долларов, и крайний срок — воскресенье. Я понятия не имею, как этот труп попал в мою квартиру, но Диме это на руку. Вы с моим покойным соседом попали туда практически одновременно, и это ему опять же на руку. По-моему, пора обратиться к следователю. Ты не звони. Испугаешься, что-нибудь перепутаешь. Я сама позвоню, с работы. Все, пока.

* * *

Вечер был самым напряженным за последнюю неделю. Покупатели толпились вокруг ее прилавка и все, как один, торопились и нервничали. Ей трудно было со всеми подряд — мужчины сомневались, женщины привередничали, молодые девчонки попросту глазели и стрекотали над разложенными под стеклом украшениями.

Маша ног под собой не чуяла. У нее томительно ныли виски да вдобавок разболелся желудок — то ли от голода, то ли на нервной почве. Она едва ворочала языком и уже не произносила своих знаменитых монологов о драгоценных камнях. Ей было не до того — только и следи, чтобы чего не украли. Один раз она до того расслабилась (головная боль стала невыносимой), что надолго отвернулась от покупательницы, примерявшей кольцо. Маша попросту забыла о ней, чего в ее практике еще никогда не случалось! Когда, опомнившись и ошалев от страха, девушка обернулась, та все еще стояла перед прилавком. «На честную попала!»

«Проклятый день!» Маша вымученно улыбнулась покупательнице и выписала ей чек. «Не хочется работать, не хочется домой, не хочется вообще ничего». Она представила, что так же натянуто придется улыбаться в новогоднюю ночь, за семейным столом, и ей стало окончательно дурно. Вот уж улыбаться ей совсем не хотелось. Такого скверного Нового года она никогда не ожидала.

— Привет, — знакомый голос отчетливо выделился среди прочих. Она ждала его, но все-таки вздрогнула.

— Я занята, — бросила она Диме, отворачиваясь к полному пожилому мужчине в дорогом пальто. Тот интересовался колье из белого золота, с александритами.

Вещь стоила так дорого, что все, едва бросив на нее взгляд, тут же напарывались на ценник и вопросов уже не задавали. А этот вполне мог купить. Он смотрел на колье серьезно, поджав губы, чуть сощурившись. Маша подошла к нему ближе:

— Вещь уникальная. Интересуетесь? Это уральского завода, мы с ними сотрудничаем. Камень редчайший, да вы посмотрите, какая грань! — Она открыла витрину, отколола колье от бархотки и бережно приподняла его, любуясь игрой зелено-красных камней. — Конечно, есть камни и подороже, но этот красавец — наш, исконно русский. Вы знаете его историю? Нашли его в уральских рудниках во время царствования Александра Второго. В его честь и назвали. Так вышло, что камень предсказал его судьбу, зеленый — светлое начало и кровавый — трагический конец. В международных справочниках он почти не значится, настолько редок. Единственное, что могу вам сказать — по гороскопу рекомендуется Девам. Регулирует кровообращение, способствует созданию радостного настроения, открытости…Его чакра — Сахасрара.

— Беру, — коротко оборвал ее покупатель.

Маша осеклась и выписала чек. Ей было жаль расставаться с колье. У них, можно сказать, успели сложиться дружеские отношения, тем более что она сама была Девой. Иногда, если не было клиентов, девушка доставала колье и играла им, взвешивая на руке, лаская переливающиеся камни, следя за их трепетным мерцанием. О, нет, она и не мечтала получить такой подарок!

И даже не завидовала той, кому в конце концов достанется колье. Но в этот краткий миг колье действительно принадлежало ей, и Маша улыбалась: «Какое чудо…»

Дима все это время стоял рядом и слышал каждое слово. Проводив взглядом покупателя, он язвительно улыбнулся:

— Ты, конечно, о таком подарочке мечтаешь? Колечко с бирюзой тебя не впечатлило?

— Мешаешь работать, — отрывисто откликнулась она.

— Кажется, я тебе уже все время мешаю.

— Зачем явился? — Девушка резко отвернулась и стала приводить в порядок подарочные коробки на полках. Перед праздниками там царил полный хаос. Дима повысил голос:

— Тогда ты удрала, как ошпаренная. А я повторяю предложение. Я даже… Короче, полторы тысячи долларов.

— Сумасшедший!

— Я всерьез, — Дима перегнулся через прилавок, оставив на стекле отпечатки пальцев. — Это же пустяк, хотел бы я сам так зарабатывать деньги.

— Это не называется зарабатывать. — Маша по-прежнему стояла к нему спиной. — Ты хочешь оклеветать невинную женщину.

— А что это ты за нее заступаешься?

— Она мне ничего плохого не сделала.

— Как?? — В его голосе послышались истеричные нотки, и Маша волей-неволей должна была обернуться и восстановить порядок На них уже посматривали продавщицы из соседних отделов. — Она же…

Он запнулся, подавившись словами, которые были готовы сорваться с его губ. Маша покачала головой:

— Ну-ну. Что — она? Моя соперница? С ума сойти. Сам понимаешь, что плетешь? Ты изменял жене с нею. Потом изменял и жене и ей — со мной. Ну прямо стахановец какой-то! Многостаночник! Знаешь, сперва я мучилась и считала себя полным ничтожеством. Естественно — получить такой удар в лоб! А когда все обдумала, то поняла — единственное ничтожество в этой связке — ты!

— Постой!

— Мешаешь работать! — Она с любезной, приклеенной к губам улыбкой обернулась к молодой женщине, которая рассматривала серьги:

— Вас что-то интересует? Ах, с гранатом? Чудесно. Для брюнеток особенно эффектно, но это не все. Это старинный амулет, он предохраняет от несчастных случаев в дороге, очищает организм, отгоняет грустные мысли, а носящий его приобретает власть над людьми.

— А он натуральный? — недоверчиво осведомилась клиентка.

— У нас все натуральное.

Дима исчез. Она бросила взгляд на входную дверь, и ей показалось, что его силуэт маячит за стеклами витрины. Так ли это было? Когда перед закрытием в магазин перестали пускать посетителей, она сделала один звонок. В успехе девушка была далеко не уверена, но ею овладел азарт.

* * *

По крайней мере, в одном она не просчиталась — Дима действительно дожидался ее на улице. Он метался вдоль витрин, нервно кутаясь в легкое пальто и попыхивая сигаретой. Маша с усмешкой взглянула на него и хотела пройти мимо, но мужчина схватил ее за локоть:

— Погоди!

— Что?! — Она рывком освободила руку и с ненавистью взглянула ему в лицо. Ужасно смотреть вот так на человека, которого любила еще неделю назад. Но еще ужаснее (пришло ей в голову) было бы до сих пор любить его, прощать, оправдывать. Ниже пасть невозможно. За последние дни она, казалось, стала взрослее на многие годы. Говорят, что женщина вечно помнит первую любовь. Возможно, и так (усмехнулась про себя Маша), но первую измену она помнит еще лучше. Да и учит это большему.

— Давай выпьем кофе! — Дима дрожал — то ли от холода, то ли от возбуждения.

— Я не хочу.

— Но, Маша…

— Пропусти. Мне нужно домой. — Она дернула плечом, отстраняя его — Дима хотел ее обнять. — Зачем ты ждал? Хотел, чтобы я пошла к той несчастной женщине, которую ты обманывал, и напугала ее? Опять этот идиотский план?

— Маша…

— Да, меня так зовут! — Девушка повернулась к нему и внезапно дернула за лацкан пальто. Дима даже отшатнулся. На его бледном, застывшем лице плясали лилово-алые отблески неона, украшавшего витрину. — Ну а если я соглашусь?!

Его губы — узкие, как лезвия бритвы, искривились.

Девушке показалось, что он всхлипнул. Она ясно видела, что ее собеседник не в себе, и пожалела бы его, будь это неделю назад. Но не сейчас.

— Если согласишься, то я уже сказал… Полторы тысячи долларов, — пробормотал он.

— Ставки повышаются?

— Какого черта Это же пустяк!

— Хорошо! — Она протянула руку, ладонью кверху. — Деньги вперед Дима был ошеломлен. Он взглянул на ее пустую, выжидающе выставленную ладонь, скользнул пальцами по карману пальто, ненароком прихватил плохо пришитую пуговицу, и та покатилась по мокрому асфальту.

— Сразу видно, как за тобой смотрит жена! — усмехнулась Маша. — Где же деньги?

— Я отдам после того, как…

— Нет, сейчас!

Мать никогда не говорила с отцом так резко. Известно, что дочь во многом перенимает схему отношений родителей. Сейчас Маша ее нарушала. Вместо смирения — агрессия. Вместо уступки — нападение. Ее мать часто добивалась своего ползучим методом — сегодня один шаг в нужную сторону, завтра другой, а там, глядишь, и поставит на своем. Причем муж даже не заметит, что пляшет под ее, дудку. Но сейчас дочь отошла от привычных правил. Ей в лицо бил мокрый снег, в груди тяжело ворочалась ярость, и, хотя рабочий день был окончен, ей казалось, что главная работа впереди.

— Маш, я…

— Деньги! — она демонстративно покачала перед ним ладонью. — Ты сказал — полторы тысячи. Значит, то, чего ты от меня добиваешься, стоит больше. Мне нужно напугать эту женщину? Хорошо. Деньги!

— Мы пойдем туда вместе, — торопливо заговорил он. — Ты только скажи ей, что возвращалась и видела труп. Это все! Потом ты выйдешь на лестницу и я расплачусь.

— А если… — Ее лицо содрогалось от сдержанного смеха, — если я туда войду, ни черта не скажу и выйду к тебе — ты тоже мне заплатишь?

Его передернуло.

— Ты пойдешь со мной, — она говорила так отрывисто, будто ставила точку в конце каждого слова. — Если я пойду одна, это будет глупо выглядеть. А деньги дашь прямо сейчас. Не знаю, зачем ты придумал эту подозрительную комедию, но понимаю одно — ты можешь меня надуть.

— Когда я тебя… — начал было тот, но Маша издевательски улыбнулась, глядя ему в центр лба. Этих глаз она видеть не могла.

— Когда ты меня обманывал? — вежливо переспросила она. — Получается, что всегда. Ты с Татьяной встречался около года, со мной — шесть месяцев. Одновременно. И все это время не переставал быть женатым человеком, о чем я тоже ничего не знала. Итак — деньги!

Маша снова протянула руку. По правде говоря, она была в истерике, ночихой — без криков, топанья ногами и бурных всхлипываний. Деньги ей были не нужны, да она и не думала, что они вообще существуют. Так что, когда бывший любовник порылся в карманах и протянул ей тоненькую пачку, аккуратно завернутую в белый лист канцелярской бумаги, девушка слегка отступила:

— Полторы тысячи?

— Да! — с ненавистью рявкнул тот. — Теперь ты пойдешь?

Маша взяла деньги, осторожно пробежала пальцами по краю пачки. Кажется, все в порядке… И что же теперь? Она подняла глаза.

— Поехали. — Деньги исчезли в недрах ее сумки.

Взвизгнула молния. — Я их отработаю.

* * *

В тот вечер (всего неделю назад!), когда она убегала отсюда, бросив перчатки, ключи, бросив последние полгода своей жизни, Маша и думать не могла, что вернется сюда по своей воле. Ее бросало то в жар, то в ледяной озноб, ноги онемели. Дима тоже нервничал, когда они остановились на знакомой (слишком хорошо знакомой обоим) площадке, и стал нашаривать ключи. Потом чертыхнулся:

— Я же их следователю отдал. Черт! — И резко нажал кнопку звонка.

Ждать пришлось недолго. В тамбуре послышались легкие шаги, глазок в двери потемнел, затем им отворили.

— Вы к кому? — спросила девочка лет двенадцати, переводя взгляд с одного незваного гостя на другого, Дима изумленно взглянул на нее, потом на кнопку звонка, к которой только что прикасался, и снова чертыхнулся:

— Мать вашу так! Ошибся. Мы к твоей соседке.

Девочка пожала плечами и вернулась в свою квартиру. Напоследок она обернулась и еще раз пристально взглянула на визитеров, будто стараясь запечатлеть их в памяти. На Машу она смотрела секундой дольше, чем на ее спутника. Потом внезапно нахмурилась и хлопнула дверью.

Девочка повела себя грубовато, но винить ее за это было невозможно. Напрасно потревожили, пришли не к ней в гости. И вообще, в ее возрасте все движения кажутся слишком резкими. Но…

Глаза этого подростка умоляли ее остановиться. В них было столько отчаяния, уже совсем недетского, что…

«А ведь я ее знаю! Видела. А когда? Живет в этом тамбуре, так, может, когда-нибудь, случайно, перед свиданием… Или после?»

— Она дома, — Дима энергично стучал в дверь и рассматривал блик света, игравший в глазке. — Ты помнишь, что должна сказать?

— Деньги я отработаю, — сухо повторила она.

Дверь открылась. Татьяна стояла перед ними, невозмутимо завязывая пояс халата и меряя взглядом фигуру бывшего любовника. На Машу она даже не взглянула.

— Есть разговор, — хрипло сказал он.

— Не поздновато ли?

— Срочно.

Та повела плечом и прошла в глубь квартиры. Маша и Дима осторожно двинулись за ней. Постель была разобрана — женщина явно собиралась ложиться спать, если уже не легла.

— Итак? — Она уселась на край постели и зябко стянула на груди полы халата. — Я-то надеялась, что смогу о вас забыть.

— А вот Маша кое-что вспомнила, — неожиданно громко произнес Дима. — Ну? Ты скажешь?

Маша его не слушала. Она оглядывала комнату, где была когда-то очень счастлива. Где когда-то — так недавно — стала так несчастна. Несчастна? Неудачное слово. Она попросту стала старше. Разом — будто выиграла в лотерее приз, о котором совершенно не просила. Вот знакомая постель. Занавески в горизонтальную полоску — бело-розовую. Что было разумно, поскольку в переулке всегда стояли сумерки — таким он был узким. Чучело белки на комоде — она всегда его ненавидела, но Дима говорил, что квартирная хозяйка питает к этому высохшему уродцу какие-то сентиментальные чувства, так что убрать его никак нельзя. Ковер, вдоль и поперек истоптанный грязной обувью — тут не было принято разуваться. Квартира была похожа на гостиничный номер, где любой постоялец оставляет следы своей личности, но ни один — часть своей души.

Именно поэтому она так долго обманывалась, думая, что квартира — съемная.

— Я прямо скажу, — она заговорила громко, и сама испугалась своего голоса. — По-моему, после того что было, нам друг перед другом стесняться не стоит!

— Ты о чем, милая? — Татьяна усмехалась, но было видно — ей очень не по себе, — мы-то с тобой — крысы из одного мешка. А вот этому типу точно есть чего стыдиться!

«Тип» дернул головой, будто его душил Воротничок, но, ничего не сказал. Женщина продолжала:

— То, что я вообще открыла, можете отнести на счет моей доброты. Всегда из-за нее страдала. Так в чем дело?

— Ты скажешь или нет? — Дима почти прошипел эти слова. Маша нахмурилась и посмотрела прямо в глаза бывшей сопернице. Страшно ей не было. Скорее, она ощущала какой-то азарт, вперемешку с нерешительностью. Как будто собиралась сделать что-то впервые в жизни. Прыгнуть с «тарзанки», например.

— Скажу, — отчеканила она. — Мне предложили полторы тысячи долларов за то, чтобы я…

— Сума сошла! — мужчина попытался было схватить ее за руку, но она вырвалась:

— За то, чтобы я сказала следователю, будто видела труп у тебя на кухне, уже после того как он, — она резким жестом указала назад, — уже ушел. Будто я вернулась, решила, что, разговор не закончен. И, видишь ли, случайно заглянула на кухню. И будто в первый раз, пока он был здесь, тоже там была, но трупа не видела.

Татьяна смотрела на нее остановившимся взглядом.

Потом машинально поднесла к губам палец, резко прикусила его и вдруг опомнилась от боли:

— Да ты с ума сошла?!

— Скорее, он! Но полторы тысячи долларов на дороге не валяются!

— Ты понимаешь, что тем самым подставляешь меня? — Татьяна поднялась с постели. Из-под распахнувшегося халата виднелась ночная рубашка. — Получается, что мой сосед каким-то образом оказался здесь, когда я была уже одна? Да это же смех! Чепуха!

— Почему же смех? — выразительно произнес Дима. — Смеяться будешь у следователя. У меня есть свидетель, н — За полторы тысячи долларов?

— А не твое дело. Она получит деньги, даст показания, и все. Я чист, а у тебя проблемы. Можешь там врать, что не знала этого типа, что мотивов убивать его у тебя не было… А копать все равно будут под тебя! Может, ты после нашего приключения была не в себе? Может, этот соседушка заглянул за спичками, а ты его в припадке грохнула? Может, даже в самом деле не помнишь ничего и дико удивишь ей, если докажут, что это ты и была?

Тогда тебе срок сбавят.

Женщина сощурилась:

— Как любезно с твоей стороны… Ты обо всем позаботился. Одного не понимаю — зачем? Зачем платить этой дурочке, чтобы она меня подставила? Ты-то не убивал Воронина. Тебе бояться нечего. Ну сделаешь ты себе алиби, только весьма липовое. Я ведь сразу скажу, что свидетельницу купили. А ты посмотри на нее! — она указала на бледную Машу. — Ее же за полчаса расколют!

И тогда тебе придется ой, как худо! Спрашивается, зачем ей взятку дал? Чего ты засуетился? И вообще — что это такое? Месть? Но за что? За то, что я тебе верила целый год, дала денег в долг, и, в конце концов, была влюблена?

Последние слова женщина выговорила, скрепя сердце. Но ей казалось, что это нужно сказать. Конечно, гордость ее при этом страдала. Куда красивее было бы соврать, что она просто развлекалась. Но так получалось жальче. И правдивее.

— Перестань! — сердито отмахнулся мужчина. — Влюблена. Ты?! Да у тебя вместо сердца — калькулятор, а вместо чувств — цифры!

— Кстати, о цифрах. — Она снова села на постель, оправила халат, с наслаждением улыбнулась. Теперь ей было легче, намного. Главное было сделано. — Когда ты мне отдашь деньги? Десять тысяч долларов, если помнишь. И не позже этого воскресенья. А то, сам понимаешь, Новый годна носу. Буквально через девять дней.

Вот тебе еще одна цифра.

— Маша, уйди, — углом рта произнес он, но девушка лишь слегка отодвинулась к двери. — Уйди, с тебя хватит! Ты свое получила, так что убирайся!

— А что это ты ее гонишь? — притворно изумилась Татьяна. — Она же свидетель? Так пусть остается им до конца!

— Она тут больше не нужна!

Женщина расхохоталась, но смех был невеселым.

Она прикрыла лицо руками, и смех становился все более надрывным, сдавленным и неестественным. Маша испугалась было, что та заплачет, но Татьяна справилась с собой. Когда она отняла ладони и подняла голову, под глазами резко обозначились круги, рот искривился.

Она выглядела усталой и разом постаревшей:

— Зачем тебе эта ложь, хотела бы я знать? Это шантаж? Да что ты стесняешься девочки, она уже тоже по уши в этом дерьме! Взяла деньги за то, чтобы дать С в меня показания!

Он ни за что не заговорит, — теперь Татьяна обращалась только к своей гостье, будто Димы в комнате не было. — Ханжа! Сделать гадость — это пожалуйста, но признаться в этом — ни за что. И ему плевать, что все все видят. Хотела бы я знать, что он этим выгадывает? Наверное, чтобы это понять, нужно самой стать ханжой, а этим я никогда не страдала.

— Маша, уйди! — повторил мужчина, но Татьяна остановила ее резким движением:

— Нет, стой. Посмотри-ка на это. — Она взяла со стула сумку, пошарила в ней и достала сложенный лист гербовой бумаги. — Это его расписка. Это — мои деньги!

И потрясла бумагой перед лицом Димы. Тот невольно отшатнулся; как собака, которой показали намордник.

— Все из-за этого! — Она снова сунула бумагу ему под нос. — Он рассчитывал меня запугать с твоей помощью, потому что у самого не получалось. Я надеюсь, что из-за этого… Потому что иначе смахивает на то, что он убийца!

— Сума сошла! — взвизгнул Дима. Именно взвизгнул, да так, что обе женщины оторопели. Чтобы мужчина мог издать подобный звук?! Они смотрели на него во все глаза, а тот, брызгая слюной, кричал, что Татьяна сумасшедшая, определенно, и место ей в дурдоме, и что никогда в жизни он не видел этого ее соседа, знать о нем ничего не хочет, и главное — зачем ему его было убивать?!

— А мне — зачем? — Татьяна успела прийти в себя и заговорила очень спокойно:

— Я его знала не больше, чем ты.

— А это не мое дело!

— Шантаж в обмен на расписку, так? — она улыбалась. Маша видела в этот день столько некрасивых, неискренних улыбок, что ее уже начинало от них мутить. — Я правильно все поняла? Ты купил девушку, а теперь хочешь отнять мои деньги? Десять тысяч долларов минус полторы… Все-таки ты останешься в неплохом барыше.

— Да я же ничего еще тебе не сказал!

— Маша, — Татьяна снова не замечала бывшего любовника, — ты в самом деле заходила на кухню, пока мы с ним были в комнате? Ты в самом деле никого там не видела?

Та качнула головой:

— Я там вообще не была. И во второй раз тоже не приходила, и уж конечно, никакого трупа не обнаруживала. Все это он просил сказать и заплатил.

— Ты взяла деньги?

— Да.

— И ты пошла бы к следователю?

— Все! — взорвался Дима. У него было растерянное, злое лицо, темные волосы прилипли к потным вискам. Ему давно следовало постричься, но, как видно, в последние дни было не до того. — Ты свои бабки получила — и вали отсюда! А с тобой я сейчас поговорю!

Татьяна с той же фальшивой улыбкой подошла к столу, открыла верхний ящик, извлекла оттуда фляжку коньяка:

— Отличный французский. В командировке подарили. Все время что-то преподносят. Выпьем? Маша, сходи на кухню за рюмками, ты ведь тут была вроде как за хозяюшку. Должна знать, где и что лежит.

Девушка безмолвно вышла. Дима в бешенстве кусал губы и наконец, прислушиваясь к звяканью посуды на кухне, пробормотал:

— Может, ты и права, что все это глупо, но даваться тебе некуда. Она будет стоять на своем, раз взяла деньги.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Отчего же? — Татьяна хладнокровно обдирала фольгу с горлышка бутылки. — Замечательный коньяк, французский… Лучше и не бывает. А я дура всегда сперва отказываюсь от подарков. Ну понимаешь, это всегда слегка похоже на взятку, хотя, при чем тут взятка, что я решаю, кто я вообще такая? Так, посредник. А на этот раз взяла. Будто знала, что найдется повод выпить. А то, кто знает, увидимся ли еще? Разве что на очной, ставке.

— Таня, — он быстро подошел и положил руку ей на плечо. Женщина обернулась, но без гнева. На ее губах застыла улыбка, не выражавшая совершенно ничего, кроме внимания Так она обычно смотрела на посетителей, входивших к ней в кабинет. Причем — на незнакомых. — Танюша, давай все уладим. Ну я согласен, все вышло грубо, по-дурацки, только зачем цапаться?

Не будет следователя, если мы порвем к черту эту дурацкую бумажку. Ну не могу я отдать тебе денег к воскресенью. Тяжело… И вообще — погоди еще месяц. Мы же знаем друг друга, куда я денусь? Все равно. Верну.

Тогда ты погорячилась, я растерялся…. Ну и подписал.

А сейчас, Таня — кранты! Мне с тобой не расплатиться!

— Не похоже было на то, чтобы ты растерялся, — она аккуратно вынула пробку и понюхала коньяк. — О…

Ну прямо — духи. Что она там на кухне возится? Мне не терпится попробовать.

— Танюша…

Он не договорил. В комнату вошла Маша, но она была не одна. За нею шел человек, о существовании которого Дима предпочел бы забыть.

— Добрый вечер, — поздоровался Голубкин, что-то дожевывая, отчего приветствие прозвучало слегка невразумительно. — Вы, Татьяна, простите, но я у вас там уничтожил расстегай. Понимаете, он лежал на тарелке, прямо на столе, а мне там пришлось столько высидеть… Ну я его и съел.

— На здоровье! — Теперь хозяйка улыбалась по-настоящему. Ее лицо светилось. Но глаза сверкали ледяными, злорадными огоньками. Она умудрялась сочетать в этот миг радость и ярость одновременно. — Маша, что же рюмки? Неси четыре.

Девушка метнулась на кухню и тут же вернулась с посудой. Руки у нее тряслись, и массивные бокальчики для коньяка дробно позвякивали. Дима все это время стоял неподвижно, как жена Лота, которая превратилась в соляной столп, посмев оглянуться на горящий Содом. На его лице застыло выражение истинно библейского ужаса.

— Как наша Маша сходит на кухню, так найдет что-нибудь интересное, — ласково говорила Татьяна, аккуратно разливая коньяк. — То ничего, за полторы тысячи долларов, то труп соседа…А то вот Петра Афанасьевича. Я совсем забыла сказать — он был у меня в гостях.

Так, вопросик обсудить. Но конечно, когда вы пришли, из деликатности удалился.

— А что ж я буду мешать, — с готовностью откликнулся Голубкин. — Знаете, Татьяна, когда я впервые к вам пришел, то позавидовал. Ну, думаю, и дом! Вот бы в таком жить! Наверное, думаю, тут если ночью стены сверлить, соседи не услышат. А получается, что слышимость не лучше, чем у меня, в панельном.

— Да-да, — женщина пригубила коньяк и с видом гурмана прикрыла глаза. — Отличный… Иногда полезно… Стены тут, Петр Афанасьевич, в самом деле, из дранки, а уж чем ее пересыпали — лучше не думать.

Сталинское строительство. Получше пни — будет дырка. Не тот год попался, а я тогда была в этих вопросах неопытна. Если покупаешь квартиру в сталинском доме, нужно обязательно справиться, в каком году построен, эксперта нанять. Один год — дом глухой, как монолит.

А другой — халупку получишь. Сосед вздохнет — ты в постели переворачиваешься. Ну а если рядом грудной ребенок или собака…

— Может, хватит? — сдавленно произнес Дима. Он не прикоснулся к своему бокалу. Голубкин и Татьяна с удовольствием дегустировали коньяк. Маша тоже взяла свою долю, но забилась в угол, сжимая бокал в руке Она не могла выпить ни капли.

— Хватит чего? — вспомнила о госте Татьяна. — Не хочешь — не пей.

— Хватит ломать комедию! — бросил тот, затравленно озираясь по сторонам. В эту минуту он сильно походил на кошку, которую зажали в угол трое злых псов Казалось, он был готов зашипеть. — Ты это специально подстроила? А ты…

Он обернулся к Маше. Та всецело занялась созерцанием своего бокала.

— Ты ловко устроилась! Знала, да?

— Вот твои деньги, — девушка раскрыла сумку и протянула ему пачку. — Неужели думал, что я их возьму?

— Стерва…

Вмешался Голубкин. Он с удовольствием выпил коньяк, с неменьшим удовольствием вспомнил о съеденном расстегае, о котором, уж точно, ничего не узнает жена… И приветливо обратился к Диме:

— Дмитрий Александрович, ситуация достаточно проста. Насчет расписки ничего не знаю и знать не хочу — не мое дело. Разберетесь сами. А вот насчет ваших выдумок с найденным трупом — это уже интересно.

— Откуда такой полет фантазии? — заметила Татьяна. — Петр Афанасьевич, еще капельку?

— Ну разве что, в самом деле, немножко, — согласился тот, не глядя протягивая ей опустевшую рюмку — Видите ли, это дело об убийстве я в принципе могу легко закрыть. Имеется признавшийся. Стучит, понимаете, кулаком в грудь и твердит, что именно он и убил… Кажется, чего мне еще желать? Но это же не гарнитур с рук сбыть… Вы ведь мебелью торгуете?

Дима вместо ответа залпом хватил свою порцию коньяка, на миг замер и в конце концов сумел отдышаться. У него в горле что-то хрипнуло, а Татьяна усмехнулась:

— Это же не самогон… Какое ты, в самом деле, быдло!

— Верно, — Голубкин поднес к губам вновь наполненный бокал и отпил немного. Он явно издевался, как и Татьяна, и Дима дрожал от ярости. Маша окончательно замерла в своем углу. — Между этим коньяком и самогоном такая же громадная разница, как между невиновным и виновным. И это вам не диван продать. Понимаете, — доверительно заговорил он, приближаясь к Диме, — вот лежит в больничной палате мальчик. Ну, совсем еще зеленый. И две попытки самоубийства плюс чистое признание в убийстве Боровина. Тут вам повезло в первый раз.

Он сделал еще один глоток и одобрительно кивнул:

— Точно, будто духи… Ну а во второй раз вам повезло, что он почти умер. Почти, но не совсем. Откачали. А вот тут вам уже не повезло Потому что, если бы он помер, то я мог бы с чистой совестью это дело закрыть, а его признание оформить как следует. У него крыша съехала, и не верю я ему — но в таком случае, что парню-то терять? Но пока он жив, — слышите — я буду с ним работать. А теперь и с вами тоже. Вот такой я придурок.

Он прикончил коньяк и с довольным видом обратился к Маше:

— Вы что-то приуныли? Не стоит. Домой бы ехали, поздно.

Ты покорно отлепилась от стены и тихо вышла. Через секунду хлопнули две двери — квартирная и тамбурная. Татьяна опустошила бутылку прямо через горлышко. Она была уже порядком пьяна.

— Деньги-то возьми, — женщина кивнула на стол, где все еще лежала тонкая пачка, обернутая в бумагу. — На адвоката пригодятся.

— Да вы что?! — Дима с трудом шевелил онемевшими губами. — На меня… На меня все хотите повесить?!

— Но ты же хотел на меня? — осведомилась женщина. — По правде сказать, я-то не верю, что ты убил.

Что ты вообще на это способен! Кишка тонка! Но то, что сегодня вытворил… Петр Афанасьевич, как это трактуется?

— А как будет удобно, — ласково ответил тот, глядя на часы. — Ладно, время, в самом деле, позднее. Поехали!

И чуть ли не дружески хлопнул Диму по плечу:

— Да вы не расстраивайтесь. Все у нас отлично!

Трое свидетелей, один из них — я. Факт передачи денег доказан. Машину где припарковали? Ничего, постоит.

Завтра родным позвоните, они перегонят домой.

— А я…

— А вы со мной, — и он повлек за собой оцепеневшего Диму, который шел, как сомнамбула, совершенно не упираясь. Обернулся он только на пороге и встретил темный, застывший взгляд Татьяны. Женщина резко махнула рукой, будто отгоняя муху:

— Свои деньги все равно получу! Ты по всем счетам расплатишься, скотина!

Ночной звонок

Ночь за ночью, среди этих затерянных во тьме голосов, одна против всего мира, который требует от нее помощи и сочувствия. От нее… От кого?! От женщины, которая и сама нуждается в помощи и совете! «Хотя, — думала Галина, сидя перед телефоном, — как раз те, кто не очень счастлив, более склонны помогать другим. Хотя бы потому, что могут поставить себя на их место. Это счастливые люди чаще всего эгоистичны. Но я в них камень не брошу! Пусть будут такими. Пусть вообще — будут!»

То была одна из самых темных ночей в году — с двадцать второго на двадцать третье декабря. До Нового года оставалось всего ничего и волей-неволей приходилось о нем вспоминать. И часто. Галина уже присмотрела подарок для дочки — туалетную воду и отличный спортивный костюм, утепленный, модной марки. Второе было выбрано не без задней мысли — Ольга будет охотнее гулять с собакой. Впрочем, дочь и так не отказывалась от этого. В последнее время, после их знаменательного утренника в ресторане, она вообще стала сговорчивей.

Как-то даже вымыла посуду — сама, без напоминаний!

Но странно — Галину это почти не обрадовало.

«Она боится, что все у нас рухнет, отец уйдет, и вот — старается сохранить семью. Своими-то слабыми силами. Казалось бы — уже не ребенок, а все же пытается что-то сделать таким наивным способом. Дети вообще мечтают, чтобы их семья походила на рекламную картинку. Где все улыбаются и обнимают друг друга. Она уже достаточно умна, чтобы понять, что наступил кризис, но еще недостаточно — чтобы с ним смириться. А я? Что делать мне? Я не люблю его больше. Никогда не полюблю. Это все равно, что запихивать в себя остывший ужин, когда уже сыт по горло. Ради Ольги? А что ей это даст? Формулу смирения? И она будет в тридцать два года так же терпеть мужа, сжав зубы, едва на него глядя? И ради этого позорного финала — все? Сделается такой же рабочей лошадкой, как я. В один прекрасный день узнает, что муж ей неверен. Но это будет еще не самое худшее. Потом она вдруг поймет, что и сама его больше не любит. А вот это уже будет крахом. Ей расхочется сохранять семью. Не захочется создавать новую. Вообще ничего не захочется; А что подарить Илье?»

Галина задумалась, благо, телефон пока молчал. Подарить что-то обязательно надо, как иначе? Дарят подарки даже тем, кого ненавидят, а Илью она попросту больше не любила. Она и Жабе приготовила подарок — ежедневник в переплете из тисненой кожи. Правда, искусственной, такой же, какими будут их взаимные новогодние поздравления. Так что подарить мужу?

«Лосьон для бритья? Нет, мелко. Рубашку? Господи, я столько их уже дарила! Нужно что-то недорогое, чтобы не выглядело, будто я подлизываюсь, и вместе с тем — не будничное. Ничего не могу придумать. Наверное, потому, что и дарить ничего не хочу! Хорошую авторучку? А! — осенило вдруг ее. — Колоду карт и коробку сигар! Он же обожает резаться с друзьями в преферанс! Отлично! И даже знаю, где купить, видела!»

* * *

— Алло? — Она взяла трубку. Телефон активизировался довольно поздно — уже около десяти вечера.

Но в эти предпраздничные дни многие забывали о своих невзгодах. Готовясь к Новому году, люди и впрямь верили, что он принесет им новое счастье, так что искать старое на телефоне доверия не желали. То ли будет после праздников! Шквал звонков, заплаканные женские голоса, похмельные мужские. Невнятные жалобы, вязкие исповеди — а все отчего? Оттого что по детской наивной привычке поверили в Деда Мороза, который принесет им несусветное счастье, а их обманули. Поверили в него, а не в реальность, которая стояла прямо за спиной у этого деда, — который сам, в сущности, не что иное, как обман.

— Я прочитала этот номер в рекламной листовке, — сухо и резко произнес женский голос. — Правильно звоню?

Галина подтвердила, что звонок дошел по адресу. Голос ей сразу не понравился. С ней заговорили, как с прислугой, которая обязана выгребать грязь за хозяевами.

Хотя, в сущности, так оно и было.

— У меня проблемы с дочерью, — это был уже не голос, а пустыня. Нечто вроде Сахары в полдень. Никаких эмоций — чистая информация. — Она не говорит со мной и хочет встречать Новый году друзей.

— Постойте, тут, насколько я понимаю, две проблемы, — ответила Галина после паузы, когда поняла, что собеседница ждет совета и не собирается больше ничего говорить. — Дочь с вами не общается? Сколько ей лет, можно узнать?

— Двенадцать.

— Так что здесь удивительного? В этом возрасте многие дети становятся скрытными.

— Дети… — пробормотал голос. В нем слышалась горькая, плохо скрытая ирония. — Она уже не ребенок.

— Двенадцать лет — сложный возраст, — мягко произнесла Галина. — Девочка становится девушкой. У нее появляются тайны от матери, и это, конечно, трудно пережить. Молчание — не выход, разумеется. Вы пробовали поговорить с нею откровенно?"

— Я?! — женщина глухо хохотнула. — Да к ней подойти нельзя! Она от меня шарахается! Поэтому и в Новый год хочет меня бросить!

— А раньше вы всегда встречали его вместе?

— Всегда.

— Она просто растет, — после паузы сказала Галина. Это был сложный, ох, какой сложный вопрос. Все, что касалось подростков, было чревато серьезными последствиями. Дашь не тот совет — будешь мучиться. А как дать ТОТ — тот самый, который требуется? Что бы она посоветовала себе самой? Ведь Ольга тоже замкнулась. «Мы все забываем, какими были в их годы, как трудно росли и страдали из-за того, что видели. Но им-то пока нечего забывать. Они сразу выносят решение на наш счет — мы бесчувственные деспоты и с нами не о чем говорить. И виноваты при этом куда меньше нас!»

— Вы знаете тех, к кому она пойдет в новогоднюю ночь?

— Да… — вяло ответила та. — Девчонки. Из школы.

— Ну так, может, ей будет там веселее?

— Веселее, чем со мной, так? — внезапно разъярился голос. Галина слегка отстранила трубку от уха. Нет, эта женщина положительно раздражала ее. — Конечно, ей будет веселее! А я?! С кем я останусь?!

— С сознанием, что ваша дочь растет, — твердо сказала Галина. — А это ведь немало.

— Легко вам говорить!

— Я сама мать, — не выдержала Галина, которая в этот миг стала немногой Юлией. — И дочка у меня примерно ровесница вашей. И этот Новый год она тоже будет отмечать у друзей.

Ошибка, ошибка! Сейчас клиентка накинется на нее и начнет потрошить, выспрашивать, интересоваться личной жизнью! Да что с ней такое?! Неужели, впрямь, пора увольняться?!

Но женщина вовсе не заинтересовалась ее жизнью.

Она желала говорить о своей и тут же заявила, что не собирается никуда отпускать дочь. Пусть празднует дома!

— Но вы сказали, что дочка перестала с вами общаться, — напомнили Галина. — Не боитесь, что сделаете еще хуже? Вдруг она обидится?

— Она?! — задохнулась та. — На меня?! Я ради нее готова на все, я ради нее…

В трубке слышалось тяжелое дыхание. Галина поморщилась: «Вот так мы все, наседки… Я ради тебя сделала то, пожертвовала тем… А им какое дело? Будто берем их в заложники! Сами бы сперва добились всего, чего хотели, а потом наваливались на детей!» И все-таки она сделала еще одну попытку. Мягко, ласково постаралась объяснить раздраженной (впрочем, уже разъяренной) матери, что стоит все-таки отпустить девочку на праздник к друзьям, но конечно, только в том случае, если та уверена в них. Это не наркоманы? Там будут взрослые парни? Вообще, взрослые будут?

— Да не в этом дело! — закричали в трубку. — Она не хочет быть со мной! Боится меня, хотя я ничего ей не сделала! Стоит заговорить — отшатывается, будто я хочу ее ударить, и смотрит так страшно! Я же ей не враг!

Дона… Она…

— Погодите, — Галина слышала, что собеседница сдавленно плачет, и старалась говорить как можно спокойней, чтобы не спровоцировать рыдания. — У вас что-то вышло? Вы поссорились? Поспорили? Мне вы все можете сказать — я здесь за этим и сижу!

— Нет, не могу, — еле слышно ответили ей. — Ни вам, никому. Зря, наверное, и позвонила… Попался на глаза ваш листок в почтовом ящике. Я обычно выбрасываю, но иногда хватаешься за соломинку.

— Почему не можете? Ведь было между вами что-то, или нет? — Галина слегка давила на клиентку, но этот прием она себе прощала. Некоторые нуждаются в поощрении. А то и в насилии — это тоже имеет успех. Особенно среди тех, кто не уверен в себе, а то, что ее клиентка была выбита из колеи, глухому было ясно.

— Вы поссорились?

— Нет… — тихо произнесла женщина. — Она…

Наверное, она куда взрослее, чем я думала. Больше видит и понимает. И вообще, она уже не ребенок. Господи!

Я как-то упустила это из виду. Ладно, все равно ничего не исправишь. Что случилось, то случилось. Я кладу трубку.

— Насчет Нового года… — попробовала было остановить ее Галина, но ее оборвали:

— Никакого Нового года не будет. Во всяком случае, для нас.

— Алло?!

* * *

— Алло?

Город, как мерный прибой, ударяется в сердце, голоса, как волны, размывают его, каждый раз унося частицу тебя, разрушая, причиняя боль Она ощущала себя волнорезом, поставленным на краю ночи, чтобы не дать затопить берег. Пограничником — но безоружным, и без собаки. Можно было отнестись к своей работе иначе, но тогда это была бы халтура, а то и преступление. Нет, лучше так Лучше слушать их всех и каждого принимать в свое сердце, тогда, по крайней мере, знаешь, что оно еще есть.

— Алло?

— Я уже как-то вам звонил, — робко произнес мужчина. — Вы — Галина?

— Да-да. Я вас слушаю.

Молчание.

— Я здесь! — напомнила она.

— Понимаете, — собрался с духом собеседник, — я тогда говорил вам о парне, которого мне пришлось опознавать. О…

— Стоп! — подскочила она. — О Дане?!

— Вы помните?

— Он умер?

— Нет, жив! Слава богу, что жив. Понимаете, я никак не мог избавиться от мысли, что… Ну словом, что я… Каким-то образом тоже был виноват… Позвонил следователю, вообще ввязался… Лица его никак не мог забыть. — В голосе что-то треснуло. Галина (вернее, Юлия) часто занималась домашним консервированием и отлично знала этот противный тихий звук. Так внезапно трескается стеклянная банка, которую в целях стерилизации надели на носик кипящего чайника.

— Значит, он жив, — женщина перевела дух. — В больнице?

— Да, то есть, наверное…

«Этот тип вообще ни в чем не уверен! Интересно, каков он с виду? Серая мышь, точно!»

Голубкину Сергей скорее напоминал крысу, но ведь никто не виновен в том профиле, который подарила ему природа или наследственность. В данный момент он сидел на кухне, скрючившись в углу диванчика, и старался говорить как можно тише, чтобы не потревожить больную жену. Алена все еще «валялась» и была в ярости.

Работа значила для нее все — намного больше чем семья и даже (как смутно подозревал Сергей) чем дети, опять живущие у бабушки. Она даже не захотела посмотреть взятые напрокат фильмы, и он их вернул. Смотреть в одиночку было как-то невесело, да и телевизор был всего один, причем стоял в той комнате, где отлеживалась жена. А ведь посмотреть хотелось, и «Кабаре», и «Мою прекрасную леди», да вообще хоть что-нибудь, кроме новостей. Алена смотрела только новости.

Вот об этом он и хотел поговорить с психологом. Теперь уже об этом, поскольку с Даней все было ясно.

— Я не понимаю, зачем живу, — тихо сказал мужчина.

Галина выдержала паузу. В таких случаях лучше не торопить клиента. Он, можно сказать, перешагнул некий барьер, — раз уж решился выговорить подобное. Да и себе время останется — для размышлений. Причем по тому же самому поводу.

— У меня есть жена и двое детей, — тускло проявился голос. — И работа. Знаете, я прежде не задумывался об этом…

Тишина — примерно минуты на две. Галина в это время смотрела новости по телевизору — причем по тому же каналу, что и Алена. Только та прибавила звук, а Галина его убрала напрочь.

— Я всегда слушался родителей, — еле слышно произнес мужчина. — Старался хорошо учиться. Потом армия. Я отслужил, как все. Институт. Потом еще доучивался, чтобы получить эту работу. Женился. Нет, не подумайте, она хорошая, добрая, но…

Молчание.

— Я здесь.

— У нас двое детей. Денег не так уж много, то есть, если честно, мало. Ну, это на ее взгляд. У меня требования небольшие. — Он нервно сглотнул — в трубке послышалось эхо. — Дети постоянно у бабушки. Их будто и вообще нет. Наверное, так лучше для них. Мы ведь почти дома не бываем, разве когда болеем…

Он говорил еле слышно, будто кто-то, невидимый, раз за разом убавлял звук, сжимая пульт в руке. Галина прикрыла глаза. Ее история. Совершенно обычная — семья, работа. Кризис. Маленький человечек, который решился кому-то пожаловаться. Возможно, впервые. И сам не зная, на что или на кого. Галина всегда считала, что одной виновной стороны не бывает. Изменяет муж — стало быть, жена что-то упустила из виду. Опустилась, остервенела, перестала с ним говорить о том, что его волнует. Нелады с детьми — родители виноваты не меньше. Начальник озверел — так и подчиненный наверняка мог бы сгладить ситуацию. Но бывали в самом деле безнадежные сюжеты, когда звонила затравленная жертва, которая больше не может сопротивляться и для которой этот звонок в телефон доверия — уже огромный подвиг.

— Мне, наверное, и звонить не стоило бы… — начал было Сергей, но Галина по-матерински его остановила:

— Если вы позвонили — стоило. Почему бы просто не поговорить?

— Поговорить? — запнулся тот. — Да… Только я сам не понимаю, о чем. С тех пор как я увидел того парня… Я о нем рассказывал… Та ночь, и его рука в крови, магазин, его глаза… Синие-синие. Я таких глаз никогда и не видел" Только" не подумайте, что я такой ориентации! Не в этом дело, хотя парень был красивый. Имею же я право сказать, что другой мужчина — красивый?

— Разумеется. Вы же говорите так об актерах?

Этот — красивый, тот — нет!

— Да-да, похоже! — разволновался мужчина. — Это было, как в кино. Ну, будто меня случайно взяли в массовку! А что за фильм, чем кончится, не объяснили.

Но я его запомнил. И вот узнаю, что он убийца. И что видел я его сразу после убийства. Понимаете? Я сразу попал в другую жизнь. Я как будто проснулся и понял, что кроме моей семьи и работы есть что-то еще. Это в сорок-то лет! Сорок лет прожил, как хомяк в ящике морковка, опилки, и все! Есть морковка, есть опилки — все хорошо! Думал, что все так живут, пока не увидел его! Я не говорю, что хотел бы жить ТАК, как тот убийца. Но… По-прежнему я тоже жить не могу. Иногда у меня бывает ужасное чувство. — В трубке вибрировало его тяжелое дыхание. — Жуткое. Что я должен все разрушить, изломать, изменить! Убить кого-то, черт возьми, убить, как ТОТ, как этот парень с синими глазами! Что не за тем я родился, чтобы тянуть эту хомячью жизнь, терпеть, ждать чего-то, жить с нелюбимой женой… Я не люблю ее! Я, наверное, что-то сделаю!

Голос истерически оборвался и пропал. Галина пару раз крикнула в трубку, но ответа не было. Тогда она дала отбой, прибавила звук в телевизоре и отпила пару глотков остывшего чаю. Уж что-что, а брать себя в руки она умела. За это ей и платили.

«Скверно, и очень, — подумала она. — Мужик прямо на стену лезет. Хорошо еще, что его можно найти, через следователя. Он же свидетель по делу Дани, должны быть какие-то координаты».

Она поставила чайник, прибавила звук в телевизоре, постояла у окна, глядя на слабо подсвеченный фонарями больничный сад. Галина чувствовала себя, как смотритель маяка, который обязан оставаться на посту, чтобы очередной корабль не разбился о скалы. Огромная ответственность и огромное одиночество.

"А что подарить родителям Ильи? А своим? Как было просто в детстве — споешь под елкой песенку — вот и подарок. Потом начинается — учись хорошо, поступай в институт, выходи замуж, рожай ребенка, работай…

Чтобы все было «по-людски», как выражается моя свекровь. Хомячья жизнь? Так он выразился, мой клиент? А что… Прав. Жилище, еда, отхожее место, размножение… А потом недорогие и приличные похороны. Как у всех. «По-людски». Вот только он уже хочет кого-то убить, а я пока нет. Женщины вообще терпеливы".

… — Алло?

— Я вам звонила уже, — тихо произнесла абонентка. Галина снисходительно улыбнулась. Ей звонили столькие, что она физически не смогла бы запомнить все голоса. Но каждый надеялся, что о нем вспомнят.

— Я ушла из дома.

Фраза короткая, но тяжелая. Особенно, когда ее произносят без истерики, а вот так — почти спокойно. Почти — потому что в голосе слышится безнадежность. И особенно — когда говорит женщина. По статистике, как знала Галина, из дома чаще всего уходит женщина. Выгоняют чаще мужчин (подлец, нищеброд, пьяница!) — а сама уходи г женщина. Причем порою с детьми и без копейки.

— Где вы сейчас? У знакомых?

— На улице, — откликнулся голос. В самом деле, Галина различила где-то на заднем плане шум проехавшей машины. Взглянула на часы — перевалило за одиннадцать.

— Вы одна?

— Да.

— Вы знаете, куда идти? У вас есть друзья?

— Есть знакомые, — уточнил голос. — Но я туда не пойду.

— Почему?

— Меня сразу найдут. Еще до утра.

— А вы… Боитесь этого?

Молчание было очень красноречивым. Галина напряженно сжимала нагревшуюся трубку и хотела одного — чтобы абонентка не дала отбой. Таких очень легко вспугнуть. Они боятся всего. Ушла из дома! От кого? Отец, мать, отчим, мачеха, муж? Давить нельзя — это провал, разговора не будет. Сколько ей лет? Судя по голосу — молодая. Стоит где-то на улице, в темноте, а холодно, начинается метель Галина слышала, как в подоконник сухо барабанит снег — будто скребутся костлявые пальцы, требуя открыть створку.

— У вас есть деньги? — спокойно спросила Галина. — Вы можете снять номер в гостинице?

— Нет, — поколебавшись ответил голос. — То есть деньги есть, немного… А в гостиницу я не могу.

— Почему? — насторожилась Галина. И узнала, что у ее клиентки нет документов.

— Как же вы их не взяли?!

— А их вообще нет.

— То есть? — Галина переложила трубку к другому уху. Ситуация не нравилась ей все больше. То ли звонит истеричка, которая попросту желает разыграть жалостную сцену и потрепаться (таких было море, и нужно держаться настороже, чтобы не терять с ними время), то ли у девушки серьезные проблемы.

— У вас нет документов? Нет паспорта?

— Мне еще рано.

— Простите, — Галина чуть не прокусила пластиковую ручку, которую все время вертела между пальцев. — А сколько вам лет?

— Ну, рано, — упрямо ответил голос. — Вообще-то, я думаю спрятаться. Я только вот что вас хотела спросить… Можно уйти навсегда, не объясняя причин? Ну, то есть никому не объясняя?

— От кого именно вы уходите?

— Это не важно, — голос звучал все так же упрямо и даже сухо.

— Можно уйти, — сдалась Галина. Она ерзала в кресле, пепел с сигареты падал прямо на юбку, но женщина даже не замечала этого. — Но все зависит от того, сколько вам лет.

— Двенадцать. Скоро будет тринадцать.

— Сколько?..

«О, Господи! Девчонка сбежала из дома! К родным не хочет, домой идти боится, боится вообще всего! Документов нет, деньги есть. Ночь!» Ей почему-то представилась Ольга — такая же растерянная, одинокая, где-то на углу, зачеркнутая метелью, с мобильным телефоном в руке. Абсолютно одна.

— От кого ты ушла? — Галина моментально перешла на «ты». — Тебя обижали дома? Били?

— Нет.

— Ты с родителями поссорилась?

— Нет. Мы вообще не говорим.

Женщина нервно сглотнула.

— Почему?

— Я боюсь. — Было слышно, как мимо абонентки снова проехала машина. — Сперва я просто ничего не понимала. Потом прикинула и поняла. Меня заставили лгать, впервые в жизни, а я не понимала — зачем? А когда представила… В общем, я больше жить там не могу.

Меня не бьют, не думайте!

Голос тревожно зазвенел. Даже теперь в нем слышалось желание сохранить хоть какой-то остаток от прежней семьи. «Не бьют! Хотя бы не бьют!»

— Я не буду там больше жить, — твердо произнес юный голос. В нем появилась какая-то новая нотка.

Сила? Уверенность? — И я знаю, куда пойду. Меня там не найдут. Думаю, что примут, хотя бы на ночь. А утром я все обдумаю еще раз.

— Ты…

— Да я знаю, что будет сложно, — оборвала ее девочка. — Ну, все равно. Знаете, как я выгляжу? На мне халат и тапочки, даже колготок нет. Сверху — куртка.

В одном кармане деньги, это мои, я их не воровала. Это мне папа дарил. И еще у меня есть переноска с котом Это мой кот. Тайский. Его зовут Пусик.

— Послушай!

— Это вы послушайте! — Ее голос звучал совсем по-взрослому. Галина осеклась. — Я не буду там жить.

Я никогда туда не вернусь! Меня не бьют, но получается еще хуже. Она закидывает меня подарками, будто стремится замазать рот. А я все высчитала и поняла, потому и сбежала в тапочках, как только она пошла в туалет. И она в этот вечер смотрела на меня так, что стало ясно — она знает, что я поняла. Что я все знаю.

— О чем? — воскликнула женщина. Ее колотила нервная дрожь. На улице, среди ледяной метели, стоит сбежавшая из дома девчонка. С голыми ногами, в халате и тапочках. С котом в переноске. И домой возвращаться не желает.

— О том, что она сделала, — жестко проговорила девочка. — Я с нею жить не буду. Она сумасшедшая.

Точнее, еще хуже. Я ее боюсь.

Глава 13

Маша не удивилась позднему звонку. Более того — она его ждала. С того момента, как они с Татьяной разыграли комедию (для следователя) и драму (для Димы), она все время была начеку. Вот уже сутки она задавала себе один и тот же вопрос: «А может, не надо было ТАК?» Так жестко, с издевкой, так зло. Ну, Татьяна мстила — это ясно! Сама Маша мстить вовсе не желала. Она хотела одного — забыть последние полгода своей жизни, и уж в особенности последние дни. Вчера, расставаясь с довольной Татьяной, девушка договорилась, что они будут держать друг друга в курсе дел. За весь день та не позвонила, и вот сейчас…

Не очень кстати — они с матерью сидели на кухне и смотрели маленький телевизор, допивая свой традиционный вечерний чай. Когда мобильный телефон завибрировал в кармане пижамы (Маша уже приняла душ и переоделась ко сну), девушка вздрогнула. И от звонка, и от пристального материнского взгляда. С тех пор как в ее лексиконе появилось слово «следователь», мать буквально глаз с нее не спускала. О вчерашнем инциденте она не знала ничего, и это было только к лучшему. Иначе, впав в панику, мать запросто могла проболтаться отцу, поделиться своими переживаниями. Ну а уж во что мог впасть тот…

— Да?

Это была не Татьяна. Юный голое попросил Машу, и девушка подтвердила, что это действительно она.

— Вы меня, наверное, не помните, — сказал голос. — Я — Светлана, мы с вами неделю назад случайно встретились в подземном переходе. У метро. Мы с мамой еще несли кота. Вы нас остановили, и мы обменялись телефонами. Вы сказали, что у вас тоже тайская кошка, и…

— Да-да! — с облегчением вздохнула Маша. — Помню, конечно! Но понимаешь. Света, у моей кошки сейчас… Ну, не тот период, скажем. Гульба закончилась.

Вязать уже поздно, и потом, у меня сейчас такая запарка на работе…

Мать, уяснив, что разговор не имеет отношения к слову «следователь», покинула кухню. Напоследок она сделала предостерегающий жест: «Ни-ни!» Она была категорически против того, чтобы у Вассы появились котята — мало ей хлопот?! Муж и без того замечает каждую пылинку, а когда по квартире начнут ползать котята… Можно себе представить! Маша только кивнула ей вслед.

— Я не по поводу вязки, — сдавленно произнесла девочка. Ее голос звучал как-то странно, сопровождаясь дробным, еле различимым стуком. — Я хотела узнать — можно у вас переночевать?

Маша лишилась дара речи, но лишь на пару мгновений. Потом она вновь его обрела, поняв, что подросток, которого она видела-то пару минут и случайно обменялась с ним телефонами, просит ее о ночлеге. И снова у нее мелькнула мысль о неблагополучной семье, и снова она ее отмена. Женщина была слишком хорошо одета.

Девочка — ухоженная. Живут в центре. Но вот ее глаза, взгляд…

— У тебя что-то случилось? — сдержанно спросила она, попутно прикидывая, как бы одновременно и помочь девочке, и сбагрить ее с рук. Живи она одна — Маша, наверное, приняла бы непрошеную гостью на ночь. Все-таки девчонка еще совсем молодая, и ночной город для нее не место. Но что можно было сделать сейчас? Дома мать, но та бы тоже ребенка не выгнала. А вот отец… Что сказать ему? Как объяснить? И если бы еще ровесница пришла, а тут — лет двенадцать, не больше. В подружки такая точно не годится.

— Где ты?

— На улице, в подворотне, — сипло сказала девочка. — Мне очень холодно, понимаете? Я в тапочках и в халате…

— Как?! — Маша в ужасе оглянулась на окно, куда билась сухая метель. Порывы ветра раскачивали распахнутую форточку — на ночь квартиру всегда проветривали. Крупинки снега падали на подоконник и тут же таяли, оставляя мокрые следы. — Ты не одета?! И на улице?!

— На мне еще куртка. Это не важно, но со мной мой кот, он сидит в переноске. Он тоже мерзнет. Мы ушли из дома.

— Почему?!

— Послушайте, — вполне резонно остановила ее Светлана. — Я вам потом расскажу. А пока мне действительно очень холодно, и Пусику тоже. Мы не можем пойти к знакомым, потому что нас быстро найдут. Я завтра позвоню в какой-нибудь там фонд и спрошу, что делать. Я у вас жить не собираюсь, не бойтесь. Можно только переночевать?

— Что ты натворила?

— Я-то?! — В голосе девочки послышался нервный смешок. — Ничего! Как раз я — ничего! Так как — можно или ни фига?!

— Можно! — вдруг выпалила Маша. Ее подстегнуло слово «ни фига», которое очень четко напомнило ей, что она говорит с подростком. С подростком, который стремится выглядеть и вести себя по-взрослому, но в сущности, совсем еще цыпленок. Полураздетый, среди ночной метели, в Москве. С котом в переноске и хаосом в голове.

— У тебя есть деньги? Где ты?

— А вы?

Маша сказала адрес, девочка внимательно выслушала и сказала, что лучше всего побежит к метро.

Такси, а тем более частника, она брать боится. В метро, правда, ее могут арестовать за неприличный вид — то есть за отсутствие колготок и домашние тапочки… Но она надеется проскочить. В вагоне ее уже точно никто не тронет, и там она согреется.

— И потом, вы далеко живете, — добавила Светлана. — У меня на такси может денег не хватить. Ну я побежала, а то уж ног не чувствую.

И дала отбой.

«Господи», — Маша вскочила и выглянула в прихожую. Из комнаты родителей виднелся синеватый отсвет телевизора и слышался торопливый голос комментатора. Отец смотрел футбол, и хотя Маша не видела его, могла бы поручиться — прихлебывал пиво. Мать была там же и наверняка уже дремала — ведь рано утром ей нужно было вскочить и приготовить завтрак. Несмотря на свою ненависть к футболу, спала она под него отлично, и у нее были даже любимые комментаторы — Гусев и Маслаченко. Она частенько говорила, что их голоса для нее — лучше колыбельной, и обязательно перед матчем, принеся пиво из холодильника, спрашивала мужа — кто комментирует матч? Услышав знакомые имена, успокаивалась, мирно ложилась в постель и даже на грани сна умудрялась подавать вполне толковые реплики по ходу матча. «Вне игры? Да не было вне игры, у судьи глаза в заднице! Вот если бы судил Коллина… Он мне больше всех нравится. Ну и пускай лысый, зато мозги на месте. Что он там сказал? Замена? Да сразу надо было ставить Сычева, раскочегарился тоже, к концу второго тайма! Этого тренера повесить мало! Зажимает парня, хотелось бы знать, почему?!» В сущности, она уже волей-неволей стала болельщицей, но наотрез отказывалась это признавать. Это было бы для нее такой же моральной травмой, как для супруга — предложение вытереть пыль. Футбол — дело не женское. Это было для матери такой же заповедью, как то, что в доме должно быть чисто, обед к сроку — на столе, деньги на хозяйство — в кармане, дочь — или замужем, или да работе, или в своей комнате. Ну а маленькие огрехи (вроде некоего Димы, пыли под кроватью или оторванной пуговицы) — нужно было тщательно маскировать. Что у нее и получалось. Иногда Маша думала, что если бы ее мать перенеслась век эдак в девятнадцатый, в Америку, в круг какой-нибудь суровой пуританской секты, она была бы дико удивлена тем, насколько меньше ей приходится напрягаться. Возможно, женщина сочла бы это превращение заслуженным отдыхом.

«И сюда приедет бездомная девчонка, которую я даже толком не знаю?! — Девушке стало нехорошо. Мало ей своих неприятностей, ввязалась в чужие. А мать? Что она скажет? А отец? Тяжело подумать. Нет, не страшно, а тяжело. Прибить он ее не прибьет, во всяком случае, при посторонних, но „закон и порядок“ будут нарушены. — А ведь поздно что-то менять. Девочка замерзла и наверняка в отчаянии… Господи, да у нее же еще и кот!»

Она торопливо рассчитала время — получалось, что Светлана явится аккурат через полчаса после окончания матча. Отец сразу ляжет спать, ну а мать уже будет посапывать в подушку. Итак.., лучше всего устроиться таким образом, чтобы родители ничего не заметили. Во всяком случае — не ночью. Ночной скандал — это перебор. Отец уйдет рано, мать, как всегда, приготовив ему завтрак, уляжется в постель и будет досыпать. Утром девочку можно будет спровадить. Никто и не узнает, что она тут была. Главное — чтобы не звонила в дверь.

Маша схватила с вешалки свою сумку и вывернула ее содержимое на кухонный диванчик. Мелочь, ключи, карточка на метро, документы, вот! Фантик от жвачки, тот самый, на котором девочка записала свой номер мобильного телефона в тот вечер, когда они столкнулись в подземном переходе. Второй номер, записанный ниже, принадлежал ее матери, и Маша на миг заколебалась — не позвонить ли по нему? Пожалуй, это было бы самым правильным шагом. Что натворила девчонка? «Ну, а если это не она натворила, а с ней натворили?» — возразила себе Маша и набрала первый номер. Телефон не отвечал.

«Едет в метро. А может, ее забрала милиция? Может, оно бы и к лучшему. Что-то случилось, а чем я помогу? Вдруг ее нельзя прятать? Девчонка не в себе, сбежала из дома в таком виде… Мне наврет с три короба, а потом окажется, что я опять ввязалась в криминал. Ей ведь не пять лет — это подросток! Нет, но в тапочках, по морозу… И что мне было делать — сказать, чтобы шла ко всем чертям?! Плюс кот. Если уж ребенок забрал кота, когда удрал из дома, дело серьезное. Значит, насовсем уходил. Может, ее там били?»

Она вспомнила лицо женщины в дорогой шубке.

Миловидные черты, суховатый, но в сущности, доброжелательный вид. Разве та могла бить дочь? Тогда кто? Отец? Отчим? Сожитель?

«Ни в коем случае нельзя, чтобы она звонила в дверь!»

Через полчаса ей удалось дозвониться до Светы. Девочке повезло — во всяком случае, в ее понимании. В метро на нее поглядывали косо, да и кот, запертый в переноске, внезапно учинил скандал и орал на весь вагон, привлекая внимание поздних пассажиров. Света изображала придурочную нищенку — она глубоко надвинула на лоб капюшон куртки и поджала под скамейку голые ноги.

— Они точно решили, что я побираюсь в метро с помощью кота, — хрипло сказала девочка. — Когда пересаживалась на вашу линию, здорово испугалась — там было полно милиции, какой-то рок-концерт заканчивался, ждали фанатов. Но я проскочила. Буду, наверное, минут через двадцать.

— Слушай, —" Маша выглянула в коридор и удостоверилась в том, что родители погасили свет. Говорить приходилось чуть слышно. — Адрес ты знаешь, дом — белая девятиэтажка. Домофон у нас сломан, так что в подъезд попадешь сама. Лифт, конечно, уже не работает. Поднимешься на пятый этаж. Квартира пятьдесят шесть. Ни в коем случае не звони! Я приоткрою дверь и буду ждать за нею. Просто сразу заходи.

— А почему? — вдруг оробела девочка. В ее голосе ясно слышалось смятение. В конце концов, она тоже совершенно не знала свою благодетельницу.

— Да я с родителями живу! — прошипела Маша. — Они не должны знать, что ты у меня ночуешь, ясно? Так что дома — тихо, ни звука Светлана подавленно ответила, что все уяснила.

* * *

Обошлось без шума — девочка скользнула в приоткрытую дверь, как змейка. Маша видела только ее силуэт на фоне освещенного тамбура — свет она везде погасила, только в своей комнате оставила ночник, чтобы найти дорогу. Она осторожно заперла дверь, стараясь не щелкнуть задвижкой. Впрочем, особенно остерегаться не стоило — родители спали крепко.

— Сюда, — шепнула Маша, беря свою гостью за руку. И тут же отдернула пальцы:

— Да ты же ледяная!

А ноги?

— Я их не чувствую, — чуть слышно ответила девочка. Говорила она вяло и будто нехотя. — Можно выпустить кота? Боюсь, он закричит.

Кота немедленно выпустили — уже в комнате у Маши. Тот выбрался из переноски, брезгливо и настороженно огляделся и пригнулся к полу, ожидая новых неприятностей. Судя по его виду, с него было уже довольно.

— Постой, — Маша суетилась, стаскивая с гостьи куртку, — тебе надо одеться потеплее и сейчас же лечь в постель. Нет, сперва примешь ванну!

— Хорошо бы, — девочка явственно щелкала зубами. Маша поняла, что именно этот звук и сопровождал их телефонный разговор. — Меня не заметят?

— Ты же запрешься. Подумают, что ванну принимаю я. Нет! — спохватилась она. — Я запрусь с тобой.

Вдруг они со мной заговорят… Ты же не сможешь ответить!

— А кот?

— Родители его от Вассы не отличат, еще и в потемках.

— Они не подерутся?

— Ты же говорила, что кот старый!

Маша побежала набирать ванну. Насчет шума воды она совершенно не беспокоилась — не было случая, чтобы родители проснулись от того, что ей вздумалось выкупаться ночью. Вместо пены она налила в воду эвкалиптовое масло — от простуды лучше не придумаешь.

«Пусть залезет и лежит минут двадцать, потом уложу ее спать в свою постель. Сама подремлю в кресле, все равно — какой там сон! А тапки у нее все в снегу, на полу остались лужи. Что случилось? Она не похожа на сумасшедшую, чтобы взять да свалить из дома в таком виде и в такую погоду! Прямо как беженка какая-то! Из всего имущества один кот уцелел. Нет, она не ушла из дома, она сбежала! Будто спасалась от кого-то!»

Однако с такой заботой приготовленная ванная не пригодилась. Когда Маша вошла в комнату, девочка уже спала, неловко упав на кровать — почти поперек. Босые ноги не доставали до пола. Маша нахмурилась, но решила, что будить ее не стоит — пусть отлежится. Натянула ей на ноги свои носки из ангорской шерсти, положила девочку ровнее, закутала в одеяло. Призадумавшись, набросила ей на ноги еще и плед. Непрошенная гостья дышала почти неслышно, не ворочалась и ничему не сопротивлялась. Откуда-то образовался ее кот. Он даже не взглянул на Машу, а сразу вспрыгнул на постель. Покопавшись, забился под одеяло. Маша перевела дух: «С котом еще теплее. Я бы дала ей аспирину… А будь она старше — то и водки, у нас есть. Не догадалась ей ноги растереть — дура! Или горчичники приклеить под носки? Ну ладно, она спит, лучше не трогать. Молодой организм, справится. Я сама как-то в школе потеряла шапку и вернулась домой в двадцатиградусный мороз. Сорок минут шла — автобуса не было. И ничего — даже не чихнула».

Она спустила воду а ванне, резко пропахшей эвкалиптовым маслом, умылась перед сном, расчесала и заплела на ночь косу. Подкралась к родительской комнате, прислушалась. Спят. На миг ей стало стыдно, что она, в двадцать-то три года, все еще боится отцовского гнева, но Маша тут же сказала себе, что в данном случае поступила разумно. Незачем было подставлять замерзшую девчонку. Ведь ее допрашивали бы до утра, а она на ногах не держалась.

Маша устроилась в кресле, набросив на колени махровый халат — больше укрыться было нечем. Кошка не пришла — скорее всего, спала в кухне на батарее и ни о чем не подозревала. Это было и к лучшему — встреча двух особей этой породы могла привести к таким оглушительным приветствиям… Девушка закрыла глаза.

Разбудил ее не будильник, да ему я рано было издавать какие-то звуки около пяти утра. Маша открыла глаза от того, что ее энергично, если не сказать — грубо, трясли за плечо. Она вскочила, с колен упал халат и заспанная кошка. Видно, ночью та прокралась в комнату, захотела в постель, но удивившись наличием гостьи, все-таки предпочла хозяйку, уснувшую в кресле.

— Мама… — пробормотала девушка и взглянула на постель. Светлана все еще спала. Она даже не изменила позы. Признаков кота не замечалось, скорее всего, тот прятался под одеялом. — Я сейчас все объясню…

— Через десять минут проснется отец! — прошипела женщина, отгоняя ногой ласкавшуюся кошку. — Как сюда попала эта девочка?!

— Мам, когда он уедет, я тебе расскажу, — Маша окончательно пришла в себя. Она стряхнула с глаз спутанную челку и растерла лицо ладонями. — Не говори ему. Это моя знакомая.

— Да что же это? Она ночью вошла, что ли?

В соседней комнате раздался кашель — это вставал отец. Женщина примолкли. Обе одновременно посмотрели на дверь, и Маша поняла, что мать в очередной раз согласна ее прикрыть. Впрочем, так бывало всегда.

— Я иду готовить завтрак, — шепотом сказала мать. — А ты не высовывайся. Ну, если ты опять во что-то ввязалась!

И в последний раз окинув взглядом спящую девочку, вышла. Дверь она аккуратно прикрыла, но Маша слышала, как отец, тяжело ступая, идет в ванну. Утренний семейный ритуал она знала наизусть — в нем никогда ничего не менялось. За исключением этого дня. Этой девочки, чьей фамилии она даже не знала.

Маша склонилась над постелью. Светлана дышала прерывисто и неровно и не разделала попытку шевельнуться. Под одеялом набух бугор — это заворочался кот, пригревшийся под мышкой у хозяйки.

«Но почему она позвонила именно мне? Я дала ей свой телефон на обрывке пачки от сигарет и забыла об этом. Думала, что и девчонка забудет меня. Ее глаза в тот вечер… Она как будто просила о помощи и вот — попросила опять!»

Светлана слабо пошевелилась и издала хриплый глубокий вздох. Из-под одеяла вылез недовольный кот и тут же узрел кошку той же породы — та терлась возле хозяйки. Кошка попятилась. Кот стоял неподвижно, приподняв переднюю лапу и не решаясь ни умыться, ни сделать шаг.

— Васса! — тихонько произнесла девушка и сделала попытку удержать любимицу. Но было поздно Кошка, зловеще пригнувшись, уже пошла к постели.

Легко вспрыгнув на край, она потянула морду к коту.

Тот обрадовался — сел и издал какой-то короткий звук. Кошка обнюхивала кота, тот, щурясь, блаженствовал. И вдруг, усыпив бдительность противника, из-за которого ей пришлось провести ночь в кресле, Васса заорала прямо ему в ухо, да так ужасно, что несчастный беженец подскочил на всех четырех лапах и забился чуть не под подушку.

— Да что там у нее? — глухо раздался из кухни отцовский голос. — Опять гульба?

— Васса, девочка… — уговаривала Маша, но кошка упорно шла в бой. Она была в ярости, а Пусик окончательно оробел. Кошка махала лапой у него перед мордой, шипела и так страшно подвывала, что испугалась даже ее хозяйка. :

— Мать, иди посмотри, что там, — услышала она через дверь. Отец как раз проходил мимо ее комнаты — шел к себе, одеваться. — Она же глаза девчонке выцарапает.

— Сейчас, — послушно откликнулась мать, следуя за ним. — Только ничего она не выцарапает. Наверное, мало мы ей капель да вали от гульбы…

Родители притихли. Минут через пятнадцать хлопнула входная дверь, еще через пять во дворе заработал знакомый мотор. Маша узнавала этот звук даже сквозь предутренний сон. Отец уехал. Было ровно шесть.

— Ну а теперь… — ворвалась мать, — давай, объясняйся! Что это за девочка? Откуда?

— Тише, она спит… — Маша взяла на руки кошку, которая по-прежнему продолжала стонать заунывным, прямо-таки загробным голосом. — Я знаю немногим больше тебя. Мы познакомились случайно, где-то неделю назад, в переходе метро. Вчера вечером она позвонила и попросила ее приютить.

— И ты согласилась?! — в ужасе воскликнула мать, даже не думая понижать голоса. Когда уезжал муж, она всегда говорила громко. Казалось, у нее были разные голоса на разные случаи жизни. — Она сбежала из дому? Она бездомная?

— Я ничего не… — начала было Маша, но тут же смолкла — девочка надрывно раскашлялась. Ее голова со спутанными волосами приподнялась было с подушки, но тут же бессильно упала, как цветок на сломанном стебле. Глаза приоткрылись. Они лихорадочно блестели и, казалось, не различали фигур, стоявших перед нею.

Женщина склонилась над постелью:

— Да она еще и больна!

— Неудивительно. Сбежала из дома в тапочках.

— В тапочках?! — Мать взглянула на два мокрых матерчатых комка, валявшихся возле кровати. — Да что с нею случилось?!

— Боюсь, она сильно простыла… — растерянно произнесла Маша. Ей пора было собираться на работу.

В ее постели лежала девочка, с которой она была едва знакома. Под подушку забился и вовсе незнакомый перепуганный кот. Мать была в недоумении. А отец? Что скажет отец, приехав с работы?!

— Нужно вызвать врача, — твердо решила Маша.

— Да?! Аза кого мне ее выдавать? За младшую дочь, что ли?! — немедленно огрызнулась мать. — Нет уж, давай ее растолкаем, спросим адрес и домашний телефон, пусть ее забирают! Ты сумасшедшая!

— У меня есть телефон ее матери…

— Нет! — Светлана внезапно уселась в постели.

Теперь было очевидно, что ее сжигает жар — она была бледна нехорошей бледностью, на скулах горели розовые пятна. Глаза смотрели в никуда.

— Нет, — хрипло повторила она. — Не звоните ей.

— Почему?! — Маша присела на край постели, сжала тонкую, пылающую жаром руку своей гостьи. — Ты убежала от мамы? Что она тебе сделала?

— Ничего. Только не звоните ей! — И тяжело повернувшись на бок, обняла кота. — Я сейчас встану и уйду.

— С такой температурой?! — Машина мать, хотя и была неимоверно сердита, немедленно уяснила для себя, что выслать на мороз ребенка в таком состоянии, значит — его убить. — Я принесу градусник! А ты, — она погрозила дочери крепко сжатым кулаком, — думай, что делаешь!

Светлана позволила измерить себе температуру.

Оказалось — тридцать девять и четыре. Взрослые переглянулись. Маша до боли кусала губы — она уже опаздывала на работу, но уйти вот так, бросив девочку, никак не могла. Мать первая взяла себя в руки:

— Так, собирайся и езжай! Я сама разберусь. И оставь мне телефон ее матери, если он действительно у тебя есть.

— Не давайте, — Светлана еле говорила. — Я сейчас уйду. И кота унесу. Я даже знаю, куда пойти. Я…

Она явно лгала, из последних сил стараясь приподняться с подушки. Взгляд метался, губы пересохли и запеклись бледными пленками. Мать Маши твердо, но ласково уложила ее обратно:

— Через мой труп уйдешь. Поняла? Отдам только на руки маме.

— Нет!

— Но почему ты ее так боишься?! — не выдержала Маша. — Что она тебе сделала?!

— Мне ничего, — прошептала девочка. — Но она…

Она…

И, отвернувшись к стене, внезапно замолчала.

* * *

Половину дня она провела, как в бреду. Маше казалось, что она сама заболевает, что это она проехала через пол-Москвы в тапочках, с голыми ногами, по морозу, и теперь мечется на скомканной постели. Нет, в матери она не сомневалась — та все сделает правильно, не обидит ребенка, поухаживает за Светой. Но что дальше? Уже вечером начнутся большие проблемы. Отец не был жестоким человеком, но его любовь к «закону и порядку» зачастую выглядела слишком преувеличенной.

Он не выставит больную девочку за дверь, хотя бы уже потому, что это не его ребенок, а стало быть, не его грех, что девчонка воспитана так скверно, что удрала из дома.

Что могут быть веские причины удрать — ему и в голову не придет. Свету он не тронет, зато отыграется на жене и дочери.

И Маша едва перебирала онемевшими пальцами колечки, кулоны, серьги, выписывала чеки и двигалась так вяло, что все обратили внимание. Ее спрашивали — здорова ли она? Заведующая, торопливо проходя мимо ее прилавка, на миг остановилась, удивленно нахмурилась и, ничего не сказав, двинулась дальше.

— Алло? — Она достала из кармана зазвонивший мобильник. В принципе на работе ими пользоваться запрещалось, особенно во время наплыва покупателей — ведь нужно за всем следить. Но сейчас ей было все равно, и потом она боялась, что позвонит мать и сообщит нечто ужасное. Но это была Татьяна.

— Что это у тебя голос полумертвый? — весело спросила она. — Или мне показалось?

— Показалось, — обморочно ответила девушка, пытаясь проследить взглядом за покупательницей, которая уже полчаса вертела вокруг запястья браслет с самоцветами. То он казался велик, то не очень дорого выглядел, но слишком дорого стоил, то… Так или иначе покупательница никак не могла принять решение — отдать его или купить. В другой день Маша за несколько минут уломала бы ее на покупку, причем толково и ненавязчиво. Но не сегодня. Не сейчас.

— А все-таки, ты что-то не в себе, — уже серьезно произнесла Татьяна. — Переживаешь… Из-за него?

Она сказала это как-то сухо, и Маше показалось, что женщина полагает, будто ей еще небезразлична судьба Димы. Они больше не были соперницами — обеих обманули. Им нечего было делить — во всяком случае, не любовника. И жизнь (в образе Димы) преподала обеим одинаковый урок.

— Нет, у меня другая причина, — сдержанно сказала девушка. — Одну минуту, я на работе. Так вы берете или нет?

Она обращалась к женщине, привередливо вертевшей браслет. Та брезгливо подняла взгляд — ее посмели оторвать от занятия, за которое она собиралась (но собиралась ли?) заплатить немалые деньги.

— Камни отличные, — Маша протянула руку, — взгляните на огранку.

— А оправа? — придирчиво спросила та. — Если сдавать изделие, все равно возьмут только за вес золота.

— Зачем же тогда покупать изделие? — Девушке удалось взять в руки браслет. Ей стало намного легче.

Камни или оправа — в случае кражи платить все равно придется ей.

— Где ваш администратор? — повысила голос женщина. — Что это за обслуживание?!

— Администратор в конце зала. Пройдите, — Маша вежливо указала в нужную сторону.

— Я буду жаловаться!

— Как желаете.

Проводив взглядом покупательницу, девушка убедилась, что та двинулась вовсе не в сторону администратора, а к выходу. И снова поднесла мобильник к уху:

— Я здесь. Нет, Дима меня вовсе не волнует. Так, чисто семейные проблемы. А все-таки, что-с ним?

Татьяна торжествующе сообщила, что у Димы тоже большие проблемы. Она вошла в тесный контакт с Голубкиным, и тот сообщил, не далее как этим утром, что Дмитрий Александрович Красильников — клинический идиот. Не может ничего сказать толком, всего боится, все путает и, кажется, достукается, тем более что в тамбуре было совершено убийство, которое он пытается на кого-то повесить.

— А этот кто-то я! — почти гордо сказала она. — И когда там увидели мою долговую расписку, то очень впечатлилась. Ну а уж от своего имени могу сказать одно — я сделаю все, чтобы он получил по заслугам и выплатил мне деньги. Шантажист! В довершении всего — еще и это!

Маша прикрыла глаза. Эта ненависть была ей непонятна. Она уже перестала ненавидеть. Ей было все равно, что пришлось так ошибиться, надоело ругать себя, оправдываться перед матерью. В принципе ее уже не волновало ничего, кроме девочки, которая горела в жару в ее постели. А вечером… Предстоит Страшный Суд — иначе не назовешь.

— Но если у него нет денег — откуда он их возьмет — устало спросила девушка. — И вы.., ты говорила, что платить он должен уже послезавтра? Он арестован?

— Нет, дома, — Татьяна злорадно хохотнула. — Отпустили голубчика. Собственно, брать его было незачем, и так все предельно ясно. Порадовался, что меня можно припугнуть. Ну а вышло наоборот!

Теперь она явственно смеялась, и смех этот был таким злым, что Маше стало еще хуже. Перед глазами на миг появилась мутная пелена, очертания покупателей, маячивших перед витриной, будто смазали мокрой тряпкой. Ей показалось, что мимо снова прошла заведующая, но Маша была в этом не уверена. «Я заболеваю…»

— Деньги он вернет обязательно, — продолжала радоваться Татьяна. Она была целиком поглощена своим триумфом. — Не бездомный, не безработный, отдаст!

Пускай квартиру заложит! И знаешь, что мы сделаем?

Когда он вернет — а это точно будет в воскресенье, я с него не слезу, прямо сейчас собираюсь звонить его жене и порадовать ее.., мы с тобой встретимся и устроим грандиозный ужин!

— Зачем? — еле слышно ответила Маша.

— Что? — переспросила та. — Как — зачем? Отметим наступающие праздники! И знаешь, — женщина доверительно понизила голос, — я очень-очень рада, что все так закончилось. Нет, не тому, конечно, что с нами вышло, а тому, что этот гад больше не будет морочить мне голову! И еще рада, что ты мне на пути попалась, а не какая-нибудь… Ведь другая согласилась бы наговорить черт знает чего — за полторы тысячи долларов!

Сейчас и за меньшее могут со свету сжить… Мне ли не знать! Ну не стану отвлекать. Ты перезвони в воскресенье, идет?

Маша пообещала перезвонить, хотя точно для себя решила, что Никакой грандиозный ужин ей не требуется, сознание, что Дима попал в глупейшую ситуацию, ее не радует, муссировать эту тему с Татьяной совершенно не хочется и вообще — пусть ее оставят в покое.

Она подняла глаза и напоролась на ледяной взгляд заведующей. Значит, ей не показалось — та за нею давно следила.

— В чем дело, Маша? — спросила та, слегка подергивая уголком рта. У нее был нервный тик, левое веко тоже иногда подрагивало, но это уже значило, что она серьезно злится. Атак — ничего. — Администратору на тебя жаловались.

— Та женщина мерила браслет полчаса и… — начала было Маша, но ее остановили:

— Несколько раз жаловались, Маша. Причем за последние пятнадцать минут. — Теперь задергался и глаз. — Ты что же людям не отвечаешь?

Несколько? У Маши снова все поплыло перед глазами. Значит, к ней обращались покупатели, а она ничего не заметила?

— Насчет телефонных звонков на рабочем месте я тоже сто раз говорила, — продолжала заведующая. — А уж ты… Мне всегда нравилось, как ты работаешь, но сегодня сама на себя не похожа. Должна ведь понимать — пятница, вечер, праздники на носу! Что случилось-то?!

— Я… Болею, кажется, — тихо вымолвила Маша.

Тон заведующей резко изменился. В сущности, она была женщиной приятной и к Маше относилась неплохо. Она участливо спросила, неужели Маша настолько плохо себя чувствует, отметила вслух ее нехорошую бледность и внезапно велела ехать домой.

— А… — не веря своим ушам, переспросила девушка, — мой отдел?!

— Сама встану. Езжай. Некстати ты прихворнула, ну что же, это не предскажешь.

Маша не помнила себя от волнения. Все, чего она хотела, это попасть домой. Что делает мать? Как Светлана? Ей лучше или дело идет к тому, что девочку увезут на «скорой»? И в любом случае нужно как-то связаться с ее родными. Взять на себя ответственность за судьбу двенадцатилетнего подростка, который непонятно что натворил и сбежал из дома в тапочках, по морозу… «А если она умрет?!»

От этой мысли у Маши снова закружилась голова.

Она тяжело оперлась о стекло прилавка. Заведующая поддержала ее под локоть:

— Нет, ты с ума сошла! — В ее голосе слышались тревога и тепло. Она больше не сердилась. — В таком виде выходить на работу… Ты же едва стоишь! Все — домой!

* * *

Маша слабо помнила, как добралась до дома. Эскалатор в метро, станции, мокрый снег, залеплявший лицо — все это еще отпечаталось в памяти. Остальное стерлось напрочь. Она пришла в себя только перед входной дверью, отыскав в кармане ключи и сообразив, что они не нужны — ей откроет мать. Нажала кнопку звонка.

— Я бы тебе позвонила, но ты же сама просила, чтобы во время работы не беспокоили, — мать сразу отвернулась и потому не заметила бледного, покрытого испариной лица Маши — Ну и подарочек! К Новому году — как раз!

— Что еще? — слабо выговорила та, расстегивая ботинки Когда она наклонилась, ей стало настолько нехорошо, что пришлось опуститься на табуретку, стоявшую в углу.

— Что?! — обернулась мать. Она была в гневе, но говорила тихо, а когда увидела, в каком состоянии дочь, сразу бросилась к ней. — Ас тобой-то что?! Боже…

Вдруг девчонка заразная?! Вдруг она…

— Она спит?

— Посмотри мне в глаза! Так, — женщина заботливо прикоснулась к ее влажным вискам. Такое же прикосновение, как в детстве — сперва мать покричит, за что-то выругает, а потом, когда поймет, что ты больна, сразу сделается нежной и заботливой. — У тебя жар! А куда положить… К нам с отцом нельзя, а туда… Ну, я придумаю что-нибудь…

Она была почти в истерике, но старалась держаться.

Маша прижалась губами к ее щеке:

— Мне сейчас так плохо, я просто хочу прилечь.

Мам, почему мы так его боимся?

— Отца?! — Та крепко обняла дочь:

— Перестань! Не делай из него пугало! Я бы вообще не стала тебя сейчас мучить, наврала бы, что девочка — дочь наших знакомых, придумала бы что-то, но…

— Что?

Мать отстранилась и пристально посмотрела ей в глаза:

— Сегодня у твоей Светы весь день был бред. Сейчас температура слегка упала, она спит. Кажется, ничего страшного. Только.

В бреду она все время повторяла, что домой не вернется, потому что ее мать — убийца и убила — из-за нее. И еще что-то бормотала, но я уже не могла разобрать. Кажется, вовсе не по-русски. Было похоже на стихи. У тебя есть телефон ее матери? Ты говорила…

— В сумке, на фантике от жвачки, — пробормотала Маша и мягко опустилась на пол. Как ее перенесли в родительскую постель, она не помнила. Был минутный просвет — она видела отца в слабом свете ночника — тот сидел на краю постели и держал ее за руку. Кажется, говорил что-то, но она не слышала, потому что захлебывалась от кашля. Потом являлась мать, поила ее чем-то кислым и прохладным — и снова провал. А дальше — сны, странные и вязкие, наполненные горячей темнотой и знакомыми лицами — Светлана, ее мать, Дима, Татьяна, родители… Она слышала, как кто-то сказал над нею: «В больницу», но и это приняла за сон. Ей казалось, что на грудь тяжело легла кошка — у Вассы была такая привычка. Дышать было трудно, она приподняла руку, чтобы прогнать кошку, но та не ушла. А после ей показалось, что она снова бежит по подземному переходу метро, торопливо вытирая слезы, дуя в замерзшие ладони, потому что перчатки… Перчатки она оставила где-то, а где — уже не помнила. Во всяком случае, это было уже не важно.

Подземный переход

— Простите, но мне кажется, что обсуждать тут нечего, — женщина держалась спокойно и с достоинством. Глаза были ясны и прозрачны, прическа — в полном порядке. Голубкин рассматривал ее задумчиво и с большим интересом.

— На Свету очень большое впечатление произвело то, что случилось у нас в тамбуре, — продолжала мать, хладнокровно глядя прямо ему в глаза. — Она эмоциональная девочка. С тех пор она стала плохо спать, капризничать, я даже думала, что стоит обратиться к невропатологу Ну а кому приятно, если за стеной убили соседа?

— Екатерина Геннадьевна, это все ясно, — Голубкин сделал предостерегающий жест. Он понял, что женщина готова развивать тему бесконечно, с той же сухой методичностью. — У меня у самого дочке двенадцать лет, и я знаю, какие они трудные. А все-таки можете предположить, почему Света решила жить у отца, почему настаивала?

— Нет! — резко ответила та. Самообладание ей изменило. — Это ее очередной бзик!

— Что?

— Выходка, чтобы меня помучить, — чуть тише проговорила она. — Видите ли, с тех пор как мы развелись с ее отцом, она все время пытается найти виноватых. Ну а виновата, конечно, я! Это ее мнение. Вы сказали, что у вас дочка такого же возраста, так что должны меня понять. Они все делают наперекор! А уж мне…

Что бы я ни сделала — всегда перед ней виновата, а почему? С папой развелись. И я уступаю, но… Если все время уступать, это плохо кончится!

В ее голосе звучали истерические нотки. Голубкин поспешил ее успокоить и сказал, что отлично все понимает. Дети, как ни крамольно это звучит, иногда похожи на собак. Они милые, ласковые, любящие, но если потакать их капризам — получишь нахальное чудовище, которое придется водить на коротком поводке и в наморднике.

Женщина вытерла глаза и кивнула:

— Вы правы. Ну и вот… В сущности, обсуждать тут нечего… — Она нервно сглотнула. — В тот вечер, в четверг, мы повздорили. Она решила отмечать Новый году друзей, ну а я… Не согласилась. Понимаете, я ведь все уже приготовила — и подарки, и елку… Договорилась, чтобы ее накануне один знакомый принес. Не могла же я тащить на себе! Когда женщина одна, многое становится проблемой. Даже самые простые вещи.

Голубкин только кивнул, но про себя заметил, что даже когда семья полная, многое тоже становится проблемой. Например, он-то елки все еще не купил. Что устроит дочь! Да и жена будет очень недовольна.

— В общем, я старалась, как могла, чтобы Света не чувствовала себя обделенной, чтобы все было, как прежде, — женщина спрятала в сумку носовой платок. — А она заявила, что не будет встречать со мной Новый год. У нее другие планы. И причем это были первые слова, которые она мне сказала за последние дни!

Пообщались, называется… Я после этого даже звонила в телефон доверия, хотела посоветоваться. Только говорить толком не смогла. Комок в горле стоял.

— Екатерина Геннадьевна, — мягко произнес Голубкин, — все эти сложности мне знакомы так же, как вам. Но почему она все-таки сбежала из дома в одних тапочках? Из-за Нового года?

— Нет, нет… — Та вцепилась скрюченными пальцами в виски и помотала опущенной головой. — Тем более, что я после звонка немного пришла в себя и сказала, что разрешаю. Понимаете? Я согласилась.

— Она это поняла?

— Да, — женщина снова выхватила из сумки платок, но вдруг, забыв о нем, скомкала в кулаке:

— Я бы на все согласилась. Чтобы она оттаяла, стала прежней, стала… Боже мой…

И она разрыдалась — тихо, почти беззвучно. Следователь засуетился, с трудом нашел графин с водой, налил стакан, протянул… Та отрицательно повела ладонью:

— Не надо. Я сейчас…

Она действительно сумела взять себя в руки, и когда подняла лицо, оно выглядело почти спокойным.

— Пусть живет у отца, если хочет. Все лучше, чем бегать по снегу в тапочках и прятаться у незнакомых людей.

Женщина прерывисто вздохнула и замолчала. Голубкин ее не торопил. Он смотрел на обглоданный карандаш, валявшийся посреди стола, и думал о девочке. История была в высшей степени неприятная, если не сказать больше. Вчера в одно из отделений милиции позвонила женщина, которая резко сообщила, что у нее находится больной и беспризорный ребенок, который утверждает, что сбежал из дома потому, что его мать — убийца. И что-то с этим ребенком нужно делать, не говоря уже о мамаше! Мамашин телефон имеется, но девочка умоляет по нему не звонить.

Милиция явилась. Девочка, совсем ослабев, назвала и свое имя, и адрес. Добавила при этом, что к матери не вернется ни за что — лучше пусть ее тоже убьют! Она .будет жить у отца! Выяснили адрес отца, тот явился, одновременно испугался и обрадовался и немедленно забрал к себе дочь, несмотря на то что у него уже были дети от второго брака. Девочка была простужена, и довольно сильно, но в больничном уходе не нуждалась. Документы были проверены, отцовство установлено, и вроде все в порядке, а слова девочки можно было принять за бред… Да только, когда устанавливали ее личность, попутно выяснилось, что проживает она вместе с матерью в соседней квартире с той, где дней десять назад было совершено убийство. И дело все еще не закрыто.

Голубкин узнал обо всем сегодня утром и немедленно позвонил матери. Та явилась через час — даже раньше, чем он рассчитывал. О том, что дочь теперь находится у бывшего супруга, она уже знала.

— Вы знаете, в чем она вас обвиняет? — Голубкин снова укусил карандаш и тут же отложил его в сторону. — Она говорит, что вы кого-то убили.

— Больше ничего? — Женщина скривила губы и слегка качнула головой. — И скольких же людей я убила?

— Этою Светлана не уточняла. Знаете, — он встал и растер озябшие руки — в кабинете было прохладно, — сварю-ка я кофейку! Выпьете?

Та безразлично пожала плечами. Пока варился кофе, Голубкин молчал. Он делал вид, что целиком поглощен процессом, отыскивал чистые чашки, сахар и печенье.

На женщину не смотрел, только слушал спиной ее абсолютное, полярное молчание. Можно было подумать, что в кабинете никого нет.

— Пейте, согреетесь, — он поставил на стол чашку. — Сколько сахару?

Та сделала отрицательный жест:

— Простите, но мне не до кофе. Меня больше волнует дочь. Если она вбила в голову, что я натворила такое… Как разубедить?

— В самом деле — как? — согласился Голубкин, осторожно делая глоток. — Новый год на носу — у нас в это время всегда с отоплением плохо. Накиньте шубку.

— Ничего, — та безразлично смотрела прямо перед собой. — И откуда она это взяла? Вы с ней уже говорили?

Голубкин признался, что нет. Пока девочка чувствует себя неважно, но оснований для беспокойства нет.

И вообще он совершенно не уверен, что с нею стоит обсуждать этот вопрос. Ее странные обвинения в адрес матери можно приписать бреду и ссоре насчет встречи Нового года. И Екатерина Геннадьевна абсолютно права — на впечатлительного подростка такой случай по соседству мог произвести очень сильное впечатление.

Женщина только слегка кивала. Казалось, она совсем не слушала. Очнулась только, когда до нее дошел смысл вопроса, заданного Голубкиным. Ему пришлось повторить его дважды:

— А почему вы не сказали мне, что Светлана брала частные уроки итальянского у покойного Боровика?

— Как? — Та приложила пальцы к вискам и тут же резко отдернула их, будто обожглась. — Простите? Да, она, и правда, занималась… Это я захотела. Такой случай… Отличный преподаватель, и живет… Жил рядом.

И брал недорого. Впрочем, я для Светы ничего не жалела. Это она вам сказала, что занималась итальянским?

— Повторяю, я с ней еще не общался, — довольно резко заметил следователь. — Это мы узнали, когда до конца разобрались в его бумагах. В ежедневнике, куда он вносил расписание занятий, есть имя вашей дочери.

«Света Бурякова, четверг, 18.00».

— Да, она приходила к нему после школы, — машинально подтвердила женщина. — Раз в неделю. Собственно, для хорошего результата нужно бы чаще, но это же было так… Вроде забавы… Хотя она делала успехи.

— Это вам говорил Боровин?

— И он, и она. Собственно, почему это так важно? — Мать Светланы раскрыла сумочку и заглянула туда, будто надеясь найти ответ. Снова щелкнула замком, так ничего и не достав. Женщина нервничала, и Голубкин ясно это видел. Но как прикажете сохранять спокойствие, если единственная дочь больна, сбежала из дома к отцу и его новой семье, да вдобавок делает подобные заявления?

— Возьмите пропуск, — он подписал бланк. — Если что, я позвоню.

— Спасибо, — она встала и горько улыбнулась. — Хороший у меня будет Новый год, нечего сказать! Звоните, конечно. Возможно, вы будете единственным, кто меня поздравит.

Институт

"Меня бы кто поздравил, — хмуро думал Голубкин, разбирая груду бумаг и косясь на экран компьютера. — Скорее, будет наоборот. Вот вам — суббота, до Нового Года осталась неделя, а я даже подарков не присмотрел.

Не говоря уже о елке.. Нинка меня съест и будет права". При мысли о еде у пего сразу заурчало в желудке.

Он, не глядя, открыл нижний ящик стола, пошарил там и выудил промасленный пакет с пончиками, обсыпанными сахарной пудрой. Они успели остыть, так как были куплены спозаранку, но следователь все равно уничтожал их с удовольствием. При этом чувствовал себя немного преступником — за последнюю неделю прибавил три килограмма. И как такое возможно? Жена посматривает искоса, но ничего не говорит — Нина знает, что он по уши в сложном деле, а в такие минуты его не трогает.

«И чего она от меня хочет? — с тоской думал Голубкин, надкусывая последний пончик и слизывая с пальцев сахарную пудру. — Чтобы я рекламировал спортивную одежду или в кино снимался, на ролях первых любовников? Кажется, по бабам не бегаю, не пью по будням, деньги домой приношу… Работаю как вол, уж и поесть нельзя!»

Он развернул папку. На картоне осталось жирное пятно от пальца, но это было не важно — на всех его папках значились такие отметины. В управе уже знали, что эти папки — «голубкинские». Это было что-то вроде личной печати.

«Три дня назад, в среду, мы с Жанной виделись в последний раз. С тех пор — тишина. Она никак не проявилась, Алла молчит, к Федору не лезли. И все-таки, что мне с ней делать? Заявления на нее никто писать не собирается. А две попытки убийства — были! Девчонка жутко ревнивая, могла приложить по голове — заметим, по голове! — ни за что. Была влюблена в этого чертового Боровина. И что в нем нашла? Труп я видел, ничего особенного. Мужику за пятьдесят, внешность заурядная. Интимных отношений с ним не было, сама признала. Может, при жизни чем-то особенным отличался? Любовь, любить велящая любимым…»

Голубкин с грустью вспомнил купленную на днях книжку — Борис Савинков, «Записки террориста», и вздохнул. Когда-то он ее прочитает? Уж точно после Нового года.

— Алла? — Он с радостью убедился, что девушка жива и здорова. Ее голос звучал весьма бодро. — Узнала?

Конечно, она узнала его и также была рада слышать.

Нет, у нее все хорошо. Нет, никто больше не приходил, никто не звонил. Жанна? С тех пор она ее не видела.

Чайник купила новый, тому — конец. А кстати, Петр Афанасьевич спокойно может завернуть к ней на чашку чая.

— С булочками, — лукаво добавила девушка.

Следователь смущенно хмыкнул:

— Посмотрим. Мне бы на диету сесть, какие булочки… Но рад слышать, что все в порядке. Алла, ты в самом деле, не желаешь давать показаний против Жанны?

Та наотрез отказалась. Причем заметила, что ей попросту жалко эту девицу, погрязшую в методиках и расписаниях. Как видно, Боровин был для нее чем-то вроде божества, а вот для нее, Аллы, — сущим мучением. И как несправедливо все устроено на свете! То, что могло стать счастьем для одной, стало несчастьем для другой. Поменяйся они местами — все были бы счастливы! — И не пришлось бы мне получать по голове бюстиком Максима Горького! — засмеялась она.

— Значит, нет?

— Что — нет? А, заявление? Конечно, я ничего писать не буду. Бог ей судья! ни на кого зла не держу, даже на Боровина.

— Ну что ж, счастливых праздников! — Голубкин бросил трубку и тут же набрал другой номер.

* * *

— Федор?

— Да? Я… Сейчас… — На заднем плане слышался истошный плач ребенка. — Это кто? А… Вы?! Но у меня все хорошо;

— Она к вам не приставала? Я имею в виду Жанну?

— Нет-нет, — испугался тот, понизив голос. Слышно было плохо, поскольку ребенок все еще плакал. — Я ее больше и не видел. Что случилось?

— Ничего, — проворчал следователь. — Но помните, что я вам сказал, в дом эту девицу не пускайте!

* * *

— Жанна?

— Да. — Тихий голос был абсолютно невозмутим. — Кто говорит?

Голубкин напомнил о себе. Девушка легко вздохнула:

— Вы? Опять? Арестовать хотите?

— А за что вас арестовывать?

— То есть? Разве я не…

— Ничего вы «не», — почти зло перебил ее следователь. — То есть натворили вы немало, но показаний против вас никто давать не хочет. Жалеют. Хотя на месте Аллы Пивоваровой я бы устроил вам парную баню!

Повезло вам — попали на добрую!

— На добрую… — проговорила та надтреснутым голосом. — Эта стерва… Она же измучила его.

— Воронина? — насторожился Голубкин. — Каким образом?

И он выслушал краткое, но весьма эмоциональное признание в том, что методистка давно была в курсе любовных дел своего кумира. О, это были чисто платонические привязанности, но некоторые грязные души (так она и выразилась) трактовали их как домогательства. Алла была из их числа. Она не могла отличить духовной близости от физической, вот и стала возмущаться.

— Алексей Михайлович никогда бы себе не позволил…Домогаться… Ну.. Секса!

«А тебе-то, милая, что было нужно — духовная близость или физическая? — раздраженно подумал Голубкин. — Ох уж мне эти старые девы!»

— И к многим студенткам он чувствовал эту.., платоническую привязанность? — вкрадчиво спросил следователь.

— Прекратите! — истерично воскликнула та. — Не Смейте так о нем говорить! Он же был, он…

Жанна бросила трубку, но Голубкин вовсе не собирался заново набирать ее номер. Он задумчиво сидел, обгладывая карандаш Потом вспомнил о недоеденном пончике и быстро его уничтожил.

— А пошли бы вы все в пень! — выразительно произнес он и задумался о предстоящем празднике. Ну кто, кроме него, каторжного, будет пахать в такие дни?!

Постель

Маша приоткрыла глаза. Рядом стояла мать. Она кусала губы и часто всхлипывала. Увидев, что дочь очнулась, попыталась взять себя в руки, но тут же неудержимо расплакалась. Маша улыбнулась:

— Ну, что ты? Успокойся. Все говорят, что мне лучше.

— Да! — пробормотала та сквозь слезы, ч — Если бы ты знала, что отец — Я его больше не боюсь, — твердо сказала девушка.

— Что?!

— То. Где Светлана?

— Она… Ее забрали родственники. Но это еще не все. Тебе по мобильному… А я его постоянно заряжала и даже внесла деньги на счет… — Женщина вытерла глаза мокрым платком. — Звонила какая-то Татьяна.

Маша приподнялась на подушке. Час посещений заканчивался, в палате остались только больные да еще ее мать. Ей, в самом деле, стало намного лучше. Так сказал и симпатичный молодой врач, который осматривал ее во время обходов, так она и сама чувствовала. Жар спал, и больше не было противного ощущения, что на грудь положили тяжелый горячий кирпич. Или, скажем, кошку.

— Что она сказала?

— Да что-то странное, — мать торопливо взглянула на часы и спрятала платок в карман застиранного больничного халата. — Что твой Дима разводится с женой и женится на ней. Просила тебе это передать. Я не хотела, но…

Маша снова легла. Нет, больно ей не было, ни морально, ни физически. Разглядывая очень знакомый потолок палаты, она размышляла о том, как легко некоторые люди идут на компромисс. Причем даже такие, которые кажутся сильными и принципиальными.

— Что с тобой? — испугалась мать.

Девушка улыбнулась и шевельнула рукой:

— Ничего, мама. Хорошо, что ты сказала. Я быстрее поправлюсь.

— Правда? — не поверила та. — Почему?

— А всегда хорошо знать, что ты потерял что-то неважное. Хуже, если . — Она сделала паузу. — Это во-первых. А во-вторых, но это уже не делает мне чести… Я немножко злорадствую. Ведь он таким простым способом отдает ей долг, и еще противнее, что Татьяна это понимает. Я бы не хотела продать себя так дешево.

Но раз она согласна, значит, столько и стоит.

Мать ничего не поняла и перепугалась. Она решила, что у дочери начинается бред. Та ее успокоила:

— Иди домой и, не волнуйся. Знаешь, я выросла.

Может, поздновато — мне ведь уже двадцать три. Но все равно, лучше так, чем никак… Больше я в такие дела не вляпаюсь. — Девушка слабо улыбнулась. — С женатыми связываться не буду. Ведь я была так наивна, что ничего не понимала. До последнего момента. Мам!

Та вздрогнула.

— Тебе пора идти. Папе привет, и пусть не сердится.

— Он не… Он совсем не…

Мать развернулась и быстро вышла из палаты. Девушка проводила ее взглядом, думая, что напрасно столько лет боялась родителей, считая их чуть не врагами. Неужели нужно опасно заболеть, чтобы убедиться, что тебя любят? Наверное, иногда нужно.

«А может, вообще не нужно ничего бояться? Поступать правильно и никого не бояться? Я знаю одно — никогда больше не заговорю ни с кем в подземном переходе метро».

Подземный переход

Я очень хорошо помню тот вечер. Пятнадцатое декабря. Было уже около полуночи, я собиралась закрывать свой киоск, но тут подошли мать с дочкой и стали примерять очки. Что? Примеряла мать, девочка стояла рядом и держала на руках кота. Такой милый котик, сиамский. Спокойный. Я долго помогала подобрать подходящую оправу, но дело шло к ночи, а та женщина вроде не торопилась. Она стала меня раздражать, ведь спать всякому хочется. Я ей даже сказала, что закрываюсь, та нахамила… Такая за словом в карман не полезет! Словом, я их запомнила.

Откуда пришли? Снизу поднялись, по эскалатору. Но, знаете, сейчас мне кажется, что буквально перед этим я видела, как они спускались вниз. Может, решили куда-то поехать, но передумали? Дело-то шло к ночи.

Женщина? Симпатичная, но только какая-то замороженная. То есть была такой, пока ее не прорвало. А спрашивается — с какой стати она на меня накинулась?

Я пыталась ее обслужить, уж поверьте, что пыталась.

Ни одного грубого слова не сказала, только поторопила немного, а она… А девочка с котом напуганная. Выглядела так, будто не знала, куда податься. Но это и понятно — время было позднее.

Постель

Никуда отсюда не пойду! К ней — точно! И совсем не из-за Нового года. Насчет этого мы с ней договорились, но мне вдруг расхотелось. Вообще расхотелось с ней договариваться. Буду жить у отца.

Это было пятнадцатого декабря, в четверг. Я точно помню дату и день, потому что у меня в шесть вечера были занятия по итальянскому. Мы позанимались.

Читали Данте, «Божественную комедию». Мы вообще ее часто читали, и неделю тому назад я так хорошо прочла по-итальянски, что Алексей Михайлович даже поцеловал меня. В лоб Он был так доволен!

А пятнадцатого выглядел грустным. Я читала наизусть, а он как будто и не слушал. Может быть, у него болели ноги, я не знаю. Он вообще, часто болел. Ведь ему было почти шестьдесят лет.

Я позанималась, пошла в нашу квартиру, мама дала мне поужинать. Сосиски и тушеная капуста. Потом готовила уроки, немножко повышивала — я хожу в кружок, поиграла с котом… Было уже поздно, мама пошла выбросить мусор. Ее не было дольше, чем всегда, я даже удивилась. Когда мама вернулась, она была какая-то странная, но не грустная, нет. Мне показалось, что она думает о чем-то плохом. И было не по себе, потому что она очень странно на меня смотрела. Будто собирается о чем-то спросить, но не решается. У нее все валилось из рук, она даже тарелку разбила.

Велела идти спать, хотя и было очень рано. Я не возражала, потому что видела — маме хочется побыть одной. Я не знала, что случилось, а спрашивать почему-то боялась.

Ну конечно, я не уснула. Слышала, что мама опять куда-то выходила, наверное, еще остались пакеты с мусором. Ее не было несколько минут. Потом она вернулась и говорила по телефону. Очень тихо говорила, почти шептала, но я все равно кое-что различила. Она говорила кому-то, что ей не с кем пообщаться, что от нее отделываются, что у нее что-то случилось. «Кажется, убили человека». Да, я ничего не путаю. Так и сказала, и тогда я немного поняла, почему она сегодня такая странная. Даже немного успокоилась — решила, что с кем-то из ее знакомых несчастье. Я-то боялась, что с нами. Мама вошла в комнату и велела мне одеваться. Я не возражала — у нее были такие глаза… Встала, пошла в другую комнату, увидела, что работает телевизор. Только без звука — мама его отключила. Шли «Чужие», вторая часть, самая моя любимая. И как раз та сцена, когда Рипли с девочкой едут в горящем лифте. Я, когда в первый раз это увидела, даже плакала. Хотя я никогда не плачу! Наверное, потому плакала, что нас тоже двое, как после развода, ведь тогда мне казалось, что весь мир против нас и только мама может меня спасти.

Мама уже была одета, даже сапоги застегнула. Я спросила — куда мы идем в такое время? Было очень поздно, начиналась метель. Она ничего не ответила.

Взяла на руки кота, и мы ушли из дома. Я ничего не понимала, но спросить не решалась. Мы спустились в метро, там было уже пусто. Я думала, мы должны срочно куда-то ехать, к тому самому убитому человеку, или вдруг кто-то еще умирает… Но мама развернулась посреди вестибюля и повела меня обратно, наверх. На эскалаторе сказала мне, чтобы я всем говорила, что мы ездили за город, к знакомым, но не застали их, простояли за воротами, пришлось вернуться. И нас не было дома несколько часов. Я даже не спросила, зачем вся эта ложь.

Она никогда не заставляла меня лгать, наоборот! Ай тот вечер мама стала совсем другой. Я уже боялась ее. Уже тогда боялась. Она была не такой, как всегда. Я просто перестала ее узнавать.

Наверху, в вестибюле метро, был киоск с очками.

Мама подошла и стала выбирать оправу. Я не понимала, зачем это ей, потому что очков она не носит. Продавщица стала нервничать — мама ей нагрубила. И это тоже меня ошарашило — она всегда такая спокойная!

Мы пошли прочь и встретили ту девушку, Машу, у которой я ночевала. Она сама с нами заговорила. Лицо у нее было… Ну почти, как у мамы. Несчастное лицо.

А ночью меня разбудили. Пришла милиция, и я узнала, что убили нашего соседа. Моего учителя, Алексея Михайловича. А на другой день услышала, что убил его Даня, тоже его ученик. Труп подбросил к соседке. Уже во всем сознался. У нас только об этом и говорили, все, весь подъезд.

Только мама — никогда. Как будто ничего не случилось. И я тоже молчала. Я бы и сейчас молчала, я терпела до последнего, только… Когда мы с ней спорили насчет Нового года, у нее стали такие же глаза, как в тот вечер Как пятнадцатого декабря. И мне стало очень страшно.

Я не хочу на нее наговаривать, ведь она — моя мать.

Она заставила меня лгать, зачем-то устроила эту комедию с метро… Совсем не «Божественную…». И ничего, ничего не объяснила. Она стала совсем другой, и я больше ее не понимаю. Я даже звонила в телефон доверия, нам раскидывают их рекламки по почтовым ящикам.

Только не решилась говорить начистоту.

Я… Погодите, мне надо сказать еще кое-что.

В ту ночь… Ну, когда убили Алексея Михайловича…

Я проснулась после полуночи. Приснился какой-то кошмар, в ту ночь одни кошмары снились. Я пошла на кухню, попить воды. Включила свет, взяла стакан.

В раковине лежал камень, которым мама придавливает соленые огурцы. Кусок гранита, ей кто-то подарил.

Серый такой, немножко с блестками. И на нем была кровь. И волосы. Седые волосы.

Я его вымыла и положила в сушку. Не знаю, зачем, как-то машинально. Мама всегда велела не оставлять в раковине грязной посуды. Попила воды, легла. Потом приехала милиция. Все, что случилось в тот вечер и в ту ночь, я обдумала позже. И вот тогда мне стала страшно по-настоящему.

То, что она устроила в метро, называется «алиби».

Правильно? Она просто пыталась привлечь к себе внимание.

Знаете, я чувствую себя такой старой… Будто у меня в груди не сердце, а сушеный гриб.

Не знаю, заметила ли мама, — что я помыла камень?

Наверное, да. Она все последние дни смотрела на меня так странно… Это было похоже на гинекологический осмотр. Наш класс — девочек — уже водили. Мне было ужасно стыдно, хотя я ни в чем не виновата. Она как будто хотела о чем-то заговорить, и не могла. И я не могу.

Я больше не могу и нею говорить. Пока останусь у отца.

Спасибо, мне намного лучше.

Даня

Она созналась? Она в самом деле созналась? Но она же не виновата!

Виноват только я. Я один его убил, слышите?!

Простите, я сейчас успокоюсь…Зачем, зачем она это сделала, ведь я уже взял на себя вину… Ну зачем?! Ведь у нее ребенок!

Вы говорите — Светлана что-то видела, какие-то улики. А убил Алексея Михайловича все равно я. Мать Светы созналась? Вы меня не обманываете?

Простите… У меня глаза постоянно на мокром месте. Не знаю, в чем дело, наверное, нервы. Господи, что я натворил!

Вы говорите — улики, и еще личное признание. Зачем? Потому что дочь больше не хочет жить с убийцей?

Потому что мать поняла, что Алексей Михайлович вовсе не…

Постойте! Я расскажу все, как было, и эту женщину, вы слышите, должны отпустить! Да, она убила его физически, камнем каким-то, как вы говорите, но виноват все равно я! Есть вещи потяжелее камня. Я один убил его!

Я его любил. Ладно, это в сторону, хотя… Я всегда чувствовал себя не таким, как другие. Только не подумайте, что между нами была какая-то грязь. Я не знаю, что это было. Я обожал его, боготворил. Наверное, я просто умею любить слишком сильно. Слишком. И та любовь, которую я получал в своей семье, меня не устраивала. Мне было мало этой обычной любви. Я хотел чего-то необыкновенного. Пол, возраст — все это было не важно. Я был как голодный человек, который хочет поесть, а что именно — ему все равно. Не знаю, отчего, всегда так было. Наверное, сейчас я нахожусь именно в том месте, которое мне и нужно. «Любовь, любить велящая любимым…» Я здесь уже всем надоел с этой цитатой. Но есть и другая.

"Они сказали мне: «Ты стал безумен из-за Того, кого ,ты любишь». Я им сказал: «Одним безумцам дано изведать сладость жизни».

Это из древней арабской поэзии. Иаффи… Впрочем, не важно. Я хотел любить так, как никто никогда не любил. И чтобы меня любили безумно. Меня — и больше никого. У меня получилось. «Падающего толкни» — вот вам еще цитата. Какое-то время я был счастлив. Наверное, уже тогда и сошел с ума, разве я отрицаю?

А у него не получилось. Он даже не догадывался ни о чем. Был со мной ласков, но держал на расстоянии. Я был и счастлив, и несчастен. Вторник, среда, четверг…

Дни наших занятий. Точнее, ночи.

"Во мне живет и горек мне сейчас

Ваш отчий образ, милый и сердечный,

Того, кто наставлял меня не раз…"

Я, и только я, убил его. Потому что хотел его только для себя. К институту не ревновал — это была его работа. Но были и частные ученики, а ведь я — один из них. Я хотел быть единственным, но как это скажешь? Я хотел, чтобы он любил только меня. Наконец, получилось вам все объяснить. Вы понимаете?

Я не гомосексуалист. Так и запишите. Я полюбил его, как человек человека, как душа — душу. Как Данте — Беатриче, а ведь он и руки ее никогда не касался! Несовременно, скажете? Ну и пусть. Каждый идет своей дорогой. О, теперь я это очень хорошо понимаю!

Моя соседка ни в чем не виновата. Повторяю в сотый раз — ни в чем!

Дело было так. Я зашел к Алексею Михайловичу за неделю до того… У него как раз занималась Света, девочка двенадцати лет, ну, вы ее знаете. Дверей в нашем тамбуре никто не запирал, так что я просто вошел в квартиру, заглянул в комнату… Я вообще-то хотел спросить, нельзя ли прийти вечером чуть пораньше — ко мне родители собирались заглянуть. И увидел, что он ее целует.

Я не отрицаю, что он поцеловал ее в лоб. Ничего больше. Но у меня в груди будто серная кислота зашипела. Он не видел меня, девочка тоже. Алексей Михайлович сказал ей — и так ласково! — «повтори!» Так ласково!

И она прочитала наизусть отрывок из Данте. Не знаю, что со мной было. Помню, что едва устоял на ногах и с трудом вышел. С чем это сравнить? Скажем, можно ЗНАТЬ, что тебе изменяет любимый человек, но ВИДЕТЬ это — совсем другое.

Вечером я пришел к нему заниматься в обычное время. Но со мной что-то случилось, я не мог держать себя в руках и все выплеснул. Видели бы вы его глаза! Он смотрел на меня, как на сумасшедшего! Собственно…

Наверное, правильно смотрел. А потом сказал: «Такое ощущение, что ты можешь меня убить». А я ответил:

«Никогда!»

И все-таки убил.

Больше я не ходил к нему на занятия. Пропустил и следующий вторник, и среду. Начал покупать коньяк и каждый вечер напивался до беспамятства. Я ждал, что он придет объясниться, поговорить… Он не пришел.

Даже когда я не являлся на занятия. И я понял, что безразличен ему.

В четверг, пятнадцатого декабря… Было ровно одиннадцать вечера. Я надел костюм, как всегда, когда шел на урок. Это был ритуал, и я следовал ему, несмотря на то что бросил итальянский. Ждал, что он придет напомнить о занятиях. Следил за часовой стрелкой. Когда она коснулась цифры, встал и пошел за очередной бутылкой. Для меня все было кончено. В тамбуре встретил мать Светланы, она шла с пакетом, выносить мусор.

Я остановил ее. Сказал, что Алексей Михайлович слишком тепло относится к ее дочке. Слишком. Я все видел.

Глаз ее никогда не забуду. Я смотрел в них и ощущал что-то очень похожее на счастье. Я заставил ее страдать, но ведь и сам страдал!

Я не говорил, что Светлану совратили. Мать сама спросила об этом, еле слышно. Ее глаза! Я ничего не ответил и ушел. До магазина не добрался — на полпути вспомнил, что забыл деньги. Стоял на улице, где-то с полчаса, просто стоял, пытался дышать. Думал, что нужно как-то изменить, исправить жизнь, но это как будто думал не я, кто-то другой. Мне было уже все равно.

Потом вернулся домой. Мне стало, страшно при мысли, что я не напьюсь этой ночью. Иначе я спать уже не мог. Вошел в квартиру. Снял пальто, зашел в комнату, взял деньги-. Потом заглянул в ванную, помыть руки. Я после денег всегда мою руки. Мало ли кто к ним прикасался, ведь они, как проститутки — общие.

Там лежал Алексей Михайлович. Мертвый.

Помню, что опустился на колени, тронул его голову.

Рука оказалась в крови. На полу была небольшая лужица, совсем маленькая. Удивительно, как устроен человек! Как мало нужно, чтобы он умер….; Кто это сделал, я понял сразу. Но что было делать мне? Я пошел было к двери, вернулся, снова отошел от трупа. И бросился на улицу, как был, в костюме. Купил коньяк в ночном магазине. Не помню, чтобы кого-то встречал, не помню ничего. Весь мир был, как декорация. Казалось, ткни, его пальцем — все повалится. Все было ненастоящим — и дома, и луна, и снег…. :.

"Я вернулся домой и выпил. Что мне было делать? Я знал, что Алексея Михайловича убила мать Светы Убила из-за нескольких моих слов. Из-за невинного поцелуя. Он был мертв, и теперь невозможно к кому-то ревновать… На миг я обрадовался; Считайте меня чудовищем, это будет только справедливо. Кто так любит, то так и ревнует. Только смерть освобождает от ревности.

Теперь он был моим, только моим, даже несмотря на то, что не я его убил;

Он лежал у меня в ванной комнате. В сущности, мне было все равно. Я даже сам собирался вызвать милицию и во всем признаться. В тамбуре было так тихо. Я еще раз сходил в ванную и посмотрел на него. И вдруг понял, как он здесь оказался. Он ведь пришел напомнить мне о занятиях! Он… Сделал то, о чем я мечтал, на что надеялся, а я убил его! Убил чужими руками! Заставил убить мать, — которая одна воспитывает ребенка! Она наверняка пошла к нему сразу после нашего разговора.

А он в это время шел ко мне. И погиб у меня. Наверное, даже ничего не понял.

Я сел на пол. Пьян был уже порядочно. Помню, что по лицу катились слезы. Я их даже не вытирал.

В этот миг я все ему простил. Видите, я нуждался в немногом…

Но тогда зачем, зачем я так поступил с ним, и с нею, с этой женщиной?! Его воскресить было невозможно. Я решил спасти хотя бы ее.

В нашем тамбуре жила женщина, которая никак не могла вызвать подозрений в убийстве. Света и я занимались у Алексея Михайловича. Та вряд ли помнила его имя. Труп нужно было перебросить к ней. А вину я решил взять на себя. То есть я сейчас пытаюсь оправдаться, выглядеть героем. На самом деле, когда я обернул ему голову полотенцем и потащил к Татьяне, то думал, что и мне удастся выйти сухим из воды. То есть из крови.

Мне вдруг захотелось жить. Инстинкт, наверное. Нелепость.

Дверь у нее была незаперта. В комнате я слышал тихие рыдания и понял, что она дома. Потащил труп на кухню. Снял полотенце, вышел на площадку, выбросил в мусоропровод. Все было кончено.

Нам в почтовые ящики подкидывают листовки с разными рекламками. Среди них был и телефон доверия. Я позвонил было, но услышав голос, бросил трубку. Что я мог сказать? Снова пил коньяк, ходил в ванную комнату, смотрел на кровь. Это наводило меня на какие-то мысли.

Потом я все-таки позвонил и решился заговорить. На телефоне доверия дежурила женщина, и кажется, я ее напугал. В это время в тамбур вошла милиция — я слышал.

Наверное, Татьяна обнаружила труп на своей кухне. Тогда я перерезал себе вены. Я сидел в ванной комнате, на полу, смотрел в потолок и думал, думал. Время, от времени отпивал еще глоток из бутылки. Кто убил его?

Я. Я, и только я. А мать Светы ни при чем. Зачем она созналась? Это же не правда!

Я взял мобильный телефон и позвонил еще раз. Помню, что читал Данте, в переводе, конечно, и помню, что женщина-психолог была очень взволнована. Ну еще бы!

Время от времени у меня отключалось сознание, и я с трудом находил потерянную нить разговора. Кровь текла на пол, сливалась с его кровью… Наверное, я чудовище, но в этот миг я был счастлив. Вы говорите, что у нас с ним оказалась одна и та же группа крови? Я не знал этого, но чувствовал. Чувствовал его кровь, теряя свою. Это было что-то вроде клятвы. Вроде обручения.

Вроде «Божественной комедии». Вроде тамбура, где никто не запирает дверей, или кругов Ада, где все живут по соседству., Остальное вызнаете.

Подземный переход

Пятнадцатого декабря, в четверг вечером, мы с дочерью поехали на дачу к знакомым. Могу дать их адрес, телефон, проверьте — там они были или нет. Мы, во всяком случае, их не застали. Пришлось вернуться.

Моя дочь может говорить что угодно, также, как этот сумасшедший. Что вы суете мне под нос его показания?

Они недействительны, он же не в себе! Он все это выдумал!

Камень в раковине? Кровь на нем? Не смешите меня!

В такую ночь девочке могло померещиться все что угодно. Она обожает смотреть фильмы ужасов и фантастику. «Чужих», например.

Киоскерша? Очки? Послушайте, я вообще очками не пользуюсь. У меня стопроцентное зрение!

И вообще, не понимаю, зачем вы ко мне обращаетесь? Неужели показания… То есть бред больного ребенка, который перенес подобный шок да еще поссорился с матерью из-за пустяков, из-за того, где встречать Новый год… И бредовые выдумки сумасшедшего соседа… По-вашему, этого достаточно, чтобы обвинить меня в убийстве?!

Да зачем мне было его убивать?!

Где подписать? Хорошо. То, что я призналась в убийстве… В тот день я была вне себя и могла сказать что угодно. От меня дочь ушла, я осталась совсем одна, понимаете? Она твердит, что я убила Алексея Михайловича, а ее заставила лгать. Я воспитывала ее твердо, и ложь — это был самый худший грех. Света сказала, что вернется ко" мне только в том случае, если я все признаю. Я хотела, чтобы она вернулась. Я — мать. Я призналась бы в чем угодно. Мне нужно было, чтобы мы вместе встретили Новый год. Уже и елка куплена…

Она — все, что у меня есть! Ради нее я готова…

Боровина я не убивала. Да, теперь я это отрицаю, так и запишите! Вообще не понимаю, как у меня это вырвалось. Я полагаю, что мы с вами люди разумные, и воспринимаю этот разговор, как простую формальность.

Знаете, я даже ценю то, что вы так тщательно ведете дело. Раньше мне казалось, что нашей милиции только и нужно повесить на кого-то вину, а виноват человек или нет — не важно. Ведь Даня признался?

Ну ясно, что он был не в себе. После такого можно сойти с ума. Взять и ни с того ни с сего убить своего учителя. Тут нужен какой-то толчок, конечно. Но я понятия не имею, что там случилось. И это вранье, будто он мне что-то наговорил в тамбуре, пятнадцатого декабря, когда я выносила мусор. Ничего не было. Мы с ним не общались. Жалко парня, но я же не могу за него садиться в тюрьму. У меня ребенок.

Я могу идти?

Новый год

— Коньяки шампанское, — сказал мужчина, прижимавший к груди букет багровых роз, похожих на запекшиеся сгустки крови. — И вот эту коробку конфет.

— Слушаюсь и повинуюсь, — шутливо ответила ему полная продавщица, которую, по всей видимости, уже кто-то поздравил. Во всяком случае, на ногах она стояла нетвердо. — Есть же счастливые люди!

— Счастливые? — Покупатель поднял глаза с таким трудом, будто веки были сделаны из чугуна. — Это вы о чем?

— Ну, коньяк, шампанское, — та выбивала чек и продолжала дружелюбно усмехаться:

— Да еще цветы!

Вы вот будете праздновать, а я всю ночь за кассой прыгать.

Она поставила на прилавок пакет с покупками и вдруг прищурилась:

— Мы с вами уже виделись? Нет?

— Наверное, — безразлично сказал мужчина, отсчитывая деньги. — Мало ли с кем я виделся.

«Грубиян какой, — подумала продавщица, провожая его неприязненным взглядом. — Хоть бы поздравил! А ведь я точно его видела. Ой! Он сдачи не взял!» Она с недоуменным видом пересчитала деньги, оставшиеся на прилавке. «Это что — мне на чай? Жалко, что ушел, я бы ему кое-что разъяснила! Бросил десять рублей и держит себя, как король!»

Она аккуратно сложила купюру и сунула ее в карман передника, твердо решив вернуть деньги этому типу, похожему на тощую крысу. Обслужила шумную компанию, потом женщину с ребенком, потом саму себя — откупорила еще бутылку пива и сделала большой глоток. Чокнуться пришлось с кассовым аппаратом — другого собутыльника не было, а дело шло к полуночи.

"А я точно его видела. Только тогда он был в пальто, а сейчас — в одном костюме. Конечно, видела! Мы даже разговаривали с ним о том парне, которого упекли в психушку за убийство. Ну, парень-то был посимпатичней — куда там! И никогда мне не грубил. Даже не верится…

Не хочется верить, что он такое сделал!"

Она обслужила очередного клиента и взглянула на часы.

"До Нового-года сорок пять минут. Грубиян какой!

Бросил десять рублей, как подачку! Нужны они мне!

Пусть попробует еще зайти, я ему…"

Явился новый покупатель, затем еще и еще… Она сбивалась с ног — за несколько минут до боя кремлевских курантов многие обнаружили, что забыли купить что-то необходимое. Начиная с конфет, заканчивая водкой. Женщина разрывалась на части, отлично понимая, что в первом часу опять начнется этот людской прибой — кому-то чего-то не хватит. Ну что ж, кто-то ветре чает Новый год, а кто-то обслуживает тех, кто встречает. К ней в такой вечер иногда вкатывались "Деды Морозы со Снегурочками — в дым пьяные.

«Но десять рублей на чай! Как официантке! Да и то не каждая бы взяла! Жался, как крыса, вот именно, крыса, тянул свою костлявую лапку и не…»

Она застыла, в очередной раз наклонившись за откупоренной бутылкой. Медленно выпрямилась, растирая затекшую поясницу.

У него правая рука была в… Он прятал ее, вот кие смог взять сдачу, потому что рука была в… Женщина тряхнула головой и растерла занывший висок.

«Нет, это мне показалось, потому что он тоже был в костюме, как тот! После того парня мне все время чудится что-то нехорошее. У него в руках были розы, только и всего. Розы — пурпурные розы, вот и все! Не было там никакой крови!»

Ночной звонок

— Алло?

— Я слушаю, — Галина придвинула стакан, где медленно оседала пена от шампанского. — С наступающим вас!

— С чем? — удивленно переспросил тихий голос и вдруг рассмеялся. — В самом деле, ведь Новый год…

Конечно! Я вас тоже поздравляю!

Галина улыбнулась и сделала маленький глоток Шампанское было теплым, и нужно признаться — невкусным. Бутылку ей подарил Жаба — как и всем другим сотрудникам телефона доверия, а уж чего можно было от него ожидать? Только не «Асти» и не «Дом Периньон». Обычное дешевое шампанское — с Новым годом!

— Я хорошо себя веду, и поэтому мне разрешили позвонить родственникам. Один звонок, не больше. А я решил позвонить вам.

— Как? — Галина взяла пульт и выключила телевизор, где шло тошнотворно-слащавое предновогоднее шоу. Оно сильно напоминало по вкусу дешевое шампанское, презентованное начальством. Вроде бы — знак внимания, а порадоваться нечему.

— Тот страждет высшей мукой, кто сладостные помнит времена в несчастии… — В голосе слышалась улыбка — Вы не узнали меня? Любовь, любить велящая любимым…

— Даня! — Она вскочила, едва не выронив трубку. — Вы?! Как вы?! Где?

— Узнали, значит, — удовлетворенно произнес голос. — Я там, где мне и полагается быть. А вы как себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо, я…

Галина лгала. Все было вовсе не хорошо, мягко выражаясь. Дочь ушла отмечать Новый год к друзьям, и уж Галина была последней, кто ее остановил бы. Незачем портить девчонке праздник, а уж дома… Мать добровольно взяла «горячую» смену, отец как-то не очень решительно настаивал на том, чтобы провести эту ночь в кругу семьи… Никто его не удерживал. Самым противным было то, что от развода он отказывался наотрез.

Жена говорила с ним раз, другой, третий, настаивала на жестком решении, потом сдалась. Что ж, муж перебесится, дочь уже все поняла, возможно, рановато, но это будет ей чем-то вроде тренажера. На будущее. Когда ее собственные чувства остынут и она начнет жить просто по инерции, то вспомнит, что пережила в свои четырнадцать лет. И может, простит.

В эту ночь дома осталась одна Дерри, а сочетание этой собаки с новогодней елкой равнялось катастрофе.

Впрочем, Галина думала об этом хладнокровно.

Еще полчаса уборки утром, когда она вернется со смены. Уже в новом году. Ну и что?

— Даня, вы в больнице?

— Да И честно говоря, хочу тут остаться. Как подумаю, что снова придется идти в этот мир, так… — Голос пресекся. — Нет, лучше здесь.

— Почему вы вспомнили обо мне?

— Потому что вы мне — никто. Я тоже хочу быть никем. Понимаете, я взял на себя чужую вину. Физически — чужую, а фактически — свою. Сумасшедший я не более, чем вы, хотя… — Он вдруг рассмеялся — тихо и дробно. — Вы-то сами в себе уверены?

— Никто не может быть уверен в своем психическом равновесии.

— Господи! — задумчиво заметил он. — Так редко получается поговорить с умным человеком. Галина?

— Я здесь.

— Вы пьете что-нибудь в честь праздника?

— Шампанское, — она с презрением взглянула на стакан и добавила:

— Дешевое.

— Чокнитесь со мной.

Женщина осторожно стукнула краем стакана о телефонную трубку и сделала маленький глоток.

— Когда, — сказал он, — то есть, если… Если меня выпустят, я хотел бы вас увидеть.

— Между прочим, уже наступил Новый год, — Галина смотрела на часы. Стрелки совпали. Когда она была маленькой, в этом ей чудилось что-то волшебное, хотя стрелки совпадали на «двенадцати» каждые сутки — два раза, в полдень и в полночь. «Дерри уже наверняка растерзала елку».

— Так мы увидимся? — настойчиво повторил Даня.

И Галина, следуя служебным традициям, мягко ответила, что это совершенно ни к чему. Они и так могут общаться, разве нет? Пусть он останется для нее просто ночным голосом — как и она для него.

— Вы правы, — после паузы ответил он. — Не стоит встречаться. Ведь я привязался к вам, а мне не стоит ни к кому привязываться. Я больше не позвоню.

— Даня…

— С Новым годом, и выпейте за меня.

Галина положила онемевшую трубку и залпом допила теплое шампанское. Снова зазвонил телефон, она порывисто ответила, но это был не Даня — один из постоянных клиентов желал поздравить ее с Новым годом.

Звонки сыпались один за другим, она едва успевала отмечать их в журнале, бутылка опустела, голова разболелась, где-то на улице, за больничной оградой, разрывались петарды…

— Алло! — в сотый раз говорила она ровным, мягким голосом, — Да, я здесь. Я слушаю вас.

Content

Анна МАЛЫШЕВА
ТАМБУР

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 2 (продолжение)

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13